Пекара Яцек

Слуга Божий

Слуга божий

Если кто возлюбит Зверя и образ его, тот будет пить вино ярости Божией, приготовленное в чаше гнева Его. И будет пытан огнём и серой пред святыми Ангелами.[1]

Откровение Иоанна Богослова — Заповедь часа суда

Одет он был в одежды кровью омытые, а имя его: Слово Божие. Он пасти будет народы розгой железной, и Он выжимает давильню яростного гнева Всемогущего Бога.[2]

Откровение Иоанна Богослова — Первая битва победного слова

Танец Чёрных мантий

А избранные имеют на своей стороне Ангела, как Хранителя и Стража, дабы вёл их к жизни. [3]

Св. Василий

Из большой плетёной корзины перед нами на пол высыпали отрубленные головы. Я тщательно пересчитал. Восемь. А значит столько, сколько быть должно.

— Так что, волколаков[4] мы выкинули из головы, — заявил сидящий рядом со мной Тадеуш Вагнер, и глянул краем глаза, оценил ли я его меткую, изящную шуточку.

Он пнул носком сапога одну из бошек, та откатилась и ударилась о другую. Обе сплелись свалявшимися, окровавленными бородами.

— Хорошая работа, — Вагнер похвалил людей, принёсших корзину, и дал им знак, что могут уйти.

— Глянь-ка, какая красотка, — сказал он уже мне, указывая на голову молодой женщины с длинными светлыми волосами, теперь вымазанными грязно-красным. — Вот уж не было ей чем другим заняться…

— Люди безумны, — я вздохнул. — Чем дольше живу, чем больше вижу, тем сильнее в этом убеждаюсь.

Семеро мужчин и девушка, чья красота пришлась по вкусу Вагнеру, принадлежали к шайке волколаков, терроризирующей округу. Они переодевались в звериные шкуры и нападали на путников или крестьян, используя в стычках зубы и когти. Поскольку обычно они имели перевес не менее четырёх к одному, а жертвами чаще всего выбирали стариков, женщин или детей, то им удалось убить несколько десятков человек, прежде чем они были схвачены, повешены, а затем усекновены. Их безголовые останки мы приказали сложить на рыночной площади, дабы служили предупреждением другим деятелям, ищущим приключений. Головы же будут насажены на копья и украсят городскую заставу. Также для предостережения.

В принципе, это не мы, инквизиторы, должны заниматься этими ряжеными, но местное население было так напугано (внушили себе, что волколаки неуязвимы для любого оружия, созданного руками человека, и ходили, вооружившись склянками со святой водой), что мы были вынуждены сами взяться за дело. И таким вот образом городок Кобриц был избавлен от волколакской напасти, а я и Вагнер могли спокойно вернуться в резиденцию Инквизиции в Равенсбурге[5], где помимо нас постоянно пребывало ещё двое других инквизиторов, опекающих весь округ.

— Так что, выставляем счёт бургомистру и домой, — заключил Вагнер. Его топорное квадратное лицо осветилось улыбкой.

— Аминь, — пробурчал я.

Выслеживание шайки заняло у нас около двух недель. И поверьте мне, любезные мои, эта работа была недостойна инквизиторских дарований и времени, пожертвованного служителями Святой Службы[6]. Единственной пользой от всей суматохи было то, что бургомистру придётся изрядно зачерпнуть из городской казны, дабы вознаградить наш труд. Так договорился с ним Генрих Поммел[7], начальник и старший чином[8] равенсбургской Инквизиции. Человек, который даже собственной матери выставил бы счёт за то, что его родила. Я солгал бы, однако, сказав, что мы не ценили его за эти способности. Инквизиторское жалование не относится к наивысшим, а благодаря инициативе и предприимчивости Поммела, время от времени в кошельке вашего покорного слуги заводились лишние монеты. Конечно, сам Поммел при этом существенно выигрывал, но мы не собирались с ним препираться. Во-первых, инквизиторы связаны служебной иерархией (в идеале, это должно действовать в обоих направлениях), а во-вторых, старое купеческое правило гласило, что лучше иметь десять процентов от ста дукатов, чем ноль процентов от тысячи. И в связи с этим бедный Мордимер[9] был счастлив, что порой может себе позволить нечто большее, чем просто чёрствый хлеб, запитый кружкой воды.

При всей своей предприимчивости, изворотливости и цинизме Генрих Поммел был почти идеальным начальником. Почему? А потому, что он радовался успехам подчинённых, искренне желая, чтобы мы снискали величайшую честь, какая только может ожидать инквизитора, а именно получили лицензию Его Преосвященства епископа Хез-хезрона либо лицензию Апостольской Столицы. Он сам давным-давно мог уже покинуть Равенсбург и работать в Хез-хезроне под оком самого епископа, но предпочитал провинциальный покой вечной спешке и вечной неразберихе, царившим в большой метрополии. Я понимал его и в то же время жалел, что удобства привычной жизни притушили в нем жар, который должен пылать в сердце каждого инквизитора. Ведь место чёрных мантий, как нас порой называют, было там, где царит больше всего зла и несправедливости. А такими местами были как раз Апостольская Столица — Хез-хезрон[10] или Энгельштадт[11], столица нашей могущественной Империи. Это там цвели ереси, там отступники замышляли свои мерзкие планы, там в тайных лабораториях чернокнижники вызывали демонов, а ученые изучали тайны чёрной магии.

— Может, в завершение организуем какой-нибудь ужин? — спросил Вагнер. — Побольше винца, побольше жратвы, девки, музыканты. Что скажешь, Мордимер?

— Если городской совет заплатит… — я оторвался от благочестивых мыслей.

— Заплатит, заплатит, — усмехнулся он. — Ведь они не знают, а не потребуется ли им через месяц или год наша помощь снова. И поэтому вряд ли им бы хотелось, чтобы запомнилось, как мы уехали из Кобрица голодные и томимые жаждой…

— Святая правда, Тадеуш, — поддакнул я.

* * *

Горожане были нам искренне признательны за истребление шайки волколаков, поэтому устроили ужин, может не роскошный, но, по меньшей мере, пристойный. За длинными столами, расставленными в виде подковы и накрытыми белоснежными скатертями, расселись отцы города, местный настоятель, аптекарь, несколько купцов из тех, кто побогаче. Некоторые пришли с женами, иные с дочерьми, также я приметил четырёх молодых и вполне симпатичных женщин, которые никак не выглядели жёнами или дочками. Сложно также было не заметить, что жёны горожан посматривали в их сторону взглядом, по меньшей мере, неприязненным. Видно, не привыкли к присутствию девок за пиршественным столом.

— Видел? — я подмигнул Вагнеру.

— Четыре, — причмокнул он. — Я заметил в поведении этих достойных людей похвальную предусмотрительность. Хватит нам четырёх, Мордимер? — Он посмотрел на меня с шутливым беспокойством.

— Если ты возьмешь одну, я постараюсь не надорвать сил трёх оставшихся, — парировал я.

Бургомистр встал со стула и постучал ножом по кувшину. Разговоры постепенно стихли.

— Драгоценнейшие магистры[12] Инквизиции, — начал он, кланяясь нам, и его толстощёкое лицо просияло искренней улыбкой, — благодарю Господа Бога Всемогущего, что ниспослал именно вас бедному городу Кобриц, жители которого претерпевали ужасные муки от рук шайки злодеев, выдающих себя за волколаков.

Он прыснул со смеху, будто слово «волколаки» его забавляло. А я помню, что когда мы приехали, он сам щеголял со склянкой святой воды в кармане!

— Сколько слёз мы пролили, сколько молитв мы вознесли небесным алтарям, сколько недель мы жили в страхе перед преступниками! И ужас, который разрывал наши сердца, исчез благодаря вам, драгоценнейшие магистры Инквизиции.

— Ещё раз повторит «драгоценнейшие магистры», удвою им счет, — дохнул Вагнер мне прямо в ухо.

— Потому-то знайте, что мы сохраним вас в благодарной памяти. Матери в Кобрице уже не будут больше тревожиться о детях, мужья о жёнах, сыновья об отцах…

— Племянницы о дядях, внуки о дедах… — зашептал Вагнер.

— Сколь долго будет существовать Кобриц, столь долго сохранится в нём слава людей большого сердца и великой отваги. Магистра Тадеуша Вагнера и магистра Мордимера Маддердина! — бургомистр поднял кубок в нашу сторону.

Мы встали, и Тадеуш толкнул меня в бок, чтобы, мол, я ответил на любезную речь, произнесённую отцом города.

— Уважаемый бургомистр и вы, почтенные граждане Кобрица, — начал я, — долгом инквизитора является служение. В первую очередь, служение Богу, во вторую — верным овечкам Господним. Ведь Писание гласит ясно: «Религиозность чистая и беспорочная пред Богом Отцом выражается в опеке над сиротами и вдовами в их страданиях»[13]. Знайте же, любовь Господа неизмерима. Это он поддерживает всех падающих и поднимает всех падших. Нас, инквизиторов, Он использовал всего лишь как полезные орудия в Своей воле дарования мира городу Кобриц, — я прервался на минутку, чтобы перевести дух, поскольку не привык к длинным, торжественным речам. — И посему не конфузьте нас благодарностями.

— Что вы, что вы! — громко запротестовал бургомистр. Я поднял ладонь в знак того, что еще не закончил.

— Не конфузьте нас благодарностями, — повторил я. — Инквизиторы — люди не гласные и смиренного сердца. Благодарите Бога на небесах, который использовал нас таким же образом, как жнец использует серп, чтобы собрать обильный урожай.

Я сел, и тогда все присутствовавшие встали и начали аплодировать. Пришлось мне вновь подняться. Вагнер рукоплескал мне с несколько зловредной усмешкой.

— Скромность, равная только великой отваге и большому сердцу! — с пафосом воскликнул бургомистр, перекрикивая овации.

— За Кобриц! — я поднял бокал, ибо хотелось, наконец, выпить, а не обмениваться любезностями, да состязаться в речах.

— За Кобриц, за Кобриц, — подхватили все, а потом равно за инквизиторов, за Службу…

Честно говоря, это было приятно, поскольку, поверьте, редко случается, чтобы так искренне и радостно пили за здоровье инквизиторов. Мы, служители Святой Службы, люди достаточно умудрённые, чтобы не ожидать, будто все нас будут любить и понимать. Но временами даже в наших скорбящих сердцах рождается тоска по тому, чтобы те, кому мы отдаём столько любви, ответили бы подобным же чувством. К сожалению, семей еретиков или колдуний обычно хватало лишь на то, чтобы явно или тайно проклинать инквизиторов. Вместо того, чтобы радоваться тому, что святое пламя костра очистит грешные души их близких, а огромные страдания, которые испытают, позволят им через столетия, проведенные в чистилище, узреть, наконец, полный хвалы лик Господа. А ведь без нашей любви и помощи были бы прокляты на века! Увы, люди обычно не понимали, что злом является не хирург, но сгнившая ткань, которую тот же хирург вырезает ланцетом.

* * *

У мужчины, который подошел ко мне, были седые, редкие волосы, ястребиный нос и маленькие, близко посаженные глаза. Одетый в чёрный кафтан с рукавами-буфами[14], он напоминал старую, опечаленную птицу, которая вот-вот начнет искать у себя в крыльях. Но от острого взора вашего покорного слуги не могло укрыться то, что на пальцах этого человека красовались перстни с глазками драгоценных камней, а бархатный, вышитый золотом камзол, по-видимому, стоил, по крайней мере, столько, сколько неплохая клячонка.

— Магистр Маддердин, можно вас на пару слов? — Я ожидал голоса скрипучего или писклявого, ибо такой бы подходил к его физиономии, меж тем, голос у мужчины оказался спокойным, низким, с приятным тембром.

— Покорнейше к вашим услугам, — ответил я, вставая из-за стола.

Вагнер с двумя советниками как раз распевал песенку авторства несравненного трубадура Педро Златоуста. Как всегда, она была, по меньшей мере, малоприличной, и присутствовавшие в зале дамы притворялись, что ничего не слышат. Что было непросто, учитывая, как громко Вагнер выкрикивал отдельные строфы. Во всяком случае, он настолько был увлечён пением, что даже не заметил, как я ухожу. Мы приостановились в передней.

— Меня зовут Матиас Клингбайл, господин Маддердин, и я торговец шелками из Регенвальда[15], — начал мой новый знакомый.

— День пути от Равенсбурга, не так ли? — я прервал его.

— Может, полтора, — пробормотал он.

— Чем могу вам служить?

— «У ней тело, как снег бело, дрожала, когда палку кидал я», — пение Вагнера пробилось через шум, и у меня создалось впечатление, что автором этой песни был уже не Педро.

Однако мы не услышали продолжения. Я глянул в дверь и увидел, как мой собрат, почувствовав слабость, со всей вежливостью встал из-за стола (чтобы не смущать собравшихся), но, к несчастью, силы его подвели, и он выложил переваренный ужин и переваренную выпивку на колени некой достойной матроне, жене городского советника. Потом он выблевал еще раз, на сей раз обрызгивая плечо и голову самого советника, пока, наконец, радостно не воскликнул:

— Как там было дальше? Я отвернулся.

— Прошу прощения, — я обратился к моему собеседнику. — Продолжайте, сделайте милость.

— Мой сын, — он вздохнул, словно само слово «сын» наполняло его горечью, — два года назад был осуждён и заточён в тюрьму за убийство одной девушки. Единокровной сестры[16] одного из советников, человека богатого, жёсткого, имеющего большое влияние и много лет ненавидящего мою семью. Бог одарил меня коммерческими способностями, но, несмотря на то, что у меня есть деньги, я ничего не могу сделать, чтобы его спасти… И поверьте мне: я пытался.

— Ну, да, золотой ключ открывает не все ворота, — сказал я. — Особенно такие, которые закрыты на висячий замок людского гнева.

— Хорошо сказано, — согласился он. — Мой сын невиновен. Я не верю, что он мог обидеть ту девушку. Единственное, что мне удалось, это спасти его от петли. Вот только десять лет в нижней башне[17] никто не выдержит.

Родные никогда не верят в преступления, совершённые их близкими. Так было, есть и будет. Матиас Клингбайл не был, в данном случае, исключением, а то, что в его голосе я слышал горячую уверенность в себе, ничего не меняло. Но он был несомненно прав относительно наказания нижней башней. Никто не выдержит десяти лет, проведённых в ней. Болезни, грязь, холод, сырость, голод и одиночество пожирают хуже крыс. Я видел больших, сильных, молодых мужчин, которые после года или двух, проведенных в нижней башне, выходили за ворота тюрьмы согбенными, скрюченными старцами.

— Весьма вам сочувствую, господин Клингбайл, но соблаговолите объяснить, почему именно ко мне вы обращаетесь с этой проблемой? — спросил я. — Служба не занимается уголовными делами, если это не касается преступлений, связанных с нападками на нашу святую веру. А в данном случае ведь об этом и речи нет.

— Знаю, — ответил он. — Но не могли бы вы приглядеться к делу? Вы человек учёный, сумеете отсеять зерно правды от плевел лжи.

Я не знал, старается ли он снискать мою симпатию или действительно так думает. Однако, было именно так, как он говорил. Инквизиторов обучали трудному искусству познания человеческих сердец и умов, что в большинстве случаев позволяло безошибочно распознать правду.

— Господин Клингбайл, городские советы и суды проявляют неудовольствие, когда Инквизиция интересуется делами, которые не должны её касаться. Да и моё начальство, несомненно, не будет в восторге от того, что я, вместо того, чтобы преследовать иноверцев, еретиков и ведьм, занимаюсь обычным убийством.

Святую Службу не волновали гнев, недовольство или жалобы даже богатых, влиятельных мещан (гораздо больше нам приходилось считаться с дворянами, особенно с теми, кто высокородного происхождения), но одним было положение официального посланца Инквизиции, а совсем другим — инквизитора, пытающегося совать нос не в свои дела и занимающегося частным дознанием. Ситуация менялась на противоположную, когда инквизитор натыкался на явные следы занятия колдовством или ереси. Тогда он мог взять власть над городом именем Святой Инквизиции. Однако, если он делал это неосмотрительно, нерасторопно или из низких побуждений, то мог быть уверен, что получит по заслугам за свои деяния.

— Немало заплачу, господин Маддердин, — Клингбайл понизил голос, хотя в пиршественном зале пели так громко, что никто не был бы в состоянии нас услышать. — Только соблаговолите взяться за дело.

— Немало? А именно?

— Сто крон задатка, — произнёс он. — А если вытащите моего сына из тюрьмы, добавлю тысячу. Ну, пусть будет — полторы тысячи.

Это было поистине королевским вознаграждением. За полторы тысячи крон большинство граждан нашей прекрасной Империи зарезало бы собственную мать, а в качестве бесплатного приложения добавило бы нашинкованного отца вместе с братьями и сестрами. Но величина суммы свидетельствовала также о том, что Клингбайл считал задачу чрезвычайно сложной, и кто знает, может даже опасной.

— Дайте мне время до утра, — сказал я. — Подумаю над вашим щедрым предложением.

— До завтрашнего утра? — Он пожал плечами. — Завтра утром я пойду с этим к вашему другу. — Он указал головой на вход в зал, в котором Вагнер как раз выбивал ритм по столешнице большой, наполовину обглоданной костью.

— Дадите двести задатка, когда появлюсь в Регенвальде, — я принял решение, ибо, во-первых, кроны не росли на деревьях, а, во-вторых, мне нравились сложные вызовы. — А если нет, то вольному воля. — Я посмотрел на Вагнера, который как раз в этот момент упал лицом в миску, полную похлёбки.

— По рукам, магистр Маддердин, — он протянул руку, а я её пожал.

— Да, как зовут этого вашего врага?

— Гриффо Фрагенштайн[18].

— А сына?

— Захарий.

— Хорошо. Сейчас договоримся об одном, — произнёс я. — Не знаю вас и мы никогда не разговаривали друг с другом. Постараюсь приехать к Регенвальд с официальной миссией, если только получу разрешение Инквизиции. Тогда выплатите мне задаток. Если я не появлюсь в течение недели, ищите кого-нибудь другого.

— Да будет так, — согласился он, после чего уже без прощальных слов кивнул мне головой.

* * *

Он не вернулся в пиршественный зал, а пошёл в сторону входной двери. Это была достойная похвалы предосторожность, поскольку, чем меньше людей увидят нас вместе, тем лучше.

Пир длился почти до рассвета. Когда мы возвращались в своё жилище, розово-серый блеск раннего утра уже пробивался через ставни. Я попрощался с Вагнером улыбкой и, обнимая двух девок, скрылся за дверью комнаты. Однако мне не дано было провести время спокойно. Обе девушки как раз прелестно развлекались (в процессе этого развлечения щекотали мои бедра и низ живота волосами, но я как-то обращал внимание на нечто иное, а не на щекотку), когда я услышал крики, доносившиеся из коридора.

— Ты, проклятая шлюха! Убью тебя! — кричал кто-то, и я отчётливо распознал искажённый злобой и хмелем голос Вагнера.

— Барышни, перерыв, — приказал я. Выскочив из кровати и набросив мантию на голое тело, я открыл дверь и вышел в коридор. Я увидел Тадеуша, который склонился над одной из своих девок (лежала, сжавшись у стены) и лупил её кулаками.

— Будешь меня обкрадывать, шлюха? — орал он. — Мало тебе заплатили?

Нагая девушка отчаянно стонала и заслоняла лицо руками. Надо признать, она была стройненькой, а её груди были, несомненно, больше моей головы. Что ж, любезные мои, Тадеуш выбирал девок первым, а бедный Мордимер довольствовался лишь тем, что ему осталось. Впрочем, как видно, может первый выбор был совсем не таким разумным?

Я подошёл к ним, желая успокоить Вагнера милым словом (поскольку Мордимер Маддердин просто-напросто милый человек), но вдруг в руке моего товарища блеснуло лезвие ножа. Я остановил его руку на полпути. Быстрее, чем я успел подумать.

— Вагнер, — сказал я мягким тоном, — это только девка. Ты можешь её избить батогами[19], но зачем сразу убивать?

— Не твое дело! — рявкнул он, и я увидел, что его глаза обезумели от гнева. Меня это разочаровало, так как он, вполне понятно, был совсем пьян, но инквизитор должен управлять эмоциями, также и в состоянии опьянения.

— Дорогой Тадеуш, если убьёшь эту девку, то до конца ночи тебе останется только её подружка. А я ни одну из своих не отдам. Даже не проси…

Он посмотрел на меня, и гнев вдруг погас в его глазах. Загоготал, потом хлопнул меня по плечу.

