Далия Трускиновская

Нереал

* * *

Когда за дверью шефского кабинета раздался выстрел, секретарша Асенька, двадцати лет, глаза серые, волосы неизвестного науке, но весьма яркого цвета, рост метр семьдесят, прочее — 90-60-90, даже не сразу поняла, что это такое. Просто там, за дверью, и без того гремело, выло, трещало и орало самым непотребным образом. Она даже улавливала шефский голос, отдававший немыслимые для солидного человека команды, вроде: “Окружай его, окружай заразу! Бе-е-ей!!!” Но вот особенно сильно грянуло — и вмиг стало тихо. И то еще, чтобы понять, что это — реальный выстрел из пистолета, нужно было обладать развитой фантазией, отточенной до лезвийной тонкости и точности всякими заграничными триллерами, при потреблении которых опытный видеозритель к третьему году вырабатывает в себе интуицию, достойную бойца из отряда по борьбе с терроризмом, и слышит выстрел за полсекунды до того, как палец злодея дожмет спуск.

Асеньке не менее минуты потребовалось, чтобы обернуться на эту самую закрытую дверь, оценить внезапную тишину, ахнуть, съежиться на стуле коленками к мордочке и отчаянно завизжать.

О том, что нужно бы нажать кнопочку для вызова охраны, она догадалась уже тогда, когда крепкие и практически одинаковые камуфляжные ребятишки, рост метр девяносто, глаза яростные, волосы миллиметровым ежиком, неслись с первого этажа, где имели пост и дежурку, Вверх по лестнице.

— Спятила? — рявкнул старший, Лешка, потому что Асенька, набрав побольше воздуху, зазвенела снова, на той же неописуемой ноте.

Девушка показала большим пальцем себе за спину. Обернуться она не могла — ну не могла, ну не могла!..

Лешка рванул на себя дверь.

Но было поздно. Шеф, Валерий Яковлевич Ротман, сорока четырех лет, когда-то блондин, глаза закрытые, рост метр семьдесят два, вес сто пятнадцать, лежал в царственном кресле без сознания, ткнувшись лицом в компьютерную клавиатуру, а в трех шагах от него стоял и неторопливо обернулся на шум высокий мужчина.

Был он в черных штанах и в черной же рубахе, расстегнутой до пупа, что показалось ребятам совершеннейшей нелепостью, но это они осознали уже потом.

Лешка и Сашка одновременно вскинули “макары”.

У киллера тоже был в опущенной руке большой пистолет, но он даже не подумал прицелиться в охрану. Лешке вдруг показалось, что этого дядьку удастся скрутить без стрельбы.

— Кто тебе его заказал? Живо! — скомандовал охранник. — Ну?

Киллер пожал широченными плечами. На его крупной, тяжелой резьбы физиономии было такое недоумение, на какое только может быть способна классическая “морда кирпичом”. И когда зазвучал голос, он тоже оказался какой-то глуховато-каменный, серо-бетонный и протяжный.

— Не знаю!..

В подтверждение киллер развел ручищами. При этом весь открылся — прошивай его очередями вдоль и поперек!

— Во, блин! — только и смог сказать Лешка.

И тут киллер, очевидно, опомнился. Он резко ссутулился, головой вперед кинулся к двери и в затяжном прыжке, удивительном для такого крупного мужика, пролетел между Сашкой и Лешкой. Он даже поворот в воздухе ухитрился сделать, совершенно молниеносный и никаким Ньютоном не объяснимый поворот, а то бы вмазался мордой в косяк.

Когда они обернулись — а обернулись ребята резво, оба все-таки сертификаты бодигардов имели и из кульбита двумя выстрелами два силуэта в десятку поражали, — так вот, успели они увидеть только висящий в воздухе на высоте девяноста сантиметров каблук ковбойского сапога, да и тот стремительно исчез, а вниз по лестнице покатился грохот и сразу смолк.

И тут же опять заголосила Асенька, и в обоих коридорах вдруг сделалось полно народу, и кто-то уже ворвался в шефский кабинет, и еще кто-то звонил в “скорую”, но у него отняли трубку, потому что покойник более нуждался в милиции, если вообще в чем-то нуждался, и был вокруг сплошной кошмар!

А еще через десять минут Лешка с Сашкой стояли в шефском кабинете, глядя на белые спины склонившихся над Валерием Яковлевичем врачей.

— Он же тут был? — не столько Сашку, сколько сам себя спросил Лешка, показывая пальцем, где именно увидел киллера.

— Ну?

— Не мог он отсюда промахнуться!

— Фантастика!..

А промашка вышла совершенно удивительная — пуля треснула даже не в левое, а в правое ребро, и шеф потерял сознание всего-навсего от болевого шока. Пулю же потом просто-напросто вытряхнули из его рубахи.

Парни были изумлены не столько тем, что на втором этаже неплохо охраняемого здания возник киллер, не идиотским ответом и необъяснимым бегством этого киллера, сколько тем, что на расстоянии в три шага, имея перед собой совершенно необъятное тело шефа и не будучи при этом от рождения слепым, убийца промазал примерно на полметра.

Когда следователь Вася Горчаков взял их обоих к себе в кабинет, речь шла именно об этом — о диких странностях нападения.

Вася знал ребят потому, что на курсах бодигардов сам был их инструктором по дзюдо. Мысли о том, что эта парочка способна соврать, он не допускал. Но и картина из показаний всех свидетелей сложилась совершенно нереальная.

Ребята, заступившие на ночное дежурство в восемь часов вечера, к четверти девятого еще не настолько обалдели от телевизора, чтобы проворонить посетителя, который в нерабочее время без всякого предлога прется в “Бастион”. Если бы это был кто-то из близких к фирме лиц, хотя бы приятель какого-то компьютерного мальчика, приглашенный на вечер поиграть в интерактивную стрелялку, он бы сказал в окошечко “Привет!”. А если бы появилась фигура без привета, то ей сразу бы задали всякие вопросы. Незнакомца Сашка с Лешкой пропустить физически не могли. А тут еще странные слова Асеньки — якобы только на две минуточки отлучалась понятно куда, пришла, стала перед выходом на улицу личико поправлять, а тут за стенкой — бах!

— И что, всегда этот ваш Ротман допоздна сидит? — удивился Вася.

— Да он же с Лабуцким из рекламного отдела и с Семеновым играет! Они вместе вторую неделю какую-то межпланетную станцию штурмуют! — и Лешка растолковал далекому от компьютерных игрушек Васе, как три сорокалетних мужика, сидя каждый в своем кабинете, лупят по зеленым чудовищам из бластеров и перекликаются зверскими хриплыми голосами, вроде пиратов в разгар абордажа.

Ротман был похож на пирата примерно так же, как сам волосатый, ободранный, беззубый после цинги, чумазый, провонявший хрен знает чем, отощавший за два месяца сухарей и солонины пират — на упитанного, благопристойного, чистенького, лысенького бизнесмена...

Потом общими усилиями попытались составить список всех, кто бы мог нанять киллера, пусть даже такого растяпу. Список тоже получился какой-то идиотский. У “Бастиона” были вполне сносные отношения с “крышей”, если бы в воздухе хоть эфемерно повеяло порохом — “крыша” немедленно дала бы знать и, скорее всего, помогла принять меры. Ротман был нужен всем — этакий папа-кормилец, умеющий делать деньги из любого мусора, и потому его берегли. Так что три пункта списка составляли безумный сосед Ротмана, которого за ночную музыку в двести децибелов мягонько припугнули, первый муж жены Ротмана, ныне безнадежный алкоголик, и классическая теща...

Сам Ротман, который довольно быстро очухался, тоже не мог объяснить, каким образом в кабинете оказался незнакомый мазила. Когда штурмуешь межпланетную станцию — совершенно не слышишь, кто там копошится у тебя за спиной.

Но вот слова странного киллера Ротман запомнил. “Это тебе за Машку Колесникову!” — сказал мужик с кирпичной рожей и выстрелил.

— Вообще впервые такую фамилию слышу! — и Ротман воздел вверх два сложенных вместе перста правой руки, что означало клятву.

И никто из его окружения тоже такой фамилии не знал. Даже ядовитая, как четыре гюрзы, теща. А ей бы полагалось!

Все это выяснилось еще до половины десятого вечера.

И именно в половине десятого за спиной Марины Михайловны Грачевой, тридцати четырех лет, рост метр семьдесят два, вес шестьдесят четыре, глаза голубые, волосы — крашеная блондинка, разведенной, элегантной, обеспеченной, идущей по главному проспекту города с большим достоинством от массажистки домой, раздались такие слова:

— Люсенька! Вот это встреча!

Марина Михайловна, твердо зная, что никакая она не Люсенька, сделала еще три шага — и тут из-за ее спины вывернулся, заступив дорогу, высокий мужчина.

— Люся! Я уже второй квартал за тобой иду!

— Вы ошиблись, — сухо сказала Марина Михайловна. То, что она в тридцать четыре года не замужем, еще не повод обращать внимание на таких вот дешевых приставал.

— Ну вот, ошибся! Вы ведь прошлым летом в Москву ездили?

Голос был глуховатый и физиономия — тяжелая, невыразительная, но и в голосе, и даже в физиономии чувствовалась какая-то сила, силушка, силища...

— Вы меня с кем-то путаете.

— Да нет же, точно — вы! — Мужчина уже шел с ней рядом. — А я ведь вас потом искал. Звонил! Какая-то бабушка трубку брала. Ну, вспомнили? Я — Гена! Ну? Настоящее хохляцкое сало с чесноком!

Она все-таки повернулась к нему...

Мужчина был высок, хорошо сложен, склонялся к Марине Михайловне примерно так, как склоняются к обожаемой женщине, на крупном его лице уже был, в меру возможности, написан неподдельный восторг встречи, а о том, что сзади под черной рубашкой за поясом заткнут большой, черный же пистолет, Марина Михайловна узнала только у себя дома...

Конечно же, ни в каком купе с этим человеком она отродясь не сидела, сала не ела, шоколадом не закусывала, своего телефона не давала. Но когда хорошо сложенный мужчина оказался совсем близко и заглянул в глаза, произошло необъяснимое — она почувствовала, что этот уличный приставала ей нравится. Ну прямо так нравится, что сил нет! И не все ли равно, спутал он ее с Люсенькой или ловит на дешевый приемчик.

От него за версту разило мужиком. Несложным, необремененным комплексами, неверящим в женский отказ мужиком! Неутомимым, неистребимым, несокрушимым мужиком!

А почему бы и нет, подумала Марина Михайловна, почему бы и нет?

Наутро после более чем бурной ночи она проснулась с диким ощущением. Когда они целовались и обнимались на кухне, она случайно нашарила рукоятку пистолета, но было не до глупых вопросов — мол, киллер ты, что ли? Она здраво рассудила, что не станет же мужчина стрелять в женщину, которую так сосредоточенно раздевает, зачем ему это? А вот утром “Марина Михайловна проснулась именно с тем ощущением, что предоставила ночлег и любовь киллеру!

Она осторожно повернула голову.

Голова была весом центнера в полтора.

В постели рядом с ней никого не оказалось.

Тогда Марина Михайловна с большим трудом вылезла, кое-как утвердилась на ногах, накинула халат и пошла искать свое приобретение. Ее покачивало, заносило, ноги подгибались, и по дороге из спальни в гостиную она сделал два вынужденных привала — на пуфике у зеркала и в нише секции, рядом с телевизором.

В гостиной, куда она очень осторожно вышла из спальни, почему-то было прохладно. И пусто. Марина Михайловна позвала, удивляясь слабости своего голоска. Великолепный мужчина не отозвался ни с кухни, ни из ванной, ни даже из туалета. Марина Михайловна в превеликом недоумении, держась за косяк, выглянула в прихожую — и тут ей стало страшно.

Месяца не прошло, как она поставила вторую дверь с довольно хитрым замком. Дверь при попытке взлома выпускала длинные штыри вверх и вниз, входившие в особые пазы. Предполагалось, что ломать будут снаружи. Странный избранник, видно, попытался неслышно уйти, но не справился с замком и сгоряча попытался проложить дорогу силой. Штыри выскочили и заперли дверь так основательно, что хозяйка и представить себе не могла, как теперь выбраться из дому.

Но куда же он подевался?

Уже вполне убежденная, что приютила сумасшедшего, Марина Михайловна достала из сумочки мобилку, села на тумбочку для обуви и набрала номер самого близкого из надежных мужиков — директора фирмы, ставившей дверь. Они были давними приятелями, почти соседями, и звонок в восемь утра для обоих считался вполне допустимым.

— Рома? Это я! Слушай, у меня побывал вор, — умирающим голоском сказала Марина Михайловна. — Что — дверь? Дверь-то как раз в порядке!.. Дверь выдержала... Да нет, изнутри... ну, давай сюда скорее с кем-нибудь!.. Может быть, он вообще сидит на антресолях...

У нее не хватало сил подняться с тумбочки, а не то чтобы тыкать палкой от швабры в глубину антресолей.

Она сидела на тумбочке в каком-то невесомом состоянии, рук-ног не чуя, и даже если бы сейчас в нее уперлось дуло черного пистолета — она не пошевелилась бы, до такой степени силы ее покинули.

Роме было недалеко бежать — и пяти минут не прошло, как они со старшим сыном Никиткой позвонили в дверь. Получив отчет о том, как все выглядит изнутри, Рома успокоил расстроенную Марину Михайловну. Примерно через полчаса ее освободили и довели до кресла в гостиной.

— Ну и где же твой вор? — поинтересовался Рома, обходя квартиру. — Если он не вылез в окно, то он где-то здесь!

— В канализацию ушел! — заметил шестнадцатилетний Никитка. — Он — диггер!

— В окно? С девятого этажа? — совсем помирая, спросила Марина Михайловна. — Рома... Вызови-ка скорую...

Но ей пришлось-таки поверить в это — когда в гостиной догадались заглянуть за шторы, обнаружили, что цветочные горшки сдвинуты все вместе, окно приоткрыто, а к трубе от парового отопления привязано длинное льняное кухонное полотенце, и край его за подоконник свисает...

— Фантастика! — воскликнул Рома.

Причем он вовсе не сговаривался с Сашкой и Лешкой, комментировавшими странный промах киллера. Он даже не знал, что такие Сашка с Лешкой существуют.

А ребята между тем освободились после ночного дежурства и в мрачнейшем состоянии духа шли прочь от “Бастиона”.

Не было сомнения — это можно считать их последним дежурством. Ротман мягок, ласков и добродушен, но держать растяп и бездельников не станет. Тем более — после такой истории...

— Ну и засунь себе в задницу этот сертификат... — ворчал Лешка. — Курсы бодигардов, курсы бодигардов! Нас теперь тетку с пирожками охранять не возьмут...

Он правильно рассудил — слух о нападении на Ротмана за двадцать четыре часа обрастет самыми невыгодными для охраны подробностями. Что, мол, спала охрана и не заметила, как четыре здоровенных киллера по лестнице вверх протопали. А потом, когда уже и кровища потоком по коридору, когда и скорая уже раненого президента увезла, насилу охрану добудились, и вообще именно этих двух Ротман давно собирался выкинуть за пьянство и использование диванчика в дежурке для сексуальных надобностей.

И кто их после этого возьмет вместе с дурацкими сертификатами?..

— У меня этот, как его, деверь, что ли, или шурин в ремонтной фирме работает, — вдруг заявил Сашка. — Они в офисах евроремонты делают. Получают не хило, когда есть заказы. Давай прямо сейчас — к нему?

— А что, там люди нужны? — оживился Лешка.

— У них так: есть ядро и есть случайная публика. Когда сидят без заказа — специалисты, получают какой-то там минимум. Когда заказы пошли — людей набирают на конкретные объекты. Опять нет заказов — опять ядро подкармливают, а которые были набраны — гуляйте!

— Ну и как они сейчас?

— Шурин, ну, сеструшкин муж, или зять, кто он там мне, говорил — приходи, мы главный офис “Гербалайфа” сейчас делаем! Посмотришь, как люди живут. Они там еще заодно квартиру директора этажом выше делают. Во!,

Это вместе с легким тычком в бок относилось уже к девчонке, идущей навстречу. Девчонка была что надо и сама это прекрасно знала. И вполне естественно, что, невзирая на вселенскую неприятность, оба парня исправно ее присутствие на улице отметили. Ведь и было-то им: старшему, Лешке, двадцать четыре, а Сашке и вовсе двадцать один.

По дороге к гербалайфовскому офису оба разбирались — кто и что умеет делать. Обоим приходилось помогать родителям в ремонте — тем опыт начинался и завершался. Однако смелость города берет, а наглость — все остальное. Мало ли какой подай-поднеси требуется при евроремонте?

Офис оказался не на. приличной улице, а вовсе даже в переулке. Сперва Сашка с Лешкой подивились этому, а потом сообразили: на улице шиш удачно припаркуешься, а тут целый скверик изъяли у детишек с бабушками под автостоянку. Так оно даже солиднее получилось.

Они вошли в этот самый офис, занимавший весь нижний этаж почтенного дореволюционного дома, назвали имя зятя-шурина, и им объяснили, как, поднявшись по лестнице и совершив сколько-то поворотов, его отыскать. Стараясь не обтереть боками свежую краску, Сашка с Лешкой пошли на поиски — и прибыли на лестничную площадку крайне вовремя.

Опоздай они на минуту или поторопись на ту же минуту — и человек, который, прихрамывая, волок из одной квартиры в другую большую стремянку, проскочил бы незамеченным. А так они его увидели и замерли, как стоп-кадр.

— Он!.. — прошептал Лешка, глядя в спину человеку со стремянкой.

— А-а-а... — вместо “ага” выдохнул Сашка. Человек был высок, статен, плечист, его рабочие штаны — заправлены в заляпанные белой краской ковбойские сапоги. Эту крупную неподвижную физиономию ребята с другой бы не спутали!

Киллер, киллер трудился на втором этаже гербалайфовских владений! Не прятался, гад, не летел на Гавайи с пачкой долларов в кармане, а волок себе стремянку как ни в чем не бывало!

— Фантастика... — вот это они произнесли уже хором.

Они могли на пару скрутить подлеца посреди лестничной площадки, но поднялся бы шум, понабежали его коллеги, и вряд ли киллер так сразу бы признался — да, мол, стрелял вчера в бизнесмена и вяжут меня за дело!

Лешка, как старший, распорядился: Сашке бежать звонить Васе Горчакову, а он сам будет пасти киллера до Сашкиного возвращения и до Васиного приезда.

Сашка понесся, что было сил.

Пока один толокся на лестнице, то спускаясь, то поднимаясь на пролет, другой несся к телефонной будке, но мысль у них сейчас прокручивалась одна на двоих. Оба очень ярко представляли, как повяжут киллера, как прославятся на весь город, как понабежит пресса, как Ротман оценит их высокий профессионализм и повысит зарплату!

Вася на другом конце провода ушам своим не поверил.

— Вы же его ровно секунду видели!

— Это он, зуб даю! — как можно убедительнее отвечал Сашка. — Коротко стрижен, носяра — во, морда кирпичом! Ну, нельзя было не узнать!

— Какого рожна он на стройке околачивается? — не мог понять Вася.

— А ты его спроси!

— Фантастика-а-а... — протянул молодой следователь.

И позволил себя убедить — приехал!

Вася Горчаков был не из тех плечистых красавцев, от которых женщины тормозят и теряют дыхание. Росточка средненького, с физиономией круглой и невыразительной, из разряда физиономий, которые словами описать совершенно невозможно, рыжеватый, на вид даже простоватый — он умел входить в любую команду. Попадал ли он по долгу службы в кабинет, где грызлись насмерть проворовавшиеся бизнесмены, или в раздевалку с полуголыми танцовщицами, или в тот самый закоулок продовольственного склада, где тетки в серых халатах стоят насмерть, охраняя совершенно левый товар, — всюду он каким-то образом делал так, что становилось тихо, драчуны расступались, глотки затыкались, а кроткий Вася с грацией маркиза, танцующего менуэт, проникал туда, куда нужно, и задавал вопросы тому, кому нужно. Что интересно — он обычно и узнавал как раз то, что ему нужно.

На сей раз что-то не ладилось.

Киллер в ковбойских сапогах выслушал вполне приемлемую легенду: мол, похоже, что он — свидетель преступления, так пусть расскажет, что он видел вчера в восемь часов вечера у входа в лучшую сауну города “Суоми”. И он, естественно, страшно изумился. Он сказал, что как раз в это время смотрел с семьей телевизор, в частности — “Поле чудес”. Вася на всякий случай уточнил его имя и фамилию, записал адрес, во всем с киллером согласился — и на прощание попросил газетку с телепрограммой. Ему было желательно установить время передачи.

— Откуда я тут тебе газетку возьму, родной? — возмутился киллер. — Что ты ко мне привязался?

И непроизвольно отвел правый локоть чуть назад, как бы замышляя резкий зубодробительный удар.

Если бы Вася находился не при исполнении, он бы сделал легонький, чисто балетный глиссад вперед, поднял полусогнутую и красиво округленную ручку, в которой только кружевного платочка бы недоставало, аккуратно прикоснулся к летящей ему в лицо руке — и как-то получилось бы, что здоровенный мужик устремился за своим пронзающим пустоту кулаком вплоть до тяжкого и громкого падения на грязный пол.

Но и киллер не попытался треснуть следователя, и следователь не приложил киллера рожей к полу. Обошлось. Во всяком случае, так сперва показалось возмущенному киллеру.

— Ну, денек! — сказал он. — С самого утра сплошная непруха! То банка с краской со шкафа на ногу валится, а и ней десять кило, в заразе, то менты вяжутся!

И сказал этак героически. Мол, какой ты следователь, ты для меня, нормального мужика, — мент.

Примерно час спустя начались неприятности!

Оказалось, что как раз во время нападения на Ротмана программа “Поле чудес” уже завершилась. Будучи спрошен о ее подробностях, киллер плел несусветицу. Отправились к нему домой, благо адрес и фамилию, к некоторому удивлению Васи, он дал правильные. Отыскали жену, работавшую продавщицей по соседству. Жена высказалась в том смысле, что у которой дамы легкого поведения этот сукин сын провел вечер и часть ночи, у той менты пусть им и интересуются!

Кончилась же вся эта суета именно тем, чем должна была кончиться сразу Киллер, Валентин Сергеевич Башарин, тридцати восьми лет, рост метр восемьдесят четыре, вес предположительно девяносто пять — девяносто восемь килограммов, телосложение атлетическое, волосы русые, очень коротко стриженые, глаза серые, нос прямой, крупный, подбородок выдающийся, и так далее, — так вот, он исхитрился и сбежал. Как был — в заляпанных белой краской фуфайке, штанах и ковбойских сапогах!

Словарь латинских выражений, употребляемых не в меру образованным Игорем Синицыным где надо и где не надо (по мере использования)

Rara avis in terris — редкая на земле птица. Говорится о предмете крайне необычном. Пусть даже в области общепита.

Aquila non captat muscas — орел мух не ловит. Орел в этом случае — сам Игорь.

Hirundo volant — ласточка летящая. Так, очевидно, Игорь представил себе спуск киллера со второго этажа на первый.

Ubi tu Gaius, ibi ego Gaia — где ты, Гай, там я, Гайя. Вот как выглядит этот афоризм на самом деле. Так говорила в Древнем Риме невеста жениху во время свадебного обряда. Но обалдевший от несчастной любви Игорь может формулу и сознательно переврать.

Experientia docet — опыт учит. Игорь имеет в виду опыт всего человечества за последние пять тысяч лет.

De lingua stulta veaiunt incommoda multa — от глупого языка происходят многочисленные неприятности. Игорь нечаянно назвал глупым собственный язык, потому что собеседник ему попался глухонемой.

Haurit aquam cribro, qui discere vult sine libro — черпает воду решетом тот, кто хочет учиться без книги. Возможно, Игорь хотел проявить изощренное ехидство, но не исключено, что он просто забыл смысл длинной фразы.

Salus patriae suprema lex est — благо родины есть высший закон. Салон “Инферналь” не самое подходящее место для подобной педагогики, но Игорь уже несколько лет пытался хоть куда-то употребить это изречение и никак не находил повода.

Margaritas ante porcos — жемчуг перед свиньями. Имеется в виду неточно переведенное евангельское изречение “не мечите бисера перед свиньями, да не попрут его ногами”. Игорь искренне полагает, что всякий, посягнувший на его жемчужинку — Маргариту — свинья, и по-своему он прав...

Plusquamperfectum — давнопрошедшее время в латинской грамматике. Возможно, это все, что уцелело у Игоря в голове от склонений и спряжений. Применить латынь к постройке казармы мог только Игорь и только с перепугу.

Non scholae, sed vitae discimus — мы учимся не для школы, а для жизни. Игорь имеет в виду юный возраст и странные заявки ролевиков.

Jacta est alea — жребий брошен. Сравнить перепуганного Башарина с Гаем Юлием Цезарем, который произнес эти великолепные слова, собравшись переправляться через Рубикон, мог, конечно, только Игорь!

Dum spiro, spero — пока дышу, надеюсь. А что еще оставалось бормотать Игорю в такой ситуации?

In nomine Patris, et Fffii, et Spiritus Sanctum! — во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Очевидно, выучить по-русски “Отче наш” Игорю оказалось слабо...

Festina lente — спеши медленно. Вполне разумная инструкция, вот если бы только она прозвучала по-русски...

Gaudeamus igitur, juvenes dum sumus — будем радоваться вместе, пока мы молоды. Первые строчки средневекового студенческого гимна. Естественно, иначе выразить свою радость от спасения Игорь физически не мог!

Age quod agis — делай, что делаешь. Выделываться по-латыни под дулом пистолета — это даже для Игоря малость чересчур...

Vox populi — vox dei — глас народа — глас Божий. Очевидно, Игорь действительно считает инкубов народом, хотя на самом деле это племя.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

КАК Я ВООБЩЕ ВЛИП ВО ВСЮ ЭТУ ИСТОРИЮ

Кафе было уникальное. Rara avis in terris. Отродясь такого не видывал. И не слыхивал.

Во-первых, мрачное, как декорации в фильме Тарковского. Его окна выходили на бетонный забор, наводящий на мысли о той самой стенке, к которой ставят... Внутри все те полчаса, что я там проторчал, не было ни души — я имею в виду и душу буфетчицы.

Во-вторых, каждые десять секунд за стенкой гремело. И хорошо гремело — хоть уши затыкай.

Это треклятое кафе какой-то умалишенный открыл при тире. А другой умалишенный, то есть я, сидел там и ждал, пока его высочество Александр Четвертый отстреляться изволят. Нет, я не хочу сказать ничего плохого про Александра Четвертого, он и мне предлагал — но я человек сугубо мирный. Мое оружие на сегодняшний день — три фотоаппарата. И, собственно, попал я сюда лишь потому, что мне заказали портрет Александра Четвертого на фоне его загородного особняка. И я сдуру решил, что будет справедливо, если он сам меня туда отвезет и доставит обратно.

Его высочество не уворачивалось, оно было радо доставить меня в особняк! Но по дороге мы заехали в два банка, в три фирмы, в ресторан, где его высочество, оказывается, запасается дарами моря в пластмассовых контейнерах, и, наконец, осели в тире. Оно, видите ли, дважды в неделю стреляет со знаменитым инструктором Константином по кличке Сафари. Этот Сафари, говорят, берется научить стрелять даже слепоглухонемого парализованного дебила. Но при чем тут я?!

Я уж начал бояться, что засветло мы не управимся. А делать цветной портрет миллионера на фоне особняка при вспышке — мягко говоря, странно. И время поджимало. Портрет этого самодеятельного Вильгельма Телля планировался на обложку. Впервые мне предложили сделать что-то на обложку. Провалить задание было смерти подобно.

Я даже не догадался взять с собой хоть газету, не говоря уж о книге. Хотя обычно таскаю с собой по меньшей мере три штуки. Дурная привычка тех времен, когда мне казалось, будто на жизнь можно заработать в книготорговле, и еще более странных времен — когда я преподавал историю.

В грохоте, впрочем, было некоторое разнообразие. Тир, как я понял, состоял из двух бетонных сараев. Так в одном — их высочество палило из пистолета, а в другом какой-то фанатик упражнялся на винтовке. Если мушкеты и аркебузы производили такой же грохот, то все герои Дюма ходили по страницам бессмертных романов навеки глухие. А вот фанатик, будь он неладен, не оглохнет! У него наушники! А у меня наушников нет. Я — оглохну.

О том, что у меня за спиной появились два человека, я догадался не сразу. Дай они сперва не знали, что за жестяной стенкой с художественными дырками есть что-то живое. Такое уникальное кафе, с таким трогательным заоконным пейзажем и такой ненавязчивой музыкой, могло быть украшено только жестью!

— Тут нам никто не помешает? — спросил голос номер раз.

— Я же говорил, — проворчал голос номер два. И далее последовал примерно такой диалог, перебиваемый то винтовкой, то пистолетом.

— Значит, Башарин Валентин Сергеевич у вас тренируется?

— Ну, у меня.

— Давно его знаете?

— Учились в одной школе. И родители вместе работали.

Где-то я слышал эту фамилию — Башарин. И не один раз...

— Часто он сюда приходит?

— Как договоримся.

Башарин, Башарин... Валентин... Откуда он взялся в моей голове, этот Башарин? Что он там делает? И почему я помню все фамилии, которые хоть раз в жизни произносил вслух? Кто-нибудь может мне это объяснить?..

— У него свое оружие?

— Нет, конечно.

Ответ был чересчур быстрый.

— Константин Федорович, это очень важно. У Башарина было свое оружие?

— Если и было — сюда не брал.

Так. Выходит, за стенкой сидит сам Сафари. Посмотреть бы на пистолетного гения. Просто так — интересно, как может выглядеть человек, всю жизнь посвятивший тому, чтобы дырявить бумажку с черным кружком ровно посередке.

— Значит, стрелял из вашего оружия?

— Дам я ему свое оружие! Пишите так — из пистолета ТТ, принадлежащего тиру. Выходит, все-таки допрос.

— Его супруга сказала, что он хочет получить сертификат охранника и устроиться в банк. Вы в курсе?

— Да собирался. Только там ведь не одну стрельбу сдавать надо.

— Есть у него шансы?

— Если заплатит кому следует.

— А как у него именно со стрельбой?

— Нормально. Я бы сказал — более чем нормально. Тут голос отвечавшего несколько оживился.

— И какие результаты? — спросил голос номер раз.

— Начинал — было где-то восемьдесят — восемьдесят пять. Сейчас из девятки не выпадает. Стабильно.

— Значит, девяносто — на двадцать пять?

— На двадцать пять.

Я человек штатский. В последний раз стрелял еще в школе. Ну, не интересны мне эти мужские игрища на свежем воздухе. Девяносто — это уж точно были очки, а двадцать пять, скорее всего, метры. Я напряг память и воображение — получилось, что тот, о ком толкуют люди за жестяной стенкой, неплохой стрелок. Выбить десять девяток для меня было бы фантастическим подвигом. Но как ко мне в голову попал стрелок Башарин? Стрелок Башарин, стрелок... Тепло, тепло, еще теплее...

— Очень хорошо... — заметил голос номер раз. Задумчиво как-то заметил, и что любопытно — ему совершенно не понравился этот результат.

— Это его потолок.

— Нормальный потолок. А навскидку?

— За молоком, но всяком случае, не ходит.

— На двадцать пять?

— Ну, я же сказал.

Ходить за молоком на двадцать .пять метров — это было уже выше моего разумения. Хотя при таком грохоте Сафари мог претендовать на молоко за вредность. И гонять за ним Башарина... впрочем, меня уже заносит...

— И когда же Башарин был у вас в последний раз?

— Когда?

Я не имел намерения подслушивать. Но если полчаса наслаждаешься исключительно диалогом пистолета и винтовки, то даже таблица умножения, не к ночи будь помянута, покажется тебе сонетом Петрарки.

Двое за жестяной стенкой устроили возню над карманным календарем. А потом тот, что .отвечал на вопросы, сказал, что у него больше нет. времени. Что клиент ждет. И выслушал благодарность за содействие.

Стрелок Башарин, долбил я, эй ты, стрелок Башарин, заблудившийся в моих извилинах! Выдь, покажись на свет Божий! Или ты не стрелок вовсе?

— Вот что у нас получилось, — сказал голос номер раз. — Это, извините, должно быть оформлено как протокол допроса. Вот тут распишитесь, что с ваших слов все верно.

Сафари внес поправку — мол, прогресс с Башариным случился за полтора месяца занятий. Почему-то это для него было важно. После чего гениальный инструктор с представителем власти и распрощался.

Я видел его не то что краем глаза, а вообще непонятно чем, когда он подошел к стойке, заглянул на кухню, никого там не увидел и ушел. Парень лет тридцати, поджарый, физиономия почему-то очень круглая и, что любопытно, волосы почти до плеч. Несхваченные в хвост, как теперь повелось, а просто так. А на шее болтаются наушники. Такие теперь, выходит, снайперы.

Ну и где же ты, снайпер Башарин?

Тьфу! Я и впрямь чуть не плюнул. Никакой он не стрелок, а — ходок! Я даже услышал средним ухом явственные слова:

— Ну, Башарин — это ходок! Имелось в виду — по части слабого пола. Человек за жестяной стенкой уронил авторучку. Удивительно, как далеко может укатиться эта штуковина без всяких к тому физических предпосылок. Если бы я не настиг ее в нырке под стол, она бы пронеслась через все кафе.

С добычей в руке я повернулся и увидел выглянувшее из-за стенки лицо.

— Васька! — сказал я.

— Игорешка! — ответил он.

Вот именно теперь, когда я встретил собрата — туриста, с которым год как не видались, и появилось его треклятое высочество.

— Отстрелялся! — бодро сообщил Александр Четвертый, государь-император королевства Гриль. Нет, точно, торчащие на всех углах повозки, где миллионами жарятся бройлеры-гриль, — его личная собственность. Примерно год назад он завоевал этими бройлерами сперва район, потом — город, а теперь и на всю область распространяется. У него есть и другие дела, не такие заметные. И не бройлеры сделали его самым богатым в окрестностях человеком. Но если так пойдет дальше — он восстановит в России монархию, потратив на это менее трети своих доходов, коронуется и действительно станет Александром Четвертым. Мои снимки войдут в учебники истории — но вряд ли я получу за них гонорар.

Корона ему пойдет — если чуточку набекрень. Он то, что называется — импозантный мужчина с благородной сединой. И плюньте в бороду тому, кто скажет, будто его величество начинало в мясном павильоне нашего центрального рынка. Рубщиком мяса. Правда, говорят, гениальным рубщиком.

— Как ты, Васька? Все там же? — понимая, что меня уводят, зачастил я.

— А ты? Не ушел из школы?

— Ушел.

— Куда?

— На вольные хлеба.

Не время и не место было для такого разговора. Но нам обоим с равной силой хотелось где-то посидеть, хоть в парке на скамеечке, и вспомнить, как сплавлялись по дикой речке Берладке, перевернулись и выплывали, теряя сапоги, рюкзаки и, непостижимым образом, мои документы из внутреннего, наглухо застегнутого кармана...

— Хорошие хлеба! — сказал Васька. С таким одобрением сказал, за какое и шею намылить не грех. При этом он глядел на пряжку моего ремня. Балерина я, что ли, чтобы талию соблюдать?

— Да уж не хуже твоих. А за каким это ты, сударь мой, Башариным гоняешься? Не за тем, у которого отпрыск учится в шестнадцатой школе?

Я как можно медленнее делал вид, что привожу в порядок содержимое своей сумки.

— Точно! Ты его знаешь?

— Отпрыска — знаю. А почтенного батюшку — на родительских собраниях встречал. Ну, еще когда класс ремонтировали. Весьма популярная личность!

— Я, собственно, готов отъезжать, — сказал Александр Четвертый. Это было равносильно приказу.

— Держи, — Васька сунул мне в руку что-то вроде трамвайного билета. — Обязательно! Срочно! Пока!

Эту штуковину я внимательно изучил уже в “субару” его величества. Такие визитки безденежные люди делали себе лет пять назад — сами набирали текст на компьютере, сами простенько верстали, распечатывали на обычных листах плотной бумаги, а потом нарезали прямоугольнички ножницами. Очевидно, Васька никогда не разбогатеет настолько, чтобы заказать сотню нормальных визиток. А может, им по службе не полагается? Мент с визиткой — это что-то уж вовсе невероятное.

Сообщил он о себе следующее:

“Василий Горчаков раб.тел. 213479

дом.тел. 418288, после 23.00”.

И то, и другое, и третье было чистой правдой.

Я позвонил ему сразу, как только белая “субару” доставила меня обратно в город. Я был настолько зол на Александра Четвертого, фактически сорвавшего мне съемку, что нуждался в нормальном собеседнике, у которого денег в кармане ровно столько же, сколько у меня! А желательно — меньше!

Я за ними не гонюсь. А он, Александр Четвертый, не понимает, как это можно за ними не гнаться, хотя всячески показывает, насколько презренный металл ему безразличен. Однако люди, до сих пор не побывавшие в Барселоне и Валенсии, его удивляют.

— Приходи! — сказал Васька. — Роскоши не обещаю, а “Киндзмараули” есть.

Я не понимаю, действительно ли он знает толк в винах, но водкой пренебрегает. Я ее тоже не люблю — как можно любить то, от чего пахнет медициной?

— Ее не нюхать, а пить нужно! — возражают мне обычные нормальные мужики и хохочут. Такой ответ означает, что контакт неперспективен. Чересчур стандартное мышление. О чем прикажете беседовать с групповым автором такого афоризма? Aquila non captat muscas.

В общем, когда я уже подъезжал к Васькиному дому, то сообразил, что завтра в восемь утра хорошо бы сдать пленки в проявку, иначе к десяти я не привезу в редакцию портретов Александра Четвертого. Получалось, что я еду с двумя пересадками на полчаса, не более. Иначе домой придется добираться на такси. И по закону подлости я обязательно проснусь в половине десятого.

Все те два с половиной часа, что мы просидели за одной-единственной бутылкой “Киндзмараули”, Васька неназойливо сворачивал разговор на Башарина.

Я знал о нем немного. Сын учился в моем классе. То есть как — моем? Их классная, Ирка, как-то нелепо спланировала личную жизнь. Она собралась в декрет примерно в конце апреля — и мной заткнули дырку. Я целый месяц делал вид, будто командую недоумевающими семиклассниками, и молился Богу, чтобы после моего руководства никто из девочек не последовал по Иркиным стопам. Потом мне же пришлось организовывать ремонт класса силами родителей. По такому случаю несколько мам прислали на собрание пап — а Башарин, насколько — я помнил, трудился в строительной фирме и мог помочь с материалами.

Тогда же, в начале ремонта, я и узнал, что он — ходок. У него произошел стремительный роман с мамой одной девчонки, девчонку звали Настя, а маму — понятия не имею. Впрочем, все это было прошлым летом — год назад... Много воды утекло.

— Эта мама хоть замужем? — спросил Васька.

— Знать сие мне, сударь, не дано.

— А кто знает?

— Да Ирка, наверно...

— Она уже вернулась?

— В смысле — в школу?

— Ну?

— О, если бы я имел об этом хоть малейшее понятие!

— Вы же дружили!

Ну и что? Дружили... Ну, книгами менялись. Она вела русский и литературу, я — историю. К тому же она пять лет как замужем. Общались — вот как это правильно называется. Она ушла в декретный, родила и, естественно, засела дома с младенцем. С чего бы ей раньше времени в школу возвращаться? Хотя, что у нас теперь? Сентябрь! Парню уже год и два, что ли, месяца? Могла и выйти на полставки.

Чтобы Васька не начал разбираться, почему я избегаю Ирки и вообще всего, связанного с шестнадцатой школой, я перешел в наступление. Я прямо спросил, зачем ему понадобился Башарин.

Вася у нас — ангел. Он действительно может рассказать совершенно постороннему человеку, как продвигается следствие. И он в придачу везучий ангел. Никогда еще по не карали за утечку информации. И вообще ни за что не карали. Не зная Ваську, можно было подумать, будто у него родной дядя — по крайней мере министр внутренних дел. До того начальство его любило. И до того райскую жизнь вел он в своем угрозыске.

Прослужить там столько лет, регулярно получая отпуск в летнюю пору, и, при теперешнем проценте раскрываемости, не схлопотать ни единого выговора — в этом была некая мистика.

В общем, следователь Горчаков рассказал экс-преподователю Синицыну, как в известную фирму “Бастион” заявился киллер...

— Так и брякнул — “Не знаю!”? — изумился я.

— Так и брякнул. Ребята не врут. Во-первых, оба слышали. Во-вторых, такое придумать невозможно. Во всяком случае, для них — невозможно, — подтвердил Василий. И перешел непосредственно к побегу Башарина.

Побег теоретически можно было счесть косвенным доказательством его виновности. Естественно, Вася сразу оповестил вокзал, аэропорт и дорожные посты. Когда он заявился к башаринской супруге, то обнаружил, что киллер не взял с собой паспорта. Что наводило на мысль о комплекте липовых документов, сберегаемых в тайнике до момента бегства.

— И вот что мы имеем, — подытожил Васька. — Человек, который не просто тренируется в тире, чтобы сбыть с рук экзамен, а имеет определенные способности к стрельбе, мажет с трех шагов по мишени размером с бегемота. Это — раз. Два — чтобы заслать киллера прямо в охраняемое здание, нужно окончательно рехнуться. Заказчик мог до такого додуматься только в одном случае — если нанимал человека, настолько близкого к “Бастиону”, что его знает вся охрана и пропускает без проблем. В “Бастионе” работает сорок три человека. Никому из них фамилия “Башарин” ничего не говорит. Я заехал с другого конца. Башарин работает в строительно-ремонтной шарашке. Называется она “Комфорт-плюс”, очевидно, где-то в антимире ей соответствует “Комфорт-минус”. Никто из “Бастиона” и близко не подходил! Никогда!

— Но ведь как-то он в “Бастион” попал!

— И как-то он оттуда вылетел.

— Hirundo volant.

— Ворона волант, — поправил Васька, имея в виду удивительный промах киллера. — Проще всего предположить, что Башарин элементарно был пьян в сосиску. Но почему он тогда не сверзился с лестницы?

Потом я согласился позвонить Ирке — подозревая, что у нее нет телефона, но художественно делая вид, будто я его забыл. Васька не поленился, набрал номер ментовской справочной и установил истину. Ему так не терпелось раскрутить это дело, что ночь промедления казалась смерти подобной. Праведник ментовский, будь он неладен! То же самое он мог выяснить завтра днем, позвонив в школу!

К счастью, я догадался посмотреть на часы.

— Если мы сейчас дозвонимся до нее, а трубку возьмет муж, то он будет совершенно вправе охарактеризовать нас словесами неудобь сказуемыми, поскольку час суток ныне в некотором роде тоже неудобь сказуем...

Когда я начинаю вещать, меня заносит. Был случай — приняли за сумасшедшего. Васька эту особенность за мной знает и обычно переводит мои речи на русский язык. Надо полагать, в педагогических целях.

— Половина второго, — перевел он на этот раз.

Имело ли смысл ехать домой?

Даже звонить бабуле — и то не имело смысла. Зачем огорчать человека? Она, может, думает, что я с женщиной, что вот переночую у женщины, а потом, глядишь, и женюсь, будут у нее правнуки.

Устраивая мне ложе на раскладушке, Васька думал вслух — как я должен говорить с Иркой, чтобы выпытать координаты девочки Насти?

Я же твердо знал, что мне нельзя выпытывать у Ирки ни Настины, ни какие иные девичьи координату. Но объяснять это Василию я не хотел. Не желал, если угодно. И чтобы он звонил в школу и объяснялся с Иркой, я тоже не хотел. Чего доброго, всплывет мое имя...

В общем, утром я ему поклялся, что сам лично во второй половине дня сообщу ему Настин адрес. Понятия не имея, как бы сей подвиг совершить.

Дело в том, что Настя имела редчайшую фамилию — Петрова. Ее папа был из довольно известной в микрорайоне многодетной семьи. Я мог позвонить в адресный стол и узнать насчет трех десятков Петровых, живущих между проспектом Комарова и улицей Демьянова. Но сильно сомневался, что несовершеннолетние члены семей состоит в этом заведении на учете. А ни одного взрослого имени я не знал. Знал бы — запомнил бы!

Я просто физически не мог войти в шестнадцатую Школу!

Меня вахтерша тетя Люда — и та вымела бы поганым веником.

И рассказывать Ваське, что там со мной стряслось, я тоже физически не мог. Во-первых, он бы не поверил. Во-вторых, я и сам не понял, что это такое было.

Сдав пленки в проявку, я прямо из лаборатории позвонил домой.

— Привет, бабуля! Доброе утречко! — бодро пожелал я моей ненаглядной хозяюшке. — Я тут загулял, у Васи остался. Помнишь Васю? Уже было поздно, не стал тебе звонить, чтобы не будить.

— А ты бы не дозвонился, Игоречек, — ласково отвечала бабуля. — Я же телефон отключила.

— А зачем ты, бабуленька, телефон отключила? Ей восемьдесят девять лет, и она иногда устраивает сюрпризы. Однажды купила мне носки и вместе с пакетом пельменей сунула в морозилку. Был случай, когда бабуля потеряла сразу все чайные ложечки. Две недели спустя они нашлись под холодильником. Теоретически рассуждая, она их туда могла только замести веником. И так далее.

— А тебе звонили! — тут бабуля сама уловила в своем докладе несообразность. — То есть, Игоречек, сперва вечером девушка звонила, а тебя не было.

У меня в горле пересохло.

— Девушка? Она... представилась?..

— Нет, не представилась, по имени-отчеству тебя просила.

Она, подумал я, она, она! Старый я осел! Маргарита!!! Зачем я в тире вспомнил про этого треклятого Башарина?! И почему я от Васьки сразу же не позвонил бабуле?

— И что ты ей ответила?

— Игоречек, я же думала, что ты вот-вот придешь! — если бабуля вытворяет что-то не то, у нее сразу прорезается изумительно жалостный голосок. — Я ее все просила — перезвоните через пять минут, да еще через пять минут... А потом смотрю — уже двенадцатый час... а она-то все звонит и звонит... время позднее... у меня уже глаза сами закрываются...

— Понятно...

У нее что-то стряслось. И она искала меня. А я, идиот, пил с Васькой “Киндзмараули”!

Но что?!

Я заметался — не только умственно, но и телесно, хватаясь то за телефонную трубку, то за сумку с аппаратурой, то за собственные штаны. Почему-то мне вдруг показалось, что бежать отыскивать Маргариту в джинсах неприлично — а только и исключительно в брюках! Опрокинув стул, я вспомнил, что в брюках не получится — я только вчера наконец собрался отдать их перешить.

Вроде ем немного и по науке. Однако становлюсь все солиднее. Я без комплексов, и хорошего человека должно быть много, но брюки, очевидно, с комплексами, а брючные ремни — и вовсе ретрограды. Они реагируют на каждый лишний килограмм.

Я посмотрел на часы: в это время она должна быть в школе — если только она сегодня пошла в школу! Ubi tu Gaia, ibi ego Gaius. Добежать до школы? А дальше?

И туг у меня с горя прорезалось мужество — я решил-таки командировать в школу Горчакова! Ему нужно узнать, где живет девочка Настя, потому что ее непутевая мама, вполне вероятно, выведет на беглого Башарина. Вот и замечательно, сказал себе я, вот и прекрасно, раз в жизни должна быть польза и от Васьки, пусть по дороге в учительскую заглянет на второй этаж, в 14 “А” — а прочую инструкцию я ему выдам в зависимости от времени, в которое он отправится на дело! Даже если ему начнут плести легенды про меня — невелика беда, пусть только узнает, что с Маргаритой!

В его кабинете никто не брал трубку. Я позвонил дежурному — оказалось, Васька предвидел, что я буду его искать, и дал приказ — записать и передать ему всю информацию, какую мне будет угодно изложить. А сам он, видите ли, занят. Я велел ему поскорее лететь к школе. И даже время примерное назначил.

Положив трубку, я понял, что погорячился. От него до школы — рукой подать, а отсюда?..

Значит, если я буду тут сидеть как квашня (бабулино выражение, квашня, насколько мне известно, не сидит, а стоит, ибо на чем сидеть — не имеет, ох, меня опять не вовремя заносит!..) — то поздно будет инструктировать Ваську!

Как выяснилось потом, я совершенно забыл, что в десять ждет проявленная пленка, а в половине одиннадцатого — зав. отделом журнала и макетировщик со сканером.

Ну а как прикажете нестись сломя голову туда, где меня наверняка ждет она — не голова, а ОНА? Маргарита? Держа в памяти все дела и заботы? Впрочем, я не мог бы с уверенностью сказать, что голова — при мне. Возможно, даже Васька был прав и то, чем я в тот момент думал, как он сказал мне позднее, была отнюдь не голова...

ГЛАВА ВТОРАЯ

О ТОМ, КАК УГОЛОВЩИНА ОБРОСЛА МИСТИКОЙ, А К ЭТОМУ БЕЗОБРАЗИЮ ПРИМЕТАЛАСЬ ЕЩЕ И ПОПЫТКА ИЗНАСИЛОВАНИЯ

Вася Горчаков, кроме дикой истории с киллером, имел и другие дела. И еще он в глубине души надеялся, что часть работы за него выполнят люди, никакого формального отношения к угрозыску не имеющие.

“Бастион”, естественно, имел “крышу”. “Крыша” за то и стригла купоны, что якобы обеспечивала условия работы фирме — чтобы, по крайней мере, никто другой из той же братии не наезжал! И тут вдруг — такой основательный наезд! Идиотский, правда, но все же... Ради своего собственного реноме “крыше” полагалось совершить какие-то телодвижения и по своим каналам попробовать найти заказчика. Во всяком случае, предъявить кандидатуру, которая бы всех устроила.

Или же доказать, что киллер — обыкновенный шизофреник, живущий по принципу “дважды два — сковородка”, и с тем же успехом мог забрести в любую другую контору.

Но официально беглого Башарина искать полагалось все же Васе.

И совсем уж было собрался он выходить из кабинета, как зазвонил телефон.

— Горчакова позовите! — потребовал молодой, приятный, по-детски взволнованный голос. — Это мы, Саша с Лешей! Тут у нас опять какой-то киллер бродит!

— По “Бастиону”, что ли? — Вася ушам своим не похерил, однако Саша с Лешей, говорившие почему-то не хором, а всего одним голосом, подтвердили — да, вокруг бродил и вовнутрь заявился!

Очевидно, получив нагоняй с двух сторон — от Ротмана с приближенными и от “крыши”, которой тоже полагалось как-то свою заинтересованность проявить, ребята довели бдительность до маразма.

— Кому-нибудь про этого киллера говорили? — первым делом поинтересовался Вася. Охранники были ему симпатичны, он не хотел, чтобы энтузиазм сделал обоих посмешищем.

— Нет, вам — первому.

— Ну и что он из себя представляет?

— Парень, молодой, в черных штанах, в черном свитере.

— Лицо тоже было?

— Лицо такое...черноватое...

— Рост?

— Ну... малый рост...

Тут в трубке произошла дискуссия. Леша с Сашей выясняли, метр семьдесят — это для мужчины много или мало. Пришли к выводу, что в парне было примерно метр семьдесят пять. Телосложение? Ничего особенного.

— Это все не приметы, — хмуро сказал Вася. — Что он, этот киллер, делал?

Оказалось — черноватый юноша сперва прогуливался вокруг “Бастиона”, и не просто так, а сверяясь с бумажкой, даже с целым блокнотом, который держал в руке. И более того — делал в блокноте пометки! Ребята видели его в окошко и сразу заподозрили неладное.

Потом он вошел вовнутрь.

— Вы что, не спросили, кого ему нужно? — удивился Вася.

— Спросили!

— И к кому же он шел?

— Я не помню! — наконец-то сказал за себя в единственном числе то ли Саша, то ли Леша. — Он точно называл какую-то фамилию! И я его пропустил!

— Вы разве не звоните наверх, когда приходят незнакомые посетители?

— Звоним. Но он сказал, что его ждут, что ему время назначено...

— Ясно... — естественно, ничего Васе не было ясно. — Ну, впустили. Как выходил, видели?

— Нет! Он еще там!

— Так, может, у него там, наверху, действительно деловая встреча?

— Нет у него никакой встречи! В “Бастионе” было более сорока сотрудников. И всех Ротман собрал в своем кабинете, как делал это раз в месяц, чтобы оптом поздравить юбиляров и вручить им от фирмы маленькие подарки. После чего распивалось шампанскoe. Для таких случаев кабинет запирался изнутри, потому что посторонние на семейном торжестве были ни к чему, и даже секретарша Асенька покидала боевой пост. То есть посетитель должен был сидеть в приемной и ждать. Причем ждать недолго. Мероприятие длилось не более получаса. И о нем обычно знали заранее.

Если бы кто-то назначил постороннему встречу, так не в это время, или же предупредил бы — мол, если меня нет, подожди малехо, я поблизости!

Незнакомец в черном прибыл на второй этаж, когда двери кабинета уже закрылись. И пропал. Его уже полчаса как нет. Саша лично поднимался наверх и прошел по пустым кабинетам — нет! Словно сквозь землю провалился!

— Значит, черноватый, говорите?..

— Да, такой, такой... вроде наших системщиков... Крупные и спортивные охранники смотрели на щуплых компьютерных мальчиков с некоторым недоумением. Они понимали, что тут на первом месте интеллект, но не верили, что можно жить интеллектом единым.

— Никакой это не киллер! — решил наконец Вася. — Наверно, какой-нибудь очумелый компьютерщик. С нечленораздельной речью. Вот и все. Прекращайте панику. Тревога отменяется.

— Киллер, — вдруг уверенно сказал то ли Леша, то ли Саша. — Я по глазам вижу.

— У него были глаза киллера? — уточнил Вася.

— Да. У него были глаза киллера.

Поскольку фантазии охраннику не полагается, ему не ia это деньги платят, оставалось предположить, что оба парня честно спятили. Или же — интуиция. У простых душ она иногда прорезается.

— Вот это уже серьезнее, — сказал Вася. — Он все еще там? Мне как раз в ваши края нужно. Я через четверть часа загляну и разберусь.

Оставив дежурному инструкцию примерно такого содержания — будет звонить один тип по делу “Бастиона”, гак ты долго его не слушай, а запиши главное, — Вася поспешил к ребятам.

“Бастион” занимал второй и третий этажи старого пятиэтажного здания. Вход туда был отдельный, охрана сидела внизу. Но, чем черт не шутит, вдруг имелась какая-то никому, кроме киллеров, неведомая дыра? Через нее проник Башарин. Через нее мог уйти черноватый незнакомец — хотя, какого лешего он в таком случае заявился через официальный вход?

Кроме того, Вася просто хотел успокоить ошалевших ребят.

Они встретили его, как оголодавшие полярники — вертолет с продовольствием.

— Ну, кто меня проводит? — спросил Вася, надеясь, что прозвучат имена и он наконец поймет, кто тут Сашка, а кто — Лешка.

— Я провожу, — сказал тот, что малость покрупнее и в плечах потяжелее. — Значит, так. Поднимаемся на второй этаж. Там сразу с лестницы — вход в приемную, а от приемной — два коридора. Может, я еще раз пройду по кабинетам, а вы посмотрите?

— Можно, — согласился Вася. Пожалуй, стоило убедиться, что странный гость с глазами киллера не сидит в углу, спрятавшись за монитором, и не гоняется с бластером за неземными бандитами.

На втором этаже в коридорах и кабинетах гостя не было, и на третьем — равным образом. Не постеснялись и в дамский туалет заглянуть — пусто!

— Ну вот! — с торжеством подытожил то ли Сашка, то ли Лешка. — А больше ему быть негде! Спрятался!

— Или проскочил, — поубавил ему энтузиазма Вася. — Не нравится мне это. Давай-ка зайдем к Ротману Может же такое быть, что он у Ротмана в кабинете?

— Аська сказала — после шампанского никого к шефу не впускала.

— Она и в тот раз клялась, что никого не впускала. Разумеется, девушка не пожелала их пускать просто так. Она позвонила Ротману, некоторое время слушала гудки в трубке — и вдруг уставилась на Васю с тревогой и надеждой.

— Он же не выходил! — воскликнула Асенька. — Честное слово, не выходил! И у него там никого нет!

— Он там! — заорал Леша-Саша и бросился к двери, Вася — за ним. Дверь оказалась заперта изнутри, а делали ее на совесть — бревном не вышибешь.

— Вот ты, голубчик, и попался! — Васю охватил азарт. — Никуда ты теперь отсюда не денешься! Куда выходят окна кабинета? На улицу? Во двор?

— На улицу! — проникнувшись азартом, завопила хрупкая Асенька.

И на этот вопль из кабинетов стали высовываться головы.

— Беги вниз, блокируй вход! Я сейчас вызову оперативников, и тогда посмотрим!..

Вася много бы чего накомандовал в пылу сражения с киллером, но дверь вдруг неслышно распахнулась.

И поздно было хвататься за кобуру — тот, кто странным образом просочился и в “Бастион”, и в кабинет, стоял на пороге, имея в опущенной руке поблескивающий ствол.

Он был именно таков, как описали Сашка и Лешка: среднего роста, в черном тонком свитерке, заправленном в мешковатые штаны, с узким лицом, похожий на подростка, которому еще только предстоит нажить крепкие плечи, мощные руки и прочие мужские достоинства. Хотя меньше двадцати Вася бы ему не дал. И еще — был он задумчив. Раскручивал в голове какую-то важную мысль, как будто не видя и не слыша всего переполоха.

Непостижимым образом он своим молчанием всех окаменеть заставил.

Оцепенение длилось секунды три-четыре. А потом странный парень поднял голову, обвел взглядом обалдевшую толпу, выделил среди всех Васю, явно им заинтересовался и посмотрел в глаза.

Сперва это был просто внимательный взгляд — мол, кто ты и зачем стоишь у меня на дороге? А потом зрачки сделались неуловимы. Тонкая иголка уперлась Васе чуть повыше переносицы. Вместо глаз он видел только сведенные черные брови и морщинку между ними. Захотелось отступить назад — километра на два по меньшей мере.

— Ладно, — негромко сказал парень. — Живи уж. Не ты мне нужен.

Помолчал и добавил:

— Только инкуба не трогай. Он — мой.

После чего прошел мимо Васи, как мимо придорожного столба, и, чуть отстранив рукой Сашку-Лешку, скрылся на лестничной клетке. То, что он держал в руке, только показалось Васе стволом — это был блестящий металлический прут, изогнутый под прямым углом, и та его часть, что торчала из кулака, достигала сантиметров, наверно, тридцати.

Парень даже не пытался бежать — шаги по ступенькам были бесшумны. Он уходил спокойно, как человек, заявившийся по вполне приличному и невинному делу.

Первой опомнилась Асенька.

— Валерий Яковлевич! — вскрикнула она, через раскрытую дверь заглянув в кабинет. — Что с вами?

Ротман сидел за столом, глядя прямо перед собой. Он был жив, но жив как-то странно. Функционировал — дышал, обменные процессы в организме тоже, наверно, совершались, — однако не соображал.

Его хлопали по щекам, трясли, даже нашатырный спирт раздобыли, но зазвонил телефон — и Валерий Яковлевич, как ни в чем не бывало, схватил трубку.

— Да я это, я! — вполне бодро и безмятежно сказал он незримому собеседнику. — Как и договаривались восемнадцать и тридцать пять. Из расчета семь, семь и по двадцать сверху. Четыреста и потом еще триста пятьдесят. И за номером сорок семь “а”. Минус эти проклятые восемнадцать! Что? Сорок!

И нажал на кнопку.

Вася подумал, что это смахивает на шпионский шифр. “Сорок” может означать “до выхода на связь”. И тут же он одернул себя — ситуация хуже некуда, а он фантазирует вроде Игорсши за бутылкой “Киндзмараули”!

— Это был гипноз! — услышал Вася даже не в самом ухе, а чуть ли не в собственном рту Шепот Сашки или Лешки был таков, что обдавал жаром и пронизывал бедную голову насквозь.

— Точно, гипноз, — согласился Вася, стараясь как можно незаметнее исчезнуть из кабинета. Зачем стрелять в президента фирмы — это он, следователь, еще мог понять. А вот зачем гипнотизировать? Может быть, Ротман только что подписал какие-то суперважные документы?

— Кто его зам? — резко разворачиваясь, спросил Вася.

— А вот!

Замом оказалась женщина более чем средних лет.

— Следователь угрозыска Горчаков, — отрекомендовался Вася. — Погодите, не кричите, нужно срочно связаться с вашим банком и наложить вето на все операции!

А ведь она и впрямь собиралась закричать — в присутствии представителя угрозыска черт знает кто беспрепятственно колдует в кабинете самого Ротмана и преспокойно удаляется!

К счастью, женщина оказалась из того же теста, что и Ротман. Слово “банк” было для нее более свято, чем молитва. И она даже не задала ни одного вопроса — сама сообразила, для чего это вето.

Вот теперь можно было спокойно сматываться. Вася только набрал номер дежурного и узнал, что Синицын действительно звонил, более того — сперва поганец всеми силами исхитрялся, чтобы Вася не наносил визита в школу, теперь же — как раз наоборот, сам его туда гонит!

— Василий Федорович! — зашептал Сашка-Лешка. — Что это такое — инкуб?

— А черт его знает... — машинально отвечал Вася, и вдруг заткнулся. Точно — черт его знает! Поскольку инкуб — это что-то вроде злого духа. В какой-то книге попадался! Вроде бы сексуально ориентированный. Действительно — кроме черта знать его некому. Впрочем...

— Только инкуба не трогай, — сказал киллер, гипнотизер, или кем там он был. — Он — мой.

Очень любопытно, подумал Вася, как это работник угрозыска может трогать инкубов? Чем? Которым местом?

Какое отношение может инкуб иметь к Ротману?

И почему с этим странным сообщением адресовались именно к Василию Горчакову?

Было над чем Васе поломать голову, спеша к шестнадцатой школе.

Школа была современная, белобетонная, с площадкой перед входом, выложенной бетонными же плитами. И плиты уже порядком покрошились. На приличном отдалении торчал киоск, где школьники могли запастись интересными журналами, пивом и презервативами. Вася нарочно пошел через площадку так, чтобы заглянуть в витрины и оценить ассортимент. Точно — все три позиции имелись.

И еще четвертая...

Из-за киоска высунулась знакомая круглая физиономия.

— Я тебя жду, жду, и от ожидания мозги мои, как весьма непривычные, плесенью покрываться стали... — взволнованно зашептал Игорь. Как всегда, в минуты тяжких испытаний его несло. — И если бы ожидание мое в камне воплотить, то Родену бы сие и не снилось, так что...

— Короче! — рявкнул Вася.

— Тебе все необходимое скажут в учительской, — перешел на человеческий язык Игорь. — Так ты потом пройди чуть дальше и заверни за угол! Там сразу же будет дверь, и на ней табличка — 11 “А”. Ты туда загляни и попроси Маргариту Бояринову!

— Она что преподает?

— Она не преподает! Она... ну, учится...

— Ну и что мне сказать этой Маргарите Бояриновой?

— Что Игорь... ну, Игорь Петрович... но можно просто — Игорь, она поймет... в общем, я ее тут, за киоском, жду и очень беспокоюсь!

Вид у Игоря Петровича был, мягко говоря, безумный. И не только в смысле физиономии — на бывшем учителе имелись рубаха и штаны какого-то совершенно немужского цвета, лиловато-розового, только что не в цветочек. А когда он обеими руками вцепился в левый рукав Васиной форменной рубашки, то и вовсе сделался похож на беглеца из Бедлама.

— Ты спятил? — воскликнул Вася. — Пойди сам в этот одиннадцатый класс и говори там все, что хочешь!

Вовсе не желая назначать свидания для человека, по которому Бедлам плачет, он сделал изящный финт левой рукой, сбил дурацкий захват и поспешил прочь от киоска.

— Вася! Вась! — позвал, высунувшись, Игорь. — Ты просто скажи, что я ее жду!

И тут же спрятался.

Не задумываясь, для чего Игорю вся эта дурацкая конспирация, Вася и до дверей дошел, и в холле оказался, и к лестнице устремился, но был перехвачен женщиной, которую только патентованный кретин принял бы за что-то другое, кроме учительницы. Васе не доводилось мыться в женской бане, но, наверно, и там любая посетительница, увидев сквозь серый пар эту крепко сбитую, плотную, ровную, как ствол сосны, низкозадую фигуру, подсознательно сказала бы себе — осторожно, учительница...

— Вы к кому? — спросила эта женщина в темно-синем костюме, прямом и скучном, как асфальтированное шоссе. — Если вам нужен кто-то из педагогов — я вас провожу в учительскую.

— Мне нужна Ирина... Ирина... — тут Васю осенило. Он же напрочь забыл спросить у Игоря Иркину фамилию, не говоря уж об отчестве.

— Ирина, а дальше?

— Собственно, мне нужна не она лично, — тут Вася счел нужным достать и показать свой документ. — У нее в классе учится девочка, Настя Петрова. Мне нужно задать один вопрос этой Насте.

— Задать вопрос Насте вы сможете только в присутствии классного руководителя и родителей! — учительница настолько обрадовалась, что может перейти в нападение, что даже этой радости не скрывала.

— Вот и замечательно, — сказал несколько удивленный Вася. — Мне даже скорее нужны ее родители, чем она сама.

— Ее родители? — в голосе учительницы послышалось разочарование.

— Ну да. Может быть, вы мне дадите их домашний телефон? И скажете, как их обоих по имени-отчеству?

— А домашнего телефона я вам не дам!

— Почему? — поведение этой тетки казалось Васе все более странным, но он знал, что в чужой монастырь со своим уставом не лезут, и не хотел лишний раз пускать в ход авторитет своего ведомства.

— Потому что вы позовете не родителей, а саму Настю, — вполне убежденно заявила учительница.

— Ну и что же тут криминального?

Вася честно не понимал, какую амбразуру норовит закрыть своим телом эта злобная тетка, а сама она, видимо, была уверена, что загнала его в тупик и что его ответ — признак поражения, отступления и скорого бегства. Поэтому она выдержала паузу — с ее точки зрения, идеальную, а с Васиной — идиотскую.

— А что тут криминального — спросите у вашего Друга!

— У которого? — Вася подумал, естественно, о сослуживцах.

— А у того, что за киоском прячется!

Мимо с гвалтом пронеслась толпа подростков, вся разом пропихнулась в двустворчатую дверь и унеслась по выщербленному бетону.

Так, подумал Вася, за нами следили. Но знать, что я заявлюсь в гости, эта мымра не могла. И вообще она меня впервые видит. Значит, она в окно высмотрела Игорешку. Но, поскольку она — дама занятая, часами сидеть на подоконнике не станет, то вывод один — Игорешка тут околачивается уже довольно давно, это — раз, и околачивается не впервые, это — два...

Что натворил этот безумец?

— Вы имеете в виду Игоря Синицына? — профессионально бесцветным голосом осведомился Вася.

— Да, я имею в виду Игоря Синицына.

— Который полтора года проработал в этой школе?

— Вот именно — полтора года. Теперь вы понимаете, почему я не могу допустить, чтобы он узнавал телефоны наших учениц?

— Нет, не понимаю, — жестяным голосом отрубил Вася. Тетка стала его раздражать. — Я был бы вам признателен, если бы вы объяснили, в чем дело.

— А ведь это я могла бы потребовать у вас объяснений, — тетка, похоже, совершенно забыла, что имеет дело с представителем угрозыска. — Приходите, ничего не объясняете, требуете сведения об ученице, требуете ее телефон! Я вот сейчас пойду позвоню вашему начальству и узнаю, действительно ли вас сюда посылали!

— Хорошо, — сказал на это Вася. — Звоните. Но если через двадцать четыре часа вам придется искать себе другую работу, и не в системе образования, — не жалуйтесь.

— Что?!.

— То, что слышали. Умышленно создавать препятствия для следствия, скрывать важного свидетели, угрожать представителю органов власти — этого всего, по-вашему, больше нет в уголовном кодексе? — не получив на свой риторический вопрос никакого ответа, Вася перешел в атаку. — Я не хочу тратить время на глупые препирательства. Через полтора часа я буду здесь с представителями РОНО и специалистом по психологии подростков, в чьем присутствии будет произведен допрос. Кроме того, будет интересно узнать, кто и сколько получил от хозяев газетного киоска за то, чтобы не вмешиваться в торговлю порнографией, спиртными напитками и наркотиками в десяти метрах от школы! Газеты будут просто счастливы опубликовать такой материал. Всего доброго!

Вася развернулся и зашагал к дверям.

Он знал эту гнусную породу склочниц, отточивших языки на беззащитной публике и теряющих всякое соображение, если повезет напороться на строгое сопротивление.

— Постойте, постойте! — завопила учительница. — Какой киоск? Я впервые слышу про киоск!

— Тот самый, возле которого вы заметили меня с Игорем Синицыным, — напомнил Вася, остановившись, но повернув только голову и всем видом показывая — ухожу, ухожу, и через полтора часа ждите меня с наручниками.

— Да постойте же! — учительница забежала вперед. — Это все — одно недоразумение! Сейчас я вам все объясню.

— Порнографию я видел своими глазами. Пока я не привезу верхушку РОНО и прессу, Игорь присмотрит, чтобы никто из вас не предупредил киоскершу.

— Хорошо, пусть пресса приезжает! У меня тоже найдется, что ей рассказать!

— Что вы имеете в виду?

— То, почему ваш друг Синицын вылетел из нашей школы!

Тут Вася очень кстати вспомнил одну испанскую пословицу из арсенала Игоря. Весьма нелепо, имея стеклянную крышу, гласила пословица, кидать булыжниками в соседей.

— Я полагаю, это несоизмеримо с наркотиками в газетном киоске, — возразил он, не желая показывать, что крыша-то и у него — стеклянная.

Учительница задумалась.

Очевидно, она была все же лучше, чем показалась с первого взгляда. Возможно, в своей студенческой молодости она даже играла в карты. И сейчас дело явно дошло до размена козырей.

— Я думаю, лучше нам обо всем этом побеседовать не тут, а в учительской. Меня зовут Марья Геннадьевна.

— Там полно народу, — как можно более брюзгливо ей возразил Вася. — Меня — Василий Федорович. Нам будут мешать.

— Урок уже начался.

И она действительно привела следователя в учительскую, где, кроме необъятного круглого, еще сталинских времен, стола имелся еще уголок отдыха, недорогой, правда, но расположенный искусно — чтобы действительно те, что исхитрятся туда пролезть между шкафами, оказались отрезаны от внешнего мира.

С учительницей, стоило ей сесть в кресло, сделалось что-то странное. Вася бы даже назвал это перевоплощением. Видимо, она связывала низкие кресла и журнальный столик с образом дамы, принимающей в салоне высокопоставленных гостей. В холле школы можно собачиться и грубить. В салоне, пусть даже выгороженном обшарпанными шкафами, — томно язвить и выделываться под графиню.

— Значит, вы не знаете, почему ваш друг вынужден был покинуть школу?

Артисткой, выдающейся артисткой была Марья Геннадьевна! И Вася слишком поздно понял это. О-о, как она выговорила слово “друг”, у нее даже шею перекорежило, физиономию наискосок развернуло и рот набок поехал! А как торжественно прозвучало “вынужден был”! А сколько шипу подпустила она в эту невинную фразу! Ровно столько, сколько нужно, чтобы прозвучало зловеще, но ни в коем случае не навело на мысль о гадюшнике.

— Очевидно, он не ужился с творческим женским коллективом, — предположил Вася. Его интонации ему самому были противны, но ничего не поделаешь, салон есть салон.

— С коллективом он как раз неплохо ужился, — неторопливо кивая, сообщила Марья Геннадьевна. — Он ведь вежливый! И стульчик пододвинет, и пальто подаст!

В последние слова она влила все презрение, на какое только должна быть способна простая, но глубоко порядочная женщина.

— Вообще-то я сам женщинам пальто подаю, — Вася был невозмутим, как деревянная вешалка для этих самых благопристойных и неприметных учительских пальто, которую он приметил у дверей. — Криминала пока не вижу

— Вот и мы не видели! — судя по голосу, близилось торжество справедливости. — А он — вы не поверите, но он!..

Главное — вовремя сделать паузу, подумал Вася, вот она замолчала — и я должен подумать, что Игорешка по меньшей мере спер у всех этих теток норковые манто! Прямо отсюда. Ну, она эту паузу затеяла — она ее пусть и тянет.

— Вы не поверите!.. — актерским чутьем угадывая, что молчание не должно быть слишком долгим, воскликнула Марья Геннадьевна.

Вася молчал.

— Конечно же, вы такого от своего друга не ожидаете. И тем не менее...

Вася не хотел вопросами облегчать Марье Геннадьевне тяжкий труд провозглашения истины. Кто кашу заварил — тот ее пусть и расхлебывает.

— Конечно, вы мне уже заранее не верите! — решительно заявила учительница. Вася оценил ловкость хода. Теперь его молчание уже попахивало бы потомственным кретинизмом.

— Да вы хоть намекните, в чем дело, — спокойно попросил он.

— Да чего уж тут намекать. Этот ваш друг, Игорь Петрович, попытался изнасиловать школьницу.

Тут Вася даже рот приоткрыл.

Он допускал, что у тихих и безобидных людей кипят в душе и ниже пояса бурные и темные страсти. Но... изнасилование?.. Ничего себе стеклянная крыша!

И ничего себе кроткий безумец Синицын!

Причем Марья Геннадьевна не врала, он видел Это явственно.

— Откуда это стало известно? — строго спросил Вася.

— Он давно уже за ней увивался. Это все заметили. — Как увивался?

Вася действительно не мог себе вообразить процесс ухаживания учителя за ученицей.

— Ну... Просил после урока задержаться. Когда она отвечала — он с ней по двадцать минут общался. Весь класс на головах ходит, а он с ней воркует!

Вася вздохнул — вот это действительно было похоже на Игоря... Марья Геннадьевна привела-таки настоящее доказательство.

— А что за девочка-то?

— Хорошая девочка, из приличной семьи, Маргаритой зовут. Очень милая девочка. Такая чистая, знаете, совершенно несовременная! Трогательная. Стихи прямо замечательно читает!

— И сколько же хорошей девочке лет?

— Шестнадцать! — с вызовом на смертный бой, как латную рукавицу, швырнула Васе в лицо эту цифру Марья Геннадьевна.

Вася вздохнул — на каком же свете живет это несчастное чудовище? Газет оно, что ли, не читает? Или опять — этюд по актерскому мастерству?

Итоги рейда, проведенного ровно неделю назад на проспекте Падших Бабцов... тьфу, Павших Бойцов... В общем, из семидесяти с небольшим повязанных девчонок явно несовершеннолетнего вида ровно тридцать девять были моложе шестнадцати. И даже две тринадцатилетние попались.

Проспект был одновременно и проблемой для милиции, и большим ее облегчением. Проблемой потому, что именно его выбрали для своих вечерне-ночных дел местные путаны и их покровители. Облегчением — все, включая милицию, знали, где эту публику искать.

А по данным городских гинекологов, шестнадцатилетняя девственница в школе стала таким же редким явлением, как фирма, выплачивающая все налоги.

Но спорить с педагогом Вася не стал.

— Шестнадцать... — задумчиво повторил он. — Ну, и что же произошло?

— У нас проводили новогоднюю ночную дискотеку для старшеклассников, — весьма неодобрительно сообщила Марья Геннадьевна. — Старый Новый год отмечали, теперь это модно. Педагоги дежурили. Ну и вот...

— Прямо на дискотеке?

— Да нет же! У нас комната есть на третьем этаже, ну, не комната, а такой чулан, что ли, она всегда заперта... Даже не знаю, как вам объяснить...

— Да вы прямо говорите.

— Ну, в общем... там есть диван. И он ее туда увел. Как потом оказалось.

— Пока я не вижу состава преступления.

— Она с криком вырвалась оттуда и побежала вниз по лестнице! Если бы вы слышали, как она кричала! Ее остановили мальчики. Она была... она была... ну, у нее платье было на плече разорвано, вот так...

Марья Геннадьевна показала. Получалось, что девчонка неслась по лестнице, голая по пояс.

— Мальчики вбежали в комнату, а он — там! И ничего не может объяснить! На следующий день он подал заявление. После беседы с директором. У нас очень умная директор, она не захотела шума поднимать, — Марья Геннадьевна поджала губы и всей мимикой изобразила чувство собственного достоинства. — Но в школе ему больше не работать. Это од-но-знач-но! Больных на голову нам тут не надо.

— Ваша директор действительно умница, — согласился Вася. И понял, что попытки дойти до 11 “А” обречены на провал. Марья Геннадьевна, помня, что за киоском торчит насильник, проводит его дружка до трамвайной остановки и убедится, что так называемый следователь уехал.

— У нее тридцать пять лет непрерывного стажа, — с гордостью сообщила Марья Геннадьевна.

— В таком случае давайте договоримся. Вот мой рабочий телефон, — Вася достал самодельную визитку. — Я вас очень прошу организовать звонок от мамы Насти Петровой. Это действительно очень важно. Зачем нам впутывать РОНО? Я вам даже больше скажу — вы ведь за новостями следите? Знаете, что стреляли в президента фирмы “Бастион”?

Глаза Марьи Геннадьевны выразили живейший интерес. Естественно, подумал Вася, с этого и следовало начинать. Прекрасная и полная приключений жизнь пролетает мимо школы. Да если пронюхать или подсмотреть хоть что-то, о чем телевизор промолчал, — об этом же три дня можно толковать за сталинским столом! — Ну, ладно, такого добра не жалко...

— Подозревается один человек, — тут Вася поднял палец, — и есть основания полагать, что именно его видели в обществе Насти Петровой и ее мамы... — тут он задумался, делая вид, будто припоминает, — двадцать шестого августа сего года.

— Двадцать шестого августа... — зачарованно повторила Марья Геннадьевна и поклялась, что сегодня же свяжется с Настиной мамой.

Как Вася и предполагал, его проводили до остановки. И он уехал, исполненный не просто злорадства, а подлинной злости на Игоря, который влип в самую идиотскую, какую только можно вообразить, историю и отправил лучшего приятеля в змеиное логово совершенно безоружным.

Вот пусть теперь и торчит за киоском хоть до морковкина заговенья, подумал Вася, вот пусть и бежит за трамваем в своих дурацких розовых штанах! Думать тоже иногда не вредно...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

О ТОМ, КАК ПОЛЕЗНО НЕКОТОРЫМ СЛЕДОВАТЕЛЯМ ПРИ ЛОВЛЕ СЕКСУАЛЬНЫХ МАНЬЯКОВ ИГРАТЬ В “ПАЗЛС” И СОВЕЩАТЬСЯ С ОТСТАВНЫМИ ДЕКАНАМИ

— Слыхал? — спросил Васю стажер Уфимский, сидя с сигаретой в углу возле огнетушителя.

Вася если и курил — то по большим праздникам, поэтому угол, который начальство официально отвело для разврата, проскакивал шустро.

— Чего — слыхал? — Вася неохотно притормозил.

— Поздравь — давно у нас сексуальный маньяк не заводился! Почитай вчерашнюю сводку.

— Чтоб он сдох! — буркнул Вася. Это сокровище в единственном лице было сопоставимо с дивизией хорошо обученных киллеров.

Перестреляй киллеры хоть всех банковских президентов и коммерческих директоров в городе — общественное мнение и газеты на следующий же день забыли бы об этом. Поскольку народ имел свою незыблемую оценку таких событий: так им, сволочам, и надо.

Но стоило дважды в одном районе, будь это хоть проспект Падших Бабцов, покуситься на чью-то невинность, как в воздухе надолго повисал крупными черными буквами вырубленный вопрос: КУДА СМОТРИТ МИЛИЦИЯ?

Предстояло гонять патрули по темным переулкам, опрашивать безумное количество всякого постороннего и вконец завравшегося народа, снимать пальчики с каждой пустой пивной бутылки в радиусе ста метров от померещившегося кому-то вопля преследуемой невинности, и так далее.

У вновь объявившегося сексуального маньяка был свой почерк. Именно почерк — с двумя женщинами, которым чудом удалось избежать беды, он вел себя совершенно одинаково. Сперва преследовал какое-то время, дыша в затылок, потом, стоило женщине свернуть с людного места в тихий переулок, обгонял, загораживал дорогу, надвигался всей широченной грудью и радостно восклицал:

— Люсенька!

Женщина пыталась оправдаться — мол, не Люсенька и никогда ею не была, — но маньяк, все еще радостно, наступал и прижимал к стене со словами:

— Люся! Я уже второй квартал за тобой иду! После чего маньяк начинал плести околесицу. Клялся, что вместе с жертвой прошлым летом откуда-то ездил в Москву Упоминал в качестве аргумента настоящее хохляцкое сало с чесноком, каковым жертву в вагоне угощал. Утверждал, что не раз и не два звонил по оставленному ею телефону, но к трубке подходила какая-то глухая бабушка. Называл себя, кстати говоря, Геной. И нависал над жертвой, как горный утес, всячески пытаясь ей понравиться своими внешними данными.

Мужчина он был видный, это обе потенциальные жертвы признали, крупный, мощный, с грубоватым, но правильным лицом. Одна, правда, со зла выразилась “морда кирпичом”, но согласилась, что уродом маньяка назвать трудно.

Обе отметили черную шелковистую рубаху, расстегнутую до пупа, общелкивающие бедра штаны и обувь с какими-то блестящими заклепками. Похоже, речь шла о ковбойских сапогах с имитацией цепочек и шпор.

Одна женщина как-то извернулась и кинулась бежать, другая догадалась завопить. На свое несчастье, мимо проходил ее знакомый. Он подбежал, схлопотал от насильника в челюсть, рухнул на асфальт, народ кругом загалдел, а маньяк унесся огромными прыжками.

— Такой вот подарочек! — завершил Уфимский.

— На нашу голову... — проворчал Вася.

То, что теперь все, способные держать оружие, будут брошены в погоню за маньяком, он не сомневался. Даже те, на ком висят загадочные киллеры из “Бастиона”...

Зазвонил телефон.

— Следователь Горчаков, — привычно-казенным голосом сообщил Вася.

— Это вас по поводу Вали Башарина беспокоят. Голос женский, женщина немолодая. Мать, что ли?

— Я вас внимательно слушаю, — сказал Вася.

— Мой зять, Боря... Борис Жуков...

— Знаю. Друг Башарина.

— Ну да! Так вот, вы все искали Валю, а он вчера к нам приходил. То есть, я полагаю, к моему зятю приходил. Я увидела его в окно, сразу пошла открыть дверь, а он... Ну, в общем, сбежал.

— Вы хотите сказать, что Башарин подошел к дому, развернулся и ушел? — уточнил Вася.

— Да нет же! — тут только в голосе, бывшем до той поры трогательно-застенчивым, вплоть до спотыкания, прорезались очень даже неприятные нотки. — Он поднялся по лестнице, я встретила его в дверях — я человек пожилой, у нас коридор длинный, я как его в окно увидела, сразу пошла открывать, — так вот, он повернулся и как понесется вниз!

— Он чего-то испугался? — предположил Вася.

— Меня он испугался! Понял, что я ему сейчас все выскажу! Вляпался, бездельник, в очередную историю! Опять ему какой-то муженек собрался морду начистить! Мало того, что сам, как блудливый кот, — еще и Борьку за собой тащит! А того куда потянешь — туда он и тащится! Зять то есть!

— А как Башарин был одет?

— Как дурак! Мужику уже под сорок — шастает с голым пузом!

— То есть черная рубашка была расстегнута?

— Весь в черном — тоже мне красавец мужчина! И в дурацких сапогах! Кто в сентябре в такие сапоги влезает, хотела бы я знать?

— В черных сапогах? — Вася сохранял привычное хладнокровие.

— В черных... — не слишком уверенно отвечала жуковская теща.

— Спасибо, вы очень помогли следствию.

Теща пыталась еще что-то рассказать про парочку дармоедов и неудачников, Вальку Башарина и Борьку Жукова, но Вася умел прекращать такие разговоры. И прекратил.

А потом, положив трубку, отпустил мысли на свободу Через два дня полагался аванс, можно было позволить себе очередную роскошь — тысячу двести пятьдесят пестрых загогулин, которые вместе должны были составить невозможно красивый старинный французский замок в долине Луары на фоне июльского полдня.

Вася давно вышел из детского возраста, однако в последний год пристрастился к собиранию “пазлс”. Возможно, это уже было классической блажью завтрашнего старого холостяка. Он по крайней мере раз в месяц покупал большие и дорогие коробки, а получившиеся панно заботливо покрывал бесцветным лаком. Это невинное хобби заменяло ему телевизор — о чем, кстати, никто на работе не знал. На работе были другие игрушки, не такие трудоемкие, — так, полгода назад все, включая полковника Андрея Евгеньевича Сорокина, увлеклись дротиками. Были куплены в складчину два больших круга “дартс” и дорогие тяжелые стрелки-дротики, проводились целые чемпионаты, а кончилось это чуть ли не трагически. Один круг был подвешен на двери, и вечером, в такой час, когда посетителей ждать уже не приходилось, одновременно один из участников турнира метнул зеленую стрелку — и стремительно отворилась дверь.

Перед окаменевшими сотрудниками стояло самое что ни на есть высшее начальство, генерал Каменский, а в его меховой шапке торчало зеленое пластмассовое оперение. Если бы генерал был на два сантиметра выше — остался бы без глаза.

Вася, неизменно бывший в тройке победителей, очень жалел об утраченной забаве.

Так вот, он стал собирать по вечерам, в тех редких случаях, когда они оказывались свободны, большие панно из маленьких загогулин. Иногда до часа — уходило на поиски соседок-выкрутасинок. И Вася порядком наловчился — впервые раскидав по столу пятьсот загогулин, он уже точным движением руки вытаскивал и составлял первые осмысленные сочетания.

Теперь же он замахнулся на тысячу двести пятьдесят!

Тренированные мозги вдруг активизировались.

Киллер из “Бастиона” с мордой кирпичом и в расстегнутой до пупа черной рубахе совместился с маньяком, которому вынь да положь Люсеньку! Сексуальная энергия перла из образовавшейся фигуры до такой степени, что притянула и уложила в ту же связку парня — гипнотизера, приказавшего не трогать инкуба. Сам инкуб, сексуально ориентированный злой дух, своим рельефом совпал и идеально вписался в репутацию неисправимого ходока Башарина, а Башарин в своих возрожденных к новой жизни ковбойских сапогах составил единое целое с киллером!

Картинка наметилась!

Правда, понять, что такое на ней нарисовано, Вася пока не мог. И вообще все это мелькнуло в голове и пропало. Однако ощущение, будто киллер, маньяк, инкуб и ковбойские сапоги как-то связаны, осталось.

Но, как собирание панно “пазлс” начинают с двух загогулин, так и Вася стартовал с самого короткого, во-первых, и лично им зафиксированного, во-вторых, эпизода.

Это была встреча с черноватым, как его обозвали охранники, парнем.

Вася вызвал в памяти легкую, худощавую фигурку в мешковатых штанах, с отрешенным лицом, со стволом в опущенной руке. Если он — киллер номер два, то какого черта не пристрелил Ротмана окончательно?

Почему-то Вася сразу понял: если этот парень поставил себе цель, то он ее достигнет. Надо полагать, его целью было вовсе не убийство. И не подпись Ротмана на банковских документах — это уже проверили. Он что-то искал...

Могло ли быть такое, что он просто шел по следу того, первого киллера, предположительно — Валентина Башарина?

— Версия номер один... — сказал себе Вася.

Если так — то вполне понятно, почему он обратился к человеку в форме. Этот человек преследовал ту же дичь. Обратился, правда, странно, не по уставу, но то, что ему требовалось, — сказал.

Если исходить из этого, то киллер — инкуб! Кем бы он ни был...

Теперь допустим, что Башарин действительно киллер. Или идиот, возомнивший себя киллером. С какой стати парню считать его инкубом? Да еще — своим? Персональным? Пожалуй, настала пора выяснить наконец, что такое инкуб, во всех подробностях! Может, это даже не инкуб, а — Инкуб? Кликуха? Вполне! Принимая во внимание склонности Башарина...

Одно странно — башаринское окружение скорее обозвало бы его Казановой или вовсе Баобабом, несколько исказив это слово. Таких вещей, как инкуб, простому человеку знать не положено. Даже простому следователю угрозыска...

Опять же, если Башарин почему-то решил пристрелить Ротмана, то ему после покушения следовало бы сразу скрыться, а не бегать со стремянкой по офису “Гербалайфа”. И потом, когда у него на хвосте уже сидел Вася, — тем более! Как прикажете понимать его появление в центре города и попытку всенародного изнасилования двух тридцатилетних дур?! Как будто в него и впрямь нечистая сила вселилась...

Может ли во взрослого мужика вселиться инкуб?..

Вася поймал себя на мысли, что версию инкуба он разрабатывает спокойно, деловито, как если бы речь шла о чем-то общепризнанном. А ведь существование этой нечистой силы в его мозгу было под большим сомнением. Мало ли что брякнул парень в “Бастионе”? Пациенты неврологических диспансеров еще и не то брякают...

В таком вот смутном состоянии духа был Вася Горчаков, когда ноги сами принесли его в кабинет. И тут же зазвонил телефон.

— Это я! — прежалостнейше известил Игорь. — Ну, как?

— Так, и сяк, и наперекосяк! — ответил Вася и положил трубку.

В конце концов, этот раздолбай мог бы предупредить о своих сексуальных подвигах!

— Еще один инкуб на мою голову... — вслух проворчал Вася.

Он не был блюстителем всенародной нравственности, более того — он полагал, что девяносто процентов изнасилований производится по взаимному согласию. Однако, если посылаешь товарища в разведку, неплохо бы дать ему правильную ориентировку! Тут уж речь не о сексе, а о том, что в последнее время называется словом “подстава”, хотя в словаре Даля оно имеет совсем другое значение.

В кабинет заглянул стажер Уфимский.

— Зайди к Сорокину!

Вася быстро сунул в прозрачную папку до середины исписанный листок.

Пунктом первым там был Башарин. Его связи, первая из которых — мама Насти Петровой. Его местонахождение. И сегодняшнее, и в момент нападения на Ротмана.

Вторым пунктом был парень, которого Сашка с Лешкой приняли за киллера. Парень, который произнес это несовременное слово “инкуб”. Этот знаток нечистой силы был, кажется, из плоти и крови — значит, имел имя, фамилию, место жительства и, возможно, прописку. Хорошо бы узнать — не числится ли он на учете в неврологическом диспансере. Хотя Вася нюхом чуял — нет, не числится...

Третьим пунктом была Колесникова.

— Это тебе за Колесникову! — сказал киллер Ротману. То, что Ротман не может вспомнить фамилию, еще не значит, что их судьбы не пересекались.

Четвертым пунктом было все, связанное с маньяком. Который, если забыть про мистику, вполне может оказаться спятившим от страха Валентином Башариным. А что? Если человек повернут на сексе, то, спятив, он как раз и может выйти на улицы с громким воплем: “Бабы, слетайтесь, вот он я!”

Был еще пятый пункт, выглядевший так: “5.???”

Имелась в виду “крыша”, которая может-таки найти заказчика этого несостоявшегося убийства. И Вася был готов пойти в церковь и поставить свечку за здоровье “крыши” — если она это сделает.

С этим планом действий Вася и отправился к Сорокину, любимцем которого числился последние годы. Что странно — никого в управлении это не раздражало. Как будто Вася мог вызывать у всего человечества только доверие и нежность!

На сей раз начальник был хмур. Вася доложил о догадках, о подозрительном сходстве киллера с маньяком, и осторожно подсказал, что в каждой стране и в каждом городе может завестись свой сумасшедший, способный доставить кучу хлопот, пока его поймают и отдадут психиатрам. Намекнул также, что, возможно, уже к вечеру будет знать, где прячется этот чудак на букву “м”.

— Значит, ваша версия — подозреваемый Башарин сошел с ума? И отправился по конкретному адресу убивать конкретного человека? — уточнил полковник.

— Но не убил же! Может быть, с тем же успехом он бы проник в городскую Думу, или в женскую баню, или в лигу сексуальных меньшинств. Но вот первым подвернулся “Бастион”.

— То-то и беда, что “Бастион”... Василий, мне нужен этот Башарин. Живой или мертвый. Ведь эти ребята, охранники, его опознали?

Вася все понимал.

Сорокин не имел намерения вешать на Башарина преступление. Он просто хотел предъявить кому-то наверху реальный результат своей деятельности. Потом, когда Башарин окажется уже в надежном месте, допустим — в дурдоме, можно будет понемногу распутать этот клубок. Если только клубок существует...

Поэтому Вася не стал усложнять дело, казавшееся Сорокину сравнительно простым. Он просто пообещал в максимально короткий срок предоставить Башарина живым или мертвым.

— Все, что потребуется... — и Сорокин выразительно замолчал. — И все, кто потребуются...

— Пока только свобода действий.

— Не только.

Сорокин полез в ящик стола и достал мобильный телефон — не свежайшей конструкции, не “Nokia” с наворотами, а вполне благопристойная “Motorola”.

— Ваш? — спросил, принимая, Вася.

— Твой. Запиши номер: 9-37-42-65. Связь каждый час.

Вася вернулся в кабинет как раз вовремя — снова запищал телефон.

— Горчаков слушает, — сурово сказал Вася.

— Вась, ну что ты?.. — заныл Игорь. Похоже, он действительно не понимал всей преступной мерзости своего поведения.

— Ничего. Головой думать надо, — изрек прописную истину Вася.

— Да я все понял! — прямо-таки застонал насильник-неудачник. — Вася, ты ее видел? Она там была?

— Я бы на твоем месте показался невропатологу, — с тем Вася и положил трубку. Понимая, что Игорь будет звонить еще и еще, он решил одним выстрелом убить двух зайцев: избавиться от Игоря и разобраться с инкубом. Потому сразу набрал давно знакомый номер.

Был в Васиной практике случай, когда свидетелем в деле о покраже старинных икон оказался почтенный дед, бывший декан педагогического института. Дед обладал феноменальными знаниями, один мог заменить всю Большую советскую энциклопедию, и при этом трепетал перед именами Маркса и Энгельса. Это Васю удивило — но дед показал статьи Энгельса по военному делу, загнул что-то про односторонний подход к “Капиталу”, и Вася понял, что спорить с таким монстром и зубром он еще не дорос, кишка тонка.

Несколько раз дед давал бесценные консультации — почему бы не расспросить его про инкубов?

— Добрый день, Георгий Никанорович! — сказал Вася. — Следователь Горчаков беспокоит. Вопросец у меня. Только не смейтесь — что вы думаете про инкубов?

— Добрый день, Василий Федорович! — отвечал дед. — Интересует ли вас трансформация образа инкуба в мировой литературе, исключительно в русской, в живописи, в музыке? С точки зрения психиатрии? С точки зрения католицизма и православия?

— Да я хочу понять вообще... — пробормотал Вася.

— Вообще — это бунт пола против вынужденного целомудрия, — четко, словно отличник на экзамене, доложил дед. — Вы в школе лермонтовского “Демона” проходили?

— Проходил.

— Извольте радоваться — натуральный инкуб. Прилетает ночью, соблазняет, привязывает, губит. Но в литературе, Василий Федорович, чаще суккубы встречаются. То есть — чертовки, которые высасывают из мужчины его мужскую силу. Проще говоря — если кому чего в жизни недостает, то оно ему и мерещится. Допустим, некий поэт девятнадцатого века, сидящий на холодном чердаке Монмартра и не имеющий десяти франков, чтобы пригласить гризетку, засыпает натощак и видит себя в нежных объятиях какой-нибудь Венеры или Армиды...

Тут декан голосом постарался передать округлости, аромат и прочие соблазны, но, видать, подзабыл это дело и сам того устыдился.

— Воспаленное воображение наутро усаживает его за стол, — сурово продолжал декан, — сует ему в руки перо и диктует страстные стихи о неземном духе, который в ответ на его мольбы подарил ему блаженство. Он готов погубить свою душу ради прекрасного суккуба — по крайней мере, так он пишет в трех десятках строф, насколько хватает полученного заряда, а потом одевается и совершает обход издателей с новорожденной поэмой. Или же монахиня, глядя на лик Иисуса, влюбляется чистейшей любовью, но плоть начинает требовать запретного плода — и приходит сон, в котором она, вроде поэта, попадает в нежные объятия. Наутро бедная монахиня в ужасе, она убеждена, что ее искушал дьявол, что блаженство было испытано наяву, но с инкубом. Если у бедняги хватит глупости признаться в своем грехе на исповеди, то ее ждет тяжкое искупление.

— Георгий Никанорович! — взвыл Вася. — А нет ли в литературе, в музыке или в архитектуре сведений об инкубах, которые появляются днем на улицах, у которых руки-ноги как у обычных мужчин, которые даже... могут врезать в ухо...

— Об инкубах, которые силой отгоняют от своих избранниц их законных мужей, известно. Но насчет того, чтобы врезать в ухо... Я полагаю, это зависит от фантазии того человека, который пишет рассказ или повесть об инкубе. А что? — тут в глуховатом голосе всезнающего деда прорезался интерес. — Вы решили, так сказать, поменять стезю?

С большим трудом Вася отвертелся от такого обвинения. И точно — зачем бы следователю угрозыска с инкубами и суккубами путаться? Попытки арестовать инкуба дед-марксист бы точно не понял.

Очевидно, все это время Игорь накручивал телефонный диск.

После разговора с дедом Вася сообразил, что обратился не по адресу, и следующий вопль Игоря в трубке принял уже более благосклонно.

— Хочешь реабилитироваться? Во-первых, записывай номер моей мобилки...

Игорь с таким энтузиазмом записал, что Вася понял ~ по крайней мере три цифры окажутся перевранными.

— Во-вторых, чеши в газетный киоск и купи всю желтую прессу на потусторонние темы, какую только увидишь.

— И порнуху? — Игорь не поверил ушам, но это было и не обязательно.

— На потусторонние! Выполняй. И сразу же — ко мне. Я скажу дежурному, чтобы сразу пропустил.

Пока Игорь закупал газеты и брошюры, Вася позвонил Башариным, убедился, что отец семейства так и не появлялся, позвонил в офис “Гербалайфа”, выяснил, что работничка там не видели, и связался наконец с Борисом Жуковым — тем самым соседом Башариных, с которым Валентин то вместе пиво пил, то в “козла” рубился, то призывал его подержать стремянку при ловле вспорхнувшего на дерево кота, то снабжал десяткой до получки. Жуковская теща утверждала, что Валентин его и в совместные заходы налево сманивал, но доказательств, кажется, не имела.

