Трусов Сергей

Треугольник на сером фоне

Сергей Петрович Трусов

Треугольник на сером фоне

Фантастический рассказ

В книге - фантастические рассказы. Через необычные, причудливые и фантастические приключения героев автор дает глубокий анализ реальным жизненным явлениям, ставит различные проблемы взаимоотношений между людьми, увлекает юного читателя в мир познания и романтики, заставляет его задуматься над вопросами настоящей жизни.

Порой, в одиночестве, мне начинало казаться, будто я не один. По вечерам, в прихожей, где выключен свет, стоял кто-то. Он даже не очень тщательно прятался - мне удавалось заметить часть рукава, носок ботинка, а то и услышать осторожный вздох. Видения эти и звуки были мимолетны, и через мгновение я уже не был уверен в их реальности. Я гнал от себя нелепые мысли, но потом, громко кашлянув, поднимался из кресла и, шлепая ногами, шел на кухню и обратно, зажигая везде свет. Не помогало. Невидимый кто-то успевал скрыться в ванной. Доходило до того, что я заглядывал под диван, открывал шкаф и ворошил одежду на вешалках. В конце концов возвращался в кресло к отложенной книге. Посмеиваясь, перелистывал страницы, как вдруг краешком глаза улавливал быстрое движение за шторой.

Я понимал, что все это глупо. В квартире никого нет. Однако чем больше себя убеждал, тем сильнее хотелось проверить. Разум противился очевидному и толкал на бессмысленные поиски. Действовал безошибочно и коварно, задевая потаённые струны страха, а если я упорствовал, то прямо намекал, что кто-то стоит у меня за спиной, и тогда уж я оглядывался. Естественно, никого там не было, но разум продолжал безумствовать, рождал все новые подозрения, как ловкач-детектив запутывал следствие, поскольку сам же и был злоумышленник. Это могло показаться занятной игрой, если в ней не участвовать, а наблюдать со стороны. Я же участвовал, ибо таковы правила, и не мною они установлены.

Думаю, не мне одному знакомо подобное чувство. Едва стемнеет, как фантомы населяют твое жилище, прячутся в укромных местах, шепчутся, что-то замышляют. Их не видно, но они здесь, и чем больше о них думаешь, тем хуже для тебя. Страх - потребность интеллекта, и если нет реальных причин, включается воображение. Звучит, быть может, странно, но иначе не объяснить интерес человека ко всему, что хоть немного пугает. Вспомните, как в детстве вы с замиранием сердца слушали жуткие небылицы. А сказки? Выбросьте из них дремучие леса, топкие болота, колдуний, леших и домовых - и что останется от этих сказок? Красавица и та спит беспробудным сном, похожим на смерть, а Иван Царевич вот-вот, кажется, сгинет безвозвратно. Так, может, оттуда все и повелось? Разбередив душу однажды, обрекаешь ее на вечную жажду трепета? Или спрос существовал с самого начала, оттого и бередить сладко? В конце концов нет разницы, что появилось раньше. Эмоции требуют выхода, а страх одна из них. Мы все имеем право на испуг.

Вот, приблизительно, так я объяснял себе свою настороженность. Не скажу, чтобы визиты невидимых гостей сильно досаждали, но я решил от них избавиться. Наверное, любопытства ради пожелал сразиться с самим собой и совершить никому не нужный подвиг.

В тот же вечер я запретил себе отвлекаться на подозрительную возню за спиной. Вызов был принят, и мне задышали в затылок. Слабое движение воздуха шевелило волосы, щекотало кожу, но я выдержал. Тогда началось на кухне. Кто-то на цыпочках сделал пару шагов и затих, не решаясь выглянуть. Я скосил глаза, не в силах предпринять что-либо большее. Скрипнула половица, что-то звякнуло. В общем, спас меня телевизор. Фальшивая мелодрама притупила все чувства, тем самым доказав, что такие фильмы тоже нужны.

Утро принесло облегчение. Кажется, я видел неприятный сон, но, проснувшись, забыл его. Кухня, таившая вчера столько опасностей, выглядела мирно и безобидно. За стеной гремели посудой, разговаривали. Потом все звуки исчезли. Я сидел у окна, попивал кофе, как вдруг - тишина. Только странный какой-то, далекий шум...

...нарастая, перешел в грохот так неожиданно, что я вскочил, а он запульсировал в ушах, забухал по черепу, вдребезги разнес чашку...