— Ты прав-в, Мортимер, — вымолвил он, а девка, услышав эти слова, облегчённо зарыдала. Он посмотрел на неё со злобной улыбкой. — Упью её л-лишь утром — добавил, но я видел, что сейчас он уже только шутит.

— Если только..? — подсказал я.

— Е-сс-ли не будет очень стараться умилостивить мой гг-нев, — закончил Вагнер.

— Ну-да, именно, — произнёс я. — А сейчас позволишь мне вернуться к себе и закончить то, на чём ты меня прервал? И поверь мне, прервал в самый неподходящий момент.

Он кивнул и поднял девку за волосы. Та охнула, но сразу же обняла его за талию, и они пошли по коридору в направлении комнаты Тадеуша. Выглядели как корабль, лавирующий меж рифами. Девушка поддерживала пьяного Вагнера, однако обернулась на секунду ко мне, и я увидел, что её губы беззвучно складываются в слово. В Академии Инквизиции нас учили читать по движению человеческих губ, поэтому я понял, что она хотела сказать. И я был доволен, поскольку люблю людей, умеющих ценить оказанные им услуги. Даже если речь идёт о таком жалком создании, как местечковая девка.

Поймите меня правильно, любезные мои, Мордимер Маддердин не является, не был и не будет человеком, который расчувствовался бы по поводу смерти какой-то там блудницы. Если бы Вагнер на следующий день сказал мне: «Ты знаешь, Мордимер, я должен был убить эту шлюху, потому что она меня обокрала», я, быть может, осудил бы лишь его горячность, но не само решение. Но тогда оказался бы в крайне неловкой ситуации. Не выношу ни бесцельного причинения боли, ни бесцельного расточения смерти. В конце концов, наш Господь сказал: «Что вы сделали одному из этих братьев Моих меньших, то вы сделали Мне»[20]. Не думаю, что спасение жизни глупой девки (нужно быть глупой, чтобы попытаться обобрать инквизитора, даже если он пьян) зачлось бы на Божьем Суде, где все грехи будут взвешены и сосчитаны. Но я решил, что так превозносимым в Кобрице инквизиторам была бы оказана плохая услуга, если бы один из них оставил память по себе в виде трупа зарезанной девушки. Мы были героями этого городка, любезные мои, а герои не убивают девок в пьяном угаре. И поверьте мне, только это — защита доброго имени Святой Службы, заботило меня в данной ситуации.

Утренний скандал, впрочем, нашёл своё завершение пополудни, когда Тадеуш Вагнер ввалился в мою комнату, где я уже в одиночестве отдыхал после попойки и постельных баталий.

— Не украла его, — пробормотал он.

— Что?

— Упал мне под кровать, даже не знаю когда, — сказал он. — Кошель, значит. Наверное, когда я раздевался или что… Утром нашел… Знаешь, Мордимер, если б не ты, я бы убил невинную девушку!

— Мой дорогой, — сказал я, удивленный его угрызениями совести, — я остановил тебя только потому, что считал: две девушки займутся тобой лучше, чем одна. Если бы какая-то шлюха потянулась к моим деньгам, сам бы её прирезал. Подумай только, дружище, кого может заботить жизнь девки? Ты явил великое благоразумие и милосердие, простив ей вину.

— Так думаешь? — он посмотрел на меня.

— Конечно, я так думаю, Тадеуш. Молодой инквизитор должен иметь пример для подражания. И я радуюсь, что смог встретить именно тебя…

На секунду я задумался, а не хватил ли через край. Вагнер, однако, проглотил комплимент как молодой баклан рыбку.

— Льстишь мне, Мордимер, — произнёс он, и на его лице появилась широкая улыбка.

— Я слишком прямодушен, чтобы льстить, — вздохнул я. — Временами думаю, что хотел бы когда-нибудь научиться тому, о чём говорит поэт: «Любезности возносят взаимно и фальшиво, сказать где можно прямо, вывернут непросто…».[21]

— Гейнц Риттер? — он прервал меня.

— Знаешь его пьесы?

— Конечно, — ответил Вагнер. — «Паршивцы, тараторят, млеют мотыльками», — продолжил он.

— «На них смотрю, вид сделав, что в крепкой дрёме смежил веки. Так днями дурака валяю», — закончил я.

С минуту я боялся, а не зашёл ли я с иронией слишком далеко. Но нет. Тадеуш Вагнер искренне рассмеялся.

— Я пил однажды с Риттером. Свой мужик, скажу я тебе. Я три дня не просыхал. Он покинул меня лишь тогда, когда я спустил все деньги. — Судя по тону моего приятеля, он решительно не злился на Риттера за то, что их дружба угасла вместе с исчезновением последнего дуката. Это означало, что драматург оказался и правда весёлым собутыльником.

* * *

Генрих Поммел внимательно выслушал доклад, а затем велел нам взяться за составление письменного отчёта, который надлежало отправить в канцелярию Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Несомненно, затем, чтобы в епископских конторах мышам было что есть; я не думал, чтобы у кого-нибудь было время и желание заниматься обычными рапортами местных отделов Инквизиции. Но больше всего наш начальник обрадовался кругленькой сумме, которую мы получили от почтенных и благодарных горожан. Он высыпал монеты на стол и сразу отсчитал одну четверть. Пихнул деньги в нашу сторону.

— Веселитесь, парни.

Конечно, он не намеревался объяснять нам, что сделает с остальными тремя частями вознаграждения, и мы искренне бы удивились, если бы так поступил. Но, как я уже упоминал ранее, на Поммела нельзя было обижаться. В резиденции Инквизиции у нас всегда была хорошая еда, вдоволь вина, вовремя выплачиваемые жалование и пайковые, а когда кто-то из инквизиторов вляпался в финансовые проблемы, Поммел спас его беспроцентной ссудой.

Он был мудрым человеком и знал, что для подчиненных лучше быть требовательным, но и заботливым отцом, чем строить из себя скрягу, скопидома и обдиралу, поведение которого поначалу вызывает неприязнь, а затем приводит к козням. И мы совсем не держали на него зла за то, что его многолетняя любовница как раз заканчивала строить прекрасный загородный дом, а сам Поммел через подставных лиц сдавал в аренду несколько небольших поместий.

Мы были молоды и учились у него, зная, что когда сами станем начальниками какого-нибудь из местных отделов Инквизиции, будем стараться поступать подобным благоразумным образом.

Вагнер сгреб в кошель свою часть гонорара и встал со стула, но я не двинулся.

— Разрешите переговорить с Вами?

— Конечно, Мордимер, — ответил Генрих.

Тадеуш нехотя вышел из комнаты. Я был уверен, что его снедает любопытство, о чём же я намерен говорить со старшим Инквизитором.

— Чем могу тебе помочь? — Поммел перевёл на меня взгляд, когда за Вагнером закрылись двери.

С Поммелом незачем было прибегать к хитростям, поэтому я честно выложил ему всё, что узнал от торговца Клингбайла.

— Сколько предложил?

— Двести задатка и полторы тысячи, если дело выгорит, — ответил я правдиво.

Старший Инквизитор присвистнул.

— Чего ждёшь от меня, Мордимер?

— Выписанной грамоты с приказом допросить Захария Клингбайла.

— Цель?

— Проверка доносов, сообщающих о том, что он стал жертвой колдовства. Ведь в этом призналась два года назад Ханя Шнитур, не правда ли?

Ханя Шнитур была хитрой и зело вредной колдуньей. Мы сожгли её в прошлом году после долгого расследования, которое, однако, принесло богатые плоды. В связи с чем, умиротворяющее сияние костров раздвинуло на миг мрачную тьму, оточавшую Равенсбург.

— Подтверждают ли это протоколы допросов?

— Подтвердят, — заверил я. Я сам составлял протокол (писец обрыгался в ходе пыток, и кто-то должен был его заменить), так что дописать ещё одну фамилию не составило бы мне труда.

— Почему мы взялись за это лишь два года спустя?

— Ошибка писца.

— Хм-м? — он поднял брови.

— Клякса на месте фамилии. Небрежность, достойная порицания. Такая человеческая, простая ошибка. Однако, руководствуясь не таким уж, в конце концов, распространённым именем Захарий, мы дошли по нитке до клубка.

— Если так… — он пожал плечами. — Когда хочешь отправиться?

— Послезавтра.

— Хорошо, Мордимер. Но будь осторожен! — Он посмотрел на меня с заботой. — Я наслышан о Гриффо Фрагенштайне и мало хорошего о нём можно сказать.

— Звучит как дворянская фамилия.

— Так оно и есть. Гриффо — бастард[22] графа Фрагенштайна. Странное дело: граф признал его и дал ему фамилию, однако император не утвердил дворянского титула. Поэтому Гриффо занимается торговлей и возглавляет городской совет в Регенвальде. Если он действительно ненавидит Клингбайлов, будет очень недоволен тем, что кто-то вмешивается в его дела.

— Не осмелится… — сказал я.

— Ненависть делает из людей глупцов, — вздохнул Поммел. — Если мудр, будет тебе содействовать и помогать. По крайней мере, с виду. Если глуп, попробует тебя запугать, подкупить или убить.

Я рассмеялся.

— Когда в городе гибнет инквизитор, чёрные мантии начинают танец, — я процитировал известную присказку, свидетельствующую о нашей профессиональной солидарности.

— Ненависть делает из людей глупцов, Мордимер, — повторил он. — Никогда не дай себя обмануть мысли, что твои враги будут рассуждать столь же логично, как и ты. Разве бешеная крыса не бросится на человека, вооружённого вилами?

— Буду осторожен. Спасибо, Генрих, — сказал я, вставая со стула.

Нам не надо было обговаривать, какой процент перепадёт Поммелу из моего гонорара. Я знал, что он возьмет столько, сколько захочет, но знал и то, что он позаботится, чтобы я не почувствовал себя обиженным.

— Завтра выпишу тебе документы. — Он поднялся, обошёл стол и приблизился ко мне. Положил мне руку на плечо. — Знаю, кто расправился с волколаками, я знаю также, что Вагнер почти не просыхал эти две недели, и особой пользы от него не было.

— Но…

— Заткнись, Мордимер, — приказал он мягко. — Я знаю и о той девке…

В Академии Инквизиции нас учили многим вещам. Также искусству беседы с подвохом. Поммел мог быть почти уверен, что в течение двух недель мы воспользовались услугами девок, а девки плюс влечение Вагнера к выпивке и дебошам равнялись проблемам. Дал бы голову на отсечение, что Поммел стрелял вслепую, рассчитывая, что узнает правду благодаря реакции вашего покорного слуги. Я даже бровью не повёл. Мой начальник подождал минуту и улыбнулся.

— Будет из тебя толк, парень, — произнёс он сердечным тоном. — Ну, иди уже.

У самых дверей его голос остановил меня: — Да, Мордимер, еще одно дело. Тема, основанная на цитате «Что вы сделали одному из этих братьев Моих меньших, то сделали Мне», кажется тебе подходящей для нашей сегодняшней вечерней проповеди?

Я обернулся.

— Без всякого сомнения, подходящей, — согласился я, обещая себе, что формулировки «дал бы голову на отсечение» в будущем постараюсь избегать даже в мыслях. Тем не менее, я продолжал раздумывать, играл ли Поммел втёмную, или же получил от кого-то донос о наших действиях. Но если так, то от кого?

* * *

Мещанам нельзя было одеваться в плащи, окрашенные в красный цвет, что был отдан благородно рождённым. Однако Гриффо Фрагенштайн осмеливался носить на плечах плащ, не только переливающийся чистым пурпуром, но и расшитый золотыми нитями, образующими силуэт «Трех Башен» — графского герба, принадлежащего его отцу.

— Меня зовут Мордимер Маддердин и я являюсь лицензированным инквизитором из Равенсбурга, — представился я.

— Рад вас видеть, магистр, — произнёс он вежливо и предложил присесть. — Не желаете ли позавтракать со мной?

— С превеликим удовольствием, — ответил я. Я рассматривал его, пока он инструктировал слуг насчёт трапезы. Он был высоким, плечистым мужчиной, и на его широких плечах размещалась голова поразительной, продолговатой формы, словно её некогда сдавили тисками. Даже длинные и пышные волосы, которые спадали ему за плечи, не могли скрыть этого изъяна. Однако Гриффо Фрагенштайн не производил впечатления диковины, способной вызывать смех (позднее я узнал, что горожане называли его господин Лайко[23], но делали так лишь тогда, когда знали, что разговор никто чужой не слушает). Его лицо выражало решительность, взгляд был быстрым и проницательным. Да и когда он улыбался, его глаза оставались по-прежнему оценивающими, внимательными и ничего не выражающими.

— С удовольствием помогу вам, чем только смогу, магистр Маддердин, — сказал он, когда ознакомился с выписанными Поммелом полномочиями. — Но всё-таки…

Поскольку он не продолжал, я позволил себе сказать: — Да?

— Полагаю, что если Захария Клингбайла преследовала месть ведьмы, он получил то, что заслужил!

— Нет, господин Фрагенштайн, — твердо возразил я. — Даже самый большой преступник не заслужил страданий от руки колдуньи. Не потому, что они были бы так ужасны, а потому, что страдание можно причинять только именем закона и согласно с его требованиями.

— Божий гнев его настиг! — крикнул он.

— Намекаете, наш Господь мог использовать ведьму, чтобы покарать этого человека?

— Ничего не намекаю, магистр Маддердин, — отступил он, понимая, что вступление на зыбкую почву теологических рассуждений может закончиться для него плачевно. — Я его просто ненавижу и чаю, вы понимаете причины этой ненависти?

— Ненависть — как взбесившаяся сука, господин Фрагенштайн. Если не удержите её на цепи, покусает и вас самих…

— Значит, не понимаете, — вздохнул он.

— Инквизиторы были призваны, чтобы делиться с людьми любовью, а не ненавистью, — возразил я. — Но если спрашиваете, понимаю ли я ваши чувства, то — да, понимаю. Однако задам вам вопрос, господин Фрагенштайн. Свято ли вы верите, что именно Захарий Клингбайл убил вашу сестру?

— Как истиной есть, что Иисус Христос сошел со своего мученического креста, дабы покарать грешников, так истиной есть, что Захарий Клингбайл убил Паулину, — торжественно произнёс Гриффо, положив руку на сердце.

Я поразился, поскольку в его словах не почувствовал ни капли лжи. Разумеется, он мог просто уверовать в то, чего не было на самом деле. Конечно, я, неопытный инквизитор, мог ошибаться, давая оценку заявлению изворотливого купца, тем не менее, в его словах также не звучало ничего иного, кроме страстной веры в истину высказанных обвинений.

Мы приступили к богатой трапезе и щедро оросили её вином. Еда оказалась исключительно вкусной, а красные и белые вина были урожаев годов, может не знаменитых, но и так слишком хороших для жалкого нёба божьего слуги. Зато к сдобе, пряникам и марципанам подали альхамру[24] — сладкую, густую словно мёд, благоухающую пряностями. Я вздохнул. Хорошо живётся дворянским ублюдкам, — подумал я. Меня лишь могли утешать слова нашего Господа, который ведь пообещал богачам, что скорее верблюд пройдет через игольное ушко, чем богатый войдёт в Царствие Небесное[25]. Ибо такой человек, как я, причисляющий себя к убогим[26], верил, что ключевое значение имеет то, что его сердце находится в любви «у Бога».

Во время еды мы болтали обо всем и ни о чём, а Гриффо рассказывал, помимо прочего, о проблемах с разведением породистых лошадей, а также о том, как подарил буланую кобылку одной известной певице, Рите Златовласке.

— Жаль только, что взамен посвятила мне всего лишь одну из своих баллад, хотя я рассчитывал на большее, — добавил он, подмигивая мне.

— Хоть красивая?

— О, красивая… — погрузился он в мечты.

— У кого из нас не бьётся сердце при виде прелестной жонки? — я поднял кубок. — За их здоровье, господин Фрагенштайн!

— Они как бедствие для мира, но ведь без этого бедствия не хотелось бы жить, — он стукнул своим кубком о мой, очень легко, чтобы это не угрожало жизни хрусталя.

Мы выпили, и я перевёл дух и погладил себя по животу.

— Благодарю вас за занимательный разговор, а также отменное угощение, — сказал я. — Позвольте, однако, с вашего разрешения сейчас удалиться, чтобы допросить Клингбайла.

— Сытный завтрак, изобилие напитков, а вы хотите идти в подземелье? — поразился он. — Лучше признайтесь, что бы вы сказали о визите к неким прекрасным дамам?

— Может позже. — Я встал со стула. — Хотя вы сами понимаете, этот выбор я делаю вопреки своему сердцу. — Я улыбнулся. — Соблаговолите выписать мне бумаги?

— Раз так, воля ваша, — произнёс он. — Впрочем, я сам отведу вас и присмотрю, чтобы приняли вас, как подобает.

Я не имел ничего против общества Гриффо, тем более зная, что когда дойдёт до допроса, то просто попрошу его из камеры. Он мог быть важной шишкой в этом городе, но никто не будет присутствовать при следствии без приглашения инквизитора.

***

Формулировка «нижняя башня» наводила на мысль, что тюрьма находится в здании, состоящем из надлежащего помещения, расположенного на первом этаже, верхней башни и собственно нижней башни. Кто-то мог бы даже вообразить себе стрельчатое строение, где в поднебесных камерах отчаявшиеся узники высматривают орлов, что унесут их из неволи. Ничего более ошибочного, любезные мои! Сооружение добротной башни требовало найма опытных архитекторов, хороших каменщиков, заготовки качественных камней или кирпичей и подготовки раствора настолько крепкого, чтобы гарантировал, что вся конструкция не развалится через несколько лет. А это дорого обходилось. Так зачем же городскому совету было тратить уйму денег на тюрьму? Это здание прилегало к ратуше и было обычным одноэтажным строением. Наказание «верхней башней» означало, что узники будут пребывать в сухих камерах с окнами, позволяющими им видеть мир божий и пользоваться солнечным светом. Наказание «нижней башней» означало, что будут они прозябать в подвалах, лишенные свежего воздуха, а также погруженные в вечную тьму.

Однако я не думал, что регенвальдские подземелья имеют целых два уровня. Потом я узнал, что ещё сто с гаком лет назад на этом месте стояла крепость. Но во время войны город сожгли, а твердыню сравняли с землей. Зато подземелья остались почти в первозданном состоянии.

Сначала мы спустились в подвал, потом извилистая, длинная лестница привела нас в караульную. Караульная — это громко сказано, поскольку в маленькой каморке сидело двое пьяных стражников, которые, увидев Фрагенштайна, попытались как можно быстрее спрятать под стол бутылку. В результате её разбили. Гриффо великодушно притворился, что ничего не заметил.

— Как там Клингбайл? — заговорил он.

— Чтоб его, батюшки светы! — отозвался младший из стражников. — Как же я ему влепил, господин, твою ж!

— Что такое? — Я увидел, что глаза Гриффо сузились в щёлки. На месте стражника я бы задумался над этим фактом.

— Орал, господин, тудыть. — Мужчина замахал руками. — Дык, пошел и ему, блядь, того, вмазал и, того, ему сказал, чтоб морду в парашу и не булькал! — Он рассмеялся довольным, пьяным смехом. — Хорошо, твою ж, сказал, нет?

Фрагенштайн посмотрел на старшего из караульных.

— Кто это?! Не знаю его.

В его голосе я чуял тон, который, — если бы я был младшим стражником, — приказал бы мне взять ноги в руки. Конечно, при условии, что означенный младший стражник имел бы хоть каплю мозгов в башке, залитой выпивкой.

— Я ему пинок, а потом прутом по рылу и, того, снова пинок…

— Господин советник, я уезжал. — Старший стражник несомненно знал, чем это светит. — Я первый день. Неделю меня не было и его не знаю, Богом клянусь. Это новенький…

Гриффо был бледным от бешенства. Челюсти у него ходили, как у мышкующего кота. Он протянул руку.

Старший стражник понял жест и подал обитую железом палку, которая до сих пор стояла, опёртая о стену.

— С первой пиздюлины, того, я ему нос свернул, вторым, того, въебал в глаз, а третьим… — хвастался юнец, разгибая пальцы[27].

Когда-то я имел честь наблюдать, как епископ Хез-хезрона забавляется игрой в лапту. Его Преосвященство удивил меня точным и мощным ударом битой прямо по мячику. Но это было ничто по сравнению с ударом, нанесённым Гриффо. Одним ловким движением палки он сломал стражнику все три вытянутых пальца. Потом двинул с левой и попал точно в колено. Лишь тогда мужчина начал душераздирающе выть.

— Идём, — приказал я старшему стражнику и потянул его за рукав.

