Веденеев Василий Владимирович

«Волос ангела»

Тяжелым миром для России закончилась Первая мировая война, отгремела кровавая и жестокая Гражданская. В стране правили разруха, голод и бандитизм. Новая власть жестко и сурово утверждала свои порядки и законы. И вот, желая обострить и без того сложную обстановку внутри молодой республики, английская разведка совместно с белоэмигрантскими организациями разработала и начала осуществлять операцию «Волос ангела», имевшую целью похищение и вывоз из России национальных сокровищ…

Посвящаю моим товарищам — работникам Московского уголовного розыска. Павшим и живым.

Автор

Часть первая

Второй год Первой мировой войны начался для русской армии с побед: в январе — марте 1915 года, неожиданно и сильно ударив в Карпатах по австро-венгерским войскам, Россия овладела важной крепостью Перемышль.

Малиново зазвонили колокола церквей, служились молебны во славу христолюбивого воинства и во здравие государя императора. Сытые, необъятные чревом долгогривые дьяконы рокочущими басами, от звука которых тонко дрожали оконные стекла в храмах, возглашали «Многая лета» самодержцу всероссийскому Николаю Александровичу…

Колокола звонили недолго — второго мая 1915 года, после ураганного артиллерийского огня, немцы прорвали русские позиции у Горлицы. В прорыв хлынули свежие кайзеровские части. Париж и Лондон «поддержали» героически сражавшуюся, плохо вооруженную, истекающую кровью русскую армию… телеграммами.

В результате тяжелых непрерывных пятимесячных боев русские войска вынуждены были оставить почти всю Галицию, Буковину, часть Волыни, Польшу, Литву, часть Курляндии. Продвижение немцев удалось остановить только в конце сентября.

На всем Восточном фронте, от Рижского залива на севере до Днестра на юге, началась окопная, позиционная война…

* * *

Оставшиеся после вчерашнего дождя лужи отражали серое, уныло-безрадостное небо. Ветер и дождь сбили много листвы, сильно тронутой осенью, и теперь она плавала в темной стоялой воде. К мокрому песку дорожки прилип лимонно-желтый кленовый лист, словно вцепился пальцами в землю, не желая поддаться холодному ветру, улететь вместе с ним прочь.

Николай Александрович Романов старательно обошел лужу. Под ноги попался мелкий камешек, и он небрежно отшвырнул его носком глянцево блестевшего сапога.

Камешек упал в лужу, колыхнулись плававшие на поверхности листья.

Ах, если бы можно было так вот взять и отшвырнуть все проблемы, утопить их разом в какой-нибудь огромной грязной луже и забыть, забыть…

Он незаметно огляделся: здесь, в старом парке Царского Села, рассыпано около сорока постов охраны. Совсем ни к чему, чтобы потом кто-нибудь из охранников рассказывал, как император, на что-то осерчав, пинал ногой камни на аллее, — это казалось унизительным.

Заложив руки за спину, Николай Александрович неторопливо пошел дальше по аллее парка, все так же старательно обходя лужи.

Из головы, словно нарочно, никак не шло полученное еще весной письмо Васильчиковой. Его принес ему за несколько дней до Пасхи начальник канцелярии Министерства двора Мосолов.

— Что это? — удивленно разглядывая конверт с русскими марками и штампом царскосельской почты, флегматично поинтересовался Николай и, не дожидаясь ответа, открыл письмо. Быстро пробежав глазами строки, вернулся к началу.

Отпустив вялым движением руки почтительно откланявшегося Мосолова, царь снова развернул исписанный убористым четким почерком лист плотной бумаги с изящной виньеткой в правом верхнем углу.

Маша Васильчикова, особа, весьма близкая к императрице, волею судеб оказалась при объявлении войны в Австрии. И вот теперь через нее представители кайзера Вильгельма и австрийского императора Франца-Иосифа обращались к нему с тайным предложением о сепаратном мире.

Пишут, что Англия, даже в случае победы, все равно намерена оставить за собой Константинополь и попытается создать на Дарданеллах новый Гибралтар. Очень похоже на господ англичан — есть сведения, что они же затевают тайные переговоры с Японией, обещая им Маньчжурию…

Идея сепаратного мира показалась ему весьма заманчивой, но тогда он не сделал никаких шагов к нему. Тогда.

Теперь многое изменилось: его снова и снова пугают надвигающейся революцией. Даже Аликс говорит: Гучков и Родзянко будут подкладывать дрова под революционный костер, когда такой вспыхнет. Они это сделают по близорукости, не понимая, что революция несет смерть не только трону, но и крупному дворянству. Но, к счастью для трона, в России не может быть революции, а только бунт.

Как она всегда старается успокоить! Но бунт — это тоже… Вспомнить хотя бы не такой уж и далекий пятый год!

Николай зябко передернул плечами. Там, за пределами милого его сердцу Александровского дворца, залегла огромная и до сего времени непонятная ему Россия — мокрая, голодная, страшная, похожая на готового подняться из берлоги разъяренного медведя.

Проклятая страна! Сколько он себя помнит, в ней все время что-нибудь да не так. Даже оглянуться в прошлое — сколько их там, кровавых бунтов, жуткой волной подкатывавших к самому основанию трона: Разин, Болотников, Булавин, Пугачев, восстания в Польше, баррикады на Пресне, волнения на Ленских приисках… А теперь еще и большевики. И никому нельзя доверять. Никому!

Вот, к примеру, как все-таки попало во дворец письмо Васильчиковой? Ему доложили, что неизвестно кто опустил его в ящик прямо на царскосельской станции. Неизвестно кто! Хорошенькое дело. Неужели правду болтают о вездесущих немецких шпионах? Иначе как бы тогда из Австрии — да прямо сюда?

Господи, отчего все так плохо? И эта бесконечная суетная торопливость во всем, буквально во всем…

Не успели начать наступать в Карпатах, как уже поторопились отправить туда архиепископа Евлогия: как же — член Государственной думы второго и третьего созывов от православного населения Люблинской и Седлецкой губерний. Поехал присоединять униатов к Православной церкви. Зачем?

Сам он, Николай, со свитой и высшими военными чинами тоже заторопился в путь — девятого апреля прибыл во Львов, занятый русскими войсками. И там, слава Господу, остался жив и здоров. Возвращаясь с молебствования, помнится, оступился, поднимаясь по лестнице. Хорошо, рядом оказался великий князь Александр Михайлович, поддержал.

Потом ему доложили, что через несколько минут, осматривая лестницу, под ковром обнаружили плоскую пластинку — взрывчатое вещество немецкого производства. Явная попытка покушения. Он не велел писать об этом в газетах, но следствие вели. И что же выяснилось? Якобы незадолго до этого приезжали двое от великой княгини Анастасии Николаевны, родственницы по линии матери. Воспользовавшись ее именем, свободно проникли во дворец — не исключено, что они и подложили невзорвавшуюся адскую машинку.

Никому нельзя доверять. Никому!

Вся эта многочисленная родня самым тесным образом связана с Николаем Николаевичем — близкий родственничек, великий князь, «любимец офицерства»! Спит и видит себя сидящим на престоле, а сказать об этом прямо никому нельзя. Да все равно, как ему доложили, в Петрограде все узнали о покушении. От кого? Кто бы мог подумать — от генерал-майора Мартынова Анатолия Ивановича, командира второй бригады четвертой кавалерийской дивизии. Каков подлец! Болтает языком, как баба, хорошо еще, если без злого умысла.

М-да. Львов пришлось оставить девятого июня, ровно через два месяца, — что теперь за толк в присоединении униатов к православию?..

Николай Александрович постоял, медленно обводя глазами наполовину голые деревья, словно сжавшиеся в предчувствии уже недалекой стужи. Повернулся, тихо пошел обратно. Начавший просыхать песок на дорожке парка мерно поскрипывал под подошвами сапог, как перо по бумаге…

Третьего сентября 1915 года Аликс ему писала: «Бог мой, какие потери! Сердце кровью обливается. Наш Друг[1] говорит, что они светильники, горящие перед престолом Господа Бога, а это восхитительно! Дивная смерть за государя и за Родину свою!»

Аликс! Доброе сердце. Вот кто его всегда понимает, вот кому можно все доверить. Только ей. Только. Она всегда искренне любила народ, не то что другие. И всегда предостерегала его против Думы.

В конце мая, после поражения в Галиции, в Москве прошли антинемецкие демонстрации и немецкие погромы. Председатель Государственной думы Родзянко начал настаивать на её немедленном созыве. Неймется им там! Надо закрыть эту Думу, запретить — и все! Меньше будет беспокойства и от них, и от газет, а то на самом деле вообразили о себе черт знает что! Так и тянут руки к власти.

И вообще — не год, а сплошные неприятности. Семнадцатого июня вдруг умер великий князь Константин Константинович: скорбь в доме, похороны — это всегда так тягостно, и тут еще новые досадные неудачи на фронте…

Налетел резкий порыв сырого ветра, закружились гонимые им разноцветные листья. Один, небольшой, ярко-красный, мягко спланировав, прилепился к серому сукну полковничьей шинели Николая. Тот, брезгливо скосив на него глаза, сбил лист щелчком затянутых в тонкую лайковую перчатку пальцев.

Ветер принес мелкую морось, неприятно облеплявшую лицо, мигом покрывшую мельчайшими каплями влаги сукно шинели. Николай Александрович пошел быстрее к дворцу…

Семнадцатое июня. В этот день опубликовали текст его рескрипта на имя председателя Совета министров с обращением ко всем силам страны. Одиннадцатого июня он как раз приехал в ставку для совещания с Николаем Николаевичем о тексте высочайшего рескрипта, а там закружили вопросы о режиме военнопленных, о положении германских и австрийских подданных, еще проживавших в России, и так, всякая ерундовая мелочь — шампанское, разрисованные цветными карандашами карты театра военных действий, торопливый стук телеграфа…

Дурак Николай Николаевич! Никому нельзя доверять, а ему в особенности нельзя! Права Аликс — слава Богу, он послушал ее и принял на себя верховное командование всеми сухопутными и морскими силами. Двадцать третьего августа принял, а уже в конце сентября остановили немца.

Остановили… Старой занозой в груди ворохнулась обида за Константинополь и Дарданеллы. А Маньчжурия?!

Тогда, получив тайное послание, он не сделал никаких шагов к миру. К сепаратному миру! Но это тогда! А теперь? Может быть, теперь еще не поздно? Пусть тихонечко, незаметненько, помалу, шажок за шажком. Черт с ними, с англичанами и французами, — наверное, и о себе пора больше подумать, чем о господах союзниках.

Потери? Россия велика, смутьянов в ней много. Самое правильное, что в высочайшем рескрипте объявили о призыве ратников второго разряда: казарма и окопы быстро выбивают всякую дурь из головы, а не выбьет муштра — вышибет пуля, вместе с мозгами. Стоит ли жалеть мозги, умышляющие против своего государя? Россия велика, бабы еще нарожают.

Николай Александрович подошел к лестнице, ведущей к дверям во дворец. Оглянулся — небо затягивало темной пеленой обложного дождя; тучи шли лениво, тяжело, тая в себе пока еще не вызревший снег; тревожно шумели на ветру густыми ветвями деревья старого парка. Ветром подхватило, закружило хороводом разноцветья палых листьев, диковинным кольцом понесло по дорожкам.

Шагнув за порог предупредительно открытой перед ним двери, к теплому сонному покою, мерцанию зеленых и красных лампад перед бесчисленными образами святых, своим покойным креслам, неслышным шагам лакеев, царь Николай вдруг подумал, что хорошо было бы, как в сказке, разом отгородиться от всего, вот так вот взять и закрыть за собой дверь, чтобы с той стороны остались и надоевшая до чертиков война, и алчные, продажные союзники, и Россия, и злые мужики, и недовольные солдаты, постоянно требующие сапог, оружия, снарядов; народ, кричащий от голода и готовый в любой момент вспыхнуть новым бунтом, рабочие, большевики… Все-таки надо сделать шаг к переговорам о сепаратном мире. Надо. И прекрасно, что призывают ратников второго разряда. Пуля, она выбьет…

* * *

С первого дня войны сердце Поэта не знает покоя.

«…Война отвратительна. Тыл еще отвратительней. Чтобы сказать о войне — надо ее видеть. Пошел записываться добровольцем. Не позволили. Нет благонадежности».

И вот восьмого сентября 1915 года петроградский уездный начальник вызвал Поэта, ратника второго разряда, и вручил ему мобилизационный лист.

— Теперь и мне на запад!

Буду идти и идти там,

пока не оплачут твои глаза

под рубрикой

«убитые»

набранного петитом…

Максим Горький, внимательно следивший за судьбой Поэта, был не на шутку встревожен: «…он молод, ему всего двадцать лет, он криклив, необуздан, но у него, несомненно, где-то под спудом есть дарование. Ему надо работать, надо учиться, и он будет писать хорошие, настоящие стихи».

Горький помог оставить Поэта в Петрограде, служить на правах вольноопределяющегося в военно-автомобильной школе.

«…Забрили. Идти на фронт не хочу. Притворился чертежником. Ночью учусь у какого-то инженера чертить авто. С печатанием еще хуже. Солдатам запрещают».

Восьмого октября 1915 года Поэт принес военную присягу. «Даты времени смотревшего в обряд посвящения меня в солдаты…»

И сразу же письмо родным, в милую его сердцу Москву. Успокоить, затушевать всю мерзость царской солдатчины.

«Дорогие мамочка, Людочка, Олечка!

Только сейчас окончились мои мытарства по призыву. Спешу вам написать и успокоить.

Я призван и взят в Петроградскую автомобильную школу, где меня определили в чертежную, как умелого и опытного чертежника. Беспокоиться обо мне совершенно не следует. После работы в школе я могу вести все те занятия, какие вел и раньше. Адрес мой остается прежний. Напишите о себе. Как у вас…»

* * *

Хорошо вышколенный лакей-официант, одетый в темно-зеленую, обшитую галуном ливрею, осторожно держа укутанную в салфетку темную бутылку, налил в высокие тонкие бокалы золотистого вина. Чиркнув спичкой, зажег свечи на столе — тускло замерцало старинное столовое серебро, желто-розовые блики легли на туго накрахмаленные салфетки, заискрилось, заиграло в неверном свете свечей содержимое бокалов.

Лакей поклонился и вышел, неслышно притворив за собой высокую тяжелую дверь. В кабинете повисла тишина.

Стыл за окнами шинельно-серый сумрак осеннего петроградского вечера, багрово тлели угли в большом камине. Двое людей, сидевшие за столом, молчали.

— Нуте-с, — первым нарушил молчание хозяин, полный, коротко стриженный, с жесткой щеткой рыжеватых усов под мясистым носом, — давайте выпьем со свиданьицем, как говорят в России. — Он поднял свой бокал на уровень глаз. — Вино хорошее, попробуйте, мой друг.

— Спасибо.

Гость — высокий худощавый светловолосый человек без особых примет — последовал его примеру.

— Дальше ухаживать за собой придется самим, — усмехнулся хозяин, — говорить будем только на русском. Вернее, говорить буду преимущественно я, а вам, мой друг, надлежит меня очень внимательно слушать. Как вино?

Гость одобрительно кивнул.

— Отведайте… — хозяин жестом истого хлебосола подвинул ближе к нему тарелки с закусками, — у меня хороший повар. Пожалуй, в моем возрасте ничто больше так не радует и не греет душу.

— Русские говорят, что до тридцати лет греет жена, после тридцати рюмка вина, а еще через тридцать лет и печка не согреет, — улыбнулся одними глазами гость.

— Прелестная поговорка. Я вижу, вы совсем обрусели. Это хорошо. Положите себе телятины… Вы знаете, графиня Магдалина Павловна Ностиц, урожденная Бутон, ярая противница Распутина, недавно рассказывала одному из наших людей, что в начале сентября в доме графини Палей состоялось некое собрание, на котором присутствовали Гучков, Сазонов и французский посол. Неплохая компания, правда?

— Ностиц — жена бывшего русского атташе во Франции? — отозвался гость.

— Да-да, та самая. Так вот, Гучков там весьма авторитетно заявил, что деятельно готовится переворот, причем с двух концов. Главная работа, по его словам, идет в армии: офицерство якобы на стороне великого князя Николая Николаевича. Этакие новоявленные заговорщики, — хозяин сдержанно посмеялся. — Но к ним примыкают представители московского дворянства, богатое купечество. Называли Высоцкого, Морозова, Попова. Желают нового конституционного монарха, то бишь Николая Николаевича, и… перемирия!

— Сазонов надеется при этом сохранить портфель министра иностранных дел?

— Видимо… — хозяин тщательно выбрал себе из резного ящичка, стоявшего на столе, сигару, не спеша обрезал ее кончик миниатюрной гильотинкой, прикурил от свечи, встал, подошел к камину, поворошил медной кочергой тлеющие угли. — Из армии мне доносят, что командующий Юго-Западным фронтом генерал Брусилов в приватной беседе с командующим Северным фронтом генералом Рузским заявил: «Царь Николай — это последнее несчастье России»… Да, вот как теперь говорят о своем государе господа боевые генералы. А близкие ко двору люди утверждают, что царь действительно думает о сепаратном мире. Видимо, ему неспокойно. Июльско-сентябрьская сессия Думы потребовала положить конец произволу правительства, даже договорились до того, что надо привлекать к ответственности всех, как бы высоко они ни стояли! Главное — требуют широкого участия общественных сил в управлении государством, в работе правительства.

— Ну, это не якобинский клуб, — снова улыбнулся гость, — полагаю, их разгонят, и довольно скоро.

— Согласен, — быстро повернулся к нему хозяин, мерно ходивший по кабинету, — но обратите внимание: конституционные демократы, или кадеты, как их здесь называют, начали требовать власти! А это требуют власти крупная буржуазия и землевладельцы. Вот те, кто должен прийти на смену царю Николаю! Им никакие сепаратные договоры никогда и в голову не придут: для них война — способ как можно больше заработать. Поэтому нам, в интересах нашей империи, необходимо их всемерно поддержать. Война должна продолжаться! — жестко сказал он, стряхивая серый пепел с кончика сигары в камин. Помолчал немного, потом уточнил: — С царем Николаем или без него, но продолжаться! Кстати, в этом заинтересованы финансовые круги Англии и Франции. Я думаю, что и германские промышленники тоже.

Хозяин снова прошелся по кабинету. Толстый ковер глушил его шаги, мерно колыхалось пламя свечей, причудливая тень послушно бродила из угла в угол за хозяином роскошного кабинета.

Гость вытер губы салфеткой и, закурив папиросу, откинулся на спинку кресла — он ждал продолжения разговора. В том, что оно последует, не было сомнений — иначе его не пригласили бы сюда. Слишком многое связывало этих двух, столь не похожих внешне, людей, чтобы один не мог угадать следующего шага другого.

— Думаете о возможных изменениях? — гость примял в серебряной пепельнице недокуренную папиросу и тут же закурил новую. — Табак военного времени… — с извиняющейся улыбкой пояснил он в ответ на вопросительный взгляд хозяина, — какие-то палки, табачная пыль. Хотя это один из лучших сортов.

— Да… Так вот, об изменениях. Я не оракул и не берусь предсказать, как скоро они произойдут, но то, что они будут — несомненно! Сейчас создается тенденция к возникновению ситуации, когда все, кто может это сделать, будут стремиться реализовать свои возможности и попытаются взять власть: промышленники, военные, партии всех толков и направлений. В том числе и большевики. Да-да, большевики! Их тоже не надо сбрасывать со счетов, хотя я и ни на йоту не верю в реализацию их бредовых идей. Но пытаться они будут. Впрочем, большая политика вас должна сейчас занимать меньше всего.

«Вот оно, главное, — подумал гость, — сейчас будет ясно, что ожидает меня в будущем. Не зря же я уже столько лет торчу в России? Для чего-то меня берегли, не пуская до времени в дело».

— Как ваши отношения с так называемыми деловыми людьми петербургского дна? — неожиданно спросил хозяин. — Помнится, вы успешно завязывали в среде уголовного мира нужные связи?

— Не только… — гость налил себе вина. Не торопясь выпил, смакуя. Поставил пустой бокал. — Но я, признаться, не очень…

— Сейчас поймете, — хозяин подошел к столу и сел напротив своего гостя. — Нам нужно вызвать взрыв возмущения, показать неспособность власти твердо держать в руках правопорядок. Это будет один из ударов по сепаратному миру, который пока еще только возможен. Вы знаете, как сильна у русских вера в магическое действие чудотворных икон, насколько развито преклонение перед символами, особенно связанными с их историей? Найдите человека, который не побоится низвергнуть одну из святынь!

Гость удивленно поднял брови.

— Не понимаете… — хозяин снова вскочил и заходил по кабинету. — Знаете ли вы, что русские одержали крупную победу под Казанью во времена Ивана Грозного? Знаете. Очень хорошо. После этого они все храмы, построенные во славу русского оружия, стали называть казанскими и в них помещать чудотворные иконы Казанской Божьей Матери. Здесь, в Петербурге, тоже есть Казанский собор, в котором захоронен прах героев войны с Наполеоном: фельдмаршала Кутузова и Барклая-де-Толли. Если эта русская святыня будет оскорблена, то…

— То по уложению о наказаниях, действующему в Российской державе, это вечная каторга и отлучение от Церкви. И то в лучшем случае, — закончил за него гость.

— Это нужно нашей империи… — тихо и внушительно сказал хозяин. — А лучшие адвокаты, близорукость полиции и суда — дело мое. И то в случае неудачи. Хотя неудача нам тоже на руку. Важен сам факт! Вам ясно?

— Сроки?

— Чем скорее, тем лучше, мой друг. Я вас не тороплю, вы понимаете сами, но… — хозяин широко развел руками с пухлыми и широкими ладонями, рыже-багрово блеснуло обручальное кольцо. — Что вам понадобится, скажите: деньги, оружие, транспорт. Могу дать все, кроме людей. Люди за вами, мой друг! Немецкие погромы уже не то… Надо что-то посильнее и поскандальнее, чтобы визг в прессе, пена у рта депутатов Думы, шепоток среди обывателей. Чтобы настроение, понимаете, настроение было такое, как нам нужно!

— Понимаю. Пожалуй, такой человек у меня есть, — задумчиво сказал гость. — Хитер, опытен, беспринципен. И специальность у него подходящая — клюквенник.

— Клюквенник? — недоумевающе переспросил хозяин. — Клюква — это ягода. При чем здесь она?

— Жаргон, — с улыбкой пояснил гость, — так в блатном мире называют тех, кто обворовывает церкви. Среди воровской публики тоже имеется своя специализация. Из-за пристрастия к ограблению храмов этого человека прозвали Святым Антонием.

— Вот как? Но это же, как я помню, католический святой?

— Какая разница? Главное — он на это пойдет. Придется, конечно, немного подтолкнуть. Ну да уж…

— Не стесняйтесь. Толкайте… Подумать только — Святой Антоний! — посмеялся хозяин. — Очень занятно. Очень.

Почувствовав перемену в его настроении, гость снова наполнил бокалы.

— А знаете, как они называют пилку, которой перепиливают решетки?

— Нет. Сделайте удовольствие, скажите.

— «Волос ангела».

— Романтично… — хозяин пожевал губами, потянулся за новой сигарой. — Непонятный народ. Я имею в виду не этих, «деловых людей», а русских вообще. Иногда я благодарю Всевышнего, что наша империя не имеет с Россией непосредственных границ.

Он поднялся, подошел к окну. В темном стекле, как в зеркале, отразилась его грузная, мешковатая фигура. Где-то в глубине особняка мелодично пробили часы, и тут же им отозвались куранты далеко за Невой, скрытой ночным сумраком.

Большая мягкая рука хозяина кабинета отодвинула тяжелую штору.

— У вас есть зонт? Нет… На улице опять дождь. Слуга проводит вас до извозчика, мой друг…

Из проекта резолюции Циммервальдской левой (проект написан В.И. Лениным. Послужил основой проекта резолюции левых, отклоненного центристским большинством Циммервальдской конференции):

«Современная война порождена империализмом…

Со стороны обеих групп воюющих держав эта война есть война рабовладельцев за сохранение и укрепление рабства: за передел колоний, за „право“ угнетать чужие нации, за привилегии и монополии великодержавного капитала, за увековечение наемного рабства путем раскола рабочих разных стран и реакционного подавления их. Поэтому речи о „защите отечества“ со стороны обеих воюющих групп есть обман народа буржуазией. Ни победа какой бы то ни было группы, ни возврат к status quo не может ни охранить свободы большинства наций мира от империалистского угнетения их горсткой великих держав, ни обеспечить рабочему классу даже теперешних его скромных культурных завоеваний. Эпоха сравнительно мирного капитализма миновала безвозвратно. Империализм несет рабочему классу неслыханное обострение классовой борьбы, нужды, безработицы, дороговизны, гнета трестов, милитаризма, политическую реакцию, которая поднимает голову во всех, даже самых свободных странах…

…война создает революционную ситуацию, порождает революционные настроения и брожения в массах, вызывает повсюду в лучшей части пролетариата сознание гибельности оппортунизма и обостряет борьбу с ним… социалисты не будут обманывать народ надеждой на возможность скорого, сколько-нибудь прочного, демократического, исключающего угнетение наций мира, разоружения и т. п. без революционного низвержения теперешних правительств. Только социальная революция пролетариата открывает дорогу к миру и свободе наций.

Империалистская война открывает собой эру социальной революции. Все объективные условия новейшей эпохи ставят на очередь дня революционную массовую борьбу пролетариата. Долг социалистов — не отказываясь ни от единого средства легальной борьбы рабочего класса, соподчинить их все этой насущной и главнейшей задаче, развивать революционное сознание рабочих, сплачивать их в интернациональной революционной борьбе, поддерживать и двигать вперед всякое революционное выступление, стремиться к превращению империалистской войны между народами в гражданскую войну угнетенных классов против их угнетателей, войну за экспроприацию класса капиталистов, за завоевание политической власти пролетариатом, за осуществление социализма».[2]

* * *

Дождь, дождь, дождь… Казалось, он идет над всем фронтом, над всей Россией, над всем миром. Словно нигде уже не осталось и клочка чистого неба, и люди навсегда забыли его голубизну — только льющаяся сверху вода, только низко идущие тяжелые серые облака.

Почва была глинистой, и дождевая вода скапливалась на дне траншей и окопов, не уходила, застаивалась. Разбитые солдатские сапоги мешали ее с рыжей глиной, обрывками окровавленных бинтов, стреляными гильзами. Пробовали класть мостки из березовых жердей — помогало на день-два, потом они снова тонули в грязи на дне окопов.

Рядовой Федор Греков поднял повыше воротник мокрой шинели, глубже нахлобучил фуражку и притулился к мокрой стенке окопа. Скоро уже, наверное, сменят — не до ночи мокнуть здесь? Надо и обсушиться малость в блиндаже. Пусть там тяжелый сырой дух и так же хлюпает под ногами, но зато не льет сверху.

Со стороны немцев запахло приторно-сладковатым плохим кофе. Голодный спазм сжал желудок. Федор глубоко вздохнул. С подвозом провианта опять были перебои, ели по два-три сухаря в день; утром он уже сжевал один — надо оставить что-то на вечер.

Рядом застучали кресалом по кремню, высекая огонь. Солдаты в траншее закурили, потянуло махоркой, враз перебившей запах немецкого кофе. Под негромкий говор солдат Федор задумался.

Как же далеко Москва, товарищи, родные. Когда же он впервые надолго оставил дом? После того, как его выгнали из университета: за неблагонадежность и участие в студенческих демонстрациях. Мать плакала, отец, всю жизнь копивший деньги на учебу сына и мечтавший видеть его преуспевающим юристом или врачом, закаменел от горя, но слова грубого не сказал, не обидел. Только спросил, положив на стол, покрытый старенькой скатертью, тяжелые рабочие руки:

— Как жить-то теперь будем, сынок?

А вокруг тогда начиналась весна, потянуло лёгким теплом, запушилась верба, жизнь казалась такой долгой-долгой. И все по плечу.

В одночасье он собрался и укатил по железной дороге. На Дон. Пристроился к табунщикам на конном заводе недалеко от станицы Пятиизбянской. Научился лихо скакать на горячих донских жеребцах, гнать табун на пастбища, объезжать неуков. Были деньги — посылал домой. Писал редко. Где-то глубоко в душе сидела невысказанная обида и горькая вина перед отцом и матерью, из последних сил тянувшимися всю жизнь, чтобы выучить его.

Да тут и попался ему в товарищи веселый полтавский хлопец Роман, с красивым высоким голосом и затаенной грустью в ласковых карих глазах. Уговорил он Федора податься еще дальше на юг, к теплому Черному морю. Рыбачили, таскали тяжеленные мешки в портах, ночевали на прогретом палящим солнцем песке одесских пляжей.

К осени нанялись на иностранный пароход кочегарами. Посудина дряхлая, машина стучит вразнобой, работа — хуже, чем у чертей в аду: в угольной пыли, в поту швыряй и швыряй лопатой в ненасытные, гудящие огнем топки. Увидел зато Констанцу, Варну, Стамбул, Марсель, Гибралтар.

Из Англии пошли через Атлантику в Америку. Эти несколько недель Федор запомнил надолго: дикая жара, парная духота у машин — то и дело приходилось окатывать себя душем из забортной воды. Роман, не выдержав этой гонки со смертью, заболел. Поднялась температура, губы спеклись в сухой, горячий и темный ком. В Бостоне, поглядев на Романа, старший механик брезгливо приказал списать его на берег. Греков вступился за товарища. Его тоже списали.

Начались мытарства на чужбине. Федор быстро освоил американский сленг — сказывалась учеба в гимназии и в университете. Да что толку? Хронически не было денег, а Роман таял на глазах. Но куда сунешься, кто ты такой в этой самой «справедливой» стране мира, предоставляющей людям, попавшим в нее, умирать вполне свободно? И от голода, и от болезней.

Приютились в немыслимой трущобе, среди таких же бедолаг, как они сами. Однажды живший по соседству мулат, с которым они успели подружиться, принес им бутылку молока. Греков взял. Лицо у мулата было разбито, под глазами синяки.

— Кто это тебя так? — поинтересовался Федор, бережно поддерживая голову Романа, медленно пившего молоко.

— А-а… — отмахнулся мулат, — есть тут одно место… салун Старого Билла.

Надо было что-то есть, и на следующий день Федор пошел вместе с мулатом наниматься в официанты.

Хозяин салуна сразу поставил свои условия — раз в день будет кормить бесплатно или давать пару кружек пива. Заработок — доллар в неделю.

— Вышибал не держим, — прислонившись плечом к косяку двери, объяснил он Грекову, — поэтому, если случится какая драка, работай кулаками, вышвыривай за порог сам. Не заплатят или перебьют посуду — удержу из твоего заработка. Доллар надо отработать!

День-другой было спокойно. Федор подавал посетителям пиво и сосиски, приносил вечером еду и молоко Роману. Ночами убирал заплеванный, пересыпанный сырыми опилками пол, мыл грязную посуду. При обилии рабочих рук кругом и такая работа была благом, более того — шансом выжить.

В конце недели завалилась в салун некая шумная компания. Орали, хлопали друг друга по плечам, горланили песни. Когда Греков подошел за расчетом, один, грубо обругав его, плеснул в лицо остатки пива. Федор не стерпел — выбил из-под обидчика стул, успел отмахнуться еще от двух-трех. Потом, получив сзади крепкий удар по голове, свалился на пол.

В эту неделю он остался без заработка. И еще оказался в долгу у хозяина.

Доллар надо было отработать! Здесь нигде и никто не давал даром — это Федор уже знал очень хорошо, но и быть в роли избиваемого ему тоже не очень нравилось. Раньше он иногда ходил биться «на кулачки», зимой, на льду Москвы-реки, и поэтому решил больше так просто не даваться.

Вскоре любители подраться уже обходили салун Старого Билла стороной. Хозяин был доволен.

Однажды вечером он долго стоял за спиной Федора, мывшего посуду, потом, посопев, сказал:

— Тебе велел зайти к нему мистер Каллаген.

— Каллаген? Кто это?

— Уважаемый человек… Утром пойдешь по этому адресу… — Старый Билл протянул Грекову визитную карточку. — Видно, тебе, парень, у меня больше не работать! Жаль… Но каждый делает свой бизнес. И не вздумай отказаться. Я не хочу неприятностей…

На следующий день Федор пришел в школу бокса мистера Каллагена.

Сам Каллаген, маленький, сухощавый, очень подвижный, с острыми глазками-буравчиками и пустой трубкой во рту, заставил Федора раздеться, взвесил, осмотрел и предложил для начала по полдоллара за день работы.

— Покажу тебе два-три приема, чтобы не сразу падал на пол, а там посмотрим. Идет?

Через неделю Каллаген отозвал его в сторону, присел на низкую скамейку и похлопал рукой рядом с собой, приглашая Федора сесть. Тот опустился на скамью, тяжело дыша и вытирая несвежим полотенцем пот с разбитого лица.

Каллаген не спешил начать разговор. Он то вынимал изо рта трубку, то снова зажимал ее крепкими зубами. Наконец решился.

— Слушай, парень… Я видел твой нырок под прямой удар, видел, как ты держишься на ринге. Конечно, если бы ты попал ко мне в руки лет десять назад, это было бы много лучше, но и сейчас я готов заниматься с тобой отдельно. Подумай. У тебя может быть хорошее будущее в боксе. Заключим двухгодичный контракт.

— Мне нечем платить, — отказался Федор.

— Деньги мы будем делать вместе, — засмеялся Каллаген. — А пока доллар в день и усиленные занятия. Через месяц бой с негром Фостером. Учти, он неплохой боксер. Выиграешь — десять, нет, даже пятнадцать долларов, проиграешь — ничего.

— Согласен… — выдохнул Греков. Тогда это казалось ему спасением.

Через месяц он выиграл у Фостера, послав того в нокаут в пятом раунде.

Роман поправлялся медленно, и Федору приходилось снова и снова выходить на ринг в прокуренных, полных орущих полупьяных людей залах. Нужны были деньги на врача, на питание, на жилье. И все это для двоих, а работал он один. Лишь через год Роман стал похож на человека.

— Домой, только домой… — твердил он каждый день. — Солнце, вишни цветут! Федя, от какой же красоты мы с тобой уехали!

К желанию Грекова расстаться Каллаген отнесся резко отрицательно.

— Я еще не вернул свои деньги. Ты не можешь так уехать, нарушив контракт. Знаю, что кормил на мои деньги своего больного друга, знаю. Хочешь, я куплю ему билет на пароход в Россию, а ты останешься еще на год? Иначе за нарушение условий контракта — полиция! Суд, тюрьма. А твой друг все равно еще не сможет работать в дороге. Так что…

Тогда-то Греков наконец понял, что прикидывавшийся добряком Старый Билл просто-напросто продал его в кабалу Каллагену. А может, они были из одной шайки? Кто знает… Оставалось только стиснуть зубы и ждать конца контракта.

Уезжая, Роман плакал. Федор отправил с ним письмо родным, взял его адрес и долго-долго смотрел вслед уходящему в море пароходу, пока тот не потерялся в сверкающей дали.

…В Россию он вернулся только в тринадцатом году. Отца схоронили без него. Обняв худенькие, вздрагивающие от сдерживаемых рыданий материнские плечи, Федор решил для себя, что больше так не будет — не оставит он ее одну. Пошел на завод Гужона, где работал раньше отец. Со скрипом, но взяли. В подсобные рабочие.

Товарищи по работе долго присматривались, расспрашивали, как там, в Америках-то? Рабочий день казался бесконечным, тягостно-серым. Потом стали доверять, позвали в кружок. В четырнадцатом он уже был членом партии большевиков.

В пятнадцатом получил повестку о призыве в армию, но в школу прапорщиков идти отказался — имел задание партийного комитета вести агитацию среди солдат: партия считала, что то время, когда надо будет повернуть штыки одетых в серые шинели рабочих и крестьян против царя и помещиков, уже не за горами. Работу в полку Греков вел осторожно, исподволь приглядываясь к сослуживцам, — опасался провокаторов и доносчиков, но за полгода успел найти и единомышленников, и благодарных слушателей, жадно внимавших той правде, которую он рассказывал о войне, ее причинах, доходчиво разъясняя, кому именно выгодна эта мировая бойня. Радовался, видя, как задумываются после разговора с ним многие солдаты…

В траншее захлюпало. Видно, еще кто-то подошел к группе куривших солдат. Не офицер, нет: не слышно приветствий. Хотя их ротный, штабс-капитан Воронцов, муштры не любит. Солдаты его молчаливо уважают за то, что воли рукам не дает, не придирается попусту, да и не робкого десятка — когда надо, сам впереди.

Федор выглянул из-за выступа траншеи — смена идет: ежась, лениво переставляя ноги в грязных сапогах с налипшими на них комьями глины, сгрудились покурить.

— А мене маманя моя на прощаньице и говорит: прощевай, мол, сынок… Храни тя Господь… — выпустив из ноздрей сизый махорочный дым, не спеша рассказывал средних лет бородатый солдат, — не дождаться мне тя. Ведомо, када воротишься, на погосте буду.

— Да, вот и дадут, стал быть, ей землицы-то, без всякой деньги, — хмуро отозвался другой.

— Знамо, помучилась родимая. Еще при крепостных… А землица, она как мужику не нужна? Нужна! Работы пропасть, жена пишеть: дети пухнуть голодныя, а тут война не пущает…

— Зовсим завоивалысь, — поддержал его простуженно хлюпающий носом тщедушный востроносый солдатик в мятой шинели, — зничтожить этту войну трэба, та и тикать до дому.

— Я те сничтожу, рожа твоя поганая!

В траншее, как из-под земли выросший, появился фельдфебель Карманов, прозванный солдатами Поросенком. Рыластый, короткошеий, он быстро обвел всех маленькими светлыми глазками, опушенными белесыми ресничками. Уперся недобрым взглядом в Грекова:

— И ты тута. А ну, геть по местам… — он начал распихивать солдат, щедро раздавая зуботычины. — Базар развели!

Федор, медленно повернувшись, сделал шаг к блиндажу и тут же почувствовал, как фельдфебель и его зло ткнул кулаком в спину. Едва удержавшись на ногах, Греков быстро обернулся. Солдаты притихли — Грекова уважали, и никто из офицеров или унтеров его не трогал.

— Иди-иди, — злорадно ощерился Поросенок, — нечего на меня буркалы-то выкатывать!

Он хотел отпихнуть Федора в грязь и пройти дальше по траншее, но тот ловко увернулся, и Карманов, поскользнувшись, упал на колено. Тяжело поднявшись и багровея, придвинулся к Грекову. Тот отпрянул.

— А ну!

Кулак фельдфебеля прошел совсем рядом с лицом. Горячая, душная волна гнева поднялась в груди. Уже не думая, Федор в ответ ударил. Раз, другой, третий.

Голова Карманова неестественно дернулась, и он тяжело осел в грязь, захлебываясь кровью. Кто-то услужливо подхватил его под мышки, помогая встать, но ноги, видимо, отказывались как следует служить Поросенку, и он, провиснув на плечах солдат, едва поплелся к блиндажу, поминутно сплевывая густую кровавую слюну.

— Эх, парень… — осуждающе покачал головой бородатый. — Час терпеть, а век жить! Как пить дать, теперича засудят… А полевой суд, он одно приговаривает: аминь! — Бородач ткнул грязным пальцем в низкое серое небо. — Добро бы он, — солдат кивнул в сторону немецких окопов, — а то свои пулю отольют. И че тя потянуло?

— Подожди, — усмехнулся Греков, — рано отпеваешь. Впереди еще многое, и ты почувствуешь себя не скотом в шинели, а человеком. Поймешь, что за тобой сила и правда!

— Могёт быть… — легко согласился бородатый, — сила-то, она солому ломит. Вона, за тобой архангелы идуть.

По траншее, часто осклизаясь и держась рукой за стенки, быстро шел поручик Лисин с красным и злым лицом. За ним два солдата с винтовками. Тускло мерцали примкнутые штыки.

Федор покорно отдал оружие, снял пояс с тяжелым подсумком. Его отвели в тыл и заперли в старой бане, пахнущей пылью и пересохшим березовым листом.

Ночью, разобрав ветхую крышу, Федор неслышно выбрался наружу. Спрыгнул на сырую землю. Мокрая высокая трава заглушила звук падения. Сначала крадучись, потом все быстрее и быстрее он пошел, побежал к недалекому лесу.

Оглянулся — сквозь туманную морось диковинными светляками перемигивались цигарки карауливших баню часовых.

Вскоре по лицу хлестнули мокрые ветви, под ногами запружинил мох, пахнуло грибной прелью и недалеким стоялым болотом. Почему-то вспомнился вновь Роман, которого немцы убили на фронте еще осенью четырнадцатого года…

* * *

Погода была самой подходящей — земля подмерзла, шаги слышно чуть не за версту, а снег еще не лег. Так, крутит ветер колкую белую крупу, несет ее по мостовым и тротуарам, не давая нигде задержаться, и сносит к темной, безразлично-холодной, подернутой рябью воде Невы.

Когда снег лежит — плохо: видно человека издалека, а при такой круговерти — самое милое дело. Прилепился к стене и ширкай потихоньку пилкой, не забывая время от времени подливать на распил масла из бутылочки, согреваемой за пазухой. Не будешь подливать масла — пойдет визжать полотно ножовки, привлекая внимание прохожих, а то и городовой услышит.

Антоний — по паспорту московский мещанин Николай Петров Назаров — перехватил поудобнее пилку и снова начал методично водить взад-вперед, глубже и глубже врезаясь в толстый металлический прут оконной решетки. Верх он уже перепилил, оставив самую малость, чтобы прут не ходил ходуном под полотном ножовки, зажимая его, когда он будет пилить снизу. На секунду Антоний остановился, прислушиваясь, сторожко поводя головой в разные стороны.

Тихо. Только подвывает ветер, да в нише одного из подъездов, на другой стороне проспекта, темнеет одетая в длинное пальто коренастая фигура Пашки Васильева, хорошо известного среди петроградских «деловых» под кличкой Заика.

Антоний усмехнулся: Пашка никогда в жизни не заикался. Почему его так прозвали — загадка. Заика всегда ходил вместе с ним на «дело», караулил, если надо — отвлекал внимание на себя, давая Антонию время скрыться, помогал уносить ворованное и вообще…

А как иначе — они же как-никак родня, пусть и очень дальняя, но все же. И «дело» у них семейное, наследственное — от деда к отцу, от отца к сыну. Вот ярославские, к примеру, всегда давали в Москву половых в трактиры, целыми деревнями этим делом занимались. Из разных волостей Владимирской губернии шли на Москву искусные плотники, что хочешь срубят — сделают топором да долотом: хочешь, дом поставят, хочешь, мебель сработают. Калужские мужики издавна славились как булочники. Поговаривали, что и сам Филиппов из Калужской губернии родом пошел. А из Зарайска — маленького городишка Рязанской губернии — попадали на Москву в банщики. Давними конкурентами им были Каширский и Веневский уезды Тульской губернии: оттуда тоже знатные парильщики выходили. Всякий уезд да деревня свой промысел имели.

Какой же промысел было иметь Кольке Назарову, кроме воровского, когда родитель его уважаемым человеком был среди «деловых» людей, собиравшихся в трактире дома Румянцева на Хитровом рынке в Москве? С детства Колька знал, что церковь «подломить» — беспроигрышное дело: всегда разживешься деньгами или золотишком. Если нет золотишка, так и серебро пойдет, тоже цену свою имеет, да и камушки, и жемчуг…

И в иконках уметь разбираться надо. Очень дорогие есть, а после того как царь указ дал о запрещении вывоза икон за границу, цена на них вверх пошла. Если, конечным делом, икона того стоила.

Антоний снова взялся за пилку. Пальцы в тонких нитяных перчатках уже начинало крючить от холода стылого металла, даже работа не грела. Надо скорее кончать — он приналег, горка опилок, мелких, серых, обильно смоченных маслом, начала увеличиваться.

Да, а знакомец-то молодец! На хорошее дело вывел. И при оговоре доли не жадничал. Рысака дал — зверь! Пролетку Антоний подобрал сам и на козлы своего человека посадил — ждут за углом, в двух кварталах отсюда.

Разговор у них со знакомцем-то получился интересный, ну да Назаров и чужие тайны хранить умеет, тем более время военное.

Полотно ножовки — «волос ангела» — проскочило сквозь распиленный прут. Антоний убрал инструмент, тыльной стороной ладони в перчатке вытер выступившую на лбу испарину — нервы. Ухватившись поудобнее, потянул прут решетки на себя, сначала несильно, потом на излом, со всей злостью. Тонко хрустнул металл, и прут остался в руках.

Теперь стекла. Махнул Пашке — тот быстро подбежал, принял из его рук прут, положил на землю, подал пластырь. Антоний легко расправил его на стекле, нажал. Почувствовав, что оно лопнуло, осторожно свернул пластырь, боясь зазвенеть осколками. Тихо опустил сверток рядом с прутом.

— Давай ты второе… Мне еще внутри работать.

Заика сноровисто занял место подельника и через несколько секунд подал осколки второго стекла. Оглянулся, словно спрашивая: «Кто первый?»

— Здесь останешься… — сиплым шепотом приказал Антоний. — Позову.

Павел, сунув ему в руки свернутый большой мешок, моментально исчез. Опоясавшись пустым мешком, Антоний протиснулся через отверстие в решетке и, напрягая зрение, вгляделся в темноту храма. Не заметив ничего подозрительного, осторожно опустил внутрь одну ногу, сев верхом на подоконник.

Извозчик вывернулся из-за угла совершенно неожиданно. Седок, в фуражке и шинели с пушистым воротником, приподнялся в коляске, вглядываясь в темную человеческую фигуру, видневшуюся в проеме окна церкви. Потом ткнул кучера в спину. Копыта дробно застучали по мерзлой мостовой.

Заика летучей мышью метнулся из своего укрытия на проезжую часть проспекта, нелепо размахивая руками. И тут же где-то неподалеку залился тревожной трелью полицейский свисток. Ему ответил другой, третий…

Антоний, лихорадочно срывая с пояса ненужный теперь мешок, начал протискиваться обратно. Черт, зацепился за что-то. Надо было два прута выпилить, узко!

Пашка уже рядом, круглые глаза полны страха, мокрогубый рот полуоткрыт, словно силится крикнуть, а не может, только свистяще шипит, сбиваясь и комкая слова:

— Д-давай… С-скорее… д-давай…

«Вот почему Заика», — отстраненно подумал Антоний.

Наконец он протиснулся, спрыгнул на землю. Отпихнул суетящегося Пашку.

— Сгинем вместе! В разные стороны давай… Потом найду!

Кинулся было за угол, а навстречу, запутавшись в ножнах шашки и раздувая щеки от одышки, грузный городовой в башлыке. Назад! К рысаку-зверю теперь хода нет!

Краем глаза успел заметить, как у дальнего фонаря мелькнуло в круге желтого света модное длинное Пашкино пальто с барашковым воротником. Мелькнуло и пропало.

В проулок? Откуда ни возьмись вывернулся дворник в белом фартуке с медной бляхой. Раскинул длинные руки, силясь поймать.

Антоний, не останавливаясь, сильно двинул кулаком в бородатое лицо. Оттолкнул жадно цеплявшиеся руки, запнулся, почувствовал, что дворник успел вцепиться мертвой мужицкой хваткой, как, наверное, когда-то его предки вцеплялись в конокрадов, сводивших со двора коняг-работников. Сзади навалились еще, тяжело сдавив сразу всего, повалили. Наверное, тот городовой. И трели свистков отовсюду.

Поймали за руки, заломили их за спину и начали вязать.

— Ишь воно как, — утирая шапкой кровь из разбитого носа, сказал дворник, — совсем стыда в людях не стало.

— Подымай! — простуженным голосом скомандовал городовой. — В участок его…

* * *

Из сводок департамента полиции за 1916 год:

«В Петрограде задержан мошенник, именовавший себя князем Н.Д. Маврокордате или князем Ю.Н. Волконским, ранее гастролировавший в городах Владивостоке и Ростове-на-Дону. В Петрограде жил в гостинице „Европа“ по Гороховой улице в доме 59. Совершал кражи у женщин, с которыми знакомился. Выбирал для знакомств кассирш магазинов, носивших выручку хозяевам на квартиры…

В Петрограде арестован мещанин Костромин, изобличенный в торговле кокаином. Продавал последний проституткам в кафе по цене от пяти до десяти рублей за порошок…

В Одессе задержан разыскиваемый и лишенный прав Григорий Тертичный по кличке Черт — вор и грабитель, бежавший из тюрьмы, находившийся в арестантских ротах в городе Николаеве. Он же бежал из-под стражи в городе Ростове-на-Дону, убив двух городовых. Был замечен чинами сыскной полиции в Одессе на третьем христианском кладбище. Городовой Жуков, попытавшийся задержать его, успеха не достиг — Черт бросил ему в лицо фуражку и скрылся. Вновь был замечен на Мельничной улице. При задержании отбивался, ложился на землю, прокусил палец городовому…

В Москве чинами сыскной полиции обнаружена фабрика фальшивых марок в доме на Тихвинской улице…

В Москве 29 февраля убит шофер частной таксомоторной фирмы „Амор“. (Контора фирмы в Сытинском переулке.) Таксомотор с телом убитого был обнаружен у Ходынского поля, недалеко от Ваганьковского кладбища. Убитый водитель таксомотора — Турецкий Иван Петрович, сорока лет, из крестьян. Полиция пошла по следу автомобиля, хорошо отпечатавшегося на снегу проезжей части, и остановилась там, где счетчик таксомотора показал ту же сумму, что и на машине погибшего. Поиски привели к преступнику-рецидивисту…»

* * *

Из донесений отдельного корпуса жандармов за 1916 год:

«…Выступавший в феврале 1915 года на конференции социалистов стран Антанты русский социал-демократ Литвинов требовал выхода социалистов Вандервельде, Самба и Гэда из правительств Бельгии и Франции, настаивая на полном разрыве социалистов этих стран со своими правительствами и отказе от сотрудничества с ними. Он же потребовал от всех социалистов решительной борьбы против своих законных правительств и призывал осудить голосование депутатов-социалистов за военные кредиты. Выступление поддержки не имело.

Продолжая свою деятельность, социалисты собрали в сентябре 1915 года конференцию в Циммервальде. Левая группа этой конференции, принявшая известную резолюцию, выпустила на немецком языке несколько номеров журнала „Предвестник“, в коих публиковались статьи известного Н. Ленина, он же В.И. Ульянов, направленные против существующего в России порядка. В этом году социалистами планируется созыв новой конференции, местом для проведения которой избрано Швейцарское местечко Кинтале…

Из достоверных источников известно, что находящийся под особым негласным надзором член Академии наук Ковалевский[3] присутствовал на обеде, где были в числе приглашенных французский и английский посланники и глава либеральной партии Милюков. Присутствовал также министр иностранных дел С.Д. Сазонов.

Милюков высказывал мысли о том, что опозорены Церковь и авторитет царя, государь — обманутый муж, а Церковь — место пьяных оргий. На что Ковалевский ответил, что все это кончится революцией.

— Пугачевщиной! — поправил присутствовавший Маклаков…

Для справки его высокопревосходительству Начальнику штаба отдельного жандармского корпуса:

Ковалевский Максим Максимович, 1851 года рождения, социолог, общественный деятель, профессор Московского университета. В 1887 году был выслан из России, вернулся в 1905 году. Основатель Вольной русской школы в Париже, основатель партии демократических реформ, редактор газеты „Страна“. В 1907 году являлся членом Государственного совета. В 1909 году — один из редакторов журнала „Вестник Европы“. С 1914 года член Академии наук…»

Из канцелярии начальника Петроградского охранного отделения:

«В Кронштадте большевиками создан „Главный коллектив кронштадтской организации“, имеющий тесные связи с Петроградским подпольным комитетом большевиков. В Кронштадтском коллективе дело поставлено очень серьезно, конспиративно, и участники — все молчаливые и осторожные люди. Коллектив этот имеет представителей и на берегу…»

Из ставки сообщали:

«Северный, Западный, Юго-Западный и Румынский фронты — перестрелка и действия разведывательных партий.

Кавказский фронт — ничего существенного.

Балтийское море — без перемен…»

В начале 1916 года Поэта перевели в так называемую Судную часть школы. Он пишет много, самозабвенно, выступая как пророк грядущей Революции.

«Ставлю вопрос о теме. О революционной. Думаю над „Облаком в штанах“… Выкрепло сознание близкой революции… В голове разворачивается „Война и мир“, в сердце — „Человек“».

И вскоре товарищи Поэта по службе в Петроградской военно-автомобильной школе слушают в обеденный перерыв строки начатого «Облака в штанах»:

В терновом венце революции

Грядет шестнадцатый год…

Штабс-капитан Андрей Воронцов, лежа на жесткой, казавшейся очень узкой и неудобной койке военного госпиталя, наслаждался звуками, наконец-то вернувшимися к нему после полной глухоты контузии. Жадно ловил, впитывая всем своим существом, многоликие шумы человеческого военного несчастья — даже надрывно плачущий, с хриплыми сипами в груди кашель соседа по палате подполковника Горюнова казался райской музыкой.

Еще бы, почти два месяца жгучих болей в ноге, плече, груди; беззвучного шевеления губ врачей, ласково-сострадательных глаз сестер, тоже что-то говоривших, и не понять, что именно; душно-багрового забытья от хлороформа при операциях, и вдруг… И вдруг, в одно прекрасное — да, именно прекрасное, несмотря ни на что, ни на погоду, ни на постоянную боль в ноге, — утро обнаружить: наконец опять слышишь!

Воистину человек не ценит того, что он имеет. Неужели надо было пройти через грязь окопов, кислый запах взрывчатки, исковерканные тела, боль, страдания, чтобы понять, как же прекрасно просто так, как сейчас, лежать на жесткой койке военного госпиталя и ощущать, что ты жив, черт возьми, жив! И слышишь, и видишь, и можешь пошевелить руками и даже раненой ногой, пусть даже замирая и стискивая зубы от раздирающей тело боли.

Вот кто-то, невидимый ему, прошаркал в коридоре стоптанными больничными туфлями. Звякнули склянки: наверное, сестра готовится раздать лекарства или сделать перевязку.

Воронцов улыбнулся. Он уже давно знал всех сестер в лицо, но только теперь сможет называть их по имени. Как же это оказалось интересно — знакомиться с миром заново!

Он слышал уже два дня и не мог перестать удивляться. Ходил — правда, пока только на костылях или с палкой и костылем — неделю. Он уже понял, что отвоевался. Хорошо, нога осталась — могли и отрезать, а хромой не безногий. Жив, главное — жив! И снова слышит!

Бой, в котором его искалечило, Воронцов помнил смутно. Лучше запомнился день накануне: пили в блиндаже с поручиком Лисиным и еще с кем-то из офицеров — имя совершенно выпало из памяти после контузии. Лениво играли в карты, томила смертная тоска. Лисин все сетовал, подливая себе вина, что осенью сбежал выявленный в их роте большевистский агитатор, избивший фельдфебеля Карманова. Фельдфебеля Воронцов не любил — туп, самодоволен, по-дурацки услужлив, а все равно чувствуется, что себе на уме, этакая степняцкая хитрость. Кажется, он то ли из Тамбова родом, то ли из-под Пензы?

Утром рота повела разведку боем. Артиллерия недолго постреляла по немецким позициям, повалила кое-где державшуюся на кольях колючую проволоку, забросав нетронутый снег нейтральной полосы темными комьями вывороченной взрывами мерзлой земли. Немцы не отвечали, видно, зарылись в своих блиндажах или отошли по ходам сообщения во вторую линию траншей. Вылезая на бруствер, Воронцов еще, помнится, подивился странной, непривычной на фронте тишине.

Пошли. Солдаты, с подоткнутыми за ремни полами шинелей, пригибались, как под пулями, стайками жались к воронкам. Лисин носился, размахивая наганом, пытаясь выровнять цепь. Его убило первым.

Немцы неожиданно открыли сильный артиллерийский и ружейно-пулеметный огонь, плотный, прицельный. Солдаты быстро скатывались в воронки, ужами ползли обратно, к своим траншеям. Воронцова словно стегнуло по ноге, потом подняло и закружило, тяжело грохнув в темноту. В сознание он пришел уже в санитарном поезде. Чувствовал — едет. Куда? Ничего не слышал. Болели плечо, грудь, нога.

В поезде ему почему-то часто вспоминался кадетский корпус, утренние молитвы: отлынивал тогда, да и в юнкерском тоже — вставал в задние ряды, раскрывая рот, когда все пели. Теперь потеря слуха казалась ужаснее всего. Сейчас бы он дал незнамо что за то, чтобы снова, как тогда, слышать голоса, музыку, женский смех. Пробовал утешать себя тем, что видит, но это не помогало.

Кому он будет нужен — одинокий глухой калека? Родня все больше дальняя, у них свои дела, и тут еще он — с жалкой улыбкой всматривающийся в губы разговаривающего с ним человека. О ноге старался не думать вообще, гнал эти мысли от себя прочь.

И вот теперь — весна, тепло, деревья старого госпитального парка, спускающегося к Яузе, словно подернулись легкой нежно-зеленой дымкой. Скоро Пасха. Для него уже не будет ни окопов, ни атак, ни воя немецких снарядов над головой… Хорошо! А как жить, станет видно: главное теперь — жить.

Осторожно приоткрыв дверь палаты, заглянула сестра, в туго накрахмаленной косынке с вышитым красным шелком маленьким крестиком. Как раз надо лбом. Он уже знал, что ее зовут Клавдией, что у нее легкие, почти неслышные шаги и очень приятный, какой-то необычайно мелодичный голос. Или так кажется?

— Штабс-капитан, к вам пришли. Можете пройти к выходу в парк?

Пришли? К нему? Кто мог разыскать его здесь, в Москве, в госпитале?

— Кто пришел, сестрица?

— Какой-то молодой человек. Пойдете сами или помочь? Может быть, привести сюда? — она вопросительно смотрела на него, ожидая ответа.

— Сам, сам… — заторопился он. Сел, нашаривая костыли, досадливо отставил один, взял палку. — Нет-нет, я сам…

У лестницы в парк прохаживался, нервно теребя в руках мягкую шляпу, длинноволосый худощавый молодой человек в строгом темном костюме. Кузен?

— Толя?! Черников Толя!

Заторопился навстречу троюродному брату, громко стуча по кафелю пола костылем. Заметив, как болезненно-жалостливо дернулось тонкое лицо кузена при взгляде на его костыли, пошел тише. А Толя уже спешил навстречу. Обнялись.

— Андрюша, тебе бы присесть… Пойдем, тут рядом лавочка. Тебе не тяжело?

— Как ты меня нашел? Я же всех вас давно потерял из виду.

— Случайно, я ведь теперь живу и работаю в Москве. Пишу. Печатаюсь, правда, нечасто… — Толя помог Воронцову сесть, опустился рядом на садовую скамью, положил шляпу. — Знакомые газетчики помогли… А ты как? Врачи говорят, что теперь уже молодцом.

— Да… — горько усмехнулся Воронцов. — С этой штукой мне на всю жизнь не расстаться, — он постукал палкой по земле. — Отвоевал я, Толя.

Помолчали. Воронцов боялся слов соболезнования, фальшивых ободрений, неискренних предложений помощи — он знал, что семья Черниковых небогата, почти бедна. Скосив глаза, увидел замахрившиеся, застиранные манжеты Толиной сорочки с мягким отложным воротником, напряженно сцепленные тонкие пальцы, подрагивающую синюю жилку на тыльной стороне ладони. Ему тоже нелегко, наверное. Они никогда не были особенно близки, ни в детстве, ни в юности, но вот разыскал, пришел навестить. Слава богу, кузен вроде и не собирается ничего такого говорить. Просто узнал, что Воронцов здесь, и зашел. И все.

— Меня еще не скоро выпишут, — чтобы нарушить неловкое молчание, сказал Воронцов. — Ты заходи еще. Я буду рад тебя видеть.

— Приеду — зайду. Может быть, переберешься после госпиталя к нам?

— Ты уезжаешь? Куда, если не секрет? — словно не слыша его предложения, спросил Андрей.

— В Петроград, по издательским делам. Поеду, как важный сановник, в первом классе. Правда, за счет издательства, — он улыбнулся.

— Надолго?

— Думаю, нет. А впрочем, не знаю. Как пойдут дела. Так что же ты решил?

— Ты о чем?

— О переезде к нам… — Толя покраснел.

«Все такой же, — с неожиданной нежностью подумал о нем Воронцов. — За всех болеет и первым стыдится за других. Наверное, каждый из нас что-то очень важное для себя теряет, не имея в юности такого товарища. А я вот мог иметь и… не имел, но сейчас уже поздно! Слишком многое между нами. Хотя бы фронт. Не надо, чтобы он мучился из-за меня, не надо…»

— Мне стоит учиться жить самому. Заново, — медленно сказал он. — А ты, как вернешься, заходи, мы поговорим. Ну, извини, мне пора на перевязку. Рад был тебя увидеть. Слово чести, рад!

Уже поднявшись по ступеням, ведущим из парка в госпитальные коридоры, Воронцов оглянулся.

Толя Черников стоял в низу лестницы, глядя ему вслед, все так же нервно теребя в руках свою мягкую широкополую шляпу.

Воронцов стиснул зубы и застучал костылем по разноцветным плиткам пола…

* * *

Россия изготовилась сдвинуться с места. Где-то на запасных путях уже стояли длинной чередой теплушки — холодные, дощатые, щелястые; где-то уже готовились новые колесные пары, ремонтировались разбитые паровозы, латались старые вагоны — словно в предчувствии будущих перемен, когда люди, поднятые с насиженных мест, неудержимой лавиной хлынут на железные дороги, с ревом и плачем беря поезда, облепляя их массой копошащихся, увешанных мешками тел, пристраиваясь даже на крышах в одном желании — ехать!

А вдоль и поперек железных дорог, намертво перекрыв их, пройдут фронты, поскачут конные, размахивая острыми клинками и стреляя друг в друга. Одни — желая вернуть все старое, отжившее свой век на этой многострадальной Русской земле, другие — с верой в светлое будущее, в справедливость, в мировую Революцию, несущую освобождение трудящимся всей земли…

Но пока, как чахоточный румянец на щеках обреченного на смерть самодержавия, сияли желтым лаком и зеркальными стеклами вагоны первого класса, следом за ними стояли темно-синие второго и совсем простые, зелененькие — третьего. Начищенные поручни, отутюженная форма услужливых проводников; радужно, двуцветно блестят в свете фонарей «миксты» — желто-зеленые вагоны смешанной классности…

Алексей Фадеевич Невроцкий пришел на вокзал за десять минут до отправления. Предъявив пожилому проводнику билет, прошел в купе, отказавшись от предложения поднести вещи. Да и что подносить, если вещей-то — один небольшой саквояж темно-коричневой кожи, похожий на докторский.

Соседом по купе оказался худощавый молодой человек, на вид скромный, из хорошей семьи.

Невроцкий поставил саквояж, положил на полку шляпу, сел:

— Будем знакомиться? Невроцкий Алексей Фадеевич.

— Черников Анатолий Николаевич. — Щеки молодого человека покрылись легким румянцем.

«Стеснительный», — равнодушно отметил Невроцкий.

Быстро и внимательно осмотрев попутчика, определил, что тот либо художник, либо литератор: на это у Невроцкого глаз был «набит». Багажа мало: значит, в Питер ненадолго. В том, что его попутчик москвич, у Невроцкого сомнения не было — отсутствовала в том некая чопорная холодность, столь свойственная истым петербуржцам.

Прозвонил вокзальный колокол, свистнул паровоз, лязгнули сцепы, и мимо окна тихо поплыли перрон с провожающими, желтые фонари, усталые носильщики, спешащие к другому поезду, группа весело смеющихся молодых офицеров в новенькой, еще не обмятой форме, городовой с огромными усами, тупо глядящий на проходившие к выходной стреле вагоны.

Неожиданно дверь их купе раскрылась. Держась за косяк пухлой рукой, в дверном проеме стоял затянутый в модный синий костюм — «тайер» — мужчина средних лет.

— Господа, не откажите… — он перевел взгляд пьяно поблескивавших глаз с Черникова на одетого в темную тройку, с солидной золотой цепью на жилете, Невроцкого. — Не откажите составить компанию. Есть шустовский коньячок, а закусочка собрана в ресторане «Россия» на Петровских линиях. Прямо в корзиночке. Очень прошу не отказать, господа…

Невроцкий вопросительно посмотрел на Черникова. Тот в ответ смущенно улыбнулся и неопределенно пожал плечами.

— Пойдемте, Анатолий Николаевич, неудобно отказать попутчику. — Невроцкий решил все взять в свои руки: от этого телка пока дождешься. Купчик-то, видно, навеселе, да с деньгой. Может, потом его в картишки соблазнить?

Коньяк был действительно хорош, да и закуска. Видно, провожавшие Кудина, как отрекомендовался их новый знакомый, знали толк в чревоугодии.

— Погуляли… — сыто жмурился Тихон Иванович Кудин, — и на Большой Дмитровке в театре-ресторане «Шантеклер», и в «Новом Петергофе», и в подвальчике «У Мартьяныча»… Люблю, грешник, это дело.

— Торгуете? — вроде ненароком осведомился Невроцкий.

— Помаленьку… — засмеялся Кудин. — Всем помаленьку. И магазины есть ювелирные, и комиссионная торговля, да и чего другого не пропущу! Купец, он свою выгоду всегда блюсти должен. А вы?

— Пишу, — коротко отозвался Черников.

— Хорошее дело! Вот… — Кудин достал из-за спины сложенный вдвое петербургский еженедельник «Солнце России», — как председателя Государственной думы Родзянку изобразили! А?! — Он развернул лист с карикатурой. — Говорят, издатель лучших художников перекупил: Ре-Ми, Лебедева, Радакова, Дени… А слышали, господа, новый куплет про министра внутренних дел Протопопова? Нет? Это на мотив «Алла-верды»:

Да будет с ним святой Егорий,

Но интереснее всего,

Какую сумму взял Григорий[4]

За назначение его!

— Каково, господа, а?! — Он счастливо рассмеялся.

— Распутин наше несчастье… — глухо сказал Невроцкий. — Могу вам как юрист сказать: хорошего нам более ждать нечего. Вот, представьте, некий Назаров, его как раз недавно судили, предпринял попытку ограбить Казанский собор! Мыслимое ли дело раньше такое? Да за это надо, как в старину, на площади, принародно кнутом у столба насмерть забивать. А его? В вечную каторгу и отлучили от Церкви. И адвокат, причем отметьте, один из лучших в Питере, после процесса заявил: это ненадолго! На что намекает, наглец?!

— Ага, вы, значит, по юридической части… — разливая по серебряным дорожным чаркам коньяк, отметил для себя Кудин.

— Да, в некотором роде, — поджал губы Невроцкий.

Он лгал. Алексей Фадеевич Невроцкий был ротмистром отдельного жандармского корпуса. Служил в Польше, но теперь там немцы. Временно прикомандировали к петроградскому управлению, приходится много разъезжать по стране. Постоянно видишь, как незаметно для непосвященного глаза, подобно натянутой гнилой ткани, расползается в неумелых руках царя Николая власть в Российской державе.

Близорукий болван! Надо же было додуматься запретить охранному отделению иметь свою агентуру в армии — приказано было получать сведения о настроении войск побочно. Вот и мотаешься туда-сюда, а большевики, они побочных методов не признают. Идут в солдаты, агитируют в полках, гарнизонах, на флоте. Неужели там, наверху, не понимают, что армия уходит из рук? От быдла загородиться можно только штыком, а штыки становятся все ненадежней: почти весь фронт охвачен большевистской заразой. Но зачем об этом с попутчиками? Стоит ли?

— Так, говорите, пытался ограбить? Экий разбойник… — Кудина заинтересовал рассказ Невроцкого, и он отвлек его своими расспросами от мрачных мыслей. — А сам он из каких будет?

— Из воров… Хитровку в Москве знаете? Там дом Румянцева есть, впрочем, их там много: и Кулакова, и Степанова, потом Ярошенко. Не в этом дело. В румянцев-ском доме — известные среди воров трактиры «Пересыльный» и «Сибирь». Ну, в первом больше мелкая сошка собирается — нищие да барышники, а вот в «Сибири» — птица покрупнее. Отец этого Назарова, прозванный среди воров Святым Антонием, был уважаемым человеком в трактире «Сибирь», а сынок по его стопам пошел. И вот теперь дошел аж до отлучения от Церкви.

— Подумать только, господа, везде своя власть, своя иерархия, даже у воров, — покрутил головой Кудин. — Но вот что мне интересно, а если бы он, к примеру, все же обокрал собор, то сколько бы сорвал, а? И ведь недорого, наверное, стал бы краденое добро спускать, подлец! Разве же он натуральную цену всему знает? Вот кто-то бы уже и погрел руки-то, а?!

— Как вы можете, Тихон Иваныч! — возмутился при-хмелевший от коньяка и обильной закуски Черников. — Это же святотатство! И не о церкви даже речь — храм во славу русского оружия поставлен. Память народа…

— Э-э… Бросьте, молодой человек! Слова громкие: святотатство, память… Может, оно и так, а коммерция коммерцией!

— Война… Все отсюда, — Невроцкий щелкнул портсигаром. — Вы не возражаете, господа, я закурю?

— Война, — повторил за ним Черников, — Дарданеллы, Константинополь… Я перед отъездом навещал в госпитале троюродного брата: офицер, георгиевский кавалер, штабс-капитан. Какой был красавец, я всегда ему завидовал, может быть, это и нехорошо, господа, но, ей-богу, завидовал. А сейчас… На костылях, хромой на всю жизнь, только-только слух вернулся после контузии. Говоришь с ним, а он все тебе на губы смотрит, еще не отвык от глухоты. Зачем ему эти Дарданеллы, когда он теперь хромой? А в солдатских госпиталях… Кому нужна война, неизвестно за что уносящая жизни молодых здоровых людей?!

— Вы, по-моему, выпили лишнего? — мягко остановил его Невроцкий, цепко глядя в глаза. — Может быть, вам лучше пойти в купе и прилечь? Мы тут с Тихон Иванычем продолжим потихоньку. Глядишь, и в картишки по маленькой, как, Тихон Иваныч? Ночь длинная, а еще только к Твери подъезжаем…

— Извините, господа.

Черников пошел в свое купе, повалился на обитый плюшем диван. Было слышно, как за тонкой стенкой смеется Кудин и рокочет басок Невроцкого — видно, рассказывает что-то веселое. Пусть пьют, пусть играют: им никогда не понять его, учившегося на медные деньги. Надо было, наверное, поехать вторым или третьим классом. А ну всех к черту! И Невроцкого, и Кудина, и пославшего его в Питер редактора.

Черников закрыл глаза. Поезд покачивало, громыхало на стыках. Колеса стучали мерно и глухо, как костыли Воронцова по узорчатому кафелю госпитального коридора.

* * *

Слабый огонек коптилки колебался от малейшего движения людей, притулившихся в тесном сыром помещении. Федор Греков, не обращая внимания на затхлость и сизые разводы плесени на стенах, шустро орудовал ложкой, доскребая из котелка, принесенного Сибирцевым, остатки еще хранившей тепло ячневой каши, сдобренной конопляным маслом.

Присевший на корточках у недальней стены Сибирцев, сутуловатый, носастый, с большими, покрытыми темным налетом въевшейся окалины руками металлиста, посасывал цигарку, освещавшую при каждой затяжке его небритое остроскулое лицо. Наконец он докурил, спрятал окурок в жестяную баночку. На вопросительный взгляд Грекова ответил:

— С табаком тяжело… Весна, новый еще только посеяли, а в лавке дороговат. Знаешь ить, сколько у меня ртов… Да ты ешь, ешь, не чурайся, что в склепе сидишь, — сохраннее будешь. А тутмо хучь и паны лежат, — он провел рукой по стене с выбитыми на ней латинскими буквами именами и датами, — тольки теперя они ребята спокойные, отпановали свое. — И, усмехнувшись своим мыслям, добавил: — Им небось и во снах не приснилось, что тут большевик прятаться будет.

— Некогда прятаться, — Федор облизал ложку и отставил пустой котелок. — Спасибо за кормежку. Время сейчас такое, говорю, что прятаться некогда.

— А ты не торопись, — осадил его Сибирцев, — второй день только и сидишь. Тебя вишь как ищут, все в городке перерыли. Мы тут посоветовались с товарищами и решили — подаваться тебе надо с Беларуси, в Москву али в Питер подаваться надо. Города большие, что твой муравейник, да и свой брат рабочий там, не выдадут. А у нас, видно, завелась какая-то гнида. Ну ничего, найдем — и к ногтю… В общем — сегодня вечером жди. Придет за тобой товарищ от железнодорожников. Договорено все уже. Выведут с кладбища, там один перегон есть, в горку паровоз идет медленно, тебя и подхватят, довезут до следующей станции и посадят на поезд. Ну, — он хлопнул широкими ладонями по коленям и встал. Голову пришлось пригнуть — потолок старого склепа для Сибирцева был низковат. — Давай прощаться, пойду я. А тебе счастливо, не забывай.

Он по-медвежьи стиснул Федора в объятиях и, уже стоя на узкой лестнице, сказал:

— Товарищ проверенный придет, ты не сомневайся. Сигнал мой даст, как всегда…

Оставшись один, Федор задул коптилку. Зачем свет — читать все равно нечего.

Почему жандармы напали на его след? Действительно в организацию затесался провокатор охранки или просто случайность? Нет, на случайность похоже мало — сколько он уже поездил, походил после побега из-под военно-полевого суда. Поймают, не помилуют, все вспомнят: и избиение фельдфебеля, и агитацию против войны и царя в окопах. Как же — разлагал армию, опору трона! Еще и дезертировал с фронта.

Сидеть в сыром склепе на пустом, полузаброшенном кладбище не хотелось. К людям надо, время такое идет, что нужна работа каждого члена партии с полной самоотдачей, а он тут, под боком у праха мелкопоместных панков, пристроился, скрываясь от жандармов.

Ощупью добрался до лесенки наверх. Ровно семь полустертых ступеней из щербатого серого камня. Семь — счастливое число. Нашарил в темноте низкую дверь, выбрался наружу.

Тепло, тихо, в ясном темном небе зажглись звезды, легкий ветерок шумит в молодой листве старых кладбищенских деревьев, черными, мрачными глыбами торчат памятники — огромные каменные кресты на купеческих могилах, но все равно здесь вольный воздух, а не затхлая сырость склепа.

Присел на шаткую скамеечку под развесистым кустом сирени. Покурить бы, да нельзя — увидят огонь, да и в тихом, напоенном весенними запахами воздухе далеко пойдет махорочный дух.

Сколько просидел — не помнил, вроде как немного задремал. Разбудил, заставил встрепенуться тихий стук камня о камень, словно чиркают кресалом. Тук-тук, тук-тук… И снова с небольшим промежутком — тук-тук… Это за ним.

Вскоре на темной дорожке показалась невысокая фигура. Очертания были смутны, но Федор почему-то решил, что это подросток — уж больно щуплый.

Греков встал, легонько похлопал ладонью о ствол дерева, давая знать, где он. Через минуту фигура, полускрытая каким-то темным широким платком, была уже рядом.

Женщина? В сумраке влажно блеснули в улыбке зубы.

— Где вы?

— Здесь… — Федор протянул руку и в ответ ощутил прикосновение мягкой узкой ладони. Она ласково пожала его пальцы и легко потянула за собой.

— Пойдемте, пора…

* * *

Полицейский уже сомлел от нетерпения и страха, стоя навытяжку перед его высокородием, а господин начальник жандармского отделения все протирал и протирал белоснежным платочком очки в тонкой золотой оправе, сопя и вздыхая. Квашней расползшись на сиденье своей сильно осевшей коляски, он, казалось, никуда не спешил.

«Сколько же аршин на него шитва идет?» — непочтительно подумал полицейский, евший глазами тучную фигуру его высокородия, и сразу же убоялся этой мысли, как будто кто-то мог ее подслушать и донести. О начальнике жандармского отделения поговаривали всяко, и ну его к бесу, думать рядом с ним. Лучше так…

— Смотри, голубчик, — жандарм наконец открыл свой большой тонкогубый рот, — государственный преступник-то, упустить никак нельзя.

— Так точно, ваш высокородь!

— Да не ори ты так, голубчик. Видишь, вечер тихий какой, кладбище пустое рядом, пруд. А ну как твою глотку преступник услышит? Ты вот что лучше, скажи своим, что преступник очень опасен. Говорят, силен как бык и большой мастак кулаками драться. Слыхал когда-нибудь про бокс?

— Никак нет, ваш высокородь!

— Я же тебе сказал, не ори… — жандарм вздел на мясистый нос очки и с неподдельным интересом, как на редкое насекомое, посмотрел на полицейского. — Ну, голубчик, отвечай мне, только тихо: не боишься?

— Не таких вязали, ваш высокородь! — осклабился полицейский.

— Это точно, что не таких… — почему-то грустно вздохнул жандарм. — Так ты скажи, пусть осторожнее там, не упустите. Старшим идешь, поглядывай.

С другой стороны к коляске подскочил юркий господин средних лет с нафабренными усиками, в котелке и костюме «дерби». Шустро вспрыгнул на подножку и, почтительно прогнувшись, зашептал в большое ухо господина начальника жандармского отделения. Тот внимательно выслушал его и отпустил, небрежно махнув рукой. Господин в котелке тут же исчез, словно растворился в темноте.

— Ну, с Богом… — жандарм, сняв фуражку, перекрестился. — Смотри, голубчик, двое их там, и второго не упустите. Второй мне тоже очень нужен. Понял? Иди…

* * *

Подозрительное шевеление темных фигур впереди Федор заметил сразу же, как только вышли на центральную аллею, уже начавшую зарастать травой, глушившей шаги. Остановились, прислушиваясь. Впереди приглушенно чертыхнулись, споткнувшись о камень, звякнули ножны шашки. Жандармы или полиция? Все одно…

Подхватив свою спутницу под руку, Греков побежал с ней в другую сторону, где должен был быть проход на улицы местечка. Еще не добежав до края кладбища, он понял, что вдвоем им не уйти — спутница путалась в длинной юбке, мешали бежать высокие каблуки ее ботинок.

Решив спрямить путь, он потянул ее в сторону: начали продираться сквозь кусты, то и дело спотыкаясь о могильные плиты, натыкаясь на гнилые ограды. На шум Федор уже не обращал внимания. В голове билась одна мысль: скорее, скорее, может быть, еще удастся успеть проскочить в город, пока не окружили все кладбище.

Неожиданно она остановилась, прижав руку к высоко поднимавшейся груди:

— Ой, не могу больше. Бегите один. Мне они ничего не сделают, а вам надо уйти.

— Нельзя оставаться, — он почти силой заставил ее снова бежать, — они через вас будут добираться до других. Держитесь!

Наконец впереди замерцали огоньки домов местечка. Ну, еще немного!

— Стой! Стой!

Полиция! Федор толкнул свою спутницу в сторону.

— Туда, скорее…

Свернули в темный переулок. За дощатым забором залилась неистовым лаем собака, ей тут же ответили другие. Сзади послышался топот многих ног, обутых в тяжелые сапоги, бряцание оружия, сиплое дыхание. Ближе, ближе…

— Бегите, я задержу!

— Нет…

— Бегите же, я догоню! — Греков оторвал от себя ее руки, с силой толкнул в темноту проулка.

Резко повернувшись, он поймал первого полицейского под шаг и коротко ударил левой в голову. Тот без звука рухнул на землю. Второй не успел вовремя остановиться и тоже получил сильный удар, но устоял на ногах.

Федор шагнул вперед, намереваясь ударить еще раз. Но сзади кто-то прыгнул ему на плечи, ловкий, как обезьяна. Он откинулся как можно резче спиной на забор, услышал сзади сдавленный стон, почувствовал, как стало свободно спине, не глядя ударил.

Подбежали еще несколько человек. Темнота, сопение, ухо ожгло чужим кулаком. Сбил наземь одного, обдирая в кровь костяшки пальцев о пуговицы полицейских шинелей. И тут грохнул выстрел. Пуля вышибла окно в каком-то доме, хлопнула дверь, опять зашлись истошным лаем собаки.

Стрелял первый полицейский, стоя на четвереньках. Федор подскочил, выбил ударом ноги револьвер, быстро поднял. Поздно…

С обеих сторон проулка, плотно закрывая его, стенкой шли полицейские с оружием в руках. Греков бросил под ноги уже ненужный револьвер. Через забор? Нет, не уйти.

Успела ли она? Ему почему-то казалось, что его неведомая спутница была молода и красива. Хотелось верить, что успела…

* * *

Молоденький подпоручик приносил присягу последним. Он никогда в жизни еще не был членом военно-полевого суда и поэтому волновался. Голос его дрожал и срывался, произнося слова присяги:

— Обещаю и клянусь всемогущим Богом перед Светлым Его Евангелием и Животворящим Крестом Господним хранить верность его императорскому величеству, государю императору, самодержцу всероссийскому, исполнять свято законы империи, творить суд по чистой совести, без всякого в чью-либо пользу лицеприятия, и поступать во всем соответственно званию, мною принимаемому, памятуя, что я во всем этом должен буду дать ответ перед законом и перед Богом на Страшном суде его.

В удостоверение сего целую слова и крест нашего Спасителя. Аминь!

Вытянув пухлые губы под светлыми усиками, он благоговейно приложился к Евангелию и кресту, поднесенным гарнизонным священником. Оглянулся на других членов суда.

Молодцеватый кривоногий ротмистр и рыжеватый подполковник — председательствующий стояли с непроницаемо-равнодушными лицами, ожидая конца церемонии приведения к присяге.

Расселись за столом, покрытым синим сукном. Стулья были простые, с гнутыми деревянными спинками, немилосердно скрипевшими при каждом прикосновении. Все было как-то очень буднично и серо: не очень большая комната в казарме, где заседал суд; крашенные маслом в казенный, серо-зеленоватый цвет стены; окна с низкими деревянными подоконниками и плохо вычищенными медными ручками на рамах с облупившейся краской; привычные звуки, доносившиеся со двора, — топот солдатских ног, разноголосые команды…

Подпоручик обернулся: сзади, на стене, взирал с большого портрета на спины членов военно-полевого суда сам государь император в полковничьем мундире со всеми регалиями.

Ввели подсудимого. Подпоручик с интересом начал разглядывать его, надеясь отыскать в большевистском агитаторе нечто необыкновенное, — он никогда еще не видел живых большевиков, о которых теперь говорили почти везде, много и по-всякому, а про этого рассказывали просто-таки небылицы: чуть ли не в Америке жил, учился в университете, дезертировал с фронта, до полусмерти избив фельдфебеля, агитировал рабочих, которые его тщательно прятали от жандармов и полиции.

Большевик его разочаровал. Ничего особенного — выше среднего роста, темно-русый. Крепкая шея, широкие, немного сутулые плечи, сухощав. Одет в светлую рубаху и темные брюки, заправленные в поношенные, уже успевшие слегка порыжеть сапоги. Выбрит плохо, в углах губ и на подбородке темнеет щетина. Тени под светлыми глазами, упрямо сжатый рот.

Подсудимого усадили на табурет напротив стола, за которым разместились члены суда, по бокам встали солдаты, взяв к ноге винтовки с примкнутыми штыками.

Процедура судебного разбирательства оказалась малоинтересной, даже весьма скучной. Сначала подпоручика было заинтересовали некоторые подробности из жизни подсудимого, но потом начались какие-то бесплодные и пустячные пререкания рыжего подполковника, председателя суда, с военным прокурором.

Зачитывались рапорты уже убитого командира взвода, в котором раньше служил подсудимый, другие бумаги. Военный прокурор — молодой, в тщательно подогнанном форменном обмундировании, туго перетянутом ремнями снаряжения (подпоручик еще подумал — зачем? Зачем он так затянулся, словно сейчас ему бежать на плац и с маршевой ротой отправляться на фронт), — долго и нудно говорил о долге перед государем и Отечеством, верности присяге, часто трогая холеной белой рукой прикрепленный к карману френча университетский значок.

На вопросы подсудимый отвечать отказался.

Совещаться было негде — для вынесения решения о мере наказания пришлось всех удалять из комнаты, в которой заседал суд.

Дождавшись, пока закроется дверь за последним из выходивших, подполковник достал портсигар, любезно предложив всем свои папиросы. Ротмистр взял, поблагодарив. Подпоручик не курил.

— Надо решать, господа офицеры… — Подполковник вынул часы, щелкнул крышкой. — Ого, время к обеду. Припозднились мы несколько.

Ротмистр, позванивая шпорами, отошел к окну, открыл форточку. Синие пласты табачного дыма потянулись полосами навстречу потоку свежего воздуха.

— Ваше мнение, подпоручик? По традиции начнем с младшего по званию, — мягко улыбнулся подполковник, блеснув золотой коронкой.

— Я… Я не знаю, господа, — подпоручик вдруг растерялся.

Еще вчера, узнав, что назначен в состав военно-полевого суда, должного осудить дезертира, избившего фельдфебеля и подозреваемого в связях с большевиками, он думал твердо предложить расстрелять его. Или повесить.

Сегодня, увидев этого человека — усталого, с запавшими от бессонницы глазами, какого-то очень обыкновенного, он неожиданно ярко представил, как того выведут, дадут лопату, чтобы вырыть могилу самому себе, завяжут глаза… Залп!

И это все будет от его слова? Но как же присяга?

— Не знаю, господа… — повторил он, — может быть, его следует казнить?

Последние слова прозвучали как-то по-детски нерешительно, и подпоручик обиделся сам на себя, но, с другой стороны, язык не поворачивался сказать: «расстрелять» или «повесить».

Ротмистр, повернувшись от окна, насмешливо — или так показалось? — посмотрел на него.

— Среди солдат постоянные брожения… Потери велики. Полагаю, господа, что каторжные работы будут вполне, так сказать… — ротмистр ловким щелчком выбросил окурок папиросы в открытую форточку. — Каторга без срока!

— Да, трудное положение, — подполковник прошелся по скрипучим половицам. — Командующий фронтом не так давно высказывал недовольство слишком частыми смертными приговорами. Да и брожения, господин ротмистр прав. До чего дошло, братаются с немцами! Представляете? И тыл неспокоен. Хотя, когда одним большевиком меньше… Но вчера я виделся с начальником местного жандармского отделения. Не очень люблю этих господ, но что поделаешь, — он развел руками, — приходится… В городе тоже есть большевики. Так-то! М-да… Сейчас, к сожалению, не четырнадцатый и даже не пятнадцатый год… Видимо, действительно не стоит излишне обострять. Должен согласиться с ротмистром. Вы будете настаивать на своем, подпоручик?

— Нет-нет, господин подполковник…

— Прекрасно. Благодарю вас, господа офицеры. Итак… — он подошел к столу, взял лист бумаги, заглянул в него, обмакнул перо в чернильницу и, держа его над листом, поднял глаза на членов суда. — Приговариваем рядового Грекова к бессрочной каторге?

Перо, разбрызгивая чернила, быстро пробежало по бумаге. Подполковник выпрямился и подал ручку ротмистру. Тот поставил под приговором свою витиеватую подпись.

«Вот и все, — уже подписавшись, подумал подпоручик. — Может, так и к лучшему? Не привелось, к счастью, стать палачом, хотя и невольным…»

* * *

1917 год начался стачкой в память Кровавого воскресенья — девятого января.[5] В стране крайне обострилось положение с топливом, сырьем для промышленности, почти прекратился подвоз продовольствия в Петроград и Москву. Еще более усилилась безработица.

Выступление питерских рабочих, посвященное двенадцатой годовщине расстрела рабочей демонстрации 1905 года, стало самым крупным пролетарским выступлением за время Первой мировой войны — в стачке участвовало около ста сорока пяти тысяч человек. В Выборгском, Нарвском и Московском районах столицы не работали почти все предприятия. Рабочие петроградских Александровских мастерских устроили демонстрацию, пройдя несколько кварталов Петербургского шоссе с пением «Вы жертвою пали…», но демонстрация, встреченная казаками и конными городовыми, была разогнана. Другая группа демонстрантов шла по Выборгскому шоссе, где к рабочим присоединились солдаты Петроградского гарнизона.

«Жива и не умрет среди рабочих память о царском преступлении 9 января 1905 года, — писали в своей листовке московские большевики. — Тысячи рабочих освятили этот день своей кровью…»

По призыву Московского комитета партии большевиков 9 января 1917 года свыше тридцати тысяч рабочих прекратило работу и вышло на улицы Москвы, но многотысячная демонстрация москвичей на Тверском бульваре была разогнана конной полицией. Демонстрации прошли также в Нижнем Новгороде и Баку.

Петроградское жандармское управление доносило:

«Идея всеобщей стачки со дня на день приобретает новых сторонников и становится популярной, какой она была в 1905 году…»

Четырнадцатого февраля, в день открытия Государственной думы, в Петрограде проходит новая демонстрация рабочих. Восемнадцатого февраля забастовали путиловцы, двадцать второго февраля бастуют рабочие почти всех крупных предприятий, двадцать четвертого февраля бастовало уже около двухсот тысяч рабочих. Демонстранты несли лозунги: «Долой царя», «Долой войну», «Хлеба!»

* * *

Из листовки Петербургского комитета партии большевиков, изданной 25 февраля 1917 года:

«Надвинулось время открытой борьбы. Забастовки, митинги, демонстрации не ослабят организацию, а усилят ее. Пользуйтесь всяким случаем, всяким удобным днем. Всегда и везде с массой и со своими революционными лозунгами. Всех зовите к борьбе. Лучше погибнуть славной смертью, борясь за рабочее дело, чем сложить голову за барыши капитала на фронте или зачахнуть от голода и непосильной работы. Отдельное выступление может разрастись во всероссийскую революцию, которая даст толчок к революции и в других странах.

Впереди борьба, но нас ждет верная победа. Все под красные знамена революции! Долой царскую монархию! Да здравствует демократическая республика! Да здравствует восьмичасовой рабочий день! Вся помещичья земля народу! Да здравствует всероссийская всеобщая стачка! Долой войну! Да здравствует братство рабочих всего мира! Да здравствует Социалистический интернационал!»

Двадцать пятого февраля крайне обеспокоенный ходом событий царь дал приказ командующему Петроградским военным округом генералу Хабалову: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки».

Но Революцию царь остановить уже не мог…

* * *

Зябко… Казалось бы, и печи протоплены хорошо, и окна плотно прикрыты — ни одной щелочки, через которую может пробраться в комнаты сырой, мозглый февральский ветер, и так покойно, привычно среди слабо мерцающих лампад и уютной мягкой мебели, а все равно зябко. Словно тихонько крадется у тебя по спине морозец, исподволь взбираясь все выше и выше, и вот уже он холодит затылок, ерошит на макушке тщательно уложенные волосы, скользким, мерзким ужом забирается под темя и расползается там, в мозгу, сковывая его ледяным ужасом непоправимости надвигающейся беды, великого крушения всего, что казалось еще совсем недавно столь незыблемым, вечным, как древние египетские пирамиды или седые горы, над которыми время не имеет власти.

Власть… Теперь она, наверное, будет им потеряна, и потеряна навсегда. Или нет? Сегодня опять прозвучало слово «отречение». Отречься, отринуть… Снять с себя бармы верховного властителя земли Русской, отречься от престола, вместе с короной и скипетром отдать его. Кому? Кому отдать-то?

Николай Александрович Романов слегка подрагивающими от нервного напряжения пальцами раскрыл стоявшую перед ним на столе резную шкатулку с турецкими папиросами, взял одну, зачем-то повертел, словно увидев впервые, потом, одернув сам себя — вдруг кто видит его со стороны: монарх, а он еще пока монарх, никогда не остается наедине с самим собой, разве только мысленно, — слегка смял картонный мундштук, сунул его в рот, медленно поднес к папиросе зажженную спичку. Глубоко затянулся.

Теплый ароматный табачный дым как будто немного отогнал притаившийся холодный страх — зачем лицемерить, он знал, что этот морозец, исподволь забирающий тело и душу, называется просто: страх. Лицо окуталось синеватым пахучим облаком, навеявшим воспоминания. Как живой, встал перед глазами убиенный старец Григорий Распутин, глухо бубнящий себе под нос:

— Не мужицкая, не мужицкая это будет война, а господская. Мужику война не нужна. Он и так гол… А Богу война не нужна и подавно!.. Мужик-то силен…

Да, силен оказался мужик, ох как силен! Он и без Григория это понял, потому и отмахивался постоянно от Аликс, понуждавшей его все делать сообразно пожеланиям Друга, как они обычно называли в своем домашнем кругу Распутина. Николай считал себя способным и без советов Григория принимать правильные решения, потому что помыслами самодержца всея Руси движет сам Господь — иначе он, Николай, будет уж не царь, не помазанник Божий, а так, нечто вроде истукана или марионетки. Поэтому зачем ненужные посредники между ним и Божьим Провидением?

Но все зашаталось теперь, затрещало по швам, захрустело, как кость под мясницким топором. «А ну как топором да по моей шее?» — мелькнула жуткая мыслишка, но он тут же отогнал ее, затоптал, загнал в самый дальний темный угол — не посмеют! Кто решится поднять руку на него? Пусть за его спиной два с лишним года напрасных жертв, недовольства тяжелыми ошибками Верховного командования, бесконечных и невозвратных потерь, нехваток оружия, продовольствия, жуткого шепота по углам в домах всей державы о предательстве самой царицы, шепота, порождающего панику перед невозможностью утаить хотя бы один, самый завалящий секрет от немецких шпионов, пусть! Но он пока еще царь!

Надолго ли?..

Отречься, уйти, оставить трон предков — кому? Великому князю, своему дяде Николаю Николаевичу? Никогда и ни за что! Кому тогда?

Великому князю Александру Михайловичу? Стареющий бонвиван, царский шурин, генерал-адъютант, адмирал. Поставил его ведать организацией авиадела в действующей армии — так напакостил, даром что полсотни лет прожил! В какие только авантюры не пускался, участвовал в корейских концессиях Безобразова, беззастенчиво крал деньги при постройке военных кораблей и торговых судов, закрыв глаза покупал у союзников заведомо бракованные аэропланы — ящики с ними приемочная комиссия даже не открывала — и отправлял на фронт аэропланы, на которых нельзя было летать. А потом тащился во дворец и плакался Аликс в ее покоях, что все кругом перегрызлись за куски и кресты, а та всем постоянно твердила: «Александр — человек с сердцем и гордостью». Глупость! Какое сердце, какая гордость?!

Может быть, великому князю Сергею Михайловичу? Тоже хорош — генерал-адъютант, бывший начальник Главного артиллерийского управления, которое довел до полного разложения — ни снарядов, ни орудий, ни толковых людей. В январе шестнадцатого года его пришлось снять с поста, но, чтобы не болтался без дела, занимаясь интригами, пристроить полевым генерал-инспектором артиллерии при Верховном главнокомандующем…

От мыслей о родственниках Николаю Александровичу стало тошно, и он, жадно затянувшись, поднялся с кресла, подошел к окну. Вгляделся в уныло-безрадостную черно-белую графику пейзажа за толстыми, тщательно протертыми стеклами. Серое небо, черные ветки деревьев врастопырку. Снег, почти неуловимо для глаза, уже начал сереть, оседать, слеживаться, становясь плотнее, как свалявшаяся шерсть в руках неумелого шерстобита. Скоро он засинеет — придет март. А сейчас февраль, конец февраля — время веселой Масленицы с ее играми, тонкими кружевными блинами, поездками в гости, питием рябиновой наливочки, катанием на тройках с бубенцами под дугой, развевающимися лентами, вплетенными в гривы лошадей, балаганы, ярмарки, потехи и в конце Масленой недели как ее завершение и преддверие Великого поста — Прощеное воскресенье, когда все у всех просят прощения за невольные и нарочно нанесенные обиды и с лёгкими слезами умиления получают его. Хорошо было просить прощения в кругу своих родных — вроде как справил необременительную процедуру, выполнил ни к чему не обязывающий долг. Но сейчас близость Прощеного воскресенья показалась Николаю Александровичу глубоко символичной и страшной: отрекаться — это что же, все равно что просить прощения у подданных своих, а значит, у народа?! Просить ли? И простят ли его, уже прозванного народом — он это знал точно от жандармов, — Николашкой Кровавым.

А если просить, то как? Выйдя на площадь с непокрытой головой, преклонить колена, целовать крест…

Николай Александрович даже передернул плечами, отгоняя от себя дурные мысли — придет же такое в голову: просить прощения царю у своего народа! Рассказать кому — засмеют! Хотя что засмеют! Сама мысль просить прощения показалась крамольной, дикой, противоестественной, сумасшедшей! Представился на минутку Родзянко, человек нелюбимый, можно сказать, ненавистный, большеухий, очень коротко стриженный, как каторжник, с блестящими залысинами широкого выпуклого лба, черно-седой короткой бородкой и усами, торчащими щеткой над презрительно сжатыми губами, с пристальным взглядом внимательных глаз под припухшими веками. И он народ, и перед ним на колени? Эх, упустил время — надо было всей этой Думе, во главе с Родзянкой, действительно забрить лбы и погнать по Владимирке на каторгу! Вместе с большевиками. Впрочем, нет, тех надо было сразу под топор, а не на каторгу — с каторги они бегут, а после топора не побегаешь!

Дурак князь Волконский, шаркая лаковыми туфлями по паркету, изгибался угодливо, заглядывал в глаза, ловя ускользающий взгляд обожаемого монарха, лепетал подобострастно:

— Война одним концом бьет, другим голубит… С наступлением войны всякие разговоры о революции замолкнут. Вся страна будет объята одним патриотическим порывом…

Вот и приголубила — кругом красные флаги, рабочие демонстрации, солдатские комитеты. Все они, проклятые шаркуны паркетные и пустобрехи, лизоблюды дворцовые, довели его до края!

Николай Александрович отошел от окна, снова опустился в кресло, посасывая потухшую папиросу. Досадливо отбросил ее в хрустальную пепельницу — сознаваться, даже мысленно, самому себе в собственной виновности в происходящем в стране он не был намерен.

Проклятая страна, проклятый народ — бунтовщики по крови, в них текущей! Все им чего-то не хватает, все им чего-то надо, все им не так!