Жена Башарина утверждала, что если кто и знает секреты непутевого муженька — так только Борька, вечный башаринский прихлебатель и заступник. Но, возможно, знает, да не выдаст.

И она оказалась права. Борис не говорил, а блеял в трубку. Его послушать — так впервые с сотворения мира ступала по земле такая кристально чистая личность, как Валентин Башарин. И эту чушь он нес не совсем с перепугу. Очевидно, Жуков действительно считал Башарина образцом настоящего и крутого мужика. В отличие от жены...

Вася не был ясновидцем, однако, не кладя трубки, представил себе этого Жукова въяве. Если Башарин — высокий, крупный, с резкой, хотя и малоподвижной физиономией, так Жуков непременно должен быть маленьким, хилым, со скошенным подбородком. Он просто обязан смотреть на Башарина снизу вверх, верить во все истории о победах над женщинами, с благоговением приносить кумиру пиво... тьфу!

Очевидно, общение с. Игорем не прошло для Васи даром — его тоже занесло.

Потом он, имея под рукой список из шести номеров, обзвонил башаринскую родню и всем вежливо, но строго предложил: при появлении беглеца звонить следователю Горчакову! В его же, Башарина, интересах!

А потом появился стажер Уфимский.

— Маньяк вынырнул на Малой Артиллерийской!

— Люсеньки домогался?

— Люсеньки!

— Чует мое сердце, ловим мы клиента для дурдома, — сказал Вася.

Малая Артиллерийская была тут же, за углом, подальше высунуться из окна Васиного кабинета — и как раз увидишь. Значит, Башарин окончательно спятил. Гонять баб возле самой районной ментовки — это уже чересчур.

— А не хочешь ли знать, почему его не поймали? — спросил Уфимский.

— Хочу

— Он удрал с такой скоростью, что обогнал троллейбус!

— Обогнал троллейбус?..

— Да! 1уть свидетели.

Башарин не может обгонять троллейбусы, подумал Вася, Башарин уронил себе на левую ногу банку с краской и основательно хромает. Об этом следовало вспомнить еще при его нападении на Люсеньку номер два, когда он тоже сбежал с места происшествия.

Похоже, в него действительно кто-то вселился!

Или же это двойник. То есть — случайность, возведенная в степень, но вполне реальная. Стоп! Может ли человек быть настолько похож на другого человека, чтобы иметь те же вкусы по части одежды?

Вася позвонил супруге Башарина и спросил — есть ли в гардеробе беглеца черная рубаха из шелковистой ткани, и вообще — не имеет ли он обыкновения носить такие рубахи распахнутыми до пупа?

— Имел — когда супермена из себя корчил! И дура я была, что попалась! — отвечала супруга.

Черная рубаха была сношена несколько лет назад — от четырех до шести — и пущена на тряпки. Другой не покупалось — потому как незачем. Даже джинсовой. Башарин не дискотечный мальчишка, чтобы носить такие рубахи.

— Но если кто-то из его шлюх подарил ему другую, за это я не отвечаю! — вдруг осенило башаринскую супругу.

— А сапоги типа “казаки”?

— Сапоги еще живы, — отвечала супруга. — Он их на работе держит, они уже краской заляпаны.

— А черные штаны типа джинсы, в обтяжку?

— Штаны в обтяжку?.. — — женщина расхохоталась. — Носил, носил, супермен гороховый! Они на нем трещали

— Больше не носит?

— Куда ему! Там уже пузо вовсю прет! — Конечно, супруге было виднее...

На чем и расстались.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

КАК МЫ С ВАСЬКОЙ ИСКАЛИ МАГА-ТЕОРЕТИКА, А НАПОРОЛИСЬ НА ПОЛТЕРГЕЙСТ

Вообще-то совесть у меня есть. Когда я увидел, как Мымра Геннадьевна сопровождает Ваську на трамвай, я заподозрил неладное. И понял, что на всякий случай нужно извиниться.

Васькин голос в телефонной трубке был до такой степени злобен, что истина стала проясняться передо мной, как изображение на пластинке “Полароида”. Но до последней секунды мне почему-то не верилось, что Мымра Геннадьевна выложила ему все, что думает о причине моего ухода из шестнадцатой школы.

Оставалось только надеяться на Васькин здравый смысл.

Дежурный действительно был предупрежден о моем приходе. Он с интересом посмотрел на сноп газет, торчавших из моей фотосумки. Уложить их туда я не мог — там у меня все впритирку, и они вылезали сбоку вверх самым лихим образом.

Я постучал в кабинет и вошел, всем видом стараясь явить полнейшее и безупречное раскаяние, какое только подобает индивидууму, снискавшему немилость следователя угрозыска...

— Входи, входи! — мрачно пригласил Васька. — Насильник печального образа!.. Давай, сексуальный маньяк, колись!

— Чего мне колоться? — я вложил в голос всю убедительность, на какую только был способен. — Ничего же не было!

— Не заставляй меня пускать в ход мой блистательный профессионализм, — впрочем, по Васькиной роже было видно, что сейчас ему больше хочется пустить в ход кулаки. — Что там было, в этой комнате на третьем этаже и с диваном?

— Ничего не было.

— На диване сидели? — дело попахивало правильным допросом. Вот только подсказывать ответы, то есть закладывать в вопрос единственно возможную форму ответа, на мой взгляд, некорректно.

— Ну, сидели.

— Рядом?

— Почти.

Некорректность нарастала, я видел это по Васькиному прищуру.

— Ты ей стихи читал! — вдруг сообразил Васька.

— Ну, читал.

— А свои конечности контролировал? А, членисторукий? Я тебя знаю — ты когда себя артистом вообразишь, всех и за все хватаешь!

— Я тебя хватал, что ли? — честно говоря, как раз за это я и не мог бы поручиться...

— И не раз. Могло ли быть такое, что ты ей читал какие-то амурные вирши, увлекся и ухватил за что не надо?

— Нет.

— Ну, значит, это все-таки была сознательная попытка изнасилования. И тебя выперли из школы поделом.

— Значит, поделом.

Я не имел ни малейшего желания объясняться с ним на эту тему. Должна же быть хоть какая-то неприкосновенность личной жизни!

— Вот газеты и прочие издания на затребованную тему, — сказал я, выдернул их из сумки, выложил веером на стол, развернулся и устремил ладонь к дверной ручке.

— Сядь, — приказал Вася. — Вот сюда. Нужно выбрать из всей этой дряни информацию, от которой за версту не разит шизофренией!

— А что ты, собственно, ищешь? — поинтересовался я. — Тебя сглазили? На тебя напустили порчу? Может быть, ты собрался кого-то приворожить? Нужно избавить тебя от энергетического вампира?

— Я ищу инкубов! — отрубил Вася.

— Инкубов? А у тебя с ориентацией все в порядке? — пожалуй, насчет беспокойства в голосе я перебрал, ну да ладно. — Тебе, в твои годы и с твоей половой принадлежностью, ближе был бы суккуб!

— Где инкуб, там и суккуб. Давай, работай! Он взял первую газетку, носившую краткое и непритязательное название “666”, и пододвинул мне. А сам тяжко вздохнул и принялся отлавливать свою нечисть в другой местной газетке на ту же апокалиптическую тему, в “Асмодее”.

Полчаса работы дали примерно такой результат. На просторах Российской империи водились исключительно ведьмы и оборотни. Ведьмы перекидывались кошками и пакостили. Оборотни шныряли в волчьих шкурах. Также неоднократно восставали из гробов покойники, а какие-то исторические призраки предвещали несчастья. В городах и селах полтергейсты швырялись утюгами и валили холодильники. Все это было описано с такой серьезностью, что и уверовать немудрено. Я покосился на Ваську — не уверовал ли? Васька поймал мой взгляд и показал два пальца в виде латинской буквы “V”. Оказалось, он наконец отыскал страницу объявлений.

Я тоже не предполагал, что у нас в городе такое количество гадальных салонов, специалисток по приворотам и Таро, а также знатоков древнеегипетской, древнескандинавской, древнеирландской, древнеславянской и прочих магий. Еще в бытность педагогом я видел, как наши дамы втихаря раскидывали друг дружке карты и совещались, в какой гадальный салон лучше пойти. Но кто мог знать, что это стало стихийным бедствием?

— “Генерал и епископ черной магии”, — прочитал Вася. — Это как?

— Тайна сия велика есть, — отвечал я. — В таком случае, должен существовать и генерал-лейтенант черной магии. И адмирал. И кавторанг. Он стоит на мостике и крутит магический штурвал, и черные волны зла пенятся под носом его фрегата...

— Тебя несет, — заметил Вася. — А вот, глянь, гранд-мастер магии! Баба... Во! Орден мастеров эзотерики. Это вроде масонского, что ли? Древнерусская школа ведической реабилитации... Игореха, это как?

Кое-кто из генералов, адмиралов, грандмастеров и корректоров кармы — честное слово, два таких попались! — не постеснялся опубликовать свою физиономию. Не знаю, как завороженные, порченые и сглаженные, а я бы к такому человеку войти в кабинет побоялся.

— Хватит валять дурака, — сказал я. — Тебе нужен инкуб — ну и ищи инкуба!

Самое интересное — именно Васька его и нашел!

— Вот! — заорал он. И стал читать вслух:

— “Я бы не советовал заниматься спиритизмом людям, недавно потерявшим близких. Спиритизм в этом случае — прямой путь к инкубату и суккубату.”

— Ото! Инкубат и суккубат! — восхитился я. — А мы тут, сиволапые, лаптем щи хлебаем.

— Заткнись. “Если вызывать мертвых, общаться с ними, мечтать о близости с ними — они откликнутся. Но избавиться от них будет очень трудно. Допустим, вдова вызывает покойного мужа и говорит с ним об их любви. Ночью, во сне, муж вступает с ней в сношение. Женщина не знает, что стала жертвой инкуба...”

— Кто этот специалист? И как он сюда попал?! Я имел в виду — у кого хватило нахальства бороться со спиритизмом на страницах газеты “Асмодей”?

— Магистр белой магии Астралон.

И Васька показал снимок, прилагаемый к беседе с магистром.

Астралон был мужчина с черными усами, красивый, как Боярский в роли д'Артаньяна. Именно в роли... Однажды знакомая показала мне уникальный снимок — в какой-то московской тусовке ее угораздило сфотографироваться рядом с Боярским. И я понял, что актер — немолодой мужчина среднего роста, но с пропорциями высокого человека, бывают такие анатомические казусы. До красоты там было далеко — по крайней мере, в моем понимании этого слова.

Огненные глаза белого мага наверняка прожигали слабое женское сердце, как раскаленная игла — восковую свечку. А может, ему так по должности полагалось.

— Тут не сказано, как с ним связаться... — проворчал Васька, исследовав всю газетную страницу и даже заглянув на ту сторону.

— Не может быть, чтобы он работал без рекламы! Рекламу Астралона мы отыскали в разделе грошовых объявлений “Для дома, для семьи” между услугами опытной няни с высшим образованием и зазывами тренера по шейпингу. Был только телефон, без всякого адреса.

— Добрый день! — сказал я в трубку. — Нельзя ли позвать магистра белой магии господина Астралона?

— Астралон слушает.

— У меня проблемы. Я хочу записаться к вам на прием.

— С удовольствием. Какое время для вас более удобно? Очевидно, магистр давно сидел без работы.

— Сегодня можно? — спросил я. — Дело, понимаете ли, важное, наиважнейшее.

— Можно. Вы сейчас в центре города?

— Ну... Будем считать, что в центре.

— На проспекте Павших Борцов, в трех шагах от почты, есть подвальчик. Там с одной стороны сапожная мастерская, с другой — кафе. Называется “Анжелика”.

— Знаю “Анжелику”!

Я ее действительно знал. И добровольно туда во второй раз бы не пошел. Там я отравился чаем с булочкой. Если кто скажет, будто это невозможно, не верьте! Возможно. И еще как!

— Ну так ровно в четыре заходите туда, садитесь за столик у крайнего окна, там, где будет лежать раскрытая книга в Красной обложке, и ждите.

— Не так уж глупо, — заметил Вася, когда я передал ему разговор. — Вряд ли это кафе ломится от народа. Там можно спокойно поговорить. А если на прием к магу явится шизофреник — есть кому помочь его выставить.

— Вместе пойдем?

— Можно! — Вася вдруг развеселился. Оказалось — он никогда не беседовал с живым магом. И этот поход для него — ну, как для ребенка цирк! В цирке дядя клоун тем, кто сидит в первом ряду, может подарить шарик или конфетку. А маг, наверно, покажет фокус. Возьмет и материализует бриллиант в сорок каратов!

Мы честно заявились в “Анжелику” без одной минуты четыре.

Мы вошли, как ведено, обнаружили загнивающее заведение, где не меня одного, видать, умудрились чаем отравить, подивились тому, как это оно еще держится на плаву, и проследовали к дальнему окну.

К нему торцом был приставлен стол, а на столе мы увидели толстую раскрытую книгу в красной обложке. Чтобы не закрывалась, сверху лежала бронзовая штука, диск с кривыми рожками, числом восемь, и на каждом загогулина выгравирована.

Мне стало страшно.

Это была не просто книга — а книга заклинаний! Вот прочитаешь сдуру что-то не так — и козленочком станешь...

Не сговариваясь, мы заняли два стула подальше от книги.

Ваське не грозит опасность стать козленочком, как не грозит она старому, умудренному опытом козлу, подумал я, все еще недовольный тем, как Васька бросил меня за киоском. Ну да ладно... сам — дурак...

Мы молча смотрели на эту книжищу как два зачарованных идиота ожидали, наверно, что страницы шелохнутся, из них выкарабкается, как из-под одеяла, зеленый чертик и скажет:

— Ну, привет, я — Астралон!

— Добрый день! — сказал почтенный пожилой мужчина, на три четверти седой. — Позвольте...

Он чуть подвинул меня вместе со стулом, протиснулся и сел, положив руки по обе стороны красной книжищи.

И мы поняли: это — Астралон!

Уж чего-чего, а кокетства мы с Васькой от мага не ожидали. Мы еще допускали, что пожилая дама, которая шастает по Интернету в поисках романов и женихов, помещает там свое фото тридцатилетней давности. Но чтобы мужчина?..

Очевидно, он сразу разгадал наше недоумение.

— Я не таков, каким вы ожидали меня увидеть, — сказал он. — Но нам нужно быть очень осторожными с фотографиями. Вам, кстати, тоже. Попавшая в плохие руки ваша фотография — это канал связи с вами, вы это знаете?

— Знаю, — немедленно соврал Вася. — А что, со временем этот канал слабеет, что ли? Или зарастает?

Мы оба и одновременно подумали про наш городской канал! Если его еще два года не чистить — по зелени на его водах можно будет пройти аки посуху.

— Очень просто. В течение семи лет человек полностью обновляется. И то, с чем связан снимок, уходит в небытие. То есть, удар, посланный по каналу, проходит мимо цели, — объяснил Астралон.

Этому снимку было больше семи лет, и даже более четырнадцати. Маг основательно подстраховался.

— Чем могу быть полезен? — осведомился он. Мы переглянулись.

Когда двое взрослых мужчин вполне серьезно ищут по объявлению мага, находят, вступают с ним в контакт — в этом есть что-то дикое. Для Васи — в большей мере, чем для меня, но все же...

— Видите ли... — Вася решил показать мне, что он отважнее, но неловкость-то девать было некуда! — Мы столкнулись со странным явлением. Оно похоже на то, что в вашей литературе называется “инкуб”. И мы читали ваше интервью. Скажите, пожалуйста, может ли быть, что в наше время в городе орудует инкуб?

— Вполне! — без тени сомнения заявил Астралон.

— Не черт с рогами, не Мефистофель, который соблазняет Маргариту...

Я вздрогнул. Маргарита!..

— О черте с рогами никто и не говорит... — донеслось словно с соседнего этажа. Очевидно, я ненадолго отключился. — Речь может идти о так называемых полевых формах жизни...

Полевыми бывают ромашки, подумал я, и маргаритки... Нет, маргаритки — луговые... Почему же она не звонит, маргаритка моя луговая, почему звонила весь вечер и даже часть ночи, а потом больше не захотела, почему?..

— Нет, тут речь не об астральных или эфирных телах, — толковал Астралон, а Вася слушал. — Вот наши тела состоят из молекул, так? А у них все на уровне элементарных частиц. Или даже на нейтринной основе.

Ого, подумал я, ничего себе маг!

— Эти существа представляют собой поле или состояние элементарных частиц, если для вас так важны научные формулировки. Они, вероятно, могут свободно проникать сквозь другие тела и предметы, пропускать свет...

— Так это же призраки! — обрадовался Вася. — А нам нужен инкуб!

— Погодите, я хочу завершить свою мысль. Есть еще микролептонные поля. И даже существует аппаратура для наблюдения за ними. И проводились опыты. Вы никогда не пытались представить себе, скажем женщину — в натуральную величину и со всеми подробностями?

— Ну, представлял, — честно ответил Вася. — Но, скажем так, в определенной обстановке.

— Так вот, в ту минуту, когда ваше воображение рисует вам женщину, возникает так называемый микролептонный кластер, — убежденно произнес Астралон. — То есть сгусток, что ли, на который аппаратура реагирует. Раньше, еще в прошлом веке, это называли эктоплазмой — почитайте Конан-Дойла!

Мы с Васькой переглянулись — про Шерлока Холмса все, что написал сэр Артур, прочитали, но насчет эктоплазмы там вроде ничего не было...

— Его статьи по спиритизму, — сжалился над нами Астралон. — Итак, силой мысли вы можете создать микролептонный кластер, но будет ли он существовать дольше, чем одна — две секунды, — это уже зависит от ваших способностей. Дело в том, что ваше же воображение довольно быстро этот кластер разрушает. Вы не концентрируетесь на образе, вам в голову приходят другие образы, а этот, как правило, гибнет.

— Почему — как правило? — заинтересовался Вася.

— Потому что есть люди, способные его удерживать довольно долго... — маг помрачнел. — Дольше, чем им самим бы этого хотелось. Погодите...

Он замер, сдвинув брови, резко встал и сделал рукой вот этак — ладонь вперед, чтобы собрать наше внимание в центре этой самой ладони.

— Подойдите к стойке, возьмите что-нибудь и садитесь за соседний столик! — приказал Астралон, цапнул книгу и вместе с ней исчез. Ну, не совсем исчез — вполне заметно кинулся в ту самую дверь, откуда раз в два часа появляется бабка с мокрой тряпкой, чтобы обтереть столики.

Васька тоже вскочил — очевидно, их там, где он служит, натаскивают именно на такую реакцию: делай, как я! А я человек штатский, мне такие быстрые телодвижения вредны.

— Пересаживайся, идиот... — прошипел Васька.

Очевидно, какая-то опасность все же была. Я переместился.

Васька мгновенно очутился у стойки. Что он там мог выбрать, о бессмертные боги, что? И ведь то, что он принесет, нам придется есть!

Я знаю много. Я знаю, как стряпать при помощи утюга. Когда вырубили газ и оказалось, что дома нет ни электрочайника, ни плитки, ни самовара, я исхитрялся кипятить воду на поставленном вверх подошвой утюге и на нем же жарить гренки из белого хлеба. Я могу одним батоном и заплесневевшей коркой сыра накормить шесть человек. Но как варят кислый кофе — я не знаю! Честно говоря, и знать не хочу.

Я к тому, что кофе, невинный черный кофе, который притащил Васька, в рот взять было невозможно. Наверно, в этом заведении и водка бы прокисла...

А бутерброды с сыром, которые он выбрал за относительную безопасность, были старше самого Васьки лет этак на полтораста.

Он как раз ставил эти смертоносные бутерброды на столик, к которому я плюхнулся, когда в “Анжелике” возник еще один посетитель.

Это был грязненький дедок из тех, кто собирает по мусорникам стеклотару. В огромной клетчатой пластиковой сумке, которую он приволок с собой, позвякивала именно стеклотара. И он взором профессионала прогулялся под столами.

Удивительно было, что буфетчица, уже собравшаяся уходить в кухонно-складские дебри, не обратила на него ни малейшего внимания. Хотя сбор стеклотары был, как мне кажется, скорее прерогативой бабки с мокрой тряпкой.

Маленький, беспредельно вонючий дедок увидел что-то подходящее как раз у крайнего стола — у того, где мы только что сидели с Астралоном. Он без стеснения поспешил туда и стал тыкать палкой куда-то под столик, как/ бы пытаясь достать и выкатить нечто круглое. И достал, и нагнулся, чтобы изучить добычу, но это, наверно, была не стеклянная, а пластиковая бутылка, а их в тарных пунктах не берут. Разочарованный дедок выпрямился — и долю секунды, миллиардную долю, смотрел при этом в книгу с красной обложкой.

Он хихикнул. А потом сунул руку к себе в сумку, достал горсточку не пойми чего и широким жестом выкинул это самое на пол.

Мы с Васькой, как оболваненные кролики, следили за грязной морщинистой лапой. То, что там было, вылетело, рассеялось по полу — и вдруг оказалось, что это брызги жидкости.

Дед подхватил сумку и резво двинулся к выходу.

Мы переглянулись.

Что-то изменилось в подвальчике, воздух сделался другим, что ли?

Из кухонно-складских дебрей выглянул Астралон. Он оглядел помещение, в два прыжка оказался возле нас — и дал деру! У самых дверей повернулся и негромко приказал:

— За мной!..

Васька оказался умнее меня. А может, не умнее, а более управляемым. Если бы он не научился быстро и беспрекословно выполнять приказы — его бы давно уволили. Поэтому он вскочил и кинулся к выходу сразу.

А я — птица свободолюбивая. Я подчиняюсь с большим трудом.

И именно поэтому я не бежал, а шлепал по “Анжелике” под пронзительный визг буфетчицы. Потому что из всех щелей выступила и забила широкими плоскими струями вода!

Пока добрался до лестницы, ведущей из подвальчика, промочил штаны чуть ли не по колено!

Вася ждал меня в стойке бегуна, схваченного фотокадром: локти прижаты к бокам, шея вытянута, весь исполнен нетерпения.

— Он — там, задворками чешет! Ты — за ним, я-за дедом! — распорядился Вася. — Вон он уходит!

Имелось в виду, что мне поручен Астрален.

Но со мной произошло примерно то же, что с новорожденным утенком. Если ему, когда он только-только вылупится из яйца, показать вместо пернатой мамы любой другой движущийся предмет, то он за тем предметом и пошлепает. Поэтому когда Вася с высокого старта рванул следом за старикашкой, я как мог понесся следом. И надо признаться, что мокрые штанины очень неприятно хлопают по ногам! И сундучная сумка с тремя объективами тоже легкости бегу как-то не придает.

Зловредный дедок чесал перед нами ровненькой рысцой-трусцой, но клетчатая сумка куда-то подевалась. Я, не так уж далеко отбежав от “Анжелики”, сперва потерял из виду его, а потом и Ваську И встал, как вкопанный, соображая — а куда же я, собственно, бегу?

Тут-то и увидел я опять этого дедка. Он, непонятным образом проскочив мимо Васьки, уже чесал в противоположную сторону. И увидел меня.

Дед узнал меня, более того — он понял, что я его преследую! Почти не притормозив, он сунулся ко мне и сказал: “Га-а!”

С этим односложным и ни малейшего смысла не имеющим словом из его пасти вырвалась горячая струя густейшей вони. Она еще и плотностью обладала, потому как я ощутил буквально удар в нос!

Конечно же, я шарахнулся. Дедок понесся дальше со скоростью, даже неприличной для пожилого человека. Он обернулся и что-то увидел за моей спиной. Что-то, по всей видимости, очень страшное.

Припустил он, как спринтер-олимпиец.

Прямо перед моим носом возник Васька. От него разило, как... как... как от скотомогильника, наверно...

— Вот тварь вонючая! — и он добавил слова, которых я не ожидал от него услышать. — Развернулся на полном скаку, понимаешь! Куда его понесло?

Впервые в жизни я осознал, что такое азарт погони.

— Туда! — показал я рукой.

— Назад в “Анжелику”, что ли? — и, не задумываясь, логично ли это со стороны зловонного дедка, Васька устремился к “Анжелике”.

Там вовсю разворачивалось стихийное бедствие. Пока нас не было, вода поднялась чуть ли не до стойки. Из глубины подвала неслись страшные крики — надо полагать, тонули вековые запасы кислого кофе. Народ собрался у окон, заглядывал и комментировал. Даже спорили — когда приедет аварийка? И с особым наслаждением считали вскарабкавшихся на столы мокрых крыс!

— Что он такое сделал? — Васька повторил этот жест, классический жест сеятеля, с картины... тьфу, чья же это картина?..

— Магия, — округло разведя руками, сказал я.

Прохожие от нас шарахались.

Человек, способный выдуть такой мерзкий и прилипчивый аромат, должен быть взят на особый учет Министерством обороны, подумал я, и использоваться для разгона кавказских мятежников.

— Магия! — злобно повторил Васька. — Мало нам было инкуба?

Тут к “Анжелике” торопливо подошел парень в черных штанах и длинной черной майке, трепыхавшейся, как будто под ней не было даже скелета, а один позвоночник, раздвинул толпу и, присев на корточки, посмотрел вовнутрь. Я бы и не подумал обратить на него особое внимание, но Васька буквально стойку сделал, как сеттер с поднятой лапой. В общем-то, что тот парень присел на корточки, мне Васька потом сказал.

По Васькиным данным, этот гражданин выпрямился, решительно пошел ко входу в “Анжелику” и стал туда неторопливо спускаться. Совершенно не беспокоясь о том, что рискует утонуть. И как-то так получалось, что стоило ему поставить ногу в черной кроссовке на ступеньку, как от этой ступеньки откатывала вода.

Васька видел это своими глазами — он, бросив меня в мокрых штанах, кинулся следом за тем парнем. Он даже шагнул на еще влажную лестницу — а парень между тем уже стоял на полу и задумчиво следил за уползающей в щели водой.

А потом он обернулся.

— Тебе-то чего неймется? — спросил он Ваську. — Гляди, допросишься. Не лезь ты в их разборки, а то и на тебя лапу наложат. Чей бы ты ни был.

— Ты кто? — Васька потом клялся, что не услышал собственного голоса.

— Таир. Пусти-ка...

Тоненький, легкий, как мальчишка, он не то чтобы протиснулся мимо Васьки — он, как Васька опять же божился, прямо дуновением пролетел.

— Что это? — Васька был настолько потрясен исчезнувшим потопом, что ему и в голову не пришло спросить парня: послушай, что ты забыл в “Бастионе” и кого ты назвал инкубом?

— Мелочи. Полтергейст разбудили, — сказал Таир. — Вот ведь вредители... А насчет инкуба не беспокойся. Не твое это дело. Я по следу иду и сам его выловлю. Но если кого на него наведешь — пеняй на себя. Разрублю канал!

С чем и отбыл. А в подвальных дебрях вопли вскипели с новой силой. Очевидно, спасение от потопа было некстати — чего-то или кого-то не успели утопить...

Он прошел мимо меня, этот Таир, и я действительно обратил на него внимание, а не придумал это потом, чтобы получше выглядеть в Васькиных глазах.

Его лицо...

Такие лица я видел у старшеклассников на своих уроках. Сидит неглупый вроде парень, и что бы я ни толковал — он в упор не слышит, он что-то внутри себя слышит, и эта отстраненность делает его даже красивым...

И шел он, как человек, которому торопливость противопоказана. Для него важно идти и думать. И ему безразлично, как смотрят на него красивые девчонки.

— Ну, что этот Таир ко мне прицепился с этим инкубом? — Васенька чуть не плакал. Я вообще редко его видел в таком разобранном состоянии. То, что он был потрясен водяным чудом, — это понятно. Но оно могло объясняться и как-нибудь реалистически. Скажем, дергая в панике прогнившие трубы и вентили, сотрудницы кафешки нечаянно потянули именно то, что требуется для устранения аварии. Васька сделался невменяем из-за странных слов Таира.

— Простите... — меня очень деликатно тронули за плечо. — Вы не могли бы спуститься вниз и принести мою книгу?

Это был Астралон. Он стоял с видом нашкодившего кота.

Каким-то образом он знал, что лучше ему внизу не появляться.

— Я попытаюсь.

И я честно направился ко входу в “Анжелику”.

— Стой! Ты куда? — удержал меня за плечо здоровый мужик и повернулся к приятелю. — Ну, три пива за тобой! По пиву за крысу! Их семь на столы залезло, слышишь — семь! Не ходи туда — там у них что-то нечисто.

Это уже относилось ко мне.

— Батюшку нужно позвать, пусть помещение освятит, — посоветовала пожилая тетенька.

— Можно и самим ладаном покурить.

— И углы закрестить!

Женщины устроили высокопрофессиональную дискуссию на тему борьбы с нечистой силой. Оказалось — ни для кого в ее шкодах ничего противоестественного нет, нормальное явление, а домовой — так и вовсе у всех присутствующих член семьи.

Буфетчица решила наконец проявить инициативу. Босиком — надо полагать, ее уютные шлепанцы размокли, — она поднялась по лестнице с явным намерением перевесить табличку не той стороной, где “открыто”, а той, где “закрыто”.

— Ну, чего, чего! — прикрикнула она на уже расходящуюся толпу — Аварии, что ли, не видали? Закрыто, говорю!

Но, кроме явного намерения, было у нее еще и скрытое.

Она, встав на пороге, оглядела окрестности кафешки взором полководца.

Меня осенило — искала Астралона!

И второй раз осенило — видно, из-за него уже были какие-то приключения.

Астралон же, ожидая меня с вожделенной книгой, спрятался за грузовиком. И глядел оттуда в тоске.

— Ты чего тут торчишь? — спросил, подойдя, Васька. Он уже опомнился после беседы с Таиром.

— Астралон просил книгу забрать.

— Ну?

— Думаешь, она так просто отдаст? Она только и ждет, чтобы кто-нибудь за книгой явился!

Васька оценил выражение лица буфетчицы и согласился.

— Ладно, я унижусь... — буркнул он.

И полез за удостоверением.

Увидев эти корочки, буфетчица прямо ошалела.

— Так вы давно его пасете? — вполне профессионально, но втрое громче, чем полагалось бы, осведомилась она, приглашая человека из угрозыска вниз. И оба пропали из виду.

Я обернулся. Астралон, видимо, уже давно делал мне рукой вот этак — мол, подойди же наконец!

Я подошел.

— Плохо, — сказал унылый Астралон. — Она теперь книгу так просто не отдаст. Вот если бы стянуть удалось — другое дело...

— Вы же маг! — примерно так, как говорил двоечнику в школе про его скрытые под десятью слоями лени способности, заметил я. — Что же вы ей глаза не отведете?

— У меня другая специализация, — горестно и мрачно сообщил Астралон. — Как вы думаете — она милицию не вызовет?

— Уже вызвала... — не менее пасмурно известил я, и тут в голове образовалась цепочка. Милиция — учреждение — редакция — гонорар — снимки — потрясающий вид затопленного подвала... Идиот! Для чего же я таскаю с собой все эти железки?!

Я мог сделать снимок века и предложить его даже не журналу, а нашему самому популярному еженедельнику “Отчий дом”, где любят всякую не слишком сложную мистику. Или “Асмодею”, который наверняка впилил бы картинку на первую полосу, ту, что с повышенным гонораром!

Ну? Есть ли еще в природе такой идиот?!

Астралон, не в силах смириться с утратой книги, подкрался к окошку подвальчика и вернулся в крайнем изумлении.

— Там ваш товарищ ее допрашивает! Тут я поверил, что каким-то ясновидением этот чудак обладает.

— Допрашивает. Это у него хорошо получается... Минут этак через десять из “Анжелики” вышел Васька с книгой под мышкой и сделал нам рукой вот так — сгиньте, следят!

Мы и сгинули в ближайшем дворе. Сделав небольшой круг почета, он тоже туда явился.

— Вещественное доказательство, — сказал Васька, взвешивая на руке книгу в красном переплете. — Надеюсь, я ни одной бумажки не потерял?

Между страниц были понапиханы всякие записки и даже тетрадные листы.

— Это все мелочи, — Астралон потянулся за книгой, но Васька не дал.

— Сперва — о деле, — распорядился он. — Сперва вы ответите на все наши вопросы, а потом и получите свою книгу. Поскольку это ваше орудие производства, терять которое вы не захотите, то я рассчитываю на ответы точные, четкие и обстоятельные!

— Вы ее откройте, — посоветовал Астралон. И это был еще один момент, который следовало запечатлеть для потомков.

Васька мужественно раскрыл красную книгу, высвободил от записочек клочок текста, прочитал — и разинул рот. Вот если бы я его сейчас щелкнул, это был бы еще один снимок века!

— Теперь ясно? — спросил Астралон. — Если я эту книгу домой не принесу, с меня дочка и внучка шкуру спустят!

Первая мысль была — он растит ведьм! С младшего школьного возраста! Вот, значит, какая у него узкая специализация!

Вторая мысль была — заглянуть через Васькино плечо в эту магическую здоровенную книгу.

Васька угадал мое намерение.

— ... Что готов душою страстной за царевною прекрасной он пешком идти отсель хоть за тридевять земель! — с пылом и жаром прочитал Васенька. — Сказки Пушкина, старик. Доподлинные. Изданы в пятьдесят мохнатом году!

— Книга большая, внушительная, — стал оправдываться Астралон. — Клиентам нравится!.. Васька вздохнул.

— Пошли, — сказал он. — Будем копаться в магии на свежем воздухе.

— Пошли... — согласился Астралон.

И мы сели в самом подходящем месте — у песочницы. Бабушки, смотрящие за малышней, предпочли теневую сторону, а мы, трое мужиков, и на солнышке не растаем!

— Вернемся к нашим инкубам, — предложил Васька. — Даю вводную.

И в общих чертах пересказал обе встречи с Таиром.

— Если этот человек так говорит, значит, так и есть, — Астралон на солнечной скамеечке выглядел совсем дедом, причем очень озабоченным дедом, и видно было, что знает он немного и делиться своими знаниями почему-то не хочет.

— Он известен в этих ваших магических кругах?

— В том-то и дело, что в кругах — в тех, с которыми я близок, по крайней мере, — он мало известен. Говорят, мальчишка имеет способности... Говорят, он — сам по себе... С епископом не сотрудничает, но и своего дела не открывает...

Я думал, Васька хоть попытается узнать, что это за епископ такой, но моего друга заколодило на странноватом парне.

— Может ли ему лично принадлежать инкуб? Я имею в виду тот микролептонный кластер, о котором вы говорили.

— Да нет же, инкуб — не микролептонный кластер! — воскликнул Астралон. — Я просто объяснил, как может появиться существо, ошибочно принятое за инкуба!

Васька помотал головой.

— Значит, вы в инкубов не верите? — Напрямую спросил он.

— Если верить европейским и древнекитайским источникам, то они существуют! — воскликнул заподозренный в профессиональной нечистоплотности маг. — И являются сущностями! Я даже допускаю такой вариант, что кому-то, возможно, Таиру удалось словить инкуба.

— Как? — я не маг, про инкубов знаю совсем немного, но процесса ловли этой нечисти и вообразить не могу.

— Да хотя бы во сне, — безмятежно предположил Астралон и возвел глаза к небу.

— Разве сие возможно?

Вася молча, всем лицом и даже руками присоединился к моему вопросу.

— Почему бы нет? Есть такие ловушки. Допустим, сильному магу повадился являться во сне инкуб. И надоел. Маг поставил ловушку и словил. Или клиента замучил инкуб. Опять же — ловушка...

— А потом?.. — без голоса спросил я.

— Потом уже проще. Если подавить инкуба, лишить его воли, навязать свою волю, то можно на базе его энергии сформировать сущность, которая будет выполнять ваши задания. Скажем так — специфические задания. Вряд ли Таир поймал инкуба — и не подавил его.

— А что это будет за сущность? Что-то бестелесное? Или же она сможет выполнять физические действия? Скажем, взять в руку пистолет и выстрелить? — поинтересовался Вася.

— А разве то, что выполняет инкуб, не есть физическое действие? — очень удивился Васькиной магической безграмотности Астралон.

Я чуть не застонал.

Астралон популярно объяснил, что в большинстве случаев оно-таки физическое. Потому что рождаются дети!

Деньги за консультацию он брать отказался. Поблагодарил, что не бросили в беде. Вася дал ему номер мобильника — мол, если будут новости про Таира или про инкубов — охотно выслушаем!

На том и расстались.

— Маг-теоретик... — проворчал Васька. — Мне буфетчица рассказала... У него еще колоды карт по карманам распиханы. На женихов гадает. По идее, ему бы в гадальном салоне работать. Но он не хочет. А у них там, похоже, что-то вроде своей мафии. Не удивлюсь, если окажется, что они город на участки поделили. Чушь какая-то! Инкубы, суккубы, оборотни, ведьмы, нечистая сила!

— Знаешь, Вася, в чем разница между нами? — с идиотской гордостью спросил я. — Ты реалист безнадежный. Если что-то выползает за рамки мира, который принято считать реальным, твоя первая мысль — это недопустимо! А я допускаю, что могут существовать вещи, которых марксистский материализм не учитывает. Experientia docet! И при встрече с ними мне легче, чем тебе. Потому что, сударь ты мой, к такой встрече я всегда готов!

И накаркал на свою голову! Юный ленинец, скаут, кто там еще был всегда готов? Я похож на скаута примерно так же, как на суккуба.

— Да нет... — Васька стоял передо мной выпрямившись, прислушивался к чему-то внутри себя, ив этот миг, ей-богу, был чем-то похож на Таира! — Я, кажется, тоже готов...

ГЛАВА ПЯТАЯ

О ТОМ, ЧТО НЕКОТОРЫЕ СЛЕДОВАТЕЛИ КАК-ТО СТРАННО ОТНОСЯТСЯ К КРАСИВЫМ ЖЕНЩИНАМ...

Марья Геннадьевна сдержала слово — она отыскала маму Насти Петровой. И позвонила Васе чуть ли не в восемь утра, и дала телефонный номер, и предупредила все-таки, что контакты с ребенком — только в присутствии педагога!

Вася поклялся, что так оно и будет. Вот уж без ребенка он во всей этой странной истории охотно бы обошелся!

И позвонил Алевтине Петровой.

— О чем вы хотели побеседовать с моей дочерью? — довольно-таки агрессивно осведомилась незримая женщина. Очевидно, учительница успела ее настроить на свой лад.

— Скорее всего, беседы с вашей дочерью не потребуется, если вы мне ответите на несколько вопросов, — успокоил Вася. — Но лучше бы для этого встретиться. Вы можете прийти сюда...

Тут он сообразил, что если речь пойдет об интимной жизни инкуба, то лучше бы обеспечить себе свободу маневра.

— ... А лучше бы мне подойти туда, куда вы укажете. И в удобное для вас время, — предложил он со всей доступной сотруднику угрозыска любезностью.

Договорились встретиться через час у входа в Дом колхозника.

Это был воистину замечательный дом. Уж если где в городе и могли завестись инкубы — так только здесь!

Примерно в начале пятидесятых городским властям была спущена сверху ценная мысль. Кто-то там, в непостижимой вышине, подумал: когда окрестные колхозники приезжают в город с грузовиками картошки или на экскурсию, им ведь, горемычным, решительно негде переночевать! Имелось в виду, что обычная гостиница, где шесть коек в номере и туалет в конце коридора, им не по карману. Поэтому было решено строить “Дома колхозников”, где одновременно могли бы с удобствами и по дешевке ночевать сотни две по меньшей мере неприхотливых тружеников села.

Перепуганные городские власти не пожалели денег. Через год в самом центре возник единственный на то время небоскреб. Дом колхозника имел шестнадцать этажей, огромные комнаты с высокими потолками, прорву всевозможной лепнины, а силуэтом напоминал высотные здания Москвы с непременной красной электрифицированной звездой на шпиле. И в него действительно на первых порах пускали ошарашенных колхозников.

Со временем на это здание наложила когтистую лапу партия. Поскольку изначально планировалось, что уставшие от продажи картошки с капустой колхозники захотят вечером посмотреть фильм “Свинарка и пастух”, то в доме имелся здоровенный кинозал и даже ресторан — чтобы обсудить перипетии фильма. Трудно было придумать более удачное место для проведения партслетов, партконференций и партсеминаров, на которые собиралось до трехсот человек со всей области. Семинары длились недели по две, слеты и конференции были покороче, но все равно делегаты успевали перезнакомиться самым интимным образом. И если бы роскошные кровати в Доме колхозника вдруг заговорили, то стены Дома колхозника покраснели бы как снаружи, так и изнутри.

Потом здание стало средоточием офисов самых солидных фирм. Просторные светлые номера с удобствами очень для этой цели подходили. К тому же Дом колхозника стоял посреди целой площади и имел перед входом газон с клумбами площадью гектара в полтора. Естественно, газон заасфальтировали и превратили в очень удобную автостоянку. Поскольку никому и в голову не пришло, что преображенному зданию нужно бы дать какое-то имя, оно так и осталось для горожан Домом колхозника, к большому удивлению молодежи.

В этот притон разврата и направился Вася.

Он встал у входа в назначенное время и принялся наблюдать за пролетающими взад-вперед бизнес-леди. Это были, как правило, высокие, стройные, подтянутые и какие-то отлакированные леди с озабоченными физиономиями, с маленькими сумочками и большими папками для документов, в том, что называется “строгие элегантные костюмы”, и их каблуки трещали по плиткам широкого крыльца как взбесившийся пулемет. Вася подумал, что и любовью они, пожалуй, занимаются с той же скоростью и целестремленностью, с тем же выражением лица, молча и без лирических отступлений.

Но та, что остановилась по другую сторону шестистворчатых дверей, была больше похожа на женщину, чем стремительные, сверхэлегантные, поджарые особы. Она и ростом была поменьше, и личиком покруглее, и — курносая!

— Вы — Алевтина Петрова? — спросил, подойдя, Вася. — Следователь Горчаков. Я тут одно местечко приметил. Если вы не против — там можно поговорить.

Он имел в виду кафе на свежем воздухе за Домом колхозника.

— Вполне, — отвечала Алевтина.

Она смотрела на Васю, чуть склонив голову набок, и во взгляде читалось: надо же, мент, а вполне похож на нормального мужика... Да, пожалуй, именно это и читалось...

Вася много чего за свою жизнь увидел в женских глазах, и это были отнюдь не комплименты. Каков вопрос — таков ответ, и хотя он свои многочисленные вопросы старался задавать корректно, но смысл как правило был малоприятный, и от собеседниц он слышал всякое.

Именно поэтому, да еще зная, что зловредная Марья Геннадьевна много чего могла наговорить, Вася отвечал на заинтересованный взгляд Алевтины Петровой довольно строго.

Они дошли до кафе, сели, и, поскольку предстояло говорить о вещах довольно интимных, бася решил придать беседе неформальный оттенок. Он взял две чашки кофе, чем еще больше удивил Алевтину. Все-таки глаза у нее были выразительные. На сей раз в них читалось: вот интересно, им для таких допросов выдают подотчетные деньги на угощение, или это он за свой счет?

— Знаете, мне и начинать-то неловко, — сказал Вася. Он по опыту знал, что такая стеснительность и неуклюжесть у многих вызывают прямо-таки нежное желание помочь и ободрить.

— Если моя Настя... — начала было, мгновенно перепугавшись насмерть, Алевтина. Вася только что руками на женщину не замахал.

— Настя тут ни при чем!

— Но мне в школе сказали...

— Что вы вдвоем могли быть свидетельницами преступления? Алевтина... простите, как по отчеству?..

— Просто Аля.

— Ну, не мог же я сказать этой вашей школьной мымре, зачем вы мне понадобились на самом деле! — искренне воскликнул Вася.

В живых глазах Алевтины он прочитал довольно конкретную фразу: мужик, я женщина приветливая, но вторжений в личную жизнь не потерплю. Брови, что мгновенно насупились, эту мысль подтвердили.

— Я вовсе не собираюсь вторгаться в вашу личную жизнь... — глядя на одноразовую белую чашку, ответил Вася.

Алевтина опять склонила голову набок, но в другую сторону.

Ну, в разумных пределах, конечно, можно — сказали эти ясные, светло-карие, чуть подведенные глаза. Красивые, между прочим, глаза. Хотя и не в Васином вкусе. Ему, как и многим неярким, светловолосым, по всем достоинствам средним мужичкам нравились отчаянно вороные яркие девицы, с черными глазищами в пол-лица, и повыше ростом.

— И мне, честное слово, сейчас трудно определить те разумные пределы, которые, то есть, за которыми...

Васин монолог, который на самом деле был диалогом, уперся в тупик.

— Да ладно уж, — вслух сказала Алевтина. — Я с мужем почти развелась. Фактически я свободная женщина, белая, совершеннолетняя, с полным правом на самоопределение, и вообще... Если вас интересуют мои отношения с Анатолием Сергеевичем Марченко...

— Нет, вот как раз ваши отношения с Марченко меня совершенно не интересуют! — Вася был рад, что не затронет в допросе сегодняшнюю личную жизнь этой милой женщины. И сразу понял, как нужно действовать дальше. Хотя...

Хотя был, имел место какой-то внутренний вздох: ну вот, у нее есть Анатолий Сергеевич Марченко, она уже наладила свою личную жизнь...

— Значит, так. О каждой женщине моложе восьмидесяти лет ходят слухи, о каждой! И это нормально, — многообещающе начал Вася. — Иногда в их основе — какой-то искаженный факт. Мне стало известно, что вы хорошо знакомы с одним человеком. Более чем хорошо. Этот человек женат.

— Господи, да кто же это? — на сей раз вслух изумилась Алевтина.

— Валентин Башарин.

— Башарин? — опять ее глаза вполне внятно заговорили. Я старательно копаюсь в глубинах своей памяти, сказали глаза, я уже докопалась до техникума, где не имела однокурсника Башарина, я уже добралась до школы, где не имела одноклассника Башарина, сейчас я вообще в детский сад провалюсь!

— Отец одноклассника вашей Насти, — напомнил Вася.

— Точно, он! — Алевтина даже обрадовалась. — Все правильно, я действительно знаю этого человека. Если вы его увидите, скажите ему, пусть вернет плоскогубцы, две отвертки, шпатель и пилу А также придет ко мне домой и доведет до конца начатый ремонт туалета. Там немного осталось, я сдуру отдала ему деньги, после чего он взял и исчез.

Вася, уже зная лингвистические способности Алевтининых глаз, вгляделся в них как можно внимательнее.

Это чистая правда, сказали глаза, женщину так легко сбить с толку рассуждениями о профессионально выполненном ремонте, особенно если законный муж этой женщины с трудом отличает молоток от клещей.

— Вы хотите сказать, что пригласили этого человека сделать ремонт? — на всякий случай уточнил Вася. — Познакомились с ним на родительском собрании, поняли, что он может вам помочь, и?..

— Он в строительной фирме работает, — сообщила Алевтина то, что Вася и без нее знал. — Обещал достать материалы подешевле. И вот результат.

Она усмехнулась, как бы посмеиваясь над своей доверчивостью.

— Аля, — сказал тогда Вася. — У меня нет оснований вам не доверять. И все-таки — ваши с ним отношения ограничились ремонтом туалета?

— Незавершенным ремонтом, — поправила она. — Ну, Башарин такой человек, что он бы и к моей бабушке стал приставать — а вдруг ему обломится. Но ничего такого не было.

Однако глаза говорили другое...

— Аля! Я же не классный руководитель вашей дочери! — воскликнул Вася. — Я же сплетни распускать не собираюсь! Все это — кон-фи-ден-ци-аль-но! Башарин влип в очень неприятную историю. Он считает, что совершил преступление, и поэтому сбежал. А у меня есть основания полагать, что в него...

Вася сгоряча чуть было не начал объяснять Алевтине, что в Башарина вселился инкуб, но вовремя поймал себя за язык.

— ...Что его... ну, подставили, что ли. Мне нужно с ним встретиться. Это очень важно! Его жена или понятия не имеет, у кого он может скрываться, или врет! Никто из его знакомых не знает, есть у него теперь какой-то роман, или нет. Единственная ниточка — вы, Аля!

— Да не было у меня с ним никакого романа! — возмутилась Алевтина, но возмутилась скорее словесно, а в глазах был вопрос: послушай, что ты за человек? Сейчас, когда ты заорал на меня, я разглядела в тебе что-то такое... не могу объяснить, какое...

— Значит, он всего лишь был нанят вами для ремонта туалета? — Вася понял, что перегнул палку, а выражение Алевтининых глаз его насторожило. Следовало поскорее отступать!

Не то чтобы она Васе совсем уж не нравилась. Ну, приятная женщина, приятная курносенькая женщина со светло-карими глазами и явно крашеными волосами, приятная женщина чуть за тридцать, как и сам Вася, приятная, да... И не более того!

Он вовсе не нуждался в инициативе приятной женщины. Такие вещи обычно несколько осложняют мужскую жизнь. Хотя она и призналась, что имеет близкого друга, но, но...

Часовой, который с автоматом на груди стоит в сердце каждого мужчины, охраняя драгоценную свободу, беззвучно крикнул: “Стой! Кто идет?”

— Ну, допустим, нанят, хотя он сам предложил... — Аля явно услышала крик часового. — Но, если вам это может помочь, он много рассказывал о себе. Гораздо больше рассказывал, чем возился с туалетом.

— Вот это мне и нужно! — обрадовался Вася.

— Я даже могу подсказать вам, где он, скорее всего, спрятался.

А ее глаза говорили — я хочу как можно скорее окончить этот допрос и избавиться от тебя!

— Честно говоря, я считал, что его приютила какая-нибудь подруга, — признался Вася.

— Он был бы на седьмом небе, если бы завел подругу! — Алевтина явно преувеличивала, не так уж скверен был Башарин, чтобы не нашлось дурочки, согласной на встречи с ним, женатым и безденежным. — Вы, наверно, не знаете, но жена его держит в ежовых рукавицах. А работает он в строительной фирме... да... Так вот, они ремонтируют офисы. И Валентин обычно там, где работает, устраивает себе берлогу. Ну, хозяйство там заводит и надувной матрас приносит. Когда у него дома скандал — он туда ночевать убегает. Я знаю об этом потому, что он меня туда заманивал, тогда я еще думала, что буду жить с мужем, и дома мне такие дела были ни к чему, и он тоже домой позвать не мог... А это был самый удобный вариант... Ну, ему так казалось — что удобный...

— Так, значит, он прячется в “Гербалайфе”? — Вася более чем изумился. Действительно, там ведь одновременно делали и офис, и квартиры начальства, закуток для надувного матраса имелся непременно!

— В “Гербалайфе”?

— Он там теперь работает, — объяснил Вася и встал. — Ну, большое вам спасибо. Действительно — помогли! Сказал бы — до свидания, но вы очень хороший человек, Аля, и я вам искренне желаю, чтобы у вас в жизни больше никогда не было свиданий с угрозыском!

Он думал, что очень ловко выкрутился.

Он продолжал так думать, даже когда, переходя улицу, посмотрел налево и боковым зрением уловил, что Алевтина смотрит ему вслед.

Как раз на перекрестке запел мобильник. Зачем Сорокин из всех возможных мелодий выбрал “Танец маленьких лебедей” — этого Вася ни тогда, ни вообще когда-либо не понял!

— Андрей Евгеньевич? — спросил он.

— Я. Ну, есть что-нибудь?

— Вроде есть, — Васе отродясь не доводилось докладываться начальству при переходе улицы, да еще на красный свет, и он чувствовал себя более чем нелепо. — Похоже, что он регулярно отсиживается и отсыпается на рабочем месте. В данном случае это ремонтируемый офис “Гербалайфа”. Обычно он...

И Вася пересказал начальству то, что узнал от Алевтины Петровой.

— Тебе, Горчаков, цены нет! — обрадовался Сорокин. — А то мне уже сверху звонили.

— Андрей Евгеньевич, сдается мне, что Башарин действительно спятил, — уже не в докладном тоне, а по-человечески сообщил Вася. — Ребята допросили пострадавших от маньяка — очень тот гад на Башарина похож!

— Зачем бы ему на этой почве с рельс съезжать? — удивилось начальство. — Он же, ты говорил, ходок!

— Опять же — сдается мне, что репутация Башарина и сам Башарин мало чего общего имеют.

И опять Вася пересказал мнение Алевтины по этому щекотливому вопросу.

— Если, с одной стороны, тебя жена пилит, а с другой — подругу завести никак не получается, то здоровому мужику и спятить недолго! — с большим удовольствием расписывал версию башаринского безумия Вася, напрочь позабыв, что собеседник — на другом конце города, что идет он, следователь Горчаков, по улице в одиночестве, и что орет он в трубку самым непотребным образом.

Две женщины, что шли навстречу, от этого громогласного словесного пассажа расхохотались. Вася с большим трудом понял, что смеются-то над ним...

Он скоренько завершил беседу с начальством и рванул в “Гербалайф”.

Коллег беглеца он отыскал на втором этаже и в почти полном составе — шесть человек.

— Башарин? — спросил его бригадир ремонтников. — Дайте мне этого сукина сына! Я его самого по стене заместо штукатурки размажу!

— Значит, вчера его на работе не было?

— Я же говорю — дайте мне его!

Глядя в простое и яростное лицо бригадира, Вася понял — больше он от этого человека ничего путного не услышит.

— Я слыхал, он себе где-то наверху берлогу оборудовал.

— Какую берлогу?!

Вася попятился.

Сейчас каждое слово было чревато.

— Или это относилось к вашему предыдущему объекту? — как бы сам себя спросил Вася.

— Мы все чего-нибудь оборудуем. Нельзя же без бытовки, — помог ему другой строитель, маленький, плотный и навеки безымянный. — Чай там вскипятить, перекусить...

— Телку привести! — подсказал еще один безымянный, помоложе. Ремонтники рассмеялись, но как-то невесело.

Вася, как мог, поддержал общее веселье. И пошел — якобы к начальству, за официальной характеристикой Башарина. На третьем этаже были три двери — две запертые и, скорее всего, пустые — на звонки никто даже к глазку не подкрался. А вот третья открылась сразу.

Вася вошел, нюхом учуяв, что здесь-то и находится та самая берлога. Из пустой прихожей он попал в комнату и остолбенел.

На тахте, разметавшись, спала девушка.

Если и были в природе более красивые девушки, то Вася их в жизни не встречал, это уж точно!

Девушка, укрытая какой-то грязнейшей дерюгой; была под этой дерюгой, кажется, совсем голая. Вася видел узкое загорелое колено, изящную ступню, видел остренькие плечи, видел длинные темные волосы, такие длинные, что соскользнули на заляпанный всякой дрянью пол. Видел фарфоровый профиль...

Было в девушке что-то нереальное — как если бы сквозь нее просвечивал узор ткани, которой обита старая тахта, как если бы прозрачное личико слабо светилось...

Вдруг Васю ошарашила чисто ментовская мысль — труп!

Он подкрался и опустился на корточки, едва ли не касаясь девичьей щеки носом.

Она дышала. Она просто провалилась в сон после бурно проведенной ночи — и быть того не может, чтобы она провела эту ночь с Валентином Башариным! Неужели Аля Петрова ошиблась, и Башарин — действительно мастер уговаривать женщин?

А такую красавицу уговорить, должно быть, непросто...

Вася посмотрел на ее вещи, сложенные на облупленной табуретке. Нет, не гулена с проспекта, и лицо слишком свежее для гулены. Опять же, если бы туда и выпускали работать такую девочку, то вряд ли позволили бы ей оказаться непонятно где...

Вася осторожно отступил в прихожую.

Странное явление! Если эту неземную красавицу привел сюда Валентин Башарин — то куда же он, идиот, подевался?

Почему он не здесь? Почему не ждет с трепетом, когда она проснется?

А может, это и неплохо?

Вася прислушался к себе.

Он оценил красоту спящей незнакомки, он взволновался, когда заподозрил убийство, — так почему же он сейчас до такой степени спокоен? Можно сказать, спокоен до полного идиотизма?

То есть — в ситуации, когда у каждого нормального мужчины моложе девяноста лет голос плоти забивает все прочие голоса, Вася слышит, как внизу чем-то шерудит бригада ремонтников — и не более того!

Вася подумал, что надо бы подойти поближе. И подошел. Результат был тот же. Красавица спала — и плоть тоже спала, как будто ей вкатили хорошую дозу клофелина.

Так, подумал Вася, допрыгался. По-научному такое дело называется — импотенция.

Но с чего бы вдруг эта зараза у здорового, нормального, спортивного мужика, чуток за тридцать? Причем мужик не переутомлен, не влюблен в другую женщину, не давал обета целомудрия, не сбрендил от порнографических журналов...

Вася отошел.

Наверно, следовало бы все-таки разбудить красавицу. Нечего ей делать в пустой квартире, куда, того гляди, вломятся ремонтники. Надо бы препроводить ее... ну, скажем, к родителям... Вася сказал себе это праведным до тошнотворности голосом. В конце концов, он сейчас при исполнении... должен прийти на помощь юному существу...

Вася подошел.

Вблизи, когда оставалось только бережно коснуться ладонью голого плеча, он понял, что делать этого не станет. Нельзя — и точка! Почему нельзя, кто запретил — леший его ведает! Но — нельзя! Под страхом смертной казни!

Вася отошел.

Да какое там отошел — если быть совсем честным перед лицом истории, ударился в бегство. И осознал это, уже оказавшись на лестничной клетке.

Смутно сделалось Васе Горчакову.

Сперва с утра симпатичная женщина к нему интерес проявила, а он только что не шарахнулся, как прохожие от сексуального маньяка. Теперь вот это недоразумение...

Неужели он в самом деле такое ископаемое, такой реликт, такой бронтозавр, что может прикоснуться к женщине (даже кончиком пальца, не говоря уж о поцелуе!) только в случае пламенной и прекрасной любви?

Но, если уж смотреть правде в глаза, следователь Горчаков общается с таким контингентом, что пламенной любви там взяться неоткуда, и, значит, обречен на вечное безбрачие!

Контингент... будь он неладен!..

Решив, что надо бы сдать девицу инспектору из комиссии по делам несовершеннолетних, Вася снял с пояса мобильник и обнаружил, что тот почему-то выключен. Не ломая голову, когда и как это он умудрился, Вася включил мобильник и сразу же услышал звонок.

— Васька! — орал возбужденный Игорь. — Я инкуба видел! Лети мухой к улице Верещагина!.. Там люди видели, куда он пошел!.. Возле секондхендовской лавочки!

— Ты где? — спросил ошарашенный Вася. — Там, что ли? Торчи, как столб, и жди меня!

Но, когда он прибыл на улицу Верещагина, Игоря там, понятное дело, не было...

ГЛАВА ШЕСТАЯ

КАК Я УСЛЫШАЛ В ТРАМВАЕ СУДЬБОНОСНОЕ “Т-Т-Т!” И УВИДЕЛ ПРЕКРАСНУЮ КСЕНИЮ, А ТАКЖЕ О РАЗБИТОЙ ВИТРИНЕ, ЛЕТАЮЩЕМ СТУЛЕ И ПРОЧИХ НЕДОРАЗУМЕНИЯХ

В тягостнейшем настроении духа пребывая, погрузился я в трамвай и ехал, не глядя по сторонам, унылый и помраченный. Никакая теория из тех, что исповедуют психотерапевты, не оживила бы меня в этот миг. Ибо я видел себя в зеркале и понял, что дожил до поры подведения итогов. Вернее, предварительных итогов.

Из зеркала же на меня смотрел мужчина с одутловатой рожей и вообще весь какой-то одутловатый... во словечко, емкое, черт бы его побрал!.. Его коротко стриженые волосы были не серенькие, как изначально, а серебрились. И не благородной сединой на висках, приличной любому возрасту, нет — вся моя голова равномерно покрылась этим налетом.

Тот, в зеркале, уже не был своим парнем, молодым специалистом, к которому весь мир обязан быть снисходительным, перспективным будущим кандидатом исторических наук и так далее. Он уже не будет кандидатом наук, в таком возрасте просто неприлично быть кандидатом куда бы то ни было, со злобной скорбью подумал я, подросли мальчишки, сопляки, которым всего двадцать пять, и они с детства знают английский лучше королевы Елизаветы, именно английский, а не то ублюдочное наречие, которое нам внушали советские учебники и еще более советские преподаватели. И они сражаются за стипендию Фулбрайта, чтобы учиться в лучших университетах Америки!

А меня через пару-тройку лет дети в парке назовут дедушкой.

И еще Маргарита...

Почему это всю жизнь кажется, будто самое главное — только впереди?

И когда я в скорби своей возвысился до попытки обернуться и разглядеть пройденный путь, авось в его колдобинах сыщется и нечто утешительное, жесткий точечный удар в плечо меня ошарашил. Я дернулся и увидел перед собой физиономию.

— Т-т-т! — произнес большой красный рот с отчаянием обреченного. — Т-т-т!

И толстый палец внушительно потыкал меня в грудь. Я понял, что привлек внимание сумасшедшего.

— Все в порядке, дружище, — сказал я ему. — Все замечательно.

— Т-т-т-т-т! — отвечал он, вдруг воздел руку с карающим перстом ввысь и изобразил ею нечто сложное и зловещее.

Это был дядька — колоритнее не придумаешь! Лет этак пятидесяти, с огромной головой, покрытой вороными кудрями, а если его кудри и пробила седина — так постаралась сделать это как можно художественнее. Физиономия у дядьки была широкая, смугловатая, краснощекая, тугая, без единой морщинки, рот — губастый и словно помадой размалеванный, а зубы годились для рекламы стоматологической клиники.

— Я все понял, — как можно ласковее сообщил ему я. — Большое спасибо.

И стал пробираться к выходу. Мне в горестях моих только транспортных безумцев недоставало.

— Постойте! — раздался голос, явно — вслед мне.

Голос был женский.

Я подумал, что безумец, скорее всего, жулик, и, тыкая в меня перстом одной руки, другой он добрался до кармана. И это было замечено какой-то праведной пассажиркой.

В карманах у меня обычно лежала только мелочь, даже кошелька я не заводил. Того, что мог спереть колоритный дядька, ему и на буханку хлеба не хватило бы. И если я сейчас затею с ним побоище из-за жеваных грошовых бумажек, так это будет последняя степень унижения... Более того — за дядьку непременно кто-то заступится.

— Да постойте же! — совсем возмущенно призвал женский голос.

К счастью, трамвай подошел к остановке. И я довольно резво из него выскочил. Для чего мне идиотские разборки с сумасшедшими? De lingua stulta veniunt incommoda multa.

Выскочить-то выскочил... И задумался. Трамвай дальше делал поворот. Я мог идти параллельно рельсам, а мог спрямить путь и проскочить между домами. Но между которыми?

— Послушайте! — для убедительности меня даже за рукав дернули. Пришлось обернуться.

Это были кудрявый дядька — одетый, как оказалось, вполне прилично, в благообразный костюм, — и женщина за сорок, маленькая, кругленькая, стриженая не просто под мальчика, а именно под мальчика пятидесятых годов, с трогательной челочкой.

У нее были черные глазки — опять же, именно глазки, причем очень близко посаженные. И в них светилась какая-то восторженная настырность.

— Вы не думайте! — сказала эта крошка, норовя опять цапнуть меня за рукав.

— Я никогда не думаю, — буркнул я. Двое сумасшедших — это уже многовато.

— Нет, вы действительно не думайте! Ну, как откажешь в такой просьбе?

— Я постараюсь.

— Он вас предупреждает! — крошка странно красивым жестом указала на кудрявого дядьку, а дядька отчаянно закивал. — Он глухонемой, но ясновидец. Он увидел, что вас ждет крупная неприятность, и хочет предупредить.

Глухонемых ясновидцев мне еще не хватало!

— Это не шутка! — крошка полезла в сумочку. — Вот мое редакционное удостоверение.

Я прочитал — и уставился на нее чуть ли не с трепетом.

Это была та самая Наталья Степашина, которая раскапывала всякие жуткие истории про детей-сироток, брошенных бабушек и отчаявшихся инвалидов, вынутых из петли. Когда я работал в шестнадцатой школе, еженедельник “Отчий дом”, где она про все это писала, наши дамы просто рвали из рук. Зачем-то им нужна была еженедельная порция чужого неблагополучия...

— Я вас читал... — ну, что еще тут можно было сказать.

— Это действительно ясновидящий, — громко сказала Наталья Степашина. — Я сама о нем в “Отчем доме” писала. Только я не все понимаю, что он хочет сказать.

— Т-т-т! — подтвердил ясновидящий.

И точно — поди пойми...

Женщины, ждавшие трамвая, повернулись и уставились на ясновидца. Похоже, Степашина не упускала возможности сделать своей газете рекламу.

— Откуда он взялся? — зная способность Степашиной откапывать самые фантастические судьбы, я не сомневался, что этого пророка она или на кладбище из могилы восемнадцатого века в глухую полночь извлекла, или освободила из заброшенного подвала местной госбезопасности, где он десять лет жил без хлеба, воды и общества себе подобных.

— Если бы я знала! — воскликнула крошка. — Судя по всему, он цыган. Видите — одет нормально. У кого-то, видимо, живет. Он точно так же обратился на улице ко мне, с ним была Леонтина, вот она его знает уже несколько лет и умеет переводить.

— Переводить? С чего?..

— Т-т-т! — мол, вот с чего, сказал дядька.

— Ну, он же это осмысленно ты-ты-тыкает, — объяснила Степашина. — Если ему правильно задавать вопросы, он так точно отвечает, что мороз по коже!

— Пишет, что ли? — догадался я.

— Если бы он умел писать!

— Без-гра-мот-ный?! — я посмотрел на ясновидца с большим уважением. Для того, чтобы при советской власти остаться безграмотным, нужно было проявить недюжинные способности к конспирации и подпольной работе. Не то что теперь. Теперь не повели тебя родители в школу — ну и хрен с тобой.

— Пойдемте с нами! — предложила Степашина. — Вы Иманту понравились. Он охотно составит ваш прогноз.

— Как вы его назвали?

— Имант.

— Что же это за имя такое?

Она пожала плечами. Очевидно, происхождение имени не поддавалось переводу с языка “т-т-т”. Оставалось недоумевать — как это самое имя вообще выяснили?

Дядька, который действительно сильно смахивал на сытого цыгана, оживился — стал показывать на часы, вдаль, ты-ты-тыкал на разные лады — словом, звал в дорогу.

Я и пошел. Было в этом безумии что-то, не дающее попросту отмахнуться и удрать. Тем более, что идти было недалеко. Редакция “Отчего дома” оказалась тут же, за углом.

Это был двухэтажный деревянный дом. О нем в городе ходили легенды — например, все были уверены, что до революции тут размещался шикарный офицерский бордель. Оттуда, мол, и кабинетная система на втором этаже, и большой зал внизу. Я как историк проверил эту версию и обнаружил, что до революции домовладельцем числился купец Яблочкин. Может, он и сдавал свою недвижимость под бордель, но во всяком случае не шикарный. Потому что следы офицерского притона разврата я обнаружил в месте, считавшемся тогда чуть ли не окраиной. Здание после двух войн, увы, не уцелело, и теперь там, хотите верьте, хотите нет, выстроенный в пятидесятые годы, оснащенный колоннами, фронтонами и гигантской лепниной вендиспансер.

Новые времена и “Отчего дома” не пощадили. Я знал, что многие школы сдавали помещения фирмам, сорок пятая даже умудрилась сдать один из двух спортзалов под склад, а тридцать четвертая имела свой собственный пункт сдачи стеклотары, что наводило на нехорошие мысли о тамошних нравах. Содержать двухэтажный дом редакции, очевидно, оказалось не по карману, и несколько комнат первого этажа были сданы магазину “second hand”, о чем и извещала соответствующая вывеска. Хорошо хоть вход себе секондхендовцы прорубили отдельный.

— Скорее, скорее! — приказала Степашина. Мы быстро вошли в этот липовый бордель, поднялись на второй этаж — и я обомлел. Вдоль стенки длинного коридора стояла очередь. И не простая, а чисто дамская. Такая молчаливая очередь, человек в двадцать, и пестрая до беспредела: между двух старушек церковно-иконописного вида торчала, например, как жупел яркая девица, которую явно держали в секретаршах для услуг совсем иного рода.

Увидев Иманта, все это сборище зашевелилось, негромко загалдело. Я даже явственно услышал:

— Вас здесь не стояло!

Уж не мне ли сие адресовано, подумал я, потому что Степашина, ухватила меня за предплечье, тащила за собой по узкому коридору с явным намерением устроить мне прием вне очереди.

Перед дверью с табличкой “Главный редактор” она остановилась, достала из сумочки ключ, открыла кабинет и первой вошла туда. Второй оказалась черноволосая, редкостно уродливая женщина с худющим лицом и глазами навыкате. А потом одновременно протиснулись и мы с Имантом. Черноволосая немедленно захлопнула за нами дверь.

Оказалось, это и была Леонтина.

Говорят, старые цыганки делаются уродливыми до чрезвычайности. Если Леонтина действительно была цыганкой, лет бы я ей дал по меньшей мере триста восемьдесят шесть.

Имант уверенно подошел к большому столу, как видно — редакторскому, уселся поплотнее и всем видом показал, что готов к приему посетительниц.

— Прогноз личный — сто рублей, по снимку — полтораста, — строго сообщила мне Леонтина. Она уже поставила на маленький столик, примыкавший к большому, раскрытую сумку для денег.

— Вот и прекрасно, — ответил я. — У меня таких капиталов нет, я пойду!

Поняв, что я пытаюсь удрать, Имант привстал и сказал “т-т-т!” Ему непременно хотелось порадовать меня грядущими неприятностями!

— Леня, ты же видишь, — вмешалась Степашина. — Он сразу настроился на волну. Давай переводи поскорее!

— Садитесь напротив него! — приказала Леонтина, а сама села в торце стола, всем видом показывая: готова улавливать мельчайшие нюансы!

— Т-т-т! — потрясая перстами где-то возле огромных глазищ, как бы показывая, что из них, из глазищ, нечто грозное исходит, провозгласил Имант. И сделал жест, как будто разгонял скопившийся над столом туман.

Затем он как бы обвел рукой контуры женского тела и возвел глаза к потолку. Далее в прямой последовательности: схватился за голову; сказал “т-т-т-т-т!”; описал перстом несколько кругов и потыкал меня в то место, где грудь переходит в живот; поскреб рукой стол наподобие кота, закапывающего экскременты; сказал “т-т-т”, но с вопросительной интонацией; показал четыре пальца.

— Моя твоя не понимай, — на всякий случай попроще выразился я.

— Но это же элементарно! — воскликнула Леонтина. — У вас были крупные неприятности с начальством.

— Начальница, кажется, женщина, — добавила Степашина.

— Две женщины! Но это уже позади, хотя были определенные потери.

— Вы лишились денег! — Степашина явно претендовала на более точный вариант, но Леонтина была по части ты-ты-тыканья поопытнее.

— Не денег, а устойчивости, что ли. И любимая женщина вас бросила.

— Она, скорее всего, ушла к другому... — начала было Степашина, но Леонтина явно отслеживала мельчайшие, микронные изменения моего лица.

— Ее разлучили с вами, но другого Имант возле нее пока не видит.

— Видит!

— Не видит!

Я забеспокоился — неужели хоть четверть той чуши, что пишут в “Отчем доме” про ясновидящих, — правда?..

— Время идет, а вы не можете ее забыть. И не скоро сможете, — продолжала Леонтина. — Из-за нее вы влипли в какую-то историю. Мужчина... да, мужчина, который находится на службе, втянул вас в опасное дело, он пытается разобраться с вашей помощью в чем-то... Имант даже не может точно понять, в чем, но вам лучше вовремя отойти в сторону Он боится для вас зла, большого зла от служебного мужчины. В течение или четырех дней, или четырех недель. Он удивляется, как вы сами этого не видите?

Чтоб я сдох — цыган имел в виду Ваську и пряжку на его ментовском ремне!

— Будьте очень осторожны! Четверка представляет для вас большую опасность! — продолжала вещать Леон-тина, это был ее звездный час, она чувствовала, что передает именно те картины, которые Имант углядел в небесных высях. Вдруг он вмешался, сказал, естественно, “т-т-т!” и нарисовал у нее на ладони пальцем загогулину Леонтина с тревогой уставилась на эту загогулину, потому что тут уже следовало не каркать наугад, а нести какую-то конкретную чушь — может быть, даже фамилии называть. Тут Степашина догадалась посмотреть на часы.

Как видно, мы выбились из графика. Она поднесла Иманту циферблат под самый нос и, не найдя, видно, более весомого аргумента, потыкала ногтем в стеклышко с магическим “т-т-т!”

Имант посмотрел на меня с явным сожалением. Но Степашина уже была у двери, уже впускала первую страдалицу, а мне показывала рукой, чтобы я выметался. Что я с радостью и сделал.

Она вышла со мной вместе и отвела на лестничную площадку.

— У нас очень мало времени на прием, а очередь — сами видите.

— И что — каждый день так?

— Трижды в неделю.

И она рассказала, что после ее статьи об Иманте редакцию завалили письмами и оглушили звонками. Пришлось устроить для жаждущих прорыв в будущее. Кроме того, Имант по фотографии определяет, где находится оригинал, жив ли, а если жив — то скоро ли помрет...

Беседуя, она часто поглядывала в окно. И все же проворонила нужный миг. Что-то там, на улице, появилось — более опасное, чем моя магическая четверка.

Негромко ахнув, Степашина ворвалась в коридор, растолкала жаждущих прорыва и распахнула дверь в кабинет. После чего объявила, что на сегодня прием завершен — продолжение послезавтра в то же время! Из кабинета вышла крайне недовольная посетительница, которой Леонтина прямо на ходу вернула деньги, и последним его покинул величавый Имант. Его Степашина с Леонтиной подхватили под руки и впихнули в какой-то закоулок. А женщины всей отарой поспешили вниз по лестнице.

— Что тут за сумасшедший дом? — раздался звучный, выразительный, хорошо поставленный женский голос. — Наталья! Опять тут духов вызывали?

Пробиваясь сквозь толпу, наверх поднималась высокая женщина в белой шляпе.

Я в какой-то мере эстет, но не просто эстет, ас научным фундаментом. Васька этого не понимает. Я осмысляю цвет и его вибрации. А Васька говорит, что в лилово-розовых штанах на улицу выползают исключительно гомосексуалисты. Объяснить ему, что лиловый цвет свойствен самой высшей чакре и рождает просветление, невозможно.

Так вот, на этой женщине была белая шляпа с лиловой лентой, завязанной сзади большим симметричным бантом. И я сразу понял, что передо мной — Настоящая Женщина. С подлинным пониманием. И с немалым мужеством — надеть такую шляпу значит привлечь к себе взоры всего встречного мужского населения города, а это чревато.

— Опять клуб самоубийц возродился? Или это общество садоводов, выращивающих мандрагору? — продолжала громко и не дожидаясь ответов спрашивать Настоящая Женщина. Теперь уже было видно, что она в белом костюме, высокая, статная, приметная. — Наталья! Или это прошлогодние охотники за летающими тарелками?

Тут она достигла второго этажа, вошла в коридор и увидела распахнутую дверь кабинета.

— Опять у меня? Ну, кончено, лопнуло мое терпение! Я, конечно, гуманна, но не до такой же степени!

Она прошла мимо меня, приняв, как видно, за охотника, или самоубийцу, или садовода, или вообще не заметив. А я посмотрел ей вслед и обнаружил, что юбка белого костюма коротка до изумления. И ноги, которые она открывает, тоже изумительны. Не тощие конечности местных моделек, у которых самая широкая и увесистая часть ноги — колено, а Настоящие Ноги/Изысканные. Безупречные. С высоким подъемом, точеной щиколоткой, круглым коленом, подтянутые, знающие секрет Настоящей Походки.

— Если в моем кабинете еще раз устроят коммерческий цыганский шабаш, я даже не буду туда входить, а сразу вызову милицию! — пообещала Великолепная Женщина и, решительно шагнув в этот самый оскверненный кабинет, захлопнула за собой дверь.

Из закутка появилась физиономия Степашиной. Журналистка испуганно посмотрела на дверь на меня, и приложила палец к губам.

Далее мимо меня проследовала уникальная процессия. Впереди на цыпочках кралась маленькая кругленькая Степашина. За ней, тоже стараясь не греметь и ссутулившись вопросительным знаком, продвигалась тощая, как смерть, Леонтина. А уж за Леонтиной вальяжно выступал Имант.

По-моему, он так и не понял, что произошло.

Я пристроился в хвост этого безмолвного шествия и вместе с ним вышел на улицу.

Тут Степашина обрела дар речи.

— Я тебе говорила, что у нее терпение на исходе! — напустилась Наталья на Леонтину.

— Но ей же сперва все это понравилось! — самым что ни есть убедительным голосом простонала Леонтина. — И куда же нам теперь деваться?..

— Понравилось! — явно сделав выбор между глухонемым пророком и собственным разъяренным начальством, отвечала Степашина. — Кому понравится, если трижды в неделю такие нашествия! И в собственном кабинете!

— Мы же с утра!

— А если ей вдруг захотелось поработать в тишине именно с утра?

Я по финансовой части человек более чем девственный, но догадался: за любое другое помещение, во-первых, пришлось бы платить, а во-вторых, территория редакции “Отчего дома” почему-то считалась безопасной для Иманта.

Я вспомнил Астралона...

Неладно что-то было в наших магических кругах!

Кончилась дискуссия тем, что обе дамы вошли в “second hand” и принялись делить добычу. Быстро и весьма профессионально. Они думали, что их с улицы не видно, потому что витрина занята бальным нарядом конца пятидесятых, чтоб не соврать, годов. А оказалось-таки видно...

Наверно, живи я в пещерном веке, помер бы с голоду. Я бы исправно вместе с прочими мужами загонял мамонта п ловушку и метал в него булыжники (моя бедная голова — целая картинная галерея, причем картинки — из всевозможных учебников истории). Но когда пришлось бы с дубиной в руке доказывать свое законное право на Мамонтову ляжку — я бы, наверно, самоустранился, объяснив соплеменникам, что сие ниже моего достоинства...

— Т-т-т! — сказал мне Имант. И ободряюще улыбнулся. Мол, четыре крупные неприятности, или четыре года без гроша за душой, или четыре тещи, или четыре судимости — — это все ерунда!

Дверь магазина отворилась, обе дамы вышли. И тут же их нагнал мужичок с пакетом. Скучный такой мужичок, весь, надо полагать, секондхендовский.

— Вот, забыли, — сказал он Леонтине.

— Спасибо, — с тем пакет был принят, но мужичок не вернулся, а остался стоять в дверях, как бы ожидая событий. Я подумал — ну вот. дожили, мужчины в лавчонках продавцами служат!

Я был в “second hand” не так давно, искал стильную рубаху под лиловые джинсы. И меня потряс ящик с бюстгальтерами. Оказывается, когда приходит контейнер с товаром, хозяева магазина сами не знают, что там внутри. На сей раз они рассчитывали получить как раз рубахи, а получили вот это безобразие. Посреди магазина был выставлен ящик в два кубометра, не меньше, мне по пояс, и толпа женщин усердно в нем ковыряясь, вытаскивая добычу с такими воплями, что мне представилась Вальпургиева ночь на Лысой горе..

— Я пойду, — Степашина всем видом показывала, что отправляется к Ксении на растерзание. Но Леонтина никакого сочувствия не выразила. Она даже напустила налицо обиду, как будто редакция была обязана предоставлять им с Имантом приют для пророчеств и не выполнила своих законных обязательств.

Мне бы тоже следовало пойти вслед за Степашиной. В том, что я задержался, был некий мистический смысл.

К дверям редакции подошел мужчина, из тех, кого называют видными. Был он в черной рубахе, расстегнутой до пупа, в обтягивающих штанах, выпущенных поверх сапог-“казаков”, коротко стриженый и с неподвижной крупной физиономией.

— Т-т-т-т! — лупя меня ладонью по спине, затарахтел цыган. И тут же стал отмахиваться от этого пришельца.

Мужчина, ни на что не обращая внимания, внимательно прочитал вывеску редакции. И с отрешенным видом шагнул в дверь.

— Т-т-т! — возмущался Имант, тыча пальцем ему вслед. — Т-т-т!

Далее последовала такая пантомима. Цыган изобразил срывание галстука со своей толстой шеи и швыряние этого галстука в пространство. Потом обвел силуэт человека, якобы перед ним стоящего, потом принялся махать и плевать на этот силуэт, а потом и вовсе показал пальцем на собственную ширинку. Пророк определенно взбесился.

Леонтина смотрела на него, напряженно стараясь понять всю эту галиматью. И вдруг ее осенило.

— Имант говорит, что это был сам черт! — изумленно сказала она. — Черт, который хочет женщин, много женщин!

— Инкуб?!

Я кинулся следом за “чертом”.

А вместе со мной поспешил почему-то дохленький мужичок — секондхендовец.

Почему я вдруг поверил цыгану — объяснить не берусь. Тайна сия велика есть. И покрыта неизвестным мраком.

Нужно было срочно позвонить Ваське! Пусть приезжает с оперативниками, с магами, с бригадой из дурдома и ловит свое сокровище! В редакции же в каждом кабинете — по телефону, и рабочий день уже начался!

В коридоре первого этажа я не заметил никакого инкуба и не услышал шума, который он мог бы произвести. Там вообще не было ни души. Придерживая сундучную сумку, я побежал наверх. Мужичок даже и смотреть туда не стал, сразу понесся по лестнице. И прибежали мы вовремя. “Черт” открывал дверь редакторского кабинета.

Я не знаю, что он за те секунды, которые мне потребовались на пять прыжков, успел сказать Ксении. Но, судя по результату, что-то чересчур сексуальное. Дверь, которую он захлопнул за собой, открылась.

Мы увидели внутренность кабинета.

На оснащенном колесиками стуле сидел “черт”. И я почему-то сразу понял, что он не просто так сюда сел, но из-за самостоятельно подкосившихся конечностей.

Перед ним стояла Ксения, вид которой напомнил мне Прекрасную строку бессмертного Руставели:

“Как на выступе утеса разъяренная тигрица...” Она еще не успела прийти в себя после изгнания цыганского гадательного салона, а тут новое вторжение!

— Сумасшедший дом! — восклицала Ксения. — Думаете, я вас отсюда выставить не сумею?

Она развернула стул и толкнула его с такой неожиданной силой, что “черт” выехал в коридор, а мы с секондхендовским мужичком шарахнулись в разные стороны.

— Люсенька! — радостно произнес “черт”. — Это ты! Судя по роже, он вряд ли видел, где находится, и осознавал опасность. В воздухе повеяло безумием!

— Я милицию вызывать не буду! — звучный голос разъяренной Ксении пронизал липовый бордель вверх до крыши и вниз до канализации. — Я с тобой сама управлюсь! Пошел в задницу!

Она сунула руку в сумку — и то, что я увидел потом, впечаталось в память невообразимо прекрасным кадром.

Наверно, я всю жизнь буду вспоминать ее именно такую — беспредельно обольстительную в белом костюме и с пистолетом в руке.

— Ну? — грозно спросила она. — Это не контора, это бедлам! Мало мне ясновидцев! Наталья! Степашина! А вы кто такой? Как сюда попали?

За те месяцы, что я, будучи избавлен от нивы просвещения, зарабатывал на жизнь фотографическим ремеслом, довелось мне познакомиться с многими редакторами и завотделами. Но еще ни один не наводил на меня пистолета.

— Я Игорь Синицын.

Представившись, я похлопал по сундучной сумке, мол, если и представляю для вас интерес, то исключительно этим!

“Черт”, даже не пытаясь встать, молча смотрел на Ксению. Разрази меня гром небесный — с восхищением! И в глазах, таких же каменных, как вся крупная физиономия, засветилось некое понимание обстановки...

— Вот, нашел тебя... — произнес глуховатым бесцветным голосом “черт”. — В смысле...

Отродясь я не слыхивал живого инкуба. Но предполагал, что с дамами он красноречив. Васька со слов нашего бывшего декана Георгия Никаноровича Сарафанова объяснил мне, что лермонтовский Демон, чистейшей воды инкуб, и мне казалось, что “черт” должен преподнести Ксении что-то вроде: “И будешь ты царицей мира, подруга верная моя!”

Почему же он вдруг застеснялся?

Дело было не в пистолете. От пистолета он как раз не шарахался. А я вот испытывал такое желание...

Страсть, которую “черт” явно испытывал к отважной редакторше, каким-то образом уживалась с гипертрофированным почтением, я бы даже сказал — со страхом.

Он все же дернулся, пытаясь привстать.

И тут секондхендовский мужичок отклеился от стенки, бросился к “черту” и пихнул его обратно. Вид при этом у мужичка был совершенно предсмертный.

Не сказав более ни единого слова и не обращая внимания на эту возню, прекрасная Ксения развернулась, вошла в кабинет и столь весомо хлопнула дверью, что едва косяк не рухнул.

— Ну! Ты! Родной! — вдруг рявкнул “черт”. Очевидно, только Ксения и могла его держать в кротости и повиновении. Мужичок попятился.

“Черт” резко поднялся, и я понял, что сейчас произойдет убийство. Мужичок, очевидно, тоже. Он развернулся и кинулся прочь, к лестнице. “Черт” — за ним!

Ну и что мне оставалось делать?

Трудно жить без пулемета ~ время от времени говаривал Васька.

В коридоре не то чтобы пулемета — банальной палки от швабры не было. Только стул, на котором Ксения вывезла из кабинета “черта”.

Я иногда совершаю какие-то не свои поступки. Вот, например, то, что я сделал со стулом, полагалось бы сотворить Ваське, он же у нас бывший оперативник, супермен, боец! Я как-то неожиданно быстро поволок за собой стул, возле самой лестницы провез его вокруг собственной персоны по дуге и обрушил сверху вниз. Стул впилился прямо в спину “черту” — и оба они в обнимку покатились по лестнице. А я, резко поумнев, понесся спасаться в кабинет Ксении. Уж там-то меня бы защитили!

— Добрый день! — быстро, пока она не успела опомниться, заговорил я. — Еще раз позвольте представиться — Игорь Синицын, хотел бы с вами сотрудничать, работаю очень быстро, если нужно, могу и написать...

Я прислушался. В коридоре было тихо.

— Добрый день, — ответила она. — Садитесь...

Но вот сесть-то как раз было не на что.

Она посмотрела на меня, улыбнулась, вдруг вспомнила, что еще не сняла свою роскошную шляпу, подняла руки... о Аллах, если бы ради меня эта женщина, раздеваясь, так поднимала руки...

— И во всех жанрах... — забормотал я. — И в репортажном, и в очерковом... Позвонить от вас можно?

— Звоните.

Ксения села за стол, включила компьютер и всем видом показала — работаю, тружусь, говорите потише. Я набрал Васькин номер. На работе его не было.

— Еще один звоночек можно? Наверно, я имел совсем уж жалкий вид — она позволила. Я позвонил домой.

— Бабуленька! — сказал я как можно проникновеннее. — Мне Вася не звонил? Если появится, пусть немедленно...

— Тебе срочное сообщение, — перебила бабуля. — Вот, зачитываю. Срочно связаться с родителями Маргариты Бояриновой! Номер запиши.

— Бабуля, что случилось? — заорал я. Ксения повернулась ко мне.

— Может быть, вы вместо меня напишете этот материал? — громко спросила она.

Это был голос многотонного айсберга, потревоженного в Северном Ледовитом океане каким-то случайным левым течением.

— Извините... — я понял, почему онемел напрошенный гость.

Бабуля продиктовала номер — и я записал, чувствуя на себе ледяной взгляд Ксении, хотя она смотрела не на меня, а на монитор компьютера.

Маргарита! С Маргаритой действительно что-то стряслось! Тут уж было не до инкубов. Я должен был срочно оказаться там, где смогу спокойно (о Аллах, какое там — спокойно!..) позвонить родителям Маргариты. Она больна, она хочет видеть меня, родители счастливы выполнить ее просьбу — так впопыхах строил я идеальную для своей безнадежной любви версию и вдруг чуть не треснул себя кулаком по лбу. Это я, выходит, что же — хочу ее предсмертные слова услышать?

Где-то в карманах завалялась телефонная карточка на полсотни звонков.

— Извините... — еще раз сказал я Ксении, задом-задом продвигаясь к дверям кабинета. — Ради всего святого!..

Она не оторвалась от монитора, даже когда я с шестой попытки закрыл за собой дверь.

На улице творился бедлам. У разбитого магазинного окна столпились люди. В центре стоял цыган Имант и живописал ситуацию.

— Т-т-т! — говорил он, показывая на окно. — Т-т-т! И делал зверскую рожу, замахивался, показывал, как бьет рукой стекло, а затем, ткнув себя пальцем в грудь, мотал головой — мол, не я это, люди добрые! — и показывал, как двумя руками трясет злоумышленника за грудки.

Изумленные люди смотрели и, кажется, понимали.

— Если бы не Имант, этот сумасшедший весь магазин бы разнес, — сказала мне Леонтина. — Как у него только смелости хватило!

— А сумасшедший?

— По-моему, ошалел. Плюнул и ушел.

Дальше цыган попытался объяснить, что злоумышленник на самом деле — “черт”, но эта пантомима была совсем уж запредельная и двусмысленная. Особенно когда Имант показал, как на его собственной голове, которая в тот момент была головой “черта”, растут рога.

— Ну, теперь ясно! — прокомментировал кто-то из толпы. — Это он его за жену метелил!

— А ты его рогами, рогами! — процитировал другой слушатель древний и общеизвестный анекдот, а я насторожился.

Если в это дело замешана женщина, то секондхендовский мужичок, заваривший кашу, должен что-то знать про инкуба!

Дав себе слово сразу после звонка Бояриновым связаться с Васей, я понесся искать телефонную будку.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

О ТОМ, КАК ПОДСОЗНАНИЕ ИГОРЯ СИНИЦЫНА КИНУЛОСЬ НА ПОМОЩЬ ЕГО ГИБНУЩЕЙ ПСИХИКЕ И УСПЕЛО ЕЕ СПАСТИ

— Добрый день, — неуверенно, как будто сомневаясь, а день ли на дворе, проблеял Игорь. — Это Синицын беспокоит.

— Игорь Петрович Синицын? — уточнил мужской голос.

— Да...

— Я отец Маргариты.

— Да, я понимаю...

Бояринов-старший помолчал, очевидно, не зная, как подступиться к делу.

— Она у тебя? — вдруг спросил он.

— Маргарита?

— Она у тебя?

Похоже, незримый мужчина был в этом уверен изначально, а спрашивал ради какого-то непонятного этикета. Впрочем, спрашивал довольно нахально, однако Игоря вдруг охватила робость.

— Нет, — ответил он, — ее у меня нет, а в чем дело?

— Она у тебя.

— Да нет же!

Наверно, от возмущения в голосе Игоря прорезалось крайнее правдоподобие.

— А если не у тебя — то где же она? — Бояринов. старший явно не хотел отказываться от своей версии. — Она пятую ночь дома не ночевала. Мы все проверили! В больницах — нет! Нигде — нет!

Очевидно, имелось в виду — в морге.

— А в школе? Была? — Игорь, очевидно, имел в виду, что девчонка, уйдя из дому, тем не менее будет ходить на уроки и даже делать домашние задания.

— Какая, к черту, школа! Дай ей трубку

— Я бы охотно дал ей трубку... — Игорь почувствовал, что его начинает заносить, но был в таком волнении, что пренебрег этим. — Если бы она соблаговолила находиться здесь со мной в этом стоячем гробу, телефонной будкой именуемом!..

— В каком гробу?!. Игорь опомнился.

— Да ни в каком! — заорал он. — Я просто звоню из автомата на углу! На углу Верещагина и генерала Мартова!. Бояринов в трубке не подавал признаков жизни.

— Да жива она, жива! — вопил Игорь. — Что с ней сделается!

— Она у тебя?

— Да нет же! Вы можете ко мне приехать, я адрес продиктую, я сам подъеду!.. — от волнения Игорь напрочь забыл про Васю с инкубом. — Вы сами убедитесь, что ее у меня нет! Вот и бабушка подтвердит!

— Какая бабушка?

— Ну, я с бабушкой живу. Всю жизнь.

Так оно и было — родителей Игорь не помнил.

— Угол Верещагина и генерала Мартова? — уточнил Бояринов. — Стойте там и никуда не уходите. Уйдете — под землей найду. Понятно?

И положил трубку.

Игорь стал соображать — где же прописана Маргарита Бояринова, если ее папа собирается немедленно здесь оказаться. В стекло будки постучали. Даже не посмотрев, кто это, он выпустил из руки трубку и вышел. Трубка скользнула вниз и тюкнулась в стекло, но Игорю все было безразлично. Какая трубка перед разговором с ее папой?

Серый “Жигуль”, довольно-таки побитая “восьмерка”, возник у тротуара, как чертик из табакерки — вдруг и с внезапным скрежетом. Погруженный в размышления Игорь покосился на шум и опять повесил голову. Передняя дверца машины распахнулась.

— Игорь Синицын? — спросили изнутри.

— Синицын, — уныло подтвердил Игорь.

— Садитесь, поедем.

— Ко мне, что ли? — нагнувшись, осведомился Игорь и впервые в жизни увидел Бояринова.

Тот был невысокий, худощавый, тоже — с легкой сединой, и вдруг Игорь понял, да они же почти ровесники, он и отец Маргариты! Игорю — за тридцать, тому — под сорок, но тот выглядит вдвое моложе, спортом занимается, наверно, в бассейн ходит...

Это открытие Игоря потрясло. Он послушно сел. Бояринов повернулся к нему.

— Ваш адрес!

— Московская, 13а, — уныло признался Игорь. — Подъезжать лучше по Казарменной, там весь перекресток разрыли.

— Знаю.

Бояринов несомненно провел несколько бессонных ночей. Может, и все пять. Сухое, породистое лицо соблюдало достоинство, но Игорь знал, когда лица так вот обтягивает кожей, когда человек так яростно смотрит перед собой, чтобы не расслабились и не опустились веки.

— Почему вы решили, что она у меня?

— Она вам звонила.

— Из дому?

— Да. Жена слышала. Мы потом поняли, что это — вам.

— А разве я ответил ей — мол, приходи?

— Вас дома не было. А потом она быстро собралась и ушла.

— Из-за чего хоть скандал вышел? — недаром, ох, недаром Игоря учили на педагога. По бабкиным сведениям, Маргарита звонила допоздна. Если девчонка на ночь глядя собирается и уходит — значит, собралась проучить родителей...

— Пальто ей длинное понадобилось. Она себе присмотрела. А у нас деньги на другое отложены, — объяснил Бояринов. — Ну, они с женой и сцепились.

Эти склоки Игорь тоже знал. Великовозрастное дитя клянется, что ни копейки более у жмотов не возьмет, лучше удавится... Стоп!

Очень нехорошая мысль промелькнула в голове у Игоря, которому Вася время от времени сообщал новости с проспекта Падших Бабцов.

— Что она сказала, когда уходила? — быстро спросил Игорь.

— Ну, что... Что больше не вернется, что сама на жизнь зарабатывать будет. Ну, девчонка же! Жена ее избаловала — то косметический набор, то колготки за триста!

— Что о-на ска-за-ла?! — более чем внятно прорычал Игорь.

— Что жить с нами не будет... — Бояринов даже отшатнулся от своего безумного пассажира.

— Где жить и работать собирается — ска-за-ла?

— Да что она могла сказать! На проспекте, говорит, всем места хватит!

— Поехали! — распорядился Игорь. — Прямо! А на Малой Артиллерийской свернуть!

— Куда это свернуть?

— В ментовку!

— Это еще зачем?

— А затем, что если Маргариту действительно понесло на проспект, то ее могли замести и в триппер-клуб на проверку сдать! Там же теперь дважды в неделю рейды проводят! — Игоря трясло и от жуткой перспективы — вызволять Маргариту из вендиспансера, и от угрызений совести — надо же, девчонка попала в беду, искала его, а он, кретин, с Васькой Горчаковым винищем упивался!

— Нет уж! Вы мне лапшу на уши не вешайте! — воскликнул Бояринов. — Маргарита у вас! Вот сейчас поедем — и я ее оттуда заберу!

— Хорошо! — так же громко отвечал Игорь. — А когда вы увидите, что ее там нет, мы вместе позвоним в милицию и узнаем, проводился ли тогда на проспекте рейд! А если проводился — мы поедем в триппер-клуб вытаскивать оттуда Маргариту!

— Вы что, с ума сошли? Вы считаете, что моя дочь действительно может ночью выйти на проспект? — Бояринов, очевидно, все еще не понимал всей мерзости проблемы.

Правильный мужик был убежден, что ему удалось воспитать не менее правильное дитя...

— Может, — сказал Игорь. — Потому что ее одноклассницы — могут. И хвастаются этим! В ее классе четыре девчонки регулярно подрабатывают на проспекте. Вам назвать имена? А остальные одиннадцать — им завидуют!

Бояринов помотал головой, а в его глазах читалось: мужик, если ты сию минуту не заткнешься, я вытащу тебя из машины и заеду в морду!

Игорь же смотрел на Бояринова с тихой ненавистью. Каким идиотом нужно быть, чтобы спровоцировать единственную дочь на побег из дому?! Каким идиотом нужно быть, чтобы полагать, будто девчонка живет в идеальном пространстве...

Она сказала — на проспекте всем места хватит. Видимо, четыре одноклассницы не похвастались ей самым главным — как раз места на проспекте поделены, оценены, являются предметом купли и продажи...

Бабушка отключила телефон около полуночи. Ну, в одиннадцать...

Игорь потер рукой лоб и понял, что с ним произошло обычное — от волнения выскочили, да что выскочили — выстрелили крупные капли пота.

Что там рассказывал Васька про рейды?

И, как на грех. Именно той ночью!..

Так, сказал себе Игорь, так, сосредоточься. Васька дразнился — что, мол, поедем на проспект, снимем девочек? Васька валял дурака, потом сказал, что сегодня-то как раз и замести могут, а потом растолковал расписание работы проспекта, которое нигде не вывешивалось и не публиковалось, однако все его знали.

Первая смена выходила часов в восемь-девять, свеженькая. И тут же на проспекте появлялись медленные машины. Они притормаживали, дверцы распахивались, изнутри раздавался свист или щелчок пальцами. Сопровождавшая девчонок неприметная охрана вступала в стремительные переговоры.