Он послушно пошёл за мной, и когда мы уходили, не слышали ни сопенья, ни стука палки, бьющей по телу, лишь полный боли рёв истязаемого человека. Мне было интересно, когда Гриффо утомится и решит присоединиться к нам. И также же мне было интересно, что останется от стражника. Хотя трудно было не согласиться с тезисом, что он получает лишь то, что усердно сам заслужил.

* * *

В камеру Клингбайла вели дверцы, по покрытому ржавчиной замку которых я понял, что ими давно не пользовались. Узнику подавали воду и еду через маленькое окошко в кладке. Никто не задал себе труда, чтобы его обрешетить, поскольку даже ребенок был бы не в состоянии влезть в этот проём. Я заглянул и увидел человека, лежащего на каменном помосте у противоположной стены камеры. Помост был шириной едва ли в локоть, поэтому узник, чтобы удержаться на нём, выцарапал дыры между кирпичами, и я видел, что сейчас, во сне, он цепляется ногтями за эти отверстия. Почему он так отчаянно старался удержаться на каменной полке? А всё потому, что в камере не было пола. Или, скорее, конечно был, но невидимый, покрытый слоем бурого месива. Настолько зловонного, что в какой-то момент мне захотелось отпрянуть от окошка. Месиво состояло из никогда не убиравшихся испражнений приговорённого и сочащейся со стен воды. Благодаря царящей вокруг меня тишине я слышал мерное «кап-кап» капель, стекающих по стенам.

Сын купца Клингбайла лежал, повернувшись лицом к стене, поэтому я видел лишь его спину с выпирающими мослами лопаток и тощие ягодицы, покрытые глубоко въевшейся под кожу грязью. Вдруг он охнул и повернулся. Это порывистое движение привело к тому, что он с плеском упал в отвратительную массу. Вскочил почти мгновенно. Нечистоты доходили ему до колен, но я обратил внимание на нечто другое. Так вот, лицо Захария было не просто обезображенным и помеченным сеткой старых шрамов. Через левую щеку, от угла глаза до подбородка, тянулась отвратительная, воспалённая рана, а нос казался размозжённым. Очевидно, это были следы побоев, которыми хвастался молодой стражник (и за которые как раз получал сообразную награду от Гриффо).

Молодой Клингбайл качнулся в сторону двери, расплёскивая вокруг вонючую грязь, потом поскользнулся и упал. Скрылся под поверхностью.

— Вот так искупался! — Стоящий рядом со мной мужчина рассмеялся искренним смехом кретина.

— Пошёл! — я оторвался от окошка и подтолкнул стражника. — Вытягивай его!

— Что вы, господин?! — он посмотрел на меня взглядом таким возмущённым, будто я предложил ему, чтобы он поразвлёкся содомией со своим отцом.

Потерявший сознание человек не выдержит без дыхания дольше, чем хватает времени на то, чтобы прочитать три-четыре раза «Отче наш». А я не хотел, чтобы Захарий умер. Он был моей надеждой на полторы тысячи крон. Поэтому Мордимер Маддердин решил позаботиться о своём и так не очень надежном вложении. Одним движением я вывернул караульному руку, так что тот согнулся до самой земли. Он крикнул, и что-то хрустнуло у него в плече. Я выхватил нож и кольнул его в шею.

— Я начну читать «Отче наш». Если после третьего «аминь» здесь не будет узника, ты умрёшь… — предупредил я.

Я отпустил его. Он отшатнулся к стене.

— Но сапоги, штаны, господин… Провоняют…

— Отче наш, сущий на Небесах..! — начал я.

— Уже, уже! — Он подскочил к дверям и на кольце с ключами начал искать нужный.

Наконец, железо заскрежетало в замке.

— Осторожно, не сломай, — посоветовал я.

Он проскулил что-то невнятное, повозился ещё немного, а потом вырвал ключ.

— Не тот! — простонал он, глядя на меня с ужасом. Его топорное, тупое лицо было преисполнено отчаяния.

— Первый «аминь» минул, — хмыкнул я. — Серебряная крона, если тебе удастся, — добавил я, поскольку старое, доброе правило гласило: «Позволь людям выбирать между кнутом и пряником». Правда, некоторые считали, что достаточно предложить кнут либо больше кнута, но в данном случае я счёл, что стражник достаточно напуган.

Очередной ключ заскрежетал в замке и на этот раз с натугой, но всё-таки повернулся. Раз, и второй. Двери, дёрнутые сильной рукой, пронзительно завизжали. Мужчина спрыгнул в камеру, разбрызгивая вонючую жижу (я предусмотрительно отступил на шаг), поскользнулся, опрокинулся и окунулся с головой. Вскочил, наверное, ещё быстрее, чем упал, после чего грязно, длинно и замысловато выругался, одновременно фыркая и отплёвываясь. Он нащупал лежащее на полу тело и вытянул его. Крепко обхватил и перебросил себе через плечо. Донёс до дверей и уронил к моим ногам. В последний момент я подвинул ступню, чтобы череп молодого Клингбайла не ударился о камни, а задержался на моем сапоге.

— Получилось, господин. — Стражник с чувством сплюнул чем-то густым и коричневым, а затем обильно высморкался на камни.

Сначала я хотел ему приказать, чтобы он привёл узника в чувство, но решил, что сам сделаю это намного лучше. Я присел над телом и приложил пальцы к шее Захария. Артерия пульсировала. Слабовато, но, всё-таки, пульсировала. Я поразводил его руки, нажал на грудную клетку, а когда его стошнило, и я услышал судорожное дыхание, понял, что все в порядке. Конечно, в порядке, если речь шла только об утоплении. С остальным же всё было хуже. Особенно меня беспокоила грязная, огромная рана на лице. Узник искупался в нечистотах и кошмарно вонял, поэтому пока я не мог определить, начало ли уже гнить тело. Если да — дни Захария были сочтены. А из этого следовало, что у меня никогда не будет случая пересчитать обещанные полторы тысячи крон. Кроме того, сына купца в камере заморили голодом почти насмерть. Несмотря на то, что он был намного выше меня (и поверьте мне, ваш покорный слуга не относится к карликам), я был почти уверен, что поднял бы его одной рукой.

— Берись, — велел я стражнику, указывая на лежащее на камнях тело.

И тут появился Гриффо. На его обычно бледном лице был кирпичный румянец, а на лбу выступил пот.

— Что с ним? — бросил он.

— Если умрёт, то умрёт, а если выживёт, то жить будет, — я припомнил шуточку, когда-то услышанную от студиозов лекарской школы. Хотя, Бог не даст соврать, мне было не до смеха, потому что мои полторы тысячи крон как раз валялись и подыхали.

— Я вызову лекаря с Равенсбурга, — пообещал побледневший Фрагенштайн. — Сейчас велю послать за ним.

— А что там, милостивый государь, с молодым? — стражник перепуганным, тихим голосом спросил об участи дружка.

— Упал с лестницы, — холодно сообщил Гриффо. — Так неудачно, что размозжил себе череп.

Мужчина громко сглотнул слюну, а я подумал, что быть подчинённым Фрагенштайна, это действительно нелёгкий кусок хлеба. Не то, чтобы я не осуждал неоправданно жестокого поведения стражника, но несдержанность действий Гриффо меня однако, мягко говоря, поразила. Кроме того, было видно, насколько сильные позиции у него были в городе, если мог себе позволить безнаказанно убить человека. И это не первого встречного нищего или бродягу, а городского стражника при исполнении.

***

В тюрьме не было лазарета. Я подумал, что мы, инквизиторы, обычно лучше заботимся о задержанных. Ибо часто дело именно в том, чтобы их заботливо выходить — с мыслью об очередных допросах. Смерть обвиняемого в результате пыток или плохого обращения была признаком некомпетентности. Во-первых, тогда закрывался доступ к сведениям, которые он бы мог нам сообщить, а, во-вторых, инквизиторам надо было ведь не замучить допрашиваемого, а предоставить ему шанс на спасение и очищение разума от скверны ереси. Верьте мне, я сам видел многих приговорённых, которые со слезами на глазах благодарили инквизиторов за то, что позволили им сохранить надежду на вечную жизнь у небесного алтаря Господа. А цена в виде острой боли пыток и огненной купели в жаре костра казалась им более чем правильной.

В случае же с Клингбайлом речь о пытках не шла. Этот человек был истощённым, ослабевшим, больным и полыхающим от лихорадки. Для него нашли маленькую каморку с лежанкой, и я велел стражникам принести ведро тёплой воды, бинты и позвать лекаря (поскольку не хотел терять время, ожидая вызванного Гриффо врача, который мог добраться не ранее, чем через два дня). Пока доктор не успел появиться, я обмыл лицо Захария. И то, что я увидел под коркой грязи, мне крайне не понравилось.

Лекарь, как каждый лекарь, был самонадеянным и убежденным в собственной непогрешимости. Кроме того, стражники вытащили его с какой-то попойки, поскольку от него явственно попахивало вином.

— Этому человеку ничего не поможет, — заявил он авторитетным тоном, едва взглянув на лицо Клингбайла.

— Не думаю, — произнёс я.

— И кем же вы являетесь, чтобы не думать? — он иронически выделил произнесённые мною слова.

— Я являюсь всего лишь простым инквизитором, — ответил я. — Но меня учили основам анатомии человеческого тела, хотя, наверное, я здесь не ровня просвещённым докторам.

Лекарь побледнел. И сдалось мне, столь же мгновенно протрезвел.

— Простите, магистр, — вымолвил он уже не только вежливо, но прямо-таки смиренно. — Но учтите ужасное воспаление раны. Учтите нагноение. Понюхайте!

Мне не надо было приближаться к Захарию, чтобы ощутить тошнотворное зловоние разлагающегося тела. Может ли быть что-то ужаснее, чем гнить заживо в смраде гноя, сочащегося из ран?

— Я могу вырезать больную ткань, но, Бог мне свидетель, поврежу при этом нервы! Не получится иначе! А если получится, это будет чудом божьим, а не искусством лекаря! Хотя, наверное, даже это не поможет…

— Не поминайте всуе имя Господа Бога нашего, — посоветовал я, и лекарь побледнел еще больше.

Действительно, он был прав. Левая щека Клингбайла была одной воспалённой, загноившейся, вонючей раной. Его можно было оперировать. Однако следствием каждого неосторожного движения ланцетом стал бы лицевой паралич. Впрочем, никогда не узнаешь, удалена ли гниющая ткань полностью, а если нет, тогда пациент, так или иначе, считай, умер. А ведь этот самый пациент стоил полторы тысячи крон!

— Я слышал об одном методе, — начал я, — как говорят, применяемом в случаях, когда человеческая рука уже не в состоянии чем-либо помочь.

— Думаете о жаркой молитве? — подсказал он с энтузиазмом.

Я посмотрел на него тяжелым взглядом.

— Думаю о личинках плотоядных мух, — пояснил я. — Помещённые в рану, они пожрут лишь больную ткань, оставляя здоровое тело невредимым. Как говорят, уже лекари римских легионов применяли этот метод.

— Римляне были врагами Господа нашего!

— А это тут причём? — я пожал плечами. — У врагов также можно поучиться. Иль вы не пользуетесь баней? Ведь они придуманы именно римлянами.

— Я не слышал о столь мерзкой процедуре, — надулся лекарь.

Осмелюсь предположить, он подумал о личинках мух, а не о банях, хотя состояние его одеяния, а также чистота рук и волос указывали на то, что он не слишком часто пользуется благами стирки, а также бани.

— Значит не только услышите, но и попробуете, — сказал я. — Ну-ка, принимайтесь за работу! Только живо, ибо этот человек не может ждать!

Он посмотрел на меня безумным взглядом, что-то забормотал под нос и выбежал из комнаты. Я присмотрелся к Захарию, который лежал на лежанке, казалось бы, без признаков жизни.

Я подошел, стараясь не дышать носом. У меня чувствительное обоняние, на которое никак не повлияли повседневные труды и тяжкие инквизиторские обязанности. Казалось бы, мой нос привыкнет к смраду нечистот, вони немытых тел, зловонию гниющих ран, запаху крови и блевотины. Ничего подобного: не привык.

Я приложил ладонь к груди Клингбайла и ощутил, как бьётся его сердце. Слабовато, но бьётся. Человеку, который меня нанял, повезло, что он не видит своего сына в эту минуту. Мало того, что у Захария одна щека почти сгнила, а вторая была изуродована старыми шрамами, так ещё и всё тело было таким исхудавшим, что, казалось, суставы проткнут пергаментную, размягшую от сырости и сморщенную кожу.

— Смертушка, — сказал я, пожалуй, скорее себе, чем ему. — Выглядишь как Смертушка, сынок.

И тогда, можете мне верить или нет, веки человека, который производил впечатление трупа, поднялись. По крайней мере, поднялось правое, незаплывшее опухолью.

— Смертух, — пробормотал он невнятно. — Раз так, то Смертух.

И сразу после этого его глаза вновь закрылись.

— Вот тебе и поговорили, Смертух, — пробормотал я, но меня поразило, что в том состоянии, в каком был, он пришёл в себя, пусть на столь краткий миг.

***

Купец принял меня в своём доме, но я пошел туда лишь в сумерках, чтобы не бросаться людям в глаза. Я не заметил, чтобы за мной следили, хотя, конечно, нельзя было исключить, что кто-то из людей Гриффо наблюдал за входящими в дом Клингбайла и выходящими из него. Однако и прятаться я не намеревался, поскольку разговор с отцом жертвы колдовства был совершенно естественной частью расследования.

— Признаюсь откровенно, господин Клингбайл, я не понимаю. Ба, я склонен сказать: ничего не понимаю.

— Чего же это?

— Гриффо ненавидит вашего сына. Однако он не противился осуждению его к тюремному заключению, вместо того, чтобы требовать приговорить его к смертной казни.

— Не знаю, что хуже, — прервал меня купец.

— Хорошо. Пусть горячая ненависть сменилась в его сердце холодной жаждой утончённой мести. Он желал видеть врага не на виселице, а гниющим в подземелье. Страдающего не два патера[28], а целые года. Но как вы объясните то, что он забил насмерть стражника, который ранил вашего сына? Что за свой счёт доставил известного лекаря из Равенсбурга?

— Хотел снискать ваше расположение, — пробормотал Клингбайл.

— Нет. — Я покрутил головой. — Когда узнал, что ваш сын был избит, он на самом деле был в бешенстве. Впрочем, формулировка «был в бешенстве» слишком мягкая. Он забил стражника. Абсолютно преднамеренно забил палкой, как бешеного пса.

— Если хотите надавить мне на жалость, не на того напали, — буркнул он.

— Не собираюсь давить вам на жалость. — Я пожал плечами. — Представляю вам факты.

— Продолжайте.

— Я узнал и о других вещах. Захарию давали больше еды, чем остальным узникам. Кроме того, ежемесячно в камеру приходил лекарь. Осмелюсь предположить, кто-то хотел, чтобы ваш сын страдал, но, в то же время, кто-то очень не хотел, чтобы ваш сын умер. И у меня ощущение, что это один и тот же «кто-то».

— Цель? — коротко спросил он.

— Именно, — сказал я. — Вот в чём вопрос! Что-то мне говорит, что тут нечто большее, чем лишь желание видеть врага униженным и страдающим. В конце концов, он должен был считаться с тем, что вам удастся выхлопотать помилование сыну. Вы ведь писали в имперскую канцелярию, а все мы знаем, что у Его Величества большое сердце.

Его Величество как раз имел мало общего с помилованиями, поскольку все зависело от его министров и секретарей, представляющих документы на подпись. Но, тем не менее, слышано о показных проявлениях милосердия императора. Пару лет назад он даже повелел выпустить всех узников, осужденных за мелкие преступления. Подобный акт милосердия не коснулся бы, правда, Захария, но означал одно: Гриффо Фрагенштайн не мог быть уверен, не попадёт ли вдруг в Регенвальд письмо с императорской печатью, приказывающее освободить узника. И тогда противление императорской воле было бы невозможным. Разве что у дерзкого бунтовщика появилось бы желание поменяться с Захарием местами и разместиться в камере нижней башни.

— Люди глупы, господин Маддердин. Не оценивайте всех по себе. Не думайте, что они руководствуются рассудком и заглядывают вперёд…

Эти слова поразительно напоминали предостережение, которое мне сделал перед отъездом Генрих Поммел. И, вероятно, в них было немало истины. Только вот, у меня была возможность узнать Гриффо Фрагенштайна. Он был богатым купцом, известным совершением удачных и надёжных сделок. Такие люди не зарабатывают состояние, не заглядывая в будущее и не анализируя операции конкурентов. Я сказал об этом Клингбайлу.

— Трудно с вами не согласиться, господин Маддердин. Однако я по-прежнему не понимаю, куда вы клоните.

— Гриффо нужен живой Захарий. Измученный, униженный, ба, даже не в своём уме, но, несмотря на всё это, живой. Зачем?

— Вы мне ответьте, — буркнул он раздражённо. — В конце концов, я за это плачу.

Я покачал головой.

— «И познаете истину, и истина вас освободит»[29], — ответил я словами Писания, имея в виду то, что когда познаю истину, сын Клингбайла сможет насладиться свободой. Купец понял мои слова.

— Да поможет вам Бог, — произнёс он.

— Господин Клингбайл, до сих пор я занимался вашим сыном. К счастью, пока он в безопасности и ему ничего не грозит, кроме болезни, с которой, будем надеяться, справится. Сейчас я должен заняться кое-кем другим. Что вы знаете о сестре Гриффо?

— О Паулине? Здесь все всё знают, господин Маддердин. И, конечно, все сказали бы вам то же самое. Упрямая будто осёл, пустая как бочка из-под квашеной капусты. Презирала тех, кто не мог принести ей пользы. Никого не уважала, а ноги раздвигала перед каждым, кто ей приглянулся.

— Ну, это всё я знаю, — улыбнулся я. — Как долго ваш сын с ней встречался? Любил её?

— Любил, — ответил купец после длинной паузы. — Знал обо всём, но всё-таки любил.

— Потребовал сугубого, кто знает, может того же супружества, она не согласилась, и тогда он её зарезал. А?

— Вы должны защищать моего сына или обвинять его? — Он посмотрел на меня угрюмым взглядом.

— Я должен отыскать истину, — мягко напомнил я ему. — Кроме того, ведь именно в этом он признался. Разве нет?

— Признался! — фыркнул Клингбайл. — Хороший палач заставит допрашиваемого признаться даже в том, что он зелёный осёл в розовые крапинки!

— Это хорошо! — Я рассмеялся шутке и решил, что запомню её. Но тотчас посерьёзнел: — Вашего сына не пытали. Ведь знаете… Он по собственной воле всё рассказал и сознался в убийстве.

— Нет, — купец ответил чётко и решительно. — Я никогда в это не поверю.

— Подожду, пока придёт в себя, и поговорю с ним, — сказал я. — Только не знаю, изменит ли это хоть что-нибудь. У неё были друзья? — я вернулся к Паулине. — Или наперсница сердечных тайн?

— Она не любила людей, господин Маддердин, — он покачал головой. — Я не слышал ни о ком таком. Лишь Гриффо по-настоящему был близок с ней. Разные вещи люди болтали об этой парочке…

А-а, вот где собака… — пробурчал я немного погодя. Кровосмешение было грехом и преступлением может и не повсеместным, но слышали там и тут о братьях и сёстрах, живущих как мужья с жёнами, об отцах, блудливо шалящих с дочками. Не говоря уже о греховных отношениях, связывающих кузенов, а также шашнях отчимов с падчерицами или мачех с пасынками. В некоторых случаях такие отношения карались смертью, в других хватало порки, совмещённой с публичным покаянием. Однако Гриффо и Паулина, всё же имеющие общего отца, были бы заклеймены и повешены, если б только их греховные делишки раскрылись. При условии, что кровосмешение в их случае действительно имело место, а не было лишь выдумкой завистников и клеветников.

— У них был общий отец, правда? Он кивнул.

— А мать? Где её мать?

— Шлюха шлюху родила. — Он скривился. — Граф путешествовал с миссией Его Величества к персидскому шаху. Год его не было, и привёз младенца. Мать, как говорят, умерла при родах.

— Персиянка?

— Чёрт её знает! Может и так, — добавил он, минуту подумав. — Паулина была смуглой, черноволосой, и у неё были огромные, чёрные глаза. Она нравилась, поскольку у нас мало таких женщин…

— Так вы думаете, что Гриффо убил сестру из мести за то, что изменила ему с вашим сыном?

Он угрюмо кивнул.