Вольно было ему двадцать три года подряд именовать себя хозяином земли Русской, равнодушно-презрительно глядеть, как покорно склонялись перед ним головы придворных, как смолкали разговоры, как все замирало при его приближении. А теперь не будет ничего, уйдет в небытие сладкое бремя власти, безграничной, безотчетной, необъятной…

Но что-то останется? Должно же остаться! Почему он так испугался, отчего? Разве его семья станет нищей и будет просить подаяния у таких, как Родзянки? Нет, достаточно денег в разных банках, несметные тайные сокровища принадлежат ему, хотя мало кто знает об этом. Эрмитаж? Да, это бесценно, но он всегда предпочитал гвардейские пирушки в шатрах на биваке, когда приказывали подать шампанского и кликнуть песенников, когда можно было не стеснять себя этикетом, не оглядываться на присутствие дам и вволю порезвиться. Там было веселее, чем в строгих залах, со стен которых на тебя смотрит вечность, запечатленная в полотнах старых мастеров; идешь из зала в зал, а так и чудится, что она следит за тобой пустыми глазницами скульптурных портретов римских императоров, тускло и тяжело мерцает в золоте реликвий и лукаво подстерегает тебя, спрятавшись в камеях и инталиях. Старинные иконы всегда казались ему ближе и понятнее, проще, что ли. Да и привычней они, роднее. Не с них ли и начнется его новое восхождение к вершинам власти, не они ли указывают ему скрытый от других путь?

Царь встал, подошел к киоту, сам поправил фитилек у лампады. Мысль об иконах показалась ему достойной, по-маккиавеллиевски тонкой, полной потаенного смысла и очень благородной.

Да, решено, именно с них он и начнет! Именно с них. Огромные, страдальческие, словно обращенные взглядом в неведомую глубину внутри себя глаза святого угодника на иконе, перед которой он стоял, как будто взирали с одобрением, поощряя свершить задуманное.

Протянув руку, Николай Александрович осторожно коснулся кончиками пальцев теплого, чуть шероховатого слоя краски на поверхности иконы. Положил на нее всю ладонь и замер, чувствуя, как уходит прочь зябкое ощущение в спине, затылке, пропадает тянущая боль в темени. Вот оно — спасение! Вот они — его тайные сокровища!

Все эти нудные разговоры об отречении потребуют времени, потом тягостная процедура, потом еще что-то, потом еще… А пока он отдаст распоряжение верным людям собрать все ценнейшие старинные иконы и спрятать. Их много, этих икон, — не одна, не две, не десяток. Иконы стоят огромных денег, на которые потом можно будет вооружить, поставить под свои знамена тысячи людей, тех, которые не верят идее, но зато поклоняются золотому Молоху и готовы за него идти в огонь и воду.

Вот икона Николы Морского, покровителя всех моряков, путешествующих и его святого патрона, станет первой. И разве он сам не пускается путешествовать в неведомое, приняв решение об отречении? Пусть в этом тяжком пути его невидимо охранит Никола, осенит своей благодатью, отведет происки врагов, приблизит час нового, великого торжества.

Царь убрал руку, отошел от иконы на шаг, истово перекрестился и, опять усевшись в кресло, потянулся за новой папиросой: надо все хорошо обдумать, взвесить — иконы не иголка, просто так не спрячешь. Но где умный человек может хранить их, не вызывая ни малейшего подозрения? Церковь! Конечно, в церквах!

Решено: все ценные иконы немедленно отправить в разные города, в первую очередь в Москву, и поместить в церквах — там их не додумаются искать, а когда придет время, его люди будут знать, где найти их.

Следом за иконами придет черед и других ценностей: им тоже найдутся надежные места — велика Россия. Не у нее отбирает он часть славной истории, пряча иконы, — он только берет по праву хозяина то, что ему принадлежит в этой огромной стране. Народ? Его народ еще тысячелетия не сможет понять, какую ценность представляют собой эти иконы, — куда им, темным, малограмотным, а то и совсем неграмотным мужикам, знать об Андрее Рублеве, Феофане Греке, Данииле Черном, Симоне Ушакове? И разве все берет он себе по праву самодержца из принадлежащего ему? Нет, только самую малость. Кому оставлять — Родзянкам, народу? Что такое его народ — серая, нет, даже темная масса, жадная, злая, жестокая, поднявшая над своими головами штыки винтовок и красные знамена, готовая растоптать, смести все, что было и есть ему так дорого. Оставить им? Никогда!

Посмотрим, как все повернется, — при необходимости можно будет вывезти иконы за границу, как и другие ценности. Пусть только кто-нибудь посмеет назвать его вором — все это его, его! И больше ничье. Только его! Он был, есть и будет хозяином всей земли Русской, всей России — неважно, сидя на троне или сойдя с него…

* * *

Из сводок департамента полиции за 1917 год:

«Во Владивостоке, на Северном проспекте, в собственном доме Калантаихи, принадлежащем мещанке Марии Калантаевой, 65 лет, с уголовным прошлым, произведены облава и обыск. Под кроватью одной из комнат обнаружен крестьянин из ссыльных Ф.А. Горовой, найдены золотые вещи, выкраденные из японского часового магазина, оружие, боеприпасы.

Помощники полицмейстера М.М. Крамаргук и С.М. Петров обложили притон Христины Пинчук, где был задержан ее сожитель из ссыльных крестьян Иван Вятко-Вятский; третий член банды, Гаврила Зюльков, задержан в квартире известной полиции Софьи Гольбурд…

В Харькове в январе сего года ограблен банк Общества взаимного кредита приказчиков. Похищено ценностей на два с половиною миллиона рублей. По сведениям Харьковской сыскной полиции, в ограблении банка принимали участие тридцать четыре человека. Двадцать три задержаны в городе Харькове, одиннадцать — в Москве. По показаниям задержанных, подготовка к ограблению стоила им двадцать тысяч рублей, из которых восемь тысяч пошло на поддержание членов воровской группы и одиннадцать тысяч — на приобретение специальных машин и орудий взлома. Главарем преступной группы являлся известный полиции Шевчик, его помощником — уголовник Буйвин. Начальником Харьковской сыскной полиции А.А. Курнатовским было направлено специальное сообщение в Москву, начальнику Московской сыскной полиции К.П. Маршалку о совершенном преступлении и приметах воров…

В Петрограде 14 января на Пироговской набережной найдена брошенная машина со снятыми шинами, а в ней окровавленная шуба. Машина являлась таксомотором. Удалось установить имя шофера — Иоганнес Лийн (Каменноостровский проспект, 73). Хозяин машины Петр Каббин (Спасская, 27) пояснил, что Лийн 13 января выехал на стоянку к Гостиному Двору и более не возвращался.

Вечером 14 января Царскосельской полицией на шоссе между Царским Селом и Пулковом в снегу был обнаружен труп мужчины с четырьмя огнестрельными ранениями. Екатерина Лийн опознала мужа. По данным, имевшимся у сыскной полиции, убийцей являлся Шурка-студент, часто посещающий чайную „Пальма“ (д. 21 по Разъезжей ул.) и встречавшийся там с Мишкой-шофером и Колькой-наборщиком. 15 января в чайной „Пальма“ задержан Колька-наборщик — безработный крестьянин Архангельской губернии Н.В. Позднеев-Александров (проживал в доме 14 по Боровой ул.). Позднее задержан Мишка-шофер — безработный крестьянин Новгородской губернии М.Г. Зайцев. Шурка-студент был задержан в чайной „Венеция“. Оказался безработным крестьянином Псковской губернии Сметаниным А.М., 25 лет…

В Москве за март 1917 года задержано 49 беглых каторжников и 380 воров. Совершено 122 крупные и 250 мелких краж, 68 грабежей, 5 убийств, 14 покушений на самоубийство. Случилось 24 пожара. Пьяными задержано 285 человек…»[6]

Такое «наследство» готовила старая Россия Республике Советов.

* * *

Поздно ночью Пашку Заику разбудил осторожный стук в дверь. Приподняв от подушки голову, он прислушался — может, почудилось?

Дом, где обосновался Пашка Васильев после суда над Антонием, был на окраине Питера, плотно застроенной сараями, с заботливо уложенными к зиме поленницами дров, заросшей кустами дикой сирени, которую в пору цветения ломали все, кому только не лень. Бревенчатые домики и сараи тесно лепились друг к другу, заборы и палисадники образовывали целый лабиринт глухих закоулков, изобиловавших скрытыми лопухами и полынью проломами, лазами. Случайно попавший на эту окраину человек сильно рисковал: в лучшем случае он мог только просто заблудиться, а то и не выбраться оттуда вообще. Зато обитатели слободки на окраине Питера чувствовали себя здесь в полной безопасности: полиция заглядывала сюда очень редко, да и то, получив мзду, тут же исчезала.

Стук повторился, уже настойчивый, по-хозяйски громкий. Быстро соскочив с кровати, Пашка схватил одежду в охапку и на всякий случай метнулся к окну, выходившему в густой сад.

— Иду, иду… — шаркая ногами в обрезанных валенках, прокричала глуховатая старуха, хозяйка домика. Прикрывая ладонью свечу, она подошла к двери. — Кого это несет?

— Домна?.. — раздался в ответ знакомый, чуть хрипловатый голос. — Отворяй, свои!

Домна загремела запорами, и в дом вошел похудевший, одетый в поношенное пальто с чужого плеча Антоний. Пашка, бросив свою одежонку, вышел ему навстречу.

— Сбежал?

— Керенский отпустил… — усмехнулся Антоний, тяжело опускаясь на лавку у стола. — Соберите мне быстро пожрать чего… Водка есть?

Пашка кивнул и полез за печь, загремел там посудой. Домна, охая и причитая, начала собирать на стол.

— Ну, за здоровье Саши Керенского… — Антоний опрокинул в рот водку, со стуком поставил стакан, захрустел луковицей. Пашка услужливо подвинул ближе к нему тарелку с вареной бараниной. — Он к нам сострадание имеет, наверное, потому, как сам из адвокатов. Я слыхал, тут Корнилов на Питер шел? Вот тот бы не помиловал — и своих, и чужих, всех бы перевешал. А Саша Керенский, тот молодец… Чего нового? Работал без меня?

— Так, по мелочи… — Пашка тоже налил себе водки. — Знакомый твой присоветовал тихо сидеть пока.

— Ладно… Отоспимся и надо будет переодеться, а то в рванье ходить неудобно. Попался в дороге один черт, ободрал в карты, хотел было с ним разобраться, да их целая компания оказалась… Ну, пришлось так. — Антоний кивнул на валявшееся у порога пальто.

— Во… — не утерпев, похвастался Пашка, доставая офицерский наган.

Антоний взял, повертел, рассматривая:

— По нынешним временам — нужная вещь! Завтра мне добудь. И патронов поболе. Понял? Схожу к знакомому — должен помочь деньгами на первое время. А потом, думаю, грохнем здесь ювелирный магазин или какую квартиру побогаче и тут же махнем в Первопрестольную. В Питере сейчас нехорошо, в Москве вольготней. Пока ехал, наслушался — бастуют, солдаты, комитеты, большевики, меньшевики, матросы… В Москву подадимся. Да, еще сходишь инструмент закажешь, знаешь, какой надо. А про меня молчи!

Насытившись, откинулся от стола, закурил.

— Сентябрь на исходе… Почти два года отмотал. За все теперь поквитаюсь…

* * *

Старая Россия умирала тяжело, судорожно цепляясь за проходящее время, не понимая того, что оно для нее уже кончилось. Еще 27 февраля в России было свергнуто царское самодержавие. В стране установилось двоевластие: с одной стороны, существовало Временное правительство, представлявшее диктатуру буржуазии, с другой — Советы, проводившие в жизнь диктатуру рабочих и крестьян, революционно-демократическую диктатуру самых обездоленных масс страны. Это вело Россию к новым классовым битвам за власть, которую неизбежно — и это доказала история — должны были взять большевики. Сразу же после свержения самодержавия ими была поставлена новая задача. 3 марта 1917 года на митинге рабочих и солдат в Петрограде принята резолюция:

«1. Временное правительство не является действительным выразителем народных интересов: недопустимо давать ему власть над восставшей страной хотя бы на время; недопустимо поручать ему созыв Учредительного собрания, которое должно быть созвано в условиях безусловной свободы.

2. Совет рабочих и солдатских депутатов должен немедленно устранить это Временное правительство либеральной буржуазии и объявить себя Временным революционным правительством».

Немедленно не получилось — еще слишком крепки были реакционные силы. Но ликующая толпа встречала на Финляндском вокзале Ленина, слушала его речь, произнесенную с башни броневика; боевой программой партии стали «Апрельские тезисы», в августе — сентябре написана Лениным знаменитая работа «Государство и революция», разрешившая основной вопрос — об отношении социалистической революции к государству. Большевики уже готовы были взять власть.

И вот он приблизился, тот день, — двадцать пятое октября 1917, поднял якорь и вошел в Неву крейсер «Аврора», ощетинившись штыками, шли к Смольному отряды Красной гвардии и революционных балтийцев, готовы к выступлению солдаты в казармах…

А что же старая Россия? Как безнадежно больной, себялюбивый, эгоистичный и неумный человек не хочет верить в близость конца, так и она не хотела верить в неминуемость краха.

Двадцать четвертого октября 1917 года самая распространенная в Москве, да и, наверное, во всей старой России, буржуазная газета «Русское слово», располагавшая информацией о жизни страны и за рубежом, писала на своих страницах:

«Союз русской интеллигенции (сознательных граждан) извещает Москву и Россию о том, что знакомство с его программой и запись в члены производится ежедневно в меблированных комнатах на Сретенке…

Партия народной свободы (кадеты) сообщает, что в Алексеевском народном доме состоится доклад А.П. Давидова „Текущий политический момент и предстоящее Учредительное собрание“»…

Правление акционерного общества курорта «Кавказская Ривьера» (г. Сочи) объявляло в газете: «Правление извещает господ акционеров о том, что дивиденд за 1916 год по акциям курорта Сочи будет оплачиваться Русско-Азиатским банком. Ввиду настойчивых просьб сим уведомляем, что акции курорта второго выпуска давно полностью распроданы…»

Истекающая кровью армия еще сдерживала на фронте натиск немецких и австро-венгерских частей. Из ставки сообщали:

«Северный, Западный, Юго-Западный и Румынский фронты — перестрелка патрулей и действия разведывательных партий.

Кавказский фронт — ничего существенного.

Балтийское море — без перемен.

Другие новости: морской бой в Каттегате. Керенский о помощи союзникам».

Из Петрограда сообщали:

«В Совете Российской Республики — прения о внешней политике. С речами выступили Пошехонов, Потресов, Соколов, Терещенко.

Петроградские Советы делают все усилия, чтобы подчинить своему влиянию Петроградский гарнизон.

Вчера Военно-революционный комитет совета разослал в военные части предписания не подчиняться распоряжениям военного начальства, не подписанным комитетом, и назначил во все части комиссаров…

Ввиду нерешительности, проявляемой начальником военного округа полковником Полковниковым, Керенский вызвал начальника штаба округа полковника Багратуни, которому даны были инструкции потребовать от Петроградских советов аннулировать телефонограммы Военно-революционного комитета о неподчинении штабу…

Правление акционерного общества „Скороход“ приглашает пайщиков на чрезвычайное общее собрание. Предметы занятия: вопрос об увеличении основного капитала…

Господин Йорданов имеет честь сообщить, что готов приобрести до пяти-шести тысяч квадратных саженей земли для постройки фабрики…»

Вечером двадцать четвертого октября 1917 года в Московском драматическом театре шла пьеса «Павел I», в Камерном театре — «Фамира Кифаред». В театрах легкого жанра — «Зеркало девственниц», «Игривые воспоминания дедушки», «Политические беседы извозчиков», «Российский Наполеон», «Шпанская мушка», «Принцесса долларов», «Король веселится», «Ко всем чертям», «Блудлив, как кот», «Дон Померанцо и Дон Помидоро». Объявлен бенефис Вертинского…

Двадцать пятого октября 1917 года старая Россия умерла…

И наутро вышли из-под ленинского пера чеканные строки:

«К гражданам России!

Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание советского правительства, — это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!»

* * *

Для Поэта не стоял вопрос о том, принять или не принять совершившуюся революцию. Он выстрадал ее вместе с народом, выстрадал в душе, в стихах, которые тоже можно считать партийной работой.

Он уже не служил в армии с первого августа. Был снят со всех видов довольствия как негодный к службе. Но счел себя мобилизованным революцией. Он сам о себе писал: «Пошел в Смольный. Работал. Все, что приходилось…»

* * *

Пожилой, заросший бородой солдат в мятой шинели бережно расправил на заскорузлой ладони листок сероватой бумаги военного времени. Усердно шевеля губами — какая уж у него грамота! — по складам прочел: «К гражданам России!»

Такие на первый взгляд простые слова воззвания на еще сыром, прямо из типографии, листке словно звенели призывным набатом. Привычно закинув винтовку за плечо, он бережно сложил листок, убрав его за подкладку потертой солдатской папахи с красной ленточкой вместо царской кокарды, поближе к тщательно свернутым Декретам о мире и о земле.

Прав, ох как прав был тот парень в окопах, которого отдали под суд за избиение фельдфебеля Карманова, издевавшегося над солдатами. Слышно было, сбежал он от суда-то. Может, приведется еще встретиться, поговорить. Жив ли?

* * *

Федор Греков был жив. Он сидел в шумной, прокуренной насквозь комнате Смольного перед устало щурившим глаза товарищем из ЦК РКП(б)…

— Вот что, Федор. Тебе, как проверенному и стойкому партийцу, будет ответственное задание.

— Что надо делать?

— Будешь помогать бороться с контрреволюцией.

— Смогу ли?

— Надо. Сейчас каждый человек на счету. Все мы не родились министрами, но теперь наша власть, пролетарская, и будем учиться ее защищать от всех врагов — и тайных, и явных…

Через час Федор Греков уже поступил в распоряжение коменданта Петроградского военно-революционного комитета — худощавого, высокого человека в длинной солдатской шинели и кожаной фуражке.

Человек говорил с заметным акцентом, особенно когда волновался, много курил, разговаривая, смотрел прямо и требовательно в глаза собеседников. Его звали Феликс Эдмундович Дзержинский…

Бывший штабс-капитан Воронцов, пристроив поудобнее искалеченную ногу на стуле, пододвинутом к кровати, отсиживался в своей комнате в Москве, на Ордынке. За темными окнами где-то постреливали. При каждом доносившемся из-за плотно завешенного окна звуке выстрела Андрей Воронцов болезненно морщился.

Снова стреляют! Русские в русских. Не хочется знать ни правых, ни виноватых в этой непонятной для него сумятице политической жизни. Придется все же выбирать? А он не желает! Не желает, и все! Шел бы к черту каждый, кто хочет стрелять, хватит, он уже настрелялся, пусть теперь стреляют без него. И те, и другие. Он не палач своему народу, а в бывших товарищей по офицерскому корпусу он тоже целиться не станет.

Да и какой из него вояка — хромой, с палкой, без которой он не может сделать и шагу, с простреленными грудью и плечом, а раны так ноют. Или это ноет душа, оттого, что те, за окнами, не могут понять простой истины — нельзя русским стрелять в русских!

Воронцов опустил вниз руку, нашарил початую бутылку самогона, которую выменял на толкучем рынке, поднес к губам, глотнул обжигающей жидкости. Тыльной стороной ладони отер губы. Почувствовал колющую щетину на подбородке.

Сколько он уже безвылазно сидит дома? День, два, неделю? Время смешалось. Но он будет сидеть, пока не перестанут стрелять. Пока не перестанут…

* * *

Анатолий Черников, часто моргая красными, слезящимися от недосыпания глазами, вычитывал принесенные из типографии газетные полосы. На еду и сон времени не хватало — прямо за работой прихлебывал из стакана остывший морковный чай и бросал в рот крошки, которые отщипывал от скудной хлебной пайки.

Какое время, какие люди! Гиганты! Нет, он рад, он счастлив, что застрял в Петрограде, что судьба свела его с такими людьми. Когда-нибудь потом, как только появится свободное время, он обязательно напишет роман об этих людях, чтобы мир знал правду величайшего события в истории человечества, которое произошло в России. В его России! Правду о великой революции!

— Товарищ Черников! — подошедший к его столу матрос подал ворох новых листов. — Быстрее, пожалуйста, очень просят.

— Да-да, я сейчас, сейчас…

И остро отточенный синий карандаш, зажатый тонкими пальцами Черникова, снова заскользил по строкам будущего номера «Известий»:

«От комиссара Петроградского градоначальства.

Предлагаю служащим канцелярии Петроградского градоначальства явиться на работу. Не явившиеся в течение второго ноября будут считаться уволенными…

В ноябре месяце по основной карточке будут отпущены продукты по следующим нормам:

Хлеб — 1/3 фунта в день.

Крупа — 1 фунт по первым двум крупяным купонам.

Сахар — 2 фунта в месяц по 1 ф. на каждый купон.

Яйца будут отпущены лишь для детей.

Чай — 1/4 фунта на ноябрьский купон. Выдача чая по октябрьским купонам отменяется…

Народный суд, или Военно-революционный суд Выборгской стороны есть первая практическая попытка организации не казенного, а народного суда, предпринятая Выборгским районным советом раб. и солдатских депутатов. Все дела решаются публично, при активном участии гостей. Суд преследует задачи борьбы с воровством, пьянством, хулиганством, спекуляцией и т. п. и старается моральным воздействием исправить неуравновешенные преступные элементы. Можно отметить еще как меру наказания — это снимание с учета в заводе, исключение из рабочей среды…

ВСЕМ ИСТИННЫМ ГРАЖДАНАМ

Военно-революционный комитет постановляет: хищники, мародеры, спекулянты объявляются врагами народа…

Украинский военно-революционный штаб в Петрограде обратился к нам с просьбой дать ему возможность выбрать из Эрмитажа и Преображенского гвардейского собора хранящиеся там украшения, национальные реликвии (знамена, бунчуки, грамоты и пр.) и возвратить их Украине.

Революционное правительство республики Российской торжественно возвращает Украине ее национальные реликвии, несправедливо отобранные у нее грубой рукой Екатерины II…

В бюро печати при Совете народных комиссаров требуются репортеры на постоянное жалование. Необходимы партийные рекомендации. Смольный институт, 2‑й этаж, комн. 49…»

* * *

В камине жгли бумаги. Листы, исписанные мелким и крупным почерком, отпечатанные на машинке, исчерканные и почти чистые, одинаково сжимались, охваченные огнем, в какое-то неуловимое мгновение коробились, темнели и, ярко вспыхнув, оставляли после себя ломкий, похожий на черный муар пепел. А пламя жадно охватывало, ненасытно пожирало все новые и новые пачки, которые подбрасывали, вороша горящие листы бумаги медной кочергой с витой ручкой, молчаливые, одетые в темные строгие костюмы люди разных возрастов.

Все они были озабочены и не скрывали этого. Нет, никто не произносил ни слова, боясь потревожить хозяина кабинета, просматривавшего бумаги у своего стола перед тем, как отдать их на сожжение, — он делал это быстро, не выпуская изо рта дымящейся сигары.

Озабоченность одетых в темное людей была видна в поспешности, искоса брошенных на хозяина кабинета встревоженных взглядах, торопливом шарканье кочерги по вороху горящих бумаг.

За темным окном вразнобой грохнуло несколько винтовочных выстрелов. Один из молчаливых людей неслышно вышел, плотно притворив за собой дверь. Хозяин кабинета оторвался от бумаг, бросил недокуренную сигару в пепельницу и подошел к окну, немного раздвинув тяжелые шторы, всмотрелся сквозь стекло в холодную темень ноябрьского вечера.

На углу, около круглой афишной тумбы, горел небольшой костер — грелись солдаты в лохматых папахах, несколько матросов, какие-то штатские в бобриковых пальто и шапках пирожком. Пламя костра бросало отблеск на штыки солдатских винтовок, на красные банты на груди вооруженных матросов и штатских.

Хозяин кабинета досадливо задернул штору и вернулся к столу. Скоро, очень скоро он будет вспоминать все это как кошмарный сон: окунется в привычную, мило-размеренную жизнь, где не отрекаются от престолов цари, не встают во главе временных правительств переодевающиеся в женское платье бездарные адвокаты, готовые бросить свою страну на произвол большевиков. Боже, если бы ему года два назад сказали о том, что произойдет в России, он бы только рассмеялся в ответ.

Да, царь изжил себя. Не только царь, но и самодержавие как система правления. Кто спорит, это так, но чтобы к власти пришли ЭТИ? Слишком, да-да, слишком! Просто новая французская революция, да и только. Даже, пожалуй, это будет пострашнее, чем в восемнадцатом веке. Остается только ждать и надеяться на недолговечность власти большевиков. Хотя… каких только кунштюков не выкидывала история.

Впрочем, здесь тоже есть свои любители поиграть в бонапартов. К примеру, тот же генерал Лавр Корнилов. И разве он один? Нет, господа большевики, захватить власть — это легко, а вот удержаться на бешеном жеребце, имя которому верховная власть государства!.. Посмотрим, посмотрим.

Хозяин кабинета взял новую сигару, раскурил от зажженной свечи на столе. Машинально повертел в руках гильотинку. Невесело усмехнувшись, отставил ее подальше.

Стоит ли навлекать на ночь глядя дурные мысли? Новая власть пока еще не очень карает, больше уговаривает, но разве они смогут долго обходиться одними разговорами? Власть — это в первую очередь принуждение, в том числе и принудительная ликвидация врагов существующего порядка, а врагов у этой власти, которая назвала себя несколько неожиданным словом «советская», хватает. Они не будут уговаривать — они начнут решительно действовать. Но действие рождает противодействие не только в мире физических законов, а и в политике. Что же, он всегда готов помочь тем, кто заинтересован в восстановлении привычного им образа жизни. Все равно какого: монархического, с Учредительным собранием, под протекторатом или без него — лишь бы не ЭТИ! Однако главное заключается в том, что теперь помогать им он сможет издалека, оттуда, где все так привычно и спокойно.

Он достал часы, щелкнула, откинувшись, крышка с монограммой. Стрелки показывали десятый час — уже пора прибыть гостю. Если бы тот знал о приготовленном для него сюрпризе, то, наверное, не очень бы торопился. Но вот и он. Точность. Чувствуется хорошая школа.

Один из молчаливых людей в темном костюме ввел в кабинет гостя — светловолосого, худощавого человека без особых примет.

Повинуясь движению бровей хозяина кабинета, одетые в темные строгие костюмы люди, тихо шагая по толстому ковру, оставили его и пришедшего одних. Закрылась дверь.

Первым прервал молчание гость:

— Собираетесь в отъезд? Но зачем жечь бумаги? Их можно вывезти как дипломатический груз. Большевики пока не осложняют отношений с иностранными представителями. Тем более бумаги не на русском языке. Не будут же они досматривать и переводить.

Гость подошел к столу, без приглашения сел, закурил.

Хозяин, не отвечая, поворошил в камине еще не прогоревшую кипу бумаг. Пахнуло дымом, занялись веселые язычки пламени. Глядя на них, он тихо сказал:

— Это часть моего личного архива… То, что уже никогда не будет нужно. Стоит ли таскать с собой лишнее? Я пока не собираюсь писать мемуары, сидя в своем поместье. Когда кончится моя жизнь в разведке, то она кончится навсегда. Потом будет только семья, хозяйство, внуки… Мне не хочется водить вас вокруг да около, как говорят русские, поэтому я сразу скажу главное: интересы Империи требуют, чтобы вы остались здесь, мой друг. Да-да… — обернувшись, хозяин поймал недоуменно-испуганный взгляд гостя, — именно так — остаться здесь. Я не имею в виду Петроград, надо остаться в России.

— Как долго? — гость заиграл желваками.

«Черт побери, прямо-таки волчьи челюсти, — подумал, глядя на него, хозяин. — И эта посадка головы, прижатые уши… Как же я не замечал раньше? Или просто не было случая?»

— Не знаю, мой друг, не знаю… — хозяин подошел к столу, сел напротив гостя. — Будем надеяться, что большевики взяли власть ненадолго.

— А если вдруг?..

— Мы всегда помним о вас. Всегда! — подчеркнул хозяин кабинета. — И не оставим одного или в тяжелых обстоятельствах. Думаю, что вам, учитывая последние события, не следует долго задерживаться в этом городе. Вас тут могут слишком хорошо знать, в том числе и нежелательные для нашего дела люди. Может быть, лучше переехать в Москву? Прелестный город. Конечно, нет таких проспектов, как в Петрограде, нет Невы, Адмиралтейства, но и нет близких знакомых, Смольного, Петропавловской крепости, Кронштадта.

— Там тоже не лучше. Здесь везде Россия.

— Конечно, конечно, — согласно закивал хозяин, — однако у москвичей нет холодной чопорности петербуржцев, что значительно облегчит вам вживание в их среду, и пока там нет нового правительства.

— Пока? — гость недоуменно поднял белесые брови. — Вы думаете, что они…

— Да, именно так. Если вдруг большевики удержатся, то их столица будет в Москве. Петроград в настоящее время легко уязвим, а Москва, как они говорят, — сердце России. Опять же не следует забывать про исторические традиции, мой друг. Не надо сбрасывать со счетов и то, что в Москве развитая промышленность, много рабочих, — это опора новой власти, рядом промышленные центры — Иваново-Вознесенск, Шуя, Тула…

— Значит, пока они будут держаться, я должен..?

— Ждать, — закончил за него хозяин. — Ждать, мой друг, как все повернется. Будет опять по-старому — одна игра, а не будет, впрочем, это маловероятный вариант, — придется обеспечить почву тем, кто придет следом за вами. Не волнуйтесь, у вас будет все, чтобы спокойно выждать. Но потом… Может быть, выпьем по рюмке коньяка? Нет? Ну как хотите, не смею настаивать. Так вот, потом надо будет наладить развертывание работы для обеспечения интересов разведки нашей Империи. Сейчас этим будут заниматься другие, а вам — ждать, ждать и ждать, глубоко внедрившись, ни во что не вмешиваясь, ждать моего сигнала. У меня есть одна интересная идея, думаю, вы сможете ее оценить по достоинству. И знаете, что меня навело на эту мысль? Ваш рассказ о воровской пилке — «волосе ангела». Не удивляйтесь, я прекрасно помню наш с вами разговор, состоявшийся два года назад, как и все другие встречи. Распилить большевистский режим изнутри! Правда, неплохо?

— Возможно, — холодно отозвался гость, — но я не знаю сути операции.

— Э-э, всему свое время, мой друг, всему свое время. Давайте все же выпьем по рюмке, хотя бы за мой отъезд.

Хозяин встал, подошел к стенному шкафу, достал бутылку коньяка, рюмки, тарелки с заранее приготовленными бутербродами. Быстро все перенес на стол, расставил, небрежно сдвинув в сторону бумаги, налил.

— Выпьем и закусим. Говорят, Николай Романов, последний самодержец, обожал коньяк. Ну, ваше здоровье, мой друг…

— Насчет коньяка не знаю, а вот выпить он любил, это точно. Даже имел дежурного генерала для нужд совместной выпивки… — гость поставил пустую рюмку. — Расскажите подробнее о вашей идее.

— Стоит ли? — хозяин снова наполнил рюмки. — Время осуществлять ее пока еще не пришло. Могу сказать одно — не теряйте связи с вашими подопечными, которым поручали похищение реликвий из Казанского собора. Они, эти люди, никогда не будут на стороне большевиков, а значит, весьма могут пригодиться нам. Не мелочь, конечно, а те из них, кто приказывает другим.

— Я не теряю.

— Ну и чудесно. — Хозяин вытянул за цепочку из жилетного кармана ключ от ящиков стола, открыл один, положил перед гостем паспорт. — Вот, мой друг, теперь вы Базырев Юрий Сергеевич, к воинской службе по слабости здоровья не годный, из мещан, православного вероисповедания. Кстати, не забыли, как я называл вас, когда вы в юности занимались востоковедением? Помните, шумеры, Вавилон, глиняные таблички?

— Саггиль-кина-уббид, заклинатель, благословляющий Бога и царя, — усмехнувшись, чуть нараспев проговорил гость. — Даже не верится, что все это было.

— Браво, мой друг! Отличная память. Учтите, о том, что вы теперь Базырев, буду знать только я, не считая тех, кому это положено знать в нашей Империи. Когда к вам придет от меня человек, он назовет вас именем заклинателя Саггиля-кина-уббида. Об этом шутливом прозвище, кроме нас двоих, вообще никто не знает. Я думаю, оно и послужит первой частью пароля.

— А второй?

— «Волос ангела»! В моей коллекции есть две фальшивые русские банкноты пятирублевого достоинства с одинаковыми номерами. Я дам вам одну, вторую предъявит пришедший. Пароль будет произвольным, но в нем обязательно должны быть оговоренные слова. В обращении и в отзыве. Кстати, я тут черкнул вам один адресок в Екатеринославе, — хозяин подал гостю записку, — выучите и обязательно посылайте по нему раз в год письмецо. Например, с Пасхой поздравьте: это удобно, день меняется. Так мы будем знать, где вы, а то, мало ли, надумаете переехать или еще что. Запомнили? Давайте…

Хозяин зажег листок от пламени свечи, подождал, пока тот сгорит, и растер пепел в пальцах. Задумчиво пощипал свой рыжий ус, оттягивая губу большим и указательным пальцами левой руки. Уставился на гостя чуть выпуклыми, орехового цвета глазами. Белки были желтоватыми, с нездоровыми красными прожилками.

— На крайний случай можете сами обратиться по этому адресу. Там найдут, как вам помочь. Но я думаю, крайности исключены. Ваше дело — ждать! Кстати, не уезжайте из Петрограда просто так — распродайте, что можно, сейчас это в порядке вещей. Исчезновение может вызвать подозрения, а теперь все бегут кто куда, продают все, что могут. В Москве вас будет ждать мой человек, тот, что провел сюда. Через месяц, каждый вторник и пятницу, у церкви Симеона Столпника. К нему не подходите, покажитесь и идите за ним. Он вам обеспечит все необходимое, а то сейчас возить с собой по дорогам какие-либо капиталы неразумно. Запомнили — вторник и пятница, ждет до десяти утра в течение месяца.

— Я запомнил… — успокоил гость, опрокидывая в рот рюмку коньяка. — Извините, что так пью, но, как говорят, с кем поведешься… Хочу спросить о сигнале тревоги…

— Существенно. Всякие непроставления точек и лишние запятые — детский лепет. Либо вообще не пишите ни под каким предлогом, либо… Давайте так: каждый раз письмо будет иметь различный текст, кроме обращения к адресату. В случае необходимости подать сигнал тревоги вставьте где-нибудь слово «нет». Я предупрежу об этом. И удачи вам, мой друг, удачи! Кстати, мне поручено сообщить, что вознаграждение за вашу преданную службу Империи увеличивается на время пребывания здесь в полтора раза.

— Благодарю, — кивнул гость, поднимаясь. — Простите, пора. В городе еще неспокойно, а уже ночь.

— У вас, надеюсь, есть оружие?

— Да.

— Храни вас Господь!

Хозяин, привстав на цыпочки, по-отечески поцеловал своего гостя в лоб. Полуобняв за плечи, повел к двери. Подал на прощанье мягкую, пухлую ладонь:

— Надеюсь, мы еще вспомним все это, сидя за столом в моем поместье.

Гость молча кивнул и вышел.

Хозяин постоял минуту у открытой двери, провожая его взглядом, потом вернулся к столу, сел, налил себе коньяка. Мелкими глотками отпивая из рюмки ароматную темную жидкость, вытянул ноги, глядя в давно потухший камин. Сомнений не было.

Этот человек сделает все, как надо, как обговорено. Значит, в тылу у большевиков остается мина со взведенным механизмом, которая сработает в нужное время. И в нужном месте.

* * *

На Дону хозяйничал атаман Краснов, твердо державший ориентацию на немецких интервентов. В Оренбурге сколачивал белоказачьи сотни атаман Дутов. Бывший командующий царским Черноморским флотом, специалист по минной части адмирал Александр Васильевич Колчак, поддерживавший тесную связь с Британией, лелеял замыслы захвата всей Сибири, выхода на Урал, к Поволжью и оттуда — на Москву.

На Северном Кавказе формировалась Добровольческая армия генерала Алексеева. Офицеры добрармии надевали черные гимнастерки с черепом и костями на рукавах и вышитой надписью: «Не бойся никого, кроме Бога одного». Рядом с Алексеевым были генералы Лавр Георгиевич Корнилов и Антон Иванович Деникин. На западе вновь объявился генерал Николай Николаевич Юденич, прозванный еще в царской армии за самодовольное тупое лицо Кирпичом. Его целью был красный Петроград.

Точили шашки волчьи сотни Андрея Шкуро. Мутная волна контрреволюции уже выплеснула на поверхность будущего предводителя бесславно разбитой белой конницы Мамонтова, бывшего гвардейца барона Петра Николаевича Врангеля и его соратников: Дроздовского, Кутепова, Шатилова, Слащева, Туркула, Эрдели…

Отстреливаясь жидкими винтовочными залпами — не хватало патронов, — красные отряды отходили с Кавказа под визг и топот копыт феодально-националистической конницы Дагестана и Ингушетии. Чеченцы, стоя в седлах, вертели над головой узкими кривыми клинками; падала с удил пена, хрипели лошади, а в горах звенело золото, ссыпаемое в сундуки имамов и князей, продававших свою землю туркам в надежде на создание под их протекторатом «свободных государств».

Антанта готовила помощь казачьим верхам Терека и Кубани, связанным с Добровольческой белой армией; Англия протянула жадные руки к нефтепромыслам Баку; в Сибири уже готовили мятеж первые белочешские эшелоны.

Шел 1918 год. Республика Советов была в кольце фронтов.

* * *

Судьба завоеваний революции, судьба нового общественного строя — социализма решалась не только на полях сражений созданной большевиками Красной армии с войсками интервентов и белогвардейцев. Были и внутренние фронты — фронт борьбы с голодом, фронт борьбы с разрухой, фронт борьбы с преступностью.

В 1918 году Советское правительство переехало в Москву.

Дореволюционная Москва оставила власти рабочих и крестьян тяжелое наследство: бандитизм, грабежи, ночлежки, притоны всех мастей, трактиры, толкучие и черные рынки, воровство, наркоманию. От бесчинств преступников жители города страдали и днем и ночью, убийцы, воры и грабители действовали нагло, ничего не боясь.

Кадры еще функционировавшего в Москве сыскного отделения, переименованного в розыскную милицию, в основном состояли из бывших полицейских чинов, которыми руководил прежний начальник Московского сыскного отделения Маршалк.

— Я всегда был далек от политики, — сладко улыбаясь, заверял бывший глава Московского уголовного сыска. — Меня больше интересует то, что делают уголовники. Вот в борьбе с ними я всегда готов помочь новой власти, а политика — Боже упаси…

Маршалк лгал. Беззастенчиво, нагло, в открытую — он «скромно» молчал о своих тесных связях с жандармами, с царской охранкой, по заданиям которой организовывал раньше слежку за революционерами, устраивал провокации, часто кровавые. И к новой власти он не питал никакой любви — власть народа была для него чужда и страшна, поэтому в мае восемнадцатого года он тайно бежал из Москвы в Петроград, а оттуда — за границу. Но его выученики, работники старого сыскного отделения, еще оставались.

Стоит сказать несколько слов о том, что представлял собой уголовный сыск царской России, какие люди осуществляли борьбу с преступными элементами, чтобы понять, что именно сломала и навек уничтожила новая, Советская власть, создавая рабоче-крестьянскую милицию.

Особая сыскная часть в царской полиции была создана в 1881 году. До этого времени раскрытием преступлений, или, как тогда было принято говорить, сыском, занимались общие полицейские власти — полицейские приставы и их помощники. Память о сыскных отделениях, особенно о московском, осталась в народе очень недобрая. Истязали там всех — и правых и виноватых, били до потери сознания, отливали водой и снова били, вымогая отступное или признание в совершенном преступлении. И никого из этих «сыщиков» не интересовало — действительно ли виновен задержанный? Надо — признается! А если откупится — найдем другого!

В 1916 году журнал «Исторический вестник» описал одного из таких московских сыщиков — пристава Хотинского, который имел большую картотеку на всех московских воров, знал их наперечет, но… раскрывал преступления только тогда, когда ему это было выгодно. Дело в том, что пристав Хотинский был махровым взяточником, получавшим мзду от воров, которых должен был ловить. По свидетельствам его современников, Хотинский оставил семье после своей смерти весьма солидное состояние. На чем оно было составлено? На взятках от уголовников и казнокрадстве!

Под стать ему был и пристав московской Пречистенской части Поляков. При выходе в отставку этот «скромный» полицейский имел капитал в двести тысяч рублей. Однако ученик Полякова, тоже московский сыщик, Шидловский, занимавшийся сыском по делам о крупных кражах, растратах и подлогах, сильно перещеголял своего учителя — он сумел сколотить на взятках капитал в четыреста тысяч рублей!

Очень редко царские власти обращали внимание на бесчинства сыскной части. В худшем случае такие, как Хотинский, Поляков и Шидловский, отделывались увольнением со службы. Но однажды на крупных взятках попались совершенно зарвавшиеся начальник Московского сыскного отделения полковник Муравьев и его помощник Николас: за огромную взятку они скрыли неблаговидные махинации некоего Мельницкого — казначея Московского воспитательного дома, присвоившего около полумиллиона рублей. Общественность была возмущена, но вскоре шум утих и полицейских… помиловали.

Такие люди работали вместе с Маршалком. Их предстояло сменить работникам Народного комиссариата по внутренним делам, созданного советской властью для борьбы с преступностью.

* * *

19 сентября 1918 года «Известия ВЦИК» опубликовали постановление Народного комиссариата по внутренним делам об обязанности членов и служащих рабоче-крестьянской милиции независимо от занимаемой должности являться к призыву по мобилизации.

Многие сотрудники милиции и ВЧК ушли в Красную армию, на фронты Гражданской войны. Положение в борьбе с преступностью еще более осложнилось.

«ОБ ОРГАНИЗАЦИИ ОТДЕЛА УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА

принят Коллегией Народного Комиссариата

внутренних дел 5 октября 1918 г.

1. В различных пунктах Р.С.Ф. Республики для охраны революционного порядка путем негласного расследования преступлений уголовного характера и борьбы с бандитизмом учреждаются на основании следующего положения при всех Губернских Управлениях Советской Рабоче-Крестьянской Милиции в городах, как уездных, так и посадах с народонаселением не менее 40 000—45 000 жителей отделения уголовного розыска во главе одного начальника — и необходимым числом сотрудников.

Вестник Народного Комиссариата внутренних дел.

№ 24, 1918 год».

В Москве было образовано городское Управление уголовного розыска.

* * *

Я смотрю на пожелтевшую от времени фотографию молодого человека. Нежный, почти девический овал чисто выбритого лица, красиво очерченные губы, задумчивая, мягкая грусть в больших глазах. Шею охватывает тугой ворот светлой косоворотки, темный пиджак, офицерская фуражка с мягким козырьком.

Но есть в лице и другое — волевой подбородок, полные губы сжаты крепко, упрямо, с сознанием правоты…

Много лет, более тридцати, отделяет дату моего рождения от того момента, когда старый фотоаппарат запечатлел черты Александра Максимовича Трепалова.

Сейчас мало кто знает об этом человеке, но о нем надо рассказать. Надо, чтобы его знали и любили те, кто пришел после него, те, кто продолжил его дело, и все те, ради кого он жил и боролся. Всей своей жизнью он заслужил нашу любовь и уважение.

Александр Максимович Трепалов был сыном обедневшего крестьянина, подавшегося на заработки в Петербург, да так там и оставшегося. В тринадцать лет и Саша Трепалов пошел работать на завод. Там он встретил верных товарищей и в 1908 году вступил в партию большевиков.

Перед началом Первой мировой войны Александр Трепалов был уже высококвалифицированным вальцовщиком на судоремонтном заводе в Питере. Тяжелый труд, требующий огромной физической силы и выносливости, придирки мастеров, нескончаемо долгий рабочий день. Молодой вальцовщик не угоден хозяевам завода — революционная настроенность, беседы с рабочими на недозволенные темы, агитация против войны и царя. И вот Трепалов призван в армию и служит гальванером на броненосном крейсере Балтийского флота «Рюрик». За революционную пропаганду и хранение нелегальной литературы он попадает на каторгу, которую отбывает в Либаве, на корабле «Грозный».

Февральскую революцию Александр Максимович встретил уже в пехотных частях царской армии. Потом работа по заданию партии во второй, третьей и десятой армиях. Он — член полевого дивизионного и армейского комитетов. После революции Трепалов становится сотрудником ВЧК.

В сложной обстановке, которая была в Москве в 1918 году, партия доверяет ему новый ответственный пост. Александр Максимович Трепалов в октябре 1918 года назначен первым начальником Московского уголовного розыска…

Начальник недавно созданного Московского уголовного розыска — атлетически сложенный, в кожаной чекистской тужурке — вошел в комнату, где по его просьбе собрались сотрудники. Медленно обвел глазами лица собравшихся, достал из кармана газету.

— Митинговать попусту — нет времени! Жевать старую словесную жвачку, тем более. Читаю вслух одну заметку, — он развернул газету. — «Во время эвакуации Народного комиссариата по иностранным делам из расхищенных в вагонах вещей и документов считать недействительными два фельдшерских свидетельства от военно-автомобильной роты на имя Сергея Павловича Озерова и Петра Николаевича Николаева и другие удостоверения указанных лиц. Просьба к расхитителям прислать таковые: Москва, Воздвиженка, Ваганьковский, 8, Озерову. Будет выплачено соответствующее вознаграждение».

Сотрудники молчали, ожидая продолжения. Трепалов сложил газету, убрал в карман.

— Это не работа угро, а саботаж, который на руку контрреволюции! Такая наша работа — позор рабоче-крестьянской милиции и советской власти! С этим с сегодняшнего дня будет покончено.

Кто-то, видно из бывших чиновников старого сыскного отделения, прячась за чужими спинами, злорадно хихикнул.

— Да, покончено! — твердо повторил Трепалов. — Я тут специально поинтересовался, как раньше работало сыскное отделение. Раскрываемость преступлений была у них сорок пять процентов, а у нас сейчас — пятнадцать. Ставлю задачу — в самые сжатые сроки поднять раскрываемость до пятидесяти процентов. Кто не хочет работать, может уйти, держать не станем. Еще хочу сказать: в ВЧК есть сведения о том, что некоторые работники берут взятки и злоупотребляют служебным положением. Мы работаем не в старом сыскном отделении! Все эти сведения проверю лично, и нарушители революционной законности ответят по всей строгости. Об организационных изменениях до вашего сведения доведут завтра. На сегодня — все, прошу приступить к работе.

Выходя, один из бывших полицейских чиновников остановился прикурить у другого.

— Слыхали? Каков, а? Гроза… — он тихо засмеялся, показав глазами на спину уходящего Трепалова.

— Говорят, балтиец. Ну ничего, батенька, не такие себе здесь шею ломали. На одной революционной энергии да митингах с лозунгами далеко не поедешь. А тут как налетчики стрелять начнут, да и надо допрос снимать, да всеми руководить. А город-то огромный — то убили, то ограбили… Не-е-ет, долго не протянет.

— Рассказывали, что с ним еще несколько человек из ЧК прислали. И матросов. Не знаете, правда ли?

— Врут, батенька, врут! Любят у нас, знаете ли, все преувеличить, раздуть этак до слоновьих размеров. Ну, если и прислали, и что? Нет, подождем, пока стрелять начнут, там и увидим.

— Подождем… — согласился первый.

Они не знали, что Александр Максимович Трепалов был человеком беспримерной личной храбрости, обладал даром редкого обаяния и умения говорить с людьми и, главное, горячо переживал за порученное ему партией дело, старался сделать его как можно лучше, не стесняясь постоянно учиться тому, чего еще не знал или не умел.

Через несколько дней в розыске создали боевую дружину, особую группу по борьбе с бандитизмом и летучий отряд по борьбе с карманными кражами. Одновременно приказом по уголовному розыску пять бывших полицейских чиновников отстранялись от занимаемых ими должностей и были привлечены к уголовной ответственности по обвинению во взяточничестве. Вскоре их расстреляли по приговору суда. Тут же более десятка бывших полицейских чинов подали заявления об уходе. Все они были уволены.

Зато выдвинулись новые, преданные делу работники — Данильченко, Беляев, Тыльнер, Байков…

Вместе с ВЧК были проведены крупные операции в районах Верхней и Нижней Масловки, уничтожена бандитская группа Водопроводчика в Марьиной роще, ликвидирована шайка, занимавшаяся контрабандной торговлей наркотиками…

— Да-а… Мучица-то по нонешним голодным и холодным временам, конечно, не такая, как довоенная. Вот раньше была, к примеру, «вторая голубая» — просто царская, белая-белая, хлеб из нее пышный, каравай силу имел, дух хлебный шел по всей пекарне такой, что слюни сами текли, а отмахнешь ножом кусок от свежеиспеченного хлеба — теплого, прямо из печи вынутого — так он просто-таки сам в рот просился. А теперь разве это мука? Одно наказание: пока промесишь как следует, семь потов сойдет, руки аж болят, а тесто все одно получается серое, как камень-булыга, и такое же тяжелое: нет в нем воздушной легкости, не тянется оно вверх, а оседает на столе, словно сырая глина. Но и такая мука сейчас благо — голодно народу.

Старый пекарь Григорий бережно начал ссыпать муку из куля в ларь. Сегодня он вместе с Власом — таким же старым пекарем, много лет проработавшим в пекарнях самого Филиппова, — должен поставить с ночи квашню, растопить печи, ожидая, пока придут под утро товарищи, помогут замесить, разделать тесто, посадить хлеба в печи, потому что городу есть надо, и уже рано утром выстроятся у хлебных лавок и булочных бесконечно длинные очереди — голодно в Москве восемнадцатого года, ой как голодно! Свежевыпеченный хлеб выйдет из печей не то черный, не то серый, ноздреватый, клейкий, отдающий отрубями, но этот хлеб — спасение голодным рабочим, красноармейцам, всем москвичам. Мала хлебная пайка, бережно отвешенная на весах, но цена ей велика — жизнь!

В пекарне было полутемно. По стенам плясали причудливые тени от света огня в растопленных печах, раскрывших свои широкие устья. Влас, присев на корточки, щипал впрок лучину для растопки; его бородатое, морщинистое лицо было с одной стороны освещено огнем печи, а другая половина лица, оказавшаяся в тени, виделась почти черной, как у негра. Негромко мурлыча себе под нос, он сноровисто постукивал по тонкому поленцу старым австрийским тесаком, горкой ложилась лучина, выделяясь на фоне темного пола ярким белым пятном. Дрова сейчас тоже дороги, как хлеб.

Между собой пекари не говорили — привыкли делать свое дело молча, да и о чем им было говорить: все уже переговорено за много лет совместной работы, в долгие ночи и вечера, когда еще парнями вместе жили в Хамовниках, снимая угол за занавеской у одной хозяйки, — с тех пор и понимали друг друга с полувзгляда, с полуслова. Иногда Григорию казалось, что встретились они с Власом не в прошлом веке, а чуть ли не вчера и чудесным образом постарели вместе, в один миг.

Закончив ссыпать муку, Григорий прикрыл крышку ларя, отряхнул руки, поправил платок, которым повязывал голову, чтобы не попали волосы в тесто: хоть и полысел за долгие годы, но привитой еще в молодости привычке не изменял — хлеб-то для людей печет.

Негромко стукнула входная дверь, потянуло по ногам сырым холодком. Григорий обернулся — кто это может быть? Дверь была заперта, а другим пекарям прийти еще рано. Глуховатый Влас на стук двери не обратил внимания и все так же продолжал мерно щипать лучину.

В пекарню вошел длинный парень в темном пальто и мятой шляпе, поморгал глазами, привыкая к полумраку, привалился плечом к косяку.

— Тебе чего? — поинтересовался Григорий. — Ты как вошел? Дверь-то замкнута.

Парень сплюнул на пол и ухмыльнулся:

— А для нас, дядя, замков нет. Мешки где?

— Почто тебе мешки? — заподозрив неладное, насторожился пекарь.

Влас, услышав разговор, настороженно поднял голову, подслеповато сощурившись на незваного гостя.

— Железку свою брось! — приказал парень.

— Да ты кто такой, что тута… — начал было Влас, но осекся.

Дверь широко распахнулась, и в пекарню ввалились еще несколько человек в шинелях, поддевках, темных пальто, принеся с собой запах мокрой ткани и сивухи. Один, с одутловатым, побитым оспой рябым лицом, державший руки в карманах щегольской распахнутой бекеши, отороченной серым каракулем, по-хозяйски уселся на лавку и сипло приказал:

— Давайте мешки! Муку ссыпать будем. Да живее, времени у меня нет.

— Совести у тебя нету… — громко, как все глуховатые люди, ответил Влас.

— Разговорчивый… — поморщился рябой и кивнул своим подручным. — Ну, чего встали?!

Григория грубо оттолкнули к стене, больно приложив об нее спиной и затылком, сбили с ног Власа, пару раз пнув ногой под ребра, быстро нашли мешки, большим совком начали ссыпать муку, унося уже наполненные мешки во двор.

— Живей, живей! — покрикивал рябой, закуривая папиросу. — Мало вам власть муки дает, — обратился он к пекарям. — Чего молчите? Не желаете говорить со мной? Ну и правильно, молчите, может, целее будете.

Вот уже вынесен последний мешок. Влас, до того безучастно, словно в полусне сидевший у стены, вдруг вскинулся, метнулся к дверям, вцепился в грабителей.

— Не дам!

— Пошел! — один из бандитов взмахнул выхваченным из-за пояса топором, и старик повалился на пол, рассыпав наколотую им лучину, пятная ее белизну кровью из разбитой головы.

— Скаженный дед… — сплюнул длинный парень в темном пальто. — Малохольный! — и он покрутил грязным пальцем около своего виска.

Григорий словно закаменел от страха. Неужели сейчас и его так же?

— Деньги есть? — небрежно спросил рябой. — Ты чего, оглох?

Старый пекарь вдруг понял, что не сможет в ответ вымолвить ни слова — подкашивались ноги, горло перехватило спазмом, сердце вроде как совсем остановилось, и все плывет перед глазами.

— Какие у него деньги, нищета, — снова сплюнул длинный.

— Тогда побрей его бесплатно, — захохотал рябой.

Длинный, поудобнее перехватив топор, которым ударили Власа, шагнул к Григорию. Протянув руку, сорвал с его головы платок.

— Лысый! — в голосе налетчика слышалось разочарование.

— Срежь чего осталось! — приказал, выходя, рябой главарь.

Григорий почувствовал, как чужая грубая рука больно ухватила его за ухо, потянула, перед глазами мелькнуло остро отточенное лезвие топора, и жгучая боль словно взорвалась под черепом, разом бросив его в темноту, душную и немую…

* * *

Сутки были тяжелые: в Сокольниках бандитами убиты два милиционера, ранен постовой, дежуривший у Мясницких ворот, совершены ограбления в Мерзляковском переулке, на Кудринской площади, на Остоженке, причем попытавшийся сопротивляться потерпевший тяжело ранен и вскоре умер в приемном покое больницы; под утро бандиты устроили дерзкий налет на пекарню — забрали всю муку.

Трепалов ездил в пекарню сам — один пекарь, старик, был убит, другой жестоко искалечен, но главное — город сегодня недополучит хлеба! Это же чистая контрреволюция — устроить перебои в снабжении хлебом, видимо имея целью вызвать недовольства, потом собрать толпу деклассированных элементов, спровоцировать беспорядки, начать громить склады. А хлебная норма и так уже меньше некуда!

Александр Максимович видел затоптанный, залитый кровью пол, разбитый ларь для муки, еще не потухшие печи, в свете огня которых кровь на полу казалась черной, густой, какой-то маслянистой. Белые дорожки просыпанной муки, поваленный табурет у стены, забрызганной кровью, сиротливо пустой стол, на котором должны были месить хлеб для жителей города. Хлеб!

— Кто тут мог быть? — спросил он у стоявшего рядом Гуськова.

— Почерк Мишки Рябого. Наглый, сволочь, издеваться над народом любит. Поймают прохожего и заставляют побриться.

— Как это? — не понял Трепалов.

— Голову топором ему бреют, вроде как деньги и одежонку он за эту услугу отдал. Бандитский шик.

— Садизм это… — глухо сказал Александр Максимович. — Плохо мы работаем, а у нас тот же фронт! Мишка Рябой, Гришка Адвокат, Сабан, Чума, Херувимчик и всякая гадость ползают по городу, как ядовитые скорпионы, над людьми издеваются, а мы?

— На Хитровке они отсиживаются, — шагая рядом с Трепаловым к пролетке, пояснил Гуськов. — «Вольный город Хива», как его называют.

— Взять, к чертовой бабушке, этот город! — рубанул воздух тяжелым кулаком Трепалов. — Что еще за блатной город в Москве? Кончить надо немедленно! Ты понимаешь, что это такое, когда не хватает хлеба людям, детям, рабочим?!

— Александр Максимович! — начал уговаривать, усаживаясь рядом с начальником в пролетку, Гуськов. — Не москвич вы, не знаете, что такое Хитровка! Мало нас, чтобы ее приступом брать. Там такие подвалы, норы, кротовые ходы еще со времен царизма: вся шантрапа блатная, как вода между пальцев, уйдет, а потом снова соберется. Пустое это… Тут такие силы нужны!

— Силы… — фыркнул Трепалов. — Нам партия велела порядок в Москве навести, а ты силы… Хотя… Это ты правильно сказал, что я не москвич, а, Гуськов? Может, и к лучшему?

— О чем вы?

— Да так, есть одна мыслишка, потом поговорим. Трогай!..

Днем Александр Максимович собрал совещание. Войдя, Гуськов увидел в кабинете сотрудников МУРа и Московской ЧК: Данильченко, Беляева, Байкова, Тыльнера и других. Трепалов плотно прикрыл двери и, расхаживая по кабинету, начал говорить:

— Есть задумка. Меня в Москве уголовный элемент еще не знает в лицо. Разрабатываем операцию по ликвидации всей головки Хитрова рынка, всех этих Сабанов, Рябых и прочих. Приманка для них есть отменная — ограбление железнодорожных касс! Один из членов шайки Водопроводчика показал, что тот уже предлагал совершить налет на кассы, и это вызвало большой интерес у главарей других банд. Вот я и решил прийти к ним под видом петроградского налетчика Сашки Косого и предложить осуществить план, разработанный Водопроводчиком. Как и где будем брать собравшихся перед налетом бандитов, обдумаем. Ну что?

— Авантюра! — разогнав ладонью перед своим лицом махорочный дым, откликнулся один из чекистов. — Вы не знаете их повадок, привычек, блатного жаргона, песен, манер поведения. И где гарантия, что среди тех, с кем вам придется общаться, не появится вдруг человек, знающий вас как работника Петроградской ЧК? Тогда смерть!

— Да, риск слишком велик… — покачал головой Байков. — Они не поверят, а не поверив, просто убьют.

— Ну-ну… — засмеялся Трепалов. — Так уж сразу и убьют. Я, друзья мои, прежде чем предлагать вам свой план, хорошо подумал, все взвесил и идти собираюсь не с бухты-барахты, а основываясь на точно выверенном расчете. Первое: блатные повадки я знаю. Спросите — откуда? Отвечу. Пришлось на каторге царской побывать, похлебать тюремной баланды, да и мальчишкой еще на блатных в Питере насмотрелся — жили-то мы в рабочих бараках на окраине, а там кого только не увидишь. Поэтому экзамен на знание блатных словечек, песен и преданий, а также воровского этикета надеюсь выдержать. Даже самый строгий. Вот так. Теперь второе: пошлем телеграмму товарищам в Питер, попросим выявлять всех блатных, собирающихся прибыть в Москву, и задерживать их, не давать им попасть сюда. Этим сразу же снизим вероятность моей встречи с кем-либо из знакомых. Правда, риск, конечно, остается, но операция должна быть проведена быстро. Почему я в этом уверен? А потому, что психология у бандитов проста: они сейчас уверены в своей безнаказанности и долго ждать нападения на кассы просто не выдержат — а вдруг кто-то другой куш сорвет?

— Это верно, — вынужден был признать Тыльнер.

— Вот видите! — воодушевился Александр Максимович. — Ждать им не захочется, натура волчья, к наживе и крови тянет, потому долго проверять не будут, некогда. А мы им еще вроде как льготные условия для налета создадим: охрану касс уменьшим под предлогом мобилизации милиционеров в Красную армию, слушок пустим о больших выручках… Ну, это уже детали. Надо о другом поговорить: прямо на Хитровку к ним заявиться и назваться Косым будет несусветной глупостью, а вот как сделать, чтобы поверили? Есть один парнишка, к бандитам попал по глупости, о его задержании им неизвестно. Если мне вместе с ним пойти? Он с шайкой Водопроводчика был связан, но ни в чем серьезном замараться не успел. Я с ним тут ночами разговаривал по душам, может помочь. Приведет в притон Севастьяновой и представит.

— С Севастьяновой связан Рябой! — возразил Гуськов. — Он свое место сбора перед выходом на дело предложит. Такой гад, всех поубивать потом будет пытаться за добычу.

— А нам это пока плюс! — парировал Трепалов. — Он, от своей бандитской жадности, за идею ограбления касс ухватится, других уговорит, потому что своими силами не справится. Насчет места встречи бандитов перед налетом мы с вами должны хорошо обмозговать, так, чтобы оно им всем и каждому подошло. Тут и другое — Сабан, Адвокат и Чума наверняка знают привычки Рябого и потому с предложенным им местом встречи наверняка не согласятся.

— Пожалуй, в этом есть резон… — протянул Байков. — Обезглавим одним махом всю Хитровку, потом проще дело пойдет. Но не предаст ли парнишка? Сколько ему годов?

— Восемнадцать. Туман в голове, потому и свернул на кривую дорогу. А предать… Все может быть. — Трепалов присел к столу, задумчиво побарабанил пальцами по столешнице, выбивая замысловатую дробь. — Так прикроете, наверное, товарища, а? — Он улыбнулся, обведя собравшихся озорно блестевшими глазами…

* * *

К Севастьяновой Мишка Рябой шел со смешанным чувством недоверия и надежды — объявился где-то по щелям прятавшийся после разгрома банды Водопроводчика Монашек, а с ним пришел питерский «деловой», приехавший как раз перед тем, как уголовка повязала всех фартовых ребят из Марьиной рощи. Что за человек этот питерский, какие у него к нему, Мишке Рябому, могут быть интересные разговоры? Чужим Мишка не доверял — нож в бок, и пусть Господь сам потом разбирается, кто прав, а кто виноват, все одно: грехов набралось столько, что за всю жизнь не отмолить. Так какая разница — одним больше, одним меньше?

Монашка он знал, правда, не очень хорошо — тот у Водопроводчика мелочью, шестеркой при тузе бегал, ничего серьезного от него ждать не стоило, но Севастьянова говорила, что второй, пришедший с Монашком, желал говорить именно с Мишкой, обиняками намекая на дела крупные, с ломовой деньгой. Рябой криво усмехнулся: посмотрим, что там может выгореть из всех обещаний, — из обещанного как известно, шубу не сошьешь, а долго попусту языком зубы чесать смысла нет, особенно если питерский доверия не вызовет.

Осклизаясь на покрытых первым ночным ледком лужах, Рябой пробрался темным двором к черному ходу старого доходного дома на Хитровке, условным стуком забарабанил костяшками пальцев в давно не крашенную, обшарпанную дверь. Нетерпеливо переминался с ноги на ногу, ожидая, пока откроют.

Отворила сама Севастьянова — длинная, плоская, как вобла, баба с испитым лицом. Придерживая на груди концы теплого платка, накинутого на плечи, она пропустила Рябого в скудно освещенный коридор, насквозь пропахший пригорелой картошкой и гнилым луком, тщательно заперла за ним дверь.

— Один? — Севастьянова не мигая уставилась в Мишкино лицо. Его всегда раздражала эта ее привычка — смотреть не мигая, упершись в тебя темными, словно без зрачков глазами. Противно — как будто зрячий слепец пытается проткнуть, пробуравить в твоей физиономии две дырки, каждую с пятак величиной, — но недовольство Рябой до поры до времени держал при себе: Севастьянова была человеком нужным, всегда помогала сбыть краденое барахло, быстро, по первому знаку, приводила податливых девок, при необходимости могла устроить нужное свидание с авторитетными людьми для обсуждения совместных дел.

— Длинный во дворе ждет, — буркнул Мишка вместо приветствия. — Что они?

— Чай пьют. Мартын с ними. Будешь глядеть?

Рябой согласно кивнул и тихо пошел следом за хозяйкой по коридору в ее хитрую комнатенку, откуда через неприметное отверстие в стене, замаскированное с другой стороны облезшим зеркалом, можно было без помех рассмотреть неожиданных гостей, оставаясь невидимым для них.

Войдя в комнату, Мишка небрежно скинул на стул бекешу, не забыв переложить из ее кармана в карман брюк наган, и жадно приник к потайному глазку. Севастьянова отошла в угол, уселась на продавленный диван и закурила папиросу.

В соседней комнате за столом, удобно устроившись перед медным большим самоваром, сидели трое. Монашка, бледного, худого длинноволосого парня, Мишка разглядывать не стал: и так знаком, да и Севастьянова промашки не даст — ей вместо Монашка никого другого не подсунешь. Мартын, грузный, патлатый мужик в распахнутой рубахе, с запутавшимся в густой поросли сивых волос на груди гайтаном с медным крестиком, тоже мало интересовал Рябого. Он впился глазами в третьего — молодого мужчину, одетого чисто, даже с форсом. Цепко ухватив крепкими пальцами край блюдца, тот не спеша прихлебывал чай. Лицо спокойное, глаза не бегают по сторонам, сидит с достоинством, словно он дорогой, желанный гость или даже хозяин всей этой хитрованской богадельни.

«Знает себе цену», — подумал Мишка, оценив ширину плеч и ненапускное спокойствие питерского, и шепотом поинтересовался у содержательницы притона:

— Водки подавала?

— Отказался, — глухо ответила из своего угла Севастьянова. — Пойдешь?

— Погляжу еще… — Рябому почему-то очень не хотелось входить в ту комнату, где сидел этот широкоплечий спокойный человек. Почему? Даже сам себе он не мог бы точно ответить, но не хотелось, и все, словно какое-то подсознательное чувство удерживало его, может, насторожило то, что питерский отказался выпить водки?

— Сказал, почему не хочет? — повернулся Мишка к Севастьяновой.

— За делом, говорит, пришел.

— Ага… — кивнул Рябой. Пытаться получить от хозяйки более пространный ответ или добиться от нее изложения собственных впечатлений о госте было делом пустым, это Мишка знал по опыту — иначе Севастьянова не была бы Севастьяновой: ее капитал — молчание. Ну что, надо идти к гостям?

Тем временем сидевшие за столом допили чай. Питерский достал из кармана жилета часы, щелкнул крышкой, укоризненно покачал тщательно причесанной головой.

— Опаздывает.

Голоса доносились через перегородку между комнатами глухо, приходилось напрягать слух, но разобрать слова все же было можно.

— Придет, — ответил Мартын, переворачивая свой стакан на блюдце вверх дном. — Может, банчок смечем?

Он достал карты, быстро перетасовал колоду. Питерский с меланхоличной улыбкой наблюдал за ловкими движениями толстых пальцев Мартына, тискавших уже потрепанные атласные листы.

— Поиздержался… Если в долг? — тихо сказал он.

— А на часы? — прищурился Мартын.

— Что в ответ? — усмехнулся питерский.

— Найдем, — успокоил Мартын и, снова перетасовав колоду, протянул руку с положенными на ладонь картами к гостю. — Сдвинь.

Рябой напрягся — он знал, что Мартын никогда честно не играет. Заметит это пришлый или нет? Как станет играть?

— Давай по банку втемную… — сдвинув карты, предложил гость.

Мартын быстро выкинул на стол рубашкой вверх одну карту, потом вторую, застыл, выжидательно глядя в лицо питерского.

— Еще одну! — взяв со стола карты, он, не открывая, по-тюремному дунул на листы, потом раздвинул их и тут же бросил перед собой.

— Очко!

— Фарт… — изумленно протянул Мартын и начал играть свое. Вот на стол упала одна карта — туз бубей, следом вторая — крестовая десятка.

— И у меня очко! — довольно захохотал Мартын. — Давай часы, приятель, банкир выигрывает.

Не вставая с места, питерский протянул руку и быстро вытащил из колоды еще одного туза и еще одну десятку. Молча поднес их к лицу ошарашенного Мартына и бросил на стол.

— Так что ты там ставил в ответ? — небрежно поинтересовался он. — Играть не умеешь, даже колоду по-человечески не зарядил. Болвана нашел?

— Да я… — поднялся Мартын.

— Сядь, сявка… — устало сказал питерский и, как показалось Рябому, только концами пальцев дотронулся до груди Мартына. Но этот грузный человек вместе со стулом грохнулся на пол.

«Пойду», — решился Мишка и быстро вошел в соседнюю комнату. Брезгливо поглядев на поднимающегося с пола Мартына, приказал:

— Выйди! И ты тоже… — дернул головой в сторону Монашка. — Да скажите, пусть подадут закусить. Ну, — присаживаясь напротив питерского, спросил Рябой, — знакомиться будем?

— Если с толком к делу, то познакомимся, — прищурился тот. — Меня в Питере Косым звали… Да не держись ты за свой шпалер на кармане, не обижу, — и он обезоруживающе улыбнулся.

— А чем докажешь, что ты Косой из Питера? — поглядывая на Севастьянову, поставившую на стол бутылку и закуску, недоверчиво спросил Мишка, не убирая руки с нагана, спрятанного в кармане.

— Может, думаешь, что я начальник МУРа? — засмеялся Трепалов, выдававший себя за Косого.

Рябой усмехнулся в ответ на шутку питерского и разлил водку по стаканам. Но гость сдвинул свой стакан в сторону:

— Сначала о деле.

— Да ты говори, говори, я слушаю… — Мишка опрокинул водку в рот и захрустел огурцом. — Чего там у тебя?

— Железнодорожные кассы!

— Тю, малохольный… — Рябой даже замахал перед собой руками, зайдясь визгловатым смешком. — И это все?

— Не зря же я сюда из Питера мотал, надо расход обернуть. — Трепалов наклонился ближе к бандиту. — Одни, конечно, не возьмем. Но если с умом на это дело других нам в помощь…

— Кого это? — сразу насторожился Рябой, даже перестал жевать. Кого тут знает приезжий, к кому может пойти с предложением провернуть это заманчивое, денежное дело, и вправду сулившее при удаче ломовую деньгу, несчитанную, немереную? У самого Мишки никаких планов насчет таких крупных дел не было, но и упускать фартовый шанс враз снять куш, какой и не снился, он тоже не хотел. Кассы — это тебе не ночных, запоздалых прохожих топором брить или грабить пекарни, спуская потом муку перекупщикам-спекулянтам. Ну, квартирки можно пощупать, ну, еще… Но мелочь все, мелочь. А давно хочется взять, так взять, чтобы все от зависти засохли. Стоит выведать у питерского, как и с кем он намерен дело провернуть, ой стоит.

— Найдутся желающие. Дружок мой, Водопроводчик, хотел спроворить насчет касс, да не успел. Малец его сказал мне, что ты здесь в авторитете, в Иванах ходишь, имею надежду через тебя…

— Подумаем, подумаем, — быстро сказал Мишка, прикинув про себя, что приезжий-то оказался не так прост, тертый малый, сразу не раскрывается. — Кого все же хочешь в долю взять? Скажи.

— С Гришей Адвокатом можно перетолковать? А Сабан, Чума? Других, пожалуй, беспокоить не будем пока, поскольку толку от них на грош, а ломаться при дележе станут на целковый. Ну, берешься?

— Перетолковать можно. — Рябой закурил папиросу и откинулся на спинку стула, в упор разглядывая Трепалова. — Только как бы потом нам самим на бубях не остаться. Ты им все наши планы выложишь, а они и…

— А ни тебе, ни им! — усмехнулся Трепалов. — Весь план построен на том, что человечек надежный там у нас есть, который в нужный момент дверь в денежные хранилища откроет. Знает он только меня, а его — только я.

— Вот-вот, знаешь вроде ты один, а говоришь: «У нас есть». Это у кого же — у нас? Давай уж начистоту.

— Вторым был Водопроводчик. Только он теперь, думаю, ангелам одним в райских кущах может про человечка из касс рассказывать.

— Подумаю, — пообещал Мишка Рябой. — Обмозгую.

— Думай, — равнодушно согласился Трепалов. — Когда ответ дашь?

— Спешишь? — Мишка про себя уже торопливо прикидывал все за и против предложенного питерским крупного дела. Только бы взять кассы, а там видно будет, кому что достанется, — все люди смертны, в том числе и питерский гость.

— Не с руки мне тут лишнее время болтаться без дела. Откажешься ты — с Чумой или Адвокатом переговорю. Но тогда не обессудь, в долю уже звать не буду.

— Ночуешь где? — неожиданно поинтересовался Рябой. — Место надежное?

— Надежное, — улыбнулся Трепалов. — И Монашек там со мной. Вроде как по наследству мне от дружка перешел. Можем, кстати, на этой квартирке перед делом и собраться. Я ею еще раньше пользовался, когда сюда приезжал на гастроли.

— Это когда?

— Год назад. Хорошая квартира, удобная, в доме Ефремова. С черным ходом. Ни одна собака не узнает.

— Лучше собраться в Сухом овраге, здесь, на Хитровке, — быстро ответил Мишка, и Трепалов понял, что тот уже все решил для себя: и сам пойдет на железнодорожные кассы, и других будет уговаривать. Расчет на жадность Рябого оказался верным.

— Здесь не очень хорошо, — солидно ответил Трепалов. — Уголовка во все глаза за Хитровкой смотрит. Думаю, что и другие тебя не поддержат.

— Ладно, будем твою хату смотреть, — немного поразмыслив, сообщил Рябой. — Хозяйка здешняя, Севастьянова, сходит и поглядит. Оставь ей адресок. Она баба опытная, промашки не даст. Если все в масть, то назначаем день, собираемся, распределяем, кому чего, и, помолясь, на дело.

* * *

Через несколько дней Трепалова, продолжавшего играть роль петроградского налетчика Сашки Косого, пригласили на тайную сходку главарей банд. Там были Чума, Гришка Адвокат, уже знакомый Александру Максимовичу Мишка Рябой и Сабан. Заманчиво было покончить с преступной головкой Хитровки в тот же день, но начальник МУРа решил выждать и не ошибся. На сходке был принят его план ограбления железнодорожных касс и отвергнуто предложение Рябого собраться перед налетом на Хитровке. Доводы Трепалова, поддержанного главарями банд, опасавшимися козней друг друга и Рябого, признали убедительными. Собраться решили на квартире в доме Ефремова. В налете на железнодорожные кассы кроме главарей должны были принимать участие еще двадцать вооруженных бандитов. Это была удача, вернее, еще один шаг к удачному завершению задуманной и начатой начальником МУРа операции.

* * *

На следующий день одетая в темное Севастьянова отправилась осматривать квартиру в доме Ефремова, которую предложил как место сбора бандитов Трепалов. Наблюдавшие за содержательницей притона сотрудники МУРа отметили, как она внимательно осмотрела всю улицу, захламленный двор с запутанной системой выходов в разные переулки, темную лестницу черного хода, несколько раз прошлась мимо парадного и только потом поднялась в квартиру. Открыл ей сам Александр Максимович.

— Жду, — он пропустил ее в переднюю. Заметив, как гостья настороженно прислушивается, не донесется ли из глубины квартиры какой-нибудь подозрительный звук, широко распахнул перед ней двери, ведущие в комнаты. — Прошу!

Севастьянова молча усмехнулась и прошла в комнаты. Оглядела небогатую обстановку, по-птичьи вертя сухонькой головкой, закутанной в платок, потом вышла на кухню.

— Где черный ход?

— Здесь, — Трепалов показал ей на обитую черной клеенкой дверь.

— Открывается?

Александр Максимович открыл. Севастьянова выглянула на лестничную площадку черного хода и, видимо оставшись довольной, сказала:

— Рябой хочет с тобой вместе прийти.

— Что, не доверяет? — обиженно надулся Трепалов. Севастьянова пожала плечами:

— Сказала, как велено. Он тебя ждать будет на Яузском бульваре.

— Хорошо. Я приду, пусть не волнуется. Так и передай.

— Монашек твой где? — уже выходя, словно невзначай поинтересовалась гостья.

— Пошел жратвы добыть, — небрежно ответил Александр Максимович, закрывая за ней дверь…

Мишка Рябой действительно ждал на условленном месте. Подойдя к нему поближе, Трепалов обратил внимание, что бандит странно возбужден, глаза мутные, движения резкие, порывистые, но спиртным от Рябого не пахло.

«Кокаина нанюхался. Взвинчивает себя перед налетом, — понял Александр Максимович. — Ну ничего, недолго тебе, голубчик, осталось измываться над людьми. Только бы не сорвалось».

На квартиру, которую осматривала Севастьянова, еще с ночи незаметно пришли двенадцать сотрудников МУРа и красногвардейцев из боевой дружины. Всех их Трепалов предупредил, что бандитов надо брать тихо, без единого выстрела, иначе операция будет сорвана — услышав стрельбу, остальные могут не прийти. И вот он, начальник МУРа, ведет к засаде первого бандита.

— Фартовый ты, Сашка, парень… — перемежая слова взрывами беспричинного смеха, говорил Рябой, доверительно взяв Трепалова под руку. — Люб ты мне… Ха!.. Хочешь, скажу тебе одну тайну?

— Какие еще тайны? — настороженно покосился на него Трепалов.

— А вот и не знаешь… — снова засмеялся Рябой. — Но я тебе верю и скажу. Гришка Адвокат не придет.

— Почему? — новость была неприятной. Неужели известный своей осторожностью Адвокат что-то пронюхал или у него есть возможность получать сведения… Нет, это невозможно! Он не мог узнать о засаде. Неужели действительно не придет? Тогда это несколько меняет дело, но, с другой стороны, можно ли верить Рябому? Скажет-то он одно, а сделает совсем другое, очень коварный субъект. Коварный и опасный. Самый опасный из всех, кто должен сегодня прийти в дом Ефремова.

— Почему не придет? — повторил Александр Максимович.

— Спужался… — захихикал Мишка Рябой. — Спужался, что при дележке серьезный разбор пойдет и… В общем, не придет Гришка. Я так думаю.

— Думаешь или точно знаешь? — не отставал от него Трепалов.

— Я Адвоката знаю! — ткнул себя в грудь пальцем Рябой. — Потому и думаю, что он не придет. Понял?

— Понял. Пошли, время дорого… — потянул за собой бандита Александр Максимович, прикидывая, как его лучше обезоружить. Он уже заметил, что Рябой никогда не расстается с наганом и, даже будучи пьяным, почти не вынимает руку из кармана, где лежит оружие, — наверняка стреляет, не обнажая ствола, прямо через карман, может наделать ненужного шума или кого-нибудь ранить.

Вот и подъезд дома Ефремова. Предупредительно распахнув дверь парадного перед Рябым, Трепалов вошел за ним следом, оказавшись с правой стороны от бандита.

Первая ступенька, вторая… Площадка с дверями квартир.

— Нам выше… — Александр Максимович взял Рябого под руку.

Еще ступенька, еще…

Внезапно Мишка, словно почуяв неладное, остановился, повернул свое красное, по меткому народному выражению, «шилом бритое» лицо к Трепалову:

— Давай подождем здесь, пока другие подойдут. Потом вместе войдем.

— Чего ты? — стараясь успокоить внезапные подозрения бандита, добродушно улыбнулся Александр Максимович, незаметно сдвигая свою руку ниже, к запястью правой руки Рябого, опущенной в карман бекеши.

— Ты мне скажи, может, чего желаешь? Все для тебя сделаю, но хочу здесь подождать, — продолжал упрямиться Мишка, пытаясь шагнуть назад, к лестнице.

Трепалов услышал, как в тишине раздался характерный щелчок — провернулся барабан нагана, ставя патрон напротив ствола. Дальше тянуть было опасно.

Железные пальцы бывшего вальцовщика намертво сжали запястье Мишки Рябого. Тот дернулся, но Александр Максимович сжал еще сильнее, заставив его выпустить из руки спрятанное в кармане оружие и присесть от жуткой боли.

— Пусти! Ты… А-а!

— Тихо! Я начальник МУРа!

Рябой, словно обретя от страха и боли новые силы, попытался рвануться, но, получив крепкий удар по затылку, обмяк и свалился. Трепалов быстро втащил его в предупредительно открытую дверь квартиры.

— Заткните рот, свяжите и унесите в дальнюю комнату, — убирая отобранный у бандита наган, распорядился начальник МУРа. — И охрану не забудьте приставить.

Красногвардейцы быстро унесли Рябого.

— Остальных будем брать по одному, прямо здесь, в прихожей, — сказал Трепалов окружившим его сотрудникам. — И без шума! По местам.

Вскоре появился второй бандит. Его тоже обезоружили, связали и уложили рядом с Мишкой Рябым. В течение часа было задержано пятнадцать человек. Но Гришка Адвокат со своими подручными, как и предсказал Рябой, не пришел…

В этой операции была ликвидирована почти вся бандитская верхушка «вольного города Хивы» — Хитрова рынка. Долго хранили память об этом деле сотрудники уголовного розыска. «Хитровское дело» не только создало первому начальнику Московского уголовного розыска Александру Максимовичу Трепалову непререкаемый авторитет среди подчиненных, заставило их самих поверить в собственные силы, но и породило одну из первых традиций МУРа — старший идет впереди в самом опасном деле.

Гришке Адвокату, избежавшему задержания в доме Ефремова, не удалось долго погулять по городу. В течение двух недель после «хитровского дела» уголовный розыск провел ряд операций, ликвидировал банды Адвоката, Сынка, Мартизана и Якова Кошелькова.

Вот так и родился легендарный МУР, у колыбели которого стоял его первый начальник — питерский рабочий, член партии большевиков с 1908 года, революционный балтийский моряк, чекист Александр Максимович Трепалов.

В 1920 году Александр Максимович расстался с Москвой, с МУРом. Президиум ВЦИК наградил его за успехи в борьбе с преступностью высшей наградой республики — орденом боевого Красного Знамени. По решению коллегии ВЧК Трепалов был направлен на новый сложный участок работы, туда, где вновь поднимала голову контрреволюция, — в Екатеринослав, председателем губчека.

Хочется поклониться светлой памяти Александра Максимовича Трепалова, первого начальника славного МУРа. В рубиновой эмали боевого ордена, прикрепленного на знамени Московской милиции, в алом цвете самого знамени есть частица и его горячего сердца, до конца отданного людям.

* * *

До назначенного для аудиенции времени оставался еще целый час, но нетерпение было настолько велико, что бывший хозяин роскошного кабинета в одном из петербургских особняков не мог больше ждать и приказал отправляться. Уже сидя в автомобиле, катившем по оживленным улицам города, он понял, что, приехав столь рано к человеку, от которого ждал благосклонного внимания и поддержки в осуществлении давно выношенных замыслов, рискует показаться смешным — не мальчик, перешагнул полувековой рубеж, занят серьезнейшим делом, а не смог совладать с собой и, как молодой повеса, торопящийся к предмету своего вожделения, примчался задолго до приема. Это может произвести неблагоприятное впечатление, и даже серьезность дела, побудившая его на такой шаг, не будет служить оправданием в глазах себялюбивого и насмешливого политического деятеля, от которого сейчас зависело столь многое.

Нет, лучше подождать, зажать в кулак свои чувства, смять, побороть их, как он это уже не раз делал, тем более что ждать осталось совсем недолго, и прийти точно в назначенное время. Так даже лучше: есть возможность еще раз мысленно повторить все аргументы, выстроить их в непобедимую фалангу фактов и логических доводов, чтобы убедительность его речей не вызывала сомнения и визит не оказался напрасным. Да, именно на это он и потратит время ожидания — нет у него права рисковать, ставя в зависимость от мелкой случайности, вроде плохого настроения политика при виде слишком рано пришедшего визитера, тщательно продуманную операцию, направленную на благо и процветание Империи, упрочение ее могущества. Это высшая цель, и все должно быть подчинено именно ей, и только ей. Итак — решено!

— Остановите здесь, — негромко приказал он своему шоферу, когда машина поравнялась с изгородью парка. — Я хочу немного пройтись. Подождите у ворот.

Выйдя из машины, бывший хозяин роскошного кабинета в одном из петербургских особняков неспешной походкой направился по аллее вглубь парка, к прудам.

Громко кричали бегающие друг за другом по дорожкам парка дети; он замечал, что дети вообще любят шумные игры, с визгом, возней, непонятными, полными условностей правилами, зачастую смешивая свой еще розово-примитивный детский вымысел с грубой реальной действительностью. Не уподобляется ли и он детям, например своим внукам, смешивая то, что родилось в его мозгу, с реальностью; не строит ли замков на песке, разрешая себе тем самым недопустимую для человека, занимающегося разведкой, а следовательно, и политикой, преступную вольность, способную привести к ужасающим для Империи последствиям? Эта мысль мучила его давно и во многом предопределила решение искать встречи с крупным политиком — проверить себя, получить из его уст подтверждение собственным мыслям, увериться еще раз в своей правоте и, конечно, заручиться мощной поддержкой, что тоже весьма немаловажно в такое время, когда мир пытается встать на дыбы, опрокидывая веками казавшиеся неколебимыми незыблемо стоявшие истины. Да что истины? Чернь сгоняет императоров с тронов, наново перекраиваются границы государств, во многих странах Европы прокатываются красные волны революций, поднимая огромные массы людей на борьбу за исповедуемые ими принципы и за новые идеалы. Как тут не возникнуть сомнениям?

Купив у служительницы небольшой пакетик с кормом, он подошел ближе к воде, начал бросать крошки лебедям. Большие белые птицы, гордо неся свои маленькие головы на длинных, гибких шеях, поплыли в его сторону, неслышно скользя по поверхности пруда, начали хватать корм — нет, не жадно, а с достоинством, словно получая положенное им по праву. Серо-зеленоватая вода, белые птицы, голоса гуляющих под присмотром гувернанток детей — все это немного успокоило его, мысли потекли ровнее.

Вне всякого сомнения, он найдет в потомке побочной ветви герцогов Мальборо живой отклик и поддержку своим мыслям и планам — иначе не может быть, потому что этот человек ненавидит Советы и готов немедленно задушить их собственными руками, если бы ему представилась такая возможность. Он и так не раз уже пытался это сделать, правда, чужими руками — руками солдат Белой армии и экспедиционных корпусов союзных армий стран Антанты, высадившихся в России. Не получилось, однако это вряд ли сильно повлияло на взгляды политика.

Важно и другое — потомок побочной ветви герцогов обладает острым, изощренным в интригах умом и поэтому может по достоинству оценить предлагаемую представителями разведки Империи идею. Чего стоила, например, в свое время претворенная в жизнь идея самого политика, тщательно спланировавшего и осуществившего операцию по устранению своего личного врага лорда Китченера! Пришли в движение тайные пружины политической и военной власти в Империи, фельдмаршалу Китченеру было предложено отправиться в воюющую с кайзеровской Германией Россию на модернизированном на верфях Белфаста крейсере «Хэмпшир» 1903 года постройки. Ирландская верфь «Харланд и Вольф» в срочном порядке подготовила корабль, он вышел в море, имея на своем борту фельдмаршала, и более в порт не вернулся. Тут же прошел слух, об этом даже написали некоторые газеты, что шиннфейнеры — бойцы подпольной армии Ирландии, исповедовавшие как один из методов борьбы политический терроризм, — прямо на верфи подложили в крейсер сильную мину, взрыв которой и привел к трагедии в открытом море. Тогда никто и не вспомнил, что в день трагедии из столицы почему-то приказали не сопровождать крейсер миноносцам, хранить радиомолчание, а просто-таки чудом спасшиеся с тонущего крейсера двенадцать моряков вскоре были тайно расстреляны в крепости. Журналисты называли эту историю загадочной и леденящей душу. Может быть, для них она действительно была неразрешимой загадкой, но не для него, столько лет связанного с секретной службой Империи.

Не стоит сбрасывать со счетов и то, что за океаном растет и крепнет новая сила — Соединенные Штаты, а потомок побочной ветви рода герцогов прочно связан с заокеанскими финансовыми магнатами родственными узами. Его мать — урожденная Дженни Джером — дочь американского миллионера Леонарда Джерома, прославившегося безудержной страстью к лошадям и оперным певицам. Мистер Леонард поставил в США первые два ипподрома, а сам был американским консулом в Триесте. Казалось бы, какая связь между ипподромами и консульской службой? Прямая! Ипподромы еще более увеличили его капиталы, а дипломатическая служба позволила приобрести широкие связи. Вскоре Джером стал совладельцем газеты «Нью-Йорк таймс», а пресса — это сила, особенно в умелых руках, способных найти ей правильное применение. Обыватель, как правило, жует и глотает только то, что ему дают сверху, и, если каждый день долбить ему об одном и том же, он невольно проникается мыслью, что положение вещей именно таково, как пишут в официальных газетах. А для инакомыслящих и неофициальных изданий всегда есть полиция и тюрьма.

Неужели побочный потомок герцогов Мальборо, уже в тридцать два года ставивший после своей фамилии буквы Р. С., означающие, что он является тайным советником, не сможет понять его, посвятившего всю жизнь тайной службе на благо Империи? Нет, они найдут общий язык, обязательно найдут!

Корм в пакетике кончился. Лебеди, ожидавшие новой подачки, разочарованно кружили около берега, время от времени опуская в воду свои клювы, словно поощряя человека, стоявшего на берегу, бросать и бросать им крошки.

Бывший хозяин роскошного кабинета в одном из петербургских особняков улыбнулся в ответ на незамысловатое попрошайничество птиц и дал себе обещание: если все будет благополучно, не забыть прийти сюда снова. Он купит каждому лебедю по пакетику корма и щедро высыплет в воду их содержимое — пусть у птиц тоже будет праздник. Но сначала надо добиться, чтобы праздник был у него самого!

Взглянув на часы, он заторопился к выходу из парка — приехать рано неприлично, а опоздать совсем непристойно.

Гувернантки уже уводили детей, на аллеях стало тише, появились пожилые пары седеньких старичков, трогательных своей заботой друг о друге. Мелькнула мысль, что он, всю свою жизнь занимаясь служением разведке Империи, не мог уделить жене должного внимания, может быть, что-то важное ушло с этим от него, может быть, он лишил себя чего-то такого, о чем не расспросишь седых старичков?

Нет, он всегда старался быть хорошим мужем и отцом, старался, чтобы семья ни в чем не нуждалась, и считал себя порядочным человеком. И ничто не сможет поколебать его уверенности в этом.

Быстрым шагом пройдя к воротам парка, он жестом приказал шоферу подъехать ближе, уселся в машину. Прочь все, мешающее идти к цели без колебаний: надо предстать перед ожидающим его политиком полностью уверенным в реальности и необходимости исполнения задуманного. Только так — уверенные в себе люди чаще выигрывают, чем подверженные сомнениям, а он должен выиграть.

* * *

Приветствуя гостя, сэр Уинстон поднялся из-за своего большого стола, заваленного бумагами, сделал несколько шагов навстречу, подал большую пухлую руку, требовательно и испытующе заглянув в выпуклые, орехового цвета глаза визитера.

Перекатив из угла в угол рта свою неизменную сигару, политик сделал радушный жест в сторону больших кожаных кресел:

— Прошу.

Бывший хозяин роскошного кабинета в одном из петербургских особняков знал толк в деловой обстановке: усаживаясь в кресла, он незаметно огляделся — все вокруг свидетельствовало о приверженности политика к комфорту. Бросился в глаза не вписывающийся в интерьер портрет пожилой женщины, стоявший на рабочем столе. Перехватив взгляд гостя, сэр Уинстон охотно пояснил:

— Моя няня. Ее звали Эверест. Мы любили друг друга, и в память об этой сердечной привязанности я всегда держу ее портрет на своем столе. Каждый может иметь право на маленькие слабости, и, согласитесь, редко кто любит нас так бескорыстно и преданно, как в детстве, и редко кого мы потом одариваем в ответ такой же любовью. У вас была няня?

— Да, конечно…

О многословии и любви к напыщенным тирадам, отличавших сэра Уинстона, гость знал. Знал он также и о том, что с детства потомок герцогов Мальборо не выговаривал букву «с» и потому строго следил за своим произношением, вырабатывая приемы, позволяющие максимально скрывать дефект своей дикции. Надо признать, что делал он это весьма ловко.

Сэр Уинстон раскурил потухшую сигару, прошелся по кабинету, потом, словно спохватившись, предложил сигары гостю. Сигары и виски. Тот отказался. Он ждал, когда разговор начнет сам сэр Уинстон.

Тем временем расхаживавший по кабинету политик не торопился приступить к делу, которое привело к нему одного из высокопоставленных представителей секретной службы. Он хотел сначала составить себе по первым впечатлениям определенное мнение об этом человеке, долго жившем в России и, несомненно, знающем о каких-то, еще не известных сэру Уинстону, замыслах, созревших в тиши кабинетов разведывательного ведомства. Иначе зачем бы он просил о встрече? Нет оснований сомневаться: будет разговор о русских делах — они сейчас у всех на уме, и весьма отрадно, что и секретная служба его величества не стоит в стороне от проблемы борьбы с большевистской угрозой. Что они там надумали? Пожалуй, пора начинать, а то молчание становится неприлично долгим.

— Я рад нашей встрече, — начал беседу сэр Уинстон, привычно обходясь нейтральными фразами, — встрече единомышленников, призванных заботиться о благе Империи. Надеюсь, наш разговор будет весьма конструктивным и деловым. Видимо, я не ошибусь, предположив, что речь пойдет о России?

— Вы правы, сэр, — согласно наклонил голову гость. — Я просил о встрече с вами, намереваясь повести разговор о русских вопросах.

— О, русский вопрос! — тут же подхватил политик. — В январе двадцатого года мы все-таки были вынуждены снять блокаду с Советской России, и тут же большевики начали заниматься хозяйством, не забывая при этом оглядываться на генерала Врангеля и Польшу. Войска союзников оставались на Дальнем Востоке, в Закавказье. Крым вообще, по оценкам прессы и военных, считался неприступным бастионом, откуда планировалось начать новое, победоносное наступление. Но… Нашим надеждам не суждено было сбыться. Это печально… — Он выпустил клуб сизого сигарного дыма и отхлебнул из зажатого в левой руке хрустального стакана, наполненного виски. — Зря пренебрегаете спиртным, оно будоражит работу мозга. В известных пределах, конечно… Так вот, тогда Советы получили временную передышку, начали возвращать на фабрики и заводы квалифицированных рабочих из армии. Провели мобилизацию в своей партии для направления людей на восстановление транспорта, положение с которым было у них крайне тяжелым. Они понимали, что, не восстановив транспорт, нельзя всерьез приняться за восстановление основных отраслей промышленности. Тогда же родился их фантастический план электрификации России. И это имея под ружьем порядка пяти миллионов солдат! Они боялись распустить их по домам ввиду военной опасности. И тем не менее большевики создали Государственную плановую комиссию и преобразовали Совет рабочей и крестьянской обороны в Совет труда и обороны! Понимаете?

«Он постоянно следит за событиями на континенте, особенно в России, — понял гость. — И не только следит, а тщательно анализирует все происходящие изменения, строя на этом свои прогнозы и определяя дальние политические цели. Мы придем с ним к соглашению, он должен помочь, понимая, какая опасность исходит от Советов для всего цивилизованного мира».

— После этого произошло много событий, — бывший хозяин роскошного кабинета в одном из петербургских особняков поймал своими глазами ускользающий взгляд сэра Уинстона и уже не отпускал его. — Врангель разбит, союзные войска из Закавказья и с Дальнего Востока эвакуированы, большевиками заключен мир с Польшей.

— Да, несмотря на нашу активную помощь, поляки не справились с Советами, — признал политик, грузно опускаясь в кресло напротив гостя.

— Нами проводилась определенная работа по использованию тяжелого хозяйственного положения Советов для возбуждения недовольства крестьян. Русские крестьяне — это вообще благодатная почва для работы: люди с психологией мелких собственников. Прокатились мятежи в Сибири, на Украине, в Тамбовской губернии. Удалось активизировать деятельность некоторых меньшевистских групп, анархистов, социалистов-революционеров, поддержать националистические движения в Средней Азии и Закавказье. Восстание в Кронштадте большевикам, к сожалению, удалось быстро подавить. Сейчас сложилась новая ситуация, когда действия чекистов Дзержинского загнали в подполье противостоящие большевистскому режиму силы, раздробили их, а многие группы просто ликвидировали. Новая экономическая политика открывает возможности для следующего этапа развертывания работы нашей секретной службы, однако я хотел говорить с вами, сэр, более всего о промышленности Советов, о возрождающемся индустриальном производстве в России.

— Вот как? Полагаете их курс опасным для наших фирм?

— Несомненно. И не только для фирм, для Империи в целом. Россия обладает гигантскими сырьевыми ресурсами. Если большевики смогут создать свою развитую тяжелую промышленность, то будут почти полностью независимы от конъюнктуры западного рынка, а Империя начнет терять свое влияние на мировую политику. Тем более что к Советам тянутся афганцы, монголы, есть сведения о попытках проникновения на территорию России делегаций из Индии.

— Черт возьми! Это слишком серьезно! — пристукнул дном стакана о правую ладонь сэр Уинстон. — Я всегда говорил, что нельзя было давать русским закрепиться в Азии, в непосредственной близости от наших колоний, в сфере наших кровных интересов! Но что теперь об этом толковать — время упущено бездарными политиками и военными. Хотя, пометьте себе для памяти, что националистическое движение в Азии должно получать от нас самую широкую поддержку. Разумеется, тайно. Как там они себя называют?

— Басмачи, — ответил разведчик.

— Вот именно, басмачи. Так что промышленность?

— Большевики говорят: «Нельзя забывать факта преобладания в стране мелкого крестьянского хозяйства». Попробуем, сэр, и мы пока не забывать об этом.

— Согласен, дальше.

— По их мнению, развитие тяжелой промышленности не должно идти вразрез с интересами крестьянских масс. Большевики отказались закрыть такие крупные предприятия, как Путиловский и Брянский заводы, не приносящие прибыли. Но все равно, пока в стране идет сужение базы промышленного производства, намечается определенный кризис сбыта некоторых промышленных товаров, что тоже отражается на опоре большевистского режима, на рабочих. Законно возникает их недовольство низкой заработной платой, на некоторых фабриках бросали работу.