В течение часа или даже полутора часов лучших разбирали и развозили, после чего наступало затишье. К одиннадцати проспект оживал. Вторая смена околачивалась там чуть ли не до рассвета. Возвращались те, кто честно отработал первую смену, выходили бесхозные одиночки, полагая, что в темноте их не заметят конкурентки и не дадут знать своей охране. Где-то около полуночи проводились милицейские рейды.

— У них же там тоже своя иерархия, — сказал Васька. — Которые посолиднее, ночью на проспекте не околачиваются, они по барам сидят, там все прикормлено. А вторая смена — это и есть самый опасный контингент. В смысле триппера.

Значит, если Маргарита кинулась на проспект, то успела туда очень вовремя...

А после такой радости, как ночь в триппер-клубе, она уж точно домой идти не захочет — к тем, по чьей милости туда попала.

— У вас мобилка есть? — спросил Игорь. — Я позвоню в городское управление милиции, у меня там друг работает. Может, что-нибудь узнаю...

— Какая милиция? Вы мне зубы не заговаривайте! Очевидно, Бояринова заколодило.

— Мобилку дайте!

Он действительно собирался потребовать, чтобы следователь Горчаков немедленно бросил все дела и понесся вызволять Маргариту оттуда, куда ее упекли во время рейда.

Нервы у Игоря были на таком взводе, что, того гляди, вовсе порвутся. И его подсознание уже искало способа сбить это напряжение, и оно, подсознание, притаилось за изгибом какой-то из Игоревых извилин со спасительным склерозом наготове.

Потому-то, когда Игорь услышал Васин голос, то немедленно забыл о самом болезненном для себя деле, но вспомнил, что имеет сообщить очень важную вещь. Можно сказать, вещь государственного значения.

— Васька! — заорал он-Я инкуба видел! Бояринов шарахнулся, а Игорь продолжал вопить, едва ли не задыхаясь от гордости за то, что наконец-то и от него есть польза для следствия:

— Лети мухой к улице Верещагина!.. Там люди видели, куда он пошел!.. Возле секондхендовской лавочки!

— Ты где? — раздалось в трубке. — Там, что ли? Торчи, как столб, и жди меня!

— Есть! — прямо-таки взвизгнул Игорь.

— Сперва — милиция, потом — инкуб, что дальше? — если бы взгляд Бояринова имел температуру, то от Игоря осталась бы кучка золы, и в ней — оплавленная фототехника. — Мне это ос-то-хре-не-ло!

Бояринов выхватил у Игоря мобилку и самые отчаянные просьбы о звонке в милицию уже были бессильны.

— Московская, 13а... — бормотал Бояринов, гоня машину с такой яростью и с такими виражами, что маловерующий Игорь беззвучно взмолился Николаю Угоднику о посте ГАИ, желательно — вооруженном и перегородившем улицу танком потяжелее.

— Московская, 13а... квартира?.. — яростно спросил водитель, как будто собирался с разгону взлететь по лестнице.

— Второй подъезд, сорок пятая, — машинально отвечал Игорь. Он как раз обещал Угоднику в случае своего незаслуженного спасения из серой “восьмерки” сходить в церковь, поставить десять свечек и раздать милостыню бабкам на паперти.

А подсознание требовало немедленно избавиться от такого жгучего раздражителя, как Бояринов, избавиться любой ценой, иначе оно за себя не ручается!

Машина резко затормозила.

— Выходите! — приказал Бояринов, вышел сам, захлопнул обе дверцы и устремился в подъезд.

Некоторое время Игорь глядел ему вслед, приоткрыв рот. А потом этот рот сам разъехался в такую безумную улыбку, что щеки чуть судорогой не прохватило. Вот сейчас Бояринова встретит бабушка! На требование предъявить несовершеннолетнюю гостью старушка, кипя возмущением, проведет наглеца по всем закоулкам, а потом столько ему выскажет — мало не покажется!

Подсознание бешено зааплодировало. А Игорь, даже не очень торопясь, дал деру. Первая волна нервного возбуждения схлынула. И все равно он ничего не мог предпринять без Васи...

Возложив все свои надежды на бабушку, Игорь забрался в телефонную будку. И тут лишь обнаружил, что карточка кончилась.

К той минуте, когда Игорь разжился новой карточкой,

Вася уже опрашивал пострадавших — хозяйку “second hand” Ларису Ивановну и продавца Бориса. В левой руке он держал блокнот, в правой — дешевую авторучку, и, хотя в среднем раза три за месяц безнадежно требовал у начальства диктофонов, на сей раз об отсутствии техники не жалел.

— Ну что ты за горе такое! — не стесняясь следователя, хозяйка крыла продавца в хвост и в гриву. — Вот зачем ты, убоище, вообще из магазина выходил, задница собачья?!

Борис тупо таращился на свои грязные кроссовки.

— Говорили же мне — с кем ты, Лариска, связалась?! Хочешь разориться вконец — возьми на работу этого засранца! Фиг ты у меня теперь зарплату получишь! Знаешь, сколько теперь стоит стекло вставить, курвец ты недоделанный?!

Вася по опыту знал, что такие бурные монологи слишком долгими не бывают. И точно — Лариса Ивановна, обозвав напоследок Бориса сукиным котом, угомонилась.

— А почему у вас мужчина работает? — спросил Вася. — Это же исключительно женская должность.

— Бабья! — поправила его Лариса Ивановна. — Так все сестричка моя, чтоб ей! Возьми дурака, говорит, отовсюду его поперли, а он — безответный, на любую зарплату согласен, и воровать у тебя нечего, серьезные воры за тряпьем не пойдут, а если какая старуха дырявые носки скоммуниздит — тоже беда невелика.

— Борис?.. — Вася всем видом показал, что вот уже начал записывать показания.

— Жуков... — пробормотал несчастный.

— Жуков. Значит, вы увидели в окно хулигана и вышли на него посмотреть?

— Сюда две женщины зашли и пакет забыли, я их догнал с пакетом. Смотрю — этот врывается в редакцию...

— И ты пошел вытаскивать его из редакции? ТЫ??? — спросила Лариса Ивановна с великолепным презрением к щупленькому и сутулому Жукову.

— Нет... Он сразу оттуда выскочил — и за мной... то есть ко мне...

— А ты, значит, пакет отдал и стоял на улице, ждал, пока приедут турусы на колесах! И чем же ты ему не угодил? — очевидно, Лариса Ивановна считала, что проведет допрос лучше всякого следователя.

— Откуда я знаю?.. — чуть не плача, взвизгнул Жуков. Тут у Васи в голове забрезжило некое подозрение, но додумать мысль до конца он не смог — зазвонила мобилка.

— Слушай, тут меня похитили! — услышал он голос Игоря. — Но я доблестно совершил побег! И я весь твой! Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем ворон от орла! Или кто там у Лермонтова бежал? Кролик?

Уже по одному тому, что Игорь сбился в цитате, Вася понял, что дело неладно.

— Чеши в управление и жди меня! — приказал он. — А вы, гражданин Жуков, попробуйте вспомнить, как выглядел хулиган.

Оказалось, гражданин Жуков совершенно не в состоянии этого вспомнить. На нервной почве у него образовался большой провал в памяти — за что он и был назван Ларисой Ивановной вовсе матерно.

Вася пошел искать следов инкуба (скорее всего, простого маньяка, но ведь и маньяков кто-то ловить должен) в “Отчий дом”.

И тут оказалось, что видела его только одна персона — главный редактор Ксения Зарецкая. А если кто-то другой и заметил — то этот человек сейчас в редакции отсутствует.

— К нам такие сумасшедшие приходят, что я скоро обобью кабинет по стенкам матрасами, — сказала Васе очень недовольная всей этой суетой Ксения. — И откуда я знаю, как он выглядел? Я что — на него смотрела?

Но черную одежду и крупное лицо она все же вспомнила.

На вопрос, каким образом хулиган покинул редакцию, она тоже ответить не смогла. Был какой-то грохот на лестнице. Очевидно, он пытался утащить с собой стул и вместе со стулом навернулся — так ему и надо.

Когда Вася с Игорем уже сидели в кабинете и следователь ругал приятеля за то, что не остался на месте события, Игоря вдруг осенило.

— Погоди, погоди! Я же сам там был! Это я запустил в него стулом!

— И зачем ты это сделал?

— А затем, чтобы он человека не убил! Игорь описал свои совместные с продавцом-секондхендовцем действия.

— Вот засранец! — всем сердцем поняв и простив за ругань Ларису Ивановну, воскликнул словесный праведник Вася. — Что же он мне не сказал?!

— Мне кажется, он узнал этого инкуба, или кто он там! — Игорь впал в сыскной азарт.

— Жуков, Жуков... Тьфу! Да он же проходит по делу “Бастиона”! — вспомнил наконец Вася. — Это может значить только то, что он узнал Башарина!

Какое-то время они препирались, приводя в качестве аргументов лермонтовского “Демона”, микролептонное облако, “Т-т-т!”, хромоту Башарина от свалившейся на ногу банки с краской и скоростные рывки сексуального маньяка.

— И знаешь что? Важно ведь не только, что Жуков узнал хулигана. Важно, что хулиган не узнал Жукова! — вдруг осенило Игоря.

— Да-а-а... — Вася понял, что это действительно аргумент. — Выходит, это действительно то, что мы условно называем инкубом. И твой цыган тоже полагает, что в редакцию вломился сексуально опасный черт...

Вася задумался.

Думал он вот о чем: когда арестовывают обычного человека, он может отбиваться кулаками, может отстреливаться, в худшем случае — непонятно откуда добудет гранату. А вот если брать инкуба? Не растворится ли он в воздухе, оставив запах серы?

Игорь смотрел на него с надеждой.

— Ясно одно — чем скорее мы отыщем Таира, тем лучше! — сделал вывод Вася. — Он же говорил, что это его инкуб! Наверно, он знает, как с этой дрянью обращаться! Без Таира мы не справимся.

Как раз в эту минуту подсознание устало держать оборону. Стратегические запасы спасительного склероза иссякли! И словно какое-то окошко распахнулось у Игоря в голове. А в окошке этом была ночь, и, загибаясь, тянулись вдаль четыре ниточки, светящихся точек, и мельтешили совершенно черные женские силуэты — главное украшение проспекта Падших Бабцов...

Игорь весомо и звучно шлепнул себя по лбу.

— Нет, какой же я кретин! Какой же я идиот! — запричитал он. — За инкубами гоняюсь!..

— Хорошо, я буду гоняться один, — спокойно сказал Вася.

— Нужен мне этот инкуб! Нужны мне твои киллеры! — Игорь опять покарал ударом безмозглый свой лоб. — Васька! Сделай доброе дело! Позвони в триппер-клуб!

Тут уж и Вася возвысился до связанных со лбом телодвижений. Но он себя берег и потому лишь легонечко постучал суставчиком указательного перста.

— Ну, позвони, чего тебе стоит?! — горестно заныл Игорь. — Это очень важно! Мне нужно кое в чем убедиться! Вася даже привстал.

— Ты что?.. — прошепталон. — Допрыгался?..

— Да не я! Помнишь, ты про рейд рассказывал?

— Ну?

— Мне нужно узнать, не прихватили ли они там одну... одну девчонку.

— Тьфу, я уж думал, ты с инкубом согрешил, — съязвил Вася. — В темном редакционном коридоре. Ладно, помогу. Как девчонку зовут?

Игорь тяжко вздохнул и прошевелил губами нечто совсем беззвучное.

— То же самое — вразумительно! — приказал Вася.

— Маргарита... Бояринова...

И тут нужно встать перед Васей Горчаковым со всем почтением и низко ему поклониться.

Он не стал спрашивать, та ли самая Маргарита, и с ехидством комментировать ситуацию. Он просто позвонил сперва по одному, потом по другому телефону, а на оставшийся неизвестным Игорю вопрос рявкнул:

— Кто-кто! Племянница!

Через пять минут выяснилось — такой девчонки ни в триппер-клубе, ни у инспекторов по делам несовершеннолетних не числится. Более того — несколько юных беспаспортных проституток, подвергаемых принудительному лечению, приметам не соответствовали.

— Вот так. Больше ничем помочь не могу, — сказал Вася.

— Да ладно... — пробурчал Игорь. — У нее родители есть, вот пусть и ищут...

И в третий раз шлепнул по лбу с криком:

— Бабуля!

Тут-то его и прорвало!

Минут этак десять Вася выслушивал не относящиеся к делу подробности (“Ты представляешь, это фантастическое сочетание профиля блоковской “Незнакомки” и совершенно оленьей пластики, и эти волосы, которые при ходьбе колышутся, и эти... и эта... и этот... А они, идиоты, кретины, так называемые родители!..”). После чего решительно перевел разговор на поиски Таира.

— Что мы знаем про этого человека? — сам себя спросил Вася. — Его зовут Таир, а скорее всего это кликуха, вроде Астралона, ему двадцать лет или немногим больше, у него темные волосы и глаза, рост — метр семьдесят четыре — семьдесят шесть, одевается в темное или в черное. Все! В городе таких мальчишек — каждый пятый.

— Можно сделать фоторобот, — уныло предложил Игорь, благо у Васи такая возможность имелась.

— Вряд ли, — подумав, сказал Вася. — Я сейчас пробовал вызвать перед глазами его лицо... Я-не берусь. А ты?

— И я не берусь... — Точно лицо Таира было какое-то ускользающее.

— Как ты полагаешь, он ведь связан с другими колдунами?

— Естественно! — Игорь даже несколько обрадовался. — У нас осталась куча газет с рекламой всех этих дурацких салонов!

— Смотри ты, сообразил... Как у тебя с географией?

— Нормально, — и Игорь вздохнул, словно его, умирающего, идиот родственник спросил, как самочувствие.

— Можешь составить не просто список салонов, а выстроить оптимальный маршрут? Чтобы мы часа за три их пробежали?

— Бегать-то зачем? — насторожился Игорь.

— Затем, что по телефону и соврать недолго. Это во-первых. А если он в салоне трудится под какой-то другой кликухой? Это — во-вторых. Ну так выстроишь маршрут?

— Ладно...

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

О ТОМ, КАКИМ ОБРАЗОМ В ГАЗЕТЕ “АСМОДЕЙ” ПОЯВИЛОСЬ ОБЪЯВЛЕНИЕ САЛОНА “ИНФЕРНАЛЬ” И КТО ЯВИЛСЯ ПРОВЕРИТЬ ЛОВУШКУ

Я не выдающийся географ, однако на маршрут у меня ушло только пять минут — почему-то почти все салоны разместились в центре города. — Готово? — спросил Васька.

— Адрес первый — улица Кирова, 41а, — прочитал я в блокноте.

— Это в трех шагах.

Мы вышли из ментовского управления, двинулись по

Малой Артиллерийской, свернули направо, пересекли Пушкинскую и через квартал оказались на улице Кирова.

— Уж как шли два дородных добрых молодца воевать с колдунами заморскими, по салонам колдуны позапрятались, телефоны отключили мобильные, понабили себе пивом холодильники и сидят, пиво пьют да беды не ждут! — прямо по ходу действия слагал я былинные стихи. — Подходили два дородных добрых молодца...

— Ты за себя говори, какой я тебе дородный, — огрызнулся Васька. И вот всегда он так — лишь бы настроение испортить и стих поломать! 39, ага, 41а... Стоп!

Первый этаж дома целиком занимал огромный хозяйственный магазин.

— Это что, вертеп черной магии? — строго спросил Вася.

Он имел в виду — не перепутал ли я в очередной раз какие-то цифры. Но в блокноте было написано именно так. Строение за номером 416 вообще отсутствовало. И даже хуже того — сорок третьего дома в природе не было, а сразу шел сорок пятый.

— Ну, если Астрален принимал в кафе “Анжелика”, то почему бы этой древнерусской школе не сидеть в хозяйственном магазине? — предположил я. — Магические средства борьбы с мухами, клопами, тараканами и так далее?..

— Надо посмотреть с другой стороны, — решил Вася. С изнанки дом имел подъезды для жильцов, расположенные на пандусе, и туда же выходили, как мы догадались, двери магазинных складов и прочих засекреченных помещений. Мы залезли на пандус и пошли вдоль стены, тщательно идентифицируя каждую дверь.

Как ни странно, оба мы с Васькой оказались правы. Он — в том, что первый пункт маршрута следовало искать с другой стороны, я — в том, что он угнездился в магазине. То есть — арендовал помещение в подвале. Вывеска была темного металла, скромная, элегантная, и своим видом как бы говорила — нам не нужна яркая реклама, нас и без нее все знают и любят!

— “Древнерусская школа ведической реабилитации”, — Васька прочитал вслух вывеску и посмотрел на меня. — Вроде бы с одной стороны — магия, а с другой — на науку похоже. Рискнем?

— Рискнем!

Я чувствовал совершенно неожиданное и неподходящее возбуждение. Как будто на свидание с общедоступной девицей намылился!

Мы спустились в полуподвал и вошли в просторную комнату. Она чем-то смахивала на школьный кабинет гражданской обороны. Стены были нейтрального цвета — светлого хаки, по ним висели плакаты, изображающие человека с чакрами, причем выполненные вручную и раскрашенные, надо думать, гуашью. Висели мандалы, опять же кустарного производства, висели гималайские пейзажи — хоть к этим я не мог бы придраться, репродукции Рериха из какого-то солидного журнала.

А прямо напротив двери сидел за столом крупный стриженый парень в белом халате и радостно на нас пялился. Судя по всему, он охранял дверь во внутренние покои.

— Добрый день, — сказал Вася. — Нам сказали, что тут принимает специалист по имени Таир. Он занимается...

— Знаю, знаю Таира! — воскликнул, вскакивая этот сияющий привратник. — Таир у нас бывает регулярно! Мы сотрудничаем! Он работает в рамках нашей школы и делает то же самое, что мы!

Рожа у Васьки невыразительная, но сейчас на ней было-таки выражение.

— Нас дурят! — говорила эта рожа. — Ну-ка, что дальше будет?

А дальше было вот что — привратник устремился к нам и обежал нас обоих чуть ли не рысцой.

— Грязноватая карма у вас, грязноватая! — сообщил он голосом дореволюционного врача-оптимиста, только обращения “батенька” недоставало. — Но это мелочи! У нас работают замечательные дипломированные корректоры кармы! Почистим вам карму, почистим, будет как новенькая! Могу прямо сейчас начать...

Он посмотрел направо и налево, как бы в поисках орудия коррекции кармы. И мы с Васькой невольно повернули головы туда и сюда.

Тут мы и увидели стоявший в углу большой желтый веник. Полутораметровый — не меньше!

Уставились мы на него все трое.

И двое из нас вообразили себе картину — как нас охаживают этим веником, а потом им же на совочек сметается грязь, вытряхнутая из нашей кармы!

Опомнились мы уже на улице.

Никогда я не видел, чтобы Васька так ржал. Для работника органов это было вовсе неприлично. Он даже скрючился, он даже тихо ойкал, пытаясь привести себя в чувство, но не помогало.

— Пошли! Пошли отсюда! — шептал я, как будто тот дурак в белом халате мог выскочить с веником наперевес.

— Не могу... — отвечал Васька. На нас уже стали оборачиваться прохожие. Вдруг он резко выпрямился, собрал раскисшую от смеха физиономию, три раза вздернул голову с каким-то странным бульканьем, идущим из горла, как если бы пытался проглотить остатки смеха, и резко выдохнул.

Теперь это был обычный, строгий, сдержанный Вася Горчаков.

— Ну? — спросил он сурово, как будто это не он, а я сейчас ржал самым непотребным образом. — Что у нас дальше по списку?

— Салон “Калиостро”, — сверившись с блокнотом, сообщил я.

В салоне нам сказали, что Таир вышел на минутку, но нас могут записать на прием. Сто рублей — полчаса, деньги — вперед. Если же мы не возражаем против знаменитой Элеоноры, наставницы Таира, то сеанс обойдется в сто двадцать рублей, и — как нам повезло! — она именно сию минуту свободна.

“Кассандра” работала несколько честнее. Там сразу сказали, что Таир у них не трудится. Больше не трудится. Им неприятно говорить плохо о бывшем коллеге, но Таир повел себя некорректно по отношению к посетительнице и был уволен. А “Кассандра” соблюдает безукоризненную магическую этику: в чем мы и можем убедиться, если позволим раскинуть для себя карты Таро.

И дальше все шло в том же духе. Таира знали, Таира уважали, Таира ненавидели — но не закладывали!

— Пункт следующий — пельменная! — решил Вася, когда мы вышли из “Медеи”. Там как раз зашла речь об астрологической диете.

Мы люди простые, пшеница, пророщенная в полнолуние, — это для нас слишком сложно. Вот двойная порция пельменей — это понятно, приятно и даже полезно после общения с гадалками.

— Кажется, я их раскусил. Давай рассуждать логически! — Васька действительно имел такое намерение, я видел это по глазам, но кто мог поручиться, что через три с половиной минуты я не собью его с толку и мы не займемся какой-то алогичной ерундой?

— Давай! — тем не менее сказал я, подцепляя вилкой разваренный пельмень и, конечно же, роняя начинку.

— Эти проклятые маги друг дружку не сдают — так?

— Так!

— Астралон теперь вообще нос из дому высунуть боится — так?

— Так!

— А почему боится? Ну? Ладно, не мучайся — потому что они таких вот индивидуален не любят. Если ты — маг, то будь добр работай в салоне и три четверти выручки отстегивай хозяину! Так?

— М-м-м...

— А ты думаешь, маги в смысле финансов чем-то от прочих бизнесменов отличаются? В общем, мы открываем индивидуальное магическое предприятие. Называем его как-нибудь инфернально — и пусть оно будет ловушкой! Примерно через два дня к тебе кто-нибудь туда наверняка пожалует с инспекцией. Мы его возьмем за жабры — и тогда наверняка выясним про Таира.

Так я и знал!

Как фантазировать на магические темы — так Васька, а как сидеть одному в дурацком салоне и ждать деда с полтергейстом — так я!

— И что же мне прикажешь там делать? Раскидывать карты на суженого-ряженого? Искать по фотографии сбежавшего мужа? Привораживать женихов?

Васька посмотрел на меня с большим сомнением.

— Лично я бы не доверил тебе привораживать жениха... Ты прав. Нужна какая-то другая деятельность, где тебя не раскусят в первые же пять минут.

— А почему это меня непременно должны сразу раскусить? — в конце концов, это было даже обидно!

— А потому, что ты — монолог ходячий. Ты не клиента будешь слушать, а сам себя. Но клиент не обязан сидеть сорок пять минут по стойке смирно и смотреть тебе в рот.

Намек на школьную карьеру? Ну, ладно. Я незлобив, аки агнец, но от таких комплиментов и у агнца могут вырасти клыки и когти.

— Он тебе платит деньги за то, чтобы ты его выслушал, — неумолимо продолжал Васька. — И потом, эти дамы, которые шастают по гадальным салонам, сами уже в чем-то разбираются. А нам нужно продержаться до тех пор, пока нами заинтересуются настоящие маги. Те, которые собирают дань. Вот с ними я и попробую договориться. Ну, хотя бы два-три дня! Иначе до Таира не добраться.

Следователь Горчаков задумался. Если со стороны посмотреть — скромный герой сыска планирует в одиночку захват крупной банды наркодилеров. Такая у него благородно-озабоченная физиономия.

— Все очень просто! — воскликнул Васька. — Заодно и разбогатеем. Помнишь корректоров кармы?

— Забыть сие невозможно! — и я руками показал, что действительно невозможно.

— Помнишь этого амбала, который грозился нам карму почистить?

— Веник тоже помню.

— Так вот, ты будешь сидеть и торговать кармоочистителями, — твердо объявил Васька.

— Чем-чем?

— Кармоочистителями. Ну, возьми полированную дощечку, закрепи на ней камушек... — Васька обмакнул зубец вилки в сметану и принялся рисовать на краю тарелки. — Проволочную сеточку сверху. И вот так — север, юг, запад и восток.

Сметанная мазня меня как-то не вдохновила.

— Инструкцию отшлепаем на ксероксе, — деловито фантазировал Васька. — Принести домой, сориентировать по сторонам света и на ночь ставить у изголовья, причем раз в две недели поливать соленой водой...

— Чушь какая-то! — возмутился я. — При чем тут соленая вода?!

— Чем круче чушь, тем охотнее купят, — возразил практичный Васька. — Подумай сам — никуда ходить не надо, никому душу наизнанку выворачивать не надо! Поставил кармоочиститель на полочку — и живи себе спокойно! Если покупают всякие биокорректоры, которые в лучшем случае нормализуют давление, то кармоочиститель с руками оторвут! Мы еще будет индивидуально подбирать камень, древесину для подставки и наклон сеточки!

Он был прав.

— А что мы скажем фининспекции?

— До этого дело не дойдет.

— Дойдет! — злорадно пообещал я. — Потому что этот кармоочиститель действительно будут покупать! И мы привлечем к себе совершенно ненужное внимание! В смысле — не магическое!

— Это я беру на себя, — помолчав и, очевидно, просчитав, кого придется подключать к делу, сказал Васька.

И я поплелся в “Асмодей” давать объявление.

Выглядело оно так:

“Салон практической карматерапии “Инферналь”

предлагает чистку кармы первичную и вторичную.

Работы производятся на дому у клиента.

В особо сложных случаях устанавливается кармоочиститель модели “Шамбала-Плюс” с корригирующими янтрами”.

К этой ахинее прилагался телефон Васькиного мобильника.

Васька же сбегал в агонизирующую комиссионку и взял там древний телевизор, из полированных боков которого и блестящих потрохов вполне можно было смастерить вышеуказанный кармоочиститель — если только я буду столь любезен, добегу до строящейся автостоянки и принесу кило два крупного гравия.

Я был настолько любезен, а он соорудил штуку, достойную какого-нибудь Авиценны или Раймонда Луллия — мне страшно хотелось назвать ее астролябией, но я никак не мог вспомнить облик настоящей астролябии, да и Васька, будучи спрошен, увильнул от серьезного ответа.

Более того — он где-то разжился старой вывеской и вставил под стекло изготовленное на принтере название нашего салона, украшенное найденными в компьютерных недрах фигурками — кошками и почему-то лошадками.

На следующий день, убедившись, что я имею достойный вид и штаны на мне скучные, а не мои любимые лиловые, Васька сунул кармоочиститель в большой пакет и повел меня, как Сусанин, и привел к Дому колхозника, и сказал мрачно:

— Здесь!

— Солидно! — в ужасе согласился я. Этот дом приютил серьезных людей и серьезные, фирмы, у меня тут основательные знакомые, даже редакция городской вечерки — и та снимает здесь четверть этажа. И вот куча уважаемых мною людей увидит меня в кабинете под вывеской “Инферналь”, с останками телевизора, увенчанными кучей гравия!

— Ты, главное, все время своди разговор на эту дуру, — повторял, внедряя меня в совершенно пустую комнату, Васька. — Сделай так, чтобы клиент сразу захотел ее приобрести, заполни заявку и потом скажи, что товар будет через три дня чартерным рейсом из Шамбалы.

Стоило мне открыть рот насчет заявок, как он из того же пакета достал стопку бланков. Отдельно лежали инструкции к кармоочистителю. Надо полагать, часа два человек сочинительством занимался и ксерокс насиловал.

— И долго мне тут сидеть? — тут я сообразил, что сидеть-то как раз и не на чем. Вернее, мне — есть на чем, от природы есть. Но что подставить снизу?

— Я на три дня договорился, — сказал Васька. — Ребята все равно еще только переселяются. Ну, на четыре. А потом поставят сюда нормальную мебель — и придется тебе выметаться.

— Ковер будет?

— Зачем тебе ковер?

— Сидеть по-турецки!

Васька задумался. Какие-то его приятели временно пустили нас в свой новый офис, только что после ремонта, на двенадцатом этаже, даже позволили перетащить в эту комнату телефон. Предыдущие владельцы оставили какую-то рухлядь — но она была безжалостно выброшена. А вести прием там, где не на что посадить клиента, да еще держать при этом в руках кармоочиститель весом в пять кило, — извините, как-то оно не того...

— Бомбоубежище! — сообразил Васька. — Сейчас позвоним завхозу, и нам доставят оттуда какой-нибудь старый стол. С двумя стульями. Больше тебе на надо. Скажешь, что заказана мебель во Франции, вот-вот приедет.

Впечатление завхоз Алексей Степанович Петраков произвел блистательное — монументальный дедушка в безупречно отутюженном костюме. Я сразу представил себе свою бабушку — с каким бы наслаждением она наглаживала брюки солидному дедушке! При виде моих джинсов она бормотала и чуть ли не отплевывалась. Особенно — лиловых... Должно быть, Петраков имел хозяюшку Петракову, которая по меньшей мере сорок лет его обихаживала. Честное слово, было что-то трогательное в такой аккуратности!

Мы попытались увязаться за ним в подвал, чтобы самостоятельно притащить мебель, но завхоз был категорически против.

— Это же бомбоубежище! — воскликнул он, воздев указательный перст.

Мы переглянулись — ну, классический забытый часовой! И доверили ему выбор канцелярского стола с прочими компонентами.

Через два часа у меня имелось все необходимое. Завхоз взял двух грузчиков из местной столовки и оборудовал “Инферналь” в жутковатом стиле пятидесятых годов.

Реклама в “Асмодее” выходила только на следующее утро.

Примерно к обеду я, побегав по заданиям и сдав кое-какие снимки, связался с Васей. Пришлось бежать к нему за списком посетителей, которых с утра позвонило и записалось на прием аж семь человек. Но среди них не было тех, кого мы ждали.

Я умаялся заполнять заявки на кармоочиститель. Кроме того, я на свой страх и риск вписывал пожелания клиентов. Они касались размеров “Шамбалы-Плюс”, а одна тетка спросила, нет ли наручного варианта. Я пообещал. Другая поклялась, что муж ей смастачит то же самое — а от нас ей требуются только корригирующие янтры, причем бесплатно. Чтобы поскорее от нее избавиться, я спросил ее знак зодиака, взял бумажку и принялся писать.

Обычно я легко вспоминаю всякую латинщину, но в тот единственный раз, когда она действительно потребовалась, память забастовала.

— Haurit aquam cribro, qui discere vult sine libro, — с грехом пополам вспомнил я. Фраза была хорошая, даже с рифмой. Я посмотрел на замершую в ожидании тетку и вдруг понял, чем ее еще нужно осчастливить.

Следующая янтра была такая: salus patriae suprema lex est.

— Повторять по десять раз утром перед завтраком и вечером после ужина, — велел я.

— В полнолуние тоже?

— В полнолуние — по восемь раз.

На том и расстались.

Далее по списку за номером шестым шло некое существо, чью фамилию я даже не пытался выговорить. Очевидно, Вася записал ее в четыре приема. А на бумаге это выглядело так: Жилиналинаунаускайте.

— Входите! — окончательно вжившись в образ корректора кармы, крикнул я.

И вошла женщина, чье уникальное безобразие я уже однажды отметил.

Это была Леонтина, переводчица с языка “Т-т-т!” Поскольку я сидел в белом халате и шапочке (не хуже, чем тот жизнерадостный болван в Древнерусской школе ведической реабилитации), то Леонтина не сразу узнала меня. Естественно, она пришла не покупать “Шамбалу-Плюс”, а в поисках безопасности.

— Я подумала — если “Инферналь” снимает помещения в Доме колхозника, то тут у него надежная крыша, — после некоторых реверансов призналась она. — Мы бы могли работать в вашем помещении хоть рано утром, хоть поздно вечером, и платить вам разумный процент. Мы уже раскручены, — и она полезла в сумку.

Я думал — за деньгами, но она достала папку с газетными публикациями. Оказалось, глухонемой Имант в нашем городе — личность известная. И люди к нему ломятся. Тут возразить было трудно — я сам это видел.

Очень не хотелось признаваться Леонтине, что “Инферналь” родился на свет вчера и обречен скончаться в идеальном случае сегодня вечером, ну а если не повезет — денька через два. И вдруг меня осенило!

— Я бы хотел проверить, как работает ваш ясновидящий, — деловито сказал я. ~ Мы наше дело только начинаем, и не хотелось бы с первых шагов позориться.

— Разумеется! — воскликнула она. — Мы сейчас же придем!

Стоило ей закрыть дверь, как я набрал номер Бояринова.

Бабушка его хорошо вразумила — он действительно понял, что мы с Маргаритой в последние месяца четыре даже издали друг друга не видели.

— Синицын, — представился я, — Ну, как?

— Никак.

— Я узнавал по своим каналам, — произнеся эти важные слова, я даже развалился на канцелярском стуле, опершись лопатками о спинку. — Я же вам говорил, что у меня друг работает в городском управлении милиции. Ни в городе, ни в области не было такого несчастного случая, чтобы пострадала девушка шестнадцати лет, с длинными темными волосами. Венерический диспансер тоже вне подозрений. А в инспекции по делам несовершеннолетних сказали, что она, видимо, связалась с кем-то из крутых, ну, подружились, ну...

Инспекторша, которая объясняла Ваське ситуацию, выразилась простенько, но по существу:

— Нашелся крепкий парень при деньгах, как следует уложил ее в койку, и ей это дело понравилось. Сколько пропадает, неделю? Ну, еще денька через три опомнится, посмотрит на календарь и соблаговолит позвонить домой. С одной стороны, меня это успокоило, но с другой... Маргарита, нежная девочка, которой я читал стихи (и она ведь мне стихи читала!), такая трогательная в своей короткой юбочке, с такими распахнутыми глазищами — и в чьей-то постели? Margaritas ante porcos...

Конечно же, я хотел, чтобы однажды она оказалась именно в моей постели. Но года через два... женой...

Ох!..

— Жена отпросилась на работе и ходит по городу, как сумасшедшая, — сказал Бояринов. — Ей кажется, что так она ищет дочку. Что делать — не представляю.

— Я представляю. В городе есть один ясновидящий. У него действительно способности. Я покажу ему фото

Маргариты.

Я помолчал — пусть спросит, откуда у меня это фото.

Скрывать нечего — на пикнике я снимал весь класс и извел две пленки в надежде на один необходимый мне кадр. Он не спросил — как будто давал мне понять, что вся та дурацкая история сейчас не имеет абсолютно никакого значения.

— Ясновидящий? — я думал, что он сейчас объявит себя потомственным атеистом в сороковом колене, но, если даже это было так, не о своей идейной чистоте беспокоился Бояринов. — Знаете что — пусть при этом будет жена. Или нет...

— Да жива Маргарита, жива! — заорал я в трубку.

И тут дверь открылась.

На пороге стоял среднего роста темноволосый парень. В черных штанах — я бы сказал, с барского плеча, да только штаны — они совсем с другого места, в черном свитерке, худощавый, с внимательными глазами.

Он так на меня посмотрел, как будто спросил:

— Ну и кто же ты такой, продавец “Шамбалы-Плюс”? Я не хотел класть трубку, но я ее положил. Парень, не здороваясь, подошел к столику, где торчал наш кармоочиститель, потрогал пальцем гравий, взял лежавшую рядом инструкцию и с большим интересом принялся ее читать.

После того как он с меня перевел взгляд на “Шамбалу-Плюс”, ощущение было такое, будто меня на минутку придавили надгробной плитой, а потом ее приподняли. Я схватил телефонную трубку и набрал номер.

— Горчаков на проводе, — раздался суровый Васькин голос.

— Чеши сюда немедленно, — напрочь позабыв про все пароли и тайные знаки, выпалил я.

— Маги прибыли?

— Хуже! То есть — лучше!

Парень повернулся ко мне, и я замер с трубкой.

— Таир?! — воскликнул на том конце провода Васька. Но я даже не мог сказать “да”...

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

О ТОМ, КАК НЕКИЙ ЗАГАДОЧНЫЙ ЕПИСКОП ПОСПЕШНО НАТЯГИВАЛ ШТАНЫ, РАЗБИРАЛСЯ С КРАЖЕЙ ИНКУБА И ПРИДУМЫВАЛ НАЗВАНИЕ ДЛЯ МОНСТРА

Большой желтый веник, стоявший в “Древнерусской школе ведической реабилитации”, вовсе не был единственным средством выколачивания кармической и финансовой грязи из посетителей. Как и блистающее чистотой и пустотой помещение — единственным, где велась магическая деятельность.

За приемной и большим кабинетом, где проводились лекции по астрологии, нумерологии, кармадиагностике, женской приворотной магии и прочим дисциплинам, были еще комнаты, наводившие на мысль о четвертом измерении: глядя на дом снаружи, трудно было предположить, что внутри — такое необъятное пространство. Но, возможно, четвертое измерение объяснялось всего лишь дверью, пробитой между двумя подвалами...

Под низкими сводами благоухало эвкалиптом. Двое мужчин, завернутых в радужные махровые простыни, попивали из высоких стаканов легкое золотистое вино и наслаждались так, как только может наслаждаться потомственный горожанин, ускользнувший на полтора часа из когтей своего бизнеса, растворением в тепле и аромате финской бани.

А финская баня — это, доложу я вам, хитрая штука. В нее нужно уметь вовремя входить, чтобы перепуганный жаром организм не запер на амбарный замок всю избыточную воду, а принялся блаженно отдавать ее, как бы приговаривая: “Ох, как сладко потеется!..”

Двое мужчин вошли вовремя — пока жар не достиг и сорока градусов. Они неторопливо размякли на свежеоструганных досках, покрытых высушенными на ветерке и потому благоуханными простынками. А потом, продолжая беседу, вышли насладиться прохладой предбанника, где уже было сервировано все необходимое.

— А ты посчитай, Епископ, — говорил один, причем говорил лениво, даже благостно, даже несколько мечтательно. — Ты вот посчитай: если мы раньше брали за гороскоп двести, так ведь и работа соответствовала. С одними таблицами эфемерид намучаешься... Мне Астрален показывал — это же с ума сойти можно, если по-честному все выстраивать. А теперь, когда ребята скачали с диска программу, натальная карта прямо сама на монитор выскакивает. Твои птенчики такие гороскопы лепят — даже они! Процесс упростился — так?

— Но они-то не знают, что процесс упростился, — возразил названный Епископом, внушительный, с горбатым носом и залысинами, смахивавший на Мефистофеля, но на Мефистофеля кавказского разлива. Впрочем, и тяжеловат он был для верткого беса, и усы на нем росли уж чересчур пышные...

— Но мы-то знаем. И вот, с одной стороны, себестоимость гороскопа резко снизилась. Более того — обучить этому делу можно любую девочку за два часа. А с другой — женщины, которым настоящий гороскоп не по карману, читают всякую чушь в газетах, и этого им вполне хватает. Знаешь эти короткие инструкции: Овен на следующей неделе должен экономить деньги, а Скорпион — сделать ремонт в ванной... Так не разумно ли будет снизить цену на гороскоп вдвое? Мы привлечем толпы женщин...

— Не привлечем, — сказал Епископ, — а только уроним авторитет солидного, и правильно составленного гороскопа. Вот только что он стоил от двухсот и выше, над ним трудились специалисты, и вдруг он уже стоит сто или даже восемьдесят? Женщины сразу скажут — подделка, халтура, вымогательство и мошенничество! Ты же не будешь им докладывать про компьютерную программу?

Еще некоторое время собеседники препирались о стоимости заказного гороскопа, пока сторонник удешевления не перешел к конкретным цифрам.

— Ты вспомни, сколько нам давал “Калиостро” в позапрошлом году, а сколько дает сейчас?

— Но в “Гитане” все вдет по-прежнему.

— Ты уверен? А я знаю, что они просто не хотят портить отношения и отстегивают нам прежний процент с большим напрягом. То же самое в “Кассандре” и “Медее”.

— Не все ли тебе равно? — удивился Епископ. — Пусть только попробуют не отстегивать — Эфраима напущу

— Эфраим уже замучался за Астралоном гоняться.

— Астралона мне жалко, веришь? — проникновенно спросил Епископ. — Но кто же виноват, что он у нас маг-теоретик? Все читал, все знает...

— Гороскопы у него классные...

— Вот! А появилась программа — и кому нужен Астралон с классными гороскопами? Он-то ведь хочет получать по-прежнему — сорок процентов с реализации. Жалко чудака! Говорил же ему — Астралон, хочешь, оплачу тебе курсы биоэнергетики? И кто его гнал из “Калиостро”? Вот и скитается по задворкам, клиентуру переманивает...

Собеседник смотрел на Епископа с некоторым сомнением в оплате курсов, а также в прочих благих намерениях.

— И ладно бы отстегивал... — поняв этот взгляд, добавил Епископ. — А то уж вовсе нехорошо получается, несолидно...

В дверь дважды стукнули — с трогательной деликатностью.

— Чего тебе, Алконост? — спросил собеседник. — Мобилка что ли орет?

— Вас тут один домогается, — прозвучало из-за двери.

— Нет же меня.

— Он говорит — вы есть. И просил сказать одно слово.

— Ну-ка, ну-ка, и что же это за волшебное слово?

— Серсид.

— Тьфу ты! — вскричал Епископ. — Вот это подарочек! Скажи ему — штаны натяну и выйду Гамаюна с Сирином позови!

— Вот это уже любопытно... — протянул собеседник. — Приплелся-таки, голубчик!

— Приплелся! — подтвердил, растирая полотенцем ноги, Епископ. — Ох, чует мое сердце, не с пустыми руками!

— К тебе поди приплетись с пустыми, — собеседник усмехнулся. — Помяни мое слово — наговор на соль сработал.

— Сработал! Но я-то думал, что он по крайней мере с крыши свалится. А от него Серсид сбежал. Может, он нам еще спасибо скажет, что от Серсида избавили. Я его в кабинете приму, — Епископ на секунду задумался. — А дверцу оставим открытой — ты все и услышишь.

Буквально через полторы минуты он уже входил в кабинет, одетый в брюки и поверх них — в восточный парчовый халат, неся на лице строгость и озабоченность судьбами Вселенной.

Его покорно ждал мужчина средних лет, невысокий, светловолосый, с наметившейся лысинкой. Имел этот мужчина черты лица — простецкие, нос — картошкой, и лучше всего смотрелся бы в сером халате грузчика при пункте стеклотары. Однако прозрачные глаза мужичка были очень даже не глупые.

— Садись, Серсид, — Епископ указал на гостевое кресло, а сам сел за стол, и получилось, что он смотрит на визитера сверху вниз. — Рад тебя видеть. Мои предложения в силе. Хочешь — приходи гадальщиком в “Медею”, хочешь — специалистом по сглазу и порче в “Калиостро”. Твердый оклад плюс доля в прибыли. Но ведь ты не за рабочим местом ко мне явился.

Епископ помолчал, гость смотрел в пол. Гость имел жалобный вид и явно не знал с чего начать.

— И тебя никто ко мне ни за чем не посылал. Никто? — помог Епископ.

— Никто.

— Сам, значит, пришел.

— Сам.

В кабинет гуськом вошли три здоровенных парня в белых халатах, сели на стулья у стены и сделали вид, что изучают медитативные картинки, висящие напротив. Гость посмотрел на них с тревогой.

— Ну, говори уж, — велел Епископ. — Мои птенчики не помешают. Ты же знал, друг мой Серсид, что придется говорить. За этим сюда и шел.

— Таир заклял инкуба, — хмуро сообщил Серсид.

— Ну-ка, ну-ка! Как ему удалось? — Епископ даже подался вперед.

— Клиентка пришла. Ее по ночам инкуб доставал. Всю ночь одно снится, это самое со всеми подробностями, утром тетка — как выжатый лимон. Она даже не сразу поняла, что происходит. Потом ее пятна на простыне вразумили...

— Что же он к ней прицепился?

— А она от большого ума лярву посылала. Рассказать?

— А расскажи! — распорядился Епископ. — Вот, ребятам любопытно будет. Тут кое-кто тоже лярву посылать пробовал...

Очевидно, имелись в виду все трое — потому что именно трое, не желая встречаться взглядом с начальством, опустили свои бедовые головы.

— Ну, значит, тетка, под сорок, в теле, по всем данным — типичнейший донор, — обрисовал клиентку Серсид. — Муж у нее — явный лунный вампир, пара в энергетическом смысле идеальная, но его сманила другая, польстилась на его доходы. Клиентка чуть не полезла в петлю, ну, вы же знаете, как донор к вампиру привязывается, а потом пошла к такой же дуре, как и сама, за приворотом, и та научила ее лярву посылать. А след путать не научила...

— Ну-ка, ну-ка? Это что же за дура такая завелась? — Епископ даже привстал. — Еще одна самоучка у нас клиентуру отбивает?

Парни уставились на него в трепетном ожидании приказа.

— Похоже на то, — согласился Серсид. — Таир эту тетку при мне расспрашивал. Так она ту дуру не через салон нашла.

— Ага... Ну и как же она лярву посылала?

— Ночью разделась, легла на ковер и стала себя под музыку гладить, мужа воображать, как она его хочет и как он ее хочет. Ну, обычное дело, адаптированный вариант, из десяти раз хорошо если один удается, только ее та дура научила еще куриную лапку взять. А куриная лапка, сами знаете...

— За такие штуки бить надо. Таир не догадался про дуру спросить?

— Нет, не спрашивал.

— Вот всегда он так... — проворчал Епископ. — Перебивают клиентуру, а он — хоть бы хны. Ну и что — гадючью и голубиную кровь они тоже мешали и на красной свече кипятили?

— А где им взять гадючью кровь? Им голубя зарезать — и то проблема. Заварили какие-то приворотные травы — барвинок, любисток, кориандр... Тоже явно неполный набор. Но лапку использовали — это точно. И она себя этими когтями где нужно скребла, когда посыл делала. Только посыл вышел слабый, или там бывшему мужу защита была поставлена — я так и не понял. Лярва пометалась, покрутилась, цели не достигла и, я думаю, растаяла. Не на крови же сделано! А канал остался открытым! Перевести та дура не догадалась.

— Ну-ка, ну-ка...

Серсид посмотрел на Епископа с недоверием — чтобы тот, Маг с положением, да не знал таких простых вещей! Епископ же взглядом показал ему на внимающих птенчиков — мол, вразуми дураков, а то я с ними уже умаялся...

— Поймать голубя. Выждать три дня. Если лярва не добилась цели и вот-вот вернется, положить куриную лапку голубю на голову и сказать: “Сюда, домой!”

— А дальше?

— Похоронить голубя.

— Да... Чему-то ты все-таки научился.

— Когда работаешь с лярвой, главное — каналы замкнуть! — вдохновившись похвалой, продолжал Серсид. — Особенно при неудачном посыле. А у той тетки канал открытым остался. Поблизости слонялся голодный инкуб. Он ее по открытому-то канальчику и нашел.

— А вот если такими глупостями занимается мужчина, то к нему по каналу заявляется суккуб, — назидательно произнес Епископ, имея в виду отнюдь не Серсида. — И тоже потом пятна бывают на простынках и дрожание в конечностях. Так что же сделал Таир?

— Таир вышел на нее, когда она спала, и заклял инкуба.

— Как заклял? Знаешь? — грозно спросил Епископ.

— То-то и беда, что он мне рассказал! — прямо-таки взвизгнул Серсид.

— Почему — беда?

— А потому... Ну, потому... Ну, в общем... Ну... Епископ очень внимательно посмотрел на Серсида.

— Ты его спер, — не то чтобы спросил, а почти уверенно сказал он.

— Я попробовал! Я в заклятие свое имя вставил! Мне было интересно — получится, нет? — быстро-быстро заговорил Серсид, и уже одна эта скорость наводила на нехорошие размышления. — Я один раз произнес, со своим именем, а когда его имя выговорил — Ассарам Кадлиэль! — чувствую, держу! Тогда я заново попробовал, с именем Таира, а голос-то мой и энергия моя! В общем...

— Ничего ты заново не пробовал. Инкуб — это хорошо. Значит, пришел ко мне с инкубом, — Епископ улыбнулся как можно более приветливо. — Инкуб мне пригодится! И что пришел — правильно сделал. Хорошую цену дам.

Серсид махнул рукой с видом полнейшего отчаяния. И душераздирающе вздохнул при этом.

— Ну-ка, ну-ка?.. — Епископ взглянул на трех своих птенчиков, а они только этого взгляда и ждали. Но не встали, нет, а только легким наклоном тяжелых торсов вперед намекнули — вот сейчас-таки и встанут!..

— Я его, ну... Как бы это сказать...

— Ты с ним что-то сделал, — помог Епископ. — Ты его на кого-то натравил?

— Да нет же! Друг у меня один есть... — Серсид задумался, соображая, как бы получше изложить. — Давайте я с самого начала!

— Давай, только не слишком длинно, — согласился Епископ.

Но коротко не получилось. Через каждые три слова Серсид клялся в своей невинности, всячески подчеркивал благость намерений и до того надоел Епископу, что в некую секунду тот чуть было не приказал Гамаюну, Алконосту и Сирину выкинуть гостя ко всем чертям. Но из приоткрытой дверцы за его спиной изошло нечто вроде легкого дуновения и остудило Епископа.

История же, если очистить ее от явного вранья, была такая.

Серсид действительно имел приятеля, человека тихого, из тех, кто не в состоянии ложку с кашей до рта донести без своевременного совета жены или тещи. Этот безымянный человек знал о Серсидовых занятиях магией. А когда Серсид познакомился с Таиром и, невзирая на разницу в возрасте, напросился к нему в ученики, когда в результате уже смог показать Борису конкретные плоды своих колдовских трудов, Борис стал брать у него всю чернокнижную литературу и, кажется, заучивать наизусть.

— Ююпов я у них вывел, — объяснил Серсид. — Заговорил веник, они туда сползлись, осталось только сжечь.

Как Таир стал учителем для Серсида (весьма странным учителем, да не об этом речь), так Серсид, исполнившись гордости после сжигания клопиного веника, стал учителем для своего поклонника и даже подумывал самостоятельно устроить ему тройную церемонию посвящения — на полночном перекрестке, на кладбище и в бане, как полагается. Но оказалось, что способностей к этому делу у Бориса — кот наплакал. И, осознав это, бедняга пиал в полнейшее отчаяние.

— Ничего мне в жизни не удалось, и последний шанс рухнул! — рыдающим голосом возвестил Серсид, передразнивая ученика.

Последнее, на чем этот невезунчик окончательно сломался, была попытка создать двойника.

— Он выпускал эктоплазму, честное слово! И она вид имела! Но он не мог ее удержать дольше, чем две-три секунды! И он был в таком состоянии, что сам ее не видел! То есть почти в обмороке, — объяснил Серсид Епископу то, что тот и сам прекрасно знал. — Я тоже пробовал — и тоже плохо получалось. И тут мне пришла в голову эта идиотская мысль...

Мысль, впрочем, была вовсе не идиотской: наложить образ, изваянный в эктоплазме, на энергетическое тело инкуба. Эту нечисть фиг разрушишь — инкуб сам себе постоянно пищу находит, вот он и будет прекрасным носителем для двойника!

— А зачем ему вообще двойник-то понадобился? — резонно спросил Епископ.

— Это я уже потом понял. Он же неудачник!

— Ну-ка, ну-ка?

— Замухрышка! — поняв, чего от него ждут, злобно принялся перечислять Серсид. — Бабы от него шарахаются! Жена шесть раз на дню разводиться собирается! Теща совсем загоняла! С одной работы вылетел, с другой работы вылетел! Поставили книгами с лотка торговать — ну, что там можно перепутать? Так у него половину книг с лотка сперли!

Как выяснилось, ученик в тихой злобе составил список всех своих поражений, начиная с первых двоек по арифметике. И, начав эксперименты по созданию двойника, имел в виду месть и только месть. Но сам он был хил, слабосилен, неповоротлив. И вскоре он додумался до более подходящего варианта.

В мечтах своих этот деятель представлял себя великолепным красавцем, совершающим безумные подвиги, вроде скачек на неоседланных мустангах и вождения кадиллаков на одном левом заднем колесе, вроде драк одновременно с десятью спецназовцами и покорения голливудских кинозвезд. Но при этом осознавал, что экранные герои плохо вписываются в скромную российскую реальность.

— То, что он из себя выпустил, было на него похоже так же, как я на балерину! — воскликнул Серсид.

Епископ не стал расспрашивать о подробностях, хотя стоило бы. Соотнести момент похищения инкуба “из любопытства” с графиком экспериментов по изготовлению двойника, например...

— Знаешь, чем отличается двойник от тульпы? — спросил Епископ.

— Знаю.

— Он сотворил тульпу?

— Если бы я не наложил то, что у него получилось, на инкуба, это была бы тульпа! — в отчаянии воскликнул Серсид. — А теперь это черт знает что такое! Монстр! Ведь тульпа — это что? Это искусственно созданный образ, который просто не в состоянии вместить психику человека в полном объеме! Двойник — он хоть бледная, но копия, и связь с источником держит. А тульпа — это же что-то совсем новое, и нормального источника больше не имеет. Тот, кто творит тульпу, должен сконструировать ей отдельную психику, причем очень простую...

— Погоди... Это все крайне любопытно! Что же вы, два дурака, сотворили?..

Епископ встал и принялся ходить по кабинету.

— Говоришь, этот твой кретин хотел отомстить всему миру за свои неудачи? Это, значит, первое составляющее тульпы...

— Да если бы он умел! Он даже в детстве никому не мог в ухо заехать, сам признавался.

— Сам — это хорошо. Значит, искал образец для подражания. Искал болванку, из которой можно выточить образ благородного мстителя...

— Эту болванку он мог взять только в телевизоре, — убежденно сказал Серсид. — Когда я увидел, во что трансформируется эктоплазма, то глазам своим не поверил — дядька вдвое больше родного папочки, настоящая горилла!

— И что же ваша горилла натворила?

— Не знаю!

— Ты мне кое-что морочишь, Серсид! — строго сказал Епископ. — Если бы ваш монстр ничего не натворил, ты бы сюда не заявился. А он что-то такое совершил, что тебе теперь страшно Таиру на глаза показаться. И только поэтому ты здесь — потому что только я могу защитить тебя от Таира!

По унылой физиономии Серсида было видно — прямое попадание!

— Ну так чего это ваше чучело натворило?

— Говорю же — не знаю! Он возник, такой дядька в черном, и пистолет в руке — тоже большой, черный...

— Ну-ка, ну-ка!

— И исчез! Я его и видел-то ровно долю секунды!

— Куда исчез?

— Если бы я знал! Но в тот момент, когда он почти растаял, а услышал что-то вроде выстрела! Он там, куда его послал этот идиот, уже нажал на спуск!

Судя по всему, Серсид говорил правду.

— Ни фига себе... — донеслось оттуда, где замерли, слушая эту историю, птенчики.

— Если я правильно понял, — помолчав, подвел итог Епископ, — вы пустили гулять по свету существо, которое ничем не отличается человека, но с упрощенной и искаженной психикой?

— Да у него не психика, а винегрет! Этот козел ведь не мог сосредоточиться даже настолько, чтобы удержать собственный двойник дольше трех секунд. А тут все-таки тульпа. То есть что-то в ней от гангстера из американского боевика, а что-то — от моего идиота. И, наверно, других примесей тоже достаточно.

— И при этом оно кидается на всех баб подряд. Да-а, конструкция... Что скажете, орлы? Ты?

Это уже относилось к Гамаюну, Алконосту и Сирину разом.

— Этот чудак не вписывается в нашу реальность, — сказал Гамаюн, которого взгляд Епископа выделил первым. — Автор, наверно, очень хотел быть благородным Робин Гудом и покарать всех своих врагов. А какой, к бесу, Робин Гуд в наше время и в нашем пространстве?

— Алконост?

Белобрысый птенчик Алконост задумался.

— Это чучело пойдет к своей школьной училке мстить за двойку по арифметике, но увидит ее и по старой памяти впадет в панику. Скорее всего, убежит. Ведь он одновременно знает, что надо мстить, и помнит, что учительница может нажаловаться родителям! — высказался он. — В общем, от таких противоречий и спятить недолго.

— Хорошая версия! — одобрил Епископ. — Сирии?

— Полностью присоединяюсь к предыдущему оратору! — Сирина вся это история привела в веселое расположение духа. — Шеф, у них обоих получился ходячий винегрет! Совершенно невозможная каша из боевика и труса, сексуального разбойника и импотента! Носитель-то — инкуб! Получилось нереальное...

— Нереал, — раздалось из дверцы. Епископ обернулся.

— Нереал, — повторил незримый собеседник. — Так его и называйте.

Явить себя слушателям он не пожелал.

— Можно! — одобрил Епископ. Он побарабанил пальцами по столу. Птенчики уставились на командира, ожидая приказаний.

— Значит, так... — Епископ задумался, облекая свое решение в слова. — Ты, Серсид, правильно сделал, что пришел. Я тебя пока отсюда отправлю недельки на две, на три. Насчет денег не беспокойся. Сказал, что за инкуба хорошо заплачу, — значит, заплачу. В столице у меня один мастер живет, специалист по защите, поедешь к нему, таким кумполом тебя пришлепнет — Таиру ни в жизнь не пробиться; Сегодня же позвони той тетке, от которой он отцепил инкуба, и возьми координаты дуры, не знающей обращения с куриной лапкой. К ней птенчики Гамаюн с Сирином съездят, поучат...

— Эти поучат... — Серсид покосился на парней.

— Если хватит мозгов — ничего с ней не сделается. Может, даже в салон возьмем. Там она хоть под присмотром будет... Инкуб, говоришь?

Епископ негромко рассмеялся.

И ответило ему не то чтобы эхо... Эхо — оно без эмоций. А смешок, раздавшийся в ответ, был довольно-таки зловещий. Но Епископа это, кажется, лишь обрадовало.

Незримый собеседник уловил его мысль, только зародившуюся, и додумал ее до конца.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

КАК ВАСИЛИЙ ГОРЧАКОВ ОТВАЖНО ВСТУПИЛСЯ ЗА ОСКОРБЛЕННЫХ И УНИЖЕННЫХ

Внимательно прочитав Васькину инструкцию к “Шамбале-Плюс”, Таир повернулся ко мне.

— “Ориентировать строго в направлении северо-запад — юго-восток и юго-запад — северо-восток” — прочитал он горчаковское измышление. — Что имелось в виду — углы или стороны?

Честное слово, я не сразу понял, что речь идет о деревянной подставке!

— Углы, — ответил я, потому что нужно было хоть как-то ответить.

— Интересно, — сказал Таир. — Это же прямоугольник с соотношением сторон примерно два — полтора. Если два угла будут сориентированы правильно, то остальные два покажут непонятно куда, и конструкция не будет работать.

Я молча молил всех святых, чтобы поскорее прибежал

Васька. Неужели он для такого случая не поймает такси?

— Кроме того, с какого места взят гравий? Это я знал точно — из-под будущей автостоянки. Но говорить такое магу было как-то неловко.

— Гравий сей доставлен по особым каналам... — и тут меня под внимательным взглядом Таира неслыханно понесло. — Как на улице было на Владимирской, да супротив магазина трикотажного, там равняли земельку добры молодцы да на тех ли на железных на бульдозерах!.. Устилали земельку добры молодцы все каменьями округлыми да серыми...

Я зажал себе рот, но оттуда вырывались звуки, совершенно против моей воли складываясь в слова:

— ... и ходил по те каменья добрль-рль... мо... ло... дец... по... про... званию!.. Брль-рль... горь... Пет... ро... брль-рль...

— Очень приятно, Игорь Петрович, — вежливо сказал Таир. — Каналы действительно особые. Этот гравий взяли в карьере, расположенном в довольно скверном с точки зрения биоэнергетики месте, как раз над смещающимся разломом земной коры. С точки зрения коррекции кармы он совершенно бесполезен, но хорошо принимает и исполняет охранные наговоры.

Я смотрел на него, понимал, что он еще совсем мальчишка, даже не пытающийся притвориться взрослым, одна эта черная майка восемьдесят восьмого размера чего стоила, и, к стыду своему, начинал его тихо ненавидеть.

И он тоже не от горячей любви ко мне изъяснялся с такой ядовитой и одновременно ледяной любезностью.

— Насколько я понимаю, каждый может прийти сюда, заказать кармоочиститель и приобрести его. — Таир еще раз просмотрел всю Васькину липовую документацию. — допустим, я хочу приобрести. Сколько он стоит?

— Сейчас, — сказал я, быстренько просматривая свой комплект бумажек. — Он стоит, стоит...

И тут я понял, до какой степени мы с Горчаковым не вписываемся в этот проклятый капиталистический мир! Васька забыл указать в документации цену, а у меня не хватило ума и деловой хватки, чтобы заметить этот промах.

— Я первый день работаю... — забормотал я. — Сейчас придет шеф, он в курсе, подождите немного, я только по технической стороне...

— Очень хорошо, — заявил Таир. — Я охотно обожду вашего шефа. Будьте настолько любезны, прекратите прием посетителей, пока он не явится. Мне было бы неприятно вмешиваться в процесс.

На оборотной стороне инструкции я начал было писать слово “Прием”, но фломастер завис в воздухе. Прием — что? Закрыт? Прерван? Может быть, и не прием вовсе, а я ушел на базу?

Поняв мои мучения, Таир подошел, отнял у меня фломастер и на другом листе вывел “ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ”.

— Кнопки найдутся? — спросил он.

Кнопок, конечно же, не было. Тогда он прицельным взглядом выловил в Васькиной конструкции кусочек скотча, которым удерживалась металлическая сетка, отлепил его и сам приспособил “ИНВЕНТАРИЗАЦИЮ” по ту сторону двери. После чего сел на гостевой стул, достал из кармана книжку и принялся читать с таким видом, будто пережидает очередь в паспортном отделе домоуправления.

Надо отдать Ваське должное — примчался он оперативно. И вошел в кабинет с большим достоинством.

Таир уставился на него с большим интересом.

— Так это вы, — сказал он, вставая. — А я думаю — у кого хватило смелости расположиться прямо в Доме колхозника? Ваше изобретение?

Таир показал на “Шамбалу-Плюс”.

— Мое, — спокойно отвечал Вася. — Ничуть не хуже, чем тот веник, которым чистят карму в “Древнерусской школе ведической реабилитации”. И выглядит гораздо солиднее.

— Они чистят карму веником? — в изумлении переспросил Таир.

— Во всяком случае, мне так показалось.

— Вот бездари!

Васька был великолепен — холоден, как айсберг. Даже Таир посмотрел на него с некоторым уважением. А я — так прямо наслаждался. Поединок двух айсбергов! Не каждый день такое увидишь.

— Значит, вы пришли убедиться, что мы торгуем качественным товаром и клиенты довольны? — поинтересовался Вася. — Очевидно, вы хотели бы также знать, сколько аппаратов продано к сегодняшнему дню и каково наше финансовое положение?

Он всем видом давал Таиру понять, что принимает его за посланца той магической мафии, которая контролирует все гадальные салоны города.

— Я не сомневаюсь, что финансовое положение у вас великолепное, — в тон ему отвечал Таир. — Но что вы будете делать, когда автостоянку заасфальтируют и вы лишитесь гравия?

— Хороший вопрос, — согласился Вася, подошел к столу, пнул меня в бок так, что я буквально слетел со стула, и сам занял мое место. — Я полагаю, в городе еще будут открывать новые автостоянки. Гравий будет в избытке.

Я оценил Васькину тактику — он сейчас сидел, а Таир перед ним стоял. Как мальчишка! Языкастый, злобный, но — мальчишка.

— С ксероксом вы тоже трудностей не испытываете, — Таир показал инструкцию к кармоочистителю. — Солидное место, необычный товар — вам и карты в руки. Кстати — вы подбираете тексты в соответствии со знаком зодиака или с фазами луны?

И тут мой друг лопухнулся. Я предупреждал его, что терминологию нужно зазубрить, но он почему-то решил, что это моя задача, а его башка предназначена для более важных дел.

— Тексты коррегирующих заклинаний мы предлагаем в соответствии со знаками зодиака, — весомо сказал он.

Слово “янтры” у Васи в голове почему-то не укладывалось.

— И сколько же стоит аппарат вместе с матобеспечением? — задал Таир тот вопрос, на который я не смог ответить.

— Шестьсот сорок рублей, — бодро отрапортовал

Васька. Ни с того ни с сего.

— А за неделю вы планируете продавать их по меньшей мере пятнадцать-двадцать штук? — уточнил Таир.

— Допустим.

О-о, что это было за противостояние! Я ощущал в кабинете аромат сверкающих молний!

— Если шестьсот сорок помножить на сто штук в неделю и еще на четыре недели, то сколько же это получится? — как бы сам себя спросил Таир.

Тут Васька прокололся во второй раз. У него не было и не предвиделось карманного калькулятора, и он тем же фломастером, которым Таир изобразил “ИНВЕНТАРИЗАЦИЮ”, принялся выписывать цифры в столбик. У него получилось двадцать пять тысяч шестьсот рублей. Он вывел эту страшную цифру — и сам удивился.

— Под тысячу долларов в месяц? — прочитав цифру вверх ногами и сразу ее конвертировав, удивился Таир. — Что-то маловато. Если посчитать аренду кабинета в таком престижном месте и оплату сотрудников...

Я сунул нос в расчеты. Оказалось, Васька потерял один ноль, и не тысячу, а все десять тысяч мы могли иметь с древних телевизоров и кучи гравия!

Судя по всему, рот у меня не то что открылся, а даже распахнулся. Десять тысяч! По пять на рыло!

— Так я и думал! — сказал Таир, глядя уже не на Ваську, а на меня. — Можно сказать, золотое дно.

— Так мы и думали, — хладнокровно подтвердил Вася. — Ну как, поговорим о материальной стороне дела? Сколько салон “Инферналь” должен ежемесячно отстегивать, чтобы на него не напускали фининспекцию и не будили полтергейста?

Он вел себя так, словно Таир и был той магической крышей, которая насылает на непокорных полтергейсты. И по его закаменевшей роже трудно было понять — действительно он так считает, или из каких-то тактико-стратегических соображений выделывается под бизнесмена, а вопрос о причастности Таира к инкубам почему-то решил не задавать. Но ведь только ради этого мы затеяли всю аферу с “Инферналем”!

Таир, стараясь выдержать достоинство, все же смотрел на Васю с интересом. Очевидно, не ожидал, что мы до такой степени в курсе дела. Ну что же, у вас, магов, свои способы, у нас — свои...

Я сидел в углу, всем видом показывая — не боюсь и бояться не собираюсь.

— Вы хотите, чтобы я назвал конкретную сумму? — осведомился Таир.

— Процент, — поправил Вася. — И прошу учесть, что салон — новый, стабильной клиентуры пока не имеет и промышленное производство кармоочистителей модели "Шамбала-Плюс” тоже еще не налажено. Вручную мастерим и регулируем при помощи корригирующих...

— Янтр! — выкрикнул я со своего места.

Таир подошел к столу, провел пальцем по тусклому металлическому куполу, изъятому из телевизорных потрохов, и потыкал в гравий — крепко ли держится. Гравий мы посадили на клей “Момент”, но в прочности все же сомневались и потому “Шамбалу-Плюс” старались лишний раз не шевелить.

Вася внимательно следил за магом.

Покачав головой, потому что в словесных комментариях профессионала наше творчество уж точно не нуждалось, Таир повернулся к Васе.

— Ради десяти тысяч, конечно, можно уйти из угрозыска и начать новую жизнь, — сказал мальчишка. — Но сдается мне, что не в этом ваша цель, господа. Даже дед Ворон, заглянув к вам по объявлению, поймет, что ни на какую магию вы не претендуете. Василий Федорович, я уже просил вас — и еще раз прошу прекратить всю суету вокруг инкуба. Это мое дело. Я проворонил инкуба — я его и должен отыскать. Вы со своим следствием по делу о покушении в “Бастионе” просто путаетесь у меня в ногах. Я даже полагаю, что “Инферналь” был создан исключительно ради того, чтобы выйти на связь с магами. Поймите, инкуб — не объект уголовного кодекса! Если мне не мешать — я сумею отыскать его довольно быстро и принять меры.

Сказано было прямо-таки металлически.

— Отыскать для чего? — жестко спросил Вася.

— Посадить под замок.

— Как вы это собираетесь сделать?

— Если вы в состоянии только допрашивать людей... — в голосе Таира было все презрение вольнодумца к ментовке, доступное простому смертному. — Ладно. Один раз нужно объясниться. Случайно возникло нечто, симбиоз двух сущностей. Оно создано по образу и подобию Башарина. Вот почему ваша погоня за Башариным мне мешает! И оно может оказаться опасным для окружающих. У него совершенно безумная начинка.

— То есть? — Васька приподнял брови.

— Судя по всему, оно себя считает то ли графом Монте-Кристо, то ли Робин Гудом, то ли еще каким-то мстителем и борцом за справедливость, — объяснил Таир. — А как оно понимает справедливость, можно только догадываться. Скорее всего, на уровне мордобоя. Вот Ротмана пристрелить пыталось.

— Но ведь не пристрелило!

Когда следователь угрозыска так тщательно выгораживает преступника — это достойно того, чтобы быть записанным иглами в уголках глаз в назидание поучающимся, подумал я, и не просто подумал, а произнес внутри себя нараспев, почему и не услышал еще каких-то прямых, как палка, рассуждений Таира.

— ... случилось по моему недосмотру, — именно на этих словах мой слух опять заработал. — Я собираюсь разъединить эти две сущности. Сейчас они сплавились между собой — двойник и инкуб. Инкуб — носитель силы, способной восстанавливаться. Двойник — носитель образа, интеллекта, памяти. Вместе они могут функционировать. Я разделю их, лишу инкуба воли, а двойник разрушится. Вот и все.

— То есть вы собираетесь погубить человека? — уточнил Вася.

— Да какой он человек? Он нереал! Этот термин придумал не я, но термин удачный. Он — то, чего существовать не может в принципе! — Таир понемногу стал повышать голос.

Упрямый мальчишка, подумал я, избалованный собственными магическими успехами мальчишка, решивший, что он теперь вправе распоряжаться жизнью и смертью!

— Однако существует! — Вася стал заводиться. — Откуда бы он ни взялся, теперь он — человек! И я его вам не отдам!

— Вы его мне не отдадите? Вы?.. — Таир хотел было что-то еще сказать, явно хотел, но удержал на кончике языка некое опасное слово. — Да вас самого скоро спасать придется! Вы что, не понимаете, что по следу нереала идут такие сволочи, о каких вы и не подозреваете? И если они его поймают — то точно так же разделят сущности! Только я посажу инкуба под замок, а они будут его использовать!

— Как можно использовать инкуба? — не утерпел я.

— Натасканный инкуб — идеальный убийца. Убийца для женщин, — объяснил Таир. — Отпечатков пальцев не оставляет! Медицина — бессильна! Впрочем, если учесть, что инкуб может временно делаться суккубом, то и для мужчин, наверно, тоже...

— Тем более нельзя разъединять сущности! Откуда я знаю, что вы сделаете с инкубом, когда отделите его от двойника? — Вася был неумолим. Подозрительно яростен и неумолим.

— Я в последний раз говорю — прекратите суету.

Вредный мальчишка был спокоен, куда спокойнее Васьки! Этакий двадцатилетний сверхчеловек, давший себе кучу прав! Ницше начитался, не иначе...

Я никогда не относился к Ваське с чрезмерным уважением. Да и не так часто нас сводила судьба. Однако сегодня я понял, с кем, оказывается, имею дело. Он противостоял Таиру, как умел, и не его вина, если он даже и завелся.

И я бы не сообразил, что этот самый симбиоз, этот нереал — уже фактически живой человек, а он вот сообразил! Да еще как быстро!

— Никакой суеты тут нет. Если не разъединять сущности, то этот нереал может жить нормальной человеческой жизнью. Только ему нужно помочь! — воскликнул Васька. — Это у вас все просто: захотели — слепили, захотели — разрушили!

— Вы решительно не хотите меня понять, — ответил на это Таир. — Я думал, мы договоримся. Жаль. Всего хорошего!

Он посмотрел на Ваську и покачал головой.

— Нет... — сказал он сам себе, — Нет... Разрубать канал — последнее дело...

С тем повернулся и вышел.

— Ишь, вершитель судеб... — проворчал Васенька столь злобно, что меня даже передернуло. — Игореша, ты телефон Астралона еще не выбросил?

— Сейчас! — я обрадовался, что могу хоть чем-то быть полезен, и вытащил свой поминальник. — Слушай, про какой это канал он толкует?

— Чтоб я знал! — совершенно искренне воскликнул Васька. Уж до того искренне, что мне сделалось как-то странно...

Астрален оказался дома — должно быть, ждал клиентов. И прием он теперь вел не в “Анжелике”, а в аналогичной забегаловке — в “Светофоре”.

— Помните, вы толковали про микролептонные кластеры? — напомнил ему Вася. — Мне нужна информация о двойниках. Все, что найдется!

И, выключив мобилку, сказал:

— Про инкубов мы уже кое-что знаем, а про двойников — пока нет. Вот черт, еще и двойник сюда пристегнулся!

Тут дверь распахнулась. На пороге стояли Имант и Леонтина.

— Т-т-т! — сказал Имант, уставя перст прямо Ваське в переносицу — Т-т-т-т-т!

После чего повернулся к Леонтине, потыкал себя тем же перстом в пузо, потом им же — в воображаемое облако и, наконец, стал шумно принюхиваться.

— Это что еще такое? — изумился Васька.

—  — Это ясновидящий, — сообщил я. — Видишь ли, для полноты картины нам тут не хватало только глухонемого ясновидящего. Вот он и прибыл.

— Ага... — произнес Васька. — Вижу.

— Вы можете убедиться, — вмешалась Леонтина, обидевшись за своего подопечного. — Он сейчас скажет, что здесь было до его прихода.

Она подергала Иманта за рукав, призывая таким образом сосредоточиться. Обвела рукой комнату. Показала ему свои наручные часы, сделав пальцем над циферблатом круг против хода часовой стрелки. Пантомима была понятна даже нам со следователем Горчаковым.

Имант кивнул, обвел взглядом помещение и заинтересовался “Шамбалой-Плюс”. Далее последовало ее полнейшее разоблачение. Цыган пожал плечами, потом сделал пальцами так, как делают обычно, изображая финансы. Следующим движением он показал, как в воздухе растет, раздуваясь, мешок финансов. Наконец он помотал головой и явственно произнес: “Тьфу!”

— С этим предметом были связаны денежные замыслы... — начала было Леонтина, но Имант явно учуял что-то более важное.

— Т-т-т-т-т-т-т! — затарахтел он, вознося руки к потолку — Т-т-т-т-т-т-т!

И кинулся бежать прочь, а Леонтина, ни словечка не произнеся, — за ним следом. Так они и вымелись из салона “Инферналь”.

— Ясновидящий, говоришь?.. Ну-ну...

— Так он же и догадался, что в редакцию “Отчего дома” ворвался инкуб!

— Нереал... — пробормотал Васька. — И точно, была ведь там попытка мордобоя... Вот бедолага... Пошли!

— Куда?

— В “Светофор”. Должен же я понять наконец...

— Что?

— Все!

Астралон отнесся к нашей просьбе без лишнего энтузиазма. Чрезмерно себя не перетрудил и прихватил на свидание всего лишь толстый блокнот. Красной книгой, видно, решил не рисковать.

— Вот что мне удалось обнаружить, — сказал он, когда мы встретились. — Сперва — воспоминания баронессы Юлии фон Гильденштуббе. Классический случай патологического раздвоения. События относятся к одна тысяча восемьсот сорок пятому году.

— Ax! — сказал я, увидев мысленным взором портрет Жорж Санд с прелестной прической того времени, с ровненьким пробором и гладкими черными крылышками волос, прикрывающими ушки. Почему-то сейчас эта прическа просто изуродовала бы большинство женщин, а тогда в ней было удивительное очарование.

— Ах, ах, — согласился Васька. — Ну и что она, эта баронесса? Раздваивалась?

— Нет, но каждый день видела это своими глазами. Она училась в пансионе для благородных девиц, и там у них была классная дама... — Астралон заглянул в блокнот с выписками. — Эмилия Саже, француженка из Дижона, если это имеет значение. Пансион, значит, был в Лифляндии, недалеко от Риги. И эта Эмилия однажды явилась на урок, так сказать, в двойственном числе. Основная Эмилия стояла у доски и говорила, а двойник толокся рядом и повторял движения. Кстати, и в столовой он тоже появлялся. Эмилия сидела и жевала, а двойник торчал у нее за стулом и тоже Шевелил нижней челюстью.

— Как они там только все не спятили? — удивился

Васька.

Я не удивлялся. Нервы у девчонок от двенадцати до восемнадцати покрепче будут, чем у спецназовца. В тех частых случаях, когда они визжат от ужаса, речь может идти только о придуривании друг перед дружкой. Наши девчонки достаточно закалены ужастиками, дискотеками и прессой. А те были закалены предрассудками. Усадьба без привидения считалась какой-то несолидной.

— Я выписал то, что действительно важно, — Астрален перевернул страничку. — Вот. Состояние Эмилии Саже в тот момент, когда она сотворяла двойника. Цитирую! “Пансионерки посмотрели в сад и увидели там Эмилию около той же клумбы, продолжавшую работать лопатой, но вместе с тем заметили, что она двигалась медленно, точно больная или сонная.” И в тот же момент двойник появился в комнате и уселся в кресло. Как-то его даже попытались потрогать. Ощутили некоторое сопротивление! По описанию девочек, как от прикосновения к кисее или крепу.

— Что такое кисея или креп? — честно спросил Васька.

— Из них платья шили. И еще был траурный креп... — я мучительно вспоминал подробности, но они, , как на грех, завалились в самую дальнюю извилину.

— Ткань, что ли? — догадался Васька. — Значит, это была плотная субстанция?

— Я думаю — как когда. Однажды кто-то из девочек нечаянно прошел сквозь двойника. В общем, выводы таковы. Двойник из Эмилии, как правило, выделялся, когда она о чем-то задумывалась, уходила в себя. Чем реальнее и активнее делался двойник, тем слабее становилась сама Эмилия.

— И чем все это кончилось? — спросил я.

— Пошли слухи, родители перепугались — родители, а не девочки! Стали забирать дочерей из пансиона. Эмилии Саже предложили уйти по собственному желанию. По слухам, она уехала куда-то в Россию.

— А кстати! Может ли эта способность передаваться по наследству? — Васька задал тот самый вопрос, который возник и у меня.

— Про это баронесса ничего не пишет, — тем самым Астрален дал нам понять, что научных трудов по данной теме с генетико-физиологическим уклоном не отыскал. А что? Вот будет любопытно, когда ученые выделят ген, отвечающий за способность создавать двойника!

Маг-теоретик перелистнул еще страницу.

— Тульпагенез! — провозгласил он.

— Чего — генез? — удивился Васька.

— Тульпагенез. Тибетская мистика.

Оказалось, Астралон года два назад забрался на книжный склад своего приятеля и откопал книжку “Мистики и маги Тибета”, написанную Александрой Давид-Нэель. В библиотеках ее искать было бесполезно — литература, изданная в девяностых, туда практически не попадала. А эта штука, написанная в двадцатых годах и изданная в Париже, у нас в советское время, естественно, не переводилась. Кое-что маг-теоретик законспектировал.

Оказалось, в Тибете создание двойника — дело привычное. Не хочешь сам тащиться за тридевять земель, чтобы поздравить бабушку с Новым годом, — сотворяешь и шлешь двойника. Иногда это получается нечаянно — как у бедной Эмилии. И тут-то мы напали на след!

Мудрая Александра писала, что двойник-тульпа не обязательно должен копировать своего создателя!

Может, но не обязан!

— Вот! Вот это мы и искали! — обрадовался Васька, отнял у Астралона блокнот и выпал из культурного оборота. Астралон заглянул через его плечо.

— Поучительная история о том, как автор создал себе для развлечения веселого монаха, — сказал он. — И как потом у монаха испортился характер. И с каким трудом мадам Давид-Нэель от него избавлялась.

— Значит, европейцы тоже на это способны? — оказалось, что я, как первобытный человек, считаю восточные философии и психотехники привилегией исключительно аборигенов.

— Она несколько месяцев этого монаха мастерила.

Там много всяких сюрпризов. Можно послать двойника с поручением — а он никогда не вернется. Так и будет слоняться неведомо где. Может просто вырваться на свободу, оставив за собой труп создателя... Насколько я мог понять, тибетский маг создает тульпу со строго конкретной целью, а после использования уничтожает.

Я задумался. Если наш нереал был создан с конкретной целью — пристрелить Ротмана, совратить Ксению и еще чего-нибудь отчебучить, то вполне возможно, что он уже рассеялся, перешел даже не в молекулярное, а в элементарно-частичное, или как его там, состояние!

Та же мысль осенила и Ваську.

— Не-ет... — протянул он. — Кажется, нашего нереала не так-то просто уничтожить...

— Кого? — переспросил Астралон. Васька строго на него посмотрел.

— Вы нам очень помогли, и ваша информация, несомненно, пригодится в ходе следствия.

Я прямо восхитился. Вот я бы сейчас начал блеять и выкручиваться, а следователь Горчаков не то что закрыл — а прямо обрубил тему. Топором!

Кажется, Астралон был безумно рад избавиться о нас обоих. Особенно — от Васькиной профессиональной вежливости. Но, стоило его выпроводить из “Светофора”, Васька резко повернулся ко мне, и сейчас у него было такое лицо, как если бы он собирался одновременно признаться в любви и кинуться на амбразуру.

— Нет, это что же делается? — спросил он меня. — Нет, ты мне объясни — это что, всегда так было? Только мы не знали? Они лепят, что хотят, а потом разбирают на кусочки, когда хотят!

Я полностью разделял его ненависть к безответственным магам.

— Ты представь себе! — Васькин голос даже зазвенел от боли и гнева. — Вдруг ты оказываешься в каком-то дурацком мире! Как ребенок — в мире взрослых! Ты знаешь, что подлеца нужно бить в рыло! Ты уверен, что хама нужно бить в рыло! Ты понятия не имеешь, что на свете есть уголовно-процессуальный кодекс! Ты — боец, а миру нужны банковские клерки!

— Какой я тебе боец?..

— Не ты! Инкуб! То есть этот, эта, как его, ее... Тульпа!

— Тульпа-боец, — я произнес это, пробуя слова на взаимодействие и уживаемость. — Тульпа-спецназовец... Нет. Плохо. Тульпа-самурай... Лучше.

Васька так на меня посмотрел, что лучше бы попросту сказал: “Заткнись!”

Я вздохнул.

Васька, сдвинув рыжеватые брови, отчаянно думал.

Может, и мне о чем-нибудь задуматься? Что-то ведь я сегодня такое затевал — и если бы не Таир...

Маргарита!

Я настукал пальцем номер ее папы. Нужно было по крайней мере извиниться за то, что пообещал ясновидящего, а ясновидящий обломился. Хотя тут уж я был ни сном ни духом! Кто же знал, что Имант вдруг спятит и с пулеметным треском выскочит из кабинета?!

И я честно начал извиняться, но Бояринов перебил меня.

— Спасибо, — сказал он, — но это уже ни к чему. Дочь нашлась.

— Она дома?! — заорал я.

— Нет. Она позвонила и сказала, что с ней все в порядке . Домой возвращаться пока не хочет.

Он положил трубку — и в самом деле, о чем нам теперь разговаривать? Кажется, та Васькина сослуживица была права, безнадежно подумал я, кажется, Маргаритка действительно с кем-то связалась... и папочка не хочет обсуждать со мной эту тему... и правильно делает...

Лютая тоска охватила меня, я вроде и видел, как Васька открывает окно, однако даже не задал себе вопроса, для чего бы. А он просто отправил в свободный полет “Шамбалу-Плюс”, мало беспокоясь, где она приземлится.

— Ладно, — скащал он хмуро. — Посмотрим, кто кого.

Я понял, что вызов магам брошен...

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ДЕД ВОРОН БЕРЕТ СЛЕД, НО МАГИЯ БЕССИЛЬНА ПЕРЕД ШТЫКОВОЙ ЛОПАТОЙ

— Ну, я вас спрашиваю? — Епископ был зол как все черти из преисподней вместе взятые.

— Ну, вот... — отвечал Гамаюн.

— Непруха, — поддержал его Сирин.

Птенчики, получившие задание отследить нереала, который день не могли нашарить хоть тень канала, возникающего между нереалом и его создателем, поскольку канал между тульпой и породившим ее человеком, как правило, держится довольно долго.

Можно было, конечно, взяться за дело с другого конца — то есть захватить этого самого создателя и двигаться к нереалу непосредственно от него. Однако Епископ не догадался вовремя узнать у Серсида по крайней мере имя и фамилию этого кретина.

Серсид, опрометчиво отправленный Епископом подальше от Таира, в самую столицу, до пункта назначения не доехал. Когда же с ним наконец связались телепатически, оказалось, что Таир успел это сделать раньше. И неизвестно, чем он припугнул своего неразумного ученика, а только тот был в полнейшей панике. Иначе, как в панике, невозможно проскочить мимо города Москвы и очутиться в населенном пункте с экзотическим названием Африканца. Причем по закону стервозности эта Африканда была отнюдь не на юге, не в Алжире или Марокко, а чуток не доезжая Мурманска. Серсид напрочь отказался общаться на все темы, включая погоду и политику. А может, и не отказался, а был блокирован наглым мальчишкой — на таком расстоянии хрен чего поймешь...

— Были еще каналы, по которым голодный инкуб добирается до своего донора...

— Если этот проклятый Таир раньше нас доберется до нереала... — проворчал Епископ так, что стало ясно — всем присутствующим тогда мало не покажется.

— Он точно так же потерял след, — осмелился встрять Алконост. — Епископ, вы знаете, сколько в городе инкубов? Все по крайней мере два раза в неделю вылетают подкормиться. Ночью то ни одного канала, то они прямо пучками болтаются!

— Пучок — пятачок, — сострил Сирии.

— Вот и нужно каждый канал проверять! Он же не может без подпитки! Ему же еще тульпу содержать! — выкрикнув это, Епископ задумался. Возможно, канал, связывающий нереала с донором, иного качества, чем те, по которым выходят на свои жертвы настоящие, не обремеменные тульпами инкубы...

— Я вот что думаю, — продолжал Алконост, — если ни намека на открытый канал, то, может быть, у нереала есть постоянный донор в очень тесном контакте? Нашел себе бабу и лег на дно? То есть канал очень короткий, хотя и постоянно действующий...

— Ну-ка, ну-ка... — Епископ заинтересовался. — Ты хочешь сказать, мой птенчик, что длинный канал, через всю область, вы мне отследить беретесь, а канал в четверть метра для вас — невидимка?

— Это же только версия! Это... гипотеза!.. — завопил Алконост. — Он же не инкуб! Ему же, может быть, вообще теперь канал не нужен при сексуальном контакте!

— Гипотеза?..

Епископ крепко задумался.

Ох, не стоило ему торговать услугами инкуба прежде, чем нереал был изловлен и разобран на составные элементы. Ох, не стоило...

Но был над Епископом некто, кого он слушался еще более истово, чем слушались его самого толсторылые птенчики. Кто — и выговорить жутко...

И не то чтобы совсем уж потусторонняя сила...

— Послушайте, Епископ... — подал голос Гамаюн. — Может, связаться с инкубами?

— Так они тебе и скажут, где эта скотина спряталась!

— Что-нибудь им взамен предложить? Епископ встал.

— Вот что, птенчики! Лярв вы уже мастерили и к каким-то тупым телкам подсылали! Не хватало только, чтобы вы связались с суккубами! Высосут, как... как...

Не найдя подходящего по силе сравнения. Епископ громко вздохнул.

— Дед Ворон куда подавался?

— На той неделе салоны обошел и к куме намылился, — доложил Сирин. — Опять Астралона гонял.

— Полтергейст будил?

— Не-е, там дом новый, полтергейст еще не заводился. Что-то другое попробовал. Послушайте, Епископ...

— Ну?

— Сегодня уже двадцать восьмое.

— Ну?

— Ну, это... Еще двадцатого полагалось...

— Что полагалось?!

Имелся в виду оклад денежного содержания, положенный птенчикам как сотрудникам “Древнерусской школы ведической реабилитации” и выдаваемый ежемесячно пятого и двадцатого числа. Но всем видом Епископ показал — бездельники, неспособные отыскать в городе с полумиллионным населением одного-единственного нереала, будут сидеть на голодном пайке, пока не поумнеют.

И как показал! Птенчики подхватились и вымелись из подвала на пандус, как если бы в них метнули огнем.

Епископ сел и пригорюнился.

Связаться с инкубами... Связаться-то он мог! Он знал, как их вызвать. Да ведь потом-то не отвяжешься! Заклинание, разработанное для подавления воли инкуба Таиром и украденное Серсидом, конечно, оружие, но сперва нужно его опробовать, а потом уж рисковать.

А полдюжины заклятых и полностью покорных инкубов — это власть над всем миром. Не сразу, конечно. Нет, не сразу. Но года через два — точно...

Любил Епископ мечтать. Особенно о том, что ему было не под силу. И все собирался попробовать технику. коллажа — понавырезать из журналов картинок, составить сборный портрет всех своих желаний и заклясть его в стиле давней симпатической магии, основы которой сам же преподавал начинающим гадалкам и ворожеям. Но преподать — это проще всего, а вот поди закляни!.. Птенчики на пандусе первым делом закурили. — Менты вон тоже Башарина еще не словили, а зарплата им идет... — проворчал Алконост.

— Всем зарплата идет...

— Вот сам бы эти каналы и отслеживал...

— Точно ведь однажды суккуб привяжется... К пандусу подкатил грузовик с товаром для хозяйственного магазина, и птенчики даже с некоторой завистью принялись наблюдать за разгрузкой.

— Я Светке новый унитаз обещал, — вспомнил Сирин. — Опять не получится. И кафель тоже.

— Меня скоро в автосервис пускать перестанут, — пожаловался Гамаюн.

Очевидно, Светкина кафельная удача где-то на вселенских весах перевесила в этот день их совместную неудачу. Из-за угла выскочил маленький дедок и поспешил к лестнице, ведущей на пандус.

— Дед Ворон! Гля! — заметил его первым Сирии. — Во чешет! Стойте, Эфраим Яковлевич! Он перекрыл рукой доступ к двери.

— Ща будет тебе Шанель с Диором! — окрысился дед, прекрасно знавший, что вносить свое амбре в помещение “Древнерусской школы ведической реабилитации” ему, мягко говоря, не рекомендуется. Епископ откровенно боялся, что амбре распугает ему самую надежную клиентуру, клиентуру-кормилицу, — дам бальзаковского возраста, посещающих оккультные курсы.

Но раз дед откровенно рвется к Епископу, значит, у него такая ценная информация, что правилами хорошего тона можно и пренебречь!

Дошло это до птенчиков не сразу, а когда дед Ворон разинул пасть и приготовился выдохнуть порцию бронебойной вони. Сирии, который как-то сдуру попал под залп и потом за полторы недели извел на себя четыре больших флакона туалетной воды, шарахнулся, и шустрый дед проскочил в подвал.

Он обнаружил Епископа в весьма пасмурном и сварливом расположении духа.

— Эфраим, я же просил... — пробурчал тот.

— С тебя причитается, рыбонька, — с тем дед Ворон и уселся напротив начальника. — Твое счастье, что есть у меня кума. А кабы кумы не было — я бы и это твое несчастье, как бишь его, не сыскал.

— Ты нашел нереала?! — Епископ подскочил.

— И не только нашел, а и на горячем прихватил! Дед откровенно радовался.

— Где он, Эфраим? Где? Ну?

— Где-где!

И дед матерно сострил.

— Да ну тебя!

Епископ вышел из-за стола и уселся рядом с дедом Вороном, заранее поставив крест на своем элегантном костюме. После такого соседства костюм пришлось бы везти осенью на Дальний Восток, чтобы проветривать сентябрьскими тайфунами.

— Стало быть, Малаховку знаешь? — сразу перешел к делу дед Ворон.

— Знаю, конечно.

— А огороды?

— И огороды знаю.

— Ну вот — там он и поселился.

— На огородах?..

— А чем плохо? Еще не вся картошка выкопана, яблоньки тоже можно обтряхать, много чего прямо с грядки в рот закинуть.

— На огородах... — повторил Епископ. — Эфраим, ты уверен?

Дед от него отодвинулся с таким видом, как будто от

Епископа, а не от деда Ворона, несло городской свалкой.

— Ну, Эфраим! Ну! С меня причитается!

— Причитается! — передразнил дед. — Двадцатое число у нас когда было?

Даже не пытаясь оправдаться. Епископ полез за бумажником.

— Вот.

— А в ведомости пентаграмму поставить?

— Какая ведомость? — удивился Епископ, отсчитывая десятидолларовые бумажки.

— Зеленью не возьму, — отрекся от валюты дед Ворон. — Зелень не к добру.

— Сейчас птенчиков сгоняю поменять! Так как же ты его нашел?

Оказалось — дедова кума что-то для него этакое у себя на огороде вырастила, дед назвал растение обратим-корнем, а как по-современному — не знал. Он взял большую клетчатую сумку и поехал в Малаховку...

— Думаю — дай-ка я еще картошечкой разживусь, а то двадцатое еще когда было, а есть-то хочется!.. — с тонким намеком объяснил дед, а картошка предполагалась ворованная — это Епископ сразу понял.

Тут под покровом вечернего полумрака дед и совершил свое выдающееся открытие.

— Но, ваше святейшество, тут одна закавыка получилась, — честно признался дед. — Я как с огородов выбрался, негоднику Таирке под колпак угодил.

— Под купол? — уточнил Епископ.

— Колпак, купол — один хрен! В общем, это, может, и не колпак был. Но я дома отсиделся с недельку. Потому и на связь не выходил. Береженого кто-то уж точно бережет!

— А теперь?

— Ну, раз я пришел! — возмутился дед. — Стало быть, не чую! Может, и не колпак это был, говорю тебе, а вовсе даже щупальце! Осторожность-то не повредит!

И приосанился, всем видом показывая, какой он истинный мастер своего колдовского дела.

— В Малаховке на огородах, стало быть... — Епископ тихонько рассмеялся. — Ну, значит, сегодня мы эту проблему и решим.

Он взял со стола мобилку и набрал номер.

— Гамаюн? Давайте-ка все сюда! Живо! Дед Ворон скривил рожу. Он не понимал, зачем на таком расстоянии пользоваться техникой, если можно сделать элементарный посыл. А Епископ, недавно прикупивший престижа ради самую последнюю модель “Nokia”, не понимал другого — зачем делать посыл, если можно лишний раз похвастаться дорогой игрушкой. Птенчики осторожно вошли в кабинет.

— Алконост, беги-ка баксы поменяй! — бодро начал распоряжаться Епископ. — Сирии, твоя тачка на ходу?

— В сервисе! — отвечал догадливый Сирии. И кто бы добровольно пустил в свою машину зловонного деда?

Но хитрость эта была понятна Епископу как дважды два — четыре.

— Эфраим, ты же наговор обещал, — укоризненно обратился он к деду. — Чтобы твой выхлоп хоть к нам к четверым не лип!

— Да ты простой оберег поставь! — обиженно буркнул дед.

— Оберег его не берет! — возразил Сирии.

— А ты пробовал?

— Тихо! — оборвал зарождающуюся склоку Епископ. — Сегодня едем брать нереала. Алконост, ты угадал — у него постоянная баба. Вот мы его, голубчика, с бабы и снимем!..

Поняв, что на горизонте наконец-то обозначился не только оклад месячного содержания, но и те блага, которые сулила сдача в аренду порабощенного инкуба, птенчики воспряли духом. И Сирии даже своей “ауди” не пожалел, над которой трясся, как над больным младенцем. Вчетвером загрузились в черную “ауди” и выехали, когда стемнело.

Ехать было не так чтоб очень далеко — не вдоль растянувшегося по речному берегу города, а как бы поперек.

Но на подступах к огородам обнаружилась ерунда — дед Ворон-то шастал туда от шоссе тропиночкой и только эту дорогу к приюту нереала знал, а если бы заехать с другой стороны — то он бы непременно заблудился: И Епископ не сказал ни слова насчет сверхъестественных способностей деда, в нужную минуту негодных к употреблению. Во-первых, не время было ссориться, а во-вторых, когда по сотне гектаров раскидано полторы тысячи халабуд в самом диковинном беспорядке, то тут, пожалуй, и магия бессильна...

Хорошо, что птенчики догадались одеться попроще. Епископу же в его элегантном костюме приходилось тяжко, и потому он шел замыкающим, предоставляя подчиненным спотыкаться и выявлять опасные места. Трость с черным набалдашником он не пускал в ход даже рискуя грохнуться — она предназначалась совсем для других дел.

— Сюда, сюда, вот туточки! — командовал дед Эфраим. — Они с девонькой заняли будку, где раньше Анна Кузьминична жила. Хорошая такая старушка, душевная, ласковая. Я к ней чай пить ходил. Варенье у нее — язык проглотишь! Хозяйка! А потом, как сил у нее не стало, совсем в город перебралась. Все забываю позвонить, спросить — как там, сын не обижает ли, невестку удалось извести? Ты куда?!

— К лягушкам, — прокомментировал Гамаюн, глядя, как зазевавшийся Сирии выдергивает ногу из канавы. — А мог и кроссовку там оставить! Во лягушкам был бы праздник! Жилплощадь типа “Найк”!

— Не галди, птенчик, — одернул его дед Эфраим. — Ваше святейшество, почти прибыли.

И показал на будку с двумя крошечными окошками, которую еще нужно было знать откуда высматривать — заплетенный несъедобным диким виноградом заборчик хорошо ее прятал от соседей.

— Что-то там тихо, — заметил Епископ. — Может, гуляют?

— Девонька — та, может, и гуляет. Я ее пару раз в такую рань встречал — несется на каблучищах к будке. А тульпа треклятая допоздна не шастает. Тьфу! Да вот же он!

Не дожидаясь приказа. Епископ с птенчиками присели и, раздвигая ветки, вытаращились на мужскую фигуру, бредущую в отдалении с пластиковым пакетом в одной руке и с лопатой — в другой.

Птенчики дружно забормотали — заговаривали глаза на ночное зрение.

— Точно — он? — спросил Епископ.

— Я тоже сразу не распознал, — признался дед Эфраим. — Мужик как мужик, а подойдешь поближе, сразу ясно — тульпа! С сильным носителем, от человека почти не отличить, но тульпа!

— Хочешь сказать, что от нее и тепло идет? — усомнился Епископ.

— И еще как идет! Инкубы — они же горячие. Но я это тепло от человечьего так же отличу, как ты, к примеру, голого мужика от голой бабы...

Тут дед Эфраим понял, что дал маху. Епископ, хотя до той поры и не имел дела с инкубами, которых оседлала тульпа, но в магии смыслил немало, ауру видел и прочие тонкости разумел. Обижать своего кормильца дед Эфраим никак не собирался. Но тот, должно, и не обратил внимания, вглядываясь в добычу.