— Нет, господин Клингбайл, — мне пришлось развеять его иллюзии. — Фрагенштайн был тогда на приёме, организованном купеческой гильдией из Мистатда. У него несколько десятков свидетелей. А учитывая то, что он там выступал, трудно подозревать, чтобы его плохо запомнили…

— Он нанял убийцу.

— Вверяя тайну кому-то, жизнь свою вверяете ему, — возразил я словами пословицы. — Не думаю, чтобы он был настолько опрометчивым.

— Идите уже, — раздражённый Клингбайл махнул рукой. — Я ошибался, думая, что вы добросовестно займётесь делом.

— Берегитесь, чтобы не произнести чего-нибудь, о чём бы потом пожалели. — Я посмотрел на него, и он смешался.

— Извините, — вздохнул он немного погодя и опёрся подбородком о кулаки. — Сам не знаю, что делать.

— Так я вам скажу, — ответствовал я. — Приставьте к сыну доверенного человека. Пусть бдит около ложа днём и ночью. И пусть это будет кто-то, кто не боится применять оружие.

— Думаете, что…

— Ничего я не думаю. Знаю только, что Бог помогает тем, кто может помочь себе сам.

***

Следующие три дня у меня почти не было работы. Я навещал Захария, чтобы присмотреть за ходом лечения, и познакомился с лекарем из Равенсбурга, костлявым, бодрым старичком, который похвалил предложенный мною метод.

— П'ек'асно, п'ек'асно, — он сердечно похлопал меня по плечу. — Такой молодой, а голова уже ва'ит…

Вообще-то, я не переношу прикосновений чужих людей, но на этот раз я улыбнулся, поскольку в этом фамильярном жесте, если по правде, совсем не было фамильярности, а лишь признание старшего, опытного человека, который не видел во мне инквизитора, а только чуть ли не коллегу по профессии.

— Думаете, он выживет?

— А-а, это уже совсем д'угое дело, — ответил он, — ибо по опыту мы хо'ошо знаем, что даже п'именение надлежащей п'оцеду'ы совсем не обязательно поможет пациенту. А здесь дела зашли и п'авда далеко…

Я посмотрел на жирных личинок, копошащихся в ране, и отвёл взгляд.

— Красивым то он уже никогда не будет, — пробормотал я.

— Моя задача сох'анить ему жизнь, а не беспокоиться о его к'асоте. — Он махнул рукой. — Но что п'авда, то п'авда.

Также за Захарием посменно приглядывали двое людей Клингбайла (производили впечатление крепких мужиков — тёртых калачей), а также девка-прислужница, видимо обученная присмотру за больными; я видел, как она ловко кормит находящегося без сознания жирным бульоном и как умело меняет жутко воняющие бинты.

Наконец, четвёртого дня сын купца пришёл в себя настолько, что я понял — смогу с ним обменяться парой слов. Я приказал всем покинуть комнату.

— Помогаю твоему отцу, Захарий, — произнёс я. — Меня зовут Мордимер Маддердин и я инквизитор из Равенсбурга.

— Значит, вы уже знаете? — прошептал он.

— Знаю, — ответил я, не имея понятия, о чём он. — Но ты должен мне всё сам рассказать.

Я видел, что он хотел покрутить головой, но сил у него было недостаточно. Он лишь закрыл глаза.

— Убьют… отца, если скажу…

Я услышал всего два предложения из его уст, но уже знал, что дело может оказаться действительно серьезным. Ибо, во-первых, Захарий счёл, что присутствие инквизитора не является чем-то необычным, во-вторых, он отчётливо дал понять, что до сих пор не говорил правды, поскольку за раскрытие этой самой правды ему пригрозили смертью отца. Главным образом, меня интересовала первая проблема. Почему молодой Клингбайл счёл участие инквизитора в следствии обоснованным?

— Никто ему не причинит вреда, — пообещал я, выделяя каждое слово. — А Паулина, — добавил я, — оказалась не такой, как ты думал, правда? — Я спрашивал вслепую и, похоже, угадал, поскольку его глаза сузились. Он тяжко засопел, потом охнул, видимо, разболелась рана.

— Я должен был её убить. — Он смотрел мёртвым взглядом куда-то в закопченный потолок.

— Нельзя тебя за это винить, учитывая… — я ждал, что он ответит.

— Именно. А Гриффо ведь знал… — Его голос стал таким слабым, что мне пришлось склониться к ложу и почти приложить ухо к его губам.

— Он знал ее тайну?

— Угрожал мне… что убьёт отца…

— Убьёт его, если ты расскажешь обо всём, что узнал? Разве не так?

Он лишь прикрыл глаза, немо соглашаясь с моими словами. Я был уже близок. Очень близок, и я не мог выпустить из рук этого кончика нити, благодаря которой у меня появилась надежда пройти через лабиринт.

— Ты лишь уничтожил зло, Захарий, — заключил я. — Ибо ты видел зло, правда?

Он вновь опустил веки.

Этот разговор длился еще долго, прежде чем я узнал всё, что случилось в тот вечер. И признаюсь честно: я не ожидал, что с виду невинное расследование заведёт меня настолько далеко. Я пробовал себе представить, что чувствовал молодой Клингбайл, обнимая, целуя и прижимая эту девку. Что чувствовал, переживая с ней блаженство, слыша её стоны, чувствуя её ладони на своём теле и ноги, которые обвивали его бёдра? И что почувствовал, когда из пальцев её рук выросли когти, а лицо превратилось в ужасную морду? О чём он думал, видя, как зрачки любимой становятся ядовито жёлтыми и вертикальными? Когда почувствовал на ключице укус острых, как бритва, клыков? Он не поддался ужасу, не позволил, чтобы она его растерзала. Схватился за кинжал. Бил, колол, резал. Так долго, пока не замерла в его объятиях. А мёртвой она была уже снова лишь красивой нагой девушкой с ангельским личиком. Наверное, он бы решил, что обезумел или был околдован. Если бы не то, что Гриффо поговорил с ним один на один и пригрозил, что если Захарий кому-нибудь откроет тайну Паулины, то юноша никогда не увидит своего отца среди живых. Итак, молодой Клингбайл признался во всём и молчал. Я мог лишь искренне восхищаться твёрдостью его духа, которая дала ему силы вынести все страдания.

Я оставил его изнурённым разговором и знал, что должен найти ответы на несколько вопросов. Наиважнейший из них звучал: почему Фрагенштайн не приказал прикончить убийцу своей сестры? Почему так усердно старался сохранить ему жизнь?

***

Я не намеревался рассказывать старому Клингбайлу о том, что услышал. Когда придёт время, узнает обо всём. Поэтому я поделился только тем, что Фрагенштайн будет официально обвинён Святой Службой.

— Мне нужны люди, — сказал я. — Могу послать за моими собратьями в Равенсбург, но предпочитаю уладить дело по-быстрому. Уже сегодня.

— Но ведь вы инквизитор, — сказал он.

— О да, — я кивнул. — Но если соблаговолите меня просветить, как нам ворваться в дом Гриффо и одолеть его стражу, то я воспользуюсь вашим мудрым советом. Мне нужны несколько мужчин с кувалдами и ломами. Я видел дверь в резиденцию Фрагенштайнов и не хотел бы провести под нею ночь, умоляя, чтобы мне открыли. А Гриффо готов на всё. Он, не колеблясь, воспользуется шансом сбежать, думаю даже, не поколеблется меня убить, если только предоставлю ему такую возможность. А я ради ваших двух тысяч крон могу жить, но не намерен ради них умирать. Клингбайл покачал головой.

— Вижу, вы подняли цену, — произнёс он. — Но я честный человек и люблю своего сына. Значит, дам вам столько, сколько потребуете. Хотя… — он сделал паузу, — я мог бы уже ничего не давать, не так ли?

Я задумался над его словами. В данный момент на мне лежал инквизиторский долг раскрытия дела. Я не мог уехать из города без допроса брата Паулины и доведения всего дела до конца.

— Могли бы, — согласился я.

— Вы получите свои деньги, — пообещал он. — А эти дополнительные пятьсот крон — моя плата за голову Гриффо.

— Вы её не получите.

— Я — нет. Мне будет достаточно самой мысли, что вы занимаетесь им с присущим Святой Службе старанием. — Он улыбнулся мечтательно. — Ба, я дам вам кое-что подороже денег, господин Маддердин. Я дам вам рекомендательные письма к моим деловым партнёрам, дабы с этих пор они знали, что вы являетесь другом друзей[30].

— Это очень щедрое предложение, — сказал я. Должен признать, с вами было приятно работать, господин Клингбайл.

— Помните, однако, об одном, господин Маддердин. Не меняйте правила игры по ходу её. Вы еще молодой человек, и я прощу вам азарт при торгах. Но, поверьте мне, величайшее сокровище, которым можно обладать на свете, это доверие. Если разойдётся слух, что вы им злоупотребляете, потеряете всё.

Я обдумал его слова.

— Надеюсь, вы будете довольны вложением, — произнёс я. — В конце концов, полторы тысячи крон на дороге не валяются.

— Пятьсот добавлю вам как премию, — закончил он. — От чистого сердца.

В течение двух часов купец привёл ко мне шестерых здоровяков, как я и хотел, вооруженных кувалдами, топорами и ломами. Согласно закону и обычаю, я привёл их к присяге как временных сотрудников Святой Службы. Я был уверен, что им будет, о чём рассказывать до глубокой старости. Однако я решил, что будет неплохо, если к их рассказам добавится нотка драматизма.

— С этого момента вы, как временные сотрудники Святой Службы, подпадаете под юрисдикцию Инквизиции, — объявил я.

Они меня не поняли. В этом предложении было слишком много слов столь длинных, что за время их произнесения можно опорожнить кружку пива. Тогда я решил приблизить к ним проблему с помощью языка, который, может быть, поймут лучше.

— Если не выполните приказы, будете убиты, — произнёс я. — Те, кому повезёт, на месте. Неудачники — только после допросов.

Улыбки гасли на их лицах так же быстро, как пламя свечей, срезаемое саблей. Это был тот эффект, на который я рассчитывал, и я радовался, что они меня не разочаровали.

— Вперед, господа, — приказал я.

***

Начиная операцию против Гриффо Фрагенштайна, я действовал согласно закону. Однако я знал, что законники-пуристы[31] могли бы доискаться в моих действиях некоторых неувязок. Вот, например, я ведь был обязан сопоставить показания Захария с показаниями Гриффо. Ибо, неужели бредящий узник говорил правду? Может он лишь свято верил в собственные слова, родившиеся в результате видений, вызванных горячкой и болезнью? Но даже если я поверил словам сына купца Клингбайла, то ведь был обязан обратиться к бургомистру и начать официальное дознание. Почему я так не сделал? Так вот, во-первых, я верил в правдивость признаний Захария. Отнюдь не потому, что я был человеком наивным, легковерным и добродушным (хотя ведь мы, инквизиторы, есть целебный бальзам на раны мира). Я верил его словам, потому что истинный Слуга Божий должен доверять интуиции, веря, что есть она щедрым даром Всевышнего. Во-вторых, я знал, что привлечение бургомистра и возбуждение административных процедур приведёт лишь к тому, что Гриффо выиграет время на подготовку противодействия. Я не нарушил закон, а всего лишь слегка его обошёл. Но если Фрагенштайн окажется добропорядочным гражданином, а признания Захария бредом безумца, то, Господи, спаси и сохрани бедного Мордимера.

Поместье Фрагенштайна хранила калитка в каменной стене, хватило нескольких ударов тяжелыми кувалдами, чтобы путь стал свободным. Однако я знал, что с дверьми самого дома будет сложнее. Когда я гостил здесь первый раз, то заметил, насколько надёжны эти врата, сооружённые из толстых балок, окованных железом. Окна же первого этажа, очень высокого первого этажа, закрывали на ночь, затворяя прочные ставни. Значит, следовало проявить смекалку, а не тупую силу. Я взял в руку колотушку и постучал. Раз, другой и третий. Наконец раздалось шарканье.

— Чего надо? — я услышал голос кого-то, кто явно был очень сонным и очень недовольным.

— Именем Святой Службы, открывай! — крикнул я.

Воцарилась тишина. Я не считал, что привратник подумал, будто кто-то глупо шутит. Ложная выдача себя за служителя Инквизиции грозила наказанием в виде кастрации, вырезания ремней из кожи и сожжения на медленном огне. В связи с вышеуказанным фактом, на белом свете немного попадалось столь смелых шутников.

— Спрошу моего господина, — на этот раз мы услышали голос, который уже не был ни сонным, ни недовольным.

— Если не откроешь двери, будешь обвинён в соучастии в преступлении, — сказал я громко. — Тебя будут пытать и сожгут!

Я дал ему минуту, чтобы он понял истинное значение этих слов.

— Считаю до трёх, после чего прикажу выбить дверь, — заявил я. — У тебя есть семья, парень? — спросил я более мягким тоном и подождал немного: — Раз!

Я услышал скрежет отодвигаемой задвижки. Я улыбнулся. — Два! Двери заскрипели.

— Три!

Я стоял напротив седобородого и седовласого мужчины, который вглядывался в меня с нескрываемым ужасом. Я переступил порог.

— Бог с тобой, добрый человек. — Я похлопал его по плечу. — Проводи нас к господину Гриффо.

— Но хозяин с-сейчас с-спит… — пробормотал он.

— Разбудим, — мягко пообещал я и легко его подтолкнул. — Веди, — приказал я.

Фрагенштайн, должно быть, нас услышал. Может стук в двери, а может, до этого, выламывание калитки, ведущей во владение. В любом случае, он собрал вокруг себя нескольких слуг (я слышал возбуждённые голоса) и забаррикадировался вместе с ними в покоях на первом этаже. Я знал, что они смогут там долго обороняться, а также был уверен, что Гриффо успел послать кого-нибудь за помощью. Может к бургомистру, а может к отцу. Городские власти не смогли бы ничего сделать, но если бы граф прислал отряд солдат… Теоретически, они должны немедленно перейти под командование Службы, но на практике их прибытие означало бы огромные осложнения. А я не желал себе осложнений в этой и так несказанно трудной ситуации. Утешало меня только одно: Фрагенштайн, оказывая сопротивление, признал свою вину. Поскольку человек с чистой совестью примет инквизиторов с сердечной улыбкой на устах, а не побежит в укрытие, заслоняясь вооружёнными слугами.

— Гриффо Фрагенштайн, — воззвал я. — Именем Святой Службы требую, чтобы ты открыл двери!

Это не было действием в расчёте убедить хозяина. Он ведь знал, с кем имеет дело. Однако он мог внушить своим людям, что на них напали грабители или шайка, нанятая кем-нибудь из конкурентов. Даже мирно настроенных людей легко склонить к убийству бандитов. Много труднее склонить их к убийству инквизиторов. Из-за двери я услышал шум взволнованных разговоров.

— За выдачу Гриффо Фрагенштайна назначена огромная награда, — сказал я громко.

Я не разминулся с истиной. Тот, кто выдаст своего господина, получит благословение во время святой мессы, и мы будем искренне молиться о его спасении. Разве может быть большей награда?

Шум разговоров, доносящихся из-за двери, перешёл в крик ссоры.

— Приставить таран! — приказал я зычным голосом. — Живыми никого не брать! Лучники — к окну!

Сейчас убежище Гриффо напоминало гнездо разъяренных шершней.

— Открывааааем! — до моих ушей донёсся отчаянный крик. Я ожидал такого решения, было только интересно, где Фрагенштайн.

Отодвинули засовы, и я вошел внутрь. В покоях я насчитал шестерых мужчин. Здесь они могли защищаться почти до бесконечности, разве что их взяли бы огнем или голодом. Однако они смиренно покорились одному звуку слов «Святая Служба». Сейчас все они стояли на коленях у стены.

— Господа, встаньте, — попросил я мягко. — Ведь никто вас не винит за грехи вашего главы. Скажите только, куда же он делся?

Ответом было молчание.

— Ну что ж, — сказал я. — А я хотел быть вежливым. Раз так…

Я дал знак моим людям, они схватили одного из слуг Фрагенштайна. Бросили его на пол, выкручивая ему руки назад.

— Заткните ему пасть, — приказал я. Потом взял его правую кисть в свои руки.

Сорока кашку варила.

Своих деток кормила.

Этому дала в горшочке,

Этому дала в ковшичке,

Этому дала в мисочке,

Этому дала в ложечке[32],

— продекламировал я.

На слове «горшочек» я сломал ему мизинец, на слове «ковшичек» безымянный палец, на «мисочке» средний, а на «ложечке» указательный.

Признаюсь, идея скрасить пытки детским стишком пришла мне в голову неожиданно. Я слышал когда-то о человеке, называемом Весёлый Кат из Тианнона, который допрашивал людей, радостно при этом напевая. И говорят, что не жестокость истязаний, а именно эти припевки больше всего ужасали жертв. Поэтому я решил испробовать подобный способ, поскольку мне надо было быстро получить ответ на вопрос, куда делся хозяин. Очень быстро. Ибо кто мог знать, не соорудил ли Гриффо тайный подземный ход, ведущий в сад или даже за пределы владения? И сейчас не убегал именно этим ходом? А тогда ищи ветра в поле.

— Ну ладно, вторую руку, — велел я. — Сейчас, подожди, — добавил я с притворным удивлением. — Он, кажется… хотел что-то сказать… Отпусти.

Пытаемый мною мужчина судорожно перевёл дух. Слёзы из глаз его лились быстрым ручьём.

— Эй, парни не плачут. — Я похлопал его по щеке. — Говори!

— Исчеееез зааа стеееенооой, — зарыдал он. — Ей-боооогууу…

— Никто не исчезает за стеной, — прервал я его. — Давай левую руку!

— Умоляяяяяю! Нееееет!

Мне пришлось заткнуть этот крик, и он упал мне под ноги как мешок.

— Следующий! — приказал я. — На этот раз начнем с выкалывания глаза.

Следующий оказался человеком благоразумным и сильно привязанным как к правому, так и к левому глазу.

— Дверь… есть… тайная… здесь! — крикнул он, прежде чем кто-либо успел до него дотронуться. — Достаточно упереться!

Действительно, в месте, на которое он указал, был сооружён тайный проход. Я взглянул. Вниз вели деревянные степени. Я приказал связать арестованных, взял канделябр и двинулся по лестнице.

Как я и предполагал, тайный коридор вёл в сад, и его выход находился под шатром, образованным ветвями раскидистой ивы. Однако в этом я удостоверился лишь позже, поскольку Гриффо не пытался бежать. Он суетился в библиотеке и торопливо складывал тома в большой мешок. Если бы не эта достойная сожаления алчность или — если хотите — любовь к книгам, наверное, он сумел бы сбежать и выиграть время.

Он заметил, как я вбегаю в покои, и бросил в меня кинжалом. Очень ловко, быстро и со сноровкой, выдающей опыт. Я не успел уклониться, и лезвие вонзилось мне в грудь.

— Мой Бог, как же я был предусмотрителен, — сказал я, сбрасывая нож, застрявший в плетении кольчуги.

Фрагенштайн взбешённо выругался и кинулся в сторону дверцы, находящейся рядом с библиотечным шкафом. Недолго думая, я схватил стул и кинул им в Гриффо. Это была добротный предмет мебели. Дубовый, резной, тяжелый. Попал ему прямо в спину. Я подбежал и пнул лежащего в живот, а когда он скорчился, приложился по почкам. Он заскулил.

— Выходит, вы адепт тёмного искусства, — заключил я, внимательно осматривая покои. — Надо же, надо же… Кто бы мог подумать.

Гриффо вытер лицо от крови и смотрел на меня взглядом крысы, загнанной в угол подвала. Но это по-прежнему была опасная крыса, любезные мои, и я понимал, что мне надо следить, чтобы он не бросился мне в горло.

Я посмотрел на книги, лежащие на столе, взял первую попавшуюся. Я открыл её и присвистнул.

— Знаете персидский? — спросил я.

— Персидский, арабский и иврит. — В его голосе я не слышал ни злости, ни страха. Он либо уже смирился с судьбой, либо рассчитывал на её чудесный поворот. — Греческий и латынь тоже, — добавил он.

— Ну-ну, — произнёс я с нескрываемым удивлением. — Вы выдающийся человек, господин Фрагенштайн. Мало того, что ловкий купец, так ещё ученый и знаток тайных знаний.

Похоже, он не думал, что инквизитор будет делать ему комплименты, поэтому посмотрел на меня с удивлением. А чего он ждал? Что я с истошным криком начну размахивать кадилом, брызгать вокруг святой водой и бубнить молитвы?

— Признайтесь мне, сделайте одолжение, какова была цель всего этого? — я обвёл вокруг рукой.

— Я отыскал заклинание, способное вернуть мне Паулину, — ответил он. — Было только одно условие…

— Жизнь её убийцы, — я прервал его.