— Все вами рассказанное мне известно. Я помню о факте, названном вами несколько минут назад, — факте преобладания мелкого крестьянского хозяйства, — напомнил политик.

— Еще минуту терпения, сэр! Следом за периодом сжатия неизбежно начнется период расширения: большевики обязательно начнут строить новые предприятия, и они это уже начали делать. Пришло время действовать иными методами, и я хочу просить вашей поддержки в проведении операции, способной отшатнуть крестьянство от Советов, помешать большевикам набирать в сельской местности рабочую силу, вызвать крестьянские волнения, позволить нам нанести ряд политических ударов по Советам — ударов, которые затормозят индустриальное развитие новой России.

— Интересно. Но пока — одна политика и ничего для нужд секретной службы? — недоверчиво прищурился сэр Уинстон.

— Почему же… Секретная служба его величества при этом получит свои дивиденды. Надо постоянно снабжать денежными средствами нашу агентуру в России, но делать это через границы или посредством дипломатических каналов стало несколько затруднительно. В результате проведения спланированной мной операции появится возможность получения таких средств внутри страны. Финансовая помощь оживит также эмиграцию, повысит боеспособность и моральный дух находящихся в Югославии и Болгарии войск генерала Врангеля. Одновременно мы лишим большевиков ряда национальных ценностей. При поддержке прессы раздуем мировой скандал, добившись обращения к западным державам за помощью высших представителей русского духовенства, что может иметь огромный общественный резонанс. Мы все — христиане, независимо от того, на каком языке читаем молитвы, а невозможность власти обеспечить свободу отправления религиозных обрядов и сохранения церковных, да и не только церковных ценностей, имеющих общенациональное значение, только усугубит положение большевиков. Все крестьяне в России жутко религиозны.

— Ударить и по Церкви?! — политик закурил новую сигару. — А вы сможете это сделать? У вас и так множество целей в данной операции.

— Да, сэр! У меня есть глубоко законспирированный человек в Москве, есть опорная база на юге России. Кроме того, планируется начать работу сразу в нескольких местах. Для этого уже отобраны надежные исполнители из числа врангелевских офицеров, с которыми работает мой сотрудник.

Внимательно слушая, сэр Уинстон разглядывал собеседника — сейчас этот полноватый рыжеусый человек с выпуклыми, орехового цвета глазами словно раскрылся ему с другой, ранее неизвестной стороны. Иезуитский план, ничего не скажешь — люди из секретной службы не зря получают свои деньги. Нет, он правильно сделал, согласившись на сегодняшнюю встречу: новые возможности, новые идеи, а если их соединить с тем, что уже созрело в его собственной голове, с тем, что он сам собирается предпринять против России в политической области, может получиться совсем неплохо. Пусть даже не будет полностью достигнут ожидаемый результат, но рой злобных ос способен загнать в воду и могучего буйвола, заставить его плыть к другому берегу. А он, как опытный политик, должен выпускать рой за роем, направлять острия их жал в самые уязвимые места, добиваясь своей цели.

— Что вы хотите от меня? — откинувшись на спинку кресла, прервал затянувшуюся паузу сэр Уинстон.

— Помощи, — прямо ответил разведчик.

— В чем конкретно?

— Нужна санкция моего начальства на проведение операции и деньги для начала ее осуществления. Напомню вам, сэр, что операция сама должна дать прибыль, и немалую, а как вывезти ценности на Запад — это уже будет заботой нашей.

— Начнете в Москве, в столице большевиков, чтобы больше был политический резонанс?

— Именно так, сэр. Но и в других местах тоже — Россия велика.

— К сожалению… — вздохнул политик. — Я не специалист в ваших играх, но сама идея мне нравится. Обычно в вашем ведомстве принято давать кодовые наименования операциям. Если не секрет, эта тоже имеет свое название?

— Да. «Волос ангела».

— Непонятно, но красиво. Я никому не назову этих слов, можете мне поверить. Думаю, в самое ближайшее время ваше руководство даст разрешение на проведение операции. Я вам обещаю. Кстати, почему вы просите о содействии? Разве они раньше возражали против нее?

— Скажем так: сомневались, — опустил глаза разведчик.

— В успехе? — криво усмехнулся сэр Уинстон. Ох уж эти перестраховщики из секретных служб! Ему ли не знать их привычек: все проверить, перепроверить, всех подозревать, все скрывать. Действует на нервы, но без разведки — это он уже очень хорошо понял за долгое время службы в армии и активной политической деятельности — нельзя ступить и шагу. Кто знает, может, они и правы, все проверяя и перепроверяя? У каждого своя работа; он сам, не очень задумываясь, частенько громогласно дает заранее невыполнимые обещания избирателям, суля им чуть ли не золотые горы, а в разведке так не положено: в их мире, как и в мире политики, все спешат поскорее совершенно тайно обмануть друг друга, и чем больше секретности и тайн в обмане, тем больше успех. Черт с ними, лишь бы они не обманывали его самого!

— Не в успехе, а в достоверности информации о том, что в московских церквах могут находиться некоторые иконы из дворца, возможно принадлежавшие последнему самодержцу. Среди них есть очень ценные экземпляры, многие представляют собой целое состояние.

— Какая теперь разница, царские иконы или нет! — пренебрежительно отмахнулся политик. — Сейчас важнее политический аспект! А кому именно принадлежала раньше икона, представляющая собой национальное достояние России, для меня лично не играет роли. Ждите разрешения. Прессу я возьму на себя. Держите меня в курсе событий. И да поможет вам Бог!

Выйдя из кабинета политика, человек с ореховыми глазами, некогда работавший в Петербурге, почувствовал себя опустошенным, словно после успешно сданного трудного экзамена. Да, он получил подтверждение своим мыслям, да, они нашли общий язык, и теперь можно смело начинать действовать: поддержка обеспечена.

Сев в машину, он приказал ехать домой. У него был праздник — он добился своего! О птицах на пруду, которым еще несколько часов назад он хотел купить по пакетику корма, разведчик так больше и не вспомнил.

* * *

Провожал их подполковник Чернов. В своем светлом костюмчике и мягкой широкополой шляпе он казался случайной, ненужной фигурой среди просмоленных канатов, пирамид бочек и штабелей старых ящиков, громоздившихся на заплеванных досках широкого причала. Опершись на трость с набалдашником в виде посеребренной конской головы, подполковник брезгливо поглядывал на шаткие сходни, переброшенные на причал с борта одномачтового дубка, как привычно называли здесь на южнорусский манер небольшие парусные суда, на летавших над его головой с резкими криками чаек, на плескавшуюся внизу воду, словно облизывавшую покрытые водорослями сваи причала, тянувшегося далеко вдоль берега.

Сквозь широкие щели в досках настила он видел, как мелкие волны качают на одном месте мусор — еще не успевшие размокнуть окурки и обрывки бумаги, пустую пивную бутылку, и думал о том, что судьба все-таки милостива к нему и не придется качаться на волнах так же, как вот эта пустая бутылка, не будет под ногами зыбкой ненадежности палубы утлого суденышка, уходящего в море, не надо с надеждой вглядываться в туманную даль, ожидая спасительного берега, а с ним и конца небезопасного путешествия. И еще неизвестно, что ждет на берегу. Страшные пошли времена — люди, отправляющиеся на родную им землю, идут туда, как в стан врага. Впрочем, так оно и есть — Россия стала им врагом, но оставалась милой и далекой родиной, о которой они думали с болью и мукой, то желая терзать ее, жечь, топтать, то мечтая хотя бы раз взглянуть на покинутую ими землю и умереть. Некоторые осмелились вернуться. Где они сейчас — сидят в ЧК? Советы обещали прощение тем, на ком нет преступно пролитой крови, но можно ли верить их обещаниям? За одни мысли о возвращении — военно-полевой суд и расстрел: в войсках Белой армии, пусть даже и временно находящихся на чужой территории, должна быть железная дисциплина. Самому Чернову на все это было глубоко плевать — он возвращаться не собирался.

Не исключено, конечно, что он судит о большевиках по себе, но рассчитывать на прощение было трудно, особенно имея за плечами службу в белой контрразведке, а во время войны церемониться некогда: надо выбить из задержанного все ему известное любыми способами. Вот и выбивали. Да и зачем ему в Россию, разве здесь плохо пристроился — сыт, обут, одет и даже может приказывать таким, как эти двое, облаченные в жесткие брезентовые робы и широкие рыбацкие сапоги? Они пойдут на дубке к русским берегам, а он останется здесь, ждать от них вестей, а потом отправит следующих. Всегда лучше провожать в опасный путь других, чем отправляться самому, — можно уронить скупую слезу при прощании или нет, лучше, отвернувшись, вроде как стесняясь сантиментов, смахнуть ее ладонью. Подполковник сегодня рано утром даже порепетировал перед зеркалом, как именно он будет прощаться с уходящими, повертелся перед бесстрастно повторявшим его движения амальгированным стеклом, словно примеряя приличествующее моменту выражение лица и подбирая к нему пристойные жесты.

Позерство? Ну и пусть! Чернов всегда считал, что любой разведчик должен быть актером, и чем даровитей талант актера в разведчике, тем большего успеха он способен добиться: на каждый случай в жизни надо заранее заготовить свою маску и без промедления надевать ее на послушное лицо — это помогает и при флирте с женщинами, и при разговорах с начальством, да мало ли…

Сухой и дочерна загорелый, словно провяленный солнцем, грек, одетый в холщовую рубаху и такие же штаны, босой, простоволосый, выглянул из маленькой каюты дубка, прикрыв ладонью глаза от яркого света, посмотрел на Чернова, улыбнулся, показав великолепные белые зубы, крикнул что-то непонятное, видимо на своем языке.

— Ну и капитана вы нам подсунули… — мрачно сплюнув в воду, сказал стоявший рядом с подполковником поручик Березин, кивнув на грека.

— Ничего, ничего, голубчик, — похлопал его по топорщившемуся на плече брезенту робы Чернов. — Зато болтать не будет лишнего. Поверьте, так лучше.

Березин, не отвечая, отвернулся.

«Гордый, — неприязненно подумал о нем Чернов. — Даже чужбинушка не обломала. Как бы он там, в новой России, со своей дворянской спесью да гордостью не загремел к чекистам в подвалы. Теперь народ на Святой Руси иной, а старые замашки за версту видать. Сказать ему, попросить быть осторожнее? Может не понять, слишком развито чувство собственного достоинства. М-да… Но на хлеб его, собственное достоинство-то, вместо масла не намажешь, нет, так и будешь ходить голодный. Вот и извольте, господин Березин, выполнять приказы — умели бы гордынюшку свою ломать, может, и сами бы здесь остались, не посчитали бы вас простым исполнителем чужой воли. Лучше скажу Гирину, чтобы приглядел за ним: вернее будет».

Грек скрылся в каюте, потом снова выглянул, показав рукой на высоко поднявшееся солнце, призывно махнул в сторону открытого моря.

— Пора отплывать, — поручик Гирин, низкорослый, с рыхлым, широким лицом, выжидательно уставился на Чернова.

— Да-да, конечно… — торопливо согласился тот. — Иначе не успеете прийти на место затемно. Ну, будем прощаться?

— Прощайте, подполковник, — холодно сказал Березин и пошел по качающимся в такт его шагам сходням на дубок. Раскрывший было ему для прощального объятия руки Чернов сделал вид, что ничего не произошло, и, повернувшись, обнял Гирина, прижавшись к его жестковолосой, непокрытой голове чисто выбритой щекой, пахнущей одеколоном.

Немного отстранив от себя поручика, но не выпуская его, Чернов негромко и, как ему показалось, очень доверительно посоветовал:

— Приглядывайте там за Березиным. Слишком самостоятелен. Адреса явок помните?

— Да, — поручик неловко высвободился, надел картуз, отдал честь и пожал протянутую Черновым руку. — Не беспокойтесь, господин подполковник. Надеюсь, получите от нас добрые вести.

— Дай-то Бог! — Чернов, сняв шляпу, перекрестился.

Поднявшись следом за Березиным по сходням, Гирин сделал греку знак, что можно отчаливать. Тот залопотал, хлопнув себя по тощим ляжкам ладонями, что-то прокричал, и на палубу вылез его помощник — такой же продубленный солнцем, заросший до самых глаз сивой щетиной мужчина неопределенного возраста и неизвестной национальности. Быстро сбросил сходни. Отпихнувшись от причала длинным веслом, они ловко развернули дубок по ветру и распустили парус.

Выбеленное соленым ветром и жгучим зноем полотнище гулко хлопнуло, выгнулось, наполняясь свежим дыханием моря; берег стал быстро удаляться.

Стоя на корме, Березин безучастно наблюдал, как подполковник Чернов с самодовольно-глуповатым выражением лица, какое бывает у не очень-то умных людей, полностью уверенных в собственном превосходстве над всеми остальными, осенил крестным знамением их дубок, а потом, сняв шляпу, помахал ею вслед уходящему суденышку.

Вот его светлая фигурка на длинном темном причале стала казаться совсем маленькой, а потом и вовсе пропала из виду. Может быть, ему надоело стоять и глядеть вдаль или, скорее всего, он почел свой долг выполненным и ушел доложить, что люди отправлены и теперь надо готовить других.

Подошел Гирин, молча встал рядом, посасывая папиросу, потом негромко сказал:

— Зря вы так громко про грека… Наверняка он только придуривается, а сам прекрасно понимает по-русски. Иначе как бы с ним договорились?

— Кто он такой? — имея в виду хозяина суденышка, спросил Березин.

— Контрабандист, — пожал плечами Гирин. — Подполковник говорил, что он часто ходит к русскому берегу и еще ни разу не попался: ловкий, дьявол, все течения знает, все пустынные места и дикие пляжи. Будем надеяться на лучшее. Должен доставить нас с вами без ненужных приключений.

— Доставит, а потом? Нас встретят?

— Нет, — Гирин выплюнул окурок и достал новую папиросу, отвернулся и, прячась от ветра, прикурил. — Высадит на берег и уйдет, а мы переоденемся — и в город. Вот там нас будут ждать.

— Должны ждать, — поправил Березин. — Скажите, Гирин, вы сразу согласились, когда вам это предложили?

— А что оставалось делать? — усмехнулся поручик. — Плата обещана царская, а жить на что-то надо? Семья у меня здесь.

— Там, — махнул рукой за корму Березин.

— Что? — не понял Гирин.

— Я говорю, семья ваша там, а не здесь.

— Формалист вы, право. Пойдемте в каюту, что-то свежо становится. На море всегда такой ветер. Никогда не хотелось мне быть моряком, даже в детстве, сам не знаю почему, но не хотелось. А вам?

— Не помню. Городовым хотел быть, брандмейстером, потом жокеем. К лошадям тянуло… Пожалуй, вы правы, пойдемте, спрячемся в нутро нашего ковчега. Может, не так мотать станет, а то душу готов вывернуть наизнанку. И без того тошно, да еще качка.

Гирин хотел было спросить: от чего же это господину поручику Березину тошно, уж не от страха ли перед тайной высадкой на большевистском берегу? — но потом раздумал. Зачем заранее портить отношения — впереди полная неизвестность. Хорошо было слушать разглагольствования Чернова и других контрразведчиков: у них все получалось как по нотам, штабная диспозиция, да и только, — во столько-то часов прибываете, во столько-то входите в город, во столько-то в таком-то адресе вас ждут, тогда-то отправляют туда-то… А как оно обернется на деле? Березин офицер опытный, проверенный, заносчив немного, ну да это можно принимать с юмором. Ничего, оботрется, поневоле придется прижаться плотнее друг к другу, когда окажешься среди врагов на том берегу моря, глядишь, поубавится спеси. А если бы он не пользовался доверием и не имел опыта, контрразведчики его не послали бы. Интересно, ему Чернов тоже приказывал приглядывать за ним, Гириным? Мог и приказать, он такой, господин подполковник, — каждому тайно, доверительно прикажет приглядывать за другими. Гирину зримо представилось чисто выбритое лицо Чернова, седоватая щеточка усов под его большим, породистым носом, мягкие губы, как-то очень складно выговаривающие:

— Что поделать, голубчик, время пришло такое, никому нельзя доверять, абсолютно никому…

Забившись в каюту — тесную, пахнущую смолой, рыбой, уксусом и мокрым деревом, — офицеры завалились на укрепленные к стенам откидные лавки с бортиками, покрытые тощими матрацами, набитыми морской травой. Качка выматывала — не хотелось ни курить, ни разговаривать, ни смотреть друг на друга. Гирин вынужден был признаться самому себе, что он даже не представлял, что его так скоро начнет укачивать.

— Как вы? — повернув голову в сторону Березина, спросил он.

— Качает… Утлая скорлупка, на нормальном судне такой качки не почувствовали бы.

Распахнулась дверь, в каюту заглянул грек-контрабандист. Увидев бледно-зеленые лица своих пассажиров, осклабился и исчез. Вскоре где-то внизу, под палубой, чихнул и застучал движок, сначала с перебоями, потом ровнее. Дубок прибавил хода, выровнялся, меньше стал ложиться на борт. Незаметно Гирин задремал.

Проснувшись, увидел Березина и грека, примостившихся у небольшого столика перед разложенными на нем копченой рыбой, горкой овощей и елозившей по крышке стола бутылью с темным вином. Заметив, что он открыл глаза, грек налил в мутноватый стакан вина и молча протянул ему. Гирин отрицательно помотал головой.

— Хорошо! — контрабандист блаженно закатил глаза и прищелкнул языком. — Бери!

Гирин взял. Вино оказалось терпким, немного отдававшим на вкус жженой пробкой, но хорошо снимавшим неприятную кислую горечь во рту. Выпив, вернул стакан, получив взамен кусок рыбы на ломте хлеба и половинку луковицы, сочной, синеватой. Как ни странно, он съел все это с аппетитом.

— Мы тут поговорили, — повернулся к нему Березин. — Наполовину как глухонемые, при помощи жестов, наполовину как нормальные люди. Похоже, что придем на место то ли в четыре утра, то ли через четыре часа.

Грек, видимо поняв, о чем речь, согласно закивал.

— Да, да! — и показал четыре пальца.

— Когда будем подходить ближе к берегу, они выключат мотор, — продолжил Березин. — Его матрос, или черт знает кто он тут у него на этой посудине, отвезет нас на лодке. Берем свои баулы и вперед, в Совдепию.

Грек снова налил вина, пустил стакан по кругу, разодрал остатки рыбы; достав большой складной нож, отрезал хлеба. Гирин вынул часы, щелкнув крышкой, поднес циферблат к лицу контрабандиста, постучал по стеклу ногтем, потом сделал пальцем круг, словно передвигая стрелку:

— Когда?

Черные, как маслины, глаза грека уперлись в часы, потом протянулась рука, и кривой ноготь указал на цифру два.

— Ну вот, — подвел итог импровизированному разговору Гирин. — В два ночи должны прийти.

Грек засмеялся, допил вино и ушел, оставив их одних.

— Однако вы нашли с ним общий язык, — заметил Гирин, доедая рыбу. — Даже вина притащил.

— Кислятина, — поморщился Березин. — Но не выливать же за борт, раз принесли?

Некоторое время они молча ели, потом курили, лежа на лавках и бездумно глядя в низкий потолок каюты. Дубок покачивало, журчала вода, стучал движок, вокруг была непроглядная темень.

Гирин достал из кармана наган, пощелкал курком, провернул барабан, дурачась, приставил дуло к своему виску, имитировав губами звук выстрела. Березин с осуждением покосился на него, но ничего не сказал.

Внезапно стук движка внизу, ставший уже таким привычным, оборвался, и сразу стало непривычно тихо, громче заплескалась вода за бортом, сильнее захлопало полотнище паруса. Качнуло — дубок ложился на другой курс.

Натыкаясь в тесноте каюты друг на друга, Березин и Гирин слезли с лавок и устремились к выходу. Грек, вцепившись в штурвал, что-то заорал — зло, коротко. Его помощник, оттолкнув офицеров, шустро юркнул в оставшуюся открытой дверь каюты и быстро задул керосиновую лампу, висевшую на железном крюке, ввинченном в дощатую стенку.

Грек снова заорал, тыча рукой в сторону моря. Березин сумел понять только одно слово: «Смотри!»

До рези в глазах они с Гириным начали вглядываться в густую темень — вот вроде мелькнул огонек, мелькнул и пропал. Или это почудилось? Но вот опять, похоже, зеленый и красный?

«Русы!» — пробегая мимо них на свое место, крикнул матрос.

Гирин похолодел — неужели это пограничный катер красных? Вот почему грек заглушил мотор: боится выдать себя звуком работающего двигателя, а под парусом он надеется тенью проскользнуть мимо. Но если их уже заметили? Смогут ли они уйти на этом суденышке от пограничного катера, невесть как тут очутившегося, — ведь говорили же, что хитрый грек знает все пути-дороги на море и еще ни разу не попался? Неужто ему суждено попасться именно сегодня, когда они на борту, когда он, этот грек, идет не с контрабандой, а везет их?

Стоявший рядом Березин молча вглядывался в темноту. Он напряженно думал о том, что пограничникам красных тоже ничего не стоит погасить корабельные огни, или как там они называются у моряков — ходовые или еще как, и в темноте подкрасться к утлому дубку на малых оборотах мотора. Поди разбери в море, с какой стороны доносятся звуки, вся надежда только на грека, на его опыт, на то, что этот контрабандист опять вывернется.

Боже, сделай так, чтобы он ошибся, чтобы это был не красный пограничный катер, а какой-то другой корабль. И где они вообще находятся — в территориальных водах новой России или в нейтральных, в открытом море? На часы не посмотреть — кругом темень, а зажечь свет означает выдать себя.

Помощник грека метался по палубе, натягивая какие-то веревки, поворачивая парус. Сам грек-контрабандист, стоя у штурвала, подавал своему матросу гортанные команды на непонятном языке — не на греческом, скорее на турецком.

Неожиданно их всех ослепил яркий свет — пограничники подошли уже довольно близко и, безошибочно определив местонахождение судна-нарушителя, осветили его прожектором.

В первый момент все застыли от испуга. Грек круто заложил руль, и дубок, вильнув, попытался уйти из круга света. Но прожекторист знал свое дело — слепящий свет словно приклеился к суденышку контрабандиста.

Рядом с Березиным грохнули выстрелы — Гирин, держа наган, обеими руками посылал пулю за пулей в прожектор. Лицо его перекосилось от злобы, зубы были оскалены.

Подскочил матрос и ударом выбил из рук Гирина револьвер. Поручик со стоном согнулся, держась за ушибленное запястье, но тут же, распрямляясь, врезал головой в заросший сивой щетиной подбородок помощника грека. Тот успел смягчить удар, подставив руки, и они, вцепившись друг в друга, покатились по узкой палубе. Ослеплял свет, сипели от натуги душившие друг друга заросший щетиной матрос и Гирин, что-то кричал от руля грек.

Березин растерялся и никак не мог решить, что ему надо делать: помочь Гирину или, подобрав револьвер, снова стрелять по прожектору? От нервного перенапряжения и неожиданности он совсем забыл, что и у него в кармане есть наган.

В ответ на выстрелы с катера полоснули из пулемета — пули защелкали по воде, выщербили щепки из борта, гулко простучали по дощатой надстройке каюты, звонко шлепнули по намокшему, поникшему полотнищу паруса. Березин ничком упал на палубу, как привык это делать на земле под обстрелом противника. В стороне, сипя и матерясь, продолжали душить друг друга матрос и Гирин.

Грек, бросив руль, подскочил к ним, взмахнул рукой и резко ударил поручика Гирина в спину. Тот странно изогнулся и, дернувшись, отвалился в сторону.

«Это он его ножом… тем, что резал хлеб в каюте», — понял Березин, поймав себя на том, что руки, вроде как независимо от его воли, вытаскивают из кармана наган.

Пограничный катер подходил все ближе. Оттуда дали еще одну очередь из пулемета — она прошла мористее дубка, показывая его команде и пассажирам, что путь отступления отрезан и находится под огнем пулеметов пограничников.

Грек-контрабандист с наганом Гирина в руке повернулся к Березину:

— Прыгай! — он взмахом руки показал за борт, на темную, как тяжелый асфальт, волнующуюся воду. — Прыгай, берег там. Плыви!

Берег! Сколько до него — верста, две? Легко потерять ориентировку в темноте, можно не доплыть, а тут убили Гирина…

— Прыгай вода! — снова заорал грек. — Я не хочу тюрьма!

Березин отступил за надстройку — дощатая стенка каюты ненадежная защита, но все же. Матрос, заросший щетиной, приподнял тело Гирина, намереваясь перевалить его за борт.

— На судне! — крикнули в рупор с пограничного катера. — Приказываю всем оставаться на местах!

Березин выстрелил. Грек, уронив наган, ткнулся лицом в палубу. Заросший щетиной матрос взревел, оставил тело Гирина и, подхватив весло, метнулся к Березину. Второй раз выстрелить тот не успел. С пограничного катера снова сыпанули из пулемета. Опять полетела щепа, выбитая пулями.

Больше не раздумывая, Березин перемахнул за борт. Вода показалась обжигающе холодной. Одежда сразу же намокла и, как многопудовые вериги, потянула ко дну. Черт с ним, с наганом, — разжав пальцы, Березин выпустил его и, погружаясь глубже, попытался стянуть с себя сапоги. Хлебнул воды, вынырнул и снова ушел под воду. Один сапог удалось снять, но воздуха казалось так мало, а вода так сжимала легкие — все отдашь за глоток воздуха! Неужели он утонет?

Мелькнула мысль, что его наган уже, наверное, на дне и скоро он сам тоже будет там. Березин рванулся в последнем отчаянном напряжении сил наверх, туда, где воздух, небо, на свет призрачно мерцающего по воде блика прожектора пограничного катера. Лишь бы не захлебнуться, не дать проклятой воде заполнить легкие, остановить сердце…

Когда он пришел в себя, то первым ощущением было, что он весь горит. Открыв глаза, Березин увидел над своей головой матовый плафон лампочки в металлической сетке и у самого лица — большие волосатые руки, старательно растиравшие его голую грудь пахнувшей чем-то острым шерстяной тряпкой. Он застонал.

Прямо над ним появилось потное лицо, обрамленное мокрыми, слипшимися волосами, потом оно исчезло, и его сменило другое — чисто выбритое, молодое.

— Оклемался утопленничек… — весело сказал чей-то голос.

Лицо качнулось и исчезло. Березин провалился в забытье…

* * *

Отпираться было бессмысленно — Березин на допросе признал, что вместе с греком-контрабандистом, его матросом и еще одним, неизвестным ему человеком — он не хотел называть фамилию погибшего Гирина — пошел на дубке за контрабандным товаром: денег не было, а жить на что-то надо, вот и стал искать себе промысел на море. В пути они, выпив вина, переругались, началась драка, а тут как раз подошел катер пограничников. Да, когда грек ударил ножом его попутчика, он понял, что могут прибить и его, потому выстрелил.

Грек был убит — это Березин знал точно: он не мог промахнуться, — и потому вел себя спокойно, как ни пытался прижать его каверзными вопросами допрашивавший чекист, а в том, что это был чекист, он нисколько не сомневался. Гирин тоже убит, поэтому опровергнуть показания мог только помощник грека, если красным удалось взять его живым. Березин полагал, что матросу с дубка, если даже его сумели захватить, нет смысла рассказывать правду, и потому в первые дни после задержания еще надеялся как-то выкрутиться. Не расстреляют же его в самом деле? За что, за попытку заняться контрабандой? Ну, посадят в тюрьму — и там люди живут. Назвался он вымышленным именем, наплел о себе небылиц, и дня на три его действительно оставили в покое. Приносили еду, дали махорки, бумаги и карандаш, чтобы написал о себе подробные показания…

Березин курил жгучую махру и писал, придумывая несуществующие подробности, когда за ним пришли. Привели опять к тому же чекисту, с которым он говорил в первый раз. Тот взял исписанные Березиным листы, не читая, отложил их на край стола и как-то очень буднично поинтересовался:

— Жалоб у вас нет?

Березин, не отвечая, пожал плечами и улыбнулся — какие могут быть в его положении жалобы? Впрочем…

— Если можно, распорядитесь, чтобы мне дали газеты или книги. Скучно сидеть так, ничего не делая. Тем более в камере я один.

— Газеты? Это, наверное, можно, — согласно кивнул седеющей головой чекист. Березин ожидал, что он будет одет в кожаную тужурку, как ему представлялось, а чекистский следователь был в гимнастерке и штатских шевиотовых брюках, заправленных в сапоги. — А какие книги вы хотите получить?

— Не знаю, — честно признался Березин. — Романы у вас издают? Майн Рида, например, или Луи Буссенара.

— С романами сложнее, — вздохнул следователь. — Вы сами, как я вижу, целый роман накатали, — он кивнул на листы с показаниями Березина, лежавшие на краю стола. — Майн Рида хотите читать для большего вдохновения?

— Не понимаю.

— На судне вас было четверо, так? Хозяин-грек, застреленный вами из нагана во время драки, его матрос и еще один пассажир, тоже, кстати, вооруженный. Двое погибли, но двое остались. И вот какая получается картина: каждый из вас говорит разное об этом рейсе. Как понимать?

— О чем вы? — Березин постарался произнести эти слова как можно безразличней, но внутри уже образовался ледяной комок предчувствия надвигающейся беды.

— Матрос, который много лет плавал вместе с убитым греком, показал, что они за деньги, полученные от контрразведки Врангеля, подрядились доставить к нашим берегам двух людей, тайно высадить их в пустынном месте, обеспечив скрытность этой операции. На причале вас и вашего попутчика, а теперь у нас нет сомнений, что пассажирами были именно вы и убитый греком мужчина, провожал подполковник Чернов из контрразведки генерала Врангеля. Так?

— Помилуйте… Какой-то Чернов, тайные высадки… — невольно заерзал на стуле Березин. — Откуда вы все это взяли?

— У нас есть фотографии некоторых чинов белогвардейской контрразведки и разведки, активно действующих против советской власти и в эмиграции, — спокойно пояснил следователь. — Среди предъявленных ему фотографий матрос, его зовут Али, безошибочно указал на фото Чернова. Вот так! Мы внимательно осмотрели судно, нашли ваши вещи и вещи вашего попутчика, костюмы, в которые вы собирались переодеться, фальшивые документы, деньги… Нас интересует, с какой целью вас направили сюда, адреса явок, пароли, способы связи с вашим центром.

— Глупость какая! Я денег хотел заработать, понимаете, денег! Потому и пошел в море с этим проклятым греком. Наган у меня остался со времен Гражданской войны, так, кажется, вы ее называете? И только… А вы мне приплетаете контрразведку барона Врангеля, какого-то Чернова, явки, пароли… Глупость!

— Не кричите… — опять вздохнул следователь, словно сожалея, что Березин такой несговорчивый, непонятливый и не хочет никак взять в толк, что дело пошло серьезное и надо относиться к нему соответственно, без истерик. — Криком ничего доказать невозможно, факты нужны. У вас их нет, а у нас есть.

— Какие факты? — иронически скривился поручик. — Мало ли чего мог таскать с собой контрабандист. И деньги, что вы нашли, может, тоже его? Верите этому Али, так извольте верить и мне. Пока все, что вы говорите, — это так, слова, и не более того.

Следователь закурил, предложил свой кисет Березину. Тот отказался. Затянувшись едким дымом, чекист неожиданно спросил:

— Поручика Гирина хорошо знали?

Березин почувствовал: вот оно, начинается главное. Не выдать себя ни жестом, ни словом, иначе — конец. Чем они могут располагать против него? Если бы знать! А вдруг у большевиков положен адвокат? Хотя нет, пока он в Чека как нарушитель границы, ни о каких адвокатах и речь заводить не стоит, для этого, видимо, надо доказать, что его действия носят чисто уголовный характер. Какая самонадеянность была у Чернова и иже с ним, отправлявших их сюда, словно бросая в пасть льву, — сами там ничего не знают о том, что здесь делается, а тоже, подают советы. И ладно бы только советы, приказывают исполнять инструкции. Как их исполнять, сидя в Чека? Чернова бы сюда, с его слюнявыми объятиями на прощанье, в его светлом костюмчике, шляпе и с тросточкой посадить бы напротив этого следователя, похожего на типографского рабочего.

— Никакого Гирина не знаю…

Чекист молча открыл картонные корочки папки «Дела», полистал бумаги и, найдя нужную, глуховато прочитал:

— «Податель сего письма, поручик Гирин, человек в высшей степени надежный, которому можешь полностью довериться…» Это письмо мы нашли в поясе брюк вашего убитого попутчика. Видимо, желая оказать тайно от вашего начальства услугу кому-то из своих давних знакомых, он взялся доставить письмо оставшимся здесь родственникам или еще кому. Да вот не получилось, — следователь примял окурок в жестяной банке из-под ландрина, заменявшей ему пепельницу. — Интересное письмецо. Стоит вам подумать, как вести себя дальше. Пока, я вижу, вы особо не склонны к откровенному разговору. Ну да это ничего, время у нас есть. Сейчас вас проводят в камеру, когда надумаете давать показания — скажете, мне передадут…

* * *

В Москву его везли в арестантском вагоне, но в купе охраны, где вместе с ним неотлучно находился кто-нибудь из двух сопровождавших его чекистов. Они даже спали по очереди. В окно смотреть не разрешали, и потому дорога показалась однообразно-скучной, сплошь состоявшей из чередования: то покачивания вагона на долгих перегонах, очень напоминавшего недавнее морское путешествие, то остановок. Еще ритуал питья чая — кипяток приносил на станциях один из чекистов, бегая за ним с большим помятым медным чайником, — да выводили в туалет. Вот и все.

Вокзала он тоже почти не видел — прямо из вагона его пересадили в закрытый автомобиль и увезли. Быстро промелькнули за окнами улицы, трамваи, дома, толпа на тротуарах, и машина въехала в тут же закрывшиеся за ней большие ворота под аркой серого дома. Поместили в приличной комнате, разрешили немного отдохнуть.

Березин завалился на кровать, сунул в рот папиросу и начал разглядывать трещины на потолке. Вон та похожа на необычную, нахохлившуюся птицу. При известной игре воображения, конечно. А рядом словно уродливый гриб с непомерно тонкой ножкой и огромной, толстой шляпкой. Трещины как контурная карта или линии на ладони долго пожившего человека, хотя этот дом тоже, наверное, стоит немало лет. Что тут теперь будут делать с ним, с Березиным?

Он вспомнил, что тот следователь, похожий на типографского рабочего, оказался въедливым и очень дотошным. Березин промолчал две недели, но за это время чекист сумел раскопать множество разных фактов и фактиков и играючи доказывал, что все написанное Березиным о себе — несусветная ерунда. Чекист шел в наступление методично, неспешно, и от этого его нажим казался еще более неотвратимым — сыпались имена, фамилии, даты, места действий и вопросы, вопросы, вопросы…

Ночами, лежа на жестких нарах в камере, Саша Березин думал долго, мучительно и все об одном — как быть? Конец неминуем — чекист доберется до правды! Установит в конце концов его настоящие имя и фамилию, узнает всю биографию, и потом уже поздно будет отрицать и свое знакомство с Гириным, и Чернова, и службу в Белой армии.

Ему приносили газеты, он жадно читал, не всегда и не все понимая, но видел: страна сильно изменилась, живет совсем иной жизнью, новой, молодой, пусть нелегкой, но ведущей к большим целям. Это не давало покоя — судя по газетам, здесь все было не так, как говорили там, на другом берегу моря, такие, как Чернов.

Что делать? И после долгих раздумий Березин заговорил. Слушая его, чекист молча делал пометки на листе бумаги, потом отправил обратно в камеру, а после вызвали с вещами, посадили в поезд. Березин понял, что привезли в Москву. Значит, им заинтересовалось чекистское начальство? Какое оно, о чем будет спрашивать?..

В дверь постучали. Березин вскочил с кровати, быстро натянул сапоги.

— Входите.

В комнату вошел средних лет человек в приличном костюме. Его пышные волосы, густо посеребренные сединой, видно, никак не хотели поддаваться расческе и рассыпались. На носу блестело пенсне.

— Зачем стучали? — с иронией поинтересовался Березин. — Я здесь как в камере, можно входить без стука.

— Не постучав — неприлично, — с мягкой улыбкой ответил человек в пенсне, поправил рукой свою пышную шевелюру. — Давайте знакомиться. Меня зовут Айвор Янович, а вас?

— Александр Владимирович, — Березин не знал, как себя вести. Предложить гостю присесть к столу? Но гость здесь хозяин, а он сам вроде как под стражей. Тьфу, черт, ну и положение. Выйти из него помог Айвор Янович.

— Давайте сейчас попьем чайку и потолкуем? Не против? — Он приоткрыл дверь и сказал: — Сделайте нам чаю. Ну вот, — садясь к столу и жестом предложив Березину располагаться рядом, продолжил он, — сейчас будет чай. Вы как любите, с сушками или с сухарями?

— Все равно, — пожал плечами Березин.

— А я с черными сухариками люблю… — засмеялся Айвор Янович. — Не скучали за границей по черному хлебу? Все русаки скучают.

— Доводилось. Но там было не до этого, любого хлеба могло не хватать.

Красноармеец в форме внес поднос с сахарницей и небольшой вазочкой, в которой лежали баранки и сухари, поставил на стол стаканы с чаем, вышел.

— Берите, пейте… — предложил Айвор Янович. — Чай хороший, настоящий. Может, сахару?.. Ну, как знаете, батенька.

— Долго я здесь пробуду? — решился задать мучивший его вопрос Березин.

— А это, Александр Владимирович, зависит во многом от вас, — прихлебывая чай, посмотрел на него поверх пенсне Айвор Янович.

— В каком смысле? Я рассказал все, что знал, и, признаться, удивлен пребыванием здесь. Расстрелять меня могли и там, на юге.

— Расстрелять? — удивленно поднял брови чекист. — Ну за что же вас стрелять? За службу у белых? Так мы объявили амнистию. Вы же не каратель, не служили в контрразведке, не участвовали в пытках, допросах? Так? Мы проверили.

— Да, но я пошел сюда против вас.

— Однако не дошли… Правда, в этом уже наша заслуга. Скажите, Александр Владимирович, при каких обстоятельствах вам стало известно, что вашим, скажем так, вояжем к нам дирижирует иностранная разведка?

— Я уже говорил… Но могу еще раз.

— Сделайте одолжение.

— Пожалуйста. Когда мне предложили выполнить задание, я дал согласие. Плату обещали хорошую, а отказываться там не принято, могут не так понять, ну и… Задание показалось простым и в то же время странным: прибыть тайно на территорию Советской России, приехать с Гириным в Екатеринослав, прийти на явку и оттуда выехать в указанный хозяином конспиративной квартиры город. Устроившись на жительство, завести знакомства среди людей, готовых на все.

— Что именно имелось под этим в виду? — задал вопрос Айвор Янович.

— Я тоже так спросил, — криво усмехнулся Березин. — Подполковник Чернов из контрразведки объяснил мне, что надо завести прочные знакомства среди главарей преступного мира. Желательно среди тех, кто может командовать всякими ворами. И потом ждать.

— Чего?

— Указаний. Так было сказано. Честно говоря, я не очень представлял себя в роли знакомого, а то и приятеля бандитов и воров. Да и не знаю я, как с ними надо знакомиться, но обещали, что все это пояснят в Екатеринославе.

— Почему выбрали именно вас?

— С Черновым раньше служили вместе, в одной дивизии. Тот и рекомендовал как «храброго и предприимчивого офицера», — усмехнулся Березин.

— Зачем нужны воры, не говорили?

— Нет, этого не говорили. Даже не знаю, должен ли я был ехать в указанный хозяином явки город вместе с Гириным или один.

— Полагаете, вам не очень доверяли? — Айвор Янович откинулся на спинку стула. — Да вы пейте чай, остывает.

— Трудно сказать, — задумчиво помешивая ложечкой в стакане, ответил Березин. — Может, не хотели раньше времени посвящать во все детали? Один раз, когда мы с Гириным были у Чернова, приехал некий господин в штатском. Его сразу провели к генералу. Чернов вошел следом, и дверь осталась неплотно прикрытой. Я с детства хорошо владею языками — английским и французским, благодаря этому понял, о чем говорили в кабинете генерала.

— На каком языке шел разговор?

— На английском. Чернов тоже свободно говорит. Когда приезжали союзники, его отправляли сопровождать. Подполковник вообще пользуется большим доверием генерала и потому имеет с ним смежный кабинет. Господин в штатском говорил, что разведка Империи очень заинтересована в скорейшем развертывании операции и готова начать ее, но не хватает людей, чтобы это сделать во многих городах России сразу. Называлась Москва как место первого удара.

— Удара? Вы не ошиблись?

— Нет. Он так и сказал — удара. Похвастался, что у них, то есть у разведки Империи, есть здесь строго законспирированный человек, которого называют «старым другом». Он якобы должен начать, а остальные последовать его примеру.

— Гирин тоже знал английский? И известно ли Чернову о вашем знании языка?

— Нет, Гирин языками не владел. Он даже болгар и сербов с трудом понимал, — засмеялся Березин. — А Чернов… Думаю, он не знает, что я владею английским. По крайней мере, я сам ему об этом не сообщал, в юнкерском училище был принят французский, а английский я учил дома.

— Куда потом делся господин в штатском? Как он выглядел?

— Выглядел обычно: прилично одет, светловолосый, этакий блондин с сединой и ранней лысинкой, сытый, розовый. Ну, что еще? Раньше я с ним не встречался, после — тоже. Его, наверное, вывели через другую дверь. Но после его визита нас заторопили, а Чернов стал подбирать новые кандидатуры, формировать группы офицеров для отправки сюда.

— Они вам известны?

— Нет. Господа из контрразведки не очень разговорчивы.

— Понятно. — Айвор Янович снял пенсне, положил его перед собой на стол. Лицо его сразу сделалось как-то строже. — Скажите, Александр Владимирович, вы не согласились бы нам немного помочь?

— Стать сексотом? Кажется, так это называется у жандармов? — криво усмехнулся Березин. — Нет, увольте, я не предатель.

— Да и мы не жандармы! Они душили всякое свободомыслие в народе, а мы призваны народом охранять его свободу от посягательств таких, как этот лысоватый розовый блондинчик из разведки Империи! У меня есть серьезные сомнения в том, что он хочет дать нам хлеба для пострадавших от голода, помочь пустить фабрики и заводы, построить для людей дома и предоставить им работу. Да, не надо прятать голову в песок, уподобляясь страусу, — у нас есть еще безработные, но мы это явление ликвидируем. Однако господа из Империи здесь нам отнюдь не помощники, а только враги. Враги русского народа, выбравшего новый путь государственного развития. Вот и думайте, Александр Владимирович, кого вы не хотите предавать — русский народ, свою Родину или интересы крупного капитала Империи, которые представляет розовый блондин из их разведки. Я не обращаю вас в марксизм, но вспомните, как продали Россию и ее солдат господа союзники. А теперь снова хотят попытаться пока неизвестным нам способом всадить нож в спину тем же солдатам, пришедшим домой с фронтов, снявшим шинели и готовым начать мирное строительство своей республики. Понимаете, СВОЕЙ!

— Вы горячо агитируете, но чтобы думать, я должен знать, чего именно вы от меня хотите?

— Два варианта. Первый — если Гирина не знают на явке в Екатеринославе, мы подберем похожего на него сотрудника, и он пойдет туда с вами. Второй вариант — пойдете один. Разработаем легенду, правдоподобно объясняющую ваше длительное непоявление: в нее войдут драка на судне, гибель Гирина, ваш прыжок за борт и так далее. Способы связи оговорим, прикроем вас надежно. Как вы понимаете, нам очень важно знать, что затевают эти господа, где и как готовятся нанести нам удары. В этом вы и можете нам помочь.

— А что будет со мной потом? — Березин, испросив разрешения, закурил папиросу. Чекисты его озадачивали. Разительно непохожие — тот, на юге, был явно из рабочих, а этот, чувствуется, хорошо образован, видимо, занимает ответственный пост, но есть в них нечто общее. Страстная вера в правоту своего дела? Преданность ему? Действительно ли так они пекутся о благе народа, как говорят, или это пустое фразерство?

Дать согласие и попробовать скрыться от них, предупредив хозяина явки? Но он его не знает в лицо, а чекистам известен адрес явки, и там может ждать их человек; тогда только еще и не хватало ему начать рассказывать о чекистах. Даже если там и остался настоящий хозяин, первое, что он сделает, если хоть на йоту не поверит в легенду, — уберет его, Березина, или это сделают потом по указке Чернова. Заколдованный круг, да и только. С другой стороны, коли уж начал говорить, теперь рот не закроешь. И что его связывает с эмиграцией — родных и семьи там нет, не успел обзавестись, здесь тоже никого не осталось из родни. Такое лихолетье пронеслось над Россией, что многие оказались, как он, единственными представителями некогда многочисленных семейств. Каков же будет ответ чекиста на его вопрос?

— Сейчас об этом рано говорить, — Айвор Янович надел пенсне. — Несколько преждевременно, я бы сказал. Сначала нам стоит научиться доверять друг другу, я бы даже сказал — лучше понимать друг друга. Знали Гирина на явке?

— Этого я с уверенностью сказать не могу. Просто не знаю, — развел руками Березин. — Чернов не очень умный человек, он прекрасно умеет нравиться начальству, всегда может оказаться рядом в нужный момент, уловить еще не высказанное желание: есть люди, владеющие подобным лакейским искусством. Но рядом с ним, в контрразведке и разведке, работают весьма опытные офицеры, хорошо подготовленные во всех отношениях. Насколько известно мне, у них есть определенные каналы связи с их людьми здесь. Могли передать по ним наши приметы или еще каким-то образом застраховаться. А подробностей из жизни Гирина я не знаю, не могу рассказать о его привычках, семье. Мы встретились только у Чернова и ранее знакомы не были.

— Понятно, — кивнул чекист. — Поживите пока здесь. Мне говорили, вы интересуетесь газетами? Вам будут их приносить. Если хотите, могу предложить Диккенса. На английском.

— Буду благодарен, — слегка поклонился Березин. «Значит, ему доложили и о моей просьбе дать для чтения романы. И предложение почитать Диккенса, в свою очередь, может быть проверкой на знание языка. Что же, все правильно. Как это он сказал — научиться доверять друг другу? Посмотрим».

— Меня еще будут допрашивать? — поинтересовался Березин.

— Мы будем видеться, — ответил с улыбкой Айвор Янович. — А пока до свидания.

Он вышел. Березин постоял с минуту, глядя на закрывшуюся за ним дверь. Откроется ли она для него? Куда и кем он выйдет через нее отсюда, с этой пресловутой Лубянки, которой так любил пугать всех подполковник Чернов?..

* * *

Когда Айвор Янович вошел в кабинет Дзержинского, Феликс Эдмундович, сидя за столом, быстро писал на небольших листах бумаги; рядом, в пепельнице, дымилась папироса.

— Ну как? — не отрываясь от своих заметок, спросил Феликс Эдмундович.

— Кажется, рассказал все честно, — присаживаясь поближе к столу председателя ВЧК, ответил Айвор Янович.

— Хорошо, что вы не отказываете в честности человеку из вражеского лагеря, — поднял голову Дзержинский. — Но честность, по-моему, тоже может быть классовой. Или нет? Он по-нашему честен?

— Думаю, кое-что он начал понимать.

Услышав такой ответ, Феликс Эдмундович чуть заметно улыбнулся в усы и снова принялся быстро писать.

— Транспорт! Проблема из проблем! — не отрываясь от заметок, пояснил он. — Набрасываю кое-какие мысли по этому поводу. Сейчас закончу, извините… Ну вот, слушаю вас.

— Подтверждается ранее сообщенное Березиным об интересе разведки Империи к нашим внутренним делам. По его описаниям трудно судить, кто именно из их представителей приезжал к врангелевцам, но несомненно одно: операция разработана и спланирована не белогвардейцами, а господами из Империи. Своих офицеров врангелевская контрразведка и разведка подбирают для них только в качестве исполнителей, поскольку нужны люди, безукоризненно владеющие русским языком, и, видимо, людей нужно немало.

— Террор? — поднял брови Дзержинский. — Или диверсии?

— Не думаю, — протянул Айвор Янович. — Иное время, иные задачи. Есть данные, что разведка Империи прорабатывала вопрос о снабжении своих агентов на нашей территории денежными средствами, минуя границы. Но эти господа всегда ставят перед собой и далеко идущие политические цели. Смущает ориентация исполнителей — из числа врангелевских офицеров — на установление связи с преступными элементами. Странное задание.

— И тем не менее наши враги никогда не отказывались ни от терроризма, ни от диверсионных актов. Нельзя про это забывать… А уголовные элементы? Как вы думаете, Айвор Янович, не придумана ли господами из Империи специально для нас определенная дезинформация? Не желают ли они пустить ВЧК по ложному следу? Разведки обычно избегают связи с уголовниками, и наоборот.

Айвор Янович ненадолго задумался, потом начал рассказывать всю историю задержания Березина, как его нашли, что предложили сделать в России и как он, совершенно случайно, услышал разговор иностранного гостя в кабинете генерала.

— Никто не мог предполагать, что Березин сможет услышать и понять разговор, а если они преднамеренно дали ему возможность его услышать, то не могли предусмотреть, что он и Гирин попадутся пограничному катеру. Нам господа врангелевцы об отправке своих гонцов не докладывали, — закончил свой рассказ Айвор Янович.

Дзержинский слушал его не перебивая, делая время от времени пометки карандашом на листе бумаги.

— Мы точно не знаем, что на самом деле представлял собой грек-контрабандист. Товарищи на юге успокоились тем, что он убит. Это упущение, — глуховатым голосом начал он развивать свою мысль. — Не исключены связь контрабандиста с разведкой Империи и, по их заданию, вывод судна с офицерами прямо на наш катер. Можно предположить и разработанный заранее вариант, по которому оба посланца должны были быть задержаны чекистами уже здесь, в Москве, или в другом городе России. Мы не знаем точно, почему убили именно поручика Гирина и грека, какими сведениями они располагали или могли располагать. Пока мы основываемся преимущественно на показаниях Березина и вере в его честность. Вот и все. Для начала работы, прямо скажу, маловато. Но полученные сведения настораживают. Даже если нас пытаются водить за нос, все равно настораживают! Если хотят отвлечь наше внимание — готовятся к более серьезному! Вот в чем дело.

— Я свяжусь с товарищами на юге. Пусть внимательно поработают по версии с греком и убитым поручиком Гириным.

Феликс Эдмундович согласно кивнул и, закурив новую папиросу, продолжил:

— Нельзя оставить без внимания и то, что Березин может говорить правду и все обстоит действительно так, как он рассказывает. Тогда нам крайне необходимо разработать свои контрмероприятия и активно вклиниться в начатую врагом операцию! Узнать, что они замыслили, как намерены осуществлять свой замысел. Кто этот «старый друг» разведки Империи, надежно законспирировавшийся у нас? С кем связан, какое имеет задание? Можем рассчитывать на помощь Березина?

— Будем работать с ним, Феликс Эдмундович.

— Мне представляется это только одним направлением. По мере выяснения замыслов господ белогвардейцев и их хозяев из Империи надо перехватить у них инициативу, потянуть их за собой, в нужную нам сторону, попытаться проникнуть в их святая святых, чтобы знать заранее обо всех их кознях. Вот над чем стоит подумать. В Екатеринославе, куда должны были прибыть офицеры, работают наши надежные товарищи; свяжитесь с ними, пусть ни на минуту не ослабляют внимания к адресу, по которому расположена явка белых. От нее могут потянуться очень интересные нити в разные стороны.

— Это уже сделано. Я полагаю необходимым переговорить и с начальником МУРа. Виктор Петрович раньше работал у нас, в ВЧК, с ним можно разговаривать прямо: не хочу выпускать из поля зрения и версию с преступниками.

— Правильно, — Дзержинский слегка прищурился, пряча мелькнувшую в глазах лукавую искорку. — Есть одна идея, Айвор Янович! Хорошая идея. Мне она нравится. Стоит поискать среди наших сотрудников человека, способного повести игру долгую, с дальним прицелом. Скажу откровенно: нужно, чтобы он отлично владел иностранным языком. Догадываетесь, каким?

Председатель ВЧК встал из-за стола, прошелся по кабинету, остановился напротив Айвора Яновича, заложив ладони рук за широкий ремень, подпоясывавший гимнастерку.

— Он должен знать их детские сказки, песни, привычки, поговорки, уметь вести себя как истый уроженец Империи или ее доминионов. Иметь опыт нашей работы и быть готовым включиться в операцию, вернее, в нашу контроперацию на любом этапе. Понимаете?

— Хотите…

— Не хочу! Не хочу загадывать, — улыбнулся Феликс Эдмундович, легонько прижав ладонью плечо пытавшегося привстать со стула Айвора Яновича. — Считайте, что я сейчас просто фантазирую. Но будет очень обидно, если появится возможность затеять с врагом игру, заставить его плясать под нашу дудку, а мы ее не сумеем использовать. Не только обидно, но и преступно! Поговорите с Виктором Петровичем, попросите его немедленно сообщать нам о всех странных происшествиях или необычных случаях, не говоря уже о серьезных преступлениях. Ориентируйте аппараты Губчека о сообщенных Березиным сведениях. Где-то могут появиться или уже появились другие поручики и капитаны, направленные сюда врангелевцами по указке разведки Империи. Господа капиталисты способны затеять большую политическую провокацию, зная о наших планах восстановления разрушенного войной хозяйства. Это тоже нельзя сбрасывать со счетов. Если они решили начать действовать, то уже не будут останавливаться. Кстати, на юге подумали о прикрытии Березина?

— Да. Официально сообщено, что все лица, находившиеся на судне-нарушителе, погибли. Березин содержался в строгой изоляции, сюда его доставили, соблюдая все меры предосторожности, чтобы исключить даже малейшую утечку информации.

— Давайте начнем работу, — Дзержинский сел за стол, снова придвинул ближе к себе записки о транспорте. — Докладывайте мне в любое время о ходе контроперации и новых данных. Сейчас очень важно не пропустить момент, в который надо максимально напрячь наши силы и взять инициативу в свои руки целиком и полностью…

Вернувшись в свой кабинет, Айвор Янович зажег свет — уже смеркалось, и по небу шли тучи, похожие на вату, выщипанную из старых, рваных одеял, поэтому казалось еще темнее, — и долго стоял перед висевшей на стене большой картой мира. Не давали покоя слова Феликса Эдмундовича о классовой природе честности, его прямой вопрос о том, как честен бывший врангелевский офицер Березин — по-нашему или нет?

За время работы с Дзержинским Айвор Янович уже успел убедиться, что председатель ВЧК обладает редкой интуицией, умом прирожденного философа и ученого, незаурядным даром полемиста: из множества фактов и фактиков его острый аналитический ум всегда безошибочно выхватывал самое главное, поэтому вопрос о честности вряд ли был задан им просто так. Но далее эту тему председатель ВЧК развивать не стал, значит, задав вопрос, он тем самым предполагал, что Айвор Янович отметит это для себя, еще раз пройдет по цепочке полученных сведений, тщательно просеивая и сортируя их, пробуя каждый факт «на зуб», как проверяли раньше монеты — не фальшивая ли?

Разведка Империи имеет многовековую историю, традиции, числит в своем активе немало блестяще проведенных, изощренно разработанных успешных операций, и ее сотрудники являют собой весьма опасного противника, не склонного к сантиментам и не гнушающегося никакими методами. Арсенал применяемых ими приемов весьма широк, и, надо отдать должное противнику, этот арсенал им неустанно пополняется. Мастера тайных разведывательных операций тщательно продумывают замысловатые комбинации, в которых причудливой вязью переплетаются быль и небылицы, действительные факты с дезинформацией. Они вполне могут иметь замысел начать игру с чекистами — долгую, хитрую, ведущую к пока неведомым целям.

Предположим, Березин является некой «фальшивой монетой», которую разведка Империи очень желает всучить нам за настоящую. Причем сам Березин даже может об этом и не знать, а вся игра строится на том, что он после задержания согласится оказать помощь чекистам. Вот вам и готовый агент-двойник! А если его специально готовили к тому, чтобы он попал в ЧК и, поломавшись для вида приличествующее время, согласился на сотрудничество? Не здесь ли разгадка всей запутанной и странной истории с разговором, подслушанным в приемной белого генерала, морским путешествием, дракой на судне, гибелью грека-контрабандиста и поручика Гирина?

Господа из разведки Империи без особого трепета относятся к чужой человеческой жизни, даже к жизни некоторых своих давних сотрудников, — что для них стоит пожертвовать греком и Гириным для окончательного запутывания всех следов? Грек-контрабандист действительно мог сотрудничать с разведкой — неважно с какой, хотя бы и с врангелевской, — и иметь задание вывести судно с офицерами прямо под пулеметы пограничного катера; ему могли поручить и убийство поручика Гирина как ненужного свидетеля или «болвана» в начатой игре — «болвана», в поясе брюк которого специально вшито компрометирующее письмо, обнаружив которое, чекисты должны начать «разматывать» Березина. Грек в таком случае не мог знать, что и его самого обрекли на заклание, поручив Березину ликвидировать контрабандиста. А потом, после задержания, под тяжестью улик Березин сознается, им наверняка начинают интересоваться в Москве, он согласится помочь и… Вот тут-то начнется…

Что же, попробовать принять это как одну из версий и постараться подыграть господам из разведки Империи, сделать вид, что мы всему и полностью верим?

Только как-то не очень совпадает с новой версией оставшееся после разговора с задержанным офицером ощущение прямоты, самоуважения, гордости этого человека, пусть даже тщательно скрываемой за иронией.

Можно ли, работая в ВЧК, верить впечатлениям о людях, внутренним ощущениям? Перед тобой вполне может оказаться матерый враг, натянувший на себя личину запутавшегося, но честного человека.

Нет, ощущениям и первоначально возникшим впечатлениям о ком-либо доверяться полностью, видимо, не стоит, а вот верить в человека надо, иначе нельзя будет жить и работать в ВЧК…

* * *

Березин лежал на кровати, бездумно глядя в потолок. Не хотелось больше заниматься ерундой и придумывать разные фигуры из трещин на потолке. Не до того — в душе словно образовался тянущий ком, как камень давивший на сердце, заставлявший его биться глухо и неровно.

Горевшая вполнакала высоко под потолком лампочка — тускло-желтая, словно умирающая — да раздававшиеся иногда за дверями шаги караульных еще более угнетали.

Жизнь кончена! Сегодня он это окончательно понял. Понял и удивился самому себе — ни страха, ни судорожного желания вырваться из плена жутких обстоятельств, в которые завела его нелегкая судьба; если там, в море, погружаясь в темную, бездонную пучину, он еще отчаянно цеплялся за жизнь, из последних сил выбираясь на поверхность, страстно желая дышать, ходить по земле, существовать, неважно как, но существовать, то теперь у него не было такого желания. И куда выбираться, что хорошего его может ждать за стенами Лубянки? Новый мир — он ему чужд, как стал теперь чуждым тот, в котором он прожил прежде столько лет. Родных здесь нет, знакомых тоже — не считать же знакомыми чекистского следователя или приходившего к нему чекиста в пенсне, назвавшегося Айвором Яновичем?

Почему его не убили в боях, почему не свалил сыпняк, почему он не утонул, наконец! Тогда бы не было всего этого кошмара эмиграции, тупой, никому не нужной муштры, уже ни к чему не пригодной, да, непригодной, незачем себя обманывать, армии «белых мстителей», как высокопарно именовали их эмигрантские газетенки; тогда он не продал бы свое честное имя, как Иуда, за тридцать сребреников и не отправился бы сюда, в Россию, чтобы, ступив на родную землю, очутиться здесь, на Лубянке, где он теперь лежит на кровати, тайком глотая слезы жгучего стыда и бессилия.

С теми, кто остался на том берегу моря, покончено. Они уже более не существуют для него с тех пор, как он начал говорить в ЧК. И он для них — труп. А эти? Что он для них и они для него?

С теми он больше не может, а с этими не хочет! В его роду еще не было предателей, выдававших своих, пусть даже бывших, товарищей. Сохранить себе жизнь ценой выполнения заданий чекиста в пенсне, стать чем-то вроде провокатора? И можно ли ему верить: все разведки и контрразведки мира одинаковы — их люди всегда поначалу сулят золотые горы, пока ты не согласился, а стоит только дать согласие, взнуздывают жесткой уздой и пришпоривают, в кровь терзая твою душу хлыстом угроз и принуждения, а награда одна…

Подожди, но этот в пенсне не обещал тебе золотых гор, не понуждал, не грозил… Ловкая игра?

Какая теперь разница, играет он, притворяется или говорит вполне искренне? Ему не понять, что бывает с человеком, сломанным житейскими невзгодами, — безысходная усталость, бесконечное равнодушие к себе, своему будущему. И откуда чекисту знать, что все это овладело Березиным еще там, на дальних берегах южного моря? Нося эти чувства в себе как незаживающую рану, он дал согласие на отправку в Россию, плыл на дубке, сидел в ЧК, рассказывал все, что знал, следователю, ехал сюда, в Москву. Нет, там, на юге, когда следователь начал припирать его фактами, он еще немного судорожно дергался, наверное по инерции, чего-то боялся, но потом, в один из дней, почувствовал себя вконец опустошенным. Тогда-то он и рассказал им о разведке Империи: если здесь действительно работают патриоты России, они сами сделают все, что надо, без него.

Но как отличать в людях истинный патриотизм от ложного — вроде все как один болеют за Родину: и генерал, и подполковник Чернов из контрразведки, и эти, из ЧК. Нет, Россия у каждого своя. И его Россия — кончилась, а другой не будет. А он сам честно все рассказал и уйдет из жизни. Вот так. Если поймут — простят. С теми он больше не может, а с этими не хочет…

Прислушиваясь к шагам караульных, Березин осторожно расстегнул брюки, выпростав нижнюю рубаху, оторвал от нее длинный лоскут. Примерил — показалось мало. Оторвал еще. Теперь должно хватить.

Улегшись на бок, он укрылся одеялом — жестким, солдатским — и поднес к губам внутреннюю часть запястья. Решившись — впился в нее зубами; почувствовав солоноватый привкус крови и теплую струйку, скользнувшую по руке, испугался, хотел было крикнуть, позвать на помощь, но усилием воли подавил это чувство, заставив себя молчать.

Намотав на запястье лоскуты, оторванные от рубахи, чтобы не было сразу видно вытекающей крови и караульные, иногда заглядывающие в комнату, не подняли бы раньше времени тревогу, он натянул повыше одеяло и стал ждать, ощущая, как набухают его кровью намотанные на запястье тряпки.

Вскоре в ушах у него слегка зашумело, словно он вновь стоял на причале под палящим солнцем, ожидая отплытия на утлом дубке, а под досками настила заплескалось теплое, играющее бликами море. Голова, а потом и все тело показались вдруг странно легкими, словно можешь взлететь высоко-высоко, и Березин провалился в темноту смертельного забытья…

* * *

Айвор Янович, вызванный старшим караульного наряда по телефону, прибежал, когда все было уже кончено.

Березин лежал на измазанной кровью кровати, бледный, можно даже сказать, совсем белый, неестественно вытянувшийся, худой.

Хлопотавший рядом с телом доктор складывал инструменты в саквояж.

— Перегрыз вены зубами… — обернувшись к Айвору Яновичу, пояснил он. — Оторвал от рубахи лоскуты и повязал ими руку, чтобы караульный не заметил раньше времени. Так что охрана не виновата, обманул он их…

— Себя, — глухо ответил Айвор Янович.

— Что? Что вы сказали? — не понял доктор.

— Себя обманул, — с горечью повторил Айвор Янович.

— Ну, не знаю, не знаю… — доктор бочком обошел чекистов, стоявших около кровати с телом Березина, и пошел к выходу.

«Я сомневался в нем, а он с самого начала сомневался во всех нас, — подумал Айвор Янович. — Надо было еще раз поговорить с ним, попытаться убедить, заставить поверить, найти нужные слова. Но он не захотел ждать, пока мы научимся лучше понимать друг друга. Как можно было мне забыть, что оставляю здесь человека, стоящего на жизненном перепутье, наедине со своими мыслями? Чтобы не пойти ни с нами, ни против нас, он выбрал смерть, считая ее искуплением всех бесчестий. Он действительно был по-своему честным человеком, но в решающий момент испугался сломать то, что было прежде, отринуть от себя прошлое… Вот и оборвалась живая ниточка, которая могла вывести к тайнам замыслов разведки Империи, оборвалась трагично, нелепо, безвременно. Хотя какая смерть ко времени, какая не трагична? По сути дела, Березин — еще одна жертва начатой противником операции, еще одна скомканная, смятая и погубленная в угоду интересам вражеской тайной службы жизнь. А нам придется теперь все начинать сначала…»

Часть вторая

Поезд пришел в Москву утром. Шумная толпа приезжих высыпала из вагонов под голубое, весеннее московское небо — на перроне сразу стало тесно от множества людей, чемоданов, мешков, баулов, фанерных ящиков, перевязанных веревками, тележек, подкативших к почтовым и багажным вагонам. Гимнастерки, куртки, пиджаки, скромные платья женщин, шляпы и солидные костюмы нэпманов, роскошные туалеты их подруг, подстриженных по последней моде, — все смешалось около здания вокзала, растеклось живыми, беспокойными ручейками по площади.

Пассажиры посолиднее нанимали извозчиков. Те, что попроще, в линялых гимнастерках, скромных пиджаках и платьях, направились к остановкам трамваев.

Вместе с толпой на привокзальную площадь вышел и средних лет плотный мужчина, одетый в скромную темную суконную пару, светлую рубашку и мягкие, слегка поношенные шевровые сапоги. Остановившись, он снял большую мятую кепку, вытер платком пот с коротко остриженной лысоватой головы, незаметно огляделся по сторонам. Видимо, не заметив вокруг ничего заслуживающего внимания, поднял лобастую голову, разглядывая затейливую башню вокзального здания — копию башни царевны Казанского царства. Вздохнув в ответ на какие-то свои мысли, перекинул с руки на руку небольшой саквояж, похожий на докторский, поудобнее пристроил на руке свернутое короткое пальто и неспешным шагом, то и дело поправляя сползавшую на глаза кепку, направился к центру.

Дойдя до Красных ворот, он потолкался некоторое время около стоявших там лотков, купил пачку папирос «Дружок» с изображенной на этикетке улыбающейся девушкой, обнимающей за шею лошадку. Раскрыв пачку, закурил, зажав саквояж и пальто между крепких ног. Снова бросил вокруг себя быстрый взгляд. Постоял, лениво посасывая папиросу, словно решая, что ему делать дальше. Потом, все так же неспешно, пошел по Садовому кольцу к Сухаревке, зашел на толкучку, где нырнул в одну из лавчонок. Из нее в другую, третью.

Его помятая кепка долго мелькала то у лотков букинистов, то около уличного торговца пирожками с сомнительного свойства начинкой, прозванной студентами «ухо — горло — нос». В одном из небольших магазинчиков он сменил свою кепку на темно-серую шляпу «дипломат» и, видимо очень довольный обновой, зашел отметить это событие в дешевый ресторанчик.

Удобно расположившись за столиком, откушал суп и котлету, выпил стакан чаю с лимоном, немного поговорил о каких-то пустяках с обслуживавшим его официантом, расплатился и вышел.

Вскоре мужчина в шляпе «дипломат» уже гулял по Петровке, с интересом рассматривая витрины магазинов и оборачиваясь вслед проходившим мимо хорошеньким женщинам. С Петровки он через Столешников переулок вышел на Тверскую, смешавшись с толпой, спустился к Моховой, где нанял извозчика, велев ему ехать к Дорогомиловской заставе.

Откинувшись на спинку потертого сиденья извозчичьей пролетки, он внимательно разглядывал улицы, дома, людей, вывески. Несколько раз оглянулся назад.

У Дорогомиловской заставы он отпустил извозчика, дав ему на чай, подхватил свой саквояж, перекинул через плечо свернутое пальто и, весело насвистывая какой-то опереточный мотивчик, смело углубился в узкие улочки, где в густо зазеленевших кустах палисадников прятались бревенчатые домики окраины.

Побродив часа полтора по улочкам, мужчина в шляпе «дипломат» отыскал аккуратный домик под крашенной зеленой краской крышей. Решительно толкнул калитку, увернувшись от незлобивого затявкавшего лохматого пса, которому не хватило длины цепи, чтобы достать до ног незваного гостя, поднялся на крыльцо. Постучал.

Наблюдавший за ним пес еще раз лениво тявкнул и ушел в конуру. Дверь открыл худощавый мужчина в женском переднике, в руке у него был кухонный нож.

— Простите… — приподнял шляпу приезжий, — я по объявлению. Разрешите?

Хозяин дома молча посторонился, пропуская его на веранду. Закрыл дверь, обернулся.

— Извините, готовлю по-холостяцки… Вам сюда, прошу.

Он повел приезжего в глубь дома, оказавшегося весьма большим. Распахнул перед ним некрашеную дверь комнаты с окнами в сторону Москвы-реки. Вечернее солнце освещало большой диван, стол, покрытый белой, вышитой синими цветами скатертью, двухстворчатый платяной шкаф, пузатый комод с поставленной на него керосиновой лампой, венские стулья с гнутыми спинками.

— Комната хорошая, не сомневайтесь.

Приезжий прошел внутрь, посмотрел в окна, немного затененные листьями кустов сирени, открыл форточку, положил на диван пальто, рядом поставил саквояж.

— Пожалуй, остаюсь. Может быть, пригласите к столу? Там и потолкуем.

— Извольте, составьте компанию. Если хотите умыться — это на веранде…

К столу приезжий вышел умытым, увидев сковороду с жареной рыбой и картофелем, быстро сходил в свою комнату и вернулся с бутылкой водки в руках.

— Отметим?

Хозяин дома молча достал из шкафчика граненые стеклянные рюмки, тарелку с огурчиками и луком, поставил на стол. Сели.

— А чего же вы по-холостяцки? — закусывая, спросил гость.

— Овдовел. Решил вот сдать комнату, все веселей.

— Женились бы лучше… — приезжий откусил от огурца крепкими зубами. — Без женщины в доме трудно. Или не хотите?

— Почему? Жениться можно. Вас как величать?

— Алексей Фадеевич. А вас?

— Юрий Сергеевич. Со знакомством… Жениться можно, — продолжал хозяин после того, как выпили по второй, — но сейчас в загс еще не очень модно, а в церковь уже не модно. Просто сходятся, и все. Так и я… схожусь. Предпочитаю наносить дамам визиты, не стесняя себя.

— Это хорошо… — посмеялся Алексей Фадеевич. — У-у, какая зверюга!

Он кивнул на большого пушистого кота, неслышно вышедшего с кухни и севшего у стола. Хозяин бросил ему кусочек рыбы. Кот тут же им занялся.

— Ваш песик его не трогает? Нет? Прекрасно… Да, а какие у котика глазища загадочные, с потусторонним выражением, словно у древнего заклинателя-халдея. Как это звали знаменитого мага древности: Саггиль-кина-уббид, заклинатель, благословляющий Бога и царя? Так?

— Наверно… — меланхолично пожал плечами Юрий Сергеевич. — Только это не халдейский маг, а шумерский, из Древнего Вавилона. А вы занимались Востоком, археологией?

— Чем я только не занимался… — Алексей Фадеевич достал папиросы, купленные им у Красных ворот. — Курите? Угощайтесь… Дам нет, возражений не будет, если мы здесь же и покурим?

— Пожалуйста, курите… Но мой котик не маг и не волшебник. И даже не заклинатель. — Юрий Сергеевич прикурил, с удовольствием затянулся. Выпустив струю синего дыма, впервые за все последнее время посмотрел в глаза собеседнику, сидящему напротив. — Его зовут Ангел. Правда, волос Ангела жесткий, хвост вполне можно использовать как ершик для чистки стекол ламп.

— Интересное свойство, — усмехнувшись, приезжий полез во внутренний карман своего пиджака, достал объемистый, из темной кожи бумажник, вынул из него пятирублевую царскую купюру. — Один общий знакомый, узнав, что я собрался к вам, просил отдать старый долг, — он подвинул купюру ближе к руке хозяина.

Тот, мельком глянув на нее, улыбнулся бледными губами:

— Вы напрасно беспокоились. Долг мне уже отдали.

Юрий Сергеевич вынул из кармана брюк точно такую же ассигнацию и положил рядом с первой. Приезжий быстрым движением подтянул их к себе, скомкав старенькую скатерть, покрывавшую стол. Сверил номера.

— Алексей Фадеевич ваше настоящее имя? — спокойно спросил Юрий Сергеевич.

— Да… — гость небрежно бросил теперь уже ненужные купюры на стол. — Настоящее. Алексей Фадеевич Невроцкий. А вы?

— Юрий Сергеевич Базырев. Тоже настоящий, — хозяин усмехнулся.

«Ну, это ты, положим, врешь! — подумал про себя Невроцкий. — Хотя какая мне разница? Не пойдем же мы доносить друг на друга в Чека? Однако и поинтересоваться надо будет своим новым сотоварищем. Мало ли что может в жизни пригодиться, причем не знаешь, когда и зачем. Поинтересуемся, не спеша, ненавязчиво. Успеем…»

— Я сразу понял, что вы от моего знакомого, — продолжал Юрий Сергеевич, — только ему я писал, что хочу дать объявление о сдаче комнаты внаем. Здесь об этом никто не знает.

— На это и рассчитывал, — отозвался Невроцкий. — Пока могу пожить у вас?

— Да, пока можете. Потом подыщем что-нибудь, в зависимости от того, как пойдут дела. Город знаете? Имеете здесь родных, знакомых?

— Знакомых нет, родных тоже, но город знаю неплохо. Бывал раньше. Кстати, я хорошо проверился, прежде чем прийти к вам. Все нормально, не беспокойтесь. Как тут обстановка?

— Кончилась Гражданская война, строят, восстанавливают, нэп — новая экономическая политика. Видели частные магазины, кабаки? Даже мелкие предприятия разрешили открывать.

— Я не из заграницы приехал. — Невроцкий погладил крепкой ладонью коротко стриженную лобастую голову. — Меня интересует обстановка в Москве.

— Видимо, такая же, как и везде, если вы последнее время жили в России. Не свирепствуют, но и губы не распускают. При известной осторожности можно сделать многое. Что вас просили передать?

— Ваш старый знакомый считает необходимым начать операцию «Волос ангела».

— Суть? Позвольте у вас попросить еще папиросу.

— Пошатнуть уверенность населения в возможности соблюдения правопорядка; обеспечить средства для оплаты агентуры разведки Империи, поскольку теперь получение таковых через границы затруднено, а надо разворачивать работу в новых условиях. Использовать нэп, этот шаг большевиков назад, в наших целях; углубить раскол между властью, с одной стороны, Церковью и верующими — с другой.

— Широко… — Юрий Сергеевич встал, прошелся по комнате, остановился у стола, опершись руками о спинку стула. — Как вы собираетесь расколоть верующих, Церковь и власть? Я не вижу путей решения задачи. Церковь отделена от государства, а школа от Церкви. Большевики не препятствуют отправлению религиозных обрядов, кроме сборищ изуверских сект, но и Православная Церковь против этих сект. Как обеспечить средства? Экспроприировать? Что? Где? Пути реализации экспроприированного, если это не деньги? Грабить банки большевики не дадут — с этим, как вы сами понимаете, здесь строго. Видите, сколько вопросов сразу?

— Церковь имеет большие ценности, которые, в отличие от государственных банковских контор, не охраняются. Ценнейшие иконы, золото, серебро, драгоценные камни! Если вы сохранили контакты с нужными людьми, то они найдут и каналы сбыта. А неустойчивость правопорядка, после того как будут очищены два-три богатых храма, просто бросится в глаза. А наши друзья на Западе постараются придать этому нужную политическую окраску. Исполнители необходимы умелые, проверенные, не заинтересованные в провале. Ваш старый знакомый просил особо поинтересоваться не только храмами и старинными иконами, но и музеями. Брать в первую очередь офорты знаменитых голландских и французских мастеров, прежде всего Рембрандта. Второе — гравюры французских и английских мастеров XVIII века с необрезанными краями. Миниатюры XVIII века и начала XIX века. Третье — золотые античные монеты, желательно четкой чеканки. Четвертое — итальянские и фламандские примитивы. И наконец, подумать о том, как добыть шедевры великих мастеров голландской, итальянской и испанской школ.[7] Музеи не охраняются, это проверено, а вам будет указан канал переправки ценностей за рубеж.

Базырев сел на стул верхом, небрежно отпихнув ногой задумавшего было поиграть с ним кота. Почесал ногтем мизинца светлую бровь, помолчал, раздумывая.

— У вас действительно нет здесь родных и знакомых? — наконец спросил он у Невроцкого.

— Зачем мне обманывать?! Я раньше жил там, где теперь Польша.

— А в Гражданскую?

— Почему вы спрашиваете?

— Хочу знать, не были ли вы в Белой армии, особенно интересно — не оставили ли вы по себе где-нибудь долгой и печальной памяти?

— Не оставил свидетелей… — Алексей Фадеевич налил себе водки, выпил, не предлагая хозяину. — Не волнуйтесь, я не участвовал в боевых действиях. Я все время был в тылу. У красных… Что, есть серьезные возражения против предложенного?

— С музеями подождем — это государство! Реальнее Церковь. Опять же, разные толки среди обывателей, распространение всяких слухов через богомолок… Узнаю своего знакомого, — желчно усмехнулся Базырев, — он не изменяет себе.

— О чем вы?

— Так…

Юрий Сергеевич вспомнил пятнадцатый год, когда его называли совсем по-другому. Петроград, роскошный кабинет в одном из особняков и его хозяина, рассуждающего о вере русских в чудотворные иконы. Усилием воли отогнал эти мысли — приказ, а ему привезли именно приказ, которого он ожидал много лет, надо было выполнять. Его старый знакомый не забыл своей идеи — попытаться распилить большевистский режим изнутри.

Хорошо, когда есть кому претворять в жизнь твои замыслы, созревшие в тиши кабинета. И хорошо, наверно даже правильнее сказать — еще лучше, когда можно наблюдать за процессом претворения их в жизнь издалека, полностью будучи уверенным в собственной безопасности. Рискуют другие, а ты попиваешь шампанское или коньяк, как его знакомый, теперь, наверное, сильно располневший, с поседевшими усами и ставшими еще более резкими морщинами, идущими от крыльев носа к губам. А может быть, этот человек, с орехового цвета выпученными глазами, уже переехал в свое поместье, а вместо него сидит в кабинете здания, занимаемого разведывательной службой Империи, совсем другое лицо, которое даже невозможно себе представить, потому что никогда его не видел. Листает секретные бумаги, отдает приказы о проведении операций, задуманных и спланированных еще его предшественником. Да что гадать! Вот он, лысоватый крепкий человек, сидящий напротив него за столом, принес весть из совсем другого мира, враждебного этому, в котором вынужден жить Юрий Сергеевич. Принес и ждет ответа. И ответ может быть только один. Иначе…

— Так, — повторил Базырев, — не обращайте внимания. Немного личных воспоминаний… Давайте-ка лучше отправляйтесь спать с дороги. Завтра будет день и будет пища. У вас есть револьвер?

— Зачем вам?

— Не пальните в меня, если я ночью буду ходить по дому. Бывает, не спится. Постараюсь не тревожить. А оружие зря с собой не таскайте по городу. Мало ли что.

— Спасибо, учту.

Базырев зажег лампу — закат почти догорел, и в комнатах стало сумрачно. Проводил Невроцкого в его комнату, показал, где постельное белье, и, пожелав спокойной ночи, вернулся к столу. Налил рюмку водки, выпил не закусывая и потом долго курил, задумчиво глядя невидящими глазами на тянущуюся от горящей папиросы сине-серую ленточку дыма…

* * *

Мальчишка лет восьми вывернулся из-под ног совершенно неожиданно. Вывернулся и метнулся к деревянным прилавкам небольшого рынка, недалеко от Смоленской.

Следом, толкнув Федора так, что он едва устоял на ногах, кинулся рыжий парень, по виду приказчик, с зажатым в большем кулаке медным безменом. Быстро догнав мальчишку, он схватил его за ворот рубашонки, рванул, сбив с ног, занес над головой руку для удара:

— Убью, змееныш!..

Греков, быстро шагнув вперед, едва успел перехватить толстое, поросшее жесткими черными волосами запястье.

Приказчик, не выпуская мальчишку, недоуменно оглянулся — на Федора уставились подернутые туманной хмельной пленкой маленькие светлые глазки.

— Уйди…

Федор резко дернул парня на себя. Тот, не удержав равновесия, выпустил мальчишку, сразу исчезнувшего в толчее. Упал, звякнул, покатившись по земле, медный безмен. Торговцы за прилавками, радостно осклабившись нежданному развлечению, ожидали продолжения драки.

Приказчик быстро поднял безмен и, шагнув к Грекову, просипел:

— Ну, господин-товарищ, сапоги лизать будешь!

Он широко размахнулся и… сел на землю, сбитый с ног коротким ударом в живот. Сгоряча, не чувствуя за хмелем боли, снова вскочил, по-бычьи наклонив кудлатую голову, ринулся на противника, стремясь снести его своей массой.

Федор отпрянул в сторону. Приказчик навалился с разбега грудью на чей-то прилавок, посыпались на землю разложенные товары, тонко взвизгнула стоявшая рядом женщина.

Обведя глазами прилавок, парень увидел остро отточенный нож, потянулся к нему рукой. С лиц торговцев медленно сползли ухмылки. Запахло смертоубийством. Федор подскочил, дернул парня за жилет, оттаскивая от прилавка, не давая взять нож. Приказчик вырвался, жилет и рубаха с треском лопнули на спине. Неуклюже развернувшись, он пошел на Грекова, тяжело дыша от ярости. Отступать было некуда. Федор привычно увернулся от пудового кулака, нацеленного ему в переносицу, и ударил в ответ. В корпус, в голову! Парень рухнул.

— Прекратить! — Федора схватил за руку подбежавший милиционер. — Почему драка?

Разом загомонили притихшие было торговцы и торгашки. Приказчик тяжело сел, осматриваясь вокруг ничего не понимающими мутными глазами.

— Пройдемте… — милиционер потянул за собой Грекова. — Свидетели есть?

Торговцы примолкли — связываться с властью они не любили ни по какому поводу. И кто знает, что за люди подрались? Один, похоже, из своих — коммерческий человек. А другой? Одет в полувоенное, приличные сапоги.

Вон как ловко ухайдакал приказчика, не посмотрел, что тот и выше, и шире в плечах, и, наверное, сильнее. Нет, ближе к своему лабазу — спокойнее.

— Есть свидетели? — громко повторил милиционер.

— Есть… — неожиданно откликнулся чей-то голос. Раздвинув собравшихся зевак, к милиционеру протиснулся пожилой человек, по виду рабочий. — Я свидетель. Ты этого парня не держи, не убежит он, — по-свойски обратился рабочий к милиционеру. — Того, побитого, бери, и пошли.

Милиционер нерешительно выпустил руку Грекова и помог встать приказчику. Зеваки начали разочарованно расходиться — больше ничего интересного не предвиделось…

* * *

— Что же вы, товарищ Греков? — рассматривая удостоверение Федора, язвительно спросил дежурный в милиции. — Сами работник Московского уголовного розыска, а руки распускаете. Нехорошо…

— Ага! Одна компания… — пьяно затянул сидевший на лавке побитый приказчик. — Ваша власть — бей в морду кому хочешь! Раньше полиция била, теперича вы бьете…

— Помолчи лучше, — оборвал его рабочий. — Этот, — он показал на размазывавшего по грязному лицу пьяные слезы приказчика, — мальчонку хотел прибить. Да… И убил бы, если бы товарищ не вступился.

— А где же мальчишка? — недоверчиво прищурился дежурный.

Федор понуро молчал.

— Убежал, — ответил за него рабочий. — Вы лучше торгашом займитесь, а товарищ правильно действовал. Нельзя таким нэпманам воли давать!

— Вы сами-то кто такой? Документы есть? — поинтересовался дежурный.

— Имеется… — рабочий положил перед ним документ. — Перфильев Яков Иванович, депутат Моссовета от рабочих Рогожско-Симоновского района. Этот потомок черной сотни, — он кивнул на притихшего приказчика, — натворил бы делов. Жируют на шее рабочего класса!

— Разберемся, — подобрался дежурный. — Ладно, товарищи, можете пока идти, понадобитесь — вызовем…

На улице Перфильев догнал ушедшего вперед Федора, взял за локоть:

— Не узнал?

Греков остановился, всматриваясь в лицо Якова Ивановича.

— Н-нет, не помню.

— Ну, может, и немудрено, больше десятка лет прошло. Вспомни, завод Гужона, кружок, тринадцатый год…

— Дядя Семен? — все еще не веря, спросил Федор.

— Я, Федя, я… — Перфильев обнял его. — Это тогда меня дядей Семеном звали. Сам понимаешь, работали в подполье. А я тебя сразу признал. Ну, рассказывай, где ты, как? Мать жива? Привет передай. Значит, в милиции теперь?

— Да… Недавно в уголовный розыск направили. В ЧК работал, дрался с Юденичем, с Деникиным, добивал Врангеля, потом ликвидировал бандитизм на юге. Теперь в Москве. И вот такая оказия. — Греков помрачнел.

— С классовой точки зрения, всыпал ты ему, конечно, правильно. Можно было и еще добавить. А с другой стороны: кто ты есть? Сотрудник рабоче-крестьянской милиции — это зеркало Советской власти! Понял? Тут, конечно, не так, как на фронте или с бандами, но и здесь свой фронт, и если ты, воюя на нем, оттолкнешь человека от нас, он прилепиться может к врагам, которых и так хватает… Знаешь что, пойдем-ка ко мне, попьем чайку из самовара, потолкуем. У тебя, небось, и знакомых-то в Москве нет?

— Старых не осталось — кто где. Но есть один друг, с Гражданской, Черников Анатолий. Может, слышали? В газете работает. Он у нас в Десятой Красной армии тоже газету для бойцов выпускал. За приглашение спасибо, Яков Иванович, хоть и ненадолго, а зайду.

* * *

Вечером протрезвевший и злой приказчик пришел к складу за магазином Тихона Ивановича Кудина.

Разгружали товар. Хозяина не было. Стоя рядом с широко распахнутыми складскими дверями, распоряжался правая рука Кудина — Иван Федотович Алдошин, пожилой, аккуратно одетый человек с хитрыми глазами. Он молча окинул взглядом приказчика, отметив про себя синяк на подбородке и рваный жилет. Подозвал кивком головы.

— Что, голубь, нашумел?.. Молчишь? То-то… Завтра в Покров собирайся, там пока побудешь. И мальца этого не трожь!

— Да я… — начал было приказчик.

— Тихон Иваныч велел! — оборвал его Алдошин. — Нам с милицией дело иметь ни к чему. Скажи еще спасибо. Иди.

Приказчик прошел в открытые ворота склада, небрежно отодвинув мальчишку, подметавшего пол. Тот сжался, ожидая удара.

— Не боись, не трону… — жадно хлебнув воды из носика большого медного чайника, стоявшего на столе, приказчик отер рот ладонью. — Сучья власть!.. Нашлись у тебя защитнички из уголовного розыска! Мораль мне читали, гляди, так еще и в тюрягу угодишь. Чо вылупился? Они теперя таких, как ты, за свой счет ростить будут, как жа — сироты! Хлеб только на тебя переводят… А ну, пошел с моих глаз!

* * *

— Гостей принимаете? — Базырев вошел в комнату. За ним следом появился Невроцкий.

Антоний, сидевший за столом, поднялся им навстречу.

— Вам всегда рады… Павел, подай стулья! Присаживайтесь, сейчас сообразим чего выпить и закусить, самоварчик поставим.

— Неплохо устроились. — Невроцкий, быстро оглядев комнату, задержал взгляд на иконах в правом углу, под которыми горела лампадка. — Веруете?

— Человек слаб… — криво усмехнулся Антоний, — защиты ищет. Но где ее теперь взять? Власти и раньше не очень жаловали — правда, попроще было, теперь же и вовсе любви к ближнему своему не сыскать промеж людей. А Бог, Он все видит.

«Не прост человечек. Ох, не прост. Вон как заворачивает. Экий философ-демагог, — подумал бывший ротмистр отдельного жандармского корпуса Алексей Фадеевич Невроцкий. — Судьба! Раньше раздавил бы его, как таракана, и глазом бы не повел. А теперь сяду с ним за стол водку пить и буду вместе дела делать».

Павел принес кипящий самовар, поставил на стол. Антоний достал бутылки, хлеб, сало, миску с квашеной капустой, вареные вкрутую яйца.

— Чем богаты… Садитесь. Павел, налей гостям.

— Далеко забрался, — кладя себе на тарелку закуску, недовольно сказал Базырев, — у черта в зубах живешь. Еще квартира есть, ближе к городу? А то пока на твой Лосиный Остров добирались…

— Найдем, если надо будет. — Пашка разлил водку. — Ваше здоровьице!

«Теплая компания», — закусывая тающим во рту нежным салом, Невроцкий исподтишка разглядывал новых знакомых.

Антоний — средних лет, возраст даже трудно определить, можно дать и сорок, и тридцать пять, и под пятьдесят, в зависимости от выражения его подвижного лица с наглыми и хитрыми глазами; высокий, длиннорукий, одет с претензией на моду, аккуратно и чисто — легко принять за нэпмана средней руки; на пальце небольшой изящный золотой перстень.

«Украл где-нибудь», — решил про себя Алексей Фадеевич.

Пашка, наоборот, одет с броским воровским шиком, ярко, как попугай. Жирно блестят набриолиненные волосы с ровной ниткой пробора, тщательно подбритые усики над тонкими, злыми губами. Взгляд пустой и жесткий. Наметанным глазом Невроцкий определил, что под пиджаком у встретившего их еще на станции пригородного поезда Пашки спрятано оружие.

«Надо будет заставить его одеться попроще, а то слишком бросается в глаза, — подумал Алексей Фадеевич. — М-да… Сидим вот, выпиваем. Юрий Сергеевич, который совсем не Юрий Сергеевич, а черт его знает кто такой на самом деле и как его там кличут. Бывший жандармский офицер и главарь банды уголовников со своим ближайшим подручным. Такая вот история… Каждый из нас ненавидит существующую власть по-своему, но одинаково сильно. Каждый хочет своего. И каждый продаст другого, спасая свою шкуру. Теплая компания… До чего докатился ротмистр Невроцкий, — с какой-то слезливой жалостью подумал о себе Алексей Фадеевич, — пить с уголовниками и агентом иностранной разведки. Мерзость! И это я, русский дворянин, сижу здесь, с ними? Хотя Базырев у себя на родине тоже, наверное, не из простеньких, а ведь сидит и глазом не моргнет, подлец. Как будто все так и надо. Дернул меня лукавый связаться с ними. Да теперь уж…»

Алексей Фадеевич, как всегда, лгал, лгал даже самому себе. Со старым знакомым Базырева — бывшим хозяином роскошного кабинета в одном из петербургских особняков — Невроцкий связался давно, еще до мировой войны. Именно он и помог Алексею Фадеевичу быстро продвинуться по службе, вовремя убраться из Польши при наступлении немцев, потом заботливо пристроил в Петроградское жандармское управление на работу, связанную с разъездами. Даже в сумятице революции и Гражданской войны старый знакомый не оставлял Невроцкого своим вниманием. Теперь сведения о «грехах» бывшего жандарма надежно хранились в сейфах секретной службы некоей Империи, как любил выражаться старый знакомый…

— Позвольте «дворяночку»? — протянув руку к пачке папирос, попросил Антоний.

— Пожалуйста, Николай Петрович… — Базырев угостил всех папиросами. Закурили.

— Дело есть, — помолчав, начал Базырев. С удовлетворением отметил, как сузились хищно глаза Антония и, не умея себя сдержать, нетерпеливо заерзал на стуле Пашка Заика. — Крупное дело… — со значением, медленно повторил Юрий Сергеевич, — очень крупное. Широкое. Надо людей, но не много. Лишние люди — лишние разговоры. В дело брать будем втемную, не посвящая во все детали, а только на выполнение отдельных поручений. Есть ли люди?

— Как не быть. Фартовые ребята еще не перевелись. Но долю от добытого какую-никакую, а давать им придется. — Антоний медленно обвел глазами сидящих за столом, отмечая, как они реагируют на его слова. — И, как всегда, вы должны обеспечить нам работу без проигрыша. Что за дело?

— Денежное, — лаконично пояснил Юрий Сергеевич, воздержавшись от изложения подробностей.

— Банк бомбить? — не удержался Пашка. — Помню, в семнадцатом шниферы[8] в Харькове отбомбились. За всю масть — на два миллиончика!

— Банк — это непросто, — приминая в грязной тарелке окурок папиросы, сказал Антоний. — Балеринку[9] надо хорошую, да и не одну, а то сделают такую, что дырку провертишь с гривенник величиной, а надо с пятак, иначе килечник[10] не войдет и шкапчик не вскрыть. Надо знать, где блинов[11] побольше, какая охрана, заранее иметь планы хранилищ… И мокрое это дело, если охрана есть. К тому же не наш закон банк брать, мы по другой части.

— Верно рассудил: банк нам ни к чему — это против государства. Сразу свору легавых спустят по следу, не старое время. — Юрий Сергеевич засунул пальцы за проймы жилета, по-хозяйски развалившись на стуле.

Внимательно слушавший Невроцкий с какой-то ревнивой злостью отметил, что непонятные ему тарабарские слова блатного жаргона — «музыки» — воспринимаются Базыревым как само собой разумеющееся, давно и хорошо знакомое.

— Согласен… — Антоний бросил в рот щепоть квашеной капусты, пожевал. — Тогда, если не банк, не пойму, куда вести нас хочешь? Неужто по старым следам?

— Угадал, Николай Петрович, именно по старым следам, по храмам, в настоящее время плохо охраняемым. Церковь теперь вне государства, каторги у большевиков нет, анафеме тебя не предадут, а у долгогривых попиков добра хватает. Почему его не взять?

— Маклака,[12] боюсь, не найдем на церковное золотишко. Народец мельчает, — покачал головой Антоний.

— Ну, об этом моя забота, — успокоил его Базырев, — главное — взять, а куда деть будет, придумаем. Но кроме металла и камней нужны хорошие иконы, особо старого письма: владимиро-суздальского, новгородского, северного, если выгорит, то и московской школы Ушакова. Как?

Пашка натужно сопел, не решаясь влезть в разговор. Чувствовал — дело пошло серьезное, мешать нельзя, договариваются хозяева: больший с меньшим.

Бывший жандармский ротмистр молча курил, переводя глаза с задумавшегося о чем-то Антония на смотревшего с легкой улыбкой Базырева, смотревшего вроде на всех и ни на кого в отдельности.

Сейчас сухопарый, блондинистый Юрий Сергеевич почему-то напомнил Невроцкому кота Ангела — ленивый прищур глаз, мягкая, расслабленно-безразличная поза и в то же время — готовность мгновенно собраться, выпустив когти, вцепиться и рвать, рвать…

«Съехать надо от него на другую квартиру, — решил для себя Алексей Фадеевич. — Взять побольше денег и съехать. И новую квартирку потихоньку себе приискать, еще одну, о которой ни Базырев, ни эти дельцы уголовного мира ни сном, ни духом знать не должны, — береженого Бог бережет!»

Невроцкий давно привык постоянно беречься — иначе не вытянул бы всего выпавшего ему на долю за последние годы. Теперь новый зигзаг в его судьбе, новые хлопоты, новые обязанности. Сводить знакомство с ВЧК он совсем не хотел, но жизнь — штука круглая. Это Алексей Фадеевич вывел для себя тоже давно. Не без некоторых оснований считая себя человеком достаточно искушенным в сыске, он по опыту знал: такое знакомство может состояться и заочно, без его участия и помимо его желания. Кто гарантирует, что этот сопящий, как закипевший самовар, Пашка не захочет после задержания его облегчить свою участь чистосердечным признанием товарищам из ЧК? На первом же допросе и «отдаст человечка», как любили говорить в жандармском корпусе. Кто ему ближе — Антоний или он, Невроцкий? Из-за Антония Пашку блатные дружки потом и прирезать где-нибудь под забором могут, а из-за него? Нет, все надо проверять и беречься самому, только самому. И смотреть за всеми в оба, ничего не пропуская…

— Положим, есть на примете кое-что стоящее, — наконец нарушил затянувшееся молчание Антоний, — но сначала обговориться надо, как делиться будем.

— По-христиански… — с ехидной усмешкой ответил Базырев. — Волнуешься, боишься остаться внакладе? Не бойся — всем хватит.

— Придется платить за переработку. Церковный металл в изделиях никто не возьмет: не пойдешь с кадильницей или с ризой. Камни и жемчуг с окладов, конечно, сбыть проще. Если там деньги будут, тоже, а вот переработку учти, Юрий Сергеич. Может, на себя расход возьмешь?

— Видно будет по тому, как дела пойдут, а то, знаете, как говорится: хорошо море с берега! Нечего загадывать. Надо начинать.

— Начнем… — заверил его Антоний. — Налей-ка, Павел, выпьем с почином. Да, а приятель ваш, он что — с нами работать наладится или как?

— С вами, с вами… — засмеялся Базырев. — Человек опытный, лишним не будет, а помощь может большую оказать. Ясно?

— Это что же, вроде как приглядывать за мной? — обидчиво насупил брови Антоний, беззастенчиво разглядывая Невроцкого.

— Считай, что так, — спокойно согласился Юрий Сергеевич. — И упаси тебя Господь его ослушаться. Ты меня знаешь.

— Понял… Как вас величать прикажете? — Антоний повернулся к Алексею Фадеевичу. Тот, нащупав под столом ногу Базырева, незаметно наступил на нее.

— Николаев, Александр Петрович, — глядя прямо в глаза Антонию, сказал Невроцкий.

— Во, как в сыскном доложили… — осклабился бандит. Пашка тут же угодливо засмеялся следом за ним. — Раньше как говаривали: у человека три вещи есть, и те не его: душа — попам, тело — докторам, а паспорт — полиции. Нам паспорт ваш ни к чему, а по фамилии не зовем. Имя-отчество употребляем для разговоров промежду собой, а для других?

— Что для других? — не понял Невроцкий.

— Он интересуется: кличка у вас есть? — с милой улыбкой пояснил Базырев.

— Клички у собак… — обиделся Алексей Фадеевич. — Но если вам так хочется, то извольте псевдоним — Банкир.