На полу, в лужице кофе, валялись фарфоровые осколки. Тупой перестук в голове превратился в обычное тиканье. Домашний бухгалтер времени стоял на кухонном шкафу и добросовестно тюкал чем-то у себя внутри. И сколько на него ни пялься - ничего сверхъестественного. Осторожно, словно бомбу, я повертел будильник в руках и поставил на место. Взглянул на разгром под ногами - и меня потянуло на воздух, к людям, в городской шум.

* * *

Выходной день кроме прочих целебных свойств способствует наведению порядка в мыслях. Будни держат в напряжении: несешься по наезженной колее и ошалело вертишь головой - куда это я мчусь? Вроде туда, куда надо, но потом в такую тьмутаракань занесет, что назад бы готов, да поздно, и выбираешься второпях, вслепую, трясясь и дергаясь от езды по ухабам. В автопробеге по бездорожью участвуют все - даже те, которые сидят и ничего не делают. Пришел, сел, смежил веки - долго ли протянешь? И точно - чуть освоился, как заурчал мотор и брызнули из под колес ошметки грязи. А окружающие чихают в бензиновых парах. Отсюда стресс, нервозность, навязчивые идеи, и срочно требуется два выходных, чтобы все это перелопатить.

Я сидел в скверике, вдыхал сентябрьский воздух и убеждал себя в том, что просто переутомился на работе. Безобидное тиканье будильника затронуло какие-то процессы в подсознании и вызвало слуховую галлюцинацию. Резонанс явление известное, из-за него рушатся даже мосты. Я все разложил по полочкам, смущало лишь странное совпадение. Раньше ничего подобного со мной не происходило, а стоило воспротивиться козням призраков, как тут же последовал ответный удар. Может, все и не так, но от этой мысли становилось не по себе. Действительность воспринималась, как полотно сюрреалиста - в искаженных пропорциях, с намеком на присутствие потусторонних сил. Я рассуждал совершенно серьезно, хотя и понимал, что это похоже на бред. Обычным вещам давал нелепое толкование, сознавая его абсурдность, но в то же время и свою беспомощность. Порывы ветра объяснял взмахами крыльев невидимых тварей, а шелест листьев - шажками зыбких теней. Кто-то хозяйничал в моей голове, как в собственном доме, вознамерившись вызвать там полный хаос. Опомнившись, я вскочил и зашагал прочь из пустого сквера...

...шел по оживленным улицам, лавировал в толпе, изображал энтузиазм субботней суеты. Не выделялся, занимал очередь, тянул шею, демонстрируя озабоченность и любопытство. Вел себя, как разведчик с другой планеты, пока не увидел в витрине восковое лицо с гримасой ожесточения и фальшивого оптимизма. Лицо оказалось моим, и я свернул в глухой переулок...

Тропа войны вывела меня к перекрестку. Лихорадка прошла, и я не знал, что предпринять дальше. Одна дорога, мощенная брусчаткой, шла круто вниз и упиралась в сквер, подобный предыдущему. Другая проходила мимо школы, в которой я не учился, а дальше виднелись дома, в которых не жил. Третья вела назад, а поперек четвертой высился забор. Идти было некуда.

- Сигаретку не дашь?

Я дернулся и обернулся. Передо мной стоял низенький крепыш в мятых брюках и пиджаке поверх зеленого свитера. Глаза его хитровато лучились, а сам он смахивал на тряпичный абажур.

Я протянул пачку. Человек-настольная лампа ловко выдернул сигарету, крутнул ее в пальцах и сунул за ухо.

- А пятнадцать копеек?

Ситуация стала проясняться. Я осмотрелся по сторонам в поисках дружков вымогателя. Никого не обнаружил, и это показалось странным. Ханыга мог, конечно, воображать все, что ему угодно, однако для грабежей и уличных драк одной наглости маловато. Я был выше ростом и шире в плечах, но, правда, не светился тусклой радостью собственного превосходства.

- Пошли, - сказал он, получив монету, и решительно зашагал по улице, ведущей вниз.

Не зная зачем, но я поплелся следом. Коротышка меня огорошил, застал врасплох, подчинил своей воле. Я глядел ему в спину, гадая, чем все это закончится. Предложит распить бутылку? Заведет к уголовникам? Вытащит за углом нож и снова чего-нибудь попросит? В общем, я попал в дурацкое положение, из которого надо бы выбираться, да нет ни сил, не желания.

Так мы и шли. Молча, неизвестно куда, но с надеждой, что где-нибудь окажемся. Наше движение приобрело глубокий смысл, временно скрытый от нас обоих, и я проникся симпатией к своему попутчику. Цель далека и туманна, но мы достигнем ее, преодолев множество препятствий.