— Если бы с ним можно было работать на расстоянии! — вздохнул Епископ.

— Наше счастье, что нельзя, — резонно возразил дед Эфраим. — А то бы этот шкодник Таирка давно свою пропажу выловил, тульпу отцепил, а инкуба ненадежнее припрятал. С ними, как я разумею, можно получить хорошие результаты только на таком расстоянии, когда возможен обмен теплом и соприкосновение полей, я бы даже выразился — взаимоналожение, при котором инкуб сперва по неразумию пытается использовать вторгшееся поле как донора и открывает канал.

— Ого... — прошептал Алконост, не ожидавший от деда с его деревенскими манерами таких тонкостей.

— Между прочим, даже Таирка бы не заклял инкуба, если бы не прихватил его, подлеца, на горячем, — завершил дед Эфраим свой научный тезис. — На бабе, то есть. Ну, что, приступим, благословясь? Вот и тросточка!

Епископу не очень-то хотелось вылезать из кустов и браться за работу. Заклинание Таира, переданное ему Серсидом, конечно же, должно было сработать — но Епископ предпочел бы опробовать его без зрителей.

Однако и отступать было некуда — за тем и шли на огороды, чтобы раз и навсегда покончить с блужданиями бестолковой тульпы, таскающей свое драгоценное содержимое леший знает где, а инкуба прибрать к рукам.

Епископ взял трость на манер шпаги, выбрался из кустов и пошел навстречу тому высокому плечистому мужику с мешком и лопатой, которого опознал дед Эфраим Ворон.

Он остановился прямо перед этим мужиком, ощущая тепло, но, к ужасу своему, не ощущая разницы между теплом человека и инкуба.

— Закурить, что ли? — грозно спросил мужик. Епископ уже дочерчивал тростью по земле треугольник проявления. Его можно было создавать лишь на растущей луне, а наиболее удачным он получался в пятый или седьмой лунный день, да еще в среду. Новолуние миновало неделю назад, так что шансы у Епископа были неплохие, невзирая на четверг.

— Анафаксетон, — прошептал он, мысленно выкладывая незримые буквы по левой стороне треугольника. И тростью начертал крест, но не обычный, а косой и снизу вверх.

Мужик озадаченно уставился на эти действия.

— Ну, ты, родной, крыша что ли съехала? — неуверенно осведомился он.

— Вато, ова, наде, аминь, — сказал на это Епископ и вдруг ощутил присутствие силы, словно проснувшейся где-то вдалеке и открывшей глаза. После чего он кинул на правую сторону треугольника еще одно великолепное слово: Тетраграмматон. И, перекрестив его, быстро произнес:

— Глогол, ода, сафи, аминь.

Сила там, в непостижимой дали, шевельнулась и стала стягиваться к единой точке — как если бы на ровном месте вдруг принялась расти островершинная гора. Откуда-то снизу она прикоснулась к пока еще запертому треугольнику.

Осталось сделать только основание — и сила, исходящая из треугольника, будет готова влиться в четкую форму заклинания, составленного мальчишкой Таиром!

— Я те покажу аминь! — и ошалевший мужик, бросив пакет, замахнулся на Епископа лопатой.

Это была не магическая, а вполне конкретная лопата, и Епископ шарахнулся от нее с удивительной для кабинетного деятеля ловкостью. При этом он невольно вскинул вверх трость, как бы собираясь отбить лопату.

Первым сообразил, что дело неладна, птенчик Гамаюн. Он возник над кустами, как будто им выстрелили из рогатки.

— Слева заходи! — заорал дед Эфраим. — К забору его прижимай!

Ну что же, проблему можно было решить и так — зажать оседланного тульпой инкуба в угол и там уж заново начертать треугольник проявления. Тогда монстру будет уже не отвертеться, подумал Епископ, а что дед Эфраим станет костерить его за медлительность, так это — первые двадцать секунд. На двадцать первой буйный дед вспомнит, из чьих рук хлеб ест, и сразу пойдет на попятный.

Все бы так и получилось, если бы не лопата. Этим сельскохозяйственным орудием оседланный тульпой инкуб действовал, как алебардой, и даже так, как ею действовал в веке примерно шестнадцатом дикий ландскнехт с двадцатилетним стажем.

Он плашмя треснул лопастью по башке Гамаюну, тут же развернулся и сбоку, из-под локтя, ткнул палкой в пузо налетевшего Алконоста. После чего, лупя, как дрыном, прошиб оборону ошалевшего Сирина — и был таков.

— Чего смотрите! Сволочи, дармоеды! — заорал дед Эфраим. — За ним!

— Ни фига себе... — отозвался сидящий на земле Гамаюн, ощупывая голову.

— Вставай, птенчик, вставай! — дед Эфраим, подбежав, стал тыкать его коленкой в богатырское плечико. — Чего расселся?..

— Тихо, Эфраим... — сказал Епископ. — Это не просто тульпа и не просто инкуб. Арифметику знаете?

— Ну? — спросил Сирин.

— Десять плюс десять?

— Ну, двадцать, — тут Сирин и дед Эфраим переглянулись. Для того, чтобы в такую минуту заниматься арифметикой, нужно было спятить окончательно.

— А десять помножить на десять?

— Ну, сто...

— Этот идиот Серсид каким-то непостижимым образом не сложил тульпу с инкубом, а пе-ре-мно-жил их! Теперь — ясно?! — заорал Епископ. — Он создал существо, с которым так просто не справиться! Видели?

— Сложно, но можно, — перебил его дед Эфраим. — Сейчас приведем птенчиков в порядок, наложим на всех обереги, каждый-каждый, сволочи! — выстроит себе треугольник проявления! Лодыри, дармоеды! Каждый-каждый! — введет себя в транс! Далеко эта тварь не уйдет!

Маленький дедок раскомандовался почище Наполеона Бонапарта. Но и действовать начал раньше всех — опустился на колени рядом со свернувшимся в шиш Алконостом, наложил ему руки на голову и принялся гнать волны расслабляющего тепла к пострадавшему от лопаты брюшному прессу.

Епископ подошел к Гамаюну.

— Кожу не рассек?

— Нет. Но искры из глаз посыпались, — честно признался тот. — Я даже на ноги встать боюсь — вдруг заносить начнет?

Епископ потрогал птенчикову башку.

— Жить будешь. Почему на себя оберега не поставил?

— Дурак потому что, — отозвался за Гамаюна дед Эфраим. — Ну, живо, живо, живо! Уйдет этот идол за шоссейку — не поймаем!

Действительно — трудно было бы брать беглеца в оборот среди многоэтажных и еще не угомонившихся на ночь домов, свидетели начнут мешать советами, подумал Епископ. Он бы охотно убрался сейчас с огородов домой — но был над ним некто, не только дававший советы, а проверявший, как выполняются приказы. Этот некто уже дважды напоминал об инкубе. Приходилось, увы, продолжать погоню...

— Алконост, Гамаюн — за нереалом! — приказал Епископ. — Сирин — к машине! Эфраим, куда этот сукин сын понесся? Где он должен вынырнуть на шоссе?

— Там! — дед ткнул пальцем во мрак.

— Где — там? Примета есть?

— Ну, остановка? Автозаправка? — подсказал Сирин, уже готовый стартовать.

— Клен!

— Тьфу! — Епископ, человек городской, сильно сомневался, что кто-то из птенчиков отличит впотьмах клен от ясеня. Впрочем, и при дневном свете — тоже.

— И фонарь рядом, — не слишком уверенно добавил дед.

Фонарный столб и дерево — это уже было кое-что.

— Понял, убоище? — спросил Епископ Сирина с таким видом, как будто сам знал это место с младенчества.

— А чего не понять!

— Подгони туда тачку!

Оставшись наедине с дедом Вороном, Епископ вздохнул. — Нечего охать! — одернул его дед. — Живо, живо, живо!

Зашвырнув в кусты клетчатую сумку, он отнял у начальства трость и, вцепившись в епископский локоть, поволок своего кормильца темной тропинкой, ворча и матерясь самым заковыристым образом.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ЧТО БЫВАЕТ, КОГДА ОПРОМЕТЧИВО ВЕЗЕШЬ В ГОСТИ К ОТСТАВНОМУ ДЕКАНУ СЛЕДОВАТЕЛЯ УГРОЗЫСКА

Васька метался, как проклятый, но и Башарин, и нереал как сквозь землю провалились. Кроме всего прочего, башаринская жена осознала, что потеряла не мужа, но сущего ангела, и осаждала Ваську, требуя вернуть своего красавца живым, целым и невредимым.

Окончательно разочаровавшись в магах и видеть их не желая, Вася домогался информации по инкубам, суккубам, тульпам и двойникам у нашего бывшего декана Георгия Никаноровича. Тому надоело давать консультации по телефону, и он пригласил следователя в гости.

Я же потребовался по технической причине. Во-первых, я знал, где живет декан, а живет он, кстати, в таком микрорайоне, что без карты с параллелями и меридианами пропадешь. Идешь, считаешь дома — шесть, восемь, десять, и вдруг — сорок семь, сорок пять, сорок три! Оказывается, улица свернула направо, сделала там крюк и вернулась обратно, а ты при этом оказался на нечетной стороне. Другая прелесть в том, что домов за шесть десятков, а свернувшаяся клубком улица — одна. Во-вторых, я подрядился сделать большой материал с выставки старинных книг и, желая блеснуть гравюрами восемнадцатого века в качестве иллюстраций, выклянчил в конторе дигиталку. На один день! Конечно же, я проболтался Ваське, а тот сообразил, что проще снять страницу с текстом на дигиталку и потом сделать распечатку, чем тратить время, свое и деканское, на конспектирование.

Но оказалось, что мы зря ее с собой тащили. Ничего ценного Георгий Никанорович сообщить не смог.

И мы, хорошо осознавая, что время позднее, решили не тратить полчаса на ожидание общественного транспорта, а взять вскладчину такси. В микрорайоне они появлялись постоянно, нужно было только выйти на шоссе.

Мы и вышли.

По ту сторону были уже огороды. Мы стояли неподалеку от бездействующего фонаря, а прямо перед нами, если перебежать шоссе, торчал фонарь, единственный на километр, где горела длинная голубая лампа.

На обочине шоссе под рабочим фонарем вдруг объявился человек — крепкий, плечистый, озирающийся, и с лопатой. Лопату он держал так, будто собирался немедленно треснуть ею по лбу незримого врага. Он возник на свету и сделался виден так отчетливо — хоть снимай его без вспышки!

Где-то я видел этого голубоватого человека...

— Васька... — прошептал я. — Гляди!.. Это же — он!

— Кто?

— Нереал!..

— Ты уверен? — и по Васькиному голосу, и по глазам я понял, что говорить этого не следовало. И лучше бы мне было затолкать себе в рот собственный кулак, чем признаться, что я узнал в мужике того безумца, который штурмовал редакцию “Отчего дома”. Лучше бы казенную дигиталку сожрать!

— Нет, не уверен! — выпалил я, и Васька сразу понял, что вру. Но объяснить мне, кто я такой, не успел.

Нереал метнулся от столба прочь, во мрак. Объявился две секунды спустя — перебегал шоссе и обозначился в свете фар.

— Его кто-то гоняет, — уверенно сказал Вася. — Ну, так я и знал, что он влипнет в неприятности! Наверняка въехал в челюсть какой-то скотине! Идем!

И, естественно, не пошел, а побежал навпереймы нереалу. А мне-то каково бегать с моей комплекцией и с сундуком на боку?

Но нереала поглотила тьма вместе с лопатой. Тогда Васька, как совершенно спятивший рыцарь, я бы даже сказал — Дон Кихот Ламанчский, резко развернулся и, шаря подмышкой, встал на пути у погони. С одной стороны, даже грамотно встал — прикрылся столбом с перегоревшей длинной лампой. А с другой — хорош он будет завтра, когда начальство спросит — что за перестрелка случилась ночью в районе Малаховки?

В таких случаях штатские должны уходить с линии огня. Если бы я знал, где эта линия огня!

Васька, спасающий благородную нечисть, был сейчас даже красив, не хуже киноактера... Я, окончательно утратив остатки разума, полез в сумку. Наверно, чувство юмора у меня все же извращенное, — вести съемку в такие минуты, чтобы потом допекать Ваську его суперменской стойкой и рожей!

Два амбала выскочили туда, где мы видели нереала. Они были, как теперь говорят, конкретные. И они каким-то образом видели, куда его понесло. Один так и почесал через шоссе, другой повернулся и замахал — сюда, мол, сюда!

Я всей шкурой почувствовал, что Васька изготовился к стрельбе. Ничего себе мент, подумал я, он тут такого натворит, что я всю жизнь ему передачи таскать буду!

По ту сторону шоссе собралась уже целая бригада. Один, в длинном плаще, выбросил руку вот этак — и махавший амбал кинулся вдоль асфальта, туда, где к обочине подъезжала машина с потушенными огнями. С непостижимой быстротой он туда поместился, машина закрыла на мгновение от меня бригаду, а когда отъехала — там остался только маленький, а может, просто сильно сгорбившийся человечек, и он-то поскакал через шоссе, как ворона, диковинным скоком. Я люблю смотреть на вороний галоп, он меня искренне веселит, но сейчас сделалось что-то не до смеха.

Этот человечек выскочил как раз к Васькиному столбу.

Я увидел его.

И узнал!

Это был тот дед-вонючка, который разбудил полтергейст в кафе “Анжелика”.

Дед приближался к Ваське — и нетрудно было догадаться, что сейчас произойдет. Вонь этого мерзавца могла нас парализовать всерьез и надолго. То есть на пару минут. А за это время и машина, и дед-вонючка, и нереал — все исчезнут в неизвестном направлении.

Вместо того, чтобы возблагодарить за это судьбу, я кинулся на помощь Ваське. Дед был все ближе — и, судя по тому, как Васька подался вперед, сию секунду должно было случиться столкновение.

— Ложи-и-ись! — заорал я.

Васька резко развернулся. Свет падал так, что зловонный дед был для Васьки черным силуэтом, да и для меня тоже. Но я-то успел увидеть, с кем мы имеем дело!

Нужно было предупредить буквально одним словом — да где же то слово, которое вместит в себя всю гнусную сущность деда-вонючки?

Он как раз поравнялся с Васькой, и тут меня в очередной раз осенило. Я вскинул к лицу фотоаппарат и нажал на кнопку.

Вспышка высветила дедову физиономию и даже заставила его зажмуриться!

Тут Васька уловил приближение опасности не разумом и не душой, а, очевидно, задницей, говорил же он мне неоднократно: “Задом чую!” Он кинулся наземь, перекатился и сшиб деда с ног. Только поэтому залп вонищи ушел куда-то вверх и не задел нас.

Надо полагать, из машины заметили, что с дедом творится неладное. Длинная, черная, похожая на акулу машина вопреки всем правилам дорожного движения развернулась и понеслась к нам.

— Атас! — опять заорал я.

Все-таки от педагогики есть польза. Глотку она тренирует — будь здоров.

Васька вскочил и... исчез.

Я не сразу понял, что это он из моего поля зрения исчез, а не вообще, что это его обыкновенная темнота съела, а не дед-вонючка, который, израсходовав боезапас, с трудом воздвигался на четвереньки.

Спасительный инстинкт самосохранения проснулся во мне, схватил меня изнутри за шиворот и поволок прочь от опасного места туда, где между домами еще передвигались люди.

Две китайские стенки пятиэтажек на уровне второго этажа соединялись лоджиями. Проход был мрачен, как преисподняя, и мне бы по всем законам погони следовало там укрыться, но инстинкт самоохранения совершенно обалдел. Если бы не Васькина рука, выскочившая из прохода и поймавшая меня за плечо, я бы так и чесал по асфальтовой дорожке до морковкина заговенья.

Рука у Васька по этой части опытная. Меня прямо на.

бегу развернуло и внесло под лоджии.

— Теперь видишь, что это он? — спросил возбужденный Васька. — Видишь, кто его гоняет? Распоясались чертовы маги! Ну, мы им сейчас покажем!

— Как собрались два дородна добра молодца кое-что черным магам показывать! — отвечал я с безукоризненным оптимизмом. Маги-то были на машине. Подобрав деда-вонючку, они объединили усилия — да только никакая машина не въедет, скажем, на третий этаж. Опять же, они своим магическим способом могут выйти на след нереала — кто его знает, какие незримые следы оставляет эта зараза на асфальте? Но мы-то и следов нереала не видим и за машиной гоняться не можем. Так что судьба нас хранит и громко приказывает — кончайте вы дурью маяться и ступайте, чада мои, по домам.

Васька высунулся из-за угла.

Время было совсем уж позднее. Наверно, во всем микрорайоне только мы и шастали по закоулкам — нереал, маги и два дородна добра молодца...

— Упустили... — горестно сказал он. — Это что же теперь будет?

— Ничего не будет. Пошли, Василий.

Мне стало жалко его — вот ведь, собрался человек проявить благородное безумие, спасти униженного и оскорбленного нереала, и на тебе — сгинул нереал, сгинули его преследователи, а благородство и отвага остались невостребованными.

Мы побрели по асфальтовой дорожке, гадая, где по ту сторону китайской стенки будет автобусная остановка, а где — трамвайная. Ждать такси там, где носятся на своей черной акуле маги, нам что-то расхотелось.

И вдруг Васька сделал стойку.

Потянуло вонью!

Очевидно, подбирая деда-вонючку, черная машина пропиталась бронебойным запахом. И шлейф тянулся за ней, подобно... подобно...

— Они его вон туда погнали! — воскликнул Васька.

— Или оттуда.

Не могли же мы по запаху еще и определить, в какую сторону пронеслась магическая машина!

— Бедняга! — в Васькином голосе было искреннее сочувствие. — Если бы он хоть понимал, что это за твари!

— Хорошо, что у него хватает ума от них удирать.

— Знаешь... — Васька посмотрел на меня проникновенно и отчаянно. — Никогда себе не прощу, если не получится его спасти. Он же как ребенок! Сотворили из кусочков, ничему не научили, выкинули в мир!

— Все мы — ребенки, выкинутые в мир, — возразил я.

— Но нам с тобой по крайней мере дали время чему-то научиться.

И то верно, подумал я, над нашими колясками, поскольку колыбелей мы не знали, не нависали гнусные рожи магов и не сверлили нам дырки меж бровей зловещим “центральным взглядом”. Правда, мы с Васькой и не народились на свет весом под центнер и с кулаками как два чайника...

По ту сторону пятиэтажек пронеслась машина. И буквально полминуты спустя она с визгом развернулась и помчалась в другую сторону.

— Они! — уверенно сказал Васька. — Барражируют!

Сволочи!

Тут же послышался звякающий стук — словно кто-то, обремененный мелко дребезжащими железками, устроил себе в такое неподходящее время суток бег от инфаркта.

Этот спортсмен-одиночка возник из темноты и собрался было чесануть мимо нас. Мы узнали его по лопате, которую он нес, как солдат — винтовку со штыком.

— Сюда! — даже не подумав спросить моего согласия, негромко позвал Вася. — Скорее! Свои!

Нереал повернулся, его крупное лицо озарилось надеждой, и он огромными прыжками понесся к нам, и доскакал, и встал перед Васей, тяжело дыша.

— А точно... — сам себе, но и мне, очевидно, тоже сказал Вася. — Сходство — потрясающее!

Он протянул было руку, но рука застыла в воздухе, а Васькина голова мотнулась вправо-влево. И я понял — перспектива поздороваться за руку с нереалом, в котором сидит инкуб, даже стального Васю несколько озадачила.

— О, тяжело пожатье каменной его десницы! — провозгласил я, не мог не провозгласить, ведь это же была цитата из Пушкина! — Оставь меня, пусти, пусти мне руку! Я гибну, кончено!..

Вася и нереал уставились на меня с одинаковым выражением во взорах. Оно гласило: прежде, чем начинать совместные действия, нужно поскорее сдать этого идиота санитарам и убедиться, что он доставлен в палату с мягкими стенками.

— О дона Анна... — по инерции пробормотал я, а дальше цитировать уже было нечего, разве что последнее слово трагедии “Проваливаются”.

— Заткнулся? — спросил Вася и повернулся к нереалу. Нижеследующая его речь была достойна американского фильма о положительных землянах, которым приходится спасать глупых инопланетян. Такие правильные слова в наше время, пожалуй, только с экрана и услышишь.

— Вы нас не знаете и не можете знать, но мы знаем о вас довольно много, и мы на вашей стороне! — очень убедительно произнес Вася. — Мы можем ответить на ваши вопросы. И прежде всего — мы действительно на вашей стороне! Мы хотим вас спасти! Мы не собираемся делать вам ничего плохого, не хотим вас поработить или разрушить... мы вывезем вас из города, если вы будете вести себя разумно... Вы будете жить где-нибудь в другом месте, нормальной жизнью, у вас все наладится...

Он вещал так убедительно, что нереал, сперва явивший совершенно каменную рожу, к концу этой речи даже стал кивать.

— Вы многого не знаете о себе и удивляетесь, почему вас преследуют, — продолжал Вася. — Кое-что я вам объясню. Это будет определенный психологический шок. Но лучше один раз посмотреть правде в глаза...

Тут нереал подался вперед и стал вглядываться в Васю, приоткрыв от волнения рот.

— Вы?.. — вдруг спросил он. И шарахнулся.

— Куда? — крикнул Вася, так хорошо и весомо крикнул, что нереал окаменел. Все-таки чему-то этих ментов учат... орать я умею, а вот так начальственно голос повышать не умею...

— Не выйдет! — ощерившись, заявил нереал и выставил перед собой лопату. — Сперва наобещаете, а потом — Подписывай протокол допроса! Дудки!

— Какой протокол допроса?.. — Вася даже кинул на меня взгляд, как бы призывая в свидетели общего маразма ситуации. Но я тоже ничего не понимал.

— Моего допроса! Вы из меня однажды уже кишки мотали! Где был да что по телевизору смотрел! Да с кем потом трахался! Все, родной! Хорошего понемножку!

— Ба-ша-рин?! — Васькины глаза вылезли на уши. И рот распахнулся.

— Нет, Леонардо Ди Каприо! — рявкнул нереал, но нам уже и без этого перла остроумия было ясно: каким-то непостижимым образом маги ошиблись и вместо нереальского следа взяли след живого Башарина. А что? Он скрывался, он вел себя подозрительно — вот их и осенило!

— Арноша Шварценеггер! Мэл Гибсон! Тарантино! — продолжал выкликать нереал, как будто вся эта компания стояла сейчас перед нами ровным строем в гимнастерках. — Майкл Джексон! Алла Пугачева!

— Это вы, Башарин?.. — чуть ли не дрожа нижней челюстью, вопросил Вася.

Тут странный собеседник замолчал, потому что мент с вибрирующим и помирающим голоском — это явление уникальное.

— Я, — сказал тот, кого мы приняли за нереала. Впрочем, приняли — или он-таки и есть нереал собственной персоной? Но здорово притворяется?

— Докажите! — потребовал Вася.

— Паспорт предъявить?

— Паспорт?..

Я понял, какую мысль сейчас прокручивает Вася. Тот, кто силой мысли выпихнул из себя ком эктоплазмы, или микролептонный кластер, или еще какую-то чертовщину, а следующим усилием обтесал ее по образу и подобию Валентина Башарина, не забыв про ковбойские сапоги с цепочками и черную рубаху, мог напоследок явственно вообразить паспорт с фотографией! И, отщипнув клочок эктоплазмы, пришлепнуть его, убедиться, что странички раскрываются, сунуть в карман нереалу и вздохнуть с облегчением...

— Не надо паспорта, — отрешенно сказал Вася, и вдруг я понял, что мысль у него была какая-то другая. — Пойдем! Мы выведем вас отсюда.

— Ага — в КПЗ! — понял Башарин. — А шли бы вы!..

— Возможно, КПЗ для вас сейчас — самое лучшее убежище, — туманно заметил Вася. Туманно для Башарина — но не для меня.

— Это правда, — сказал я. — Там они до вас не доберутся.

— Так это не ваши орлы? — удивился Башарин.

— Нет, — негромко и потому удивительно внушительно отвечал Вася. — Наши орлы не умеют будить полтергейст. Наши орлы не собирают в своих глотках всю вонь городской свалки. Наши орлы черной магией не балуются.

— Какая еще, к черту, черная магия? — рожа Башарина сделалась еще более кирпичной, если это возможно, однако я в учительской своей карьере видел такие рожи регулярно по нескольку часов в день и наловчился угадывать в глазах зарождающийся проблеск мысли. Похоже, Башарин сейчас вспомнил что-то необычное, увиденное при погоне, и пытался примерить к этому чуду понятие магии, насколько вообще был способен совершать подобные умственные экзерсисы.

— Башарин, у вас есть двойник. Это он стрелял в Ротмана. Из-за него вся эта кутерьма, — совсем доступно объяснил я. — Понимаете? У милиции к вам претензий больше нет!

— Хотите, протокол допроса порву? — предложил Вася. И ничем, кстати, не рисковал — протокол-то лежал у него в кабинете, в прозрачной папочке, а кабинет и вовсе остался в каком-то ином мире.

— Рвите! — буркнул Башарин. Или нереал. Или еще кто-нибудь потусторонний...

— Но у тех, кто за вами сейчас гнался, большие претензии к вашему двойнику! — воскликнул Вася. — А мы просто хотим вам помочь и разобраться в этом деле окончательно!

Башарин смотрел на него с огромным недоверием. Я бы тоже смотрел с недоверием на человека, который вот так чешет красивыми словами, соблюдая знаки препинания.

— Послушай, идиот, я же могу тебя сейчас взять на прием и поволочь, как мешок с картошкой, — почти по-человечески сказал Васька. — Тем более — нас двое. Или ты идешь с нами и мы выведем тебя отсюда, а потом отпустим на все четыре стороны, или ты остаешься — и тогда разбирайся как знаешь! Было бы предложено.

— Хрен с вами, — буркнул Башарин. — Веди, что ли, родной. По дороге можешь спросить, что я вчера смотрел по телику!

— Ну так и пошли, — Вася выглянул по ту сторону китайской стенки, где носилась машина. — Лопату-то оставь.

— Лопата дельная, — возразил Башарин. — Она меня сегодня здорово выручила.

— Ну, ладно.

Вася задумался. И я понял — он рассчитывает маршрут. Пока мы тут мыкаемся между домами, по узким асфальтовым дорожкам, — мы вроде бы и в безопасности. Хотя — как знать? Если тем гадам, которые гоняют нереала, он действительно нужен, они не постесняются пролететь на полной скорости и по газонам — лишь бы догнать.

Наконец он остановился взглядом на гаражах. Эти гаражи, надо полагать, выросли за последние годы там, гда по замыслу архитекторов, имела место быть спортплощадка. Но мир ее праху! В борьбе с техническим прогрессом спортплощадки гибнут, как мотыльки в пламени свечи... Тьфу!

— Перебегаем по одному, — распорядился Вася, достал из плечевой кобуры пистолет и вручил Башарину. — Прикроешь, если что. А лопату давай сюда... если ты так уж ею дорожишь...

Я сперва ошалел, потом вспомнил: ведь этот дурак Башарин — классный стрелок! Если только перед нами действительно он. А у Васьки просто не оставалось другого выхода — или он доверяет на пару минут табельное оружие Башарину, или торчать нам под этими лоджиями до рассвета — в идеальном варианте. Есть и неидеальный — что тут нас и накроют те, которые на машине.

Васька не то что перебежал — перенесся в щель между гаражами. Вторым следовало бежать мне. Ну, конечно! Как это командовал Наполеон Бонапарт, когда в Египте на французов напали мамлюки? “Ослов и ученых — в середину!”

Я тоже бежал, пригнувшись, и чуть не пролетел мимо щели. Васька втянул меня и сделал Башарину знак рукой — мол, погоди.

— Вот уйдет он с пистолетом, — зловеще каркнул я.

— Не уйдет! — вдруг Вася рассмеялся и тихонечко запел: — Все идет как нужно, все идет по плану, все идет прекрасно!...

— Ой ты гой еси! — подхватил я, потому что не мог упустить такой блистательный миг безумия. — У-утица лу-у-уговая, ло-о-о-пата — ой да штыковая! Ой, люли-люли-люли, люли — штыковая!

— Сдурел? — прикрикнул вокалист Васька, но лопату из рук не выпустил.

— Сам сдурел! — огрызнулся я. — Вот интересно, это действительно Башарин во плоти и крови — вариант “а”, вообразивший себя Башариным нереал — вариант “бэ”, или Башарин, поверивший в то, что он нереал, который может спастись только одним способом — притвориться Башариным? Вариант “цэ”!

— Бр-р-р! — ответил на это построение Вася. — Это точно Башарин. Причем недавно вышедший из запоя.

— Мне тоже так показалось...

Вдруг озарило — а не отбивался ли этот тип лопатой от зеленых чертиков, корчащих рожи с трехдверного шкафа? Мы-то думаем, что его маги гоняют, а это — зеленые чертики, детки белой горячки?

— Послушай, Вась, — не очень уверенно начал я. А нужно ли нам возиться с этим алкоголиком? Мы же подставляемся под какой-нибудь гнусный магический удар! И ради чего?

— Пока они гоняются за живым Башариным, нереал имеет шанс спастись! Ведь разобрать живого Башарина на двойника и инкуба они не могут? Не могут! — жестко объяснил Вася. — Поэтому мы будем его вытаскивать, пока сможем, и пусть они думают, что ловят нереала!

Страшненько стало от этого Васькиного желания непременно лечь грудью на амбразуру. И ладно бы — своей! Моя-то тут при чем?

— А нереал знает, что ему нужно спасаться? Ответа на этот вопрос я не получил. Потому что Вася, каким-то образом определив безопасный миг, дал отмашку Башарину. Тот и примчался, держа при этом пистолет прижатым к самой своей циррозной печенке.

— Давай сюда, — велел Вася и сам забрал у него табельное оружие, всучив лопату. — Теперь можно уходить вдоль гаражей — и до улицы, как бишь ее...

— И поймать такси! — предложил Башарин.

— Зачем? Я позвоню и попрошу прислать за нами машину! Вот дурак — тут же раз в час должны проходить патрульные! — обрадовавшись, что додумался, Вася полез за мобильником и минут пять втолковывал дежурному, где находится, а еще пять минут клялся всю ответственность взять на себя.

— Выходит, мне все-таки в ментовке ночевать... — буркнул Башарин.

— Это лучше, чем в брюхе у людоедов, — на всякий случай припугнул я. Треклятый дед-вонючка, чтобы такие ароматы исторгать, должен питаться исключительно падалью. Возможно, свежие трупы ему даже не подходят. Ну что же, если мы тут застрянем, нам дадут возможность протухнуть...

Башарин не испугался. Все-таки нереал, подумал я, ловкий нереал с актерскими данными. А из нереала труп никак не получится... наверно...

— Порядок! — доложил Вася. — Сейчас как раз ребята из Гулецкого района патрулируют, вот они нас и подберут. Машина номер сорок два — сорок восемь. Не высовываться!

Мы проскочили открытое место, укрылись между двумя киосками и тихо переговаривались о всякой ерунде, и тут действительно подъехал сине-желтый “газик”. Вася шагнул ему навстречу — и тут же распахнулась дверца.

Мы кинулись в машину, но вдруг железная Васькина рука вцепилась в мое плечо и удержала меня.

— Назад! — одновременно крикнул Вася Башарину. Из глубины “газика” полез некто в милицейской форме.

— Загружайтесь! — пригласил он.

— А хрен тебе! — крикнул Вася и непонятным образом в руке у него оказалась пустая пивная бутылка. Он запустил этой бутылкой прямо в лоб тому, в форме, и тот рухнул обратно в машину.

— Мать моя женщина! — заорал Башарин. Я бы тоже заорал, если бы в горле не пересохло. Ощущение было — будто с неба хлынули потоки воды, и быстро потекла с машинных боков сперва желтая, затем синяя краска, и от тяжести воды машину сплющило, она раздалась в длину и в ширину, осела и оказалась уже не милицейским “газиком”, а какой-то диковинной иномаркой. Черной! Той самой!

Это длилось, пока Башарин восклицал “Мать моя женщина!” и еще примерно столько же.

— Деру! — приказал Васька.

И мы понеслись между домами — назад, к гаражам, в те щели, куда машине заведомо не протиснуться.

— Вот сволочи! — выкрикивал на бегу Васька. — Вот же сволочи! Сигнал перехватили! Вот и верь после этого мобилкам!

— А что ты хочешь? — на бегу же спросил я. — Магия!

— Какая, к черту, магия? Штука такая есть — сканер называется...

Мы влипли в щель и наглухо ее собой законопатили.

— Слушай, шеф, — Башарин, насколько позволяла теснота, теребил Ваську за локоть. — Ты как догадался?

— Панель, — ответил Васька. — У “газика” такой приборной панели нет и быть не может. Я знаю, я ездил...

— Ишь ты... — уважительно произнес Башарин. — Ну как же мы теперь?

Я понял — случилось страшное. Валентин Башарин признал в Василии Горчакове лидера. И теперь Он с восторгом переложит на Васькины плечи, вдвое поуже своих собственных, все проблемы. И будет убежден, что Васька все за него придумает, выведет в безопасное место, покормит ужином и уложит в кроватку. Если же всего этого не произойдет — он предъявит претензии...

— Как? — Вася огляделся по сторонам. — Балласт сбросим.

Оба они посмотрели на меня.

— Игорешенька, — сказал Вася примерно так же, как говорит моя милая бабуля, задумав генеральную уборку. — Мы пойдем, а ты останешься здесь, Зайди в подъезд, посиди часика полтора для надежности. Ты во всей этой истории ни при чем. Им нужны я и Валентин.

“Валентин” прозвучало грозно — чтобы я, Аллах упаси, не вздумал объяснять Башарину, что на самом деле он, Башарин, магам и на фиг не сдался.

— Здорово придумано, — согласился я. — Можно сказать, даже гуманно придумано.

Вася не желал слышать в моем голосе иронии, хотя я честно вложил ее туда на грани своих артистических способностей.

— Вот и лады, — сказал он. — У тебя же всегда с собой книжка есть. Посиди на подоконнике, почитай. И не вздумай звонить в милицию! Ниоткуда!

Ага, сообразил я, значит, верит все-таки, что перехват того звонка совершен на магическом уровне! Ой, стал я соображать дальше, а ведь наверняка существует какая-то электроника, чтобы подслушивать телефоны-автоматы!

Конечно, благоразумнее всего было бы остаться там, где велел Вася, и пока он будет вместе с Башариным носиться по закоулкам, отвлекая черных магов от нереала и вызывая на себя их магический огонь, спокойненько почитать монографию о буддизме, которая как раз лежала в фотографической сумке, дожидаясь своего часа.

Но я вспомнил, как этот мальчишка, Таир, заставил меня рассказать, откуда взялся гравий в кармоочистителе, и как именно я при этом булькал...

— Ни на каком подоконнике я сидеть не собираюсь, — сказал я Васе. — Вот застукают они меня на этом подоконнике и выболтаю я им, что Башарин — это просто Башарин, а не...

— Ты о чем это, родной?. — насторожился спасенный нами Башарин.

— Ни о чем, спятил окончательно! — объяснил Васька. — Понял. В другой раз посидишь на подоконнике. Итак... Валентин! Ты здешнюю географию хорошо знаешь? Электромеханический — далеко?

— Ну... Вон там за углом — забор начинается. Так это его забор.

— А до проходной — пилить и пилить?

— Ну..

Автобусная остановка была как раз напротив проходной. Вася здраво рассудил, что там в это время должно быть немало народу — заканчивается вторая смена, а электромеханический — заводище будь здоров. В толпе маги нам ничего плохого не сделают — и мы преспокойно уедем автобусом.

Мы быстро шли к проходной по Калиновской, а автобус ходил по параллельной улице Сергея Белухина — знать бы еще, кто это такой... Между двумя этими десятикилометровыми улицами было немерено переулочков, прорубленных через каждые полсотни метров. Нам годился любой. Мы шли, и шли, и шли, даже не переговариваясь, потому что хотели идти как можно быстрее. Вот-вот должен был объявиться переулок, вот-вот ноги сами должны были повернуть под углом девяносто градусов, однако не поворачивали...

— Вась! Мы идем и идем — а квартал все не кончается и не кончается! — вдруг заметил я. — Где мы, Вася?!

— К стенке! — приказал он, и мы прижались все трое к темно-серому дому и одновременно, как по команде, подняли глаза вверх.

— Во, блин, совсем стемнело, — заметил Башарин.

— Ага... — согласился Вася. И повернул голову налево.

— Ребята... — растерянно сообщил он. — Мы проскочили поворот!

Как будто поворот был один...

— И мы его основательно проскочили! — осознал ситуацию Башарин.

— Как это могло получиться?

— Водит! — коротко объяснил Башарин. — Такое в лесу бывает, я с мужиками на рыбалку ездил, они рассказывали. Вроде идти от большака тропой к берегу — пять минут, а полчаса водит, и к тому же месту возвращаешься. Слушайте, ребята, тут что-то здорово не так... Я...

Он начал было, но замолчал.

Что-то приближалось. Длинная улица была пустынна — но что-то по ней приближалось! Мы все трое ощутили это.

Но не черная иномарка. А что-то живое, дышащее, внушающее ужас...

— Идем!, — приказал Вася, но мы не пошли, а побежали.

тот груз, который — не кантовать и при пожаре выносить в первую очередь. Со мной обращались, как с женщиной: один прокладывает ей дорогу, другой прикрывает ее тыл! В том, что Башарин без подпирания одолеет ворота, подлец Васька не сомневался!

Я протянул руку, Башарин взял меня за бока, вроде как в балете берут за талию балерину, и попытался поднять, а Васька в это самое время тянул. Вдруг ворота, по которым я уже пополз грудью и животом, поехали! Мы с Башариным провалились во тьму!..

— ............!!! — воскликнул Башарин.

— Тихо ты, идиот! — приказал сверху Вася.

Я кое-как вывернул голову — и, доложу я вам, довольно трудно двигаться, когда на тебе лежит мощная туша Башарина. Тем более — он оказался у меня на спине и барахтался, желая подняться грациозно, а не скатываться с меня в грязь.

Я увидел Васькин силуэт — корявенький, надо сказать, скорченный силуэт, оседлавший створку ворот и меланхолически разъезжающий туда-сюда.

Через минуту мы поняли, что, кроме незапертых железных ворот, от забора более не осталось ничего. И если бы мы, пренебрегая секундной болью и царапинами, ломанулись через боярышник в любом месте, то оказались бы в казарменном дворе, не устраивая кроссов по пересеченной местности.

— Казарма, говоришь? — спросил, поднимаясь с меня, Башарин. — А я думал — предприятие. Там со стороны шоссе бетонная стена с колючей проволокой сверху

— А хрен его знает, что там было на самом деле, — отвечал, сползая с ворот, Вася. — Бодигарды на свой полигончик, как правило, через забор лазят. Где-то здесь... И с ненавистью посмотрел на железные ворота. Я поднялся, чувствуя себя не просто помятым, а даже пожеванным. После кросса — еще и Башариным сверху припечатали... Я — стандартной ориентации, никогда себя голубым не воображал, но тут вообразил — и понял, что теоретически все они должны ходить с переломанными ребрами.

— Туда, — Вася показал рукой на темный прямоугольник по ту сторону открытого пространства. — Бегом, по одному. Первый, пошел...

Башарин, не задавая вопросов, пригнулся и побежал. И сразу же растворился во мраке. Вася выждал минуты полторы и приказал:

— Второй, пошел.

— Я, что ли?

Он вздохнул. Он так вздохнул, что мне все стало ясно. А виноват я, что ли, что бабуля, когда мне было восемнадцать, где-то раздобыла три справки — о том, что я три раза подряд имел сотрясение и даже ушиб мозга? И когда заходила речь о том, что парню, мне то есть, надо бы пройти суровую жизненную школу, моя кроткая, ласковая, читающая наизусть стихи Ахматовой бабуля отвечала жестко, как прикованный к пулемету смертник:

— Через мой труп!

Впрочем, справок этих я в глаза не видывал, знал только, что где-то у бабули они есть, и поэтому военкомат ко мне не цепляется.

В общем, я — пошел.

Бегать скорчившись, да еще впотьмах — сомнительная радость. Того гляди — носом землю клюнешь. Я был безмерно благодарен Башарину — без него я проскочил бы этот закуток, это узкое и темное пространство между тесно стоящими зданиями, где можно спрятаться и перевести дух. Я так бы и чесал лбом вперед, безнадежно пытаясь разглядеть неровную землю под ногами, если бы он не втащил меня и не прислонил к стене.

Через минуту прибыл Вася.

— Надо бы в здание пробраться, — озабоченно сказал он. — Не исключено, что там койки уцелели, матрацы...

— Тоже верно, — согласился Башарин. Было темно, более чем темно, но я увидел в его глазах безмолвное обожание. Лидер оправдывал надежды! Сейчас лидер действительно уложит его, Башарина, в кроватку, а сам сбегает за хлебом и тушенкой к завтраку.

— Пошли, — Вася первым двинулся вдоль стены, ведя по ней рукой, и нашарил дверь, и дверь оказалась открыта...

Мы вошли — и сразу же замерли. Откуда-то в помещении истекал свет!

Людей здесь быть не могло!

— Бомжи? — шепотом спросил Башарин.

— Вот с ними и поужинаем, — отвечал Вася. — За десятку они нас пустят к огоньку.

Мы пошли на свет и наконец поняли, куда нас занесло. В давнопрошедшие — plusquamperfectum — времена здесь был клуб с кинозалом. Сейчас от зала остались только стены и подмостки, даже крыша — и та не уцелела.

— Хайтаран вудрак кылдык суару! — раздался грозный голос.

На высоте примерно человеческого роста возникла фигура, высокая и стремительная. Сразу сделалось чуточку светлее, и мы увидели, что фигура — в длинном плаще.

— Думбан сагардан кылдык! — провозгласил плащеносец, воздевая руки ввысь.

— Думбан вудрак! — ответил суровый голос, и навстречу вышел некий здоровенный бородатый доисторический муж с факелом и в сверкающей кольчуге.

— Они... — прошептал Вася. — Вот нарвались... Оба, и плащеносец, имевший на голове повязку со светящимися точками, и кольчужный облом повернулись к нам. Они явно еще не видели нас — но вот-вот могли учуять.

— Сагардан эмбиэль! — с таким боевым кличем из мрака явилась девица. Была она в золотых лосинах, сапожках и белой, распахнутой на груди рубашечке, то есть вполне женственно одета, однако в руке держала немалых размеров меч и управлялась с ним удивительно легко.

Мы с Васей невольно переглянулись. Вроде бы среди наших преследователей женщин не было. Или они, подобно фальшивому “газику”, на городских улицах являлись с измененными рылами, но тут, при колдовском обряде, вернули себе свой подлинный прекрасный образ?

За девицей нарисовался еще один силуэт — вроде завернутого в плащ с головой двухметрового дяди. То есть четвертый маг...

— Т-т-т-т-т! — вспомнил я. Четыре неприятности! Четыре тещи, или четыре судимости, или четыре пули в печенку! Вот это что было такое — четверо магов-убийц!

Тут убийцы запели.

Это была жуткая песня, в которой мы могли разобрать только слова “сагардан” и “кылдык”, и эти слова означали что-то страшное. Четверка над нашими головами призывала силы мрака и сгущала атмосферу безумия...

Вася полез рукой под мышку Но не выскользнул оттуда пистолет, одним своим весом подтверждая, что мы не беззащитны перед лицом черной магии. Васькина рука окаменела, как и кулаки Башарина, сжимающие лопату, как и мой полуоткрытый рот.

— Кам-про-ман-дос! — выкрикнул тот, что в повязке, поднося руки к лицу рупором. Факел и меч в девичьей руке решительно указали на нас троих, а из рупора вырвался длинный, рассыпающийся сноп радужного огня!..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГОВОРИТ НЕРЕАЛ

Я! Напролом!

Я?

Я!

Ноги. Стою. Крепко. Хорошо стою.

Глаза. Вижу. Рожа. Я узнал эту рожу.

Рука. Правая. Тяжесть. Палец. Упруго. Подается...

Рожа. Сытая. Лысая. Старая. Ненавижу!

Этот гад, сука, козел вонючий, отнял у меня Машку

Колесникову!

Классная девка Машка — ноги во, бедра во, сиськи во... ох, что-то я не то вижу...

Получай, падла!

Tax!

— Это тебе за Колесникову! — объяснил я ему, но он, кажется, не понял.

Упал. Рожей в стол. Хорошо! Класс! Тресь. Дверь? Дверь. Кто там? Двое. Ну и рожи! Что с ними делать?

— Кто тебе его заказал?! — слышу. — Живо! Ну? Как — заказал?

Кто-то что-то мне заказал? Врать не стану — не помню. Значит, не знаю. И я честно ответил:

— Не знаю!

Эти двое выглядели так, как должны выглядеть мужчины. Большие, крепкие и опасные. И при оружии.

Кажется, я их чем-то удивил.

Заказал, заказал... Хорошее слово. Что бы оно значило? Надо вспомнить.

— Во, блин! — сказал тот, что чуть пониже. Тут я вспомнил еще кое-что. Если делаешь выстрел в человека, то лучше поскорее убраться. Они загораживали мне дорогу. Но встали так, что между ними можно проскочить.

Я уже проскакивал так однажды. Просто нужно сделать большой прыжок и пролететь. Тогда это были два полицейских, белый и негр. Большой толстый негр. Меня загнали в угол, но я не сдался. Я, выругавшись, кинулся между ними, отмашкой сбил с ног третьего полицейского, а за углом уже ждал серебристый “форд” с распахнутой дверцей.

— Здесь, Брич! — услышал я.

Мы понеслись по улицам Чикаго, а за нами — две полицейские машины, и тысяча пуль ударила нам в капот, и по заднему стеклу моментально поползли трещины, но за рулем сидел Билл Бродяга, а Бродяга свое дело знает! Мы ушли, мы ушли, мы бросили машину и поднялись вверх по такому откосу, какой и ящерице бы не одолеть, мы тащили друг друга, мы проклинали друг друга, мы молились друг на друга, потому что в одиночку мы бы там сдохли!

— Иди сам, Брич, — сказал он. — Иди, сукин сын, иди, траханный зад!

Но если бы я его оставил — я был бы хуже всякого траханного зада.

Я помнил, как нужно собраться и стальным ядром пролететь сквозь ошарашенных полицейских. Я сделал это!

Может быть, кому-то покажется смешно, однако я сам себя называю “Напролом”. Это хорошее имя. Я иду по жизни напролом. Главное — чтобы никто лишний не попался на дороге.

Напролом? Нет, еще как-то иначе...

Потом я сбежал по лестнице и оказался на улице. Замешался в толпу. Главное — не суетиться. Убегающего — заметят.

Я свое дело сделал.

Заказал... Стоп! Вспомнил!

Я сам себе его заказал.

Вот так.

И теперь я иду по улице, иду и смотрю на женщин. А они смотрят на меня.

Я знаю, что на этой улице я — самый видный мужик. Начать с того, что я одет по-мужски. На мне черная расстегнутая рубаха. Настоящий крепкий мужик может себе позволить ходить с открытой грудью. Я не ковырялся со штангой, но грудь у меня мощная, в меру поросшая светлым волосом. Женщинам приятно смотреть на нее. Я это чувствую.

На мне довольно узкие брюки. Мужчина с тощими бедрами — печальное зрелище. У меня крепкие бедра и круглый зад, и то и другое — каменной твердости. Женщинам — нравится.

Еще на мне короткие ковбойские сапоги. С заклепками и цепочками. Сандалеты и всякие туфельки с дырочками — не мужская обувь. Хотя сентябрь довольно теплый, и в сандалетах было бы полегче...

Я и шагаю по-мужски. Не то что эти канцелярские крысы, которые семенят, зажав под мышкой тощие папочки с гнусными бумажками. Они не умеют мощно, властно, широко шагать. Им этого не полагается.

Вот именно так я шел, когда увидел впереди женщину. Она шла красиво, у нее была такая линия бедер, что глаз не оторвать. В женщине очень важна именно эта круглая линия. Без бугров, без провалов, этакая идеальная дуга от талии до того уровня, где кончается зад. Светлые волосы лежали аккуратной шапочкой. Я помнил эти волосы! И тело это я помнил! Оно не было моим — хотя, нет, было — во снах. Такие женщины — как награда за битву с драконами!

Ксения!

Я догнал, я обогнал, я встал перед ней и с видом радостного болвана сказал:

— Люсенька!

Как же иначе я мог с ней познакомиться? Только взять ее на понт. Это безупречный способ — сделать вид, будто встретились давние дорожные попутчики. Совершенно беспроигрышный способ. Я так уже двадцать или тридцать женщин на улице останавливал.

— Люся! Я уже второй квартал за тобой иду!

— Вы ошиблись! — гордо сказала она.

Еще только не хватало, чтобы Ксения каждому встречному вешалась на шею. Она и не могла ответить иначе. Она правильно, грамотно поддержала игру.

Ксения — королева! Но тем лучше. Она еще будет со мной... будет моей... посмотрим, что тогда останется от королевского высокомерия...

— Ну вот, ошибся! — когда надо, я могу лучше всякого артиста сыграть. — Вы ведь прошлым летом в Москву ездили?

— Вы меня с кем-то путаете, — уже чуть мягче сказала она. И вдруг я понял — это, кажется, не Ксения. Ксения — выше, да, выше сантиметра на три. Проклятые каблуки всегда сбивают с толку! Ксения — природная блондинка, а у этой — корни волос темноватые, хотя цвет... Да, цвет — тот самый. У Ксении на лице — природная неукротимая гордость, а эта, эта...

— Да нет же, точно — вы! — тем не менее продолжал плести сеть я. — А я ведь вас потом искал. Звонил! Какая-то бабушка трубку брала. Ну, вспомнили? Я — Гена! Ну? Настоящее хохляцкое сало с чесноком!

Какой я, к лешему. Гена? Я... я... Я — Напролом.

— Гена? — переспросила она.

Она уже искала возможности не отгонять меня сразу и навсегда, а продолжить беседу.

Я ей понравился — это было видно невооруженным глазом.

— Точно — Гена! А я ведь поехал-таки на ту самую бардовскую тусовку, — похвастался я. — Ох, если бы вы только знали, какие песни там пели! Послушаешь — просто мороз по коже! Я ведь и для вас кассету переписал! Напрасно вы вместе со мной не сошли! Трое суток в лесу, утром — рыбалка, днем — купались, загорали, вечером — песни! На наши гитары из Каплановки прибегали, это там самая дальняя деревня, если считать по шоссе...

И я запел, негромко запел, не орать же посреди улицы, как в лесу, где мы, уже лет десять зная наизусть пиратский репертуар Кольки Ятанова, рычали и хрипели, как берсеркеры перед побоищем, потому что иначе ему подпевать просто невозможно.

— Купец умрет за деньги, попа задушит жир, — негромко и потому грозно пропел я. — Солдат умрет за чью-то корону! А я умру на стеньге за то, что слишком жил, и все — не по закону!

И до чего же было хорошо орать эти великолепные песни в ночном лесу, уже чувствуя предутренний ветер с озера, и вдруг ощутить великое братство со всеми, кто понимает...

Она даже не усмехнулась, как следовало бы ожидать. Она думала, напряженно думала, как бы так изловчиться, чтобы и откровенно не броситься мне на шею, и не оттолкнуть. Да, это была не Ксения. Ксения бы точно дала мне оплеуху и неторопливо ушла, зная, что я не посмею и слова вслед сказать.

Ксению я любил.

Любил ее длинные стройные ноги, ее круглые колени, ее открытое лицо, никогда не знавшее гримаски страха.

Любил ее светлые, коротко стриженые волосы, ее осанку королевы в десятом поколении, любил эту отчаянную независимость в каждом движении.

Ксения будет моей.

Однако я продолжал рассказывать байки, которые были не совсем враньем. Я действительно прожил три дня в лесу с бардами на каком-то слете клубов самодеятельной песни. Как я туда попал — сам не знаю. Когда это было — понятия не имею.

Песни я люблю. То есть хорошие песни. Те, от которых мороз по коже. Сопливых и тупых — не люблю. Если я говорю про песню, что сам бы ее охотно спел, — значит, это настоящая песня. Настоящая мужская песня.

Я говорил, а она позволяла мне говорить. Вот и прекрасно, подумал я, значит, позволит и все остальное. Сейчас нужно дать ей возможность заманить меня домой. Обычно они сами придумывают такую возможность. Если я предложу ей будет стыдно пригласить уличного приставалу.

Понемногу мир вокруг меня делался конкретным.

Я узнал универсам, где пару лет назад каждый день брал пиво.

Деньги!

Черт возьми, у меня есть деньги?

Я сунул руку в карман. Кошельков не признаю — мелочь лежала россыпью. Именно мелочь.

У меня когда-нибудь были крупные деньги?

Но на шоколадку должно хватить.

Женщины любят детские шоколадки. С рожицами и зверюшками. Путь к сердцу женщины лежит через трогательную шоколадку.

— А помните шоколад? — спросил я. — Ничего, сейчас вспомните!

И увлек ее к универсаму.

Я все еще вел эту игру в узнавание. И она уже не возражала. А попробовала бы она мне возразить! Она уже хотела меня, вовсю хотела, не могла не захотеть. Меня все женщины хотят. И Ксения тоже. Но она гордая. С ней придется повозиться.

Не родилась еще женщина, которая бы мне отказала.

Я же — Напролом!

Я — Брич. Брич?

Да, я — Брич, а Билл Бродяга ждет меня в Мексике, потому что...

Стоп! Что-то со мной не то...

Мы собирались вместе брать банк? Нет. Банк мы уже брали.

Мы хотели похитить сосунка у этого гнусного Бобби Фишера и состричь с него полтора миллиона? Нет, каких-то сосунков мы уже увозили.

Черт возьми, зачем же я должен тащиться за тридевять земель в Мексику к Бродяге?..

Она спросила: если она купит сейчас эту здоровую пачку стирального порошка, помогу ли я дотащить до троллейбуса? А дальше, мол, она сама?

Вот это мне и требовалось.

Мы вышли из универсама, имея при себе не только пятикилограммовый мешок порошка, но и гречку, и голубцы из кулинарного отдела, и два полуторалитровых пакета сока, и еще много всякой мелочевки. Весило оно немного, но объем имело потрясающий и торчало разнообразными углами. Я сказал, что ни о каком троллейбусе не может быть и речи — я туда просто не влезу. Это была ловушка — ведь предполагалось, что я только донесу покупки до остановки. Но она охотно и даже радостно рухнула в ловушку Оказалось, что до ее девятиэтажки — всего две остановки.

Мы вошли в лифт и, пока я разворачивался там с мешками, она успела нажать кнопку. Лифт был скоростной.

Я все еще называл ее Люсенькой.

Очевидно, ей это уже начало нравиться.

Впервые поцеловал на кухне — как бы в знак благодарности за разогретые голубцы. Продолжал целовать, пока она сама не потащила меня в глубину квартиры, туда, где тахта.

Женщины любят, когда я их беру вот так — решительно и без лишних церемоний. Они отдаются бурно, с криком, целиком и полностью. Если женщина спокойна и рассчитывает силы — значит, я что-то сделал не так. Мне нужно, чтобы орала и теряла сознание.

Потом она уснула.

Я чувствовал себя просто замечательно. Сила во мне играла, хоть вековые секвойи с корнем выворачивай. Нет, дубы. Или секвойи? А то еще есть крепкое дерево гикори.

Я подобрал с пола одежду и пистолет. Даже не слышал, когда он грохнулся... Сильно же я хотел эту, которая не Ксения, а лишь чуточку похожа!

Сунув пистолет сзади за ремень, я пошел к дверям.

Поскольку я потратил деньги на шоколадку с зайчиком, то сунул руку в карман плаща этой, которая не Ксения, и достал кошелек.

Долларов двадцати на день мне бы хватило. Но как составить из этих пестрых бумажек двадцать долларов?

Я взял наугад бумажек десять, остальное вернул в кошелек. И тут оказалось, что я не могу выбраться из квартиры! Она была заперта на какой-то дьявольски хитрый траханный замок!

Я нетерпелив.

Я — Напролом!

Но, когда я с двух шагов стремительного разгона вмазался в эту гребанную дверь плечом, что-то лязгнуло, я отскочил и понял, что ловушка захлопнулась окончательно.

Наверху над дверью были металлические пазы, которых я не заметил. Из самой двери выскочили железные клыки и вошли в эти пазы. Очевидно, что-то похожее было и внизу.

Ну и что, подумал я, храброму ковбою и окно — дверь!

Ближайшее окно было на кухне — но высокое и состоящее из двух узких рам. Я пошел в гостиную. Выглянул и хмыкнул.

Судя по всему, я находился на девятом этаже этой самой девятиэтажки, будь она неладна.

Справа был вертикальный ряд кухонных окон, а вот слева был вертикальный ряд лоджий, примыкавших к спальням. Подо мной имелось всего — навсего восемь лоджий. Перебраться от одной к другой, тем более сверху вниз, было несложно, когда-то я уже проделал такой трюк. В гостинице... В Лос-Анджелесе?.. Вот сигануть по диагонали к лоджии восьмого этажа было малость сложнее.

Я взял на кухне длинное льняное полотенце с народной вышивкой, попробовал его на прочность, привязал к трубе от парового отопления, вылез и с маху перелетел туда, куда хотел.

Остальное было делом техники.

Я — Напролом!

И Ксения еще убедится в этом.

Но внизу было странно. Светло и пусто. Я пошел по улице, недоумевая, куда подевались все люди. Напоролся на бабку с метлой.

— Бабуля! — сказал я ей ласково, но она все равно шарахнулась. — Где все? Куда они подевались?

— Кто — все? — она не то чтобы удивилась и (ie то чтобы испугалась, но ее нос как-то дико зашевелился.

— Люди, — объяснил я.

— Так утро же! Пять часов утра! — воскликнула она.

Утро? Ага. Есть такое слово — утро.

Именно — слово...

Оно относится к тому лесу и к тому озеру, откуда шел крепчающий ветер и звучала последняя песня, и кто-то, взглянув на небо, сказал:

— Ребята, утро...

Стоп! Сам-то я это небо видел? Этот ветер нюхал?

Я посмотрел вверх. Действительно, небо. Я принюхался. Из щели между киосками пахло... нет, воняло. Животными. Котами!

Со мной творилось что-то не то...

Киоск. Красивое слово. Хорошо, что я его знаю. И вообще полезная штука...

Я треснул рукой по стеклу. Билл Бродяга выучил меня бить так, чтобы не порезаться. Это было... это было в Миннеаполисе, Миннесота, Ю-Эс-Эй...

Мис-су-ри-и-и... Май Мис-су-ри-и-и-и!..

Бабка смотрела на меня с ужасом.

— Поет... — прошептала она и вдруг впала в ярость. — Он еще и поет! Витрину разгромил и поет! Обдолбался и поет!!!

Я спокойно взял то съедобное, что нашел: печенье с начинкой, четыре вида, банки с пивом, пять видов, конфеты, десять прозрачных мешочков. Там же взял и пакет, чтобы сложить все это.

Я понял, что просто-напросто хотел есть.

Эта еда называлась — завтрак.

Странно — когда я возился с этой, которая не Ксения, слов хватало, и всяких, и выражения в голосе хватало. А слово “завтрак” я вспоминал...

Еду я употребил в сквере на лавочке.

Утро длилось. Люди не появлялись.

А зачем мне, собственно, люди? Чего я от них хочу?

Толстого дядю Ротмана я застрелил.

Вот! Нужно найти Машку Колесникову.

Классная девка Машка! Ноги — во, бедра — во...

Руки сами попытались изобразить в воздухе крутые Машкины бедра. Машка...

Я вскочил. Я вспомнил!

Машку у меня отняли!

Она пришла на свидание, когда я промучался по меньшей мере час, если не полтора. Она села на подоконник, даже не посмотрев на цветы, которые я ей принес, и одернула юбку таким образом, чтобы обтянуть бедра и как можно эффектнее показать коленки. Я что-то такое заговорил несуразное, вот тогда у меня точно не было слов, а одна каша во рту, и она выслушала, она честно выслушала!

— Знаешь, — сказала она, — это все — глупости. Сколько тебе лет?

Я и сам знал, что мало. Она пользовалась тем, что мы ровесники, и изображала взрослую женщину. Она и была рядом со мной взрослой женщиной, мать, догадавшись, что я влюбился в Машку, ужаснулась и высказала все, что думает об этой прошмандовке и ее хахалях. Допустим, мать преувеличила... Но я и сам видел, Машка — не девочка, да и позволили бы мужики такой красавице до шестнадцати лет оставаться в девочках!

Мне было все равно, кто там за ней числился. Я хотел, чтобы она была со мной и только со мной...

Какими словами она сказала, что влюблена в другого?

Я не мог восстановить ее слова! Как-то у нее так округло вышло, что слова были простенькие, голос обычный, и все же у меня в башке словно гром грянул!

— У тебя с ним ничего не получится, — тогда я еще не знал, что за сволочь этот Валерка, но мне страшно не хотелось, чтобы у них получилось.

— Получится! — Машка была гордая и страшно самоуверенная.

— Не забудь на свадьбу пригласить! — выкрикнул я. Таким мерзким голосишком выкрикнул, что до сих пор стыдно. Но тогда я еще не был самим собой.

— Да уж не забуду! — пообещала Машка. Потом я действительно видел их вместе на дискотеке. Девчонки мне рассказали, что Машка все проделала сама. Он редко ходил на дискотеки, она просто попросила кого-то из ребят привести его, сама пригласила на белый танец, сама прижималась и зазвала в компанию, а там верная подружка Нинка помогла затащить его домой и подпоить.

И, конечно же, всю эту затею погубила Валеркина мать. Она не просто запретила Валерке путаться с кем попало, а добралась до Машкиных родителей. Ну, с ними разговора, конечно, не вышло — Машкин батя тогда не просыхал, а маманька на нее рукой махнула.

— Сама такая же была, — заметила моя мать, когда рассказывала мне все эти подробности.

Если бы эта история приключилась с любой другой девчонкой во дворе, мать бы долго и яростно возмущалась: ребенка сделал, паршивец, а сам — в кусты, мол, я тут ни при чем! Тут же она всем своим весом взгромоздилась на ротмановскую точку зрения; мальчишку заманили, уложили и теперь пытаются его повенчать с пузом. Я понимал, что в кои-то веки мать права, и не находил ни слова, чтобы защитить Машку. Мне просто нечем было ее защитить — и я орал на мать! Я поминал ей все ее грехи, и даже то, что родила меня от бесполезного идиота. Пару раз я схлопотал от матери пощечину... Нет. Пощечины не было. Не могло быть. И матери не было... или была?..

Кончилось тем, что Ротманы просто-напросто съехали на другую квартиру, в другом конце города, тем более, что давно собирались, исчезли из нашего двора, и Валерка, окончив школу, уехал учиться... черт, куда же он уехал?..

Машка к тому времени сделала неудачный аборт, месяца два провалялась по больницам и вышла — краше в гроб кладут. Но оклемалась... а что с ней было потом?.. Мать что-то мне толковала, но я зажимал уши... Сволочь Ротман! Такая девка сама в руки далась!

Я внутренними глазами увидел Машку — стройную, темноглазую, с пышными светлыми волосами чуть ли не до пояса, с круглыми грудками, распирающими тесную маечку, в невозможно узкой и короткой юбке... и эти ноги... и эти пухлые нахальные губы... и этот голос, презрительный, ленивый, и все же манящий, обещающий что-то такое... Машка! Колесникова! Где ты, отзовись! Я же отомстил за тебя!

Он отнял у меня тебя, он отнял у тебя судьбу, а я отнял у него жизнь. Все справедливо. По-мужски.

И Билл Бродяга похвалил бы. Он понимает такие дела, Бродяга.

И песню бы про это спели замечательную, на берегу озера Мичиган, между Бирюковкой и Каплановкой, там, куда не доносит южным ветром смог от Чикаго и можно за гроши снять у хромого деда Федора целую избу и сарай с сеновалом впридачу...

Я замечтался.

Банки из-под пива стояли на лавочке в ряд. Я наподдал их — и они красиво улетели в бетонную урну. Все-таки печенье с начинкой — не еда для мужчины. И конфеты оказались какие-то гадкие. Я встал и неторопливо пошел в поисках... в поисках...

Мяса!

Баба, которая не Ксения, этой ночью была. Пиво было. Теперь — мясо!

По улице уже шли навстречу люди. Было странно, что женщины на меня не смотрели. Все они были какие-то озабоченные, унылые, толстые и кривоногие. Стрелять таких женщин надо. Непонятно, зачем они живут.

Но я не стал стрелять. Пусть уж! Пистолет мне пригодится для других дел. Он так удобно был прилажен за ремнем на спине, что я его и не чувствовал.

Я шел долго, но не встретил ни одной пары подходящих ног.

Мяса, тихо рычал во мне внутренний голос, мяса, мяса!

Я шел туда, где мясо. Откуда-то я знал это место, где на жестяных прилавках лежат горы розового и красного мяса с белыми прожилками, с опьяняющим запахом! И я пришел туда. Но, странное дело, мясо пахло так, что с ума можно было сойти, и в то же время я понимал, что есть его не могу. Что-то с ним было не так... нет! Какой-то запрет был, давний запрет, не позволявший мне есть такое мясо, именно такое... какое, ко всем чертям, мясо?..

Вспомнил!

Сырое!

А мне нужно было жареное.

Я заметался по рынку в поисках хорошего куска жареного мяса. И уловил подходящий запах. Правда, к нему что-то такое примешивалось нехорошее, ну да ладно! Запах шел от железного ящика на колесах. Ящик охраняла тетка в грязном белом халате. Вот эту тетку точно нужно было пристрелить. У нее не только халат — вся она была грязная, я кожей чувствовал это. Рука невольно изогнулась и потянула из-за ремня пистолет.

— Беляши жареные! — вдруг заорала эта гнуснейшая тетка. — Дешево, вкусно! Девочки, мальчики, покупайте! Беляши жареные! Пятнадцать рублей!

У нее было толстое лицо и тонкий голос. И бледно-желтые, металлические от лака волосы! Прядь, плоская, жесткая и тонкая, как лист картона, была выпущена из-под косынки и изогнута надо лбом.

Мимо шли не девочки и не мальчики, а толстые люди, которые торопились от электричек к трамвайной остановке. Наверно, они не поняли, что тетка обращается к ним. Она проводила взглядом стадо человек в сорок, выпущенное вокзальными дверями и почти сразу проглоченное трамваем, и повернулась в ожидании следующего. Тут она увидела меня.

— Беляшик? — спросила меня тетка. — Или два? Но у меня в руке уже был пистолет. И рука сама поднялась с пистолетом...

Тетка заорала. Но странные слова она орала.

— Помогите! Грабят!

Действительно! У нее же были деньги! Деньги в рыжей старой сумке через плечо! Она торговала и получала за свои гнусные беляши деньги!

А с деньгами я могу пойти в ресторан!

Вот! Изумительное слово — ресторан!

Я сдернул с нее сумку так ловко, что Билл Бродяга пришел бы в неописуемый восторг. Она даже не сопротивлялась, а только визжала, и на этот визг уже бежал к нам какой-то толстый дядька в сером халате, а поверх халата был длинный грязный передник.

— Держи его, Машка! — вопил дядька. — Держи сволоча!

И еще кто-то бежал со свистом. Я не сразу понял, что это у него во рту свисток.

Тетка Машка вцепилась в ремень, я рванул — и она рухнула на колени.

Тут меня треснуло по голове что-то непонятное, и я выпустил сумку. Треснуло еще раз.

Это теткина соседка, тоже торговавшая чём-то гнусным, лупила меня табуретом. Толстый дядька налетел и стал выкручивать руку, даже не сообразив, что в руке — пистолет. Я нечаянно нажал на спуск.

Все шарахнулись.

Оказалось, вокруг уже собралась толпа. Толпа — это уже было лишнее. Я сделал движение — люди расступились. Я кинулся прочь.

Не знаю, что там было потом. Я убежал с рынка, но за ближайшим углом остановился, очень недовольный. Я остался без мяса, без сумки с деньгами, и орущая рожа тетки Машки так и стояла перед глазами.

Обидно было не только то, что без мяса и без сумки. За державу было обидно! Живут же в ней тетки, которые своим видом — прямое оскорбление роду человеческому! И смеют же носить такие имена!..

Классная девка Машка...

И Ксения!

Каким-то образом я запутался между этими двумя женщинами, и обеих я любил, и обеих хотел, и стояли между нами какие-то стены...

Я шел, и шел, и шел, и вдруг в моей голове появилась мысль — а куда я, собственно, иду? Может быть, мне нужно куда-то прийти и что-то сделать?

А между тем утро перетекло в день, улицы стали дневные, шумные, пестрые, и между двумя витринами готовой одежды я увидел парня, устанавливающего раскладной стол. Рядом стояли большие сумки.

Откуда-то я знал, что сейчас произойдет. Я знал, что этот раскладной стол называется “лоток”, что в сумках — книги, и еще где-то должна быть складная табуретка.

Карасевич!

Вот кто мне нужен — Карасевич!

Вот кому я должен просто-напросто врезать по морде!

Я быстро подошел к парню.

— Где Карасевич? — спросил я его.

— Какой Карасевич? — он сделал вид, будто удивился.

— Ты, родной! Мне Карасевич нужен!

— Может быть, Ходасевич? — он сделал вид, будто догадался. — Так сейчас достану двухтомник! Ходасевич? Нет. Такого слова не знаю.

— Карасевич. Хозяин, — сказал я, чтобы уж сомнений не было.

— А-а! Так это не сюда! — почему-то обрадовался парень. — Мы у него эту точку перекупили! А он с книжным делом завязал!

— Как — завязал?

— Ну, денег мало, хлопот много, он распродал все свои точки и... — парень задумался, как мне показалось — честно задумался. — Он теперь это... кафешку, что ли, открывает...

— Хорошо, — сказал я. Это означало — уже и то хорошо, что я вспомнил слово “Карасевич”. Он тоже сделал что-то плохое, хотя и менее гадкое, чем покойник Ротман.

Он меня уволил?..

Нет!

Не мог я быть уличным продавцом всякой дряни! Не мог он меня прогнать за то, что с лотка стянули какой-то заграничный секс и энциклопедию сказок! Я за уличным лотком? Тьфу!

Но что же я тогда против него имею?.. Может быть, мы чего-то не поделили в Чикаго? Надо будет при случае спросить у Билла Бродяги... а, кстати, куда он подевался, Бродяга?.. Вот! Я должен отыскать Бродягу! Странная картина возникла тут у меня в голове. Я увидел, веселое лицо Билла Бродяги — но застывшее, как на фотографии, и одновременно увидел двор. Это был большой двор в середине квартала, куда не так-то просто забраться, но я знал в нем все закоулки, потому что прожил по меньшей мере двадцать лет... если не тридцать...

Но этот двор был не в Чикаго и даже не в Миннеаполисе... Как же я мог прожить в нем столько лет?

Одновременно я понял, что если с того места, где сейчас нахожусь, двинуться вперед, а потом за киосками свернуть направо, а потом пройти через сквер наискосок, то я как раз выйду к тому парадному, через которое привык проходить в этот родной двор. Может быть, Бродяга уже давно ждет меня и по давней привычке приготовился издеваться над моей бурно проведенной ночью? Я побежал.

Я был бы счастлив услышать все его ядовитые шуточки! Без Бродяги мне все эти часы было тошно.

Пройдя знакомым парадным, я оказался там, где и должен был оказаться, и поднял голову, и увидел свои четыре окна.

Не может быть, чтобы он был там... В окне появилось лицо. Это был вовсе не Бродяга... и не женщина, таких старых женщин в природе быть не должно... когда женщине исполняется тридцать, она должна куда-то деваться...

Подняться наверх, что ли?

Я встретил ее на лестнице — до моих дверей оставалось ступенек пять, но она почему-то вышла именно из моих дверей и встала, придерживая створку, с видом хозяйки! В халате и шлепанцах! — Валька! — сказала она. Кто Валька-я?..

Женщина была маленькая, с редкими розовыми волосами. Она красила их какой-то дешевой дрянью, и во время этой идиотской процедуры от всех пряталась — то есть все сидели по углам и не могли высунуться, пока она шастала, обмотав голову тряпками, и из-под этих тряпок стекали на лицо, шею и даже грудь коричневые ручьи... тьфу!

Она двинулась ко мне — и тут меня охватил ужас.

Мне показалось, что она сейчас начнет меня оскорблять последними словами — но вместо обычного бешенства при одной мысли об оскорблении я ощутил полнейшее бессилие! Желание забиться в угол и закрыть голову руками!

Ничего страшнее я в жизни не испытывал!

Даже когда мы на ворованном “форде” уходили от четырех полицейских машин.

Я развернулся и понесся вниз по лестнице.

— Валька, да стой же, дубина! — визжала она. — Тебя менты ищут! Ты чего натворил?!

Ничего я не натворил, но голос этой ведьмы пробудил во мне такие способности, что я опомнился только за четыре улицы от родного дома.

Кто же она такая, черт бы ее побрал?

Нужно было вернуться и попробовать это выяснить. Только того недоставало, чтобы я. Напролом, шарахался от всякой старой рухляди.

Я пошел назад и остановился лишь для того, чтобы пропустить выезжавшую из подворотни машину.

За рулем сидел усатый мужчина. Крепкий мужчина, солидный, похожий на директора сент-луисского филиала “Панэмэрикэн бэнк” Джеффри Коллинза. Ему еще Бродяга бедро прострелил.

А рядом с мужчиной сидела Ксения и что-то ему объясняла.

Я вгляделся.

Она! Точно — она! Ее лицо, ее волосы, а если заглянуть в окно — то и ее коленки!

Я заглянул — и тут “хонда” устремилась в пустое место, образовавшееся в потоке машин.

Поток шел “зеленым коридором”, и потому вишневая “хонда” быстро набрала скорость.

Я побежал следом.

Я бы нагнал их, и рванул на себя ручку дверцы, и вытащил Ксению, в такое бешенство я впал, увидев ее. Но “хонда” перестроилась в другой ряд, и какие-то жалкие черепахи оказались между мной и “хондой”, увозившей Ксению. Я некоторое время бежал, не напрягаясь, но и не отставая от машины, но “хонда” оказалась за длинным автобусом, потом — за фурой, и когда эти два чудовища проползли, выяснилось, что усатый мужчина успел свернуть налево и увез Ксению в неизвестном направлении. Очевидно, она жила где-то неподалеку от того двора. Я сперва просто предположил это — но, как только слово “неподалеку” выговорилось у меня в голове, я уже точно знал, что это так!

Нужно было обойти все окрестности и узнать тот подъезд, откуда она выходила и по привычке здоровалась со мной.

Было же это когда-то!

Вот я и занялся поисками.

И шастал я по дворам довольно долго. Набрел при этом на пельменную. Съел двойную порцию пельменей с уксусом. Чего-то недоставало...

Потом я набрел на бутербродную. Бумажек, позаимствованных у той, которая не Ксения, после пельменей хватило на рюмку и два бутерброда с килькой. Тем, что налили в рюмку, можно было в лучшем случае стекла протирать, но я выпил и постоял в задумчивости. Задумчивость была примерно такая: жив я еще, или начинается переход в иные миры? Странное у них тут виски, в Далласе за такой товар и линчевать бы не постеснялись. Запросто!

А потом народ на улицах оживился, и я понял, что наступил вечер. Люди шли с работы, женщины — прочесывали магазины, а мужчин несло прямиком домой... к телевизорам... Я вдруг ощутил острое желание приникнуть к телевизору!

И остановился, вдруг осознав, что мира вокруг меня не существует.

Это были какие-то тени, бумажные фигуры, жалкие и бесполезные. Асфальт, по которому я ступал — и тот был ненастоящий.

Но в этом безвоздушном, хотя и вонючем, пространстве было окно в иной мир! В мир настоящий, прекрасный, великолепный! В мир, где царит сила, где женщины прекрасны, а мужчины — отважны! Все до одного и все до одной!

Где же оно, где оно, где это окно, зарычал во мне голос, куда более отчаянно зарычал, чем ранним утром, когда мне после бурной ночи безумно хотелось мяса.

Если все мужчины торопятся к этим окнам, значит, . они есть в каждом доме. Может быть, мне просто войти в каждый дом? Не всюду же такие клыкастые двери, как у той, которая не Ксения?

Мужчина, который обогнал меня, вдруг притормозил, чтобы посмотреть на часы. Пока он смотрел, я обогнал его — и увидел на его лице настоящее горе.

Это был молодой спортивный мужчина. Парочки таких ребят до боли недоставало нам с Бродягой, когда мы наметили себе ту виллу под Новым Орлеаном. И он был в отчаянии!

Вдруг лицо, хорошее, крупное, жесткое лицо озарилось надеждой — и он побежал примерно так же, как я гнался за “хондой”, увозившей Ксению. Я сам не понял, как помчался следом.

Когда я поравнялся с ним, его это не удивило. Как будто нас изначально объединяло общее дело.

ДЕЛО! Вот то, что мне требовалось. Настоящее мужское

ДЕЛО. И я его почуял!

Ни к чему были вопросы — и так же ясно, что вместе с этим крепким парнем мы спешим НА ДЕЛО. Что он по каким-то признакам сразу опознал меня и взял В ДЕЛО.

Мы подбежали к большой стеклянной двери, он ворвался первым, я за ним, мы пересекли наискосок большой полупустой зал с прилавками, где продавалась всякая ерунда, и я увидел широкую лестницу, ведущую наверх. Мужчина уверенно понесся к ней и прыжками поскакал на второй этаж. Я отставал всего лишь на шаг, но не потому, что бегаю хуже, а просто он знал дорогу, я же — нет.

Наверху мы увидели толпу мужчин, и все они стояли к нам спинами. Мой временный вожак подпрыгнул, чтобы разглядеть то, на что они все, как я понял, дружно смотрели. Увидев, он повернулся ко мне.

— Почти успели! — сказал он. — Первый тайм придется посмотреть здесь...

Тогда подпрыгнул и я:

Там, за толпой, был прилавок, а за прилавком — целая стена разноцветных окон! Это были они — телевизоры!

В четырех самых крупных показывали футбол — туда-то и смотрели мужчины, возбужденные и счастливые. Несколько окон помельче, по бокам, показывали одну и ту же полуголую брюнетку. Она что-то беззвучно орала, тыча пальцем за пределами окна, и вдруг оно поехало, вплыл угол шкафа, мужской силуэт, он стал расти, расти, лицо сделалось до изумления отчетливым...

— Бродяга! — заорал я, протискиваясь к окну. — Бродяга, это я, Брич! Здесь, Бродяга! Здесь!

Бродяга несколько раз открыл и закрыл рот. Он сказал что-то, чего я не понял. Нужно было увеличить громкость. Я перескочил через прилавок и стал искать крутилку у ближайшего окна. Бродяга же тем временем уже не говорил, а орал, размахивая кулаками.

Правда, одет он был более чем странно — в серебряный обтягивающий свитер, с большим черным орлом на груди, до того большим, что его растопыренные лапы, казалось, должны были сомкнуться у Бродяги на спине, а крылья...

— Ого! Крылья зашевелились! Они отделились от свитера и захлопали. Тут же в окне появилась полуголая брюнетка, с ее шеи свисала змея толщиной с мое бедро, не меньше.

Бродяга влез в какую-то загадочную историю, а я крутил все, что подворачивалось, и никак не мог добиться, чтобы зазвучал его голос.

Вдруг по окну полетели какие-то пестрые стрелы и мир, в котором Билл Бродяга нуждался в моей помощи, исчез.

И одновременно меня хорошо треснуло кулаком между лопаток.

— Козел! — услышал я.

— Да у него крыша поехала!

— Люба, Люба, звони в милицию!

— Он же из дурдома сбежал!..

Я развернулся. Похоже, меня собрались линчевать. И кто? Эти жалкие потребители футбола??? Я быстро достал из-за пояса пистолет — и толпа шарахнулась. Тогда я опять перескочил через прилавок и поспешил к лестнице.

Нечего мне с ними связываться... То, что их слишком много, — ерунда. В перестрелке могут пострадать женщины. А женщин сюда сбежалось штук шесть, все в одинаковых халатиках, и две даже вполне привлекательные.

Я пробежал несколько кварталов.

Бегать — хорошо. Но рано или поздно приходится останавливаться и переходить на шаг.

Я подумал, что именно в это время должна вернуться домой Ксения. Я бы мог подстеречь ее в подъезде. Даже если с ней тот, усатый, с ним я живо разберусь. И Ксения достанется мне.

Вдруг особенно резко вспомнилось что-то совсем дикое... Я в одних трусах стоял у окна и курил. Была ночь. Второй час, кажется... Весь день я провел на улице. Чем я занимался? Какие-то неприятности разгребал... Энциклопедия сказок, заграничный секс — кажется, китайский, еще два словаря, англо-русский и русско-английский, еще справочник по огнестрельному оружию... Вместо книг я видел перед глазами цифры. Они появлялись на экране калькулятора, с ними что-то делалось, они росли, и конечная сумма, которую выдал мне глуховатый мужской голос, не лезла уж вовсе ни в какие ворота. Мне предстояло торчать на морозе, пока я эту сумму не отработаю, хотя голос не был уверен, что во время торчания не сопрут еще чего-то ценного...

Курить мне позволялось только на кухне.

Карасевич — сволочь! Козел долбаный!

Главное — не забыть закрыть форточку. А то будет мне утром от Веры Васильевны, сучки мелкой, с прозрачно-розовой шерсткой...

И Лерка. Я же к ней, как к человеку! Мне даже не ласки хотелось, знаю я ее бабью тупую ласку... Мне просто нужно было забыться, хоть на четверть часа. А она... Все не так, думал я, все не так! И придется в конце концов рассказать про эти чертовы энциклопедии... Окно напротив зажглось. Я сосчитал сверху этажи — ну да, окно Ксении! Что же там у них?

Крупный силуэт обозначился — я знал, что это ее муж. Он тоже курил, но не на кухне! Она позволяла ему подымить, не выходя из спальни, в приоткрытое окно. Значит, только что...

Только что они были вместе!

Я был с Леркой, а Ксения — с ним!

Она лежала сейчас где-то там, в глубине комнаты, и они неторопливо переговаривались, я понимал это по движениям его головы и плеч: он то выпускал в щель дым, то поворачивался, чтобы ответить.

Видеть это было невыносимо!

Перед глазами встал мрак! Я не сразу даже понял, что просто зажмурился. И проклятая память распахнула передо мной самую неподходящую страницу — когда мы с Леркой встретили на пляже Ксению и ее мужа. Ксения в изумрудном купальнике шла навстречу...

Не-е-е-ет!!!

Не было ничего!

Не мог я помнить, как опозорился в постели с собственной женой! Во-первых, ни разу в жизни со мной такого не случалось, а во-вторых, у меня и жены-то никакой нет! И не было! И не будет!

Девок на мой век хватит! Тьфу!..

Я отдернул кулак от автомобильного капота. Треснул я по нему во всю дурь — и машина взвыла дурным голосом.

Надо бы угнать какую-нибудь колымагу, подумал я, скрываясь за углом. Несерьезно как-то получается без машины. Вот сегодня я проболтался весь день непонятно где, освоился в городе, но завтра нужно и за дело браться. ЗАДЕЛО!

Нужно побывать в тех местах, где встречаются серьезные люди. Нужно наладить связи. Подзаработать нормальным мужским способом — а не брать из кошелька у тех, которые не Ксения. И отыскать, наконец. Бродягу!

Бродяга наверняка придумает, как нам тут жить дальше.

На ходу я стал думать, как найду Бродягу, помогу ему избавиться от той дуры со змеищей, как мы вместе заварим какое-нибудь крупное дело, хапнем солидный приз и поедем на Гавайи.

Я люблю думать про Гавайи...

Там я буду ногой открывать двери всех кабаков и выбирать себе девок из целой толпы юных и жаждущих меня всей своей упругой плотью, из толпы, готовой срывать с себя одежду от единого моего взгляда.

Ксения!

Не могу я никуда ехать, пока не получу Ксению! Оказалось, уже стемнело.

И не имеет смысла ждать ее в подъезде — она давно уже дома. С мужем, будь он неладен! А я? Где же я? Ночь...

Вообще-то ночью нужно где-то лежать и спать. Женщина!

Я должен просто найти подходящую женщину! Хорошо бы с такими же ногами, как у той, вчерашней, которая не Ксения.

Это — ужин и завтрак. И прекрасное настроение утром.

Мимо прошли две — очень торопились.

— ... нагорит от Ашота! — услышал я, и они проскочили.

Я развернулся и пошел следом. Сзади обе были вполне... Если какой-то черномазый Ашот вздумает качать права, я его живо успокою. И уйду с одной из них. Она же где-то живет, где-то спит... и ест... мясо!..

На проспект они выскочили уже бегом. И сразу же к ним из машины высунулся смуглый губастый парень. Они наклонились, прямо залезли головами в эту самую иномарку. У обеих были круглые попки...

Тьфу! Слишком жирные.

Не то, не то...

Я пошел по проспекту, удивляясь — с чего бы вдруг в такое время тут собралось столько уродин? Обыкновенных, накрашенных, но за версту видно — потасканных уродин. Если их отмыть — будут серые лица и тусклые маленькие глаза. И груди у них вислые. Как будто три поколения голодных солдат мяло эти жалкие груди.

Похоже, они предлагали себя мужчинам — да только кто же на это польстится?

Однако машины останавливались, уродин подзывали. Я неторопливо шел, очень удивляясь тому, что эти женщины не смотрели на меня. Очевидно, они уже издали видели, что денег у меня вовсе нет. Да и я видел, что у них тоже денег нет. Хотя бы потому, что они подпирали стены и прохаживались без сумочек, будто на минутку из дому выскочили. Кто же на минутку с собой деньги берет?

А мне нужна была женщина...

Я ощущал голод. Мясо и женщина. Именно в такой последовательности.

И тут на проспекте что-то сделалось — он сразу оказался заполнен машинами, оттуда выскакивали мужчины, уродины неслись прочь, воплями подстегивая подруг. Их хватали, запихивали в машины, они отбивались, и меня ударила в бедро туфля с высоким толстым каблуком.

Вдруг я увидел девчонку.

Все убегали — а она стояла, не понимая, что вокруг творится.

Меня сзади цапнули за плечо.

— А ну — в машину! — потребовал мужской голос. Я стряхнул руку и резко повернулся. Это был всего лишь представитель власти. С ними у меня разговор короткий.

— Сейчас, родной! — сказал я, полез за спину и вытащил пистолет.

Он шарахнулся. И в это же время другой представитель той же власти схватил за руку совершенно ошалевшую девчонку.

У нее были огромные перепуганные глаза!

Машка?!

Ксения?!

Нет! Это было что-то совершенно иное, но не менее острое и захватывающее. Но я не стал разбираться в ощущениях. Я просто отшвырнул от нее того, другого, и сам схватил ее за руку, и потащил за собой.

— Стой! — закричали нам. Я резко повернулся и взял на мушку кого-то из представителей.

— Ну, вы, родные! — крикнул я им. И, пока они соображали, вскинул девчонку на плечо. Она весила совсем немного, и мне было проще бежать с этой ношей, чем тащить ее за собой.

Ноги откуда-то знали, где сворачивать в переулок и где в том переулке проходной двор. Только выскочив в параллельный переулок, я спустил девчонку с плеча.

— Ты — крутой? — восхищенно спросила девчонка. Теперь я смог оценить ее-и понял, что через пару годков это будет настоящая красавица. Одни темные шелковистые волосы, распущенные и достигавшие пояса, чего стоили! И эти глаза в длинных ресницах, и эти приоткрытые губки...

— Крутой, — сурово ответил я. Только так! Без кретинских улыбочек. Чтобы сразу стало ясно.

Она прижалась ко мне. Заглянула снизу в глаза. Я просто обязан был обнять ее.

Я удивился — какая же она худенькая! Погладил спинку. Девочка почувствовала все то, что ей полагалось почувствовать. Она захотела меня, я захотел ее. Но нельзя сразу дать понять женщине, что хочешь.

— Я провожу тебя, — сказал я ей. — Где ты живешь?

— Нигде.

Вот это да, подумал я, и она — нигде!

— Куда же тебя проводить?

— А к тебе нельзя? — и, не желая совсем уж откровенно признаваться, что хочет меня, девочка очень убедительным голоском объяснила: — Мне действительно некуда идти! Я со своими переругалась. Они, наверно, уже всех обзванивают. А я лучше сдохну, чем туда вернусь!

— Ясно.

Нужно было что-то придумать.

И вдруг в голове объявилось слово. Слово это было — “Гербалайф”!

Что такое “Гербалайф”? Кто-то мне совсем недавно рассказывал про дом под таким названием. Кто-то работает в ремонтной бригаде, которая возится с этим домом.

Можно войти во двор, по черной лестнице подняться на третий этаж и попасть в пустую квартиру. Дверь закрыта, но не заперта. Там, в квартире, осталась какая-то рухлядь — чтобы привести женщину и уложить, сгодится. Надо попробовать.

— Пойдем, — велел я. — Есть одно место.

— Пойдем!

Никогда еще я не ощущал в женском голосе столько доверия!

Она уже любила меня, эта девочка, уже хотела меня, уже была моей. Но какой-то она мне показалась слабенькой... Хотя на вид имела лет этак шестнадцать. Может быть, просто от всех женщин я подсознательно требовал той статности, которой обладала Ксения?

— Как тебя зовут?

— Маргарита, а тебя?

Я подумал. Мое имя... мое имя... а на кой ей черт мое настоящее имя?

— Зови меня так — Брич.

— Хорошо.

Мы вошли в переулок, где сквер был переделан в автостоянку, потом в подъезд соседнего дома, во двор, а уже оттуда — в гербалайфовское здание, — Поднялись на третий этаж, я нажал дверную ручку — действительно, открыто. И неудивительно — замок выломан.

Я вошел в прихожую, а оттуда — в комнату, и увидел, что на тахте лежит какая-то сволочь. Лежит и спит! Кверху задом!

— Ой, это — кто? — спросила Маргаритка.

Я нашарил выключатель, но света не было. Только тот, что с улицы, от фонаря напротив окна.

И в этом бледном свете я увидел у тахты то, что возмутило меня до глубины души!

Это были ковбойские короткие сапоги, но в каком виде! Грязные и заляпанные белей краской! Такую обувь?.. Мужскую обувь?.. И — краской?..

Я шагнул вперед, схватил спящего за шиворот и вздернул.

Он заорал, вывернулся — и мы уставились друг на друга.

Что-то с его рожей было не так. И я вмазал ему по роже. Он отлетел к стене, прилип, чуть не сполз наземь.

— Мало? — спросил я. — А ну, родной, чеши отсюда! Он и почесал! Чуть дверь не вышиб и косяк на себе не унес.

— А-а!.. А-а-а!.. — донеслось с лестницы.

Я впервые слышал, чтобы человек так орал от страха.

— Ну вот, — сказал я тогда. — Располагайся, Маргарита.

Пока я разбирался, она стояла, зажмурившись. И вот шагнула ко мне, опять прижалась, опять всем телом дала понять — она больше не может без меня!

Изуродованные сапоги сильно мешали. Я взял их, вынес и запустил сразу обоими вниз по лестнице. Потом вернулся.

— Смотри! — сказала Маргарита. — У него тут целый склад!

— Трофеи, — согласился я, и мы разложили на газете имущество беглеца — белый батон, разрезанный на ломти, но так, что они держались вместе, и из прорезей торчали куски колбасы, а также термос, банку с сахаром и коробку с плавленым сыром. Это и был наш ужин. А потом мы легли...

Она была такая тоненькая, что жалко делалось. Я даже не был уверен, что действительно хочу это тело. В нем недоставало чего-то... Ну, не знаю, чего... В Ксении оно было, а тут — нет! И хотя все произошло, как всегда, — длительно и с достойным завершением, — я чувствовал: не то, не то, не то...

Она слишком хотела, чтобы мне было хорошо, а у женщины нужно брать это “хорошо” как бы наперекор ей, и тогда получаешь все необходимое и даже больше...

Интересно, подумал я, засыпая, кто сделал ее женщиной? Наверно, какой-нибудь одноклассник, такой же худенький и легонький, с тонкой шейкой, который знает наизусть всяких там Ньютонов и Мичуриных... или кого им там знать положено?..

Ин-тел-лек-ту-а-лы недоделанные, подумал я, что в вас проку, ин-тел-лек-ту-а-лы? Разве что слово... Слово — классное... длинное...

Утром я проснулся недовольный. Она спала. Лицо было какое-то совсем прозрачное.

Я доел батон с колбасой и выскреб из коробки сыр. Нужно было уходить. Пусть девчонка выспится и идет завтракать домой. Или разбудить?

Я не знал, который час, но полагал, что скоро в здании появятся люди. Те, которые ремонтируют. Разбираться с ними я не хотел. Девчонка просто выскочит, а ко мне прицепятся, придется бить.

Настроение было не то, чтобы кого-то бить. Недовольство, как будто чем-то поманили, а не дали...

Действительно, убрался я вовремя.

Нужно было чем-то заняться. Но вот чем?

Я не мог припомнить никакого занятия. Обычно мы с Биллом Бродягой или вспоминали всякую всячину, или строили планы на будущее, или работали — высматривали, кто и когда входит в банк из служащих, какие машины подъезжают, сидели в одном из четырех баров напротив входа или наискосок от него и знакомились с всяким мелким персоналом... Чем же я еще в жизни занимался?

Пел?

Пробовал петь. Но не среди бела дня и посреди улицы. В ночном лесу, у костра... Было же в жизни это — прекрасное и недостижимое! Было же озеро, были гитары! Купец умрет за деньги, попа задушит жир, солдат умрет за чью-то корону, а я умру на стеньге — за то, что слишком жил...

Мужчины, что шли мне навстречу, вообще никак не жили. Все они были какие-то... плоские. И рожи — плоские. Я не был уверен, что под их костюмами — живое, крепкое, горячее тело, которому действительно нужна женщина, а не просто галочка в определяющем всю их унылую суть списке: работа, деньги, рыбалка, пиво, видики, интимная жизнь.

А вот женщина, что обогнала меня, была ничего — длинноногая.

Я пошел следом, ускорив шаг.

Хотел ли я ее? Пожалуй, что не очень. Но и нельзя сказать, что не хотел вовсе. Если бы с Маргариткой все было чуточку иначе, я захотел бы женщину часа через четыре, не раньше, а может, и через пять. Вернее, так — начал бы понемногу хотеть женщину.

Она была светловолосая, как Ксения. Но уж точно пониже ростом. И если бы она не свернула в переулок, я бы перестал смотреть на нее и занялся витринами. Там висела мужская одежда, которая бы мне пошла — длинный кожаный плащ я приметил, костюм для ресторана, жилет из какой-то тусклой парчи...

Но она свернула, я посмотрел — переулок был малолюдный, я подумал — а почему бы и нет?

Обогнал. Заскочил спереди. Лицо оказалось приятное.

— Люсенька! — радостно сказал я.

Сопротивляться было бесполезно. Испытанный прием ни разу не подводил.

— Люся! Я уже второй квартал за тобой иду! — сказал я ей в ответ на какие-то глупые вопли. — Все думаю — ты или не ты? А лицо увидел и все понял! Узнала, нет? Я же Гена!

Сейчас следовало упомянуть Москву, куда мы ехали вместе, настоящее хохляцкое сало с чесноком, глухую бабушку, которая брала телефонную трубку.

Женщина посмотрела направо, налево, на ее лице был ужас. Вдруг она кинулась бежать — назад, к шумной улице, потеряв по дороге пузатый пакет. Я так и остался стоять — пень пнем! Что-то получилось не так. Может быть, я нарвался на сумасшедшую или на круглую дуру, подумал я, нормальная женщина сразу бы увидела, что к ней привязался настоящий мужчина, а не какой-то там плоский.

Потом я машинально подобрал пакет. Не оставлять же его. Я надеялся найти там еду, и действительно нашел — надорванный пакет орешков, упаковку творога. Все это я съел в подворотне, а пакет, где еще оставались папки с бумагами, книжка и туфли, выбросил. Сама виновата. Потому что дура...

Я вернулся на людную улицу. Шел и думал — как же жить и чем зарабатывать деньги? Город был как будто мой, родной, но ощущение такое — будто я приехал сюда после многолетнего отсутствия и уже мало кто меня знает и помнит. Да, это так. Я вернулся, чтобы рассчитаться с Гетманом за Машку Колесникову, проучить Карасевича, сделать своей Ксению... Вернулся, чтобы установить справедливость. Ротман, сволочь, должен лежать в могиле. Карасевич должен быть бит. Ксения должна принадлежать настоящему мужчине. Еще были какие-то мелкие дела...

Блондинка переходила улицу, и я невольно следил за ее ногами. Ноги были не хуже, чем у Машки, а Машка — классная девка. Можно поприставать к блондинке. На сей раз обязательно получится.

Я все делал правильно, догнал, назвал Люсенькой, заговорил про поезд, но она посмотрела мне в лицо — и вдруг завопила благим матом!

Я бы и сам от такого визга удрал куда подальше без всякого рукоприкладства, но тут к нам подскочил прохожий, кинулся между мной и блондинкой, и по роже я понял — это его женщина, бывшая или будущая.

Он был из этих — из плоских. Кулак сам сжался и въехал ему в челюсть.

Вмиг вокруг нас образовался круг людей, плотный, но ставший на немалом расстоянии, и эти люди хором заорали. Я не мог бить всех подряд — я развернулся и убежал.

Что-то со мной творилось нехорошее! Вторая женщина подряд не поддалась на испытанный прием!

Смутное понимание зародилось в голове, но эту идею нужно было проверить.

Третья попытка тоже пошла прахом, женщина решила спастись от меня, перебежав улицу на красный свет перед самой троллейбусной мордой. Я кинулся следом, троллейбус все же скрыл ее от меня, я побежал вровень с ним, потому что сзади и справа шли иномарки, и бежал довольно долго — целый длинный квартал, до светофора. Там только вернулся на тротуар.

Три прокола подряд! Никогда со мной такого не бывало!

Вдруг я понял — это Маргаритка виновата. Если бы не она — был бы во мне сейчас настоящий азарт и настоящий голод. Когда девки видят, что я их по-настоящему хочу, она не выделываются. А сейчас голода не было. Вот в чем беда!

Но и сытости не было.

Может, мяса навернуть?

Но у меня же — ни цента!