— Вот именно!

— Поэтому вы не позволяли умереть Захарию. — Я покачал головой. — Вы хотели в надлежащее время принести его в жертву. Мучили его, но, всё же, следили, чтобы мука не обернулась смертью.

— Именно так! И сейчас я вам кое-что скажу, господин Маддердин. — Он посмотрел на меня лихорадочным взглядом. — Позвольте мне провести обряд. Что вам за дело до жизни сына какого-то купчишки?! Сколько он вам предложил? Я перекрою его предложение десятикратно! Стократно, если хотите. Отдам вам всё имущество. Всё, чем владею. Одни эти книги стоят состояние, а у меня есть ещё и золото, и недвижимость… Если потребуется, отец…

Я прервал его, подняв руку.

— Это только отрава, — сказал я. — Ничего не стоящая, как и ваша жизнь… Чёрные мантии не предают, господин Фрагенштайн.

Должен, однако, признать, я восхищался глубиной его чувств. Он хотел отдать мне всё, что имел, в обмен на воскрешение любимой. Вот только это «всё» в данный момент означало слишком, слишком мало. Но это уже не его вина.

Многие ли инквизиторы на моём месте воспользовались бы столь щедрым предложением? Не знаю и надеюсь, что немногие или никто. Но, в конце концов, и среди нас попадались черные овцы, ценящие бренные утехи выше святых устоев веры. Как бы я мог заключить сделку с чернокнижником, а потом восхвалять Господа теми же устами, что согласились на такой низменный торг?

Гриффо потянулся к голенищу сапога. Недостаточно быстро. Точным пинком я выбил у него кинжал в тот же миг, в который он направлял его в собственную грудь.

— Даже умереть мне не даёте! — прорычал он и снова забился в угол.

— Дадим, — пообещал я спокойно. — Но только тогда, когда сами этого пожелаем.

***

— Мордимер Маддердин, инквизитор? — Человек в чёрном преградил мне путь.

— А кто спрашивает?

Он молча вынул из-за пазухи документы и подал мне. Я внимательно просмотрел бумаги. Этот мужчина обладал, не больше, ни меньше, а всего лишь грамотами, подписанными аббатом-настоятелем монастыря Амшилас, человеком, о котором некоторые говорили, что он могущественнее как папы римского, так и всех кардиналов и епископов вместе взятых. Именно в подземельях Амшилас допрашивали самых закоренелых и опасных отступников, это там были собраны и изучались тысячи запрещенных свитков. Я проверил печати и подписи. Они производили впечатление подлинных, а поскольку прославленная Академия Инквизиции натаскивала питомцев в умении распознавать фальшивки, я мог быть почти уверен в правильности моей оценки. Я отдал документы собеседнику.

— Чем могу служить?

— Я забираю твоего обвиняемого, Мордимер, — произнёс он. — А ты держи язык за зубами.

— Как вы, собственно, это представляете? — спросил я со злостью. — Что я должен сказать начальнику Инквизиции? Что птичка от меня упорхнула?

— Генрих Поммел будет обо всём извещён, — ответил человек в чёрном. — Еще какие-нибудь вопросы?

— Конечно, — заявил я твёрдым тоном, и он посмотрел на меня. В его взгляде я ничего не прочитал, кроме равнодушного безразличия, но я был уверен, что на самом деле он удивлён тем, что я не поколебался его задержать. — У меня есть основания подозревать, что граф Фрагенштайн знал, кем является его любовница, и знал, что от этой связи вылупилось дьявольское отродье.

Человек в чёрном приблизился ко мне.

— Опасно обвинять аристократа и императорского посла[33], — сказал он.

В его голосе не было угрозы. Исключительно констатация факта.

— Опасно утаивать правду, будто она была всего лишь прокажённой шлюхой, — возразил я.

К моему удивлению, он чуть улыбнулся уголками рта. В его пустых глазах также блеснуло веселье.

— Граф Фрагенштайн уже не в нашей власти, — произнёс он. — Вчера с ним произошёл несчастный случай. Утонул в реке.

— Тело не найдено, не так ли? — спросил я после паузы.

— Это река с быстрым течением и илистым дном, — прояснил он. — Что-то еще?

Он даже не ждал ответа и быстрым шагом направился в сторону арестантской. Из тени вышли двое других мужчин (как я мог не заметить их раньше?!) и двинулись за ним. Они также были одеты в чёрные кафтаны и чёрные мантии. Были ли они инквизиторами? Я не видел на ткани серебряного, надломленного креста — знака нашей профессии. Но ведь и я нечасто надевал официальный наряд служащего Святой Службы.

Я мог быть уверен в одном. В монастыре Амшилас благочестивые монахи выжмут из Гриффо Фрагенштайна каждую мысль и каждый обрывок знаний. Превратят его в открытую книгу со страницами, заполненными гимнами, славящими Господа. Он будет умирать, зная, что тёмное знание, которое изучал, поможет Слугам Божьим в отыскании, распознании и покарании отступников, таких как он сам.

***

Минула неделя с тех пор, как я прибыл в Регенвальд. И вот, пришло время прощаться. Я получил плату от благодарного Матиаса Клингбайла и приготовился к отъезду. Когда я выводил коня из конюшни, то почувствовал тошнотворную вонь, как будто исходившую от гниющего тела. Я обернулся и увидел плетущегося в мою сторону Захария. Выглядел он ужасно, не только с учётом того, что часть лица была изборождена старыми шрамами (работа прекрасной Паулины), но прежде всего из-за длинного, сморщенного рубца, тянущегося от угла глаза до подбородка и уродующего всю щеку. Я знал, что всегда, когда вспомню его, буду помнить и о копошащихся в ране личинках, выгрызающих мёртвую плоть из его тела. Тем не менее, я был поражен тем, что он так быстро встал на ноги. Двигался он ещё с явным трудом, однако было видно, что обладал действительно железным организмом.

— Ну, чего, парень? — заговорил я.

— Поеду с тобой, — ответил он.

— Зачем? Он пожал плечами.

— А зачем мне тут оставаться? — ответил вопросом на вопрос. — Я тебе пригожусь…

Действительно, в Равенсбурге мало хорошего могло ожидать Захария[34].

— А отец?

— Я только наврежу ему, — буркнул он. — Пусть лучше люди обо мне забудут. Я попросил у него двух коней, немного денег, саблю, — хлопнул себя по бедру, — и одежду. Это всё…

— Раз так? — пожал я плечами. — Будь у ворот, когда пробьют к вечерне.

И когда поедем, держись с подветренной стороны, добавил я про себя.

— Спасибо, Мордимер, — произнёс он, и в его взгляде я увидел искреннюю благодарность. — Ты не пожалеешь об этом.

Ветер подул в мою сторону, и вонь, доносящаяся от Клингбайла, едва не отбила мне нюх. Я отшатнулся.

— Уже жалею, — пробурчал я, но так тихо, что, наверное, он не услышал моих слов.

Эпилог

— Здравствуй, — сказал я, входя в кабинет Генриха Поммела.

Он молча указал мне на стул.

— Создал ты нам проблем, Мордимер, — произнёс он, даже не силясь на приветственные любезности.

— Я отыскал правду.

— Да-ааа, отыскал правду. И что мы обрели благодаря этому?

— Что обрели? Правду! Иль этого мало? Ну и, кроме этого, небольшое вознаграждение. — Я положил на стол тугую мошну с золотом.

— Забери это, — сказал он усталым голосом. — Я решил предоставить тебе отпуск, Мордимер, бессрочный. Я также решил написать письмо Его Преосвященству, прося, чтобы он соблаговолил принять тебя в ряды лицензированных инквизиторов в Хез-хезроне.

— Выкидываешь меня за то, что я оказался слишком догадливым, да? Слишком честным?

— Я не выкидываю тебя. — Он взвесил в руке кошель и бросил его мне на колени. — Это почётное повышение, Мордимер. Кроме того, я считаю, что для нас обоих будет лучше, если ты уйдёшь.

— Почему? — спросил я обиженно и переложил кошель обратно на стол. Он действительно был тяжёлым.

— Поскольку то, что для тебя средство, ведущее к цели, для других людей уже цель.

Я с минуту молчал.

— Значит, я должен был договориться с Гриффо, разве не так? Освободить Захария, получить плату от его отца, после чего взять деньги от Фрагенштайна взамен сокрытия семейных тайн?

— Это ты сказал, Мордимер.

Итак, Поммел просто хотел спокойно влачить жалкое существование. Вот такой его образ жизни. Ваш покорный слуга вызвал в этой жизни маленькое землетрясение. Наверное, моему начальнику не понравился разговор с людьми в чёрном. Может быть, ему также не понравилась ходившая сплетня о том, что граф Фрагенштайн утонул, поскольку вызвал недовольство Инквизиции. А Поммел, видимо, не имел столько честолюбия, чтобы быть добросовестным инквизитором, он желал снискать милость местного дворянства. Кто знает, может сам мечтал когда-нибудь испросить дворянскую грамоту.

Я встал с места.

— Может ты забыл, Генрих, что Бог все видит, — промолвил я. — Видит и оценивает. Оценивает и готовит кару.

— Учить меня вздумал? — Он также встал. Я видел, как его лицо багровеет.

— Никогда бы не осмелился, — ответил я.

— Я любил тебя, — сказал он, выделяя каждое слово. — Но сейчас думаю, что ты можешь принести больше проблем, чем пользы. В связи с этим, я направлю письмо с требованием, чтобы с тебя сняли полномочия инквизитора.

Я помертвел, но немного погодя лишь склонил голову.

— «Ибо Он спрячет меня в своём шатре в день бедствия, укроет меня в глубине своего храма, поднимет меня на скалу»[35], — прошептал я.

— Убирайся, наконец, — приказал он усталым голосом.

— Ещё нет, — отозвался кто-то.

Я резко обернулся. В углу покоев сидел, опершись на сучковатый посох, измождённый человечек в грязно-сером балахоне. Каким чудом ему удалось незаметно войти в здание Инквизиции? Ба, каким чудом удалось ему зайти в эти покои и подслушать наш разговор?

— Добрый брат, ничего из того, что тут происходит, тебя не касается. Иди, я прикажу подать тебе обед, а потом, перед продолжением странствия, наполним твой мешок мясом, сыром и хлебом.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

— Большое спасибо, Мордимер, но я не вкушаю ничего, кроме Света.

Когда я услышал эти слова, то захотел спросить, не открыть ли в таком случае для него ставни или не зажечь ли свечи, но, к счастью, я не успел этого сказать. Генрих Поммел упал на колени и треснулся головой о половицы так сильно, что я подумал, а не пробьет ли он дыру в подвал.

— Господин мой, — воззвал он, — чем я заслужил себе такую честь?!

— Ты себе не заслужил, — отверг человек в сером балахоне.

Потом он встал и приблизился к вашему покорному слуге, который смотрел на всё это, по меньшей мере, остолбеневшим взглядом. Он положил мне руку на плечо, и я согнулся под её тяжестью. Сейчас тот, кого я принял за нищего, не казался уже ни таким низким, ни таким немощным как перед этим. Даже жалкий балахон превратился в белоснежный плащ. Его волосы, казалось, мерцали чистым золотом.

— Мордимер, — сказал он, — мой дорогой Мордимер. Ты действительно не знаешь, кто я?

Я неосторожно посмотрел в его глаза и утонул в лабиринтах безумия, которые в них пульсировали. Я бы уже не смог сам отвести взгляд, но он ударил меня по щеке. Я вырвался из тенет и отлетел к стене.

— Не хочу тебя пугать, мой мальчик, — молвил он, и в его голосе я уловил нотку печали.

— Кто ты? — спросил я, удивляясь, насколько спокойный у меня голос. Я был поражен, так как, несмотря на то, что сейчас чувствовал исходящую от него необыкновенную мощь, я не распознавал никаких признаков, обычно сопровождающих явление могучих демонов.

— Помни, что смело могу вспомнить слова Господа: «Не бойся, ибо Я с тобой; не тревожься, ибо Я Бог твой; Я укрепляю тебя и помогаю тебе, поддержу тебя Моей десницею справедливой»[36].

Если бы я мог, то выхватил бы меч из ножен, но у меня ничего не было, кроме кинжала, спрятанного за голенищем сапога. Что ж, я его вытащил, сознавая, как смешно выглядит этот жест. Но ведь не об оружии шла речь, а о силе веры, которая направит лезвие.

— «Не сломает тростника надломанного, не погасит фитиля тлеющего. Он непоколебимо принесёт Закон»[37], — воскликнул я.

— Прекрасно сказано, Мордимер, — признал он с одобрением. — Тем прекраснее, что ты веришь в то, что я — демон.

— У тебя времени ровно на три удара сердца, чтобы объясниться. Потом тебя убью, — предупредил я спокойно и решительно.

Так спокойно и так решительно, дабы скрыть свой ужас. Ужас мышки, грозящей льву.

— Мое сердце никогда не билось, и ты не смог бы меня извести, даже если бы я это позволил…

— Это Ангел! — крикнул Поммел, не поднимая головы от пола. — Это Ангел! Сжалься надо мной, милосердный господин!

— С тобой мне не о чем говорить, — буркнул стоящий рядом со мной человек, и я вдруг увидел, что рот Поммела исчезает. Немного погодя на его лице между кончиком носа и подбородком ничего нельзя было увидеть, кроме гладкой кожи.

— Ты на самом деле Ангел? — спросил я, пятясь на шаг и краем глаза поглядывая на Поммела, который в отчаянии ощупывал себя пальцами в поисках собственного рта, а глаза у него были выпученными от ужаса.

— Я не обычный Ангел, Мордимер, — ответил он. — Я твой Ангел-хранитель. Я лампада, которой ты рассеешь тьму, я капля воды, которая падёт на твои жаждущие уста, я дуновение ветра среди жара пустыни, я предвестник надежды там, где забыто слово «надежда». — Вдруг его фигура выросла под самый бревенчатый потолок. Я закрыл глаза, ибо блеск ослепил мои зрачки. — И я Слуга Божий, Молот ведьм, а также Меч. Я проведу тебя среди Ловцов Душ и подарю жизнь среди Чёрной Смерти[38]. Хочешь ли обнять меня, Мордимер?

— Нет, — отказался я, сознавая, что через миг его гнев падёт на мою голову.

Я знал, что предо мной демон, потому что человек столь дурного поведения как я, не заслужил себе Ангела-хранителя. Он пытался меня ввести в заблуждение, разжечь гордыню, прельстить…

— А ведь не ошиблись насчёт тебя, — бронзой прогремел его голос. — Ты именно тот, кого я искал. Подойди, дитя моё. Теперь обниму тебя с истинной любовью. Ты уже не сгоришь в моём пламени…

Он даже не ждал позволения. Его огромные, сияющие белизной крылья укутали меня, словно перина из горячего снега. Любезные мои, Мордимер Маддердин не дурак и знает, что снег не может быть горячим, поскольку под воздействием тепла человеческих рук превращается в воду. Но что из этого, если крылья Ангела казались сотворёнными именно из раскалённых снежинок. Они не обжигали меня, но наполняли жаром мое сердце, ум и душу.

Это было ужасное и пронзительное чувство, но, в то же время, несущее полную боли сладость. Я закрыл глаза и, наверное, долго пребывал в удивительном забытьи, пока не открыл их вновь. Рядом со мной никого не было. А ни человечка в сером балахоне, а ни Ангела с крыльями, сотканными из раскалённого пуха. Только на полу осталось белое перо, но и оно вскоре зашипело, а потом исчезло, оставляя лишь выжженный след на дереве.

Я обернулся в сторону Поммела, дабы проверить, что с ним происходит. Он уже обрёл рот, сидел в углу покоев с застывшим от ужаса лицом и водил пальцами по губам. Посмотрел на меня.

— Уезжай отсюда как можно скорее, Мордимер, — сказал он, и в его голосе я слышал и страх, и злость. А может и толику зависти? — Забирай все деньги и уезжай. Я дам тебе рекомендательное письмо к епископу, только оставь нас в покое.

— Сделаю, как пожелаешь, Генрих, — я кивнул. — Желаю тебе счастья и благодарю за всё.

Он посмотрел более осмысленным взглядом. Вздохнул и поднялся с пола. Тяжело упал на стул. Пальцами левой руки он снова провёл по губам, как бы проверяя, на своём ли они месте.

— Я тоже желаю тебе счастья, Мордимер. На самом деле. Несмотря ни на что. — Я почувствовал искренность в его голосе. — Хотя не изведаешь его ни ты, ни те, кто, к своему несчастью, окажутся на твоём пути…

— Отчего же? — воспротивился я.

Он не ответил, только перевёл взгляд на выжженный в дереве след ангельского пера. Потом посмотрел на меня.

— «Беда тем жалким существам, кто входит меж клинков бойцов могучих»[39], — процитировал он фрагмент пьесы.

— Риттер, — бросил я машинально.

— Да, Гейнц Риттер, — ответил он. — Разве не гениальный поэт?

Я подошёл к столу и сгрёб пухлый кошель с гонораром, полученным от Клингбайла.

— Чудесный, — согласился я. — И жизнь моя тоже будет прекрасной. Когда-нибудь…

Он посмотрел на меня, и на этот раз в его взгляде я увидел сочувствие.

— К сожалению, нет, — сказал он. — Хоть бы ты и желал этого более всего на свете. Будешь как пожар, Мордимер. Сожжешь всё, к чему приблизишься…

Я кивнул, не для того, чтобы признать его правоту, но дабы он знал, что я понял его слова.

— До свидания, Генрих, — я открыл двери.

— Прощай, — ответил он.

Слуга Божий

Ибо есть он орудием Бога, дабы отмерять справедливый гнев тому, кто чинит зло. [40]

Св. Павел

Ракшилелю не отказывают. И когда его слуга сообщил мне, что мастер[41] ждёт, я сейчас же надел мантию и вышел на улицу. Было очень жарко, даже парко, и зловоние из сточных канав забивало нос. Ненавижу города. А особенно Хез-хезрон. Это наихудший из плохих городов. Но именно здесь лучше всего зарабатывается на жизнь и строже служится Богу. Ну и что поделаешь?

Дом у Ракшилеля был каменным, двухэтажным, со входом с улицы[42] и дверью с бронзовым молоточком. Для мастера гильдии мясников не так уж богато, но Ракшилель был известен потрясающей скупостью. И этой скупости сравни была лишь жестокость. Мне никогда не нравился этот человек, но в городе его слово было слишком весомым, чтобы я не принял любезного приглашения. Да и пару раз он уже дал мне заработать. Не так чтобы много, но времена нелёгкие и считаешь каждый грош. А я ведь, любезные мои, был всего лишь инквизитором без должной лицензии, мало кому известным приезжим из провинции, или, проще говоря: никем.

Ракшилель сидел в саду, а, скорее, в чём-то, что он называл садом, и обжирался финиками из большой серебряной миски. Его брюхо разлеглось у него на коленях, распахнутая на груди рубаха была вся в пятнах от вина и жира, а пальцы — унизаны золотыми перстнями.

— Садитесь, господин Маддердин, — рявкнул он, даже не глядя на меня, и небрежным жестом прогнал слуг.

Они будто испарились. Хорошо их выучил, надо признать.

— У меня есть для вас одна работа, но есть ли у вас желание заработать?

— Церковь не слишком щедра к своим слугам, — ответил я с усмешкой, — и каждый лишний грош будет кстати.

— Эля Карране, это имя вам что-нибудь говорит?

Я пожал плечами. Кто в Хез-хезроне не знал о том, что Эля публично дала от ворот поворот Ракшилелю? Разве что, глухие и слепые. Эля была одинокой богатой барышней, якобы отданной под законную опеку старших братьев, но на самом деле они плясали под её дудку. И, кроме того, она была смелой и решительной. Думала, что с её деньгами и положением она может не бояться Ракшилеля. И это, к сожалению, говорило о том, что умом она не грешила. Пусть не хотела замужества, но, по крайней мере, не следовало унижать мастера мясников публично. Тем более, когда ты всего лишь мещанка, лишённая влиятельного мужа или любовника. А о первом и о втором при своей красоте и деньгах она могла позаботиться без труда. Что ж, она, видимо, любила свободу, а это бывает равно приятным, как и опасным.

— Покончи с ней, Мордимер, — сказал он, накрыв мою руку своей.

Она была горячей и липкой. Неудивительно, что Эля не хотела, дабы к ней прикасались такие пальцы. Я тоже не хотел, поэтому убрал руку.

— Я не наёмный убийца, — сказал я, пожимая плечами. — Обратись к кому-нибудь другому.