— Псевдоним у литераторов, а у нас кликуха! Ее поменял — и вроде нет тебя, а уже другой человек. Так-то вот. Ну, Банкир, за удачу, чтобы фарт пошел! — Антоний поднял стакан с водкой…

* * *

Возвращались поздно вечером. Голова у Невроцкого гудела от долгих разговоров, пересудов, обсуждений планов предстоящих дел; он устало прикрыл глаза, развалившись на жесткой лавке вагона пригородного поезда; покачивало, хотелось вздремнуть под мерный стук колес.

Сидевший рядом Базырев с букетом полевых цветов в руках — ни дать ни взять дачник, возвращающийся в Москву после приятно проведенного за городом дня, — внимательно оглядев почти пустой вагон, тихо толкнул плечом Алексея Фадеевича. Тот открыл глаза:

— Что?

— Завтра переберетесь на другую квартиру. Я уже договорился. И еще — ваш наган хорош, но в случае чего… возьмите у меня кольт. Дарю. Очень приличный калибр, затылочный предохранитель на рукояти, точный бой. Как стреляете?

— Когда-то, в полку, был первым среди офицеров.

— Прекрасно. Патроны разрывные — то, что нужно. При малейшей опасности провала или угрозе задержания ваша задача будет всех их… До одного! Антония первым…

* * *

Андрей Воронцов проснулся поздно. Первое, что увидел, открыв глаза, — палка с отполированной его ладонью рукояткой, прислоненная к кровати. Во сне он видел себя молодым: нет, он и сейчас не стар, но понятие молодости с некоторых пор сконцентрировалось для него только в том времени, когда у него еще не сидел в груди немецкий осколок, когда он не ходил, припадая на искалеченную ногу и тяжело опираясь на палку.

Да, видел себя во сне молодым… Гремела музыка, блестел навощенный паркет, и он легко танцевал, а вокруг горели огни, много огней, сверкали подвесками люстры, переливалась разноцветными светлячками фонариков новогодняя елка, слышался смех, лилось в бокалы шампанское, звенел хрусталь…

Опять тот же сон. И то же пробуждение — его комната на Ордынке, остатки вчерашнего ужина на столе, недопитая бутылка вина, два грязных бокала простого стекла.

Он скосил глаза — Ангелина спала, по-детски полуоткрыв рот. Кто она ему — жена? Нет, она то приходит, то уходит, они не требуют друг от друга ни клятв, ни отчетов, у них нет будущего. Общего будущего, а это, наверное, главное в отношениях между мужчиной и женщиной.

Так кто же она — друг? Может быть, слишком давно они знакомы, еще с довоенной поры. Да полно, не хватит ли обманывать самого себя — может ли быть между ними дружба, между ним и Ангелиной?

Нет, видно, и не друг, а так — прибился случайно один старый знакомый к другому, ища в нем хотя бы остаток, пусть и бредовый, ущербный, покалеченный, того безвозвратно ушедшего мира, в котором они жили и который оба никак не могут забыть. Одинокие люди бывают сентиментальны, особенно если через много лет встречают вдруг то, что было им когда-то дорого.

Дорого? Врешь, осадил он сам себя. Разве была тебе раньше дорога Ангелина? Нет! Она пела в хоре, в цыганском хоре, была молода и красива, а ты страстно желал ее любви, волочился, домогался и, получив свое, забыл, как забывают нечто ненужное, пустячное, зря обременяющее память. А теперь расплата, теперь ты ждешь новых встреч, хочешь хоть немного тепла и ласки, а потом ненавидишь и ее, и себя. Отчего? Кто знает?

Вчера вечером она пела старый романс. Он сидел, слушал, потом попросил спеть еще.

— Нет, не могу… — сказала она. — Мне все теперь видится таким давним, далеким.

— Будет тебе, — ответил он. — Не береди душу… Мне самому кажется, что раньше была не моя жизнь. Понимаешь? Не моя! А чья-то чужая, но я сумел тайком пробраться в нее, побыть в ней, словно подсмотрел со стороны. Видел, и все…

— Помню, какой ты бравый был. Шпоры звенят, погоны, сабля, шампанское, рысаки…

— Да, и похмелье в окопах, грязь, кровь. Наступление, отступление, лазареты, госпитали. Зачем все это было надо? Чтобы сидеть сейчас здесь? Когда я через четыре года встретил тебя на Сухаревке, сначала не узнал: только глаза твои. Думал, ошибся, ты ли это?

— Ох, Андрюша, и тебя нелегко было признать. Худой, голодный, в старой шинели. Жалкий…

— Я тогда думал, что уже все. Все! Ничего больше не будет. Вся Россия катилась в тартарары, на рысях — и в пропасть, и каждый хотел ее спасти: и белые, и красные. Даже мой дальний родственник — Толя Черников, и тот хотел. Пошел к красным, воевал. Вот уж о ком никогда бы не подумал. Помню, приходил он ко мне в госпиталь в шестнадцатом году: бледный, манжетики застиранные, стеснительный. — Воронцов закурил папиросу, глубоко затянулся. — Главное — он тогда нашел себя. Понимаешь? Нашел! В той неразберихе, которая творилась. А что было делать мне? Воевать не мог, да и не хотел. Ни за тех, ни за других. Думал покончить со всем разом… Ладно, скажи лучше, что у тебя общего с Николаем Петровичем? — неожиданно спросил он. — Неприятный тип. Какой-то ухватистый, пальцы, как грабли, которые гребут к себе, к себе… И его вечный спутник с повадками уголовника. Пашка, что ли? Нет, не думай, я не ревную, нет. Но зачем они тебе?

— Жить-то надо, Андрюша. Ну, продаю кой-чего помаленьку, спекулирую, как сейчас говорят, — она горько усмехнулась. — Не в работницы же мне идти на фабрику? Или на панель?

— Конечно, уж лучше спекулировать.

— А-а… — она махнула рукой и закуталась в шаль; забралась с ногами на кровать, сбросив туфли. Попросила: — Налей мне вина. Спасибо… Пела я раньше в хоре, а больше ничего и не умею. Жить не умею, как они… — Ангелина кивнула за темное окно, отпила из бокала, посмотрела через него на свет. — Может, нам уехать? Я иногда думаю: вот уедешь — и начнется новая жизнь. Давай уедем?

— Куда? — он тяжело встал, хромая, подошел к окну. Дернул шеей, так, словно нестерпимо жал воротник. Непослушными пальцами расстегнул пуговицы на рубашке. Сразу стало легче дышать. — А может, ты права? Иногда мне кажется, после всего произошедшего с Россией, что Пугачев был просто святой апостол. Не знали еще, как может быть, если все мужики разом. У-у, сермяжники! Душно мне здесь, понимаешь, душно! Сам себе противен делаюсь. Как иуда ругаю, свой народ. А за что? За то, что не пришел никто, не поклонился, не попросил: идите, мол, господин штабс-капитан Воронцов, примите бразды чего-то там, помогите, никак без вас не можем, не выходит… Нет, все у них вышло и без меня. Так пусть и дальше… Пусть сами командуют, строят свой социализм, а меня увольте. Увольте! Не хочу, не желаю.

Помолчал, уткнувшись лбом в темное стекло. Чего раскричался, перед кем? Перед Ангелиной? Нет, перед самим собой раскричался, себя убеждаешь. В чем? В том, что не хочешь ничего больше? Но стоит ли опять обманывать самого себя? Хочешь, да не можешь через себя переступить. Один раз собрался было, чуть не пошел проситься — на какую угодно службу, только бы опять в армии, пусть даже в Красной, но потом почему-то не пошел. Трудно объяснить, почему, даже себе. Хотя себе, наверное, труднее всего. Обернулся, поймал ее тревожно-вопросительный взгляд.

— Если соберусь, поедешь со мной?

— За границу?

— В какую заграницу… — он зло прихромал к столу, налил и себе вина, залпом выпил, стукнул по столешнице пустым бокалом. — Чего там делать русскому человеку, да еще хромому… Так, пустое, сам не знаю, чего говорю. Но хочется уехать. В Питер, в Тверь, в какой-нибудь захолустный чертов городишко, в конце концов, в неведомую губернию, где тебя никто не знает. Уедешь ли от себя, вот в чем дело?..

Все это было вчера. И одна встреча с ней удивительно похожа на другую, как не меняющийся, раз и навсегда заведенный ритуал. От этого тоже душно, а бросить ее, сказать, чтобы больше не ходила к нему, — выше его сил.

Воронцов сел на кровати, спустив на пол босые ноги; дотянулся до стола, взял из пепельницы недокуренную папиросу. Вспомнилось, как в кадетском корпусе они называли окурки папирос «чиновниками». Теперь забылись детские обиды, все кажется таким милым, подернутым легкой дымкой светлой грусти, как любые детские воспоминания. Может быть, это действительно были лучшие в его жизни годы?

Хорошо, что сегодня воскресенье — не надо идти на работу, думал выспаться, а в глаза как песку насыпали. И еще этот сон. Взбудоражил душу, словно бросили камень в стоячую воду, подняв всю отстоявшуюся муть со дна. И катит она теперь к горлу.

Сзади заворочалась, проснувшись, Ангелина. Он примял папиросу, повернулся. Она, полусидя, собирала в пучок на затылке свои пышные волосы, зажав шпильки губами. Он осторожно вынул шпильки, поцеловал ее, ощутив мягкую податливость теплых губ, ответивших на поцелуй.

— Хочешь, кофе сварю? — Ангелина высвободилась из его рук, легко встала, нащупывая ногами туфли.

— Зачем? Чтобы на запах полдома сбежалось? Как это — скромный конторщик дровяного склада Воронцов пьет по утрам натуральный кофе?! Да еще остатки нашего пира увидят. Нет, нам жить тихо надо. Чаю выпьем, ветчина осталась, масло. На завтрак хватит.

— Как знаешь, — она быстро влезла в платье, начала прибирать на столе.

— Вечером придешь?

— Ты хочешь, чтобы я пришла?

— Я спрашиваю, придешь или нет?

— Не знаю… — она помедлила. — Может, приду, но поздно. Давай лучше завтра, а то у меня вечером дела. Николай Петрович просил помочь.

* * *

Трудное для Страны Советов время. Очень трудное. Кончается Гражданская война, а в тылу Западного фронта, где идет борьба с белополяками, поддерживаемыми иностранными интервентами, одна за другой появляются банды, оставляющие за собой кровавые следы. Семнадцать тысяч сотрудников рабоче-крестьянской милиции были направлены на борьбу с бандитизмом в 1921 году.

Иностранные разведки, пытаясь дезорганизовать хозяйственную жизнь страны, помешать восстановлению разрушенных Гражданской войной транспорта, заводов, фабрик, забрасывали в страну фальшивые деньги. Борьба с фальшивомонетничеством тоже была на плечах уголовного розыска.

Борьба со спекуляцией, наркоманией, налетчиками, ворами всех мастей, мошенниками — все это входило в обязанности сотрудников рабоче-крестьянской милиции. И еще — борьба с беспризорностью, борьба за будущих граждан свободной России.

Десятого апреля 1922 года приказом наркома внутренних дел Феликса Эдмундовича Дзержинского Уголовный розыск РСФСР был подчинен непосредственно наркому. В то же время, в целях дальнейшего усиления борьбы с преступностью, на всей территории РСФСР создана единая система уголовного розыска: в губерниях — подотделы, в уездах — отделения, в волостях — уголовно-розыскные столы. В городе Москве сохранено Управление уголовного розыска — МУР.

Значительное внимание было уделено искоренению бандитизма. В 1923–1925 годах уголовный розыск полностью ликвидировал действовавшие на территории от Поволжья до Иркутска банды Пыжьянова, братьев Ткачей, Михаила Осинова, Бенковича, Слесаренко, Токарева; уничтожил банду «Хорьки», орудовавшую на территории Самарской, Царицынской и Саратовской губерний. Уголовный мир начал уходить в подполье.

Окреп, вырос, приобрел силу и опыт уголовный розыск рабоче-крестьянской милиции…

* * *

Мелкий дождь, зарядивший с раннего вечера, такой малозаметный — почти водяная пыль, — все же успел к ночи основательно вымочить весь город, скопиться лужами между тротуарами и мостовыми, глянцево блестевшими под фонарями круглыми спинами булыжников. Полосами растекалась грязь, оставшаяся от колес ломовых телег. Рельсы трамвайных путей казались сделанными из вороненой стали. В сыром воздухе плыл густой запах цветущей сирени.

По скудно освещенной улице неторопливо шли четверо — трое мужчин и одна женщина, закутанная в большой темный платок.

Один из мужчин шел под широким темным зонтом. Двое других, посмеиваясь про себя, косились на него, но молчали.

Мимо, цокая копытами, пронесся запряженный в экипаж на дутых шинах рысак. Озабоченный чем-то кучер даже не взглянул в сторону прохожих. И опять тишина, только слабый шорох дождя да шарканье ног по тротуару.

Идущий впереди мужчина под зонтом придержал шаг, поравнялся с другими.

— Там недалеко трамвайный круг… — прокашливаясь, негромко сказал он.

— Знаю… — сипловатым голосом ответил ему высокий, державший под руку закутанную женщину. — Не беспокойтесь, не впервой.

Мужчина под зонтом хмыкнул и снова пошел вперед. На углу улицы он остановился, вглядываясь в темную громаду здания на другой стороне перекрестка.

— С-стромынская… — хлюпнув носом, сказал подошедший сзади.

— Расходимся… — скомандовал высокий, — ну, давай.

Он подтолкнул вперед закутанную в платок женщину. Та, не оглядываясь, направилась к темневшему зданию. Помедлив немного, мужчины пошли за ней…

* * *

Негромко напевая себе под нос молитвы, Мария Канищева быстро отсчитывала узловатыми, скрюченными ревматизмом пальцами монеты. Петь на людях она стеснялась — не дал Господь голоса, чтобы рвался ввысь с клироса, под купол, потом еще выше, под небо, подобно ангельскому пению. Слух был, а голоса не было. Но сейчас, когда она была одна в огромном темном храме, освещаемом только огнями неугасимых лампад да свечой, горевшей перед ней, стесняться было некого — ведь осудить могут только люди.

Сбилась со счета за своими мыслями. Пришлось начать сначала. Снова проворно задвигались старческие пальцы, перебирая медяки и редкое серебро.

Скудеет поток подношений, скудеет: другие времена — народ в храмы стал ходить реже, иные заботы мирян одолевают. О хлебе насущном, об устройстве судьбы своей, да мало ли забот у каждого смертного? Хорошо еще, доход от свечей идет, но те деньги забрали с вечера.

Оставаться одной в храме ночью Марии было не страшно — привыкла за годы. Может, тоже ушла бы куда-нибудь, как молодые, полные сил, у которых вся жизнь еще впереди, но куда пойдешь? Ее жизнь здесь, при монастырском храме, прошла, а теперь менять ее и боязно, и, честно говоря, не хочется: все так привычно, размеренно. Куда податься в миру ей, больной, одинокой старухе? Наняться в няньки? Да кто наймет-то еще? Своих детей никогда не было, чужих тоже не нянчила на руках, ни сказок, ни песен детских не знает, а те, что слышала от матери в детстве, давно забыла.

Строят теперь, говорят, много. Но и на стройке чего ей делать? Слаба, стара, даже кашеварить как следует не умеет. Может, конечно, стирать, гладить, мыть, медяки вот считать. Однако, кроме как здесь, кому это надо? Живешь при богадельне — и живи, а ночи, они у стариков бессонные. Кому долгие, а кому и коротки, если дело есть: монетки посчитать, огонь в лампадках приглядеть, где надо — фитильки поправить, почистить толченым кирпичом да мелом подсвечники. За день молящиеся-то — не смотри, что меньше ходят — и грязи на ногах нанесут, надо пол тряпкой протереть. Так ночь пройдет, а там и заутреня.

Свеча оплывала. Черная, обгорелая нитка фитиля согнулась, зачадила — и воск не тот, и нитки на фитиль…

Поплевав на пальцы, Мария сняла нагар, прилепила свечу поближе. Ссыпав пересчитанные медяки в полотняный мешочек, взялась за вторую монастырскую кружку.

Стук в двери раздался неожиданно. Тихий, приглушенный шумом дождя за высокими окнами, закрытыми ставнями, он почему-то гулко разнесся по пустой громаде храма.

Старуха подняла голову, прислушиваясь: не померещилось ли? Стук повторился.

Постояв в нерешительности — кто может стучать в закрытый храм в такую поздноту? — Мария все же взяла свечу и, прикрывая жидкий язычок пламени ладонью, подошла к дверям, закрытым изнутри на массивный засов, который был просунут в толстые кованые петли-проемы.

Приникла ухом к дубовой створке дверей, вслушиваясь в ночь. Снова постучали. Привстав на цыпочки — мала росточком, — Мария дотянулась до зарешеченного оконца-форточки, врезанного в двери, открыла.

— Кого послал Господь?

— Отвори, сестра… — донесся сквозь шум дождя жалобный женский голос.

Выпростав из-под темного платка, повязанного на голове, ухо, Мария снова дотянулась до оконца.

— Кто там? Чего тебе надо? — свеча оплывала, горячий воск неприятно жег пальцы, и старуха перехватила огарок поудобнее, боясь, чтобы он не потух. — Скажи, чего надо-то?

— Здесь сестра твоя во Христе… Отвори! Позволь помолиться у чудотворной иконы Иверской о здравии мужа моего… — жарко начала просить неизвестная женщина за дверью. — На одре тяжкой болезни он… Одна наша Небесная Заступница все может. На нее моя надежда. Отвори, сестра!

— Милая, ночь на дворе, закрыт храм. Приходи, родимая, к утрене! Господь с тобой, — Мария перекрестила зарешеченное оконце и хотела захлопнуть его.

— Не уходи, сестра… — женщина за дверью заплакала. — Господь велел помогать друг другу. Боюсь, не доживет мой муж до утра. Позволь помолиться, не лишай надежды.

— Не могу я, милая, не могу… — Мария, скорбно поджав губы, поправила платок. — Не проси. Моли лучше Господа о милосердии и приходи к утрене…

Зарешеченное оконце в тяжелых дверях стукнуло, захлопнувшись.

Было слышно, как женщина за дверями горько зарыдала. Марии стало жаль ее. Она немного постояла, прислушиваясь к доносившимся из-за двери рыданиям, повернулась, чтобы уйти: Бог милостив — все во власти Его.

За дверью раздался стон, что-то упало. Старуха снова открыла оконце.

— Эй, здесь ли ты?

Молчание в ответ. И снова слабый стон. Потом тишина. Шорох дождя по листве растущих во дворе тополей, перестук капель по карнизу, опять стон.

Ах, если бы можно было выглянуть в оконце в дверях! Да не достать никак. Что же делать?

Бесшумно отодвинув тяжелый засов, Мария мгновенье помедлила, решаясь, потом немного приоткрыла дверь.

Ничего не видно, темень. Налетевший порыв ветра тут же задул слабый огонек свечи.

Мария захлопнула дверь, прижалась к ней спиной, унимая сердцебиение. Быстро зажгла свечу и вновь приоткрыла створку двери.

— Где ты? — она шагнула на паперть, мокрую от дождя.

Слабый огонек прикрытой ее ладонью свечи осветил лежащую у ступенек лестницы женщину в темном платке, сползшем на плечи. Пышные волосы в мелких каплях дождя, бледное лицо, чуть вздрагивают закрытые веки.

Старуха сделала шаг к ней, протянула руку…

Из темноты метнулась чья-то фигура. Мария почувствовала, как сильные руки схватили ее, подняли на воздух, зажали рот, потащили обратно, в сухую темень храма, освещенного огнями редких лампад. Она замычала, болтая ногами, обутыми в старые мужские полуботинки. Попала по колену тащившему. Ее стиснули сильнее, грубо выругавшись сквозь зубы.

Женщина, лежавшая на паперти, быстро встала. По ступенькам взбежали еще двое мужчин — один, перед тем как войти в храм, сложил большой зонт, взял его под мышку и снял шляпу.

Лязгнул задвинутый изнутри засов. Смолк разом шум дождя. Мужчина с зонтом зажег еще пару свечей, прилепил их на край высокого подсвечника, стоявшего на полу.

Марию поставили на ноги. Гулко топоча каблуками, подошел высокий ростом, в надвинутой на глаза шляпе. Достал платок, высморкался. Канищева увидела у него на руках тонкие кожаные перчатки.

— Ну, старая… — сипло сказал он. — Где самое ценное? Покажешь?

Ладонь, закрывавшая ей рот, разжалась. Мария, набрав побольше воздуха в легкие, что было сил завопила:

— Помогите, гра…

Пашка, державший ее сзади, сильно ударил по голове рукоятью револьвера. Мария осела на пол; из-под платка потянулась темная струйка крови.

Заика зло пнул бесчувственное тело старухи ногой.

— Падла старая!

— Тише, тише! — остановил его Невроцкий, зажавший под мышкой сложенный зонт. — Убьешь еще…

Пашка Заика плюнул досадливо и кинулся к свечному ящику, на ходу доставая мешок. Быстро отыскав мелочь, не глядя ссыпал ее, взломал ящик. Разочарованно уставился в его пустоту.

— Кончай ерунду! — Антоний разбил стекло, прикрывавшее большую икону в дорогом окладе с жемчугом, ножом начал отдирать оклад. — Иди помоги! Где цыганка?!

— Я здесь… — из темного угла появилась Ангелина, выманившая Марию за двери.

— Снимайте с Пашкой. Быстро! Я в алтарь…

Антоний заторопился к алтарю. Невроцкий пошел следом за ним.

— Не забудьте про иконки, — негромко напомнил он.

— Счас, Банкир, счас… — Антоний зажег фонарь. Луч света заскользил по иконостасу. — Вот эта, эта тоже… И вон та, в углу. Сам выламывай, мне еще по металлу надо поработать. Давай, Банкир, не стесняйся…

Невроцкий, тяжело вздохнув, неуклюже полез к иконостасу. Антоний быстро скрылся в глубине алтаря; вскоре там звякнуло, что-то покатилось, металлически бренча по каменным плиткам пола.

Алексей Фадеевич, быстро приоткрыв дверь, ведущую в ризницу, недовольно спросил:

— Что тут у вас? Тише нельзя?

— Много… — Антоний с суетливой поспешностью бросал в мешок церковную утварь, тускло блестевшую в неверном свете потайного фонаря. — На переплавку все не отдашь, а оставлять — дурнем будешь.

— Берите все, — задумавшись на минуту, скомандовал Невроцкий. — Я тут одну знакомую фамилию на интересной вывеске видел. Думаю, часть сможем сбыть без переработки, а деньги не пахнут.

— Это точно! — хохотнул Антоний. — Деловой ты мужик, Банкир!

— Не фамильярничайте, — сухо сказал бывший жандарм. — Заканчивайте быстрее.

Он уже сложил иконы в свой саквояж. Пашка и цыганка тоже набили мешок. Вскоре из алтаря появился Антоний.

— Старуху связать — и в угол!

Мария, словно услышав его слова, застонала, пытаясь подняться.

— Быстро! — прикрикнул Антоний.

Пашка Заика, оставив в руках Ангелины мешок, подскочил к Марии. Коротко пнул ее сапогом в голову, потом в грудь. Она затихла.

— Мерзость какая! — не выдержал Алексей Фадеевич. — Неужели нельзя обойтись без садизма?

— Ты деньги-то любишь? — повернул к нему перекошенное лицо Пашка. В углах его рта запеклась слюна. — А они просто так не даются! Ты свои благородные замашки…

— Хватит! — прервал его Антоний. — Заткнись, чучело! Прав Банкир, нам мокрое дело ни к чему, зря только легавых будоражить!

Он подошел, нагнулся над Марией, взяв ее за руку. Пришлось снять перчатку. Пальцы уловили слабое биение пульса.

— Жива… Вяжите, и рот заткнуть. Да смотри, чтобы не задохлась.

Ангелина уже успела выскочить на улицу и ждала их на паперти, нетерпеливо пристукивая по каменным плитам церковного крыльца каблучками высоких шнурованных ботинок.

Перед тем как выйти, Антоний еще раз тщательно осмотрел все, поочередно освещая фонарем каждый угол. Оставшись, видимо, довольным, задул свечи, зажженные Невроцким, сунул их тоже в мешок. Выйдя, плотно прикрыл за собой тяжелую дверь собора. Взвалил, прикрякнув, на спину мешок с награбленным, быстро пошел прочь. Остальные кинулись за ним.

Дождь уже перестал, небо очистилось, проглянули редкие звезды, стало прохладнее, суше.

Когда подошли к ожидавшей их пролетке, на козлах которой дремал неопрятного вида хмельной старик, Антоний замедлил шаг, кивком головы подозвал Ангелину:

— Завтра встретимся, как всегда, в Охотном ряду, у церкви Параскевы. Потом найдешь Психа, передашь ему добро. Он знает, куда отнесть. И помалкивай…

Цыганка кивнула. Плотнее закуталась в свой необъятный платок и растаяла в сумраке переулка.

— Ну, садись, Банкир. Подвезем тебя до первой извозчичьей биржи. Чего в темень шататься по городу, только зря ноги бить. — Антоний положил мешки в коляску, забрался сам. Пашка влез следом.

Невроцкий решил принять предложение: квартиры, где он устроился на жительство, они все равно не увидят, а зря ходить действительно смысла нет. Пересядет где-нибудь по дороге на извозчика, и вся недолга.

Ткнули в спину дремавшего старика. Тот встрепенулся, хлестнул кнутом жеребца.

— Как управились? — прикуривая, спросил Антоний. Алексей Фадеевич достал из жилетного кармана часы. Затянувшись папиросой, взглянул на стрелки.

— За час сорок…

— То-то! — довольно засмеялся Антоний. Легонько тронул ногой лежавшие на полу пролетки мешки. — И добыча неплоха. С почином!..

* * *

Недалеко от Таганской площади беспризорники грелись у костра, разведенного под асфальтовым котлом, — чумазые, пестро одетые, а многие просто полуголые, в немыслимых лохмотьях, они расположились кружком у огня, не обращая внимания на редких в этот поздний час прохожих.

Проходя мимо, Федор невольно замедлил шаг — нет ли тут, среди них, того самого мальчишки, за которого он вступился около рынка на Смоленской? Лицо его он хорошо запомнил.

Нет, среди этих ребят, освещенных отблесками пламени костра, знакомого не было. Жаль…

За драку, несмотря на заступничество Якова Ивановича Перфильева — депутата и старого большевика, Федору все же влетело. Поделом, наверное. Знай, где и как поступать. Торговцы не рабочие, ты для них чужд, непонятен, страшен: взяток не берешь, водку на халяву, как прежние полицейские чины, не пьешь, подарков тебе домой носить не надо, а отвечать за неблаговидные делишки требуешь по всей строгости. И по закону!

Да взять хотя бы случай с мальчишкой. Старый полицейский чин в лучшем случае посмотрел бы с любопытством: чем дело кончится? А если бы приказчик прибил мальчонку, то сунули бы приставу «барашка в бумажке»; тот прислал бы городового — осмотреть тело с доктором вместе, осмотрели бы и решили — сам помер. Доктора, как правило, в таких случаях прятали глаза, отворачиваясь, или вообще не ходили. Но тем не менее…

Федор неспешным шагом шел по Большим Каменщикам — в давние времена здесь жили мастеровые, искусные камнетесы, принимавшие участие в постройке родовой усыпальницы Романовых — Новоспасского монастыря. Наверное, среди них был и далекий предок Федора, а может, и не каменщиком он был, а богомазом: писал иконы или растирал краски, готовил доски, покрывая их слоем левкаса, на котором под тонкой кистью живописца оживали потом библейские сюжеты и строгие лики святых. Кто знает?

Сейчас будет Глотов переулок, мрачная громада Таганской тюрьмы — еще одного наследия самодержавия, потом надвинется из темноты старое, темно-красного кирпича здание пожарной части с высокой каланчой. Останется справа белеющий в темноте Новоспасский монастырь, около которого раньше на Яблочный Спас устраивали шумные ярмарки.

А Федору идти левее, в Крутицкие переулки, — там его дом, там, сидя у керосиновой лампы с шитьем в руках, ждет его мать. Мама, добрая, милая мама. Сколько же она ждала его, пока он ходил по свету; и сейчас она так часто остается одна, тревожится, когда его долго нет, смотрит в окна, выходит на крыльцо, вслушиваясь — не раздаются ли в ночной тишине знакомые легкие и быстрые шаги сына.

Ничего, теперь он рядом, кончилась война, одолели все — и белых, и тиф, и голод. И вычистят свою землю от еще прячущейся по углам нечисти. Кому-то надо заниматься и этим, чтобы потомкам было жить легче и лучше.

Но материнские глаза все чаще и чаще останавливаются на его лице с немым, невысказанным вопросом. Да, ему уже за тридцать, а ни семьи, ни детей — то носило по всей земле, то много лет подряд воевал и сейчас, пожалуй, все еще воюет. Не нашлась его судьба, его суженая-ряженая: никак не встретит того единственного человека, чтобы на всю жизнь. Может, и не придется встретить никогда? А вдруг уже однажды встретил и тут же потерял? Отчего так часто и ярко всплывают в его памяти заброшенное кладбище на окраине маленького белорусского городка, тонкая женская фигурка в темном, торопливо сказанные слова, когда пытались уйти от полицейских и жандармов.

Но ведь он даже не видел ее лица, не знает имени! Кто она, откуда? Тогда не было возможности спросить: его поймали, осудили на вечную каторгу. В тюрьме и на этапе он интересовался у товарищей: не взяли ли кого еще после его ареста? Нет, никого. Значит, ей удалось уйти.

Недавно Толя Черников наконец помог отыскать адрес Сибирцева. Надо написать, расспросить: не может он не помнить Федора Грекова; холодного, сырого и мрачного склепа; каши, которую носил в солдатском котелке. Ведь именно Сибирцев сказал ему в ту памятную ночь о связном, который выведет Федора на железную дорогу. Значит, он, Сибирцев, знает, кто должен был прийти за ним к склепу той ночью.

Он напишет Сибирцеву, обязательно. И дождется ответа.

Вот и его переулок, горбатенький, мощенный булыгой, через которую все равно пробивается неистребимая травка спорыш. В детстве они почему-то звали ее поросячьей — этой травкой буйно зарастали дворы, пустоши и даже протоптанные тропинки. Трава его детства. Старый кривой тополь во дворе, на который отец привешивал ему качели, неказистые дровяные сарайчики, общие радость и горе рядом живущих небогатых людей, зарабатывающих на хлеб своим трудом.

Федор поднялся по скрипучим деревянным ступенькам крыльца, легонько стукнул пальцами в стекло окна, из которого через неплотно прикрытые занавески пробивалась полоска света. Услышав за дверью шаги, сказал:

— Это я, мама…

* * *

В XV и начале XVI столетия ходили по всей Руси монеты удельных княжеств: разные по размерам, достоинству, содержанию в них благородных металлов. Владетельный князь, пусть даже и небольшого удельного княжества, считал долгом чести пустить в оборот собственную монету, а уж купеческие города, разбогатевшие на заморской торговле, тем более. В славном Великом Новгороде, чьи купцы вели торг и с Ганзейским союзом, и со Скандинавией, и чуть не до краев света добирались с товаром, чеканили сто монет из одного серебряного слитка. Слиток тот по весу был как двести московских. Имели хождение и «порченые» монеты, которым ловкие дельцы обрезали края, экономя серебро и блюдя свою выгоду. Ну разве не обидно было все это великому московскому князю?

И в 1553 году решило московское правительство провести денежную реформу — стали по Руси ходить только те монеты, которые были отчеканены на Государевом монетном дворе. Били на монете герб Московского государства — Егория Победоносца, поражающего длинным копьем злого змия. Отсюда и назвали их копейными, а на тех, что достоинством поменьше, били всадника с острой саблей в руке. Называли те монеты и новгородками, и московками, и деньгой, а самые мелкие, с птичкой — полушками.

Своего серебра в России было тогда мало, и шли в Москве на чеканку денег монеты иностранные — талеры и гульдены, которые для Государева монетного двора закупали как товар. Звали те монеты на Руси ефимками. В том же XVI веке за двести ефимков давали всего три рубля. Время шло, серебро в России, да и во всем мире начали добывать в больших количествах, одна денежная реформа сменяла другую, появились и медные деньги, но серебро уже успело приобрести новую жизнь.

О мастерах Государева монетного двора Москва сохранила память в названии Серебряного переулка, что на Арбате, а о других мастерах серебряных дел память иная.

Максим Золотарев из города Калуги, Афанасий Ко-рытов из Ярославля, устюжанин Иван Жилин на весь мир прославили русских мастеров-ювелиров необычайной красоты изделиями из серебра. А какая техника работ: и гравировка, и чеканка, и фигурное литье, и золочение. Да мало ли умельцев было на Руси?

В XIX веке появились первые ювелирные фабрики; ювелиры-одиночки, не выдерживая конкуренции крупных предприятий, начали объединяться в артели или шли наниматься мастерами к новому хозяину. Только в Москве за короткое время создалось более тридцати ювелирных артелей.

Наступил новый расцвет ювелирного искусства в России, и большая заслуга в этом принадлежит мастерам-ювелирам Москвы и Петербурга.

В середине XIX столетия первое место в производстве уникальных ювелирных изделий из серебра занимала фабрика Сазикова. Он первый из всех русских фабрикантов-ювелиров обратился к сюжетам из русской истории и народной жизни — разнообразные скульптурные произведения, отличавшиеся тонкой работой и сложным композиционным решением, принесли фирме Сазикова заслуженную славу не только в России, но и за ее рубежами. Начиная с шестидесятых годов XIX столетия большой популярностью начала пользоваться продукция крупнейшего московского фабриканта Павла Овчинникова. До сих пор радуют глаз яркие, чистые краски эмали, причудливая форма ваз, кубков, табакерок, филигранная работа мастеров-ювелиров. По качеству и разнообразию изделий с фирмой Овчинникова соперничала фирма Хлебникова, выпускавшая, хотя и в меньшем количестве, украшенные эмалью высококачественные изделия в древнерусском стиле. Однако для мастеров-ювелиров, работавших в этой фирме, более характерны были чеканные и литые скульптурные произведения, воспроизводящие сценки охоты, деревенских гуляний и городской жизни. Первыми в мире русские мастера-чеканщики фирмы Хлебникова сумели достичь подлинной виртуозности в воспроизведении из драгоценного металла фактуры любого другого материала — ткани, дерева, кожи, плетения из лыка или прутьев.

Особое место среди ювелирных фирм конца XIX — начала XX века занимала знаменитая фирма Фаберже. Ее мастера впервые начали производить вырезанные из уральских, сибирских и кавказских полудрагоценных камней фигурки животных и людей. Изделия этой фирмы, выполненные с большим художественным вкусом, отличающиеся тонкой проработкой фактуры материала и всех деталей, по праву получили всемирное признание.

Высокой степенью мастерства отличались и работы мастеров-ювелиров фабрики С.И. Губкина. Он первый среди фабрикантов-ювелиров создал при своей фабрике специальные воскресные рисовальные классы для обучения молодых мастеров. Основная продукция фабрики — столовые приборы, чайная посуда, блюда, вазы для фруктов из серебра с хрусталем, ковши с чернью, кружки с резьбой — всегда отличалась большим изяществом и красотой.

В числе лучших фирм Петербурга стоит назвать фирму братьев Грачевых, выпускавшую тонкие, своеобразные эмалевые изделия и серебряные скульптурные произведения; одним из лучших петербургских ювелиров был и А.С. Брагин, основавший в 1888 году мастерскую серебряных изделий, в которой изготовлялись чайные и кофейные сервизы, охотно покупаемые во всех странах Европы, вазочки, сухарницы, чеканные чарки…

Но к драгоценным металлам тянулись и жадные, часто обагренные кровью руки. Не всегда легко удавалось сбыть краденую или взятую разбоем драгоценность — требовалась ее переделка, чтобы не узнали, не поймали за руку. Так и появились связанные с преступным миром подпольные ювелиры, которых прозвали серебряниками…

* * *

Старый серебряник Иван Васильевич Метляев жил недалеко от Хитровки. Найти легко: стоило только пройти от Хитрова рынка узким, зажатым доходными домами переулком на Яузский бульвар, немного спуститься по нему к Солянке, а там повернуть влево, к Яузе, к ее устью. И пожалуйста — большая церковь, а за ней, по бережку — домики, утонувшие в зелени густых кустов.

В одном из них и обитал Иван Васильевич, вдовый старичок с маленьким, сморщенным, как печеное яблоко, личиком и редкой, козлиной бородкой.

Давно отделившийся от него сын Алексей — грузный, в мать, с выпученными и вечно сонными глазами — занимался извозом; подкопив деньжат, прикупил кобылу, не новую, но еще крепкую коляску, вполне полноправно встал на биржу московских извозчиков, но отца не забывал. Что ни день — заглянет: то одно, то другое, то за самоваром посидеть, попить чайку, до которого оба Метляевы были большие охотники.

Вот и сегодня пришел с утра — день будний, работы немного, да и работать-то Алешка любил не очень.

Поставили самовар, начали чаепитие, перебрасывались редкими фразами — говорить особо не о чем, почти все переговорено, но Алексей держал в своей голове одну думку, хотел с родителем с глазу на глаз потихоньку перетолковать, да пока выжидал — все не было удобного момента начать нужный разговор.

Приметил сынок, что стал опять появляться в домике у отца знакомый вор-карманник Колька, прозванный Психом. Не так чтобы очень Колька Псих удачлив был или действительно входил в воровскую элиту, но деньги у него водились. Колька — вертлявый, с щербатым ртом, косой челкой, падающей на глаза, — никогда Алексею не нравился. Он уважал людей дородных, степенных, как таганские купцы или охотнорядцы, которых привык видеть с детства. Коммерческие люди — сила! Но опять же не в этом дело: зачем, зачем к родителю ходит Колька? — вот что не давало покоя Алексею.

Устроив поудобнее на растопыренных толстых пальцах блюдце с чаем, Алексей понемножку откусывал крепкими зубами от маленького куска сахара и шумно прихлебывал из блюдца, то и дело поглядывая на отца. Тот, повесив полотенце на шею — утирать пот, истово пил огненно-горячий чай, посасывая размоченную в чашке баранку.

Молчали. Тускло светились образа в красном углу, где-то билась с жужжанием муха о стекло, слышно было, как во дворе тяжело переступает копытами кобыла Алексея, запряженная в коляску.

В дверь постучали. Иван Васильевич степенно отставил чай, пошел отворить. Через минуту в комнату ввалился Колька Псих: в полосатом костюмчике, новых сапогах и при галстуке. В руках у него был мешок. Бережно поставив его на пол, он снял картуз.

— Здорово, хозяева!

— И тебе Господь навстречу… — Иван Васильевич бочком протиснулся мимо Кольки и снова умостился за столом. — Садись, чайку попьем.

— Некогда чаи гонять. Работа готова?

Алексей повел на него своими выпученными белесыми глазами: может, теперь и не надо будет папашку ни о чем выспрашивать, все и так само собой узнается — не будет же родитель от него таиться? И так, почитай, всю его подноготную сын знает.

— А то… — откликнулся старший Метляев. — Да ты сядь, в ногах правды нету.

— Попей чайку… — Алексей подвинул по столу к Кольке пустой стакан.

— Чай не водка, много не выпьешь, — ощерился Псих.

— Давно тебя не видать было, — Алексей снова шумно отхлебнул из блюдца. — Гдей-то пропадал?

— А ты, никак, заскучал? Я не девка, по мне скучать нечего.

— Ладно, кобели! Будет собачиться, — незлобно остановил их Иван Васильевич. — Присядь, я счас… Ну, Бог напитал, никто не видал.

Он небрежно перекрестился на иконы и зашаркал обрезанными валенками, в которых ходил зимой и летом, в угол комнаты, к комоду. Колька, отряхнув для порядка картуз об колено, сел к столу.

Старый серебряник повозился у комода, выдвигая и задвигая ящики, наконец отыскал очки в простенькой оправе, надел.

— Ну, покажи, чего принес?

— Не-е… — засмеялся Псих, — сперва работу давай. А я тут тебе — кой-какой товарец за труды.

Нагнувшись, он развязал мешок, начал выкладывать на стол «товарец». Первыми появились два отреза мануфактуры, за ними новые сапоги, несколько больших жестянок с чаем, пара небольших голов сахара, бутыль с подсолнечным маслом, мешочек с крупой.

Отставив блюдце, Алексей потянулся пощупать материю.

— Удружил, удружил старику, хе-хе-хе… — дребезжащим смехом зашелся Иван Васильевич, сноровисто подгребая к себе принесенное Психом добро. — Как металл принимать будешь? Весом али по штукам?

— Ты, Иван Васильевич, дуриком не катись! — Псих опустил мешок. — Весом брал, весом и сдавай!

«Не иначе папашка опять за старое принялся, — подумал Алексей, с интересом наблюдая за происходящим. — Тута все ясно. Зато другой вопрос — откуда у Кольки Психа металл? И какой — неужто золото?..»

— Да ладно, ладно! — замахал на гостя сухими ладошками Метляев-старший. — Серчаешь-то что? Это я по-стариковски, запамятовал.

— «Запамятовал», — передразнил его Псих, — небось и так к лапам прилипло?

— Угорает, угорает, милай! Угорает золотишко при плавке. Вот, помню, раньше, бывалоча, кто не веровал, что угорает, приходилось при заказчике плавить. Счас я, счас…

Метляев-старший суетливо бросился на другую половину. Вернулся с саквояжем в руках и весами под мышкой. Быстро поставил их на столе, грохнул на одну чашку саквояж, на другую начал ставить гири, приговаривая:

— Вот, вишь, милай, как и было…

— Это ты брось, брось! — остановил его Колька. — А саквояж? В нем тоже вес есть.

— А работа? — выставил упрямо козлиную бороденку Иван Васильевич.

— За работу тебе дадено, с собой в Царствие Небесное все равно ничего не утянешь. Давай в мешке вешать!

Он поднял свой мешок и начал высыпать на стол кресты, чаши, оклады икон. Кое-где на них остались невынутые камни, взблескивавшие разноцветным огнем.

Алексей как зачарованный смотрел на это великолепие, совсем забыв про чай.

— Ай и кровосос же ты, Колька! — покачал головой серебряник.

— Кто из нас кровосос, еще глядеть надо! Смотри, старая образина, это что, а?! Фунта почти нет!

— Не могет того быть! — запальчиво возразил Иван Васильевич Кольке, вновь надевая снятые было очки. — Где? Где не хватает? А камушки? Они тоже вес имеют! А скрепы убрал, медь золоченую… Фунта ему не хватает.

— Вечно ты мудришь. — Псих снял мешок с весов. — Давай камни.

Старик, все еще сердито ворча себе под нос что-то неразборчивое, подошел к божнице, пошарил там, достал небольшой замшевый мешочек. Вложил Кольке в руку. Тот быстро спрятал его за пазухой.

— Ты чего же, Колька, — Алексей потянулся за чашей: блеск полированного серебра на круглых ребристых боках, чеканная золотая отделка по ободку так и манили, просились в руки, — в клюквенники подался? Церквы шарашишь? Не божеское дело.

— И не твое! — огрызнулся Псих. — Сам небось, когда пьяных по ночам обираешь, о Боге тоже не очень-то думаешь? Лучше бы пошел на отцовский промысел.

— Ну, мое дело извощицкое. — Алексей поставил чашу и снова взялся за чай. «Откуда Колька про пьяных знает? Сказал кто или так болтнул, да и в точку?» — Я к папашкиному промыслу неспособный: руки не те, да и у горна стоять грудь не позволяет. На воздухе вольготнее.

— Вот и не лезь не в свои дела, гоняй кабыздоха кнутиком, и вся недолга. Бери… — Колька подвинул ближе к серебрянику принесённое, — камни, которые остались, повынешь, рыжье[13] и серебришко переплавь, чтоб не узнать.

— Все, милай, сделаю, все. Когда надо-то?

— На неделе приду. Ладно, давайте…

Псих достал из кармана пиджака бутылку водки, ловко выбил ударом ладони о донышко пробку, разлил в быстро подставленные стаканы.

— Закусить есть что или сахар будем сосать?

— Найдем.

Старик принес хлеба, кислой капусты, воблу. Выпили.

— Стало быть, лопатников[14] не хватает тебе тапери-ча? — Алексей вытер руки о штаны и потянулся к закуске. — Не боишься, что заметут тебя эти, из Чеки?

— Дурак ты, Алешка! Не обижайся, но как есть дурак. — Псих вынул пачку папирос, ловким щелчком вышиб одну, прикурил. — У меня руки, — он вытянул длинные нервные пальцы перед носом Алексея, — по локоть золотые. Они меня и кормят. Понял? Руки, а не язык! Язык, когда он как коровье ботало, не только рук, но и головы лишить может.

— А-а, — отмахнулся извозчик. — Я делов ваших не знаю и знать не хочу. Мое дело извозное. Папашку только вот как бы опять не затягали.

— Тю… — присвистнул Колька, — он у тебя заслуженный. При царе два раза в тюряге парился. Страдалец, значит, от проклятого самодержавия. А ты, Алешка, смотри!

— Да ты что, и вправду псих? Нешто меня не знаешь?

— Хватит вам, лучше по последней лампадочке опрокинем. — Иван Васильевич разлил в стаканы остатки водки.

— Нет, пойду, — поднялся Псих. Надел картуз, взял саквояж. — На неделе жди, Васильич.

Метляев-старший засеменил за ним запереть дверь.

— Бросил бы ты, папашка, это дело, — дождавшись его возвращения, меланхолично сказал сын. — Истинный Бог, заметут тебя! Не прежнее время. Теперича не пристава, не купишь.

— А жрать чего? — окрысился старый серебряник. — Точно, другое время. Кто кормить-то меня будет? Теперя кто не работает, не ест, а ты добра мне не нажил, чтобы его проедать!

— Какое у меня с извозу добро? Кобыленка лядащая, баба, детишков куча.

— Вот-вот. Ты и решил, стало быть, папашку в нищие определить? А сам только ходишь и скандыбишь, — отец, скорчив гримасу, передразнил сына, — «папашка, дай мануфактуры, дитям одеть неча!» Папашка то, папашка это, знай, слезьми заливаешься. А откель у папашки все? Сам-то небось не одного пьяного в ночи почистил? Часы откуда взял?

— Какие часы? — вскинулся Алексей.

— Такие. Которые пропил на прошлой неделе! Ась? Забыл, что ли?

— Да брось ты, папашка.

— То-то… А то — «какие»… Я ить сам не ворую. Мне несут — я переделаю. — Метляев-старший опять устроился за столом, налил себе чаю.

— Все одно, поостерегся бы. Откуда все это у Психа?

— Дак и я было спросил, а он в ответ: людям, мол, нужным помочь требуется. Ты сам гляди не болтни кому во хмелю, ирод!

— Да будет тебе, папашка…

* * *

Ночь — время бесовское. Особливо когда часы пробьют двенадцать, а ветер так и воет, так и воет, неся по небу рваные тучи, космами наплывающие на желтоватую луну. Даром что тепло и дерева листвой покрылись — вон как гнутся под ветром у стоящих под окнами деревьев ветви, качаются, словно манит природа куда-то, зовет. А днем солнышко греет, ласково припекая, в небе синь, словно умыто все. Воистину правдивы слова Священного Писания: «Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце».

Митрополит Московский, Коломенский и Крутицкий отошел от окна. Мягко ступая, прошелся по узкому, больше похожему на келью, чем на рабочую комнату главы Русской Православной Церкви, кабинету. Остановившись у стола, медленно перебрал лежавшие на нем бумаги, положил их на место, прижав сухой старческой ладонью.

Ограблена еще одна церковь — злоумышленники, не боясь Божьего суда и кары суда мирского, по-прежнему творят свои злодеяния. Сколь же велик список похищенных ценностей и дорогих, старого письма икон! Неужели только и остается сказать: «Во всем, постигшем нас, Ты праведен, потому что Ты делал по правде, а мы виноваты»?

Но в чем, Господи?!

Разве он, верховный пастырь, покинул народ свой и уехал в эмиграцию, как другие? Он всегда считал, что Русская Православная Церковь без России существовать не может. Какая же она тогда русская? Православная — может быть, но русская — нет!

Теперь там, на чужой земле, ушедшие уже говорят о «своем» митрополите. Что же, видимо, они ушли навсегда: то, что народом отринуто, не может вернуться. Но не может быть и двух одинаковых митрополитов, как не может быть двух Русских Церквей. Где же у той Церкви народ русский?!

Народ здесь, значит, с ним и его место.

Вот они, бумаги, — лежат под ладонью, гладко исписанные убористым почерком. Слова, в них заключенные, отталкивают и притягивают одновременно, как страшное увечье, на которое не хочешь смотреть, а оно так и манит к себе глаза, ужасая ум твой непоправимостью чужого несчастья. И словно жжет ладонь тонкий лист.

Он убрал руку, как будто и вправду боялся ожечься. Снова начал мерять шагами келью-кабинет.

«Я получил в удел месяцы суетные, и ночи горестные отчислены мне».

Да, горестна эта ночь, и мысли посещают греховные — не о деле, которое надо решить, а совсем о другом, мирском, казавшемся давно забытым.

Детство, оставшееся так далеко — в прошлом веке, веселая ярмарка, большой бородатый мужик с лукошком, до краев полным крупной красной клюквы. Возьмет чашку, насыплет ягод, а сверху, для сладости, — ложку меда. Да еще и приговаривает: «По ягоду, по клюкву, володимерская клюква, приходила клюква издалека просить меди пятака! А вы, детушки, поплакивайте, у матушек грошиков попрашивайте, ах, по ягоду, по клюкву»…

Добрая улыбка тронула губы митрополита. Согрелась душа давним воспоминанием, как будто и вправду пахнуло легким морозцем, скрипнул первый снежок под ногой, явственно услышался голос торговца.

Но надо решать, надо — его слова ждут, его решения. И не в стоимости похищенного суть. Умысел другой виден — похищены бесценные иконы, принадлежащие не только Церкви, нет — земле Русской, потому, что созданы они мастерами, вышедшими из глуби народа, и в народе этом должны и быть. Можно ли допустить, чтобы бесследно исчезли эти дивные творения, чтобы навсегда затерялся их след во времени?

Властям о случившемся до сего времени не сообщали — Церковь отделена от государства. Ждали: может, решится все само собой? Вот уж действительно: «Лучше слушать обличения от мудрого, нежели слушать песни глупых».

Неожиданная мысль пришла ему в голову. Митрополит даже остановился, задумавшись над ней. Сначала, осердясь, прогнал ее было прочь, но мысль была упряма — не хотела уходить, наоборот, начала властно тянуть его за собой.

Разве не русские люди вокруг, разве не заинтересована новая власть в твердом порядке? Разве не смогут увидеть истинной ценности того, чего навеки лишаются? Части славной истории российской!

И где, у кого искать помощи и поддержки ему, митрополиту Русской Православной Церкви, — у тех, кто озлобленными покинул землю свою, или у тех, кто остался? У тех, кто пошел против своего народа, или у тех, кто был с ним? Может быть, то, что сейчас пришло ему в голову, и будет единственно правильным решением?

Он подошел к столу, сел в рабочее кресло, протянул руку к письменному прибору, но в душу вновь заполз скользкий холодок сомнения — мир вокруг был нов и непривычен, часто даже пугающе непонятен. Прав ли будет он, приняв решение, выношенное в ночных раздумьях, не ошибется ли?

Ветер за окном утих, растащив лохматые тучи в стороны, луны видно не было, зато на небе высыпали частые звезды. Одна, словно запутавшись в листве дерева под окном, мерцала холодно и загадочно. Митрополит долго смотрел на нее, как будто она могла дать ответ его нелегким думам.

Но разве о себе или ближних своих хочет он просить?

Или жаждет неправедных богатств, земельных угодий, власти над властью мирской? Нет, нет и еще раз нет. И если бы кто только знал, как нелегко быть митрополитом! Как нелегко…

Если принять решение, которое он обдумал, придется держать ответ перед Святейшим Синодом. Да это ли беспокоит — нет, другое не идет из ума: а если там не поймут? Могут просто не ответить ему, и все. Что тогда?

Нет, не может быть такого — люди, думающие о благе всего народа, не могут оттолкнуть его руку, протянутую к ним за помощью.

Он решительно взял ручку, положил перед собой чистый лист бумаги, отодвинув в сторону лежавшие перед ним мелко исписанные твердым почерком страницы с перечислением похищенного.

Задумался. Куда и кому лучше написать? Где его обращение найдет немедленный отклик, побудит к действию? Наверное, следует прямо просить помощи у людей, которых новая власть поставила на страже порядка. Да, именно так!

Обмакнув перо в чернильницу, митрополит медленно написал на чистом листе:

«Начальнику Московского уголовного розыска…»

* * *

В кабинет начальника МУРа Греков вошел последним из вызванных — задержали неотложные дела. Увидев свободный стул около Генки Шкуратова, бывшего моряка-балтийца, широкоплечего сорокалетнего здоровяка, быстро уселся рядом. Скосив глаза на начальника, перебиравшего, сидя за столом, бумаги, тихо спросил:

— Зачем вызвали, не знаешь?

Генка молча пожал широченными плечами и, посмотрев на Федора чистыми голубыми глазами, улыбнулся:

— Скажут…

Федор огляделся: народу собралось много, из всех бригад. Вон сидят рядком Саша Жуков, Николай Козлов, Жора Тыльнер, Петя Головин.

— Прошу внимания, товарищи, — начал начальник МУРа, — вчера вечером пришло к нам письмо. От кого, все равно не угадаете, поэтому скажу сразу — от митрополита.

— От кого? — переспросил решивший, что он ослышался, обстоятельный Коля Козлов.

— От митрополита Московского, Коломенского и Крутицкого.

— Вот это да! — не выдержал Генка Шкуратов. — Сам митрополит? Простите, Виктор Петрович, а чего же ему от нас надо? Мы хоть и безбожники, но с нечистой силой не водимся.

— Потому и собрал, чтобы знали, что от нас надо. — Виктор Петрович открыл конверт, вынул большой лист бумаги. — Послушайте, что нам пишут: «Злоумышленники подвергают церкви ограблению. Обворованы церкви на Первой Мещанской улице, в Сокольниках, на Стромынской улице, на Преображенской площади, Вахрушенская церковь при больнице…» Как видите, размах есть у преступников. Похищено много очень ценных с художественной и исторической точки зрения икон, золотые оклады, сделанные из драгоценных металлов различные предметы религиозного культа: кресты, потиры, то есть кубки или чаши церковные, прочая утварь, деньги. Митрополит пишет, что «враги Церкви находятся на свободе и продолжают расхищать ценности. Такие действия оскверняют Святую Церковь и мешают совершать нормально религиозные обряды, отчего Церковь терпит ущерб». Ясно? Здесь указано, — Виктор Петрович отложил письмо, — что Святейший Синод готов принять на себя все расходы по розыску преступников и похищенных ценностей и обещается вознаградить работников МУРа. Просят прислать нашего представителя для уточнения обстоятельств совершения преступлений и необходимых консультаций. Ну, что скажете?

— А что сказать? — развел руками Жора Тыльнер. — Заявлений о кражах к нам не поступало. Молчали святые отцы.

— У нас Церковь отделена от государства, — бросил Козлов.

— Отделена, не спорю, — Виктор Петрович обвел глазами собравшихся. — Но факты совершения преступлений есть! И я считаю, что письмо это в определенной мере знаменательно. Да-да, знаменательно! К кому обращается за помощью митрополит? К нам, представителям советской власти, а наша власть в помощи не отказывает. Тем более что речь идет не столько о церковном имуществе, сколько о народном достоянии, художественных ценностях, которые были похищены. Не только иконы, но и изделия из серебра, золота, эмали… Все это сделано русскими мастерами и не должно исчезнуть. Согласны?

— Это так… — солидно покивал, соглашаясь, Жуков. — Дело, выходит, похожее на ограбление Патриаршей ризницы?

— Не очень… И время не то, и преступники, видимо, тоже не из тех, что были тогда. Обратите внимание: почти все ограбленные церкви — на окраинах города. Гастролеры, приехавшие поживиться? Не думаю. В общем, из всех вас создается особая бригада. Оттого и взяли таких разных специалистов, — начальник иронично улыбнулся, — что еще пока точно не знаем, с кем именно нам придется иметь дело. Поскольку сейчас речь идет о кражах, то старшим будет Козлов. Борьба с кражами по его части. Справишься, Николай? Вот и я так думаю, что надо справиться. Тебе и придется поехать к митрополиту. Поговори там пообстоятельней, что, когда, как произошло, пусть объяснят, какие именно иконы похищены, в чем их ценность, какая пропала утварь, из чего она сделана. Вежливо так попроси: может, нарисуют, как выглядела каждая похищенная вещь. И остальным время терять не следует: поедете по церквам — потом распределите, кому какую, — там тоже все подробнейшим образом узнать, все самим осмотреть, пощупать. Со следственными работниками я свяжусь сам. Все свободны. Греков, задержись на минутку.

Генка хлопнул Федора по спине тяжелой ладонью — не робей! — и пошел вместе с другими к выходу. Дождавшись, пока за ними закроется дверь, Виктор Петрович закурил.

— Кури, Федор… Всем сразу не разрешаю, а то надымят так, что топор вешать можно, не проветришь потом никак. Садись вот тут, поближе.

Греков пересел на стул рядом со столом начальника, молча ждал, когда скажут, зачем оставили. Виктора Петровича он знал давно — тот с девятнадцатого года работал в ЧК, дважды был награжден почетным именным оружием, золотыми часами от коллегии. Если просил остаться, значит, есть что-то серьезное.

— У наших товарищей из ВЧК имеются сведения, что разведка одной Империи ищет возможности получения значительных средств внутри нашей страны для снабжения ими своей агентуры непосредственно здесь, минуя границы. Улавливаешь? Поэтому не нравится мне история с церквами. До того как вас собрать, мы навели кое-какие справки. При ограблении церкви на Стромынке был просто-таки бандитский налет. Ты у нас как раз по борьбе с бандитизмом работаешь, обрати внимание.

— Много их там побывало?

— Не знаю… Пока ничего не знаю. Но очень хочу знать о них все. Понимаешь, все! Может, и не та это нитка, что ведет далеко за кордон, но происходящее им на руку. Можно шум поднять: вот, дескать, как в России, даже молиться нельзя спокойно, что же, мол, о другом тогда говорить. А большевики декларируют свободу вероисповеданий! Любят эти господа пошуметь, позлословить. Поэтому надо иметь в виду и такой оборот. Хочешь спросить, зачем оставил? Объясняю: работать будете в контакте с ВЧК. Понял? Ну и молодец. Они пойдут своим путем, а вы — своим. Ты, Федор, раньше тоже в ЧК работал, опыт имеешь, поэтому поглядывай, чтобы не пропустить чего важного для наших товарищей. В напарники тебе дадим Шкуратова. Он не робкого десятка, силой природа не обидела, да и соображает неплохо. Не против?

— Нет, сам хотел его попросить. Дружим мы с ним.

— Вот и хорошо, быстро, значит, сможете понимать друг друга. Помни: нет у нас права допустить гибель или утрату похищенных ценностей. За ними труд русских мастеров и история России…

* * *

На Арбат Ангелина и Колька Псих пришли под вечер. Псих, беспокойно вертя головой, поминутно оглядывался, нервно сплевывал под ноги прохожим. Ангелина одернула его:

— Прекрати суетиться!

Она толкнула высокую застекленную дверь под широкой вывеской: «Тихон Кудин — товары на любой вкус», вякнул колокольчик. Колька, перекинув тяжелый саквояж из руки в руку, исподлобья осмотрел полупустой торговый зал магазина, полки с товарами, стоявшую у прилавка молодую барышню, которой разбитной продавец ловко отмерял аршином пестрый ситец.

Мимо них прошмыгнул мальчишка с большим медным чайником, поливая из него затоптанный пол — видно, собрался замести мусор, а потом уж взяться за тряпку.

Ангелина подошла к прилавку.

— Чего желаете?

Продавец вежливо наклонил напомаженную голову, вопросительно уставившись в красивое лицо цыганки. На Психа он не обратил ни малейшего внимания.

— Нам бы Тихона Ивановича.

— Тихона Ивановича нет-с… Изволил отъехать. Могу пригласить старшего приказчика… Иван Федотыч! — нараспев крикнул он, не дожидаясь ответа. — Выйдите сюда, пожалуйста… Сейчас, мадам, один момент-с.

Через минуту из-за занавески, прикрывавшей дверь во внутренние помещения магазина, появился Иван Федотович Алдошин.

Молча мазнув взглядом по лицам Ангелины и Психа, он откинул доску, закрывавшую проход за прилавок, и сделал рукой приглашающий жест:

— Прошу.

Цыганка, немного помявшись, быстро прошла следом за Алдошиным в открытую дверь, за ней шагнул Колька Псих с саквояжем в руке.

В большой комнате, куда привел их Алдошин, на длинном столе уже были приготовлены весы. Задернув занавеси на окнах, Иван Федотович включил свет, встал напротив весов, надел пенсне с длинным шнурком.

— Ну, голуби, давайте.

— Нам бы Тихона Ивановича, — как заученный урок, повторила Ангелина.

— Он уехал по делам. Вы не беспокойтесь, он меня предупредил, и я все знаю. У Тихона Ивановича от меня секретов нет.

Алдошин не набивал себе цену: Кудин действительно доверял ему почти во всем — как не доверять, когда дражайшая супруга Тихона Ивановича приходилась родной сестрицей Ивану Федотовичу?

— Что же вы, — поторопил их Алдошин, — доставайте свой товар. Надо успеть взвесить, рассчитаться, а нам скоро магазин закрывать. Или так и пойдете?

Ангелина решилась. По ее знаку Псих открыл саквояж, начал вынимать золотые и серебряные вещи.

Алдошин едва сдержал себя при виде всего этого — хорош родственничек. Сам вроде как в отлучке, а если застукают, то отвечать изволь Иван Федотович? Нет, голубь, так дело не пойдет, никакие родственные чувства не удержат: свой процент от этой сделки он тоже возьмет, а этим все равно деваться некуда!

Взвешивал Иван Федотович быстро. Не глядя, привычно протянув руку, нащупал счеты — столь родной для каждого торговца и бухгалтера инструмент, — подтянул их к себе. Кончив взвешивать, сухо защелкал костяшками, беззвучно шевеля бледными губами.

— Так, чем желаете получить?

Оставив счеты, он сгреб скупленные ценности и поднес их к сейфу. Заметив заинтересованный взгляд Психа, встал так, чтобы тот не видел, как он отпирает огромный стальной ящик. Свалив туда металл на заранее припасенную мягкую тряпицу — чтобы не звякал, упаси Господь, — достал пачку денег, тоже заранее приготовленную, снова повернулся к посетителям.

— Так чем?

— Треть товаром. Остальное деньгами, — Ангелина смотрела на подвижные пальцы Алдошина, быстро перебиравшие денежные купюры в пачке.

— Так-с, тогда скинем… — Иван Федотович бочком подошел к счетам, не выпуская из рук денег. Покосил глазом на цыганку. — Каким товаром желаете?

— Обувь мужская и женская, мануфактура.

— Материал какой? Шерсть, ситец?

— Поровну.

Алдошин быстро защелкал на счетах.

— Это как пожелаете… Как уж изволите…

Закончив считать, послюнявил пальцы и быстро разложил пачку денег на две части. Меньшую, не стесняясь Ангелины и Психа, убрал в карман. Большую подвинул к ним.

— Вот, получите. А выдать товар я сейчас распоряжусь.

Цыганка, взяв деньги, медленно их пересчитала.

— Маловато, Иван Федотович!

— Тихон Иванович распорядился тридцать процентов удержать за риск.

Алдошин не сказал, что Тихон Иванович велел удержать за риск двадцать процентов. Но то был риск Кудина, а то — Алдошина!

— Помилуйте, какой же риск? — Ангелина недоуменно подняла тонкие брови.

Стоявший рядом Псих, нетерпеливо покашливая, переминался с ноги на ногу и с нескрываемым интересом поглядывал на сейф.

— Как же-с, сударыня… — Алдошин снял пенсне, начал протирать и без того чистые стекла носовым платком, — риск есть-с… Происхождение металла нам совершенно неизвестно. А там церковная утварь имеется. Я же вас ни о чем не спрашиваю, — он снова устроил пенсне на своем тонком носу. — Большевики, они, в случае чего, шутить не будут. Не любят они этого, сударыня. Но ежели вас по какой причине такой оборот не устраивает, то можете обратиться к другой фирме. Милости просим! Правда, там могут поинтересоваться, тэк скэзэть, происхождением предъявленного вами золота и серебра. И драгоценных камней. А мы — идем навстречу-с. Изволите пройти за получением мануфактуры и обуви?..

Выйдя из магазина, Ангелина потянула у Кольки из рук туго набитый саквояж и небольшой мешок с мануфактурой.

— Ну, спасибо за помощь. Тут и расстанемся.

— А может, пособить еще в чем? — ощерился Псих, окидывая сальным взглядом ее ладную фигуру.

— Сама управлюсь. Если понадобишься, где искать?

— В Дубровках, у Марфы спросишь. Она скажет. А то, может, давай помогу?

— Сказала, не надо!

— Ну как знаешь, была бы честь…

* * *

Антоний стоял с Пашкой Заикой в подворотне, издали наблюдая за Ангелиной и Психом, — он давно привык никому полностью не доверять и, посылая их в магазин Кудина, на который указал ему Банкир, решил сам за ними присмотреть, не сообщая об этом.

Мало ли что говорил ему Банкир — может, и правда, что он заходил к хозяину магазина и обо всем договорился, а может, и нет? Вдруг пойдут людишки, а их повяжут или хвост за ними потянется? На месте все сам увидишь, а тебя — никто. Так оно вернее!

Банкир, конечно, мужик с опытом, это в нем есть. Но — «мужик», как называли в воровском мире не причастных к их ремеслу.

Антоний долго к нему присматривался: осторожен, скрытен, вооружен; стрелять, видно, умеет, по повадкам чувствуется; глаза не поймешь какие — смотришь в них, а там стена! Засмеется иногда беззвучно, глаза в щелки сойдутся, а веселья в них нет; пьет, а не пьянеет; замашки барские, которые никаким щелоком не вытравить.

Нет, не из их людей Банкир, хоть и назвался воровской кличкой. Не налетчик он, не вор, не карточный шулер и не спец по большим аферам. И таких Антоний навидался; разодетые по последней моде, на иностранных языках говорившие, за графов и князей себя выдававшие, да все равно свои, знающие все воровские привычки, приметы, законы. А этот — нет. Сначала Антоний было погрешил: думал, из бывшего сыскного Банкир. Нет, и не из бывшего сыскного отделения он: те люди понятней ему были, казались проще, опять же — и его мир хорошо знали.

Может, одного со старым знакомцем Юрием Сергеевичем поля ягодка?

Неожиданная мысль словно ожгла. Антоний в сердцах отбросил недокуренную папиросу. Как раньше не догадался, дурень!

Вот где собака зарыта! Поэтому они вместе и пришли. Однако Юрий Сергеевич промеж ними, видно, главный.

Только что от этого? Ну, догадался, и молодец! Куда теперь с этой догадкой — в ЧК, порадовать «товарищей»? Нет, туда попасть не приведи Господь, как и в уголовку нонешнюю. Не помилуют.

Ясно теперь стало, почему соглядатая своего Юрий Сергеевич к нему приставил. Ну и от этого что? Тоже ничего. Все равно Антоний для себя давно и твердо решил «оборваться» от всех их — и от Банкира, и от Юрия Сергеевича, и от Ангелины, и даже от Пашки.

Зачем они ему будут нужны? Дел наворочали — пропасть, добра набрали тоже. Теперь сбыть его по-деловому — и в тину, залечь на дно.

Но нырять на дно с большими деньгами хорошо, да золотишка с собой этак фунтов несколько прихватить — этого сейчас у него не мерено, не взвешено. А чьи руки брали? Его, Николая Петровича Назарова, прозванного в воровском мире Святым Антонием. Неужели теперь оставить все?

Нет, «обрываться» ему, наверное, еще рано — никто их, судя по всему, пока не ищет. Молчат про украденное долгогривые попики, а раз не пахнет жареным, то и торопиться не след. Все сбыть надо, в деньги перевести. Потом видно будет, что Юрию Сергеевичу с Банкиром, а что ему достанется. Он тоже не вчера родился, понимает кое-что — свое зубами выгрызет.

— Вот она! — Пашка кивнул на идущую по улице Ангелину. В руках у нее был саквояж и мешок.

Антоний отвлекся от своих мыслей.

— За ней никого?

— Нет, чистая идет, без хвоста.

— Пропусти вперед. Пойдешь следом, остановишь. Там и я подойду. Ну, давай…

Пашка сбил на затылок котелок, выкатился из подворотни, зыркая по сторонам глазами, пошел за Ангелиной следом, к излюбленному ранее купчиками ресторану «Прага».

Немного выждав, вышел из своего укрытия и Антоний. Быстро догнал Пашку, поравнявшегося с Ангелиной, взял у нее из рук саквояж.

— Как? Нормально?

— Тридцать процентов скостил. Говорит, за риск, — отдавая Пашке мешок, пожаловалась цыганка.

— Какой же у него риск? — зло прищурился Заика.

— Происхождением металла, говорит, не интересуемся.

— Вот как… — Антоний свернул к бульвару. Остальные послушно пошли за ним. — Худое дело. Менять место надо.

— На что менять? — вскинулся Пашка. — И так хорошо, помогли, нашли, куда сбыть. Где еще возьмут разом столько?

— Этот все равно всего не сожрет, подавится. Не хватит у него мошны со мной торговать! — с гордостью сказал Антоний. — А товарищества всякие, артели да магазины как грибы растут. Нэп! Новая экономическая политика. Понимать надо. Сбудем помалу.

— Сунемся, не зная броду, — не унимался Заика, — а ну как попики или торгаши голос подадут? ВЧК — организация серьезная, враз шлепнут, вот те истинный крест!

— Дурак… — Антоний приостановился, закурил. Со своими мыслями и покурить толком не успел, а внутри, как у всякого ярого курильщика, сосало, требуя порции никотина. — Купец, он вроде нас с тобой, понял?

— Нет, — честно признался Пашка.

— Чего непонятного? Ему выгодой жить надо, потому он о своих делах никогда голоса не подаст. И на черный день золотишко откладывает. Я их, купчиков-то, хорошо знаю. Приятель твой, — он повернулся к Ангелине, — балабон хороший. Болтает много, верные люди мне донесли.

— Андрей? — побледнела цыганка.

— Не, офицер мужчина серьезный. Делами нашими не интересуется, а вот с Колькой Психом больше не встречайся. Сам с ним дела поведу. Где он обещался быть, сказал?

— В Дубровках.

— У Марфы, значит. Знаю… Ну, прощай. Понадобишься, найду. За работу спасибо.

Посмотрел ей вслед — красивая баба, но не для него. Такие ему не очень нравились. Стервозности в ней нет. Ишь, как зашлась, с лица побледнела, лишь стоило ей про офицера своего задумать. Нет, не такие ему нравятся. Хотя эта тоже…

Да шут с ней! Пусть живет пока. Когда концы рубить будем, там и посмотрим.

Сейчас другое дело надо решать.

— Давай присядем… — Антоний кивнул Павлу на лавочку, стоявшую под зелеными кустами старого бульвара.

Заика недоуменно посмотрел на него — что это вдруг рассиживаться здесь, в самом центре города, не пора ли сматываться к себе? — но привычка слушаться главаря взяла верх, и он сел на скамью.

— Вот что, Павел, — Антоний лениво разглядывал редких прохожих на бульваре, вроде разговаривая сам с собой, — Психу к рукам слишком много прилипает. Надо его на нашем деле срочно менять. И болтает опять же. Верно люди доносили, я проверял, действительно треплется. Могут через него на нас выйти.

— Прибью, — мрачно пообещал Заика.

— Снова дурак, — незлобно усмехнулся Антоний. — Нельзя нам самим этого делать: искать ведь будут, кто его шлепнул. Значит, и нам тут же конец. Придется потом скакать, как зайцам от охотников. А куда мы с тобой такую груду золота потащим? Это пока не деньги. Человека надежного надо найти для такого дела, чтобы с Психом разобраться. Как полагаешь?

— Офицера натравим, — убежденно сказал Пашка. — Сам натравлю. Скажу, что Псих с его цыганкой шуры-муры, всякие амуры крутит. Тот не сдержит себя. Бешеный он, контуженый, враз Кольку прибьет. Он за Ангелину держится.

— Офицер и нас знает… Придется потом и его, и цыганку убирать, а рано еще! Но и с Психом тянуть больше нельзя. Ты Яшку Пана помнишь? Ну, в Питере до войны фарт искал? Вот кто нам помочь может. Разыщи его, вызови сюда. За такие деньги, как мы дадим, он тут запросто полгорода перестреляет и глазом не моргнет. Тоже бешеный. Но когда Пана разыщешь, адреса ему нашего не давай: пусть к Татарину в трактир придет. Я его предупрежу. Да… Потом Яшка уехал — и ищи ветра… Вот как надо. Но и Яшку можно не отыскать. Попробуем пока офицера натравить, посмотрим, что выйдет.

— Выйдет, выйдет… — засмеялся Заика.

Антоний встал, взял саквояж. Подождал, пока поднимется Пашка, возьмет мешок. Идя по аллее, сказал:

— Куда еще сбыть золото, сам поищу… Вот пришьем этого дурошлепа Психа, и придет черед бабы с офицером. Останутся тогда у нас с тобой на руках только Банкир да мой старый знакомец, Юрий Сергеевич.

— И их? — равнодушно поинтересовался Заика.

— Когда цыганку с ее Андрюшей приколем, считай, спрятали концы в воду. Вот тогда и будем решать, как делиться по-христиански. Кажется, Банкир и мой знакомец так и хотели, а?..

* * *

В церкви, после почти летнего, теплого уличного воздуха и яркого солнечного света, показалось прохладно, сумрачно, несмотря на множество горевших у икон свечей. Душновато пахло ладаном и разогретым воском. Шла служба. Небольшой хор пел негромко, но слаженно, с душой.

— Господи, помилуй, Господи, помилуй, Го-о-осподи, по-ми-и-илуй…

Федор снял старенькую офицерскую фуражку, вошел в придел, остановившись за спинами немногих молящихся. На него никто не обратил внимания. Одетые в темное старушки истово клали поклоны, мелко крестились, вполголоса подпевая хору. Священник, седенький, аккуратный старичок, вел службу не торопясь, по чину.

Немного подождав, Греков подошел к дородной пожилой женщине, стоявшей за свечным ящиком.

— Простите, как зовут священника?

— Отец Никифор.

— Я могу поговорить с ним?

Она смерила его взглядом. Поджала сухие губы.

— Вот кончится служба…

Ждать пришлось не очень долго. Вскоре из дверей церкви начали выходить богомолки, затягивая под подбородками потуже концы темных платков, стали гасить свечи. Тонкий сизый дымок, свиваясь в невесомые спирали, тихо начал таять, поднимаясь к расписанному фресками высокому куполу. В храме сразу стало как-то пусто и гулко, и только суровые глаза святых угодников непроницаемо смотрели со стен.

— Вы желали говорить со мной?

Отец Никифор стоял перед Федором, держась левой рукой за крест, висевший у него на груди, словно тот придавал ему силы и спокойствия.

— Да. Моя фамилия Греков. Я из уголовного розыска. Где бы мы могли побеседовать так, чтобы нам не мешали?

Священник поморгал выцветшими глазами, как-то совсем по-домашнему взял Федора под локоть своей почти невесомой, старческой рукой.

— Наша церковь при больнице. Есть сад. Пойдемте? Там сейчас никто не гуляет…

Больничный сад оказался запущенным, с заросшими подорожником тропинками, в которые превратились некогда ухоженные аллеи. Тень старых лип ложилась вокруг причудливыми кружевными пятнами. Пара ворон, переваливаясь, важно расшагивала около небольшой лужи, кося друг на друга хитрыми глазами.

Отец Никифор, медленно переставляя ноги, вздыхая и что-то бормоча себе под нос, подошел к ним поближе, высыпал хлебные крошки на землю.

— Знаю, зачем пришли, — повернулся он к Федору, — только, боюсь, мало чем могу быть вам полезным. Я в мирских делах помощник слабый.

Федор посмотрел на его согнутую старческую фигуру в темной рясе. Стоя с ним рядом, отец Никифор едва доставал ему головой до плеча.

— Дело, видимо, не только мирское? — улыбнулся Греков. — Вы знаете, что митрополит обратился к нам за помощью?

— Слыхал.

— Что у вас похитили, при каких обстоятельствах?

— Обнаружилась пропажа утром, — тяжело вздохнул священник, — воры решетки окна распилили и проникли внутрь храма, выбив стекла. Иконы взяли — было у нас несколько старых икон, московской школы. Вы понимаете в этом?

— Немного.

— Ценные иконы, с душой писаны. Я не мастер рассказывать, не могу на словах передать. Попросите в епархии, там вам лучше объяснят. А из утвари… Утром, когда пришел, церковь закрыта была. И внутри я сначала ничего необычного не заметил. Только когда к алтарю подходил — вижу, книги разбросаны! Забеспокоился, тороплюсь войти в ризницу, а там замки хранилищ ценностей взломаны. Потиры, знаете, чаши такие, с эмалями и камнями разными, три штуки украли, крестов наперсных, вот как на груди у меня, две штуки было. Хорошей работы, прошлого века, серебро с позолотой, эмалью отделанные. Цепочки к ним. Иордань, ну как вам объяснить, купель это для крещения младенцев, тоже унесли. Серебро хорошее было, а весу в ней три четверти пуда! Думаю, не один злоумышленник был. Разве унести этакую тяжесть одному? Вот, пожалуй, и все. Надеетесь отыскать воров?

— Надеемся.

— Ну, дай-то вам Бог! — размашисто перекрестился отец Никифор.

— Почему же вы сразу не заявили в милицию?

— У каждого, молодой человек, свое начальство есть. У вас свое, у меня — свое. Вот я своему начальству и сообщил. Грех большой на Святую Церковь посягать. Человек вообще воровать не должен! Трудом надо жить, ибо сказано: «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из коей ты взят, ибо прах ты, и в прах возвратишься». Вы хотите поскорее всех счастливыми сделать, нет, не вы лично, власть ваша, которую представляете, а человек он зол и грешен. Ему душу менять надо, чтобы он от греха отошел. Только тогда и будет счастие на земле. Но душу менять — дело долгое…

— В одном вы правы — трудиться надо, — согласился Греков. — Кто своим трудом все добыл, тот чужого никогда не захочет. Это верно. Мы хотим, чтобы человек создавал, созидал, вот и будет ему счастие. А душа? Что же вы раньше у буржуазии душу не меняли? Я тоже Священное Писание немного знаю: «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы, и Отец ваш Небесный питает их». Вот так и класс эксплуататоров — не сеял и не жал, не стоял у станка, но питался не милостью Отца Небесного, а трудом подневольных.

— Не в лени и праздности возвысишь народ свой! — священник снизу вверх посмотрел в глаза Федору. — Может, сейчас как раз и наступает время величайшего возвышения Руси, когда все, до единого, должны трудиться? А про душу имущих… Откуда вам знать, пытался я ее менять или нет? Я, молодой человек, при царе в тюрьму угодил. Да-да, именно в тюрьму. За проповеди. Чудом сана не лишился, хорошо, в епархии заступились добрые люди. Жандармы сказали, что я из Христа социалиста делаю. Вот так. А потом новая власть в кутузке некоторое время продержала, тоже за проповеди. Недолго, правда, — выпустили, извинились. Но все равно, знаете ли…

— И что же это были за проповеди?

— Интересуетесь? — прищурился отец Никифор. — Скажу, мне скрывать нечего. Я призывал прекратить братоубийственную войну русских с русскими. Гражданскую.

— Это была война классов, угнетенных с угнетателями. И нет значения, какой национальности угнетатель! — резко, не сумев сдержаться, ответил Федор.

— Вот вы как смотрите. А разруха, голод, сироты бездомные после войны? Бедность-то какая в народе.

— Демокрит сказал: бедность в демократии лучше благоденствия при царях! Свобода лучше рабства! Если вас не убеждает древний мыслитель, то приведу слова апостола: «Наша брань не против крови и плоти, но против начальств и против князей, против мироправителей тьмы века сего». Голод мы победим, построим новые заводы, пустим шахты и фабрики, сирот накормим и обогреем, вырастим. Свободными людьми вырастим. Вот как мы смотрим.

Некоторое время они молча шли рядом по дорожке старого больничного сада. Священник все так же не выпускал из рук свой крест. Наконец он остановился,

— Можно задать вам нескромный вопрос?

— Пожалуйста.

— Вы не учились в духовной семинарии?

— Нет, — усмехнулся Федор, — меня выгнали за участие в студенческих демонстрациях с третьего курса юридического факультета Московского университета. Мечтаю закончить курс. Да все никак не соберусь. Но обязательно закончу. Слово!

— Как вы все не похожи на тех, прежних, что были до вас… — тихо сказал священник. — Многое выше моего разумения. Грешен человек, часто сомневаюсь я — стоило ли ломать все? Но стремлюсь в меру слабых сил своих облегчить муки страждущих. А сомнения томят — стоило ли? — он пытливо посмотрел в глаза Грекову.

— Стоило! — твердо сказал тот, не отводя взгляда.

* * *

Вчера целый день одолевали неизвестно откуда взявшиеся мрачные предчувствия, все вокруг раздражало, казалось не таким, как надо. И Ангелина долго не приходила. Потом пришла.

«Наконец-то, — подумал тогда Воронцов, — хоть будет с кем поговорить, а то вечера такие длинные, тягостные, одинокие. Напиться, да что толку? И во хмелю одно и то же — забудешься на время, но куда от себя деться?»

Лучше бы она не приходила, не начинался тот разговор — сумбурный, до липкого гадкий. Дернуло его нажимать на нее, выспрашивать, угрожать. Вот и поговорили. Не знать бы никогда всего, что узнал.

Ангелина — воровка! Боже милосердный! Только этого ему не хватало в его и без того отвратительной жизни. Пусть она его убеждает, что сама ничего не украла, только помогала сбыть то, что крали Николай Петрович с Павлом, но нельзя же войти в воду, не замочив ног!

Хорошо ей говорить: «А жить на что, а что ты ел?» Кого попрекает? Мог бы — вывернул себя наизнанку, чтобы вышло из него все это ворованное добро.

Потом он остыл немного, глядя на Ангелину, испуганную, притихшую, какую-то жалкую, подумал: «Видно, одна веревка связала нас навсегда». Страшась самому себе признаться, он не мыслил без нее себя, даже без такой. Нет, как можно скорее уехать, уехать отсюда куда глаза глядят. И все забыть. Все!

Спать легли поздно. Ночь их примирила. Утро пришло похмельно тошным, серым.

— Проснулась? Поднимайся, пора… — толкнул он ее локтем в бок.

Будь проклята его вчерашняя ревность! Как хорошо жить, когда ничего не знаешь, и как редко это бывает.

Он встал, тяжело припадая на раненую ногу, дохромал до стола — благо, недалеко, — налил себе из бутылки еще оставшуюся водку. Выпил, некрасиво дергая небритым кадыком.

— Андрюша, не пил бы ты с утра, — тихо попросила она.

— А что делать? — огрызнулся Воронцов, выискивая взглядом среди грязных тарелок на столе, чем бы закусить. — Выпил, теперь пойду на свою социалистическую службу. Конторщик его императорского величества лейб-гвардии дровяного склада!.. Не бойся, — неожиданно сказал он, повернувшись, — я никому ничего не скажу. Но мы уедем! Я хочу жить спокойно, чтобы мне не задавали никаких вопросов.

— Никто их тебе не задает.

— Пока… Пока не задают! Потом спросят, например: почему я ничего не отвечаю лорду Керзону? А? И никому не интересно, что я плевать хотел на этого лорда. Плевать! Красные, белые, зеленые, серо-буро-малиновые в крапинку, ворье, сыщики… Надоело все! Может быть, из всех цветов я предпочитаю белую виллу, лилового негра в ливрее за своим стулом и тихий вист по вечерам под зеленым абажуром. И счет в солидном банке! И пошли бы все к… Стоило годами мне мучиться, сидеть в окопах, голодовать, проливать кровь, чтобы сейчас думать о том, как вылезти из дерьма, которое ты мне преподнесла. Нонсенс!

— Что? — Ангелина непонимающе уставилась на него.

— А-а… — отмахнулся Воронцов. — Тебе не понять. И зачем тебе надо было связываться с этими людьми?

— Но ты же сам говорил, что деньги не пахнут.

— Ха! Это сказали еще задолго до меня, в Древнем Риме. Я только повторяю… Слушай, вроде тебе от них причитается некоторая сумма? Надо ее взять и на эти деньги уехать из Москвы.

— Хорошо, — покорно согласилась она. Морщась, он натянул сапоги, накинул пиджак.

— Собери мне с собой чего поесть… Сделаем так: я сам возьму. Нечего тебе с ними больше якшаться.

Провожая его, у дверей она прижалась к нему, заглянула снизу вверх в глаза, обняла за шею теплыми, обнаженными руками:

— Ждать буду.

— Ладно, ладно… — отстранил он ее и, тяжело опираясь на палку, захромал, припрыгивая, вниз по лестнице.

* * *

Паровое отопление в московских домах начала двадцатых годов считалось большой редкостью — топили преимущественно дровами. Почти в каждом доме была печь — русская, или голландка, выложенная белыми изразцами, или камины. Хотя в Москве камины не любили — не Европа, не Лондон и не Париж — русская зима так завернет, что дерево трещит, а разве у камина согреешься? Да и кто их делал в своих домах? Богачи, знать. И то больше для красоты или следуя моде. Но большинство населения Москвы составлял люд простой, которому нужна печь — и согреться, и приготовить пищу, и обсушиться.

Дровяных складов было в городе много. Привозили на них здоровенные кряжи-поленья, клали штабелями, потом продавали на «кубические сажени». Покупатель отвозил их себе на двор, сам пилил, колол, складывал в аккуратные поленницы под навесом, а еще лучше — в дровяной сарайчик. И под замок. Дрова — тепло, а тепло в тяжелые годы — жизнь, но когда для лихих людей жизнь человеческая — полушка, то что стоит дрова украсть, оставив бедолагу мерзнуть?..

Войдя в ворота дровяного склада, Воронцов прохромал мимо телег ломовых извозчиков, похлопав мимоходом чьего-то коня-трудягу по лохматой холке.

— Буцефал!..

Ломовой извозчик, поправлявший упряжь, засмеялся, показав прокуренные желтые зубы, — чудит конторщик, вечно какое слово выдумает.

Воронцова на складе знали, на странности не обижались, считая их последствиями контузии, — болен человек, заговаривается, что уж тут поделаешь?

Бывший штабс-капитан заторопился, ковыляя мимо высоких штабелей березовых дров, сердито отшвыривая здоровой ногой прочь с дороги остатки берестяного корья, мелкие сучья.

— Здорово, офицер! — неожиданно окликнули его.

Непроизвольно вздрогнув, Воронцов оглянулся. В стороне, на широком проходе — чтобы могла подъехать ломовая телега к любому из штабелей дров — стояли трое. Николай Петрович, его неизменный спутник Пашка и с ними незнакомый человек — плотный, шляпу держит в руке, голова коротко острижена. Лоб крепкий, с большими залысинами, глубоко посаженные глаза смотрят спокойно.

Еще один? Что им надо?

— Здорово, говорю! — повторил Пашка.

— Я тебе не офицер, а конторщик! — процедил сквозь зубы Воронцов. — Чего разорался? Народ кругом!

— Так ведь нету никого, — издевательски ухмыляясь, повертел головой Пашка Заика. — Пошутить нельзя.

— За такие шутки…

— Большевиков испугался, офицер?! — прищурился Пашка.

— Я тебе уже сказал, не называй меня офицером! — перекинув палку из руки в руку, шагнул к нему Воронцов. — Бояться мне нечего — я против них не воевал. Разговоров лишних не хочу, если услышит кто ненароком… Что надо?

— Вот… — Антоний кивнул на Невроцкого, молча стоявшего рядом. — Человек с тобой познакомиться хотел.

Невроцкий сделал шаг вперед, сдержанно, по-военному, поклонился.

— Ротмистр Николаев. Рад знакомству.

— Воевали?

Воронцов немного отошел, гнев начал ложиться на дно души, уступая место холодному и трезвому расчету. С этими двумя придется драться за себя, за Ангелину, за свое будущее. Как знать, вдруг судьба посылает нежданного союзника: не может же офицер — а этот Николаев, по всему видно, действительно бывший офицер — вязаться с ворами? Но как они нашли друг друга, эти темные дельцы и ротмистр?

— Воевал. На Западном фронте. Командовал конно-артиллерийской батареей.

— Из «павлонов»?[15]

— Нет, александровец.[16] Курите… — Невроцкий открыл портсигар.

— Что вы, тут нельзя. Пойдемте ко мне в конторку, там и поговорим. — И Воронцов захромал впереди, показывая дорогу.

— Значит, ты большевиков не боишься? — войдя в пустую контору, Пашка скинул котелок и по-хозяйски развалился на стуле.

Антоний и Невроцкий уселись на табуретки. Воронцов примостился на краю стола с заляпанной фиолетовыми чернилами щербатой столешницей, постукивая концом палки об пол — давно не мытый, грязный от следов больших сапог ломовых извозчиков. Он раздумывал: стоит ли заводить сейчас серьезный разговор, при постороннем? Однако, раз они привели с собой бывшего ротмистра, вряд ли он им незнаком. Ждать не хотелось, да и чего ждать — надо взять у них деньги и собираться в отъезд. Какое ему дело до секретов Николая Петровича. Пусть сам их бережет. Может, при артиллеристе даже лучше затеять переговоры?

— Не воевал с ними, — продолжал Пашка, закуривая, — а разговоры об этом тебе ножом острым.

— За ваши дела беспокоюсь… — глядя Антонию в глаза, тихо сказал Воронцов.

— Об этом лучше помалкивай, — быстро отреагировал тот. — Ангелина протрепалась?

— Сорока принесла, — скривился в усмешке Воронцов. — Скажи лучше, зачем пожаловали? Познакомить с господином Николаевым? Спасибо, познакомились. Или хотите долю, причитающуюся Ангелине, отдать?

— Мы без дела… — начал было Пашка.

— Помолчи! — оборвал его Антоний. — Раз человек о доле речь завел, шутки в сторону. Деньги получишь.

— Когда?

— К спеху тебе? Уезжать, что ли, собрался? — снова вскинулся Пашка.

— Сидеть! — цыкнул на него Антоний. — Поделимся по-христиански, но слово дашь молчать до гроба.

Невроцкий внимательно наблюдал за ними, переводя глаза с одного на другого, не говоря ничего.

— «По-христиански»… — передразнил Воронцов. — Ты разве христианин? Я думал, ты поклонник Будды или мусульманин.

— Православный я… — Антоний, сдержав приступ ярости, поиграл желваками: «За все ответишь, белая кость! Но стоит ли ругаться с человеком, когда он уже, считай, почти покойник?» Перекрестился в ответ на свои мысли. — А ученость свою еще покажешь, успеется, — он примирительно улыбнулся.

— Что же ты, коль православный, церкви грабишь? Или Бог тебе не страшен? — хмыкнул Воронцов.

Он не боялся их: ротмистр-артиллерист в драку вряд ли полезет, Николай Петрович, насколько он понимал, тоже — осторожный, не будет обострять, такие любят все из-за спины, исподтишка. Пашка? Шавка, а не волк!

— Я не один промеж нас православный, а и ты. Долю просишь — значит, грабили, считай, вместе. Так что и ты с нами заодно, офицер! Потому и молчи, — заключил Антоний.

— Но-но! — привстал Воронцов. — Мое моральное право получить, что причитается.

— Ладно уж, — Антоний полез во внутренний карман, достал пачку денег, пухлую, стянутую туго красной аптекарской резинкой. Бросил ее на стол рядом с Воронцовым. — На вот…

Воронцов только покосился на деньги, но в руки не взял. Наблюдавший за ним Невроцкий усмехнулся, достал новую папиросу.

— Поговорить нам все одно надо, — Антоний тоже закурил, пустил пару колец, посмотрел, как они смялись, попав в поток воздуха, идущий от неплотно прикрытой двери. Вздохнул, вроде не зная, как начать неприятный разговор. — Ангелина твоя одного парня нам помочь просила, а тот теперь болтает много. Нас он не знает, а вот ее…

— Откуда это известно?

— Люди верные сказали. Да и другой грех на нем есть…

— На ком их нет? — пренебрежительно махнул рукой Воронцов. Чужие грехи его не интересовали, своими по горло сыт.

— Это точно, — легко согласился с ним Антоний, — да грех тот и тебя касается.

— Чем же?

— На след ваш могут выйти легавые, чего тут темнить, но…

— У тебя выйдешь! — засмеялся Воронцов. — Тебе бы в конспираторы к эсерам, их бы тогда ни одного не поймали. Не думаю, что нынешняя власть церквами интересоваться будет. Однако в любом случае мне с большевиками ссориться нет смысла. Я уехать хочу.

— Это куда же? — мрачно поинтересовался Пашка Заика.

— К черту, к дьяволу, в Сибирь, за границу… — глядя в его пустые наглые глаза, зло сказал Воронцов. — Какое тебе дело?

— Не серчай, ваше благородие… — миролюбиво остановил его Антоний. — Никто тебя пока не ловит, а беречься надо. Сам понимать должен.

— Спасибо! Разъяснил, — издевательски поклонился Воронцов. — Просветитель, Барух Спиноза и Ян Амос Каменский! А то я сам не понимаю, в какое дерьмо вляпался! Вот что, давайте дадим этому парню денег и пусть катится куда глаза глядят. Лишь бы не болтал больше про Ангелину. И про вас тоже.

Воронцов, протянув руку, взял пачку денег, начал засовывать ее в карман брюк. Она не влезла. Он отложил часть купюр, бросил небрежно на стол. Достал из кармана револьвер, засунул деньги, потом убрал оружие. Подвинул отложенные купюры к Павлу.

— Вот, этому… от меня… Если надо еще — скажите или добавьте сами.

— Револьвер тебе зачем? — поинтересовался Антоний.

— Я человек военный, привык к оружию, — пожал плечами бывший офицер.

Невроцкий и Антоний переглянулись. Пашка нетерпеливо заерзал на стуле.

— Вот ежели ты привык, — хмыкнул он, — так и пристукни этого Кольку Психа. Он и болтать насовсем перестанет, и деньги твои целы будут. А мы тебе еще добавим. За труды.

— Что? — выпучил глаза ошарашенный Воронцов. — Что?!

— Никак оглох, ваше благородие? — заржал Пашка. — Не понял, что ли?

— Скотина… — прошипел, поднимаясь со стола, Воронцов. — Ты мне, боевому офицеру русской армии, предлагаешь убить какого-то воришку, да еще и за деньги? Я не «брави» — наемный убийца! Поищи таких в другом месте, мразь…

— Это ты зря… — с сожалением сказал Пашка, сунув руку за пазуху. — За мразь ты у меня юшкой умоешься!

Антоний с безучастным интересом наблюдал за ними. Невроцкий все так же молча курил в углу, как будто происходящее его совершенно не касалось.

— Ах, ты еще грозить, скотина!

Воронцов дернул шеей, как будто ворот душил его. Быстро шагнул вперед и коротко ударил Пашку кулаком в зубы.

Тот, не успев вынуть руку из-за пазухи, отлетел вместе со стулом к стене, сполз по ней на заплеванный пол. Губы его окрасились кровью.

— От гвардеец! — восхищенно хлопнул себя ладонью по колену Антоний.

Пашка медленно сел, провел рукой по губам, увидев кровь, побледнел. Быстро достал из внутреннего кармана своего клетчатого пиджака наган. Наставил на офицера, взвел курок.

— А ну, ваше благородие, становись-ка на коленки! И ползи сюда! Не то пулю в лоб всажу. Вот те истинный крест!

— Перестаньте! Это слишком уже… — поднялся с табурета Невроцкий, решивший наконец вмешаться. Но не успел.

— Гаденыш!

Воронцов резко ударил палкой под руку Пашки. Револьвер отлетел в сторону. Невроцкий тут же поднял его.

Заика от удара невольно развернулся. Воронцов врезал ему ногой в бок! По ребрам.

— Ты с кавалером боевых орденов Российской державы говоришь, скотина! — бешено выпучив глаза, заорал бывший штабс-капитан.

Еще раз шагнув вперед, ударил Пашку ногой в лицо, вымещая на нем всю скопившуюся злость. Заика дернул головой и затих.

— Хватит, хватит… — схватил сзади за плечи Воронцова Антоний. К нему на помощь поспешил Невроцкий.

Они вдвоем усадили Воронцова на стул.

— Поговорили, называется… — сокрушенно покачал головой бывший жандарм.

— Дай воды, ваше благородие… — склонившись над Пашкой, попросил Антоний. — Вон как малого ухайдакал.

Воронцов поднялся, взял стоявшее в углу мятое ведро и, сильно припадая на раненую ногу, вышел, зло хлопнув дверью.

— Дурак! — Антоний сильно пнул пришедшего в себя Пашку сапогом в живот. — Идиот!

— Ну, ну! — оттащил его Невроцкий. — Теперь вам не хватало передраться!

— За что? — просипел Пашка.

— А за дурость, за то, что лезешь куда не надо! — окрысился Антоний.

— Ты же сам велел офицера натравить, — простонал Заика.

— Придурок! Надо было сказать, что Псих к его Ангелине клинья подбил, амуры крутит, он бы и шлепнул его за милую душу и ничего не спросил. Вишь, он как конь норовистый…

Воронцов вошел с ведром воды, молча поставил. Пашка, шатаясь, подошел, вымыл разбитое лицо.

— Пошли… — приказал Антоний. — Прощевай пока, офицер. Не держи зла, если что не так.

Дождавшись, пока стихнут шаги Антония и Павла, Невроцкий подошел к Воронцову:

— Зря вы так с ними.

— Чего уж теперь… Вся жизнь не так!

— Где вы живете? На Ордынке?.. Прекрасно. Если не возражаете, загляну к вам как-нибудь вечерком, поговорим, вспомним старое. Поверьте, с этими людьми у меня совершенно случайное знакомство. Надеюсь быть вам полезным. — Невроцкий поклонился.

— Что ж, заходите, — вяло согласился Воронцов, — поговорим.

Догнав на улице Антония и. Павла, Невроцкий некоторое время шел рядом с ними. На углу остановился.