Когда мы достигли развилки улиц, из-за поворота вышел и протопал мимо курсант военной школы. Шапка, черная шинель, брюки с лампасами. Коротышка стал как вкопанный, провожая взглядом молодцеватую фигуру. Я машинально сделал то же самое.

- Это сам-мые надежные люди, - произнес ханыга тоном необыкновенно прозорливого человека.

Потом глянул на меня снизу вверх и добавил:

- Это я тебе говорю.

Я не понял, в чем смысл неуместного заявления, но мне стало грустно. Очарование бессмысленной ходьбы исчезло. Я стоял и думал, какие мы непохожие - трое путников на пустынной улице. Даже обувь у нас разная, а она многое говорит о своем ходоке. Курсант бодро впечатывал в тротуар каблуки уставных ботинок, и создавалось впечатление, что это они ведут его ровной походкой в нужном направлении. В таких ботинках сомневаться и выбирать ни к чему. Ханыга - мой странный попутчик - располагал кедами, надетыми на толстые шерстяные носки. Стоял в них крепко, выглядел уверенно, и казалось, готов хоть на край земли. На мне же были жиденькие туфли на тонкой подошве. Ходил я в них шатко, боясь поскользнуться, черпануть воды или наступить на шнурок. Ясно, что мы не годились для совместных походов, а если бы решились, то это была бы иллюстрация к басне Крылова. К сожалению, наш треугольник оказался фигурой неустойчивой и никому не нужной.

Я взглянул на ханыгу, надеясь узреть отголоски собственных дум или хотя бы намек на соучастие. Крепыш, выставив челюсть, одобрительно щурился вслед курсанту. Несомненно, встреча произвела на него впечатление, но он, наверное, мыслил иными категориями, так что я ничего не смог прочесть на его пожеванном лице. Похоже, он просто забыл про меня, едва почувствовав, что наши пути разошлись.

Я отошел в сторону и двинулся дальше один. Пересек улицу, взошел на мостик, ведущий в парк, и здесь оглянулся. Курсант был уже далеко и шпарил, как черный быстроходный катерок. Ханыга стоял на прежнем месте, словно маяк на утесе. Он явно пользовался дурной славой у мореходов, но относился к этому философски - корабли плавают для того, чтобы разнообразить скучный морской горизонт. Повернувшись ко мне, он ухмыльнулся и блеснул чем-то во рту. Наверное, золотым зубом.

...и вновь я брел по парку, зарываясь ногами в листья, как айсберг в волны океана. Лишь небольшая моя часть виднелась на поверхности, а остальное уходило в какую-то мрачную недосягаемую глубину. Ветер холодил лицо, и воспаленные глаза остывали, превращаясь в прозрачные льдинки. Я покрывался ледяной броней и флегматично взирал изнутри на искаженный внешний мир, искрящийся блеском снежинок. Мой путь лежал на север, в холод и оцепенение...

* * *

Люди все время куда-то бегут. Спешат и суетятся, боясь опоздать, не успеть, упустить или явиться к шапочному разбору. На зарядку от инфаркта, на работу за окладом, в магазин за дефицитом, из тюрьмы на волю, от себя в неизвестность. Причины у каждого разные, но бегут все. Те, которые сидят и вспоминают, как бегали раньше, все равно стремительно приближаются к финишу. Когда-нибудь в какой-нибудь энциклопедии раздел "Человек" будет начинаться словами: "Хомо сапиенс бегущий..." В нас очень сильно развито чувство противоречия, и мы убегаем одинаково быстро, когда нам плохо и когда хорошо. От добра добра не ищут, но мы ищем. Если же остановимся, наша жизнь из марафонской дистанции превратится в пятачок для метания тяжелых молотов. Каждому захочется метнуть, все не уместимся, и только покалечим друг друга. Бежать тоже нелегко, но это наше естественное состояние. Особенно тяжело тем, кто решил дать деру от самого себя. Как ни старайся, а преследователь всегда рядом, и ты слышишь его дыхание. С непривычки можно запсиховать и посадить сердце, а если постепенно, то можешь втянуться, и тогда вообще все потеряет смысл.