Я шел, и шел, и шел, ругая на все лады Билла Бродягу — пора бы ему уже и появиться, пора бы ему что-то для нас обоих придумать. Справа за темным стеклом витрины мелькали огоньки. Я сообразил — это же игровые автоматы! Поиграть?

Я вошел, какое-то время изучал обстановку. Это был не просто игровой зал, а вместе с кафешкой, и крашеная блондинка за стойкой сразу меня усекла. Она посмотрела так, что я понял: пять минут трепа, и хотя бы чашка кофе в долг без отдачи мне обеспечена.

— Вот ты где, Люсенька! — сказал я, подходя. — Не узнала?

Блондинка посмотрела на меня с некоторой тревогой.

Я знаю эту тревогу в женских глазах. Словами я бы выразил ее так: ого, начинается что-то замечательное, только бы не проснуться...

— Это же я, Гена! Неужели забыла? Помнишь, поезд, купе, настоящее хохляцкое сало с чесноком? — Помню! — ответила блондинка, но так сердито, что мне сделалось не по себе. — Я, миленький, все помню! Валерка!!! Димка!!! Славка!!!

— Люся! Я уже второй квартал за тобой иду! — сказал я ей в ответ на какие-то глупые вопли. — Все думаю — ты или не ты? А лицо увидел и все понял! Узнала, нет? Я же Гена!

Сейчас следовало упомянуть Москву, куда мы ехали вместе, настоящее хохляцкое сало с чесноком, глухую бабушку, которая брала телефонную трубку

Женщина посмотрела направо, налево, на ее лице был ужас. Вдруг она кинулась бежать — назад, к шумной улице, потеряв по дороге пузатый пакет. Я так и остался стоять — пень пнем! Что-то получилось не так. Может быть, я нарвался на сумасшедшую или на круглую дуру, подумал я, нормальная женщина сразу бы увидела, что к ней привязался настоящий мужчина, а не какой-то там плоский.

Потом я машинально подобрал пакет. Не оставлять же его. Я надеялся найти там еду, и действительно нашел — надорванный пакет орешков, упаковку творога. Все это я съел в подворотне, а пакет, где еще оставались папки с бумагами, книжка и туфли, выбросил. Сама виновата. Потому что дура...

Я вернулся на людную улицу Шел и думал — как же жить и чем зарабатывать деньги? Город был как будто мой, родной, но ощущение такое — будто я приехал сюда после многолетнего отсутствия и уже мало кто меня знает и помнит. Да, это так. Я вернулся, чтобы рассчитаться с Гетманом за Машку Колесникову, проучить Карасевича, сделать своей Ксению... Вернулся, чтобы установить справедливость. Ротман, сволочь, должен лежать в могиле. Карасевич должен быть бит. Ксения должна принадлежать настоящему мужчине. Еще были какие-то мелкие дела...

Блондинка переходила улицу, и я невольно следил за ее ногами. Ноги были не хуже, чем у Машки, а Машка — классная девка. Можно поприставать к блондинке. На сей раз обязательно получится.

Я все делал правильно, догнал, назвал Люсенькой, заговорил про поезд, но она посмотрела мне в лицо — и вдруг завопила благим матом!

Я бы и сам от такого визга удрал куда подальше без всякого рукоприкладства, но тут к нам подскочил прохожий, кинулся между мной и блондинкой, и по роже я понял — это его женщина, бывшая или будущая.

Он был из этих — из плоских. Кулак сам сжался и въехал ему в челюсть.

Вмиг вокруг нас образовался круг людей, плотный, но ставший на немалом расстоянии, и эти люди хором заорали. Я не мог бить всех подряд — я развернулся и убежал.

Что-то со мной творилось нехорошее! Вторая женщина подряд не поддалась на испытанный прием!

Смутное понимание зародилось в голове, но эту идею нужно было проверить.

Третья попытка тоже пошла прахом, женщина решила спастись от меня, перебежав улицу на красный свет перед самой троллейбусной мордой. Я кинулся следом, троллейбус все же скрыл ее от меня, я побежал вровень с ним, потому что сзади и справа шли иномарки, и бежал довольно долго — целый длинный квартал, до светофора. Там только вернулся на тротуар.

Три прокола подряд! Никогда со мной такого не бывало!

Вдруг я понял — это Маргаритка виновата. Если бы не она — был бы во мне сейчас настоящий азарт и настоящий голод. Когда девки видят, что я их по-настоящему хочу, она не выделываются. А сейчас голода не было. Вот в чем беда!

Но и сытости не было.

Может, мяса навернуть?

Но у меня же — ни цента!

Я шел, и шел, и шел, ругая на все лады Билла Бродягу — пора бы ему уже и появиться, пора бы ему что-то для нас обоих придумать. Справа за темным стеклом витрины мелькали огоньки. Я сообразил — это же игровые автоматы! Поиграть?

Я вошел, какое-то время изучал обстановку. Это был не просто игровой зал, а вместе с кафешкой, и крашеная блондинка за стойкой сразу меня усекла. Она посмотрела так, что я понял: пять минут трепа, и хотя бы чашка кофе в долг без отдачи мне обеспечена.

— Вот ты где, Люсенька! — сказал я, подходя. — Не узнала?

Блондинка посмотрела на меня с некоторой тревогой.

Я знаю эту тревогу в женских глазах. Словами я бы выразил ее так: ого, начинается что-то замечательное, только бы не проснуться...

— Это же я, Гена! Неужели забыла? Помнишь, поезд, купе, настоящее хохляцкое сало с чесноком? — Помню! — ответила блондинка, но так сердито, что мне сделалось не по себе. — Я, миленький, все помню! Валерка!!! Димка!!! Славка!!!

Оказывается, в зале была вооруженная охрана! Три здоровых парня немедленно возникли и загородили мне выход.

— Это кто, Люсь? — спросил тот, что стоял впереди. — Автомат, что ли, ломал?

— Какой автомат?! — Люся за стойкой наливалась яростью и уже скалилась, как настоящая бешеная сука. — Этот козел ко мне в поезде приставал! В одном купе ехали! Утром хватилась — ни его, ни кошелька!

— Ни фига себе! — это они, по-моему, изумились хором... Я изумился тоже. Какой, к черту, поезд? Какой кошелек?..

— Валерка, стань в дверях! — командовала Люся. — Понимаете, еду я прошлым летом поездом Харьков — Москва, и едет со мной в купе этот козел! И никого, кроме нас! Все же на юг рванули, а я, дура, с юга прусь! Ну, то да се, сами понимаете! Просыпаюсь — ни козла, ни кошелька!

Правильно она назвала себя дурой. На ее вопли сперва обернулись, а потом стали подползать мужики и ребята, игравшие на автоматах. Нашли себе развлечение!

Я подался к дверям, но Валерка, заметив, загородил их, и загородил основательно — в нем было кило двести, честное слово, и росту — под два метра,

У меня был один путь для отступления — открытая дверь за спиной у дуры. За дверью имелась кухня, а всякая кухня имеет еще и выход в какой-нибудь двор.

— Явился! Одного кошелька ему мало! — продолжала выступать дура. — И ведь отыскал! Ой, мама дорогая!!!

Я перепрыгнул через стойку, красиво перепрыгнул, пришел ногами в какую-то идиотскую миску, стоявшую на полу, и вместе с дурой Люсей грохнулся на пол. Она завизжала так, что меня этим визгом словно над полом приподняло. И я оказался на дуре, как если бы собирался ее изнасиловать.

Каким-то образом мы, лежа на полу и брыкаясь, въехали в кухню. Тут шуму прибавилось — заорала и повариха. И ледяной водопад рухнул мне на плечи! Я вскочил и резко развернулся, готовясь принять бой. Но боя не было — и охрана, и игроки, которых я успел заметить, ржали, как стоялые жеребцы. Они показывали на меня пальцами и так ржали, до таких натуральных слез, что вряд ли даже меня видели.

Ничего не понимая, я провел ладонью по мокрому лицу.

Тут смех раздался и снизу. Я посмотрел на дуру, которая тоже ни с того ни с сего расхохоталась, и не узнал ее.

Ее лицо, мокрое, как у меня, было в каких-то лохмотьях и зеленых крапинках. Но она, даже не пытаясь подняться, тыкала в меня пальцем. В меня! Это что же — и я сейчас такой?..

Я одним прыжком оказался у стойки, другим — по ту сторону, и выскочил в дверь, которую уже никто не охранял. Прохожие шарахнулись, и я побежал.

Остановился у зеркальной витрины. Проклятые буржуи поналепили этих витрин во всех забегаловках. Из зеркала смотрело чудовище, облепленное мокрыми лохмотьями. Я вынул из волос длинного красно-коричневатого червяка и попробовал на вкус.

Тут только стало ясно — повариха, спасая дуру Люсю, облила нас холодным свекольником. Всю полутонную кастрюлю вывернула. И ведь надо отдать ей должное — спасла!

Я обобрал с себя всю эту дрянь. Хорошо, что рубашка черная, подумал при этом, когда мокрая — блестит, и только. Высохнет свекольник — и будет она, как новенькая. Штаны вроде не очень пострадали.

Я выглядел вполне пристойно. Нормальный крепкий мужчина, выгодно выделяющийся на фоне прочих...

Ксения!

До того, как она приедет домой, нужно изучить местность и составить план действий. Того усатого, который ее вез на машине, вырубить несложно. Усатые лысеющие типы, вроде покойника Ротмана, умеют только делать деньги, делать их для нас — для настоящих мужчин, чтобы мы пришли и эти деньги забрали.

Лихо я рассчитался с Ротманом за Машку Колесникову!

Я прошел несколько кварталов и узнал знакомые места. Более того — довольно быстро нашел и нужный дом. Во-он там она живет... Третий этаж, окна — во двор...

Окна...

Нет!

Ничего я той ночью в окнах не видел. Ни о чем не думал. Не было в моей жизни такой ночи.

— Привет! — сказал мне пожилой мужчина, хлопнув по плечу. Когда-то он был и крепким, и сильным, и кулак, должно быть, считался тяжелым. Из уважения к этим былым достоинствам, о которых можно было лишь догадываться, я и назвал его про себя “мужчиной”. Хотя это скорее был старик, осанистый тяжеловесный старик.

— Привет! — сказал и я. Но не допустил на лицо ни малейшего удивления. У мужчины лицо всегда должно быть непроницаемым.

— Ты чего натворил? — спросил он. — Менты всех опрашивают, куда ты подевался.

— Да ничего я не натворил.

Тут я вспомнил, что скверная тетка с розовыми волосами тоже что-то мне толковала про ментов.

Менты, менты... Что же это такое? Кто же это такие? Слово вроде бы ничего, занятное слово...

— Если ты там где-то чего-то, — загадочно сказал мужчина, — так лучше добеги до них сам. Меня один допрашивал, Горчаков фамилия, такой рыжеватый. Вроде не дурак. Сказал — если ты появишься, чтоб первым делом его отыскал. Погоди — бумажку с телефоном дам.

Бумажка оказалась клочком газеты.

Менты... Вспомнил!

— Пусть этот Горчаков идет за своими яйцами! — сказал я так, как говорил Бродяга, когда посылал полицейских подальше. А смятую бумажку бросил старику под ноги.

— Ты, Валентин, совсем сдурел? — строго спросил он. Вот теперь кое-что стало ясно. И та тетка, и он приняли меня за другого человека.

— Какой я тебе Валентин? Я — Брич! А что? Мне свое имя скрывать не от кого.

— Ого! — сказал он. И ничего больше. Я повернулся и ушел.

Если в этом дворе меня с кем-то путают, это меняет планы. Значит, и Ксения может перепутать... Надо придумать, как этим совпадением воспользоваться, или хотя бы так все рассчитать, чтобы оно не помешало.

Вон Бродяге показалось однажды, что мужик в гостиничном коридоре похож на шерифа Джима Смолла. Любой другой бы рукой махнул — мало ли что мерещится на второй бутылке виски? А Бродяга пошел следом — и ведь это действительно оказался шериф. Плохо было то, что он обернулся, немедленно узнал Бродягу и поднял страшный шум...

На этом месте мои размышления прервал запах.

Пахло вкусно. Хоть и не мясом, но все равно вкусно. Рыбой!

Я поднял глаза и увидел вывеску. Она была написана какими-то старинными буквами, и я минут пять маялся, пока не сообразил, что надписи как-то соответствуют три серебряные рыбины на цепочках.

“Три карася” — вот что значилось на вывеске. И внизу была совсем официальная табличка со словами “Рыбный ресторан”. Ресторан... Караси... Карасевич?!

Я вошел.

Швейцар хотел было остановить меня, такой правильный швейцар, с золотыми пуговицами, но я его отодвинул.

— Ну, ты, родной! — сказал я ему. — Где хозяин?

— Какой тебе хозяин?

— Карасевич! Где он тут у вас?

Швейцар уставился на меня дикими глазами, и я понял, что он прямо сейчас, в моем присутствии, сошел с ума.

— Хозяина зови! — сказал я ему. — Скажи — по делу пришли.

И в глубине души усмехнулся: дело это было — получить от меня в ухо.

— Сейчас, — сказал швейцар, — а ты тут подожди. Я вошел в холл, а оттуда направился в зал. Там было пусто — время не то, чтобы солидные люди приходили посидеть. Лишь несколько столиков занято, где — пара толстых старух, где — какой-то лысый одиночка, а то еще бородатый один сидел в глубине у стойки и разговаривал с барменом. Швейцар подозвал официанта, что-то шепнул.

— Ты, родной! — сказал я, подходя. — Сказано же — чтоб хозяин был!

— Сейчас. Анатолий Ефимович! — позвал швейцар. Бородатый слез с высокого стула и неторопливо направился ко мне.

Тут я и задумался. Это вроде не был Карасевич. Карасевич — большой и бородатый, а этот — среднего роста, мне по ухо. И не толстый.

— Я за хозяина, — сказал этот Анатолий Ефимович.

— Мне сам нужен.

— Сказано — я за него. Ну? Глаза были очень неприятные.

— Сказано — нужен сам, — повторил я.

— Ага... Юра! — это он позвал швейцара, и тот мгновенно оказался рядом. — Юра, что будет, если кто-то из вас не выполнит мою просьбу или скажет мне кривое слово?

— Плохо будет, Анатолий Ефимович! — весело ответил швейцар. — Наш нам бошки пооткручивает!

— Ясно? — спросил бородатый. — Юра, ты хороший парень, но будь жестче. Когда непонятно кто ломится в двери, не бойся дать ему в рыло. Один раз, но от души. Второго не понадобится. Лучше пусть мы будем вытаскивать тебя из ментовки, это не такое дорогое удовольствие по сравнению с разгромом, который может устроить какое-нибудь похмельное рыло.

Тут бы хорошо было впасть в ярость и сделать то, на что бородатый намекал — разгромить в мелкие дребезги этот траханный ресторан “Три карася”! Но бешенство не наступало. Бородатый нехорошо смотрел; и я понимал, что это — боец. Он же видел меня, он же не мог не видеть, что я круче всей местной шушеры! И спокойно так нарывался на драку. Или не нарывался? Или он уже столько в жизни дрался, что я для него просто не существовал?

Нужно было немедленно впасть в ярость!

— Ну, ты, родной! — крикнул я ему. И занес кулак так, как собирался занести, чтобы въехать в ухо Карасевичу.

Куда он девался из-под кулака — было непонятно. Зато что-то ткнуло меня между лопаток, несильно, зато в какую-то интересную точку, и я полетел на пол.

Нет!

Поскользнулся.

Я — Брич, и я поскользнулся.

Так.

— Походи к Сашке Барсуку на айкидо, Юра, — сказал бородатый. — Видишь — аккуратно и без суеты. Это даже восьмидесятилетняя бабушка с ним бы проделала.

Бабушка? Со мной?

Я вскочил и развернулся.

— Мало, значит, было, — заметил бородатый. — Юра, поди, позови охрану. А то я, кажется, работаю, а они зарплату получают.

Он видел, что я готовлюсь к настоящему броску, видел — и с места не сдвинулся. А я уже был в бешенстве, я уже летел к нему!..

И вдруг ослеп.

Резь в глазах была страшная.

— Что это с ним? — я услышал шаги и голос подбегавшего Юры. И другие шаги — человека три в крепкой, настоящей мужской обуви неслись сюда издалека.

— Полный порядок, — отвечал голос бородатого. — Красный перец. Унимать похмельное рыло в ресторане, где на каждом столике стоят пряности, — одно удовольствие. Ребята, ребята — сейчас, пожалуйста, без мордобоя! Выведите только на улицу — и аккуратно коленкой под зад. Учить вас еще и учить...

Они не только вывел меня на улицу — они еще провели до переулка. Я держался обеими руками за лицо, жал на глаза, как будто от этого сделалось бы легче, и понимал, что нужно немедленно их чем-то промыть.

Парни по обе стороны меня обсуждали происшествие.

— Говорят, он в Анголе воевал.

— Был там военным переводчиком вроде.

— Да нет, воевал! И потом инструктором в спецназе...

— А откуда он, по-твоему, испанский знает?

Мог ли я совершить ошибку и не признать в этом бородатом настоящего мужика? Нет, не мог. Значит, про Анголу и спецназ — брехня.

Сейчас главное — промыть глаза. Выступили слезы... Слезы, конечно, промывают. Но реветь в три ручья при всем честном народе?

Нельзя.

Я — Брич. Я — настоящий, а эти все — фуфло, сопляки, мелкая гнусь. Плоские и им подобные!

Резко скинув с себя сопляков, я побежал вперед, вытянув руки и плохо различая дорогу.

Потом я увидел уличный лоток со всякой дрянью — но среди дряни стояли бутылки с минералкой. Я взял одну, посмотрел в глаза продавщицы тяжелым взглядом — есть у меня такой тяжелый взгляд, и я им горжусь — и свернул в ближайшую подворотню. Во дворе на лавочке я кое-как промыл глаза.

Надо было вернуться к “Трем карасям”, выследить Карасевича и дать ему наконец в ухо. Но я потерял ориентацию. Когда полуслепой несешься по улице, сворачиваешь неизвестно куда, и еще по двору бредешь целую вечность в поисках скамейки — очень трудно пройти по своему следу назад. Я даже знал, что это вообще невозможно.

В общем, я сидел на лавочке и думал, что когда Бродяга за мной приедет, я ему все выскажу. Мимо проходили старухи с детьми. Но в какую-то минуту пошли люди...

Очевидно, в этом доме жили и серьезные мужики. Они приезжали на чистых иномарках, ставили их в нужные места, заранее зная, кто займет пространство сзади и спереди. Они были хорошо одеты. Некоторые привозили с собой женщин. Женщины были старые, но в дорогих тряпках.

Вот интересно, подумал я, Маргаритка уже убралась домой? Наверно, посидела утречком, поежилась от холода, поняла, что кушать хочется, и пошла себе потихоньку.

Что-то не получается у меня сегодня женщину снять, подумал я следующей очередью. Вообще денек не заладился.

Голоден ли я? Пожалуй, да. Творог и орешки — это разве еда для мужчины?

Я встал и пошел куда глаза глядят. К счастью, они уже глядели.

По правую руку я увидел пивной бар. Там сидели мужики, к которым меня словно на ниточке потянуло. Крепкие такие, правильные мужики. В классных кожаных куртках. Вот! Мне нужна кожаная куртка. Костюм и лакированные туфли я куплю потом, а чтобы войти в этот бар, к этим мужикам, нужна куртка — черная, без лишнего выпендрежа, и чтобы сразу было видно — дорогая.

Мужики нависли над столом. Я сразу выделил одного — главного. Он был коротко стрижен, смугл, с крупным суровым лицом. Он сидел, не слишком наклоняясь, а остальные тянулись к нему. Я мог держать пари на чемодан баксов — они говорили О ДЕЛЕ!

Мне тоже безумно захотелось сесть за тот стол и сказать свое веское слово... стоп! Мне нужно придумать ДЕЛО.

Бар-то ведь не из самых дорогих. Если эти мужики сидят тут и совещаются, значит, они еще НЕ СДЕЛАЛИ ДЕЛА. А если бы сделали — черта с два тут бы сидели! Они бы уже на Гаваях черномазых девчонок лапали.

Я чуть не хлопнул себя по лбу Зря весь день прослонялся! Я же мог найти подходящий банк и сеть в засаду Как тогда в Чикаго! Сколько же мы с Бродягой пасли тот банк? Я уже наизусть знал, когда какой крысеныш в галстуке приходит и уходит, сколько минут курит у входа, знал в лицо хахаля каждой уборщицы!

Решив не тратить больше времени на всякую ерунду, Ротман-то пристрелен, а Карасевичу можно надавать по ушам и когда-нибудь потом, я зашагал прочь. Нужно было раздобыть еды, спокойно выспаться, а с утра пройтись по тем улицам, где тут у них банки расположены. И разобраться, что к чему.

С едой все оказалось очень просто. Я зашел в универсам с намерением послоняться между рядов и сунуть за пазуху хотя бы плоскую упаковку нарезанной ветчины. Но у столика, где положено перекладывать купленный товар из проволочных магазинных корзинок в свои сумки и пакеты, заболтались две тетки. Одна была толстая — и доброе дело сделал бы тот, кто лишил ее на сегодня ужина. Я просто взял ее корзинку и прямо с этой корзинкой вышел из универсама.

Мне эта еда сейчас был важнее.

А переночевать я мог и в “Гербалайфе”.

Там меня ждал сюрприз — в незапертой квартире на третьем этаже сидела Маргаритка.

— Я знала, что ты придешь! — воскликнула девчонка и первым делом полезла в корзину. Я крепко почесал в затылке.

— Я решила ждать тебя сколько смогу, — говорила она, разворачивая продовольствие. — Ты не представляешь! Сюда какие-то дядьки заходили, я в ванной спряталась! Потом на антресоли полезла, нашла старые журналы, вот, читала, потом вообще стемнело...

И она смотрела мне в глаза огромными темными глазищами. Она хотела меня!

— Дядьки, говоришь, заходили?

— А знал бы ты, как они ругались. Я этому Валентину, как появится, яйца откручу! Это — один, а другой — что яйца, ты с него за прогул в двойном размере сдери, тогда ему жена за тебя все что нужно открутит! В общем, они раза три приходили этого Валентина искать.

Валентин... Очень интересно... Уж не тот ли, за кого меня приняли?

А за Валентином охотятся менты. Чего-то он такого натворил...

— Послушай, — сказал я, — это место ненадежное. Ты знаешь, где можно прожить два-три дня? Чтобы никто не видел?

— Конечно, знаю, — ответила Маргаритка. — На Малаховке.

— Малаховка — это что такое?

— Это огороды, — объяснила девчонка. — А на огородах обычно стоят садовые домики. Летом в них живут, а потом закрывают до весны. Туда зимой понемногу все бомжи собираются. Там же и окна застекленные, и даже какие-то койки с матрасами.

— Это далеко?

—  — А ты хочешь прямо сейчас туда идти?

— Да.

С женщинами иначе нельзя. Нужно говорить только одно слово, но так, чтобы они поняли — других слов не будет.

— Хорошо, — сказала Маргаритка. — Пойдем. Это было уж вовсе ни к чему.

— Ты бы лучше домой шла, — сказал я.

— Я же говорила — ни за что! Лучше сдохну, а не вернусь! — девчонка прямо-таки заорала. — А если ты меня с собой не возьмешь, я знаешь что сделаю? Вот прямо в этом доме залезу на самый верхний этаж и прыгну! И — все! Лучше — это!..

Как и следовало ожидать, она заревела и бросилась мне на шею.

— Брич, миленький!.. — бормотала она. — Возьми меня с собой! Я же не могу без тебя!

И я взял ее с собой.

Мы прихватили из той квартиры на третьем этаже старые журналы, одеяло, термос, шторы с окна. До Малаховки было далеко, и когда мы туда пришли, было не до выбора. Мы только зашли поглубже в огороды, подальше от шоссе, и я открыл первый попавшийся домик.

Пока я курил на крыльце, Маргаритка впотьмах хозяйничала — стелила постель, разбирала корзинку. Там оказались и хлеб, и колбаса, и макароны, и даже две пачки сигарет.

— Брич, это сливочное масло! — радовалась девчонка. — Ну, класс! У тебя есть нож?

Нож? Вот черт! Пистолет есть, а ножа нет. Нож я, кажется, отдал Бродяге. Хороший был клинок, правильный, со сплошной деревянной рукоятью и длинным хвостовиком. Таким ножом было бы неприлично резать колбасу и мазать масло.

— Потерял, — сказал я.

— Ну ничего, мы колбасу и хлеб разломаем.

Поужинав, мы легли.

Все-таки отдавать она еще не умела. По-всякому показывала, как ей со мной здорово, и стонала, и даже царапалась, но я-то понимал: девчонка знала, что нужно стонать и царапаться, видиков насмотрелась, не иначе.

Ничего не поделаешь — каждая женщина любит, как умеет. И если ей попадается настоящий мужик, вроде меня, она все делает, чтобы его удержать. Пока Маргаритка мне не в тягость — пусть удерживает! А вот когда приедет Бродяга и начнутся НАСТОЯЩИЕ ДЕЛА — тогда посмотрим...

И ведь есть еще Ксения!

Когда я проснулся, Маргаритка уже хозяйничала. В дальнем конце огородика нашла колонку, притащила в банках воды, из кирпичей соорудила у порога что-то вроде очага. Судя по лицу, ей все это страшно нравилось.

— Брич! — сказала она. — Будешь в городе — купи мне щетку для волос. Посмотри, на что я похожа.

Ну вот, подумал я, уже — купи.

Интересно, скажет ли мне когда-нибудь Ксения — купи? Должна сказать. Но только чтобы в тот день у меня были полные карманы баксов! Чтобы баксы перли наружу и сыпались на асфальт, а я шел рядом с Ксенией, не замечая... или нет, замечая, но нагибаться ради какой-то сотни баксов мне — западло...

— И еще спичек купи. А то твоей зажигалкой неудобно...

Спичек! А на какие шиши?

Потом я взялся за работу.

Я методично обходил город, выискивая места, где водятся деньги. Ксению не искал — как я к ней, в самом деле, заявлюсь пустой? Каждый вечер я заглядывал в тот бар, где заприметил крутую компанию. Похоже, мужики любили этот бар. Ничего, ничего, и я туда приду. Красиво приду, солидно.

Вот если бы хоть немного денег прямо сейчас!

Еду-то я добывал. Мало ли на свете толстух с большими пакетами, в которых полным-полно всякой всячины. Однажды в совершенно никчемном пакете оказался и кошелек. С жалкими грошами, но все же... Еще я помог Маргаритке открыть несколько забитых на зиму огородных будок. Там мы нашли кастрюлю, еще одно одеяло, древний рукомойник, и даже с кусочком мыла.

Я смотрел, как Маргаритка радостно управляется со всем этим хозяйством, и не мог понять — да неужели же она счастлива? Без гроша за душой — счастлива? Конечно, она отхватила такого мужика, что весь город может позавидовать. Но в одном-единственном платье с короткими рукавами, даже без какой-либо кофтенки, без колготок, хотя и в туфлях на высоком каблуке — счастлива?

Все-таки быть с настоящим мужчиной для женщины много значит.

Вот только мне от нее было мало проку. Хотя и каждую ночь, но мало!

И однажды, когда она уже заснула, я понял, что дальше так продолжаться не может. Нужно искать очередную Люсеньку...

Нет. Сперва нужно придумать какое-то другое женское имя.

Если бы кто знал, какая это тяжкая забота — придумывать имя! Когда голова совсем не тем занята, а тело — в каком-то недоумении...

Окошко в нашей будке было совсем маленькое. Маргаритка еще завесила его, чтобы никто снаружи не увидел света, и если о каком-то месте можно было честно сказать, что там темно, как у негра в заднице, так это был точно наш приют.

Я смотрел на спящую Маргаритку в тяжком раздумий. Толку от девчонки мало, а куда ее девать — непонятно. Сон не шел — мне хотелось еще, и еще, и еще, а она не могла мне больше дать ничего!

Она просто не умела отдавать. А как ее заставить — я не знал. .

Голоден, голоден!

В это время суток шататься по улицам в поисках женщины было нелепо. В лучшем случае я поймал бы заблудившуюся пьянчужку и получил от нее то, что потом с препоганым настроением поволок бы в вендиспансер.

Повернувшись спиной к Маргаритке, я устроился как можно удобнее. Я выбрал такую позу, в которой просто обязан был заснуть, невзирая на голод. И уже начал...

Но легкий голос возник где-то под самым потолком.

— Ассарам Кадлиэль, Ассарам Кадлиэль... — позвал он. Я так удивился, что окаменел. Какого еще, ко всем чертям, Ассарама Кадлиэля тут ищут? Тут — я, Брич, и моя женщина, никого больше!

— Ассарам Кадлиэль!.. — голос стал настойчивее. — Ты слышишь меня?

— Нет тут никакого Ассарама, — сказал я убедительно. — И вали-ка ты отсюда, родной.

— Родная, — поправил голос. — Ассарам Кадлиэль, ты не узнаешь меня? Я же зову тебя по имени! Это звуки твоего имени, ТВОЕГО имени!..

— Ты — кто? — спросил я в недоумении, потому что наконец понял — имя было мне не совсем незнакомо, где-то в глубине памяти что-то на него все же отозвалось. — Я — Ребалиань Адинурада.

Еще того не легче, подумал я, этого натощак не выговоришь!

— Ая — Брич.

— Ты не Брич! — голос рассмеялся и тут только стало ясно, что он действительно женский. — Ты Ассарам Кадлиэль! Мы долго тебя искали. Сперва мы стерегли тебя, когда ты был заклят Таиром Афроластериском, потом ты попал к Серсиду Неумехе, и мы бы вывели тебя из-под заклятия, потому что Неумеха не знает, как поддерживать силу оков. Но он поместил тебя в тульпу. Ассарам, ты понял, что произошло?

— Ни хрена! — сурово отвечал я. Ведь я действительно из всей этой речи ни хрена не понял.

— Ты — Ассарам Кадлиэль! — повторил голос, уже сердясь. — Я просто чудом отыскала тебя! Ты голоден и распустил щупальца, и я пришла к тебе по щупальцу как по каналу. Теперь понял?

— Говорят же тебе — ни хрена я не понял.

— Инкуб Ассарам Кадлиэль! Проснись наконец! — потребовал голос. — Заклинание Афроластериска потеряло власть, а изобретение Неумехи не может настолько сильно сковывать твою волю. Проснись, говорю тебе! Сбрось с себя тульпу!

— Что сбросить? Можешь ты говорить по-человечески? — спросил я, садясь. — И покажись наконец. Ты что, в углу за шкафом прячешься?

— Хорошо, — согласился голос. — Сейчас я покажусь тебе. Но не вышло бы недоразумения. Я, видишь ли, как раз ищу добычу И я в облачении поиска. А та твоя часть, которая является тульпой, для меня не запретна. Ты все еще хочешь, чтобы я показалась?

— Ну, если ты какая-нибудь старая лошадь, или жирная свинья, или... — я хотел было перечислить, в каких случаях голосу показываться не обязательно, и не имел в виду ничего дурного, но висящий в темноте голос почему-то впал в бешенство.

— Х-ха!.. — услышал я. Это был выдох перед тем, как что-то натворить...

Я знаю, что такое бешенство. В драке оно прекрасно. В сексе тоже ничего. Но тут мне сделалось страшновато.

На фоне окна я вдруг увидел человеческий силуэт, Сперва он был черный, но вдруг чернота распахнулась — и передо мной оказалась женщина, которая просто распахнула бархатный плащ.

А под плащом она была совсем голая.

Более совершенного тела я за всю свою жизнь не видел! Оно было мелочно-белое, с безупречными линиями бедер, с тяжелой и дерзкой грудью, на которую спускалась длинная вьющаяся прядь темно-рыжих волос. Надо посмотреть выше, подумал я, не в силах отвести глаз от этой груди, вдруг там крокодилья рожа! Но не посмотрел. Женщина сделала три шага — и ароматным телом заслонила от меня все на свете, и прижала руками мою голову к своей груди, и я напрочь забыл, что рядом спит обессилевшая Маргаритка.

— Возьми меня... Возьми меня...

Она так это прошептала, что в голове у меня помутилось.

И я ее взял.

На полу, потому что втроем мы бы на постели не поместились.

Она привела меня в такую ярость, что я брал ее буйно и щедро, потеряв счет своим взлетам. Да мы, кажется, действительно висели в воздухе...

— Теперь вспомнил? — вдруг прошептала она. — Теперь поумнел? Спасибо тебе, Ассарам Кадлиэль! Я нашла то, чего хотела! Я больше не голодна! А ты лежи и пытайся вспомнить, кто ты таков и в чем твое предназначение!

Тело, которое я сжимал, в котором я был, как мне казалось, весь целиком, вдруг исчезло, а я, голый и беспредельно возбужденный, оказался на холодном полу.

— Только никому не рассказывай, что тебя обморочил суккуб...

После чего наступила тишина.

— Ты, как там тебя! Ты, родная! — позвал я, и думал, что позову громко, но получилось совсем тихо.

Смертный холод охватил меня.

Нужно было забраться на постель и укрыться одеялом. А на постели лежит теплая Маргаритка... Вот кто меня согреет! Но я не мог даже пошевелиться.

Суккуб высосал меня всего. До такой степени высосал, что я даже не ощущал голода. Своего обычного голода, который могла удовлетворить красивая и темпераментная женщина? вроде Ксении.

Край одеяла...

Я же мог притащить к себе одеяло!

Понемногу я передвинул руку, собрал все силы, оторвал от пола локоть и ухватился за край, и потянул одеяло на себя! Оно соскользнуло с постели, но шлепнулось не на меня, а рядом со мной. И я понял, что накрыться не смогу. Ни-ког-да...

Маргаритка проснулась и повернулась ко мне.

— Ты что, Брич? — почему-то шепотом спросила она. — Ты чего на полу?..

— Го... — ответил я. Дальше не получилось.

— Тебе плохо? — она склонилась ко мне с постели, протянула тонкую руку и зачем-то потрогала мне лоб.

— Да... — сказал я.

— Ты болен!

Она вскочила и присела рядом со мной на корточки.

— Брич, милый, что с тобой? Ну, скажи! Ты не можешь встать?

— Да...

Она попыталась приподнять меня. — Нет... По... — Что — “по”?..

— Са... — я мог что-то произнести только на коротком выдохе. Проклятый суккуб... как там ее?..

Вдруг где-то у себя внутри услышал это имя, но не в голове, как полагалось бы, а, кажется, в животе... Это был гул, это был звон, это была какая-то жуткая насмешка надо мной, совершенно лишенным силы!

— Ребал-ли-ан-нь!..Адин-н-нурада!..

— Ди! — в злобе выдохнул я.

— По-са-ди? Ой, сейчас, Брич, миленький, сейчас! Ей удалось кое-как прислонить меня плечами к краю постели. Стоя рядом на коленях она стала целовать меня — очевидно, от страха. И этим, кажется, помогла. Ее возбуждение прибавило мне сил.

— Го-ло-ден... — произнес я совсем разборчиво.

— Ты голоден? — Маргаритка удивилась, но тут же стала соображать. — Это с тобой от голода? Разве так бывает?

— Да, — сказал я. Она задумалась.

— Бывают голодные обмороки... Брич! Ты что же — все это время не ел? Ты же приносил мне еду! А сам — не ел?..

— Да... — ответил я.

— Боже мой... Так это что же — из-за меня?.. Брич, у нас же были деньги! Я видела! Что случилось, Брич, миленький?

Я не мог и, конечно, не хотел объяснять ей, что случилось. Она же была умненькая девчонка — она сама бы придумала... если ей не мешать...

— У тебя отняли деньги?!

Да как ей такой только в голову взбрело! Отнять деньги у меня? У Брича?!

— Не-е-е!..

Я хотел зарычать, и действительно что-то вроде рыка получилось, но она не испугалась.

— Вставай, Брич, вставай... — шептала она и тянула меня за руку, пытаясь усадить, и ей это, как ни странно, удалось, только вот спина у меня была ватная.

— Вот, вот так... А теперь держись за меня, я тебе помогу..

Она хотела втащить меня на кровать, а не все ли мне равно, где лежать, если я до такой степени голоден. Эта рыжая высосала меня, как пакетик сока!

— Есть... — потребовал я. — Есть!.. Мне нужна была вовсе не еда, но и еда, наверно, тоже, я сам не понимал...

Маргаритка села на пятки.

— Тебе так плохо? — спросила она.

— Да...

Тогда она отпустила мою руку, но не сразу, а позволила мне медленно лечь, но затылком я все равно треснулся.

— Брич... — сказала она. — Я люблю тебя, Брич. Понимаешь? Что бы ни случилось — я тебя люблю. И буду. любить.

Она встала с колен. Тоненькая она была до невозможности, со слабыми грудками, и ноги еще толком не оформились, не приобрели плавных линий. Но года через два она могла бы стать настоящей красавицей. Это я знал, даже лежа на полу в полнейшем параличе.

Даже не пытаясь найти бельишко, она схватила платье и натянула прямо так, на голое тело.

— Я дойду до круглосуточного киоска, — сказала она. — Может, что-нибудь стрельну. Знаешь, иногда получается. Сделаю вид, что уже лезу в кошелек... Я скоро, Брич!

Я хотел ей сказать, что лучше не надевать материнских туфель на каблуках, потому что ей придется быстро убегать. Но ведь и другой обуви у нее тоже не было.

Поэтому я не сказал ничего. И она ушла.

Стоило стихнуть стуку каблуков — а стучать им особо было и не по чему, сразу за порогом начиналась просто утоптанная земля, — как раздался легкий смешок.

— Ассарам Кадлиэль! — позвали меня. — Ну, каково тебе? Теперь — вспомнил?

Ни хрена я не вспомнил, но ответить достойно силы не было.

Надо мной нависло фарфоровое лицо и прядь темно-рыжих волос попала мне в рот. Я захотел выплюнуть — и не смог.

— Плохи твои дела, Ассарам Кадлиэль, — произнесли, помедлив, пухлые губы. — Тебя основательно закляли! Но не валяться же тебе на полу весь остаток дней твоих! Согласись, ни одна зрелая женщина не догадается сюда заглянуть, чтобы подкормить тебя. Губы приникли к моим.

Ничего слаще я во всю свою жизнь не пробовал! Руки сами оторвались от пола и попытались притянуть к себе укрытое черным бархатным плащом тело. Но тела не было. И бархата не было. Только — лицо1 Губы раздвинулись в улыбке — и лицо стало таять.

— До встречи, Ассарам Кадлиэль! А теперь — прощай! Я расскажу нашим, в каком состоянии тебя нашла, и мы что-нибудь придумаем!

— Ребалиань! — вскрикнул я. — Адинурада!..

Но ее уже не было.

Хватаясь руками за что попало, я перебрался на постель. Укрываясь одеялом, запутался ногой в чем-то скользком. Это оказались трусики Маргаритки. Шелковистые трусики с кружевцем. Я бросил их на пол. Пусть соблюдает хоть какой-то порядок.

Вот если теперь она принесет из киоска чего-нибудь пожрать — я буду просто счастлив!

Я приподнялся и отодвинул четырехслойную портьеру с окна, чтобы посмотреть, не спешит ли Маргаритка с едой. И тут несколько удивился — на подоконнике лежали полиэтиленовый пакет с хлебом, коробочка с плавленым сыром, еще не открытая банка рыбных консервов.

Маргаритка не могла забыть о них!

Или могла?

Да ну ее, подумал я, охота по ночам непонятно где носиться — пусть носится.

Ее не было довольно долго. Я даже успел задремать. Уже в окне малость посветлело, когда вдруг простучали каблуки по узкой прихожей, распахнулась дверь, и я увидел Маргаритку.

Она стояла и смотрела на меня, просто стояла и смотрела. А в левой руке у нее был пестрый пакет.

— Ты принесла поесть? — спросил я.

— Да... Но ни шагу ко мне она не сделала, так и осталась в дверном проеме.

— Что в пакете? — спросил я, пытаясь вспомнить картинку, на которой прервался мой сон.

— Тебе уже лучше?

— Да.

Странный вопрос — она же видела, что я не на полу, а на постели.

— Я все время думала о тебе, — вдруг сказала Маргаритка. — Я думала только о тебе.

Она быстро подошла и стала выкладывать на столик из пакета странные вещи — полбуханки в полиэтиленовом пакете, начатую упаковку масла, жестяную банку растворимого кофе, еще банки — вроде бы с тушенкой, газетный сверток, в котором обнаружился полоток копченого гуся, и не нужно было даже разворачивать — так остро и вкусно пахло.

— Вот, вот... — приговаривала она. — Теперь на два дня точно хватит.

Напоследок она выставила баночку красной икры.

— Это все ты взяла в киоске? — спросил я и подумал, что ничего тут удивительного — в круглосуточных киосках продавцы должны брать с собой ужин и завтрак.

— В киоске. Я найду кастрюлю и сварю суп. Только сбегаю за картошкой.

— Куда? — спросил я.

Она задумалась.

— Может быть, тут кто-то еще не все выкопал? — спросила она меня так, словно я знал, когда и как копают картошку на маленьких огородах в городской черте!

— Пойди и посмотри, — велел я. Это было даже кстати — я должен был сосредоточиться и вспомнить картинку!

— Хорошо! Вот бы еще какую-нибудь лопату..

— Откуда я знаю, где тут лопаты?

Она вышла. Я размотал гусиный полоток и вцепился в него зубами.

Это было вкусно.

Вспомнил!

Это были двери банка. Не те, огромные, которые делают для шика, а сбоку, за углом. Я прямо увидел, как туда входят четыре человека — трое с пустыми руками, один — с чемоданчиком... и выходят...

Я увидел улицу напротив этих дверей и переулок наискосок, я увидел решительно все! И понял, что меня осенило. План ДЕЛА родился в голове и засверкал, как бриллиант!

Пакет лежал на постели, я заглянул туда — может быть, у Маргаритки хватило ума стянуть хоть бутылочку пивка? Я бы отпраздновал ПЛАН. Но в пакете пива не было, а лежали мятые бумажки. Это были деньги, но очень мелкие.

Деньги? Значит, сегодня мне не придется ходить закоулками. Я уже могу войти в приличное заведение, сесть, заказать высокий стакан пива и орешки. Я уже могу пойти туда, где собираются настоящие мужчины и говорят О ДЕЛЕ! Может быть, я даже отыщу Билла Бродягу!

Копченый гусь дал мне достаточно силы, чтобы сесть и выглянуть в окно.

Я увидел голую Маргаритку Даже не сразу понял, что это она, потому что волосы она собрала вверх, закрутила И замотала какой-то тряпкой. Ни с того ни с сего она стояла у колонки с ведром и обливалась холодной водой. Ей было очень зябко, ее передергивало, но она даже пыталась подмыться. Я подумал, что сейчас она захочет залезть ко мне под одеяло, и сразу принялся соображать — как бы обойтись без этого? Мокрая и холодная девчонка под одеялом — это сейчас было вовсе ни к чему.

Нужно было поскорее собраться и уматывать.

Я сунул мятые бумажки в карман штанов и ушел.

Настроение было бодрое и боевое. Сегодня я познакомлюсь с теми мужиками из пивного бара и предложу им ДЕЛО, думал я. Они обалдеют, но согласятся. Я все распишу как положено. Как учил Билл Бродяга. Кто где будет стоять и вообще. Потом — нужно будет угнать подходящую машину Стволы у них наверняка есть...

Я нарочно сделал крюк и дошел до того дома, где жила Ксения. Ладно, ладно, это мы еще посмотрим... Как там ее муж вез? Прямо, а потом свернул налево?

Делать все равно было нечего — я неторопливо пошел в том самом направлении.

Это доставляло мне некоторое удовольствие. Я иду по ее следу, я ее преследую, думал я, я ее достану!

В сквере я присел на скамейку выкурить сигарету. Рядом дед никак не мог управиться с толстой газетой. В конце концов страницы разлетелись, он попытался нагнуться, но помешала спина.

Я не совсем уж бесчувственный. Надо помочь деду поднять с дорожки кучу бумаги — помогу. Тем более — настроение классное, впереди — ДЕЛО и деньги! Я нагнулся, сгреб листы в стопочку, поднял — и окаменел.

На первой же странице я увидел Ксению!

Это было ее лицо!

Правда, маленькое, с мой ноготь, но несомненно — ее лицо.

Как же она попала в газету?

Я стал читать статью, при которой обнаружил снимок, и дочитал ее до конца, хотя она и призывала жалеть одиноких старушек, и понял, что Ксения работает в газете каким-то важным лицом. Значит, оставалось найти адрес! Пишут же его где-то в газетах! Может, сверху, а может, снизу.

В этой газете было шестнадцать страниц, и я все их старательно просмотрел. Адрес нашелся на пятнадцатой, действительно — в самом нижнем правом углу. Я оторвал его и собрался сунуть в карман.

— Ты что это?.. — попробовал возмутиться дед.

— Пришибу, — сказал я, встал и ушел. Еще возмущенных дедов на лавочках я не слушался!

Редакция толстой газеты “Отчий дом” была на улице Верещагина, шестнадцать. Я обрадовался тому, что, оказывается действительно шел в нужном направлении. И очень скоро оказался у двухэтажного деревянного дома.

У дверей стояли толстый мужик с сумкой через плечо в виде черного сундука, две старые бабы — одна тощая, а другая — как мяч, и еще один мужик, с такими буйными черными кудрями и красными губами, что я чуть не принял его за мулата.

Я прошел мимо, прочитал вывеску, убедился, что тут действительно редакция, и вошел.

— Где тут Ксения? — спросил я у первой попавшейся тетки.

— Второй этаж, третья дверь направо.

Я поднялся и открыл эту дверь.

Она стояла у стола, Ъ белом костюме, в белой шляпе — именно такая, с какой войдешь в любой ресторан, и все умрут от зависти. Она повернула ко мне голову, и я прочитал по ее лицу, что она взволнована почти до ярости.

Ее губы приоткрылись!

Ну что же, сказал я себе, это — судьба!

Какие, к черту, слова, какие церемонии? Мужчина и женщина нашли друг друга!

В два шага я оказался возле нее и взял ее за плечи.

Но вместо того, чтобы позволить себя прижать, она извернулась и с неожиданной силой толкнула меня. Я шлепнулся...

Нет.

Я не мог шлепнуться.

Я сел на стул. На такой черный стул с колесами. И он подо мной сразу поехал прочь от Ксении.

Очевидно, она поняла, что погорячилась, и устремилась ко мне страстно и пылко. Вот это — настоящая женщина, подумал я, вот с ней я наконец испытаю то, чего так долго был лишен!

— Сумасшедший дом! — вдруг завопила она. — Думаете, я вас отсюда выставить не сумею?

Она развернула стул со мной вместе и толкнула его к распахнутой двери. Я выехал в коридор и чуть не сшиб толстого дурака с сумкой и еще одного, совсем замухрышку.

Нужно было наконец хоть что-то сказать ей! Сказать — Ксения, это же я, Брич, я пришел за тобой, подожди немного, еще неделя — и я увезу тебя отсюда!

— Люсенька! — произнес я. — Это ты!.. Нет.

Не мог я сказать такую чушь. Ничего не говорил. Вот так. Потом все, что потребуется, скажу.

— Я милицию вызывать не буду! — воскликнула она. — Я с тобой сама управлюсь! Пошел в задницу!

И из сумки, висевшей через плечо, достала небольшой пистолет.

Вот это женщина, подумал я, изумительная женщина, вот это — настоящая подруга для меня, Брич, ты нашел то, что искал! А какие ноги!

— Ну? — грозно спросила Ксения. — Это не контора, это бедлам! Мало мне ясновидцев! Наталья! Степашина! А вы кто такой? Как сюда попали?

Это относилось к толстому, хотя вроде еще не старому дураку с сумкой. Он чего-то залепетал — до такой степени не по-мужски, что захотелось плюнуть.

Да, это была женщина! Умела выстроить по струнке всю мелкую шушеру! Такая мне и нужна. Такая для меня — подходящая пара!

— Вот, нашел тебя... — сурово сказал я ей, всем видом показывая, что ничуть не боюсь. — В смысле...

И тут оказалось, что подходящих слов у меня просто нет. А ведь я знаю их кучу! Я к любой женщине так подойду, что она опомнится только в постели!

Ну и пусть! Значит, надо встать и просто обнять ее. Пусть видит, я не из пугливых.

Я бы встал, но замухрышка, молча стоявший рядом с толстым дураком, кинулся ко мне и пихнул меня обратно на стул. А сам отскочил.

Это уж было чересчур!

На гордом лице Ксении было написано: достанусь только победителю! Она вошла в кабинет и крепко хлопнула дверью.

— Ну! Ты! Родной! — уже закипая, уже впадая в бешенство, я вскочил и направился к замухрышке. Он попятился и кинулся бежать по коридору

Каким же кретином нужно быть, чтобы дразнить меня?! Я — Брич! Я — Напролом! И я понесся за ним следом.

Он был уже внизу, а я — между этажами, когда что-то треснуло меня по спине и я полетел с лестницы... Нет!

Я одним прыжком преодолел десять ступеней и почти догнал замухрышку. А стул с колесами просто упал вниз одновременно со мной.

Я вскочил на ноги...

Я не вскакивал на ноги! Я же и не падал! В общем, когда я оказался на улице, то увидел, что замухрышка скрывается в каком-то унылом магазине. Естественно, я хотел прыгнуть туда следом за ним. Но замухрышка успел запереть дверь. Какого черта!

Я ударил по стеклу так, как учил Бродяга, — и оно сразу пошло трещинами, стало осыпаться. Теперь главное было — не прыгать туда раньше времени, чтобы не схлопотать себе на голову острый осколок. Я стукнул стекло еще раз, убедился что все куски, готовые упасть, уже рухнули, и красиво прыгнул в магазин.

Там нестерпимо воняло старым и грязным тряпьем. Замухрышка был за длинным стояком .с вешалками, на которых висела всякая дрянь, Я решительно отодвинул вешалку и схватил его левой рукой за грудки, примеряясь тюкнуть правой в нос.

И тут меня ухватили за правое предплечье, рванули и развернули к себе.

Это был пожилой крупный дядька с вороными кудрями и красным ртом, тот самый.

— Т-т-т! — сказал он мне укоризненно. — Т-т-т!

И покрутил пальцем у виска.

Похоже, он был прав — я действительно спятил, если собираюсь бить в этом свинарнике какую-то полудохлую крысу, которая уже наверняка наложила в штаны от страха. Так я подумал — но уходить, оставив тут всего лишь разбитое окно, я не хотел. Я опрокинул стояк и ударом ноги перевернул большой ящик со всякой мелочью. После чего плюнул и ушел.

Я дошагал уже до угла, когда словно дернуло обернуться. Я обернулся — точно! Круглая тетка спешила за мной следом. А за ней — тот, вороной.

Из любопытства я остановился, они меня догнали и между ними произошел странный разговор.

— Т-т-т-т! — протарахтел вороной, тыча пальцем сперва мне в грудь, потом — ниже пояса, а потом — вообще в небо.

— Ничего не понимаю! — отмахнулась тетка. — Ты эти свои штуки для Леонтинки и для клиенток прибереги.

— Т-т-т!!! — возмутился вороной и даже попытался встать между мной и теткой.

— Есть проблемы? — спросил я ее.

— Хочу с вами побеседовать! — так прямо и заявила она. — Я изучаю проблему стресса в бытовых условиях и, как правило, имею дело с подавленным, а не реализованным стрессом. А вы его только что при мне разрядили.

Если бы тут был Бродяга, он бы уж что-нибудь этакое ответил.

Интеллектуалы проклятые! Нахватались разных слов, нормальному человеку ни хрена не понять.

— Т-т-т! — продолжал кипеть вороной.

— Да ну тебя! — воскликнул тетка. — Послушайте, этот сумасшедший не даст нам нормально поговорить. Вот моя визитка — обязательно позвоните! Хоть на работу, хоть домой!

“Еженедельник “Отчий дом”, Наталия СТЕПАШИНА, корреспондент” — вот что было написано в визитке.

Я подумал: если с ней встретиться, она же может много чего рассказать про Ксению!

— Обязательно позвоню, — сказал я. — Вы ему объясните — пусть не нарывается.

— У меня из-за него сплошные неприятности, — сказала тетка. — Ну, я жду звонка. А кстати, как вас зовут?

Действительно, как меня зовут?

Как зовут человека, который только что разбил магазинную витрину и чуть не изничтожил продавца? Знаю я этих корреспондентов, пил с одним в Миннеаполисе, так пьет он не хуже приличного человека, зато что расписал Про нас с Бродягой в гнусной местной газетенке!

— Валентин, — представился я. Все равно меня с ним уже путают, так пусть путают дальше.

— Валентин, — повторила она, глядя на меня с восхищением. А почему бы и нет? Не так уж много на земле правильных мужиков, вроде меня.

Пожалуй, из всех возможных толстух эта — самая терпимая, подумал я. Хоть что-то в жизни понимает.

— Т-т-т-т! — вороной уж стал ее стучать по плечу И отпихивать другой рукой воздух в моем направлении. Мол, сгинь, пропади!

— Ладно, ладно! — сказала она ему. — Значит, я жду вашего звонка. До встречи!

Повернулась и поспешила к редакции, а вороной — за ней следом.

Я сунул визитку в карман. Ничего, пригодится. Достать в серьезной компании — мол, не со всякой мелкотой общаюсь. С кор-рес-пон-ден-та-ми!

Да, компания...

Сразу приставать нельзя. Бродяга где-то вычитал: никогда ни у кого ничего не просить, особенно у тех, которые сильнее, тогда удивятся и сами все предложат.

Они не сильнее, конечно, но сейчас они мне нужны. Поскольку они уже вместе, они уже притерлись, и им недостает только вожака. Тот, смуглый, ничего, серьезный мужик, но кто его знает, каков он в деле.

Я неплохо погулял по городу. Ближе к вечеру я отправился в тот бар. Они уже были там. Теперь следовало привлечь к себе внимание.

Я подумал, какое пиво взять — “Разина”, “Ермака” или другое равноценное, или то, что вдвое дороже, — заграничный “Пауланер”.

Мужики сидели солидно — и не с “Разиным”. Я взял “Пауланер”, пару хороших сигарет, орешки — не соленый арахис, а тоже приличные, индийские, которые завитком.

Сел так, чтобы они меня хорошо видели и оценили. Не дураки же, в самом деле. Пусть поймут — пришел серьезный человек, может, ждет приятеля, может, ищет новых знакомств. А приставать — последнее дело.

Несколько вечеров пришлось мне посещать этот бар — словно на работу нанялся. Хорошо хоть, у Маргаритки откуда-то деньги появились. Она отдавала их беспрекословно — я сказал, что нужно ДЛЯ ДЕЛА. А когда СДЕЛАЕМ ДЕЛО — у нее появятся не только эти жалкие гроши, но и норковое манто.

Вот Ксения в норковом манто была бы хороша...

У Маргаритки глаза загорелись.

— Правда? — спросила она, уже зная, что это может быть только правдой. — Ой, Брич, а ты меня тогда не бросишь? У тебя же будет куча денег...

— Не брошу, — сказал я ей и нахмурился. Вот уж не думал, что в меня так влюбится шестнадцатилетняя девчонка! Она прижалась и приласкалась.

— Может, даже поженимся, — добавил я.

— Правда?!

Она так заулыбалась, что я почувствовал себя героем. Не каждый мужчина может дать женщине такое счастье!

— Слушай, Брич, а ты не хочешь снять комнату? Ночью уже так холодно, что я даже об тебя еле согреваюсь.

— Погоди, еще недельки две — и будет тебе целая квартира, — пообещал я.

Так вот, я как раз недоумевал, почему они так тянут со знакомством, и вспомнил про обещанную квартиру, которой через две недели уж точно не будет, когда один из них проявил инициативу. Такой длинный, плотный, но узкоплечий, с маленькой головой и вечно прищуренными глазами.

Он подошел и спросил:

— Не занято?

— Садись, — сказал я.

Он поставил свое пиво на столик и сел.

Шестерка, подумал я, обычная шестерка, попробует меня пощупать. Ладно. Я же вижу, что тот, смуглый — кстати, и черная рубаха у него расстегнута так, как мне нравится, и блестит на шее золотая цепь, — наблюдает за нами.

— Закурить не найдется?

— Найдется.

Я достал сигареты и сам на них уставился с удивлением. Откуда только Маргаритка их притащила? Пачка была уже начатая, и такой марки, которую я видел впервые в жизни.

— Благодарю, — сказал тот мужик. — Ты, гляжу, сюда зачастил.

— Солидно, не шумно, — объяснил я, — люди приходят серьезные.

— Это точно. Ты не с Киевской?

— Нет, я вообще не здешний.

— А-а...

В общем, он взял меня к своим, и тут выяснилось, что его зовут Сазаном. Может, по фамилии, может, рыбалкой балуется — я разбираться не стал.

Главный у них был — Петрович. Правильный мужик — для первого раза с вопросами не приставал, но сказал, что сейчас они тут каждый вечер встречаются.

Не люблю, когда суетятся. А этот как раз не суетился. Руку не тянул, имени не спрашивал — ждал, пока сам назовусь.

Нужно было показать, что я ним не вяжусь, порядок понимаю. Я поблагодарил за компанию, сказал “до встречи” и пошел.

До Малаховки я добрался пешком — и тут меня ждал сюрприз.

По одну сторону шоссе были дома, по другую — начинались огороды. И я, уже почти дойдя до шоссе, увидел, как возле крайнего дома тормозит джип. Оттуда выскочила девчонка и убежала в подъезд. Джип стал разворачиваться.

Если бы меня не заинтересовали навороты, я бы просто пошел мимо. А так я остановился посмотреть на машину — и лишь потому, когда она развернулась и скрылась в темноте, поравнялся с подъездом. И сразу же оттуда выглянула Маргаритка.

Увидев меня, она уронила сумочку.

— Пошли, — сказал я ей.

Она подняла сумочку и покорно побрела следом.

— Это что за хмырь? — спросил я, когда мы уже добрались до своего домика.

— Знакомый один. Подвез.

— А-а. Нормально.

Она не хотела признаваться, что живет на огороде в будке, и придумала себе более приличный адрес — понял я. Джип — это серьезно.

— А кто он, этот знакомый? Деньги у него хоть водятся?

Если бы Маргаритка сказала “да”, я бы использовал и этот шанс. Я бы все про него выпытал. И ему бы пришлось поделиться этими самыми деньгами.

— Откуда я знаю? — пожала плечиками Маргаритка. — Он же меня просто подвез.

Вдруг она даже не села, а прыгнула ко мне на колени.

— Брич, я люблю только тебя. Я однолюбка. Если полюблю — то до смерти! Я всегда это про себя знала! — быстро заговорила она. — Помнишь, как ты меня у ментов отнял? Я тебя сразу полюбила! И ребенка я рожу только от тебя!

Это меня в восторг не привело.

— Я вольная птица, — сказал я, — а ребенок — держит.

— Знаешь что? — она прищурилась. — Давай я выйду замуж за богатого дядьку, за миллионера, за такого толстого, а ребенка рожу от тебя!

Это было не так уж глупо.

— И ты отпустишь меня замуж за старого толстого дурака? — вдруг с тревогой спросила она.

— Если будет действительно миллионер — отпущу. Нельзя этим женщинам говорить правду...

— Ты самый лучший в мире... — шептала она потом, и я не спорил — пусть найдет второго такого, неутомимого и яростного!

Когда я проснулся было близко к полудню, и она уже куда-то сбежала. Хорошо хоть поесть сготовила. И оставила денег на сигареты. Я заглянул под матрас, нашел ее заначку и сунул к себе в карман. Возможно, уже через несколько дней я ей верну эти гроши, если сегодня повезет.

Хорошо, что мы тогда прихватили кипу старых журналов. Снаружи было прохладно, я сидел, завернувшись в одеяло, и читал. Даже кроссворд разгадал.

Вечером я так подгадал, чтобы они меня ждали.

И тут уж пришлось называть свое имя.

— Брич, — сказал я.

— Как-как? Кирпич? — переспросил Сазан. Очевидно, хотел насмешить Петровича. Тот действительно усмехнулся.

— Нормально, — только и сказал. — А это вот у нас Левый, это — Арчи.

С ними был еще один, но как-то странно сидел, вроде и за нашим столиком, а вроде ногами — уже за соседним. Его Петрович не назвал.

Арчи мне сразу не понравился. У него был тонкий орлиный нос, не попорченный в драках, и сросшиеся брови, такой испанский угрюмый красавчик, наверняка бабы спокойно не могут пройти мимо. Красивый мужчина — это недоразумение. Мужчина должен быть как я-с крепкой физиономией, не более.

Я выставился — заказал всем пива. Поговорили о местном пиве. Поговорили ни о чем.

— А ты к нам по делам, или как? — спросил Петрович.

— От серьезного дела никогда не отказывался, — сказал я. Кто их разберет — может, они задумывают что-то такое, что мне и не снилось, они же местные, лучше знают обстановку.

— Серьезные дела мы и сами любим. Вон Арчи на видеопрокате сидит.

Я прикинул — в городе не меньше сотни пунктов видеопроката. Все равно — мелочь.

— Я вообще иначе понимаю, — сказал я. — Нужно взять хорошие деньги и сваливать. Но — очень хорошие.

— А что ты предлагаешь, Кирпич? — встрял Сазан.

Теперь нужно было помолчать, чтобы слова прозвучали внушительней.

— Я предлагаю брать банк.

— Что-о-о? Ты охренел?! — совершенно неожиданно взвился Сазан, но остальные молчали и сам я был спокоен, как никогда в жизни.

— Тихо, — сказал ему Арчи. — Это интересно, а, Петрович?

— Банк — это да, — согласился Петрович. — И какой же банк ты наметил?

— Я не знаю... — действительно, я не знал, как называется именно этот банк. — Такое угловое здание, многоэтажка, такое коричневатое, главный вход — стеклянные двери на фотоэлементах, второй — за углом, и напротив наискосок — четыре бара...

— Ребята, где это?.. — опять взвился Сазан, но Петрович нехорошо на него посмотрел, очень по-мужски посмотрел, я люблю, чтобы мужчины так строго смотрели...

— Ты говори, Кирпич, говори.

Я испытал внезапное и пронзительное родство с Петровичем. Только мы двое были среди этой шушеры настоящие мужчины. Только мы знали цену вот такому взгляду, и негромкой, весомой, лишенной всяких там выкрутас и переливов речи. Только мы! Билла Бродягу бы еще сюда!..

— Все очень просто. Нужно покрутиться возле этого банка и узнать, когда приезжают за деньгами. Сперва засесть с утра в баре, с понтом опохмеляж, вычислить постоянных работников, потом — в ленч, потом узнать, куда ходят на ленч девчонки, ну, секретарши...

— Так, так... — подбодрил меня Петрович. Видя, что вожак настроен по-деловому, остальные не вмешивались, правильно делали: такой разговор — для двух настоящих мужчин, не более.

— Собрать всю информацию можно за неделю. А потом действовать нагло и открыто. Просто вовремя оказаться внутри, и чтобы снаружи ждала машина.

— Хорошо, — сказал, помолчав, Петрович. — Тебе уже приходилось делать что-то этакое? Ну, не банк, а хотя бы почту брать — когда туда пенсии привозят?

— Я банк брал.

Арчи и Левый переглянулись. В глазах у них было восхищение. Не научились еще скрывать эмоции, как вот Петрович.

Сазан хотел взвиться — и не смог. На сей раз я его взглядом припечатал.

— Один? — удивился Петрович, но как удивился! Только губы чуть дрогнули. А лицо осталось каменным — лицо настоящего мужчины, тяжелое и надежное. Как у меня.

— Нет, конечно. Нас было двое — я и Билл Бродяга.

— Кто-о-о?! — это уже заорал не Сазан, а безымянный парень за двумя столиками, длинный, тощий, но, как мне показалось, жилистый.

— Тихо! — Петрович был невозмутим, как мраморное надгробие. — Билл Бродяга — это кто?

Длинный обнял Арчи, я бы так бабу на людях постеснялся обнимать, и что-то зашептал ему в ухо. Рот у Арчи приоткрылся.

— Напарник мой. Один мулат.

— Так. Мулат. Где же ты его взял? А в самом деле, где я взял Билла Бродягу? Мы же всегда были вместе, всегда, с самого начала...

— Мы были вместе с самого начала.

— С начала чего? — как-то странно, без визга и склонив голову набок, спросил Арчи, и его глаза мне очень не понравились.

— И последний вопрос, — Петрович уже принял решение, я чувствовал это, я убедил его, иначе и быть не могло! — Где же был этот самый банк, который вы с Биллом Бродягой брали?

— Как где? В Чикаго!

Вдруг мне сделалось не по себе. Все смотрели на меня, ожидая, как видно, следующих слов шефа, а я вдруг понял, что коричневатая многоэтажка, где четыре бара напротив, — это именно тот банк в Чикаго, и как раз между барами я проскочил в переулок, влетел в тупик, развернулся и напоролся на двух полицейских, это были белый и негр, большой толстый негр. Я кинулся между ними, выстрелил, отмашкой сбил с ног третьего, а Бродяга, сразу сообразив, вырулил к углу, резко развернулся, распахнул дверцу “форда”, и мы помчались, и чемодан с деньгами был наш, наш!..

— Ну, теперь мы на коне, Брич! — орал он, пока я возился с автоматом, выставлял его в окно и поливал очередями полицейские машины. — Ну, теперь мы поживем!

— Санек! Ты вот все время что-то сказать хотел, — Петрович обратился к длинному парню.

— Петрович, это же он нам боевик пересказывает! — тот даже подскочил. — Я кассету недавно брал! Старый боевик про двух гангстеров, один был Билл Бродяга, а другого звали Брич! Это они брали банк в Чикаго, а потом по каким-то горам лазили, и из-за бабы чуть друг друга не пристрелили...

Парень говорил, а я потрясенно кивал.

Он все правильно рассказывал! Только мы бы все равно из-за этой шлюхи Мерседес не подрались бы — просто были деньги, было настроение, мы играли! Мы в двух бешеных соперников играли, мы от всей души веселились!..

— В общем, так, — постановил Петрович. — Придется мне теперь все дерьмо из видеопрокатов пересмотреть. И усмехнулся.

— А этого?! — уже предчувствуя грандиозную потеху, привстал Сазан.

— Гнать отсюда через семь гробов с блядским присвистом. И без него дурдома хватает.

— Меня?

Я смотрел в каменное лицо, не понимая — что же я сказал не так? Ну, не этот коричневатый банк — так другой мы бы непременно могли взять все вместе!

— Чеши отсюда, Брич недоделанный! — добавил Сазан. — Чеши, чеши!

— А то в дурдом свезем!

Мне пообещали носить передачи и проникновенно так попросили поблизости не околачиваться и серьезным людям своей херней мозги не компостировать.

Кулаки сжались сами.

— А этого не надо, — посоветовал Петрович. — Сами сдадим, куда следует, мало не покажется. Ну, что стоишь? Вали к своему Биллу Бродяге!

Первым расхохотался Сазан.

А потом заржали все. Даже несокрушимый Петрович! Они ржали до слез, до икоты, терли глаза кулаками, стонали и кряхтели, но остановиться не могли.

Я повернулся и неторопливо вышел.

Что же я теперь Маргаритке скажу?..

Она ждала меня у окошка — как и положено ждать мужчину. Длинные волосы распустила, глазки подкрасила, в руках — журнальчик какой-то пестрый, но не читает. .. Соскучилась девочка!

— Ну, как? — спросила. — Встретился с теми серьезными людьми? Договорился?

— Порядок, — ответил я. Как же тут иначе можно было ответить?

— Я же говорила! — прямо завопила Маргаритка. На ней был только шелковистый черный халатик с цветами и драконами. Вроде вчера такого не имелось. Только он и она выскользнула с восторгом! Халатик, шурша, упал на пол. Потом Маргаритка ухитрилась подхватить его и кинуть на кровать.

— С первых же денег купим простыни и одеяло! — потребовала она. — А потом — подушки!

— Конечно! — сказал я. Простыни, одеяло... Сколько они могут стоить?

Наверно, мне следовало не пить дорогое пиво ради Козла Петровича и его придурков, а зайти в магазин этих, Дик они... постельных принадлежностей.

Потом я понял это окончательно.

— Мне холодно! — пожаловалась Маргаритка. — Мне смертельно холодно!

— Прижмись! — велел ей я. — Давай, прижимайся.

Я горячий.

— Как печка...

А она была совсем холодная. Худенькая, бледненькая и холодная. Я повернулся к ней спиной и сам не понял, как заснул.

Утром Маргаритка, как всегда, чувствовала себя скверно и не могла подняться. Я подумал, что Ксения с утра, наверно, свежа, бодра и готова к новым играм. Ксения... Высокая, статная, роскошная — королева Ксения. Если любить — так королеву!

На завтрак Маргаритка припасла половину белого батона и бутылку минералки.

— Знаешь, где я это взяла? — спросила она.

Купить — не могла. Не на что. Я же все деньги из-под матраса вынул.

— Стащила.

— Стащила! — удивившись моей проницательности, повторила она. — Когда тебе начнут платить?

— Скоро, — сказал я. — Я им предложил одно дело, они согласились.

Хотя уговорить стоило немалого труда. Основной труд взял на себя Билл Бродяга. Говорил он увлекательно — я сам заслушался. Томпсон и Флайер слушали сперва невнимательно — мало ли чего наплетет коротышка мулат, у которого половины зубов недостает? Они даже порывались встать и выйти из бара, но Бродяга любит препятствия — он сам себя превзошел! Они приподняли зады над стульями — да и шлепнулись обратно. Хозяин, Сэм-ми Хайд, только посмеивался — он не первый год знает Бродягу. Я же хранил на лице каменное выражение, всем видом показывая: кто обидит Бродягу — будет иметь дело со мной, Бричем. Это весь Чикаго знает.

И они согласились!

Днем я прошел из конца в конец проспект — а проспект длинный, миль шесть по меньшей мере, — осматривая с ног до головы всех встречных женщин. Ноги были так себе. Ксения... Что-то следовало предпринять. Есть хотелось неимоверно.

А все деньги я потратил в баре, чтобы познакомиться с этими козлами! С этими тупыми козлами. Они даже рядом с настоящими мужчинами не стояли — такими, как я и Бродяга. Они и не знали, каково это — провернуть настоящее ДЕЛО. Мелкота...

И Маргаритка права — действительно, по ночам все прохладнее. Нужно искать жилье. Ну и город... Как меня только сюда занесло?

Я уже подходил к нашей хибаре, когда услышал удивленный голос Маргаритки.

— Брич? Ты что там делаешь?

Еще три шага — и я увидел свою девчонку. Она стояла на пороге, кутаясь в одеяло, и смотрела совсем не в мою сторону.

Там кто-то был!

Чужого следовало прогнать.

Я как раз был в подходящем настроении, чтобы прогонять всякую мелкую шушеру. Не то чтобы кулаки чесались, а просто так... Если бы я сейчас кому-то хорошо въехал в челюсть, то почувствовал бы себя гораздо лучше.

Я побежал туда, куда смотрела Маргаритка, и обнаружил чужака. Он обирал яблоню в соседнем огороде. Услышав мое шаги, он повернулся.

Передо мной стоял мужик моего роста и моей ширины, но какой-то весь поношенный и обтрепанный. Он уставился на меня, как на привидение.

— Ну!.. Ты!.. Родной!.. — как-то неуверенно выкрикнул он.

И помахал перед собой рукой.

Тут только я заметил, что на ногах у него — короткие ковбойские сапоги, вроде моих, но заляпанные какой-то белой дрянью. И это ничтожество еще смеет издеваться над мужской обувью?!

— Ну!!! Ты!!! Родной!!! — прорычал я.

Мне даже замахиваться не пришлось — он и так дал деру

Я подумал, что неплохо бы догнать его и надавать по шее. Не смертельно, а чтобы понял. И я понесся вдогонку, но он нырнул в какие-то кусты. Это уж было чересчур!

— Вылезай, а то стреляю! — гаркнул я, доставая пистолет.

Он не отозвался, трус поганый. Я действительно сгоряча стрельнул в заросли над канавой.

— Ты, черт немазаный, вовсе в уме повредился? — раздался оттуда старческий голос. — Я те постреляю! Всех лягух мне попугал!

И из канавы полез дедок, малого роста, в невероятном тряпье, волоча за собой какую-то древнюю бадейку.

— Иди, дед, отсюда! — сказал я ему. — Сам ты всех тут своей рожей пугаешь.

Но дед выпрямился и уставил в меня длинный грязный палец.

— Молчи, тульпа! — приказал он. — А ты, инкуб, коли можешь, подай знак!

— Интересное дело, сумасшедшие по огородам гуляют, — ответил я на это. — Чеши отсюда, дед. А то бадейку твою тебе на башку надену.

— А надень! — предложил зловредный дед. — Распоясался ты, тульпа, но это ненадолго. Есть и на тебя управа. Я-то не смогу, а вот Епископу Корнофору покоришься, так и запомни.

Я шел к нему по высокой траве, ступая весомо, чтобы он видел — идут если не бить всерьез, так основательно проучить. Он же вдруг со свистом втянул воздух, присел и резко выдохнул.

Меня вонью чуть с ног не сбило. Я попятился, поскользнулся и сел.

— То-то! — сказал дед, как-то неожиданно оказавшись рядом. — А тронешь бадейку — пеняй на себя. Тогда не то что легонечко дохну — а вовсе в бараний рог скручу. Живешь ты тут, что ли?

Я не мог ответить. Не только в горле и в носу — в самом желудке. кажется, когтями драло.

— Живешь, стало быть, — уверенно сказал он. — Уж не с той ли девонькой, которая на мой огород за картошкой повадилась? Ты ей, дурочке, скажи — такой корешок ненароком выроет, что от одного касания вся волдырями пойдет. Ладно, недосуг мне. Пока еще бадейку до дому доволоку. А ты гляди — никуда с огорода не девайся! Не то под землей найду!

Оказалось, в кустах над канавой была у него припрятана детская коляска. В этой коляске, надо полагать, его самого младенцем возили. С некоторым усилием он взгромоздил бадейку, укрыл ее ветошью и пошел себе, сгорбившись, катя перед собой кривобокую коляску — бомж бомжом!

Я встал. Очень мне этот дед не понравился.

— Брич! — вдруг завопила Маргаритка. Я направился к ней.

— Ты чего шумишь? — спросил я строго.

— Это ты стрелял?

— Ну и что?

— Ну и что? Стреляют, а потом вообще тихо! Что я должна была подумать?

Я посмотрел на нее с сожалением. Глупая девчонка. Что я, первый раз в жизни стреляю? Вон, Ротмана буквально на днях пристрелил.

— Иди домой, — сказал я. Она вдруг принюхалась.

— Брич, ты что, на мусорке сидел? Я на всякий случай обнюхал свой рукав и убедился — вонь злобного старикашки здорово прилипчива.

— Нужно было кое за кем понаблюдать. Постирай мне штаны и рубашку.

— Порошка нет.

— Хоть как.

Я забрал у нее одеяло, пошел в домик, разделся и выбросил ей на порог вещи, а сам в одеяле сел на постель.

В окно я видел, как она бежит за водой, как долго полощет штаны с рубашкой в погнутом жестяном тазу, как развешивает на ветках. Приятно наблюдать, когда женщина занимается домашней работой.

Она вбежала в домик, захлопнула дверь и сразу кинулась ко мне.

— Ты не представляешь, Брич, как я замерзла! — и, как будто одно вытекало из другого, добавила: — Я страшно тебя люблю, Брич.

У женщин соображение как-то странно устроено. Вот и Мерседес тоже влюбилась в Бродягу, когда он ей чуть руку не вывихнул. Я ему потом говорил — ты ей вообще ухо отстрели, тогда она по гроб жизни твоей будет.

— Брич, мы еще долго будем тут мерзнуть? — спросила Маргаритка.

— Потерпи до завтра.

Проблему жилья я решил просто и элегантно — позвонил той толстухе из редакции. Она обрадовалась, назначила мне встречу, я пришел и доставил ей море удовольствия. Ее интересовало, как правильно разбивать стекло, почему мужчины плачут, существует ли в природе пуленепробиваемый брюшной пресс — в общем, она хотела, чтобы я с умным видом трепался о ерунде, ну, я и трепался. Правда, я не мог понять, почему она считает, будто я разбил витрину в состоянии стресса. Я был в состоянии бешенства — так я ей и объяснил, а стресс — он для истеричных дам.

А разговор происходил у нее дома, и я сразу понял, что комнаты — две, и они каждая сама по себе.

— Кстати, — сказал я, — у меня тут проблема. Нельзя ли у вас пару деньков перекантоваться?

— Конечно, можно! — с восторгом ответила она. Решила, наверно, что я начну к ней приставать. Я же просто переночевал, а утром отправился за Маргариткой. И днем привел ее на новое местожительство.

Толстуха сразу же в нее вцепилась. Действительно, мы с Маргариткой — красивая пара, мы и должны быть вместе изначально, и поэтому старуха хотела знать подробности. Маргаритка, которая уже успела принять горячую ванну, такого ей наговорила на кухне, что потом полночи смеялась.

Утром я ушел. Сказал — по делам. А ноги сами почему-то довели до того проклятого бара. Я плюнул на его порог. Дешевая гнусная забегаловка! Вот разбогатею — куплю и сожгу. Чтобы такие притоны город не поганили.

Надо было раздобыть денег.

То, что в этом городе нет мужчин, с которыми можно делать серьезные ДЕЛА, я уже понял. Не попытаться ли заработать на жизнь как-то иначе?

Вечером я спросил толстуху — нет ли у нее на примете какой-нибудь работенки для неглупого человека.

— А что вы умеете? — спросила она.

Вопрос был какой-то странный. А что вообще нужно уметь, чтобы работать?

— Вы что-то кончали? — допытывалась эта дура. — У вас есть какой-то диплом? Сертификат?

— Я бы хотел работать в сфере финансов. Это прозвучало как надо. Помнится, Умберто Лопес всегда в сомнительных случаях весомо говорил:

— Я работаю в сфере финансов.

— То есть как? — удивилась толстуха. — Президентом банка, что ли?

Должность звучала неплохо.

— Да.

Она расхохоталась.

— Вы скажите, Валентин, что вы действительно умеете? — сказала она, отсмеявшись, а хохочущая толстуха, кстати, зрелище довольно мерзкое, у нее же все колышется, и живот, и ляжки. — Постойте, я, кажется, придумала. Вас можно устроить в охрану..

— В ох-ра-ну?!

Меня аж приподняло над стулом. Чтобы я, Брич, унизился до того, чтобы охранять рыбные рестораны?..

— Нет, — едва сдерживая рычание, сказал я. — Я не могу в охрану.

Подумал и добавил:

— Западло.

И, видя ее недоумение, добавил еще как можно строже:

— Мне нельзя.

— Что — нельзя?

— Светиться нельзя.

— То есть как?

— Свои увидят — не поймут.

Да, Билл Бродяга уж точно бы не понял.

— Та-ак... — пропела толстуха, а глазки ее зажглись нехорошим таким огоньком. — Вас нужно устроить туда, где бы вас никто не видел и не слышал. Правильно?

— Да.

Она покивала.

— Это я придумаю.

— В долгу не останусь.

— Какие там долги! Вы мне просто расскажете как-нибудь всякие эпизоды из вашей жизни, ладно? Вот мы и в расчете.

— Конечно, расскажу, — согласился я.

Маргаритка во время этого разговора сидела рядом и смотрела на меня влюбленными глазами.

Девчонке повезло. Она встретила настоящего мужчину.

В квартире у толстухи было тепло, холодильник полон, она утром ушла на работу, а мы с Маргариткой целый день провалялись в постели.

Вечером оказалось, что работа найдена.

— Валентин! Маргоша! — позвала нас толстуха. — У меня для вас хорошая новость. Есть работа!

— Я не могу светиться, — сказал я через закрытую дверь.

— Какое там светиться! Склад, на складе только вы и кладовщик. Деньги небольшие, но стабильные. Вас там никто не увидит.

— Да? А что придется делать?

— Рулоны грузить, — объяснила толстуха. — Придет машина — разгрузить, разложить по стеллажам. Это склад тканевых оптовиков. Нет машины — сидеть, смотреть телевизор.

Это меня устраивало.

Однажды мне уже пришлось три недели таскать ящики с баночным пивом, одновременно выслеживая некого человека с длинной фамилией и еще более длинным списком грехов по отношению к Бродяге. Ничего — ненадолго же!

На складе я продержался полторы недели. Там работали молодые бабы, к которым приходили какие-то сопляки. Я как-то объяснил, что настоящий мужчина не может одеваться в пиджак, который застегивается чуть ли не до горла, и носить такую бездарную обувь. Они так хохотали, что стеллажи качались. Вместе с рулонами.

А почему так вышло, что я схватил рулон, длиной в полтора метра, а весом в пятнадцать кило, и треснул этим рулоном сгоряча по большому столу, на котором мерили ткань, и у стола подломились ножки, этого я, честно говоря, не понял сам. Может быть, потому, что эти дуры меня достали. Только и было слышно — взяли бездельника, он там телевизор смотрит, а мы за него отдуваемся. Но я же два раза помогал разгрузить машину! А во вторник, когда машина пришла днем, я как раз вышел прогуляться, и в среду..

Говорил же: дайте серию досмотреть, еще четверть часа — и иду! А они мне — шофер торопится да шофер торопится!..

Я шел домой злой, как черт. Мимо проезжали козлы на иномарках. Везли своих баб. А я шел пешком! Как последний огрызок!

Возле ларька стояли какие-то... Стоп! Того, тощего и сутулого, что покупал газету, я узнал сразу И подошел, и отпихнул от него его бабу

— Узнал, родной? — спросил я его. Ответа не требовалось — если сейчас не понял, через две секунды точно поймет. Я въехал ему в зубы и негромко так рассмеялся. Бродяге бы понравилось, как я рассмеялся. Потом я стряхнул с плеча бабу, повернулся и ушел. Этот сукин сын... как же его, в самом деле, звали?.. На озерном берегу мне было очень плохо. Выворачивало наизнанку. Надо мной стояли, и он стоял, ждал, пока я встану с колен.

— Свинья — она и есть свинья, — сказал он. Он назвал меня свиньей на том основании, что он выпил — и ничего, меня с такой малости развезло. Умный! Песенки сочиняет! Купец умрет за деньги, попа задушит жир... А я, значит, свинья...

Нет. Не корчило меня ни на каком берегу! Я вообще прекрасно держу спиртное!

Я вообще впервые в жизни увидел этого тощего.

— Пусть они мне за полторы недели заплатят, — сказал я дома толстухе, ведь это она привела меня на кретинский склад, вот пусть теперь и вызволяет мои денежки.

— Этих денег как раз хватит, чтобы починить стол и два стеллажа, — ответила она. Какие, к лешему, стеллажи? Если я однажды и вышиб стойку, так ведь вставил ее на место!

Потом они с Маргариткой вечером совещались на кухне.

— Я договорилась, что мы тут еще недельку поживем, — сказала мне потом Маргаритка. — Только это уже получается, что мы комнату снимаем. Брич, когда приедут твои серьезные люди и ты начнешь наконец работать гак, как тебе хочется?

— Сам жду не дождусь, — буркнул я.

— И надо чего-то купить в хозяйство. Сколько Наташа может нас кормить?

— Надо.

Маргаритка сидела на низкой тахте и смотрела на меня большими укоризненными глазами. — Брич... — вдруг произнесла она так жалобно, что мне сделалось не по себе. — Брич, миленький, ну, придумай же что-нибудь!

— Ну, что я тебе придумаю?! Она вскочила.

— А что, мне придумывать? Опять — мне? Может, мне связаться с богатым дядькой и брать у него деньги?

Я посмотрел на нее с интересом. Глупышка глупышкой, а вот ведь умную мысль выдала.

— Ты этого хочешь? — как бы не веря своим ощущениям, спросила она.

Я пожал плечами — мол, решай сама, не мне ведь под богатым дядькой сопеть и пыхтеть.

Тут Маргаритка в совершенно необъяснимой панике кинулась мне на шею.

— Брич, ты любишь меня?! Любишь? Или уже давно разлюбил?

— Не говори глупостей, — сказал я ей. — Я же с тобой, чего тебе еще надо?

— И я тебя люблю... — прошептала девчонка. — Брич, я все сделаю, как надо... а ты меня не бросишь?..

Я пообещал, что не брошу, и на следующий день Маргаритка собралась НА ДЕЛО.

Это было ЕЕ ДЕЛО, и она собиралась тщательно, позаимствовала у толстухи косметику и стянула в ванной колготки. Толстуха у нас маленькая и кругленькая, а Маргаритка довольно высокая, так что колготки оказались впору

Она пришла вечером, измотанная, но денег не принесла. Я ее за это не ругал, ни слова даже не сказал — нельзя же сразу требовать у того козла, чтобы раскошеливался. Пусть сперва раскочегарится как следует, а потом уже и намекнуть можно.

Толстуха вечером пришла очень недовольная и сказала, что Ксения сама не знает, чего хочет. Я молча согласился. Если она жила с тем усатым, значит, уж точно хотела чего-то неправильного.

Через два дня Маргаритка пришла очень озабоченная. — Знаешь, что сказал этот козел? Предложил переехать к нему! Чтобы я жила с ним!

Я посмотрел на девчонку с подозрением. Не то чтобы мне действительно было интересно, дала ли она тому богатому козлу, которого подцепила в баре, или еще не дала, а стоил ли козел таких жертв. Был ли он действительно настолько богат, чтобы ради этого уходить к нему жить?

— Говорит — норковую шубу куплю... — не глядя на меня, добавила Маргаритка.

Норковые шубы тоже разные бывают...

И, в конце концов, когда приедет Билл Бродяга и привезет деньги, я просто-напросто явлюсь к тому козлу, дам ему промеж рогов и заберу Маргаритку!

Я так ей и объяснил.

Она смотрела на меня круглыми темными глазами и, как мне показалось, даже не слышала моих слов. Просто — смотрела и дышала.

Я повторил и пообещал забрать ее у козла сразу же, как только появятся деньги. И даже вот что придумал — она же может, живя у козла, раз в неделю прибегать ко мне! И это будет для всех хорошо, удобно и замечательно.

Всю ночь она не давала мне покоя — пока утром не потеряла сознание. Я позвал толстуху, та раскудахталась, собралась звонить в “скорую”, но Маргаритка очнулась сама.

До обеда она пролежала, а потом кое-как собралась и ушла.

Через два дня она мне позвонила и сказала, что козел в полном восторге, уже купил ей кожаную курточку, она приводит в порядок запущенную козлиную квартиру, а больше говорить не может — он вышел за сигаретами и вот-вот вернется.

— Прямо из рук меня не выпускает, — пожаловалась Маргаритка.

Толстуха додумалась устроить меня в строительную бригаду!

Мы пошли на встречу с бригадиром.

Он посмотрел на меня и сказал, что сейчас ему как раз жена подсунула племянника, не отказывать же родной жене, так что, если в бригаде будет местечко, он сам позвонит. Толстуха поняла, что тут дело неладно, велела мне идти к остановке, а сама задержалась — потолковать с бригадиром. Потом она догнала меня.

— Валентин, — строго сказала она, — этот человек клянется, что узнал вас. Вы подрабатывали сторожем на новостройке и, как он утверждает, не просыхали.

— Он меня с кем-то спутал.

— Нет, Валентин... — толстуха вздохнула. — Он знает ваше имя. Я ему вас не называла, он сам сказал...

Это была какая-то необъяснимая чушь. Или же наоборот — судьба берегла меня для более серьезных заработков, чем гроши на стройке. Может быть, Бродяга уже стоял на трапе самолета, который принесет его ко мне?

Избавившись от толстухи и придя домой, я позвонил

Маргаритке.

— Ты сегодня придешь? — спросил я. — Если твой козел в командировке, то приходи. И принеси бутербродов.

— Я постараюсь, — отвечал знакомый голос, но что-то в нем было уже незнакомое.

— Ты, родная! — сказал я ей. — Еще пару месяцев — и я заберу тебя у этого козла! Чтобы мне не пришлось тогда тебя обламывать — ты там не очень-то. Он — козел, и ты под него не подделывайся, ясно?

— Ясно, Брич. А каких тебе бутербродов?

Я задумался.

— Можно с копченой рыбой. Да, и еще по дороге захвати бутылку.

Маргаритка прибежала ненадолго и чем-то мне на сей раз не понравилась. Денег обещала принести в другой раз — то, что дал ей козел на хозяйство, она уже потратила. Мне даже показалось, что ей понравилось тратить козлиные деньги... в то время, когда я сижу тут, как дурак, и экономлю сигареты!..

К тому же, я так понял, что она из козлиных денег хочет заплатить за комнату. Черт, подумал я, сколько же я уже тут живу?

Когда Маргаритка ушла, я выпил полбутылки водки и закусил толстухиной колбасой.

Стоя у окна, я смотрел во двор. Приходили люди, пересекали двор, в доме напротив зажигались окна. Все жили и радовались, все имели деньги! Они ногтя моего не стоили — а имели деньги!

Чертова Маргаритка! Почему она не расколет своего козла?

Я взял телевизор в охапку и перетащил в маленькую комнату. Все равно толстуха целыми днями пропадает нет понятно где, он ей не нужен.

Включив, я погулял по разным каналам. Один меня заинтересовал — там показывали хороший фильм. Мужчина в черном пиджаке, галстуке-бабочке и с пистолетом бегал по какому-то особняку. Пиджак мне понравился, я его запомнил. Мне скоро понадобится такой пиджак, подумал я. Когда приедет Бродяга, а он обязательно приедет и заберет меня отсюда, мы с ним пойдем в лучший магазин и выберем мне такой костюм, что все закачаются!

Я задумался о костюме и о том, сколько денег привезет Бродяга. Не может же он столько времени пропадать и явиться совсем пустой! А я что же — я подожду

Я не стану ввязываться во всякие мелочные затеи со здешней шушерой. Они — плоские и ничего не понимают в МУЖСКОМ ДЕЛЕ. Я им такой план предложил! Идиоты. Кретины.

Нет, лучше я сейчас все продумаю — какой костюм и какие туфли выберу, а главное — какую машину!

Я стал переключать каналы в надежде, что сейчас покажут машины. И вдруг увидел то, от чего едва не выронил пульт.

— Брич... — позвал меня Бродяга. — Все кончено, Брич, уходи... Я прикрою...

Лицо его было в крови, волосы всклокочены.

— Бродяга! Что с тобой. Бродяга?! — заорал я.

— Зря я тебя с собой взял... — ответил он, и каждое слово давалось ему с огромным трудом, и я понял, что он умирает.

Но он не имел права умирать! Это что же — он там умрет, а я останусь тут без цента за душой?..

— Прости меня, Брич... — прошептал Бродяга. — Ты был хорошим товарищем... Прости... Беги!.. И потерял сознание.

Я увидел его — распростертого на песчаном холме, за невысокими и редкими кустиками. Он лежал, просунув дуло пистолета, и делался все меньше, и стало видно сверху, что к этому холму подбираются рейнджеры.

— Держись, Бродяга! — крикнул я.

Где-то тут валялись гантели толстухиного мужа... Я быстро выкатил их из-под тахты. Там началась стрельба.

— Ну, вы, родные! — сказал я рейнджерам. — Бродягу я вам так просто не отдам!

И что есть силы треснул гантелью по телевизору. Прямо по экрану!

Внутри грохнуло, и дыра выплюнула осколки. Один царапнул меня по щеке.

Бешенство!

Эта дрянь еще и плюется!

Я раздробил гантелью боковую стенку и какие-то железки, я отошел, примерился, и ногой скинул телевизор на пол. А кучу осколков на полу я еще немного потоптал.

— Сволочи! — сказал я рейнджерам. — Это вам за Бродягу...

И задумался.

Это что же получается — его больше нет?

А кто же придет сюда за мной? Кто принесет деньги? Кто вытащит меня отсюда и возьмет в другую жизнь, где все мужчины — крутые, а все женщины — двадцатилетние? Кто?!

Нет.

Так быть не должно.

Мне показалось.

Возможно, меня обманули.

Я сел на тахту. Обманывать себя не позволю — это раз. Два — Бродяга всегда возвращался. Вернется он и на этот раз.

— Брич, — скажет он, — дружище! Мы завтра идем НА ДЕЛО!

— Да, — скажу я.

Он знает цену моему “да”.

Я вышел на кухню и заглянул в холодильник. Там была только пачка пельменей. Очевидно, толстуха почему-то стала питаться вне дома. Ну и черт с ней. Пельмени — тоже еда.

Я поставил кастрюлю с водой на газ и сел на кухонную табуретку.

Когда Бродяга приедет, я расскажу ему, как меня устраивали на работу. Это же надо — меня устраивали на работу! Какая, ко всем чертям, работа? И расскажу, сколько мне обещали за месяц таскания тюков. То-то он посмеется! На эти деньги даже в классный кабак поужинать не сходишь.

Я расскажу ему про те кабаки, которые обнаружил в городе. Бродяга — он, когда деньги есть, любит повеселиться. Значит, во-первых, одеться. Во-вторых, найти себе нормальное жилье. А то я торчу в этой комнатенке, как пес в конуре. И жру идиотские пельмени...

Кастрюля принялась как-то странно потрескивать. Я заглянул в нее и увидел, что дно уже черное. Наверно, я налил мало воды. Пришлось ставить другую кастрюлю, но со стряпней мне что-то не везло — я припаял совершенно разварившиеся пельмени ко дну намертво. Кое-как я выскреб тестяную кашу ложкой и сунул кастрюлю в мойку. Что за дела? Чтобы женщина в доме не могла помыть посуду? Пусть даже толстуха...

Я вошел в комнату и закрылся на крючок. Скорее бы приезжал Бродяга! Я, кажется, сделал все, для чего прибыл в этот город. Ротмана — застрелил... А Ксения — дура.

Вот! Надо наконец дать в ухо Карасевичу... Я лег и закрыл глаза.

Я представил себе, как вхожу в этот проклятый рыбный ресторан. На мне костюм из самой лучшей витрины, пиджак, который застегивается очень низко... которые высоко — те для педерастов... На мне — блестящие туфли и галстук, как у Джеймса Бонда.

Мне навстречу выходит швейцар Юра. Он кланяется, он лепечет, что, мол, добро пожаловать. Я без замаха бью его — и он падает. Я вхожу в зал — там полно народа. За крайним столиком сидит Ксения с мужем — я сразу их замечаю. И от стойки отходит бородатый.

Он идет ко мне, а я иду к нему

— Ну, ты, родной! — говорю я ему. — Получай, сука! Вот тебе твоя Ангола!

Он отлетает на десять метров — прямо к ногам Ксении, к этим стройным золотистым ногам — только так! Он лежит, не двигаясь, а она встает. Муж пытается ее удержать, но она стряхивает руку мужа, она идет ко мне!

Наконец-то она поняла, что такое настоящий мужчина!

— Идем отсюда, Брич! — говорит она громко и смотрит мне в глаза. Она уже хочет меня, открытое платье само сползает с ее плеч.

— Идем, — говорю я и обвожу взглядом столики. Одни мужчины смотрят на меня со страхом, другие — с завистью, а все женщины — так, как Ксения.

На улице стоит моя машина, шестисотый мерс. Прохожие окружают ее и тихо переговариваются — такой роскоши в этом гнусном городишке они не видали. Я открываю дверь, потом захожу с другой стороны и распахиваю другую дверь — перед Ксенией. Ксения садится, сажусь и я.

У меня снят номер в лучшей гостинице. Портье встречает нас с поклоном. Скоростной лифт везет на двадцатый этаж. В лифте мы одни — и Ксения отчаянно прижимается ко мне, ее губы ищут моих губ...

— Валентин! Тьфу! Явилась!

— Валентин, я же знаю, что вы дома! — разорялась за дверью толстуха. — Давайте договоримся по-хорошему! Вы собираете свои вещи и уходите! Мне от вас ничего не надо, никаких денег! Расстанемся по-хорошему! Я не так много зарабатываю, чтобы кормить двоих!

Тьфу.. Это она про те пельмени, которые я нашел в холодильнике.

Я с большой неохотой встал и уперся плечом в шкаф. Шкаф поехал и загородил дверь намертво. Теперь она сюда не вломится.

Потом я опять лег. Нужно было начать сначала.

Итак, я вхожу в лучший магазин, чтобы купить костюм, в котором поеду в ресторан “Три карася” бить морду швейцару Юре и тому бородатому...

Продавщицы бегут ко мне...

Нет, ко мне выходит директор магазина...

— Валентин! — опять запричитала толстуха. — Вы бы не могли вынести телевизор? Мне же нужно смотреть вечернюю программу новостей! Телевизор... Еще и это...

Нужно было сделать так, чтобы проклятый телевизор исчез. Вообще! Я взял гантель, примерился — и несколько раз треснул, чтобы развалить крупные детали на куски помельче. Иначе мне пришлось бы открывать большую створку окна. А обломки можно выкинуть и в маленькую.

Потом я это сделал. И опять лег. Я сыт. Мне сейчас никакая женщина не нужна. Я — сыт. Вот завтра приедет Маргаритка, привезет бутерброды. Поем. Покувыркаюсь с Маргариткой. Может быть, она даже пива привезет. Главное, чтобы толстуха ушла пораньше и не орала с утра, как резаная. Какое она, в самом деле, имеет право на меня орать? Я же на нее не ору.

И разве я ей мешаю? Сижу в комнате, носа наружу не показываю. Меня даже не слышно.

Я лучше тут пересижу, но до таскания рулонов на идиотском складе не унижусь. Купец умрет за деньги, попа задушит жир, солдат умрет за чью-то корону, а я умру на стеньге — за то, что слишком жил!..

Ничего, еще немного — и приедет Бродяга.

А тогда начнется настоящая жизнь!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

И НА МАГОВ МОЖНО НАЙТИ УПРАВУ!

Кто заорал?!

Я заорал?..

Ну да...

Попробуй тут не заори!

Васька от моего вопля очнулся и выхватил пистолет, Башарин замахнулся лопатой, а я, шарахнувшись от огненного снопа, шлепнулся на задницу и продолжал вопить, но уже как-то прерывисто.

Бородатый верзила в кольчуге соскочил: с подмостков и пошел на нас, держа перед собой факел, т

— Вы как сюда попали? — спросил он. — И чего вы орете?

Очевидно, он не мог поверить, что такой звук издала одна-единственная глотка.

— А вы кто такие? — вопросом на вопрос ответил Вася.

— А вы?

— А я — следователь Горчаков из городского УВД. Видя, что разговор сворачивает в серьезное русло, я начал вставать.