— Мне сюда… И вот что, Николай Петрович, Воронцов нам явно не попутчик. Я сам подумаю, как с ним быть. Доносить он не побежит, но совестливый, гордый больно. Его любовницу еще можно использовать в работе?

— Раз, два от силы, — сплюнул Антоний.

— Его пока не трогать! — приказал жандарм, повернувшись к Пашке. — Дважды повторять не буду! На улице не светись, с такой рожей дома побудь несколько дней. А вы, Николай Петрович, займитесь сбытом. Я наведаюсь к вам на днях…

* * *

Корреспондент не был тем новичком в журналистике, которые зачастую испытывают внутреннюю неуверенность и некоторую скованность при встречах с известными людьми и высокопоставленными особами, более привыкшими отдавать распоряжения, чем отвечать на вопросы газетчиков, — с такими людьми, как он считал, надо держаться по возможности не нагло, но очень самоуверенно, с чувством собственного достоинства, и во время разговора стремиться их вывести из состояния равновесия, создаваемого убежденностью в собственной непогрешимости. А в том, что все высокопоставленные лица целиком и полностью убеждены в собственной непогрешимости, корреспондент нисколько не сомневался.

Видел он на своем журналистском веку королей и вице-королей, наследных принцев экзотических марионеточных государств, фельдмаршалов и маршалов (что уж говорить о генералах — эти так, мелькали перед глазами вроде мелюзги, которую кладут в рыбный суп для вкуса, вместе с форелью), больших, признанных миром писателей и актеров, примадонн итальянской оперы и мастеров бельканто, кинозвезд — издерганных, истерически смеющихся, вечно куда-то спешащих в окружении шумной толпы не то секретарей, не то дежурных любовников…

О всех них он писал — правду или приукрашенную полуправду, часто просто ложь, которую любили называть газетными утками: все зависело от того, кто и что заказывал и сколько платили за строку. Немаловажным было и постоянно ориентироваться на вкус читателя, изменчивый, привередливый, от пресыщения постоянно требующий острых приправ.

Вечная погоня за сенсацией бросала корреспондента то на знойный юг, в пустыни, где под стройными пальмами лениво разгуливали полные презрения к остальному миру верблюды, а рядом стояли палатки их хозяев-кочевников; то гнала в холодные края, от земли до самого неба полные метелей и льда; то заставляла, забыв про страх и давно шалившую печень, лезть в самое пекло нескончаемых войн в Латинской Америке, добиваясь встреч с известными предводителями враждующих армий и президентами-скороспелками республик-однодневок.

Много всякого пришлось повидать: иногда у него вдруг возникало желание бросить все, запереться, сесть за стол и собрать свои впечатления воедино, сделать большую книгу — он так и считал, что книги надо делать, как деньги, а не писать, впустую тратя время, но происходили новые захватывающие события, мир жаждал информации о них, а следовательно, и о людях, в них участвующих. Приходилось, забыв о своих замыслах, действительно все бросать и лететь сломя голову на самолетах, больше похожих на книжные этажерки, насквозь продуваемые встречным ветром; плыть на пароходах, военных кораблях или индейских каноэ; замирать от ужаса, сидя верхом на лошади, карабкающейся на горные кручи. И делать это не только ради огромного гонорара и постоянного подтверждения своей репортерской известности — он давно перестал быть просто репортером, он — солидный обозреватель, сам, на основе своих личных впечатлений, доносящий до читателя захватывающие подробности происходящих в мире событий и дающий им оценки.

Да, такая жизнь ему нравилась, и жил он ею не только ради гонорара, но более всего ради интересов Империи, с тайной службой которой давно и плодотворно сотрудничал. Поступившее ему предложение поехать в Россию, где разворачивалось гигантское действо с участием сотен миллионов людей, расколовшихся на два лагеря, как при Войне Алой и Белой розы или войнах между гугенотами и католиками, он воспринял с восторгом. Тем более что на встрече перед отъездом высокопоставленное лицо из разведки Империи объяснило: надо только писать, писать и писать — писать в газеты, журналы и… в адрес разведки Империи. В прессу — о сенсациях и вообще обо всем, что интepecyет читателей; а в адрес секретной службы присылать аналитические доклады о положении в стране и подборки полученных сведений. Брать только то, что само плывет в руки, не проявляя никакой активности, а в статьях и репортажах стараться не искажать действительного положения дел большевиков, чтобы не раздражать их. Более того, можно даже выразить им некоторое сочувствие для упрочения собственного положения. Писать и ждать. Чего? Приказа.

Когда он поступит, ему разъяснят, что именно надо сделать и как. Его задача будет состоять в привлечении внимания западной общественности к неким событиям. Каким? Пока трудно сказать. Надо ехать в Россию и ждать, ждать…

Он поехал. Обжившись, вызвал жену, устроились. Писал, писал много — статьи, комментарии, обзоры, очерки. Благо, было о чем — беспокойное время, бурлящая страна, каждый день что-нибудь да случалось — только успевай выбрать событие себе по вкусу. Золотое дно для журналистов, и редакторы наперебой слали телеграммы, требуя все новых и новых материалов, подробностей уже описанных им событий, ответов на запросы читателей. А он терпеливо ждал, когда же придет тот самый день, когда надо будет сделать нечто такое…

Он почему-то не сомневался, что это будет неожиданный материал, пусть даже связанный с внешне не очень приметным событием, но потребующий от него всех знаний, применения полученного ранее опыта и вдохновения. Да, именно вдохновения, потому что такие материалы умирают в тебе еще не родившись, если в них не вдохнет жизнь призванное тобой на помощь бойкому перу вдохновение.

И вот час настал. Сегодня он должен встретиться с митрополитом Московским, Коломенским и Крутицким. Неуверенности не было — ему уже приходилось беседовать с кардиналами из Ватикана, успел кое-чему научиться, общаясь с хитрыми церковниками, пытался даже заполучить интервью у самого папы римского, но отказали, что, впрочем, его нисколько ие смутило: удалось найти другого, более сговорчивого князя Церкви и сделать хороший материал.

Русский митрополит? Пожалуйста! Они смогут поговорить и без переводчика — наверняка поп владеет латынью, а корреспондент изучал ее в университете, теперь это еще раз пригодится. Перевод всегда искажает, невольно скрадывает тайные движения души собеседника, а беседа на древней латыни с ее пристрастием к суховатым, но точным формулировкам позволит зажать разговор в тиски, загнать интервьюируемого к нужной цели. А цель заранее известна.

Правда, корреспонденту намекнули, что это только одна часть задания, а может быть и другая, но о ней скажут потом. Снова ждать? «Не привыкать стать» — как немного непонятно, по философски спокойно говорят русские. Видимо, они много взяли в свой характер от Азии, исповедовавшей буддизм, влекущий человека к созерцательности мира. Нет, русского мужика нельзя, конечно, полностью отождествлять с азиатом, об этом свидетельствуют и происходящие здесь события, но все же есть в их характере общность, есть — сотни лет татаро-монгольского ига не прошли даром.

Он в тот же день позвонил по телефону в резиденцию митрополита и на удивление быстро договорился о встрече. Разговаривавший с ним служитель был предельно любезен и вежлив, что вселяло надежды и давало еще большую уверенность в успехе.

За четверть часа до назначенного времени корреспондент, высокий, полный, с массивной тростью, одетый по случаю визита к духовному лицу в строгий темный костюм — кто его там знает, русского попа, вдруг обидится, увидев гостя в фривольном мирском клетчатом пиджаке и модных брюках гольф? — поднялся по ступенькам особняка и вошел в небольшой вестибюль.

Его ждали. Неопределенного возраста молчаливый человек в глухом черном сюртуке проводил зарубежного гостя на второй этаж, оставил в приемной, перед дверями кабинета, попросив немного обождать.

День был ясный, солнечный, за окном затеяли веселую драку шустрые воробьи, с громким чириканьем перелетавшие с ветки на ветку. Квадраты желтого света, падающего из окон, легли на навощенный паркет пола приемной, придав ему цвет старого меда. Тихо, спокойно. Теплится лампада перед иконой, неслышно идут старинные настенные часы. Так и хочется расслабиться и чуток вздремнуть.

Дверь кабинета распахнулась, человек в черном сюртуке сделал приглашающий жест, слегка склонив голову, покрытую редкими седеющими волосами.

Собраться, придать лицу значительно-приветливое выражение. Оставить трость здесь, в приемной? Нет, лучше взять с собой — поможет занять руки, если возникнет ненужная пауза.

Корреспондент решительно вошел в кабинет митрополита. Первым его впечатлением было удивление при виде большого тяжелого рабочего стола. Комната проста, без излишних украшений. Но где же хозяин?

Он не сразу заметил стоящего в стороне, там, куда не доставал яркий свет из окна, сухопарого пожилого человека в темной рясе и странном головном уборе. Кажется, у русских попов он называется клобук? Или это только у монахов? Но монах ли митрополит? Какая-то искрящаяся дорогими камнями вещица, типа иконки, висит у него на груди. Как к нему обратиться — ваше преосвященство? Или нет, это, кажется, для католиков…

— Здравствуйте, — тихим, ровным голосом сказал митрополит. — Вы просили о встрече, я слушаю вас.

Не ожидавший, что к нему обратятся на русском языке, корреспондент немного смешался, но тут же овладел собой — сказалась привычка не распускаться в любой ситуации, приобретенная за долгие годы журналистской работы. Атаковать, наступать на этого старого, тихого человека, не давать ему забрать инициативу в свои сухие, жилистые руки — все церковники большие доки по части разговоров, прекрасно владеющие сложным искусством риторики, искушенные в изощренных приемах доказывания своих тезисов на богословских диспутах.

— О, добрый день… Но я прошу простить меня, плохо говорю на вашем языке. Нет, переводчика не нужно… — предупредил он движение руки митрополита к колокольчику на столе. — Может быть, вы говорите на лытыни?

— Говорю… — легкая улыбка чуть тронула губы митрополита и тут же исчезла, словно спрятавшись в седой бороде. — Присядьте.

Опустившись на стул, корреспондент удобно пристроил руки на своей трости, поставленной между колен, подождал, пока хозяин займет место за столом, приготовившись его слушать.

— Я пришел к вам не столько говорить, сколько спрашивать, потому что тысячи читателей наших газет обеспокоены событиями, происходящими в Москве, как могут быть обеспокоены христиане притеснением Церкви, пусть даже и не полностью разделяя догматов ее, — бодро начал корреспондент. — Все мы поклоняемся одному Богу, и суть не в том, какие обряды предписывает нам наша религия. Согласны?

— Нет, — разжал плотно сомкнутые губы митрополит. — Люди поклоняются разным богам.

— Я не имею в виду магометан или язычников, — быстро откликнулся корреспондент. — Но только христиан.

— Они тоже поклоняются разным богам, забыв заповедь «Не сотвори себе кумира», хотя вслух зачастую возносят хвалу только одному Богу. Но есть ли это истина? Оставим богословие, и давайте перейдем к делу, приведшему вас ко мне. О каком притеснении Православной Церкви вы говорили? Я вас правильно понял?

«Не прост старик, ох не прост. Сразу быка за рога! Но, может быть, это даже к лучшему — не крутиться лисой, а прямо поговорить с ним, не вдаваясь в дебри теологии, где он явно сильнее меня», — подумал корреспондент.

— Мне известно о случаях ограбления церквей, похищении ценнейших икон, написанных древними мастерами…

— Откуда это вам известно? — прервал его митрополит. — Мы не давали сообщения в печати.

— Профессия журналиста в том и состоит, чтобы узнавать то, что еще неизвестно другим, — нимало не смущаясь, ответил корреспондент. — Неужели вы станете отрицать эти факты? Нет? Я так и полагал. Разве вы не считаете, что Православной Русской Церкви нанесен урон? Что она подверглась тем самым притеснению? Весь западный мир обеспокоен этим, народ кипит от возмущения…

— Какой народ? — снова прервал его митрополит. В голосе его появились твердые нотки, хотя говорил он по-прежнему тихо.

Посмотрев в его лицо, корреспондент поразился, как он раньше не заметил столь странного выражения глаз старика: он глядел по-молодому зорко и твердо, словно не было за его плечами стольких прожитых лет, гнущих спину к земле, словно дух его и тело по-прежнему сильны, укрепленные сознанием чего-то такого, неведомого остальным, по крайней мере совершенно неведомого сидящему перед ним человеку.

— Какой народ? — повторил митрополит. — Тот, что трудится для пропитания своей семьи и себя самого, или тот, что живет трудами других? Я не марксист, господин журналист, просто хочу точно знать, от имени кого вы пришли говорить со мной.

— Сейчас за границей много русских… — начал корреспондент.

— Это не русский народ, — останавливая его, поднял руку митрополит. — Вы пришли говорить от имени эмиграции?

— Нет, — журналист решил на всякий случай сразу откреститься от эмигрантов. Кто знает, как относится к ним этот неглупый священник, скорее всего, не очень доброжелательно, судя по тому, как ставит вопросы. Нелегко говорить с ним, очень нелегко. Но надо!

— Насколько я знаю, ранее православные церкви не подвергались ограблениям?

— В Екклесиасте сказано: «Не говори: „Отчего это прежние дни были лучше нынешних“, — потому что не от мудрости ты спрашиваешь об этом», — усмехнулся старик. — Я долго живу, многое видел. Церкви оскверняли и во времена всех войн, и в дни мира, при правлении династии Романовых и при Временном правительстве. К сожалению, такое случается и сейчас. Так кто же уполномочил вас говорить со мной? Пустое любопытство ваших читателей привело сюда вас или нечто иное? Если суть в пустом любопытстве, то нам лучше не продолжать разговора. Но если у вас есть более серьезная цель, говорите, я готов слушать.

— Влиятельные политические круги западных держав обеспокоены произошедшим. По нашему мнению, Русской Православной Церкви в такой момент необходима поддержка и помощь Запада. Если вы обратитесь за ней, то мы готовы ее оказать, — глядя в глаза митрополиту, прямо заявил гость. — Церковь всегда играла большую роль в жизни России, и она может и должна сохранить эту роль. Я могу предложить текст обращения.

— Я уже обратился за помощью к представителям советской власти, — спокойно пояснил митрополит. И с легкой улыбкой добавил: — Думаю, им будет проще отыскать пропавшие иконы и наказать похитителей, чем западным кругам, весьма удаленным от России. Не только территориально, но и духовно.

— Но пока для вас еще ничего не сделано! Разве найдены иконы, являющиеся шедеврами мирового искусства? Разве пойманы злоумышленники? — немного язвительно спросил корреспондент.

— Пока еще мало сделано, — уточнил митрополит. — Я не знаток мирских дел, особенно связанных с розыском преступников и похищенных ими ценностей, но представители властей заверили меня, что ими делается все необходимое. Нет оснований им не верить.

«Он сам загоняет меня в тиски жестких формулировок латыни, — понял гость. — Разговор бесполезен. Он не захочет связать свое имя с обращением за помощью к Западу. Почему? Не верит мне, считает мой визит провокацией? Маловероятно… Но почему, черт его побери, этот старик с глазами юноши не хочет понять, какие влиятельные силы могли бы включиться в кампанию по защите интересов его церкви, неужели большевики ему ближе и дороже?»

— Какую реальную помощь может оказать нам Запад? — неожиданно спросил митрополит. — Что конкретно вы можете сделать? Написать статью в газете? Это не поможет возвращению похищенных ценностей. Сделают запросы в парламентах ваших стран? Обратятся к нашему правительству?

— И это тоже. Разве вы не знаете о силе политического давления, силе международного общественного мнения? Экономическом давлении, наконец?

— Знаю… — митрополит устало прикрыл глаза тонкими старческими веками. — Знаю, что народ России устал от множества войн, голода, разрухи. Он жаждет спокойного труда, а вы несете не мир, но меч! Я не буду обращаться к Западу, потому что я сын своего народа. И если мой народ выбрал себе судьбу, то мой долг пастыря духовного разделить с ним ее. Не думаю, чтобы судьба эта была трагичной. В ваших словах, господин журналист, недвусмысленно проскальзывает беспокойство тем, что мы, русские, начали наконец-то сами решать свои дела, не прибегая к помощи Запада и не оглядываясь на него. Не возражайте, я почувствовал это. Пусть наш разговор останется между нами, как разговор двух частных лиц, так будет лучше, — старик открыл глаза и взглянул на корреспондента так, словно их разделяла невидимая стена. — Спасибо за предложения, но принять их я не могу. Всего доброго, вас проводят. Прощайте. Я должен вернуться к своим делам, — и, давая понять, что аудиенция закончена, он положил перед собой рукописные листы…

Уже выйдя на улицу, корреспондент почувствовал, что он как будто проснулся, снова стал самим собой, вырвался из оков неведомой магической власти древнего старца, говорившего с ним, вернулся в реальный мир, где все просто и ясно. Но в душе остался горький осадок неудачи: проклятый старикан, говорить с ним — все равно что биться лбом в стены Кремля. Отчего у большинства русских так развито чувство какой-то персональной ответственности перед Россией, жертвенного поклонения ей, желания обязательно служить народу и сложить за него свою голову? Словно радуются тому, что им плохо, и, как фанатики, верят, что непременно будет лучше, верят в предначертанную свыше счастливую судьбу своей страны, своего народа. Бред!

Как теперь отчитываться перед секретной службой Империи, как объяснять отказ митрополита? Так и передать его слова о решимости русских самим решать свои дела? Или наплести, что старик, мол, запуган чекистами, кругом слежка, так и мелькают кожаные куртки и фуражки со звездочками, нельзя сказать ни одного слова, которое не стало бы тут же известно Дзержинскому; потому русский кардинал и отказался от обращения за помощью к Западу, не желая помирать в студеной Сибири. Пройдет? Вряд ли, такие сказки хороши для обывателя, а не для руководства секретной службы. Написать правду? Но тогда ему, видимо, придется уехать отсюда, «сменить климат», как любят говорить в кулуарах разведки Империи, а его заменит кто-то другой, и не исключено, что ему тоже прикажут снова попытать счастья, встретившись с митрополитом. Корреспондент знал, что секретная служба Империи редко отказывается от своих замыслов, она просто варьирует способы достижения цели. Что ж, пусть попробует кто-то сделать это лучше него! Пожелаем ему заранее успеха!

Сейчас надо снять напряжение — даже рубаха на спине стала мокрой, словно он не говорил, а плясал на канате, натянутом над пропастью. Впрочем, почти так оно и было. Не помешает пропустить стаканчик-другой, посидеть в компании беззаботных писак, поговорить на родном языке, отдохнуть душой, а это случается так редко…

* * *

В стародавние времена въехать в Москву с возами, груженными товарами, было не так-то просто. Длинные очереди подвод и телег выстраивались у Зацепы — толстой железной цепи, протянутой поперек дороги.

Здесь, у Зацепы, был своеобразный таможенный досмотр ввозимого в город. Взимали пошлину — мыт, длинными палками с крючьями на концах щупали сено — нет ли припрятанного товара для беспошлинного провоза, придирчиво осматривали увязанные для дальней дороги тюки гостей из суконной сотни.

Давно минули те времена, но Зацепа осталась. Нет, уже не цепь, а просто название одной из улиц города.

Бойкое место — рядом вокзал, недалеко шумный рынок, кругом трактиры, чайные. Любили в них зайти в ожидании пригородного паровичка и румяные молочницы, и промышлявшие на привокзальной площади карманники с юркими глазами; отдуваясь, пили чай степенные ломовые извозчики, слушая музыку шарманки с ее неизменным репертуаром: «Шарлатан», «Аллаверды», «Маруся отравилась», «Суббота»…

Старенькая шарманка одесской фирмы «Нерада Балканская» сипло выводила знакомые мелодии, веселя сердце обывателя. Шумно, людно, накурено. Выложенный кафельными плитками пол чайной засыпан опилками — так легче потом вымести мусор. На стулья и табуреты брошены сыромятные кнуты, под ногами пустые молочные бидоны, кто-то клянется и божится, кто-то плачет в чадном дыму, кто-то уже спит, уронив кудлатую голову на грязный стол. Окраина…

Войдя через низкую дверь в зал, Федор на несколько секунд остановился, всматриваясь сквозь завесу табачного дыма в лица посетителей. Заметив призывно поднятую руку, поспешил туда, пробираясь между тесно стоявшими столиками.

В дальнем от буфетной стойки углу уютно пристроился за столом, покрытым несвежей клеенкой, пожилой цыган. Перед ним стояла пара чая, пустая рюмка, тарелка с сушками. Он поднялся навстречу Федору, улыбаясь по-молодому крепкими, белыми зубами.

— Здравствуй, Макар, — протянул ему руку Греков.

— Здравствуй, здравствуй, начальник! Садись, пожалуйста, чай пей со мной. Хочешь, водки закажу?

— Спасибо, не надо, — улыбнулся Федор. — Как жизнь идет, Макар?

— Грех жаловаться, начальник, идет потихоньку. Стареем день ко дню. Работаю, детишки растут. Живем помалу, большего не просим.

Федор незаметно оглядел зал. Обычная публика, все вроде бы заняты своими делами и разговорами, на них не обращают внимания. Склонившись над столом, он тихо спросил:

— Зачем звал, Макар? Новости какие есть для меня?

— И-и-и, начальник, а ты все такой же… — засмеялся цыган, тряхнув сильно побитой сединой шевелюрой. Давно не стриженные, вьющиеся волосы лежали на его голове, как лохматая шапка. — Торопишься? А жизнь медленно идет. Ладно, понимаю, что ты занятой. Помнишь мою жену, Манефу? Хорошо, что помнишь… Так вот, Манефа мне сказала: «Макар, добро помнить надо, когда человек тебе его сделал». Благодаря тебе мы живы остались…

Греков тоже помнил тот случай. Было это еще до империалистической войны, когда он работал табунщиком. Прижали казаки в степи кочевавшую семью Макара, думали, конокрады, чуть до самосуда дело не дошло. Если бы Федор и другие табунщики не вступились, быть беде — поубивали бы всех станичники. Для казака конь — все, а тут, как раз перед этим, несколько коней из казачьего табуна свели. И казачата-пастушки не углядели. Нашлись потом кони. Казаки мялись, приглаживая руками пышные чубы, винились, что зря хотели людей порешить.

С той поры знакомы они с Макаром. Много времени прошло, и встретились опять, в Москве. Макар работал кузнецом в гужевой конторе.

— Верно твоя Манефа говорит, — наливая себе чаю, согласился Федор, — очень верно.

— О, она у меня умная баба, не то что другие, — оживился цыган. — Не смотри, что грамоте не знает. Она другому мужику ума взаймы даст. Во!

— Кланяйся своей Манефе. Так что все-таки приключилось?

— Ай не торопи, не торопи, начальник! Все скажу. Так вот, Манефа моя и говорит, — снова завел Макар, — помог тебе хороший человек, и ему помочь надо. Слава Богу, мы живы, у меня работа есть, дети сыты. Тебе спасибо, начальник!

— Ну, мне что, власти спасибо говори. И перестань меня начальником звать. Федор я. Или забыл?

— Не-е, не забыл. Но ты начальник теперь. От власти. Тебе помочь — власти помочь.

— Сознательный стал! — засмеялся Федор. — А помнишь, в степях?

— Кто не без греха… — отвел глаза Макар. — Теперь жизнь другая пошла — старого даже вспоминать не хочется. Человеком себя увидел. — Макар нагнулся ближе к Федору и, понизив голос, спросил: — Слышал я, церкви грабят?

— От кого? — насторожился Греков.

— Так, говорят промеж собой люди… — с непроницаемым лицом откинулся на спинку стула Макар.

— Какие люди? — не отступался Федор.

— Разные, начальник Федор, разные. Сам понимать должен, всякие между людей есть, — хитро усмехнулся цыган. — Манефа моя тут как-то вечером карты раскинула, говорит: «Начальник, что нам помог, плохих людей ищет. Пойди, — говорит, — Макар, к нему, поговори».

— Ну говори, я слушаю.

— Ковал я кобылу у извозчика одного…

— Частный извозчик или из конторы? — быстро уточнил Федор.

— Ай, начальник, тебе — как на духу! Попу того на исповеди не сказал бы. Макар тоже человек, туда-сюда, заработать-приработать надо. Дети ведь.

— Ладно, ладно, — засмеялся Греков, — значит, частный.

— Ну вот, подковал я ему кобылу. На левую заднюю подкову ставил. Обмыли, как водится — обычай: кобыленке после ковки ноги обмыть надо, чтобы подковы держались.

— Твои — да не удержатся?

— Обычай, начальник, обычай. Грех нарушать. А ты слушай, не перебивай. Извозчик навеселе уже был, спьянился скоро, жалиться мне начал по-пьяному делу… — цыган отхлебнул чаю, начал сворачивать цигарку, достав большой кисет с крепким самосадом.

— О чем жаловался? — разговор стал интересовать Федора. Макар мужик неглупый, даже хитрый, весьма наблюдательный. Хоть и неграмотный, но память у него цепкая, много чего в ней спрятано.

— Папаша его, — цыган снова наклонился над столом, — раньше серебряником был, краденое золото и серебро плавил. Слыхал о таких?

Нет, не зря, видно, бросил Федор дела и пошел на свидание с Макаром, не зря.

— Доводилось. Служба такая.

— Ну и вот, а теперь он опять этим делом занялся. Ходит к его папаше какой-то Псих, извозчик мне про него, щипач, говорил.

— Вор-карманник?

— Он самый. Говорил еще, что этот Псих его папаше барахло церковное, золотое и серебряное, носит. На переплавку.

— Слушай, Макар, а не врал, случаем, твой извозчик?

— Не, он на наследствие папашино шибко надежду имеет, мечтает кобылу новую себе, а теперича боится, что папаша на этом деле погорит и наследствие пропадет. Не сомневайся, правду говорил: душа у него об этом горит, потому, думаю, не врал. А у пьяного, знамо дело, что на уме, то и на языке.

Макар вздохнул, положил цигарку на край стола и опять принялся за чай. Прихлебывая из блюдца, поглядывал на Федора темными, как чернослив, глазами.

— Так-так… Откуда у этого Психа золото и прочее, извозчик не знает?

— Этого и я, Федор, не знаю.

— Макар, а номер у него был, у извозчика? Они теперь с номерами все.

— А как же, номер обязательно был… Да ведь неграмотный я. Свою фамилию по памяти расписываю за деньги, и ладно.

— Жаль, — огорчился Греков.

— Ты, слышь, Федор, не сильно тужи-то. Циферку одну я знаю — двойка. Трамвай такой есть.

— А где, в начале номера, в конце?

— Не упомню… — покачал лохматой головой цыган. — Ты уж прости, но я ить с ним тожа пил…

* * *

Сладкий миг, когда сданы карты, ты берешь их со стола и потихонечку — именно потихонечку, в этом-то и вся сладость, — начинаешь раздвигать листы, ожидая с замиранием сердца: что пришло? Первую снизу видишь сразу, а вот остальные…

Потом разберешь их по мастям и достоинству, пустишься в игру — там будут уже другие щекочущие нервы моменты, но такого сладкого больше не будет, даже когда выиграешь. Видимо, тогда, бросая первый взгляд на сданные тебе карты, близко стоишь к фортуне, к своей судьбе. Так считал Иван Маринович Браилов, большой любитель поиграть в картишки.

Вот и сейчас, в поезде, он быстро нашел себе компанию, договорились поиграть немножко, по маленькой, да затянулось это дело надолго: к картам пошли напитки, к напиткам — закуски, а там и завязался приятный разговор. Люди собрались коммерческие, обстоятельные, толк в вине и в закуске понимающие и, что отрадно, тоже большие любители поиграть. Но и умельцы!

Иван Маринович играл весьма неплохо, однако поначалу карта не шла — пару раз пришлось по-крупному рассчитаться, достав бумажник. Потом стало везти. Уже другие вынимали из пухлых кошельков денежки.

Хорошо! Поезд мягко покачивает, тонко позванивают на столике бутылки, дымок папиросный вьется над головами играющих. На станциях выбегали купить новые колоды карт. Распечатывали — и снова за игру.

Браилов — круглолицый, с толстой шеей, туго затянутой крахмальным воротником белой сорочки, с пестрым галстуком-бабочкой, щеки пухлые, гладко выбритые, глаза темные, под носом небольшие усики щеточкой — сидел по-домашнему, сняв пиджак. На плечах — широкие подтяжки, поддерживающие модные полосатые брючки.

Напротив — Порфирий Михайлович Федорин. Солидный, обвислые бульдожьи щеки с густой сеткой склеротических жилок, набрякшие веки (устал, бедняга, уже долго пьют и играют) прятали зеленоватые глаза.

Два других партнера тоже представлялись, да их имен Иван Маринович как-то не запомнил. Так обходился: «Будьте любезны, вы не подадите…» или «Прошу вас…».

Наконец играть устали, рассчитались, выпили, снова пошел разговор.

— А вы, любезный Иван Маринович, простите за нескромность, какое дело изволите вести?

— Мы по литографскому… — важно ответил Браилов Федорину, пыхтя толстой папиросой. — Очень выгодное занятие, скажу вам! Реклама и объявления сейчас — истинный двигатель всей торговли… Все же надо было мне ответить вам двадцать. И мои были бы все.

— Поздно, голубчик, поздно… — засмеялся Федорин. — Кончен бал, погасли свечи… М-да. Не думаете в ближайшее время делать новых приобретений?

— Не знаю, — пожал плечами Браилов. — Как все еще будет?

— Да-а… — протянул первый попутчик, игравший вместе с ними. — Времена меняются. Я вот все думаю: может, она, жизнь-то, и при большевиках на старое обернется. Ну, революция, ну, Гражданская война, ну, постреляли, и уже хватит, наверное. Пора хозяйством заниматься. А как тут без торгового человека? Не зря же они нэп объявили? Как полагаете?

Он налил себе коньяку, выпил, потянулся за бутербродом, но передумал и с хрустом отломил ножку у холодной вареной курицы.

— Вряд ли будет по-старому… — бросил второй попутчик. — Но без нас, коммерческих людей, ни одной власти никогда не обойтись. На старое-то вряд ли… — повторил он, словно пробуя свои слова на вкус, — однако мы — это все! Кто, скажите вы мне, кроме нас, может сейчас народ накормить, одеть, обуть, дать работу? То-то же…

— Надо, ой как надо и одеть, и накормить, — подхватил Федорин. — Я как раз по этой части. В смысле — одеть.

— И как оборот? — между делом поинтересовался Браилов.

— Приличный, голубчик вы мой, очень приличный…

— Слава Богу, хоть деньги наконец-то стали более-менее нормальные, — сказал первый попутчик, — а то начинаешь считать, да так и запутаешься в миллионах!

— Э-э, да разве это деньги… — Федорин скорчил презрительную гримасу. — Раньше, бывало, «катеньку»[17] возьмешь в руки, так вещь! Чуешь, что сто рублев. Золотым запасом обеспечено было.

— Да, золото, оно всему голова, — отозвался второй попутчик. — Сейчас поди попробуй, обменяй нонешние деньги на золото. Помню, в старое-то время придешь в банк как в коммерческий храм, тебе, «пожалте». Нет, что ни говорите, а золото — всему голова.

— Ну, не скажите, не скажите, — опять вступил в разговор первый попутчик, размахивая зажатой в пальцах полуобглоданной куриной ножкой. — Сырье где? Железные дороги дышат едва-едва, если соберешься товары отправить, намучишься, комиссары кругом, — последние слова он сказал совсем тихо, оглянувшись на дверь купе. — А хлопок где, я вас спрашиваю, где туркестанский хлопок?

— Концессии надо расширять, концессии!

— Бросьте, голубчик вы мой, опять немчуре да англичашкам кланяться! — пренебрежительно махнул рукой Федорин. — Сами сможем! Русский торговый человек всю выгоду государству может произвесть и себя не обидит. Вот так-то.

— Вроде подъезжаем? — отодвинув шторку, выглянул в окно второй попутчик. — Москва…

Прощались на вокзальной площади. Попутчики, откланявшись, ушли, а Иван Маринович все никак не мог расстаться с Порфирием Михайловичем Федориным.

— Очень все было любезно с вашей стороны.

— И мне тоже, Иван Маринович. Я всегда в «Савое» останавливаюсь, номерок заказываю. Прошу ко мне, без стеснения, голубчик. Буду рад. Без присмотра супруги, знаете ли… — он игриво пошевелил пухлыми пальцами. — Обещаете?

— Непременно, Порфирий Михайлович, непременно…

И они пошли к извозчикам.

— На Сретенку! — приказал, садясь в коляску, Иван Маринович Браилов и помахал на прощанье ручкой Федорину.

* * *

Генке Шкуратову всегда нравилась живая работа, веселая, на ногах, с людьми. В шумной толпе он чувствовал себя как в родной стихии. В кабинетах много не высидишь, считал он, только когда у тебя собралось множество разных фактов и фактиков, наговорился, повыспросил, все сам посмотрел и везде побывал, вот тогда садись в кабинете, думай: связывай порванные преступником ниточки, разматывай хитро запутанный клубок.

«Клиенты» Генке попадались непростые, многие еще с дореволюционным стажем, опытные. Любили они почему-то совершать налеты на нэпманов, со стрельбой и смертоубийством, если те не хотели расстаться с нажитым добром. И когда Генка находил их, они тоже пытались отстреливаться, никак не желая попадать в руки МУРа.

Да не для того расстался с морем и пошел в уголовный розыск бывший балтиец, чтобы всяческие налетчики могли творить, что захотят.

Скоро атлетическую Генкину фигуру знали уже во многих местах, пользовавшихся весьма сомнительной репутацией, и таких мест, благодаря его стараниям, становилось все меньше.

Поначалу порученное дело показалось Генке простым и скучным. Но он добросовестно делал все, что было необходимо, — выезжал на места происшествий, осматривал распилы на оконных решетках, взломанные замки, дотошно выспрашивал церковнослужителей о приметах похищенного, ловя их косые взгляды на видневшуюся в распахнутом вороте рубахи полосатую тельняшку. «Пусть смотрят, — посмеивался он про себя. — Не для форса надел. Пока они тут молились, я в этом тельнике на Юденича и Деникина ходил со сводным полком революционных балтийских матросов. Воевал — имею право!»

Но на сегодня задание у него было необычное — пошел проверять вместе с Жуковым магазины, где торговали ювелирными изделиями, мастерские частных ювелиров, часовщиков, зубных техников, где могло осесть краденое золото. За день все ноги избили, да еще работа непривычная: надо конторские книги перепроверять, не забывая и по сторонам посматривать, где с кем словом перекинуться, куда заглянуть ненароком. В обед наскоро перекусили — и опять по лавкам и магазинам.

К вечеру непроверенных адресов осталось немного — два или три. Заглянув в список, Шкуратов выбрал первой для посещения фирму Кудина на Арбате. Торговец известный, чем только не промышляет — еще до революции свои магазины ювелирных товаров имел, а сейчас, при нэпе, и одеждой, и обувью, и мануфактурой торговать начал, комиссионную торговлю тоже вел. Пошли к нему.

Кудин их встретил хмуро. Сложив на объемистом животе пухлые руки, поросшие редкими рыжеватыми волосами, завертел большими пальцами. Искорками вспыхнули камни в дорогих перстнях.

«Ишь ты, как баба, весь унизан, — подумал Генка. — А может, просто всю жизнь в страхе живет и на случай, если придется тягу дать, с собой капиталец таскает прямо на пальцах? Опять же и „визитная карточка“ налицо. Кто худое подумает о человеке с такими кольцами? Среди таких же, как он, конечно. Соображает, значит, жук…»

Кудин молча повертел пальцами, повздыхал.

— Сережка! Подай стулья!

Вбежал мальчонка лет восьми, притащил стулья. Генка помог ему их поставить, мимоходом погладив мальчишку по голове — дети, они ласку любят: у него своих двое, знает. Присели.

— Честно говоря, я несколько озадачен визитом уголовного розыска… Иди, Сережка, не путайся тут! — прикрикнул хозяин на мальчишку.

— В услужении держите? — прищурил на него светлый глаз Шкуратов.

— Сирота, кормим, одеваем, учим… — вздохнул Кудин. — Нашему торговому делу тоже учиться надо.

Мальчишка вышел. Опять помолчали.

— Не знаю, что вас интересует, господа-товарищи. — Кудин развел в стороны пухлые руки. — Комиссионная торговля у меня. Вы понимаете, что это такое — комиссионная торговля?

— Понимаем, — успокоил его Жуков.

— Слава Богу… Принесут — купим, оформим как положено. Я всегда законы соблюдал. Да что говорить, вот, пожалуйте, поглядите сами. Иван Федотыч! Принесите книги.

Заглянувший в контору Алдошин быстро вернулся с толстыми приходно-расходными книгами.

«Почему хозяин их не в сейфе держит? — подумал Генка. — Вон какая гробница в углу. Или приказчик их ведет?»

— Вот, пожалуйте… — Кудин раскрыл гроссбух и ткнул крепким ногтем в страницу, — все как есть. Мы законы уважаем, если что и возьмем, то так, мелочишку. Но чтобы краденое или что запрещено — у нас нет!

— Да мы не о краденом… Позвольте? — Жуков взял гроссбух, начал его внимательно изучать.

— Скажите, вы сами заключаете сделки с клиентами, проводите торговые операции? — поинтересовался Шкуратов.

— Ну, это зависит от суммы. Когда сам, когда приказчик. Алдошин Иван Федотович.

Алдошин, стоявший у стены, молча поклонился.

— Вот, Иван Федотович, ответь господам-товарищам.

«Дошло, значит, до риска-то, — пронеслось в голове у старшего приказчика. — Теперь Иван Федотович выкручивайся? У-у, боров! А что делать, выворачиваться надо…»

— Как же-с, случается и мне принимать товар, — шмыгнул носом Алдошин. — И металл драгоценный, бывает, принимаем, но редко-с. Наркомфин запрещает много принимать, да и откуда у народа? Помилуйте, после стольких бурь житейских.

— Но бывает?

— Как не бывать-с? Сами понимаете, некоторые и в голод сберегли. Бывает, как же-с, сдают. Колечко там или брошечку, часики. Но у нас все согласно закону. И фининспекция была, проверяли-с.

— Последний раз третьего дня принимали? — глядя в книги, спросил Жуков.

— Совершенно верно, третьего дня. Двадцать пять грамм, согласно этому и запись соответственная сделана. Извольте проверить. — Алдошин ткнул худым пальцем в строку, забежав сбоку Жукова.

— Вижу, — недовольно буркнул тот. — Позвольте поинтересоваться: где храните приобретенное? Возьмите ключики и сверим с книгами. Надеюсь, у хозяина возражений не будет?

Кудин только махнул рукой:

— Проверяйте, воля ваша.

Открыли сейф. Шкуратов скучно глядел на его содержимое. Жуков начал дотошно сверять купленные вещи с книгами.

— Сережка, подай счеты! — крикнул Алдошин.

Мальчишка быстро принес большие счеты, отдал. Поглядев на Геннадия, незаметно показал ему глазами на сундук в противоположном углу, старый, обшарпанный, покрытый домотканым половиком.

Алдошин, поймав взгляд мальчика, выставил его из конторы.

— Все верно, — сказал наконец Жуков, возвращая книги. — Благодарю.

— Что вы, не извольте беспокоиться, — старший приказчик кинулся запирать сейф.

— Иван Федотович, а что у вас тут? — Шкуратов подошел к сундуку и, наклонившись, откинул покрывавший его половик. Открылись кованые полосы, большой замок на массивных петлях, намертво вделанных в дубовое дерево сундука.

Кудин закрыл глаза. Лицо его покрылось мучнистой бледностью. Алдошин медленно оторвался от сейфа.

— Тут? — словно не понимая, о чем его спрашивают, повторил он. — Так, для сиденья приспособлен, половичком покрыт. А внутри мелочишка всякая.

Приказчик разом вспотел, но боялся вытереться. Так и стоял, чувствуя, как противные соленые капли пота лезут за шиворот, скользя по ложбинке на шее.

— Откройте, пожалуйста.

— Что, э-э?..

— Сундук, говорю, откройте.

— Этот?

— Ну да, этот. Открывайте!

— У меня нет ключа! — неожиданно заявил Алдошин. — Нет.

— Позвольте? — Шкуратов протянул руку к связке ключей. — Я попробую.

Как зачарованный глядя в его глаза, Алдошин протянул ключи, потом смотрел, как этот здоровенный мужик ловко отпер замок, откинул крышку, быстро переворошил рухлядь и начал вытаскивать купленную недавно церковную утварь.

— Не успели… — простонал Кудин.

— Вот-вот… — усмехнулся Генка. — А мальчонку и пальцем тронуть не смей!

* * *

Для начала один из приказчиков жестоко выпорол Сережку — веревкой, смоченной в соляном растворе. Потом выволок на улицу и, дав хорошего пинка, отшвырнул почти на середину переулка.

— Пущай тебя теперя милиция кормит!

Мальчишка тяжело поднялся, подул на ободранные при падении ладони. Медленно пошел прочь.

Сзади, словно ставя точку на его прежней жизни, гулко захлопнулась дверь черного хода магазина Кудина…

* * *

Родственника Воронцов встретил неприязненно-настороженно. Окинув взглядом его возмужавшую фигуру, с какой-то завистью отметил, что Анатолий изменился в лучшую сторону: по крайней мере, внешне. Исчезла давняя худоба, уступив место сухощавой стройности, подтянутости; взгляд, не потеряв мягкой задумчивости, стал тверже — Черников словно распрямился, потерял на дорогах Гражданской войны и революции свою сутулость и болезненную скованность.

— Отыскал-таки… — бросил Воронцов, пропуская Анатолия в комнату.

«Хорошо еще, военного не носит, как многие из этих, — подумал Андрей. — В штатском он выглядит как-то привычней».

Сознаться самому себе, что увидеть Черникова в военной форме было бы для него невыносимым, он не захотел.

— Ты не рад мне? — Анатолий, сняв шляпу, присел на край стула.

— Это имеет значение? — Воронцов прохромал мимо него, опустился на свободный стул с другой стороны стола. — Если хочешь, то я себе самому не рад. Устроит? А что ты не в военном? — не удержавшись, спросил он.

— Я давно демобилизовался. Работаю в газете. Ты разве не знал?

— Слышал…

— Ты женился? — спросил Анатолий, заметивший у кровати женские туфли.

— Нет. Так это, пустое. Просто иногда тяжко одному бывает. Хотя зачастую сам не знаешь, как легче — одному или вдвоем.

— Я только недавно узнал, что ты после госпиталя безвыездно живешь в Москве. И не зашел к нам ни разу.

— Зачем? Я и раньше, когда у меня было все в порядке, еще до войны, к вам не ходил. А теперь зачем? Чтобы пожалели?

— Не надо так, — мягко попросил Черников, — я же не ругаться с тобой пришел.

— Да, чаю попить? Извини, не предложу. Предпочитаю покрепче, а ты у нас всегда был трезвенник, — издевательски ухмыльнулся Воронцов.

«Да что же это я несу! — ужаснулся он сам себе. — Пришел ко мне в гости родной человек, которого я не видел много лет, отыскал, а я его так…»

— Прости… — глухо сказал, глядя в пол. — Но мне тяжело тебя видеть.

— Отчего, Андрей?

— Наверное, потому, что ты сумел найти свое место в этой новой жизни, а я нет. И ты ко мне не ходи больше. Ладно? Нет, я не имею ничего против тебя, но… Нехорошо все у меня теперь, Толя. Хочешь, расскажу тебе все, как случайному попутчику, потому что не увидимся больше? Хочешь?

Черников непонимающе смотрел на него:

— Что с тобой, Андрюша? Что приключилось?

— Уеду я, наверное, скоро. И чем дальше, тем лучше. Новой жизни не вышло, так хоть старую дожить как человек.

— Извини, но я не понимаю тебя. Ты говоришь какими-то загадками.

— Какие уж загадки, — горько усмехнулся Воронцов, — живу тут с одной женщиной, а у нее, оказывается, такие дружки, что впору вешаться. И теперь уже не пойму, сам запутался или меня запутали.

— Послушай, Андрей. У меня есть товарищ — мы вместе воевали, его зовут Федор Греков. Он сейчас в милиции работает. Давай я поговорю с ним? Он может помочь. Нельзя же так.

— Как? Так, как я, хочешь сказать? А ты знаешь, как я? Нет? Вот и не надо ничего… Может, побежишь к своему другу, доложишь про родственничка — бывшего царского офицера? Или промолчишь, побережешь карьеру? Ну что ты смотришь на меня? Обидеть тебя хочу, чтобы ты ушел!

— Хорошо. Я уйду, — Черников поднялся, пошел к двери. Остановившись, полуобернулся. — Уйду, но не обижусь, нет. А про карьеру и про друга моего ты зря… Я об этих людях роман хочу написать, чтобы знали потомки, какие они были. Если у меня получится, конечно. Ну а про родственника, бывшего царского офицера, я никогда не скрывал. Не стеснялся, знаешь ли, тебя, а вот теперь мне за тебя действительно стыдно! До свидания. Подумай над моим предложением. Я все-таки еще зайду к тебе на днях…

С минуту посидев после его ухода, Воронцов вдруг вскочил, захромал к двери, распахнув ее настежь, выскочил на полутемную лестничную площадку, перегнулся через чугунные перила.

— Толя! Вернись, Толя!..

Его голос гулко прокатился по лестничным маршам и затих без ответа.

* * *

Извозчика Браилов отпустил у Сретенских ворот, не доезжая до Рождественского бульвара. Дал мелочь на чай. Подхватив небольшой чемоданчик, лениво пронаблюдал, как лошадь, понукаемая кучером, тяжело потрусила дальше, к Лубянской площади.

Осмотревшись по сторонам, Иван Маринович прогулочным шагом направился в обратную сторону, поглядывая на таблички, прикрепленные к домам. Видимо, отыскав то, что ему было нужно, свернул в глухой переулок, криво спускавшийся к старому бульвару с известным всей Москве зданием цирка.

Двух- и трехэтажные бывшие доходные дома, стоявшие в переулке, часто лепились друг к другу, выставив в сторону проезжей части узкие окошки с геранью на подоконниках. В некоторых окнах, подложив под локти — для большего удобства — подушки, устроились хозяева квартир, с любопытством разглядывая редких прохожих: всё развлечение.

Заметив в одном из открытых окон смазливую женскую мордашку, Иван Маринович остановился, вежливо приподнял котелок, изящно поклонившись. Но в комнате сзади обладательницы понравившегося Браилову лица неожиданно появился усатый мужчина в белой нижней рубахе, распахнутой на груди. Ни слова не говоря, он отстранил женщину и закрыл окно.

Иван Маринович разочарованно причмокнул и продолжил свой путь. Заметив желтую вывеску, на которой крупными зелеными буквами было написано «Трактир», он свернул туда. Толкнув скрипучую дверь, спустился на несколько ступенек вниз и попал в большой сводчатый зал, прокуренный, шумный. Рядом с буфетной стойкой сидел патлатый гармонист в белой рубахе и черном жилете. Сквозь гул голосов и звяканье посуды едва пробивалась исполняемая им мелодия «Наурской».

— Чек, пет! — старорежимным призывом остановил Браилов пробегавшего мимо с пустым подносом полового, поймал его за рукав, не дав скрыться на кухне.

— Чего изволите? — вылупился тот на посетителя пустыми глазами пьяницы.

— Отобедать желаю. Сообрази, любезный, закусочки поприличнее. Только не здесь. Кабинеты есть? Вот там и сделай. Проводи.

— Сию минуту, не извольте сумлеваться…

Половой, ловко высвободившись, засеменил впереди к внутренней боковой лестнице, ведущей на второй этаж. Поднялся, гостеприимно распахнул дверь перед Иваном Мариновичем.

— Пожалуйте… Дам для увеселения не прикажете?

— Не прикажу, — сладко улыбнулся Браилов. — Ты, любезный, лучше иди вниз, собери мне хороший обед, графинчик прихвати, только небольшой. И не копайся там… Да, — остановил он полового, метнувшегося было в порыве показной услужливости к двери, — узнай-ка, не пришел ли Николай Петрович?

— Мигом, не извольте беспокоиться.

Половой вышел. Иван Маринович оглядел кабинет: стол, накрытый пожелтелой скатертью, стулья, небольшой диванчик с продавленным сиденьем, грязноватое окно, выходящее на глухую стену соседнего дома.

В другом конце комнаты что-то скрывали тяжелые портьеры, пыльные, давно потерявшие цвет и оттого казавшиеся темно-серыми. Браилов тихо подошел, раздвинул их. Увидел дверь. Он подергал ручку. Заперта. Наклонился к замочной скважине. Ничего не видно…

Половой, выйдя из кабинета, медленно спустился по лестнице, перекинув через руку несвежее полотенце, подошел к стойке, небрежно облокотившись о нее, стал смотреть, как грузный, рябоватый буфетчик протирает чистые стаканы, разглядывая их на свет. Наконец тот обратил свое внимание на терпеливо ожидавшего полового:

— Чего тебе, Филимон?

Половой, перегнувшись через стойку, что-то зашептал буфетчику в поросшее волосами ухо. Брови рябого медленно поползли вверх.

— Да ты что?

— Вот как Бог Свят! — перекрестился половой.

— А он здесь?

Половой кивнул. Буфетчик ненадолго задумался.

— Подай обед, — наконец распорядился он, — а там я сам подойду. Посмотришь, чтобы чисто было.

И он отослал полового движением бровей.

Отобедал Иван Маринович быстро. Ел жадно, как сильно проголодавшийся человек. Выпил весь принесенный графинчик водки. Глазки у него маслено заблестели. Отодвинув тарелку, он запустил руку во внутренний карман пиджака, достав объемистый бумажник.

Суетившийся около стола половой заранее угодливо изогнулся, ожидая подачки.

Но Браилов достал зубочистку и, ковыряя в зубах, вновь поинтересовался:

— Ну, любезный, узнал ты про Николая Петровича?

— Сию минуту…

Половой выскользнул за дверь. Портьера, скрывавшая в глубине комнаты таинственную запертую дверь, колыхнулась.

Держа руки под большим, когда-то белым фартуком, в кабинет вошел буфетчик. Его рябое лицо ничего не выражало. Следом за ним появился вертлявый молодой человек в клетчатом костюме и ярко начищенных желтых туфлях.

Раздвинув пыльные портьеры, скрывавшие дверь, в кабинет вышел мрачный мужчина в темной косоворотке с белыми пуговицами, плотно обтягивающей его вислые плечи. В руках он вертел длинную смоленую бечевку.

Браилов, не сводя с вошедших настороженных глаз, подобрался, как перед прыжком, но позы почти не изменил, продолжая лениво ковырять в зубах.

— Желаем вам здоровьица… — Буфетчик подошел к столу, остановившись напротив Ивана Мариновича. — Изволили Николаем Петровичем интересоваться?

Вертлявый молодой человек быстро прошел за стул, на котором сидел Браилов, и встал у него за спиной. Тот, скосив вниз глаза, увидел рядом с ножкой стула ярко начищенные желтые туфли.

Мужчина в черной косоворотке, то свивая, то развивая бечевку, прохаживался по комнате, держась сзади буфетчика.

— Изволил… — усмехнулся Браилов.

— Не двигайся! — буфетчик выхватил из-под фартука револьвер и быстро направил его на Ивана Мариновича. — Зачем пожаловал?

— Не твое дело, — Браилов нахально посмотрел ему в глаза.

— Ай и резвый! Ай и озорной! — тихо посмеялся буфетчик. — Кто таков?

— Птичка-синичка, та, что море спичками пожгла… Не слыхал?

Мрачный мужчина в косоворотке начал ладить из бечевки петлю. Оборот дела совсем перестал нравиться Ивану Мариновичу.

— Нет, не слыхал… — медленно, с одышкой ответил буфетчик. — Ты, милый человек, приезжий, по всему видать. Искать тебя тут никто не станет. Потому, думаю, что и на синичку силок бывает. Отпелась, знать, птичка.

Браилов, вздрогнув, выронил зубочистку. Медленно, опершись одной рукой о стол и не отрывая глаз от лица буфетчика, наклонился вбок, шаря пальцами по полу.

Молодой человек в клетчатом костюме с нехорошей усмешкой лениво наблюдал за ним.

Неожиданно пальцы Ивана Мариновича как клещами вцепились в его брючину и с силой дернули. Одновременно на буфетчика опрокинулся стол.

Парень в клетчатом упал как подкошенный, сильно ударившись затылком. Не ожидавший такого поворота событий буфетчик выронил револьвер, пытаясь выбраться из-под придавившего его стола. Мрачный мужчина, беззвучно ощерившись, отпрыгнул к стене.

Браилов кошкой метнулся к окну. Сунув руки под пиджак, достал два браунинга.

— Лицом к стене! Перестреляю!

Буфетчик, лежа на полу, протянул руку к выпавшему револьверу. Браилов шагнул вперед, безжалостно врезал каблуком по его пальцам — буфетчик тонко взвыл и отполз в сторону.

Распахнулась дверь, скрытая портьерами. На пороге стоял Антоний.

— Вы что?! Это же Яшка Пан! Приберите тут… Закусить и водки!..

* * *

Антоний поймал на вилку соленый рыжик, отправил в рот, захрустел, причмокивая.

— Места ночлега чаще менять надо — так нам Банкир советует. Есть надежное местечко — передам тебя на руки Ангелине, цыганке, она отведет, куда надо, там поживешь пока. Подготовим все, и сделаешь Кольку Психа. Потом в нужный день придешь в кабаре «Нерыдай». Веселое местечко. Туда за тобой пришлю своего человека. Надо будет еще кой-кого сделать. Ну а кто за тобой в кабаре придет, укажет, кого, и где мы с тобой потом встретимся. Билет заранее возьмем, после дела сразу и уедешь.

— Как я его узнаю, человека твоего?

— Не беспокойся понапрасну. В «Нерыдай» тоже с цыганкой пойдешь, она его хорошо знает. Сюда больше не ходи, да и я не буду. Глуп Татарин, наворочал бы делов.

— Буфетчик, что ли?

— Он. Предупреждал ведь дурака… Берешься сделать?

Яшка Пан с пренебрежением отметил про себя, что Антоний старательно избегает слова «убить», даже на жаргоне. Чистоплюй! Все бы ему чужими руками. Как же — специалист по храмам, а ведь тоже не одну душу сгубил, если не сам, то с помощью других. Посмотрим…

— Не зря же ехал… — Пан опрокинул в рот рюмку водки, жарко выдохнул, закурил папиросу. — Много их надо… это?

— Волнуешься? — криво усмехнулся Антоний. — Хочу кое с кем поделиться по-христиански: мне грешная земля, а им Царствие Небесное. Есть такие умники, которым самое время пришло ближе к Богу отправиться.

— Я не о том. — Пан легонько выбил пальцами дробь по крышке стола. Потом потер их интернациональным жестом. — Копейку когда? Учти, Антоний, мне желательно в твердой валюте. Я так понимаю, что из здешних деловых ты никого на это подписать не желаешь, уголовки опасаешься — ну как лягаши след возьмут, так? Потому и цена должна быть соответственная. Я что — сделал и в сторону, но цена чужой головы и с моей головой связана. Не скупись, приятель, а то не сговоримся!

— Сговоримся! — пообещал Антоний. — Если желаешь в твердой валюте, будет тебе в твердой.

Он достал из кармана брюк замшевый мешочек, высыпал на стол горку золотых монет царской чеканки. Заметив, как жадно заблестели глаза Пана, усмехнулся про себя: ну, Псих, заказывай себе панихиду! Да и другим тоже, видно, пора. Может, пока Пан здесь, решить все разом? И с офицером, и с его полюбовницей цыганкой, и с Банкиром. Да и Юрий Сергеевич тоже, наверное, ему будет больше ни к чему. Тем более — не ровен час случится что — если за остальных отплюешься, то за этого чекисты могут и к стенке поставить, а так — не было ничего.

Антоний начал отсчитывать монеты, двигая их по столу к Пану и приговаривая:

— Это задаток… Задаток…

— Правы купчишки — золото всему голова! — ответил ему непонятной фразой Яшка Пан, по паспорту Иван Маринович Браилов, одесский мещанин.

* * *

Федор повертел в руках небольшой прямоугольничек тонкой бумаги со сложной системой водяных знаков. В верхней части листка в полукруглой рамке — изображение молодой женщины в античной одежде, поднимающей изможденного, слабого юношу, выполненное в мягких светло-коричневых тонах. Ниже крупным типографским шрифтом напечатано: «Выигрышный билет. Цена десять рублей. Главный выигрыш двести миллиардов рублей».

— Что это?

— Выигрышный билет. Цена в новых деньгах, а выигрыш еще в старых указан. Выручка идет в пользу пострадавших от голода. Берешь? — Козлов протянул список. — Распространяем среди работников МУРа.

— Беру… — Греков полез за кошельком.

— Ну, чего нового? — получив деньги, поинтересовался Козлов. — Нашел извозчика?

— Ищем.

— Тянете, Федор, а время быстро бежит.

— Эх, Коля! Сколько их в Москве, извозчиков?! Выписали всех, у кого двойка в номере есть, проверяем.

— Быстрее надо, быстрее… — взяв Федора под руку, Николай повел его по длинному коридору МУРа. — Слушай, а цыган твой, он не того, не заливает?

— Нет, я Психа установил.

— Молодец! — хлопнул его по спине оживившийся Козлов. — Где он?

— Бегает… — уныло сказал Федор.

— Та-а-к… И кто этот припадочный?

— Комаров Николай Тихонович, 1895 года рождения, до революции привлекался к суду за кражи, в восемнадцатом году вновь осудили, да потом выпустили. Пообещал проявлять сознательность и порвать с уголовным прошлым.

— Обманул, значит… Зайдем-ка ко мне. — Козлов распахнул дверь своего кабинета. Сидевший с ним вместе в одной комнате Жуков, подняв голову, склоненную над бумагами, приветливо кивнул Федору.

— Присаживайся! — Козлов сел на стул, подвинул другой Грекову. — Саша, — обратился он к Жукову, — пока мы с тобой старых специалистов — клюквенников, обворовывавших церкви, ищем, Федор Психа установил.

— Интересно… — отложил бумаги Жуков. — А почему Псих?

— Актер неплохой, — улыбнулся Федор. — Падучую болезнь, эпилепсию, ловко умеет изображать. Говорят, очень натурально у него получается. Ну а народ наш жалостливый, когда поймают — не бьют: припадочный, что с него взять.

— Вот так, а сам, значит, здоров?

— Здоровехонек. Обмылок прятал во рту, чтобы пена была. Я один адресок выяснил, где он может бывать, думаю, наблюдение организуем. Район, правда, тяжелый — Дубровки, частные дома, заросли.

— Да, надо за ним приглядеть. На остальных выведет, но брать будем только с поличным, когда золото понесет. Серебряника нашел?

— Определился кое-какой круг — человек пять-шесть.

— Неужели их еще так много?

— Много не много, а кое-кто остался. Женщина мне, Коля, покоя не дает. Кто она, откуда? Приказчик показал, что Псих вместе с ней приходил в магазин Кудина.

— Точно! И в случае на Стромынке — женщина! — пристукнул по столу ладонью Жуков. — А данных о ней никаких.

— Наблюдение мы за магазином Кудина выставили, — сообщил Козлов, — если придут, то приказчик должен знак подать.

— Обманет, — бросил Федор. — Засаду надо сделать.

— Не думаю. Он и так плакал — хозяин, говорит, бесом опутал. Но Кудин сейчас у нас, задержан. М-да, засада, конечно, вернее, это ты прав, но если преступники в магазине чужих увидят, могут уйти. Потому решили от засады пока отказаться. А женщину приказчик описывает так: молодая, волосы темные, красивая, голос приятный.

— Голос — примета хорошая, — засмеялся Жуков.

— Погоди, будут и у нас специалисты, по приметам портреты рисовать начнут: криминалистика вперед идет, придумают люди разные мудрые штуки, такие, что преступнику деться некуда будет, — убежденно сказал Греков.

— Не, Федя… — покрутил головой Саша Жуков. — Мы еще до этих мудрых штук всю преступность ликвидируем!

— Думаешь? — хитро прищурился Козлов.

— Факт. Пролетарская сознательность растет, это раз. Второе — пережитки вымрут, а самых упорных бандюг уничтожим. Третье — малосознательных перекуем, научим честно трудиться. Поэтому: нашей работы еще лет на пять от силы!

— Да ну?! Неужто в пять лет управимся? — засмеялся Федор.

— Точно! Вот увидите. Ну, может, не на пять, а на десять. Потом придется всем нам другие специальности приобретать.

— Милый, ты этой-то сначала как следует овладей! — Коля Козлов ласково взъерошил волосы молодому Саше Жукову. — А насчет мудрых штук — не знаю, наверное, и будут когда-нибудь.

— Пока их нет, давайте словесный портретик женщины сделаем. Бертильон хоть и буржуа, а не дурак был, — предложил Федор, беря лист бумаги, — изобразим в самом лучшем виде и всем раздадим.

— Слушай, а не проще выявить серебряников, у которых сыновья извозчики? — Козлов закурил дешевую папиросу, привычно стряхивая пепел в мозолистую ладонь.

— А как точно узнаешь, у кого сын извозчик? Но тех, у кого сыновья есть, я в первую очередь на карандаш взял, — откликнулся Федор, продолжая писать.

— Нет, ребята, медленно мы работаем, медленно! — озабоченный Козлов вскочил со стула, заходил маятником по кабинету. — Кого в Дубровки пошлем? А, Греков?

— Полагаю, Шкуратова и Генералова…

* * *

Ой как плохо в Москве маленькому бездомному человеку. Хорошо еще, что лето, тепло, не замерзнешь под метелью, укрывающей белым саваном не имеющих крова бродяг, расстающихся с жизнью в ночи, не заледенеешь где-нибудь в подворотне или под мостом.

Но надо и есть что-то. Голод давал о себе знать постоянно, и Сережка не знал, как от него избавиться. Выпросил утром на рынке кусок хлеба у жалостливой торговки. Едва успел съесть половину — налетела ватага беспризорников, закружили, отняли хлеб, надавали по шее, потащили с собой.

Вечером устроились ночевать в лежавших на мостовой каких-то огромных пустых трубах, на незнакомой окраине. А в ночь — облава. Милиционеры с фонарями окружили ночлег беспризорников. Сережку толкнули, он вскочил, подгоняемый страхом, побежал вместе со всеми непонятно куда. Пролезали под закрытыми воротами, шустро ныряли в проломы заборов, слыша за собой топот сапог и свистки.

Какой-то бежавший рядом беспризорник — лица не разглядеть, темно, — торопливо затолкал Сережку в узкую щель между деревянными ларями для мусора в темном, неизвестном дворе, втиснулся следом сам. Затаились, чувствуя, как испуганно бьются сердца.

— А чего мы прячемся? — не выдержав, тихим свистящим шепотом спросил Сережка.

— Нишкни!.. — больно ткнул его в ответ острым локтем неизвестный ночной товарищ.

Мимо пробежали. Фигуры двух милиционеров, слабо освещенные едва достававшим во двор светом уличного фонаря, показались неправдоподобно огромными, какими-то зловещими.

— Сюда вроде двое сиганули… — остановившись, сказал один.

— Да тут и спрятаться негде, — ответил второй. На улице в это время закричали, раздалась длинная трель свистка; милиционеры бросились туда.

— Ловят, чтоб в колонии сдать… — выждав, пока смолкнут их шаги, авторитетно пояснил беспризорник. — Маета! Поймали меня раз, да я утек оттуда. Тоска!

— А что это — колония? — все еще дрожа от пережитого страха и ночной прохлады, спросил Сережка.

— Там перво-наперво тебя разденут догола, одежу твою враз сожгут, а самого потащат в баню. Моют насильно, волосы стригут, работать заставят, книжки всякие велят читать… Ну их! Я зимой к морю подамся. Ты видал море? Нет? Вот где житуха! Тепло, базары богатые. До осени здесь перекантуемся, а потом махнем к морю. Заберемся на крышу или под вагон и поехали… Ладно, ты посиди тут, а я пойду посмотрю, как там.

Беспризорник ушел. Сережка остался один. От деревянных мусорных ларей шел противный густой запах гнилых отбросов, но вылезать было страшно — вдруг милиционеры решат вернуться, поймают и потащат его в колонию, где тоска и маета. Колония почему-то представлялась ему в виде огромной, мрачной тюрьмы, в которой Сережка никогда не был, но от других слышал, что место это страшное.

Вон как оно все обернулось. Хотел его пьяный приказчик прибить, а незнакомый дядька в военном заступился, надавал Женьке Хряку, как прозвали приказчика в магазине, по шее. Да как здорово — Сергуня тогда далеко не убежал, спрятался и все видел. Смелый какой дядька, не убоялся Женьки.

И потом, когда пришли в магазин дядьки из милиции, один, самый большой, в морской рубахе, погладил его по голове. И рука была такая большая и добрая, как у покойного отца. Потому, наверное, он и показал им, где хозяин с Алдошиным золото спрятали. Приди на другой день милиционеры, не найти бы им золота, перепрятали, унесли бы. Но Федотыч все заметил, выпороли, выгнали. До сей поры спина и ниже спины болит и жжет от моченной в соли веревки. Вот бы пожаловаться тому дядьке, что заступился на рынке, или большому, в морской рубахе. Они дали бы им, враз отучили веревкой пороть.

Сергуня горестно вздохнул. Тяжело одному — отец сгинул в войну, потом мать и сестренки с голоду померли. Сосед свез его в Москву, куда отправился торговать на рынке. Дороги теперь назад в деревню и не найти. В какой стороне Тульская губерния, Огарева волость, деревня Истленьево? Как туда добраться? Да и к кому добираться-то? Небось уже и избу их на дрова разобрали соседи.

Отдавая Сережку в услужение, сосед обещался приехать, проведать, да, видно, забыл. Так ни разу и не был за два года. А у Кудина работы много: воды принеси — все ноги обобьешь огромным чайником да ведрами, пока натаскаешь, полы вымети да вымой, прибери, подай-принеси, а еще подзатыльник получишь. Тоже несладко и не всегда сытно. Вот найти бы тех дядек — того, кто заступился на базаре, или того, большого, в морской рубахе. Они, наверное, в страшную колонию не отправят.

Маленькое, исстрадавшееся сердце Сергуни наполнилось жалостью к самому себе, в глазах защипало — он хлюпнул носом и тут же испуганно притих: а ну как услышит кто? Но вокруг было тихо, и он незаметно для себя уснул.

Утро пришло с голодными спазмами в желудке. Есть хотелось неимоверно. И что было-то во рту за последние два дня? Кусок хлеба, да и тот не целиком.

Сережка осторожно выбрался из щели между мусорных ларей, огляделся: двор был пуст. Его товарищ-беспризорник так и не пришел. Может, поймали его милиционеры и повели в колонию, а может, решил не дожидаться до осени и один подался к теплому морю? Кто знает?

Выйдя на улицу, мальчик смешался с толпой прохожих, пошел в потоке людей. Ноги сами привели его к рынку, он начал бродить среди прилавков, жалобно прося хлеба, но торговки сердито отгоняли его. Заметив, что одна из них зазевалась, он быстро схватил с прилавка пару яблок, но убежать не успел. Ухо пронзила боль — высокий, прилично одетый мужчина, крепко зажав его ухо своими пальцами, смотрел на него сверху вниз с веселым изумлением.

— Поганец! — истошно заорала торговка. — А ну отдай! Милиция!

— Не ори… — спокойно сказал мужчина. Свободной рукой достал мелочь из жилетного кармана, небрежно бросил несколько монет на прилавок. — На!

— Спаси тя Христос!

Мужчина только досадливо отмахнулся от благодарившей торговки и, не выпуская зажатого в пальцах уха Сергуни, отвел его в сторону, подальше от любопытных взглядов прохожих.

— Давно воруешь? — с улыбкой спросил он.

— Пусти, дяденька, я больше не буду! — захныкал мальчик.

— Это еще посмотрим… — мужчина выпустил ухо, но цепко прихватил за шиворот. — Что, голодный?

— Да… — по щекам Сережки горошинами покатились горькие слезы.

— Не реви! — приказал мужчина. — Пошли со мной. Яблоки можешь оставить себе…

Через два часа сытно накормленный в ближайшем трактире Сережка уже был в тихом домике на окраине, где жил мужчина. По дороге он дотошно выспросил мальчика, кто он и откуда. Рассказывая о себе, Сергуня благоразумно умолчал, за что его выгнал Кудин.

Дома неожиданный спаситель, по-хозяйски развалившись на стуле, закурил папиросу. Мальчика поставил перед собой посреди комнаты. Из смежной боковушки вышел приятель хозяина — среднего роста, плотный, с белесыми глазами и тонкими усиками. Распахнутая на груди нижняя рубаха открывала замысловатую татуировку.

— Ну, — облокотился он на косяк двери, — теперича воспитательный дом решил заделать, что ли? Лишний рот добавил.

— Па-а-шел ты… — лениво отозвался хозяин. — Знаю, что делаю! Так тебя, говоришь, как звать?

— Сережка… — оробев, тихо промолвил мальчик.

— Не пойдет! — решительно заявил хозяин. — Вид у тебя жалостливый. Будешь Исусик! Запомнил?

Татуированный весело заржал, крутя головой.

— Вот этот, — показал на него Антоний, — Павел. Он у нас бешеный, если что не так — прибьет. Потому всегда его слушайся, делай, что велит. А меня зови Николай Петрович. Я не Пашка, я добрый, но в меру! Спать будешь в маленькой комнате, там кровать пустая есть. И не вздумай куда сбежать — на дне моря сыщу. Так-то… Иди помоги по хозяйству.

Сергуня понуро поплелся следом за Павлом на кухню, где хозяйничала неразговорчивая полная женщина, готовя обед.

Жизнь снова повернулась. Только к лучшему ли?

* * *

Информация заслуживала внимания. В ней указывалось, что некий иностранный корреспондент (называлась его фамилия и газеты, с которыми он сотрудничал), находясь в одном из московских ресторанов и будучи в состоянии сильного подпития, слезно и громко жаловался своему приятелю, что все русские попы — сродни древним колдунам, и цивилизованному человеку просто невозможно с ними иметь ничего общего, поскольку им всегда будут более дороги деревянные сохи и квас, чем протянутая для помощи дружеская рука сильных мира сего.

Прочтя эти слова, Айвор Янович невольно улыбнулся — ничего себе «штиль» у господина журналиста, надо же было столь выспренно загнуть. Или это «творчество» сотрудника, подготовившего информацию? Так, посмотрим, о чем шла речь дальше.

Отвечая на вопросы своего приятеля, корреспондент вкратце рассказал, что посещал митрополита Московского, Коломенского и Крутицкого и имел с ним беседу. От подробностей нетрезвый иностранный гость воздержался.

Айвор Янович тут же подчеркнул остро отточенным красным карандашом строчку о беседе с митрополитом. Западная пресса проявляет повышенный интерес к ограблению церквей? Или тут преследовались иные цели? Почему журналист упомянул в разговоре о «протянутой дружеской руке»? Неужели состоявшаяся с митрополитом беседа так подействовала на экспансивного писаку, что тот после нее нализался до чертиков? Отчего бы вдруг? Об ограблении церквей газетчик мог написать и без бесед с представителем духовенства — на Западе много чего разного пишут о нашей стране, ни с кем предварительно не беседуя и не советуясь. Значит, дело в другом. Но в чем? Что же так расстроило иностранного гостя, заставив его потерять контроль над собой? Не он ли и пытался «протянуть руку»? Но разве это входит в компетенцию журналистов, пусть даже представляющих самые солидные издания? Если он говорил об этом, то его наверняка уполномочили, но, судя по реакции, предложение осталось без ответа или ответ был резко отрицательным. Потому господин корреспондент с расстройства и глушил спиртное, что не смог добиться результата, ожидаемого его хозяевами? Правдоподобно? Вполне, но это еще не доказано.

О хищении ценностей корреспондент мог узнать разными путями — газетчики народ общительный и пронырливый, особенно западные, не брезгующие собирать любые слухи и сплетни. Хорошо, допустим, узнал, пошел в ограбленную церковь, порасспросил, увидел сам и написал бы. Так нет, он добивается встречи с митрополитом — получить официальное подтверждение и узнать, как тот оценивает произошедшее. Но при чем здесь тогда «дружеская рука помощи», что стоит за этими неосторожно брошенными за ресторанным столиком словами — еще одно направление, в котором вознамерился действовать противник, пытаясь склонить духовенство обратиться за помощью и поддержкой к Западу? И надо ли полагать, что началось «прощупывание» — насколько реально добиться здесь успеха?

Что же, это может быть одной из версий. Корреспондент — лицо не дипломатического ранга, способен наговорить сорок коробов, а о вмешательстве во внутренние дела суверенного государства речь вести трудно — отвертится: меня не так поняли, я только лишь предположил в ходе беседы, а что, если бы вы… и так далее. Потому-то его и могли использовать в роли некоего разведчика настроений умов, ищущего путей возможных компромиссов или сделок. Разведчика…

А почему нет? Почему нельзя предположить, что здесь неожиданно проявилось еще одно, ранее недостающее звено в цепи? Разведка Империи подбирает себе как исполнителей некоего замысла врангелевских офицеров и засылает их в Россию с заданием ждать приказа о начале действий, а пока заводить знакомства в уголовной среде; потом совершаются дерзкие ограбления церквей, похищаются иконы, имеющие большое историческое и художественное значение, и другие ценности, которые должны быть обращены в деньги и использованы для поддержания контрреволюции и вражеской агентуры; предпринимается попытка вызвать крестьянские волнения, будоража народ рассказами о жутких злодеяниях, о разграбленных в первопрестольной и белокаменной Москве церквах. Уже есть сообщения, что в ряде губерний неизвестные люди, называющие себя странниками (никого из них пока еще не удалось задержать, ну да это дело ближайшего времени), пытались вызвать в деревнях недовольство. Правда, из этого у них мало что получилось, но почему такой факт не может встать в одну шеренгу с остальными?

Тогда и «дружеская рука» к месту: почему бы разведке Империи не попытаться дискредитировать советскую власть обращением высших сановников Русской Православной Церкви за помощью к Западу? Если вдруг ничего не получится — тоже не беда, есть возможность писать во всех газетах о происходящих в России событиях и всячески поддержать эмиграцию в ее потугах выбрать себе собственного митрополита. Он-то и будет еще одной ставкой разведки Империи — есть митрополит, значит, со временем будет и патриарх! А верующие, живущие в Советской России, должны слушать своего пастыря, а коль он вещает пастве из-за рубежа, то вполне ясно можно предположить, каковы будут его призывы, к чему начнет он склонять паству, куда ее поведет. Хитро задумали, господа!

Вот куда тянутся нитки от пьяного разговора иностранного корреспондента со своим приятелем в одном из московских ресторанов!

Похищение икон тоже не случайно: хотят лишить нас прошлого, воруют исторические ценности, надеясь тем самым нанести еще один удар. Бьют сразу по нескольким направлениям — пытаются оттолкнуть крестьян, в большинстве своем людей религиозных, от новых начинаний советской власти, раздуть пропагандистскую шумиху, подкормить белое отребье…

И действовать стали еще более активно, раз добрались уже до предложений протянуть «дружескую руку».

Айвор Янович снял телефонную трубку, набрал внутренний номер.

— Сергей Иванович? Здравствуйте… Вот о чем хочу спросить: есть ли возможность поинтересоваться жизнью известного вам корреспондента до приезда в нашу страну? У меня родилось интересное предположение, и хочется узнать, подтвердится оно или нет… Секретов не делаю, сразу рассказываю: проверьте, не работал ли этот журналист преимущественно в тех местах, которые очень интересовали в то время разведку Империи, или, может быть, он, незадолго перед возникновением такого интереса, посещал определенные города и страны? Любопытно было бы проследить, с кем он там виделся, как развивались события потом… Ну, о чем говорил, мы, конечно, не узнаем, можем только догадываться. Чем скорее будет готова справка, тем лучше. Спасибо, буду ждать.

Положив трубку, Айвор Янович еще раз перечитал информацию и подчеркнул красным карандашом слова о «дружеской руке». Если он не ошибся в своих предположениях, разведка Империи сделала свой очередной шаг. Надо будет приглядеть за господином журналистом, поинтересоваться, с кем он здесь общается, где бывает, зачем. Среди его знакомых могут оказаться очень интересные для нас люди, и кто знает, вдруг от них потянется ниточка на юг, к уже известной явке в Екатеринославе.

Скоро, очень скоро может понадобиться эта, до поры до времени не потревоженная, взятая под пристальное наблюдение, явка. Помня о разговоре с председателем ВЧК, Айвор Янович искал сотрудника, способного включиться в контроперацию и успешно продолжить ее на новом этапе. Уже были отобраны несколько кандидатур, начали яснее вырисовываться структура замысла и план новой операции…

* * *

В двадцатые годы И.Н. Якимов, в то время ответственный работник Центророзыска, а впоследствии профессор Московского университета, в своей работе «Современное розыскное искусство» писал:

«…Розыскное искусство должно быть отнесено к числу труднейших искусств, так как оно своим объектом имеет не мертвый материал, как, например, живопись, скульптура, музыка, а человека. В этом отношении оно ближе к военному искусству, так как и то и другое опирается на знание психологии как отдельной человеческой личности, так и масс.

Как всякое искусство, розыскное искусство имеет свою теорию, может быть еще не так глубоко разработанную, как теория других искусств, но, несомненно, существующую, и свою, пока не особенно богатую литературу. Предпосылками теории розыскного искусства являются: первое — наука уголовного права, именно та ее отрасль, которая называется криминалистикой (уголовная техника и уголовная тактика); второе — знание современного преступления, преступной среды, ее обычаев, нравов и преступных профессий и третье — личные качества и свойства, необходимые для лица, желающего изучить это искусство…

Качества и свойства лица, желающего изучить розыскное искусство, играют немаловажную роль. К этим качествам, помимо энергии, смелости, умения владеть собой, способности „притворяться“ (актерская жилка), надо еще отнести внимательность, наблюдательность и особенно — безупречную логику мышления…

Итак, розыскное искусство не так просто и доступно, как многие думают, и далеко не все розыскные работники обладают им в полной мере. Значение же его громадно, так как оно необходимо: первое — при розыске, производимом почти при раскрытии каждого преступления, и второе — в активной борьбе с преступностью…»

Так рождалась новая наука, призванная вооружить необходимыми знаниями работников советского уголовного розыска, вставшего на страже правопорядка, общественного достояния, жизни, чести, достоинства и имущества граждан первого в мире государства рабочих и крестьян — Союза Советских Социалистических Республик.

* * *

Гена Шкуратов с Михаилом Генераловым расположились в тихом, густо заросшем кустами садике пустующего дома, стоявшего напротив «малины» известной Паучихи — Натальи Пауковой, державшей до революции «шланбой» — незаконную торговлю вином.

Время шло, Паучиха сильно постарела, обрюзгла, вином уже торговать не решалась, но зато с охотой предоставляла свой дом для сборищ разномастной блатной публики, охочей выпить самогону, перекинуться в картишки, спустить по дешевке краденое под «пьяные глаза».

Дом у Паучихи был большой, с неказистой дощатой пристройкой около крыльца. Сама хозяйка из дома почти не выходила — подводили распухшие до слоновьих размеров больные ноги. Так, выползет погреться на солнышке летом, а как заметет — безвылазно, до весны, дома. Поэтому ее посетители не боялись никого не застать и смело стучали в окна. Своим отворяли сразу. Чужих не впускали долго, придирчиво расспрашивая, кто да откуда, зачем пришел и чего надо.

Психа наконец разыскали и взяли под наблюдение сегодня днем, на толкучем рынке. Он долго водил за собой по городу, но потом все же пришел в Дубровки, к Марфе — своей подружке, жившей у Натальи Пауковой. Генералов сбегал к телефону, сообщил, что Псих привел на место, и вернулся.

Ожидавший его Генка успел срезать себе палку и теперь остро отточенным ножом вырезал на ней замысловатый узор.

Быстро темнело. В окнах Паучихиного дома горел свет, бросая неровные красновато-желтые квадраты на землю. До притаившихся в садике сотрудников угро доносились громкие выкрики, нестройное пение, чей-то смех. Потом все стихало и через некоторое время начиналось снова.

«У-у, шушера блатная… — зло подумал Шкуратов, — теперь до утра хороводиться будут, черти немытые!»

Ему страстно хотелось вывести все лишаи на теле города — «малины», притоны, подпольные игорные дома, уничтожить под корень всякое ворье, налетчиков, фармазонщиков, Паучих и им подобных, ликвидировать последствия голода, построить новые, красивые дома, чтобы жизнь была, как песня, такой, за которую он ходил на Юденича и Деникина. Сын растет, а отец должен прямо глядеть в глаза своему сыну, зная, что не слукавил в жизни, не искал, где полегче, а всегда делал правильную и нужную работу и теперь может с гордостью показать ее плоды своему сыну. У одного это сад, выращенный своими руками, у другого — хлебное поле, а у Генки — спокойно живущий огромный город.

Бывший моряк отставил палку, убрал нож: сейчас вырезать узоры — только глаза губить. Закралось беспокойство, как бы не пропустить Психа в сгущающейся темноте. Правда, света из окон дома достаточно, чтобы увидеть, как кто-то вышел или вошел, можно даже разобрать, кто именно, а уж фигуру Кольки Психа они за сегодняшний день запомнили хорошо, ни с кем не спутают. Но если свет погасят? Предложил Мише Генералову в этом случае провожать каждого вышедшего до ближайшего уличного фонаря. По одному. И если выйдет Псих, подозвать друг друга условным сигналом. Тот согласился.

Посидели, покурили в кулак. Стала одолевать дрема.

Генка встал, походил тихо, по-кошачьи, туда-сюда в маленьком садике под окнами пустующего дома. Около скамейки, на которой они пристроились, не особенно расходишься.

От нечего делать Шкуратов достал наган-самовзвод, прокрутил барабан, проверяя патроны. Пристроил оружие поудобнее за поясом, так, чтобы выхватить в любой момент.

Видел он сегодня и подружку Психа, Марфу. Размалеванная девка с папиросой. Таких в любом порту кучей наскребешь прямо на причалах — длинная, грудастая, тонкие голенастые ноги в туфлях на высоких каблуках, в ушах качаются серьги чуть не с кулак величиной. Пакость!

Сам Генка, как все большие мужчины, любил женщин, маленьких ростом. Особенно его умиляло, когда у женщины, сидящей на гнутом венском стуле с высокими ножками, ноги не доставали до пола. А тут — верста коломенская, да еще с цигаркой в зубах. Чего же в ней женского?

Мишка начал клевать носом. Заметив это, Шкуратов предложил ему подремать по очереди — час-полтора один, потом другой. Так и ночь легче скоротать. Генералов только согласно кивнул и, поудобнее пристроившись на лавке, задремал.

Геннадий снова закурил, пряча в большой руке огонек папиросы, прислонился к тонкому столбику навеса над крыльцом пустого дома.

Сколько им ждать? Никто не знает.

У Паучихи завели граммофон. Открыли окно — видно, стало душно в накуренной комнате. Ясно было слышно пение Шаляпина — «Очи черные». Пьяные голоса нестройно подтягивали.

«Испортили песню, дураки», — обиделся Шкуратов, наблюдая, как кто-то, стоя у открытого окна, покуривал, выпуская дым в темень ночи…

Под утро Генку, дремавшего на лавке, тихо растолкал Генералов.

— Идет кто-то…

Быстро открыв глаза, Шкуратов уставился в сторону крыльца. Вот мелькнула маленькая тень. У двери завозились, отпирая. Да что-то мал больно человек, стоявший на крыльце. Женщина? Нет, не похоже. Ребенок? Ну да, мальчишка! Что он здесь делает?

— Вроде как извозчик недалеко проехал, — зашептал Мишка. — А потом смотрю — идет…

Хлопнула дверь. Мальчишку впустили.

— Приготовились! — скомандовал Шкуратов, поправляя наган за поясом.

* * *

Подняли Сергуню затемно. Павел был уже одет, ждал. Николай Петрович сунул мальчику в руки кусок хлеба с колбасой «собачья радость», вместо завтрака, велел идти с Павлом.

Вышли. Долго петляли незнакомыми улицами. Наконец за очередным углом показалась извозчичья коляска с дремавшим на козлах неопрятным стариком. С детства привычный к лошадям, Сережка сразу определил, что конь, запряженный в коляску, хорош. Чувствуется, что резвый.

В коляске уже сидел какой-то дядька — мордатенький, галстук-бабочка, приличный костюм. Он молча кивнул Павлу. Уселись в коляску. Старик махнул вожжами над спиной коня. Тот ходко принял с места.

Всю дорогу молчали. Мордатенький вроде как дремал, притулившись в углу. Пашка сопел, курил. Сергуня съел колбасу и хлеб.

Ехали долго, чуть не через весь город. Старик, правивший конем, словно нарочно выбирал самые глухие улицы и переулки. На набережной Москвы-реки, когда показались белеющие в свете раннего утра стены монастыря, коляска остановилась. Мордатенький слез, махнул рукой в сторону монастырского сада, раскинувшегося на береговой круче.

— Там… И быстрее. Ждите у моста.

Пашка кивнул, и они снова поехали. Теперь уже недалеко.

— Видишь дом? Пойдешь туда… — Пашка щелчком отбросил окурок очередной папиросы. — Запоминай, Исусик, что делать и как говорить…

* * *

— Этто было леттом, в теплую погоду… — мучая старенькую семиструнную гитару, фальшиво пел Сенька Бегемот, известный всей Таганке налетчик. В углу, почти неслышно за громким Сенькиным пением, хрипел граммофон. Паучиха, порядком усталая, пристроилась у двери — она уже скупила кое-что по мелочи у подгулявших и теперь ждала только, чтобы они угомонились и завалились спать. Скоро, скоро завалятся — самогон кончается.

Марфа уселась на Колькин пиджак в полоску, которым он так гордился. То бормотала пьяные слова, то смеялась, то вытирала пустые слезы. Псих тянул ее в другую комнату, а она упиралась, вцепившись грязными пальцами в край старого дивана.

— Ну нет… Ну погоди…

— Ты познакомила с «малиной» и наганом… — ревел свое захмелевший Сенька Бегемот.

Услышав стук в дверь, робкий, незнакомый, Паучиха насторожилась, вышла в сени. Поглядев в щель между досками пристройки, открыла дверь, впустив мальчонку, худенького, светловолосого.

— Чего тебе? — она сложила толстые руки на животе и посмотрела на него с брезгливым недоумением. — Шляются тут!

— Кольку Психа… — пролепетал мальчишка.

— Ишь ты… А почто он тебе, сопля ты этакая?

— Ему велено передать, — мальчишка смотрел исподлобья.

— Жди, — бросила Паучиха и, тяжело переваливаясь на толстенных ногах, вышла.

Буквально через минуту в сени выскочил Колька Псих, поправляя спадающую на лоб косую челку.

— Ну? — уставился на мальчишку пьяными глазами.

— Ты Колька?

— Ну я, говори, чего…

— Ангелина тебя ждет у монастыря. Велела сейчас идти. Никому, сказала, не говорить.

Псих ненадолго задумался. Потом согласно кивнул.

— Я сейчас, отведешь. Не уходи, а то по шее!

Он быстро вернулся в комнату. Зло выдернул пиджак из-под тощего зада Марфы — расселась тут, курва, — накинул его на плечи.

— Наливай, Сеня, я мигом…

* * *

Псих вывалился на крыльцо по-пьяному шумно, спотыкаясь и пошатываясь. Чертыхнулся, уронив свой картуз. Поднял, отряхнул, ударив о колено. Надел. Поплелся за мальчишкой.

— Куда это они? — прошептал Генералов. — Светает только.

— Самое их время, — сплюнул Шкуратов. — Но откуда мальчишка? Давай за ними, остальные, видно, догуливать будут. А нам этого упускать никак нельзя.

Свежий воздух, видимо, немного отрезвил Психа, тот заметно прибавил шагу. Стало ясно, что Колька и мальчишка идут к Москве-реке, в сторону монастыря. Сейчас кончатся переулки, по-московскому кривые, тесно застроенные, потом будет широкая площадь перед монастырем, а дальше — заросли бывшего монастырского сада, густо разросшегося под белыми стенами. Главное — незаметно для преследуемых пересечь площадь. Потом, на садовых дорожках у стен, будет проще. Там есть где спрятаться — кругом кусты, деревья.

Колька и мальчишка наискосок перешли площадь. Выждав немного, Шкуратов и Генералов бегом припустились следом за ними.

Под стенами монастыря за ноги начала цепляться мокрая от росы трава. В предрассветной тишине далеко разносились все звуки — было слышно, как Псих что-то насвистывал, потом остановился на минутку прикурить. Мальчик подождал. Снова пошли. Псих впереди, ребенок сзади.

Неожиданно из-за выступа белой монастырской стены появилась темная фигура и шагнула им навстречу.

Шкуратов, насторожившись, сунул руку под пиджак, нащупывая рубчатую круглую рукоять нагана…

Мордастый дядька появился неожиданно. Сережка не успел даже сначала ничего понять.

Дядька, коротко взмахнув рукой, быстро ударил Психа в грудь и тут же отпрыгнул назад. Блеснуло лезвие узкого ножа в его руке.

Псих остановился, словно внезапно наткнувшись на какую-то невидимую преграду. Беспомощно шевельнулись его враз онемевшие губы, и он мягко осел на мокрую от росы землю. С губ по подбородку потекла тонкая струйка крови. Его лицо с остановившимися глазами начало быстро бледнеть.

Сергуня закричал от ужаса и бросился бежать через кусты, не разбирая дороги…

* * *

Геннадий приостановился — впереди что-то было не так. Двое взрослых сошлись на дорожке сада, мимолетное движение руки неизвестного — и Колька Псих кулем осел на землю.

Дико закричав, мальчишка кинулся в сторону.

«Прирезали!» — внутренне похолодев, понял Шкуратов и, быстро выхватив наган, бросился вперед.

— Стой, стой! — закричал он неизвестному.

В ответ грохнул выстрел. Пуля срезала ветку растущего в стороне дерева. Неизвестный побежал.

«Врешь, не уйти тебе! — Генка прицелился и выстрелил в ответ. — Далеко, черт бы его совсем! Не попал».

Неизвестный запетлял между деревьев старого сада. Глухо стукнул пистолет Генералова. Еще раз. Мимо!

— Скорее! За ним!

Они побежали, стремясь прижать бандита к реке. Расстояние начало сокращаться. Неизвестный остановился и, обернувшись, с двух рук выстрелил несколько раз подряд. Генка едва успел отпрянуть за толстый корявый ствол большой липы. Заметил, как Генералов охнул и схватился за плечо.

— Что? — обернулся к нему разгоряченный Шкуратов. — Зацепило? Давай к Психу, а я за этим…

Бандит, осклизаясь на мокрой траве, спешил оторваться от погони. Обернувшись, выстрелил еще раз.

Геннадий ответил тремя выстрелами. Целил в ноги. Желание взять неизвестного бандита живьем было очень сильным. Да и надо! Продырявить ему голову Шкуратов теперь мог быстро, расстояние сократилось, но что потом узнаешь от человека с простреленным насквозь черепом?

Внезапно неизвестный спрыгнул с косогора, на котором раскинулся сад, выходящий к реке, покатился кубарем вниз. Подбежав к краю обрыва, Гена увидел, что внизу, недалеко от моста, стоит извозчичья коляска. Какой-то мужчина — не разглядеть издали лица — тащил к ней барахтавшего в воздухе руками и ногами мальчишку, крепко ухватив его поперек туловища.

Выстрелить? Можно парнишку задеть.

Бандит внизу резво вскочил на ноги, выстрелил еще раз, целясь по хорошо видной на фоне белой монастырской стены фигуре Шкуратова, и шустро припустил к коляске. Сидевший на козлах кучер уже раскрутил над головой длинный кнут.

Прыгнуть с косогора следом за бандитом? Нет, не успеешь догнать. Неужели уйдет? И тут решение пришло само собой.

Припав на колено, милиционер тщательно прицелился в коня, но кучер уже ударил кнутом, жеребец рванул. Пуля вышибла искру из булыжника на том месте, где он только что стоял, и с визгом ушла вверх.

Бандит бегом догнал коляску, ухватился за край. Ему помогли влезть. Кучер нахлестывал коня. Тот припустил рысью.

Шкуратов плюнул в сердцах и отер выступивший на лбу пот.

— Все равно возьму! — поклялся он сам себе. — Найду и возьму зверюгу!..

Когда Геннадий вышел к месту быстротечной трагедии, Генералов сидел на земле рядом с телом Психа. Он уже успел перетянуть себе простреленное предплечье оторванным от нижней рубахи лоскутом.

Не выпуская из рук нагана, Гена наклонился к телу, взял за запястье вялую, начинающую холодеть безжизненную руку, пытаясь нащупать пульс.

— Готов… — морщась от боли, сказал Генералов. — В сердце он его.

Шкуратов выпрямился, огляделся.

— Ну чего? Ты тогда побудь здесь, а я пойду поищу телефон. Надо своим позвонить. Вон как они, дела-то, поворачиваются…

Часть третья

Пожилой доктор быстро закрыл собранный саквояж.

— Я готов.

— Тогда пошли, — скомандовал Греков, открывая дверь.

Вышли к подъезду, где их ждал Саша Жуков.

— Что случилось? Куда едем? — прилаживаясь к размашистому шагу Федора, поинтересовался он.

— К Крестьянской заставе. Опередили нас они. Психа убили.

— Дела… — помрачнел Саша. — Думаешь, они? Именно они?

— Думаю! — раздраженно ответил Греков. — Думаю, целая банда их работает. Либо засекли наблюдение за ним, либо концы начали рубить. Эй, друг, — обратился он к извозчику, стоявшему недалеко от подъезда, — ты, что ли, сегодня в наряде на разъезды?

Транспорта не хватало, и для разъездов, по согласованию с городскими властями, часто наряжали извозчиков. Сегодня выпала очередь возить милиционеров Алексею Метляеву. Он нахохлившись сидел на козлах, погруженный в свои мысли. Услышав оклик, не спеша оглянулся.

Около коляски стояли трое. Сухощавый мужчина в гимнастерке и кожаной куртке, пожилой, интеллигентного вида гражданин в темном костюме, с докторским саквояжем в руках, и молодой вихрастый парень.

Быстро уселись.

— Гони к Новоспасскому монастырю… — велел Греков.

«Гони… — неприязненно подумал Алексей. — Кобылу вы, что ли, кормите? Вам только гони, и все дела. А я, может, за сегодняшний день такой деньги лишаюсь».

Он причмокнул губами, легонько хлестнул кобыленку кнутом. Мерно зацокали по булыжнику подковы. Не оборачиваясь, Метляев из любопытства прислушивался к разговору седоков.

— Читали? — разворачивая газету, спросил молодой. — Укрепим наш воздушный флот, построим эскадрилью самолетов «Ультиматум». Общество друзей воздушного флота создается. Вот куда подамся, когда с преступностью покончим, — в летчики. Раньше говорили: пролетарий, на коня; а теперь скажут: пролетарий, на самолет! А что, хорошее дело, как думаете?

— Наш ответ Керзону, — откликнулся тот, что в кожаной куртке. — Люди добровольно деньги дают на постройку самолетов и призывают других оказать помощь.

— Построим, утрется лорд! — засмеялся молодой. — Он что же, думал, если республика ослаблена боями и последствиями голода, так и свое диктовать можно? Нет уж… И правильно эту шпионку арестовали, Гардинг… А кто он вообще, этот Керзон?

— Лорд, министр английский.

— Это я и сам знаю, а вообще? Кто таков?

— Лорд Керзон оф Кельдстон раньше был вице-королем Индии, — пояснил доктор.

— Поди ж ты, вице-король! — удивился Жуков, — а «вице» что значит?

— Это вроде заместителя, вернее сказать — бывший! — с улыбкой ответил Греков.

— Ага, вот он и бесится, оттого что бывший! Скоро все они, эти короли, будут «вице», бывшие.

— Еще не скоро, — вздохнул доктор. — Мне, по крайней мере, этого явно не дождаться.

— Ну, так-то, положим, зря думать, — не согласился Жуков. — Верить надо в победу мировой революции. В Венгрии народ поднимался, в Германии? И еще поднимутся, дайте срок.

— Я-то дам… — снова вздохнул доктор.

«Мне бы ваши заботы, про королей да лордов, — подумал Метляев-младший. — Мировые проблемы решают, думают себе самолеты строить, а у самих нету ни хрена. Небось, на деньги-то, что им на службе заплатют, и сапог хороших не купить? А пристрелить шпана вполне свободно может. И охота таким делом заниматься? Раньше, бывалоча, чиновники из сыскного свои выезды имели, а эти даже по службе извозчиков гоняют… Странные люди, в какие-то летчики мечтают…»

— Давай правее! — приподнявшись с сиденья, велел Греков. — Вон туда, где милиционер стоит.

Алексей послушно повернул.

Около постового милиционера, стоявшего в начале дорожки монастырского сада, уже собралась кучка любопытных баб с тазами и узлами белья — видно, шли на реку полоскать, пара бойких старичков, которым до всего есть дело, и, конечно, вездесущие мальчишки.

— Жди здесь, — соскакивая с подножки, приказал Жуков.

Все быстро пошли мимо отдавшего честь милиционера, в глубь сада.

Тело Психа Греков увидел издали. Рядом, прислонившись к стволу дерева, стоял мрачный Гена Шкуратов.

— Та-а-к-с, — протянул доктор, обходя вокруг убитого. — Сейчас посмотрим.

Он опустился рядом с телом на колени и открыл саквояж, вынул термометр, тускло блеснувшие инструменты.

Жуков, немного помедлив, достал бумагу и принялся писать протокол осмотра. Греков отвел в сторону Геннадия.

— Как все произошло?

* * *

Алексей слез с козел, обошел коляску, попинав ногами колеса — крепко ли держатся, качнул рукой кузов, проверяя рессоры, поправил упряжь. Скучно. Долго там они копаться будут? Бабы толкуют — убили кого-то. Не приведи Господь, еще заставят мертвяка везти в морг?! С них станется — прикажут, и все. Власть!

Везти мертвяка очень не хотелось. Боялся их Алексей. Надо было придумать, как отвертеться от этого дела.

Он подошел к милиционеру, раздвинув любопытных.

— Кобыла у меня не поена. Может, сгоняю, пока тут это?..

— Не могу разрешить, — отмахнулся милиционер, — у начальника спросить надо.

— Так ты пусти, я пойду спрошу.