Я не был ни разозлён, ни обижен. Скорее, разочарован тем, что мастер мясников мог отнестись ко мне, как к лишь бы какому наёмнику, готовому на всё за пару крон. Я встал, но он схватил меня за руку. Я остановился и посмотрел на него. Он нехотя ослабил хватку.

— Покончи с ней официально, — сказал он, делая ударение на последнем слове.

— Я не имею права действовать на этой территории, — возразил я осторожно, удивлённый тем, что он этого не знает. — Моя лицензия не включает Хез-хезрон. Я всего лишь бедный парень из провинции, но если хочешь, могу тебе порекомендовать кого-нибудь из местных. Знаю одного-двух ещё со школы…

— Что нужно, улажу, — буркнул Ракшилель, а я подумал, что его щупальца, похоже, тянутся очень далеко. — Ведь я хочу её не убить, а лишь пригрозить приводом к Судебной Скамье[43]. Когда она увидит заплечных дел мастера Северуса и его инструменты, её сердечко сразу смягчится.

Глядя на Ракшилеля, я подумал, что вовсе не был бы столь уверен, кого выберет Эля Карране: его или сеанс у мастера Северуса, который действительно славился набором в высшей степени уникальных инструментов. Ну, это был уже её выбор. Кроме того, я глубоко сомневался в том, что после привода Эли к Скамье Ракшилелю удастся вытащить любимую обратно. Дела, однажды пущенные в ход, нелегко удаётся остановить. Мясника либо ослепляла любовь, замешанная в крепкой пропорции с ненавистью, либо на самом деле он уже хотел не добиться Эли, а лишь погубить её. Однако меня он обманывал или себя? Но я не собирался ему этого объяснять. Это было исключительно его делом. Впрочем, возможно Эля смягчится, когда увидит, что Ракшилель настолько отчаялся, что послал за ней гончего пёсика в образе вашего покорного слуги.

— И послушайте меня внимательно, господин Маддердин. У меня есть основания полагать, что Эля не такая богобоязненная и добродетельная барышня, какой хотела бы казаться…

Теперь он меня заинтересовал. Разумеется, в его словах следовало отделить зёрна от плевел, но, в конце концов, кто может сделать это лучше, чем бедный Мордимер?

— Что имеешь в виду? — спросил я и подумал, а не отведать ли фиников, но Ракшилель так копался рукой в миске, что, должно быть, уже все до единого залапал.

— Каждую субботу, вечером, она тайком выходит из дома и возвращается лишь в воскресенье после полудня.

— У неё хахаль, — рассмеялся я.

— Не перебивай меня, Мордимер, — рявкнул он. — Где у неё хахаль? В подземельях под Саревальдом?

По-видимому, упоминание о хахале раздражило мясницкого мастера. Не скрою, меня это развеселило, но своего веселья я предпочёл не показывать. Не надо мне врагов больше, чем их есть. Не скажу, чтоб я слишком опасался недоброжелательных ко мне людей, но зачем же восстанавливать против себя очередных? Впрочем, смиренный ведь я и кроткого сердца, в точности, как требует Писание.

— А откуда у неё столько денег на новый выезд, новые платья, стадо слуг, бесконечные приёмы? На некоторые приглашает сто или двести гостей, — продолжал он. — Не иначе, это происки нечистой силы. — Он размашисто перекрестился.

Побьюсь об заклад, больше всего в перечисленном ему не нравилось то, что его на эти приёмы не приглашали.

— В подземельях под Саревальдом, — повторил я. — Ну-ну, действительно интересно. Но ведь Эля богата.

— Не настолько богата, — сказал Ракшилель. — Я точно проверил, поверь мне.

Да, что касается финансов, трудно было не верить пронырливости Ракшилеля. В конце концов, будь он тупым, не стал бы одним из богатейших купцов в городе и мастером гильдии мясников.

— Ты отправлял кого-нибудь за ней? — спросил я.

— А как же, — ответил он мрачно, — отправлял. Три раза. И мои люди никогда не возвращались. Представляешь себе?

Это было уже и правда любопытным. Вдобавок, то, что дело было опасным, без всякого сомнения повлияет на величину моего гонорара.

— Почему не сделаешь этого официально? Созови скамейщиков и потребуй расследования, или подай формальное заявление в Инквизицию…

— Господин Маддердин, — он жёстко посмотрел на меня, и я видел, что он теряет терпение. — Я не хочу её убивать или сжигать на костре, лишь жениться. А если бы твои собратья узнали о ереси, даже я не спас бы её от пламени! Итак, решай: берёшься за эту работу или нет, Мордимер?

Этот Ракшилель заблудился в трёх соснах. Он что, вообразил, что я смогу закрыть глаза на факт ереси? Мой Ангел-хранитель тогда обеспечил бы мне массу удовольствия, по сравнению с чем, сеанс у мастера Северуса показался бы волнующим свиданием. Разве что, я бы увидел вытекающие из таких действий выгоды, ибо неисповедимы пути, которыми следуют мысли Ангелов!

— За сколько? — спросил я, зная, что будет нелегко выбить хоть что-то из этого скупца.

— Устрою тебе лицензию от епископа на весь округ Хез-хезрона. Этого, пожалуй, даже слишком? — он поднял брови, как бы поражённый моей неблагодарностью.

— Лицензию всегда можно дать, а потом всегда можно отобрать. Всё зависит от настроения епископа, — сказал я, прекрасно зная, что когда Его Преосвященство страдает от приступов подагры, его поведение бывает непредсказуемым. — Кроме того, ё-моё, у меня будут свои расходы. Или ты думаешь, что Смертух и близнецы пойдут со мной за красивые глаза?

Ракшилель пожевал губами, как бы что-то подсчитывая в уме.

— Двадцать крон, — наконец, произнёс он с усилием.

— Там уже погибли люди, — напомнил я ему. — Триста и ни сентимом меньше.

Мясник покраснел.

— Не хами мне, поп, — сказал он тихо, — иначе смогу и тебе устроить визит к Северусу.

Понятия не имею, почему некоторые люди называли нас, инквизиторов, попами. Мы служили Церкви и изучали теологические науки (настолько, насколько это могло пригодиться в нашей работе), но, меч Господа нашего, мы не были священниками!

Я посмотрел ему прямо в глаза. Когда доходит до расчётов, поверьте мне, я не знаю страха. Дукаты, кроны, талеры, пиастры, сестерции, и даже одна мысль о них, несут в себе магическую силу. Кроме того, угрозы — часть ритуала торга, и я не собирался относиться к ним слишком серьёзно. Хотя, несомненно, надо признать, что Ракшилель не относился к хорошо воспитанным людям. Но вот с сеансом у мастера Северуса он явно переборщил. Где это видано, чтобы официально допрашивали инквизитора? Такие дела решались иначе. И для этого требовался повод посерьёзнее, чем гнев даже самого влиятельного мясника.

— А ты хотел бы как-нибудь повстречаться со Смертухом? — спросил я без улыбки, но и без злости.

— Угрожаешь мне? — Ракшилель поднялся и навис надо мной огромной глыбой сала.

Я внезапно почувствовал безумную ненависть и желание размозжить это огромное лицо, напоминающее груду кровяной запеканки. Но я сдержался. В конце концов, мы заключали сделку и здесь не было места как личным симпатиям, так и личным антипатиям.

— Триста, — повторил я, и он медленно опустился на стул, как будто из него выпустили воздух.

— Двадцать пять, — сказал он, — и это моё последнее слово.

— Ты попал в неудачное время, — рассмеялся я. — Как раз сейчас у меня достаточно много денег, чтобы спокойно дожидаться какого-нибудь действительно прибыльного заказа. Кроме того, подумай: у меня потом на голове будут сидеть её братья.

Я прямо-таки видел, как он хотел сказать: «это твоё дело», но как-то сдержался.

— Пятьдесят, — решился он, а я задумался, сколь долго ещё можно тянуть эту игру.

— Плюс двести, — добавил я и всё-таки потянулся к финику.

— Тридцать сейчас и пятьдесят по завершении.

— Сто сейчас и сто двадцать пять по завершении. И, в случае чего, аванс не возвращаю.

— По пятьдесят, — Ракшилель сжал кулаки.

— Семьдесят пять и семьдесят пять, а также тридцатипроцентная скидка в твоих магазинах до конца года.

— Десятипроцентная, — сказал он.

Наконец, мы сговорились на семнадцати с половиной процентах и торжественно ударили по рукам. Я был несколько изумлён, поскольку ожидал, что выторгую какие-нибудь сто крон, а идея со скидкой пришла мне в голову в последний момент. Ракшилель, похоже, знал больше, чем рассказал, или планировал какую-нибудь пакость. Или ему на самом деле очень был нужен брак с Элей. Я лишь надеялся, что он не был настолько глупым, чтобы думать, будто по окончании дела он отделается от меня. Это правда, что у меня не было лицензии в Хез-хезроне, но, ей-Богу, я всё-таки инквизитор! Пожалуй, даже Ракшилель не был ни таким скупым, ни таким глупым, чтобы затеять ссору с Инквизицией, которая наверняка спросила бы за своего собрата. Даже такого, которого в Хез-хезроне ещё не очень знали, и у которого не было лицензии. Впрочем, я не нуждаюсь в защите Церкви. Да, любезные мои. Бедный Мордимер — человек осторожный, благоразумный и кроткий, но случись что, в нём пробуждается лев.

Ракшилель отсчитал семьдесят пять крон, а я ещё велел ему обменять два пятидуката, обрезанные по краям[44], и спрятал мошну под кафтан.

— Через пару дней получишь лицензию, — пообещал он.

— Жду, — ответил я, и на самом деле заинтересовался, удастся ли ему всё уладить так быстро.

Впрочем, так или иначе, я не собирался возвращать аванс. Ибо кто знает, будет ли следующая выплата? Если Эля окажется перед Скамьёй, у Ракшилеля, похоже, не будет особого желания ещё раз раскошеливаться.

— Сделай это быстро и чисто, Мордимер. Да, — он холодно посмотрел на меня, — и не пытайся меня обмануть. Если придёт мысль договориться за моей спиной с этой потаскушкой, узнаю об этом.

— Ты меня знаешь, — сказал я с упрёком.

— О да, знаю тебя, — ответил он и отвернулся от меня.

— Мы ещё не закончили, — сказал я твёрдо.

— Да-а? — протянул он и нехотя посмотрел в мою сторону.

— Именно так, — подтвердил я. — Когда буду выходить, ты должен появиться у дверей. И там разыграешь одну сценку.

— Сценку? — Маленькие глазки с подозрением смотрели на меня из середины глыб сала, которые у обычного человека являются щеками.

— Скажешь: «Ладно, Мордимер, дам тебе на десять крон больше». Так, чтобы это слышали слуги. А я тогда отвечу: «О нет, даже если дашь тысячу, я этого не сделаю!»

— Думаешь, у меня есть шпионы в моём собственном доме? — возмутился он.

— А ты думаешь, что их может не быть у человека твоего положения? — спросил я вежливо.

— Да, это правда, — улыбнулся он немного погодя, а я знал, что сильно польстил его гордыне. — Ты абсолютно прав!

***

Смертух и близнецы сидели в «Хромом пони» и играли. По их минам я понял, что играли скорее неудачно. Ну а потом я увидел человека, которого они пытались надуть, и рассмеялся.

— Отдай им деньги, Мерри, — сказал я, усаживаясь. Или хотя бы половину того, что проиграли. Ты никогда не читал, что гласит Писание: «Кто крал до пор сих, впредь уж красть престанет, а лучше пусть трудится честно»![45]

Шулер широко разинул рот в улыбке, показывая чёрные дёсны и гнилые пеньки зубов.

— Я лишь достойный жалости грешник, — произнёс он с театральным раскаяньем, — и не знаю так хорошо слов Писания, как слуги нашего Господа.

— Это Мерри? — спросил Смертух и ткнул того узловатым пальцем в грудь.

Близнецы что-то пробормотали под нос и одновременно, хотя и незаметно, потянулись за кинжалами.

— Нет, нет, — придержал я Первого. — Нам не нужны здесь драчки, правда, Мерри?

Шулер улыбнулся и пододвинул в их сторону кучку серебра.

— Отнеситесь к этому как к бесплатному уроку, — сказал он. — Выпьешь со мной, Мордимер?

— Почему нет? — ответил я, а Смертух и близнецы встали, оставляя нас одних.

Корчмарь принёс вино, и я, прежде чем выпить глоток, сначала прополоскал рот.

— Всегда начеку? — улыбнулся шулер.

Я посмотрел на него и какое-то время не мог понять, что он имеет в виду.

— А, нет, — в конце концов сказал я. — Просто привычка.

Мерри склонился ко мне.

— Ты был у Ракшилеля? — спросил он шёпотом.

— Как всегда, когда я в городе, — сказал я, не понизив голоса.

— Будто бы, он предлагал тому и этому интересную работёнку, — засмеялся Мерри. — Но дураков нет, парень. Знаешь, кого уже давно не видели в Хезе? Вырвальда Солового и его людей.

— А он-то откуда здесь взялся? — я сдвинул брови, ибо Вырвальда в последний раз видели в подземельях барона Берга. А насколько я знал, из этих самых подземелий быстро не выходили. А если и случалось, то обычно не своими ногами.

Мерри пожал плечами.

— А я что, гадалка? В любом случае был, а теперь его уже нет.

— Взял аванс и смылся, — сказал я, ибо все знали, что Соловый и его люди — не самая солидная фирма.

— Ты, похоже, дурак, если думаешь, что Ракшилель дал ему аванс, — фыркнул он. — Это дело плохо пахнет, парень, и советую тебе: держись подальше от проблем.

— А именно?

— Уезжай, Мордимер. Просто уезжай.

— Ах, вот как, — хмыкнул я. — И какой будет цена моей любезности?

— Спроси лучше, сколь дорого будет стоить твоя нелюбезность. — Сукин сын даже не старался скрыть угрозы в голосе.

— Лоемерр, столько лет мы знакомы и ты должен бы знать, что меня можно купить, но нельзя запугать, — произнёс я с упрёком.

Шулер допил вино до конца и встал.

— Мне казалось, ты всегда знал, куда ветер дует, Мордимер, и что у тебя девять жизней. Не ошибись на этот раз.

Я кивнул ему.

— Спасибо за вино, — сказал я, — и взаимно. Хочу только, чтобы ты знал одно. Я скоро уезжаю из города, а делом Ракшилеля займусь, когда вернусь. Или не займусь. Это будет зависеть от многих вещей, в том числе и от состояния моих финансов.

Конечно, я лгал, но, похоже, это был неплохой шанс, чтобы успокоить Лоемерра. Если он имел что-то общее с Элей Карране, а похоже было, что имел, то несомненно передаст, что Мордимер Маддердин покидает Хез-хезрон. И даже если не поверят, зерно сомнения будет посеяно.

Мерри ушёл, напоследок помахав мне с порога рукой, а я немного посидел один у стола и допил вино. Когда, наконец, я вышел, то увидел, что Смертух и близнецы сидят в компании пары оборванцев перед корчмой и играют в «пристенок». Я кивнул им. Они с неохотой оторвались от игры. Мы отошли в сторону.

— Ничего из этого не вышло, — сказал я.

Смертух скривил лицо и скривившимся выглядел ещё хуже, чем обычно. Близнецы помрачнели.

— Сами, как бы, чего-нибудь поищем, — рявкнул Второй.

— Как хотите, но, — я поднял палец, — у меня на примете кое-что совсем иное. Будьте тут ежедневно с полудня до двух. И никаких дебошей, ибо второй раз не буду вытаскивать вас из тюрьмы бургграфа!

Смертух опять скривился, вспомнив тот момент. Мне действительно пришлось задействовать все средства, чтобы вызволить парней из тюрьмы. Их ожидало наказание за убийство, изнасилование и кражу. В лучшем случае — повешение. В худшем, с предварительным вырезанием из кожи ремней, отсечением конечностей либо колесованием. Но мне удалось выхлопотать осуждение их лишь к публичной порке и месячной епитимье[46]. Каждый день они должны были по восемь часов лежать у подножия аналоя, в покаянных мешках и с остриженными головами. Также каждый день они получали по пять ударов кнутом — на рыночной площади, до которой сами должны были доползать на коленях. Но, наконец, весь этот фарс закончился, а парни получили незабываемый жизненный опыт. Я надеялся, что они смогут сделать из него выводы.

***

Лицензия пришла через восемь дней, и, поверьте мне, я проверил её очень тщательно. И печать, и подписи были настоящими. Красная печать со львом и драконом, а также размашистая подпись самого епископа Хез-хезрона. Хотя я не думал, что Ракшилель дойдёт до подделки церковного документа, но бережённого Бог бережёт. Эти восемь дней я посвятил не одним развлечениям. Впрочем, что за развлечения в Хез-хезроне? Дешёвые проститутки были грязными и больными, а дорогие, как слово само за себя говорит — дорогими. Слишком дорогими для бедного Мордимера, который с трудом сводил концы с концами. Но я слушал там и сям всё, что слушать надлежит, и… Ракшилель был прав: Эля вела себя как-то странно. Мерри тоже не ошибся: это дело плохо пахло. Но у меня была лицензия, и благодаря этому будущее рисовалось в более ярких красках. При условии, что я вернусь из Саревальда. А поскольку оттуда не вернулся этот негодяй Соловый, это означало, что задание нелёгкое.

Саревальд — это развалины замка, в двух часах пути от Хез-хезрона. Замок сгорел примерно сто тридцать лет назад, и раза три его пробовали отстроить, но ничего из этого не вышло. Какой-то епископ хотел даже возвести на холме храм, но потом вспыхнула война с Хаджарами[47] и епископа сожгли, а после войны у всех были более важные проблемы. В общем, развалины твердыни пугали с высоты, вечно овеянные туманом и также овеянные легендой. Постоянно говорилось о детях, которые не вернулись от холма, селяне клялись, что ночью видны огни и слышен адский вой с дьявольским хохотом. Что дети пропадали — не диво, ибо вокруг лишь болота, да глинища[48], а с селянами понятно: трезвого редко когда встретишь. Но округа решила, что в развалинах зародилось Зло, и даже посылала просьбы епископу, чтобы прислал экзорциста[49] или инквизиторов. Будто у епископа не было дел поважнее выше головы.

В Саревальд мы отправились в пятничный вечер, так, чтобы всю субботу ждать уже на месте. Я не скрывал нашего отъезда. Прямо-таки, наоборот. Мы выехали через северные ворота, и Смертух с близнецами были уверены, что мы направляемся на работу в городок Вильвен, отдалённый на полдня пути. Что целью является Саревальд, я сказал им только тогда, когда стены Хез-хезрона исчезли у нас из вида. Почему мы выезжали через северные ворота? Потому что развалины Саревальда располагались как раз на север от города. Если кто-то за нами следил, наверняка подумал себе: «смотрите-ка, хитрый Мордимер и его люди выезжают через северные ворота. Если бы они хотели добраться до Саревальда, поехали бы через южные и втихомолку обогнули бы город». Но не похоже было, чтобы кто-то следовал за нами, и поверьте мне, вашего покорного слугу обучали распознаванию таких вещей.

Я не спешил, и до Саревальда мы добрались ночью. Небо было хмурым, и луна лишь время от времени показывалась из-за серой вуали туч. Но даже при таком свете было видно, что внешние стены крепости держатся весьма неплохо. Итак, было более чем вероятно, что если кто-то сюда заявится, ему придётся пройти через ворота или, точнее, через тот пролом, что остался вместо ворот.

Мы нашли себе безопасное место и пошли спать, выставив трёхчасовую стражу. В субботу утром мы немного покопались в развалинах, и Смертух нашёл ржавую секиру. Вот тебе и загадочное место. Но я был далёк от легкомысленного отношения к заданию. В конце концов, Ракшилель послал сюда уже три группы людей, и никто не вернулся. А это о чём-то говорило. До ночи мы подкреплялись неплохим винцом, которого Смертух приволок целый бурдюк. Не вижу причин, из-за которых ребята не могли бы выпить перед операцией. Они достаточно опытны, чтобы понимать: если напьются и что-нибудь завалят, могут погибнуть. Если не убьёт их враг, это сделаю я сам. Собственноручно, да так, чтобы преподать хороший урок другим любителям сомнительных развлечений. Но как близнецы, так и Смертух имели действительно крепкие головы. Я сам видел, как Смертух когда-то опорожнил одним махом пятилитровую бутылку крепкого, сладкого вина, и даже бровью не повёл. Лишь потом проблевался от излишка сладкого, да укокошил человека, что осмелился тогда рассмеяться. А затем двоих друзей этого же человека, которые почувствовали себя уязвлёнными таким отношением к собутыльнику.