Со стороны, наверное, казалось, будто я медленно прогуливаюсь по парку. На самом же деле я убегал. Было это странно и неестественно. Ну почему бы мне не пойти в гости к друзьям или знакомым, не посидеть там за чашкой чая, за мирной беседой? Почему я шатаюсь на холоде, мерзну и вздрагиваю от собственных мыслей? Не знаю. Не мог я ответить на этот вопрос. Не мог даже оглянуться и посмотреть, что делается за спиной, ибо чувствовал, как кто-то несется сзади на цыпочках, радуясь, что опять нет свидетелей. Дрожит от нетерпения, предвкушая близкий триумф, и настигает, настигает, настигает... Впрочем, уже настиг. Снова он здесь, внутри. Снова передвигает мебель в моем доме, а я ничем не могу помешать.

Я остановился, помотал головой, прислушался. Так и есть - тут. Сначала донимал меня в квартире, а теперь здесь. Интересно, он один или их несколько? Наверное, все-таки один, потому что толпой они бы меня давно одолели. Хотя, как я могу судить, одолели меня уже или пока еще только пытаются?

Я представил, как вчера этот тип подглядывал за мною из кухни. Крадучись высовывался на полглаза - и сразу назад, млея от восторга. Видел, что я догадываюсь и боюсь пошелохнуться, и сам трясся от сладостного страха. Уверен был, что не решусь я встать и проверить, да если бы и решился, он бы живо куда-нибудь шмыгнул. В помойное ведро, под стол, за штору, а то и в форточку. Потом через другое окно опять в комнату, и уже оттуда стал бы в кухню заглядывать. Ему даже хотелось, чтобы я начал шарить по квартире, маскируя тревогу идиотским выражением лица да беззаботным посвистыванием. В то же время он робел от собственной наглости и нелепого предположения: "А вдруг найдет?" Не мог я его найти, и знал он это прекрасно, а вот специально себя подзадоривал. В общем, наслаждался вовсю, а может, и ножками сучил от удовольствия. Повис сантиметрах в двадцати над полом и сучил...

Я посмотрел на деревья, на раскоряченные черные ветви, на небо в акварельных просветах и вдруг почувствовал. Да, я почувствовал и сразу понял, что это значит, хотя и трудно объяснить, почему, ведь от меня оно вовсе, кажется, не зависело. Это было сравнимо с порывом ветра в запертой комнате или с появлением солнца на полуночном небосклоне. Сначала покалывание тысяч маленьких игл, какое-то движение то ли в воздухе, то ли во мне самом, а затем - озарение. Как будто я находился в тупике, из которого нет выхода, а выход вдруг нашелся совершенно неожиданный и даже абсурдный, вроде лазейки в иное измерение. Случилось невозможное, но я поверил и, оказалось, ждал и знаю, как этим распорядиться, поскольку подсознательно давно уже готовился. Теперь необходимо сделать последнее усилие, сосредоточиться и уловить мысль, что явится ключом и отомкнет дверь, за которой неизвестно что, но тянуло туда, как в пропасть. Я чувствовал, что балансирую на грани реальности и нереальности: то, что есть, и то, что кажется - смешалось и переплелось в причудливый рисунок. Изображение деревьев задрожало, стало расплываться, а я помог - вытянул руку, и деревья исчезли. Взамен, прямо передо мной, в воздухе возникла зыбкая фигура человека в коричневом пальто. Глянув на меня с укоризною, он скривился, как от боли, и, казалось, предпринял отчаянную попытку совладать со своей эфемерностью, но неудачно - рассыпался в пыль, уступив место фантому, облаченному в черную шинель. Решительно приблизившись, черный фантом козырнул и шевельнул бледными губами:

- Простите, вы не знаете, что происходит?

Я впился в него взглядом, пытаясь зафиксировать изображение, но тут же отпрянул, узнав курсанта военной школы. Кажется, это был тот самый курсант, лица я не запомнил, но шинель, шапка и брюки с лампасами были такие же. Естественно, я не знал, что происходит, о чем и сказал ему, а он отшатнулся, словно изо рта у меня вместо слов вылетел мыльный пузырь или за спиной выросло привидение. Я машинально оглянулся и увидел, как человек в коричневом пальто быстро уходит прочь. Деревья вновь были на своих местах.

Курсант тем временем на меня уже не обращал внимания, а, пригнувшись, кинулся вбок и, перебегая от дерева к дереву, стал преследовать беглеца. Мне это не понравилось, но я не имел понятия, что следует делать. Все происходило с какой-то ужасающей быстротой, а я бездействовал, разрываясь между двумя желаниями - оказаться поскорее дома или предупредить человека в пальто. Кроме того, мне было жутко любопытно, кто это такой и что вообще творится на белом свете, и это любопытство пересилило все остальные чувства. Я сорвался с места и бросился следом за ними.