— Иди, — равнодушно согласился милиционер. Поручив одному мальцу приглядеть за кобылой, Алексей пошел по дорожке сада. Где тут они? Только бы разрешили, а там видно будет. Уехал вроде кобыленку напоить…

Заметив распростертое на дорожке тело и стоящих рядом с ним на коленях доктора и молодого вихрастого парня, Алексей замедлил шаги. Главного, в кожаной куртке, видно не было. Любопытство пересилило страх. Осторожно ступая, Метляев подошел ближе и через спину доктора взглянул на лицо убитого.

— Господи Иисусе! — сдернув картуз, перекрестился побледневший Алексей — на него мертвыми, навсегда остановившимися глазами глянул Колька Псих.

— Зачем вы тут?

Извозчик быстро обернулся. Человек в кожаной куртке смотрел строго.

— Занемог… Живот прихватило… — скорчил страдальческую мину Алексей. — Отпустите за ради Христа! Милиционер вам другого возчика поймаит… А я занедужил.

— У нас доктор есть.

— Нет… — отшатнулся Алексей. — Не дамся после мертвяка смотреть!

— Да ну его к бесу! — зло сказал подошедший Шкуратов. — Пусть катится!

— Хорошо, иди. Скажи милиционеру, что я тебя отпустил, — распорядился Греков.

* * *

Сдерживая нетерпеливое желание побежать сломя голову, Метляев нарочито медленно дошел до своей коляски. Не спеша взобрался на козлы, разобрал вожжи и тронул кобылу.

И только отъехав подальше от страшного места, привстал, взмахнул над головой кнутом и погнал кобылу вскачь, нахлестывая нещадно ее тощие бока то кнутом, то длинным концом вожжей. Скорее, скорее!

Вот и спуск к Яузе, въезд на знакомую улицу, где прошло детство. Наконец-то и папашкин двор. Наскоро привязав кобылу, запаленно поводящую потными боками — надо было бы обтереть скотинку, да некогда, потом, все потом, — Алексей, даже не вытерев сапог о положенный на крыльце половик, ввалился в дом.

Родитель хозяйничал: стоя у стола, деревянной ложкой мял в миске картошку, скупо подливая из большой бутылки из-под шампанского «Редерер» подсолнечного масла, словно отмеривал драгоценную редчайшую жидкость, отдавая ее в долг без возврата.

Не в силах вымолвить от пережитого волнения ни слова, извозчик прислонился плечом к косяку, вытирая свое одутловатое, мокрое от пота лицо большим красным платком.

— Хе, Алешка! — подслеповато прищурился на него Иван Васильевич. — Чей-то ты задохся, ровно на тебе воду возили? Ну, охолони… Картоплю вот с маслицем будешь? Да чего ты дышишь-то как? Или вместо своей кобылы на себе тарантас возил?

— Папашка!.. — немного отдышавшись, Алексей наконец обрел возможность говорить. — Беда, папашка!

— Какая беда? — Иван Васильевич обессиленно сел на табурет.

— Психа зарезали! — сделав шаг к нему, свистящим шепотом сообщил сын.

— Как?.. Да откуда ты-то? Откуда знаешь? — затеребил его рукав отец.

— Оттуда… — Алексей шумно перевел дух и, схватив со стола чайник, жадно припал к носику. Долго пил; напившись наконец, поставил чайник на стол; брызгая слюной, заговорил торопливо: — В наряд меня распределили сегодня, милицию возить, у них своих не хватает, ну и подряжают нас по очереди на разъезды…

— Да не тяни, Алешка! Черт лопоухий! — простонал старый серебряник.

— Ездил я с ними сейчас. Псих там, у монастыря, лежит, зарезанный. Сам видел, доктор его аршином зачем-то мерил.

— Может, обознался? — с надеждой спросил Метляев-старший.

— Чо я, слепой или Кольку не знаю? Аж сердце захолонуло, как увидал. Чего делать будем?

— Ах ты, Господи, вот наказание-то…

Иван Васильевич вскочил, суетливо забегал по комнате, бестолково переставляя попадающиеся под руку вещи.

— Папашка! В выгребную яму надобно все кинуть, — предложил Алексей, тяжело усаживаясь на лавку у стены.

— В яму, в яму… Это же деньги, да какие, дурень! — постучал себе по лбу согнутым указательным пальцем отец.

— Не жадничай! Давай, ежели так хочешь, коль чего поценнея, отвезу себе, спрячу, а остальное в яму.

— Эва! — остановился напротив него Иван Васильевич. — Вот она, сыновья благодарность родителю! Себе захапать золото хочешь? А родитель по старости лет помирай в нищете?

— Папашка! Не в этом дело! Милиция теперича точно искать станет! На убивцев они лютые, а там и до золота могут докопаться.

— Без тебя знаю… — огрызнулся отец, мечась по комнате. — Но деньги, деньги-то какие, Господи! И все теперя прахом… Лешка! Черт лопоухий! — внезапно пришедшая в голову мысль поразила своей простотой Ивана Васильевича. — Так хорошо ведь, что прирезали его! Хорошо!

— Ну да, чего уж лучше, — Алексей скорчил кислую рожу, потом покрутил пальцем у своего виска. — Рехнулся ты, папашка, совсем!

— Не, не… — замахал на него руками отец. — Дурень! Теперь эти, кто Кольке золото давал, ко мне не придут! Понял?

— Да? А ежели придут? Тогда, как Псих, кончишь, — набычился сын.

— Скажу, что он все забрал, и дело с концом.

— Не поверют… — Алексей тяжело вздохнул. Перед его глазами до сих пор стояло мертвое тело, распростертое на дорожке старого монастырского сада.

— Поверют, поверют. Психа нет? Нет! А спрос с него, в первую голову. Скажу, забрал — и все, — не унимался старик, никак не желавший расставаться с золотом.

— Папашка, а вдруг ВЧК, уголовка нонешняя? Милиция?

— Ну и шут с ними! Золотишко все одно наше будет! Шубу себе на хорях справлю, торговлишку заведу…

— Найдут, папашка!

— Не найдут! — упрямо выставил козлиную бородку Иван Васильевич. — Господин жандармский ротмистр да полицейский пристав с чинами сыскной полиции при царе-батюшке куда умнее этих были. Головы! В университетах обучалися! И то не нашли. А этим куда-а… — он пренебрежительно махнул рукой. Завертелся по комнате, шаря вокруг себя глазами. — Где он? Ага, вота!

Старый серебряник поднял топор, подал сыну.

— А ну, вынай порог у двери!

— Ты чо, папашка?!

— Делай, что говорю! — визгливо прикрикнул Иван Васильевич. — А я пойду горн вздую. Пиджак свой сыми, землю для формы готовить будешь…

* * *

Кино родилось 28 декабря 1895 года в Париже, на бульваре Капуцинов, в подвальчике «Гран-кафе», где состоялся первый сеанс ленты, отснятой братьями Люмьер. Через полгода кино уже было в России.

В доме шесть по Большой Дмитровке 18 мая 1896 года в помещении театра Солодовникова состоялся первый в России киносеанс. А в 1904 году открылся первый кинотеатр на углу Столешникова переулка и Петровки. И начали кинотеатры расти, как грибы, — дело оказалось доходным, а публика весьма охочей до нового зрелища. Появился «Синематографический театр» на Страстном бульваре, потом в гостинице «Метрополь» открыли кинотеатр «Модерн», «Ампир» на Арбате и «Ампир» в Марьиной роще — излюбленном месте гуляний небогатых москвичей, «Гранд-электро» на Тверской и на Сретенке, который потом переименовали в «Большой Московский», как некогда популярный трактир. В четырнадцатом году на Чистых прудах построили «Колизей», на Садовой-Сухаревской — «Форум», на Тверской открылись «Прогресс», «Сфинкс», «Колибри», «Аполлон», «Амур», «Миньон»…

Греков и Шкуратов шли в кино. Вернее, к кинотеатру «Великий немой», где постоянно обретался некий Фома — Кузьма Фомичев, называвший себя свободным анархистом, дружок убитого Кольки Психа.

После убийства карманника арестовали всех, кто находился на «малине» Паучихи, но никто из них ничего толком не знал. Только Сенька Бегемот, плача пьяными слезами, твердил, что Кольку прирезал не кто иной, как Фома. Он так и пошел в камеру, сопровождаемый милиционером, размазывая по лицу пьяные слезы и сопли.

Вспоминая эту картину, Федор поморщился: сколько же грязи осталось в наследство от самодержавия и Временного правительства! Тот же Сенька — здоровый сорокалетний мужик, ему бы работать, а он? Давно надо было прихлопнуть этот притон в Дубровках, и вот наконец прихлопнули.

— Я вчера Пушкина кончил читать, — отвлек его от размышлений Генка, — все как есть, полное собрание сочинений прочел. От корки до корки. Ничего писал, подходяще. Раньше не до того было, а теперь как свободная минута, так читаю. Еще Достоевского прочел. Как раз по нашей части — «Преступление и наказание».

— Ну и как? — улыбнулся Федор.

— Классового сознания у Раскольникова не было. Чутьем знал, что не так все, что эксплуататоры жизнь в засилку взяли. А действовал прямо как анархист.

— Думаешь, можно было ему объяснить, как надо?

— Ха! А кто же ему тогда объяснил бы? Но мне это меньше понравилось. Вот про французскую революцию — это да, сила! Какие люди: Марат, Робеспьер! Но пролетариат ихний больно темный был, потому им и свернули шею. Наполеон — это ж чистая контра! Второй Корнилов.

— Много всего там было. Фуше, например.

— Кто такой? Не знаю.

— Жозеф Фуше? Французский министр полиции. И вообще очень скользкая личность. Он то за одних был, то за других.

— Помутил, в общем, воду, — подытожил Генка. — Мало еще знаю, ой мало. Как думаешь, учиться будут направлять? Я бы попросился. Но сначала гада этого поймаю, который от меня у монастыря ушел.

— По-моему, Фома… Вон, гляди, лохматый, — Федор показал на нечесаного парня в темной рубахе, толкавшегося около касс.

Пробравшись сквозь толпу, они подошли к Фоме. Греков тронул его за рукав:

— Здорово, Фома!

— Привет… — Фомичев недоуменно оглянулся. Незнакомые фраера. Один даже в кожанке… В кожанке!

Фома, резко оттолкнув Федора, кинулся в сторону. Шкуратов едва успел его поймать за руку. Фома взвыл:

— Пусти, сломаешь!

— А ты не бегай, — назидательно сказал Генка. — В МУР поедем…

* * *

— Что я тебе, начальник, костью в горле стал? — Фома сидел на стуле в кабинете Грекова, притихший, сгорбившийся, уронив руки между колен. Пальцы мелко дрожали, выдавая скрываемое волнение. — Кому Фома добра не сделал?

— Откуда крест у тебя? — поинтересовался Шкуратов, отвернув полу пиджака Фомы.

— Нельзя, что ли? Ношу в знак отрицания религии.

— Где взял?

— Где взял, там больше нету, начальник. Кореш подарил.

— Крест краденый, Фомичев, — спокойно сказал Греков. — В Вахрушенской церкви украли. Знаете об этом?

— Я?! Откуда мне знать? Нужен тебе, так на, забери… — Фома быстро снял через голову цепочку и швырнул крест на стол. — Возьми символ порабощения и дурмана! Могу идти?

— Рано собрался, — Шкуратов повертел в руках отобранный у Фомы нож.

— Это хлеб резать, — с ухмылкой пояснил Фома. — Что еще?

— Скажите, Фомичев, где вы были позавчера ночью?

— Заладили, скажи да скажи… А я помню? Я вот тоже могу тебя, начальник, спросить: где ты был на прошлой неделе во вторник? Ты помнишь? То-то… Мне незачем запоминать.

— Скоро выясним, есть зачем или нет. Пятна какие-то странные на лезвии. Это не кровь, а? — поинтересовался Геннадий.

— Может, я куря зарезал или порося… — скорчил шутовскую рожу Фомичев.

— Или Кольку Психа, — закончил за него Греков.

— Ты чего, начальник? Сам псих? Зачем мне его резать?

Фома выпученными от страха глазами уставился на Федора. Непослушными пальцами нащупал пуговицы на вороте рубахи, попытался расстегнуть. Не вышло. Рванул, оторвав. Тяжело заходил кадык на жилистой шее, покрывшейся липким потом.

— Хотя бы за крест.

— Не золотой он, — быстро ответил Фома, — не золотой — серебряный, только позолоченный…

— Откуда знаешь?

— Проверял… — Фома с натугой проглотил тугой комок, застрявший в горле, перевел глаза с Федора на Шкуратова и обратно, ища в их лицах сочувствия. — Не убивал я его… Нет на мне таких делов, чтобы убивать. Ошибка это.

— Потрудитесь тогда объяснить, откуда крест. Скажете, в карты выиграли? Старая песня… Церковь вместе с Психом брали?

— Не был я там! Сроду на такие дела не ходил. Отпустите за ради Христа!

— Не могу, Фомичев. Крест краденый есть, нож со следами крови. Не помните, где были… Придется задержать до выяснения, — развел руками Греков.

— Подарил он мне крест, Колька… — быстро облизав языком пересохшие губы, сказал Фомичев. — Встретились недели три назад у «Великого немого», тогда и подарил. Дело, говорил, хорошее могу предложить. Легаши, то есть, извините, гражданин начальник, милиция, стало быть, уголовная, делом этим не интересуется, а куш приличный. Я, сколько, говорю, это — приличный-то? А он не сказал. Крест вот подарил, а не сказал… Я говорю: зачем мне крест? Продашь, сказал, и ответ дай о деле. Думать, мол, долго некогда. Пока будешь думать, все дела кончатся, и быть тебе без взяток, и не мельтешись, мол, уголовке ты будешь без надобности. Вот и получилось — «без надобности»…

— А дальше? — заинтересованный рассказом Фомичева, спросил Греков.

— Не наши его шлепнули, точно! — убежденно прижал руки к впалой груди Фома, — чужой кто-то. Наши его все как пустого балабона знали, ну, морду могли набить по пьянке, а чтоб прирезать? Не-е… Наши бы не стали. Поперек дороги чужому встал. Или в большие дела попутался… Думай, говорил. А что мне думать, я не лошадь. Вы меня не обманываете, что Кольку прибили?

— Резону нам нет, Фомичев, обманом заниматься.

— Ага, оно, конечно, так… — согласился Фома. — А ответ он дать велел через Татарина.

— Знаю такого… — мрачно кивнул Шкуратов.

* * *

Контора фирмы располагалась в известной своей историей части города, где издавна любили размещаться представительства солидных банков, процветающих страховых обществ, крупных предприятий со смешанным капиталом, — старый, аристократический район должен был внушать клиенту твердую уверенность в процветании дел фирмы, неназойливо подчеркивать ее респектабельность и незыблемую надежность. Об этом свидетельствовала и небольшая, неброская табличка из потемневшей от времени и непогоды бронзы, заменявшая вывеску. Табличка была прикреплена у дверей, ведущих в контору, и как бы еще раз подчеркивала, что такая фирма, как эта, не нуждается в рекламе: лучшая реклама — безупречная репутация и сумма денежных оборотов.

Все это очень понравилось бывшему хозяину роскошного кабинета в одном из петербургских особняков — он всегда любил скромную деловитость в финансовых вопросах: деньги сами говорят о себе и о том, кто ими владеет. Совершенно незачем выпячивать богатство — оно или есть, или его нет. Он еще раз похвалил себя за то, что правильно сделал, остановив свой выбор именно на этой фирме.

Толкнув высокую узкую дверь старинного двухэтажного дома из темно-красного кирпича, он вошел в небольшой холл, сложил зонт — на улице опять моросило — и осмотрелся. Холл был почти пуст: несколько стульев у стены, пушистый ковер на полу и конторка, из-за которой поднялся тощий пожилой человек, одетый в строгий черный костюм.

— Чем можем быть полезны? — с достоинством осведомился он у вошедшего.

— Я хотел бы переговорить с кем-нибудь из владельцев фирмы, — и бывший хозяин роскошного кабинета в одном из петербургских особняков подал свою визитную карточку.

Взглянув на нее, тощий человек поклонился:

— Вам придется немного обождать.

Он помог гостю снять легкое пальто, повесил его на вешалку, пристроил рядом зонт и, достав из ящичка конторки небольшой серебряный поднос, положил на него визитную карточку.

— Вы можете пока отдохнуть… — тощий человек указал на старомодные стулья (сколько стоила такая старина, внешне, пожалуй, даже весьма невзрачная, бывший хозяин роскошного кабинета, занимавший ответственный пост в разведке Империи, мог только догадываться) и поднялся по лестнице на второй этаж.

Выпуклые, орехового цвета глаза старого разведчика пробежали по старинным стульям у стены — неужели на них действительно сидят или это тоже своеобразная реклама? Он подошел ближе, с некоторой опаской присел. Как ни странно, стул оказался весьма удобным.

Тощий привратник, одетый в строгий черный костюм, появился в холле минут через пять. Он церемонно поклонился гостю и предложил ему следовать за ним. Разведчик ожидал, что они поднимутся на второй этаж, но привратник распахнул боковую дверь, провел его коридором, стены которого были обшиты гобеленами, и вывел к дверям в зимний сад, сплошь уставленный кадками с диковинными растениями.

Как только гость вошел в сад, одетый в черное привратник неслышно ретировался, прикрыв за собой двери оранжереи.

— Польщен вашим визитом, — из-за колонны, поддерживающей высокий застекленный потолок, вышел низкорослый полный мужчина в визитке, с бутоньеркой в петличке отутюженного лацкана. Лысый, как бильярдный шар. Его светившееся радушием лицо было покрыто сеткой мелких склеротических прожилок, большой тонкогубый рот растянулся в любезной улыбке. — Вы не ошиблись, обратившись именно к нам. Прошу!

Он подвел гостя к скамье около столика, на котором стояли ящичек с сигарами и серебряная пепельница.

— Вы желаете продать или купить? — продолжил лысый, усаживаясь напротив гостя и открывая перед ним ящичек с сигарами. Гость выбрал сигару, обрезал кончик и закурил. Захлопнув ящичек, лысый пояснил:

— Я не курю. Врачи не рекомендуют. Итак? Мы будем продавать или покупать? Не удивляйтесь, что я говорю «мы»: коль скоро вы намерены вступить в деловые отношения с нашей фирмой, то должны знать — мы никогда не отделяем себя от интересов клиентов. Ваши интересы — наши интересы, поскольку фирма должна получить от суммы сделки свой процент, так сказать, комиссионные.

— Вот как… Разве вы не прямо покупаете у клиентов? — поинтересовался бывший хозяин кабинета в петербургском особняке.

— Нет, почему же, покупаем, но в основном мы посредники. Организовываем аукционы, выставки-продажи, помогаем заключить сделки по купле и продаже. Мы найдем для вашего товара самого лучшего покупателя; кроме того, в вашем распоряжении будут самые опытные эксперты аукционов, смею вас заверить!

— Я не сомневаюсь, — успокоил лысого толстяка пожилой джентльмен с выпуклыми, орехового цвета глазами. Пощипывая свой рыжеватый, с сединой ус пальцами левой руки, он пояснил: — Я хочу продать. Продать много и как можно дороже!

— Тогда наши желания совпадают! — радостно заверил его толстяк. — Но много сразу — не всегда хорошо, — многозначительно посмотрев на гостя, добавил он. — Поверьте моему опыту. Рынок диктует свои законы, нельзя его перенасыщать. Представьте, если сразу продавать сотни картин «голландцев». Гибельно, цена сразу летит вниз, как камень с крутой горы! Представляете? И где взять сразу столько покупателей на полотна голландской школы?

— У меня не «голландцы», — вздохнул пожилой джентльмен, некогда работавший в Петербурге. — У меня совсем иной товар.

— Простите? — недоуменно поднял брови лысый толстяк. — Не картины? Скульптура?

— Картины, но в то же время не совсем, — неопределенно покрутил в воздухе пухлой рукой с зажатой в ней сигарой пожилой джентльмен с орехового цвета глазами.

Лысый толстяк некоторое время сидел молча, словно осмысливая — не сумасшедший ли перед ним? Такие случаи бывают — сбежит из клиники и гуляет себе по городу или тихо тронется умом, годами безвылазно сидя в своем поместье, а все соседи принимают это за чудачества или, как больше принято теперь говорить, экстравагантность поведения. Как это может быть — «картины, но не совсем»? Однажды уже приходил некий старый чудак-миллионер, предложил поставить на аукцион собранные им вырезки из иллюстрированных журналов. С его деньгами можно позволить такие шутки, но клиенту пришлось все же отказать под предлогом того, что собранные им картинки не могут быть представлены к продаже с аукциона без соответствующих рамок или окантовок. А что делать прикажете — выставить на аукцион картинки сбесившегося миллионера, вырезанные им из полупорнографических журналов, и одновременно потерять десятками лет создававшуюся и тщательно оберегавшуюся репутацию процветающей фирмы? Неужели и этот приятный пожилой джентльмен с рыжевато-седыми усами — из той же породы сумасбродов с тугой мошной, полагающих: на свете можно делать все, что заблагорассудится, были бы только деньги?

— Я не совсем понимаю: что именно вы имеете в виду? — осторожно спросил толстяк, продолжая улыбаться: клиент ничего не должен заметить, особенно богатый и высокопоставленный. Это золотое правило любого торговца, чем бы он ни торговал — мылом или антиквариатом.

— Что имею в виду? — переспросил бывший хозяин роскошного кабинета в одном из петербургских особняков. — Ничего особенного. Хочу предложить вам продать с аукциона древние русские иконы.

— Интересное предложение, — лысый толстяк сразу успокоился: нет, здесь не пахнет картинками из журналов. — Много?

— Да, — печально вздохнул пожилой джентльмен. — В том-то и дело, что много. Поэтому я желал говорить именно с вами. Я прекрасно понимаю, что такое рынок, и не хочу отдавать свой товар по бросовой цене. Каждая икона — шедевр! Огромная историческая ценность, они украсят любое собрание. Из-за ерундовых поделок я не решился бы вас беспокоить.

— Понимаю, понимаю… — покивал толстяк. — Давайте сделаем так: я пришлю эксперта осмотреть ваш товар, а после этого мы встретимся еще раз. Надо видеть иконы, чтобы подготовить хорошие каталоги, ведь хороший каталог — один из залогов высокой цены.

— Владельцам, а их несколько, — многозначительно пояснил разведчик, — нежелательна распродажа икон по частям. Нужен один или, скажем, два-три серьезных покупателя, способных приобрести сразу всю партию. Вот и устройте аукцион только для них, без широкой публики.

— Это не так просто, — развел руками лысый. — Насколько я понимаю, речь идет о весьма большой сумме с множеством нулей? — он быстро нарисовал в воздухе своим коротким пальцем несколько кругов.

— Именно так. Вы лучше знаете, кто способен заплатить, а я отвечаю за товар. Осмотреть его пока еще нельзя, но я обещаю предоставить такую возможность экспертам вашей фирмы в самое ближайшее время. О сумме вознаграждения мы тоже сможем договориться. Полагаю, владельцы икон учтут ваши хлопоты.

Небрежно бросив недокуренную сигару в серебряную пепельницу, джентльмен с орехового цвета глазами откинулся на спинку скамьи и сложил руки на животе, ожидая ответа торговца. Крупного торговца картинами и антиквариатом, очень крупного. К другому не имело смысла обращаться — только к этому. И не зря он вел с ним такой разговор, немного похожий на игру в кошки-мышки, — лысый толстяк неглуп, он поймет, что иконы не надо выставлять на открытый аукцион, потому что… Тем больше он попросит! Но что стоит отдать какой-то процент от столь значительной суммы?

— Извините, я должен немного подумать…

Лысый торговец встал и скрылся за кадками с экзотическими растениями, ступая неслышно, словно был обут в войлочные туфли.

Джентльмен, представлявший разведку Империи, усмехнулся в седеющие усы — торговец явно пошел с кем-то проконсультироваться. Пусть себе шушукаются, прячась по углам. Наверняка их разговор тайком слушал некто третий, пользующийся безграничным доверием владельцев фирмы, и теперь он обсуждает с лысым все за и против предлагаемой сделки. Бояться нечего — на визитной карточке разведчика указано достаточное количество титулов, но не сказано, что он один из влиятельных людей секретной службы его величества: об этом знают только те, кому это положено знать в Империи. Поэтому какая разница торговцам, где именно добыты иконы? Может, их скупили у сбежавших во Францию русских вельмож или кто-то из бывших великих князей, оказавшийся за границами своей страны без средств к существованию и жутко страдая от непривычного безденежья, решился расстаться с украшениями своей домашней молельни? Нет, лысый торгаш не должен упустить своего!

Торговец появился перед ожидавшим его разведчиком так же неслышно, как и ушел. Молча сев напротив, он прищурился и тихо сказал:

— Я знаю, кто вам нужен.

— ?!

— Джереми Кеннон. Один из богатейших людей за океаном, горы денег и пропасть самолюбия. Только он способен купить все сразу или большую часть предложенного. И он интересуется такими вещами, они в его вкусе. Но…

— Хотите сказать, что интерес к иконам нужно подогреть? — тонко улыбнулся разведчик, сразу же уловив недосказанное торгашом.

— Это сказали вы, а не я, — словно защищаясь, выставил перед собой ладони лысый. — Любой аукцион — спектакль! А для Кеннона его придется сыграть самым распрекраснейшим образом. Я не сомневаюсь в качестве товара, но сейчас речь идет о цене! Думаю, нам лучше всего пригласить несколько экспертов из различных фирм, некоторых их богатейших клиентов и устроить закрытые торги. Вам, как мне кажется, лучше не присутствовать на них самому, а прислать своего представителя, и… пусть он ничего не знает о нашем разговоре. Договорились?

— Согласен! Но мне не очень нравится ваше предложение пригласить на закрытые торги экспертов из других фирм. К чему лишняя реклама? Товар в ней не нуждается.

— Это не болтливые люди, — заверил его лысый. — В нашем мире все знают друг друга и всё друг о друге, потому лучший способ полностью избежать ненужных разговоров — это пригласить двух-трех чужих экспертов с их самыми богатыми клиентами. А я постараюсь заранее заполучить себе именно Джереми Кеннона. Надеюсь, другие фирмы еще не знают о вашем лестном предложении? Нет? Ну и прекрасно, значит, Кеннон обязательно будет наш! А мы уж сами сделаем предложения другим фирмам устроить совместные закрытые торги. Дадим экспертам и клиентам возможность заранее ознакомиться с предлагаемым на продажу товаром и назначим день аукциона. Опять же, это необходимо, чтобы иметь право назвать первоначальную цену каждой вещи, а назначить ее без оценки экспертов никак невозможно.

— Вы уверены в успехе? — прямо спросил разведчик.

— О да! Кеннон никому не захочет уступить, иначе он не был бы Кенноном. И потом, что вы потеряете, если цена во время торгов будет постоянно подниматься? Ну, предположим, уйдет несколько икон в руки клиентов других фирм, и что? Главное: отдать весь товар по самой высокой цене… Не желаете пройти в контору? У нас есть прекрасный портвейн, бисквиты. И уже время пить чай…

— С удовольствием.

Два джентльмена пошли по дорожке зимнего сада к предупредительно открытым перед ними тощим привратником дверям во внутренние комнаты.

* * *

Погожим вечером в тот час, когда тени от домов становятся длинными и понемногу начинают приобретать темную густоту, а по улицам уже не спешит бойкая московская толпа, но появляются просто гуляющие, на Сретенке слез с пролетки извозчика мужчина лет тридцати в элегантном сером костюме-тройке.

Он не спеша прошелся вдоль по улице, постоял немного, разглядывая нарядно оформленные витрины магазинов, поглазел на яркие афиши около кинотеатра, но купить лишний билет у разбитного парня решительно отказался.

Заложив руки за спину, мужчина в элегантной серой тройке медленно пошел по кривому переулочку, поглядывая на узкие окна доходных домов с геранью на подоконниках. Каблуки его модных ботинок мерно стучали по булыжнику. Дойдя до обшарпанного дома с желтой вывеской «Трактир», мужчина приостановился, словно задумавшись — зайти или нет? Огляделся по сторонам.

Напротив трактира, около наглухо закрытых тесовых ворот двора одного из домов, сидел на лавочке какой-то белобрысый малый в пестрой рубахе и темных брюках, заправленных в высокие сапоги. С губ его во все стороны летела шелуха семечек подсолнуха. Парень, видно, сидел уже достаточно давно, судя по тому, как много мусора скопилось у него под ногами. Заметив взгляд, устремленный на него, малый в пестрой рубахе чуть заметно кивнул.

Помедлив, мужчина толкнул рукой скрипучую дверь трактира, спустился на несколько ступенек вниз и попал в длинный сводчатый зал, шумный и насквозь прокуренный. Сидевший рядом с буфетной стойкой гармонист в белой рубахе и черном жилете играл «По диким степям Забайкалья», но его почти не было слышно за гулом голосов и звяканьем посуды.

Грузный буфетчик с побитым оспой лицом облокотился на стойку, поглядывая в зал — не пора ли дать знак подать еще чаю или водки или получить деньги с подгулявшего клиента да и выставить его вон?

Мужчина подошел вплотную к стойке, брезгливо провел пальцем по мокрой, обитой обшарпанной жестью поверхности, недовольно поморщился. Буфетчик с непроницаемым лицом наблюдал за ним, не меняя позы.

Повернувшись к нему спиной, мужчина внимательно осмотрел зал, вглядываясь сквозь слои табачного дыма в лица посетителей, сидевших за столиками. Буфетчик сонными глазами уставился в его прямую спину, обтянутую мягкой серой тканью. Наконец ему надоело это занятие.

— Чего желаете? — равнодушно спросил он.

Мужчина медленно повернулся. Их глаза встретились.

— Татарина… Ты Татарин?

— Я спрашиваю, чего вы желаете? — буфетчик снял руки со стойки, снова скользнув равнодушным взглядом по щегольскому костюму незнакомца.

— Желаю о деле поговорить.

— Об каком? — недоуменно поднял брови буфетчик.

— Фома прислал, — лаконично пояснил мужчина.

— Это какой же?

— А тот, что Кольке Психу приятель. Знаешь?

Буфетчик молчал. Вынув из-под стойки тряпку, протер у себя под локтями жесть, искоса поглядывая на незнакомого щеголя.

— Не здесь говорить надо… — наконец ответил он. — Подожди, сейчас проводят… Филимон! — зычно гаркнул в зал.

Шустро подбежал половой — щуплый, расчесанный на прямой пробор; юркими глазами словно облизал незнакомого щеголевато одетого мужчину.

— Проводи в кабинет… — распорядился буфетчик и, обращаясь уже к незнакомцу, добавил: — Идите, там поговорим.

Тот согласно кивнул и пошел за половым к внутренней лесенке на второй этаж. Пропуская его вперед, половой вежливо полуобнял незнакомца, ловко проведя рукой по его телу.

— Сюда пожалуйте! — Филимон гостеприимно распахнул дверь. — Извольте обождать, сей момент…

Половой вышел. Оставшись один, щеголевато одетый мужчина внимательно оглядел кабинет: стол, накрытый пожелтелой скатертью, венские стулья, небольшой диванчик с продавленным сиденьем, грязноватое окно, выходящее на глухую стену соседнего дома.

В другом конце комнаты что-то скрывали тяжелые портьеры, пыльные, давно потерявшие цвет и оттого казавшиеся темно-серыми. Он подошел, раздвинул их. Увидел дверь. Подергал ручку — заперта. Наклонился к замочной скважине. Ничего не видно.

Незнакомец вернулся к окну, попробовал открыть раму. Нет, не поддается — забита наглухо гвоздями, а форточка? Форточка открылась.

Он высунул в нее руку с носовым платком и помахал, словно вслед уходящему поезду…

* * *

Половой, выйдя из кабинета, быстро спустился по лестнице, подскочил к стойке, нагнулся через нее ближе к буфетчику.

— Пусть идут… — прохрипел тот. — Да поспрашивайте, может, скажет чего? Но не тяните особо. И тихо. Приберешь потом. Посмотрел?

— Без оружия он, — кивнул Филимон. — Всего ощупал.

— И то… Может, грех на душу берем, но покойник Псих с того свету никого прислать не мог… Кончайте! — буфетчик махнул полной рукой, перевязанной в кисти несвежим бинтом.

* * *

Незнакомец обернулся на звук открывшейся двери. В кабинет вошел вертлявый молодой человек в клетчатом костюме и желтых, ярко начищенных башмаках. Плотно прикрыв за собой дверь, он прислонился плечом к косяку, нехорошо улыбаясь.

Раздвинулись пыльные портьеры, скрывавшие запертую дверь в глубине комнаты, и в кабинете появился мрачный мужчина в темной косоворотке с белыми пуговицами, плотно обтягивающей его вислые плечи. В руках он вертел смоленую бечевку.

Щеголь в серой тройке спокойно наблюдал за ними, стоя у окна.

Молодой человек в клетчатом костюме почесал мизинцем около рта и скучно предложил:

— Рассказывай…

— Что рассказывать? — не понял незнакомец.

— О себе, сволота легавая.

— Ты меня так не называй, — ласково посоветовал мужчина в серой тройке, — а то потом прощенья просить придется.

— Шустрый, покойничек… — зевнул клетчатый. — Давай кончать, Смурый!

Он шагнул к незнакомцу, быстро достав из кармана узкий нож.

Половой, притаившийся за дверью, скрытой портьерами, прилип к замочной скважине…

* * *

— Ты Татарин? — рослый человек в темной суконной паре стоял перед буфетчиком. В вороте распахнутой рубахи виднелся полосатый тельник.

«Просто нашествие какое-то, — подумал буфетчик. — Прорвало их сегодня, что ли? Всем Татарин нужен».

— Чего надо? — недовольно буркнул он.

— Руки на стойку!

Опустив глаза, буфетчик увидел, что в живот ему направлен ствол нагана. Сердце ёкнуло и прыгнуло вниз: «Конец!»

Он положил медленно руки на обитый жестью прилавок. Рослый мужчина ловко запустил длинную руку к нему под фартук и выудил револьвер.

А в зал уже спускались люди в милицейской форме. Несколько посетителей встали и, достав оружие, перекрыли второй выход.

— Где остальные? — спросил рослый.

— Там… — буфетчик кивнул на лестницу, ведущую на второй этаж…

* * *

Они приближались к одетому в серую щегольскую тройку мужчине с двух сторон, нагло ухмыляясь, уверенные в полной беззащитности своей жертвы. Смурый открыл безъязыкий рот, издав клекочущий звук, от которого стало не по себе.

Клетчатый сделал быстрый выпад ножом, целясь в живот незнакомцу, но тот, ловко увернувшись, неожиданно выбил у него из рук оружие и, не дав противнику опомниться, сам перешел в атаку. Тяжелый и быстрый, как чугунное пушечное ядро, кулак угодил бандиту прямо под ребра. Согнутый пополам сильным ударом в печень, клетчатый со стоном опустился на колени.

Смурый, бросившись на незнакомца, попытался накинуть удавку, но его так двинули ногой, что он вскинул руки и тут же получил сильный удар в подбородок. Голова его неестественно дернулась, и он рухнул на пол, крестом раскинув руки.

Испуганный половой, распахнув дверь, кинулся через кабинет на лестницу, но навстречу поднимались люди в милицейской форме. Он быстро юркнул обратно.

— Милиция! — сделав страшные глаза, закричал Филимон незнакомцу.

Тот, шагнув к нему, быстро развернул его лицом к стене и тщательно ощупал. Оружия не было.

— Федор?! Ты здесь? — на пороге стоял Шкуратов.

— Всех взяли? — обернувшись, спросил Греков.

— Всех… — Генка, брезгливо посмотрев на пытавшегося встать клетчатого, подобрал нож, аккуратно держа его за лезвие платком.

Половой повернулся лицом к вошедшим.

— Желаю сделать заявление!

Смурый, поднятый с пола двумя милиционерами, рванулся из их рук, страшно мыча, намереваясь броситься на Филимона. Тот успел отскочить в сторону. Глядя вслед Смурому, которого выводили из кабинета, быстро заговорил:

— Надеюсь на снисхождение от власти! Могу рассказать о главаре большой банды — Николае Петровиче и назначенной им встрече в кабаре «Нерыдай». Цыганка туда должна привести некоего Пана, я сам слышал…

* * *

Невроцкий был не в духе: многое ему не нравилось, очень многое. Главное — нет гарантий, никаких гарантий его безопасного, сытого и безбедного существования после завершения операции «Волос ангела».

Империя, интересы разведки которой представляет здесь Юрий Сергеевич, или черт знает как его там зовут на самом деле, отсюда далеко, ой как далеко. Еще в гимназии Алексей Фадеевич имел «отлично» по географии и потому твердо знал, что с огромными просторами России не может соперничать ни одна страна в мире — пусть европейская часть значительно меньше азиатской, но ее надо пройти насквозь; потом граница, потом другие государства, да не одно, и только после этого — Империя Юрия Сергеевича. Далековато! Даже слишком далековато!

Хотя вся эта европейская мелюзга и невелика по сравнению с Россией, но сотни верст надо пройти-проехать, а государства все разные, везде пересекаешь границы, везде спросят у тебя паспорт. И как еще отсюда-то выберешься?

Но стоит ли выбираться, вот в чем вопрос? Не проще ли здесь, где все так близко и хорошо знакомо, забиться в укромный угол — благо таких хватает на бескрайних российских просторах — и сидеть себе смирно, пока шум не уляжется? Кто его, к примеру, может знать в каком-нибудь Богом забытом Урюпинске или в городах Сибири? Да никто! Попробуй размотай до конца клубок запутанных ниток, в который сплелись жизненные пути-дороги Алексея Фадеевича за последние годы. И поколесил же он, гонимый ветром странствий и перемен по России-матушке, насмотрелся-навиделся столько всякого, чего другим на несколько жизней хватит.

И опыт есть — знает, как ловят и как лучше от ловцов прятаться, хорошо знает. Сам ловил и сам прятался. И прятался неплохо, иначе давно сидел бы в подвалах у чекистов. Хотя нет, уже не сидел бы — пророс бы травкой, и даже гильзы, которые выбросили бы винтовки после его расстрела, тоже давно должны были в прах обратиться. Вот так.

А он жив. И, слава Богу, здоров. Надо, наверное, действительно самому о себе почаще думать. Может, оно и совсем неплохо, что ввязался в эту историю с ограблением церквей, добыванием золота для нужд чужой разведки. Там, где такие ценности проходят через руки, к ним обязательно что-то да прилипает. Не сидеть же ему потом в Богом забытом углу без гроша в кармане? Если хорошенько поразмыслить, то можно и придумать, как снять очень приличный куш и вильнуть в сторону — подальше от всех и вся.

Юрий Сергеевич любит строить из себя человека, который аж на три вершка под землю видит. Пусть себе! Если ему так хочется и приятно, почему же не потрафить? Не ясновидящий же он на самом деле: как ты, дорогой друг Юрий Сергеевич, взвесишь или вымеряешь все то, что Антоний со своей компанией украл? Впрочем, какая там компания, надо называть вещи своими именами — банда! Чтобы все знать о добыче, ты меня к ним и приставил! И не только для этого — боишься, чтобы не болтнули лишнего, если поймают, потому и кольт подарил.

В голове у Невроцкого постепенно начал выстраиваться некий хитрый замысел собственной игры. На первый взгляд, ему бы прийти в голову давно, а он только сейчас. Ну, это на первый взгляд так кажется, что только сейчас — все должно зреть, чтобы не было никакой, даже малейшей ошибки, могущей привести к ненужным последствиям. А последствия весьма легко предсказуемы: ошибешься — будет стенка и строй с винтовками перед тобой. Залп — и нет больше господина ротмистра.

Не хочется! Невроцкий невольно даже поежился. До такой крайности не надо доводить, а потому — следует хорошенько думать. Думать!

Первое — Базыреву проверить его честность никак невозможно, как, впрочем, и ему самому невозможно полностью проверить честность Антония. Поэтому кое-какие вещички, большой цены, но малые по объему, у господина ротмистра уже имеются, но надо больше, много больше. И он это сделает! Ни Юрий Сергеевич, ни Антоний со своим адъютантом, мокрогубым Пашкой, в этом ему помешать никак не смогут.

Так, второе — Антония, Пашку, цыганку и мальчишку, которого непонятно зачем эти бандиты у себя пригрели, убрать недолго. Но сначала надо абсолютно точно узнать, где Антоний прячет награбленные ценности. Узнаем, не такое проворачивали! Или заставить его самого отдать все золото, пусть даже под угрозой смерти? Шут с ним, пусть отдаст и не все — даже десятой доли хватит с избытком, чтобы жить припеваючи, ни о чем не заботясь. Решено — сделаем при первом же удобном случае.

Третье — Юрий Сергеевич живет в своем домишке в Дорогомилове уединенно, тихо. Кто о нем спохватится за день-два? А это прорва времени — уже будешь в такой дали, что и представить трудно. Поменять поезда, пересесть с одного на другой, запетлять, запутать следы — не проблема, умеем.

И вот вам, господин ротмистр, тихий уголок в награду за все труды. Прелесть! Мужчина он еще не старый, полон сил, при желании можно и семейство завести, если, конечно, найдется подходящая кандидатура.

Да, чуть не забыл — офицер, вернее, бывший офицер Воронцов! Хотя что думать? Одно только знакомство с Антонием, пусть даже под именем Николая Петровича, — уже смертный приговор. Вот так…

Алексей Фадеевич толкнул калитку знакомого дома в Дорогомилове. Пес лениво взбрехнул и ушел в конуру. Попривык, уже не кидается.

Невроцкий поднялся на крыльцо. Дверь гостеприимно распахнулась.

— Прошу… — Юрий Сергеевич стоял на пороге.

В прочтение чужих мыслей бывший жандармский ротмистр не верил, но все же, спрятав на время глаза, долго вытирал ноги о половичок.

Пройдя в комнаты, поставил на стол саквояж, раскрыл, первым делом выложил из него несколько пухлых пачек денег, потом начал доставать и передавать в руки Юрию Сергеевичу иконы. Тот расставлял их на стульях, на диване, клал на стол. Наконец вынута последняя. Невроцкий захлопнул саквояж.

— Чудо как хороши. — Базырев отошел на шаг, всматриваясь в потемневшие лики, тонкое письмо клейм. Даже прищелкнул пальцами в восхищении. — Вот истинные сокровища!

Алексей Фадеевич слегка поморщился — тоже, нашелся эстет! Да пусть себе. Ему лично эти доски, размалеванные даже в прошедшие века, ни к чему. Смешно, каждый раз, когда он приносит иконы, Базырев разыгрывает сценку восхищенного изумления — или действительно восторгается?

Вдоволь налюбовавшись, Юрий Сергеевич стал бережно упаковывать иконы в картонные коробки, заботливо прокладывая их ватой. Бывший ротмистр присел на диван, закурил.

— Отужинаете со мной? — полуобернулся к нему хозяин.

— Благодарю. Еще есть дела в городе, — отказался Невроцкий.

— Жаль… Нет, право, жаль. Иногда просто не с кем поболтать, бездумно, не следя за собой.

— Это мне знакомо, — кивнул жандарм, — но поверьте, не могу. Давайте в другой раз. Как-нибудь на днях.

— Ну что ж, не смею настаивать… — Базырев начал укладывать коробки с иконами в объемистый чемодан. — Я подумал о том, Алексей Фадеевич, что приходит пора завершения первого этапа нашей работы. «Волос ангела» уже вгрызся… Но один распил — это мало. Нужно несколько! И в разных местах. Если помните, перед нами поставлены весьма большие цели. В Империи ждут результатов.

Невроцкий насторожился. О чем сейчас пойдет речь? Чего он еще от него хочет, этот тощий иезуит от разведки?

— Вам следует в ближайшее время выбрать все до донышка у Антония. Если что и оставить за труды, то по мелочи… Спасибо за деньги. — Базырев небрежно бросил пачки купюр в ящик комода.

— А потом, когда все золото заберем? — примяв в пепельнице папиросу, поинтересовался жандарм.

— Потом? — словно в раздумье, повторил Юрий Сергеевич. — Потом Антоний должен перестать нас интересовать. И беспокоить тоже. Навсегда. Он слишком много знает о нас.

— Там еще Пашка, мальчишка, девка-цыганка, ее любовник, некий Воронцов. Помните, я вам рассказывал о нашем знакомстве? Я сам сходил на него посмотреть.

— Да-да, как же… — Базырев отнес чемодан с иконами в другую комнату, вернулся. — А откуда взялся мальчишка?

— Николай Петрович нашел какого-то заморыша. Посылал одного воришку с «малины» вызвать, я говорил уже, — напомнил Алексей Фадеевич.

— Психа, кажется? Так? Помню… Считайте, что мальчишке не повезло, не выпала фишка! Но… не будем торопиться. Грешно не использовать все имеющиеся возможности до конца. Мне кажется, что начать следует с бывшего офицера. Займитесь им, пожалуйста, а то наш Николай Петрович — человек без тонкостей в таких вопросах.

Невроцкий удовлетворенно усмехнулся — пока все как нельзя лучше совпадало с его личными планами, но вот что будет дальше?

— А дальше? — упрямо выспрашивал он, доставая новую папиросу. — Когда закончим дела?

— Операция будет продолжаться, — твердо сказал Базырев. — Страна большая, есть где развернуться. И подходящие для дела люди сыщутся, об этом позаботятся там, в Империи.

— Но не может же операция продолжаться до бесконечности?! — не выдержал Невроцкий.

— Зачем же до бесконечности? — удивленно посмотрел на бывшего жандармского ротмистра Юрий Сергеевич. — Я никак не собираюсь оставаться здесь навсегда.

— А я? — решил выяснить все до конца Алексей Фадеевич.

— На вашем банковском счету, открытом в Империи, достаточно средств. Смело можете считать свое будущее обеспеченным.

— К этому счету еще надо добраться. Маленький нюанс, о котором вы, Юрий Сергеевич, почему-то постоянно умалчиваете.

— Доберетесь, — усмехнулся Базырев.

— Как? На ковре-самолете? Меня, знаете ли, всегда интересовали твердые гарантии. Что делать, я сугубый реалист, — бывший жандарм говорил со злой иронией: он страстно желал вывести из себя всегда столь сдержанного Базырева, заставить того потерять контроль над собой, проговориться о потаенных мыслях, чтобы иметь возможность выудить из сегодняшней беседы как можно больше полезной для себя информации.

— У меня самого тоже нет твердых гарантий, — Базырев отвернулся к окну, покачался на носках: вверх-вниз, вверх-вниз. Не оборачиваясь, тихо сказал: — Таковы судьбы людей нашей профессии. Мы с вами оба прекрасно знали, на что шли. Но нас не оставят. В этом я могу дать вам гарантию.

«Да, не оставят в покое до тех пор, пока мы живы, — подумал Невроцкий. — Хотя за тебя ручаться трудно, а вот меня точно не оставят. Нет, действительно, надо заботиться о себе самому — время пришло. Пока не лопнул этот „Волос ангела“ с жутким треском последнего залпа. Что ж, позаботимся…»

— Вы правы, — мягко сказал он вслух. — Простите, если допустил невольную резкость: иногда сдают нервы. Сами понимаете: ходишь постоянно как по краю пропасти!.. Ну что ж, посидел и, пожалуй, пойду…

— Жду, Алексей Фадеевич, обещались выкроить вечерок, поболтать, — провожая его до дверей, напомнил хозяин.

Пока бывший ротмистр шел по узкой садовой дорожке к калитке, Базырев, стоя на крыльце, смотрел ему вслед. Помахал рукой в ответ на прощальный жест.

Вернувшись в дом, он подумал, что даже самые надежные в конце концов перестают такими быть. Да и были ли они когда-нибудь абсолютно надежными в этой дикой и опасной стране, так много взявшей в свой характер от коварных азиатов?

Нет, уходить отсюда он будет один, а господин ротмистр останется здесь зарытым в подвале уютного домика под зеленой крышей — кто тут станет его искать? Но пока не время: мавр должен сделать свое дело.

* * *

В кабинете начальника МУРа собрались все, кто работал по делу, связанному с письмом митрополита. Расселись вокруг стола, сдерживая желание попросить разрешения закурить. Делая скупые, малопонятные пометки в блокнотах, внимательно слушали выступавших по очереди сотрудников, отвечавших за работу по отдельным направлениям.

— Таким образом, круг почти замыкается… — подытоживая сказанное, Виктор Петрович прихлопнул ладонью лежавшую перед ним стопку документов. — Теперь сомнений нет, что цыганка, которая должна привести Пана в «Нерыдай», женщина, участвовавшая в ограблении церкви на Стромынке и приносившая вместе с убитым Комаровым, он же Колька Псих, золото в магазин Кудина, — одно и то же лицо.

— Шерше ля фам… — улыбнулся Греков.

— Да, — серьезно посмотрел на сразу подобравшегося Федора Виктор Петрович, — надо искать женщину! Именно эту женщину. Молодцы, что вовремя ликвидировали притон Татарина. Кстати, остальные, арестованные там, кроме полового Филимона, еще что-нибудь интересное дали на допросах?

— Изворачиваются, — нехотя отозвался Козлов. — Филимон, тот сам многого не знает, где подслушал, где подсмотрел — натура такая. Теперь все выкладывает. Подручные буфетчика, которых он держал для расправ с ненужными посетителями, замешаны в ряде ограблений — это мы уже установили точно, — но к церквам никакого отношения не имеют.

— Уверен?

— Проверяли, Виктор Петрович, — немного обиженным тоном сказал Козлов, — буфетчик Татаринов, почему у него и кличка Татарин, словно чувствует, что у нас против него улик по делу о церквах пока нет, и говорить на эту тему категорически отказывается. Не знает якобы ничего.

— А как он объясняет, что именно в его трактире Николай Петрович встречался с Паном? Случайно зашли?

— Молчит. Полагаю, что этот пока нам неизвестный Николай Петрович — личность среди уголовников весьма авторитетная. Чувствуется, что боятся они его очень сильно. И, кроме того, он практически никого из них не посвящал в свои дела, только Татарина, да и то краем. Со всех сторон закрытая банда.

— Надо открывать. Время идет, товарищи, время! Что у нас по учетам выяснено? — повернулся начальник к Жоре Тыльнеру.

— О Николае Петровиче пока ничего. Слишком мало тех сведений, которые дает нам половой Филимон. По цыганке тоже ничего нет, а вот Пана нашли, взгляните на портрет, — Тыльнер положил на стол перед Виктором Петровичем увеличенную фотографию. — Некий Браилов Иван Маринович, из одесских мещан, налетчик с дореволюционным стажем, кличка Яшка Пан. По нашим данным, недавно прибыл в Москву из Питера. Не исключено, что главарь хорошо знает его лично и специально вызвал сюда для совершения ряда убийств.

— Основания? — начальник МУРа пустил фотографию Пана по рукам.

— Психа явно убил Яшка Пан, Шкуратов хорошо запомнил убийцу, все приметы сходятся. Значит, главарь начал убирать ненужных ему более людей, но сам не мог или не хотел, а всего вернее — боялся на это местных уголовников подбивать, чтобы мы не вышли быстро на его след. Поэтому и появляется здесь Яшка Пан. Уж не сворачиваются ли они, собираясь на новое место?

— Вот это и надо срочно выяснить. Но в любом случае всех членов банды необходимо в самые сжатые сроки выявить и задержать. Нет у нас права позволить им еще где-то гулять. Нельзя допустить и новых убийств. Банда, судя по всему, не маленькая, они могут, заметая следы, уничтожать друг друга и тех людей, которые были каким-либо образом связаны с ними. Поэтому Пана взять надо тихо и быстро. Что у нас с серебряником, установили?

— Вроде как… — раскрыл свой блокнот Жуков.

— Вроде или установили? — сердито сдвинул брови Виктор Петрович.

— Установили.

— Кто он?

— Метляев Иван Васильевич.

— Точно?

— Больше некому, — решил помочь Жукову Федор. — Проверили всех и вся. На него больше всех похоже такими делами заниматься.

— Братья похожи бывают, Греков. А нам надо оперировать точными данными. Точнее, чем математики. На каком основании мы будем проводить у него обыск или его арестовывать? Потому что похоже? Что я прокурору скажу? Похоже, мол! Засмеют нас. Данные и улики, вот что надо иметь, а ты — «похоже».

— Ну, не знаю, Виктор Петрович! Псих именно к нему заходил — это мы точно узнали. Сын у Метляева извозчик, и номер его сто шестьдесят два. Не обманул цыган, — немного обиженным тоном сказал Греков.

— Это все пока слабо.

— Хорошо, есть и третье. Метляев-младший был в наряде на разъезды как раз в тот самый день, когда у монастыря зарезали Кольку Психа. Он нас и вез на выезд.

— Совпадение? — живо заинтересовался Виктор Петрович.

— Думаю, да… — Федор сделал небольшую паузу. — Приехав на место, он повел себя несколько странно. Зачем-то пошел смотреть на убитого, увидев его, изменился в лице и начал отпрашиваться под предлогом болезни. Я решил его не удерживать, но поведение Метляева — правда, тогда мы еще не знали, что это именно Метляев, — показалось мне подозрительным. Как это у извозчика не поена кобыла, почему он вдруг занедужил, да еще отказывается от осмотра доктором, ну и прочее. Пришлось попросить Шкуратова присмотреть, куда направится извозчик. Получив разрешение уехать, Метляев прямиком погнал кобылу к отцу, да так быстро, что Гена еле-еле поспел за ним. У отца извозчик пробыл долго и от него поехал прямо домой. Ни к докторам не обращался, ни кобылу не поил. Могу считать, что это еще одна нитка из клубка. Надо получать санкцию на обыск и задержание обоих Метляевых.

— Создаем две группы, — приказал начальник, — одна проведет обыск у Метляева-старшего и оставит там засаду, другая пойдет в кабаре «Нерыдай». Наблюдение с комиссионных магазинов, и особенно с кудинского, пока снимать не будем. Так… К Метляеву поедут Козлов с Жуковым. Тыльнер будет продолжать работу с учетами, Греков и Шкуратов — в кабаре. Людей еще дадим.

* * *

Сорок сороков церквей на белокаменной Москве — так, по крайней мере, утверждала старая пословица. Ну, может, и не сорок сороков, но действительно немало. И разные, очень разные были храмы — парадные, подавляющие своим величием, полные позолоты и загадочного мерцания окладов дорогих икон в богатых резных иконостасах; небольшие, бедные, для простого люда, где не найти ни тяжелых риз, ни сладкоголосого хора.

Раньше что ни улица — то своя знаменитая церковь, а то и не одна. У каждой улицы своя история — и у храма тоже. Вот и на Ордынке были две знаменитые церкви — Николы в Пыжове, построенная во второй половине XVII столетия и названная по фамилии одного из стародавних стрелецких начальников — Пыжова, и церковь Всех скорбящих. Ее трапезную и колокольню построил в семидесятых годах XVIII века знаменитый русский зодчий Баженов. Спустя полвека другой талантливый русский архитектор — Бове пристроил к ней ротонду с колоннадой.

Невроцкого ни архитектурные, ни исторические изыскания нисколько не интересовали — просто недалеко от церкви Всех скорбящих был дом, где жил Воронцов, к которому Алексей Фадеевич сегодня решил направиться с визитом. В руках он держал свой неизменный саквояж.

Спрашивать ни у кого из прохожих ему не хотелось, и, немного побродив, бывший ротмистр отдельного жандармского корпуса сам отыскал нужный ему дом, обойдя его кругом, вошел во двор — все парадные были заколочены. Приоткрыв дверь черного хода, оглядел витые чугунные перила, полустертые ступени довольно крутой лестницы; ядовито усмехнулся, представив себе прыгающего со ступеньки на ступеньку хромого Воронцова.

Придав своему послушному лицу благостно-приветливое выражение, Невроцкий не спеша поднялся на нужный этаж, постучал.

Мелькнула мысль: «А если дома его Ангелина или выйдут соседи?» — но тут открыли.

Воронцов стоял на пороге, поправляя сползший с плеча накинутый пиджак.

— Добрый вечер! — учтиво поздоровался Алексей Фадеевич. — Вот, как видите, держу свое слово. Забежал вас навестить. Разрешите?

— Проходите… — Воронцов равнодушно повернулся и захромал впереди, показывая гостю дорогу.

Дверь комнаты бывшего штабс-капитана оказалась рядом с выходом: это Невроцкому очень понравилось — можно быстро уйти незамеченным, не надо тащиться мимо всех дверей, выходящих в длинный полутемный коридор густонаселенной квартиры некогда богатого купеческого дома.

— Садитесь… — Воронцов, войдя в свою комнату, прохромал к столу, тяжело опустился на стул, сев спиной к окну. — Прикройте за собой дверь. Да нет, не запирайте, захлопните, и все.

— Ждете гостей? — словно ненароком поинтересовался Алексей Фадеевич, устраиваясь напротив хозяина.

— Какие гости? — поморщился тот. — Мне не от кого запираться… С чем пожаловали?

Невроцкий, сделав вид, что не заметил нелюбезного тона, наклонился, раскрывая свой саквояж.

— По случаю, из старых запасов одного знакомого… — поставил на стол бутылку вина. — Отличное, я вам скажу, розлива шестнадцатого года. Приберег для нашей встречи — выпьем, поговорим, вспомним старое время.

— Да? — Воронцов помягчел лицом, заинтересованно повертел бутылку, рассматривая поблекшую этикетку. — Возьмите стаканы, да вон там, в буфете.

Он привычно вытащил из горлышка бутылки пробку, разлил вино по стаканам, поданным Невроцким. Черт с ним, с этим незваным гостем. Ангелина сегодня, видно, опять не придет. Придется скоротать время с бывшим артиллеристом: выпьют, поговорят и расстанутся — не ночевать же он сюда пришел, в самом-то деле?

— Помню, до войны такое подавали у «Додона». Знаете этот ресторан? В Питере, на Мойке, у Певческого моста, во дворе капеллы? — Невроцкий поднес к губам стакан, сделал глоток. — Попробуйте, действительно отличное винцо…

— У «Додона» больше «моменты» штаны просиживали, — все еще хмуро отозвался Воронцов, вспомнив прозвище, данное армейскими строевиками офицерам царского Генерального штаба. — А я служил в гарнизоне.

— Уж это точно, генштабистов хватало, — согласился Алексей Фадеевич. — Ресторациями и мне было недосуг увлекаться, а винцо я обычно брал в «Экономке», очень удобно было.

Воронцов вспомнил старый, дореволюционный Петербург, большой военный универсальный магазин Гвардейского экономического общества — «Экономку», где продавали продукты, парфюмерию, писчебумажные товары, шили на заказ шикарные мундиры. Ему стало вдруг так тоскливо, словно он вызвал в памяти образ дорогого, давно умершего человека, а гость как будто подслушал его мысли:

— Как же, как же… Вот было времечко — золотое! Помню, добыл я себе «корибуты» — вы тоже, наверное, не избежали в свое время желания обзавестись такими шпорами — малиновый звон! Идешь, бывало, по Невскому, а они так — «тень-тень», «тень-тень». Дамы делают томные глаза, штатские отчаянно завидуют. Мундир пошит у Каплана, сапоги от Гозе! Как говорили гвардейцы — пистолет-мужчина!

— «Снетки», — презрительно бросил Воронцов старую кличку, данную гвардейцам офицерами-фронтовиками. — Нахватают во дворце орденов и ходят павлинами.

Он залпом выпил, налил еще, не дожидаясь гостя.

— Что ваш приятель, Николай Петрович? — отставив стакан, спросил Воронцов. — Решил наконец-то вопрос с болтливым парнем или нет?

— Он мне не приятель… — равнодушно пожав плечами, ответил Невроцкий, — так, случайное знакомство, я же вам уже говорил. Ну, как вино?

— Неплохое…

Андрею Воронцову почему-то был неприятен этот человек. Сначала он принял его за нежданного союзника, даже обрадовался — почудилось нечто свое, родное, близкое, но потом, думая о нем долгими бессонными ночами, пришел к выводу, что не просто так он появился тогда на дровяном складе вместе с Николаем Петровичем и Пашкой. Не просто.

Что ему сегодня надо в его доме? Пришел вынюхивать, выведывать, узнать, что Воронцов собирается дальше делать и куда ехать? Не на того напали, господин артиллерист. Если, конечно, он действительно бывший артиллерист. Хотя — знает многое, наверняка был офицером, служил. Где? Почему бы об этом не спросить прямо сейчас? Интересно, ответит или нет?

— Где вы изволили служить?

— Запамятовали? Я же говорил… — Невроцкий достал из портсигара папиросу. — Знаете, мой отец как-то рассказывал, что когда Александр Второй, сам человек курящий, взойдя на престол, разрешил курить в общественных местах, то это многими воспринималось как некая революция. После Николая-то Палкина. Смешно, правда? Не знало то поколение, каковы бывают революции, а может, их счастье, что так и не узнали?

Воронцов молча кивнул. Ловко ушел от ответа господин визитер — вроде как и не слышал заданного ему вопроса. Хорошо, подождем немного и еще разок спросим — ответит, куда денется.

— Помнится, раньше папиросок разных сортов фабрики кучами выпускали. Особливо хороши были «Пажеские» — короткие и толстые, — покуривая, продолжал Алексей Фадеевич. — А помните папироски «Антракт»? Специально для завзятых театралов — табаку всего на две затяжки. Этак небрежно достаешь папиросу из портсигара, а ведь дорогие, черт бы их совсем, и, затянувшись разок, бросаешь. М-да, где то прелестное время, где обожаемый мной монарх?

— Расстреляли, — пустая болтовня гостя начала надоедать бывшему штабс-капитану. Он чувствовал, как подкатывает раздражение. — Вы что, действительно его обожали?

— Только в профиль… — засмеялся Алексей Фадеевич, — на монетах из драгоценного металла в пять и десять рублей золотом… Э-э, а винцо-то наше кончилось. Ну да ничего, я человек предусмотрительный, захватил на такой случай еще одну бутылочку. Надеюсь, не откажетесь?

Он достал из саквояжа вторую бутылку. Воронцов мельком глянул — этикетка та же самая.

Шут с ним, надо допить вино, а то вроде неудобно как-то перед гостем — все-таки суетился, добывал где-то эти бутылки, — и под благовидным предлогом выставить господина артиллериста за дверь — пусть катится отсюда к черту! Зря только дал ему тогда адрес. Эдак повадится ходить каждый вечер, пусть даже и с хорошим вином. Все равно — неохота с ним общаться.

— Не откажусь… — Андрей открыл бутылку, хотел налить гостю, но у того был еще полный стакан. Налил себе. — Ваше здоровье!

Выпил, почувствовал, что вино чуть-чуть горчит, похоже, слегка отдает жженой пробкой — подпорчено или показалось?

— Так что же все-таки вас связало с Николаем Петровичем? — Воронцов достал папиросу, прикурил. Голова немного закружилась, легко, почти незаметно.

— Так, некоторые общие дела, — Невроцкий внимательно вгляделся в лицо Воронцова. — Да не все ли вам равно?

— Почему же… — хозяин снова хотел налить гостю, но тот твердо отвел его руку в сторону:

— Не нужно. Пейте сами… Теперь, пожалуй, я могу вам сказать.

— Теперь? — удивился Воронцов. — Отчего только теперь?

Лицо гостя почему-то качнулось у него в глазах, но тут же встало на место.

— Ну да, именно теперь. Николай Петрович по поручению одного человека, представляющего здесь интересы разведки Империи, похищает ценности, имеющие большую историческую и художественную значимость. Старательно лишает большевиков русского прошлого. Не всего, конечно, а только части, к моему сожалению. Вот так.

— А вы?

Лицо гостя снова поплыло, закачалось перед глазами у бывшего штабс-капитана, тело его вдруг стало слабеть, пришлось даже ухватиться пальцами за край стола, чтобы не съехать со стула. Перебрал лишку? С чего бы? Ведь и выпил-то всего ничего — два-три стакана легкого вина.

— Я — связующее звено между ними: между Николаем Петровичем и представителем разведки Империи. Ваше любопытство удовлетворено? Но теперь это вам все равно без пользы. — Невроцкий, покосившись на побелевшие от напряжения пальцы Воронцова, вцепившегося в край стола, усмехнулся. — И Ангелина ваша тоже тривиальная уголовница. Хотя нет, пардон, такие кражи не тривиальны: иконы старых мастеров не имеют цены. А мы лишим Советы не только икон, а многого из исторического наследия. Это поймут потом, когда вместо исторического прошлого придется опираться на пустоту! Не будет, господин Воронцов, на что опереться большевикам в собственной истории, в искусстве, в сознании исторической роли России. Не говоря уж о политическом резонансе этой потери.

Воронцов мертвенно побледнел.

— К-красть… у… России?! Я… — он с усилием — тело никак не хотело его слушаться — попытался приподняться. Где револьвер? Пристрелить мерзавца, немедленно!

Бывший штабс-капитан с огромным трудом опустил руку к карману брюк, нащупывая рукоять нагана, — выхватить оружие и всадить весь барабан в этот лоб с залысинами. Все семь пуль!

— Э, да вы еще что-то хотите?

Презрительно скривив губы, Невроцкий привстал и, протянув руку, легко толкнул Воронцова в грудь. Тот упал вместе со стулом.

Жандарм прислушался. Нет, никто из соседей не обратил внимания на шум, не бежит на помощь, не открывает дверь — все, как и рассчитано.

Он встал, подошел к лежавшему на полу Воронцову, наклонившись, вынул из его кармана наган, сунул в свой саквояж. Убрал туда же пустую бутылку, оба стакана. Высыпал в заранее подготовленный пакетик окурки из пепельницы. Недопитую бутылку он тщательно заткнул пробкой перед тем, как спрятать.

Посмотрел на хозяина — тот лежал с посиневшим лицом, покрывшимся липким потом, сипло, с натугой дышал. Губы его кривились, словно он силился что-то сказать.

— Поразительное здоровье, — удивленно покачал головой Невроцкий. — После лошадиной дозы отравы… и еще жив. Надеюсь, ненадолго. А, как вы?

Воронцов конвульсивно дернулся всем телом и затих, рот полуоткрылся, расслабились сжатые в кулаки пальцы рук.

— Ну вот… — Алексей Фадеевич удовлетворенно перекрестился. — А где денежки?

Он сноровисто и методично обыскал небогато обставленную комнату, предварительно надев тонкие кожаные перчатки — не оставлять же покойнику долю Ангелины, полученную им от Антония. Самому пригодится. Деньги нашлись в ящике простенького буфета. Пересчитав их, Невроцкий сунул толстую пачку, стянутую красной аптекарской резинкой, в тот же саквояж. Носовым платком тщательно протер все предметы обстановки, которых касался руками без перчаток, потом тихо вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь комнаты; неслышно выскользнул из квартиры на лестничную площадку.

На лестнице сдерживал шаги, прислушиваясь, — встретить кого-либо очень не хотелось, и потому при звуке открывшейся внизу двери он был готов немедленно броситься вверх по ступенькам, чтобы переждать. Не надо торопиться к выходу — у некоторых прекрасная память, они потом легко узнают человека, даже если только раз видели его со спины.

Все обошлось. На улице он закурил, глянув на окна комнаты Воронцова. Ничего подозрительного.

Окончательно успокоившись, Алексей Фадеевич не торопясь пошел к мосту через Москву-реку, даже не заметив, как, остановившись, пристально посмотрел ему вслед худощавый молодой мужчина, прошедший навстречу по другой стороне улицы.

* * *

Работников уголовного розыска Иван Васильевич Метляев встретил без испуга, можно даже сказать, что их приход оставил его совершенно равнодушным. Мельком глянув через старенькие очки в простой оправе на предъявленные ему бумаги, он пожал худыми плечами:

— Воля ваша…

Испросив разрешения, взял с комода толстенную Библию, которую, прежде чем передать ему, придирчиво осмотрел Жуков, Метляев уселся под образами и погрузился в чтение, изредка косо посматривая из-под очков на муровцев, выстукивавших стены, раскрывших ящики комода и посудный шкафчик, перетряхивавших его постель.

У дверей напряженно застыли приглашенные понятые — пожилой татарин-дворник и неопрятная полная женщина, соседка Метляева.

Наконец очередь дошла и до мастерской, расположенной в пристройке дома. Жуков притащил от давно потухшего горна старые кастрюли, поскреб каждую ножичком, начал складывать на столе. Иван Васильевич, недовольно сопя, подвинулся в сторону.

Взяв одну из кастрюль, Козлов повертел ее в руках, разглядывая, подошел к хозяину:

— Вы что же, лудить-паять?

Иван Васильевич поднял на лоб очки. Усмехнулся:

— Жить-то надо? Кусать хлеб кажный день хочется. А ты положь на место посудину, не порть, не скреби. Не боись, не золотая…

— Слушайте, Метляев, — наклонился к нему Козлов, — мы все равно найдем! Я вам еще раз предлагаю добровольно выдать имеющееся у вас похищенное золото. Суд учтет.

— Ты, милый человек, понапрасну сердце свое тревожишь, — ласково посмотрел на него старый серебряник. — Нету у меня золота. Нету! Напраслину на меня возвели. Ой, недобрый народец пошел, ой, зловредный, завистный.

— Значит, отказываетесь?

— Не в чем мне признаваться, — поджал губы Иван Васильевич и отвернулся.

— Ну что же, будем искать. Все перероем, а найдем.

— Вота и ищи! — опять повернулся к нему Метляев. — Твоя служба такая, искать, стало быть…

Козлов прошелся по комнате под напряженными взглядами понятых, переминавшихся с ноги на ногу: садиться на стулья они почему-то отказались — так и торчали у порога, словно готовясь в любой момент выйти.

Где же может быть спрятано это проклятое ворованное золото? В стенах? Нет, везде ровный звук, нет там никаких заделанных ниш или пустот. На дворе? Послать пролить каждую сажень двора из лейки — если копали где, хотя бы и несколько дней назад, то вода в том месте будет уходить быстрее. Ладно, с двором еще успеем. Не верилось, что такой человек, как Метляев, надолго расстанется с попавшим ему в руки состоянием. По своему складу характера он должен его постоянно видеть, ощущать, знать, что вот оно — теперь навсегда принадлежащее только ему, а чтоб не отняли, и спрятал он его надежно, мудро, да недалеко. Это точно. Но где?

Печь? Козлов незаметно показал на нее глазами. Один из приехавших с ним работников начал простукивать и осматривать печь. Метляев, не меняя позы, неодобрительно покосился на него, но ничего не сказал. Видно было, что он недоволен, нервничает, однако не так, как это бывает, когда проводящие обыск выходят на след искомого.

— Осторожней там! — не выдержав, прикрикнул старик. — Небось развалишь печку-то, а кто новую класть будет? От вас ить не дождешси…

Пробурчал себе под нос еще что-то невразумительное и снова уткнулся в Библию.

«Кремень, а не человек. Или так уверен в себе и презирает нас?» — разозлился Козлов.

Но гнев плохой советчик. Николай вышел на крыльцо — покурить, успокоиться. Через минуту к нему присоединился Жуков.

— Все облазили, — сказал он, отряхивая грязные ладони. Вытащил из мятой пачки дешевую папиросу, кинул в рот, прикурил. — Нет ничего, словно никогда и не было. И где только он это золото запрятал, старый черт?

— Не ругайся, — остановил его Козлов. — Думать лучше него надо. Он еще при царизме такую школу прошел по этой части, что будь здоров!

— Оно и видно. Ребята уже по второму заходу пошли…

— Может, закопал где? — предположил Козлов.

— Не, не мог, — убежденно ответил Жуков. — Смотрели за ним. Он из дома почти не выходил после того, как сын приехал. Так, сбегал в лавку и обратно. В руках, кроме хлеба, ничего не было. Стулья и всю мебель мы проверили, стены простукали, да и что толку по ним стучать — дом-то рубленый, но чую, в доме спрятано.

— Одного чутья мало. Вот где? Ну и задачка. Куда он золото мог задевать? Просто ума не приложу; печь хорошо осмотрели?

— До сих пор весь в саже.

— Пол?

— Чуть не носом испахал.

— И ничего?

— Ничего. Гвозди из половиц не вынимали, и новых гвоздей не видно, грязь в щелях между половицами везде старая. — Жуков высморкался и уныло спросил: — Чего делать будем, если не найдем?

— М-да, дела… А ведь тут оно, золотишко. — Козлов примял окурок. — Он его на переплавку взял, а обратно не отдавал. Ну, пойдем еще поищем…

Войдя в дом, он осмотрелся: ничего не изменилось. Все так же под образами сидит с Библией в руках Метляев, работают проводящие обыск, стоят у дверей понятые. Стоят у дверей… У дверей! А почему до сих пор не проверили двери?

Козлов подошел, попросил отойти в сторону дворника и соседку, провел рукой по косяку. Ладонь ощущала тепло дерева — шершавого, плохо прокрашенного, старого, сучковатого. Дверь тоже старая, с трещиной в верхней филенке. Ручка? Нет, медная, с прозеленью, два кольца и в них полая трубка.

Николай присел, внимательно разглядывая порог. Выбитый ногами, грязный, как и весь пол в этом доме. Один из гвоздей забит немного криво, чуть торчит в сторону шляпка, тоже старая, поржавелая. Но почему под ней видна светлая полоска? Едва-едва заметная, тоненькая.

Козлов достал из кармана складной нож, раскрыл, поддел концом лезвия гвоздь, потянул его за шляпку вверх, ожидая скрипучего сопротивления старого дерева, но нет — гвоздь пошел наружу легко, как по маслу. Вытащив его, Николай ковырнул отверстие концом ножа: желто блеснул под грязью металл.

— Подайте топор, — не оборачиваясь, попросил Козлов. — И пусть подойдут поближе понятые, посмотрят.

Дворник и соседка робко подошли, встали у него за спиной, смешно вытягивая шеи, заглядывали через плечо Козлова, наблюдая, как, взяв поданный ему топор, тот начал аккуратно отделять порог от дверной коробки. Теперь для Николая все встало на свои места — хитрый и жадный старик действительно не пожелал расстаться с попавшими к нему в руки сокровищами: надеясь сохранить для себя краденое золото, он вынул деревянный порог в своей комнате, сделал с него форму, в точности повторяющую конфигурацию выбитого ногами бруска дерева, и отлил по ней слиток золота. Недостающую часть сделал из серебра, высверлил отверстия под гвозди — должен же быть порог прибит — и поставил вместо деревянного порога — порог из драгоценных металлов; вбил в заготовленные отверстия старые гвозди и замазал все густой грязью. Не снятая после плавки металла окалина и грязь скрыли следы — кто станет ковырять порог? Пройдут по нему ногами — и все.

Наконец тяжелый слиток вынут. Козлов поднял его, показав понятым:

— Вот оно, краденое золото!

Метляев захлопнул Библию, снял очки, кинул их в сердцах на стол.

— Докопался-таки!

— Как обещал, — улыбнулся Козлов. — Собирайтесь, гражданин Метляев.

— В руки Твои предаю себя… — повернувшись к образам, перекрестился старый серебряник. — Влекут меня ныне в узилище, поелику слаб человек, но велики беси…

* * *

Публика в кабаре «Нерыдай» собиралась пестрая: солидные нэпманы с раскормленными, модно одетыми женами, унизанными сверкающими драгоценностями, отвлекающими чужие взгляды от густо запудренных морщин; с подругами — молодыми, стройными, в смело открытых вечерних платьях, призывно поводящими по сторонам умело подведенными глазами; разбитные молодчики в пестрых пиджаках, обтягивающих крепкие плечи, и начинающих входить в моду брюках гольф; еще сохранившиеся «осколки» старого мира, с наманикюренными ногтями, тщательно продуманной прической, волосок к волоску, сонно озиравшие зал в ожидании выхода актеров и откровенно разглядывавшие лица женщин, сидевших за соседними столиками. Тем льстило внимание, они неестественно громко смеялись, запрокидывая голову, не забывая при этом кокетливо поглядывать по сторонам — какое произведено впечатление?

Оркестр играл чарльстон. Несколько пар танцевало около эстрады. Хлопали пробки открываемого шампанского, стучали ножи и вилки, звенел хрусталь бокалов. Угар нэпа…

Ловко лавируя среди танцующих пар, официант провел Грекова и Шкуратова к свободному столику у стены.

— Здесь вам будет удобно…

Обращаясь к ним, он явно избегал как слова «господа», так и слова «товарищи», не зная, каким образом назвать посетителей, чтобы ненароком не вызвать их неудовольствие.

Федор, одетый в серую тройку, в которой он ходил в трактир Татарина, выглядел импозантно. Шитый еще в Америке костюм, сбереженный матерью за все эти годы, сидел на его подтянутой, широкоплечей фигуре как влитой. Мистер Каллаген однажды расщедрился: считая, что его боец на ринге должен выглядеть прилично, он заказал Грекову костюм из хорошей английской шерсти у одного из лучших портных. Правда, он потом удержал затраченную им сумму при окончательном расчете, но костюм остался, и Федор изредка его надевал. Тогда же к нему были куплены несколько красивых итальянских галстуков, один из которых он сегодня повязал.

Геннадий для посещения кабаре надел темную суконную пару, белую рубашку с тугим крахмальным воротником и синий галстук в мелкий горошек, сдавивший его могучую шею.

Официант, скорее всего, принял их за компаньонов, решивших спрыснуть сделку и случайно забредших в их заведение. Но каждый клиент должен оставить свои деньги, если они, конечно, есть. Поэтому, повинуясь знаку мэтра, он и повел гостей к столику.

— Присаживайтесь… — кресла решил не пододвигать (и так сойдет, на большие чаевые здесь рассчитывать нечего). Те, кто ходил сюда кутнуть, обычно привозили с собой подруг, а эти одни. Деловой разговор? Может быть. Такие тоже бывали.

— Желаете карточку вин? — слегка поклонился официант.

— Позже, — небрежно бросил Федор. — Скоро начнут представление?

— Сейчас. А карточку я вам поднесу в момент. Не извольте беспокоиться.

Официант еще раз слегка поклонился и убежал.

— Держись свободнее, — незаметно толкнул под столом ногой Генку Федор. — Чего ты надулся, как сыч?

— Воротник задушил, — сконфуженно признался тот, — снять бы его к лешему вместе с галстуком… А чего закажем? Денег-то у нас с тобой в обрез.

— Посмотрим… Тебе левая половина зала, мне правая. Узнаешь его?

Геннадий только хмыкнул — забыть гада, который ушел от него в то памятное раннее утро у монастыря? Ну нет — среди тысяч людей, пусть даже и похожих на него, как родные братья, он узнает этого бандита.

Федор, сделав скучающее лицо, неторопливо и внимательно начал осматривать посетителей кабаре. Роскошество обнаженных женских плеч, блеск украшений, редкие меха, тонкое сукно дорогих костюмов, золотозубые улыбки, лысины, благородные седины, пышные прически…

В воздухе чувствовался запах прекрасного табака и тонкий, устоявшийся аромат духов. Оркестр смолк, танцевавшие направились к своим местам.

Нет, Яшки Пана в его половине зала явно не было. Греков отлично запомнил по фотографии пухлые щеки, маленький рот, короткие, словно подбритые на концах, брови, черную кляксу усиков под вздернутым носом.

— У меня пусто, — тихо сказал он Шкуратову.

— Дробь, орудия на ноль! — отозвался тот. — Будем ждать. На улице не пропустят?

— Не должны… Только бы пришел. Через него на всю цепочку выйти можно. И женщина должна быть с ним.

На эстраду выскочил загримированный под негра актер в канотье. Оркестр заиграл румбу. Лихо выбивая каблуками чечетку, танцор начал легко двигаться в такт музыке.

— Вот дает! — восхитился Генка. — Где только учатся?

Подбежал официант, подал меню в большой солидной папке с золотым тиснением. Федор отпустил его небрежным кивком.

— Позовем… — дождавшись, пока тот отошел, он раскрыл папку, первым делом взглянул на цены. — Ну что, по-божески, в ползарплаты вполне можем уложиться… А насчет чечетки… Говорят, она родилась в Египте, еще во времена фараонов.

— Так давно? — изумился Шкуратов. — Я всегда думал, что это матросский танец.

— Матросским он стал много позже, а сначала чечетку отбивали древнеегипетские жрецы: во время празднеств они вставали на металлический диск и били в такт песням каблуками. Цыгане принесли чечетку из Африки в Европу. Потом ее начали отплясывать в портовых кабаках Америки, особенно негры. Помню, в четырнадцатом году у нас, в России, выступал ансамбль сестер Барризонс. А какие свои мастера: Караваев, Кутузов, Пешков…

— Слушай, откуда ты все знаешь? Ты вообще спишь когда-нибудь? Или только работаешь и читаешь?

— Сплю, сплю… — успокоил его Федор. Внезапно лицо его напряглось. — Вот он! Только тихо, не спугни…

Шкуратов медленно повернул голову.

Около входа, бережно поддерживая под локоть красивую женщину с пышными темными волосами, стоял среднего роста плотный мужчина с усиками щеточкой. Он что-то говорил, улыбаясь своей спутнице, — было видно, как шевелятся губы его капризного маленького рта, но глаза оставались по-змеиному холодными.

По знаку мэтра подошел официант и повел их к свободному столику в противоположном конце зала.

— Да, это тот, что ушел от меня у монастыря… — Гена медленно сжал свой большой кулак, сминая в нем туго накрахмаленную салфетку…

…За столиком Пан расселся по-хозяйски, откровенно разглядывая свою знакомую. Когда она за ним пришла на квартиру, рассматривать было некогда, по дороге тоже не сумел — на улице уже стало темновато, а сейчас, в зале кабаре, самая подходящая обстановка, чтобы рассмотреть ее без помех.

Приятная женщина, даже красивая. И где ее только, черт его возьми совсем, откопал Антоний? Отсутствие богатых украшений вполне заменяет блеск прекрасных глаз. Многие мужчины в зале обратили на нее внимание — это Яшке Пану одновременно и весьма польстило, и очень не понравилось. К чему быть в центре всех взглядов? Пан не любил, когда на него глазели.

— Долго нам здесь сидеть? — осведомился он, быстро осматривая зал.

— Нет, за нами скоро придут, — успокоила она. — Закажите что-нибудь.

— Шампанского! — приказал Пан официанту. Тот кивнул и убежал в буфетную.

— Не волнуйтесь, кроме нашего человека, никто не знает, что мы здесь, — улыбнулась Ангелина. — Перестаньте без конца осматриваться.

— Я никогда не волнуюсь, — рисуясь перед ней, солгал Яшка Пан, — просто не хочу встретить ненужных знакомых. Вы давно знаете Николая Петровича?

— Хотите, я вам погадаю? — предложили она, чтобы уйти от ответа.

— На картах? — осклабился бандит. — Вранье! Да и карт нет.

— Почему обязательно на картах? Можно и по руке, или вы боитесь узнать свое будущее?

Пан молча протянул ей через стол раскрытую ладонь. Она взяла ее своими тонкими пальцами, всматриваясь в линии руки.

— У вас нелегкая судьба… — наконец сказала она. — Но зато будет очень долгая жизнь. Видите, какая длинная линия жизни на вашей ладони?

Оркестр начал играть регтайм. Чечеточник, держа канотье в картинно откинутой в сторону руке, пошел по кругу, виляя бедрами и рассыпая дробь каблуками. Пан покосился на эстраду и отнял руку.

— Спасибо.

— Что вы, за гаданье нельзя благодарить.

Бандит в ответ только ухмыльнулся и снова пробежал глазами по залу. И словно споткнулся — крупный темноволосый мужчина, сидевший за столиком в другом углу, быстро отвел свой взгляд в сторону, но Пан уже успел уловить внимательную цепкость слегка прищуренных светлых глаз, словно он попался на рыболовный крючок, поддевший его под самое сердце. Яшка слишком хорошо знал, кто так смотрит!

Случайность? Лицо темноволосого незнакомо. Так, а что за фраер рядом с ним? Интересный моложавый шатен в щегольском сером костюме-тройке. С улыбкой наблюдает за чечеточником, как будто никогда в жизни не видел ничего более занятного.

Двое одиноких мужчин за столиком, а вокруг все с дамами. Крепкие ребята, широкие плечи, чувствуется непоказная уверенность в себе, и еще этот специфический цепкий взгляд. «Деловые»? Нет, блатные в такие места обычно не ходят, если только заскочут аферисты или шулеры, но эти двое на них не похожи: нет беспокойной юркости в глазах, крикливой броскости в одежде, колец на пальцах. Значит..?

— Вы меня не слушаете? — капризно надула губки Ангелина.

— Нет, почему, слушаю… — Пан криво усмехнулся и осторожно повернул голову в другую сторону, к выходу из зала.

Там, около мэтра, затянутого в старорежимный фрак, стоял скромно одетый молодой человек. Обложили! А кухня? В ее дверях тоже мелькнуло какое-то явно нездешнее лицо, не похожее ни на прислугу из кабаре, ни на посетителя.

Незаметно запустив руку под пиджак, Пан нащупал рукоять браунинга. Попробовать прорваться? Недалеко отсюда, в темном переулке, стоит Губарь — неопрятный старик со своим рысаком, запряженным в легкую коляску. Мало кто знал, что этот вечно хмельной оборванец когда-то был одним из лучших жокеев. Какие номера он откалывал на рысистых испытаниях, вырывая победу почти у финишного столба! Недаром он так лихо увез их тогда от милиции, преследовавшей Пана около монастыря. Главное — вырваться из кабака и добежать до коляски. А там…

Но с ним сидит за одним столиком Ангелина. Тащить ее за собой? Тогда не удастся уйти. Черт с ними со всеми, и с ней и с Антонием. Надо подумать о себе!

— Я сейчас… — поднявшись из-за стола, рассеянно сказал Пан своей спутнице. Усилием воли выдавил извиняющуюся улыбку. — Отлучусь на минутку. Простите великодушно.

Бросив беглый взгляд в другой конец зала, он заметил, как приподнялся тот, плечистый, с темными волосами, что смотрел на него цепким взглядом. Повернул голову в его сторону и второй, в щегольском сером костюме.

Эх, была не была! Пан быстро пробежал между столиков, одним махом вскочил на эстраду, в два шага догнал потного чечеточника и, выхватив оружие, приставил ствол к его виску. Бешено выпучив глаза, заорал:

— Не дергайся, убью!

Другой рукой он вытащил второй браунинг и, прихватив за пиджачок посеревшего лицом — что было видно даже под слоем грима — артиста, потащил того к выходу со сцены, закрываясь им, как живым щитом. Увидев, что те двое выскочили из-за стола, на всякий случай выстрелил в них.

Оркестр сразу смолк. Взвизгнула какая-то женщина, один из нэпманов шустро юркнул под стол.

Сыщики отреагировали мгновенно. Рядом с головой Пана щелкнула пуля — он даже ощутил смертельное дуновение ветерка от маленького кусочка свинца, прошедшего совсем близко от виска. Хорошо стреляет мент! Кто из них? Стрелял моложавый шатен в сером.

Яшка Пан пальнул в люстру, со звоном посыпались на пол осколки стекла. Милиционеры бросились к эстраде, опрокидывая на бегу стулья и отпихивая прочь с дороги кинувшихся к выходу не на шутку напуганных посетителей. Именно на это Пан и рассчитывал — пусть их снесет взбудораженная выстрелами толпа.

Еще шаг — и он вместе с чечеточником оказался в узком коридоре за сценой. Собравшиеся в нем при звуках выстрелов, раздавшихся в зале кабаре, актеры испуганно шарахнулись в стороны.

— Выход?! Где выход?! — не своим голосом взревел Пан.

Кто-то, в белом костюме Пьеро, молча показал дрожащей рукой в дальний конец коридора, на неплотно прикрытую дверь. Оттолкнув чечеточника, Пан бросился туда.

«А если и здесь ждут милиционеры?.. Прорваться, любой ценой прорваться! Зубами прогрызть дорогу!»

Распахнув ударом ноги дверь, он вылетел в мрачный колодец двора, не находя выхода, ошалело заметался между тесно сжавших узкий асфальтовый пятачок глухих стен, плотно стоявших двух- и трехэтажных домов из темного кирпича. Вот почему его здесь не караулили! Некуда отсюда бежать — мышеловка! Сюда в антракте, наверное, выходили покурить артисты.

«Сдаться? Ну нет…»

Пан подскочил к водосточной трубе, подпрыгнув, ухватился за скобу ее крепления, вбитую в стену, подтянулся. Обняв руками и ногами гулкую, жутко проминающуюся под тяжестью его тела жесть трубы, быстро полез наверх, на крышу, ежесекундно рискуя сорваться. Отчаяние и страх придавали ему силы. И еще топот ног внизу, во дворе.

Пробежав по крыше, он отыскал пожарную лестницу, начал торопливо спускаться вниз, на улицу, — скорее, скорее, бежать на тот перекресток, где ждет Губарь со своим рысаком.

Спрыгнув на тротуар, огляделся.

Проклятие! Милиционеры оказались хваткими ребятами. Они успели обежать квартал и теперь были всего в полсотне саженей от него. Грохнули выстрелы сыщиков.

«Так и шлепнуть могут», — мелькнула трусливая мыслишка.

Пан побежал. Вот и знакомый дом, теперь за угол…

Нет, сегодня черный день, день отчаянного невезения, все идет наперекосяк, и, видно, не уйти — двое людей в кожанках стоят около коляски Губаря: один держит коня под уздцы, второй наставил на старика револьвер. Добрались! Выдаст, как пить дать, выдаст Губарь, выложит все на допросах МУРа.

Быстро вскинув браунинг, Пан несколько раз выстрелил. Увидел, как дернулся и мешком повалился под ноги своего рысака Губарь, как осел, хватаясь за грудь, стоявший рядом с ним человек с револьвером в руке.

Сзади тоже хлопнули выстрелы. Пуля стукнула в стену дома, совсем рядом с ним. Пан хотел было пристрелить из мстительности и лошадь — чтобы не досталась милиции, а то будут потом гарцевать, но передумал и метнулся в переулок.

Скорее, скорее! Черт возьми, почему только люди не летают?!

Короткий переулок вывел на оживленный перекресток, мелькнула перед глазами ярко освещенная вывеска — «Савой».

Что-то очень знакомое. Ну да, поезд, толстый дурачок Федорин, любитель погулять в Москве без присмотра ревнивой супруги, картишки, приглашение заходить…

Пан на бегу запихал браунинги в карманы и торопливо вошел в подъезд гостиницы. Пожалуй, это сейчас единственный шанс на спасение — иначе они загонят его по улицам, как зайца, или убьют в перестрелке.

У стойки портье толпились несколько приезжих, бестолково переставляя чемоданы, расписываясь в книге регистрации постояльцев, расплачиваясь за номера. Яшка быстро протолкался к барьерчику, сунул пожилому портье смятую бумажку десятирублевого достоинства.

— Федорин Порфирий Михайлович у вас остановился?

— Второй этаж, двести третий нумер…

Скорее, скорее! Через две ступеньки, вверх по широкой лестнице, устланной толстым бордовым ковром. Бегом по длинному гостиничному коридору, чутко прислушиваясь — нет ли топота ног сзади, судорожно шаря глазами по табличкам номеров на дверях, боясь пропустить тот самый, сулящий надежду на спасение.

Вот он, двести третий! Постучал… А вдруг нет дома? Тогда что, конец?

Дверь распахнулась. Недовольно сморщившееся было лицо Федорина с бульдожьими щеками расплылось в улыбке:

— Иван Маринович!.. Голубчик! Я сейчас, обождите меня внизу, через минуту буду.

Пан, мельком оглядев поросшую седыми волосами грудь Федорина, видневшуюся в вырезе неплотно запахнутого халата, тапочки, надетые на босую ногу, нажал рукой на дверь.

— Дайте войти!

— Голубчик, но…

— Да что ты, зараза! — Пан с маху врезал Федорину кулаком между глаз и, подхватив обмякшее грузное тело, захлопнул за собой дверь номера…

* * *

Вечером того же дня, возвращаясь из редакции, Черников решил зайти к знакомому художнику. Поднявшись по стертым ступеням старой лестницы темноватого подъезда, привычно повернул ручку медного звонка под ярко начищенной латунной табличкой с витиеватыми буквами: «Диомид Саввович Калистру».

Открывшая дверь жена Диомида проводила его в комнату. Художник был не один. Около окна стоя курил незнакомый худощавый блондин в хорошо сшитом темном костюме.

— Толя! — раскинув руки, пошел навстречу Черникову Калистру. — А я-то думаю, кто это к нам? Позвольте, я вас представлю друг другу. Знакомься: Юрий Сергеевич, знаток и ценитель русской старины, а это мой друг, Анатолий Черников, журналист. Как раньше было принято говорить, прошу друг друга любить и жаловать.

— Очень приятно, — слегка поклонился Юрий Сергеевич, — мы тут как раз перед вашим приходом спорили о русской лаковой миниатюре. Может быть, рассудите?

— Я не большой знаток, — улыбнулся Анатолий. — Но если вы настаиваете…

— Да спор-то простой, не художественный! — сразу загорячился Калистру. — Юрий Сергеевич не верит в возрождение русских народных промыслов, и не только лаковой миниатюры. А я верю! Верю в русских самородков! Пусть они не профессиональные художники, пусть не учились в Академии художеств, но таланты! А талант не может не работать. Это потребность.

— Ну да, кто не работает, не ест, — ядовито отозвался Юрий Сергеевич, — но что будут теперь писать эти, с позволения сказать, таланты? После многих лет писания библейских сюжетов на иконах и росписи подносов и табакерок? Табакерки сейчас как-то не в моде, подносы тоже. Прикажете им рисовать серпы и молоты со звездой?

— Да при чем здесь сюжеты? — снова взвился темпераментный Диомид, обеими руками собирая рассыпавшиеся длинные черные волосы. — Сюжет может быть любой, важна манера исполнения. Понимаете, манера! Стиль!

— Думаю, Диомид прав, — прервал спор Черников, — народные промыслы возродятся. Не берусь судить, в каком виде, но возродятся.

— Ну, не знаю, не знаю… — развел руками Юрий Сергеевич. — Я вижу, вы оба против меня, — добавил он с улыбкой, — остается только ретирада. Разрешите откланяться.

— Чайку с нами? — предложила жена художника.

— Нет, увольте, не могу. Никак не могу. Дела. До свиданья. Надеюсь на вас, Диомид Саввович…

— Да-да…

Художник вышел провожать гостя. Черников присел к столу, ожидая его возвращения.

— Наденька, — спросил он у жены Диомида, — кто этот блондин?

— Знакомый, можно даже сказать, наш старый знакомый. Где-то его Диомид откопал лет пять назад, то ли в «Стойле Пегаса» познакомились, то ли еще где, сейчас не помню. Он очень помог нам с заказами, когда было трудное время. Диомид что-то для него реставрировал или писал, точно не знаю. Или для его знакомых. Но приятный человек, правда?

— Тоже художник?

— По-моему, нет. Любитель, близок к богеме. Чай будешь?

— Спасибо, не откажусь. А как его фамилия?

— Не знаю, спроси лучше у Диомида, — улыбнулась Наденька.

Художник вернулся в комнату оживленный, потирая руки.

— Каков, а? — он кивнул на дверь. — Не возродятся, видишь ли, промыслы! Возродятся, еще как возродятся.

— Сядь, выпей чаю… — позвала его жена.

— Я верю, что и на моей родине, в Заднестровской Бессарабии, когда она полностью освободится от власти боярской Румынии, тоже будут народные художественные промыслы. А уж в России-то, с ее вековыми традициями народного творчества…

— Ты, никак, собираешься домой, Диомид? — спросил Черников.

— К боярам? Да они меня повесят! — засмеялся художник. И тут же посерьезнел. — Рад бы, да сам знаешь, пока не могу. Но верю, что еще буду там жить и работать.

— Как фамилия твоего знакомого? — невзначай поинтересовался Анатолий.

— Фамилия? — озадаченно переспросил художник. — Ты знаешь, я как-то никогда не спрашивал его об этом. А что?

— Так… Интересно.

— Кстати, он тут оставил кое-что, просил пока сберечь. Не поможешь мне забросить на антресоли?

— Давай… — вяло согласился Черников.

Диомид притащил из прихожей два больших тяжеленных чемодана. Вдвоем, подставив шаткую стремянку, они с трудом запихнули один на антресоли.

Со вторым пришлось повозиться — он был больше и тяжелее первого, неудобный, громоздкий. Диомид неловко подал его, и Черников, не удержав чемодан, выпустил из рук оборвавшуюся ременную ручку. Чемодан грохнулся на пол, закрытые замочки не выдержали, откинулась крышка, и взору изумленных друзей предстали тщательно упакованные в картонные коробки, раскрывшиеся при ударе об пол, старые иконы.

Художник потрясенно опустился перед ними на колени, дрожавшими пальцами провел по одной из икон.

— Семнадцатый век. «Морской Никола». Северное письмо, — он поднял к стоявшему над ним Черникову побледневшее лицо. — Что это? Откуда?

— Не знаю… — Анатолий быстро слез со стремянки, присел рядом с Калистру на пол, открыл другую картонную коробку. — А эта?

— Тоже семнадцатый, «Святой Зосима», покровитель казачества. Ты знаешь, они не имеют цены! Это же исторические реликвии! Откуда они у него?

— О чем он просил? — быстро повернув лицом к себе художника и встряхнув его за отвороты домашней куртки, спросил Черников. — Ну?!

— Толя, я…

— Диомид! Мы знаем друг друга много лет, мы вместе голодали студентами, вместе ходили на демонстрации. Ты сам пришел после революции в газету рисовать плакаты. Ты знаешь, кто я, а я — кто ты. Иначе не спросил бы. Ну?

— Он просил убрать чемоданы, а потом он за ними придет.

— Когда?

— Не сказал… Толя, но это же такие ценные вещи!

— Вот что, Диомид, — поднимаясь с колен, сказал Черников. — Дело тут явно нечистое. Жене пока ни слова. И вообще, никому ни слова. Под любым предлогом не отдавай этому человеку иконы. Скажись в отъезде или… Кстати, ты знал, что здесь?

— Нет, что ты, откуда. Он никогда об этом не говорил. А если он придет за ними?

— Не открывай. Нет тебя дома, понял? А я, когда приду, позвоню, а потом постучу четыре раза. Вот так: тук-тук… У меня есть друг по Красной армии. Я посоветуюсь с ним.

— Художник? — Диомид бережно убирал иконы в коробки.

— Нет, чекист…

* * *

Виктор Петрович пододвинул стул, сел напротив плачущей женщины в разорванном платье. Подождал немного, положив руки на колени. Потом легонько тронул ее за плечо.