— Вы что, насчет противопожарной безопасности, что ли? — изумился бородатый. — Ну, днем — я еще понимаю! Но чтобы ночью выслеживать! Лирайт, прыгай сюда! На нас сейчас протокол составлять будут.

— Ты облез, да? Совсем облез? — поинтересовалась девушка с мечом. — Он такой же следователь Горчаков, как я — гоблин!

— Документ предъявить? — спросил Вася.

— У нас у самих этих документов — жри не хочу! И бородатый, пошарив за пазухой, откопал там и вручил Ваське удостоверение. При свете факела мы трое сунулись туда носами.

Это были корочки примерно такого размера, как Мой университетский диплом. Они содержали в себе портрет бородатого и следующую запись:

“Настоящим удостоверяю, что податель сего является умертвием и заклятиям второго и третьего колец не подлежит. Подпись — Саурон”.

— Они... — безнадежно произнес Башарин, — они нас на машине обогнали и другой стороны заехали...

С подмостков соскочил высокий парень в длинном плаще. Теперь было видно, что плащ застегнут на плече огромной круглой штуковиной с камнями, несомненно, имеющей магический смысл. Длинные волосы были с боков заплетены в две тоненькие косички. Еще у парня имелась на голове повязка с тайными и грозными знаками. Все это состояло в каком-то неожиданном, и потому жутком противоречии с простецкой круглой физиономией.

— Отколь грядете вы, о гоблины, в сей край, и что несете мирным жителям лощины? — провозгласил он.

Тут уж даже страх не удержал меня от высокой поэзии.

— Уж как дали три дородна добра молодца кросс по местности пересеченныя! — ответил я не менее торжественно. — Утекали три дородна добра молодца от злодеев с телегой заморскою да на вас в сих хоромах напоролися!

— Свои люди! — заорал откуда-то сверху мальчишеский голос.

— Погоди, Лионель! — одернул бородатый. — Ну, как, еще документов надо? Он достал еще одни корочки.

— Настоящим удостоверяю, что мастер Корвин с восьми утра до ноль-ноль — двух часов является самоходным говорящим пнем! — прочитал он. — Еще? Мы переглянулись.

Похоже, что эти маги удрали из сумасшедшего дома — и оставалось только дождаться, когда за ними прибегут санитары, подумал я. Но сноп радужного пламени?

Васька, как выяснилось, задумался на другую тему — почему они не вырывают из наших рядов Башарина?

— Игореха, порядок! — зашептал он прямо в ухо. — Это какие-то другие маги! Конкурирующая фирма!

— Понял, — отвечал я.

Гордость переполнила мою истрепанную гипнотическими заморочками и ночным кроссом душу.

Похоже, один лишь я мог говорить на равных с этой компанией. Васькино звание и лопата Башарина тут почему-то всерьез не принимались.

Однако именно Башарин и внес в наши отношения долгожданный перелом.

— Вы примите трех дородных добрых молодцев! — возопил я, даже подняв руку, как памятник Ленину, все еще торчащий перед Дворцом пионеров и школьников. — Защитите их от нечисти поганыя, что на черной иномарке их преследует, и сведите добрых молодцев в укрытие...

— Костя! — воскликнул вдруг Башарин. — Костя, да это же я — Валентин!

Круглолицый парень шагнул к нему

— Точно!

— Сафари, это кто? — спросил бородатый, он же по документам — умертвие и самоходный говорящий пень.

— Клиент!

Тут и я узнал знаменитого снайпера. Более того — Васька наконец-то врубился.

— Константин Федорович... Ковальчук?.. — даже фамилию вспомнив, уточнил он.

Тот, кто стоял перед нами, был так же похож на Константина Федоровича Ковальчука, как был бы похож на него чернокожий вождь племени мумба-юмба в парадной раскраске и юбке из пальмовых листьев.

Сафари шагнул к нему и вгляделся.

— Ребята, это действительно следователь! — и, подумав, добавил: — Возможно, даже Горчаков! Ну, Корвин, репетиция отменяется. Это он по мою душу! Вон — и Башарина привел! Как будто меня нельзя каждый день отловить на службе!

— А нельзя ли решить вашу проблему с утреца? — надвинулся на Ваську бородатый Корвин. — Это же не вопрос жизни и смерти!

— Да нет никакой проблемы! — воскликнул Васька. — Мы тут случайно оказались.

— Ночью, на полигоне, — случайно?!

— Кылдык! — заорал кто-то наверху. Надо полагать, от восторга.

На подмостках появились еще какие-то люди, все — в длинных плащах, с повязками, которые несколько лет назад у волосатых назывались “хайрешники”, в сапогах, и, что самое жуткое, — при оружии. Огромные мечи в свете факела серебрились и бликовали. Я не мог упустить такое зрелище и стал открывать сумку с техникой...

И успел сделать несколько кадров, пока они ловко прыгали вниз.

Вдруг двое пропихнулись к Ваське и встали перед ним по стойке смирно.

— Не узнали, Василий Федорович? Это же я — Леша!

— Какой Леша? — Васька на всякий случай отступил. Перед ним стоял здоровый дядя в доспехах и с какой-то Подозрительной бородой.

— Леша Орехов! Из “Бастиона”! Ну? Вспомнили? — и богатырь ухватился за бороду, как бы желая явить миру свое подлинное лицо.

— Хрумгор, не моги! — взвизгнула девчонка в золотых лосинах по имени Лирайт. — Я ее второй раз так закрепить не сумею!

И треснула бородовладельца по кольчужной руке.

— Василий Федорович, это не сумасшедший дом! — поняв, что с нами тремя творится, воскликнул Леша. — Это просто наша ролевушная тусовка готовится к большой игре на выезде! А нас завербовали в гномы! То есть взяли в гномы по бартеру!

— В гномы по бартеру? — переспросил Васька. Ну что же, подумал я, если в городе полно под завязку нечистой силы, если маги шастают по огородам, охотясь за инкубами, и черные иномарки прикидываются милицейскими “газиками”, то почему бы для полноты картины не завестись еще и гномам, ведущим торговые дела с какой-нибудь фирмой, получающей военную силу по бартеру? Бизнес — он и у гномов бизнес...

— Ну да! — Леша повернулся к Корвину и Сафари. — Ребята, вы продолжайте, а мы с Сашкой все им сейчас объясним. Пойдем в сторонку, Василий Федорович.

— Так что, начинаем сначала? — спросила Лирайт.

— Мне другой баллончик нужен, — сказал Сафари. — Этот я весь израсходовал.

— А другого нет, — сообщила девчонка в длинном платье, с корзиной на сгибе локтя и тоже в длинном плаще с капюшоном. — Ты уже весь мой дезик извел!

— Ну, если ты мне пустые баллоны подсовываешь!..

— Какие пустые! Пустые тебе полтора метра огня не дадут!

— Ну, значит я в эн-зэ возьму!

— Попробуй только!

Леша с Сашей стали нас оттеснять в глубину зрительного зала.

— Что там у вас за баллоны с огнем? — поинтересовался Васька.

— Так, бутафория. Нажимаешь на кнопку аэрозольного дезика и поджигаешь. А что — правда, здорово выглядит?

— Правда, — подтвердил Васька, покосившись на меня. — Более чем здорово.

И тут Башарин заржал. Не засмеялся, а именно заржал, как жеребец стоялый. Можно подумать, сам он не шарахнулся, когда Сафари выпустил чуть ли не изо рта огненный сноп! Я-то вскрикнул, это дело естественное, а он чуть Ваську не опрокинул.

— Значит, играете? — уточнил Васька. — Взрослые люди! В гномов играете!

— Корвину вообще тридцать пять, — сообщил Саша. — И он, между прочим, известный коллекционер. Он старое оружие собирает, реставрирует и за бешеные деньги продает. Ну, Сафари вы и сами знаете.

— Вы-то как сюда попали, гномы?

— Я же говорю — по бартеру! — вмешался Леша. — Ролевики сотрудничают с курсами бодигардов. Очень просто, Василий Федорович! Они у нас клиентов играют и нештатные ситуации создают! Особенно на экзаменах. Клиент — он же дурак? Он же в нештатной ситуации ведет себя как идиот?

— Понял! — воскликнул Васька и повернулся к нам с Башариным. — Это правда, они для выпускных экзаменов клиентов со стороны приглашают. Только я не думал, что сумасшедших...

— А что? — обиделся за ролевиков Саша. — Вот, скажем, я со второго захода сопровождение сдал. У меня клиентом была Лирайт. А это — черт с рогами, а не девчонка. Задание — провести шесть кварталов, откуда будет нападение — неизвестно. Ну, веду. На нас из дверей двое пьяных валятся! Я ее — за спину, их — ногами, а она кидается в троллейбус! И уезжает! Ну, упустил клиента, приходи через две недели пересдавать.

Ряженые ролевики, догадавшись что речь идет о их подвигах, подтянулись поближе.

— Так строго? — не поверил Васька.

— Ну! — подтвердил Леша. — Думаете, если нас учат ходить в паре, тройкой и ромбом, так это уже и все? Вы вот как-нибудь не в свой день придите и посмотрите! Мы ведь почему в “Бастион” охранниками пошли? Ротман хорошо платит! А мы ведь можем с любой вип-персоной бодигардами работать!

— Я все понял, — и голосом, и даже рукой утихомирил его Васька. — Они вам изображают клиентов на экзамене, вы им — гномов, когда потребуется. Извините, что помешали.

Я невольно вздохнул. С одной стороны, вряд ли при таком стечении народа — и довольно неожиданного народа — маги попытаются нас достать и отнять у нас Башарина. С другой — ну, что может бодигард, пусть даже с сертификатом, против гипнотизера?..

— Вас-то как сюда занесло среди ночи, Василий Федорович? — спросил Саша.

— Да вот занесло...

Ну естественно, подумал я, как этот супермен в должности следователя угрозыска признается соплякам, что удирает от магов? Ему за это, поди, начальство потом выговор влепит! Ну, ладно, я-не супермен, я — педагог, я могу признаться.

— Ребята, — обратился я к гномам-бодигардам, — мы тут в неприятность влипли. В Малаховке какая-то нечисть завелась, гипнозом балуется. Вот его преследовали. Мы ему-то помогли, а в результате вот тут оказались.

Я показал на Башарина.

— Нечисть? Гоблины? — радостно загомонили ролевики.

— Тихо, тихо... — к нам подошел Сафари. — Это правда насчет гипнотизеров?

— Правда, — глядя в пол, признался Васька. — Вот, свидетель...

— Тут со мной точно какая-то чертовщина творится, — подтвердил Башарин очень даже независимо. — Гипнотизеры какие-то за мной гоняются. Чего я им такого сделал — понятия не имею! Где я им в кашу плюнул — хрен их знает!

Даже лучший в мире актер не сыграл бы полное башаринское неведение лучше, чем он сам — с этой даже в состоянии изумления неподвижной рожей, умудрившись дать высшую степень недоумения только еле намеченным разведением в стороны крупных ладоней.

Сафари принюхался.

— Василий Федорович, вы эту нечисть своими глазами видели? Или с Валькиных слов?

— Своими глазами, — сказал следователь угрозыска. — Я, как видите, трезв хуже всякого стеклышка.

— Ага-а-а... — протянул Сафари. — Лирайт, Корвин, Лионель, Хэмси, Корнет, Стажер! Ко мне!

И, когда его молча окружили вызванные лица, он обратился к нам с такой вот странной речью:

— Мы не маги, конечно, но, вы только не пугайтесь, кое-что такое у нас получается. Сейчас мы пойдем и разберемся, кто вас тут по Малаховке гонял...

— Стойте! — Васька загородил им дорогу. — Это серьезно! Они... они... они — профессионалы!

— Я же говорю — кое-что умеем.

И Сафари, отстранив Ваську, повел свой странный отряд наружу, в казарменный двор и далее — к несуществующему забору.

— Non scholae, sed vitae discimus, — сказал я им вслед. Кто их знает, чего они там умеют...

— Ты сиди здесь! — велел Васька Башарину. — А я пойду с ними.

Я заступил ему дорогу.

— Да нельзя же их отпускать одних! — крикнул Васька. — Это же дети с игрушками!

И показал мне настоящую игрушку — свой табельный пистолет.

Естественно, я потащился за ним следом... А спросите — зачем?

А вот не знаю. Ноги сами понесли. Потащился, поперся, повлекся! Как будто мало мне было всей ночной беготни! Вот непременно нужно было ближе к утру расквасить нос и сломать редакционную дигиталку!

Отряд ролевиков двигался по пересеченной местности. Я к тому, что за несколько лет бесхозности территория казармы сделалась-таки пересеченной. И шел он вовсе не туда, откуда нас принесло. Ролевики с бодигардами знали какие-то другие тропы, не привязанные к одиноким воротам, лишенным родного забора.

И они перешли какую-то незримую черту.

Я понял это по тому, как они остановились, вытянулись в цепочку и взялись за руки. Таким вот хороводом и двинулись дальше. Только чуть помедленнее.

— Учуяли, — сказал мне Васька.

Вот как следователь угрозыска может моментально уверовать в сверхъестественные способности заигравшихся переростков — этого я не знаю и объяснить не берусь.

— Зайдем-ка слева... — прошептал он.

Предполагалось, что Васька с пистолетом подкрадется сбоку и при необходимости вмешается в побоище, а я, вооруженный сумкой с фототехникой, буду прикрывать ему в этом побоище тыл. Однако я пошел за ним след в след, на каждом шагу всуе поминая Башарина. Уж лучше бы тыл прикрывал он со своей боевой лопатой. Я споткнулся.

— Тихо! — прошипел Васька. — Пусть они думают, что мы где-то в казарме прячемся! А мы попробуем напасть на них с тыла.

Все оказалось еще хуже, чем я думал!

Васька, чувствуя себя опозоренным после бегства, решил поквитаться с магами. И не ждать столкновения магов с ролевиками, а напасть лично, персонально, собственноручно и собственнопистолетно.

— Вот... — почти беззвучно сообщил он.

— Ага...

Они забрались-таки на казарменную территорию, эти амбалы, они сообразили, где нас следует искать!

Их было трое.

И они заметили ролевиков, а те их еще не видели.

Ой, что сейчас будет, подумал я, ой, что будет!

Если крикнуть — амбалы мгновенно залягут и, черт их знает, могут и огонь открыть. Магический, но скорее — пистолетный или автоматный.

Я вспомнил свое открытие примерно часовой давности и полез в сумку...

Пистолет — ерунда. А вот фотовспышка!

Мгновенно высветились три гнусных злодейских силуэта и более того — три сытые рожи явственно обозначились.

От неожиданности эти скоты замерли — бери их голыми руками!

Но Сафари даже не замахнулся. И не попытался пошарить рукой в области подмышки — а ведь мог бы на всякий случай прихватить с собой из тира оружие, снайпер треклятый! За ту долю секунды, что действует вспышка, он мог бы выхватить пистолет и перебить всю компанию — или американские фильмы про крутых суперменов врут, как табун сивых меринов.

— Кылдык бафомет! — негромко приказал Сафари. — Корвин, дихло!

Ролевики запели.

Это была та грозная песня, которой они до полусмерти нас троих перепугали, исполняя ее со сцены.

Они пели, держась за руки и наступая, а те амбалы стояли ошарашенные. И простояли бы долго, кабы не Корвин.

Шагнув вперед, он поднес руки ко рту, и тут же рядом оказалась Лирайт.

Из сложенных ладоней Корвина вырвалось пламя! Не тот жалкий снопик огня, который так нас ошарашил, а настоящий поток, шквал, да еще с подозрительно знакомой пронзительной вонью!

Отмахиваясь руками, амбалы обратились в бегство. Ролевики проводили их своей жуткой песней, от которой у меня все еще мороз по коже продирал. Боюсь, что и у Васьки — тоже.

И все же Васька рассмеялся вслед беглецам. Беглецам ли?

Когда амбалы растворились во мраке, я нацелился туда, где им полагалось бы околачиваться, и нажал на кнопку. Вспышка осветила пустое место. Оказалось — они сместились несколько вправо.

— Кам-про-ман-дос! — выкрикнул Сафари, и цепочка ролевиков, чуть перестроившись, двинулась туда, как бы желая замкнуть непрошенных гостей в хоровод.

— Да что они, заманивают, что ли? — удивился Васька. — Сафари, назад! Назад, ребята! Эй, ты что? Дед! Одновременно раздался свист.

— Дед! Дед! — размахивая руками, как будто гоняя ос, и отступая при этом, вскрикивал Васька.

Я и не заметил, как к нам подобрался маленький, сгорбленный, яростный дед-вонючка. Он лупил Ваську наперекрест длинным прутом и бормотал что-то совершенно невнятное.

— Беги! — приказал я. — Он же тебя всего провоняет! Но дед почему-то не пускал в ход свое грозное оружие, а сражался нелепым прутом, пока Васька не выхватил эту розгу и не переломил к чертям собачьим. Все это произошло так быстро, что я не сразу нажал на кнопку.

— Да что ж это, батюшки? — плаксивым голосом воззвал мерзкий дед. — Не рвется, зараза, не рвется, сволочь! К нам уже бежали Стажер, Хэмси и Лирайт. Оказалась, ненормальная девчонка, будучи позвана в атаку на гипнотизеров, успела пристегнуть к поясу деревянный меч. Я как раз вспышкой дал ей возможность напасть на агрессора.

Лирайт из глубокого выпада рубанула деда-вонючку по ногам. Он грохнулся набок и наконец-то разинул пасть.

Но встретил-таки дед достойных противников!

Не успел он выдохнуть с хищным придыхом “Х-ха-а!”, как рядом с Лирайт оказался Корвин. Он выкинул вперед руку с баллоном, и дед получил прямо в пасть ядовитую струю, по силе вонючести сопоставимую с его собственным ароматом, но более химического, что ли, происхождения.

Взревев и захлебнувшись собственной атакой, дед откатился — а дальше покатился, как мяч, и сгинул во мраке.

— Это что? — тыча в баллон, спросил Васька.

— Эн-зэ, — объяснила Лирайт. — Дихлофос.

— Который против тараканов? — уточнил я, как будто бывают другие.

— Хорошая штука, — заметил Корвин. — Горит замечательно. И вот... пригодилось... А вообще мы его для большой игры бережем.

— Кто это такие были? — спросил маленький, толстенький Хэмси.

— А черт их знает, — отвечал Васька. — Хорошо вы их!

— Я же говорил, — Сафари взял у Корвина баллон и отдал Лирайт. — Топливо — экономим! Василий Федорович, вы, может, не поверите, но когда мы вот так идем вместе и еще поем, всякие чудеса получаются. Однажды перед самой игрой над полигоном дождь собрался. Так мы тучу отогнали.

— Поверю, — пробурчал следователь угрозыска и потер плечо. Очевидно, безумный дед лупил во всю дурь.

Мы еще постояли, прислушиваясь и ожидая контратаки. Но сгинули амбалы, не появлялся и дед. Должно быть, укатили на черной иномарке, имеющей способность прикидываться милицейским “газиком”.

Молчание бы и дольше затянулось — но я обратил внимание, что вся команда, от огромного Корвина до маленького Хэмси, и даже малоуправляемая Лирайт, смотрит на Ваську, как бы ожидая его распоряжений. Васька же смотрел в землю, хотя с тем же успехом мог и таращиться по сторонам — вокруг был мрак. Не густоты дегтя, однако порядочный.

Я ткнул его локтем вбок.

Он вздернул подбородок.

Рожа у Васьки не шибко выразительная. Он, может, вселенские проблемы решает, а если судить по выражению — задремал с открытыми глазами. Или действительно задремал — но невольно создает видимость медитации, достойной йогов и Шамбалы... Тьфу, не к ночи будь помянута! Как он нашу “Шамбалу-Плюс” из окна шарахнул!..

— Василий Федорович, — Сафари всем видом и интонацией давал понять, что всякий гость хорош, пока не слишком мешает хозяевам. — От нас еще что-то требуется?

— Да, — сказал Васька. — Нужно где-то спрятать Валентина. Вся эта чепуха, ребята, из-за него.

— А у вас нельзя? — удивился Сафари.

Мне кажется, в эту ночь и сам Башарин не возражал бы, если бы его привезли в ментовку и сунули в КПЗ. Он бы там хоть отмылся после своего огородного житья.

Но Вася, которому начальство каждое утро напоминало о не изловленном по сей день киллере, принял неожиданное, как мне тогда показалось, решение.

— У нас — не надо, — веско заявил он. — Я хочу его спрятать там, где его действительно никто не догадается искать.

— На Базе, что ли? — спросил у команды Сафари.

— А-а! — Лирайт махнула рукой. — Все равно ночь вдребезги! Хрен с ним — возвращаемся на Базу! Там всем места хватит.

— На какую Базу? — насторожился следователь Горчаков. Мало того, что эти безумцы согласились приютить человека, за которым гонятся жуткие колдуны, так он еще и названием недоволен!

— На нашу, — буркнул Корвин. — Ну, есть у нас такая...

— База хронодесанта, — сказал Хэмси так, словно каждому идиоту было известно: именно из нашего города совершает свои налеты знаменитый на всю галактику хронодесант.

Васенька посмотрел на меня, как будто без моего вердикта и шагу бы не ступил в направлении Базы. Точно, сообразил я, я же историк и должен сейчас объяснить ему, что слово “хроно” употреблено по назначению.

Но ничего я объяснять не стал.

Пусть сперва он мне объяснит, почему Башарина нельзя было спрятать в ментовке!

ГЛАВА ВТОРАЯ

А НЕ ХОДИТЕ, ДОБРЫ МОЛОДЦЫ, ПО СЛЕДАМ НЕРЕАЛОВЫМ!

Эту Базу хронодесанта видеть нужно было! Когда-то давным-давно там жили люди. Они установили кухонный гарнитур и привезли холодильник. Они купили шкаф и два кресла с журнальным столиком. А потом куда-то подевались.

Те, кто их сменил, не обременяли свои головы мебельными делами, а просто привезли и покидали на пол матрасы, классические полосатые матрасы, возможно, даже больничные. Они также стащили сюда множество книг, но полки вешать не стали, это тоже было ниже их достоинства. Книги стояли вдоль стены высокими пирамидами, не менее метра, — вернее, параллелепипедами, если уж считаться со стереометрией. Эти параллелепипеды угрожающе кренились. И не хотел бы я попасть под обвал — среди книг имелись и дореволюционные фолианты издания Брокгауза и Ефрона.

Хронодесант в составе Корвина, Лирайт, Хэмси и Корнета, доставивший нас сюда, не только о мебели — и о еде мало беспокоился. Хотя Вася предлагал денег, чтобы добежать до круглосуточного ларька, хотя и я полез за кошельком, они уставились на нас, как на принцев крови, имеющих наглость требовать маринованных устриц, и командировали младшего. Корнета, на кухню варить макароны.

Серые макароны, опущенные в не успевшую закипеть воду и доведенные до состояния плохо размешанного цемента (или бетона?) получились того самого качества, которое моя строгая бабуля обозначает словом “по-польски”. Скажем, “котлеты по-польски” — это котлеты, которые нечаянно вывалили на пол и потом сметали на тарелку грязным веником... Корнет честно пытался обжарить эти жуткие макароны на остатках растительного масла, но, как мне показалось, выполнял эту операцию впервые в жизни.

Что любопытно — Корвин, Хэмси и даже Лирайт ели этот кошмар с большим энтузиазмом. Башарин тоже наворачивал — будь здоров. Очевидно, ему просто надоела ворованная на огородах картошка.

Комнат было две. Лирайт и Корвин ушли ночевать в дальнюю, более того — заперлись там, а Хэмси и Корнет легли на матрасах в проходной. Нам как гостям выделили два кресла с приставленными к каждому набитыми рюкзаками, неизвестно чьими, и спальник.

Но нам было не до сна. Вася велел нам с Башариным оставаться на кухне и приступил к допросу.

— Протокола не будет, — сказал он с таким видом, что мне одновременно сделалось нехорошо и отрадно. Нехорошо — потому, что Васька явно затевал какую-то противозаконную самодеятельность. А отрадно — в случае соблюдения юридически-процессуальных норм именно меня заставил бы этот вредитель конспектировать свою склоку с Башариным.

— Можно и с протоколом, — возразил Башарин. — Как там у вас положено? Протокол допроса подозреваемого...

— Свидетеля, — поправил Васька.

— ... от такого-то числа такого-то мохнатого года...

— Двадцать восьмого сентября... Нет, двадцать девятого! — внес я свою лепту.

— Какого???

Очевидно, скитаясь по огородам, Башарин не догадался делать на какой-нибудь стене зарубки.

— Двадцать девятого, — подтвердил и Вася. Башарин только вздохнул.

— Я уже знаю, что ты ни в чем не виноват. Ну и какого же ты лешего удрал, если не виноват? — резонно спросил Вася.

Это уже было начало допроса.

— Да-а, не виноват! — прохныкал здоровенный дядька Башарин примерно так же, как хныкал в возрасте четырех лет, будучи застукан за добыванием шоколадных конфет из запечатанной коробки. Имелось в виду — да-а, все факты — против меня, но на самом деле я действительно не виноват, и все вы, невзирая на оправдания, до смерти будете считать меня виноватым!

— Вот, Игорешенька, — Вася совершенно непедагогично показал на впавшего в младенчество Башарина пальцем. — Вот, смотри и учись, как не надо вести себя с органами власти. Этот мужчина наверняка был в указанное время занят чем-то противозаконным, но куда менее противозаконным, чем стрельба по президенту “Бастиона”. Допустим, он даже снимал колеса с чужой машины. Ну, что мы с ним сделаем за колеса? Обругаем, заставим вернуть украденное и впаяем какой-нибудь идиотский условный срок...

— Да не снимал я никаких колес! — заорал Башарин. — Что я — совсем идиот?

Мы переглянулись и одновременно повернулись к кухонной двери. Оба юных существа, Хэмси и Корнет, наверняка дрыхли без задних ног, но каково было Корвину и Лирайт в самую неподходящую минуту слушать такие вопли?

— Ну, я бы не рискнул так категорически заявлять... — тонко намекнул я.

— Башарин, прекратите наконец истерику! — казенным голосом рявкнул Вася. — Вы в состоянии осознать свое положение? Вы несколько месяцев стреляли в тире, и не просто так, а тренировались с Костей Сафари. Вы не выпадали из девятки. Я связался с курсами бодигардов и узнал, что вы хотели туда поступить, но возраст уже не тот, берут до тридцати пяти. Тем не менее вы продолжали всем рассказывать, что хотите сменить профессию, и тренировались! Так?

— Так, — не дождавшись от Башарина ответа, сказал я. — Давай, Вась, оглашай дальше!

— Дальше по списку — во время покушения на Ротмана вы были непонятно где. И, наконец, сбежали! Что я как следователь должен был подумать?

— Да чего ты — были, сбежали?.. — восстал против вежливости Башарин. — По-человечески нельзя, что ли?

— Я с тобой, дураком, пробовал по-человечески — так ты визжать начинаешь, — объяснил Вася. — Ну вот объясни мне — как назвать человека, который не виноват, но на всякий случай удрал? Он таким дурацким образом заставляет всю городскую милицию гоняться исключительно за собой, а настоящий преступник в это время благополучно скрывается!

— Эх!.. — сказал на это Башарин и махнул рукой. В голосе слышалось: все рухнуло, жизнь не состоялась, и одна у меня перспектива — пойти и повеситься. Это “эх” Васе явно понравилось — перед тем, как намылить петлю, человек бывает склонен к откровенности.

— Да если ты даже в это время квартиру брал — тебе умнее признаться! — проникновенно посоветовал он. — Потому что если на тебе повиснет эта идиотская стрельба по Ротману — тебя в покое не оставят. Ротмановская “крыша” начнет из тебя выбивать — кто заказал? А им нужно знать, кто заказал, чтобы доложить о своей бурной деятельности. Тебе непременно надо, чтобы угрожали твоей жене и твоим детям?

Очевидно, такой вариант Башарину в голову не приходил. Он вытаращился на Васю, как бы надеясь прочитать на его лице, что это просто шутки у ментов такие, но спокойно и неколебимо было Васино лицо, и тогда Башарин посмотрел в поисках спасения на меня. Однако я заблаговременно получил приказ не вмешиваться и этюдов по актерскому мастерству на материале древнерусского фольклора не разыгрывать. Мне оставалось лишь горестно развести руками.

— Ну... — пробормотал Башарин. — Ну... Вася насторожился — уже и по роже было видно, что человек осознал, в какую кучу дерьма вляпался, и готов говорить хоть до завтра — лишь бы его поняли и за шиворот оттудова вытянули! А глядя на Васю, оценил ситуацию и я.

— Jacta est alea! — не удержавшись, провозгласил я. Ну а кто бы удержался?

Вася сверкнул на меня серыми, вмиг потемневшими глазами, но Башарину было в тот момент не до латыни: он думал — с чего бы начать.

— Да это все Ленка... — наконец пробормотал он. Вася ни с того ни с сего показал мне кулак. Кулак был не слишком внушительный, но я видел как-то Васю в боксерских перчатках, обрабатывающего “грушу”, и менее всего хотел бы оказаться на ее месте. И потому не латинское, а вовсе французское выражение “Cherchez la femme!” замерло на моих губах, как бы в последнюю долю секунды прихваченное за хвост зубами.

— Оцени, Башарин, я даже не спрашиваю, что за Ленка такая, — пришел на помощь Вася.

— Ну, Ленка из двадцать третьей квартиры! — выкрикнул тот. — Ну, муж у нее в командировку уехал!

— Ясно, — сказал Вася. — Муж в командировке — это великое дело. Но почему ты из своего захода налево делаешь такую глобальную тайну? Ведь не зарезал же ты эту Ленку?

— Да все моя! — нервничая, принялся объяснять Башарин. — Моя, понимаешь? Сказала — еще один заход, и катись ты на все четыре стороны.

— Мало ли... — начал было Вася, имея в виду, что все женщины только грозятся.

— Она ВСЕРЬЕЗ сказала!

— Настолько ты ее достал?

— Настолько... — вдруг Башарин словно воспрял к новой жизни. — Слушай, я же как решил? Я же понял, что если такого человека, как Ротман, подстрелили, значит, этого киллера всерьез искать будут! Я думал — отпечатки пальцев там, все эти ваши штуки! Что вы его быстро найдете — а тогда ко мне уже никто цепляться не будет!

— То есть решил отсидеться? — уточнил Вася. — А жене-то как объяснил свое отсутствие?

— Когда к Ленке собирался — позвонил, сказал, что халтура. Что напарник у себя дома потолки белит, на работе краску взял и меня пригласил, обещал дать новый кран для ванной. Ну, на два-то часа или там на три нормальная отмазка! А кран я в “Гербалайфе” отвинтил, там жильцы с третьего этажа выехали и кран совсем новый оставили.

— Это ты хорошо продумал, — одобрил Вася. — Значит, решил отсидеться именно в “Гербалайфе”, где целую пустую квартиру для себя приспособил. Что же мы тебя леший знает где отлавливали?

Башарин задумался.

— Знаешь, я вообще-то мало пью... Ну, до чертиков не допиваюсь... А тут и не пил — а такое было! Расскажешь — не поверят!

— Поверю... — Вася покосился на меня.

— Поверим, — пообещал и я.

— Ну... Спрятался я в той квартире, все с собой взял, термос там, пожрать, радио... Ну, заснул. А проснулся я... — тут Башарин сделал такое страшное лицо, чтобы и без слов стало ясно — стряслось нечто жуткое! — Проснулся оттого, что меня за шкирку держат! Я извернулся — и увидел я, ребята!.. Знаете, кого увидел?..

— Самого себя.

Башарин отшатнулся от Васи.

— Ты давай, рассказывай, — напомнил я ему.

— Ребята, моя рожа, чисто — моя! И ни с того ни с сего, на ровном месте — тресь меня в рыло! Я — сдачи! Он на меня прет, я отбиваюсь! Ну, жуть! Сам себя колошмачу!

— Ну и выпер ты его? — осведомился Вася.

— Так он же не один был! — как бы искренне удивляясь, что сразу не сказал такую важную вещь, воскликнул Башарин. — Одного-то я бы выставил! А так мне самому убираться пришлось. И, ребята, что дико — я же спал-то разутый, он мне обувь вслед выбросил. Так выбросил не ботинки, а старые “казаки”, которые я всегда на работе держу, они уже страшные как смертный грех.

— Ну и как, удалось тебе отмыть эти “казаки”?

— Пришлось кое-как...

— А дальше?

— Что — дальше?.. — Башарин махнул рукой. — До утра в парадном сидел. А потом, конечно, смылся.

— Почему смылся?

— Да бригада же! Они же сразу бы тебе позвонили!

— Тоже верно, — согласился Вася, всем видом показывая — действия Башарина не одобряет, но и не порицает.

А действия были такие: улизнув перед явлением бригады, он обзвонил несколько былых подруг, но ни у кого не случилось мужа в командировке. Связался также с дружбаном Борькой Жуковым, и Борька обещал приютить у себя на работе, а трудился он продавцом в магазинчике “second hand”. У Борьки удалось переночевать дважды, а потом на него хозяйка магазина так взъелась, что чуть не убила. Так что убежище вместе с тещиными бутербродами накрылось медным тазом.

— Ну, делать нечего — засел я на этих чертовых огородах! — даже не пытаясь объяснить, как его вообще занесло в Малаховку, подвел итог своих скитаний Башарин.

— Что жрал-то? — с заботливостью старой, видавшей виды няньки спросил Вася.

— А все очень просто. Я там, на огородах, ведь сторожем нанялся!

— Вот это да! — изумился я. — Лягушек, что ли сторожить?

— Нет, там корешок один прикупил земли, дом строит. Место хорошее, все магазины — через шоссе, лет через пять там таких особняков понастроят... Ну, чего-то у него затормозилось, он и нанял меня стройматериалы посторожить. Живи, говорит, там на первом этаже уже можно. Продуктов привез, денег немного дал. Живи, говорит, и гоняй всякую сволочь! Ну, думаю, моя дура скоро остынет, скучно ей станет, вот тут я и появлюсь. Она уж придумает, где меня спрятать. Опять же, сподручнее будет за ментами наблюдать — как они киллера ловят. День живу, другой, а на третий или четвертый...

Он замолчал, всем видом показывая — сейчас будет сказано нечто значительное.

— Ну, ну? — подбодрил Вася.

— Что — ну? Что — ну?! — заорал Башарин. — Я же говорю — опять сам себя увидел! Вы когда-нибудь слышали, чтобы зеркало заговорило?

— Как с похмелюги зеркало бреют — слыхал, а чтобы оно еще и говорило... — Вася всем видом и каждой ноткой интонации давал понять — представляю, сколько ты там выпил, охраняя новостройку, если уж до зеркальных речей дело дошло.

— Какая похмелюга?! — Башарин вскочил.

— Сядь! — гаркнул Вася, не вставая. — По существу!

— Себя увидел! Как живого! Я ему — ну, ты, родной! И он мне точно так же — ну, ты, родной! Попугай, блин! Какаду траханный!

— Кто попугай?

— Ну, этот. Который второй я.

— Вот, Игорек, мотай на свой несуществующий ус, — нравоучительно произнес Вася. — Так судьба наказывает мужчин, которые изменяют женам. Чтобы этого не произошло, лучше тебе оставаться холостяком. Иначе твое зеркало начнет тебе трещать по-латыни. Давай дальше, Валентин. На этот раз хоть обошлось без мордобоя?

— Ушел я от греха подальше, — туманно отвечал Башарин. — Не веришь, да? А я засел на той новостройке и начал пить. Думаю — семь бед, один ответ, если я уже сошел с ума, то от водяры мне хуже не станет.

— Судя по всему, пил ты там долго.

— Не знаю. А потом приехали какие-то, те самые, гипнотизеры, что ли, как раз когда я за картошкой шел, гонять меня стали. Ну а потом — вы...

— Спасибо бы сказал, что нас туда занесло, — напомнил Вася. — А теперь давай-ка подробнее про того двойника.

— Это действительно второй я, — подумав, сказал Башарин.

И больше следователь угрозыска ни фига от него не добился.

— А что ты рассчитывал услышать? — спросил я Васю, когда Башарин убрался спать в кресло. — Что он присутствовал при создании нереала? Или он бы взял да и признался, что сам изготовил тульпу по своему образу и подобию?

Вася сидел хмурый и смотрел на стакан с остывшим чаем.

— Этот бедолага — не совсем Башарин, — сказал он. — Валентин мужик пугливый, а этот как что — так в рыло... Если бы этот идиот хоть попытался с ним поговорить!

Я не понял, кто тут идиот — Башарин или нереал.

— Ну, я еще понимаю — в “Гербалайфе” это было невозможно. Но в Малаховке? Стоп! — Васька треснул кулаком по столу — Я все понял! Эти сволочи отправились в Малаховку за настоящим нереалом! Из этого следует — что? Что нереал тоже поселился на огородах!

— Погоди, погоди! — я даже замахал на него руками. — В огороде бузина... то есть нереал... Ты подтасовываешь! Ну, забрел нереал в Малаховку, ну, столкнулся с Башариным!..

— Не-е-ет! Они его там выследили! А Башарин им подвернулся случайно!

— Думаешь, маги не смогли впотьмах отличить человека от нереала? — я даже обиделся за магов. — Василий, это нам с тобой разницы не видно, а им-то видно!

— А почему они тогда Башарина гоняли? — резонно возразил Васька. — Значит, разница минимальная! Такая, что ею можно пренебречь! Помнишь, что говорил Астралон? Тульпа неотличима от человека!

— Да что ты так завелся? Да еще в четвертом часу ночи? Кто он тебе, этот нереал? Брат, сват? Откуда вдруг такая горячая любовь к гибриду тульпы и инкуба? И с чего ты вдруг решил, будто он в этом мире — как беспомощное дитя? Вон в “Отчем доме” чуть человека не убил, Башарину в торец заехал! Мало ли, что он не понимает, откуда взялся?..

— А ты вообрази, — проникновенным голосом сказал Вася. — Ты только вообрази — вдруг ты оказываешься непонятно где, среди незнакомых людей! Ты знаешь, что должен совершить что-то этакое, и творишь, но при этом у тебя нет ни квартиры, ни денег, ты вроде сумасшедшего, которого случайно выпустили! Вот скажи — нужно тебе, такому, помочь?

— Сумасшедшему место в дурдоме... — подал голос из кресла задремавший было Башарин. И, надо сказать, весьма кстати.

— А если бы ты завтра проснулся где-нибудь в Африке, в племени мумба-юмба? Тебя ведь там бы тоже приняли за сумасшедшего! — развернулся к Башарину Вася. — Ты, скажем, берешь банан и жрешь, а у них не принято, чтобы посторонние видели, как ты питаешься.

— Ну, это ты уж загнул! — Башарин даже проснулся от возмущения, а я посмотрел на Васю с некоторым уважением.

— Ничего не загнул, в каком-то журнале читал, — сказал Вася.

Вовсе это было не из журнала, а какой-то латиноамериканский писатель придумал, то ли Маркес, то ли Борхес, но мучительно вспоминать, что за писатель такой, я не стал — Васька сейчас был интереснее всякой литературы.

— Если ты видишь, что ребенок тонет, ты же бросишься на помощь? — наступал он на Валентина. — Ну так этот нереал — все равно что ребенок! Попал в мир взрослых людей, ничего не понимает, делает одну глупость за другой!

Башарин посмотрел на следователя Горчакова, как на малое дитя, проповедующее реальность Дед-Мороза, устроился в кресле поудобнее и накрылся с головой старым спальником, всем видом показывая, ну вас, ругайтесь хоть до утра...

Долго бы мы еще спорили о странном Васькином желании непременно взять нереала на руки и унести его от плохих дядек, но странная мысль проклюнулась среди извилин.

Иногда мои извилины мне самому напоминают огородные грядки — не пряменькие, как положено, а взаимоперепутанные. Я бросаю в них семечки, иногда — сам того не ведая, семечки прорастают, откуда ни возьмись — торчит этакий баобаб, не давая места более полезным растениям, и выкорчевывать его я тоже не могу — кто его знает, а вдруг на нем что-то ценное созреет!

Мысль эта была такая: что-то этой ночью прозвучало очень даже знакомое, как будто несколько дней назад подвернулся кусок веревочки, а сейчас вот — второй кусок, так что если их связать...

И в придачу это была очень смешная мысль.

— Васька! А ты сам — откуда взялся?.. — в совершенно театральном ужасе спросил я.

— Я? — Вася посмотрел на меня так, как все последние дни, взглядом санитара, которому давно осточертели закидоны палаты номер шесть до такой степени, что он сдвинется с места только при явной попытке самоубийства.

— Ты, ты! — мой ужас непостижимым образом, вопреки всем нотациям Станиславского, переплавился в восторг. — Ты ведь тоже — человек, каких не бывает! Тебя кто-то придумал! Ты — нереал!

— Я — нереал? Очень хорошо, — Вася демонстративно посмотрел на часы. Имелось в виду, что если человек в это время суток даже не уложил башку на подушку, то все равно фактически спит и грезит. — Я — серьезно! — серьезно, впрочем, не получилось, рот разъезжался. — Не ори. И без тебя тошно.

— Вася! У тебя хоть один выговор есть? Он повернулся ко мне и посмотрел то ли с недовольным удивлением, то ли с удивленным недовольством, тьфу, меня чуть было не занесло.

— А почему у меня должны быть выговора?

— Они у тебя ДОЛЖНЫ быть! У всех же у ваших есть!

— Ну, ладно, возьми бумагу, напиши мне выговор. Самое подходящее занятие в четвертом часу утра, подумал я, и достойное завершение бурной ночи. Но ведь не спится же!

— Вася! У кого из твоих сослуживцев вот так же, как у тебя, за много лет нет ни одного выговора? Только честно!

Вот это на него подействовало! Вася возвел очи к потолку, стал припоминать — и, конечно же, такого человека среди своих ровесников в недрах угрозыска не нашел.

— Ну, если человек грамотно работает, все делает правильно — за что же ему выговор? — спросил Вася, но он уже думал мысль, которую я вложил в его чересчур безупречную голову.

— Вася!!! Того, кто в вашей системе работает ПРАВИЛЬНО, какое-то время спустя находят в заброшенном сарае. Он там с весны лежит и ждет, чтобы пришли и собрали его в полиэтиленовый пакет.

— Значит, на том основании, что я жив?..

— Не только! — тут уж я заорал. — Кто-нибудь контролирует твою работу? Нет, ты скажи — начальство мешает тебе действовать на свой страх и риск? Кто-нибудь спросил тебя — почему ты привлек к расследованию совершенно постороннего человека?

Я показал на себя большим пальцем. Он смотрел на меня, сдвинув светлые брови, как смотрел бы на привокзального жулика, позволяя ему десять минут заливать про свою невинность, чтобы потом срезать несомненными фактами.

— Кто-нибудь запретил тебе использовать меня в таком серьезном деле? Да ты же не мент — ты частный сыщик, который получает зарплату от государства! Про тебя образцово-показательное кино снимать надо! — кажется, меня опять понесло, но остановиться я не мог бы под дулом пистолета. — Ты, честный, умный, активный, неподкупный, любимец начальства, что еще?.. В порочащих связях не замечен!

Тут до меня дошла еще одна истина.

— Васька... А ведь ты вообще ни в каких связях не замечен!

— Ты имеешь в виду — с женщинами? — догадался он.

Я кивнул. Раз шесть по меньшей мере. И с разинутым ртом — вот ведь дурная привычка...

Он отвернулся и стал смотреть в окно.

Честное слово, не знаю, о чем он думал.

— Ни фига себе! — возможно, мысленно произнес он, но почему-то получилось вслух. — За этой работой вообще всю физиологию забудешь. Ведь сколько раз уж говорил себе — нужно наконец познакомиться с толковой девицей и жениться!

Тема для нас обоих была болезненная.

Но я про себя все знал — я уже понял, почему мне нужна именно Маргарита, почему тридцатилетняя, подходящая по возрасту и социальному положению дама мне совершенно ни к чему... Я допускал, что и у Васьки есть одна, но пламенная страсть. Но с той же степенью вероятности он мог просто забыть, сколько времени пролетело с его последнего интимного контакта. Возможно, он сейчас в глубине души загибал пальцы, считая месяцы... судя по продолжительности молчания, счет уже пошел на годы...

Вот такая же хмуро-озадаченная и почти непреклонная рожа у него была...

Стоп!

— Вася... — Я сделал глубокий вдох. — Нужно срочно позвонить Астралону и спросить у него, что такое канал!

Вот теперь два конца веревочки, вынырнув из моих извилин, завязались в узелок!

— Канал — это наш общий геморрой, — немедленно отвечал Вася. Имелось в виду, что со дна городского канала постоянно поднимают всякую дрянь, заниматься которой приходится угрозыску. Трупы бомжей — это еще полбеды, был случай, когда в этом болоте плавала спортивная сумка, а в ней — аккуратные пакетики с белым порошком совершенно запредельной стоимости...

— Да нет же! Помнишь, Таир говорил, что не хочет перерубать канал?!. — тут меня прошиб пот, прямо-таки выстрелил на лице. — А сегодня — дед-вонючка! Помнишь, орал — не рвется да не рвется!

Вася молчал. Лицо было каменное — почище, чем у Баширина...

— Вася! Это — не тот ли часом канал, которым нереал связан со своим автором, то есть создателем?..

— Иди в задницу... — совершенно неуставно выразился следователь угрозыска, но меня уже несло, и на сей раз я был на верном пути!

— Потом — твое прошлое до того, как ты сюда переехал. Если ты где-то учился — почему к тебе ни разу не закатились однокурсники?

— Закатились, — буркнул он.

Мы познакомились в турпоходе, примерно десять лет назад, и он тогда уже трудился в своем угрозыске, и был точно такой же — средний. Среднего роста и комплекции, средней рыжеватости. Средней приятности в обхождении.

Но кому же понадобилось выдумывать его такого?

Если я прав — а я, конечно, неправ, ведь если я прав — это катастрофа для Васьки, но хочется отшлифовать фантазию до совершенства, — то кто-то, придумав Ваську, сочинил ему и биографию. Ровную такую биографию, благополучную и красивую — одни его подвиги в походах чего стоят! И ведь с него одного никогда не срывало течением сапог! У него одного не промокали спички, документы, обратные билеты, запасные носки и прочие уязвимые детали. Что бы сие означало? Какой резон создавать нереала без конкретного задания? Или в назначенный час Вася стряхнет с себя всю эту шелуху, выпрямится в полный рост и пойдет крушить направо и налево?

Очевидно, мы с ним думали одно и то же, только я искал доводы в пользу версии “Васька — нереал”, а он искал контрдоводы.

— А если я — эта самая сущность, этот самый микролептонный кластер, то какого хрена Астралон не догадался? — спросил Васька. — Он же все-таки маг!

— Понимаешь... Не маг он. Он просто много читал про магию и запомнил кучу всякой дряни, — объяснил я то, что он сам знал не хуже меня. — Маг-теоретик! Вот Таир — этот действительно...

— Да? — тут я понял, .что Васька перестал сопротивляться. Очевидно, он знал про себя что-то такое, о чем нам, грешным, не докладывал. И пот опять прошиб меня. Даже при стычке с магами не было так страшно... Он походил из угла в угол, помял рукой физиономию — и вдруг его осенило вопросом!

— Послушай, Игореш! hо если я — нереал, то кто меня придумал?

— Тебя?.. — эту самую мысль только что раскручивал и я!

— Рассуждая логически, каждый выпускает такого двойника, в который вкладывает все несбывшиеся мечты и несостоявшиеся убийства... — он как-то удивительно горестно фыркнул. — Двойника-мстителя! Вот нереал, винегрет ходячий... Так он — ты вспомни! — высок, могуч, насчёт баб — о-го-го! Прям тебе Шварценеггер в натуре, блин! А я? Кто мог мечтать о такой морде? И о таких жалких ножонках?

Васька малость кривоног. В походах, когда дело доходило до снимания штанов и щеголяния в плавках, шуточки у ребят были простенькие. Про меня из года в год говорили — хорошего человека должно быть много. Или интересовались, как насчет зеркальной болезни. Про Ваську раз и навсегда было сказано: Бог посмотрел на его ноги и придумал колесо.

М-да, кто бы мог мечтать об этой простенькой рожице, об этих рыжеватых волосишках? О внешности, с которой можно затеряться не только в толпе, но, наверно, в пустыне Сахара?..

— Васька, тебя придумал Джеймс Бонд! Мы полчаса отрабатывали версию иностранной разведки и пришли к выводу: при том бардаке, который теперь творится в стране, вовсе нет нужды изображать неприметность и втираться в высшие сферы. Пойди на здешний базар, попытайся купить более трех литров спирта — и через полчаса тебе предложат один из тех самых “ядерных чемоданчиков”, которые, по сенсационному сообщению генерала Лебедя, исчезли из России в неизвестном направлении. Весит такой чемоданчик около тридцати кило, а как грохнет — сто тысяч человек воспарят...

Вернее, отрабатывал я, Васька больше молчал и слушал. Слушал и вглядывался...

— Ты чего это? — спросил я. Сделалось тревожно.

— Ничего... — с легкой гнусавинкой соврал он. — Мыслишка одна...

— Ну?

— А ведь нереал — не я, а ты...

— Я?!

Он кивнул. Научиться бы мне так строго и определенно кивать!

— Ну и что же во мне нереального?

— Все. Люди так себя не ведут.

Да-а... Приехали...

Васька был прав. Вся моя нелепая жизнь свидетельствовала — придуман кем-то спьяну. Или же нашелся специалист, который умеет выпускать из человека все то, что ему не требуется, материализуя и отправляя куда подальше, чтобы назад не вернулось.

Вот кто-то и избавился единым махом от всей своей придури!

— Я — нереал! — с этим воплем я вскочил и изобразил руками то, что старшеклассники на дискотеке, как бы пытаясь нокаутировать потолок. — Я — нереал! Вяжите меня, православные, я — нереал!..

И шлепнулся обратно, потому что Васька резко толкнул меня в грудь.

— Вот теперь все ясно! — в полном восторге заговорил я. — Только нереал может влюбиться в собственную ученицу, изнасиловать ее стихами Федерико Гарсиа Лорки, вылететь из школы в три шеи, связаться с шестью газетами и двумя журналами сразу, а в довершение всего принять участие в охоте на нереала! Васька, я понял методику этого дела! Маг делит человека пополам! Оставляет ему все нормальные человеческие качества, а из всего остального лепит нереала!

— Двойника, — спокойно поправил Васька. — Нереал — это когда винегрет.

— А я?

— А ты просто дурак...

Ну да, подумал я, конечно, если человек знает стихи и латынь, если он умеет пародировать былины и высокий штиль, если он вообще не стыдится своего высшего образования — так он уже и дурак!

— Стоп! У меня же бабушка есть! Природная бабушка! — никогда факт существования старушки не приводил меня в такой бешеный восторг. — Васька, а у тебя бабушка есть?

Он вздохнул.

И тут мне в третий раз стало страшно до холодного пота.

Я не просто понял, что угадал. Я окончательно убедился в этом.

— Погоди, погоди... — забормотал я, вдруг испытав совершенно идиотское желание — обнять Ваську и уложить его рыжую башку себе на грудь. — Погоди, это все не так просто! Мало ли что ты никого не можешь вспомнить! Есть такая штука — амнезия! Тебя треснули по башке — и ты забыл все детство и всю юность.

— После чего меня взяли на работу в органы... — пробурчал Васька. — Нет уж, придумывай что-нибудь другое.

— И в конце концов, даже если ты чей-то двойник, что с того? Ты вот работаешь, квартиру имеешь, “пазлс” собираешь... книги читаешь... Ты же не виноват, что ты — двойник!

— Нет, Игореша, я не двойник. Двойник бы помнил всю биографию своего... ну; как он называется?.. Родителя! А я не помню. Я сконструирован, Игореша. Я-то как раз и есть нереал. Ты вспомни, что мне Таир сказал, когда мы впервые встретились? Он сказал — ладно, живи уж, не ты мне нужен! То есть — он искал СВОЕГО нереала! В которого впилили инкуба. А я был просто НЕ ЕГО нереал. И он меня оставил гулять...

На Ваську страшно было смотреть. Он весь съежился.

— Ну и что? Ну, нереал! Что же теперь — раньше смерти помирать? — мне всяких страдальцев доводилось утешать, но чтобы нереала — такое впервые...

— Да я, наверно, и помереть теперь толком не могу. Я же не человек. Я — конструкция!

Срочно нужно было что-то предпринять.

— Как во городе было во Урюпинске, проживал там свет дородный добрый молодец, — нараспев заговорил я, — во урюпинской ли во ментовушке, добрый молодец свет Васильюшко, по прозванию нереалушко...

Васька вскочил, треснул кулаком по столу, посмотрел на меня и выскочил из комнаты. Я так и остался сидеть — как будто кулаком по лбу схлопотал.

Не подействовало! Впервые в жизни древнерусское настроение не подействовало!

Я ведь только хотел насмешить!..

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

У МАГОВ СВОИ СРЕДСТВА, У СЛЕДОВАТЕЛЕЙ — СВОИ

Где бы ни болтался всю ночь Василий Горчаков, а утром ему полагалось присутствовать и в кабинете, и на планерке, и со сводкой знакомиться, и вообще проделывать все то, за что он исправно получал зарплату.

Даже если ночью он узнал о себе то, что ему совершенно не понравилось.

Вернее, так: никакого особого открытия Игорь Синицын для Васи не совершил, Вася и сам чувствовал, что с ним что-то неладно, и особенно ясно это понял у ложа спящей красавицы в “Гербалайфе”.

Но вот так сплести в одну цепочку сверхположительное отношение начальства, редкую во всем, когда дело не касалось магии, удачливость и совершеннейшее нежелание Васиной психики предаваться воспоминаниям...

Немудрено, что следователь Горчаков прибыл на работу в прескверном расположении духа.

И первым делом взялся обзванивать все службы, которым давал задания по делу киллера в “Бастионе”.

В городе не нашлось ни одной Марии Колесниковой, а чтобы расширить ареал поиска, пришлось подключить соседей.

— Василий Федорович? — девичий голос в трубке был какой-то виноватый. — Я по вашему заданию. Ни у нас, ни в Протасовской области подходящей Марии Колесниковой не обнаружено.

— А?.. — Вася попытался задать вопрос, но девушка словно мысли читала!

— Ни Марины, ни Марианны, ни Маргариты!

— А вообще Колесниковых много?

— Много, шестьдесят три семьи и шесть одиночек. Вася задумался.

— И что, в этих семьях — так-таки ни одной Маши?

— Есть Марья Игнатьевна, семьдесят три года, Мария Хасбулатовна, семьдесят один год. И есть семнадцать Марий в возрасте до восьми лет. Тоже не то?

— Не то...

Похоже, Ротман связался с какой-то Колесниковой, когда в юности ездил на учебу. Но он неоднократно клялся и божился, что не только Колесниковой — вообще ни одной Марии знакомой никогда не имел, а не то чтобы переспать! Надо бы спросить его про Марин и Марианн, подумал Вася, а также Маргарит... Еще Марфы есть!

— Мы также проверили Колесовых, Колесничих, Колесковых, Колесянских!.. — зачастил девичий голос. — Есть Марина Подколесина! Двадцать два года!

— Она! — воскликнул Вася. — Все данные! Фотографию! Немедленно! Факсом!

Девушка на том конце провода явно перепугалась.

— Сейчас, сию минуту!

Но не сию минуту, конечно, а черед четверть часа факс пробился к Васе. Марина Подколесина была приятной девицей, и что важно — трудилась в сфере бизнеса.

Вася сел на телефон.

— “Бастион”? Асенька? Горчаков. Проверьте по документам — не было ли контрактов с фирмой “Гудинг”! Срочно!

Версия выстраивалась прямо замечательная — представительница крошечной фирмы совращает хозяина большой фирмы, ноу нее есть жених, брат, сват, дедушка, одноклассник, сумасшедший сосед... Найти бы только теперь связь между этим дедушкой и Башариным...

Башарин!

Долго он на макаронах по-польски не продержится!

Не бежал бы...

Еще утром Вася растолкал Игоря, они скинулись, и Синицын был командирован за продовольствием. Следовало также учесть, что на Базе хронодесанта уже даже соль подъели. Вася с Игорем проверили, работает ли холодильник, и решили загрузить его пельменями. Пельмени — дело сытное, большой возни не требует, испортить их сложно. Если сваришь в кашу — все равно сожрать можно, особенно со сметаной.

Но вот как проконтролировать Синицына? Он ведь может пойти на базар, где все продукты дешевле, отвлечься на красивый кадр и очнуться уже к вечеру на каких-нибудь редакционных посиделках!

Вася положил на стол выданный Сорокиным и все еще не отнятый мобильник. Это была стойкая техника — как Вася на нее ни таращился, даже не попыталась звякнуть. Тогда следователь Горчаков взялся за безнадежно-перспективную затею — обзванивать участковых.

Вопрос ко всем к ним на протяжении двух недель был туманный:

— Слушай, у вас за последнюю неделю ничего странного не происходило? Нелепого, необъяснимого? Несуразного? Такого, что только руками развести?

— Происходило! — сразу же рапортовал участковый, но описывал какую-то вполне реальную гадость. Подростки у старика деньги отняли, игровой автомат при помощи пьезозажигалки разбомбили...

— Это как? — изумился Вася.

— Ну, эти сволочата умеют! Если знать, куда нацелить разряд, оттуда все жетоны высыпаются.

— Холодильником крышу машины проломили? — сообщал очередной участковый.

Васино сердце начинало колотиться. Такой идиотский поступок мог совершить только нереал.

— А ну давай излагай!

— А чего излагать? Один козел поставит на машину целую пожарную сирену. Ночью на капот кошка прыгнет — оно и орет как резаное. Весь дом на дыбы встает. А другой козел не выдержал и с шестого этажа холодильник скинул. У него там стоял старый на балконе — ну и вот...

— Второй козел откуда взялся? — с угасающей надеждой поинтересовался Вася.

— Да живет он там! Уже лет двадцать.

После двух сотен таких сообщений Вася понял, что город сошел с ума окончательно и бесповоротно. У всякого нормального человека должна была по итогам двухнедельного опроса возникнуть мысль о немедленном бегстве, возникнуть — и затормозить о расписание движения поездов: Нормальному-то человеку не так-то просто дозвониться до вокзальной справочной службы. Вася же, нечетко осознавая мотивы своего решения, злоупотребил служебным положением и позвонил в вокзальное отделение милиции. Оно же присматривало за соседним рынком и чуть далее — до самого Дома колхозника.

— Антошин? Валера? Горчаков это, — представился Вася и задолбил тошнотворно-казенным голосом навязшие в зубах слова: — Слушай, у вас за последний месяц ничего странного не происходило? Нелепого, необъяснимого? Несуразного? Такого, что только руками развести?

— У нас всю жизнь околесица! — обрадовался Антошин. И начал было излагать последнюю свою стычку с общеизвестным вагонным вором Сашей Винокуровым, который работал по пригородным электричкам и имел глупость нечаянно доехать до вокзала как раз тогда, когда Антошин провожал на дачу жену с тещей.

— Да нет же! — Вася уже не говорил, а стонал. — Мне нужно что-то необъяснимое. То, чего нормальный человек ни в жизнь не вытворит! Ведь твой Винокуров — нормальный?

— Более чем! — согласился Антошин. — Когда я с ним разбираюсь, мне даже начинает казаться, что я сам — ненормальный, такая это хитрая сволочь! Так тебе чего надо-то?

— Мне нужны все мелкие недоразумения. Ну, скажем, шел человек по вокзалу, шел — и вдруг на столб с часами вскарабкался.

— Это было, а как ты узнал? — изумился Антошин.

— Тьфу! — Вася вздохнул с таким прискорбием, какое следовало бы приберечь для ближайших похорон. — А чего его на столб понесло?

— Идиот потому что... — тут и Антошин похоронно вздохнул. — Поезд запаздывал на пять минут, он и решил сверху посмотреть. Ты же знаешь, там у нас поворот...

— Встречал кого-то? — догадался Вася.

— Подругу, если не врет. Оба помолчали.

— Значит, не было ничего идиотского? Ни на вокзале, ни на базарчике? — безнадежно спросил Вася.

— На Машку какой-то хмырь напал, — подумав, вспомнил Антошин. — Вот это точно было по-идиотски!

— На какую Машку?

— Беляши у нас продает, — объяснил Антошин. — Ну и вот — чуть ли не в шесть утра! Знаешь, когда первая электричка из Уфимова приходит? Она там на выходе со своим ящиком торчит. Самое время брать ее беляшную кассу! У нее в сумке, может, рублей сто всего и было.

— Так-так-так! — произнес Вася, сам себе напомнив в этот момент присевшего перед прыжком и от нетерпения завертевшего задом кота. — Похоже, что она-то мне как раз и нужна! Что, если я сейчас до вас добегу?

— А добеги! Может, хоть ты поймешь, что это за ерунда такая произошла! — Антошин был сейчас всего лишь голосом в трубке, и довольно нейтральным голосом, но Вася явственно увидел ехидную улыбку лейтенанта, которая особенно удачно получается на круглых усатых физиономиях. — Я тебе, что было, рассказываю!

— Ну и что было? — даже чуточку наигрывая интерес, спросил Вася.

Антошин с каким-то унылым возмущением рассказал, как незнакомый мужик при всем честном народе пытался сдернуть с продавщицы сумку и как его всем базаром гнали прочь.

Вася слушал и все отчетливее понимал, что речь идет о нереале. Потому что нормальный человек по крайней мере подождет первой электрички из Уфимова, которая разберет у продавщицы весь ее подгорелый товар.

— Ты не знаешь, она там каждый день свои беляши продает? — спросил он.

— С утра — так точно. Погоди, я в окно выгляну.

— У тебя же окно на площадь выходит!

— Я в коридорное. Оттуда как раз угол базара виден. Через полминуты Антошин снова возник в трубке.

— Твое счастье — торчит, дура толстая!

— Почему это — дура?

— А что, скажешь — умная? Умные вон в Доме колхозника кофе пьют, — отрубил Антошин, имея в виду деловых женщин.

Вася поспешил к вокзалу.

Антошин встретил его у входа и вывел к нужному месту.

Железный ящик с беляшами стоял впритык к киоску, в заветренном месте, так, что продавщица даже могла, понемногу перемещаясь, торговать не на солнцепеке, а в тени. Это был последний солнцепек уходящего лета, и близились дни, когда, наоборот, продавщица со своим ящиком будет искать теплого заветренного местечка.

— Ну, Колесникова, это по твою душу! — сказал он тетке, которая как раз в качестве живой рекламы доедала беляш. — Насчет того кретина.

— Мария Колесникова??? — в полнейшем изумлении спросил Вася.

И, видать, хорошо в него въелась служебная выучка: рот приоткрылся, глаза вылезли на уши, но рука сходу предъявила документ.

— Мария Ширинкина! — злобно отвечала тетка. Она действительно была толстой и неуклюже завернутой в два халата — серый и поверх него еще один серый, которому полагалось считаться белым.

— Ширинкина? — переспросил Антошин. — Это что еще за новости? Ты же всю жизнь была Колесникова! Замуж, что ли, вчера выскочила?

— Попрошу документы! — не менее злобно, чем тетка, вызверился опомнившийся Вася. Когда прижимало, он умел это делать в наилучшем ментовском стиле.

Тетка достала какое-то удостоверение в коричневых корочках, по которому она числилась технологом не пойми чего. Главное — имелась фотография десятилетней давности.

Но по документам Колесникова действительно была Ширинкиной!

— А кто же тогда Колесникова? — поинтересовался Вася, глядя на Антошина с вполне объяснимыми чувствами.

— Машка, кончай вилять! — велел тот продавщице. — А то я до тебя доберусь...

— А зачем вам Колесникова? — по глазам тетки Вася понял, что Антошин не соврал, просто придется разгребать очередную путаницу.

— По факту нападения с попыткой отнятия денег в рабочее время, — сформулировал Вася. Он знал эту сварливую, но притом и пугливую базарно-вокзальную публику. С ними нужно было попроще.

— Это в среду утром, что ли? — догадалась продавщица. — Ну, тогда я — Колесникова! Очень интересно! В среду чуть не убили, а милиция только сегодня заявляется! Две недели спустя!

— Девичья фамилия? — уточнил Вася.

— Вроде того.

— А если точнее?

— Мать замуж вышла за этого своего, за Ширинкина, он меня удочерил, я маленькая была, — неохотно объяснила продавщица. — Сюда переехали, из Красноярска. Потом во дворе меня дразнить стали — Ширинка! Я сообразила, потребовала, чтобы меня на прежнюю фамилию вернули. Всюду Колесниковой называлась, а по документам — Ширинкина, вот и получалась путаница. Мать потом со своим развелась, документы не поменяла, у нее точно такая же путаница пошла. Нас с ней те, с кем во дворе жили, Колесниковыми знают, с кем в шестой школе училась — Ширинкиными, с кем в цеху — опять же я Ширинкина, а сюда меня дядя Коля устроил, он меня Колесниковой знает, так и пошло.

Вася понял, что замуж Машка так и не вышла. Хотя это было наилучшим способом избавиться от дурацкой фамилии.

— Вы скоро освободитесь? — спросил он.

— А что, опять показания давать? Делать вам там нечего!

— Другие показания! — Вася соорудил каменное лицо, сдвинул брови и всем видом показал: Машка, настал твой звездный час!

— Какие еще?..

— По делу о покушении на Валерия Ротмана! — отчеканил Вася, внимательно следя за эффектом.

— На Ротмана? Которого киллер недострелил? — в полном восторге уточнил Антошин.

— На Валерия Ротмана? — повторила Машка. — Это на какого же? На... Валерку?.. Ой!..

Вася, отгородившись от мира каменной физиономией, внутренне ликовал и плясал вприсядку.

— Это же надо... — бормотала потрясенная Машка. — Это за что же его?.. Это — как?.. А он — жив?..

— Пошли, — распорядился Вася. — Зайдем на вокзале в отделение, побеседуем, потом вы сюда вернетесь. Это недолго...

Машка захлопнула крышку ящика, дернула ручку и потащила его за собой. Он, дребезжа, поехал на маленьких и, очевидно, кривых колесах. Машка волокла эту штуковину с поразительно обреченным видом, основательно нагнувшись вперед, и сделалась вдруг похожа на заезженную лошадь.

На вокзале ящик оставили под присмотром Машкиной соратницы, торговавшей беляшами не под открытым небом, а в помещении, и поднялись на второй этаж. Антошин предоставил комнату, а сам вышел, соблюдая служебную этику, субординацию и прочие ментовские добродетели.

— В общем, так, — начал Вася. — Ротман жив, даже ранен не очень опасно. Но есть основания полагать, что в него будут стрелять еще раз, или два, или сколько понадобится, пока не убьют. Дальше. Этот киллер, видимо, знал Ротмана со школьных лет. Поэтому мы ищем всех, кто учился с Валерием Яковлевичем, кто с ним дружил...

— Киллер?.. — заграничное слово в Машкиных устах исполнилось ароматом неземной романтики. — Ну, прямо как в сериале!..

— И еще каком сериале! — подтвердил Вася. — Значит, вы в юности были знакомы с Ротманом. Вы знали его друзей...

— Да никого я не знала... Были, конечно, друзья, но они все были знаете какие?.. — Машка вдруг скривилась и передразнила какую-то особо ненавистную ей бабу: — Мальчики из хороших семей!.. Я их только издали видела. Когда они к нему приходили. А с Валеркой мы жили в одном дворе.

— Ну и как, бегал за вами? Машка задумалась.

— Он меня постарше был года на три. А что? Если у него папа завмаг, то ему уже за мной и бегать неприлично?

— А как он вообще относился к девочкам? Активный был? Или не очень?

— Будешь активный, когда такая мамочка дома сидит и в окошко глядит! ;

— Так-так-так... — произнес Вася. — Значит, мамочка лучше знала, с кем ему дружить?

Одновременно он выстраивал версию. Похоже, что-то между бизнесменом и продавщицей беляшей намечалось. И было задавлено в зародыше. Повод ли это, чтобы стрелять? Смотря для кого...

— Она вообще все лучше всех знала! — в Машкином голосе была ненависть.

Возможно, Ротман считал Машку Ширинкиной, подумал Вася, Колесниковой ее звали только во дворе, а с дворовыми он особо не дружил... Не было ли парня, который положил на Машку глаз в то время, как она вертела хвостом перед Ротманом? Тоже не основание для стрельбы, но хоть что-то! Ведь другой Машки Колесниковой в городе просто нет! Значит, каша заварилась из-за этой...

— Знаю я таких мамочек, — проникновенно сообщил Вася Машке. — Дрожат над своим сокровищем, а потом только удивляются, откуда у сокровища шприц в ванной, пустые бутылки под тахтой!

— Вот, вот! — обрадовалась Машка. — И чуть что — сразу за кошелек хватаются. Сунут в лапу кому надо — и опять порядок! Деньги-то есть, чего же не тратить на ребеночка?..

— Значит, был типичным маменькиным сыночком? — уточнил Вася.

— Да уж!

— И парни во дворе его не уважали?

— Да кто его видел? В школу убежал, из школы прибежал...

— А вы, я так думаю, были королевой двора?..

Машка улыбнулась.

Если бы стесать с нее сорок кило, нажитых на беляшах, и выбросить на помойку базарные халаты, и причесать по-человечески... Вася вдруг понял, что это была крупноватая, но яркая деваха, мечта незамысловатого парня с ближайшего завода.

Но эта деваха что-то скрывала... Узнав о покушении, она перепугалась всерьез. Может быть, подозревала, кто виновник сего торжества?

Впрочем, главное Вася выяснил — корни странного покушения, а вместе с тем и человека, породившего нереала, следует искать именно в том дворе, где провел детство и раннюю юность Ротман. Поэтому более он продавщицу не мурыжил, поблагодарил и отпустил с миром к жестяному ящику.

Время было уже почти обеденное. Конечно, можно было закусить беляшами. Но на базаре понастроили всяких кафешек, пельменных, чебуречных, и даже воздвигся ларек с восточным названием “Шаурма”. Вася решил, что надо бы этой шаурмы отведать. Если цена приемлемая, конечно. Он спросил у Антошина, что это такое, получил наилучшие отзывы и отправился лакомиться.

Базар — он и есть базар. Соблазнов там хватает. Вася сперва застрял возле мужиков, разложивших на газетах всевозможные железки, от ржавых сапожных гвоздей до детонатора к взрывному устройству. Потом попытался сторговать маленький кипятильник, из тех, которыми начальство регулярно запрещает пользоваться на рабочем месте. Далее он набрел на тележку с просроченным товаром: кетчупом, “одноразовой” китайской вермишелью, банками растворимого кофе и почему-то шампунем. Эти тележки выгонялись внезапно, продавец торопливо, зато во всю глотку выкликал цены, вдвое меньше привычных, и товар разметался прежде, чем успевали подбежать стражи порядка. Вася взял и кофе, и вермишель, обеспечив себя завтраками как минимум на неделю.

Что характерно — закупки он произвел в рабочее время. Уже близко был восточный киоск, у которого клубились любители шаурмы, уже и слюноотделение началось у следователя угрозыска, когда он заметил возле прилавка знакомую крупную фигуру.

Игорь Синицын покупал туалетную бумагу. Сперва Вася обрадовался — вот ведь как его приятель проникся заботой о Башарине! Ясно же, что на Базе хронодесанта нет элементарных вещей!

Потом он заметил, что у Игоря, кроме сундучной сумки с фотооборудованием, появились два объемистых пакета.

Загрузив бумагу, Игорь неторопливо проследовал вдоль киоска — и вдруг кинулся в просвет между двумя грузовиками. Вася, очень этим маневром заинтересовавшись, забежал с другой стороны и увидел, как Игорь выглядывает из-за угла. Очевидно, полоумный приятель выглядел-таки что-то неприятное. Вася видел только его спину, головы — и той не видел, потому что неопытный в шпионских затеях Синицын выставил ее всю целиком. Но поднялись и опустились плечи — очевидно, это был горестный вздох.

Место, куда заскочил Игорь, на первый взгляд казалось тупиком. Трудно было предположить, что между задней стенкой ларька и забором есть довольно широкая щель, которой воспользовался Вася. Игорь и не предположил. Он вышел из своего случайного укрытия, а Вася перебежал на его место. И тоже выглянул.

Странно вел себя на базаре отставной педагог, насильник печального образа, фотограф-самоучка Синицын! Он брел, Прицениваясь, как и полагалось бы нормальному человеку, но время от времени принимался затравленно озираться. Вася пошел следом, пытаясь понять, что эта ерунда означает.

Время от времени Игорь делал покупки, о полной вменяемости не свидетельствовавшие. Он приобрел последовательно полкило яблок (наверняка надоевших Башарину за время огородного житья, а Базе хронодесанта — на один зуб), пакетик одноразовых носовых платков, электролампочку, третий пакет, куда складывать покупки (два, которые он уже тащил, были забиты под завязку), пачку хны для покраски волос, большую коробку спичек, ангистатик, употребляемый при стирке белья, и комплект пестрых прищепок для белья же.

Вася и про шаурму позабыл...

Что-то же означали все эти странные покупки!

Синицын вошел в павильон.

Этот павильон имел два входа, и Вася поспешил к противоположному, чтобы перехватить безумного приятеля с новыми приобретениями.

Увидев его, Игорь попытался поднести палец к губам и сделать “Тс-с-с!” Но у него в кулаке были зажаты ручки пакетов, так что жест вышел, мягко говоря, дурацкий.

— Ты чего тут скитаешься? — строго спросил Вася. — Это ты так покупаешь пельмени для Башарина?

— Да вот же они, пельмени! — воскликнул Игорь. — Васька, все плохо! Помнишь “Древнерусскую школу ведической реабилитации”? Того амбала, который нам собирался веником карму чистить, помнишь?

— Ну?

— Ну, так он за мной идет! Я уж и так, и этак! Никак от него оторваться не могу! — в полном отчаянии сообщил Васе Игорь. — Я его уже полтора часа по базару вожу!

— И какого рожна ты его водишь по базару? — обалдев от такого события, спросил Вася.

— Я же тебе говорю — он следит! Он же — из тех, из магов! Он думает, что я покупаю продовольствие для нереала!

Следователь угрозыска возвысился до ненормативной лексики.

— Ото! — сказал на это Игорь.

— Ладно, — голос Васин сделался жестяным. — Ты сейчас идешь, не оборачиваясь, садишься в первый же трамвай и уезжаешь. Потом пересядешь и повезешь на Базу всю эту дребедень.

— Я нарочно чего подешевле брал, — признался Игорь.

— Вот и замечательно. Пошел!

Игорь, очень довольный, что перекинул груз со своих плеч на Васины, поспешил к остановке, а Вася решительно пошел навстречу амбалу, способному почистить карму веником. Амбал был достаточно крупен и заметен в толпе. Васе не составило труда заступить ему дорогу

Он просто встал, готовый к самым решительным действиям.

Алконост, а это был именно он, уставился на человека, который, по мнению деда Ворона, вовсе даже и не был человеком, в ярости.

Затевать сейчас свалку ему было не с руки.

Тот, кто вез пельмени для нереала, уже торопливо забирался в трамвай.

— Мы тебе еще канал перережем! — негромко сказал Алконост.

— Вы его сперва нереалу перережьте, — посоветовал Вася. — Ишь, умные!

— Ты чего? — изумился Алконост.

— Чего-чего! Янтры знать надо! Диковинное слово наконец-то стало родным. И, пока Алконост соображал, Вася развернулся и пошел прочь. На душе у него было пасмурно...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

О НЕОБХОДИМОСТИ АФРИКАНСКОЙ МАГИИ В УСЛОВИЯХ РОССИЙСКОГО БОМБОУБЕЖИЩА

Для женщин, работающих в Доме колхозника, девяносто процентов его подлинной привлекательности представляет базар. Этот базар расположен между Домом колхозника и городским вокзалом. Сбегать туда в обеденный перерыв можно запросто — и там же перекусить, хоть беляшом, потому что кафе в офисном здании — дорогое удовольствие. Возможно, цены там взвинтили по западному образцу — чтобы всякая шушера не околачивалась. Чтобы солидные деловые люди могли съесть все тот же бездарный салат оливье, но вшестеро дороже и в столь же солидном деловом окружении...

Алевтина Петрова, как и большинство женщин-клерков наинижайшего разряда, предпочитала базар. Она фактически одна растила дочку, пыталась наладить ребенку правильное питание из свежих продуктов с витаминами, а магазинная свежесть была не по карману. Аля брала в магазине только мясо и фарш, потому что базарная продукция доверия не внушала.

Выйдя из шестистворчатых дверей Дома колхозника за полчаса до истечения рабочего времени (Аля не нарушала трудовую дисциплину, а просто начальница у нее была тоже матерью-одиночкой и все понимала), она поспешила на базар с заранее обдуманным намерением. Следовало затовариться на три дня.

Перебегая улицу, входя в смешные сетчатые воротца, быстро протискиваясь вдоль длинных прилавков, Аля повторяла в памяти список: взять десяток яичек подешевле, растительного масла, два кило картошки, баклажаны и чеснок, яблок или... или... еще Настька затосковала о...

винограде...

Виноград, сказала себе Аля, виноград... Вот именно — виноград! Аллах с ними, с баклажанами, может мать порадовать единственную дочь виноградом?

Тем более, что перед ее глазами был прилавок, на прилавке — деревянные ящики, а над ними нависала усатая, счастливая, сладкоглазая физиономия восточного человека.

— Нравится? — спросил этот человек с такой радостью, как будто минуту назад предложил руку и сердце и вот сподобился согласия. — Попробуй! Пальчики оближешь!

— Дорого, наверно, — ответила Аля, понимая, что такой товар не может быть дешевым.

— Послушай, уважаемая! Твое дело — цену спросить, мое дело — цену назвать, твое дело — сказать “дорого”, мое дело — спросить, а сколько дашь? — весело затараторил продавец, глядя прямо в глаза покупательнице. — Твое дело — вдвое меньше сказать, мое дело — “вай!” сказать, твое дело — “в другом месте возьму” сказать, мое дело — “постой, красавица!” сказать! Ты же не в магазине!

Але стало смешно. А разговорчивый продавец немедленно извлек из ящика гроздь килограмма на два по меньшей мере.

— Бери! — заявил он с таким видом, будто дарил этот гигантский виноград, но цены все еще не называл, а соблазнял крутобокой гроздью, поворачивая ее то так, то этак. — Бери! Вкусно, сладко, полезно! Не жалей денег! Думаешь, у тебя — деньги? Это — не деньги! Рубль — туда, рубль — сюда... что такое рубль? Один рубль плюс один рубль — думаешь, это два рубля?

Его глаза уперлись Але в переносицу.

— Считай, милая! — велел странный продавец. — Один рубль и один рубль — это будет один! Считай!..

— Как же?.. — попыталась было возразить Аля, а пальцы ее сами принялись искать на прилавке оставшийся в Доме колхозника маленький калькулятор.

— Просто! Сейчас объясню! Один и один не может быть два, потому что это один, а два — это не один и один, потому что два с самого начала было два, и не два рубля, потому что два — это иная сущность, чем один, и не может произойти от одного...

Очнулась Аля в огромной комнате без окон и, возможно, без дверей. Жутковатая это была комната, какая-то замшелая, заплесневелая, освещенная, похоже, лишь единственной лампочкой, и то — подвешенной где-то за мебелью на уровне столешницы.

Очнулась она, сидя на стуле, а у ног стояла хозяйственная сумка, из которой, кажется, ничего не пропало. Ася заглянула туда, увидела пакет из толстой бумаги, вспомнила: там — виноград... Но как она укладывала пакет в сумку, как расплачивалась за покупку — это уж было покрыто мраком...

И зачем бы ей, зная, что через час придет дочка с занятий, забредать в какой-то бункер? Ведь не тащили же ее сюда — одежда в порядке, царапин нет, ничего не болит... Раздеть не пытались...

Это Аля могла утверждать под присягой — замочек от джинсовой молнии барахлил, и она всякий раз зацепляла это дело изнутри английской булавкой. Если не знать, где эта булавка расположена, то снять с Али джинсы можно только с помощью ножниц.

Ася, недоумевая, встала и обвела взглядом помещение, самая дальняя стенка которого терялась в беспросветном мраке — если вообще была...

Обстановка почему-то наводила на мысли о том свете, хотя ничего инфернального в ней не было, а стояли канцелярские столы светлого дерева, обшарпанные и крытые листами зеленого картона, как это делалось, пожалуй, в пятидесятые годы прошлого века, а на столах — канцелярские же лампы, от которых тоже явственно тянуло сталинизмом, и стопки картонных папок с истрепанными завязками, и почему-то даже несколько допотопных компьютеров наподобие советской “Искры”, что совершенно не вязалось с обликом бункера.

Аля пошла на свет, с трудом пробираясь между тесно составленными столами, и обнаружила, что лампочка подвешена в большом, впритык к стенке, террариуме. Подставив под нее голову, лежал и грелся подросток-крокодил, чуть поболее метра в длину, как и положено — зеленый. Был он неподвижен, Але даже показалось, что это просто игрушка такая, нелепая в своем реализме до отвращения, и она стукнула костяшками пальцев по стеклу.

Крокодил медленно повернул голову. В глазах его явственно читалось:

— Заберите меня отсюда!

И крокодила можно было понять — он еле умещался в своем жилище, даже хвост у бедняги загибался вверх и торчал в щели между кусками оргстекла, прикрывавшего сверху террариум и придавленного кирпичами.

Но Але было не до того, чтобы дергать крокодила за хвост. Она мучительно пыталась понять, как же это забрела в канцелярско-бетонный бункер. Главное, ведь и сумка цела, и кошелек...

Кошелек!

Аля быстро проверила все свои тайники. Большой кожаный с мелочью лежал даже не на дне бокового сумочного кармана, а довольно высоко, и все же уцелел. Маленький с более крупными банкнотами Аля носила в кармане джинсов. И с ним ничего не сделалось. Был еще потайной карман в плаще — на всякий пожарный случай и чтобы зарплату домой носить. Он тоже оказался нетронутым.

Так что же все это значит?

Взяв на всякий случай сумку, Аля пошла вдоль бетонной стены, огибая столы, протискиваясь между ними, и даже до того расслабилась, что задала себе вопросы: с какого ж это года хранятся тут канцелярские реликвии и экспонаты? Кому они нужны в таком количестве? Почему не выброшены на помойку? Часто ли навещают и кормят крокодила, которому здесь явно не место?

Чем дальше от террариума — тем мрачнее делался бункер, но вдруг чуть ли не перед Алиным носом распахнулась дверь.

На пороге стоял мужчина в черном кожаном пальто, внушительный мужчина, с горбатым носом, с залысинами, лет этак за пятьдесят. На груди его светились два белых треугольничка — безупречная рубашка по обе стороны темного галстука.

Не ожидая увидеть тут такую элегантную особу, Аля шарахнулась. И сразу из-за плеча особы вытянулась посторонняя рука, нашарила выключатель, щелкнуло.

— Ой! — сказала Аля.

Особа не далее как полчаса назад (ну, час, ну, три, но никак не больше, раз Аля еще не чувствовала голода) стояла за прилавком и выбирала для ненаглядной покупательницы наилучший виноград!

Правда, тогда вид у мужчины был более сытый, и усы топорщились бодрее, и глаза были ну такие ласковые, что хоть за ухом его чеши! Сейчас же физиономия сделалась жестче и строже, да и безупречный черный костюм вместо грязного белого халата поверх невообразимой фуфайки, очевидно, придавал ей бледности.

— Не волнуйтесь, — сказал мужчина, и голос был — как из бочки. — Лично вам ничего не угрожает.

Аля на всякий случай отступила подальше. И основания для беспокойства у нее имелись! Вслед за мужчиной вошли два крупных парня, один посветлее, другой — посмуглее, оба в черных куртках с иероглифами на груди, вошел маленький дедок бомжеватого вида, вошел человек неопределенного пола — объемистый, в темном плаще и в низко надвинутой кожаной кепке, из-под которой свисали явно крашеные бледно-желтые лохмы.

— Чего вы от меня хотите? — спросила Аля. И спросила как-то уж очень нервно.

— Хотим, чтобы вы сделали одно доброе дело.

— И для этого нужно затаскивать меня в какой-то бункер?!

— Потише, ради всего святого... — мужчина поморщился. — Сядьте, Алевтина. Мы тоже сядем. Будет нормальный разговор. И вы поймете, почему мы не могли обратиться к вам иначе. Тогда разговора бы не получилось.

— Почему вы так уверены? — Але показалось, что ее агрессивность должна вызвать к ней уважение, и нужно не столько говорить, сколько огрызаться.

— Мы — маги, — мужчина коротко поклонился и наконец сел. — Я — представитель Центра космоэнергетики, мои коллеги Тамаюн и Алконост — из “Древнерусской школы ведической реабилитации”, Эмириэль представляет Академию белой практической магии...

Некто в кожаной кепке кивнул. Но его половая принадлежность от этого яснее не сделалась.

— ...А это — знаменитый дед Эфраим Ворон... Але стало стыдно — ни про какого деда Ворона она и слыхом не слыхивала.

— Очень приятно, — сердито сказала она.

— Как вы понимаете, мы отказались от прежних имен и избрали другие, более нам соответствующие, — объяснил мужчина. — Подлинное звучание имени... впрочем... я имею в виду, что не буду возражать, если вы, как и мои спутники, будете называть меня Генералом. Это — не то имя, под которым меня знают в наших кругах, но сегодня оно меня бы вполне устроило...

Спутники не очень дружно кивнули, подтверждая: да, вот этот пижон — Генерал.

— Так вот, Алевтина... Да вы сядьте!

Аля подчинилась, а сумку поставила поближе к стулу.

— Так вот, Алевтина. Есть магия черная, а есть — белая.

— Знаю, — буркнула она.

— Мы — адепты именно белой магии, прошу иметь это в виду. И мы уничтожаем зло там, где оно принимает реальную форму. Мы уничтожаем зло — запомните! Зло! Когда оно уничтожено, мы продолжаем свой путь.

— Ясно...

— Может случиться такое, что обычный, далекий от магии человек случайно вызовет к жизни зло. Это как годовалый ребенок, который, играя, устраивает пожар. Дело взрослых — потушить пожар и спасти ребенка. Согласитесь, его никто наказывать не станет, он же — несмышленыш. Большинство людей — точно такие несмышленыши в магических вопросах.

— Ясно... — согласилась Аля, хотя никак не могла понять, зачем ей читают такую примитивную лекцию, да еще в бункере.

— Так вот... — Генерал вздохнул. — Вы, Алевтина, более десяти лет назад сотворили зло.

— Я?..

Аля принялась перебирать — что же тогда с ней было? Сидела дома, нянчила маленькую Настьку... с мужем грызлась из-за денег и его патологического неумения выкручивать пеленки...

— Вы создали тульпу, — объяснил Генерал, но этого слова Аля не знала.

— Тульпа — это не то чтобы двойник... Некоторые люди обладают способностью выпускать из своего тела эктоплазму Это слово ввел в употребление лауреат Нобелевской премии, француз Шарль Рише, врач-физиолог. То есть эктоплазма — вполне научное понятие. Но явление выхода эктоплазмы было замечено сотни лет назад. Некоторые могут контролировать этот процесс и создавать тело, имеющее, так сказать, заданные параметры... У некоторых это получается самопроизвольно. Феномен двойников — это самый обычный бесконтрольный выход эктоплазмы, принимающий образ своего, так сказать, производителя. Для эктоплазмических тел, созданных более или менее сознательно, мы используем тибетский термин “тульпа”. До сих пор все ясно?

— Все, — сказала Аля, пребывая в состоянии, мало чем отличающемся от гипнотического.

— Тульпогенез, как мы это именуем, в Тибете дело обычное. Можно сотворить своего двойника, чтобы он появился в каком-то отдаленном месте и выполнил поручение. Удерживать тульпу в состоянии активности, не позволяя ей... или ему, какая разница... не позволяя разрушиться — это для Тибета тоже заурядное явление. Но наблюдатели заметили одну вещь — чем больше тульпа живет в мире людей, тем более устойчива становится его форма. И тульпа освобождается от опеки своего творца. Связь сохраняется только на энергетическом уровне. Тульпа становится чем-то вроде вампира. До сих пор тоже ясно?

— Все... — отрешенно проговорила Аля.

— Внешне она неотличима от человека и даже имеет определенную плотность. Тульпа может покупать и носить одежду, питаться, делать почти все, что положено людям.

— Все... — согласилась Аля.

— А теперь — самое неприятное. Итак, Алевтина, более десяти лет назад вы сотворили тульпу.

— Все... — пробормотала Аля.

— Эта тульпа, очевидно, никогда не была под вашим контролем. А теперь, простите, совсем распоясалась. Создавая тульпу, вы невольно вложили в нее такие качества, как упорство... я бы даже сказал — ослиное упрямство... Способность во всем идти до конца... Агрессивность, наконец! В общем, ваше творение попало в плохие руки и выполняет задания черных магов, продолжая при этом выкачивать вашу энергию!

— Все... — был невнятный ответ.

— Алевтина!

— Все! — заорала Аля, и Генерал, оттолкнувшись ногами, стремительно поехал на стуле прочь от тульпотворительницы.

Его свита, молча наблюдавшая за странной беседой, как-то подозрительно переглянулась. Молодой человек спортивного вида, смугловатый, вышел вперед.

— Гамаюн, — представился он, а голос был примерно такой, каким говорят в темном переулке: “Ну, ты, козел!..”

— Алевтина, — отвечала временно утратившая соображение Аля.

— Я знаю. Алевтина... может быть, проще — Алечка?

— Может быть, — уже начиная приходить в себя, согласилась Аля.

— Значит, так, Алечка. Чем ты его сотворила — тем ты его и уничтожишь.

— Да не умею я! Ни творить, ни уничтожать! — Аля хотела было в знак надежности своих слов перекреститься, но поднявшаяся было рука рухнула на колени.

— Не умеешь — научим, не хочешь — заставим! — весело пообещал Гамаюн. — И пока ты не уничтожишь тульпу, мы тебя отсюда не выпустим. — Я простой человек! — воскликнула Аля. — Работаю, гроши получаю, дочку воспитываю! Никаких таких ваших тульп я не знаю! И никогда ничего такого не делала! — Сделали, — поправил Генерал. — Полагаю, что более десяти лет назад. И теперь созданная вами тульпа... или созданный вами тульпа... В общем, живет среди людей, ничем от них не отличаясь, и функ-ци-о-ни-ру-ет! У нас даже, если угодно, фотография есть. И никто не может уничтожить это зловредное существо, кроме вас. Так уж получилось. И даже чисто юридически вы — хозяйка своей, то есть своего тульпы...

— Мужик у тебя получился, — объяснил Гамаюн. — Почему-то! А теперь слушай внимательно, Алечка. У тебя дочка есть, Настя, хорошая девочка. Сейчас тебя научат, как уничтожить тульпу, ты делай все, как полагается, и думай так: если тульпа уцелеет, дочки не будет, а если тульпа накроется — никто дочку пальцем не тронет.

— Перестань, Гамаюн, — прервал его Генерал. — Конечно, логика в этой идее есть, мы можем в виде благодарности закодировать девочку на удачу, это несложно, составить ей сильный амулет против порчи. Ну а если благодарить будет не за что...

Гамаюн угрожал открыто, Генерал высказался округло.

Але сделалось по-настоящему страшно. Она забилась в угол между террариумом и самым крайним столом. Край стола, неожиданно острый, врезался ей в зад, она привстала на цыпочки — и получилось, будто она частично сидит на столе...

— Я бы вам советовал сосредоточится и начать разрушение тульпы, — сказал Генерал. — Это проще, чем кажется. Я вам помогу. Вот фотография.

— Но это же человек! — воскликнула Аля.

— Тульпа, — уточнил Генерал. — Тульпа в человеческом образе. Вы с тем же успехом могли создать животное. Эктоплазма очень пластична. Или даже предмет. Закройте глаза и вообразите себе образ — в данном случае образ мужчины, но даже если не будет полового признака, это роли не играет. Вообразите, что он написан краской по стеклу... легкорастворимой краской... дымчатой краской... и от вас к нему протянуты две струи белого дыма, так выглядит канал, по которому идет энергия... и в руке у вас тряпка, следите за моим рассуждением внимательно, внимательно... большая шершавая тряпка, одна тряпка, а не две, потому что одна большая тряпка лучше, чем две маленькие, и в то же время она по площади им равняется, ибо один плюс один есть два и в то же время два минус один не есть один, потому что один плюс один...

Аля почувствовала, что ее голова начинает медленно поворачиваться на шее в какой-то немыслимой плоскости и на четыреста градусов!

И действительно перед глазами оказалось мутное стекло с силуэтом. Тряпки, правда, не было, но была мысль — это стекло кто-то нехороший поставил между ней и Настей! Уничтожить дурацкую хрупкую стенку — и скорее бежать домой! А то ребенок из школы прибежит — а в холодильнике шаром покати...

Желание пресечь дымные струи, выходящие из-под правого подреберья, и разбить стекло вместе с силуэтом возникло вполне естественно, на вдохе, а с выдохом следовало совершить и действие. Один вдох плюс один выдох равны... один плюс один — это вовсе не два... но что же это?..

Вдруг Алю осенило — да это же был гипноз! Ее заставляют сосредоточить внимание на игре с цифрами, сузить внимание до одной точки — одной, символизирующей ту самую единицу, о которой толкует Генерал! А потом Алю можно брать голыми руками... И это уже сделали однажды! А сейчас ее заставляют убить человека! Она чуточку, ну, самую чуточку приоткрыла глаза. Генерал, уверенный в силе своей математики, сделал к Але два шага, протянув вперед руки — тощие, и, как ей показалось, когтистые. Страшные это были руки, глаза так и норовили закрыться обратно, однако нормальное здоровое чувство протеста оказалось сильнее страха!

— Четыре, три, два, раз, пуск! — сама себе приказала Аля, беззвучно и отчаянно. И, стремительно поджав к животу ноги, так же резко и решительно брыкнула, целясь в живот Генералу.

Не ожидавший нападения маг шарахнулся и в поисках опоры ухватился за террариум. Тот не удержался на черных металлических ножках, и оба они — и Генерал, и крокодилово жилище, — чуть ли не в обнимку рухнули на пол и завалились между столами. На них посыпались стопки папок и грохнулась настольная лампа.

Естественно, от такой встряски террариум развалился.

Аля завизжала! И было-таки от чего визжать! Из кучи канцелярского добра вылезла озадаченная крокодилья морда и стремительно распахнулась. Пасть, обрамленная частоколом неровных зубов, показалась Але входом в необъятную пещеру.

Ее крик был перекрыт другим — Генерал, стоя на четвереньках, пытался отступить назад, не понимал, что его пятки уже уперлись в стену, ощущал поэтому фатальную обреченность и вопил от ужаса.

Его свита, как-то очень быстро растеряв нахальство, уже тискалась в дверях, делая все возможное, чтобы дружно там застрять. Но возня свиты показалась Але странной — и точно, пока крокодил, пробежав на неожиданно высоких лапах вперед, влетел под стол и разворачивался, пока Генерал вопил, перепуганные маги выпихнули из своей среды маленького чумазого дедка Эфраима Ворона.

— Дыхни на него, дед! Дыхни! — заорал Гамаюн.

— Какое — дыхни?! Какое, — дыхни?! — тупо отбивался дедок и упирался ногами. Но кто-то двинул его ногой под зад — и дедок, вылетев навстречу крокодилу, упал, подобно Генералу, на четвереньки.

Крокодил, очевидно, от свободы впал в эйфорию. Его пасть как распахнулась при падении террариума, так и не закрывалась. Явно наслаждаясь быстротой своего бега, жуткий зверь помчался к дедку.

Тот набрал побольше воздуху и с мерзким шипом выдохнул прямо в рожу крокодилу. Крокодил притормозил. Он был несколько озадачен той волной вони, которой окатил его дедок. Вонь была крепчайшая — она и до Али донеслась.

— Дыши на него! Дыши, Эфраим! — приказал Генерал, на четвереньках пробираясь к выходу.

Аля поняла — сейчас ее оставят наедине с крокодилом!

Она встала на столе во весь рост, нагнулась и подхватила клавиатуру ближайшего компьютера. Никогда она не умела метко бросать, однако сейчас от броска зависела жизнь — и клавиатура треснула четвероногого дедка Эфраима по лбу Тут же в него полетели, раскрываясь в воздухе и теряя вложенные накладные, конторские книги, полетел письменный прибор начала шестидесятых годов минувшего века с авторучкой в виде ракеты, полетела стеклянная пепельница...

Выгода Алиного положения была в том, что она могла дотянуться до многих метательных снарядов, а свита Генерала, все еще торчащая в дверях, боялась сделать шаг к ближайшему столу.

Наконец Гамаюн отважился — в два прыжка оказался в опасной близости от дореволюционных бухгалтерских счетов.

Крокодил не понял, почему его вонючий противник оказался под таким обстрелом, но зеленая пепельница, покатившаяся по бетонному полу к двери, его заинтересовала, и безмозглый зверь, начисто позабыв о противнике, понесся догонять новую добычу.

— Уй-й-й! — взвыл отрезанный от двери Гамаюн и вскочил на стол со счетами в руке. — Ах ты скотина!

— А вы его заклинаниями! — посоветовала Ася. Пепельница ткнулась в мгновенно захлопнувшуюся дверь, и крокодилова морда — соответственно.

— Тевземей ун бривибай! — грянул Генерал, успевший за это время тоже взгромоздиться на стол. — Эйропа мус гайда! Тевземи — латвиешьем!

Крокодил посмотрел на него с несомненным интересом, но на роже у него при этом было написано крупными зелеными буквами: слыхал я заклинания и поглупее...

Дед Эфраим вскарабкался на ближайший стол и сел по-турецки.

Генерал понес еще какую-то чушь, понятную, скорее всего, только ему одному и совершенно непригодную для борьбы с рептилиями.

— Да помолчи ты! — подал голос дед. — Видишь — не работает! Надо его куда-то заманить и запереть! Вот в шкаф!..

— А как прикажешь его заманивать? — Генерал видел, что заклинания не действуют, однако сдаваться не желал. — Погоди, сейчас я его иначе попробую...

— А вы его по-африкански! — злобно посоветовала Аля. — Он же из Африки!

— Вуду? — сам себя спросил Генерал.

— Негоже! — сразу пресек его Гамаюн. — У нас европейская традиция, ну, тибетская, ну, древнерусская!