Вдруг Второй, который теоретически стоял на страже (а на практике постоянно прибегал к нам, дабы глотнуть вина), ухнул филином. Мы вскочили и затаились в расщелинах. К развалинам, по большаку, медленно ползли огоньки.

— Идут, — прошептал Первый.

— Ага, идут, — Смертух вытянул саблю из ножен.

Смешная была у Смертуха сабля. В самом широком месте шириной с ладонь, да острая словно бритва. Рассекала железный брусок, будто это было трухлявое дерево. Когда-то Смертуху за неё давали деревню, но он не продал и предпочёл жить впроголодь. Характерец имел этот мой Смертух и, кроме всего прочего, я любил его за это.

Огоньки приблизились, и мы услышали шум голосов, а потом увидели людей с факелами. Было их семеро, шестеро мужчин и одна женщина, если в этой темноте я смог верно распознать. Мужчины, один спереди и один сзади, несли факелы. Двое других тащили солидной величины узел. Лошадей им пришлось оставить внизу, и какое-то время я жалел, что не послал кого-нибудь к подножью горы расправиться с охраной и забрать верховых лошадей. Всегда был бы дополнительный заработок. Тем паче, что я не верил, будто Эля Карране садилась на лишь бы какую клячу.

Прибывшие вели себя так, будто Северальд был самым безопасным местом на свете. Они шутили и смеялись, кто-то зло ругался, поскольку расшиб себе ногу о выступающий камень, кто-то приложился к бутыли и с громким бульканьем пил. Мы с напряжением ждали, куда они направятся. Ведь здесь должен быть какой-нибудь хитро спрятанный вход, которого мы не заметили. Ну и был. Один из мужчин, настоящий великан, упёрся и сдвинул в сторону валун. Под ним оказалась железная плита со слегка заржавевшей ручкой. Я всё хорошо видел, поскольку мы стояли буквально в паре десятков шагов от них, на остатках внутренней галереи, примерно на высоте трёх метров над двором-колодцем. Сейчас я также убедился в том, что женщиной была Эля Карране. Надо признать: красивая чертовка! У неё были длинные, светлые волосы, высоко сколотые на затылке, и хищное лицо с небольшим носиком и большими изумрудными глазами. Фонарь, несомый одним из мужчин, освещал её полностью, и я уже не удивлялся тому, что даже Ракшилель смог влюбиться в эту женщину. Может быть, я и сам бы в неё влюбился, если бы не то, что я хотел её довести до погибели. Ни одного из спутников Эли я никогда прежде не видел, хотя, честно говоря, относительно одного у меня были некоторые сомнения, поскольку он всё время стоял вне света факела.

Великан поднял металлическую плиту и все спустились по лестнице в темноту. Он сам закрыл за ними проход и снова, охая, передвинул валун на прежнее место. Потом удобно уселся, опёрся о стену, набил трубку и стал лениво попыхивать ею, глядя в небо. Смертух вопросительно посмотрел на меня.

— Живьём, — я выдохнул ему прямо в ухо.

Он лишь кивнул, и мы потихоньку отступили. Вернулись во двор и затаились поблизости. Когда я подал знак, мы прыгнули все вчетвером, но этот великан оказался невероятно быстрым. Он вскочил, выхватывая из-за голенища кинжал столь длинный, что каждому из близнецов мог бы служить мечом. Смертух чуть не получил. Он едва успел уклониться и перекатиться по земле. Великан оказался прямо возле меня, и тогда я сыпанул ему в глаза шерскена. Он завыл и поднял руки к глазам. Первый врезал ему палкой под дых, а Второй ткнул в кадык. И всё было кончено. Потом мы связали ему руки за спиной и ноги в щиколотках, протянули верёвку через узлы, и великан лежал на животе, как огромная, топорная колыбелька. Он был беспомощен, словно улитка. Мы высекли огонь, и при свете фонаря я рассмотрел его. У него было широкое, невыразительное, безволосое лицо без левой ноздри и с огромным, синим шрамом, проходящим точно посередине носа.

— Красавчик, — сказал я.

Я был доволен, ибо ребята справились быстро и умело. Правда, интересно, как бы у них пошло, если бы ваш покорный слуга не бросил шерскен, но что поделаешь… рисковать не стоило. Во всяком случае, шерскен сделал своё, ибо у великана были закрыты глаза и опухли веки, из-под которых ручьём бежали слёзы. Ха, от шерскена нет приёма! Ты себе, приятель, можешь иметь два метра роста и двести килограммов живого веса, а как бросит ребёнок тебе в зенки шерскен, будешь думать только о том, как доползти до ближайшей лужи. А если ты настолько глуп, что начнёшь тереть глаза, то в большинстве случаев твои собственные, трущие веки пальцы будут последним, что увидишь на этом свете.

Наш пленник не мог тереть глаза, ибо руки его были связаны за спиной, но я видел, что он только силой воли удерживается, чтобы не начать вопить от страха и боли. Я вынул фляжку и налил воды в горсть ладони. Придержал великану голову и омыл ему лицо. Он очевидно почувствовал, что это помогает, поскольку перестал дёргаться. Благодаря этому я без помех использовал вторую горсть воды и тщательно промыл ему глаза. В конце концов, я не хотел, чтобы он думал об ужасной жгучей боли — а лишь послушно отвечал на вопросы. Но Смертух посчитал, что я слишком милосерден, поэтому со всей силы пнул лежащего подкованным сапогом по рёбрам. Треснуло.

— Ой, Смертух, — сказал я, но даже не разозлился.

Я понимал, что Смертух в бешенстве, потому что великан едва не застал его врасплох. Никто, похоже, не ожидал, что при таком росте и при таком весе он будет так быстр. Ну, в конце концов, друзья Эли не были, пожалуй, настолько глупы, чтобы допустить, дабы их громилой стал первый попавшийся задира с улицы.

— Откуда ты, парень? — спросил я.

Великан в ответ неразборчиво выругался. Очень неучтивая реакция, принимая во внимание то, что я перед этим промыл ему глаза от шерскена. Второй засунул пленнику в рот кусок тряпки, а Смертух уселся ему на спину и сломал мизинец на левой руке. Потом сломал ему безымянный, средний и указательный пальцы. И каждый раз были слышны хруст, стон, доносящийся из-под тряпки, а глаза великана становились, словно блюдца. Второй наклонился, приложил палец к губам, предписывая пленнику тишину, и вытащил из его рта тряпку. Великан страдальчески сопел, из уголков его рта текла густая слюна.

— На мои вопросы отвечают мгновенно, — сказал я кротко. — Ибо, как гласит Писание: «… нет ничего скрытого, что не должно открыть, и нет ничего тайного, о чём не следовало бы узнать»[50]. Итак, повторю: откуда ты, парень?

— Из Тириана, — простонал он.

Тирианоннаг, обычно называемый Тирианом (убейте меня, но не знаю, откуда произошло это варварское название), был маленьким, хотя довольно зажиточным городком у самой границы марки[51]. Из того, что я знал, там можно было заработать неплохие деньги на охране купеческих судов, которые ходили в довольно опасные районы в верховьях реки. Но этот бедный дурачок думал, что сделает карьеру в Хез-хезроне. А карьера эта должна была закончиться именно здесь, в развалинах крепости Саревальд. Плохое место для смерти, но, с другой стороны, какое место хорошее, чтобы умереть? О том, что он должен умереть, знали все. Вопрос состоял лишь в одном: будет ли это смерть мягкой и относительно безболезненной, или этот наш задира пройдёт в адские врата, воя от боли и нашинкованный на кусочки.

— Куда они пошли? — спросил я.

Пленник не отозвался ни словом, а я любезно подождал минутку. Потом Первый пнул его прямо в рот, так, чтобы тот подавился кровью и собственными зубами. Попутно сломал ему нос.

— Куда они пошли? Что там находится? — повторил я вежливо.

— Не знаю, — простонал он, отплёвываясь кровью, — не знаю, умоляю. Я только охраняю. Они в полдень вернутся. У них есть деньги… много денег… Умоляю, не убивайте меня, я буду служить вам, как пёс, умоляю…

Когда я смотрел на него, то видел, что это уже не большой, сильный задира, а обиженный мальчик, жаждущий, чтобы его, наконец, перестали бить. Мне нравилось, когда люди так менялись, и хотя подобное мне случалось видеть слишком часто, неизменно чувствовал удовлетворение от того, что именно я становился причиной должного перерождения.

Смертух посмотрел на меня, и я задумался на какое-то время. В принципе, я обычно вижу, когда человек лжёт. Этот, вроде бы, говорил правду. Правда, у Смертуха было явное желание немного поразвлечься, но, во-первых, у нас не было времени, а, во-вторых, я не люблю излишней жестокости. А Смертух когда-то работал в провинции подмастерьем одного из тамошних палачей. Научился парочке приёмов и полюбил их применять. Я всегда утверждал, что палачи и их ученики излишней жестокостью маскируют недостатки мастерства. Ведь дело не в том, чтобы заставить жертву мучиться, часто даже не в том, чтобы получить нужные признания, но в том, чтобы вызвать раскаяние. Чтобы исстрадавшийся и раскаявшийся преступник пал в объятия своему инквизитору и, навзрыд рыдая, признал свою вину, всем сердцем любя того, кто доставил ему радостную боль и наставил на путь истинный. Конечно, в данный момент раскаяние и любовь были не обязательны. Нам нужны были показания. Быстрый и точный отчёт. Если, конечно, таковой удастся получить. Оказалось, что великан знает немного, но ведь вопрос был не в отсутствии доброй воли, правда? Так зачем ему мучиться?

Я посмотрел на Смертуха и отрицательно покрутил головой. Потом присел великану на спину и дёрнул его голову вверх. Треснуло. Быстрая, безболезненная смерть. Смертух был явно недоволен.

— «Если даже разрушится земной наш дом, у нас будет жилище от Бога, дом не рукотворный, а вечно сущий на небесах»[52], — процитировал я Писание, глядя на останки. Правда, я не думал, что наш великан очутился у врат небесных, но что поделаешь: надежда умирает последней.

Близнецы скатили тело великана вниз по склону, и оно застряло где-то в густых зарослях. Нескоро его кто-нибудь найдёт. Я на миг задумался над бренностью человеческого бытия… Эх!

Валун, закрывающий вход в подземелье, был и правда тяжёлым. Мы вчетвером едва справились, передвигая его. Когда мы собрались спускаться, Первый вдруг остановился.

— А если кто-нибудь его, значит, вернёт на место? — спросил он.

— А кто сюда может придти? — пожал я плечами. — И у кого окажется такая недюжинная сила? Впрочем, я уверен, что должен быть другой выход. Я бы не доверял этому человеку настолько, чтобы отдать жизнь в его руки.

— А, бля… — рявкнул Смертух, поскольку споткнулся на лестнице и, ещё чуть-чуть, скатился бы в самый низ.

Лестница была винтовой, долгой и крутой. Она закончилась так внезапно, что Первый врезался в стену.

— Конец, — сказал он, светя в разные стороны фонарём. — А, значит, есть, — хмыкнул он немного погодя и потянулся к ржавому рычагу у самого пола.

— Стой, — прошипел я.

Он отскочил, как ошпаренный.

— Ловушка? — спросил он.

— А чёрт его знает, — ответил я, хотя был почти уверен, что это ловушка. По крайней мере, я бы так и сделал.

Мы начали внимательно осматривать стены. Ведь, в конце концов, здесь погибли люди, и что-то должно было их убить. Почему бы ловушке не быть, к примеру, в самом начале пути? Смертух тщательно простукал стены кончиками пальцев, потом улыбнулся и осторожно вынул один из кирпичей. Ниша была очень глубокой и сужалась так, что невозможно было рассмотреть, что скрывается дальше. Смертух взял у меня палку и засунул её внутрь. Пихнул, встретив сопротивление. Что-то пронзительно заскрежетало, и стена с левой стороны отодвинулась, открывая узкий, низкий коридор.

— Ну что ж, вперёд, что ли, — сказал я, но вся история перестала мне нравиться.

Если, конечно, можно сказать, что она когда-нибудь мне нравилась. Сто пятьдесят крон были не такой уж великой суммой, чтобы рисковать жизнью. Кроме того, когда я заглянул в коридор, открытый Смертухом, я осознал, что весёлая компания Эли точно здесь не проходила. Тоннель был низеньким, со всё снижающимся сводом, а стены мокрыми от влаги. Вдобавок, оттуда ужасно воняло гнилью, как будто коридор много лет не проветривался. Я не представлял себе Элю Карране, пробираюшейся на карачках в этом мраке и скребущей по грязному своду красивыми и идеально уложенными волосами. Я сказал об этом ребятам, и они минуту молчали, задумавшись над моими словами. Мышление никогда не было их сильной стороной, но сейчас я предпочитал не принимать решения единолично.

Я дал им немного времени, а сам, с лампой к стене, внимательно изучал камень за камнем. И, наконец, увидел то, что хотел увидеть. Маленькое углубление. Скажем, отверстие для ключа. Вот только, отверстие, требующее очень специфического ключа. Может перстня, может амулета, может вдобавок обработанного заклятиями. Этот вход, несомненно, был для нас закрыт. Конечно, я мог использовать особые таланты Первого, но потом он бы не годился для продолжения путешествия. А ведь сюрпризов нас могло ждать и больше. Если так, надо ли нам пытать пути этим низким, мерзким тоннелем? Путешествие в полный мрак? Разве сложно приготовить ловушки именно там? Другое дело, что зная древних строителей, я считал, что тоннель — это просто запасной путь, подготовленный на случай, если человек, пользующийся входом, забудет или потеряет ключ. Тогда тоннель мог быть пусть неудобным, но, без сомнения, не защищённым ловушками. Ведь сложно представить, что хозяину подземелий придётся с трудом преодолевать все препятствия, которые приготовили нанятые им зодчие.

— Ладно, идём, — решил я, ибо мои спутники по-прежнему лишь тупо всматривались в темноту.

Смертуху пришлось идти почти на четвереньках, чтобы не скрести башкой свод, и я видел, как он очень осторожно продвигается вперёд. Что ж, он понимал, случись что, получит первым. Но, в конце концов, коридор закончился тупиком. Однако хватило лишь сильного толчка, чтобы тайная дверца поддалась. Мы оказались в просторном зале. Если я правильно понял, именно до него мы бы добрались, воспользовавшись магическим ключом. Или, короче говоря, я был прав. Мы воспользовались забытым, запасным путём. На одной из стен я увидел заржавевшие, железные кандалы, а также поклялся бы, что кое-где были видны едва заметные кровавые потёки.

— Пыточная? — спросил я Смертуха.

Смертух минуту вслушивался в голос стен. Может и не выглядит мудрецом этот мой Смертух, но у него есть своё, особое дарование. Он обладает гениальной памятью, и, кроме того, он способен прочесть чувства, эмоции, мысли и слова, зачарованные в стенах. Нет, ничего особенного. Он не войдёт в комнату и не доложит о разговоре, который шёл в ней неделю назад. Но скажет, например, был ли разрушенный дом некогда корчмой или домом терпимости.

— Да, вроде, так, — ответил он в этот раз неуверенно. — Я чувствую здесь много боли, Мордимер, но это было очень давно.

Близнецы остановились перед мощными стальными дверями. Блестящими, будто течение времени их не затронуло. Двери как двери, вот только не было на них никакой ручки, замка или засова. Металлическая плита, встроенная в стену. Смертух осторожно коснулся металла рукой.

— Кто не боится смерти? — спросил голос, доносящийся отовсюду и ниоткуда.

Близнецы нервно огляделись и обнажили кинжалы.

— Мёртвые, — ответил я, потому что загадка была простой, а нахождение ответов на подобного типа вопросы было частью моего образования.

Тем не менее, дело принимало серьёзный оборот. Если подземелья были защищены некромантскими заклятиями, то здесь была работа для команды инквизиторов, а не для бедного Мордимера Маддердина, который только-только получил лицензию и намеревался просто заработать пару грошей на буханку хлеба и кружку воды.

— Тогда войди к мёртвым, — сказал голос, и стальная плита бесшумно исчезла в стене.

— Я завязываю, — пробормотал Первый. — Смываемся, брат?

— Я тебе смоюсь, — сказал я, даже не глядя на него.

Второй несогласно помотал головой, а его брат пожал плечами.

— Так только, значит, спрашивал, — ответил он.

Мы вошли в коридор, и проход закрылся за нами так же бесшумно, как и открылся. Мы оказались перед следующей металлической плитой, и Смертух снова дотронулся до неё рукой.

— Кто умирает с рассветом? — спросил тот же голос.

— Сон, — немедленно ответил я, ибо не знал, какова терпимость у заклятия.

Препятствие пропало так же, как и первое.

— Что будет, если не угадаешь? — забеспокоился Первый.

— К примеру, давильня, — ответил Смертух и глупо рассмеялся.

Я покачал головой. Да, это было весьма вероятно. Но были вещи похуже, чем механические ловушки, и я как раз стал их чувствовать. Вопреки себе я задрожал, и тонкий ручеёк холодного пота стёк у меня по позвоночнику до самой поясницы.

— А почему ты, как бы, не ответил: ночь? — спросил Второй.

— Угадывал, — пожал я плечами и улыбнулся, хоть мне было совсем не до смеха.

— Кто грызёт, хоть нет клыков? — спросил голос у третьей плиты.

— Совесть, — не колеблясь, ответил я, вообще-то, будучи немного разочарованным лёгкостью загадок.

Но я также понимал, что обычного человека в живых бы уже не было. Мы оказались перед лестницей. Близнецы глуповато смеялись и похлопывали меня по спине.

— Послушайте, идиоты, — осадил я их. — Соловый тоже здесь прошёл, а значит настоящие проблемы всё ещё впереди.

— Почему, как бы, прошёл?

Боже мой. С кем я работаю? — подумал я.

— Потому что не было трупов! И даже костей, разиня! — отрезал я.

Это факт, что везение Солового поразило меня. Он прошёл тоннель и разгадал загадки. Мне не хотелось верить, что его вымоченные в горилке мозги могли подняться к столь высоким вершинам абстракции.

И пока я про себя размышлял над судьбой Солового, мы увидели на лестнице тень. Отпрянули назад, все готовые к схватке, но тень спокойно колыхалась, как бы в ритме какой-то слышимой только ей музыки.

— Зачем вы входите во Мрак? — запела она. — Идите к свету, о, дети Дня. Отставьте Ночь тем, кто умер.

В пении было что-то такое трогательное и жалобное, что мне хотелось выть. Я подумал о луге над рекой и о девушке, собирающей незабудки, о сочном вкусе травинок, прикушенных зубами. О солнце и шуме воды, и о голубом небе. И о домике с красными черепицами, стоящем в саду, полном упоительно пахнущих, обсыпанных белым цветом лип. И тогда одна из стен отворилась. А там, за ней, были и река, и незабудки, и девушка, и небо, и солнце. Там было место, о котором я мечтал всю свою жизнь, поэтому я без колебания двинулся в его сторону.

Второй сбил меня с ног и вмазал кулаком в живот. Я упал и обрыгал себе кафтан. Когда я поднял голову, то увидел, что моим стопам не хватило, может быть, лишь одного шага до провала в земле. А на дне торчали солидные, заострённые колья. На кольях мы увидели тело мужчины в кольчуге. Шлем свалился с его головы и обнажил гриву серо-жёлтых[53] волос.

— Вот и Соловый, — сказал Первый.

— Что ты там увидел, Мордимер? — спросил Второй, очень довольный собой, ибо нечасто случалось ему вытаскивать меня из затруднений.

— Ты бы уписался от смеха, — хмыкнул я. — Мне интереснее, что там увидел наш друг Соловый.

Тень колыхалась ещё какое-то время, как бы в ожидании, что кто-нибудь всё-таки искусится созданными ею видениями, но потом пропала с лестницы.

— Проклятье, во что мы влипли? — прошептал Второй.

Я старательно оттирал с камзола блевотину. Надо признать, треклятый близнец взгрел меня беспощадно.

— В говно, — ответил я и в очередной раз в этих подземельях почувствовал страх. — В полное говно, сынок.

— Выведешь нас отсюда, Мордимер, правда? — у Первого глаза были как блюдца. — Я ещё не хочу умирать! Прошу тебя, Мордимер!

Смертух схватил Первого за плечи и стукнул его башкой о стену. Несильно, но достаточно, чтобы близнец пришёл в себя. Что-то тут было, что-то, что вызвало у Первого такой панический страх. То же самое, что показало мне луг и девушку. Поскольку Первый не из пугливых. Он всегда был осторожным, но не паниковал. А тут вёл себя, как девица перед первым перепихом.