— Вы хотели обязательно говорить именно со мной. Я слушаю.

— Это вы начальник МУРа?

— Да, говорите. Можете ничего не бояться — здесь нет посторонних, только наши сотрудники.

— Я… Я не знаю, как начать, — Ангелина всхлипнула, вытерла ладонью глаза. — Все так ужасно, стрельба, испуганные люди…

— Хорошо, я помогу вам. Расскажите для начала об ограблении Стромынской церкви.

— Вы знаете? — она недоуменно уставилась на Виктора Петровича.

— Знаем. И о посещении вами комиссионного магазина Кудина, и о многом другом. Лучше все-таки, если вы все расскажете нам сами. Иначе зачем было просить встречи со мной? — мягко улыбнулся Виктор Петрович.

— Только вы можете помочь, приказать! Я боюсь, что Пан убьет Андрея. Он уже убил Психа, а теперь может убить Андрюшу. Он все сделает, что прикажет Антоний.

— Давайте по порядку. Кто этот Андрюша?

— Воронцов, живет на Ордынке. Это мой друг. Поверьте, он ни в чем не замешан, ничего не знает. Спасите его, я вас умоляю!

— Хорошо, мы примем меры. Антонием зовут Николая Петровича?

— Да, он скрывает свою кличку, но я случайно услышала, как его так назвал Пашка.

— Какой Пашка?

— Телохранитель Антония. Не знаю фамилии, клички тоже. Они вообще не называют друг друга по кличкам при посторонних. Знаю еще, что с ними часто бывает какой-то Банкир. Они его боятся и слушаются. — Ангелина снова всхлипнула.

— Тоже из блатных?

— Нет, не похож. Барин в нем чувствуется. Я слышала, как они говорили между собой о нем, что он бывший офицер-артиллерист.

— Где живут? — продолжал расспрашивать начальник МУРа.

— Не знаю. Они назначали встречи. Сегодня Пашка должен был прийти за мной и Паном в «Нерыдай». Вы поймали Пана?

— Кого вы знаете еще?

— Убитого Психа. Больше никого.

— Сейчас расскажете все подробно нашему сотруднику, опишете каждого из преступников: внешность, привычки, места, где они бывают. Потом мы поговорим еще.

Виктор Петрович встал, отошел в сторону вместе с Козловым.

— Вот что, Коля. Пана возьмут, я не сомневаюсь. Сейчас же направь людей на Ордынку и одновременно в срочном порядке поднимите все имеющиеся материалы по Антонию. Все, что есть, ко мне на стол! Как только объявится Греков, его тоже ко мне…

Пройдя длинным коридором, Виктор Петрович вошел в приемную, ответив на приветствие секретаря, прошел в свой кабинет, сел к столу, протянул руку к телефонному аппарату. Быстро набрал знакомый номер.

— Попов? Как там дела?.. Понятно. Немедленно разыщи Грекова, пусть срочно едет с группой на Ордынку, потом ко мне. Пана оставьте на Шкуратова. Жду вашего звонка.

Положив трубку, на несколько мгновений прикрыл уставшие за день глаза. Потер концами пальцев виски — начавшая было пульсировать в них боль медленно отошла к затылку и там притаилась. Виктор Петрович знал, что к утру она опять поднимется на него в атаку, — давала себя знать старая контузия.

Он снова подвинул к себе аппарат, снял трубку, услышав длинный гудок, набрал номер коммутатора здания на Лубянке.

— Третий… — отозвалась телефонистка.

— Дайте три двадцать шесть…

Несколько долгих гудков. Потом щелчок и знакомый спокойный голос с легким акцентом:

— Слушаю.

— Здравствуйте, Айвор Янович, это Виктор Петрович. Есть необходимость увидеться…

* * *

Церковь Параскевы Пятницы в Охотном ряду олицетворяла собой покровительницу тугой мошны состоятельных охотнорядцев. Завидуя в свое время удачливым новгородским купцам, московские толстосумы приписывали их успехи покровительству Параскевы Пятницы, чей храм был особо почитаем в Новгороде торговом. Потому и выросла в Охотном ряду громоздкая, толстостенная церковь Параскевы, в пику другим городам и в знак превосходства над всеми остальными представителями московских купеческих гильдий. За своим тяжелым зданием она прятала узкий проход с ресторацией, где кормили от пуза, жирно, незамысловато, зато весьма обильно, на купеческий вкус.

Вечером того же дня из дверей этого ресторана вышел Антоний в наброшенном на плечи кожаном пальто. Сюда, на Охотный ряд, к церкви, Пашка должен был привезти цыганку и Яшку Пана.

Николай Петрович отпустил себе усы, завел кепку защитного цвета с большим матерчатым козырьком — все это, особенно кожаное пальто, по его мнению, было признаком некой принадлежности к власти, потому Антоний не расставался с ним, несмотря на теплую погоду. Кожаное пальто должно было отводить от него всякие случайные подозрения.

Антоний решил больше не тянуть: кончать всех разом — и в сторону. Хватит, пожил в Первопрестольной и Белокаменной, пора податься в другие места, где его никто не знает и даже не подумает искать. Велика Россия, слава Богу, есть и Нижний Новгород, и Самара, и Царицын — богатый торгово-промышленный город с рыбными промыслами, пароходами, бахчами, баржами, полными отборного донского зерна. Правда, там полно рабочих, а вокруг живут казаки — люди суровые, недоверчивые и смелые. Ну, да можно и еще что приискать. Ростов, например. Чем плох городок? В сухую и пыльную Одессу не хотелось. Пусть там и море, и порт, а не хотелось.

Или податься в Киев? Там лавра, множество церквей, цветут по весне на бульварах каштаны, широкий Днепр; а чем хуже город Харьков или Вятка, Пермь, Смоленск — найдется куда поехать, было бы на что.

Но надо и здесь дела довести до конца. Золота и прочего добра — прорва, но все добытое запрятано им в надежных местах. Привезет сейчас Пашка цыганку и Пана, надо поехать с ними к офицеру домой, а там разом кончить и его, и цыганку. Жалко, конечно, Ангелину, красивая баба, грех такую молодую красу сгубить, но уж слишком много она знает, а между своей и ее головой выбирать нечего.

Придется, видно, заставить Пашку Заику Пану помочь с ними управиться — Пан хоть и дока в этих делах, а сразу двух убивать тяжко: как бы не заорал кто из них, жизни-то лишаясь. После Яшку проводить… на тот свет. И здесь Пашка поможет, а золото, что Пану за кровавую работу заплатил, вернется. Следующим пойдет на свидание к святым угодникам Губарь — кучер лихого выезда, на котором катались на дела. Не дурак ведь старикан, поймет, сколько душ на совести у Яшки Пана, а зачем ему с таким понятием дальше жить? Вот и будет кругом пустота. Останутся только Банкир и Юрий Сергеевич.

Эти — на последнюю очередь. Придется самому вместе с Павлом грех на душу взять, а потом кончать и Пашку…

Антоний прошелся около церкви, покурил. Что-то долго нет Заики с цыганкой и Паном: по времени уже пора бы им быть здесь. Неужто Пашка решил посидеть с цыганкой и Яшкой Паном в кабаре? Стоит его поучить, коли так, — дело, оно прежде всего, напиться всегда успеешь.

Николай Петрович достал часы, щелкнула, откинувшись, крышка. На полчаса опаздывают, сволочи! Не понимают, что ли, как неудобно ему торчать столбом в самом центре города?

Да, еще ведь есть мальчишка, Исусик. Ну, это совсем просто — Заика придушит ночью подушкой вместе с хозяйкой, но потом, сейчас куда спешить? Первое — офицер и цыганка.

Ну что же там стряслось, почему их до сих пор нет? Сколько можно вот так выхаживать из стороны в сторону, меряя шагами фасад церкви?

Наконец-то! Пашка Заика идет по улице торопливо, часто оглядываясь. Почему он один — где рысак, запряженный в коляску с Губарем на козлах, где Яшка, цыганка? Нехорошее предчувствие спазмом сжало горло, тянущей пустотой отдалось в животе.

Антоний отступил за угол, поглядывая, не идет ли кто за Павлом. Никого. Дождавшись, пока тот поравняется с ним, тихо окликнул:

— Иди сюда…

Пашка вздрогнул, рука метнулась к карману, но, узнав главаря, немного успокоился и, оглянувшись назад, шагнул к нему.

— Б-беда!.. — Заика вытер мокрый рот тыльной стороной ладони. — В-всех повязали!

— Где? Кого?

Схватив его за ворот пиджака, Антоний увлек Пашку за собой в темный проход за церковью. Прижал к стене, уперся немигающим взглядом в потное лицо подручного.

— Ну, не тяни! Что?!

— Там… В «Нерыдае»… — Пашка перевел дух, перестал испуганно заикаться. — Пана легавые засекли.

— Ушел?

— Вроде… Губаря шлепнул, когда убегал.

— Молодец! — усмехнулся Антоний: одним стало меньше, не разболтает теперь ничего старичок. — А цыганка?

— Хотела выскочить с толпой. Все на выход ломанули, как стрелять начали, да ее прихватили.

— Сам не засветился?

— Нет, я подошел, когда шарманка на полную крутилась: милиция бегает, Губарь лежит, вытянувшись под ногами у жеребца. Видел, как Ангелину повели. Издали глядел. Кругом болтали, что Пан через сцену утек. Может, не возьмут они его, а? Отобьется?

— Возьмут, не возьмут… Чего сейчас гадать? — зло сплюнул Антоний. — Откуда только пронюхали?! Давай ловить извозчика и пулей к офицеру. Кончать его надо. Цыганка на него на первого выведет.

— Ага, ага… — понимающе закивал Пашка. Выбежал на проезжую часть улицы. Быстро поймал лихача.

Антоний, внимательно осмотревшись по сторонам, вышел из своего укрытия, впрыгнул в коляску.

— Гони на Ордынку. Полтина сверху! Там покажем, где остановиться.

Извозчик стегнул рысака. Погнал к Манежу, к Моховой, чтобы через мост проскочить в Замоскворечье.

Устроившись поудобнее на сиденье коляски, Антоний, взяв под локоть, притянул к себе Пашку, наклонился поближе к его уху и под мерный топот копыт по мостовой прошептал:

— На тебя только и надеюсь, Паша… Если вдруг Пан объявится, сразу в бок ему ствол и нажимай на курок… Да раза три нажми, живучий он, падла…

* * *

У Диомида телефона не было. Выйдя от него, Черников заглянул в ближайший крупный магазин и, попросив разрешения позвонить, набрал номер кабинета Грекова. Трубку не снимали. Полистав пухлую, как у каждого журналиста, записную книжку, Анатолий нашел номер телефона дежурного по МУРу.

— Здравствуйте, мне бы Грекова разыскать.

— Позвоните завтра… — и короткие гудки.

Стоя на улице, газетчик задумался. Пойти сейчас к Федору домой? Нет, не годится, время еще довольно раннее, а Греков вернется с работы наверняка поздно. Сидеть, ждать, разговаривать с его мамой? У нее тоже есть свои дела. Она, конечно, начнет хлопотать, угощать его чаем с вареньем, еще прошлогодним, из старых запасов, почти несладким от недостатка сахара. Он будет слушать ее немудреные рассказы о житье-бытье, пить чай, стакан за стаканом… Нет, не годится. Лучше заглянуть к Федору позже, чтобы застать его наверняка — приходит же он домой, в конце концов?! А откладывать на завтра дело, о котором он хотел с ним поговорить, не стоит.

Черников бесцельно пошел дальше по улице, машинально разглядывая витрины. Вот и Театральная площадь с серым зданием бывшего универсального магазина «Мюр и Мерилиз» на углу, Малый театр. В стороне, у фонтана, извозчики поили лошадей.

Может быть, пока заглянуть к Андрею? Отсюда до Ордынки рукой подать — полчаса неспешным, прогулочным шагом. Разговор у них в прошлый раз не получился — Андрей был какой-то встопорщенный, злой, неопределенный. Да, именно неопределенный! Не нашедший чего-то важного, своего.

Должны же они полностью выяснить отношения до конца. Чувствуется, сколь много Воронцов тогда не договорил, так ничего и не ответил на его предложение посоветоваться с Федором. Решил он что-нибудь за прошедшие дни, или опять в разговоре будут неясные, туманные намеки на трагические обстоятельства судьбы, жалость к себе, так ему ранее не свойственная. Что там такое происходит в его жизни?

Да, пожалуй, стоит зайти: по крайней мере, можно будет потом поговорить с Федором обо всем сразу.

Уже подходя к дому, где жил Воронцов, Анатолий заметил странно знакомого человека, идущего ему навстречу по другой стороне улицы. Знакомым показалось сразу все: манера держать корпус при ходьбе, большие залысины на висках, видневшиеся из-под сдвинутой на затылок темно-серой шляпы, глубоко посаженные глаза — журналист был полностью уверен, что раньше с этим мужчиной они уже встречались. Но когда, при каких обстоятельствах, где?

Почему-то вспомнилось посещение Андрея в госпитале, во время империалистической войны, поездка в Питер. Возможно, виделись там, в Питере?

Анатолий приостановился, даже открыл было рот, чтобы окликнуть странно знакомого человека, но тот — видимо, сильно занятый своими мыслями — даже не заметил Черникова на малолюдной улице, совершенно не обратив на него внимания, прошел мимо, по другой стороне, направляясь к набережной Москвы-реки.

Неужели обознался? Нет, не должен — у Черникова всегда была хорошая память, а этого мужчину он уже точно видел раньше, возможно, даже говорил с ним, поэтому запомнил его лицо. Но где? Теперь будет мучиться, пока не вспомнит, и только когда все всплывет в памяти, сразу станет легче.

Поднявшись по лестнице, журналист постучал. Долго не открывали. Наконец за дверью раздалось шлепанье босых ног, звякнула щеколда. Лохматый парень в линялой майке и мятых брюках уставился на Анатолия сонными глазами.

— Здравствуйте, Воронцов дома?

Парень молча посторонился и, прикрыв за гостем дверь, прошлепал по темному паркету коридора к себе.

Черников вежливо постучал в дверь комнаты Андрея. Тихо. Он толкнул дверь, та подалась. Войдя, Анатолий услышал слабый стон, раздавшийся от окна. Он бросился туда.

Воронцов лежал боком на полу, бледный до синевы. Пальцы неудобно подвернутой руки едва заметно зашевелились.

— Андрей, что с тобой? — наклонился к нему журналист, схватил запястье, пытаясь нащупать пульс. Сердце билось слабо, глухими, неровными толчками.

— Андрей, очнись, Андрей! — затормошил родственника Черников.

Наконец Воронцов открыл мутные глаза. Губы его дрогнули.

— Ты… — выдохнул он с трудом. — Толя… они…

— Да что с тобой? — Анатолий быстро расстегнул на груди Воронцова рубашку, повернул его на спину. — Тебе надо в больницу. Я сейчас!

Выскочив в коридор, он постучал в дверь, за которой скрылся лохматый парень. Тот открыл быстро.

— Чего надо?

— Помогите отправить соседа в больницу… Мне кажется, он умирает.

— Воронцов, что ли? — недоверчиво спросил парень.

— Да, если можно, скорее… Надо помочь его вынести — и на извозчика.

— Ладно, только обуюсь.

Извозчика парень поймал быстро. Втроем они с трудом снесли вниз ставшего вдруг странно тяжелым Андрея. Тот сипел, натужно дыша, глаза его закатывались, показывая покрасневшие белки.

— Не тифозный? — с опаской спросил взявшийся за отдельную плату помочь им извозчик.

— По-моему, плохо с сердцем, — успокоил его Черников.

Больного устроили в коляске. Анатолий достал кошелек.

— Что вы?! — укоризненно посмотрел на него лохматый парень. — С каждым может случиться.

— Спасибо вам… Какая больница здесь ближе всего?

— Везите к Яузским, в «Медсантруд».

— Гони в больницу, — распорядился Черников, усаживаясь рядом с Воронцовым и бережно придерживая его, чтобы не упал. — Скорее!..

Проводив их, лохматый парень остановился покурить у крыльца, размышляя о превратностях судьбы, — недаром, придя со смены, он слышал, как упало что-то тяжелое в комнате соседа…

Часть четвертая

Пан, подхватив обмякшее грузное тело Федорина, втащил его в номер, бросил на пол, вернулся, захлопнул за собой дверь и запер ее на ключ.

Услышав шорох, резко обернулся: забившись в угол огромной, необъятной ширины кровати, на него расширенными от ужаса глазами смотрела полуголая женщина. Она судорожно потянула одеяло к горлу, густо намазанный помадой большой рот приоткрылся.

«Сейчас взвоет», — понял Пан и, не раздумывая больше ни секунды, прыгнул вперед, подминая ее под себя…

Когда она затихла, он медленно поднялся, брезгливо вытер руки об одеяло, накинул его край на посиневшее лицо женщины — Пан не любил смотреть на убитых.

Федорин, лежа на полу, застонал, тяжело повернулся, начал водить вокруг себя руками, нашаривая опору, чтобы встать. Подскочив к нему, бандит пнул его ногой в шею, под ухо. Нэпман засипел. Быстро стянув его руки и ноги длинными лоскутами, оторванными от лежавшей на столе рубашки, Пан безжалостно запихал в полуоткрытый вялый рот Федорина остаток сорочки. Теперь не заорет, а задохнется — так и черт с ним. Можно и его прибить, но вдруг в двери постучат — тогда Федорин пригодится: стоит только приставить ствол к виску — как миленький будет выкрикивать, что прикажешь.

Яшка прошелся по номеру, отодвинув штору, осторожно выглянул в окно: второй этаж, можно спрыгнуть — надо только чуть пройти по карнизу и перескочить на крышу над люком, через который принимают продукты или уголь. Хорошо, что окно выходит в пустынный двор, видна помойка, большие мусорные лари из крашенных в коричневый цвет досок, неровные штабеля пустых ящиков; в стороне, слева — полуоткрытые ворота, ведущие на улицу. Жалко, что из двора можно ускользнуть только через них. Ничего, отсидится здесь — кому придет в голову искать его в «Савое»? Всего и переждать надо час-другой, а потом через окно и…

Пан подошел к платяному шкафу, открыл дверцу. Небрежно выкинул из него аккуратно развешанные на плечиках костюмы связанного Федорина. Рубашку можно оставить свою, а вот костюмчик стоит поменять.

Прикинул на себя один: пиджак был широковат в талии и длинен в рукавах. Отъелся, боров! Значит, и брюки не подойдут, хотя их можно пристроить на подтяжках. Или не возиться?

Оставив на время вываленную из шкафа кучу одежды, Яшка подошел к раковине умывальника, взял бритву, попробовал лезвие на ногте. Удовлетворенно хмыкнув, заправил за ворот рубахи полотенце и стал намыливать лицо. Повел бритвой под носом, сбривая усики. Обтерся, разглядывая свое отражение в зеркале. Вроде ничего — собственное лицо без усов показалось ему каким-то чужим, сильно изменившимся.

Через зеркало было видно Федорина, лежавшего на полу, — он пришел в себя и с немым ужасом уставился на Яшку Пана выпученными от страха глазами. Склеротические жилки на его носу стали фиолетовыми, а лицо приобрело нездоровый, свекольный оттенок.

«Хватит еще кондратий, — равнодушно подумал о нем бандит, — или обделается со страху. Сиди тут потом в вонище…»

— Не бойся, пока не трону… — бросил он Федорину, снова принимаясь за сваленные в кучу пиджаки и брюки.

Наконец нашелся достаточно узкий черный сюртук в тонкую светлую полосочку. Примерив его, Пан остался доволен. Остальное — к черту!

Заметив на небольшом столике около кровати батарею бутылок, он перебрал их, разглядывая этикетки. Все больше сладкие вина — хотел, видно, Порфирий Михайлович побаловать свою дамочку. Что же, добаловались. Ага, оказывается, есть и водочка.

Налил себе полстакана, залпом выпил, почувствовав, как жгучая влага теплой волной покатилась к желудку. Через несколько минут стало легко на душе, и все показалось осуществимым.

Раздвинув шторы, тихонько, стараясь не издавать громких звуков, он приоткрыл окно — на всякий случай.

Удовлетворенно отдуваясь, Яшка Пан присел на низкий пуфик, закурил, рассматривая связанного нэпмана.

«Погулял без присмотра супруги? Теперь, небось, всю оставшуюся жизнь будешь как миленький за ее юбку держаться. Потаскают теперь тебя, голубчика, в уголовку, потаскают. Будут там кишки на стул наматывать: почему, как да отчего… А меня им не найти — сегодня же уеду!»

В коридоре послышались шаги, в двери номеров начали стучать. Голосов не разобрать, но тон по-хозяйски требовательный, жесткий.

Злорадные мысли о нэпмане и ожидающих его неприятностях разом улетучились. Напрочь забыв о Федорине, Пан кошкой метнулся к двери, приник ухом к замочной скважине.

— Откройте, уголовный розыск… Извините, позвольте осмотреть ваш номер… Нет, ничего… Еще раз извините, гражданин…

Это через номер от него! И звяканье ключей — видно, взяли запасные, зачем же добро портить, двери ломать?!

Сейчас дойдет очередь и до его номера. Не откликаться, когда постучат, а потом, как только откроют дверь, — сразу из двух стволов! В упор. И бегом по коридору…

Куда? По какому коридору? Милиционеров там, наверное, не один и не два. Выследили, черти, или догадались, куда он нырнул? Какое это теперь имеет значение?

Яшка Пан вскочил на подоконник, распахнул раму окна, осторожно ступил на карниз. Так, теперь потихоньку к навесу. Шаг, второй. Вот он, родимый.

Железо грохнуло под ногами, когда он спрыгнул. Пан присел, скатился по пологой крыше навеса к краю, не примериваясь, сиганул вниз.

Упав на четвереньки, быстро вскочил и, не чувствуя боли в ушибленном при падении колене, захромал к приоткрытым воротам.

Поздно! Там, у ворот, темные фигуры. Идут сюда.

Может, еще не все? Может, удастся уйти? Перехитрить их, спрятаться?

Пан, быстро откинув крышку ларя для мусора — плевать на мерзкий запах, — перевалился через край, протянув руку, опустил крышку, затаился, прижав к щели в досках ствол браунинга…

* * *

Шкуратов медленно шел по двору гостиницы, чутко прислушиваясь к каждому звуку. Бандит явно выпрыгнул из окна — успели заметить его мелькнувшую тень, но выбежать через ворота — единственный путь на улицу — он не успел. Значит, где-то здесь прячется.

Гена, оставшийся за старшего, после того как Грекова срочно вызвали и приказали отправиться с группой на Ордынку — объявились какие-то бывшие офицеры в этом деле, — шел первым: уже сложившаяся традиция МУРа — старший в самом опасном деле идет первым. Такова его привилегия — первым встретить опасность, первым отвечать за порученное дело, первым принимать бой с врагом. Других привилегий нет…

Поравнялся с большим ларем для мусора. И тут грохнул выстрел! Не выдержали нервы у Яшки Пана. Пуля сшибла фуражку с головы Шкуратова.

Второго выстрела, который уложил бы его наповал, Гена ждать не стал. Автоматически сработала приобретенная за годы Гражданской войны и борьбы с бандитизмом привычка отвечать выстрелом на выстрел. Мгновенно развернувшись, он всадил в ларь несколько пуль из нагана. Полетели щепы от досок.

Держа оружие наготове, он подошел, откинул крышку мусорного ящика. Внутри, скорчившись, застыл Яшка Пан, отбросив в сторону руку «с длинной линией жизни на ладони».

— Вот он, Пан!.. — коротко сплюнув себе под ноги от невозможности сдержать презрение, сказал Шкуратов подбежавшим товарищам. — Жалко, живым не взяли. Но — законный конец, на помойке, в мусорном ящике…

И он, не оглядываясь, пошел к выходу со двора, убрав наган и рассматривая дырку от пули на поднятой с земли фуражке.

* * *

У дома Воронцова Антоний остановиться не захотел. Проехали лишний квартал, и только тогда он ткнул извозчика в спину:

— Стой… Подожди здесь.

Подобрав полы своего щегольского кожаного пальто, Николай Петрович вылез из коляски следом за Павлом. Быстро стрельнул глазами по сторонам.

— Зайди, узнай, дома ли. Я здесь пока обожду. Извозчика отпускать не буду. Если на месте, то позовешь. Ну, иди…

Пашка перебежал улицу, юркнул во двор. Антоний не спеша закурил, прошелся рядом с извозчиком. Тот повернулся к нему:

— Долго ждать будем?

— Не беспокойся. Узнаем, дома ли приятель, а то, может, зря ехали. Если его нет, поедем в другое место. Заплачу тебе, как обещано.

Извозчик, вздохнув, тоже полез за кисетом, но покурить не успел. Вернулся Пашка, вытирая мокрую от беготни по крутым лестницам шею.

— В больнице он… Сосед сказал. Родич к нему или знакомый какой пришел, а тот не в себе. Лежит на полу и глаза закатил. Вроде как сердце.

Антоний зло отшвырнул окурок.

— В какой больнице? Когда повезли?

— Недавно, в «Медсантруд».

— Точно?

— Сам в комнату заходил, не заперто там, а сосед его выносить помогал. Курил на лестнице, когда я пришел. Он все и обсказал. Говорил, с сердцем плохо стало, — повторил Пашка.

— Садись, поехали! — скомандовал Антоний и приказал извозчику: — Гони в больницу «Медсантруд»! Знаешь, где?

— Не извольте сумневаться, домчим. Но, милая!..

Забившись в угол коляски, Антоний молчал. Как все неудачно! И надо было офицеру ни с того ни с сего начать страдать сердечными приступами. Подождал бы немного, и никаких страданий больше не пришлось бы переносить — от всех и всего избавили бы. Теперь думай, как до него добраться в больнице. Сунуться спрашивать — засветишься; искать самим — так до завтра будешь шарить незнамо где, больница-то, наверное, не маленькая. И бросить теперь это дело никак нельзя: говорить начнет офицер — совестливый их благородие. Надо у Павла злость погреть, тогда тот его из-под земли выроет.

— Как он тебя тогда отделал, помнишь? — словно ненароком спросил Антоний. Заметив, как Пашкино лицо пошло красными пятнами, довольно ухмыльнулся, отвернувшись. Сработало!

— Я его… — сквозь зубы процедил Заика.

— Только тихо! — Антоний положил ему руку на колено, успокаивая. Зачем раньше времени злость выплескивать, еще пригодится. — Шпалер и доставать не думай! Тихо его надо, тихо…

К старинному особняку, в котором размещалась больница, подъехали уже в сумерках. Мрачно темнел больничный парк, такой веселый днем, при солнечном свете; львы из белого камня на массивных четырехугольных столбах старых ворот словно угрожающе приподняли головы, завидев подъехавших; чугунные, ажурного литья створки ворот были приоткрыты, мягко светились окна приемного покоя, расположенного во флигеле.

Остановив извозчика, Антоний приказал ему развернуться, чтобы потом ехать в другую сторону. Пока разворачивались, наклонился к Пашке.

— Поймай там какую-нибудь милосердную сестрицу или больного, пусть быстренько узнают, куда офицера нашего определили. Потом пойдешь к нему. Как хочешь, а пройди! И тихо, Паша, тихо!

— Да понял я! — отмахнулся тот, соскакивая с коляски. Кинулся к воротам, вошел, свернул на дорожку, ведущую к приемному покою.

Вот мелькнула его коренастая фигура, освещенная фонарем у входа во флигель, громко хлопнула дверь.

Для себя Антоний решил: если сейчас вдруг поднимется тревога — ткнет стволом нагана в спину извозчика и прикажет гнать что есть мочи! Не пропадать же вместе с Пашкой! Неужели этот дурень не сможет сделать все как надо? Должен смочь, должен, ведь Пашка знает: от этого и его сопливая жизнь зависит.

Монотонно и тягостно ожидание: кажется, что целую вечность сидишь здесь, в старой извозчичьей коляске, а ведь еще, наверное, и пяти минут не прошло после того, как Пашка ушел к приемному покою. Посмотреть на часы? Нет, стоит их только достать, как начнешь без конца щелкать крышкой. Курить больше не хотелось — во рту уже и так скопилась противная горечь от множества выкуренных за сегодняшний день папирос.

Быстро темнело. Старый особняк больницы начал терять четкие очертания, зато резче проявились освещенные прямоугольники окон с тонкими переплетами рам. Прямо над воротами горел уличный фонарь, вырывая из тьмы край газона с низкой зеленой травой, кусок посыпанной толченым кирпичом дорожки и стоящую около нее садовую скамью.

Прошел кто-то в белом халате: не разглядеть издалека в сгущающейся темноте, мужчина или женщина. Снова хлопнула дверь приемного покоя, появился Пашка, направился торопливо за угол больничного корпуса, туда, где густо лежала тень старых деревьев парка. Зачем, что ему там понадобилось?

Антоний даже привстал, хотел окликнуть, но раздумал — пусть себе идет, ему на месте виднее. Только бы скорей он все сделал, скорей!

Подъехала больничная карета. Открыли ворота, покатили к флигелю: еще один больной.

Опять зацокали по мостовой кованые копыта. Антоний оглянулся. Из остановившейся у ворот больницы пролетки вышел сухощавый крепкий мужчина в хорошо сшитом сером костюме-тройке. С ним еще несколько человек. Быстро пошли к флигелю, от которого уже отъезжал больничный экипаж.

В воротах мужчина в сером остановился, пристально вглядываясь в извозчика и его седока. Антоний на всякий случай отвернулся — кто их знает, что за люди приехали и зачем?

Осторожно повернув голову назад, похолодел. Прямо на приехавших по дорожке, ведущей от больничного корпуса, торопливо шел Пашка Заика.

Остановят или дадут пройти? Но почему они должны его остановить? У Пашки на лбу никаких узоров нет, так, идет обычный человек, и все.

Пропустили. Антоний перевел дух. Но опять этот, в сером, немного отстав от своих, уже подошедших к дверям приемного покоя, остановился и подозрительно посмотрел Заике вслед. Чего пялится? Пашка тоже хорош: видно, не в силах совладать с нервами, припустил к коляске рысью. Падаль трусливая. Пашка Заика подбежал, тяжело дыша, шлепнулся на потертое сиденье рядом с Антонием, облизывая пересохшие губы.

— Все… Можно ехать…

Достал папиросу, прикурил, ломая одну за другой спички и бросая их с каким-то остервенением. Жадно затянувшись, непонимающе глянул на главаря бесновато вытаращенными глазами.

— П-поехали, ч-чего ждем?!

«Кончено, — понял Антоний. — Раз заикается, значит, кончено. Нет больше господина офицера. Сумел-таки».

— Гони к Ярославскому вокзалу! — громко сказал извозчику и тут же пожалел об этом. Чего раскричался?

Хотя кому их слушать на пустой улице, кроме кучера подъехавшей пролетки, ссутулившегося на козлах?

* * *

Когда Грекова отыскали у «Савоя» и приказали отправиться с группой на Ордынку, он поначалу испытал раздражение на несколько несуразный, по его мнению, приказ — разве не важнее сейчас отыскать и задержать Яшку Пана и, задержав его, потянуть за ниточку из запутанного клубка, в который сплелись убийство Кольки Психа у монастыря, ограбления церквей, перекупка краденого золота и безвестно пропавшие ценнейшие иконы?

В том, что бандит спрятался неподалеку, скорее всего в самой гостинице, у Федора сомнений почти не было — куда еще он мог подеваться? Все время бежал впереди, «в пределах прямой видимости», как пишут в сводках. Они больше по нему не стреляли, боясь задеть редких прохожих или убить в перестрелке Пана, которого очень хотели взять живьем. И вдруг тот пропал.

Неохотно оставляя все дальнейшее на Шкуратова, Федор отдал необходимые распоряжения и пошел к ожидавшему его экипажу.

Дорогой, слушая рассказ Попова — рано поседевшего сорокалетнего человека с озорными, по-молодому блестевшими темными глазами, Федор укорил сам себя: разве можно было думать о несуразности? Данные об офицерах, вернее, о бывших офицерах требовали немедленного действия.

Но почему в банде офицеры? Может быть, новые попытки создания антисоветского подполья? Однако конспирация, тем более глубокая, столь необходимая для нелегальной работы, никак не вяжется с бандитскими нападениями, убийствами, блатным миром. Настолько деградировали их благородия, что пошли по уголовной дорожке, или, наоборот, все это: ограбленные церкви, похищенные старинные иконы и ценная утварь, зарезанный Колька Псих, перепроданное краденое золото — только надводная часть айсберга, а там, внизу, в скрытой от глаз мрачной глубине, дела совсем иные, связанные с политикой, с тем, о чем говорил ему недавно Виктор Петрович: с происками разведки Империи, страстно желающей получить источник средств для снабжения деньгами своей агентуры, минуя границы? Эти господа могут преследовать и несколько целей сразу — политическая провокация, обвинение советской власти в преднамеренном «уничтожении религии», хищении национальных ценностей, представляющих собой общенародное достояние, попытки вызвать недовольство советской властью в определенных кругах населения, активизация недобитков контрреволюции, прячущихся по темным углам. Тогда бывшие господа офицеры являются «головой» банды, которая отдает приказы «рукам», наущая, что и где красть, кого убивать, куда сбывать. Вспомнился допрос нэпмана Кудина и его рассказ о том, как ему предложил скупить краденое золото давний, но совершенно случайный знакомый, с которым они, еще до революции, вместе ехали в одном вагоне поездом Москва — Петроград.

Странная история, очень странная: Кудин уверял, что не помнит, как звали знакомого, — давно все было, но тот его нашел в Москве сам, заявившись однажды к нему в магазин. Нэпман припомнил, что давний попутчик вроде как называл себя юристом — еще тогда, в поезде. Теперь же, придя в магазин, он представился Александром Петровичем и предложил выгодную сделку.

О том, чем сейчас занимается этот человек, Кудин не расспрашивал — зачем ему знать лишнее, купцу товар нужен, а не пустые слова. В этом ему, пожалуй, можно верить, здесь он изложил свое незыблемое купеческое кредо. Да все равно еще работать и работать с Кудиным нужно: приметы приходившего к нему давешнего попутчика он дал, но какие-то расплывчатые, неточные, словно смотрел на него сквозь мутное стекло. Не хочет говорить правду, боится? Очень может быть, но не исключено и другое: попутчик, явно назвавшийся чужим именем, — человек опытный и мог специально одеться и вести себя так, чтобы в случае провала Кудин не имел возможности сообщить о нем на допросах ничего конкретного.

Преступники переводят похищенное золото в деньги, а пропавшие иконы нигде не появлялись. Почему? Нет на них покупателя? Здесь, может, и нет, а вот за рубежом?! Там хватает богатых коллекционеров — любителей старины, особенно такой, имеющей большую историческую и художественную ценность. Как они собираются туда переправить иконы, пока неясно, но это нужно обязательно узнать, если его догадки верны.

Офицеры… Сколько их видел Федор во время империалистической и Гражданской? И все они были разные: одни честно и преданно служили в Красной армии, другие не хотели ничего и ни от кого, скрываясь от мобилизации как в Красную армию, так и в Белую. Да и белые тоже неодинаковы: с борцами за торжество белой идеи, по-волчьи злобными, готовыми утопить всю Россию в крови, продать ее кому угодно за возможность вернуть старое, за возможность опять паразитировать на других, разговор был короток — пуля или штык. Но не все же по-звериному ненавидели народ — были среди белых офицеров и равнодушно воевавшие по инерции, поскольку никогда не знали иного ремесла, кроме военного, и предпочитали находиться среди «своих», а может, просто боялись что-либо изменять в своей жизни, привычно катясь по накатанной колее, считая ее своей судьбой. Были и восторженные мальчишки, мнившие себя будущими Бонапартами, спасителями России на белых конях, а потом плакавшие от счастья, узнав, что красные не расстреливают пленных, как им все время твердили по ту сторону фронта. Всякие были, всякие… А какие эти, что связались с уголовниками? Вряд ли из восторженных мальчишек…

У моста через Москву-реку их ждали еще несколько сотрудников. Все вместе быстро доехали до дома Воронцова, прошли захламленным двором, отыскали подъезд, поднялись по крутой и темноватой лестнице к дверям квартиры.

Потом Федор осматривал скудную обстановку комнаты, слушая сбивчивый рассказ соседа, поднятого Поповым с постели, о том, как Воронцова повезли в больницу, а затем приезжал еще один знакомый и тоже заторопился туда.

Подробно расспросив о приметах людей, посещавших внезапно заболевшего Воронцова, Греков распорядился оставить двух сотрудников в опустевшей без жильца комнате и, забрав с собой остальных, направился в больницу.

Такой поворот событий, с внезапной болезнью бывшего офицера, насторожил и встревожил Федора: ему казались странными и пока непонятными приезд сначала одного знакомого или родственника Воронцова, худощавого молодого человека, как описал его сосед, а потом, следом, и другого знакомого, который, узнав о сердечном приступе, случившемся у офицера, отчего-то сразу поменялся в лице. И что еще отметил дотошный сосед — второй, едва успев расспросить, куда повезли больного, тут же быстро убежал, спускаясь по крутой лестнице сразу через две ступеньки. Почему он так заторопился, словно за ним гнались?

Возьмут Пана или нет? Как много сейчас зависит от этого, может быть, даже и разгадка произошедшего с Воронцовым. Насколько опасна его болезнь, действительно ли что-то случилось с сердцем?

Ну ладно, про Пана скоро узнаем — Федор приказал тут же сообщить ему, как завершилась операция, — а к Воронцову приедем сами, навестим в больнице, попробуем договориться с докторами, добьемся разрешения поговорить, а нет — выставим у палаты охрану.

На другой стороне улицы, почти напротив массивных старых ворот больницы, Греков увидел коляску извозчика. Сидевший в ней усатый мужчина в кожаном пальто и фуражке, заметив обращенные к нему взгляды, отвернулся. Ожидает кого?

Уже войдя в ворота, Федор оглянулся, стремясь запечатлеть в памяти лицо усатого. Зачем? Он и сам не мог себе ответить, просто почему-то не покидало возникшее беспокойство — словно ждешь, не зная чего, но интуитивно чувствуешь: рядом, совсем близко и очень скоро может случиться несчастье.

На дорожке, ведущей от больничного корпуса, навстречу им попался один из поздних посетителей — в котелке и клетчатом пиджаке, коренастый, потный. Торопливо пробежал мимо них, даже не поглядев на молчаливую группу мужчин, идущих к приемному покою.

Федор посмотрел ему вслед, хотел было поддаться внезапно возникшему желанию окликнуть, остановить, но тут его позвали, и он вошел во флигель.

Пожилая сестра милосердия, беззвучно шевеля сухими губами, нашла в книге регистрации фамилию Воронцова, повела их через двор к большому больничному корпусу.

Грохнула тяжелая дверь, сразу ударило в нос запахом карболки и йода, уже, казалось, почти забытым запахом госпиталей Гражданской.

— Как он, очень тяжелый? — приноровясь к семенящему шагу пожилой сестры, чтобы идти с ней рядом, поинтересовался Федор.

— Средний. Отравился чем-то. Промыли, сделали укол и дали снотворного. Там его родственник сидит в коридоре… Скажи своим, чтобы громко не топали, больница, время позднее, отдыхать пора.

Федор отстал, велел не шуметь. Больничные коридоры казались бесконечными и запутанными. Шли все время по первому этажу. Неожиданно сестра остановилась, полуобернувшись:

— Вы ему тоже родня будете? А то тут еще один недавно спрашивал, где лежит.

— Который ждет?

— Не, другой, веселый такой, в клетчатом пиджаке. Федор вспомнил только что встреченного позднего посетителя. Подозвал одного из сотрудников:

— Помнишь, парня встретили, когда шли сюда? Догнать, задержать!

Завернули за угол коридора. На белой скамье у стены сидел одетый в темное человек. Увидя подходивших, поднял голову, привстал.

— Вот родня его, — кивнула сестра. — Обождите здесь, врача позову.

И она бесшумно засеменила дальше по длинному коридору, слабо освещенному тусклыми лампами.

— Федор?

Человек, поднявшийся со скамьи, шагнул навстречу Грекову. Тот всмотрелся, боясь ошибиться. Да нет, ошибки быть не может.

— Черников? Толя? Как ты тут оказался? Здравствуй! — Федор обнял журналиста. — Ребята, этой мой друг, воевали вместе в Красной армии. Но почему ты здесь? — внезапная догадка заставила его немного отстранить от себя Анатолия, вглядеться в его лицо. — Что, Воронцов твой родственник?

— Троюродный брат. У него больше нет родных, только моя семья. А я искал тебя сегодня. Нам очень нужно поговорить.

— Поговорим…

Федор не мог опомниться. Воронцов, бывший офицер, связанный с бандой убийц и похитителей исторических ценностей, — родственник его друга Толи Черникова, с которым он прошел бок о бок столько дорог на Гражданской! Да, помнится, Толя как-то говорил ему, что у него есть дальний родственник, который был в империалистическую офицером царской армии, но кто бы мог тогда предположить, что им окажется именно этот Воронцов?! Как быть теперь? Анатолий хочет с ним поговорить. О чем, о Воронцове? Как ни тяжело огорчать друга, но придется отказать — он не вправе что-либо обещать.

— Поговорим… — повторил Федор и, заметив идущего к ним врача, быстро добавил: — Извини, немного попозже…

— Ты знаешь, когда я его вез сюда, в больницу… — начал было Черников, но умолк. Подошел врач, пожилой, полный, с маленькой седой бородкой на мясистом лице.

— Так-с, молодые люди… Многовато вас, не находите? Чем могу?

— Мы из МУРа.

— Вот как? — доктор с нескрываемым любопытством оглядел обступивших его людей. — Занятно… Интересуетесь картиной отравления?

— Нам надо поговорить с больным Воронцовым. Это возможно?

— Видите ли… э-э-э… Я уже говорил молодому человеку, — доктор кивнул на Черникова, — что надо подождать немного. Больной должен несколько окрепнуть. Его спас могучий организм. Да… Было сильное отравление, и его счастье, что пришел этот юноша и нашел больного. Еще немного, и он просто бы покинул наш мир. Вот какая история. Мы его промыли, провели все необходимые процедуры, дали снотворного. Думаю, через день-другой можно будет и поговорить. Я предлагал этому молодому человеку уйти, но он пожелал пока остаться. Честно скажу, что кризис еще не миновал…

— Нам надо сейчас, доктор! — прервал словоохотливого врача Греков.

— Он в этой палате? — спросил Попов, открывая дверь.

— Да, мы его пока поместили одного…

Врач вошел первым, зажег свет и застыл, не в силах отвести взгляда от неподвижного тела на кровати около плохо прикрытого окна. Взглянув из-за его плеча, Федор сразу все понял.

Воронцов лежал, запрокинув голову и приоткрыв рот, из которого вытекла уже подсохшая тонкая струйка крови. На его груди, там, где сердце, расплылось по белой больничной рубахе с завязками у ворота темное пятно.

Вперед протиснулся Черников, еще не понимающий, почему все столпились около двери. Увидел, плечи его вздрогнули, он повернулся к Федору. Уперся в его лицо кричащими болью глазами, словно надеясь, что тот мановением руки отодвинет в сторону этот кошмар, уберет столь обыденную больничную обстановку, кровать с облупившейся белой краской, кафельный пол, матово блестевший желтыми и красноватыми квадратиками, неровно оштукатуренные стены, комом сбившееся в ногах Воронцова уже ненужное ему теперь одеяло. Все такое простое, привычное и оттого делающее еще более страшным увиденное.

— Пойдем, тебе не надо здесь… — Федор вывел Анатолия в коридор, усадил на скамью. — Позвоните Виктору Петровичу. Ничего не трогать, все внимательно осмотреть! — приказал он Попову. — Где этот парень, которого мы встретили? Задержали?

— Ушел… — отозвался один из сотрудников. — Наш кучер слышал, что они поехали к Ярославскому вокзалу.

— Они? — повернулся к нему Федор. — Кто они?

— Его ждали напротив больницы. Извозчик и еще один мужчина, с усами, в кожаном пальто.

— Быстро следом. Весь вокзал перевернуть!

— Федя, я должен тебе сказать… — Анатолий ухватился за рукав Грекова, словно боясь, что тот уйдет от него, — Андрей ни в чем не виноват. Я знаю, он запутался, но не виноват. Не нашел себя… Он по дороге в больницу сказал мне…

— Извините! — прервал его появившийся в коридоре человек. — На минуту…

Федор отошел с ним в сторону.

— Что?

— Приехал Шевяков… Пан убит в перестрелке, во дворе «Савоя». Хотел Шкуратова пристрелить, спрятавшись в мусорном ящике, да тот его и… В номере нэпмана связал, а женщину, которая была с нэпманом, задушил.

— Какую женщину? — не понял Греков. — Ее же задержали.

— Да не ту, другую. У нэпмана в номере подружка была, хотела, видно, шум поднять, ну, Пан ее и придавил.

— Час от часу не легче… — потемнел лицом Греков. — Вот что, останешься здесь, а мы с Поповым в «Савой», надо на месте все посмотреть. Нэпман жив?

— Да. Испуган сильно, валерьянку, как кот, глотает. Вроде раньше знаком он с Паном был.

— Выясним… — бросил Федор и повернулся к Черникову. — Прости, Толя, не могу сейчас с тобой поговорить. Видишь, какие у меня дела. Я сам тебя найду.

— Федор!.. Но…

— Прости, сейчас не могу. Потом!

Греков быстро пошел по коридору больницы к выходу. Следом заторопился Попов.

— Успели, гады! — догнав Федора, сказал он.

— Могли бы задержать, если бы сразу догадались, — досадливо морщась, ответил тот.

— Ну да, знал бы, где упасть… Я бы все это бывшее офицерье разом, и под корень!

— Вот это ты зря! — даже приостановился Греков. — Зря! Нельзя так о всех разом. Что же, надо под корень и генерала Брусилова, перешедшего на сторону советской власти, и генерала Бонч-Бруевича, брата управляющего делами Совнаркома? Не все же сразу правильную дорогу находят, человек иногда сам, пусть даже помучившись, прозреть должен. Я вот во время Гражданской встретил одного знакомого офицера, — снова шагая по коридору, продолжал он, — у нас служил, в Красной армии, воевал грамотно, храбро. А знаешь, как мы познакомились? Когда он был членом военно-полевого суда, приговорившего меня к пожизненной каторге. Узнали друг друга, потолковали по душам. И вот какая интересная подробность выяснилась: из трех членов суда он один предлагал приговорить меня к смертной казни, а два других — ротмистр и подполковник — были за каторгу. Потом они оказались у белых, а этот был с нами. Понял, значит, в конце концов, где правда! Извинялся, говорил, что тогда молодой был, глупый, а прошло-то всего три года с того дня, когда мы так странно познакомились на суде. Вот и думай, стоит ли всех, огульно, под корень или нет?

— Сейчас-то он где? — недоверчиво спросил Попов.

— Погиб под Каховкой… Там и схоронили.

Федор открыл дверь на улицу и придержал тяжелую створку, пропуская вперед товарища.

* * *

Невроцкий пришел в обед. Сергуня, хлебавший на кухне щи, подхватил свою миску и торопливо шмыгнул, на всякий случай от греха подальше, за печь — кто его знает, что за человек пришел и зачем, тут всего можно ждать. Прижавшись спиной к дощатой перегородке, устраиваясь поудобнее, услышал, как хозяйка провела гостя в комнату, где сидели за обеденным столом Антоний и Пашка. Потом хозяйка вышла, загремела горшками у печи.

В перегородке было множество щелей, и Сергуня, не в силах побороть любопытство, приник глазом к одной из них, подглядывая, что делается в комнате. Щи он доел быстро, а толстый ломоть ржаного хлеба оставил на потом и теперь отщипывал от него маленькие кусочки, скатывал их в тугие шарики и по одному отправлял в рот — так казалось вкуснее.

Щель в досках была неровной, но видно и слышно было хорошо. Сергуня с каким-то злорадством отметил, как застыли поднесенные ко рту ложки у Николая Петровича и Пашки, когда они увидели Банкира.

Тот молча скинул с головы кепку с большим козырьком, подвинув себе стул, присел к столу. Криво усмехнувшись, бросил Пашке:

— Ложку опусти, на брюки льешь.

— Тьфу, зараза… — Пашка Заика бросил ложку в тарелку и густо посыпал солью жирное пятно, расползавшееся на брюках.

«К ссоре! — вспомнил Антоний старую примету. — Как он нас только здесь отыскал? Этого адреса я ему не давал. Выследил небось, Юрий Сергеевич велел. Спросить, что ли? Все одно не скажет. Неужели Пашка с ним успел снюхаться за моей спиной: ишь, всполошился, как Банкира завидел. Хотя когда ему было успеть? Вроде все время при мне. Ну ладно, с Павлом еще разберемся, а теперь послушаем, что нам скажет гостек дорогой».

— Обедать с нами? — радушно улыбаясь, предложил Антоний.

— Некогда… — Невроцкий откинулся на спинку стула, переводя взгляд с одного на другого. — А вы ешьте, ешьте, разговору не помешает.

— Куда же торопиться? — сделал недоумевающее лицо Антоний, — посидим, поговорим, выпьем по маленькой.

— Сказал, некогда! — отрезал Невроцкий. Усилием воли сдержал себя, не дал выплеснуться накопившемуся раздражению.

«Скоты, чуть всех не угробили, а теперь еще и выпить предлагают. Надо немедленно забирать все золото, что у него осталось, и срочно решать свои собственные дела — хватит, поиграли досыта в казаков-разбойников». Успокоился и, помолчав немного, сказал:

— Пришел забрать у вас металл. Много осталось?

Антоний, тщательно облизав ложку, аккуратно положил ее рядом с тарелкой, потянулся к карману пиджака, за папиросой. Заметил, как напрягся Пашка, — не выкинул бы чего по глупости. Видно, хлопоты в Москве действительно идут к концу. Пришить сейчас Банкира ничего не стоит — вот он, наган, под полой, только ухвати за рукоять, торчащую из-за пояса, выдерни и пали. Но тогда надо кончать и хозяйку, и мальчишку…

Рука все равно сама пошла к оружию. Кинул быстрый косой взгляд на гостя, сидевшего рядом. От увиденного на лбу сразу выступила холодная, как смертный пот, испарина — прямо в бок Антонию был направлен тупой срез ствола крупнокалиберного кольта.

— Руки на стол! — негромко приказал Невроцкий. Сергуня замер у своей щели, забыв про хлеб, боясь чихнуть или пошевелиться.

Павел начал медленно вставать, бледнея лицом. Губы его под тонкими, подбритыми в ниточку усами задергались.

— Сидеть! — прикрикнул на него бывший жандарм. Пашка послушно шмякнулся на стул.

Антоний попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая, какая-то жалкая.

— Ты что, Банкир? — тихо спросил он, не в силах оторвать взгляда от направленного на него ствола. — Разойдемся по мастям миром…

— Нехорошо, Николай Петрович! — укоризненно покачал головой Невроцкий. Протянув руку, ловко вытащил из-за пояса Антония наган, положил перед собой, повернулся к Пашке. — Клади оружие на стол, и без шуток!

— Во! — Пашка, сидевший за столом в рубахе, вывернул карманы брюк, показывая, что он безоружен.

— Ладно, теперь можно и поговорить… — жандарм отодвинулся от стола вместе со стулом, чтобы видеть обоих бандитов разом. — Офицер из наших игр вышел. Подручный ваш, Колька Псих, зарыт. Пан где?

— Милиционеры убили… — буркнул Заика.

— А женщина, цыганка эта?

— Поймали ее в «Нерыдае». — Антоний под пристальным взглядом Невроцкого достал папиросу, прикурил, с наслаждением затянувшись. Раз сразу не начал Банкир стрелять, есть шанс выкрутиться, поторговаться. — Да ты не беспокойся, она не знает толком ничего, а меня не стоило обижать. Мы не враги.

— Знаю, знаю… — ехидно улыбаясь, согласно закивал жандарм, — ты просто так, на всякий случай, хотел во мне лишнюю дырку сделать, да? Может, когда и пригодилось бы? Нет, дорогой Николай Петрович, так у нас дело не пойдет! Я тебя об этом с самого начала предупреждал. Если хочешь жить, то сходи-ка сейчас же за оставшимся золотишком, уложи его как следует и принеси сюда. А Павлик пока со мной посидит, поскучает.

— Много там, не унести всего, — мрачно ответил Антоний. — И не держу я все золото здесь.

— Ну, тогда что есть, то и собери, а остальное принесешь. Встретимся в удобном местечке, там и передашь.

— Это где же? — не скрывая дурных подозрений, спросил Антоний.

— Скажу, где. На прощанье. И когда — тоже. На ушко тебе пошепчу, понял? И не вздумай пытаться меня и Юрия Сергеевича обмануть. Вон как запрятался, а отыскал я тебя. И если еще понадобится, везде сыщу! Запомни. Ну иди, некогда мне.

Антоний вышел. Невроцкий передвинул свой стул так, чтобы видеть и дверь, и Павла, сидевшего за столом как истукан, с выпученными от страха глазами.

Сергуня, спрятавшийся за перегородкой, наконец-то перевел дух — стрелять, видно, не будут, дележка пошла. Пугают они друг дружку, силу свою показывают. Убежать бы от них куда подальше, да как? Николай Петрович все время грозится, а этот мужик с пистолетом грозит Николаю Петровичу. И зарезали парня у монастыря. Страшные люди, поймают — не пощадят, враз кончат: что он им — цыпленок, свернут шею набок и не заметят. Лучше сидеть пока тихонечко в своей щели и молчать, авось про него и не вспомнят.

Наконец в комнату вернулся Антоний. Поставил на стул у дверей два тяжелых баула.

— Зачем ставишь? — поднял брови Невроцкий. — Бери, понесешь.

— Пашка отнесет до извозчика, — обозлился Антоний, — а я не шестерка при тузе в чужой колоде.

— Брось, Николай Петрович, — спокойно откликнулся Невроцкий. — Сам ведь знаешь, с кем в дело вошел, не глупый. Тебе с твоим подручным без моей и Юрия Сергеевича помощи от ВЧК не спрятаться. Поэтому лучше не упрямься, бери баульчики и пойдем. Заодно дорогой и потолкуем. Бери, бери, не сомневайся.

Он встал, ловко и привычно одной рукой разрядил барабан нагана, ссыпал патроны в свой карман. Спрятал руку с кольтом за борт пиджака.

— Пошли, а Павлик твой пока еще немножко поскучает. Счастливо!

Антоний послушно подхватил баулы и, сгибаясь под их тяжестью, шагнул за порог. Следом вышел Невроцкий, плотно прикрыв за собой дверь.

— У-у, падло! — Пашка, быстро вскочив со своего места, зло пнул ногой стул, на котором только что сидел жандарм. — Ну погоди у меня, сучье племя!

Он бестолково забегал по комнате, ища, на чем бы еще сорвать скопившуюся от пережитого страха злость. Сергуня, хотевший было уже вылезти из своего закутка за печью, снова притих, затаился…

Вернулся Антоний не скоро — пришел задумчивый, досадливо отмахнулся от бросившегося к нему с расспросами Пашки. Достал из шкафчика бутылку водки, сел за стол. Вынув из кармана отданные Невроцким патроны, зарядил свой наган. Молча налил спиртное в стакан, выпил, пожевал посыпанную солью корку хлеба. Наконец сказал:

— Отваливать будем, Паша. Золотишко я не все ему отдал, дураком надо быть, чтобы сразу вываливать, как на базаре… Да и ты хорош! Оставил шпалер под подушкой. Всадил бы ему между ребер, и больше не было бы никаких забот.

— Да? А дом, а твой приют? — кивнул в сторону кухни Заика. — А хозяйка?

— Не шуми… — примирительно положил ему руку на плечо Антоний, усаживая рядом, — что прошло, не будем вспоминать. День и место встречи Банкир мне назвал. Велел одному быть, а мы пойдем вместе. Там и посчитаемся с ним за все разом. Завтра сдам часть золотишка, чтобы деньжат поболе было, а остальное зароем в надежном месте. Я уже приглядел, где.

— Не ходи. Вдруг заметут! — разливая остатки водки по стаканам, убежденно сказал Пашка. — Как пить дать, заметут! Лучше сразу зароем и в отвал отсюда. Что у нас, денег мало?

— Не заметут. Меня они не знают. Исусика, мальчонку нашего, с собой возьму, а потом всё разом и порешим…

* * *

На кладбище Греков приехал, когда гроб с телом Воронцова уже вынесли из церкви. К последнему месту на этой земле бывшего штабс-капитана провожало всего несколько человек. Среди одетых в черное старушек и аккуратных седеньких старичков Федор увидел и Черникова, бледного, осунувшегося.

Легкий ветерок шевелил густую листву старых деревьев, светило солнце, прыгали по дорожкам весело чирикающие воробьи. Нищие, стоявшие рядком у паперти, гнусавыми голосами выпрашивали подаяния. Редкие посетители кладбища уступали дорогу траурной процессии, снимая шапки.

Греков, держа фуражку в руке, тихо пошел следом за всеми.

Странная судьба бывает у людей — сегодня он провожает в последний путь своего однополчанина, с которым вместе мокли в окопах на империалистической войне. Никогда бы не подумал, что ему придется вот так встретиться с бывшим командиром своей роты, подло убитым бандитами в больнице. Стало грустно, и яркая праздничность по-летнему теплого дня показалась ненужной, нарочитой.

Место для могилы было отведено не очень далеко от церкви. Философски спокойные могильщики уже ожидали около загодя вырытой ямы, опершись о блестящие лопаты. Они покуривали, лениво перебрасываясь редкими фразами.

Федору вдруг вспомнилось другое кладбище, заброшенное, заросшее густыми кустами, далекое. Склеп, в котором были похоронены несколько поколений мелкопоместных польских панов; Сибирцев с темными узловатыми руками металлиста; тревожная ночь, неизвестная женщина, пытавшаяся вывести прячущегося от жандармов Грекова к железной дороге. Как же давно и далеко все это было! Теперь там территория панской Польши. И прошло уже столько лет. И нет до сих пор ответа на письмо к Сибирцеву — Федор с нетерпением ждал от него весточки и почему-то боялся получить ее.

Остановившись в тени деревьев, Греков видел, как отошли ненадолго в сторону могильщики, давая возможность родным и знакомым проститься с покойным; священник прочел молитву, заколотили крышку гроба. Одна из старушек тонко всхлипнула, прижав к глазам маленький платочек.

Могильщики споро заработали своими лопатами, и вскоре над Воронцовым вырос небольшой холмик из рыжей глинистой земли. На него положили цветы. Собравшиеся немного постояли, скорбно опустив головы, и потихоньку потянулись к воротам.

Могильщики, получив от родственников деньги, забросили лопаты на плечо и пошли по дорожке в глубь кладбища — у них были свои заботы.

Дольше всех у свежего могильного холмика задержался Черников, но вот и он медленно направился к выходу. Федор подождал его, стоя на тенистой аллее.

— Ты пришел… — словно что-то утверждая, не поздоровавшись, сказал Анатолий, увидев его. — Я знал, что ты придешь.

Они пошли рядом. Журналист провел рукой по лицу, как будто стер с него налипшую паутину.

— В последнее время живу как в дурном сне. Веришь, Федя? Так и кажется, что скоро проснешься, и все опять будет нормально, словно не было ничего этого: ни больницы, ни кладбища… Я любил его, понимаешь, любил. В детстве старался ему подражать, быть на него похожим и жутко страдал от того, что не учусь в кадетском корпусе, не ношу черного мундира с погонами и панталон с лампасом, не знаю, как правильно поворачиваться — через правое плечо или через левое, не получаю увольнения и не могу презрительно сказать ни о ком: «штафирка!» Это я сам был для него штафиркой. Как же обидно… Он даже не знал, что был моим кумиром, каким бывает старший для младшего. Со временем многое изменилось, я сам сильно изменился, он тоже, жизнь вокруг нас изменилась, но это чувство детской любви и привязанности к нему осталось… Говорят, он храбро воевал. Ты знаешь, в шестнадцатом году мне удалось навестить его в госпитале, после ранения. Наверное, только тогда я и понял, что все детское ушло и никогда больше не вернется. Никогда…

— Да, он был смелым офицером, — Федор достал портсигар, предложил папиросу Анатолию. Тот взял. Закурили. — В империалистическую мы воевали в одной роте на Западном фронте. Он командовал ротой, а я был в ней рядовым.

— Вот как? — пораженный Черников даже приостановился. — Ты никогда раньше не рассказывал мне об этом.

— Не было случая. Да и не знал же я, что бывший штабс-капитан Воронцов твой дальний родственник… Ты хотел поговорить со мной?

— Может быть, сейчас и не время, но надо тебе сказать: я думаю, что Андрея, то есть Воронцова, убили, чтобы он не выдал какого-то бывшего офицера-артиллериста, кажется Николаева.

— Откуда ты узнал об этом?

— Андрей рассказал мне о Николаеве, когда мы ехали в больницу. Сначала я не придал значения его словам, думал, бредит. Доктор говорил, что у него было сильное отравление. Но потом, когда увидел… там, в палате. У Воронцова, незадолго перед моим приходом, был в гостях этот Николаев. Еще Андрей сказал мне о каких-то похищенных иконах.

— Что? Давай присядем, — Федор подвел Черникова к лавочке у ограды кладбища. — Расскажи-ка подробнее.

— Но я не знаю подробностей. Андрей говорил про артиллериста и его знакомого, некоего Николая Петровича. Он и артиллерист Николаев украли ценные иконы. Воронцов ни в чем не виноват, он сам мог прийти к вам, если бы они не убили его. Несмотря ни на что, он остался честным человеком. Я верю в это.

— Толя, Николай Петрович Назаров известен под кличкой Святой Антоний. Ворюга с дореволюционным стажем — хитрый, жестокий и опасный, очень опасный. Мы только недавно установили, кто занимается ограблением церквей, потому что задержали знакомую твоего Андрея, цыганку Ангелину. Она была с одним из бандитов в кабаре «Нерыдай». Ты какие-нибудь подробности про этого Николаева знаешь? Что еще успел Воронцов тебе рассказать?

— Ничего… — покачал головой Черников. Поднял прутик и начал чертить узоры на сухой земле. — Когда я его вез, он был очень плох. Может, именно Николаев и отравил его?

— Говоришь, он был у Воронцова незадолго до твоего прихода? А ты с ним случайно не мог встретиться по дороге? Вспомни хорошенько, никого не было на лестнице или во дворе, около подъезда, когда ты пришел?

— Нет… Хотя постой… Не знаю, право, то ли это, что ты от меня хочешь, но когда я шел в тот вечер к Андрею, увидел на улице, недалеко от дома, где жил Воронцов, показавшегося мне странно знакомым мужчину. Потом долго вспоминал, где и при каких обстоятельствах мы с ним познакомились. Мучился, но вспомнил.

— И где? — заинтересованно спросил Федор.

— Весной шестнадцатого года в поезде, когда ехали из Москвы в Питер. Как раз перед этим я навещал Андрея в госпитале. Помню, в одном вагоне с нами ехал некий развеселый купчик. Пригласил нас к себе в купе, коньяку выпили. Я с ними еще повздорил из-за чего-то. Не помню сейчас предмета спора. Ушел потом спать, а они играли в карты. Купчик, по-моему, сильно продулся.

— Ну и ты остановил этого знакомого, поговорил с ним?

— Нет, он меня даже не заметил. Я шел от приятеля, художника. Там тоже очень странная история, и тоже с иконами.

— Подожди, о художнике немного позже. Как фамилия твоего попутчика? Не помнишь?

— Извини, но он, по-моему, даже ее не называл. Говорил вроде, что по юридической части служит.

— А купчик случайно не Кудин? Вспомни!

— Федор, столько времени прошло, не один год. Увидев еще, могу, наверное, узнать, но так…

— Хорошо, — Греков покусал нижнюю губу, раздумывая. — Может, и увидишь купчика. Так что художник? Его-то фамилию знаешь?

— Конечно. Калистру. Диомид Саввович Калистру. Родом из Бессарабии. Очень самобытный мастер. Ты не представляешь себе….

— Давай про иконы, о мастерстве своего друга расскажешь потом, — прервал его Федор. — Прости меня, но сейчас не до этого. Ну что там?

— Я был тем вечером в гостях у Диомида и познакомился с неким Юрием Сергеевичем. Такой приятной наружности блондин, прилично и строго одетый, лет сорока. Он знает моего приятеля еще с восемнадцатого года, давал ему какие-то заказы, устраивал что-то… Но не в этом суть. Юрий Сергеевич оставил Диомиду два чемодана, просив их поберечь до его прихода, потому как сам он то ли переезжает, то ли еще что. Мы их стали убирать на антресоли, и тут один из них раскрылся. Не подумай, мы не нарочно, просто оторвалась ручка, и он упал. В нем были упакованные в коробки старинные иконы.

— Какие?

— Диомид говорит, что они не имеют цены. Я видел две — «Николу Морского» и «Святого Зосиму». Письмо, конечно, поразительное. Минимум семнадцатый век.

— Их еще не забрали у твоего художника?

— Думаю, нет. Я сказал Диомиду, чтобы он не отдавал, не отзывался на звонки и стук в дверь, пустил слух, что уехал на этюды…

— Все это, конечно, наивно, ну да что уж теперь… Ему можно верить, твоему Калистру?

— Он честный человек, Федор.

— У тебя все честные, Толя.

— Лучше ошибиться, чем оскорбить человека подозрением, — обиделся Черников.

— Я не подозреваю, а только спрашиваю. И потом, моя работа требует все проверять, чтобы такие, как ты, могли действительно не ошибиться в людях, живущих рядом с ними. Чтобы все были честными, понимаешь?

— Извини, не хотел тебя этим задеть. Я прямо сказал Калистру, что у меня есть друг по Красной армии, чекист, с которым я посоветуюсь.

— Вот и посоветовались. Очень даже хорошо, что посоветовались. Ты чем сегодня думал заняться? — положил Анатолию на колено свою руку Федор.

— Домой, наверное… Какие занятия после похорон? — пожал тот плечами.

— Нет, домой тебе, наверное, еще рано. Поедем-ка, Толя, со мной, посмотришь хоть раз, где я работаю…

* * *

В то утро, когда хоронили бывшего штабс-капитана Воронцова, Сергей Головин и Гена Шкуратов дежурили на Арбате, недалеко от комиссионки Кудина.

Стоя в подворотне на теневой стороне улицы — уже начинало припекать солнышко, — они держали под наблюдением двери магазина. Головин, прислонившись плечом к стене, беспечно посвистывал, Гена нетерпеливо переминался с ноги на ногу, не находя себе места.

Настроение у него было не очень хорошим. Нет, никто из товарищей не винил его в том, что Пана не удалось взять живым во дворе гостиницы «Савой». Никто, кроме него самого. Может, он сделал что-то не так, не додумал, не поставил себя на место озверелого бандюги, не разгадал заранее его ходов? И вот результат — лежит сейчас тело Яшки Пана в морге. О чем с ним теперь поговоришь, как допросишь? Нет, больше такого ни в коем случае не должно случиться: это Гена пообещал себе совершенно определенно.

Потоптавшись в подворотне, он направился к выходу на улицу, бросив Головину:

— Похожу тут рядом, не могу стоять без дела. Хоть по десять шагов туда и обратно.

Головин согласно кивнул, не переставая насвистывать. Шкуратов вышел на тротуар, сразу зажмурившись от яркого света. Проморгавшись, Гена пошел сначала налево.

С лотка, стоявшего у стены дома, бойко торговала миловидная, коротко стриженная девушка — папиросы, леденцы, булавки, всякая мелочь. Прохожие, пробегавшие мимо, на несколько секунд задерживались, разглядывая ее немудреный товар, потом спешили дальше по своим делам.

Шкуратов тоже немного потолкался у лотка, так, без цели, но не забывая поглядывать через плечо на двери магазина. Повертел в руках широкие подтяжки, словно прицениваясь, положил на место и, сделав скучающее лицо, неспешно пошел в другую сторону.

Там был продовольственный магазин. Остановившись у большой, вымытой до зеркального блеска витрины, Геннадий начал рассматривать муляжи колбас и окороков; метровую бутылку из зеленого картона, на этикетке которой было крупными буквами написано: «Русская горькая, приготовленная лучшим в России водочным мастером В.А. Ломакиным, при участии инженера-консультанта Госспирта В.В. Штритера». Реклама призывала требовать «Русскую горькую» во всех магазинах. Ниже от руки было приписано, что во время призыва в армию торговля водкой запрещена.

В витринном стекле как в зеркале отражалась вся улица. Шкуратов хотел было отойти, но задержался, с интересом разглядывая отражения снующих по улице прохожих, проезжающих извозчиков. Неожиданно его внимание привлек высокий мужчина с саквояжем, в наброшенном на плечи кожаном пальто — жарко, зачем ему пальто?

Рядом с мужчиной шагал мальчишка, показавшийся странно знакомым, — светловолосый, худенький, лет восьми-девяти. Они подошли к магазину Кудина. Мужчина огляделся по сторонам и толкнул дверь, потянул мальчишку за собой.

«Бандит!» — словно ожгла догадка. Да какая догадка, сходятся все приметы, о которых рассказывал Федор, — усы, кожаное пальто, защитная кепка. Значит, этот был тогда у больницы?

А вдруг ошибка? Мало ли какие бывают совпадения! И почему он, если знает об арестах или гибели других членов банды, так открыто и спокойно ходит по городу? От великой наглости? Но вдруг действительно не он?

Гена бочком, по-крабьи, дошел до подворотни. Еще ничего не успев сказать, понял по глазам Головина, по его враз напрягшемуся лицу, что и тот увидел в одетом в кожаное пальто человеке одного из разыскиваемых бандитов.

— Дуй в аптеку, она тут, через два дома. Там телефон должен быть. Позвони Козлову, пусть еще людей пришлют… — вытирая скомканным платком потное лицо, сказал Шкуратов. — Да еще скажи, — остановил он уже метнувшегося к выходу из подворотни Головина, — что, если они отсюда пойдут куда, мы отправимся за ними и будем через постовых или по телефону сообщать о маршруте.

Сергей убежал. Гена достал наган, проверил его, прокрутив барабан, пристроил оружие поудобнее, чтобы можно было сразу выхватить.

Но сегодня стрелять он не будет. Не будет, и все! Живьем, только живьем…

* * *

При виде вошедшего в магазин Сергуни пенсне у Ивана Федотовича Алдошина, стоявшего рядом с продавцом за прилавком, соскочило с носа и закачалось на шнурке, зацепленном за ухо. На человека в наброшенном на плечи кожаном пальто, вошедшего вместе с мальчиком, старший приказчик не обратил особого внимания. Мальчишка! Каков наглец, опять здесь, тварь поганая. И не побоялся снова заявиться в магазин!

— Ага… — злорадно потирая руки, Алдошин быстро вышел из-за прилавка и направился к Сергуне. — Опять пожаловал?!

Но дорогу ему преградил высокий мужчина в кожаном пальто.

— Пошли в контору, там переговорим, — он слегка подтолкнул Ивана Федотовича к двери во внутренние помещения.

— А, собственно… — вскинулся было Алдошин.

— Иди, иди… — нахально продолжал теснить его Антоний. — Там поговорим.

Пятясь, растерявшийся от неожиданности Алдошин сделал шаг назад, другой. Мужчина, держа за руку мальчишку, прошел за ним, плотно прикрыв за собой дверь. Поставил на стол тяжелый саквояж.

— Доставай деньги, товар есть! — приказным тоном обратился Антоний к ничего не понимающему, напуганному Ивану Федотовичу. — А ты посиди пока, — кивнул он Сергуне на знакомый сундук в углу.

— Какой товар? — вздел на нос пенсне приказчик.

— Золото…

— Уходите, уходите… — испуганно замахал руками Алдошин. — Мы не принимаем.

— Раньше принимал, а теперь нет? — шагнул к нему Антоний, угрожающе понизил голос. — Ты же процент за риск брал! Я тебе сегодня сорок процентов от цены дам за твой риск, понял? Ставь весы, живо!

— Господи… — обессиленно опустился на стул Иван Федотович. — А ну как милиция, вдруг еще следят? Хозяина нашего арестовали…

— Дурак, потому и арестовали. Да не тяни время, быстро, нам надо разойтись, — затормошил его бандит. — Малец мой, со мной он пришел, не стесняйся, давай быстренько — и полиняли… Ну?!

Антоний открыл свой саквояж и стал доставать золотую церковную утварь, небрежно сваливая ее в кучу на столе. Глядя на золото, Иван Федотович решился.

Причитая и бросая косые взгляды на Сергуню, он достал весы, дрожащими от нервного напряжения и страха руками начал ставить гирьки, положив на другую чашку весов часть принесенного золота.

— Примерно кинь… — велел Антоний, — а серебро валом отдам.

Слюнявя пальцы, приказчик начал считать деньги. Бандит протянул длинную руку, выхватил всю пачку.

— Я тебе больше оставил! Цыц, крыса торговая! — прикрикнул он на хотевшего было возразить Алдошина. — Второй выход есть? Веди!

Вернувшись, Головин нашел Шкуратова стоящим около круглой афишной тумбы, густо обклеенной объявлениями. Сосредоточенно читая набранную крупным шрифтом афишку, призывавшую приезжих останавливаться в гостиницах «Тула», «Марсель», «Эльдорадо», «Ливорно», «Новая страна», тот сердито прошипел:

— Чего так долго?.. Едва дождался… Вон они, через черный ход вышли, переулком. Не торопись, пусть чуток подальше отойдут, не потеряем…

Выждав немного, они пошли следом за мужчиной в кожаном пальто и мальчиком. Те, не останавливаясь, быстрым шагом направились к рынку на Смоленской. Напряженно вглядываясь в толпу, милиционеры шли за ними.

Бесцельно покружив несколько минут по рынку, мужчина вывел к остановке трамвая. Встал, цепко держа мальчишку за руку, среди ожидающих вагон.

Рядом, привольно расположившись прямо на мостовой, сидели кружком беспризорники. Один высоким голосом пел:

Как в Москве за Калужской заставою

Жил разбойник и вор Комаров,

Много бедных людей он ограбил,

Много бедных сгубил он голов…

Другой беспризорник пошел с шапкой по кругу, выпрашивая мелочь у стоявших на трамвайной остановке.

— Перекурим… — сказал Шкуратов. — Здесь трамвай десятиминутную остановку делает, а вагона еще нет. Не уедут.

— О ком он поет? — поинтересовался Головин.

— А-а, молодой ты, не знаешь, — улыбнулся Геннадий. — Был такой разбойничек, за Шуховской башней жил и для виду извозом занимался. Предлагал у него лошадь купить, заманивал покупателей с деньгами к себе и убивал. Поймали…

— Это где радиостанция имени Коминтерна?

— Ну да, на Шаболовке. Смотри, опять пошли…

Мужчина в кожаном пальто, немного постояв на остановке, повертел по сторонам головой — видимо, что-то ему не понравилось, и он потянул мальчишку за руку в переулки. На ходу он легко помахивал саквояжем.

— Пустой… — бросил Головин Гене, кивнув на саквояж. — В магазин шел, не махал. Тяжелый был.

— Соображаешь, — похвалил его Шкуратов. — Никак у Кудина опять за старое взялись? Разберемся…

Мужчина в кожаном пальто шагал размашисто, быстро поглядывая то вправо, то влево, словно ища нужный ему номер дома. Несколько раз он оглянулся, шаря глазами по лицам прохожих.

— Задержим? — предложил Головин.

— Не спеши… Надо поглядеть, куда ведет. Иди на другую сторону, — приказал Шкуратов.

Головин перешел на противоположную сторону улицы, на несколько секунд заскочил в первый попавшийся подъезд и вышел из него уже без пиджака, держа его на руке.

Ненадолго остановившись у витрины магазина с вывеской «Бугров и Ревякин. Бакалея», мужчина в кожаном пальто снова завертел головой по сторонам, внимательно осматриваясь.

«Наверняка скоро к Тверскому бульвару выведет, — подумал Шкуратов. — А там павильоны трамвайной остановки, ларьки, киоски, толпа. И шестой номер делает круг на площади, разворачиваясь к Покровскому-Стрешневу. Народу тьма. Могут и потеряться.»

Отдав мальчишке саквояж, мужчина в кожаном пальто прикурил, положив мальчику руку на плечо, повел его дальше.

Нет, не к Тверскому бульвару они шли — вывели к Кузнецкому мосту. Гена подтянулся ближе — в толкучке его труднее заметить, но и мужчина может уйти. В том, что это бандит, Шкуратов уже не сомневался — зачем простому, нормальному человеку так себя вести: осматриваться, специально петлять по малолюдным улицам, прикуривая, украдкой поглядывать назад из-под локтя?

На Кузнецком, завидев приближающийся красный вагон шестого номера трамвая, мужчина неожиданно побежал за ним, быстро вскочил на открытую площадку сзади вагона, втянул за собой мальчишку.

Милиционеры тоже припустили за трамваем, вспрыгнули на ходу. Вот он, бандит, совсем рядом: высокий, жилистый, длиннорукий, в распахнутом на груди добротном кожаном пальто. А мальчишка все-таки кажется странно знакомым — видел его уже Гена где-то или так показалось?

Трамвай пошел на поворот. Из будочки выскочила пожилая стрелочница с длинным металлическим крюком в руках, перевела стрелку. Вагоновожатый дал звонок, тронул с места. Медленно проплывала мимо толпа на Неглинной.

Вдруг мужчина в кожаном пальто резко толкнул в грудь Головина, выскочил на ходу из вагона и нырнул в толпу.

— Стой!

Сергей выхватил оружие и выстрелил вверх. Пуля цокнула о чугунный столб, на котором держались трамвайные провода. Охнув, осела на землю стрелочница: по ее ноге поползло кровавое пятно.

«Рикошетом задело», — понял Генка и, не раздумывая ни секунды, кубарем скатился с площадки вагона. Поднялся и кинулся в толпу следом за мужчиной в кожаном пальто. Мальчишка испуганно взвизгнул, бросил пустой саквояж и метнулся в сторону.

Вагон остановился. Головин соскочил на землю и… наткнулся на вышедшего из открытой машины пожилого человека в военной форме.

— Сдать оружие! — требовательно протянул тот руку.

Головин невольно сделал шаг назад. Кто это, откуда? Оттолкнуть?

— Арестовать! — властно приказал мужчина подбежавшему постовому милиционеру. — В мою машину и в ВЧК! Я заместитель наркома!

— Товарищ! — начал было Головин.

— Арестовать! — замнаркома потянулся к кобуре на поясе. Головин послушно отдал пистолет и понуро пошел к машине.

— Наведите порядок, отправьте трамвай! Раненую в больницу, — отдавал распоряжения пожилой военный прибежавшему на звук выстрела второму постовому. — А с этим мы сами разберемся. Взяли моду стрелять в центре города! Расходитесь, товарищи!

И он не оглядываясь направился к автомобилю, в который первый постовой уже посадил Головина.

* * *

Мужчина бежал быстро — мимо Петровского пассажа, по Неглинной, в сторону Трубной площади. Разлетались в стороны полы его кожаного пальто, быстро мелькали обутые в мягкие сапоги ноги.

Шкуратов припустил за ним. Расстояние сокращалось. Еще десять шагов, пять, три…

Генка прыгнул высокому на спину, сбив его с ног всем весом своего тела. Покатились по мостовой, шарахнулись в стороны прохожие. От расположенного рядом клуба милиции спешили люди.

Сжав преступника могучими руками, словно взяв в клещи, бывший балтиец поднял его с земли, не давая вырваться. Бандит дернулся, но, почувствовав железную хватку, обмяк.

— Позвоните в МУР… — прохрипел красный от напряжения Гена прибежавшим из клуба милиции сотрудникам…

* * *

— Где он? — Виктор Петрович быстро вошел в комнату клуба, в которой Шкуратов, не доверяя никому задержанного, сам его караулил.

Следом за начальником вошли Тыльнер и Козлов. Жора Тыльнер подошел к сидевшему на стуле мужчине в кожаном пальто, пристально разглядывая его с разных сторон.

— Ну что? — не вытерпев, поторопил его Виктор Петрович.

— Он… — улыбнулся Жора и похлопал по плечу Гену. — Молодец. Поздравляю. Это Антоний!

— Та-ак… Назаров Николай Петрович! — остановился перед Антонием начальник МУРа. — Встретились наконец.

— От вас, чертей, никуда не денешься… — усмехнулся Назаров — Антоний. — В преисподнюю провались, и там найдете. Если бы не этот медведь, — кивнул он на Шкуратова, — больше вы меня в Москве так бы и не увидели.

— Возможно… — кивнул Виктор Петрович. — Но встретиться нам все равно пришлось бы. Поедем сейчас в МУР, там и поговорим. Выводите.

Антония повели к дверям. Виктор Петрович отозвал в сторону Шкуратова:

— Как получилось, что Головина арестовали? Мне уже звонили из ВЧК.

— Не знаю… — Гена пожал широкими плечами. — Он выстрелил в воздух, когда Антоний побежал, а я кинулся следом за Антонием.

— Аккуратнее надо работать. Устроили народное шествие с буффонадой и стрельбой… — недовольно поморщился начальник. — Вы вместе были, поэтому ты поедешь товарища выручать. Мы уже письмо приготовили, чтобы его освободили. Возьми его у Козлова и гони на Лубянку. И смотрите у меня!

* * *

Сергуня прибежал к дому в Лосинке запыхавшийся. Покрутился у палисадника, высматривая Пашку Заику. Того не было видно — может, ушел куда, на его счастье?

Походив немного под окнами и посидев у поленницы дров во дворе, Сергуня отдышался и наконец решился постучать. Дверь открыла толстая неразговорчивая хозяйка, молча пропустила в дом, ни о чем не спрашивая.

Прошмыгнув мимо нее в укромный закуток за печью, мальчик начал быстро собирать свои нехитрые пожитки: приготовленный загодя небольшой шматок сала, аккуратно завернутый в чистую тряпицу, коробок спичек, перочинный ножик, ржаные сухари в полотняном мешочке, серебро и медь в старом кошельке.

Он твердо решил: ни в колонию не пойдет, ни здесь больше ни дня не останется! Домой, в деревню надо подаваться. Может, и не разобрали еще на дрова их избу? А и разобрали, так соседи хоть на время приютят. Узнает, с какого вокзала идут поезда на Тулу, как-нибудь пристроится и поедет. Ничего, язык, говорят, до Киева доведет.

В деревне летом привольно: лес, грибы пойдут, ягоды. Речка течет, можно рыбу ловить, купаться, лежать на берегу, зарывшись в теплый песок, и смотреть, как плывут по небу лохматые, невесомые облака…

Чья-то тень заслонила от него свет. Подняв глаза, Сергуня увидел Пашку. Сжался в своем углу, подтянув к груди острые коленки, — если пнет сапогом, так хоть по ногам, а не в ребра.

— Ты один? А сам где?

Не дождавшись ответа, Пашка, протянув руку, за шиворот выволок мальчишку из-за печи, встряхнул.

— Чего молчишь? Язык проглотил?

Из Сергуниных глаз покатились крупные слезы обиды за свою несчастливую судьбу — надо же, опять придется сносить побои, пинки, унижения, а родная деревня уже казалась такой близкой.

Пашка его слезы понял по-своему. Побледнев, поставил мальчишку перед собой, наклонился, с тревогой заглядывая ему в лицо:

— Неужто взяли? Где? Да говори же ты наконец!

— В центре… — всхлипнул Сергуня, — после магазина Кудина… Он с трамвая прыгнул, а те за ним. Стреляли.

— Убили? — мелко перекрестился Пашка.

— Не-ет… Повели.

— Та-а-ак, — Заика быстро заходил из угла в угол, соображая. — Пойдешь к МУРу, — приказал он мальчику. — День и ночь там торчи, а высмотри, когда его привезут или куда отвезут. Вечером я сам тебя найду там. И гляди у меня, ежели уйдешь — прибью. Меня жди! А это что? — выхватил он из рук Сергуни приготовленное им для побега. Повертел, со злобой отбросил в угол. — Слинять хотел? Нет, милок, не выйдет. Пойдем, к центру отвезу. И спаси тебя Господь не сделать, что велят…

* * *

Антония доставили в МУР, временно поместили в комнату дежурного Хромова.

По коридору Антоний шел с независимым видом, держа фуражку в руке, нахально скалился, глядя на сидевших на лавках людей, вызванных на допросы. Сев на стул в комнате Хромова, развалился, спросил разрешения закурить. Наблюдая, как дежурный постоянно снимает трубку телефона, Антоний загадочно улыбался в ответ своим мыслям.

— Скоро на допрос? — словно невзначай поинтересовался он.

— Когда нужен будешь, позовут, — оборвал его Хромов и снова поднял трубку тревожно звонившего телефона. — Слушаю… Что? Записываю… Да помедленнее вы, я не успеваю… Так. Принято.

— Мне в туалет надо, — неожиданно сообщил Антоний.

— Потерпишь.

— Не могу, начальник, я больше терпеть. С утра все терплю. Неудобно же будет к твоим руководителям с непотребными штанами идти? Или тебе в углу сделать?

— Чертова болячка… — раздраженный Хромов встал, открыл дверь. — Идем!

Антоний не спеша поднялся, тщательно поправил полы своего пальто, взял фуражку.

— Картуз зачем?

— Может, у вас там дует, а я не люблю, когда сквозняк, — ухмыльнулся бандит. — Ну пошли, я готов.

Снова зазвонил телефон. Хромов метнулся к столу.

— Иди в конец коридора, я сейчас… Алло, дежурный слушает, — он прижал к уху трубку. — Да, я… Сейчас, пишу…

Антоний, немного помедлив, вышел в коридор. Заложив руки за спину и бросая по сторонам сердитые взгляды, пошел мерным шагом мимо сидевших на скамьях.

Одна из дверей, выходящих в длинный коридор, открылась. Оттуда, тяжело отдуваясь и кланяясь, вышел полный человек с красным, словно распаренным, апоплексическим лицом, держа в пухлой руке квадратную бумажку пропуска.

— Гражданин! — сурово окликнул его Антоний. — Подойдите!

Толстяк оглянулся: высокий мужчина в кожаном пальто и защитной кепке приказывал ему подойти. Грозно встопорщенные усы, суровый вид: явно какой-то начальник. За последние дни в жизни толстяка произошло столько всего, что лучше пока оставить свой гонор за дверями этого учреждения. И он послушно подошел.

— Фамилия? — спросил Антоний, боясь, что в любую минуту может выйти из дежурки Хромов, и тогда конец всему.

— Федорин. Порфирий Михайлович Федорин, — нэпман еще больше покраснел. Неужели его задержат, не позволят наконец уйти отсюда?

— Дайте ваш пропуск, я отмечу. Ждите тут. — Антоний ловко выхватил из рук Федорина листок пропуска и быстро пошел по коридору к выходу…

* * *

Греков, осторожно приоткрыв дверь, заглянул в кабинет Виктора Петровича.

— Можно?

— Заходи, заходи… — начальник, встав из-за стола, пошел навстречу ему и Черникову. — Рад увидеться с вами, Анатолий Николаевич, читал ваши статьи… Прошу, присаживайтесь. Я в общих чертах уже знаком с тем, что вы рассказали, но хотел бы сам с вами поговорить, кое-что уточнить, ну и поблагодарить тоже.

— За что? — изумился Анатолий.

— Как за что, за помощь.

— Да что вы, — смутился Черников, — разве это помощь? По-моему, каждый должен…

В кабинет, не постучавшись и широко распахнув дверь, быстро вошел Козлов. Лицо его было хмуро.

— Антоний бежал!

— Ты что? — привстал из-за стола Виктор Петрович. — В своем уме? Бежать из МУРа?

— Собрались вызвать на допрос, а у Хромова его нет: якобы попросился в туалет. Хромов говорит, что он хотел его сопровождать, как положено, да отвлек телефонный звонок. А в коридоре Антоний обманом взял пропуск у одного из свидетелей, кстати, вызванного на допрос по делу его же банды, и, предъявив его постовому, вышел.

Виктор Петрович молчал, потрясенный услышанным. Черников сидел в кресле, готовый провалиться сквозь пол. Зачем ему пришлось здесь быть в такую минуту? Как, наверное, неприятно этим людям, занимающимся очень серьезным и опасным делом, знать, что здесь присутствует посторонний, да еще журналист, который может о них черт знает что подумать и написать.

Требовательно зазвонил телефон на приставном столике. Виктор Петрович снял трубку.

— Алло… Да, я… Здравствуйте… Спасибо, спасибо… Будем еще работать, пока не конец, нет… Да, еще раз спасибо. Всего доброго.

Бросив трубку на стол, нажал на рычаги, дав отбой.

— Митрополит звонил. Благодарил за поимку главаря банды… Коля, Федор, что же со всеми нами Хромов сделал, а?

* * *

Неужели все прахом, все зря — изнурительная работа с учетами, скрупулезное копание в старых, пожелтелых от времени бумагах, исписанных витиеватыми почерками царских чиновников; изучение множества томов уголовных дел; бессонные ночи в засадах, когда тревожное ожидание заставляет напрягаться каждый нерв и чудятся то шорохи, то шаги, то едва слышные голоса, а рука сама тянется к оружию?!

Неужели напрасны долгие разговоры с проходящими по делу свидетелями, так по-разному воспринимающими случившееся и так неоднозначно относящимися к тем, кто с ними беседовал? Да хотя бы тот священник: «Стоило ли все изменять?» Или старуха из богадельни, Мария Канищева, лежащая в больнице с тяжелой травмой черепа. Но она скорее пострадавшая, чем свидетель. А трагическая кончина Воронцова, смерть Кольки Психа, задержанный Фома, вполне искренне считающий себя идейным наследником анархистов? Сколько же людей втянул в себя водоворот событий, связанных с делом Антония? Десятки, сотни?

Ликвидирован притон Паучихи; взяли Татарина и его банду, закрыв навсегда трактир в тихом переулке недалеко от Сретенских ворот; нашел свою бесславную гибель в мусорном ларе бандит и убийца Яшка Пан; бьет на допросах поклоны и читает молитвы, притворяясь юродивым, старый серебряник Метляев; неумело изворачивается его сын Алексей, вытирая широкое красное лицо большим носовым платком…

Неужели все это зря, если удалось бежать, так нагло и дерзко, Николаю Петровичу Назарову, прозванному среди уголовников Святым Антонием?

После его побега Виктор Петрович собрал весь личный состав МУРа.

— Антония необходимо срочно разыскать и задержать. Нельзя позволить ему уйти безнаказанно — это дело нашей с вами чести и совести… На розыск ориентируем всех оперативных работников московской милиции. От нас выделим специальную группу: Ивана Дмитриева, Александра Саранцева, Георгия Тыльнера, Федора Грекова, Геннадия Шкуратова, Сергея Головина — только с условием: больше не стрелять по столбам! — Петра Головина, Александра Жукова. Старшим назначаю Тыльнера. Работайте!

…Спорили до хрипоты, задыхаясь в накуренном кабинете. Федор, не выдержав, открыл окно. Сразу стало легче.

— Вокруг надо шарить, по близлежащим районам… — продолжал доказывать свое Жора Тыльнер. — Антоний не один был, а с мальчишкой! Так, Гена?

— Так, — вздохнул Шкуратов. — Уже час спорим. Может, за это время Антоний на поезд сел.

— Не успеет, — уверенно парировал Федор. — Все пути выезда из города перекрыты, а у него еще тут дела наверняка есть. Не бросит все. Он нас теперь дурнее себя считает.

— Вот-вот! — засмеялся Тыльнер. — Поэтому предлагаю принять мой план. Если мальчишка видел, как задержали главаря, а он это видел, то должен сообщить своим. Логично? Тогда идем дальше. У Антония, видимо, остались пока неизвестные нам сообщники. Или нет?

— Банкир, артиллерист Николаев и еще один как минимум! — Жуков полистал протоколы. — В церкви на Стромынке Пана с ними не было, Психа тоже, а был кто-то другой, ударивший Канищеву по голове. Скорее всего, это Пашка, телохранитель Антония.

— Остались, я прав! Значит, им надо выяснить обстановку и по возможности связаться с Антонием — Назаровым…

— Или попытаться ликвидировать его, — закончил Федор.

— Не исключено, — подумав, согласился Тыльнер. — Нам ведь до сих пор пока неизвестно, кто такие Банкир и бывший офицер-артиллерист Николаев. А Воронцова, который только краем узнал об их делах, они ликвидировали не задумываясь.

— И Психа, — добавил Шкуратов.

— И его… — согласился Жора. — Значит, они будут предпринимать свои меры к побегу или ликвидации главаря. Но для этого им обязательно надо знать, где он, куда доставили после задержания. Поэтому преступники, скорее всего, организуют наблюдение за подъездами нашего здания. Кто для этого лучше всего подойдет?

— Мальчишка! — Саранцев ладонью отогнал от лица табачный дым. — Беспризорников еще хватает, мальчишка может крутиться здесь среди них, не вызывая подозрений. Жора прав: надо выделить людей и на поиски мальчишки.

— Почетное дело, — фыркнул Головин.

— Не смейся, — укорил его Греков, — эта нитка, может, самая надежная из всего клубка.

— Вот ты и иди.

— И пойду… Пиши меня, Жора, в группу розыска мальчишки, — Федор встал. — Кто со мной? Распределим улицы и начнем, а ребята пусть другие места перекрывают…

* * *

В уголовном розыске нет работы «черной» и «белой» — есть перспективные версии или неперспективные, вернее, менее перспективные; но никто не может поручиться, что они разом не поменяются местами. И тогда такая на первый взгляд неперспективная рабочая версия вдруг окажется самой главной, ведущей к успеху. Однако не всегда проверка этой версии связана с погонями, стрельбой, шумной беготней по крышам и чердакам, острыми ситуациями и напряженными поединками — нет, зачастую это копание в документах, анализ данных, долгие и нудные разговоры с людьми, желающими многое скрыть от работников уголовного розыска, а надо обязательно суметь понять, что и почему этот человек скрывает от тебя, зачем он это делает и как вызвать его на откровенность, разговорить, заставить поверить тебе, а поверив, довериться.

Со взрослыми это непросто, но можно хотя бы опираться на логику, жизненный опыт, разум, наконец. А с детьми? Да еще с такими, которых лихолетье, прошедшее над Россией, лишило всего — родителей, крова, куска хлеба? Даже простого человеческого общения, ласковой тяжести отцовской ладони на голове, букваря, катания с горки на салазках, ребячьих игр со сверстниками…

Поздним вечером Федор вышел к костру беспризорников, вольготно расположившихся в старом переулочке. Сидевшие кружком ребята было вскочили, завидев мужчину в кожанке, но, убедившись, что он один и тихо присел около горевших обломков ящиков, осмелели, подошли ближе, занимая покинутые места.

— Закурить есть? — ломким баском спросил старший.

Греков молча протянул ему пачку папирос. Тот вытряхнул несколько штук, ударил по чьей-то руке, протянувшейся из темноты, чтобы забрать всю пачку, и вернул папиросы Федору.

— Спасибо… Картошки хочешь? Сейчас будет готова.

— Не откажусь. А откуда картошка?

— С рынка!.. — весело заржал чумазый беспризорник в дырявой женской шляпе.

— Наворовали, что ли? — прикурив от уголька, невзначай поинтересовался Федор.

— Ага… Так не дают. А ты че, скажешь, воровать нехорошо? — прищурился старший, просивший закурить.

— Так ты сам знаешь, — улыбнулся Греков. — Но одно дело, когда тебе есть нечего, а другое — приучиться к этому на всю жизнь. Не боишься?

— Не-е… — отмахнулся беспризорник. Подобрав палку, начал выкатывать картофелины из горячей золы. — Вот жалко, соли у нас нет, а у тебя?

— У меня тоже, — вздохнул Федор.

— А воровать… Подрастем маленько, артель организуем, работать будем. Зачем же тогда воровать? Кто работает, тому красть не к лицу, — по-взрослому, явно повторяя когда-то услышанные и запомнившиеся ему слова, сказал старший из беспризорников. — Тебя как звать?

— Федор.

— Держи… — беспризорник подкатил к нему горячую картофелину. Греков поднял ее, начал перебрасывать с ладони на ладонь, остужая.

— Работать и сейчас можно начать, чего же ждать? — он обвел глазами собравшихся у костерка.

— Это в колонии, что ли? — презрительно сплюнул на угли один из мальчишек. — Не, для нас неподходяще.

— Почему? Там многие живут, работают, учатся.

— Слушай, ты чего, нас уговаривать пришел? Тогда зря стараешься. Можешь валить отсюда, — бросил старший.

— Зачем уговаривать… — миролюбиво отозвался Федор. — Сами поймете. Вы же не буржуи. Про пионеров слышали? В Рогожско-Симоновском районе при заводе АМО пионерский отряд есть. Со знаменем, с горном.

— Да? А для чего они, пионеры твои? — поинтересовался кто-то невидимый в темноте.

— Детская коммунистическая организация. Вот для чего. Для пролетарского классового сознания, для того чтобы расти полезными людьми своему государству. За это мы и воевали.

— И ты воевал? — недоверчиво покосился на Грекова сидевший рядом тщедушный мальчишка.

— Воевал, солдатом на империалистической был. За то, что против царя и помещиков пошел, меня на каторгу отправили. Потом в революции участвовал, на Гражданской воевал с Деникиным, а теперь в милиции работаю.

— Во-о-на… — протянул старший. — А я-то думаю, чего ты к нам пришел? Зубы заговаривать, пока твои нас обложат — да в колонию?

Компания у затухающего костра разом напряглась, готовая в любую секунду сорваться с места и бесследно исчезнуть в темноте переулка.

— Сиди… Никто тебя не обложит, — горько усмехнулся Федор. — Я, может, к вам за помощью пришел, а ты так… Нельзя людям не верить, тем более представителям советской власти.

— А ты Зимний брал? — снова спросили из темноты.

— Нет, не довелось. Но в Питере в семнадцатом был, с Керенским и его юнкерами дрался.

— Ну и как? — белозубо улыбнулся старший.

— Как видишь… Нет больше юнкеров и Керенского тоже… Письмо я сегодня получил, — Федор, помолчав, достал из внутреннего кармана свернутый листок, — от старого друга Сибирцева, еще до революции работал с ним вместе в Белоруссии. От жандармов он меня прятал на кладбище, в склепе…

— И ты мертвяков не забоялся? — перебил один из беспризорников, но на него зашикали, чтобы не мешал слушать.