— Ему эта европейская традиция до одного места! — совсем по-простецки возразил Генерал. — Эфраим, ну-ка вспоминай, что вы там на вудуистском семинаре проходили!

Аля меж тем сообразила, что на самом деле требуется рептилии. Со стола на стол она перешла поближе к двери.

— Стой! Куда собралась? — окликнул ее Гамаюн. — Послушайте, учитель, я все понял! Это — подарок судьбы! Если сейчас будет уничтожен энергоисточник тульпы, то сама тульпа продержится не более шести часов, потому что брать энергию в других местах еще не умеет. И доступ к инкубу!..

— Молчи! — одернул его Генерал. — Источник большой, а... а...

Аля не была телепатом и не страдала яснослышанием, но сейчас в голове у нее отчетливо прозвучали несказанные слова Генерала:

— ... а крокодил маленький!

Только сейчас она окончательно осознала происходящее.

Эти двое и те, что за дверью, полагают, что она, Аля, силой воли создала некое мешающее им существо и, сама того не желая, ежедневно подкармливает его энергией. Если крокодил ее сожрет — то и проблема существа, именуемого “тульпа”, решена. Они честно хотели по-хорошему, за что им преогромное спасибо, но раз крокодил оказался на свободе...

Они только сомневаются, сможет ли рептилия отправить ее на тот свет, или врачи все же откачают!

Ну, ладно...

Аля сунула руку в сумку, нашарила полиэтиленовый бок пакета и продрала его ногтями. Прощайте, котлеты!

Первая пригоршня мясного фарша полетела в сторону крокодильей морды. Безмозглая тварь, даже не удивившись, словила ее на лету и устремилась к источнику этого полноценного и пахнущего настоящей кровью белка.

Следующая порция плюхнулась на стул, стоящий впритык к столу Гамаюна.

— Что ты делаешь, дура?! — заорал, еще плохо понимая происходящее, Гамаюн.

Але сделалось безумно обидно — она такое придумала, и она же еще и дура!

Дед Эфраим Ворон вдруг выкрикнул нечто вроде “эники-беники”, но с рыком и потрясанием кулаков.

Третий ком фарша угодил в башмаки Гамаюна. Крокодил, как выяснилось, прыгать не умел, но на задние лапы, опираясь передними о стул, вставал исправно.

— Эмириэль! — заорал Гамаюн. — Валерка! Алконост! У кого там “макар”?!

Дверь приоткрылась — а было ли выставлено в щель дуло, Аля так никогда и не узнала. Ее, да и не только ее, отвлек ужасающий вопль Гамаюна.

Крокодил, который только что, опираясь передними лапами о стул, зубами еле доставал Гамаюновых кроссовок, вдруг вырос до такой степени, что его зубы лязгнули где-то у колен потрясенного мага.

— Дед! Ты спятил, дед?! — Гамаюн перескочил на соседний стол. Внезапно выросший крокодил понесся за нимследом, сбрасывая всю канцелярскую утварь.

Дверь приоткрылась чуть пошире и всунулась голова

Алконоста.

— Назад, Гамаюн, назад! — кричал Генерал. — Это же мнимая сущность!

— Да! Мнимая! — уже из дальнего угла бункера отозвался Гамаюн. — Как же! ...

— Ни фига себе! — звучный голос Алконоста перекрыл весь шум в бункере. — А где второго взяли?

Аля посмотрела туда, куда показывал пальцем Алконост, и увидела крокодила, того самого, подросточка, немногим более метра в длину. Он стоял, опираясь передними лапами о стул, и вид у него был преглупый.

— Это он и есть! — воскликнул возмущенный Генерал. — Эфраим! Тебя зачем на семинар посылали?!

— Я говорил, что вуду к местным условиям не адаптируется, — по-ученому выразился Алконост. — Ну-ка, мужики, пока крокодилий дух там Гамаюна гоняет, — ну-ка!!!

Аля не стала дожидаться повторного приглашения. Подняв, что временно лишенный своего гигантского духа крокодил несколько секунд будет безвреден, она подхватила сумку, прыгнула со стола и первой вылетела в приоткрытую дверь. При этом чуть не сшибла с ног Эмириэля.

Она оказалась в пустом коридоре и понеслась что было сил. Коридор сделал резкий поворот — и Аля оказалась перед дверью, сбоку от которой имелась большая круглая кнопка. Аля нажала на кнопку, дверь распахнулась — и оказалось, что это лифт. Причем лифт какой-то старомодный.

Аля вдавила наугад кнопку этажа и привалилась к стенке. Сейчас можно было перевести дух. Она и собралась было — но дверь открылась. Ася увидела площадку, а на площадке — людей. И люди эти чем-то были ей знакомы...

Она вышла из лифта и ноги сами сделали поворот направо, сами пронесли двадцать шагов и притормозили перед знакомой дверью.

Это была дверь ее родного офиса, где она исполняла обязанности клерка.

Помотав головой, Аля устремилась обратно к лифту. Только потом она окончательно осознала, что все приключения с магами и крокодилом разворачивались в подвалах Дома колхозника, где еще в хрущевские времена было оборудовано гигантское бомбоубежище. Потом — когда уже что есть духу неслась домой.

Ведь-эти сволочи что-то говорили про Настю!

Дочка ждала ее перед телевизором.

— Ма-ам! Ты где была? — удивилась Настя,

— А что?

— От тебя пахнет, как от мусорки!

— Да?

Но, очевидно, от переживаний у Али что-то сделалось с обонянием.

— Вот, — она достала из сумки лежавший сверху бумажный пакет. — Весь рынок обошла, взяла тебе самый лучший!

Настя немедленно заглянула — и повернула к маме крайне удивленную мордочку.

— Ма-ам! Ты что? Забыла? Я же не ем винограда! У него такие противные косточки!

Аля вспомнила, как попал к ней этот треклятый виноград, и ей сделалось страшно. Она выхватила у Насти гроздь, отшвырнула в угол и так стиснула девочку, что та невольно стала отбиваться.

— Пусть только попробуют... — бормотала Аля. — Вот пусть попробуют!..

ГЛАВА ПЯТАЯ

ПЛОХО, КОГДА ЧЕЛОВЕК ТОЛЬКО ДЫШИТ И НАДЕЕТСЯ...

Денек не задался.

Я кучу времени убил на слоняния по базару. И кучу денег извел на совершенно ненужные вещи. По-настоящему я ознакомился со своими приобретениями уже на Базе хронодесанта, пока варились пельмени.

Одноразовые носовые платки непременно понадобятся зимой, говорил я себе, большую кухонную коробку спичек я отдам бабуле — пусть видит, что я сам, добровольно, проявляю заботу о хозяйстве. Электролампочку пожертвую Базе хронодесанта — у них как раз в шестирожковой люстре только одна горит.

Но что прикажете делать с пачкой хны?

Я провел рукой по голове. Васька прав — мои лиловые штаны выделяются в любой толпе, они, возможно, и привлекли внимание магов. А что будет, если я еще и в рыжий цвет покрашусь? Вот, сказал я себе, вот что бывает с людьми, покупающими всякую дешевку! В кухонных дверях возник Башарин.

— Как там пельмени? — с большим интересом осведомился он и заглянул в кастрюлю. После чего посмотрел на меня — и, честное слово, его неподвижная физиономия имела-таки в этот момент выражение!

— Их же мешать надо! — со всем презрением труженика к интеллигенту сказал Башарин, озираясь в поисках шумовки.

Шумовки на Базе хронодесанта и быть не могло. Вот деревянных мечей и кинжалов хватило бы на армию.

Я все же пошел спросить.

Корвин, Лирайт, Хэмси и Корнет сидели на полу, водя пальцами по какой-то бумажной простыне.

— Ну вот же! — говорила Лирайт. — Мы будем жить здесь! Очень удобное место для государства!

— Ага, удобное! — возразил Хэмси. — С запада Великая пустыня, на юге Безнадежное море, на севере горная гряда Стафиракс!

— Зато через нас проходит караванный путь! — Лирайт показала, как именно идут караваны. — И мы держим порт Кэр-Ис!

— Государство нам нужно вот тут, — сказал Корвин. — Тогда мы оттяпаем у эльфов Шервудский лес...

— И окажемся в зоне досягаемости Саурона и его команды!

Я нагнулся над политиками и увидел страхолюдную карту неведомых стран. Она изображала материк, чем-то смахивавший на Европу, но Европу после четвертой, а то и пятой мировой.

— Что-то нужно? — спросил Корвин.

— Мне бы шумовку... — робко молвил я, ощущая себя поваренком, сдуру залетевшим в тронный зал на королевский совет.

Хэмси и Корнет переглянулись. Я мог держать пари на свои лиловые штаны — эти дети впервые услышали слово “шумовка”.

— А зачем? — осторожно поинтересовался Корнет.

— Пельмени помешать.

— Пельмени?! Пельмени!!! Ролевики вскочили.

Их совершенно не волновало, что я все свои деньги истратил на эти проклятые пельмени! Что еда предназначалась главным образом Башарину! И много чего еще их не волновало. Они вспомнили, что проголодались.

При тщательном обследовании кухни, ванной и туалета, где под самым потолком лепилась антресоль с хозяйственной дребеденью, были обнаружены отвертки, плоскогубцы, ручка от мясорубки, железный гибрид граблей и лопатки, с чем бабульки ходят на кладбище, и много всякой иной дряни.

Пока команда вела поиск, пельмени разварились окончательно, одновременно прилипнув к кастрюльному дну, как будто их кто нарочно суперцементом приклеил.

Интересно, что Башарин даже не попытался пошевелить пельмени в кастрюле хоть вилкой. Он с большим достоинством ждал, пока его покормят.

Пельменную кашу мы раскидали по тарелкам и спасли большим количеством сметаны.

За столом я попытался завести беседу об этой самой искореженной Европе, но Корвин вспомнил, что получил по сетям приглашение на еще одну игру. Вообще это приглашение следовало зачитать всей ораве еще ночью, но наше вторжение на территорию казарм отвлекло Корвина от животрепещущей темы.

— Игра называется “Молодой мир”, — начал он. — Время действия — две тысячи пятнадцатый год. Внезапно весь мир сотрясла ужасная катастрофа — в течение трех дней от неизвестной прежде болезни погибло почти восемьдесят процентов населения земного шара.

Хорошее начало, подумал я, вдохновляющее. Самая подходящая обстановка для игр!

— В огне пожаров погибла большая часть крупных городов, унося с собой всю основу современной цивилизации. Во всем мире воцарился хаос!

— Классно! — одобрил Корнет.

— Проблема прикида отпадает! — радостно поддержал Хэмси.

— По непонятным причинам большинство выживших — в возрасте от 16 до 28 лет, — продолжал Корвин. — У всех без исключения глаза стали чрезвычайно восприимчивы к солнечному свету. Сноска! Если кто на полигоне появится без защиты для глаз — то есть очки или шлем с лицевым щитком, — то он немедленно слепнет и вынужден играть слепого. Также у многих из выживших появились экстрасенсорные способности...

— То есть магия, — уточнила Лирайт.

Мудрый Башарин, не обращая внимания на этот Апокалипсис, наворачивал пельмени, и правильно делал. Их нужно было сожрать, не задумываясь, пока они не остыли. А я вот зазевался — и узнал, что холодная пельменная каша в моем возрасте противопоказана. Даже со сметаной. Даже когда сметаны больше, чем каши...

— И долго мне тут жить? — спросил он, доев обед.

Но как спросил! Имелось в виду — какие на сей предмет дал сегодня инструкции Главный Начальник Горчаков?

А какие он мог дать инструкции на базаре, спасая меня от преследователя?

Я спросил у ролевиков, где тут телефон. Телефон нашелся за рюкзаками. И тут же оказалось, что он не работает. Хотя шнур вроде цел...

Ребята стали вспоминать, кто и когда в последний раз отсюда звонил. Попутно встал вопрос: кто хозяин этой квартиры? Лирайт подозревала некого Ронина, исходя из того, что этим словом средневековые японцы называли бродячего самурая. Значит, Ронин ушел бродить, а ключи от квартиры отдал тусовке.

Корвин произвел расчет — и оказалось, что Ронин, даже если он с игры в Казани пошел по трассе на игру в Екатеринбурге, а оттуда — на игру в Тюмени, уже все равно должен был бы вернуться, потому что до игры в Барнауле еще не меньше месяца. А я из этого расчета понял, что телефон просто-напросто отключен за неуплату.

Я всего-навсего хотел позвонить Ваське по служебному телефону, доложить, что объект покормлен, и потребовать дальнейших инструкций.

И я вышел на улицу, и я отыскал будку, и набрал номер; и услышал: “Следователь Горчаков слушает!”

Но в ответ на мой вопль Васька бросил трубку.

Я повторил звонок — и с тем же результатом.

Тогда только я вспомнил, как маги подслушали наш ночной звонок в ментовку...

Мир вокруг меня сделался какой-то странный. Приходилось считаться с магией. А откуда я знаю, на что еще эти сволочи способны?

Обозвав Ваську старым перестраховщиком, я решил доехать до управления внутренних дел и явиться в кабинет лично. И я честно пошел к остановке, но сообразил, что оставил на Базе хронодесанта сумку с аппаратурой. Я же не думал, что соберусь в ментовку!

Резко развернувшись, я буквально налетел на крупного парня.

Парень шарахнулся от меня. И мы оба застыли. По идее, мне бы сейчас следовало услышать от этого громилы что-нибудь матерное. Обычно такие формулы мужики выпаливают без рассуждений. Но этот ошалело молчал. Потом шагнул назад, по дуге обошел меня и заспешил прочь, не оборачиваясь.

Грешным делом я подумал, что меня в очередной раз приняли за сумасшедшего. Хотя повода вроде бы не давал. На всякий случай я внимательно осмотрел себя — вдруг у меня всего-навсего расстегнута ширинка? — а когда поднял голову, громила как сквозь землю провалился.

Не так уж был мне дорог этот громила, чтобы метаться с криками, выискивая его по всем подворотням. Я устремился к Базе хронодесанта — и вдруг встал, как вкопанный.

Три амбала гоняли нас ночью, пока Васька не догадался спрятаться в казарме. Три амбала, которым срочно требуется нереал!

А если это — один из них?

Того, который чистит карму веником, я бы узнал. А двух других — вряд ли...

Стоп, подумал я, стоп, тут что-то не так, я должен их узнать, я же их явственно видел! Своими глазами! Хотя как-то мгновенно видел...

Не знаю, сколько я простоял столбом, может, минуту, а может, и десять, пока до меня дошло: я видел эти рожи, когда работала фотовспышка. А вспышка действует, когда нажимаешь на кнопку. И, значит, на моей фотопленке имеются образины всех магов, которые нас преследовали! И остается только проявить пленку, а потом с гордостью доставить Ваське картинки!

Я опять устремился к Базе — и опять окаменел. Если они все же выследили меня — а это не так уж сложно, ребята они современные, при мобильниках, и тот, кого отогнал Васька, мог сообщить кому-то другому, что я уехал на трамвае номер пять в таком-то направлении, — так вот, если они выследили меня, то ведь им от меня нужно одно — чтобы я сейчас вошел в ту квартиру, где прячется Башарин! А они — по моим стопам! Кто их знает — может, они, как ищейки, по следу ходят?

Когда во второй половине дня торчишь посреди тротуара, пожимая плечами, разводя руками и предаваясь мучительным размышлениям, на тебя почему-то все время налетают совершенно посторонние люди. И еще при этом что-то бормочут.

Я не мог вернуться на Базу — вслед за мной туда ворвались бы магические амбалы и изъяли Баширина. Честно говоря, на самого Баширина мне было наплевать. Никакой ценности, ни интеллектуальной, ни духовной, он не представлял. Но вскоре после отлова Баширина они поймут, что никакой это не искомый нереал!

И что я тогда услышу от Васьки?

С одной стороны, чем дольше амбалы прооколачиваются вокруг Базы хронодесанта, тем лучше. Васька ведь наверняка продолжает поиски нереала! А с другой — на Базе оказалась арестована моя драгоценная сумка! А ведь мне завтра сдавать снимки сразу в две редакции... Ой, мама дорогая, подумал я, это что же такое будет? Уж как влип дородный добрый молодец...

У меня была тень надежды на то, что громила, с которым я столкнулся, — обыкновенный громила, без всякой магии, только удивительно неразговорчивый. Уцепившись за эту версию, как утопающий за бессмертную соломинку, я хлопнул себя по лбу, как бы вспомнив нечто важное, и устремился в первую попавшуюся подворотню.

Влетев туда, я сразу же притормозил, прижался к стенке и пополз, обтирая ее правым боком, чтобы как можно осторожнее выглянуть.

И точно! Амбал выскочил из аптеки и почесал к моей подворотне.

И тут я вообразил себя Чингачгуком или другим не менее краснокожим индейцем, заметающим след. Я побежал во двор, еще не зная, где спрячусь, но готовый изворачиваться до последнего!

Меня, сама того не подозревая, спасла бабулька с мусорником. Она, выкинув мусор в контейнер за кирпичной стенкой, пошла себе, пошла... и пропала. Я понял, что на сей раз никакой магии нет, а есть дверь, ведущая на черную лестницу, которой из подворотни просто не разглядеть.

Оказалось, что если войти туда, спуститься до того уровня, где уже пахнет кладбищенской сыростью, а потом подняться, то можно выйти не просто в парадное большого дома, а вовсе даже на большую улицу.

Хотя я страстно люблю проходные дворы, но об этом — даже не подозревал.

Понимая, что расслабляться вредно, я сразу же остановил такси и, проехав квартала четыре, вылез. Шофер покрутил пальцем у виска, но вот уж на это мне было наплевать. Великая идея владела мной! Я спасал нереала от магов.

Премного довольный тем, как лихо я оторвался от слежки, я шел по улице Маяковского, которая скорее была похожа на бульвар — через каждые десять шагов росли крепкие липы, и некоторые стояли уже почти желтые, но иные сопротивлялись осени, как умели, и лишь несколько золотых прядок было в их зеленых шевелюрах, этакая древесная седина, которую не скроешь — значит, остается только гордиться ею...

Навстречу шла...

Да, она. Маргарита.

Спокойно шла, позволяя всему миру любоваться собой, своими стройными загорелыми ногами, своей невесомой фигуркой, своими распущенными темными волосами, которые, если собрать их в косу, будут с мое запястье толщиной...

Маргарита!

Вот именно это я и воскликнул, загораживая ей дорогу.

Она остановилась.

— Здравствуйте, Игорь Петрович! — сказала она голоском примерной девочки, отпетой отличницы.

— Маргарита... — повторил я.

— Со мной все в порядке, Игорь Петрович! — и она так посмотрел мне в глаза, что я понял — у девчонки ум за разум зашел. Что-то до такой степени сбило ее с толку, что доводы рассудка бесполезны...

— Вот и замечательно, — ответил я. — Только, знаете, Маргарита, образование в жизни еще пригодится.

— Конечно, пригодится, Игорь Петрович! — радостно согласилась она.

У нее было счастливое лицо. Никогда в школе оно таким не было. А ведь. Маргаритка прекрасно училась и была общей любимицей!

Мужчина! Значит, все-таки мужчина...

Говорила же мне Васькина сотрудница, что девчонка просто угодила под опытного мужика. И Бояринов, сообщая про ее звонок, тоже как-то странно выражался, чего-то недоговаривал... А мне, дураку, нужно было непременно увидеть ее радостную мордочку! Иначе я понять был не в состоянии!

— Вы бы вернулись домой, Маргарита... — я не говорил, я бормотал, и самому противно делалось. — Родители волнуются... учебу запустите... год пропадет...

— Игорь Петрович, миленький, я встретила замечательного человека, и я с ним счастлива, — это она сказала уже без торжествующей улыбки, не как девчонка, а как женщина. — Вы не представляете, что это за человек! Он — настоящий, понимаете? Я все на свете ради него сделаю! Все — только бы быть с ним!

Я только руками развел.

— Удачи! — пожелала Маргарита, совсем по-взрослому. И ушла.

А я повернулся и стал смотреть ей вслед.

Той, кого я полюбил, уже не было. Девочки, которая так хорошо читала стихи, не было! Умерла! А вдаль уходила шестнадцатилетняя женщина. Вдаль — и без меня... И тело уже было другое, и походка, и глаза!

Да, вдруг понял я, она не просто другая, она — болезненно другая, она осунулась, похудела, и в глазах какая-то лихорадка...

Нужно догнать ее, сказал я себе, любовь любовью, но здоровье тоже беречь надо, нужно догнать ее и спросить Хотя бы, как она себя чувствует...

Это было нелепо, мне следовало сейчас отпустить ее раз и навсегда. Однако я поплелся следом — мне так уж непременно нужно было продлить эту агонию!

В какую-то минуту показалось, что Маргарита просто испытывает меня. Она вышла на угол Маяковского и переулка, который когда-то был переулком комиссара Елькина, а теперь, конечно, переименован. И она встала неподалеку от угла, словно ожидая, чтобы я ее догнал.

Я почти догнал!

Но тут рядом с ней притормозила серебристая иномарка. Путаю я их, будь они неладны! Если “мерс” — это который с прицелом на капоте, значит, притормозил “мере”. Дверца открылась. Маргарита что-то сказала тому, кто внутри. Дверца захлопнулась, и я уж обрадовался было, что моя гордая девочка так ловко отшивает всякую шушеру. Но “мерс” заехал в переулок, встал, и оттуда вышел мужчина куда за сорок, не то чтобы толстый, а пухлый. Шел он вразвалочку, и мне казалось, что от его сверкающих туфель на асфальте остаются жирные следы.

Этот мужчина поцеловал Маргариту в губы, и она охотно приняла поцелуй. После чего оба направились в продуктовый магазин...

Я ждал. Чего — не знаю. Наверно, хотел увидеть сквозь стенки белого фирменного пакета, что они взяли на ужин. Взяли немало. Сели в машину и уехали...

Вот и все.

Вот, значит, кто у нее — настоящий...

У этого мерзавца только и есть, что кошелек с “мерсом”, говорил я себе, деньги иссякнут, машина врежется в столб и слетит с виадука! Или же он через год присмотрит себе другую шестнадцатилетнюю. Им не быть вместе, им не быть вместе! Маргарита набьет себе шишку на лбу, затормозит и задумается... Dum spiro, spero...

Я бормотал эти слова, пока не сделалось темно. Где меня носило чуть ли не до полуночи — не знаю и знать не хочу. Сумка арестована, Васька играет в конспирацию, Маргарита все равно что умерла... Dum spiro, spero...

Домой иди, кретин, сказал я себе. Иди домой, выспись на нормальной постели, утром прими душ, и жизнь начнется сначала. Dum spiro, spero, кретин!

Час был неведомый. Бабуля наверняка давно спала. Я хотел пробраться к себе в комнату, не зажигая свет в прихожей. Казалось бы, что может быть проще и благородней такого желания?

Я сделал от двери всего один шаг — и тут что-то мокрое, тяжелое и со странным запахом весомо шлепнуло меня по лицу, залепило глаза и рот!

— Полтергейст! — подумал я, причем подумал именно так — воплем. У нас побывал дед-вонючка и разбудил мокрый полтергейст!

Я зашарил в воздухе руками — всюду было мокрое, непроходимое, тяжелое и гнусное! Как будто я попал в внутренности к какой-то вселенской лягушке! Оно пыталось спеленать меня, оно своей тяжестью хотело сбить меня с ног и швырнуть на пол. Я треснул кулаком — но оно подалось, кулак проехал куда-то не туда, меня развернуло...

Вдруг я сообразил — изгоняют же священники всякую нечисть молитвой! Заклинаний я не знаю, загадочных способностей, как Таир, не имею, но молитва?!

— In nomine Patris, et Fili, et Spiritus Sanctum!.. — заголосил я сквозь мокрое щупальце, а может, ласту, залепившую мне рот. Именно по-латыни, потому что русские слова провалились куда-то в щель между извилинами. Из всего латинского “Отче наш” я знал, разумеется, только эти начальные слова — почему и заткнулся.

Полтергейст мне попался необразованный — то бишь, я ему попался... Латынь на него не подействовала, а если и подействовала — то лишь озлобила. Он обдал меня холодом!

И я понял, что настал мой смертный час.

— Бабуля-а-а-а! — уже вне всякой латыни и вне всякого соображения, завопил я. Но жива ли бабуля, не захлебнулась ли и она в ледяных волнах полтергейста? Ведь когда я орал по-латыни, она не отозвалась!

— Иго-ре-е-е-чек! — донеслось чуть ли не с того света.

— Бабуля! Что это, бабуля?!

— Сейчас, сейчас!

Жива! И прогонит полтергейст ко всем чертям собачьим!

В этот миг я веровал не в силы добра и зла, но в бабулю, которая способна шваброй вымести полтергейст из квартиры и плюнуть ему вслед.

Сквозь мокрое и холодное забрезжил свет! И я устремился к нему!

— Что ж ты так поздно, Игоречек? — вдруг запричитала бабуля. — Ой, да стой же ты, где стоишь! Веревку оборвешь!

Какую, к лешему?.. Какую веревку?..

Вдруг мое лицо непостижимым образом освободилось от, казалось, навеки прилипшей мокрой оплеухи, и я увидел бабулю в халате.

Она собирала в крупные складки развешенную поперек всей прихожей свежевыстиранную портьеру из синтетического бархата. Вторая висела на паралелльно натянутой веревке. Человека, входящего впотьмах, и должно было занести как раз между здоровенными и тяжелыми мокрыми полотнищами.

— Сколько же можно пыль копить? — оправдывалась бабуля. — Я уже давно запланировала!..

— Вот и собралась... — пробормотал я, спасенный, но еще не способный воспрять к новой жизни. Ну да, бабуля уже полгода долбит про эти окаянные портьеры. Угораздило же ее взяться за стирку, когда вся городская нечисть активизировалась!

Купание в портьерах подействовало на меня вразумляюще — я понял, как вызволить с Базы хронодесанта свою сумку

Исходя из того, что нечисть по ночам колобродит, а по утрам отсыпается, я встал довольно рано и поехал в тир — искать Сафари. Пришлось обождать — но, когда он явился, проблема решилась стремительно. Сафари позвонил какому-то Аэглору и велел ему послать Хольгера с Фродо на Базу за сумкой. Я пытался компенсировать затраты на транспорт, но когда Хольгер прибыл с сумкой не просто на джипе, и даже не на навороченном джипе, а на расписанном вручную всякой средневековой символикой, я понял, что ролевушную тусовку умом не понять и деньгами не измерить. Такая вот роспись стоила не менее десяти долларов за квадратный дециметр...

Как быть дальше — я попросту не знал.

Очевидно, жизнь продолжалась. Следовало сдавать снимки в редакции, делать новые, покупать и читать книги, трижды в день питаться. Если Васька захочет — сам меня найдет!

И я несколько дней прожил такой вот растительной жизнью, возможно, неделю, а может, и полторы, или даже месяц, — я ведь теперь измеряю время не календарем, а графиком работы шести бухгалтерий, где получаю гонорары...

И с каждым днем я все яснее понимал, что эта жизнь — какая-то не моя. Нельзя, чтобы все дни были одинаковые! Нельзя, чтобы от этих дней оставались лишь пластиковые папки с карманами, в которых копился фотоархив! Нельзя, чтобы менялись кадры в объективе, и ничего более!

Если быть совсем честным — нельзя и без надежды, что вот еще пройдет два года, Маргарите исполнится восемнадцать...

И нельзя, будь я неладен, в полном душевном раздрае повторять, как попугай — dum spiro, spero!

Нужно что-то другое!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

СЛЕДОВАТЕЛЬ ГОРЧАКОВ НАХОДИТ ПАПОЧКУ!

— Слыхал? — налетел на Васю стажер Уфимский. — Какой скандал в “Джунглях”?!

Физиономия у стажера была такая, как будто скандал развернул всю биографию страны России в нужном направлении.

— Который по счету? — осведомился Вася.

— Ну!.. — Уфимский сгорал от нетерпения развеселить старшего коллегу.

“Джунгли” — это было такое место, где рейды по отлову наркоманов следовало проводить каждый вечер — свеженького улова хватило бы на кучу отчетов. Вася неоднократно добирался до самого высокого начальства и требовал закрыть этот притон. И вот, не прошло и пяти лет, притон закрыли. Случилось это две недели назад, и владельцы “Джунглей” только-только освободили помещение от мебели, а вывеску снимать, похоже, вообще не собирались.

Эта вывеска изображала Африку в духе Корнея Чуковского, там впритирку скалились на пешеходов обезьяна, слон, удав, крокодил и, кажется, носорог. Малые дети не могли равнодушно проехать мимо в своих нарядных колясочках...

И Вася, с одной стороны, полагал, что скандал не то что может быть связан, а просто обязан быть связан с наркотой, но с другой стороны — слишком веселая рожа была у стажера.

— Ну? — переспросил Вася.

— Ты Гришку помнишь?

— Помню наркомана! Помню алкоголика!

— Как ты думаешь, куда они его подевали?

— А куда его можно было подевать? В зоопарк, наверно, сдали.

— Возьмет его зоопарк, как же!

— А в самом деле...

Вася задумался — кому в городе нужен крокодил-трехлетка, приобретенный в качестве живого инвентаря еще совсем крохотным и выросший в “Джунглях” под вой современной музыки?

Самая прелесть ситуации была в том, что Гришку посадили на колесо. Посетители, балуясь, кидали в террариум таблетки, а неразумная рептилия честно их глотала. Опять же, пиво. Хотя в террариуме полагалось соблюдать какую-то разумную сырость, но бывали дни, когда крокодил плескался и чуть ли не плавал в “Пауланере”.

— Ну так вот! — Уфимский торжествовал. — Я сам сегодня утром допрашивал дядю Синявского! Он показал...

Тут лицо стажера сделалось скучным, и он заговорил казенным голосом, чему научился с большим трудом.

— ... он показал, что неоднократно давал объявления о продаже крокодила, связывался с зоопарком, но желающих не нашлось. Предъявил квитанции об оплате объявлений и сами газеты с объявлениями. Поскольку помещение полагалось срочно освободить, он перевез террариум с крокодилом в Дом колхозника...

— Куда-а-а??? — в бурной истории этого здания только живых крокодилов недоставало...

— В Дом колхозника! Там же бомбоубежище внизу! — Уфимский перешел на нормальный голос. — Перевозил ночью, чтобы никого не переполошить.

— Так. Крокодила — в бомбоубежище, — уточнил Вася. — На каком основании?

— На основании дачи взятки завхозу Петракову Алексею Степановичу! — отрапортовал Уфимский вполне казенно и продолжал по-человечески. — Этот деятель заплатил Петракову, чтобы тот приютил Гришку и ухаживал за ним, пока другого варианта не найдется. А в бомбоубежище давным-давно склад всякой старой рухляди. Там не токмо что крокодила — мамонта спрятать можно. Ну и вот — Гришка как-то опрокинул террариум и выбрался на свободу!

Вообразив, что может натворить крокодил в здании, где помещается чуть ли не сотня офисов, Вася без всякой подсказки расхохотался.

— Первым делом нагадил с перепугу так, что в бомбоубежище не войти! Ну, не продохнуть! — Уфимский и от этого безобразия был в восторге. — И перевернул там все вверх дном! А потом вылез из бомбоубежища...

— Погоди, погоди! Оно у них что же, не запертое стоит? — Вася насторожился.

— Ну, тут такое дело... — Уфимский скорчил рожу, по которой, и не слушая речей, можно было понять — дело-то темное... — Петраков клянется и божится, что крокодила запер. Ключей у него от этого помещения три, но, Василий Федорович, ключи совсем довоенные! Может, их на самом деле и больше, только Петраков об этом не знает. Я думаю, какая-то парочка забралась туда в поисках...

— Романтики! — весомо сказал Вася. После странной сценки в “Гербалайфе” он как-то болезненно стал относиться к сексуальным вопросам.

— И они нечаянно выпустили крокодила...

— И сами этого не заметили?

— Может, забыли изнутри запереться? В общем, он вылез на пожарную лестницу и пополз наверх.

— Пожарная лестница была не заперта?

— Выходит, что так. И приполз он в пищеблок! Уфимский сделал паузу, чтобы Вася имел возможность спокойно вообразить переполох на кухне, отсмеяться и успокоиться. Но мрачен был следователь Горчаков, ох, мрачен...

— И все оттуда выскочили, дверь захлопнули и пожарных вызвали. Пожарные приехали, с зоопарком связались... — уныло стал перечислять дальнейшие события обиженный стажер. — Его пока туда увезли, потом дядя Синявский заберет... Вот так...

— Ты место обследовал? — строго спросил Вася.

— Так я же говорю — вонь страшенная! У меня такое ощущение, что я сам провонял, как городская свалка!

Тут Вася совершил то, о чем позднее стажер Уфимский рассказывал, делая огромные глаза и подпуская дрожи в голосе. Он подошел к Уфимскому, обнюхал его с головы до ног, даже опустившись для этого на корточки, и сказал:

— Ага... Привет от дедушки...

Стажер так и не узнал, что это был за дедушка.

А Вася стал напряженно думать — может ли история с крокодилом иметь хоть какое-то отношение к охоте на нереала?

— Послушай, Уфимский, — сказал он. — Ты мое задание выполнил? По делу киллера в “Бастионе”?

— Почти, — признался стажер.

— А когда выполнишь?

— Там столько мороки! Это же все было двадцать лет назад!

— Двадцать пять, — поправил Вася. — Но это необходимо сделать! Мне объяснять, почему?

— Не надо, — проворчал стажер.

Дело киллера в “Бастионе” так и висело на управлении внутренних дел тяжким крестом, все более смахивавшим на крест надгробный. Уже стало ясно, что преступник владеет приемами гипноза (Вася особенно сражался за этот вывод, потому что хотел вывести из-под огня Сашку с Лешкой), ясно стало также, что никакой материальной заинтересованности у киллера-недотепы не имелось. В версии “месть за Машку Колесникову” были сделаны лишь первые шаги. Само то, что Машку удалось-таки отыскать, было великим прогрессом. Обрадованный Сорокин даже не слишком ругался из-за сроков. А о том, что Машка обнаружилась в процессе охоты на нереала, Вася ему не докладывал...

— Завтра, — строго сказал Вася. — После обеда. Допустим, в четырнадцать два нуля.

Судя по физиономии. Уфимский только собирался Приступить к заданию.

— Горчаков, будь человеком! — взмолился он.

— Человеком? — переспросил Вася. — Да, это мысль.

И пошел прочь, оставив Уфимского в состоянии глубочайшего недоумения.

После синицынского открытия Вася в свободное от службы время только тем и занимался, что выяснял: чем он отличается от человека? Когда чиркнул ножом по пальцу — выступила кровь, и Вася зализал царапину совершенно по-человечески. Он попытался вспомнить, были ли у него в жизни такие травмы, чтобы пришлось обратиться к врачу, и ни одной в памяти не обнаружил. Игорь был прав — ему неслыханно везло. Даже когда лодка на Берладке опрокинулась. Всех побило о коряги, всех ободрало, когда выбирались на берег. Один Горчаков отделался тремя глотками холодной воды, совершенно не повредившей пищеварению.

Нереал в должности следователя угрозыска... Или тульпа? Будь он неладен, этот Синицын, подумал Вася, вот теперь ходишь и думаешь на два фронта: правое полушарие делами занимается, а левое за ним подглядывает и анализирует, не вылезет ли чего нереального...

Если отвлечься от этой умственной заморочки, был Вася человек человеком. И котлеты с картошкой поедал вполне по-человечески, и брился, и даже тень отбрасывал — проверял дважды, при солнечном и искусственном свете.

Естественно, стажер Уфимский ни сном, ни духом не ведал, что в управлении внутренних дел завелся потусторонний сотрудник, и кто? Замечательный мужик Васька Горчаков! И потому он взялся за свое задание без всякого трепета, а только с некоторой обидой — вот ведь какой груз на его плечи взвалили, а лавры кому?

Вася дал Уфимскому старый адрес Ротмана и поручил составить список всех окрестных жителей в возрасте за сорок, которые могли бы быть потенциальными соперниками Ротмана в борьбе за Машкину благосклонность. Естественно, за четверть века многие разъехались, кое-кто и за границу ухлестал. Уфимский сделал все, что может сделать за сутки один человек, обремененный и другими важными делами, в том числе активной личной жизнью.

К четырнадцати два нуля список лежал-таки перед следователем Горчаковым. Против каждой фамилии имелся адрес и, по мере возможности, теперешнее социальное положение. Кроме того, Уфимский узнал от бабок, что между Колесниковой, которая на самом деле Ширинкина, и Ротманом был какой-то юношеский роман, и даже витала в дворовом воздухе идея начистить Ротману морду, но как-то обошлось.

Вася ужаснулся длине списка и вздохнул по тем временам, когда драки между парнями были исключительно из-за красивых девочек. Сам он не мог вспомнить, чтобы воевал за чью-то благосклонность, да и много чего не мог вспомнить. Обычно его это не беспокоило — хватало сегодняшней жизни и текущих дел. Но в последние дни он словно нарочно отмечал моменты своего несходства с людьми и где-то в душе ставил унылые галочки. Хотя чего уж плохого в том, что семнадцатилетний Васька никому после дискотеки не расквасил носа, объяснить сегодняшний Василий Федорович не мог. Но полагается соплякам устраивать дурацкие разборки, а в его жизни этих разборок не было... Да и семнадцати лет, судя по всему, тоже не было...

Вася внимательно изучал список. Некоторые кандидатуры отмел сразу — тех мужчин, кто в жизни добился успеха. Ну, скажем, зачем владельцу лучшего в городе казино связываться с магией и мастерить для убийства Ротмана нереала? Ему проще и дешевле нанять обычного киллера.

Но вот его взгляд зацепился!..

Вася переворошил в голове все бумаги, имевшие отношение к делу киллера-нереала. Некий протокол допроса встал у него перед глазами, как живой. Вася полез в папку и уверенно вытащил на свет показания одного из соседей Валентина Башарина, которого звали... которого звали...

Борис Жуков!

И в списке соперников — Борис Жуков!

Ниточка?..

Она самая!

Вася чуть не подпрыгнул на стуле. Он нашел того, кто явно имел отношение к изготовлению нереала! Того, кто, судя по всему, был родным папочкой этого великовозрастного младенца!

Вот теперь, подумал Вася, осталось только грамотно провести допрос! Если в башке у нереала — жуковские географические воспоминания, то появляется шанс догадаться, куда подевался бедолага, где отсиживается! И из этого вытекает другой шанс — что удастся бедолагу там отыскать, вывезти из города, укрыть в надежном месте и понемногу приспособить к нормальной жизни!

Откопав телефон жуковской тещи, Вася позвонил и просил передать, чтобы зять, кровь из носу, явился завтра с утра в кабинет к следователю Горчакову!

И, естественно, никакой Жуков ни в какой кабинет не прибыл.

Вася позвонил еще раз. Теща извивалась и так, и сяк, на сей раз уже не ругая, а выгораживая подлеца зятя. Она клялась, что от сегодняшнего выхода на работу зависит вся Борькина карьера.

— А где он у вас трудится?

— А в сфере торговли... — туманно и весомо отвечала теща, и тем выдала свой более чем почтенный возраст. Давно прошли те времена, когда труженик в сфере торговли был гордостью семьи и кормильцем-поильцем-одевальцем.

Вася пригрозил всеми доступными карами.

— Вы скажите, что речь идет о его лучшем друге, о Башарине! — напомнил он. — Речь идет об алиби Башарина, ясно?

— Скажу, скажу непременно! — пообещала теща.

Может, сказала, а может, и нет. Во всяком случае, Жуков проигнорировал еще два приглашения на беседу

Вася в полнейшей ярости уже хотел доставить его в управление внутренних дел на патрульной машине. Вовремя удержался — перепуганный Жуков мог наговорить о Башарине лишнего, накидать идиотских заявлений и версий при посторонних, а расхлебывать этот бред кому? Следователю Горчакову!

Тем более, что не столько о Башарине, сколько о возможном убежище нереала хотел узнать у него Вася...

После пятой по счету неявки он позвонил теще и потребовал адрес рабочего места зятя.

Теща жалась и кряхтела, но вынуждена была признаться: бездельника и неумеху пристроили “second hand”, стеная и причитая, она продиктовала улицу и дом.

Вася позанимался другими делами и собрался на поиски Жукова, когда зазвонил телефон. Он снял трубку.

— Слушай, Горчаков, тут тебя женщина домогается! — сказал дежурный. — Говорит — по очень важному делу! Соединяю!

— Следователь Горчаков слушает, — перейдя на казенный тон, отрапортовал Вася.

— Здравствуйте!..

— Добрый день. — Это Алевтина Петрова.

— Рад вас слышать, — вежливо отвечал Вася, мучительно вспоминая, что еще за Алевтина Петрова. И вдруг вспомнил! Курносая, круглолицая, и глаза большие, светло-карие... Башаринская подруга — если, конечно, Башарин не соврал!

— Извините, что побеспокоила... — Аля явно не знала, с чего начать.

— Есть новости о Башарине? — пришел на помощь Вася, несколько взволновавшись.

Хотя он передал Сафари деньги на прокорм Валентина, хотя и строго-настрого приказал никуда его не выпускать, да Башарин и сам не рвался в объятия к гипнотизерам, однако — мало ли что? И, с другой стороны, что, если Аля нечаянно вышла на след нереала?

— Нет, у меня другое. Василий Федорович, тут... тут — только не смейтесь!..

— Да я не смеюсь! — с надеждой на какую-нибудь ерунду, несомненно, связанную с нереалом, воскликнул Вася.

— Тут какая-то магия! Я имею в виду — настоящие живые маги и гипнотизеры. Вы только не бросайте трубку! — Аля заговорила очень быстро. — Они хотят найти какую-то тульпу, или какого-то тульпу, и уничтожить! Они сказали, что это существо очень опасно, потому что его используют какие-то черные силы! А я знаю, что никакие черные силы его не используют! Им почему-то кажется, будто этот человек — тульпа! Василий Федорович, тут какая-то страшная опасность!

— Опасность? Для кого?

— Для этого человека, конечно! И для тех, кто с ним... или с ней, ну, не знаю, связан! Они думают, что я связана. Я забираю Настю и увожу к бабушке! Я созвонилась, договорилась, билеты по телефону заказала. Вы представляете, сентябрь, вроде уже детей все с юга привезли, и все равно в северном направлении билетов не достать!

— При чем тут Настя? — Вася вдруг понял, что дело-то — серьезное.

— Они мне угрожали! У меня единственный ребенок! А они, они... Вы просто не представляете, что они могут!

Я предупредила вас. Они называют друг друга — Генерал, этот у них главный, Гамаюн, Алконост, Эмириэль и дед, ну... Вспомнила! Знаменитый дед Эфраим Ворон! Василий Федорович, это же совсем молодые ребята! И у них что-то с мозгами!.. Я вас прошу, Василий Федорович, ради Бога, будьте осторожны!

— Аля, послушайте! — заорал Вася. — Нам нужно встретиться и поговорить!

— Не могу! — ответила Аля. — Они за мной следят! Правда — следят! Нас с Настей сейчас знакомый отвезет на вокзал, чтобы за пять минут до отхода поезда! Я только хотела вас предупредить! Понимаете, они мне показали фотографию! Этот человек очень похож на вас! И, не дожидаясь ответа, бросила трубку. Вася уставился на эту трубку с неожиданной злобой.

— Какой дед Ворон? Какие молодые ребята? — спросил он у трубки. — Какой Гамаюн и Алконост? Уж не тот ли дед-вонючка, который всю Малаховку уделал?

Последние имена вызвали в нем какие-то смутные ассоциации... что-то птичье... и одновременно широкое, обрамленное седой шкиперской бородкой лицо бывшего декана Георгия Никаноровича.

Бормоча слова, которым не место в благовоспитанных устах, Вася набрал деканский номер и представился.

— Как поживает инкуб? — осведомился почтенный старец.

— Инкуб-то поживает, — сообщил Вася, — но у меня один коротенький вопросец. Кто такие Гамаюн и Алконост?

— Интересное дело вы там распутываете! — Декан явно обрадовался. — Девы в птичьем образе.

— Это как? Царевна-Лебедь, что ли?

Недавно Вася наблюдал на окраине забавную сценку. Население, пытаясь прокормиться, завело домашнюю птицу, и вот здоровенный гусак, стоя на трамвайных рельсах, яростно и с шипом атаковал трамвай. Может, охранял родной двор, может, счел трамвай самцом какой-то непонятной, но привлекательной для гусынь птичьей породы — кто его разберет. Трамвай звонил, гусак шипел и еще отгонял людей, пытавшихся как-то убрать его с рельсов. Вася спешил и никогда не узнал, чем этот турнир окончился. И вот сейчас представил себе Алевтину Петрову, атакуемую стадом гусей...

— Ну, вроде того, — согласился Георгий Никанорович. — Вообразите себе курицу, такую большую курицу на толстых ногах, но там, где у нее шея, перья спереди отсутствуют, зато имеется женская грудь. Вообразили?

— С трудом.

— А выше груди — шея, женское лицо, косы и корона... Кажется, так..

Васе только кур в коронах недоставало. Однако и упрекнуть декана во вранье он не мог — тот честно и радостно делился знаниями.

— Их вообще три — Сирин, Гамаюн и Алконост, — продолжал бывший декан.

— Третья, значит, где-то еще летает... — проворчал Вася. — Спасибо за консультацию.

— Образованные уркаганы нонеча пошли, — откровенно валяя дурака, голоском деревенского престарелого философа отвечал бывший декан. — То вот Ванька Ржавый у нас был, Кривой там, Косой, а то — Гамаюн! Книжек, небось, начитались!

Вася невольно улыбнулся.

Приятно побеседовать с солидным человеком, который столько знает, подумал Вася, очень приятно, и, главное, полезно. А в каких магических эмпиреях могут обитать вышепоименованные пташки? Да скорее всего — в каких-нибудь древнерусских... “Древнерусская школа ведической реабилитации”!

И тут опять зазвонил телефон.

— Горчаков, тебя домогается один тип, которого зовут Сафари! — сказал дежурный. — Это не тот ли Ковальчук, который первый снайпер в городе?

— Он самый! Соединяй!

Сафари был в расстроенных чувствах.

— Мне сейчас звонил Корвин, — сказал он. — На Базу пришел Дик, а у него есть мобилка. Этот твой Башарин попросил на минуточку — хотел узнать у какого-то там дружка про обстановку. Позвонил ему на работу, что-то такое услышал и... Ну, в общем, на Базе хронодесанта его нет. Лирайт говорит, что два часа как нет. А Хэмси — больше. Что будем делать?

— Искать идиота!

Вася продиктовал адрес Башарина, адрес Жукова, адрес магазина, где бездельничал Жуков, велел немедленно связаться с бодигардами, а сам быстро собрался и отправился на ловлю того безумца, что, томясь бессилием и Жаждой дурацкой мести, породил бедолагу нереала.

И, пока такси несло его через весь длинный город, Вася чуть ли не подпрыгивал на сиденье от азарта.

Наконец-то он обоими руками ухватится за ниточку, по которой найдет нереала!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ИМАНТ ВМЕШИВАЕТСЯ И ДЕЛАЕТ ВЕРНУЮ СТАВКУ

Как-то однажды у меня из-под задницы вытащили стул, и я грохнулся наземь.

Ну, больно, ну, противно, однако, кряхтя, встаешь и продолжаешь жить дальше. Я так и сделал. К счастью, копчик не пострадал. И через полчаса я и думать забыл о падении со стула. Решил считать это дружеской шуткой. Наверно, так оно и было.

А вот теперь ощущение было — будто стул вытащили и я по всем законам физики должен грохнуться, однако не грохаюсь, вишу (или висю?) в воздухе, долго ли сие будет продолжаться — неведомо, и я уже мечтаю приложиться задом к полу, ощутить боль и прекратить это идиотское висение!

Дело в том, что висеть хорошо бездельнику. Если же при этом приходится носиться по заданиям, сдавать пленку в проявку, добиваться от сканировщиков хоть какого-то качества, то возникает большое неудобство. Опять же, домашние дела. Бабуля всучила мне мешок с мусором и велела выкинуть на помойку. А я повесил сумку на плечо, взял мешок и пошел, и пошел... И опомнился посреди бульвара Падших Бабцов. Ну и куда прикажете девать этот поганый вонючий мешок в таком месте, откуда городские власти сдуру поубирали все мусорные урны?

С урнами вышла прелестная история. Какой-то остроумный чиновник додумался их ликвидировать накануне выборов в городскую Думу. По правде говоря, давно пора было — вид они имели мерзкий. Чиновник созвал представителей враждующих партий к себе в кабинет и предложил в ходе предвыборной компании установить новые урны — это, мол, даст голоса избирателей. “Каким образом???” — спросили удивленные собеседники. “На каждой урне будет эмблема той партии, которая оплатила ее установку”, — ничтоже сумняшеся отвечал чиновник. Немая сцена. Занавес. И отсутствие урн по сей день...

В общем, я пошел шариться по прилегающим дворам в поисках мусорки. Не тащить же, в самом деле, всю эту дрянь в “Отчий дом”...

А нашел я, конечно, совсем иное! Меня хлопнула по плечу увесистая лапа.

— Т-т-т! — услышал я.

Ну конечно же, это была сладкая парочка — цыган Имант и Леонтина. Оба солидно одетые, как если бы собрались в ресторан.

— Т-т-т-т-т! — радостно затрещал Имант.

— Имант говорит, что очень хотел с вами встретиться, — перевела Леонтина.

— Взаимно, — буркнул я.

Мне нужно было спешить в редакцию “вечерки”, чтобы проконтролировать качество сканировки. Позавчера уже стряслась прелесть неизъяснимая. Я бегал снимать в передвижной цирк и польстился на морского льва, который не только балансировал на носу мячи, не только ловил шеей кольца, но еще и принимал томные позы, и аплодировал сам себе ластами. Я исправно с утра притащил негативы, сдал их и помчался дальше. Вечером я заглянул в свежую газету...

Морской лев имеет цвет, который я назвал бы мокрым. От природы он, возможно, темно-серый или темно-коричневый, кто его разберет, по-моему, человеческое око никогда этого зверя сухим не видело. А мокрый он лоснится и сияет, как угольная глыба. Так вот, в газете он был розовым. Как нужно отсканировать негатив, чтобы получить розового морского льва, я не знаю! И ответственный секретарь тоже не знает. А знает он, что человек, желающий, чтобы его снимки выглядели качественно, должен стоять над душой у сканировщика и добиваться нужного результата. Я как раз нес негативы с цветочной выставки и собирался стоять над душой до упора. Зеленые розы и черные ромашки были мне как-то ни к чему...

— Т-т-т-т-т! — затарахтел Имант, показывая пальцами по ладони торопливую походку, потом потыкал в пряжку на моем ремне, потом схватился за голову и, наконец, скроив жуткую рожу, воздел руки к небесам.

— Имант говорит, что у вас есть высокопоставленный знакомый в казенном доме... служебный человек... — Леонтина призадумалась.

— Т-т-т! — обратился к ней цыган. И очень укоризненно.

— Ему что-то угрожает через посредство женщины, — перевела Леонтина. — Что-то такое, неземное, очень страшное.

Я наконец-то отвлекся от мыслей о негативах.

Васька!

Этот перестраховщик слинял с моего горизонта, и я уже который день не знал, как обстоит дело с охотой на нереала.

В глубине души я догадывался о подлинной причине этого разрыва, нет, не разрыва и даже не расставания... скорее, расхождения...

Я разгадал его тайну.

Вообще-то я человек простой и далекий от интриг. Всякие сложные стратегические умопостроения, которые царили в женском педагогическом коллективе, я элементарно не мог осилить. Если бы мне велели разобраться в Васькиной биографии, я бы завалил это задание. Но тогда меня понесло... И вынесло!

— А что угрожает? — спросил я. И, чтобы получилось доходчивей, изобразил сперва повешение (высунув язык, естественно), потом — выстрел в висок (из указательного пальца правой руки), а на закуску — удар кинжалом в пузо. За достоверность последнего, впрочем, не ручаюсь — Имант мог подумать, что у меня просто схватило живот, вот я за него и держусь с агонией на лице.

Но общий смысл до него дошел. Цыган закивал и, подняв обе ладони до плеч, сделал два резких рубящих движения вниз — как будто отсекал от своей грудной клетки какую-то дрянь.

Точно, подумал я, об этом же мы с Васькой однажды спорили! О каком-то канале, который ему грозились перерубить!

— Как он узнал, где меня нужно искать? — спросил я у Леонтины.

— Если бы я знала! — воскликнула она. — Сидел дома, смотрел телевизор, он классический балет любит, вдруг сорвался, потащил меня куда-то...

Можно было подумать, что она жалуется. Но так ворчливо брюзжать может только очень счастливая и гордая своим избранником женщина, понял вдруг я. Вообще-то мог бы понять и раньше...

— Речь идет об одном моем знакомом, — объяснил я. — С ним действительно не все в порядке. Пусть теперь скажет, что нужно делать!

— Т-т-т-т-т! — Имант показал рукой вперед. И сделал движение, которое расшифровывалось однозначно: за мной!

Мы понеслись.

Но неслись мы странно. Время от времени цыган останавливался, замирал, словно прислушиваясь, и мы должны были тормозить и торчать рядом, делая вид, будто так и надо. Потом он опять срывался — и мы должны были его догонять. Хорошо еще, если на прямой. Однажды он резко свернул в переулок, а мы с Леонтиной проскочили и должны были возвращаться.

Это не был бег — это было еще хуже. Если кто видел соревнования по спортивной ходьбе, когда люди стремятся к финишу на негнущихся ногах, зато отчаянно размахивая руками, так тот может понять, как выглядели мы трое, прошибающие пешеходов почище пушечного ядра.

Имант шагал впереди, и ему доставались все восклицания, визги и ругань. Он отвечал яростным “Т-т-т!” Что интересно — за этот треск ему все прощалось...

Вдруг он остановился и жестом велел нам спрятаться за угол. Так мы и сделали. Он прошелся взад-вперед и присоединился к нам.

— Т-т-т... — совсем тихонько сказал он мне, приглашая выглянуть из-за угла. И даже показал пальцем, куда смотреть.

Я увидел того амбала, который специализировался по чистке кармы веником! Того, который преследовал меня на базаре! Он был не один, а с маленьким дедком, который стоял к нам спиной. Но мне вовсе не нужно было видеть эту мерзкую рожу, чтобы узнать деда-вонючку.

Они тоже кого-то караулили.

Дед оставил своего телохранителя и подошел к самому краю тротуара. Он что-то держал в кулаке. Я вспомнил, как он разбудил полтергейст в “Анжелике” и стал соображать — не хлынет ли сейчас дрянь из канализационных люков. Вот и проворонил тот миг, когда дед что-то этакое выкинул на проезжую часть.

Не думаю, чтобы эта была горсть гвоздей. Однако машина, которой полагалось бы в ряду прочих машин соблюдать правила взаимной дорожной вежливости, вдруг остановилась. Та, что шла сзади, врезалась ей в бампер. И началось обычное столпотворение, какое бывает при ДТП — дорожно-транспортном происшествии.

— Т-т-т-т-т! — показывая пальцем на сбившиеся в колонну машины, толковал Имант. При этом еще показывал пальцами по ладони что-то вроде бега по пересеченной местности, потом вдруг продемонстрировал мне два пальца знаком “V”, и, наконец, показал, какой бы вырос у него огромный бюст, будь он женщиной.

— Т-т-т! — одобрительно отвечал я. Бюст такого размера попался мне в одной из тех газеток, которые мы перешерстили, пока напоролись на Астралона. Это были даже не два футбольных мяча, даже не два крупномасштабных арбуза, а, я бы сказал, два шарообразных аквариума, каждый литров на пятьдесят.

— Перестаньте его передразнивать! — вмешалась Леонтина. — Сейчас выбегут две женщины, точнее, женщина и девочка. Нужно их перехватить и увести.

Я посмотрел на нее с уважением. Что значит разница в психологии! Там, где мужчина видит всего лишь необъятный бюст, женщине мерещится целый детектив...

Но Леонтина оказалась права. Действительно, из второй по счету машины, той, что впилилась в первую, быстро выкарабкались женщина и девочка. И тут же к ним направились дед-вонючка, его ручной громила и непонятно откуда взявшийся мужчина пресолидной внешности, восточного типа и в длинном сером плаще.

— Т-т-т-т-т! — с этим боевым кличем Имант кинулся им наперерез, но не налегке, а волоча меня за руку.

Очевидно, цыган от природы был лишен чувства страха. Он отпихнул громилу и покрутил пальцем у своего виска, тарахтя так, что перевода не требовалось.

— Это он! — воскликнула женщина, прижимая к себе девочку. — Настька, не бойся, слышишь!

— Да я не боюсь! — пискнуло ошарашенное дитя. Женщина повернулась ко мне... Ну, конечно, я не какой-нибудь конфетный Ди Каприо, но и не такое же чудище, чтобы от меня отскакивать.

— Да уводите же их! — крикнула Леонтина. Она благоразумно не приближалась к мужской заварушке.

Имант между тем вступил в диалог с элегантным дядькой и что-то такое ему ты-ты-тыкнул, что тот отступил.

— Скажите им, что вас прислал служебный мужчина! — крикнула мне Леонтина.

— Я от следователя Горчакова! — послушно воскликнул я.

— Ребенка! — она пихнула ко мне дочку. — Ребенка куда-нибудь уведите!

— Да я вас обеих сейчас уведу! — я взял женщину за руку и удивился, как это человека может сотрясать столь крупная дрожь. — Бежим! Бежим скорее!

Иногда во мне просыпаются стратегия и тактика. Я понял откуда-то, что если бежать по тротуару, то нас, во-первых, будут тормозить прохожие, а во-вторых, непременно нагонит громила. И я даже подозревал, что где-то поблизости околачиваются еще двое.

Значит, надо было рвать в неожиданном, и потому перспективном направлении — на проезжую часть!

Когда три человека, взявшись за руки, решительно врезаются в поток транспорта и, пробиваясь к противоположному тротуару, какое-то время бегут параллельно ему, между автобусом и колонной легковушек, — со стороны это, наверно, замечательно. А вот если кто пробовал — тот меня поймет...

На той стороне я первым делом потащил свой прицеп в переулок, подальше от деда-вонючки с соратниками, чтобы вовсе с глаз долой!

— Ох, не могу больше! — выкрикнула женщина. — Сейчас упаду!

И тут мы услышали грохот. За нами гнался слон, или мамонт, или целый тираннозавр... как он, кстати, выглядит?..

— Нельзя падать! — я дернул ее за руку и потащил к ближайшему подъезду.

— Мамочка, мамочка! — запричитал наконец ребенок. До ребенка дошло, что неприятности и погоня — всерьез.

Мы все трое одновременно ломанулись в приоткрытую дверь. Есть такие подъезды, где дверь вечно полуоткрыта, но это еще не значит, что она распахивается настежь.

Мы бы полчаса колготились возле этой щели, которая была впору женщине с дочкой и тесновата в талии мне, но тут в мою спину врезался мамонт — и мы под скрежет несмазанных петель провалились в подъезд.

— Т-т-т! — победно затрещал Имант и показал мне большой палец.

Затем он ткнул в женщину с ребенком, показал пальцами бег, потом обвел в воздухе воображаемый прямоугольник и нарисовал несколько совершенно иероглифических загогулин.

— Нихт ферштейн, — ответил я ему и завертелся в поисках Леонтины. У нее так хорошо получалось переводить с тэ-тэ-тэшного языка!

Леонтины не было. Да и не могло быть.

Мои спутницы выдержали этот кросс потому, что обе обули кроссовки. А на Леонтине были туфли с каблуками. И она не рискнула выкидываться на проезжую часть под красный свет в такой обуви...

Имант сделал жест, означавший: “За мной!” И углубился в подъезд.

Вот тут-то его ясновидение и подвело. Двор, который, судя по его целеустремленности просто обязан был быть проходным, оказался тупиковым.

— Т-т-т! — сообщил Имант, постучав себя по лбу. И вдруг с хмурым видом выкинул четыре пальца. Во мне все внутренности заледелели.

— Четыре амбала? — спросил я. — Четыре черта с рогами?

И тут меня надоумило счесть присутствующих...

— Четыре гроба?!

— Да вы с ума сошли! — напустилась на меня женщина. — Чего вы мне ребенка пугаете?

— Этих ребенков гробом не испугаешь, — буркнул я и наконец-то вгляделся в девочку повнимательнее. — Настя?

— Настя, — подтвердило дитя. — А я вас сразу узнала, Игорь Петрович! Мама, помнишь?

Тут только до меня дошло, кто эта женщина. Возможная подруга Башарина, которую так искал Васька! А зовут ее, зовут ее...

— Алевтина Петрова!

— Очень приятно, — отвечала Аля. — Добрый день, Игорь Петрович!

— Ну, как дела? — поинтересовался я. А какие, простите, вопросы следует задавать бывшему классному руководителю в таких случаях?

Тут под моим носом обнаружился кулак. Это был смуглый волосатый кулак Иманта.

Осознав, что я написанных в воздухе загогулин не разумею, Имант развернул меня к себе спиной и дал коленом под зад. Не так чтобы сильно — просто придал ускорение. А сам протянул Але руку с грацией балетного солиста и с “Т-т-т!”, которое, чтоб я сдох, прозвучало с французским прононсом!

— Видела бы тебя Леонтина! — сказал я ему, обернувшись. Очевидно, он понял подколку — замахал на меня двумя растопыренными ладонями с явственным выражением: молчи, идиот!

Затем мы вернулись в подъезд, Имант выглянул, убедился, что никаких магических амбалов в переулке нет, и повел нас за собой короткими перебежками, от магазина к магазину.

И вывел на улицу Верещагина. Как выяснилось, он считал лучшим укрытием от взбесившихся магов редакцию “Отчего дома”.

Я хотел было напомнить ему, что он отныне тут персона нон грата, но всех моих мимических способностей недостало для такого сложного, можно сказать, политического понятия. Имант махнул рукой с выражением:

“А-а, все — ерунда!” и устремился в редакционную дверь.

Мы миновали и первый, и второй, и даже третий этаж. Я за это время часто бывал в “Отчем доме” и полагал, что его несложную географию усвоил. Оказалось — дудки! Тут имелся еще четвертый этаж!

Очевидно, цыгана тут пару раз прятали от возмущенной Ксении.

Пока я соображал, это ли имелось в виду при демонстрации четырех пальцев, он достал из кармала черную железку, поковырял в замке крошечной дверцы, открыл ее и первым полез в темную глубину. Аля с Настей забрались следом, а я был замыкающим.

— Ну и что мы тут будем делать? — спросил я Иманта. — Если они нас выследили, то переловят тут, как, как... как грудных младенцев!

Имант помотал пальцем — мол, не паникуй, все не так плохо, все гораздо хуже! И, пригибаясь, протиснулся мимо поставленного дыбом стола к окошку

Если бы я был наблюдательнее, то обратил бы внимание на узкие щели, которые тянулись прерывистой полосой под самой крышей “Отчего дома”. Если вытянуть шею, то из них было отлично видно улицу Верещагина и тех, кто по ней ходит.

Судя по тому, с каким увлечением Имант изучал этот пейзаж, там, на улице, что-то происходило. Я добрался до соседней щели и охнул.

Черная иномарка подкатила к “Отчему дому”, а из нее вылезала знакомая компания — три амбала, дед-вонючка и подозрительно элегантный дядька. Они выследили нас и действительно готовились взять живьем на чердаке.

Имант повернулся и поднес палец к губам.

— Сукин ты сын! — сказал я ему. Он помотал головой, как будто понял.

— Игорь Петрович!.. — очень жалобно обратилась ко мне Аля. — Что же теперь будет? Я боюсь — это очень сильные гипнотизеры... Они меня однажды уже заманили!

— А чего они от вас хотели? — спросил я. Имант, повернувшись к нам спиной, изучал маневры гипнотизеров.

— Вы во всякую дурацкую магию верите? — судя по всему, Аля ожидала отрицательного ответа, но я честно кивнул головой, что означало: да, разумеется, как же иначе!

— Они утверждают, что следователь Горчаков — тульпа. Вы знаете, что такое тульпа?

— Аля, я знаю все, — я вздохнул. — Он действительно тульпа. Это чистая правда. Но при чем тут вы? И тут до меня дошло!

— Аля! Это вы его сотворили?!

— Ой, тише, Игорь Петрович, тише... — донеслось от той щели, где засела Настя.

Ребенку было интересно! Не каждый же день такое кино.

— Игорь Петрович! — Аля смотрела честными круглыми глазами. — Хоть вы мне поверьте! Я ничего не творила! А они грозятся, ну...

И она показала на дочку, а потом прижала палец к ненакрашенным губам.

— Сотворили, Алечка, — скорбно сказал я. — Сотворили не более не менее как следователя угрозыска в чине капитана. А судя по тому, что Васька не имеет от начальства ни одного взыскания, вы сотворили мимоходом и его прямого начальника, Андрея Евгеньевича Сорокина.

— Да как же я могла сотворить живых людей? — Аля в недоумении посмотрела на свои руки, как будто именно ими месила то тесто, из которого вылепила Ваську.

— Ну, как вам объяснить... Вы его придумали, Горчакова. Вы представляли себе человека, а он взял да и материализовался...

В глазах у Али было полнейшее непонимание.

— Мало мне было хлопот? Сперва — эти! Потом — как я билеты доставала! Я же должна увезти ребенка! И еще пока вещи отстирала! У меня после этого гипноза с крокодилом все воняло, как у бомжа! Так еще и эта!.. Этот!.. Тульпа!.. Горчаков!..

Судя по голосу, слезы на глазах уже созрели. И в большом количестве.

— Но ведь вы действительно воображали себе мужчину, такого положительного, неглупого, ведь воображали? Ведь понемножку придумывали?

— Ну да! — в отчаянии воскликнула Аля. — Придумала! А что мне еще оставалось делать? Муж — пустое место! Эти кобели вокруг — немногим лучше! Я же не какого-то Ди Каприо!..

Слезы брызнули из глаз, но Аля даже не подумала их вытереть.

— Я же обыкновенного, только хорошего! Просто — мужчину! Мне же не красавец нужен, не артист, не Киркоров! Мне бы такого, чтобы только — мой, чтобы другие бабы на него не таращились! Ну и пусть рыжий... И не рыжий, а с рыжинкой... самую чуточку... мне так нравится... Я шла по улице и думала — вот он ждет меня дома, чистенький, ласковый, и дома — порядок, и за дочкой он присмотрел, чтобы уроки делала, и я ему ужин сейчас сготовлю! Я же в магазине колбасу покупала и думала — вот, ему должно понравиться... Я же рубашки в магазине смотрела и думала — вот ему должно пойти!.. А вы!..

Тут она разревелась окончательно.

— И вам нужен был именно такой — среднего роста?.. — я все еще пытался понять.

— При чем тут рост?! — простонала она. — Мне нужен такой, чтобы... чтобы... Чтобы налево не бегал!

Так, подумал я, это уж точно — Васька. Ни налево, ни направо, ни кругом, ни бегом! Верность несокрушимая! Вот он, оказывается, кому верность хранил...

— Чтобы не трус!..

И это — про Ваську. Трусом он никогда не был.

— Чтобы на него можно было положиться!.. М-да... в отличие от меня...

— Но почему — мент???

— Почему? А вы часто домой возвращаетесь в одиннадцать часов вечера через проспект, Писаревскую и потом наискосок — через пустырь? Господи, на какие я там рожи насмотрелась! Поубивала бы! — Аля впала в настоящую ярость. — Соседку муж встречал, еле у них отнял, так ему же удирать пришлось. Менты же не разбирают, кто прав, кто виноват! Пьяному скоту лапать женщину можно, а нормальному мужику дать этому скоту в ухо — нельзя!

— Так-так-так... — я забормотал немногим вразумительнее Иманта. — Значит, человек, который по долгу службы может безнаказанно дать в ухо пьяному скоту? Логично, более чем логично...

Увы — Ася все еще мечтала о справедливости. Тот, кого она создала и выпустила на свободу более десяти лет назад, и должен был сражаться за справедливость! Но сейчас, когда она повзрослела, поумнела, многое поняла...

Дочь!

Хорошо все-таки, что я побыл еще и педагогом. Сейчас под угрозой — дочь. Вот-вот она войдет в тот возраст, когда самый праведный мужик уже будет воспринимать ее не как дитя, но как женщину. И Ася, беспокоясь о дочери, удерживала свою мечту именно в необходимом состоянии — состоянии борьбы за социальную справедливость, против пьяных рыл, за безопасность маленьких детей.

Но какой же силой воображения обладала эта курносая женщина!

Она же по меньшей мере десять лет держала Ваську в человеческом мире, и как держала! Он натурального мента было не отличить!

Я уж собирался сказать что-то насчет силы воображения, какой-нибудь комплимент, но тут внизу послышался шум.

И звучный женский голос перекрыл этот шум, пронизывая межэтажные перекрытия, как горячий нож сливочное масло.

— Это что еще за Божье наказание?!

Имант, который, оказывается, уже давно не смотрел в щель, а наслаждался моим объяснением с Алей, громко замычал и затарахтел разом.

— Степашина! Это твоя магическая клиентура?! Последний день работаешь в редакции! А вас попрошу покинуть помещение!

Очевидно, наши преследователи, пытаясь обнаружить нас методом обыска, напоролись на достойное сопротивление.

— Вы что на меня руками машете?! Я вам сейчас помашу!

Вспомнив, что у Ксении в сумке постоянно обретается пистолет для особо буйных посетителей, я заранее заткнул уши. Выстрела не было, но голос проник и сквозь ладони.

— Я милицию вызывать не стану! Я сама — ведьма! А ну — пошли отсюда в задницу!

Что-то опять загремело. Похоже, что по лестнице.

— Вот это женщина... — пробормотал я, а Имант устремился к наблюдательной щели.

— Ура! Ура! Ура! — негромко завопил ребенок. — Они уходят!

— Они засядут где-нибудь поблизости, — сказал я Але. — Боюсь, что сегодня вам никуда уехать не удастся. Чтобы убедиться в этом, я пробрался к щели. Возле иномарки шло совещание. Очевидно, в самую неподходящую минуту подала голос мобилка. Амбальский шеф вынул ее из кармана, что-то сердито сказал в микрофон, мотнул головой в сторону того громилы, что охотился за мной на базаре, и громила кинулся ловить проезжающее такси. После чего шеф и дед-вонючка отбыли, а амбалы, повыясняв отношения, сели в иномарку и отъехали. Но остановились они за углом, я сверху прекрасно это видел и Имант — тоже.

— Но что же делать? — в растерянности спросила Аля. — У нас все вещи в машине остались...

— Т-т-т! — успокоил Имант. И опять приник к щели. Что-то он там такое углядел, от чего с безумным треском “Т-т-т!” сорвался с места и, покинув чердак, поспешил вниз по лестнице.

— У него крыша едет, да? — спросила милая Настенька.

Я оглядел окрестности. Ничего вдохновляющего, вот разве что микроавтобус медленно едет вдоль тротуара, соображая насчет парковки... Но если в нем вызвал такой азарт именно микроавтобус, значит, там, внутри, за окнами с занавесочками, сидит Леонтина.

До меня понемногу стало доходить. Имант прекрасно знал, что сквозь Ксению никакие маги к чердаку не пробьются. Может быть, для спасения Али были разработаны и другие варианты, но вот пришлось использовать этот. И Леонтина, сообразив, приехала забрать нас отсюда!

Ишь, как этот микроавтобус норовит пристроиться к редакционной двери!

— Идем скорее! — заторопил я Алю с Настей. — Сейчас нас отсюда увезут!

Кое-как прикрыв чердачную дверь, мы осторожно спустились по лестнице. Я уже отворил дверь, ведущую на улицу...

Имант, стоя у микроавтобуса, махал руками, как ветряная мельница, только более художественно. Леонтина, высунувшись, тоже что-то показывала. Но, видно, словарный запас жестов оказался недостаточным.

— Но Таир же внятно сказал — везти к нему! — воскликнула она в отчаянии.

Таир!

Так вот почему Имант примчался спасать Алю!

Я сразу вспомнил, как эта сладкая парочка смылась из “Инферналя”. Ну, точно, проклятый ясновидящий почуял, что в фальшивом салоне побывал настоящий маг, и помчался вдогонку! И они договорились! А Таиру поперек горла Васькина затея непременно спасти нереала! Он же прямо намекал, что у Васьки может быть разрублен канал! Вот!.. Он уберет с дороги Ваську, спокойно отыщет своего нереала и разделит его на составные части... на детали!..

— Стой! — прошептал я Але. — Назад! На чердак!

— Но?..

— Аля, это то же самое... — я, схватив ее за руку, уже тащил вверх по лестнице. — Он тоже хочет уничтожить следователя Горчакова!

— Кто — он?.. — Аля не столько шла, сколько влеклась по ступеням.

— Таир! Ох, Алечка, вы еще не знаете, что это за тип! Это, это...

Перед моими глазами нарисовалось худое мальчишеское лицо с темными тенями, с острым взглядом. Вот ведь гад, подумал я, нанял цыгана! Знал же, что я цыгану доверяю!

А шиш тебе, подумал я дальше, а дулю тебе!

Пусть Горчаков — поросенок, пусть он вообразил себя конспиратором и не звонит уже который день, пусть этот рыжий мерзавец — мент поганый, но магам на растерзание я его не дам!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ЕПИСКОП БЛЕФУЕТ, А ПТЕНЧИКИ НАСЛАЖДАЮТСЯ

В сауне “Древнерусской школы ведической реабилитации” шла крутая разборка.

Двое, представившиеся Алевтине Петровой как Генерал и Эмириэль, заперлись в предбаннике и решали наиважнейший вопрос: как жить дальше?

— Но я уже сообщил — ты понимаешь, сообщил! — что инкуб практически в наших руках! — возмущался тот, что прибыл на встречу в бомбоубежище, украсившись блондинистым париком. — Ты понимаешь, что уже есть заказы?

— Да понимаю я, понимаю! — отбивался Епископ, которому для конспирации втемяшилось побыть с полчасика Генералом. — Но ты подумай — ведь нам помешало недоразумение!

— Ничего себе недоразумение!

Имелся в виду крокодил Гришка. В самом деле, кто мог предположить, что в бомбоубежище Дома колхозника живет настоящий нильский крокодил? И что Аля с перепугу выпустит его на свободу?

Епископ-то все рассчитал грамотно. Если уничтожить канал, по которому Аля связана со своей тульпой, следователем Горчаковым, то зловредный следователь исчезнет! А тот чудак в сиренево-розовых штанах, который помогает ему прятать нереала, сам по себе — пустое место. Изъять нереала из той квартиры, куда его запрятал Горчаков, несложно. И придется уж рискнуть — впервые пустить в ход заклинание Таира, порабощающее инкуба. Вот и все!

— И какого этого самого я с тобой связался? — спросил Эмириэль, хотя на самом деле его звали куда как попроще, а звучное имя было придумано Епископом в последнюю минуту.

И Епископ, и его подчиненные, и прочие приближенные к магии лица избегал всуе поминать черта. Бога, впрочем, тоже.

— Но ведь сперва все шло по плану...

— А потом? Ты подумай — если мы сорвем первые заказы, то это — все, конец! Что я людям скажу? И кто после этого захочет иметь со мной дело?

Епископ вздохнул.

— Знаешь, что? — спросил он. — Мы, кажется, не учитываем еще одной стороны, заинтересованной в поисках инкуба.

— И кто же эта глубокоуважаемая сторона? — глумливо осведомился собеседник.

— Да инкубы же! Тебе не кажется странным, что они до сих пор не пришли к нему на помощь?

— Ну, и что ты этим хочешь сказать?

— Погоди, я думаю... — Епископ действительно думал, он выстраивал версию, и она-таки сложилась. — Вот как я вижу ситуацию. Тульпа оседлала инкуба. В результате его связи нарушилсь. Он не может связаться со своими, а они — с ним.

— Так, так...

— И что бы мы ни сказали инкубам про их ненаглядного родственника, они будут вынуждены принять это на веру

— А если они его уже нашли?

— Если бы они его нашли, то установили бы что-то вроде аварийного канала. Чтобы в случае опасности как-то ему помочь. А мои птенчики целыми ночами отслеживали каналы! Всякой сексуальной ерунды — навалом, нужного — нет!

Собеседник хмыкнул, как бы желая сказать — знаю я твоих птенчиков, подобрал амбалов, которых в хороший кабак вышибалами не возьмут, и вбил им в их дурные головы, будто они владеют азами магии...

— А кто ему той ночью помогал? — воскликнул Епископ. — Следователь Горчаков, будь он неладен! Это же надо — тульпа спасает нереала...

— Дед Ворон уверен, что Горчаков — тульпа?

— Уверен! Очень сильная, с постоянным ровным притоком энергии! Как подумаешь, на что способны эти бабы, даже без всякого образования!..

— Да уж... — согласился собеседник. — Значит, ты додумался выйти на связь с инкубами, пригрозить им полным уничтожением нереала и вынудить к сотрудничеству?

— Таком образом мы получаем не одного инкуба, а несколько.

— Но риск?

— Но клиенты?

Магические коммерсанты призадумались. Инкуб мог стать их кормильцем и кормильцем их внуков и правнуков. Незримый, не оставляющий следов, идеальный киллер! Да хозяин такого киллера будет а золоте купаться, в бриллиантах!

— Ну, давай, — распорядился собеседник. — Только на сей раз без меня. Раз в жизни хотел посмотреть на подлинное магическое действо! Насмотрелся!

— Химчистка за мой счет, — торопливо напомнил Епископ. Совместные труды деда Ворона и навалившего с перепугу немалую кучу крокодила так провоняли одежду участников магического действа, что и на химчистку надежды было мало. — И еще ведь неизвестно, чем кончилась сегодняшняя акция.

— Что же твои орлы не звонят?

Тут Епископ принялся врать. Якобы птенчики, возглавляемые им лично и имея в тылу такую тяжелую артиллерию, как дед Эфраим Ворон, вовсе не допустили, чтобы Алю с дочкой буквально из-под носа выхватили два невесть откуда взявшихся чудака, в розовых штанах и глухонемой, а просто обстоятельства заставили несколько изменить план и перегруппироваться...

Собеседник слушал эту ахинею с некоторым сомнением.

С одной стороны, Епископ со свитой большого доверия не внушал. С другой — из всех, кто зарабатывал деньги магией, этот хоть что-то умел и знал...

А идея с инкубом стоила того, чтобы рискнуть деньгами, временем и даже репутацией!

Когда собеседник ушел. Епископ некоторое время сидел пригорюнившись, а потом вышел на пандус, где ждал на табурете дед Ворон.

— Ну, как, ваше святейшество? — оживился дед.

— Этот сукин сын уже где-то понабрал заказчиков, — хмуро отвечал Епископ. — Придется сделать так, как придумал Алконост. Выйти на связь с инкубами и пригласить их к столу переговоров. Раскурить, так сказать, трубку мира...

— Можно...

Дед призадумался.

— Не нравится тебе эта идея, Эфраим?

— Бабка надвое сказала: то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет... Она ведь и тебе, хозяин, не нравится!

— А делать нечего! — по лицу Епископа всякий бы понял, что вот сейчас этот человек незримо ложится на амбразуру. — Эфраим, это все на таких деньгах завязано!

— Ну, стало быть, будем вызывать эту нечисть. Одно плохо — заклинание-то Таиркино ты так ни разу и не попробовал.

— Да когда ж я мог его пробовать!

Дед промолчал. Молчание было красноречивым. А не надо было ворон считать в Малаховке, беззвучно намекал дед. Там-то ты нос к носу с нереалом стоял, напоминал дед. И дал нереалу возможность устроить побоище, а потом удрать прямо в объятия к следователю Горчакову, подытожил дед.

Возражать ему было бы странно...

— И где же проводить встречу в верхах? — сам себе задал вопрос Епископ. — Здесь — не получится, для этого всю охрану с дверей, окон и канализации снимать придется. Эфраим, у тебя есть на примете подходящее помещение? Чтобы и под крышей, и без посторонних? Или снимем для такого случая охрану?

— Не получится, — подумав, ответил дед Эфраим. — Я ее нарочно так ставил, чтобы подделывать — можно, а отменить — нельзя. Я ее отныне и до веку приклеил. Так что инкубам сюда точно не попасть.

Епископ посмотрел на помощничка с большим недоверием. Точнее уж было бы сказать — снять можно, да только потом все обереги развешивать — муторное дело, и старику просто лень еще раз с ними .возиться.

Но ссориться с дедом ему сейчас было не с руки. Заваренная каша получалась такого свойства, что в одиночку (птенчики не в счет) он бы ее не расхлебал.

— Так как же — есть на примете какой-нибудь пустой склад, ангар, каземат?

— А есть! — воскликнул дед Эфраим. — Очень даже подходящая нора! И ежели чего — там живенько можно запоры на дверь набросить!

Епископ нехорошо усмехнулся.

Вдруг его осенило.

— Бомбоубежище, что ли?

— Оно самое!

При воспоминании о бешеном крокодиле Епископ чуть дара речи не лишился. Но Эфраим смотрел на него весело, даже радостно, и если вдуматься — виновато ли бомбоубежище, что маразматик-завхоз приютил там безмозглую рептилию? Сейчас рептилия щелкала зубами в более подходящем месте, а бомбоубежище, имевшее, правда, три входа, но изолированнное от мира мощным слоем бетона и земли, было для переговоров с инкубами вполне подходящей территорией. Инкубы то ли не любили, а то ли действительно не умели проламываться сквозь стенки. Сколько Епископ слыхал про них, они предпочитали открытые окна, двери и печные трубы, возможно, в современных домах не брезговали вентиляцией.

— Чтоб он сдох, этот Серсид... — проворчал Епископ. Дед Ворон понял без комментариев. Имелось в виду — если бы не Серсид, укравший у Таира противоинкубное заклинание, жили бы себе Епископ с птенчиками и не тужили, с “Древнерусской школы ведической реабилитации” кормились, с гадальных салонов! Так нет же — в высокие сферы понесло! В политику!

— До новолуния еще два дня, — сказал дед, — пост подержать бы не мешало.

Треугольник проявления, на который следовало накладывать заклинание, полагалось создавать лишь на растущей луне, идеальный вариант — в пятый или седьмой лунный день. Но была еще одна закавыка.

— В тот раз мы знаешь почему пролетели? — спросил Епископ. — В четверг работали, а надо было в среду. Ну-ка, ну-ка, что там календарь говорит?

Он достал из дорогого органайзера глянцевый календарик и повел ногтем по строчке цифр. Дед Ворон вытянул шею и, как ни странно, первый сообразил, какая им выпала удача.

— Пятый день, среда! Ну! Ну!..

— Это — знак! — убежденно произнес Епископ. И на лице его был некий надзвездный восторг.

Но судьба, побаловавшая магов таким трогательным совпадением, очевидно, не хотела надзвездных восторгов. Возможно, они ей казались смешными. И потому в кармане епископского плаща сразу же запиликала мобилка.

Птенчики сообщали, что объекты ведут себя по меньшей мере странно — похоже, что они гоняются по “Отчему дому” друг за дружкой.

— Задание отменяется! Возвращайтесь немедленно! — приказал Епископ. — С сегодняшнего вечера — пост!

— Строгий? — уточнил озадаченный Алконост.

— Наистрожайший!

И, не желая слушать стонов и причитаний, Епископ нажал на кнопочку с изображением красной телефонной трубки.

Пост — это значило, что сегодняшний ужин в “Арагви” отменяется.

И, главное, именно в день, когда последний гадальный салон покорно отстегнул проценты своей магической “крыше”!

Время, оставшееся до вызова инкубов, дед Ворон и Епископ провели с большой пользой.

Дед ежевечерне начитывал на Епископа разнообразные обереги и контролировал, четко ли тот произносит заклинание. Оно прямо-таки отскакивало от зубов. И все пассы совершались должным порядком.

Кроме того, обновлялись амулеты и талисманы, Епископ нарисовал и освятил себе новый защитный фармадак, в пятницу до полудня купил без торговли пять зеркал — по одному на рыло. Это условие — “без торговли” — передававшееся из века в век, его всегда несколько смущало. Ведь покупка в магазине заведомо не предполагает торговли, а на базарах зеркала не продают. Хорошо, дед Ворон вспомнил про барахолку, где старики и старухи выкладывают на газетках всякую копеечную дрянь и теоретически имеют право и даже обязанность торговаться. Два дня пришлось туда ездить за несчастными зеркальцами пять на семь сантиметров! Зеркала были должным образом наговорены и зашиты: Епископу — в пиджак, птенчикам — в куртки, а дед Ворон взял свое и обещал приспособить так, как ему удобнее.

За сутки до нужной среды Епископ и Алконост вышли на связь с инкубами. Приглашение было передано, однако ответ не прозвучал, и до последней секунды, до самого прихода в бомбоубежище, Епископ нервничал — инкубы могли и проигнорировать призыв.

В бомбоубежище тоже попали не сразу — завхоз дергался, возмущался прошлым визитом и никак не хотел давать ключи. То есть хотел, но за другую цену.

Но и деньги были отстегнуты, и ключ получен, и дверь в полную темноту распахнулась, и тревожный холодок оттуда повеял...

— Эфраим! Куда ты подевался? — негромко позвал Епископ.

— Выключатель ищу, — отозвался дед Ворон. — Где-то здесь, чувствую...

— Не надо, — попросил звонкий женский голосок.

— Вы уже тут? — удивился Епископ, хотя удивляться-то как раз было нечему, ибо инкубы и суккубы перемещаются быстро и проникают во всякое замкнутое и не снабженное охранными знаками помещение. А бомбоубежище в Доме колхозников ни святой водицы, ни ладанного каждения, ни можжевеловых веток над входом, ни образов угодников вовеки не знавало.

— Мы тут, — согласился другой голос, не понять, мужской ли, женский ли. Но Епископ со свитой и не пытались. Возможно, правы были некоторые авторитеты, и загадочные сущности, высасывающие из мужчин и женщин энергию при плотском слиянии, могли менять пол по обстоятельствам...

— Так сядем за стол переговоров? — осведомился

Епископ.

— Сядем, — отвечал третий голос, уж точно — мужской. — С кем имеем честь беседовать?

— Епископ черной магии Корнофор, — представился Епископ. — Посвящение всех степеней, с седьмой по первую. Мои ученики — Сирин, Гамаюн и Алконост, “Древнерусская школа ведической реабилитации”. Господин Эфраим Ворон.

— Ворона знаем, — согласился незримый голос, возможно, четвертый. — С нашей стороны присутствуют Ребалиань Адинурада, суккуб...

Во мраке на мгновение обозначилось белое лицо, обозначилось — и тут же погасло, но еще какое-то время продолжала светиться длинная и кудрявая рыжая прядь.

— ... с наперсницей Эллиань, наречения родового прозвания еще не было, Семнерим Астафагор, инкуб, и ваш покорный слуга, Землиэль Ириватар, — это был неопределенный голос, и своей принадлежности он не назвал.

Епископ укрепился во мнении, что эта нечистая сила действительно меняет пол по обстоятельствам.

— Приступим... — он выдержал разумную паузу. — Я позвал вас, и вы пришли добровольно...

— Мы пришли добровольно, — подтвердили вразнобой четыре голоса.

— ... чтобы поговорить о сотрудничестве.

— Это был ваш замысел, — сказал (или сказала?) Землиэль Ириватар. — Мы самодостаточны, никому не помогаем и никого на помощь не призываем.

— Однако один из ваших нуждается в помощи, — напомнил Епископ. — Он угодил под заклинание для порабощения воли инкуба.

— У вас нет этого заклинания, — заметил Землиэль Ириватар. Судя по лаконичности, он, очевидно, сейчас был мужчиной.

— Оно есть в полном виде у Таира.

— У Таира Афроластериска.

— Пусть так. Серсид продиктовал мне его.

— Серсид Неумеха, — опять поправил инкуб.

— Не такой уж он неумеха, если сумел украсть инкуба у Таира, — возразил Епископ.

— У Таира Афроластериска.

За спиной у Епископа раздалось сопение. Три птенчика, Гамаюн, Алконост и Сирии, были очень недовольны инкубовым занудством. Епископ прямо-таки ощутил, как у птенчиков чешутся кулаки.

— У Таира Афроластериска, — покорно повторил Епископ. — В общем, я сам при помощи господина Эфраима Ворона берусь осуществить заклинание. Но сделаю это лишь в том случае, если мы не договоримся.

— Чтобы поймать инкуба или суккуба, нужно найти открытый канал или поймать щупальце, а это получается только случайно. Ваше заклинание не принесет вам пользы, — сказал женский голос.

— Ребалиань Адинурада, если не ошибаюсь? — четко выговорил Епископ. — Мое заклинание принесет мне пользу. Слушайте внимательно и не перебивайте. Вся магия в городе — подо мной. Вам это понятно?

Ему не ответили.

— Все магические салоны, все гадальщицы, все целители, все вудуисты — подо мной, все мне платят. Если я приказываю — они выполняют! А я прикажу им — знаете, что?

Епископ подождал, прекрасно зная, что на этот вопрос ответ может дать только он сам.

— Они будут сообщать мне о всех клиентах, которые подверглись нападению инкуба или суккуба!

— Мало ли сумасшедших, помешавшихся на плотском соитии? — не совсем уверенно возразил Землиэль Ириватар.

— Много — кто спорит? Но из десяти один — действительно ваша жертва. Вот и канал! Заклинание Таира как раз для того...

— Таира Афроластериска.

— Я не знаю, сколько вас в городе. Но выловить вас всех не составит труда. Завтра же в газетах появятся статьи об инкубах и суккубах. Люди любят читать про такие вещи, особенно женщины, кормилицы наши... — тут Епископ позволил себе усмехнуться.

— Завтра нас уже не будет в этом городе, — сказал Землиэль Ириватар.

— Вы уйдете, а Ассарам Кадлиэль останется? Давайте лучше поговорим о сотрудничестве, — напомнил Епископ. — Я его представляю себе так. Есть люди, чье присутствие на этом свете нежелательно для других людей. И есть наемники, которые истребляют нежелательных. Обычно они пользуются огнестрельным оружием или взрывными устройствами...

— Нам это не угрожает.

Епископ решил не обращать внимания на встревающих в монолог инкубов.

— Одни заказывают уничтожение снайперам или мастерам подрывного дела. Другие — мастерам черной магии. Для этого читаются заклинания и совершаются магические действия, которые невозможно отделать. Но...

— Но даже вуду не дает мгновенной смерти, даже для вуду требуется время, — перебил сообразительный Землиэль Ириватар. — И на каждого черного мага с его проклятиями найдется мастер, знающий средства обратной силы. Такой, как Таир Афроластериск.

— Таир Афроластериск — мальчишка, и ведет себя как мальчишка. Когда-нибудь поумнеет — и я с ним договорюсь. Так вот, что, если мы будем действовать вместе? Вы будете выполнять мои заказы быстро и качественно...

— То есть насмерть.

— Насмерть. Я поставлю дело на широкую ногу. Весь город... нет, вся страна будет обращаться только ко мне! И, согласитесь, трудно придумать более приятную смерть.

Инкубы наконец сделались видимы. Не только Епископ — птенчики тоже увидели, как четыре силуэта — правда, весьма туманных, но все же заметных, — внезапно возникли и устремились друг к другу. Между ними произошло некое безмолвное совещание.

— Итак, каковы наши позиции, Корнофор Идумеракот? — спросил Землиэль Ириватар, а суккубы коротко, но весьма ехидно рассмеялись. Очевидно, как Таира почтили непонятным, но весомым прозвищем Афроластериск, которое сделалось обязательным в речи инкубов, так и Епископа только что припечатали иным словечком, и вряд ли что почтительным.

— Мы подводим итоги встречи? — уточнил Епископ.

— Пожалуй. Нам известны случаи, когда поединки мастеров велись даже на большом расстоянии, и тот, кто слабее, погибал в долгих мучениях... даже в материальном огне, если спор о вещах серьезных... — Землиэль Ириватар, как видно, сам был свидетелем таких ужасов, и сейчас вспомнил что-то такое, о чем предпочел не распространяться. — Корнофору Идумеракоту хочется выполнять заказы, приносящие немалые блага, но гореть ему вовсе не хочется. Нам же нужно вернуть нашего брата Ассарама Кадлиэля, которого сделали носителем неиссякающей силы для тульпы. Сами этого сделать мы, к великому сожалению, не можем. В таких случаях договариваются о цифрах.

— Хорошо, я согласен говорить о цифрах.

— Мы выполняем определенное количество ваших заказов, а вы своими заклинаниями освобождаете от тульпы нашего брата Ассарама Кадлиэля. Не разумно ли это?

— Разумно, — согласился Епископ. — Я освобожу его после выполнения... ну, скажем, пятидесятого заказа.

— Пятидесятого?

— Нам еще придется отыскивать эту проклятую тульпу по всему городу! — воскликнул Епископ. — У нее какие-то проблемы с каналами!

— Вот уж это — исключительно ваши трудности, — ледяным голосом ответствовал Землиэль Ириватар. — Так, чего доброго, мы выполним пятьдесят ваших заказов, а вы придете и скажете, что до сих пор не поймали тульпу.

— Может получиться наоборот, — Епископ встал. — Мы поймаем тульпу и освободим инкуба, но только ради того, чтобы самим держать его в узде. И тогда мы уже никогда не выпустим его на свободу. Так что вам лучше согласиться на мои условия — пятьдесят заказов, и получайте своего Ассарама Кадлиэля.

— Хотите ли вы оформить это контрактом? — осведомился Землиэль Ириватар.

Епископ почувствовал, что дед Эфраим Ворон дергает его за рукав. Тихонько так дергает, но со значением.

Однако маг и сам понял, чем чреват подобный контракт. Будучи предъявлен мастеру уровня мальчишки Таира, а ведь есть профессионалы и посильнее треклятого мальчишки, он вызовет реакцию вполне однозначную. Или этот пока еще анонимный мастер возмутится и уничтожит Епископа без малейших угрызений совести, чтобы не пачкал своими контрактами, заказами и счетом в банке саму идею магии. Или заинтересуется, пожалует в гости и вытеснит Епископа из обжитого города, а сам сядет на его место и продолжит начатое, благо и клиентура уже есть, и всюду все прихвачено... И это еще в лучшем случае!

— Какие контракты! Мое слово имеет цену, и ваше — тоже, — возразил Епископ.

— Я могу дать в залог свою силу, — сказал Землиэль Ириватар. — Но с вашей стороны залог должен быть равноценным. Допустим, ваша сила.

— Невозможно, — Епископ даже головой покачал. — Или, вернее, возможно, если вы найдете способ их сопоставить. Это же все равно, как если бы мы вздумали посчитать, что сильнее — заговор на удачу или... или...

— А раз так — то и разговора не получается! — оборвал его Землиэль Ириватар. — Вы пытаетесь все повернуть в свою пользу и забываете одну вещь — мы, инкубы и суккубы, бессмертны! А вы, люди, даже прикоснувшиеся к магии, — смертны. Мы хотели бы поскорее помочь Ассараму Кадлиэлю — но если он проведет в оболочке тульпы еще пятьдесят лет, это для него не такой уж великий срок, тем более, что он не осознает своего заключения. Но вас за пятьдесят лет похоронят и забудут.

— Я разбужу его, — вдруг пригрозил дед Эфраим. — И он все-все осознает!

— Тоже неплохо, — согласился инкуб. — В другой раз не будет нырять в подозрительные каналы.

— Эфраим! — одернул подчиненного Епископ.

— Я двести сорок семь лет — Эфраим! — огрызнулся тот. — Ты что, не видишь — они все у нас вытянули и теперь нас заложат!

— Кому заложат?! — Епископ был бледен и грозен. — Этому мальчишке Таиру?

— Да хоть бы и ему! Они с ним договорятся — они сдают нас, а в обмен он им освобождает Ассарама Кадлиэля! — не унимался сообразительный дед. — Так чего же ты ждешь? Пускай в ход заклинание! Пока они все здесь — вяжи их! Тогда они будут нам служить как миленькие! Я сам тульпу выпущу и самого главного в него загоню! Гамаюн, строй ограду!

И тут Епископ растерялся.

Переговоры были сорваны, и сорвал их именно дед

Ворон.

Хитрый дед понимал, что только форс-мажорные обстоятельства заставят Епископа пустить в ход заклинание Таира. Пусть даже отрепетированное до алмазного блеска!

Но хотя Серсид по меньшей мере пять раз описывал с подробностями всю процедуру, хотя и текст заклинания отрегулировали под личные способности, вибрации и суточные ритмы Епископа, хотя маг знал, что куда менее сильный и грамотный, чем он, Серсид все же сумел обокрасть Таира, — он растерялся.

Таир-то имел дело с одним инкубом, и то — не ожидающим никакого подвоха.

А в бомбоубежище их собралось целых четыре!

— Точно! — воскликнул Гамаюн. — Ща! Уголочки закрещу! Сирин, воду заговаривай!

И сунул другому птенчику непонятно откуда выхваченную флягу.

— От инкубов? — изумился тот.

— Да как всегда — от змея и от сатаны! Алконост, иди той стеной!

— Замыкайте их, замыкайте! — орал взявший власть в свои руки дед Эфраим. — А ты — приступай! Быстрый оберег на себя клади и приступай!

Епископ дрожащей рукой протянул перед собой трость, чтобы начертить на полу бомбоубежища треугольник проявления, но вокруг уже творилось невероятное.

Дружно завизжали инкубы. Их голоса были так пронзительны, что бетонные стены, казалось, завибрировали. Темное пятно, которое они вчетвером составили, вдруг резко сжалось, а потом распахнулось.

Перед потрясенным Епископом стояла девушка.

Естественно, обнаженная.

И красота ее была такова, что ноги бедного Епископа подкосились и он сел на видавший виды канцелярский стол.

На вид девушка казалась шестнадцатилетней, и если бы она вздумала назначить Епископа своим менеджером — он, послав к чертям собачьим магию, сделал бы ее топ-моделью номер один, и через год такого менеджерства имел бы уже виллу на Мальдивах, счет в швейцарском банке и все положенные мелочи — яхту, самолет, целый гараж всяких кадиллаков...

Но за девушкой пульсировало темное пятно, и опять сжалось, и опять распахнулось. Явилась белокожая, прямо-таки вся жемчужная, темно-рыжая и с такой великолепной грудью, что невозможно было отвести от этой груди взгляд даже ради того, чтобы посмотреть в лицо...

И третью женщину выпустило пятно — крупную, темноволосую, с огненными глазами, и в придачу бронзовую с золотым отливом. Почему-то она первая устремилась в атаку.