Курсант, действуя скрытно и даже с каким-то профессионализмом, уже вплотную подобрался к своей жертве. Когда я оказался рядом, он, потеряв всякую бдительность, выперся на аллею и уставился на меня. Человек в коричневом пальто тоже вдруг обернулся, выбросил вперед руки, и глаза у него нехорошо забегали.

"Заманили!" - догадался я и, проклиная свою неосторожность, что было сил заработал ногами. В ушах засвистел ветер, и я промчался мимо них, как скорый поезд мимо телеграфных столбов.

Окутанный жарким облаком страха, ничего не видя вокруг, не помню, как оказался дома. Перевел дух, посмотрел в зеркало, оскалил зубы и понял, что до писка доволен приключением, хотя и напуган основательно. Правда, испуг мой был не совсем обычным, пожалуй, больше в нем было озорства и азарта, нежели смертельного страха. И бежал я как-то не по-людски - подпрыгивал, подскакивал, семенил ногами в воздухе, задыхался от восторга и собственной легкости. Танец, одним словом, а не бег.

Я заглянул на кухню и увидел фарфоровые осколки в засохшей лужице кофе. Подумал, что надо бы убрать, да отчего-то вдруг развеселился и решил, что наплевать, мол, на все. Присел на табурет, но тут же вскочил и закружился на месте, ощущая зуд во всем теле. Руки прямо ходуном ходили, пальцы дергались, а колени, казалось, сами по себе елозят из стороны в сторону. Это меня развеселило еще больше. Но я все же успокоился, вновь примостился на табурет и замер в каком-то томящем душу предчувствии.

Ждать пришлось недолго. На лестничной площадке затопотали, заскрежетал ключ в замочной скважине, кто-то вломился в прихожую, хлопнул дверью, и на кухню влетел незнакомец в коричневом пальто.

От неожиданности я подпрыгнул. Не незнакомец это был, а я сам в своем собственном пальто. Прятаться было поздно, да он и не заметил меня, а сразу прильнул к окну и застыл там, тяжело дыша и высматривая что-то на улице. Я оказался у него за спиной, сидел как мышь, боясь пошелохнуться. Похоже, за ним гнались, и было ему не до меня. Однако интерес меня одолел, что же он там высматривает. Поднялся я, приблизился на цыпочках и выглянул из-за его плеча.

Во дворе, рядом с детской площадкой, расхаживал курсант в черной шинели. Ходил, как заводная кукла - десять шагов туда, десять обратно. Лицо его имело решительное выражение, а глаза по сторонам так и зыркали. Видно было, что озадачен он чем-то, негодует даже, но старается держать марку и собраться с мыслями, а ходьба ему сильно в том помогает.

Глянул я искоса на типа рядом - не знаю, как и назвать-то его правильно, - а он уж на меня косится и не дышит. Отпрянул от окна и шасть в прихожую; как меня не задел - ума не приложу, будто сквозь просочился. Пальто расстегивает, а руки дрожат, как у распоследнего пьяницы. Снял все-таки, на крючок повесил, шмыгнул в комнату и затих.

Я же снова к окну - интересно, как там курсант мечется. Сердце у меня колотилось, и прямо щенячий восторг одолевал, словно я мир заново открываю. Вдруг боковым зрением новое движение заметил - двор-то пустой, любая мелочь внимание привлекает. Смотрю, а из-за трансформаторной будки еще один персонаж появился. Тут уж я обомлел. Ханыга это был, человек-настольная лампа, давешний мой знакомый. Откуда взялся и чего ему надо - неизвестно. Вышел, небрежно к стене прислонился и, знай себе, на курсанта поглядывает. Потом повел глазами в мою сторону, приветливо осклабился и кивнул на служивого, словно говоря: "Вон как надо. Такие не подведут. Знай, мол, наших".

Я тихонько назад попятился. Все, думаю, хватит, надоел мне этот нелепый фарс. Ничего в ваших делах не понимаю и соваться в них больше не намерен, а займусь-ка лучше тем, к чему толкает меня мое теперешнее предназначение.

Подкрался я к двери, затаил дыхание и осторожно выглянул. Хозяин сидел в кресле и делал вид, что читает. Неестественная поза, деревянная спина, нарочито равнодушный взгляд, в котором сквозила тревога. Он догадывался о моем присутствии, и мои губы, помимо воли, растянулись в усмешке.

Content

Трусов Сергей
Треугольник на сером фоне