— Не забоялся… Уходить мне пора было, жандармы на след напали, Сибирцев и прислал ночью девушку, чтобы с кладбища меня на железную дорогу вывела, где товарищи ждали. Да жандармы пронюхали, меня поймали, а ей вроде удалось уйти. И не знал я много лет, кто она, но хотел разыскать. Теперь вот написал Сибирцеву — помог мой друг из газеты найти его новый адрес — и получил ответ. Ушла тогда девушка от жандармов, да убили ее бандиты, уже потом, после Гражданской. Работала она в детском приюте для таких, как вы, беспризорных, а тут белая банда…

— И всех поубивали? — спросили из темноты жалобно.

— Всех… — опустил голову Федор. — Она ребят маленьких защищала, продукты, что Совет выделил для них…

— Без еды тоже смерть, — после долгой паузы сказал старший. — Жалко человека… А дело у тебя к нам какое? Говори.

— Опасный бандит убежал, ребята. Взяли мы его сегодня днем, да не усмотрели, сумел уйти. Должен тут его мальчонка один высматривать. К вам сегодня не прибился никто? Из чужих?

— Эй, Исусик! — крикнул в темноту старший. — А ну ходи сюда!

Ближе к свету вышел светлоголовый мальчишка лет восьми. Посмотрел на Федора испуганными глазами.

— Вот он сегодня прибился. Этот?

— Ну-ка, ну-ка… Э-э, да мы вроде знакомы? — Федор взял мальчика за руку. — Это тебя на рынке прибить хотели? У Смоленской?

— Дяденька… — всхлипнул Сергуня, уткнувшись носом в грудь Федора, такую широкую, надежную, пахнущую кожей от куртки, табаком и еще чем-то родным, почти забытым, — дяденька… Спаси меня! Не отдавай им больше, дяденька…

* * *

Укрывшись за углом, Шкуратов наблюдал, как метался по улице Пашка Заика. Подбежал к потухающему костру беспризорников, покрутился около них, побежал в другую сторону. Нырнул в подворотню, снова выскочил на тротуар. Остановился, сбив на затылок котелок, сунув руки в карманы и настороженно вертя головой по сторонам.

«Давай, давай! — сплюнул себе под ноги Гена. — Ищи, как хлеб ищут… Мальчонка твой давно у нас чай пьет, а мы тут тебя уже заждались. Ну, чего решил?» — мысленно обратился он к стоявшему в раздумье бандиту.

Словно услышав безмолвное обращение Шкуратова, Пашка Заика с озабоченным видом направился к бульвару. Пошел вниз, к Трубной площади, бойко стреляя по сторонам глазами.

«Волнуется, — подумал Гена, потихоньку идя следом. — Хорошо его мальчишка описал, даже в сумерках узнаешь. Да и беспризорники знак подали, когда он к костру подошел. Ну что же, Павлик, скоро познакомимся поближе».

Заметив, как появилась сзади Пашки фигура Головина, Гена немного приотстал, увеличивая расстояние.

Неожиданно бандит кинулся наперерез свободному извозчику. Остановил, не торгуясь, сел в коляску. Извозчик взмахнул кнутом, кобыленка понеслась вскачь.

Из переулка вывернула другая повозка, покатила следом. Гена успел заметить Жукова и Саранцева, откинувшихся на потертую подушку спинки сиденья.

Покурив, Шкуратов подождал, пока к нему подъедет пролетка со знакомым кучером на козлах, на ходу вскочил, махнул рукой Головину, подзывая к себе. Тот подбежал быстро, тяжело дыша, уселся рядом.

— К Марьиной роще едут. Давай следом, — приказал кучеру.

— Теперь не упустим, — Гена пристукнул тяжелым кулаком по крылу пролетки.

— Тише ты, медведь, а то не доедем, сломаешь! — засмеялся Головин.

— Ничего! Поехали. Якорь поднят, якорь чист!..

* * *

Поселок в Лосинке, куда, сам того не подозревая, Пашка привел за собой работников МУРа, встретил их сырой прохладой вечера, душным запахом цветов в палисадниках, приглушенными звуками граммофона. Красно-желтым светом горели в окнах домов керосиновые лампы, за опущенными занавесками — чтобы не налетели комары — мелькали тени.

Но в большинстве домов уже спали, и они темными, словно слепыми, окнами-глазами провожали идущих по улице людей.

Извозчика Пашка Заика отпустил, не доезжая до поселка, и дальше пошел пешком. Двигался быстро, не оглядываясь, видимо, уверенный в том, что за ним никто не следит. Только у калитки нужного ему дома остановился, осматриваясь по сторонам. Настороженно покрутил головой в разные стороны, напряженно вглядываясь в разорванную светом редких фонарей темень длинной, заросшей травой улицы. Потоптался на одном месте, словно не решаясь войти, потом толкнул калитку и пошел к дому. Повозился у двери, шаря по карманам, будто бы в поисках ключа, негромко постучал три раза. Дверь открыли быстро — упал неровный квадрат света на дощатое некрашеное крыльцо, Пашка шагнул внутрь, дверь захлопнулась, звякнув щеколдой.

Вскоре в одном из окон дома затеплился слабый огонек, едва видимый за скрывающей дом зеленью густого сада.

Выждав несколько минут, Шкуратов тихо просвистел условный сигнал. Ответили, и из кустов, растущих недалеко от дома, в котором только что скрылся Заика, вышла темная фигура. Быстро приблизилась, и Гена узнал Саранцева.

— Приехали? — вместо приветствия спросил тот. — Все совпало. Этот дом и мальчик показал. Да, — сдерживая волнение, приглушил голос Саранцев, — Антоний только что пришел! Здесь!

— Ну, все! — Шкуратов достал наган, подтянул потуже ремень на брюках. — Брать надо!

— Пожалуй, — согласился Саранцев, — дом окружен, не уйдут. Потом засаду оставим, если кто заявится еще. Давайте за мной, только тихо…

Крадучись, пошли вдоль забора, стараясь не оступиться в канаву; чтобы не стукнуть калиткой, пролезли в загодя сделанный в штакетнике изгороди пролом, направились к дому.

Несколько человек встали под окнами, держа наготове оружие. Шкуратов, Саранцев и Головин поднялись на крыльцо, потихоньку ставя ноги — чтобы не заскрипели в ночной тишине старые доски пола крыльца, подошли к двери.

Геннадий коротко и требовательно постучал три раза, совсем как Пашка Заика несколько минут назад…

* * *

Войдя в комнату, Пашка остолбенел — за столом, не сняв своего кожаного пальто, сидел и ел Антоний, жадно запихивая в рот большие куски.

— Ты?.. — Заика устало прислонился плечом к косяку.

— М-м-м… Ну я… И что? — Антоний только покосился на Пашку и продолжал быстро есть, двигая желваками на высохшем за один день лице.

— Сбежал? — недоверчиво прищурился Заика.

— Да… Удалось вот… — Антоний наконец отодвинул от себя тарелку. — Чего уставился на меня, как на привидение? Можешь пощупать, я во плоти… Где мальчишка?

— Утек, гаденыш. Я его к милиции наладил, тебя высматривать, а он утек.

— Ну и черт с ним, — равнодушно отозвался Антоний, закуривая… — И нам пора.

— Где же ты столько времени был? — все еще не входя в комнату, подозрительно спросил Заика.

— Перепрятал пока кое-что, а куда — не твое дело! Собирайся, уезжаем. Сегодня, прямо сейчас. Перед уходом хозяйку…

Стук в дверь заставил обоих вздрогнуть. Антоний пристально посмотрел на Павла:

— Кто это?

Заика быстро выхватил револьвер и шагнул в сени, прислушиваясь. Потом приник глазом к потайной щели в двери. Моментально вернулся, смешно прыгая на цыпочках, но Антонию, встревоженно глядевшему на него, было не до смеха.

— О-они! — заикаясь, проговорил Пашка свистящим шепотом. — М-милиция.

— Ты привел на хвосте, паскуда, — пошел на него Антоний. — Мной откупиться хочешь?

Он быстро вырвал из Пашкиной руки оружие и выстрелил несколько раз в дверь. Оттуда раздались ответные выстрелы, затрещала филенка двери, срываемой с петель.

— Т-ты что? — кинулся к Антонию Пашка, — Убьют…

Начал хватать за руки, отнимая оружие.

— Пошел… — отпихнул его Антоний, но Пашка вцепился как клещ, повиснув на кожаном пальто.

Дверь в сенях начала подаваться, грозя вот-вот рухнуть. Антоний, волоча за собой по полу вцепившегося в него Заику, кинулся к окну; пытаясь освободиться, лягнул Пашку ногой, попав по лицу, — у того потекла кровь из разбитого носа, но Пашка не выпускал.

— Шдаться… — прошепелявил он разбитыми губами.

— Дурак! — Антоний, резко развернувшись, несколько раз выстрелил в залитое кровью Пашкино лицо. Не глядя на труп, отбросил наган и, выбив ногой раму, выбросился в темноту ночи…

* * *

В кабинет начальника МУРа Антония привели через два часа. Бандит выглядел хмурым и подавленным. Не проходя к столу, остановился ближе к порогу, уставясь глазами в пол.

Виктор Петрович вышел из-за стола.

— Ну вот, Назаров, не прошло и половины суток, как мы опять увиделись… Имеете что сказать мне до проведения официального допроса?

— Имею… — буркнул Антоний. — Разрешите присесть?

— Подайте ему стул, — распорядился Виктор Петрович.

Усевшись, Антоний обвел глазами кабинет, словно оценивая стоявшую в нем мебель, покосился на вставших рядом с ним сотрудников милиции.

— Ишь, архангелы… Вот что, гражданин начальник МУРа. Хочу вас просить сохранить мне жизнь и потому готов в ответ за это выдать вам лично двенадцать пудов драгоценного металла, золота и серебра, взятого мной в церквах. Пойдет? Даю больше, чем сам вешу, учтите.

— Я, Назаров, не торговец… — Виктор Петрович сел за свой стол, словно отгородившись им от бандита, — и вопрос о сохранении вам жизни не решаю единолично. Это как суд определит.

— Конечно, конечно… — согласно закивал Антоний. — Я законы ваши знаю, но ведь и золотишко, в случае чего, могу с собой забрать. Туда! — он ткнул пальцем в потолок. — Правда, там оно мне ни к чему станет, но и вам не достанется. Вот и решайте, будем мы торговаться или нет.

— Поэтому вы и сообщника своего убили, чтобы не мог ничего рассказать о золоте, не выдал ваших тайников? Он наверняка знал о многих из них. Так?

— А я его не убивал… Вот вам крест святой! — Антоний размашисто перекрестился. — Это как ваши стрелять через дверь начали, так по нему и попали. Я ему говорил: сдаться, мол, властям надо, а он давай сдуру стрелять по вашим. Вот они его и… А я нет. Не надо на меня это дело вешать, гражданин начальник. Чего теперь скрывать: я от ваших людей убежать хотел, потому и в окно прыгнул, да поймали.

— Удивляюсь я вам, Назаров. Неужели для вас совсем не осталось ничего святого? — брезгливо поморщился Виктор Петрович.

— Это почему же? Я сам Святой! — ухмыльнулся Антоний.

— Ладно, — махнул рукой начальник МУРа, — теперь разберемся во всем. Скажите, вы знаете, где находятся взятые в церквах старинные иконы?

— Для меня они не товар, гражданин начальник. Потому не знаю, а про золотишко подумайте.

— Идите, Назаров. Вас отвезут в тюрьму, — встал Виктор Петрович. — Полагаю, что там у вас будет время хорошенько подумать обо всем, а потом еще раз поговорим…

* * *

На окраине Москвы мрачно возвышалась оставшаяся еще от царизма крепкая, сложенная из темно-красного кирпича Бутырская тюрьма. Толстые внешние стены, скрывающие от любопытных взглядов прохожих тюремные корпуса; приземистые, словно приплюснутые неимоверной тяжестью горестей побывавших в них людей, башни — Пугачевская, Часовая — для общего содержания заключенных. И бывшая Полицейская, с глухими одиночными камерами.

В бывшую Полицейскую башню и поместили арестованного Николая Петровича Назарова, прозванного в блатном мире Святым Антонием…

* * *

Очередное совещание личного состава оперативной бригады, работающей по делу Антония, Виктор Петрович собрал светлым летним утром. День обещал быть жарким, политые дворниками мостовые быстро просыхали; по улицам спешили легко одетые прохожие, некоторые несли в руках свернутые зонты.

Окна в кабинете были открыты, легкий сквозняк шевелил бумаги на столе, нес живительную прохладу.

Сегодня начальник МУРа был одет в новую, защитного цвета гимнастерку, с орденом на груди. Оглядев собравшихся в кабинете, он встал, расправил складки под широким ремнем. Переговаривавшиеся вполголоса в ожидании начала совещания сотрудники притихли.

— Ну что же, товарищи, первым делом хочу поблагодарить вас за уже проделанную работу. Назаров, он же Святой Антоний, наконец-то выдал места хранения похищенного. Серебро и золото изъяты и сданы нами в Синод. Митрополит вчера опять звонил мне, благодарил и прислал нам тысячу рублей для награждения особо отличившихся работников. Мы тут посовещались в партячейке и решили передать эти деньги в фонд МОПРа — Международной организации помощи рабочим. Возражений нет? Спасибо… Еще раз всех благодарю за проделанную работу, но она пока не закончена. Не найдены иконы, представляющие гораздо большую ценность, чем весь похищенный драгоценный металл, пока еще не установлено местонахождение и не произведено задержание других участников банды. Поэтому успокаиваться нам рано. Собрал же я вас не только затем, чтобы поблагодарить. Надо поговорить о деле, посоветоваться. Вы все искали Антония, хорошо знаете, как он совершал преступления, приметы преступников, их повадки и привычки. Ко мне поступил очень интересный, я бы даже сказал — весьма неожиданный документ. — Виктор Петрович раскрыл лежащую перед ним папку, перебрав бумаги, достал исписанный крупным четким почерком лист. — Вот, получил от Антония письмо…

Сидевшие в кабинете оживились, кто-то засмеялся, хлопнув себя ладонью по колену.

— Да, да… — продолжил Виктор Петрович, — прислал мне самоличное послание. Смеяться нечему, послушайте лучше, что этот бандит мне пишет:

«Глубокоуважаемый гражданин начальник МУРа. Я уже стал стар, да и времена пошли не те, и пришел к твердому решению завязать навсегда свое грехонаказуемое деяние. Мое чистосердечное признание о кражах в церквах и выдача ценностей служат подтверждением моего заявления.

У меня осталось еще одно дело, о котором я мог ничего не говорить, но я не хочу оставаться свободным человеком, не очистившись от всех грехов. У меня в Москве есть друг: Николаев Александр Петрович по кличке Банкир, у которого имеется два пистолета. За несколько дней до моего задержания у меня с ним был разговор. Он предлагал мне совершить ограбление Стройбанка с убийством председателя этого банка Гинзбурга. Для окончательного решения этого вопроса у меня с ним назначено свидание на двадцать пятое число, то есть через два дня. Вот я и решил его сдать вам. Это мое последнее сказание. С уважением к вам Святой Антоний».

Начальник МУРа положил письмо на стол. В кабинете повисла тишина.

— Хочу услышать ваше мнение… — Виктор Петрович сел в кресло.

— По материалам дела действительно проходит некий Банкир, — помолчав, осторожно начал Жора Тыльнер, — а в письме Антоний — Назаров называет его фамилию — Николаев. Помнится, и не найденного пока офицера-артиллериста тоже называли Николаевым?

— Темнит… — пригладил широкой ладонью волосы Шкуратов. — Побег себе строит, мечтает, чтобы мы его доставили на место встречи, а там — как кривая вывезет. Бежать хочет, точно!

— Не-ет… — задумчиво протянул Греков. — Антоний не такой. Он на авось почти ничего не делает. Николаев, видимо, реальное лицо. Не берусь судить, насколько верно предположение, что Банкир и разыскиваемый бывший офицер Николаев один и тот же человек, но такая возможность не исключена, как и то, что встреча действительно назначена. Согласен с Геной, что Антоний может выкинуть любую шутку. Но, думаю, можно рискнуть вывезти его на встречу. Появляется реальная возможность попытаться задержать Николаева — Банкира.

— Где свидание ему этот Банкир назначил? Известно? — спросил Козлов.

— За Пресней, недалеко от Ваганьковского кладбища, — пояснил Виктор Петрович. — Тяжелое место: кругом хибары, заросли кустов. Оттуда вполне свободно можно уйти в сторону Тверской, скрыться через кладбище или податься к реке… — начальник МУРа подровнял лежавшие перед ним листы. — Это может говорить как об опытности пока неизвестного нам Банкира, специально выбравшего такое место для встречи, так и о замыслах Антония на побег. Нам работать там будет трудно.

— Да, не исключено, что местечко специально подобрано, — покрутил головой Жуков. — Но я тоже за риск: если Банкир и придет, то ему ничего не известно о нас, а мы сможем заранее подготовиться. Назарова — Антония больше не упустим, ученые уже. Хватит, погоняли за ним по всему городу.

— Я тоже за вывоз Антония на встречу, — кивнул Иван Дмитриев. — Подготовившись заранее, можно попробовать.

Саранцев молчал, вертя в пальцах аккуратный мундштук из корня вишни, покрытый затейливой резьбой.

— Ну а ты? — обратился к нему Виктор Петрович.

— А что я? — поднял голову Саранцев. — Ребята правильно говорят. Если хорошо подготовимся, то сведем риск до минимума.

— Значит, попробуем? Тогда сегодня же на место будущей встречи Банкира и Антония поедут Дмитриев с Жуковым. Сделают самый подробный план местности и ознакомят с ним всех остальных. Потом распределим места и выедем к Ваганьковскому кладбищу. Каждый из вас должен досконально изучить там любой закоулок. Времени мало, но нам надо предусмотреть любые варианты развития событий. Антония на место встречи повезем в машине, я договорюсь. На сегодня все, можете быть свободны. Греков, задержись, — распорядился начальник.

— Предложения подготовил? — дождавшись, пока все выйдут из кабинета, спросил Виктор Петрович. — Давай посмотрю… Об этом художнике никто ничего?.. — поинтересовался он, просматривая поданные Грековым бумаги.

— Нет. Черников предупрежден.

— Хорошо. Сейчас поедем.

Через полчаса они входили в большой кабинет дома на Лубянской площади. Навстречу им из-за стола поднялся среднего роста человек в пенсне, с густой шапкой сильно поседевших волос.

— Здравствуйте, Айвор Янович! — пожал протянутую руку начальник МУРа.

— Здравствуйте, здравствуйте, Виктор Петрович, — улыбнулся чекист. — А это и есть ваш Греков? — он подал Федору сухую крепкую ладонь, другой рукой обнял за плечо, поворачивая ближе к свету. — Вот вы какой… Интересно знать о ваших впечатлениях после посещения Америки, — неожиданно обратился он к Грекову на английском, немного гнусавя, как истый житель Миссисипи.

— При случае могу поделиться… — улыбнулся Федор.

— О! Да вы говорите так, словно родились в Новой Англии, — дружески похлопал его по плечу Айвор Янович. — Наверное, заберем мы его у вас, Виктор Петрович. Тем более что раньше он в ЧК работал.

— Жалко будет отдавать.

— Понимаю, понимаю… Но об этом потом. Подготовили ваши предложения? Очень хорошо. Давайте ознакомимся, быстренько обсудим, а то… — он бросил быстрый взгляд на циферблат настенных часов, — через двадцать три минуты нас ждет Феликс Эдмундович…

* * *

Поздно вечером в дверь квартиры Диомида Калистру позвонили. Старый звонок, провернувшись, хрипловато тренькнул и замолк. Потом раздался условный стук.

Художник, придерживая рукой распахивающиеся полы домашнего халата, побежал открывать.

На плохо освещенной лестничной площадке стояли трое мужчин. Узнав среди них Черникова, Диомид гостеприимно распахнул дверь.

— Прошу.

— Где мы могли бы спокойно поговорить? — поздоровавшись, спросил, снимая шляпу, среднего роста мужчина в пенсне. Поправил рукой рассыпавшуюся густую шевелюру, блестевшую сединой.

— Не волнуйся, Диомид, — поспешил успокоить художника Черников. — Это мои друзья, я говорил тебе, что посоветуюсь, помнишь? Вот мой старый армейский товарищ, Федор, — он показал на худощавого человека в сером костюме-тройке, — а это…

— Меня зовут Айвор Янович, — мягко улыбнулся мужчина в пенсне. — Разговор у нас будет, видимо, долгий, не хочется беспокоить вашу супругу.

— Что ж… Пожалуйста… У меня тут одна комната отведена под мастерскую, а в другой мы живем. Пойдемте, поговорим в мастерской, — предложил немного смущенный неожиданным визитом Калистру.

— Пойдемте… — и мужчина в пенсне дружески взял художника под руку.

* * *

Лязгнул замок, дверь камеры открылась. Антоний, прищурясь, поглядел на вошедших — сосредоточенно-хмурые какие-то, случилось у них чего?

Не спеша поднявшись с привинченного к полу табурета, он молча ожидал, что скажут.

— Назаров, с вещами — на выход, — распорядился тюремный надзиратель.

Нарочито медленно собираясь, Антоний бросал косые быстрые взгляды на пришедших за ним. Поведут на допрос? Нет, тогда бы вызвали без вещей.

Получили ли его письмо в МУРе? Может быть, сегодняшний визит хмурых людей связан именно с ним? Какое же сегодня число? В однообразной рутине тюремного бытия, прерываемой вызовами на допросы и раздачей пищи, зачастую теряешь представление о времени. И еще надо постоянно думать, что будешь говорить на допросах, а о чем упорно молчать. Милиционерам легче, они все запишут, потом несколько раз прочтут, посоветуются друг с другом, а он? Изо дня в день один, наедине со своими невеселыми мыслями — валяешься в камере на нарах и лихорадочно ищешь выхода из бесконечного лабиринта вопросов и скрытых ловушек, приготовленных для тебя следователями и сыщиками из уголовного розыска. Хуже всего — не знаешь, к чему в следующий раз надо готовиться, о чем они станут спрашивать? Об убитом Пашке Заике? Заставят снова и снова рассказывать одно и то же: где и кто стоял, что говорили и кто стрелял через дверь в милиционеров, куда отбросили наган… Или будут загонять в другой угол?

Страшно запутаться — все детали никому не упомнить, невозможно это. Антоний знал по опыту — начнешь врать, обязательно накроешься на мелочах! Один раз скажешь так, другой этак — и тут же поехала писать губерния: почему не так говорили в прошлый раз, вот, пожалуйста, можем предъявить подписанные вами показания.

А я не помню, мол, всего, нервно очень было — в дверь милиционеры ломились, стреляли, Пашка жутко орал, да и быстро все очень произошло. Как увидел, что дружка моего шлепнули, так и сиганул с испугу в окно. Потом навалились, вывернули руки…

Могут начать расспрашивать про подробности ограбления церквей. Тоже несладко — что ни вопрос, то прямо-таки нож острый. Кто ударил старуху в Стромынской церкви по голове, кто пилил решетки, кто ломал замки, кто забрал иконы и куда отнес, кто договорился в магазине Кудина о перепродаже краденого золота, кто его переплавлял? Где иконы?!

А молчать нельзя, нельзя молчать! Говорить надо, топить все в словесной мути длинных бессвязных речей, ненужных, не касающихся дела рассказов, пустых признаний и клятв, слезливых воспоминаний о детстве и дореволюционном времени. Отвлекать, оттягивать их от самого страшного — от вопроса о Юрии Сергеевиче!

Теплится внутри надежда — вдруг они не докопаются, не узнают? Да и откуда бы им все узнать — не дураки же на самом-то деле Банкир и Юрий Сергеевич, чтобы попасться? Хотя себя он тоже никогда в дураках не числил, а вот поди же ты…

Банкира у них нет, это точно! Он о нем не зря написал. Есть одна мыслишка. Вдруг опять пофартит, пойдет удача ломом?! Было ведь уже так, было! Ушел от них один раз, может…

Нет. Гнать эту мысль, чтобы преждевременной надеждой и радостью не сглазить всего задуманного, гнать! Ангелина многого не знает, натреплет им на допросах пустого. Яшку убили, Психа тоже. Слюнявый старик с козлиной бороденкой, которого они недавно приводили на очную ставку, его не опознал. Метляев, кажется? Так его вроде называли. Да и он его не знает — впервые увидел того, кто переплавлял, переделывал украденные им ценности, уже здесь, в тюрьме.

Приказчик из кудинского магазина, скотина безрогая, не успел скрыться. Поймали они его, приводили. Все им рассказал: и как к нему Антоний в тот проклятый день пришел, как золото продавал и как пачку денег у него из рук выхватил. Ну и пусть сидит теперь, дурень! Отрицать очевидное было глупо — пришлось признавать, играть в раскаяние.

Антоний прекрасно понимал, что впереди его ждет еще очень многое: наверняка придется на очных ставках увидеть напротив себя и буфетчика из трактира — Татарина, и хозяйку дома, где они с Пашкой жили. Тут-то, скорее всего, и всплывет Банкир, а там потянется нитка, свивая Антонию петлю на шею. Нет, такого допустить никак нельзя. Потому что следом за Банкиром…

— Живей давай! — подогнали окриком.

— Да все… Все уже, — Антоний накинул на плечи кожаное пальто, шагнул к выходу.

По бокам сразу встали двое, повели по длинному, окрашенному зеленоватой масляной краской коридору, пропахшему супом из кильки и сырым, плохо пропеченным черным хлебом. И чем-то еще, неистребимо тюремным, — дезинфекцией, что ли?

Навстречу вели кого-то в камеру. Поставили его лицом к стене, чтобы не видел Антония.

Спустились по длинным гулким лестницам вниз, в канцелярию. Там ждали еще несколько человек. Один — высокий, худощавый — расписался за получение под конвой арестованного Назарова, повернулся к нему:

— Сейчас мы с вами выйдем во двор и сядем в машину. Поедем на место встречи с Банкиром. Хочу предупредить, чтобы дорогой и на месте встречи вы вели себя благоразумно. Люди, сопровождающие вас, вооружены, район оцеплен. Понимаете меня?

— Чего уж… — кивнул Антоний. — Папиросочкой не угостите?

Взяв папиросу, попытался унять бешеные скачки сердца. Удастся? Неужели сегодня ему удастся совершить задуманное? Было предчувствие, что да!

— На месте встречи вам надо незаметно указать нам на Николаева — Банкира. Возможно, придется подойти к нему. Предупреждаю: никуда с ним не ходить, долгих разговоров не вести. Постарайтесь назначить ему новую встречу в Самотечном переулке, через день, в то же время. Ясно?

— Да понял я, понял, — Антонием овладело нетерпение. — Поехали.

Выходя во двор к ожидавшей там машине, он загадал: если число ступенек крыльца четное — сбудется. Ступенек было шесть!

Антоний сразу повеселел, на ходу влез в рукава своего кожаного пальто, попросил дать ему пачку папирос и спички. Дали.

Машина выехала за ворота. Оглянувшись, он увидел, как сзади медленно сходятся тяжелые створки…

* * *

Невроцкий привычно передернул затвор кольта, досылая патрон. Поставил пистолет на предохранитель: беда с этими автоматическими игрушками — просто кусок тяжелого железа в руке, если патрона в стволе нет, а надо стрелять. То ли дело хороший револьвер! Никаких хлопот: стоит только нажать на спусковой крючок — и тут же выстрел.

Алексей Фадеевич всегда больше любил револьверы, особенно офицерские наганы-самовзводы, привычные, удобные в обращении. Или это сказывалось накопившееся раздражение, долго и тщательно скрываемая жуткая злоба на Базырева, теперь невольно перенесенная на даренное им оружие? Ну ничего, такого зверя, как Юрий Сергеевич, грех не угостить из его же подарка, весьма приличный калибр — чуть ли не мизинец в ствол влезает, и пули разрывные: не надо много раз нажимать спусковой крючок — достаточно одного выстрела, только одного…

Сегодня решающий день — уже куплен билет на поезд, собраны необходимые вещи, закончены все накопившиеся неотложные мелкие дела. Остались крупные и важнейшие, не сделав которых, нельзя спокойно навсегда расстаться с Москвой. Поезд уходит вечером, а до этого времени необходимо успеть осуществить то, что он задумал уже давно.

Первое — Юрий Сергеевич Базырев, или черт знает как его там зовут, в его Империи, до которой далеко добираться. Коли этому тощему иезуиту от разведки столь нравится много лет подряд прикидываться русским и пребывать в России, то почему бы тогда его грешному телу не остаться здесь навсегда?

Злорадно усмехнувшись, Невроцкий привычно засунул тяжелый кольт за пояс брюк, чтобы оружие удобно было выхватить в любой момент, и подошел к калитке знакомого дома под зеленой крышей.

Он решил убить Базырева сразу, не вступая с ним ни в какие разговоры. Разве он принц Гамлет, чтобы читать монологи? Если решил стрелять — стреляй! Как только Базырев откроет дверь — моментально ткнуть ему ствол кольта в живот и нажать на курок. Звук выстрела пистолета, прижатого к телу Юрия Сергеевича, будет приглушенным, никто из соседей не обратит на него внимания. Потом надо успеть быстро обыскать дом, забрать все самое ценное и уйти, не забыв аккуратно запереть за собой дверь.

Покончив с Базыревым, он направится на место встречи с Николаем Петровичем, этим блатным хорьком, неизвестно за что получившим кличку Святой Антоний. Принесет ли тот золото? Теперь это уже не так важно: и того золота, что уже имеется, вполне хватит на две жизни, а жизнь у Алексея Фадеевича одна, второй не будет. Принесет — хорошо, — не принесет — тоже неплохо: главное, чтобы пришел сам. Наверняка приведет с собой на место встречи мокрогубого телохранителя, неизменного Пашку Заику. Попробуют свести с ним счеты? Пусть себе тешатся несбыточными мечтами.

Очень даже хорошо, если придут оба: не надо будет потом искать по всему городу второго, чтобы продырявить ему череп. Тогда, при посещении логова Антония в Лосинке, Невроцкий, хорошенько подумав, не стал торопиться убирать ненужных уже людей — слишком много было бы стрельбы: Антоний, Пашка, хозяйка, мальчишка… Вдруг бы услышали или кто из них сумел бы убежать? К чему лишний риск? Золото он и так получил…

Лохматый пес, узнав Невроцкого, тихо гавкнул и, лениво зевнув, ушел в тень, за конуру, волоча за собой по земле проржавелую цепь привязи. Ощущая при каждом шаге, как жестко упирается в бедро ствол пистолета, засунутого за пояс брюк, Алексей Фадеевич не спеша подошел к крыльцу, поднялся по ступенькам к двери, постучал. Прислушиваясь в ожидании, скоро ли донесутся звуки знакомых шагов внутри дома, он нащупал под пиджаком массивную рукоять кольта, легко скользнув пальцами по затвору, сдвинул предохранитель.

Ну где же Юрий Сергеевич, почему не идет открывать? Или судьба с царской щедростью дарит ему еще несколько мимолетных мгновений бытия на этой многострадальной земле? Но не спасут, не спасут его эти секунды, потому что никак нельзя ему остаться в живых и леденящим кровь призраком разоблачения приходить даже во сне к бывшему господину ротмистру отдельного жандармского корпуса. Базырев — связь с разведкой империи, а это дело политическое, страшное, по сравнению с которым лазить ночами по церквам, забирая иконы и драгоценную золотую утварь, просто детская шалость, вроде обобранных тайком яблок в чужом саду.

За дверью было по-прежнему тихо. Подождав еще немного, Невроцкий обошел вокруг дома, заглядывая в окна. Похоже, что хозяина нет. Плохо!

Ждать? Но сколько придется провести здесь времени в ожидании появления Базырева? Неизвестно. Такой отработанный, выношенный бессонными ночами план начинал рушиться. И из-за чего — из-за ерунды: не оказалось его дома!

Алексей Фадеевич вытер лицо носовым платком, предварительно смочив его в ведре с водой, стоявшем на крыльце. Расстегнув рубашку, положил мокрую ткань на грудь, умеряя громкое биение сердца.

Придется, видно, заняться Юрием Сергеевичем только после Антония. Не хотелось бы, конечно, так разбрасываться, но ничего не поделаешь — бывают случаи, когда обстоятельства вынуждают.

Снова поставив кольт на предохранитель, он убрал его в специально пришитый к подкладке пиджака косой карман из плотной мешковины. Пошел к калитке.

Он еще вернется сюда, непременно вернется. И будет ждать столько, сколько потребуется. В конце концов, можно уехать и на другом поезде — главное, чтобы со спокойной душой…

* * *

В то время, когда Невроцкий волком рыскал около дома Юрия Сергеевича, сам Базырев выносил из квартиры Диомида Калистру два объемистых чемодана.

Распрощавшись с каким-то вялым сегодня художником — не выспался или очередная хандра напала, потому что не идут, ну хоть убейся, его работы? — Базырев вышел на лестничную площадку. Услышав, как щелкнул замок закрывшейся за ним двери квартиры, Юрий Сергеевич быстро спустился этажом ниже, пристроил чемодан на широкий подоконник грязного окна, достал из кармана ключик, отпер замочки. Не сдержавшись, облегченно перевел дух и улыбнулся удовлетворенно: коробки с упакованными в них иконами были на месте. Открыл одну — «Никола Морской». Сурово глянули с темного дерева неистово-пронзительные глаза святого угодника.

Бережно запаковав икону в коробку, Базырев закрыл чемодан, тщательно запер его и пошел вниз.

Нет, не зря он притащил все это к Калистру. Держать у себя такие вещи опасно. Мало ли что может случиться. Тем более когда имеешь дело с людьми вроде Невроцкого и Антония. Человеку его профессии всегда хорошо быть налегке, не обремененным никакими громоздкими ценностями. Опять же, случись провал, то как от всего отпираться, если у тебя найдут краденые старинные иконы? Это вам не деньги. Да и ближе отсюда, от квартиры художника, к нужному месту, где у Юрия Сергеевича эти чемоданы возьмут с рук на руки и доставят дальше, по назначению.

Потом надо будет передать собранные деньги — уже в другом месте, отправившись на жительство в более теплые края, поближе к югу России. Хватит с него Москвы, а в теплых краях его уже давно ждут по известному адресу, получив от него деловое письмо. Примут, обогреют, может быть, наконец-то отправят домой…

Да, все это будет, если не последует нового задания из Империи. Сегодня, в обмен на иконы, он должен получить другие, новые документы и ключи от заранее подготовленной квартиры. Станет каким-нибудь Петровым или Сидоровым, соберется не спеша и на поезд.

Правда, завтра еще надо ждать визита господина жандарма — он обещался обязательно прийти именно завтра. К тому времени задачу убрать Антония и Пашку Алексей Фадеевич должен выполнить, а Юрий Сергеевич выполнит свою — уберет Невроцкого. И нет больше никаких концов для господ из ВЧК.

Прихода Алексея Фадеевича стоит, наверное, подождать на улице, спрятавшись где-нибудь в саду или притаившись за полуоткрытыми дверями стоящего за домом сарая для дров, — зачем неоправданно рисковать, встречаясь с ним лицом к лицу? Мгновенная смерть — Божий подарок! Так пусть же она придет к бывшему жандармскому ротмистру неожиданно, с выстрелом в затылок…

Прищурясь от яркого света, ударившего по глазам после полумрака подъезда дома, Базырев немного постоял, рассматривая прохожих, спешивших мимо него по шумной в этот час улице.

Не увидев ничего подозрительного, он пошел к извозчичьей бирже, отказавшись от услуг вертевшегося под ногами беспризорника, отнюдь не бескорыстно предлагавшего поднести чемодан. Проезжавших мимо свободных извозчиков он тоже не останавливал.

На бирже Юрий Сергеевич выбрал себе пожилого «ваньку», как привык называть извозчиков с дореволюционных времен. Усаживаясь в потертую коляску, снова ненароком осмотрелся — быстро и очень внимательно. Назвал адрес. Совсем не тот, что был нужен, но зато там рядом была еще одна извозчичья биржа, где можно сменить экипаж.

Несколько успокоенный нормальным ходом событий — приятно, когда все идет именно так, как тебе хотелось бы, — Базырев закурил и велел трогать…

* * *

Телефон зазвонил требовательно, громко. Айвор Янович, сняв пенсне, чтобы хоть немного отдохнули глаза, уставшие от чтения бумаг, положил его бережно на стол и поднял трубку.

— Слушаю…

— Объект взял чемоданы и проследовал по адресу, — раздался в трубке знакомый голос. — Теперь ведет в другой адрес. Прошу прислать еще людей, а то не сможем держать под плотным наблюдением все адреса сразу.

— Хорошо. Оставьте для связи в первом адресе одного человека, пусть ждет: товарищи сейчас подъедут… И аккуратнее, пожалуйста. Докладывайте мне постоянно.

— Через час позвоню. За помощь спасибо… — в трубке раздались короткие гудки.

Айвор Янович отодвинул от себя телефонный аппарат, взял пенсне — маленькие солнечные зайчики метнулись от выпуклых стеклышек, пробежали по столу, по большой карте мира на стене, на которой уже известная Империя была закрашена традиционным, ярко-зеленым цветом.

Что ж, решающая стадия контроперации началась. Узнают ли о ней когда-нибудь те, кто живет с ним в одно время, но не причастны к ее разработке и осуществлению? Вряд ли… А потомки?

Может быть, и узнают, но еще очень нескоро…

* * *

Невроцкий сидел на согретой солнцем лавочке около церкви на Ваганьковском, лениво наблюдая за важно разгуливающими около его ног голубями. Переваливаясь на своих красных лапках с боку на бок и при каждом шаге смешно дергая головой, сизари старательно выискивали мелкие крошки хлеба и зернышки, иногда всей стаей шумно срываясь с места и перелетая в другой конец небольшой площади перед церковью.

До встречи с Антонием оставалось около получаса. Алексей Фадеевич, примериваясь, уже раза два или три вылезал в пролом кладбищенского забора недалеко от того места, куда вскоре должен был прийти Антоний. Потом бывший жандармский ротмистр прошел обратно весь путь, намеченный им для отхода, засекая время по своим часам, — получалось неплохо.

Кольт снова был засунут за пояс брюк и поставлен на предохранитель. Наган — столь любимый им офицерский семизарядный самовзвод — бывший ротмистр приладил в самолично сшитой им подмышечной кобуре справа, спрятал ее под пиджаком, чтобы иметь возможность быстро выхватить револьвер левой рукой. И ударить из двух стволов сразу — в Антония и Пашку.

Еще до жандармского корпуса, служа в армии, Алексей Фадеевич любил посоревноваться в стрельбе, неоднократно брал призы на полковых состязаниях, стреляя из винтовки или револьвера. Работая в Польше, часто развлекался на воскресных ярмарках, в тирах-балаганах, повергая в ужас их хозяев своей дьявольской меткости стрельбой из ружей монтекристо. Те терпели от него убытки — он забирал все полагавшиеся меткому стрелку призы, пусть даже и грошовые, но для них все равно стоившие хороших денег при их копеечной торговле, — но молчали. Стоило ли спорить с русским жандармом, да еще в чинах?

Поэтому промахнуться Невроцкий совершенно не боялся. Время было им рассчитано до секунды — пока все раскроют свои рты, соображая, кто и откуда стрелял, он уже нырнет в пролом забора и…

Вытянув ноги, бывший ротмистр откинулся на спинку деревянной скамьи, прикрыл глаза, давая им отдохнуть. Руки раскинул в стороны по верхнему бруску спинки: пусть тоже отдохнут, чтобы не дрожали.

Ощущая на лице приятное, ласковое тепло солнечного света, он подумал о том, как же хорошо жить, просто жить, как какой-нибудь голубь или другая тварь бессловесная, и ничего не знать, никогда не думать о возможном конце, не метаться, стараясь его всячески отдалить, страшась, что не будет потом ничего, как до рождения…

Встав со скамьи, вынул часы. Пора. Не спеша пошел по длинной тенистой аллее, размеренно дыша, скользя глазами по надписям, выбитым на памятниках, и отмечая про себя, сколько же было отпущено жития именитым купцам, мещанам и прочим гражданам, покоящимся под раскидистыми кладбищенскими деревьями.

Уже подходя к дыре в заборе, Невроцкий твердо решил стрелять и Антонию, и Пашке только в голову. Так будет надежнее…

* * *

Машину остановили на Ходынке. Антоний хотел уже было вылезать, но его придержали:

— Не торопитесь…

Первым вышел худощавый мужчина в щегольской серой тройке, который говорил с ним в тюремной канцелярии. Прошелся туда-сюда, осматриваясь и разминая ноги. Вскоре к нему подошел еще один, рослый, темноволосый, в распахнутом вороте его рубахи виднелся полосатый матросский тельник — Антоний узнал человека, схватившего его на Неглинной.

Поговорив о чем-то вполголоса, они разошлись. Черноволосый направился в сторону кладбища, а худощавый вернулся к машине.

— Все помните? — обратился он к Антонию.

— Помню, помню… — успокоил тот. — Пошли, что ли?

Но сначала вылезли из машины несколько милиционеров в штатском, быстро рассыпались по улице, словно растворившись среди прохожих. Наконец разрешили выйти и Антонию.

Оглядевшись, он понял, что его поведут в кольце. Предчувствие удачи, еще недавно вспыхнувшее яркой, манящей звездой, стало тихо гаснуть, уходя куда-то вглубь. Может, еще не поздно повиниться, сказать им все? Ведь Банкир наверняка вооружен и так просто не дастся.

Нет, дураков пусть ищут в другом месте. Решил, значит, сделает, попробует еще раз уйти.

— Пора, — легонько подтолкнул его худощавый. — Не торопясь идите, нормальным шагом. Как только увидите Банкира, скажете мне. Я все время буду рядом.

Антоний ухмыльнулся, сунул в рот папиросу, прикурил.

— Ну что ж, идем…

* * *

Антония Невроцкий увидел издалека — тот шел в своем неизменном длинном кожаном пальто и сдвинутой на затылок защитной фуражке; в зубах зажата дымящаяся папироса.

Павла рядом с ним не было. Алексей Фадеевич покрутил головой, высматривая среди прохожих приметную коренастую фигуру Заики. Нет, не видно. Что-то непохоже на Антония — неужели сегодня не решил играть честно? Ничего не несет. Зажал остатки золотишка? Ну, этого и следовало ожидать. Руки засунул в карманы пальто: ласкает там потной ладошкой рукоять нагана, а Пашку, наверное, заслал выйти к назначенному месту с другой стороны. Увидим…

Бывший жандармский ротмистр потихоньку вылез через пролом в кладбищенском заборе и, прячась в густой тени деревьев, двинулся к углу ограды, где должна была состояться встреча. На ходу сдвинул предохранитель у кольта.

Расстояние между ним и Антонием было еще слишком велико, чтобы стрелять наверняка…

* * *

Федор шел сбоку и немного сзади Назарова — Антония. Жалко, что плохо видно выражение его подвижного лица, глаз — не успеешь вовремя заметить, как он реагирует на встречных прохожих.

Спереди их прикрывали Иван Дмитриев и Саша Жуков. С каждым шагом все ближе условное место, но там — никого. Неужели обманул Антоний?

Но вот около углового столба кладбищенской ограды появился какой-то мужчина. Банкир? Нет, проходит мимо не останавливаясь. Да, теперь можно разглядеть, что он слишком стар, спина согнута, ноги шаркают по земле.

Придет Банкир или нет? Слева от места встречи его ждет Гена Шкуратов, с другой стороны — Саранцев и Жора Тыльнер.

Ага, вот появился другой мужчина. Странная у него поза: правая рука на поясе, а левую сунул за пазуху — таким жестом хватаются за больное сердце. Но не левой же рукой? Плотный дядя, кепка немного сдвинута на затылок, виден высокий крепкий лоб с большими залысинами…

Да это же человек, которого так красочно описал Толя Черников! Именно его он видел в тот вечер, когда убили Воронцова, с ним ехал в поезде из Москвы в Питер. Сходятся все приметы. Значит, это и есть Банкир — Николаев?!

Федор хотел подать условный знак, но в этот момент Антоний неожиданно кинулся в сторону, оттолкнув Дмитриева и Жукова. На бегу поднял камень и швырнул его назад. Иван Дмитриев пригнулся, камень пролетел мимо.

Греков рванул из-за пояса наган. Поздно!

Банкир выхватил оружие. Грохнул выстрел, второй. Антоний, словно споткнувшись на бегу, стал оседать на землю, по его груди поползло темное пятно.

Федор выстрелил в ответ, целясь по ногам Банкира. Стукнул наган Гены Шкуратова. Еще раз, еще…

Банкир, стрелявший с двух рук, метнулся было к пролому в заборе, но там, прямо перед ним, пули, выпущенные Геной, выбили из земли комья. Молодец, отрезал ему дорогу!

Федор бросился вперед. Иван Дмитриев наклонился над Антонием, не обращая внимания на выстрелы. Жуков бежал к кладбищу.

— Машину подгоните! — крикнул Иван.

Шофер Василий Чернов быстро подал машину. Хрипевшего Антония уложили на сиденье.

— В лазарет, скорее! — глядя на его сильно побледневшее лицо, приказал подбежавший Тыльнер.

А Банкир шустро бежал вдоль ограды, останавливаясь, стрелял, снова бежал.

— Перекройте ему дорогу к реке! — крикнул Федор. Жуков и Шкуратов побежали в обход, делая широкий полукруг.

Неожиданно Банкир нырнул в узкую щель в кладбищенской ограде, протиснулся, оставляя на прутьях решетки клочья одежды, и, несколько раз, почти не целясь, выстрелив в преследователей, припустился во весь дух по аллее, сбив с ног какую-то старушку с лейкой.

«Хочет выскочить через кладбище в сторону Стрешнева», — понял Федор и бросился к пролому в ограде, через который минуту назад не удалось проскочить Банкиру…

Сердце, казалось, стучало прямо в горле, болезненно сдавливая гортань при каждом ударе; едкий пот заливал глаза, мешая видеть дорогу, волосы под кепкой были совершенно мокрыми, рубаха жарко облепляла тело.

Невроцкий устал и бежал тяжело — ноги с каждым шагом словно все больше и больше наливались свинцом. Наган он бросил — патроны в барабане кончились, а перезаряжать некогда. Спотыкаясь, вставил на бегу новую обойму в кольт, передернул затвор.

Сбоку, из-за поворота аллеи, выскочили двое с оружием в руках. Ротмистр навскидку выстрелил несколько раз. Кажется, попал — один вроде свалился. От ответного выстрела рядом с Невроцким брызнули осколки мрамора — пуля угодила в памятник.

Слава Богу, не в него. Уже немного осталось, совсем немного, и они потеряют след.

Обернувшись, выстрелил еще, заставив преследователя укрыться. Побежал быстрее, решив больше не стрелять, чтобы не выдать себя.

Вот и все. Кладбище позади. Теперь по тропке, через овражек, заросший кустами бузины. Скорее, скорее…

Худощавый мужчина в сером костюме неожиданно вывернулся справа, из кустов, и преградил дорогу.

«Выстрелить? Нет, с ходу сбить, рукоятью кольта врезать по голове, вот он и пригодится, тяжелый кусок железа!»

— Руки! Брось оружие! — мужчина поднял наган, направив его ствол в грудь бывшего жандарма.

«Ах, он сам вооружен. Черт, не увидел сразу в запале. Нет, ты стрелять не будешь, я тебе живой нужен», — и Невроцкий прыгнул вперед.

Жестокий удар, нацеленный в голову, прошел мимо — худощавый ловко увернулся.

Невроцкий, отскочив назад, нажал на курок. Но вместо выстрела раздался сухой щелчок.

«Осечка? Дьявол, кончились патроны! Осталась еще одна обойма, но когда перезарядить? Почему противник не стреляет? Тоже нет патронов или действительно я им так нужен живьем? Ну, тогда держись!»

Бывший ротмистр, поудобнее перехватив увесистый кольт, снова размахнулся. Неожиданно увидел лицо худощавого мужчины совсем рядом со своим. Не успев удивиться, отчего так произошло, почувствовал, как острая боль в солнечном сплетении разом перехватила дыхание, складывая его помимо воли пополам. И тут же словно тупое тяжелое бревно ахнуло в челюсть.

Невроцкого разогнуло от страшного удара в подбородок. Земля у него в глазах повернулась, и ее словно резко выдернули из-под ног…

* * *

Окончательно Алексей Фадеевич пришел в себя только в камере. Тщательно ощупав непослушными, дрожащими пальцами свою челюсть, все еще болевшую от удара, убедился, что она цела. Во рту было горько и сухо, ломило в боку, голова казалась совершенно пустой и странно звонкой.

Словно в тумане, разорванном на клочья порывами ветра, в памяти пронеслись короткая схватка в сыром овражке, заросшем кустами бузины; люди с оружием, которые буквально волокли его к машине; какие-то пустые, тягостные формальности в тюремной канцелярии, где он не понимал из-за непрекращающегося гула в голове даже половины тех слов, что ему говорили. Было только желание, чтобы все наконец оставили его в покое. Потом гулкие лестничные марши, мрачные коридоры, лязг замка на двери камеры, захлопнувшейся за ним так, словно отрубили все, что было до нее.

Он вскочил, как слепой шаря руками по стенам, обошел одиночку, в бессильной злобе царапая штукатурку ногтями. Конец, всему конец! У-у, проклятие!

Скотина Базырев будет и дальше спокойно жить, смотреть на голубое небо, улыбаться красивым женщинам, вкусно есть, в удовольствие пить, сладко спать в нормальной постели. А он, что ждет его? Серое утро, отделение солдат, построенное с винтовками к ноге… Или они делают это по-другому?

Невроцкому захотелось завыть, катаясь по полу, раздирая на себе одежду, исходя в истошном, зверином крике от первобытного страха смерти, которая теперь казалась осязаемой, зримой, подходящей к нему все ближе с каждой минутой.

Ждать, пока чекисты начнут допросы, юлить, изворачиваться, изобретательно и правдоподобно лгать, запутывать следствие? Он это сумеет. Но долго ли? Сколько ему так удастся продержаться? Месяц, три, полгода, а потом? Что потом — последний залп?

Нет, купить, купить жизнь! Как, ценой признания? Но помилуют ли? Где гарантия, что они сами не знают всего о нем самом, о Юрии Сергеевиче Базыреве, об Антонии, который их привел на место встречи? О разведке Империи, наконец?

Жив ли этот уголовник? Все-таки предательски дрогнула рука: целил ему в голову, а попал в грудь. Но у даренного Юрием Сергеевичем кольта хороший калибр, и патроны были разрывные…

Нет, рано еще списывать со счетов господина ротмистра — он может рассказать не только о Юрии Сергеевиче, о заданиях разведки Империи, а и о многом другом, к примеру, о глубоко законспирированной явке в Екатеринославе, о резидентах белогвардейской разведки и контрразведки на юге России, о способах связи с ними, известных ему замыслах разведки Империи относительно Туркестана и Сибири, о готовящихся террорах и саботажах… Они тоже профессионалы, смогут понять, какую ценность представляют его показания. И не только для уголовного розыска. Да, в первую очередь не для них, а для других, тех, кто занимается политикой, для людей ВЧК.

Однако, начав говорить, отрежешь себе путь назад. Да какой, к черту, путь, куда, к кому? В Париж, Лондон, в Югославию? К головорезам генерала Кутепова, вышибленным из России? Там тоже шлепнут не задумываясь, после того как станет известно, что ты побывал в ЧК. Своим-то, которые все время на глазах, не верят, а уж тебе… Сейчас главное — думать не о том, как жить дальше, а просто выжить! И нечего утешать себя розовыми соплями самоубеждения, что надо уметь красиво проигрывать.

Невроцкий бросился к двери камеры, застучал в нее руками и ногами в башмаках без шнурков.

Со звоном откинулось окошко для раздачи пищи. В проеме появилось лицо, пожилое, усатое.

— В чем дело?

— Бумаги! Бумаги и чернил! — брызгая слюной, истошно закричал Невроцкий. — Скорее! И немедленно скажите обо мне вашему начальству. Я имею сообщить крайне важные сведения…

* * *

Поезд уходил из Москвы вечером. Обычная вокзальная суета быстро закружила Юрия Сергеевича, подхватила, понесла в шумном людском водовороте и выплеснула на широкий длинный перрон, где стоял поданный для посадки уходящий за рубеж поезд.

Потные носильщики, перекинув через плечо широкие ремни, несли на себе гроздья объемистых чемоданов, канючил что-то ребенок на руках у матери, переговаривались, вернее, перекрикивались озабоченные железнодорожники, сердито пыхтел паровоз, поднимая пары, лязгали сцепы вагонов, под ногами у провожавших и отъезжавших шныряли бойкие мальчишки, разносившие газеты.

Базырев купил одну, даже не посмотрев на название, — не все ли равно, не газету же читать он сюда пришел — развернул, прислонившись плечом к стене, и поверх газетного листа начал рассматривать перрон и пассажиров.

Через несколько минут его терпеливое ожидание было вознаграждено. На перроне появилась супружеская чета. Он — высокий, полный, в дорожном костюме — важно шел впереди, опираясь на трость с массивным набалдашником. Она — желчная, сухая, с собачкой на руках, в переливающемся разными цветами, как павлиний хвост, шелковом платье — семенила сзади.

За четой торопилась целая вереница носильщиков с чемоданами, коробками, кофрами.

В вагон супруги усаживались долго. Он, немилосердно коверкая русский язык, отдавал на перроне распоряжения носильщикам, а она хозяйничала в купе, не забывая покрикивать на мужа из приоткрытого окна.

Вскоре подошли провожающие — несколько солидных мужчин с дамами. Покурили у вагона, пока женщины говорили о своем. Ударил колокол. Мужчины начали жать руки отъезжающему, женщины целоваться.

Конца процедуры прощания Юрий Сергеевич ожидать не стал. Свернув газету, он пошел к выходу. Сзади снова ударил колокол, свистнул паровоз. Базырева начали обгонять возвращающиеся с перрона провожающие. Среди них он увидел и группу, провожавшую солидного толстяка, значит, пока все шло нормально.

Настроение у Юрия Сергеевича явно улучшилось, и он зашел в привокзальный буфет. Проведя там некоторое время, вышел на площадь и, взяв извозчика, поехал на Солянку. Расплатившись и отпустив экипаж, он вошел в подъезд старого многоэтажного дома, поднялся по лестнице и вставил ключ в дверь квартиры.

Неожиданно его взяли за локоть.

— Юрий Сергеевич?

Базырев оглянулся. Рядом стояли несколько мужчин. Он, улыбнувшись, сделал попытку освободиться.

— Простите, вы ошиблись. Меня зовут Евгений Владимирович. Евгений Владимирович Глазов.

— Вам придется пройти с нами. Если это недоразумение, то оно скоро выяснится.

— А по какому…

Один из мужчин показал ему удостоверение. Мельком глянув на него, Базырев недоуменно пожал плечами:

— Хорошо, пойдемте. Но я вас уверяю…

— Разберемся, — заверил его державший за локоть и, быстро сунув руку под пиджак Юрия Сергеевича, вытащил оттуда небольшой плоский браунинг… — Теперь можем идти…

Базырева привезли на Лубянку, провели в большой кабинет, где его ждал средних лет человек в пенсне, с пышной шевелюрой, густо блестевшей сединой.

— Присаживайтесь, — предложил он.

— Спасибо, — Юрий Сергеевич сел в жесткое кресло у стола. — Однако я, признаться, не очень понимаю причины моего пребывания здесь…

— Так уж? — улыбнулся человек в пенсне. — Нам ведь есть о чем поговорить, господин Грир. Ведь вы — Феликс Грир, капитан армии его величества, не так ли? Или вы предпочитаете именоваться сотрудником «Интеллидженс сервис» Уильямом Бакли?

* * *

Черников, как и обещал, пришел к Федору поздно вечером, когда освободился от бесконечных редакционных дел. Подойдя к знакомому дому в Крутицком переулке, увидел, как во дворе его друг пилит дрова. Остановился, невольно залюбовавшись поджарой, мускулистой фигурой Грекова. Тот, словно почувствовав его взгляд, обернулся.

— Здравствуй…: — подняв руку, смахнул пот со лба. — Извини, я тут по хозяйству. Времени нет, а матери помочь надо. Хоть и лето, а плиту топить приходится, обед готовить, да и…

— Ничего, я тебе помогу, — Анатолий скинул пиджак, повесив его на сук старого тополя, взялся за ручку пилы. — Ну, давай!

Горка опилок под толстым кряжем начала расти быстрее.

— Колоть тоже поможешь? — Федор легко снял с козел распиленные куски кряжа и положил новое толстое полено. — А то мне много дров надо. Не обзовешь потом эксплуататором?

— Если чаем угостишь, то не обзову, — засмеялся раскрасневшийся от работы Черников. — Ты, никак, собрался куда, что столько дров запасаешь, словно на зиму?

— Угадал. Наверное, в командировку поеду. Не знаю еще, на какой срок, но, думаю, надолго.

— Скоро?

— Видимо, да. Ты тут не забывай моих, заходи.

— Твоих? — Анатолий даже приостановил движение пилы, и Федор сердито дернул свою ручку: «Не спи там, шевелись!» — У тебя что, прибавилось семейство? Ты женился?

— Чего ты так всполошился? Не бойся, если такое событие случится, то мимо тебя не пройдет… Ну, выросла немного семья, сам увидишь. Давай выкладывай: почему заволновался? Я же вижу. Или у тебя секреты завелись? Тебе, кстати, и самому пора бы семью завести.

— Заведу еще… — Анатолий сначала ослабил узел галстука, потом снял его совсем, повесил рядом с пиджаком. — Как-то неудобно говорить об этом, но ведь ты еще ни разу не был у меня дома, с тех пор как вернулся в Москву. Все-то тебе некогда, а теперь вот уезжаешь.

— Приеду… — заверил его Федор. — Ты до конца говори.

— Сестра у меня есть, Федя. Она добрая, хорошая девушка. Хотел тебя с ней познакомить, а теперь не знаю…

— Обязательно познакомишь! Вот приеду, и познакомишь. Скажи, чтобы, пока я не вернусь, замуж не выходила.

— Ты все шутишь.

— Почему, я серьезно…

Укладывать поленницы дров они закончили уже в полной темноте. Долго мылись холодной водой, поливая друг другу, потом пошли в дом.

Приложив палец к губам, осторожно ступая по старым скрипучим половицам, Федор повел Черникова к маленькой боковой комнатушке, приоткрыл дверь. Заинтригованный Анатолий заглянул через его плечо. Разметавшись на широкой кровати, крепко спал остриженный наголо худенький мальчишка.

— Заботу вот дал матери… — прошептал Греков. — Сергуня… Будет мне вместо младшего братишки, — он тихо прикрыл дверь. — Пойдем, чаем угощу.

— Ну, что нового? Как это дело с церквами? — поинтересовался Черников, садясь за стол у самовара. — Помог вам чем Диомид?

— Твоего попутчика поймали. Помнишь, ты мне рассказывал? Да, ты именно его тогда видел у дома Воронцова… Бывший жандармский ротмистр. Говорит сейчас без умолку. Жутко боится, что расстреляют, и рассказывает, рассказывает… А ночами пишет. Поспит немного — и опять к столу. Много интересного знает.

— А Юрий Сергеевич, Антоний?

— Антоний умер. По дороге в лазарет скончался. Ваня Дмитриев его в машине вез… А Саша Жуков погиб. Мечтал преступность ликвидировать и стать летчиком. Теперь уже не станет… Я иногда думаю, будут ли помнить о нас те, кто придет потом, поймут ли наши мечты, нашу жизнь? Нет, идеалы, конечно, останутся, но люди, наверное, изменятся. Они, потомки наши, будут сыты, обуты, одеты, не будут знать войн и тифа, голода и полевых лазаретов, может, и преступность ликвидируют, как мечтал Саша Жуков. Но поймут ли нас, тех, кто был до них? Не покажемся ли мы им какими-то наивными, что ли, или фанатиками?

— Нет, не покажемся. Поколение передаст поколению свою веру, честность, убеждения. Может, твой Сергуня достигнет того, о чем мечтал Саша Жуков, станет летчиком или полетит в стратосферу. Я уверен, что его жизнь будет лучше и чище нашей… Про Юрия Сергеевича ты, я вижу, молчишь. Что же, не стану расспрашивать, останусь со своими догадками и буду ждать, когда станет можно рассказать об этом. Очень бы хотелось написать книгу о всех вас: о тебе, о Викторе Петровиче, о Гене Шкуратове, Жоре Тыльнере, о погибшем Саше Жукове, об Айворе Яновиче… Да и о врагах тоже, чтобы все знали, какие они были, наши враги. Не буржуи с подкладным пузом из ваты, как их показывают комсомольцы из агитбригад, а настоящие, некарикатурные, враги нашей власти. Но больше, конечно, о вас.

— Героев из нас будешь делать? — усмехнулся Федор.

— Героизм зачастую лучше виден со стороны… Скажи хотя бы, какова судьба похищенных древних икон? Удалось их спасти? Молчишь. Значит…

— Ничто ничего не значит, друг мой Толя! Забудь пока обо всей истории, положи свои записи до лучших времен на дальнюю полку и жди… Помнишь, как у Шекспира: «Прошу вас всех — как до сих пор об этом вы молчали, так вы и впредь храните это в тайне…»

— «Гамлет», акт первый! Ты думаешь, у истории с иконами будет продолжение?

— Не знаю… Давай лучше пить чай!

* * *

Бывший хозяин роскошного кабинета в одном из петербургских особняков сидел в темном автомобиле, стоявшем в стороне от шумных портовых причалов. Брезгливо оттопырив нижнюю губу под ставшими уже почти совсем седыми усами, он пристально всматривался в морскую даль, держа в руке длинную горящую сигару.

В бухту медленно входил большой пароход, ведомый к причалу чумазыми портовыми буксирами.

Сунув сигару в рот, бывший хозяин роскошного кабинета не глядя протянул руку в сторону. Услужливый молодой человек в строгом костюме вложил в нее сильный бинокль.

— «Куин Элизабет»… — поднеся бинокль к глазам, прочел название парохода пожилой джентльмен. — Наш груз на нем, Чарльз?

— Да, сэр, — почтительно откликнулся молодой человек.

— Отменно, Чарльз, — продолжая рассматривать в бинокль пароход, процедил бывший хозяин роскошного петербургского кабинета. — Я всегда был уверен, что операция «Волос ангела» увенчается успехом!

— Да, сэр.

— Какие новости от моего старого друга? — опустив бинокль, пожилой джентльмен небрежно стряхнул длинный столбик серого пепла с сигары.

— Он прибыл в известный вам адрес на юге России, сэр. Вчера получено подтверждение.

— Хорошо… — выцветшие, некогда орехового цвета глаза пожилого джентльмена уперлись в лицо молодого человека. — Наверное, он сильно изменился за прошедшие годы… Когда-то, много лет назад, еще в Петербурге, я обещал ему встречу в моем имении. Да, Саггиль-кина-уббид — заклинатель, благословляющий Бога и царя…

— Простите, сэр? — не понял последней фразы молодой человек.

— Ничего, Чарльз. Это так, некоторые воспоминания… Распорядитесь, чтобы груз приняли со всей бережностью и доставили лично мне. Он стоит того. Новое задание для нашего, теперь уже общего, друга подготовлено?

— Да, сэр.

— В таком случае отправляйте ему инструкции. Операция «Волос ангела» должна продолжаться. И свяжитесь с экспертами аукционов. Посмотрим, кто больше предложит за трофеи моего старого друга. Я, пожалуй, поеду — нет нужды ждать, пока эта старая калоша пришвартуется. Не забудьте, иконы старых русских мастеров теперь на вашем попечении, Чарльз!..

* * *

Готовясь к отъезду, он много и напряженно работал: часами читал протоколы, изучал документы, внимательно наблюдал на допросах за поведением задержанных, особенно Юрия Сергеевича, стараясь поскорее впитать в себя его манеру говорить, курить, двигаться, в точности перенять все его жесты, характерные словечки, скопировать походку, улыбку, почувствовать себя старше, принять чужой облик и научиться думать и поступать так, как думает и поступает тот человек, которым ему теперь предстоит стать.

Вечерами Федор и Айвор Янович долго говорили, и эти беседы каждый раз были для Грекова похожи на строжайшие экзамены, с неожиданными каверзными вопросами, бесконечным проигрыванием всех возможных ситуаций, скрупулезной проверкой знания языка, мельчайших подробностей биографии Базырева — Глазова — Грира — Бакли, мгновенным и безошибочным узнаванием по фотографиям всех его знакомых, улиц и площадей городов, в которых тот хоть раз бывал или подолгу жил, проверкой знаний литературы о древних шумерах, уточнением деталей — например, какого цвета был ковер в кабинете петербургского особняка, где проходила последняя встреча Базырева с одним из руководителей разведки Империи в дни октября семнадцатого года, или — какого числа, в какое время встретился Базырев у церкви Симеона Столпника в Москве с доверенным лицом хозяина кабинета.

— Не торопись, не надо… — прихлебывая из стакана чай, щурил глаза Айвор Янович. — Ты вспоминаешь свою жизнь! Это ты промозглым, холодным ноябрьским утром пришел к церкви Симеона Столпника; ты высматривал в толпе знакомое лицо, ты крался следом за ним по кривым арбатским переулкам, внутренне дрожа и опасаясь слежки; ты получал от него на конспиративной квартире деньги и инструкции. Вспоминай, это все было с тобой! Зачем чеканить подряд любые подробности? Разве ты так расскажешь кому-нибудь о фронте, о своем побеге, когда был отдан под военно-полевой суд? Достаточно одной-двух ярких деталей, на первый взгляд неприметных, но очень точных, дающих понять, что никто другой, кроме тебя, их знать не может. Вспомни, к примеру, какое было лицо у доверенного человека хозяина кабинета, как он простуженно хлюпал носом, как угостил тебя на квартире настоящим кантонским чаем. Именно настоящим, а не какой-нибудь дрянью из сушеной моркови и вишневых листьев, вроде «чин-чи-пу». Научись действительно быть Базыревым, жить, как он, видеть все его глазами…

И Греков учился. Настойчиво, упорно, учился до тех пор, пока однажды Айвор Янович не улыбнулся удовлетворенно.

— Браво! Если бы я точно не знал, кто именно сидит сейчас передо мной, то мог бы принять тебя за Базырева. Очень точно нащупал его нутро, и правильно сделал, что попробовал идти не от внешней похожести, а от внутренней сущности. Это помогает и внешне стать похожим. Теперь могу представить тебя Феликсу Эдмундовичу. А потом в путь… Учти, Федор, порученное тебе дело архиважное и опасное.

Южный городок встретил Федора суматошной толчеей на вокзале, жарой, импровизированным рынком, раскинувшимся прямо у железнодорожных путей. Чем только там не торговали: связками темно-янтарной копченой рыбы, источавшей дразнящий запах, сладкими стручками перца, синеватыми луковицами, самодельными зажигалками из винтовочных гильз, крупными, румяными яблоками, прямо горкой насыпанными на мешковину у ног продавцов, обутых в веревочные сандалии с деревянной подошвой. Пробравшись сквозь шумную толпу, Греков вышел в город, побрел неспешно по теневой стороне улицы, застроенной одно- и двухэтажными домами.

На набережной Федор зашел в будку «холодного» сапожника — пожилого одноногого человека с бритой головой и огромными черными усами. Поставив у ног саквояж, присел на стул с сиденьем из ремней, снял ботинки и попросил сделать новые набойки. Усатый сапожник работал споро; не вынимая изо рта мелких гвоздей, он негромко рассказывал:

— Живут они во флигеле… Через две улицы отсюда. Напротив наши специально сняли квартиру, учти это… Ко мне больше не ходи, связь будешь иметь через табачную лавку, она одна в городе, не перепутаешь. Загляни туда сегодня, ждут… Если что срочное, то можешь послать соседского мальчишку, из той семьи, что квартирует напротив… Ну вот, получай свою обувку. И счастливо тебе…

Нужный ему дом, тот самый, куда рекомендовали обратиться на явке в Екатеринославе, Греков отыскал быстро.

Открыла загорелая девушка лет двадцати в простеньком сарафане.

— Вам сюда, — показала она на коридор, ведущий к веранде.

Решив ничему не удивляться, Федор прошел на веранду. Там за столом, заваленным кучей книг, сидел пожилой человек с аккуратной «чеховской» бородкой, одетый в полотняный костюм и вышитую украинскую сорочку. Перед ним стояли песочные часы и черная деревянная докторская трубка.

— Здравствуйте, — сняв шляпу, вежливо поклонился Греков.

— День добрый, присаживайтесь…

— Мне рекомендовали сменить климат, легкие что-то пошаливают, — произнося слова пароля, Федор смотрел доктору прямо в глаза. — Знакомые в Екатеринославе посоветовали обратиться именно к вам как к специалисту.

— Раздевайтесь, я вас посмотрю, — доктор взял картонную карточку и обмакнул перо в чернильницу. — Ваша фамилия?

— Глазов Евгений Владимирович, сорок лет. — Федор быстро разделся до пояса.

Пальцы у доктора оказались не по-стариковски крепкими, прохладными, удивительно чуткими. Простукав и ощупав пациента, он долго слушал через трубку, как Греков дышит, потом чертил на его груди квадраты, засекая по часам, за какое время исчезают на коже оставленные его трубкой розовые полосы.

— Легкие ничего, — вернувшись за стол, буднично сообщил врач, — а вот нервишки действительно стоит подлечить. — Это были слова отзыва на пароль. — Для начала я пропишу вам бром на ночь, морские купания, прогулки. Где остановились?

— Пока нигде, я только что с поезда, — надевая пиджак, сказал Федор.

— Рекомендую снять мансарду на Почтовой, в доме два. Там сдают с пансионом, хозяева милейшие люди. А в скором времени я вас сам навещу. Запомнили адресок?

— Да, спасибо. Что я вам должен?

— Обычно я беру за визит три рубля. Нет-нет, — предупредил доктор желание Грекова достать бумажник, — потом рассчитаемся, не к спеху. Вы же не на день-два приехали, так? Идите, устраивайтесь. И сегодня же купите себе панаму или соломенную шляпу: днем у нас сильно печет… Да, чуть было не забыл, хозяевам обязательно скажите, что вы от доктора Борилло.

В доме на Почтовой Федора ласково встретил подслеповатый чистенький старичок, проводил наверх, показал мансарду.

— Недорого, поверьте, совсем недорого… — бубнил старичок, часто моргая выцветшими глазками. — А уж мы с супругой вас и накормим, и бельишко постельное поменяем, и гостями не интересуемся.

— Хорошо, я согласен. — Греков заплатил ему за неделю вперед, попросил, если можно, приготовить на обед овощей и рыбы, разложил свои вещи, потом снова отправился в город.

Пока все вроде бы нормально: пришел по адресу, сказал пароль, услышал ответ. И товарищам успел дать знать о своем приезде. В кармане его пиджака лежат паспорт на имя Глазова, маленький плоский браунинг, с которым не расставался Базырев — Бакли, а деньги, привезенные с собой, Федор надежно спрятал, отодрав доски обшивки потолка мансарды и засунув в образовавшуюся дыру сверток. Доски он потом аккуратно поставил на место.

Ну, где здесь табачная лавка? Надо зайти купить папирос и сообщить, что обстоятельства несколько изменились: доктор Борилло не оставил его у себя, как ожидали товарищи, отправляя Федора из Екатеринослава в этот городок.

В лавке — прохладном сводчатом полуподвале, казалось, насквозь пропахшем сухим табачным листом, — Греков спросил у стоявшей за прилавком пожилой дамы в строгом темном платье папирос «Дружок» или «Дели».

— Вы приезжий? — полуутвердительно спросила дама. — У нас таких не бывает. Могу предложить «Сальве».

— Не очень крепкие? — улыбнулся Федор.

Сзади звякнул колокольчик на входной двери, в лавку вошел молодой парень в потертой матросской куртке, встал у прилавка рядом с Грековым.

— Айвор Янович прислал привет, — тихо сказал он. — Можете не опасаться, говорите свободно, продавщица наш человек.

— Поселили на Почтовой, два. Дайте связь, — ответил Федор, беря папиросы. — За мной никого?

— Нет. Дом возьмем под наблюдение, о связи подумаем, пароль остается прежний. Постарайтесь, чтобы они вас не изолировали. Чаще приходите за папиросами. Идите, я задержусь…

Выйдя на улицу, Греков огляделся: никого, даже нет прохожих, словно городок вымер в часы зноя. Похоже, что доктор Борилло предоставил ему полную свободу действий. Или это ловкий ход, усыпляющий бдительность приезжего, рассчитанный на притупление чувства опасности? А может быть, наоборот — хотят взвинтить нервы до предела, заставить выдать себя каким-либо неосторожным шагом, жестом, словом?

Вернувшись на Почтовую с обновкой — большой соломенной шляпой, Греков попросил согреть ему воды, помылся с дороги, отобедал, похвалив кулинарное искусство хозяйки дома — дородной седой старухи с крючковатым носом, назвавшейся Гликерией Николаевной, и поднялся к себе.

Потекли дни, похожие один на другой, как близнецы-братья: Федор вставал, пил чай, отправлялся на пляж, купался, загорал, заходил в табачную лавку за пачкой папирос, потом выпивал в подвальчике стаканчик молодого, чуть кисловатого легкого вина, обедал, спал, вечером гулял в небольшом городском саду.

Зашел доктор Борилло. Снова осмотрел Федора, ободряюще похлопал его по крепкому, уже покрывшемуся красноватым загаром плечу, взял шесть рублей за два визита — деньги, по местным ценам, немалые, — обещался зайти еще, присоветовав на прощанье уменьшить дозу брома. И ни слова о деле, которое привело сюда Грекова — Глазова…

В ту ночь Федор опять почти не сомкнул глаз — успевал выспаться днем, отдыхая после обеда. За полночь, услышав скрип половиц у лестницы, ведущей к его комнате в мансарде, он бесшумно встал, достал из-под подушки браунинг и притаился за дверью.

Кто-то тихо прокрался по ступенькам, остановился с другой стороны двери — Федор слышал сипловатое дыхание, — дверь тихо распахнулась, и в комнату вошел человек в длинном темном плаще с капюшоном.

Сделав шаг вперед, Греков оказался за спиной незнакомца и, уперев ему в левую лопатку ствол пистолета, шепотом приказал:

— Не двигаться!

— Не делайте глупостей! — ответил незнакомец по-английски. — Уберите оружие.

— Кто вы? — подталкивая незнакомца стволом браунинга, Федор заставил его сделать шаг вперед, ближе к окну, из которого падал свет луны.

— Я от давнего знакомого, называвшего вас Саггиль-кина-уббид, заклинатель, благословляющий Бога и царя. Ну, уберите оружие, — прошипел человек в темном плаще.

Греков отступил в сторону, не опуская браунинга.

— Повернитесь ко мне лицом и перейдем на русский язык. Не нужно, чтобы здесь слышали английскую речь.

Незнакомец обернулся, откинул скрывавший его лицо капюшон. Нет, этого человека Федор никогда раньше не видел, даже на фотографиях, которые показывал Айвор Янович.

— Спрячьте пистолет, — уже по-русски сказал он, — мы не враги, а коллеги. Не удивляйтесь, доктор Борилло только почтовый ящик, так сказать, дополнительная мера предосторожности. Все ваши письма, отправленные в Екатеринослав, попадали сначала к нему, а потом ко мне. Простите за необычный визит, но так лучше, мне еще предстоит здесь жить и работать.

— В этом городе? — Греков присел на стул.

— Не имеет значения… — пригладив ладонью небольшие темные усы, усмехнулся ночной гость. — Для вас операция «Волос ангела» заканчивается, дальше ее поведут другие. Уже подготовлен ряд исполнителей из бывших врангелевских офицеров. Деньги привезли?

— Хотите их получить? — Федор не стал скрывать иронии. — Не слишком ли вы торопитесь? Почему я обязан вам верить?

— Резонно, — снова усмехнулся незнакомец. — А вы прекрасно выглядите для своего возраста.

— Правильный образ жизни и здоровый климат России, — с безразличным видом пожал плечами Греков. — Я весь внимание. Докажите свои полномочия, — напомнил он.

— Ваши новые документы… — ночной гость бросил на стол пачку бумаг и аккуратно положил поверх них уже знакомую Федору пятирублевую царскую ассигнацию. — Сверите номер? Или помните его наизусть? Встреча в имении вашего давнего знакомого несколько откладывается. Приказано и дальше оставаться в России.

— Но я выполнил все задания… — Греков поиграл желваками. Немного помедлив, пододвинул к себе документы. — И был вправе рассчитывать…

— Остаться здесь требуют интересы империи, — жестко сказал незнакомец. — Надо поехать в Среднюю Азию. Там назревают важные события, и, кроме того, у нас есть сведения, что туда устремляют свои взгляды спецслужбы Германии. Большевики начали налаживать дипломатические и торгово-промышленные отношения с немцами — вспомните Генуэзскую конференцию, договор в Рапалло. А немецкие фирмы всегда были связаны с военными.

— Наши политики вновь считают Германию серьезным противником? — презрительно скривил губы Федор.

— Поверьте, у многих из них отменное политическое чутье, мы с вами еще будем свидетелями международных катаклизмов, виновницей которых станет Германия, — заверил гость. — Давайте деньги. Мне поручено выразить вам благодарность и сообщить об увеличении денежного содержания в два раза. Одновременно поздравляю вас с высокой наградой Империи. Она будет вручена вам по возвращении. — Он встал и церемонно пожал руку Грекова.

— Благодарю… — сдержанно поклонившись, сказал Федор. — Деньги сейчас получите. Но я должен иметь новые инструкции.

— Получите их на месте. Кстати, чем вы все эти годы занимались легально? Теперь ведь вся Россия где-то служит.

— Специализировался по литературно-художественной части.

Греков встал, вскрыл свой тайник и вынул сверток с деньгами. Отдал его незнакомцу. Тот, прикинув вес свертка, удовлетворенно улыбнулся:

— Мы можем ждать новых денежных поступлений?

— Я оставлю вам надежный адрес в Москве, — заверил его Федор. — Там живет мой человек, который не был непосредственно связан с акциями в церквах. Можете к нему обратиться.

— Хорошо. Когда прибудете в Среднюю Азию, тоже постарайтесь заняться археологией, литературой, искусством и свести близкие знакомства с националистически настроенными местными деятелями, особенно с выходцами из феодальной среды. Надо всячески поддерживать и раздувать их сепаратистские настроения. Учитывая нарастающий размах басмаческого движения, которое мы намерены поощрять всеми возможными мерами, готовьтесь к серьезной работе по отрыву Средней Азии от России. Не забывайте, что от Средней Азии до наших колоний всего один шаг! Можете полностью довериться тамошнему хозяину явки, он укажет вам, на кого в первую очередь стоит опереться в работе. Ваша основная задача — подготовить почву для создания послушного нам кабинета националистического правительства, готового в случае свержения советской власти в Туркестане обратиться к Империи за политической и военной помощью. Запоминайте адрес явки и пароль…

Проводив гостя, Греков вернулся к себе, подошел к окну, вгляделся в ночную темноту. Вот мелькнула во дворе тень — незнакомец вышел на улицу, быстрым шагом направился к набережной. Заметив, как от стены дома напротив отделилась знакомая тень и неслышным призраком скользнула следом за уходящим, Федор удовлетворенно улыбнулся.

* * *

И вот теперь, спустя несколько дней после визита ночного гостя, Федор, проснувшись, лежал с закрытыми глазами и чутко прислушивался к звукам дома — отсчитывающей время хриплой кукушке на старых часах, протяжному скрипу половиц около лестницы, ведущей к дверям его комнаты в мансарде.

Позавчера, следуя своим неизменным маршрутом, он зашел в табачную лавку и передал шифрованную записку о содержании беседы с ночным гостем, а вчера, вновь зайдя в полуподвальчик за папиросами, получил приказ ехать. Ехать в Среднюю Азию.

Когда он вернулся в дом на Почтовой, там его уже ждал доктор Борилло. Передал Грекову объемистый пакет из плотной бумаги и церемонно откланялся.

Поднявшись после обеда к себе, Федор вскрыл пакет. Там лежали железнодорожный билет, стопка фотографий, три пачки денег и брошюрка о Согдийском царстве.

На фотографиях были остатки циклопических построек средневекового Мерва, величественный мавзолей султана Санжара, замок Кыз-Кала, архитектурные шедевры Бухары и Самарканда.

Греков долго разглядывал фотографии, листал тонкие странички брошюрки. Но ни на минуту его не оставляли мысли о Москве, о матери, об оставшемся с ней мальчике. И прощальный разговор с Черниковым, когда он отшутился в ответ на предложение Анатолия познакомить его со своей сестрой.

Когда оно теперь будет, возвращение в родную Москву? Когда он теперь сможет пройти по своим Большим Каменщикам, мимо старого, построенного из темно-красного кирпича здания пожарной части, мимо толстых белых стен Новоспасского монастыря, войти во двор со старым тополем, на который когда-то привешивал ему качели отец, ступить ногой на траву своего детства — неистребимый спорыш, подняться по ступенькам крыльца, тихо стукнуть в окно и, услышав за дверью знакомые шаги, сказать:

— Это я, мама…

Надо вставать, собирать вещи. Выпьет чаю, сходит на море, окунется на прощание, зайдет в табачную лавку, чтобы увидеть того, кто поедет с ним в одном вагоне поезда, охраняя и незаметно сопровождая его в далеком пути.

Свистнет паровоз, гулко ударит колокол, прикрепленный к стене станционного здания, лязгнут сцепы, застучат по рельсам колеса, унося его все дальше и дальше в неизвестное.

Что ждет его там, в далекой Средней Азии? К каким новым схваткам с врагом надо готовиться? Как сложится его дальнейшая судьба — судьба одного из бойцов незримого фронта, где не бывает перемирий?

Федор встал, не обуваясь, прошлепал босыми ногами по теплым доскам пола к окну, дернув шпингалет, толкнул некрашеные рамы, впуская в комнату свежий ветер с моря. Прищурившись, посмотрел на яркое, южное солнце, щедро согревавшее землю.

Начинался новый день…

Вместо эпилога

Погожим утром одного из августовских дней 197… года профессор Джордж Глабарис остановил свою машину у ворот особняка в пригороде Мэдисона.

Пока отползала в сторону изящная решетка ворот, профессор успел бегло рассмотреть дом, прятавшийся в тенистом саду, — здание из тесаного белого камня, широкие окна, прикрытые жалюзи от уже начинающего припекать солнца, ровно подстриженная лужайка перед фасадом, похожая на небольшое футбольное поле. В стороне, за густыми кустами ухоженного сада, блестела вода большого открытого бассейна.

Вышколенный слуга встретил профессора у дверей, помог выйти из автомобиля.

— Вас ждут…

Он повел Глабариса в глубь дома, через анфиладу прохладных, обставленных старинной мебелью комнат, неслышно ступая по навощенному паркету.

Хозяин особняка — совершенно седой, поджарый, в белой рубашке из дорогого тонкого полотна и легких темно-синих брюках — поджидал гостя в своем кабинете. Радушно улыбаясь безупречной фарфоровой улыбкой, он вышел из-за стола и, сделав несколько шагов навстречу профессору, подал ему руку. Ладонь у него была сухой и крепкой.

— Рад видеть вас у себя, профессор. Благодарю, что откликнулись на мое приглашение. Как добрались?

— Вполне нормально.

Слуга вкатил в кабинет столик на колесиках с бокалами и бутылками, серебряным ведерком со льдом, коробками дорогих сигар. Поклонившись, вышел.

— Прошу… — хозяин, взяв Глабариса под руку, подвел его к креслам. — На улице несусветная жара, а кроме того, в саду нас сразу же атакуют мои внуки и не дадут толком поговорить, — он снова улыбнулся. — Поэтому, если не возражаете, останемся здесь.

— Как вам будет удобнее, — согласился профессор, усаживаясь в глубокое кресло. Хозяин особняка был очень богатым человеком, и, если ему нравится беседовать с гостем в своем кабинете, стоит ли настаивать на обратном? Тем более что здесь действительно прохладно, а хорошо продуманная деловая обстановка не раздражала глаз.

— Мне рекомендовали вас как специалиста… — хозяин наполнил бокалы, бросил в них серебряными щипцами по нескольку кубиков льда, протянул один Глабарису. Тот взял, поблагодарил.

— Речь идет о коллекции Джереми Кеннона, — продолжил хозяин, отпив из бокала, — коллекции старинных русских икон, некогда вывезенных из России в Европу. Джереми еще в двадцатые годы перекупил ее за бешеные деньги на аукционе в Лондоне и привез в Штаты. Часть этой коллекции после смерти Кеннона попала в кафедральный собор в Вашингтоне. Другая, большая часть находится в частных руках. По моей просьбе с ней недавно ознакомился профессор Джон Болт, основатель Института современной русской культуры в Блю-Лагунь в Техасе. Знаете такого?

Внимательно слушавший Глабарис кивнул утвердительно. Еще бы ему не знать Болта!

— В настоящее время владельцы коллекции намерены устроить торги. Не скрою от вас, профессор, я тоже решил принять участие в продаже этой коллекции. Скажу по секрету, поскольку доверяю рекомендациям, данным вам уважаемыми мною людьми, что продажа будет произведена через иных лиц. Если хотите — назовите их подставными. По ряду причин я не желаю связывать свое имя с аукционом. Имя, но не деньги, профессор! Уже подготовлен каталог. Его любезно взялся составить эксперт фирмы «Сотби» Джеральд Хим. Вас же хочу просить написать предисловие к каталогу. Оплата вашего труда не будет в зависимости от продажной стоимости икон. Но если удастся отдать их по максимальной цене, то вы можете рассчитывать на некоторую премию. Согласны?

Глабарис задумчиво поболтал в бокале остатки виски с полурастаявшими кубиками льда, прислушиваясь, как они тихо позванивают, ударяясь о хрустальные стенки высокого стакана. Предложение было неожиданным — профессор только начал работать над книгой. Отказаться, сославшись на занятость, и вернуться домой, к оставленной рукописи? Но таким людям, особенно когда они сами приглашают тебя, не принято отказывать. И почему, собственно, нужно думать об отказе? Заработать хорошие деньги, практически не прилагая к этому никаких усилий, а только осмотрев коллекцию? Это же прекрасно! Риска нет, коллекция старинных икон, принадлежавшая Джереми Кеннону, весьма известна, и не одно поколение экспертов и искусствоведов восхищалось ею на протяжении почти пятидесяти лет. Разве он, в свою очередь, не сможет найти громкие слова для ее восхваления? Нет, решено.

— Я согласен, — профессор поставил стакан на край стола. — Однако прежде чем приступить к работе, я хочу осмотреть коллекцию.

— Конечно, конечно, — засиял фарфоровой улыбкой хозяин. — Это можно сделать не откладывая. Но у меня есть к вам одно маленькое условие.

— Какое? — насторожился Глабарис.

— Пустяк… — небрежно махнул рукой миллионер. — Не упоминать моего имени. Напишите, например, что видели ее в нашем университете или еще где-нибудь. Идет? А чек за предисловие вы получите после знакомства с шедеврами. Текст должен быть готов через три дня…

* * *

Вечером Глабарис гнал свой автомобиль по широкому шоссе на запад. В бумажнике лежал полученный чек — сумма стоила того, чтобы вывернуться наизнанку, расхваливая и без того прекрасные творения безвестных мастеров из далекой России, которые должны быть вскоре выставлены на аукцион.

Но зачем терять время? Это те же деньги. Ехать долго, и вполне можно успеть вчерне набросать некоторые мысли.

Профессор закурил сигарету, привычно пошарив рукой на приборном щитке — дорога шла под уклон, за которым был достаточно крутой поворот, поэтому он внимательно смотрел вперед, — выключил тихо мурлыкавший магнитофон, вынул кассету. Вставил чистую и включил на запись.

«…Некоторое время назад я имел честь быть приглашенным профессором факультета истории искусств Висконсинского университета в городе Мэдисон…»

Вроде ничего получается начало? Глабарис сунул сигарету в пепельницу и продолжил:

«…Мои друзья таинственно поведали мне о несметных сокровищах, которые сразу захватили мое воображение. Это было так, как будто я вошел в подземный склеп времен Древнего Рима и предстал перед потрясающими, чудесным образом сохранившимися картинами. Картины? Нет, на самом деле это была сама святость, сияющая в полутьме. Лики на иконах были темные, некоторые потрескались, другие послужили пищей для червей. Но пронзительные глаза их были как живые.

Я боялся притронуться к этим сокровищам…»

Действительно, неплохо получается. Если наговорить целую дорожку на кассете, то можно считать предисловие почти готовым. Потом останется отдать машинистке перепечатать, отредактировать и передать в контору издательства.

Глабарис довольно хмыкнул, закурил новую сигарету и включил подфарники — быстро темнело.

* * *

Через два месяца после поездки Глабариса в Мэдисон жена принесла ему в кабинет, где он работал после обеда над рукописью своей книги, ворох свежих газет. Молча положила перед ним листы с отчеркнутыми ярко-желтым фломастером заметками.

— Что это? — непонимающе уставился на нее профессор. В его доме все прекрасно знали, что нельзя нарушать покой главы семейства, когда он уединяется для работы в своем кабинете, и тем не менее постоянно пытались это сделать. — Неужели нельзя подождать, пока я освобожусь?

Он брезгливо сдвинул газетные листы с лежавшей на столе рукописи. Потом все эти газетные писания, потом.

— Прочти! — жена снова настойчиво подсунула ему газеты. — Это об аукционе.

— Да? — Глабарис, протянув руку, взял лежавшую сверху газету. В глаза бросились жирно набранные строки заголовка: «Скандал на аукционе!»

Заинтересовавшись, он быстро пробежал заметку, все больше и больше бледнея по мере чтения.

«Скандал разразился неожиданно. В самый разгар торгов эксперт фирмы „Готтлиб“ представил неопровержимые данные радиоуглеродного анализа старинных русских икон из выставленной на продажу знаменитой коллекции Джереми Кеннона. По просьбе его фирмы, намеревавшейся приобрести большую часть коллекции, кафедральный собор, где хранилась часть икон, не подлежащих продаже, предоставил ряд из них для проведения экспертизы с использованием новейших достижений науки. Как выяснилось, все иконы из коллекции Кеннона, некогда приобретенной в Европе, оказались прекрасно выполненными и искусно состаренными копиями, изготовленными в двадцатые годы нашего столетия. Несколько поколений экспертов и маститых искусствоведов, восхищавшиеся этими произведениями на протяжении почти пятидесяти лет, теперь выглядят абсолютно несостоятельными. Фирма „Сотби“ оставила своего бывшего эксперта Джеральда Хима без работы. Коллекция снята с продажи…»

Профессор бросил газету на пол и закрыл лицо руками…

* * *

Бывший полковник Эймос Стивенс слушал профессора Глабариса, удобно развалившись в плетеном кресле на широкой веранде своего дома. Со стороны казалось, что больше всего его занимает не рассказ профессора, а рассматривание ярко начищенных туфель из мягкой кожи на своих далеко вытянутых вперед тощих ногах.

Время от времени он тихонько поглаживал левой рукой с темными старческими пятнами на тыльной стороне ладони коротко остриженную седую голову. Пальцами правой он легонько постукивал по подлокотнику плетеного кресла.

— Перестань стучать! — не выдержал донельзя взвинченный свалившимися на него неприятностями Глабарис. — Тебя что, не интересуют мои проблемы? Я могу не рассказывать…

— Почему же. Занятная история, — лениво откликнулся бывший полковник. — Очень занятная.

— Да?! — обиженно фыркнул профессор. — Для тебя это только занятная история, не более, но представь на минуточку, каково мне, написавшему предисловие к этому проклятому каталогу? Вот, полюбуйся, — он развернул перед лицом Стивенса газету. — «Профессорская вакханалия вокруг русской культуры!» Это и обо мне, между прочим.

— А-а… — пренебрежительно отмахнулся Эймос, — пошумят немного и успокоятся. Потерпи недельки две, потом все забудут. Скандал на аукционе перекроет новая сенсация, и ты опять будешь прилежно строчить свои статейки.

— Эймос, не в этом сейчас дело: я хочу понять, что произошло? Кто кого так жестоко надул? Неужели мне показали подлинники, а потом быстренько сделали копии и выставили их на аукцион? Не могли же пятьдесят лет подряд ошибаться столько видных экспертов?

— Почему не могли? — повернул к нему загорелое морщинистое лицо Стивенс. — Насколько я уяснил для себя, точно установлено, что иконы написаны в двадцатые годы нашего столетия. В Европе, откуда их привезли, это могли сделать только русские.

— Черт возьми! Ты думаешь?..

— Э-э-э… Думают профессора, а старые вояки вроде меня просто сопоставляют факты, — старик взял из коробки, стоявшей на столике, сигарету без фильтра, прикурил, с удовольствием выпустив клуб едкого табачного дыма. — Ты знаешь, что во время войны с Гитлером я служил в разведке и контактировал с британской секретной службой?

— Ты раньше никогда не рассказывал об этом, — удивленно поднял брови Глабарис.

— Разве? — притворно удивился бывший полковник. — Значит, я запамятовал… Так вот, мне приходилось бывать в Европе с группами коммандос, принимать участие в их подготовке. Я даже видел русских на Эльбе. Интересные ребята… Но я не об этом. В сорок третьем году мне довелось работать вместе с одним британцем, много лет прослужившим в разведке Империи. Кажется, его звали Чарльз. Не помню фамилии, — хитро улыбнулся Стивенс, — да и зачем она тебе, искусствоведу? Этот парень рассказывал мне — надо сказать, что мы с ним очень сдружились, хотя он был старше меня — об операции «Волос ангела», которую проводила в России «Интеллидженс сервис». Как раз в двадцатые годы.

— Какое странное название — «Волос ангела». Что оно означает?

— Не знаю… — пожал плечами старик. — Эту операцию задумал и проводил бывший шеф Чарльза, который еще до революции, при царе, долго жил в России, кажется, даже в самом Петербурге, представляя там интересы английской разведывательной службы. У него, судя по рассказам Чарли, было много странностей: он интересовался древними шумерами, уединившись в своем имении, годами писал мемуары, а потом их сжег, чтобы никто не мог прочесть. Странный человек, умерший еще перед Второй мировой войной. Хотя в разведке для человека непосвященного многое на первый взгляд кажется странным. Мой приятель Чарли встречал вместе со своим шефом русские иконы, прибывшие на пароходе «Куин Элизабет». Человека разведки Империи, который их добыл в России, шеф Чарльза всегда называл «мой старый друг». Именно моему знакомому, старому доброму Чарли, его шефом было поручено связаться с экспертами аукционов и принять меры к продаже икон, что он и сделал.

— Бог мой, Эймос, но при чем же здесь русские?

— Терпение, мой друг, терпение. Из тебя никогда бы не получился разведчик: ты так нетерпелив. Хотя я вполне понимаю тебя. Итак, при чем здесь русские? Человек разведки англичан, которого шеф Чарльза всегда называл старым другом, так и не вернулся из России. Были сведения о том, что по завершении первого этапа операции он благополучно прибыл в нужный адрес и приступил к выполнению нового задания. Время от времени из России поступали донесения о его выполнении, а потом вдруг провалилась разом вся разведывательная сеть англичан. Вся, понимаешь? В те же годы русские заманили к себе террориста Савинкова, поймали известного агента английской разведки Сиднея Рейли… Улавливаешь? Видимо, им удалось внедрить в английскую разведывательную сеть вместо «старого друга» — своего человека, а чтобы не возникло никаких подозрений у противника, русская разведка позволила отправить за рубеж похищенные иконы. Но не настоящие древние шедевры, а прекрасно изготовленные и специально состаренные их копии. Вот так. Обрати внимание, часто пишут о том, как дотошно русские ищут и добиваются возврата всего того, что связано с историей их родины — Янтарной комнаты, например. Они разыскивают украденные немцами из музеев картины, книги, но ни разу не поднимали вопроса об этих иконах. Ни разу! Не очень похоже на них, правда? Значит, знали, что они представляют собой на самом деле?

— Но ведь это было столько лет назад, Эймос! Больше полвека прошло, — простонал Глабарис. — Тьма времени все скрыла, о чем ты говоришь?!

— Ну и что? — старик усмехнулся. — Разведка и контрразведка были всегда, даже тысячу лет назад, а что уж какие-то полвека. Правда, я не могу ручаться тебе за полную достоверность рассказанного, поэтому пусть лучше все останется между нами. Хорошо? Вот и прекрасно.

— А что ты сам думаешь о русских?

— Я видел их во Франции. Они храбро дрались в маки. И те, что бежали из лагерей немцев, и те, что когда-то бежали из России; я видел их армию на Эльбе, в непривычной нам форме, с орденами и медалями. Они были надежными союзниками, Джордж. Без них не удалось бы сломать хребет Гитлеру. И я всегда был уверен: они неплохие ребята, что бы о них ни писали наши щелкоперы. Часто мне жаль, что давно прошло то время, когда мы бок о бок дрались с общим врагом, и жаль не потому, что тогда я был молод, а потому, что вместе, после войны, мы могли бы сделать мир прекрасным… Что же касается икон и этой старой операции «Волос ангела», то вора, протянувшего руку к национальным сокровищам, всегда наказывали. Не правда ли, Джордж?

Глабарис молчал. Он смотрел, как медленно опускается за горизонт раскаленный шар солнца, чтобы пройти над огромным океаном и подняться, уже утром следующего дня, над далекой и загадочной для профессора страной по имени Россия.

Примечания

1

Распутин.

2

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 26, с. 282–285.

3

Академик М.М. Ковалевский скончался в 1916 году.

4

Распутин, бравший взятки за содействие в назначении на высокие посты.

5

Все даты даны по старому стилю.

6

Официально продажа спиртного была в то время запрещена.

7

Список дается в основном по собственноручной записке английского шпиона Сиднея Рейли, планировавшего ограбления советских музеев.

8

Взломщики сейфов (жаргон.).

9

Приспособление для рассверливания сейфов (жаргон.).

10

Рычаг с резаком для вскрытия сейфа (жаргон.).

11

Банковская упаковка денег в обклейке (жаргон.).

12

Барышник, скупщик краденого, маклер на черном рынке (жаргон.).

13

Золото (жаргон.).

14

Бумажник (жаргон.).

15

Прозвище выпускников Павловского юнкерского училища.

16

Так называли выпускников Александровского юнкерского училища.

17

Обиходное название царской купюры сторублевого достоинства с изображением Екатерины II.

Content

Веденеев Василий Владимирович
«Волос ангела»

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Вместо эпилога

Примечания