— Милый! — с этим проникающим до глубины печенки словом она ухватилась за вознесенную руку Алконоста. И, повернувшись, окутала себя этой рукой, как плащом, и приникла к его губам, одновременно уже помогая птенчику раздеться.

Темное пятно вытянулось и приняло форму женского силуэта — преувеличенно женского, с круглыми бедрами и такой тонкой талией, что, казалось, верхняя и нижняя половины этого силуэта вообще никак не соединяются. А может, и в самом деле не соединялись — по крайней мере, так показалось Епископу, когда эта соблазнительная тень стала на него надвигаться.

— Эфраим! Эфраим! — заорал Епископ, отмахиваясь. Пальцы, сложенные охранным знаком и замыкающие энергию, были бесполезны, он понял это сразу.

Но Эфраим был занят — он пропихнулся между Гамаюном и рыжим суккубом, он расталкивал их локтями, он даже попытался цапнуть зубами фарфоровое бедро!

Кошмар, кошмар творился в бомбоубежище под таким респектабельным Домом колхозника! Но, возможно, не первый за всю историю бомбоубежища кошмар такого рода...

Четверка суккубов — а именно суккубами в решающую минуту оказались деловые партнеры Епископа, — ринулась в единственно возможную для подобных созданий атаку. Трое птенчиков пали первыми жертвами — и конторские столы, не выдерживая тягостных обязанностей ложа страсти, уже скрипели, кряхтели и расползались. Но суккубы, очевидно, обладали способностями к левитации — вот уж и стол под Алконостом с его подругой развалился на составные элементы, а парочка, не обращая на это внимания, висела в воздухе и продолжала в том же духе.

Гамаюн и рыжий суккуб стола не разломали, но хитрая Ребалиань Адинурада зажала в угол деда Эфраима Ворона, и не сама — а притиснула его могучим телом птенчика Гамаюна. Выбраться из-под такого мамонта было затруднительно — дед брыкался, тянул к Епископу сухие и удивительно когтистые руки, но тот и сам был в бедственном положении.

Он панически пытался отпихнуть женообразную тень, но его руки проходили сквозь суккуба, как сквозь облако. Однако ловкие пальцы нечисти были вполне материальны — расстегнув на Епископе штаны, они забрались куда следует...

Епископ завизжал.

Не то чтобы он был противником откровенных ласк — а просто сделалось жутко!

Дед Эфраим пустил в ход последнее средство.

Он набрал в грудь воздуха, сколько мог, даже щеки раздул и глаза выкатил, а потом резко дунул. Нестерпимая вонь пошла от дедовой пасти. Такая вонь, от которой и помереть недолго...

— Эфраим, старый дурак! — заорал Епископ. — Ты совсем охренел?!

Раздался милый серебристый смешок.

— Это прибавляет пикантности, — похвалила газовую атаку Ребалиань Адинурада. — Куда ты, радость моя? Держись стойко!

Это относилось к ее птенчику.

Теряя сознание, Епископ осознал, что, несмотря на вонь, его плоть чувствует себя замечательно, восстала, рвется к поединку, и то — ноздри-то сей части тела не полагаются. А туманный суккуб уже оседлал бедолагу и без зазрения совести пользуется тем, что ему досталось...

Потом раздался свист и пронзительный девичий взвизг:

— Уй-й-йя!

— Ребалиань Адинурада! — позвал почти мужской голос.

— Принять наперсницу Эллиань в род Адинурад! — отвечала рыжая прелестница.

— Семнерим Астафагор!

— Испытание выдержала достойно — принять!

— И я не возражаю! Эллиань Адинурада, отныне ты — полноправный суккуб! Счастливого тебе поиска и страстных мужчин!

— Уй-й-й-я-а-а!!!

Епископ с трудом открыл глаза.

Тот угол бомбоубежища, где буйствовали суккубы, оказался разгромлен полностью, почище, чем при сражении с крокодилом. На досках и щепках лежали обессилевшие птенчики. Дед Эфраим Ворон стоял у открытой двери — пытался хоть как-то проветрить помещение.

— Где они?.. — спросил Епископ, но уж так тихо спросил, что сам себя не расслышал.

— Увеялись, гады! — злобно отвечал дед. — Дороги не разбирают, бесстыжие, мимо меня как будто мешок картошки пролетел, чуть без носа не оставил!

— Какой контракт накрылся... — не то прошептал, не то собирался прошептать Епископ. — Какой контракт... И при попытке застегнуть штаны потерял сознание.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В ЖИЗНИ ВСЕГДА ЕСТЬ МЕСТО ПОДВИГУ, ОТ ЧЕРДАКА ДО ПОДВАЛА

Если бы мне сказали, что я в состоянии протиснуться через щель шириной в тридцать сантиметров — никогда бы не поверил!

И если бы мне сказали, что я дам слово пойти в церковь, чтобы поставить свечку за здоровье Ксении...

Поняв, что Имант отыскал Алю по заданию Таира и имеет примерно ту же цель, что и магические амбалы, а именно — уничтожить Ваську Горчакова, я безумно перепугался. Если бы мне удалось, отбросив цыгана, вывести Алю с Настей на улицу, нас бы сразу заломали амбалы, А в “Отчем доме” Имант знает всякие закоулки куда лучше меня. И в придачу он сильнее.

Но я иногда в нужную минуту неплохо соображаю!

Взбежав вместе с Алей и Настей на второй этаж, я велел им скакать дальше — до чердака, а сам встал в коридоре, всем видом показывая — сейчас кинусь искать спасения в кабинете у Ксении!

Имант уже одолевал последние ступеньки, он уже видел, что происходит в коридоре, когда я положил руку на дверную ручку.

Он притормозил.

Оба мы знали, что с некоторых пор цыган в редакции — персона нон грата. И если Ксения сейчас выйдет — мало ему не покажется. Вся моя надежда была на то, что он это четко осознает.

Имант плюнул — натуральным образом, а не изобразил плевок, — покрутил пальцем у виска, потрещал, вылупив глаза, на что я помотал головой — мол, не уговоришь! Потом я показал на дверь, руками изобразил фигуру Ксении и сделал страшную оскаленную рожу.

Цыган стал показывать дальше — спустись, мол, вниз, там есть женщина, которая умеет разговаривать, она тебе все растолкует. Особенно удачно он передал глагол “разговаривать” — приставил кисть ко рту так, как будто пальцы торчали из губ, и яростно ими зашевелил.

Я опять помотал головой. Естественно, Леонтина уж придумает, что сказать. Наверняка Таир их обоих как следует проинструктировал.

Имант махнул рукой и поспешил вниз. Очевидно, за

Леонтиной. А я не стал дожидаться переводчицы с те-те-текского языка и рванул наверх, к Але и Насте.

— Плохи наши дела, девочки, — сказал я им. — Придется нам, видно, тут поселиться.

— Здорово! — обрадовалась Настя. Ну да — для нее это было Приключением Века...

Аля только посмотрела на меня и вздохнула.

— Игорь Петрович, вы-то тут при чем? — спросила она. — Это же моя проблема. Это же за мной они все гонятся. Вы можете спокойно уйти.

— Не могу. Вы же не хотите, чтобы Васька погиб? Ну, и я не хочу.

— Если бы я еще могла понять, что такое этот Васька... — и Аля посмотрела на меня с надеждой, что я ей сейчас расскажу, какую замечательную тульпу она сотворила.

— Зануда редкая. Язва и зануда. Если чего себе в голову вбил — дрыном не вышибешь обратно.

Других комплиментов Ваське Аля от меня не дождалась.

А я не дождался от нее вопроса: ну язва, ну зануда, так что же теперь делать? Она просто сидела на недоломанном стуле, маленькая, растерянная, и пыталась осознать ситуацию.

Настя между тем осваивала новое жилище.

— Игорь Петрович! — позвала она из незримого угла. — Тут еще окна есть!

Я пошел на голос и обнаружил сюрприз. Чердак оказался, как бальная зала, двухсветным. То есть вдоль обеих длинных стен имелись узкие окна. Одни выходили на улицу, другие — во двор, но два крайних нависали над покатой крышей соседнего дома, который стоял к нашему торцом. Я примерился — Аля с Настей, разумеется, в окно бы пролезли, но для меня это было задачей, мягко говоря, нереальной.

— Идите сюда, Аля.

Я показал ей окно, крышу и даже лаз на соседский чердак.

— Ой, страшно что-то!

— Мама, мама! — заныло дитя. Ну, разумеется! Какое же приключение без беготни по крышам!

— Ваську спасти хотите?

Она посмотрела на меня так, что я поверил в существование ведьм.

— Зря я, что ли, его такого придумала?! Хочу, конечно! Только... только... тут же страшно высоко...

Действительно, было высоко. Не меньше полутора метров. Или даже целых два.

— Вы повиснете на моих руках, а потом спрыгнете, — объяснил я.

— А вы?

— А мне ничего не угрожает. Не я же создал тульпу и держу ее силой мысли! У меня с Васькой нет каналов, которые можно было бы разрубить.

— А вдруг? — задала она нелепый, однако правомерный вопрос.

Ого, подумал я, а в этом что-то есть! Вдруг Васька — такая тульпа, которая присасывается к живым людям и пьет их энергию? Тульпа-вампир? А вдруг вообще все вампиры — тульпы? Кто-то их выпустил, а теперь они промышляют, как умеют?..

Чтение газет типа “Асмодея” и “666” точно не пошло мне на пользу Меня, как всегда, в самую неподходящую минуту занесло.

— Настька! — вскрикнула Аля.

Жизнерадостное дитя уже торчало в окне. То есть как торчало? Верхней половиной туловища. А ноги болтались снаружи.

Я кинулся на подмогу, схватил дитя за плечи и в полном помутнении рассудка принялся затаскивать обратно.

— Игорь Петрович! Вы чего, совсем, да?! — достаточно вежливо, если учесть обстановку, выразилось дитя.

Тогда я отпустил ее плечи, крепко взял за кисти рук и осторожно помог девочке повиснуть.

— Отпускайте! — приказала Настя. И приземлилась на крыше.

— Вот видите, как все просто, — сказал я Але. — Давайте сюда, ногами вперед... коленками назад...

Хорошо, что Аля, собираясь в дорогу, надела старые джинсы и кроссовки. Ксения — та бы точно отправилась в белом костюме и белой шляпе с лиловым бантом, подумал я, и фиг бы судьба ее вынудила вылезать из чердачного окна. Она бы пошла на магов с гранатометом... Ксения — это была Настоящая Дама, вот... А Аля — просто женщина, не вовремя умная и не вовремя бестолковая. Вот только сомнительно мне было, что Ксения способна создать тульпу и поддерживать в ней активность целых десять лет...

Да и зачем ей создавать тульпу, если она мужа любит? Аля довольно ловко выбралась из окна и спрыгнула на крышу

— А вы как же, Игорь Петрович?

— А я останусь! — бодренько сообщил я. Не признаваться же было, в самом деле, что попытка бегства через щелеобразное окно кончится позором и Иманту придется вырубать меня из стенки топором. Где-то я читал про моряка, который додумался удирать с судна через иллюминатор и, естественно, застрял. Судно — оно железное, и бедолагу освобождали при помощи сварочного аппарата — вместе с прилегающим к нему куском борта, разумеется.

— Нет, так нельзя, — твердо сказала Аля. — Мало ли что с вами этот сумасшедший сделает? А вдруг он вообще с теми, которые на нас напали, договорится?

Женская логика, подумал я, она самая! Глухонемой цыган договорится со своими политическими противниками! Но, с другой стороны, поблизости в микроавтобусе ждет Леонтина, а она хоть и странно, однако разговаривает. Вот уж женщина, не к ночи будь помянута! Моя милая бабуля называет таких тощих уродин странным словом “страшидла”. А с третьей стороны...

Я хлопнул себя по лбу.

Магические амбалы хотят разрубить канал, связывающий Алю с Васькой. Но точно такое намерение имеет и Таир! Так не все ли Таиру равно, как именно произойдет процедура? Вот сейчас Имант с Леонтиной свяжутся с Таиром, и он даст им соответствующие инструкции...

Когда амбалы врывались в “Отчий дом”, они понятия не имели о существовании чердака. А сейчас Имант с Леонтиной их проинструктируют...

— Все возможно... — мгновенно покрываясь потом, пробормотал я. Проклятая щель! Какой идиот додумался делать окна в виде щелей? Туда пролезет одна моя нога... ну, допустим, бедро...

А талия?!

Я прислушался к внезапно возникшему шуму. Ну, точно! Это стучали дамские каблуки. Леонтина вела сюда амбалов!

Решив дорого продать свою жизнь, я приказал Але с Настей немедленно скрываться с крыши в чердачное окно, а сам вооружился спинкой разломанного стула.

— Это не редакция, а бардак! — послышался звучный голос Ксении. — Я два раза просила найти ключ от чердака! Архивы девать некуда, а у нас на чердаке всякое дерьмо годами гниет! Только не хватает, чтобы там еще и бомжи поселились!

Поздно было соображать, каким образом Имант с Леонтиной заложили нас. Я кинулся к окну, в последнюю секунду додумался развернуться к нему спиной и задом наперед стал выползать. Пока не дошло до талии, все было хорошо.

Дав клятву, что никогда больше не прикоснусь к бабулиному “наполеону” и яблочному пирогу, я вжал живот и принялся брыкаться и извиваться, отталкиваясь руками от мебельных завалов. Очевидно, Аля сообразила, что происходит. Она повисла на моей ноге, как обезьяна.

— Уй-й-й-й! — взвыл я, потому что шпингалет, врезанный в подоконник намертво и проезжающий по животу, мало чем получше тупого ножа, которым, как выражается бабуля, только Гитлера кастрировать.

Но лучше это, чем угодить под громы и молнии разъяренной Ксении!

— Festina lente! Festina lente! — тихо рычал я, выползая из щели. Это относилось к Але, которая, уже стоя на крыше, дергала и трясла меня. Наконец пиковая точка пуза была пройдена, и я довольно шустро вывалился наружу. Сумка с фототехникой, которую у меня хватило ума повесить себе на шею, еще несколько секунд стояла на подоконнике, а затем, увлекаемая собственным ремнем, грохнулась мне на голову Но это уже были такие мелочи!,

Настя первой забралась в чердачное окно. Это было нормальное окно, не менее метра высотой! Кто видел такие шалашики на кровлях старых домов, тот поймет, что я имею в виду. Второй туда полезла Аля, третьим — я.

— Gaudeamus igitur, juvenes dum sumus! — торжественно пропел я.

Ответом мне был дикий, дичайший, наидичайший визг.

Бабка, которая залезла сюда, чтобы вывесить на просушку белье, очевидно, приняла нас за воров, грабителей, насильников, убийц и фальшивомонетчиков — все вместе. Присев, как бы в надежде спрятаться за корзиной с мокрыми простынями, она так орала, что Васька в своем кабинете вполне мог ее услышать, если бы открыл окно и нужным образом нацелил ухо.

Отступать нам было некуда — мимо бабки мы проскочили к крутой лестнице.

По лестнице мы, можно сказать, скатились. И на крыльцо нас вынесло словно ураганом. Очевидно, в силу собственной тяжести я оказался там раньше Али с Настей — хотя, кажется, ускорение свободного падения не зависит от веса стремящегося вниз тела... как иногда плохо, что я историк, а не физик...

Во дворе стоял грузовик с откинутым бортом. В кузове ворочал огромные мешки маленький мужикашка, где-то я его уже видел... В тот момент, когда я смутно стал вспоминать его крысиную мордочку, возле борта возник непонятно откуда здоровенный мужчина, подставил под мешок плечо, с помощью мужикашки взвалил его и поволок, сгорбившись, к низенькой дверце.

Я увидел его крупное, словно топором рубленое лицо и окаменел.

Это был нереал.

Не Башарин, нет! Именно нереал. Потому что Башарин, запуганный до легкого заикания, сидит на Базе хронодесанта и ждет распорядений от следователя Горчакова.

— Стоять! — приказал я Але с Настей.

Ситуация была — врагу не пожелаешь. С одной стороны, нужно вместе с Алей и Настей уходить дворами. С другой — срочно звонить Ваське.

Но какого, простите, хрена нереал таскает в подвал пыльные мешки? С черными штампами и свисающими бирочками?..

Тут до меня дошло.

Это был подвал “Отчего дома”, сданный под склад магазину “second-hand”, а следовательно, оттуда имелся независимый выход на улицу! Имант с Леонтиной караулят лестницу, ведущую на чердак, и ждут, пока Ксения не выгонит нас оттуда веником. А мы преспокойненько выйдем из магазина! Кстати, и амбалы за углом тоже не ожидают, что мы там появимся.

Кроме того, в магазине наверняка есть телефон. Вот как я вызову сюда Ваську... или не вызову?..

Нет! Нельзя, чтобы он встречался с амбалами и даже с Имантом! Черт их всех знает, какие способы разрубания каналов имеются в их гнусном репертуаре.

— За мной... — шепотом приказал я и, почему-то пригнувшись, устремился вслед за нереалом. Совсем этот нереал, похоже, спятил. Ведь не так давно... нет, уже немало времени прошло, с месяц, пожалуй, или больше, как он пытался разнести этот магазинчик и начал с витрины. И надо же — нанялся сюда мешки таскать!

Две задачи стояли передо мной — доставить в безопасное место Алю с дочкой и следить за нереалом до той минуты, когда я смогу сдать его с рук на руки Ваське. Как их совместить — я понятия не имел.

Разве что создать двойника?

Астралон достаточно много нам об этом рассказал. Двойник бы меня спас. Я оставил бы его следить за нереалом, а сам занялся Алей и Настей. Но как его изготовить? Что для этого делают тибетские монахи? Садятся в позу лотоса, что ли? Напрягают все умственные способности?

Я бы охотно этим занялся — да только времени не было напрягать способности. Нужно было понять, как устроен подвал.

Нереал затащил мешок в какую-то дверь...

— Сюда... — позвал я Алю с Настей и втолкнул их в другую дверь, напротив, по счастью — открытую. Там, в небольшой конурке, было под завязку точно таких же мешков и имелся проход между ними. Телосложение позволило маме с дочкой проскользнуть поглубже, а мне вот — нет.

— Сидите тут, — сказал я, — а я пошел в разведку. Если не вернусь — часика через полтора выбирайтесь сами и уходите к кому-нибудь ночевать. Аля, у вас есть подруга, которая пустит переночевать? Я имею в виду — подругу с телефоном?

— Да, к Ирке можно поехать... — подумав, ответила? Аля. — Запишите телефон! И свой тоже дайте! Если вы до, скажем, десяти вечера не позвоните, буду бить тревогу.

— Бейте, — позволил я. — У вас горчаковский номер есть?

— Есть, конечно!

Кое-как мы в полумраке обменялись этими важными цифрами. Я стянул сверху один мешок и уложил на пол, чтобы Але с Настей было на чем сидеть. И собрался было прикрыть дверь, когда заметил, что снаружи в ней торчит ключ.

Мне только того и недоставало, чтобы моих подопечных сдуру заперли в подвале! Я стал яростно копаться в карманах, возлагая все надежды на некую свою гнусную привычку.

Иногда я жую жвачку. Профессия такая, что нужно производить на людей приятное впечатление. А не всегда среди дня есть возможность почистить зубы. Несколько раз за последнее время я совал комочек отработанной жвачки в карманы. Они там прилипали мертвой хваткой.

И я-таки нашел две штуки!

Я их выдрал из карманов, я вынул ключ и загнал эту дрянь в скважину вместе со скомканными троллейбусными билетами. Потом затолкал ключ на место и помолился всем богам Олимпа, чтобы нереал не смог его там провернуть. И моление свое я закончил вовремя — по лестнице уже спускался нереал с очередным мешком.

Такой способ использования гибрида тульпы и инкуба ни одному магу в голову бы не пришел!

Чтобы не столкнуться с этой нечистью, я прижался спиной к случайно подвернувшейся двери, дверь подалась, и я оказался в комнате, более всего похожей на театральный склад. Чего там только не было!

Судя по двум манекенам и гладильной доске да еще по мокнущему в четырех тазах тряпью, здесь секондхендовскому товару, прибывающему в мешках совершенно жеваным, придавали пристойный вид. Конечно, всех сокровищ я разглядеть не мог — окошечко под самым потолком выходило во двор, а сейчас еще было загорожено колесом грузовика. Но на полу, как раз в луче света, я увидел груду обуви. Сверху всего лежали огромные ботфорты с раструбами.

Я настолько им поразился, что подошел, присел на корточки и потрогал. Они были темно-зеленые, замшевые, почти новые. Я вспомнил ролевиков, так озабоченных своим фантастическим прикидом, и подумал — а не стянуть ли для них эту роскошь?

Ботфорты лежали, такие романтичные, такие сказочные! И меня занесло. Я подумал, что это, кажется, мой размер, что надо бы примерить, и что такая обувь как-то больше подходит мужчине, чем те сандалии, которые упорно покупает мне на теплое время года бабуля.

Но судьба не дала мне даже этой маленькой радости. Чьи-то ноги загремели по каким-то далеким лестницам, чей-то голос выкрикнул невнятную команду. Я сунулся к двери — и увидел шагах в десяти от себя силуэт амбала. Вооруженного! С автоматом!

Когда в распахнутых дверях торчит такой силуэт, освещенный со спины, естественное, можно сказать, физиологическое желание каждого многоклеточного организма — растаять в воздухе и материализоваться где-нибудь в Канаде.

Я же, не имея такой возможности, просто шарахнулся и присел на корточки за гладильной доской.

Случилось то, чего так боялся Васька. Магические амбалы выследили-таки нереала, возможно, по чистой случайности. И сейчас они его увезут, сейчас они его сдадут начальству! А уж начальство и разберет на запчасти...

Мог ли я помешать этому?

Да, мог!

У меня не было автомата, зато была фототехника.

Я знаю по опыту, что случайное попадание в кадр может вызвать истерику даже у штангиста-супертяжеловеса. Ну, не любят люди, когда их щелкают врасплох!

Поставив крест и отслужив мгновенную панихиду по своему “никону”, я достал его, приготовил к работе и мужественно шагнул в коридор. Воинственного силуэта уже не было, и я с отчаянием обреченного и мужеством смертника пошел к тем дверям. Надеюсь, что шел достаточно быстро и уверенно. Все-таки иногда хочется себя почувствовать и крутым мужиком...

— Да вы что, охренели?! — раздался знакомый глуховатый голос. — Ну, ты, родной!..

И тут же в дверях возник-таки силуэт — маленький и вроде бы даже без головы.

Я не сразу понял, что это он так втянул башку в плечи. И несется вперед лбом, не разбирая дороги. Лоб же этот, будь он неладен, оказался как раз на уровне моего солнечного сплетения. Я даже испугаться не успел, как этот спринтер в меня врезался.

— Держи гада! — раздалось из дверей, и в два прыжка возле нас оказался парень в камуфляжном комбинезоне. Он схватил спринтера за шиворот и поволок обратно, как нашкодившего кота, на меня, кажется, даже не обратив внимания.

Вот тут-то мне и полагалось бы нажать на кнопку, кадр века был бы обеспечен, но я, ошарашенный ударом, только хлопал глазами... или ушами?.. Ну, чем в таких случаях дураки хлопают?..

— Сволочи! Подонки! — визжал спринтер. И продолжал ругаться откуда-то издалека, даже, можно сказать, сверху...

Тут на меня и накатил героизм. Я помчался следом за камуфляжным подонком. Что-то такое прозвучало, уловленное подсознанием, что-то знакомое, что-то очень важное. За дверью оказалась лестница, ее ступеньки танцевали, но я все равно по ней поднялся и оказался в подсобке магазина. События разворачивались в торговом зале. Человек семь или восемь парней, кто — в камуфляже, кто — в джинсе, окружили нереала и его мелкого сообщника. Невзирая на вопли и проклятия, они совещались.

— Ну так куда же? — услышал я. — А хрен его знает! Куда он подевался?!

— Во-о! — заорал мальчишеский голос. — Кылдык! Кто-то влетел в магазинную дверь.

— Извините, ребята, начальство!

До чего же знакомый голос, подумал я, ну прямо сил нет, до чего знакомый... Но после удара дурной башкой в грудь я, видно, стал соображать медленнее.

Это был... Это был...

Галдеж стих, а голос зазвучал звонко и даже властно.

— Их надо увезти туда, где они смогут общаться двадцать четыре часа в сутки! И под охраной! Круглосуточной! Слышите, Башарин?

— При чем тут я? — заверещал мелкий мужикашка. — У меня семья! Жена, дети! Теща! Меня с работы выкинут!

— Правильно сделают! — голос был жесток, но, как видно, справедлив.

Васька!

Я окаменел.

Сейчас надо было бы выскакивать, распихивать ребят и докладывать о моих подвигах, но, но... Подвигов-то и не было!.. Я же не нереала выследил, а этого кретина Башарина!.. Или нет, были сегодня какие-то подвиги...

Я одновременно пытался вспомнить, что такое особо важное должен сказать Ваське, и узнавал ребят. Вон Лешка с Сашкой, вон Сафари, вон Корнет... Можно сказать, вся ролевушная тусовка мобилизована, кроме девочек...

— Надо отсюда поскорее убираться, — сказал Васька. Вот теперь я его видел Вполне отчетливо.

— Куда? — спросил Корвин с таким видом, словно предстояло выбирать: в средневековый Сиам, в Антарктиду, на Марс?

Васька приоткрыл рот, соображая.

— На полигон? — подал голос Лешка.

— А на полигон! — радостно согласился Васька. — Вот там мы от них от всех толку и добьемся! Понял, Башарин?

— Никуда я!.. — начал было очередной вопль мужикашка, но его оборвал недружный, зато внушительный басово-баритонный хор:

— А кто тебя спросит?!

Тусовка во главе с Васькой, плотно окружив Башарина с его приятелем, устремилась к двери.

— Грузовик! Шофер!.. — донеслось уже с улицы. Как они все столь быстро протиснулись — я так и не понял.

— Васька! — наконец заорал я и поспешил следом. Ролевики с бодигардами приехали на двух машинах — расписном джипе и зеленом “газике”, том самом, который дошел до Берлина. Они так стремительно погрузились сами и затолкали в машины свой ценный груз, что, пока я пересекал торговый зал магазина, пока спускался по ступенькам, удивляясь, что и эти тоже танцуют, первая машина уже тронулась.

— Стойте! Меня забыли!.. — вопил я, пытаясь бежать следом, но и асфальт тоже оказался какой-то хореографический. — Васька! Гад! Меня забыли!..

Джип притормозил. Задняя дверца открылась, высунулся Васька и уставился на меня, открыв рот.

На лице у него было написано крупными буквами: “ВОТ ТОЛЬКО ТЕБЯ НАМ ТУТ СЕЙЧАС И НЕДОСТАВАЛО!”

Но эти буквы были мне совершенно безразличны.

Я подбежал к машине и позволил себя туда втянуть...

— Ты как сюда попал? — напустился на меня Васька. — Ты что здесь делаешь?..

— Вась... Тебя тут эти караулили... которые в Малаховке... и Таир Иманта прислал... канал рубить... — в пять заходов выговориля. А вроде не так уж быстро и бежал.

— Где караулят?!

— Там...

Но за углом не оказалось никакой черной иномарки. И никто не выскакивал из “Отчего дома” с пулеметным треском и маханием рук.

Я сидел в джипе дурак дураком, втиснутый между Васькой и Башариным, крайним с той стороны был Лешка, а поперек нас четверых лежал Корнет.

— Ну, теперь они у меня попляшут... — ворчал Васька, скалился и даже, кажется, шипел. — Ну, теперь они у меня взвоют...

Я впервые видел, чтобы человек радовался таким странным образом.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

РЕШИЛОСЬ ВСЕ НА КРЫШЕ, А МОЖЕТ БЫТЬ, И ВЫШЕ!

— Все очень просто, — говорил Таир, карабкаясь по стоячей лестнице. — Если вы хоть раз в жизни удачно медитировали, у вас наверняка получится.

Степашина смотрела на него снизу вверх с ужасом. Для двадцатилетнего парня лестница не представляла никакой сложности, к тому же он привык по ней лазать, а для кругленькой журналистки, которая все самое интересное в жизни постигала только по чужим рассказам, это было такое же непреодолимое препятствие, как Джомолунгма или Аннапурна.

Однако работа требует жертв. Тем более, когда начальство того гляди уволит...

На крыше Таир чувствовал себя как дома.

Если бы он захотел, то наверняка узнал бы, кто соорудил на уровне восьмого этажа нелепую избушку, только что не на курьих ногах, хотя при развитом воображении сваи, на которые неведомый архитектор взгромоздил свое изделие, сошли бы за ноги. Но Таира мало интересовали мелочи. Здесь, в избушке площадью два с половиной на три метра, он хранил кое-какое свое имущество. Сюда же было удобно отступать при каких-то непредвиденных обстоятельствах.

Выбравшись на крышу, он встал, закинув голову, и приветствовал высокое небо. Небо ответило улыбкой.

Ветер неторопливо тащил к городу грозовую тучу, тихо и грозно при этом поругиваясь: его приманила чья-то стальная воля, он в эту сторону и не собирался. Таир же именно этой тучи ждал — он хотел показать Степашиной, как отгоняют грозу Однажды он проболтался о такой своей способности — и азартная журналистка, перевернув весь город, отыскала его и вцепилась, как клещ.

Много чего могла Наталья Степашина — только вот все ее умения обретали силу лишь за порогом собственной квартиры. В пределах же квартиры она почему-то была бессильна, как недоношенное дитя.

Таир подождал, прислушался — лестница даже не скрипнула. Он опустился на колено и нагнулся над люком.

— Наталья Андреевна! — позвал он. — Ничего страшного! Я потом помогу спуститься!

— Не-а! — был ответ. — Я лучше в окошко посмотрю. Там на лестничной клетке есть подходящее!

— Так вы ничего не поймете!

— Ничего, вы мне расскажете. Если туча отступит — то мне придется вам поверить. А если не отступит — то и разговора нет.

— Пускай так, — согласился Таир. Это осложняло задачу — теперь ему пришлось бы подпустить тучу так близко, что Степашина, глядя в окно, удостоверилась бы в начале грозы, а потом замкнуть ее и отпихнуть подальше в самый неподходящий миг. Это было все равно, что вдруг прекратить роды у женщины, оставив ребенка ни там и ни сям — ни в утробе и ни снаружи...

Он подошел к избушке и замер — ощутил присутствие. Его ждали, но ждали с мирными намерениями. Вибрации свидетельствовали о том, что сущностей было по меньшей мере две. И он знал характер этих вибраций...

— Таир Афроластериск! — позвал его женский голос.

— Я, -ответил Таир, делая охранительный знак.

— Начерти круг, мы подождем, — предложил голос. — Мы не желаем тебе зла и хотим предупредить тебя.

— Ты — суккуб, — уверенно сказал Таир.

— Я — Ребалиань Адинурада, суккуб. Со мной — Семнерим Астафагор, инкуб. Мы держим связь еще с пятью нашими. Тебе это несложно проверить.

— Вы пришли просить за Ассарама Кадлиэля? — поинтересовался Таир.

— Все гораздо хуже. Мы просим тебя очертиться кругом, написать охранные знаки и вообще сделать все для своей безопасности. Мы хотим, чтобы ты не ждал от нас зла и поверил нам! — потребовала Ребалиань Адинурада.

— А знаешь ли ты, Ребалиань Адинурада, что я могу сейчас опутать твою волю заклинанием?

— Я знаю. Но мы пришли к тебе добровольно, и мы не делаем тебе зла. Если ты наложишь сейчас на меня заклятие, тебе будет стыдно.

— Хорошо... — Таир на полминутки задумался. — Ребалиань Адинурада, и ты, Семнерим Астафагор, будьте моими гостями.

Он указал на дверь в избушку.

— Мы не можем туда проникнуть.

— Сейчас.

Таир встал на цыпочки и стер меловой знак в верхнем левом углу двери. Потом с беспокойством посмотрел на небо. Туча приближалась...

Он вошел. И одновременно влетели два темных облачка.

— Я слушаю вас, — сказал Таир, садясь на табуретку.

— Знаешь ли ты, Таир Афроластериск, в чьи руки попало твое заклинание, которым можно связать волю инкуба и суккуба? — без долгих предисловий спросила Ребалиань Адинурада.

— Я рассказал о нем Серсиду. Знаю, что этого не следовало делать, — признался Таир. — Откуда я знал, что ему взбредет в голову украсть инкуба? Ведь нет ничего более бесполезного, чем лишенный воли инкуб!

— А ты знаешь, как он поступил с этой бесполезной добычей?

— Знаю... — вдруг Таира осенило, — Вы нашли нереала и хотите, чтобы я освободил Ассарама Кадлиэля от тульпы?

— Да, мы нашли и опять потеряли Ассарама Кадлиэля.

— Погодите... — Таир вспомнил о Наталье Степашиной, выскочил из своей избушки и навис над люком. — Наталья Андреевна! Наталья Андреевна!

— Мня-мня — что?.. — раздалось снизу. Степашина ужинала. Понимая, что домой нести продовольствие нелепо, она решила воспользоваться свободной минуткой, жевала беляш (купленный, кстати, у Машки Колесниковой, но уж это совпадение никакого значения вовсе не имело) и запивала “Фантой”.

— Придется немного подождать, тут кое-какие сложности.

— Так я и знала... — проворчала Степашина. Таир вернулся в избушку.

— Вот сейчас я действительно могу вас выслушать со всем вниманием, — сказал он, садясь. — Итак, вы потеряли Ассарама Кадлиэля. Я тоже его потерял. Тульпа, которую на него наложили, оказалась очень причудливой... чтобы не сказать грубее... Это — страннейшее сочетание собственных особенностей того несчастного, который выпустил сгусток эктоплазмы, или микролептонное облако, как это называют ученые, и тех качеств, которые он понадергал Аллах ведает откуда! Образовалось существо с искаженной психикой, которой теоретически быть вообще не может, а практически — она есть и даже действует. Это — память, составленная из клочков, это образ настоящего мужчины, мстителя и поборника справедливости, бойца и героя, это — страхи закомплексованного бездельника, и я не удивлюсь, если что-нибудь еще...

— Это — потребность Ассарама Кадлиэля в подпитке, — добавила Ребалиань Адинурада. — Когда я случайно обнаружила его, он находился ночью в одной постели с полуживой девчонкой. Он хотел еще и еще, он выпустил щупальца, и я на них наткнулась. Но потом он просто исчез.

— Где это было?

— На окраине, где огороды. Они забрались в пустую будку и жили там. Но не о нем сейчас речь. Слушай меня внимательно, Таир Афроластериск. Твое заклинание Серсид передал Корнофору Идумеракоту. Полностью! Со всеми вибрациями, пассами и ритмами!

— Кому? — изумился Таир.

— Епископу черной магии Корнофору Идумеракоту... “Корнофор” — имя, полученное при последнем посвящении! — вдруг сообразила Ребалиань Адинурада. — А ты можешь его знать под именем Рафаила.

— Епископ Рафаил! — воскликнул Таир. — Он же — генерал черной магии Астарот! Я знал, что Серсид сбежал к этому самозванцу, и я уже до него добрался и сделал внушение. Но чтобы он передал заклинание полностью?..

— Вынуждены тебя огорчить, Таир Афроластериск, — сухо сказал Семнерим Астафагор. И темное облако так выразительно шевельнулось, как если бы инкуб со вздохом покачал головой. После чего наступило молчание.

Инкуб и суккуб были достаточно деликатны, чтобы не тыкать юного мага носом в такой недопустимый прокол. Конечно же, Таиру следовало убедиться, что Серсид для него безопасен, но, с другой стороны, как он мог помешать беглому ученику искать покровительства черных магов?

— Вы полагаете, что мы сейчас союзники? Что нам следует действовать заодно? — спросил, подумав, мрачный и озадаченный Таир.

— Решай сам. Этот генерал, епископ или кем он там еще себя называет, вызвал нас на встречу. Он предложил нам сотрудничество. Каким-то непонятным для нас образом он берется искать заказы на убийства. Есть люди, которым нужно уничтожать своих врагов. Они до сих пор пользовались огнестрельным оружием, пользовались услугами черных магов — вудуистов, а Корнофор Идумеракот решил сделать убийцами инкубов и суккубов. Мы ведь действительно можем высосать все силы, хотя почти никогда этого не делаем...

— Я же говорил! — Таир вскочил. — Инкуб-убийца! Идеальный киллер, не оставляющий следов! Я же говорил!.. Я только думал, что ему для этого хватит одного Ассарама Кадлиэля.

— Он решил поставить дело на широкую ногу А если мы не согласимся сотрудничать — он создаст для нас такие условия, что мы будем вынуждены покинуть город, — сказал Семнерим Астафагор. — Он владеет заклинанием, Таир Афроластериск! Он им владеет — мы все это почувствовали! Нам еле удалось пробиться наружу и уйти...

— Невелика будет потеря для города, если вы его покинете, — заметил Таир.

— Жаль... — промолвил после недолгого молчания Семнерим Астафагор. — Мы надеялись, что ты нам поможешь, как мы тебе помогли. Теперь ты предупрежден — и делай с епископом Рафаилом что хочешь.

— Жаль... — в голосе Ребалиань Адинурады была подлинная печаль, и Таир ощутил это. — Мы потеряли Ассарама Кадлиэля, а город приобрел идеального убийцу и потерял нас. Прощай, Таир Афроластериск!

— Это — все? — спросил несколько ошарашенный стремительным решением Таир.

— Да, — хором ответили инкуб и суккуб, а Ребалиань Адинурада еще добавила: — Мне действительно жаль, что ты такого мнения о нас. Не все мы таковы, как Ассарам Кадлиэль. Иные и поумнее. Когда-нибудь ты поймешь это — когда станешь хотя бы на десять лет старше.

— Удачного поиска тебе, Таир Афроластериск, — сказал Семнерим Астафагор. — Нам будет трудно найти себе другой город, но мы попытаемся. И если ты когда-нибудь вздумаешь побеседовать со своей совестью, пусть она тебе напомнит — ты оттолкнул и изгнал тех, что не пожелали стать наемными убийцами.

Два темных облачка слились в одно и устремились к двери.

— Да постойте же! — воскликнул Таир. — Почему — десять лет? Почему я не могу понять этого теперь?

— Потому что тебе только девятнадцать, — раздалось из облака, и Таир не смог бы уверенно сказать, был это голос инкуба или суккуба. — И ты еще не знаешь, что такое безнадежная тоска души и плоти. Ведь мы приходим к тем, кто нас зовет, Таир Афроластериск! Мы приходим к тем, кто много накопил и задыхается от невозможности отдать! Мы берем у них то, что просто опасно им оставлять — в избытке своем оно их может довести до безумия!

— Допустим, я понял, допустим, это так! — торопливо заговорил юный маг. — И для этого не потребовалось десяти лет. Но я же сам спас женщину, которую чуть не погубил ваш Ассарам Кадлиэль!

— Мы не все таковы.

— Я, значит, должен верить вам на слово?

— Да, — сказала Ребалиань Адинурада. — На слово, Таир Афроластериск. — Поскольку имя — это тоже слово, а мы назвали тебе наши имена. И ты можешь теперь до нас дотянуться по каналам.

— Епископу Рафаилу вы их тоже назвали?

— Он же назвал нам свое.

— Да, вы здорово влипли... — пробормотал Таир. — Когда это было?

— Это было вчера, и мы все это время провели возле твоего дома. Мы пробовали позвать тебя, но там слишком мощная защита.

— Та-ак... А что вам мешает поселиться в другом городе?

— Другие инкубы и суккубы, Таир Афроластериск. Из тысячи человек, может быть, только пять или шесть нуждаются в нашей помощи. Теперь ты видишь, что мы стараемся не приносить зла тогда, когда без этого можно обойтись?

— Слышу, но не вижу, — отрубил Таир. — Вы пришли сюда, чтобы я спас вас, от Епископа, которому вы опрометчиво сообщили свои подлинные имена. Если вы хотите, чтобы я вам помог, докажите, что вам можно верить.

— Мы думали об этом... — облако поплыло обратно и разделилось надвое. — Мы пришли на встречу с Корнофором Идумеракотом, полагая, что он поможет освободить Ассарама Кадлиэля.

— Ассарам Кадлиэль не стоит того, чтобы его спасать такой ценой! — это уж был возмущенный голос Ребалиани Адинурады. — Даже если все инкубы и суккубы будут против, я скажу тебе, Таир Афроластериск, то, что думаю. Мы должны, мы обязаны спасать своих, но больше проку и для людей, и для нас будет, если Ассарам Кадлиэль останется связан твоим заклятием навеки. А если ты найдешь способ вложить в его дурную голову хоть немного ума и тогда лишь отпустишь его на свободу, то наша благодарность не будет знать предела.

— Ты говоришь от своего имени, — напомнил Семнерим Астафагор.

— Да. Иногда нужно отказаться от спасительного “мы” и честно сказать “я”. Иначе... иначе...

— Ты, Ребалиань Адинурада, хочешь, чтобы я с вашей помощью нашел Ассарама Кадлиэля, избавил его от оседлавшей его тульпы и оставил под заклятием? — уточнил Таир.

— Я не очень хочу этого, но я не вижу другой возможности договориться с тобой, Таир Афроластериск. Иначе ты не поможешь нам спастись от Корнофора Идумеракота.

— Будь ты неладна! — вдруг воскликнул Таир, бросаясь к дверям.

Он имел в виду вовсе не суккуба, а грозовую тучу, которую недовольный ветер уже подтащил совсем близко. И ответом ему было суровое ворчание грома над избушкой.

Ветер ударил в лицо юному магу, ветер и первые крупные капли мрачной осенней грозы.

— Ну вот, опозорился... — буркнул Таир.

— Перед кем ты опозорился? — живо заинтересовались инкуб с суккубом.

— Там женщина внизу, — объяснил Таир. — Я обещал ей, что сперва вызову грозу, потом отгоню ее. Она пишет о всяких загадочных явлениях, хотя сама в них не верит, просто деньги зарабатывает. Вот я и решил ей показать, как это делается.

— Я бы мог отвлечь ее, — туманно пообещал Семнерим Астафагор.

— Вряд ли ее это заинтересует, — со всей уверенностью своих девятнадцати лет заявил Таир. — Она уже старуха... то есть в годах...

Ребалиань Адинурада негромко рассмеялась.

— Повернуть грозу еще не поздно, — сказала она. — Ты действуй, а мы покружим в окрестностях. В грозу все чувства обостряются — может быть, мы нападем на след Ассарама Кадлиэля.

Таир хотел было сказать, что договоренность вроде еще не состоялась, что он ничего инкубам с суккубами не обещал. Он даже чуть было не напомнил, что владеет заклинанием и может в любую минуту пустить его в ход, да так, что мало не покажется.

Но он вдруг почувствовал себя мальчишкой, который оказался наедине со зрелой и все понимающей женщиной.

Каким-то непонятным образом Ребалиань Адинурада переиграла сейчас Таира, как зрелая женщина незаметно, на полутонах, и даже не особо актерствуя, а умея извлечь максимальную пользу из правды, переигрывает мальчика.

И Таир начал понимать, что искусство инкубов и сук-кубов — вовсе не в том, чтобы нападать на беззащитных и жаждущих плотского сношения людей...

Ему стало немножко обидно — как все юные мужчины, он полагал, что в отношениях с женщиной усвоил практически все возможное. Ведь при всех своих поразительных способностях он оставался именно таким — юным и малость самонадеянным.

Однако прежде всего он был магом — возможно, сильнейшим в этом городе, сильнее деда Эфраима Ворона, способного разве что на крупные пакости, сильнее Епископа, наловчившегося использовать тайные знания черной магии. Таир осознавал это, и свою ответственность тоже осознавал.

Если бы рядом был кто-то старший, Таир честно спросил бы — может ли маг идти на союз с инкубами? Даже ради общего блага?

Но сейчас он сам себе был старшим.

— Иногда нужно отказаться от спасительного “мы” и честно сказать “я”, — так, кажется, выразилась Ребалиань Адинурада?

Таир вздохнул.

Решение было принято.

— Хорошо, — сказал он. — Мы договорились. Серебряный смех суккуба был ему ответом.

— Если однажды тебе будет одиноко, позови меня, — сказала Ребалиань Адинурада. — И ты узнаешь, что мы умеем не только брать.

Две тени ударились в дверь избушки, распахнули ее и вылетели в грозу.

— Ну, Епископ Рафаил, погоди... — пробормотал Таир. — Это же надо — Корнофор! Сам, что ли, такую чушь выдумал?

И сел на пол в позу лотоса — сосредоточиться. Гроза все равно уже началась — а он был не в том состоянии, чтобы запросто отогнать ее.

Наталья Степашина тем временем доела второй беляш и допила “Фанту”. Глядя на дождь за окном, она думала, что воротиться домой лучше попозже, что и этот маг оказался самозванцем, что Ксения скоро прикроет еженедельную “потустороннюю” полосу, а вместе с этим уж точно накроется должность Степашиной и придется придумывать что-то новое.

А чудес все-таки хотелось! За несколько лет Степашина так много написала о ведьмах, оборотнях, вурдалаках, ясновидцах, привидениях, вампирах и летающих тарелочках, что количество перешло-таки в новое качество, и тот объем информации, которым она опрометчиво заполнила свою голову, уплотнился, преобразился и породил нечто новое — тоску.

Не то чтобы ей хотелось сию минуту оседлать помело и кинуться с седьмого этажа в полет, вовсе нет! А вот разбудить в себе силу, достаточную хотя бы для того, чтобы выставить осточертевшего постояльца, она желала. И если люди будят в себе совершенно неслыханные способности, почему у нее, написавшей кучу материалов о том, как все это делается, не получается ни шиша?!

Постоялец, будь он неладен!..

А ведь какое впечатление произвел, мерзавец! Единственный крутой на общем сером фоне! Раз ты такой крутой, раз даже не желаешь унизиться до ежедневного труда, то почему ты сел на шею совершенно постороннему человеку? Этот и еще кое-какие вопросы задала Степашина тому, кого считала Валентином, сидя на подоконнике и держа в левой руке вторую бутылку “Фанты”, а в правой руке — третий беляш.

И перед ее внутренним взором возникла кирпичная рожа постояльца — с крупными, достаточно правильными, но на редкость неподвижными чертами.

Созерцать кирпичную рожу Степашина вовсе не хотела — однако видение не уходило, более того — ей вдруг показалось, будто чьи-то незримые руки держат ее за уши, не позволяя отвернуться, и еще чьи-то пальцы оттягивают ей веки, чтобы никак нельзя было зажмуриться. А потом был голос:

— Семнерим Астафагор, кажется, я его держу!

— Этого не может быть! — убежденно отвечал мужской голос. — Ты как тот человек, который в совершенно темной комнате ловит черную кошку, прекрасно зная, что ее там нет, но время от времени вскрикивая — ага, кажется, я ее держу!

Степашина вовсе не мечтала дожить до того дня, когда незримые голоса начнут ей рассказывать бородатые анекдоты. Уронив беляш, но удержав “Фанту”, она поспешила вниз по лестнице.

Мало ли какую нечистую силу призвал на борьбу с грозой вредный мальчишка Таир!

Гроза и без того нагнала на город мрака, а к тому же и вечер был осенний, недолгий. На лестнице не всюду горел свет. И из мрака явился, загородив Степашиной дорогу, мужчина. Был он невообразимо красив — статный, с золотыми кудрями до плеч, весь в нежнейшем золотистом пушке, и — только в нем!

Степашиной доводилось видеть голых мужчин не только на картинках. Когда в город приезжало “Тарзан-шоу”, именно ее Ксения командировала писать репортаж о. мужском стриптизе, здраво рассудив, что более молодые сотрудницы от такого счастья просто надолго обалдеют.

Но чтобы парень, способный заткнуть за пояс все убогое “Тарзан-шоу”, болтался голышом на вонючей лестнице?

— Тихо, тихо, — сказал золотистый Тарзан. — Никуда не надо бежать.

— Вы хотите меня изнасиловать?.. — дрожащим голосом спросила Степашина.

— Отнюдь, — отвечал красавец. И едва удержала Наталья на языке зловещие слова из другого бородатого анекдота:

— А придется!

Сознание раздвоилось: меньшая его часть пыталась собрать в кучу разбежавшиеся слова и призвать красавца к порядку, а большая — молча слушала то, что происходит с телом. Происходило же неслыханное — Степашина ощущала взлеты и падения, жар и всплески, словом, то, чему на лестнице никак не место.

— Чем это ты там занимаешься, Семнерим Астафагор? — раздался женский голос.

— Удерживаю! — отвечал Тарзан.

— Другого способа ты не знаешь? — женщина явно сердилась.

— А ты-то знаешь, Ребалиань Адинурада? Очевидно, не знала и она.

— Я держу ее, а ты извести Таира Афроластериска, — сказал Тарзан. — Он подумает, что мы заранее припасли ему такой подарок!

Очевидно, Таиру за это время удалось справиться с грозой — в окошке на лестничной клетке посветлело, а Тарзан, напротив, стал блекнуть и даже сделался прозрачным. Степашина потрясла головой. И тут сверху послышались торопливые шаги Таира.

— Она? — спросил, появляясь пролетом выше, юный маг. — Да это же Наталья Степашина! Что вы мне голову морочите? у

— Она каким-то странным способом связана с Ассарамом Кадлиэлем! — возразил женский голос. — Он от нее получает подпитку! Что я — следов его щупальцев не признаю?

— Ты хочешь сказать, что он с ней?.. — Таир чуть было не выпалил “спит”, хотя как раз этого за инкубами и не водилось, сделав свое дело, они вовсе не засыпали.

Действительно, маленькая кругленькая Степашина, за близко посаженные глаза, нос с легкой горбинкой и широкую физиономию прозванная коллегами было “Совушкина”, менее всего могла бы навести на мысль о плотском сношении, тем более — двадцатилетнего парня.

— Нет, Таир Афроластериск, если бы я хотела сказать, то и сказала бы, — возразила незримая женщина. — Я не понимаю, что его к ней привязало, и честно сообщаю тебе об этом.

— А следы от щупальцев есть, ты их и сам можешь обнаружить, если внимательно вглядишься в ее ауру, — добавил прозрачный, но еще не полностью растаявший Тарзан.

Таир медленно спустился и протянул к Степашиной руки ладонями вперед. Повел этими ладонями влево, вправо, заглянул зачем-то сбоку и опустил руки.

— Так вот, значит, на что похожи следы от щупальцев... — задумчиво произнес он.

— Теперь будешь знать, — сказал Тарзан и исчез.

— Наталья Андреевна! — обратился Таир ко вконец перепуганной Степашиной. — Вы только не бойтесь — но К вам кто-то присосался и жрет вашу энергию. Вы же сами писали про энергетических вампиров — я читал! Там все было правильно. Рядом с вами какой-то нехороший человек, от которого давно пора избавиться.

— Это не столько он, сколько тульпа, — вмешался женский голос.

— Вот только тульпы мне и не хватало, чтобы спятить окончательно! — воскликнула Степашина. — Когда мы публиковали куски из книги Александры Давид-Неэль про Тибет, даже корректура смеялась — как она сделала монаха-тульпу, а потом сама не могла от него избавиться.

— Несть спасения во многом знании, — с непонятной издевкой произнес Таир. — Я вас серьезно спрашиваю — появился у вас знакомый, с которым куча проблем?

— Появился! — выкрикнула Степашина. — А вы что — вот так прямо придете ко мне домой и выставите его?

— Он что же — у вас дома?

— Комнату снял, задатка не дал, платить не желает и выезжать не собирается, еду из — холодильника таскает, вчера пачку пельменей сожрал, заперся в маленькой комнате и не отзывается! — стала отчаянно перечислять все грехи постояльца Степашина. — Я не Рокфеллер, чтобы здорового мужика содержать! Пробовала его на работу устроить — так он и работать не хочет!

— Очень интересный. портрет, — заметил Таир. — Стало быть, этот дармоед сейчас сидит у вас дома?

— А где же ему еще быть?

— Это тульпа! — убежденно заявил Семнерим Астафагор. — На что Ассараму Кадлиэлю пельмени? Инкубы пельменей не едят!

— Вот и замечательно! — сказал Таир. — Как насчет того, чтобы прямо сейчас отправиться к вам в гости?

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ТО ЛИ ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ ФИНИШ, ТО ЛИ ПЕРЕДЫШКА ПЕРЕД СРАЖЕНИЕМ

Знал бы я, какая милая неделька мне предстоит! Сорок раз бы подумал, прежде чем, спотыкаясь, гнаться за джипом, увозящим Ваську. Всякое со мной бывало — с лестниц падал, в Берладке чуть не потонул, кролик меня даже укусил — кролик, которому этого по биологии не положено! А вот арестовали меня впервые.

— Будешь сидеть с ними и контролировать, — сказал следователь Горчаков.

— Вася, у меня обязательства перед редакциями. Я должен сдавать снимки, бегать на задания. Иначе мне просто будет нечего есть! — честно возразил я.

— А он тебе пельменей подбросит, — съязвил злобный Башарин.

Он не мог простить и никогда не простит Ваське, что тот так его опозорил перед Сафари.

Естественно, ролевики с бодигардами знали, как подъехать к полигону цивилизованным путем. Мы вылезли из машин, ребята по Васиной просьбе остались возле недоразрушенной казармы, а мы четверо вошли вовнутрь — Васька, Башарин, визгливый тип и я.

Когда мы ночью мотались по Малаховке, Васька обещал, что в казарме наверняка остались койки и матрасы. И — таки не соврал. Но эти койки были достойны испанской инквизиции. А матрасы довольно было увидеть однажды, чтобы приобрести стойкое отвращение к военной службе и к полосатой ткани. В самом деле, любопытно — почему они всегда полосатые?

Башарин после своего алкогольно-огородного житья к матрасам отнесся без брезгливости. Сел на первую попавшуюся койку. Визгливый мужикашка шлепнулся с видом мировой скорби — мол, раз надо мной издеваются, так пусть это будет по полной программе, и вы за все поплатитесь, сволочи! Я покосился на Василия Федоровича — что он будет делать? Следователь Горчаков не пожелал унизить мундира соприкосновением с грязным матрасом и притащил табуретку с железными ногами. Они, оказывается, стояли пирамидой в дальнем углу.

— В общем так, — сказал Васька, упершись кулаками в расставленные колени. — Будем разбираться. Нужно установить места, куда мог сдуру или с перепугу забраться нереал.

— Опять этот нереал!.. — Башарин был недоволен, и я его понимал.

— Да, опять. Ты не заводись, Валентин, не ты же его изготовил. Просто без твоей помощи — никак! Васька повернулся к мужикашке.

— Борис Жуков, если не ошибаюсь? — уточнил он. Жестяным голосом, даже несколько гнусаво. Тот молчал, уставившись в пол.

— А вот теперь побеседуем по душам! — Васька был строг и безжалостен. — Как это получилось, что по городу шастает созданная вами тульпа и совершает противозаконные деяния?

Когда Васька пускает в ход ментовскую лексику, меня судороги крутят. У него даже рожа меняется — делается, прости Господи, как вареная луковица. А ничего хуже вареной луковицы я в жизни не пробовал.

— Откуда я знаю! — огрызнулся Жуков. — И ничего я не создавал!

— Послушай, начальник, а что, если он тут ни при чем? — встрял Башарин. — Ты на него посмотри — ну, что он такой может? Какая из него тульпа? Тут точно ошибка выходит. Ты пойми — мы с ним люди простые.

— Совсем простые, — согласился Васька. Не люблю я, когда он с такой задумчивой рожей безропотно соглашается. — Но ты вспомни, Валь, кто тебя в “Гербалайфе” будил! Я уж не говорю про Малаховку. Есть люди, способные создавать двойников. Или тульп, что еще хуже. Двойник — он хоть на тебя похож и по-твоему мыслит. А тульпа — это может быть все что угодно. Хоть, хоть... ну, крокодил!

Тут я окончательно поверил, что Васька — тульпа, созданная Алей. Бедняга так напугалась крокодила в бомбоубежище, что по каналу невольно передала этот мерзкий образ Ваське.

— Хотим мы того или не хотим, а возможность создать своего двойника или тульпу — объективная реальность, — по-научному выразился Васька. — Поняли?

Объективная!

— Ты мне двойника не шей! — взвился Башарин. — Банку краски с работы унести, или там дверные ручки, или десятку до зарплаты зажилить — было! А больше ничего такого не было!

— Да ну тебя с твоей краской! — Васька, словно не видя башаринской ярости, задумчиво смотрел в окно на пожелтевшую березу. — Двойника, между прочим, можно изготовить бессознательно. Смотришь, скажем, в окно, зазевался — а из тебя двойник прет!

— Ты хочешь сказать, что это он из меня выпер? Башарин попытался встать с койки, чтобы грозно нависнуть над следователем Горчаковым. Но уж больно глубоко он туда погрузился — ему удалось только нелепо дернуться, качнуться вперед и отвалиться обратно.

— Да при чем тут ты! Он выпер вовсе не из тебя. Вон из кого он выпер!

Васька показал на Жукова.

Тот сидел с окаменевшей мордочкой. Возможно, он окаменел от страха. Сейчас, когда выяснится, какую свинью он подложил Башарину, мало не покажется...

— Да ладно тебе на Борьку дохлых собак вешать! — Башарин все не мог поверить, что лучший дружбан так его подставил. — Какого хрена ему меня из себя лепить?

— Вась! — позвал я. — А ты уверен, что нам тут следует находиться вчетвером?

Тут и Васька сообразил, что при Жукове добиться от Валентина толку будет трудновато. Он позвал Лешку с Сашкой и велел им присмотреть за вторым арестантом где-нибудь во дворе.

— Ничего, Борька, сейчас докопаемся до правды! — такими словами проводил его Валентин.

— Хорошо. Допустим, гражданин Жуков ни при чем, — Васька вовсе не хотел ссориться с Башариным теперь, когда без помощи Валентина ему было никак невозможно отыскать его драгоценного нереала. — Но кто-то ведь создал тульпу?

— Выходит, так.

— А теперь слушай меня внимательно. Есть некий субъект, который считает тебя идеальной машиной для мщения, убийства и прочих нехороших дел, — заявил провокатор Васька. — Создавая тульпу, он нарочно придал ему твою внешность. Он полагал, что такой здоровенный дядя лучше, чем он сам, будет стрелять бизнесменов и лупить по мордасам всякую мелкую сволочь. И еще каких-то своих фантазий добавил.

— Козел он тогда, а не субъект! — возмутился Валентин. — Ты что, полагаешь, что я каждый день на обед себе банкиров стреляю?

— Я-то нет, а он примерно так полагает. Ну-ка, Башарин, напряги извилины! Перед кем ты из себя героя строил? Кроме как перед женщинами?

— Никого я из себя не строил! — совершенно неубедительно буркнул Башарин.

— Этот человек знал, что ты прекрасно стреляешь. Знал, что ты собрался на курсы бодигардов. Знал, что для тебя снять бабу — плевое дело... — Васька подался к Башарину и понизил голос. — Ты все еще не догадываешься, кто этот козел?..

Валентин Башарин молчал, и по дубовой его роже трудно было понять — то ли он переваривает информацию, то ли все понял, но не хочет в этом признаваться.

— Значит, уточним детали... — Васька перешел на свой заунывный ментовский стиль. — Ты, гражданин Башарин, говорил гражданину Жукову главным образом о своих достижениях в тире и на амурном поприще, естественно, несколько все преувеличивая...

— Ну, мало ли что я говорил??? — застонал-заверещал Валентин.

Слава бессмертным богам, беззвучно провозглашал я, ныне и присно, и во веки веков! Мы уверенно идем по следу нереала, и мы спасем это несчастное чудовище, и мы придумаем, где ему жить и чем заниматься!..

— Знакомиться с женщинами на улице — учил? — продолжал допрос Вася.

— Да фиг его чему научишь! Он же кретин! — Башарин произнес это так убедительно, что на долю секунды ему поверили. — Он же совсем никакой! Я ему даже всех своих приколов рассказывать не стал!

— А взял что попроще? — догадался Вася. — И утверждал, что это — безотказный способ?

— Ну?! Так он и есть — безотказный! Вежливо подойти и начать, как будто сто лет знакомы! Люсенька! Какими судьбами! А я вас искал, искал, с ног сбился! Пять минут — и она забудет, что впервые меня видит.

Башарин вопил так искренне, что можно было подумать — он ежедневно заводит себе таким нехитрым способом десять подруг и скоро ему, Башарину, придется перебираться в другой город, потому что в этом он всех подходящих женщин уже оприходовал.

— Тебе никогда прохожие морду не били? — осведомился Вася.

— Не-е...

— Значит, учил знакомиться. Учил стрелять.

— Безнадега! Ну, полная безнадега! — воскликнул Башарин. — Он оружия боится, как черт ладана! Мы выехали в лес, забрались в овражек, чтобы, значит, пули — в землю.

— Грамотно, — одобрил Вася. — И что — он в откос оврага попасть не мог?

— Да вроде того. Жмурится, ствол у него в руке пляшет, при отдаче сам себя чуть по лбу не треснул. Я же говорю — кретин.

— Вот! — Вася поднял указательный перст. — Вот она — главная загадка киллера в “Бастионе”! Редко я видел на его лице такую радость.

— Он может скакать по крышам как горный козел, плавать в канализационных трубах как субмарина и летать по воздуху быстрее ракеты! — с восторгом и облегчением сказал Вася. — Но пока у него в руках пистолет — никому и ничего не угрожает! Это значит — что? Что на нем еще не висит никакой мокрухи! Вот если он доберется до дрына — это уж совсем другая петрушка...

И показал, как именно нереал может всадить мне в пузо этот самый дрын.

Башарин думал.

Судя по всему, это был непривычный для него процесс.

Башарин сопоставлял факты.

Не знаю, как Васька прочитал по его неподвижной роже, что настала пора действовать.

— Ребята, давайте сюда Жукова! — крикнул он. — Вот сейчас и разберемся, почему ты, здоровый мужик, понимающий, что такое порядок, по первому писку этой крысы срываешься с места и несешься в вонючую лавчонку, где ничего хорошего, кроме кучи грязных лифчиков! Сортировать помогал, что ли?

Васька намеренно злил Башарина — ему нужно было, чтобы эта глыба непробиваемого интеллекта навалилась на Жукова всем весом.

— Окстись, родной! — рявкнул Башарин на Ваську. — Мне ведено сидеть в этом бардаке и жрать пельмени — я сидел и жрал! Но когда эта скотина говорит, что теща раскопала его тайник и нашла пистолет!..

— Какой пистолет? — хором изумились мы с Васькой.

— Мой пистолет! Я же не мог его дома держать! Моя бы меня прямо из него бы и убила! А Борька, козел, обещал спрятать — так он даже этого не смог!

В дверях появился Жуков. Он держался обеими руками за лацканы курточки, локти торчали, и вид был бы прежалобный... если бы не физиономия...

Прекрасна ярость на оскаленной тигриной морде! Прекрасна ярость и на безупречном лице красивой, уверенной в себе женщины... м-да, в белой шляпе с лиловым бантом... Ярость, как торжество силы, как взлет готовой к атаке силы, завораживает своей первобытной красотой.

Жуков слышал последние слова. И в его глазах вспыхнула ненависть.

Он ненавидел всех присутствующих: Башарина за его мужскую стать, Ваську за положение в обществе, меня тоже за что-то уже ненавидел...

— А что, в магазине он его сам спрятать никак не мог? Обязательно нужно было твое участие? — спросил Васька, вовсе не цепляясь к противозаконному хранению огнестрельного оружия, и Башарин понял, что, кажется, удачно перевел стрелку.

— Да он все врет! Говорит, что работает тут последний день! Что хозяйка совсем взбеленилась! Что не хочет держать такого слизняка!.. Одно разорение от него — вон, окна вставлять пришлось, кожаную куртку покупатели сперли! Не мужик, говорит, а ничтожество какое-то!..

Башарин все еще не хотел признаваться, что дружбан оказался скотиной, но в порыве откровенности, кажется, перегнул палку.

Мы поняли это, когда увидели в руках у Жукова пистолет.

До сих пор в меня целились крайне редко. Можно сказать, вообще никогда. И я не знал, как это полагается делать. Кино — оно и есть кино, а на самом деле? Теперь я навеки запомнил, как выглядит идиот, собравшийся убивать людей. Пистолет в его ручонке ходуном ходит, а по щекам льются слезы!

— Истерика, — совершенно спокойно сказал Васька, вставая с табурета. — Ну, что же ты? Раз начал — так продолжай!

— Age quod agis! — добавил я.

Тут Борьку крутануло на месте, я и квакнуть не успел — как он сидел на полу, а пистолет был в руке у Лешки.

— Ишь, сучара! — беззлобно заметил бодигард. — Успел ведь прихватить! Если бы мы знали...

— Двойка тебе за сопровождение сумасшедшего клиента. Давай-ка сюда, — Вася протянул руку, и в ладонь ему легла черная рукоять, хорошо легла, как родная.

— Всех вас, всех!.. — бормотал Жуков. — Всех, всех!..

— Сперва — Ротмана, — хладнокровно напомнил Вася. — Только из-за Машки Колесниковой? Или он тебе еще где-то в кашу плюнул?

— Он знает! — выкрикнул Жуков. — Вы его спросите — он знает! Два года назад он что сказал?..

— Да ладно тебе, — Башарину наконец удалось встать с койки, и он обратился к Ваське хмуро, однако с достоинством. — Я понял — это он, оказывается, в “Бастион” на работу устроиться хотел. Два года назад. Так он там Ротмана и в глаза не видел, дальше кадровика его не пустили.

— Следующая жертва? — строго спросил Васька.

— Карасевич, сука!

— Книготорговая фирмешка какая-то, — объяснил Башарин. — Кончай, Борька. Ты так всю свою трудовую книжку огласишь.

— Получай, — следователь Горчаков протянул подследственному Башарину оружие. — Останешься с ним тут. Будешь с этим гаденышем жить, есть, спать. Узнаешь следующее...

Васька на секунду задумался.

— ... всю его биографию с географией! Куда ездил в детстве, где бывал, с кем общался! Ведь этот чертов нереал напичкан именно его воспоминаниями! Если он где-то прячется — то это место известно только Жукову. Понял?

— Понял!

— Как ты будешь с ним разговаривать — это твое дело. Меня не касается.

— Понял.

А как скажите на милость, можно разговаривать с человеком, который натравил на тебя угрозыск? И тут Васька вспомнил про гуманность.

— Вот он тебе поможет, — и показал на меня.

Очевидно, предполагалось, что когда Башарин в ходе допроса попытается заехать дружбану в ухо, я должен кинуться между ними и принять удар своим ухом. Так я решил сперва, и совершенно напрасно. На меня возложили документальную сторону дела.

За те дни, что мы трое прожили в казарме, я исписал большую стопку плотной бумаги для принтера. Каждое утро у меня забирали следующую порцию, везли в управление внутренних дел, и там Васька вовсю отрабатывал версии.

Он звонил в Боровщину, где двухлетний Жуков жил целое лето у прабабушки, в Савино, куда Бореньку вывозили с детским садиком, в Курачинский Посад, куда первоклассник Боря ездил со всем классом на экскурсию, ой, мамочки, куда он только не звонил, куда только не рассылал факсы с описанием нереала и черно-белым снимком Башарина!

Результат был нулевой, и мы даже предположили, что нереал рассосался. Выполнил функцию, выстрелил в Башарина, еще чего-то наколобродил — и сделался сам себе ненужен.

Ваське очень не хотелось такого исхода.

— Я-то ведь живу... — сказал он в растерянности. — Живу ведь как-то! Вот и он бы жил...

Хотел было я объяснить, почему Васька так сравнительно неплохо живет, да воздержался. Даже наедине такие штуки сообщать — и то как-то не того...

Мы бродили вокруг казарм и того бывшего клуба, где наши ролевики готовились к большой всероссийской игре где-то за Казанью. Им-то хорошо, думал я, они ни в какую уголовщину не вляпываются, и магия для них — развлечение, а не преступление. Они завопят “Кылдык!” — и вражеские чары рушатся. А нам каково?

Вечер мало того, что наступил, но уже и в ночь перетекал. Это был один из последних теплых осенних вечеров. Кончилось лето, и что хорошего я видел этим летом? Кукуй теперь всю зиму в ожидании следующего — точно такого же...

— Это что еще такое? — Васька показал на фигуру, которая чесала через полосу препятствий, оборудованную бодигардами.

— Погоди... — я пригляделся. — Да это же Имант!

Васька, в укрытие! Это он по твою душу явился!

— Канал рубить? — сразу сообразил следователь Горчаков. — Ну, пусть попробует.

И рука его скользнула за пазуху — к плечевой кобуре.

Имант неожиданно легко перепрыгнул через канаву и с приветственным “Т-т-т!” предстал перед нами.

Рожа у него была веселая.

Я показал пальцем на Ваську и тем же пальцем погрозил цыгану.

— Т-т-т-т-т! — затрещал он, мотая головой.

— Врет, — заметил я.

— Попомни мое слово! — грозно сказал Васька. — Очень скоро выяснится, что никакой он не глухой. А потом он заговорит! И такое скажет, что все вы не обрадуетесь!

Имант в ответ на эту инсинуацию повернулся к нам спиной, взялся руками за виски и замер. Мы переглянулись — таких штук он еще не проделывал.

Затем цыган втянул руки вперед, строго параллельно. И стал загребать ладонями, как делают бабулыси, подманивая годовалых внучков.

Над кустами возникла плечистая фигура и двинулась к Иманту. Мы пригляделись...

— Башарин! — возмущенно крикнул Васька. Имелось в виду — ты на кого же оставил этого поганца Жукова?

— Тихо, тихо... — зашептал я. — Это же нереал!.. Он шел навстречу цыгану — в черных штанах, в черной, расстегнутой до пупа рубахе и в ковбойских сапожках со звяком. Крутой мужик, гроза слабого пола, покоритель преступного мира, монолит из мускулов и отваги! И шел он, как сомнамбула. Если бы не знать, что у Башарина, с которого Жуков слизал этот образ, физиономия приходит в движение крайне редко, то можно было подумать, будто на нас наступает человекообразный робот.

А сзади шел, точно так же, как Имант, вытянув вперед руки, сосредоточенный Таир.

— Ведут!.. — дошло до Васьки. Он кинулся к своему ненаглядному чудищу, но цыган удержал его.

— Т-т-т! — сказал цыган, постукал себя по лбу и сделал рукой знак, а также гримасу, означающие, что во лбу у нереала пусто.

— Сволочи! — осознав, что нереал сейчас всего лишь оболочка человека, воскликнул Васька. — Вот же сволочи!

— Вот, нарочно привел вам показать, — сказал, подходя, Таир. — Чтобы вы один раз успокоились и прекратили поиски.

— Что вы с ним сделали?!. — в голосе у Васьки была неподдельная боль.

— Что он с людьми делает? — вопросом же ответил Таир. — Мы с Имантом вскрыли его оперативную и долгосрочную память. Такого насмотрелись! Хотите, покажу?

— С какой стати я должен вам верить? — огрызнулся Васька. Пистолет в его руке пока что смотрел дулом вниз...

— Т-т-т-т-т! — сообразив, что происходит, вмешался цыган. Он показал на Таирову голову и воздел перст к небесам, мелко им дрожа. Это означало превосходство Таирова интеллекта над всеми нашими вместе взятыми.

Васька отступил подальше от подозрительного цыгана и продолжал пламенную речь.

— Вы подсылаете ко мне этого человека, чтобы он перерезал мне канал! И после этого вы еще хотите, чтобы я стоял и смотрел, как вы уничтожите нереала!

— Погодите! — Таир даже поднял руку, призывая к тишине. — Все наоборот! Я хотел спасти вас — только и всего! Я знаю, кто и почему хотел перерезать вам канал. Но до вас им было не добраться — и они нашли женщину, которая...

— Женщину?! — Васька стремительно повернулся ко мне, а на круглой физиономии была мольба: ну, скажи же что-нибудь в ответ на эту чушь!

Я развел руками — увы, мол, ничего не поделаешь, женщина тебя породила...

— Ее зовут Алевтина Петрова, — безжалостно продолжал Таир. — И на самом деле это она вам спасла жизнь. Совершенно сознательно. Вообще то, что она ради вас сделала, для женщины — подвиг. Мы с Имантом подключились уже потом.

— Но вы же знали, что Я вам не позволю разобрать нереала на сущности! Поэтому вам было выгодно меня уничтожить! — воскликнул Васька.

— А зачем же мы через весь город пешком шли сюда? Вы думаете, мы не могли разобрать нереала там, где его обнаружили? — спросил Таир. — Имант установил, где вы находитесь, и мы повели сюда этого монстра, и, честное слово, лучше уж водить по городу удава на веревочке или привидение!

— Значит, Имант действительно хотел тогда спасти Алю от этих амбалов? — обратился я к Таиру.

— Я работал в режиме сканера и отследил все ее звонки, — отвечал Таир. — Она ведь и вам звонила, следователь Горчаков! Она же сказала, что ей грозит опасность! А вы?

Васька смотрел в землю — примерно с тем же выражением, что и дуло его пистолета...

Мальчишка, которому еще точно не было двадцати, строил его, читал ему нотацию и вправлял мозги.

— Вы даже ни разу не позвонили потом Петровой, хотя ее телефон у вас есть, — продолжал этот не по годам въедливый маг. — А ваш друг вот звонил — звонили, Игорь Петрович?

Я кивнул.

— Он убедился, что Алевтина Петрова с дочерью в безопасном месте. Так, Игорь Петрович?

— На даче у подруги, а там две кавказские овчарки, — подтвердил я.

— Ну и уничтожали бы нереала где-нибудь у себя... — буркнул Васька.

— Раз мы его сюда привели, значит, нам так нужно! — перед нами стоял упрямый мальчишка, которому непременно нужно перечить старшим, и я с ужасом подумал, что годков-то он еще наживет, а упрямства-то меньше не станет...

— Т-т-т! — подтвердил Имант.

— Я хотел его разделить на сущности, но мы посовещались, — Таир показал на цыгана и продлил жест куда-то в сторону и вверх. — И мы решили поступить иначе.

— Через мой труп, — следователь Горчаков был непреклонен.

— Я бы охотно сделал это через ваш труп, сударь, — на Таира накатила ледяная вежливость, как в салоне “Инферналь”. — Но из уважения к женщине, которая десять лет вас держит в мире людей, я вас не трону. И ему вот спасибо скажите. Он мне много чего объяснил.

Имант приосанился.

У нас, у педагогов, есть один крупный недостаток: мы полагаем, будто кого-то чему-то можем научить. И тратим время на обтесывание юных созданий, хотя на самом деле все наоборот: чему-то научиться можно только у молодежи.

Когда Таир сказал то самое, что я думал про Алю, выход из положения засветился передо мной, как пресловутый свет в конце туннеля.

— Вась, а давай сделаем так. Я посмотрю, что там такого ужасного в памяти у нереала, — предложил я. — Ты же мне пока что доверяешь?

— Они подсунут тебе фальшивую память.

Я не знал, что Васька способен на такую пуленепробиваемую тупость. И я даже хотел сказать, что тупость как последняя степень упрямства...

Таир, сходу врубившись, выбросил вперед руки, волны вибрирующего воздуха ударили мне в лоб, а глаза сами собой закрылись.

Я увидел Маргариту.

Я увидел ее всю сразу — девчушкой с двумя длинными косичками, пятиклассницей в шортах и на велосипеде, единственной светлой звездочкой на уроке истории, и девчушка в голубом платьице вдруг оказалась в темноте, на проспекте Падших Бабцов, и пестрые шорты повисли на табуретке в какой-то ободранной ночной комнате, и одновременно какой-то пожилой мужчина достал бумажник, стал доставать по одной зеленые банкноты, мысля при этом какими-то неизвестными мне словами, всеми, кроме одного — “такса”. Это была жуткая сумятица из кадров, на манер кубика Рубика, только какого-то четырехмерного, но в их расположении была логика, я понял эту логику!

Кубик мне показывали, может, секунду, а может, полторы.

— Ты что? — рванулся ко мне Васька, подхватил, кинул себе за спину и прицелился в Таира. Я опомнился и повис у него на плечах.

— Вась, Вась, со мной все в порядке!

Он повернулся.

— В порядке? Да ты чуть не грохнулся!

— Это нормально... — сказал я. — Вася, это все правда — то, что они показывают. Правда — понимаешь?.. Очень мерзкая правда...

Ко мне подошел Имант и обнял за плечи.

— Т-т-т! — сказал он, и мне вдруг захотелось плакать... Мне — здоровому взрослому и вроде неглупому мужику... наконец-то...

Он повел меня куда-то, и ты-ты-тыкал, и мычал, может, даже показывал что-то свободной рукой, но я не смотрел на него.

Вот именно сейчас я прощался с Маргаритой...

Васька догнал нас и заступил дорогу.

— Куда вы его ведете? — крикнул он, отталкивая

Иманта.

— Отстань! — Я так на него вызверился, что самому сделалось дико. — Это была правда! Отстань, слышишь? Ты такой правильный дурак, что, что!.. Ты думаешь, что я?! Думаешь, да?!

Вот так бессвязно я на него заорал.

Как Башарину было неловко признаться, что пригрел змееныша на груди, так и я не мог вслух сказать, что спасаемая нами конструкция оказалась редкостной скотиной. Столько сил, столько души вложено в скотину, что ли? Моя психика отчаянно сопротивлялась.

А перед глазами стояла счастливая Маргарита!..

Да что же это такое делается?..

— Хорошо, — сказал Васька. — Я сам увижу. И быстро, большими шагами двинулся к Таиру.

— Т-т-т-т-т-т-т-т-т! — Имант разразился целой пулеметной очередью.

— Ты прав, дружище, — сказал я ему, — но мне сейчас очень тошно.

Когда мы, сделав круг по окраинам полигона, вернулись к казарме, нереал стоял у стены, не двигаясь, кирпичная физиономия сделалась темным пятном, и лишь силуэт рисовался четко. А рядом мы увидели другой силуэт — пониже ростом, пожиже статью. Васька стоял, повесив голову, как перед расстрелом. Таир выглядел не лучше.

Похоже, Васькин кубик был еще пострашнее моего.

— Ну? — спросил Таир. — И кого же вы спасали? Вася промолчал. Я хотел было брякнуть, что человека, живую душу, но посмотрел на Васю — и воздержался.

— Вы рисковали жизнью ради бездельника, приживала и, не побоюсь громкого слова, сутенера, — подвел итог Таир. — Если кто-то боялся, что он не впишется в этот мир и пропадет, то могу разочаровать. Он просто замечательно вписался.

— Т-т-т! — показывая на нереала пальцем, подтвердил Имант. И, надо сказать, очень злобно подтвердил.

— Ну, коллега, как вы полагаете? — обратился к нему Таир примерно так же, как дряхлый профессор к другому дряхлому профессору над пациентом с некой диковинной хворобой. Оба уже столько смертей и рождений повидали, что жизнь больного способны оставить за скобками, а вот хвороба вызывает в них огромный, неподдельный, академический интерес.

— Т-т-т... — цыган очень выразительно махнул огромной красной лапой.

— Как мы и предполагали, коллега, не всякое создание нуждается в том, чтобы его спасали. Я бы сказал, не всякая конструкция достойна существования, если вы не возражаете...

Таир обвел нас взглядом. Тяжелый у него взгляд, невыносимый, ну да не в этом дело. ..

Возразить было трудно. Может быть, даже невозможно. И менее всего мог возражать Вася, чье странное существование, возможно, сейчас нуждалось в очень сильном адвокате. Ведь и он был конструкцией, способной в силу своей ограниченности принести немало зла. Эта ядовитая мысль послужила мне хоть малым, а утешением.

И тут из-за угла появились Башарин с Жуковым.

Заброшенная казарма всем была хороша, даже водопровод почему-то действовал, но унитазы оказались забиты наглухо и навеки. Поэтому приходилось бегать в бурьян, Жуков же не просто бегал, а всякий раз бывал конвоирован Башариным. .Судя по всему, нереалову папочке приспичило.

Увидев нереала, Жуков шарахнулся и налетел на Башарина. Тот, еще не понимая, что происходит, хорошенько встряхнул его за плечи.

— Посмотри, Валентин, — сказал Васька. — Вот эта штука выгнала тебя из “Гербалайфа”.

— А ни фига себе! — воскликнул Башарин. — Ну, Борька! Ну!..

И завертел головой — Жукова, впрочем, не выпуская. Оказалось, Башарин искал зеркало. И самое удивительное — нашел! Темное окно первого этажа вполне его устроило. Башарин посмотрел на нереала, на мутное отражение, опять на нереала, и замер. Почему-то мыслительный процесс всякий раз требовал от него неподвижности.

— В общем, так, — сказал Таир. — Инкуба я забираю и обязуюсь его упрятать так, чтобы ни одна мелкая сволочь не дотянулась. С двойником можете делать, что хотите. Без инкуба он очень скоро загнется.

И, казалось бы, только что перед нами стоял худенький мальчишка, старшеклассник, материализованное упрямство юности. Но сдвинулись черные брови, лицо мгновенно сделалось еще суше и еще строже — если это вообще было возможно... Я вдруг увидел Таира десять лет спустя, обладателя силы, и не просто силы творить чудеса, а силы принимать решения...

— Т-т-т! — что-то напомнил ему Имант.

— Ага, слышу, — согласился Таир и сказал непонятно кому: — Добро пожаловать! Как видите, я уговор выполняю.

Потом он подошел к Бричу. Тот, видно, все же что-то учуял — хотя мог метнуться и направо, и налево, вжался в стенку.

— Ну, приятель, извини, — сказал ему Таир. — Вреда от тебя было больше, чем пользы...

Он положил руки на виски нереалу, беззвучно заговорил — и мне вдруг показалось, будто время остановилось. Какая-то вибрация медленно перетекла по вытянутым рукам от головы Брича к плечам Таира.

— ...ныне, и присно, и во веки веков, — услышал я. — Аминь, аминь, аминь.

Таир заклял инкуба. Он разделил сущности, одну из них забрал и заклял, а другую, тульпу, оставил на произвол судьбы.

Тульпа словно ожила. Она отлепилась от стены, огляделась...

— Хозяина ищет, — заметил Таир. — Нет, приятель, это не я.

— И не я! — мне меньше всего на свете хотелось иметь дело с этим микролептонным чучелом. А Вася просто делал рукой вот этак — мол, чего пристаешь, я сам без хозяина мыкаюсь, то есть без хозяйки...

— Т-т-т-т-т! — сказал тульпе Имант и показал ей пальцами козу. Шуточки у ясновидца были весьма примитивные.

Вдруг тульпа сделала жест — словно отпихивала от себя нечто незримое.

— Спокойно, Валентин, спокойно, — произнес Таир, отступая от двойника и поворачиваясь к Башарину, который в этот миг был точной копией тульпы. — Это скоро кончится. Ведь Жуков не умеет долго удерживать микролептонный кластер. И даже не знает, что именно сейчас это нужно делать.

Я посмотрел на Башарина — и ужаснулся. Ходок-стрелок отмахивался от тульпы — и надо полагать, он первый начал, а тульпа передразнила его, потому что движения их были синхронны и совершенно одинаковы. Жуков же оказался за спиной у Башарина и отгораживался им от своего создания в полнейшей панике.

— Чего это он? — Башарин и без того был здорово напуган, а поведение тульпы окончательно его ошарашило.

— Ему так положено, — усмехнулся Таир.

— Да-а? Положено?

Говорят, загнанная в угол кошка становится опаснее льва. С отчаянием обреченного Башарин бросился на тульпу с намерением дать ей в ухо. И та устремилась вперед, и у обоих кулаки рассекли воздух, а бойцы рухнули друг другу в объятия. И отскочили, и присели в какой-то несуразной стойке, таращась друг на друга безумными глазами.

Тут Жуков завизжал, так завизжал, что сам себе заткнул уши, но все равно продолжал звенеть.

Башарин резко повернулся к нему, тульпа, естественно, тоже.

Решив, что наконец-то его за все подвиги нереала будут бить, Жуков помчался прочь — наискосок через полигон, с риском грохнуться в канаву или яму.

Башарин, вдруг вспомнив, что ему велено пасти “дружбана”, но не сообразив, что эта деятельность уже никому более не требуется, крикнул Васе “Щас!” и кинулся вдогонку. Тульпа, так же нелепо размахивая руками, — за ним!

— Т-т-т! — обрадовался Имант и выкинул шесть пальцев.

— Шесть минут? — спросил я. — Шесть дней? Шесть с половиной недель? В шесть утра? В шесть часов вечером после войны? Шесть километров?..

— Башарин не выдержит шести километров, — Таир был очень недоволен бегством. — Вот ведь идиот! Шесть часов, разумеется. У нее ведь имеется остаточная энергия инкуба.

— И все это время тульпа будет таскаться за ними следом? — поинтересовался Вася.

— Похоже на то...

Раздался женский смех. До сих пор я только в книжках читал, что он бывает серебряным, а вот теперь сподобился услышать.

— Это что еще такое?! — возмутился Васька. — Лирайт, ты?

— Нет, — сказал Таир. — Это Ребалиань Адинурада, суккуб. И с ней Семнерим Астафагор, инкуб, если не ошибаюсь.

— Да, мы убедились, что ты выполняешь уговор, Таир Афроластериск, — отвечал женский голос. — Как там чувствует себя Ассарам Кадлиэль?

— Одно могу сказать совершенно точно — не поумнел.

— Мы на это и не надеялись... — Ребалиань Адинурада вздохнула. — Ну что же, теперь поступай, как знаешь...

Там, где только что стоял нереал, на стене обозначилось светлое пятно, по нему пошли тени — и я увидел женское лицо такой ослепительной красоты, что ни один живописец не нафантазировал бы. Казалось, там стоит женщина, закутанная в черный бархатный плащ, и лишь длинная вьющаяся прядь темно-рыжих волос свисает ей на грудь.

Я впервые видел живого суккуба и должен сказать, что никакого страха не испытал, а лишь желание избавить Ребалиань Адинураду от совершенно ненужного ей плаща...

— Т-т-т! — затарахтел вдруг Имант. — Т-т-т-т-т-т-т-т-т-т!

При этом он тыкал пальцем в Ваську.

— Вот такая идея нас осенила, — сказал Таир суккубу. — Ну, кто лучше будет охранять Ассарама Кадлиэля от покушений самозванца Корнофора, чем следователь угрозыска? Причем вполне сознательно?

По прекрасному лицу пролетели настроения — сперва удивленно приоткрылся рот, потом в глазах засветилось понимание, и, наконец, губы раздвинул восторг!

— Быть по сему! — сказала Ребалиань Адинурада.

— Быть по сему! — подтвердил Семнерим Астафагор.

— Быть по сему! — весело согласился Таир. — А вы как, Игорь Петрович?

— Vox populi — vox dei, — отвечал я, присоединяясь к большинству, но пока не понимая, зачем я это делаю.

— Тогда приступим! — Таир протянул к Ваське руки.

— Ты что? С ума сошел?! — заорал следователь Горчаков в таком ужасе, за какой полковник Сорокин был бы вправе уволить его с занимаемой должности.

С бешеным тарахтеньем Имант схватил его в охапку.

Васька вырывался, матерясь, но я же понял, что тут затеяли! Я облапил Ваську с другой стороны, мы оба, можно сказать, на нем висели, а когда на человеке висят два центнера живого груза, то шевелиться ему весьма затруднительно.

Вдруг нас обоих шарахнуло электрическим разрядом. Мы отлетели от Васьки и едва удержались на ногах.

Следователь Горчаков стоял ошалевший, взъерошенный и почему-то ощупывал себе грудь.

Мне вдруг стало безумно жалко Ваську — таким растерянным я его никогда не видел...

— Слияние полное, — сказал Таир. — Я даже не думал, что так бывает.

— Так кто я теперь? Нереал? — спросил Васька таким голосом, каким говорят: ну, все кончено...

— Нет, теперь ты — человек, — убежденно произнесла Ребалиань Адинурада. — Таир Афроластериск, скажи ему...

Но Таир молчал.

Очевидно, совместить инкуба с тульпой было проще, чем сказать образовавшемуся человеку: отправляйся-ка ты, друг сердечный, к женщине, которая тебя такого придумала, и по крайней мере скажи ей спасибо...

Очевидно, на правах давнего приятельства сделать это следовало мне.

— Вася, — сказал я. — Две кавказские овчарки — это, конечно, здорово, но..„но... но лучше, чтобы рядом кто-то был...

Васька смотрел в землю.

— Не могу, — вдруг признался он. — Как это: я — к ней?.. Здрасьте, фантазия ваша прибыла, прошу любить и жаловать?

— Можно и так! — безумно довольный, что он допустил в свою упрямую голову эту мысль и теперь с ней разбирается, воскликнул я. — Столько их, бедных, мечтает, что придуманный жених явится! Вот у одной пусть и сбудется.

Таир просто молча смотрел на Ваську.

Я всмотрелся в лицо мага. Нет, Таир не просто смотрел. Он... приказывал. Ступай, приказывал, к женщине, которая тебя создала и ничего ради тебя не пожалела! И докажи, что ты этой женщины стоишь.

Или мне показалось?

Или мальчишкам такие штуки в голову не приходят?

— Да ты не волнуйся, она же все понимает! И, если она тебя такого придумала, значит, ты такой ей нравишься! — продолжал внушать я. — Вот я бы пошел, честное слово!

— Посмотрел бы я на тебя, если бы ты был тульпой! — огрызнулся Васька.

— Ну и что, что я не тульпа? Думаешь, мне поэтому легче живется? Да, может, лучше быть тульпой, которую выпустил хороший человек, чем человеком, у которого все наперекосяк! — выпалил я.

— А с чего вы взяли, Игорь Петрович, что не являетесь тульпой? — вдруг спросил Таир, он шутил, я всей душой верил, что он шутит, но прозвучало как-то тревожно...

— Ну... Всю б-б-биографию п-п-помню... У меня б-б-бабушка есть... П-п-подтвердит!.. — вдруг не заговорил, а забормотал я.

— Т-т-т-т-т! — раздалось над ухом.

Я резко повернулся, имея на устах фразу о недопустимости передразнивания заикающегося человека, и вдруг вспомнил, что Имант иначе не умеет.

Цыган погладил меня по голове.

И на круглой физиономии была жалость.

— Поразмыслите же о сем! — поучительно произнес Таир. — А нам пора. Это дело мы сделали — не так ли, коллега?

— Т-т-т! — согласился Имант.

— А другие дела остались. Василий Федорович! Васька не желал разговаривать с Таиром, он даже демонстративно отвернулся.

— Василий Федорович! — повторил Таир. — Я маленьким очень любил с цветами на подоконнике возиться. Они у меня всегда здорово росли. Я уже потом понял, почему. Но росли и сорняки, зазеваешься — такая крапива вылезет, прямо как дерево. И мне всегда было до слез жалко ее выпалывать. Но если не выполоть крапиву — погибнет другое растение, вся вина которого в том, что оно само не умеет защищаться. Я очень давно понял, что когда-то придется приступить к прополке крапивы...

Он повернул голову направо, к Иманту, повернул налево, к Ребалиань Адинураде.

— Ну, вот... Вот мне и придется этим заняться. Я не хотел, честное слово. Просто иначе нельзя. Вы же этим занимаетесь? Ну вот — и мне придется. Пошли, коллега. Ребалиань Адинурада, Семнерим Астафагор, вы довольны? Договор соблюден?

— Более чем соблюден, если ты идешь убивать нашего врага, — отвечал мужской голос. — Об этом мы не просили.

— Постыдись, Семнерим Астафагор! — вмешалась Ребалиань Адинурада. — Пусть не будет у тебя в жизни удачного поиска, если ты сейчас бросишь Таира Афроластериска! Ведь он — один, а их — много!

— Удачи! — сказал Таир, сделал знак Иманту, и оба направились прочь.

Я же остался стоять, разведя руки, словно монумент изумления.

Лицо на стене исчезло, словно закрылось бархатным плащом, и две тени полетели следом за Таиром и Имантом, два тающих голоса продолжали перебранку, и вдруг до меня донесся звон оглушительной оплеухи.

Но мне было не до инкубовских разборок — как, впрочем, и Ваське, который вдруг громко вздохнул.

Я — нереал?

Какой же идиот... какая идиотка меня выдумала?..

Вдруг меня осенило — я знаю эту идиотку! Я с первых дней своих ее знаю! Она восторженно нянчила меня, когда еще только ушла на пенсию из школы, где сорок пять лет преподавала литературу, в том числе десять лет — еще и историю! Она собрала дома огромную библиотеку и пропитала меня ароматами стихов, нафаршировала историческими фактами, прошпиговала меня латинскими цитатами!

Бабуля!!!

Стоило этой мысли оформиться в слово, Имант резко повернулся. Тыча в меня пальцем, он захохотал. И стал пихать Таира, чтобы и тот присоединился к веселью.

Таир повернул голову — и я увидел улыбку.

У него была светлая улыбка! Улыбка взрослого, который, уходя заниматься своими опасными делами, наблюдает за серьезной деятельностью младенца.

Так он пошутил?

Или все-таки не пошутил?

Такое вот недоумение...

Что-то в жизни завершилось, но завершилось формально. Ибо точку ставит только смерть, твоя собственная. А с нами произошло нечто странное, после чего, хотим мы этого или не хотим, нужно как-то жить дальше. В прежнем мире, но в новом качестве.

Ваське — так уж точно!

А мне? Я-то кто? Откуда я? Зачем я? И, главное, кому я такой нужен?

Поразмыслите же о сем...

Content

Далия Трускиновская
Нереал

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ КАК Я ВООБЩЕ ВЛИП ВО ВСЮ ЭТУ ИСТОРИЮ

ГЛАВА ВТОРАЯ О ТОМ, КАК УГОЛОВЩИНА ОБРОСЛА МИСТИКОЙ, А К ЭТОМУ БЕЗОБРАЗИЮ ПРИМЕТАЛАСЬ ЕЩЕ И ПОПЫТКА ИЗНАСИЛОВАНИЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ О ТОМ, КАК ПОЛЕЗНО НЕКОТОРЫМ СЛЕДОВАТЕЛЯМ ПРИ ЛОВЛЕ СЕКСУАЛЬНЫХ МАНЬЯКОВ ИГРАТЬ В “ПАЗЛС” И СОВЕЩАТЬСЯ С ОТСТАВНЫМИ ДЕКАНАМИ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ КАК МЫ С ВАСЬКОЙ ИСКАЛИ МАГА-ТЕОРЕТИКА, А НАПОРОЛИСЬ НА ПОЛТЕРГЕЙСТ

ГЛАВА ПЯТАЯ О ТОМ, ЧТО НЕКОТОРЫЕ СЛЕДОВАТЕЛИ КАК-ТО СТРАННО ОТНОСЯТСЯ К КРАСИВЫМ ЖЕНЩИНАМ...

ГЛАВА ШЕСТАЯ КАК Я УСЛЫШАЛ В ТРАМВАЕ СУДЬБОНОСНОЕ “Т-Т-Т!” И УВИДЕЛ ПРЕКРАСНУЮ КСЕНИЮ, А ТАКЖЕ О РАЗБИТОЙ ВИТРИНЕ, ЛЕТАЮЩЕМ СТУЛЕ И ПРОЧИХ НЕДОРАЗУМЕНИЯХ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ О ТОМ, КАК ПОДСОЗНАНИЕ ИГОРЯ СИНИЦЫНА КИНУЛОСЬ НА ПОМОЩЬ ЕГО ГИБНУЩЕЙ ПСИХИКЕ И УСПЕЛО ЕЕ СПАСТИ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ О ТОМ, КАКИМ ОБРАЗОМ В ГАЗЕТЕ “АСМОДЕЙ” ПОЯВИЛОСЬ ОБЪЯВЛЕНИЕ САЛОНА “ИНФЕРНАЛЬ” И КТО ЯВИЛСЯ ПРОВЕРИТЬ ЛОВУШКУ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ О ТОМ, КАК НЕКИЙ ЗАГАДОЧНЫЙ ЕПИСКОП ПОСПЕШНО НАТЯГИВАЛ ШТАНЫ, РАЗБИРАЛСЯ С КРАЖЕЙ ИНКУБА И ПРИДУМЫВАЛ НАЗВАНИЕ ДЛЯ МОНСТРА

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ КАК ВАСИЛИЙ ГОРЧАКОВ ОТВАЖНО ВСТУПИЛСЯ ЗА ОСКОРБЛЕННЫХ И УНИЖЕННЫХ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ ДЕД ВОРОН БЕРЕТ СЛЕД, НО МАГИЯ БЕССИЛЬНА ПЕРЕД ШТЫКОВОЙ ЛОПАТОЙ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ ЧТО БЫВАЕТ, КОГДА ОПРОМЕТЧИВО ВЕЗЕШЬ В ГОСТИ К ОТСТАВНОМУ ДЕКАНУ СЛЕДОВАТЕЛЯ УГРОЗЫСКА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГОВОРИТ НЕРЕАЛ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ И НА МАГОВ МОЖНО НАЙТИ УПРАВУ!

ГЛАВА ВТОРАЯ А НЕ ХОДИТЕ, ДОБРЫ МОЛОДЦЫ, ПО СЛЕДАМ НЕРЕАЛОВЫМ!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ У МАГОВ СВОИ СРЕДСТВА, У СЛЕДОВАТЕЛЕЙ — СВОИ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ О НЕОБХОДИМОСТИ АФРИКАНСКОЙ МАГИИ В УСЛОВИЯХ РОССИЙСКОГО БОМБОУБЕЖИЩА

ГЛАВА ПЯТАЯ ПЛОХО, КОГДА ЧЕЛОВЕК ТОЛЬКО ДЫШИТ И НАДЕЕТСЯ...

ГЛАВА ШЕСТАЯ СЛЕДОВАТЕЛЬ ГОРЧАКОВ НАХОДИТ ПАПОЧКУ!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ ИМАНТ ВМЕШИВАЕТСЯ И ДЕЛАЕТ ВЕРНУЮ СТАВКУ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ ЕПИСКОП БЛЕФУЕТ, А ПТЕНЧИКИ НАСЛАЖДАЮТСЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ В ЖИЗНИ ВСЕГДА ЕСТЬ МЕСТО ПОДВИГУ, ОТ ЧЕРДАКА ДО ПОДВАЛА

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ РЕШИЛОСЬ ВСЕ НА КРЫШЕ, А МОЖЕТ БЫТЬ, И ВЫШЕ!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ ТО ЛИ ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ ФИНИШ, ТО ЛИ ПЕРЕДЫШКА ПЕРЕД СРАЖЕНИЕМ