— А ты что, хотел бы жить вечно? — засмеялся я, глядя ему в глаза. — Не с нашей работой, близнец! Идём, — приказал я и ступил на лестницу.

Ступени были липкими, такими липкими, что идя, я с трудом отклеивал подошвы. Паскудство.

— Ну чё там, ну? — услышал я сзади голос Второго.

— Спокойно, парни, — сказал я, остановившись на верхней площадке, и осмотрелся вокруг. — Кого хочешь, выбирай, — добавил я, так как дальше вели четыре коридора.

Я сел на камни.

— Минута отдыха, — распорядился я и глотнул из бурдюка, а потом передал его ребятам.

Смертух выругался, потому что пил последним и ему осталось немного. Он бросил пустой бурдюк за себя, и ёмкость с шумом отскочила от лестницы. Ну и эхо носилось в этих стенах! Я тут же представил себе, что Эля Карране и её спутники с интересом наблюдают за нами и бьются об заклад, как далеко мы дойдём. Может мы были лишь пешками, передвигающимися по полной ловушек шахматной доске? Скорее, нет, просто у меня слишком буйное воображение. Но может это и к лучшему, ибо люди, лишённые воображения, пребывают сейчас в том самом месте, что и Вырвальд Соловый и его приятели.

— Пойдём на север, — решил Смертух, а я не собирался с ним спорить.

Смертух знает, о чём говорит, но по мне, северный коридор выглядел отвратительно. Стены его были выложены кроваво-красными кирпичами. Вдобавок, в нём что-то двигалось. Дрожало, как горячий воздух над костром. Но мы пошли. Казалось, стены колышутся, сжимаясь и расширяясь, как бы лениво раздумывая, раздавить ли нас, или же ещё подождать. Коридор извивался то туда, то сюда, изгибался под какими-то неожиданными углами, крутился вокруг себя.

— Ты точно думал об этом пути? — спросил я Смертуха, но он даже не соизволил ответить.

А сразу потом я почувствовал умертвий. Когда-то, будучи ещё ребёнком, я думал, что каждый человек их чувствует, ибо этот запах столь пронзительный, столь резкий — прямо-таки до боли. Но потом оказалось, что большинство людей понятия не имеет, о чём я говорю. Умертвия были здесь, я знал о том, что они таятся буквально в шаге от нас. Поэтому я начал молиться своему Ангелу-хранителю и надеялся, что он соблаговолит услышать эту молитву. Понятно, могло случиться так, что Ангел-хранитель выслушает молитву, но покажет себя хуже той опасности, что перед нами. Мог счесть, что я не уважаю его, взывая по такому пустому делу, а Ангелы больше всего не переносили неуважения. Поверьте мне, разгневанный Ангел хуже, чем все ваши самые страшные кошмары. Ведь неисповедимы пути, которыми следуют помыслы Ангелов.

Я увидел бледное, как полотно, лицо Первого. Он знал, в каком случае я начинаю молиться Ангелу, и знал, какими могут быть последствия этой молитвы. Но с умертвиями мы не могли тягаться в одиночку. Не здесь и не сейчас. Без святых мощей, благословений и чистоты сердца. Ибо, видите ли, с чистотой сердца у некоторых из нас были проблемы… Однако запах вроде уменьшился. Умертвия колебались. Молитва их не отпугнула, но они знали, что могут иметь дело с моим Ангелом. А это было бы для них ужаснее всего. Он бы послал их на самое дно адской бездны, где печальное полу-существование на Земле показалось бы истинным раем. Откуда умертвиям знать, что мой Ангел не слишком готов помочь? Я предполагал в душе, что Он мог быть таким же сукиным сыном, как и я, и старался не злоупотреблять Его терпением.

Я погрузился в молитву. Слова текли из меня светлым, прозрачным потоком. Я представлял себе, что так, по-видимому, молился наш Господь, пока не сошёл с Креста и не покарал грешников мечом и страданиями[54]. Наконец, я почувствовал, что умертвия уходят. Они отказались от охоты, и только ещё минуту у меня в мозгу кружились их боль и тоска по утраченной жизни.

Я никогда не понимал, кем могут быть умертвия, и почему они не познали счастья Небес или огня адской бездны, а лишь скитаются по земле. Не раз и не два я читал споры теологов на эту тему, но ни одно из объяснений не поразило моего воображения. Впрочем, мы, инквизиторы, не для того, чтобы мыслить. В конце концов, мы люди действия и оставляем другим возможность доказать в теории обоснованность именно этих действий. В любом случае, против умертвий не было действенной защиты. Если только не шли против них вооружёнными мощами и благословениями, но и это не всегда помогало. Какое счастье, что умертвия держались только забытых Богом и людьми мест, таких как Саревальд. Их никогда не видывали в местах, где они могли быть легко замечены. Может именно это одиночество давало им силу? Кто знает?

Когда я почувствовал умертвий, то понял уже практически всё. Я догадался, зачем прекрасная Эля и её спутники спускаются в подземелья Саревальда, знал почти со стопроцентной уверенностью, что они несли в тяжелом узле. И признаюсь вам, всякие угрызения совести, какие могли быть у вашего покорного слуги, испарились в мгновение ока. Сейчас я уже знал, что совмещу приятное от зарабатывания денег Ракшилеля с долгом инквизитора. Это была утешительная мысль, ибо я всё-таки чувствовал неприятный осадок, служа тупому мяснику с набитой золотом мошной. Таков уж наш мир, в котором люди благородные, честные и руководствующие порывами сердца (из скромности умолчу, кого имею в виду) бедствуют, а всякие негодяи, мошенники и лицемеры загребают деньги лопатой. Единственно, что меня могло утешить, так это слова Писания, которые гласили, что «легче верблюду пройти через игольное ушко, нежели богатому войти в Царствие Небесное».

— Мы почти на месте, — угрюмо сообщил Смертух. — Где-то тут они все… — он ненадолго замолчал и добавил, — недалеко от нас.

— Ха, — Первый вздохнул с облегчением.

Я знал, что его утешает мысль о том, что через минуту он будет иметь дело с людьми. С реальными личностями из плоти и крови, которых можно попотчевать мечом или кинжалом, переломать им кости или отрубить голову. Я не хотел выводить его из заблуждения, хоть и знал, что за этими стенами мы можем встретить не только людей. Но что было делать? Мы должны были идти дальше, раз вообще встали на этот путь.

— Проверь, — приказал я Первому.

Первый прильнул к кладке и распростёр руки. Выглядел, будто его распяли на стене, как на кресте. Он впал в транс, и внезапно его глаза закатились, оставив одни белки. Он что-то тихо бормотал сам себе, пальцы вбивал в камни с такой силой, что они начали кровоточить, а из его рта стекала слюна, смешанная с кровью. В конце концов, он опустился на пол, будто старое тряпьё.

— Я видел, — прошептал он с трудом. — Когда туда пробьёмся… — он замолк и поперхнулся на вдохе.

— Ну! — поторопил я его.

— Окажемся в их зале… наверху.

У нас с собой было кайло, но трудно себе представить, что никто не услышит, как мы прорубаем ход через эту толстую, старую стену. Мы также могли идти дальше, как шёл тоннель, но голову даю, что в нём скрыты ещё какие-нибудь неожиданности. Ну, и умертвия во второй раз могут не испугаться. В конце концов, до сих пор нам больше помогала удача, чем наш ум. Эля и её спутники наверняка пошли коридором, ведущим вниз, но они были защищены от зла, что таилось в этих стенах. Тем временем, на нас могли напасть в любую минуту. И ручаюсь, вам не хотелось бы даже знать, как выглядит нападение умертвий. И поэтому Второй должен был сделать для нас проход, и я сказал ему об этом.

— Пожалуйста, — простонал он, — только не это. Мордимер, прошу тебя, друг.

Боже мой, до каких нежностей он дошёл! «Друг»? Нет, близнец, мы не друзья, а даже если бы ими были, я отдал бы тебе такой же приказ. Хотя прекрасно знал, что Второй может погибнуть. Да, была в нём некая сила, но ограничителем для каждого, кто располагает силой, является то, что каждое её использование может убить его. Ну, по крайней мере, при использовании силы столь высокого напряжения. А я Второму приказал зачерпнуть до последних резервов тела и духа. До самого ядра, сути и центра.

— Начинай, — холодно сказал я.

Если Второй умрёт, на его место встанет Первый. Он обладал меньшей силой, чем брат, но может справится. А если нет, то чтоб мы сдохли! В конце концов, я их только что спрашивал, хотели бы они жить вечно…

Первый засунул в рот брату какую-то тряпку и привязал её верёвкой. Мы знали, как это больно, а ведь никто не хотел, чтобы крик Второго сдвинул все камни в этих подземельях. Я отвернулся. Однажды я уже видел, как Второй делает проход, и мне хватило этого зрелища на всю жизнь. Эти глаза, полные боли и безумия. Кровь и слизь, вытекающие изо рта, носа и ушей… Я пообещал себе, что дам ему большую долю, чем другим. Ему причитается. Если выйдем отсюда, ясное дело, а это вовсе не было очевидным.

Я услышал приглушённый вой и понял, что Второй начал. Кляп хорошо заглушал крик, но в этом подавленном, хриплом вое было столько страдания, что не знаю, встречался ли я когда-нибудь в жизни с подобной мукой. Я не святой и не раз видел пытки, не раз пытал и сам, но даже человек, которому мы лили на яйца жидкую серу, не страдал так ужасно. Вдобавок, я чувствовал его боль. Не только слышал. Она сверлила где-то в глубинах моей головы, появлялась во вспышках ослепляющих цветов, колола чувствительнейшие области мозга иглами с раскалёнными остриями. Я закусил губы до крови, чтобы не начать кричать самому. Ещё этого не хватало, чтобы я-то, да не умел брать верх над своими чувствами!

Наконец, Второй потерял сознание, и его боль ещё с минуту вибрировала у меня в черепе. Я обернулся и посмотрел. Близнец лежал на земле, а его брат, склонившись над ним, орошал ему лицо водой из фляги. Второй выглядел ужасно. Его лицо было алебастрово белым, а голубые переплетения вен пульсировали под кожей, будто были большими, оживлёнными странной силой червями, желающими выбраться наружу. В довершение зла, у Второго, помимо обморока, были открыты глаза, с уголков которых сейчас текла кровь. Раньше его лицо выглядело толстощёким, сейчас скуловые кости, казалось, проткнут натянувшуюся и тонкую как пергамент кожу. Но тоннель он прокопал знатный. Высокий, с метр, и широкий настолько, что крупный мужчина мог в нём свободно стоять на коленях. Всё произошло бесшумно. Камни, кирпичи, раствор — исчезли. Не было никакой кучи щебня, лишь немного каменистой пыли на земле. Куда делись остатки стены? Кто ж это мог знать? И кого это, если честно, интересовало? Главное, у нас был открыт путь к главному залу — туда, где Эля Карране и её спутники предавались греховным забавам.

Мы проскользнули через тоннель Второго. Самого близнеца оставили под стеной, ибо не было смысла тащить его туда, где вскоре произойдёт схватка. Я подозревал, что он скоро не поправиться, и нам придётся нести его на обратном пути. Если вообще будет какой-нибудь путь обратно. Впрочем, я знал, что со Вторым может закончиться плохо, независимо от того, отнесём ли мы его в Хез-хезрон и доверим опеке врачей, или же нет. Он мог сойти с ума или превратиться в растение[55]. Но я надеялся, что он просто проснётся утром, сплюнет и спросит: «Как прошло, ребята? Деньжата уже получили?»

Мы оказались на чём-то вроде хоров для оркестра. Под нами был огромный, ярко освещённый зал с полом, выложенным розовым мрамором. В центре зала стоял совершенно не соответствующий интерьеру чёрный камень, а на нём лежала обнажённая женщина. Как я и предполагал. Это именно она была в узелке, который несли друзья Эли. Я увидел, что руки и ноги жертвы привинчены к валуну, а из ран в четыре посудинки сочится кровь.

— Ну, дают, — прошептал Первый.

Вокруг кровавого алтаря качалось в странном танце шестеро особ в алых туниках. Под потолок уносился тошнотворный дым кадил. Танцующие что-то пели, но это была диковинная песня без слов и мелодии. Среди них я увидел Элю Карране. Прекрасную, золотоволосую Элю. Смертух посмотрел на меня.

— Она должна быть моей, — сказал он хриплым шёпотом.

— Она уже лишь Господа Бога, — грустно возразил я.

Первый посмотрел на меня с вопросом в глазах. Ну что ж, нам надо было спуститься и поэтому мы тихонько привязали три каната к балюстраде. Спрыгнуть придётся одновременно, ибо Бог знает, какие ещё сюрпризы ожидают внизу. И мы соскользнули. А потом уже с криком и оружием в руках мчались к ним.

Всё случилось так быстро, что они не успели даже дёрнуться. Смертух саданул одного из мужчин навершием сабли. Близнец приложил следующего дубинкой поддых, а я бросил третьему в лицо горсть шерскена и одновременно с полуоборота ударил четвёртого по голове концом палки. Чуть сильнее, чем нужно. Она развалилась как перезрелый арбуз. Но это всё от нервов. В этот момент Эля Карране начала кричать, ударенный поддых мужчина протяжно завыл, а ослеплённый мной катался по полу и тёр веки. Очень плохо. Если вотрёт шерскен в глаза, не будет видеть до конца жизни. Например, не увидит пламени, охватывающего сухие дрова его костра. Пятым из мужчин оказался мой знакомый шулер — Лоемерр, званый Мерри. Он стоял и трясся. Смотрел на меня исполненным ужаса взглядом.

— Господи помилуй, Мордимер, — простонал он, словно мнил, что Господь может смилостивиться над таким, как он.

Эля оказалась храбрее, ибо бросилась ко мне, целясь когтями в глаза, но Смертух дал ей подножку, и она рухнула на мои сапоги. Я со всей силы пнул её в лицо, и что-то хрустнуло. Потом я узнал, что сломал ей нос и челюсть. Первый в это время присматривался к девушке, привинченной к камню. Она была мертва или в близком к смерти трансе, глаза её были закрыты.

— Ну и куколка, — сказал он, проводя рукой по её груди. — Можно… значит, Мордимер?

Я кивнул, ибо ей и так хуже не станет, а близнец любил подобные забавы.

— Я предупреждал тебя, — обратился я к Мерри, — но ты не захотел прислушаться к словам друга. Правда, я не был его другом, но так звучало лучше.

Шулер сел на пол и закрыл лицо руками. Из-под пальцев у него текли слёзы. Это было как жалко, так и отвратительно.

— Мы не делали ничего плохого, — простонал он. — Это обычная потаскуха, Мордимер. Ведь её ничего не стоящая жизнь не могла заботить Бога!

— Идиот, — сказал я без гнева, потому что Мерри был уже трупом. — Вы вызывали умертвия и приносили человеческие жертвы. Для Бога и Инквизиции речь не идёт о жизни этой девки, дорогой друг. Речь исключительно о ваших бессмертных душах, которые вы осквернили и обесчестили. О ваших душах, которые без нашей помощи забрели бы прямо в адскую бездну!

— Ты можешь мне помочь, Мордимер? — Глаза шулера были как у побитой собаки.

— Я буду беседовать с тобой так долго, пока ты всем сердцем не осознаешь своей вины, всей твоей сутью, всей душой, всем умом и телом — или, скорее, тем, что от твоего тела останется, — пока не захочешь искупить свои грехи и отречься от дьявола. И тогда, когда ты уже будешь в согласии с Богом и людьми, я отдам тебя огню, Мерри.

— Оно того стоит, Мордимер? — выкрикнул он. — Из-за неё? — Он указал в сторону девушки на камне, над которой сопел Первый.

— Ничего ты не понимаешь, — возразил я и покрутил головой, ибо уже понял, что наши разговоры в Хез-хезроне, в подземельях Инквизиции, затянутся. — Но ты поймёшь, поверь мне, поймёшь непременно…

— Мы получали золото, Мордимер. — Лоемерр поднял голову, и я увидел, как в его глазах блеснула надежда. Он не мог согласиться с мыслью, что фактически уже умер. — Мы получали золото, много золота. Хочешь? Сколько? Тысяча крон? Пять тысяч? Десять тысяч? А может сто тысяч, Мордимер?

— Сто тысяч? — спросил Смертух, и я увидел, как в его глазах засветились опасные огоньки.

Побился бы о заклад — он не до конца представлял себе, что можно сделать со ста тысячами крон.

— Мы приносили жертвы умертвиям и получали деньги, — горячо объяснял Мерри. — Один раз тысячу, потом пять тысяч, потом снова две тысячи. Присоединяйтесь к нам, ко мне, убейте их, если хотите, я знаю всё, я…

Я ударил его концом палки в зубы, и он упал на спину.

— Смертух, — кротко сказал я, — не будь дураком. За всё надо когда-нибудь платить. Они платят прямо сейчас.

Я проверил, закончил ли Первый, и вызвал Ангела-свидетеля. Он явился, проверил мою лицензию, и на какой-то миг я прямо замер от мысли, что Ракшилель подделал документы. Ангел-свидетель не понимает шуток. Если бы лицензия оказалась недействительной, он мог это проигнорировать, сочтя, что мы и так сделали много хорошего, но с тем же успехом он мог также убить нас одним ударом огненного меча. Впрочем, не думаю, чтобы он утруждал себя извлечением его из ножен. В конце концов, тараканов убивают давя сапогом, а не из пушки. К счастью, всё было в порядке, и Ангел-свидетель благословил нас. Сейчас, с его благословением, мы могли уже не бояться, что прибудут умертвия, желая отомстить за то, что мы уничтожили их приверженцев. Я всегда задумывался, почему умертвия жаждут в качестве жертв людей? Что это им даёт? Наполняют ли они их силой или позволяют насладиться обрывками жизни, вспомнить то, что было прежде? А может исчезающая жизнь хоть на миг облегчает их вечную боль, а кровь жертв гасит адский огонь, снедающий их нутро? Ха, вот хороший вопрос для теологов и, поверьте мне, они пытались на него ответить. С той лишь разницей, что если бы какой-нибудь теолог оказался на моём месте, то он навалил бы полные штаны.

Ангел-свидетель попутно также исцелил Второго, и я решил запомнить его любезность. Иметь доброжелательного Ангела-свидетеля — это выигрыш в лотерею[56]. Быть может, он также попросил моего Ангела-хранителя, чтобы тот присмотрел за нами на обратном пути, поскольку нас уже ничего не беспокоило. Но проблем и так хватало, потому что некоторые из пленников не могли идти сами. Что ж, умение ходить им больше не понадобится. На костёр их провезут через город в чёрных, деревянных возках, к радости шумно столпившейся вдоль улиц черни. Хез-хезрон был благочестивым городом. Здесь надо не охранять узников, чтобы кто-нибудь их не отбил, но следить, дабы кто-нибудь, движимый неразумным усердием, не решил сам воздать по заслугам еретикам и богохульникам.

Но для меня дело ещё не закончилось. Я должен был решить вопрос с Ракшилелем. Я понимал, жирный мясник не простит мне того, что его любимая вместо свадебной кареты, поедет в чёрном возке на костёр. Наверняка, ему будет жаль всех тех ночей, когда он мог бы подминать обрюзгшим, потным брюхом её стройное тело. Кто знает, как далеко он зайдёт в своей ненависти? Старая поговорка гласит, что лучшая защита — это нападение. И, поверьте мне, хотя желания нападать у меня не было, я знал, что в противном случае могу потерять жизнь. Может она и гнусная, но, по крайней мере, пока живу, могу надеяться, что она изменится. И потому на обратном пути в Хез-хезрон я напряжённо думал, как следует повести дело, чтобы всё закончилось удачно. И, наконец, чего, впрочем, можно было ожидать, я пришёл к некоему плану.

***

В Хезе наше прибытие вызвало сенсацию. Как я и думал, пленников сразу же приняла Инквизиция и, чего я также ожидал, на следующий день Его Преосвященство епископ Хез-хезрона поручил вести дело именно мне. Верно, я был новеньким в городе, но, в конце концов, решающим стал факт того, что у меня была действующая лицензия. Братья инквизиторы — впрочем, нескольких из них я неплохо знал — приняли меня без зависти. В нашей профессии важна солидарность. Слишком много развелось волков, желающих пожрать Божьих агнцев, чтобы нам не держаться вместе.

Работа в Инквизиции в период напряжённого следствия, связанного с допросами, не является ни лёгкой, ни приятной. День начинается в шесть утра с мессы и совместного завтрака с инквизиторами, ведущими другие дела. Потом проповедь и молитва, и лишь после этого начинаются собственно следственные действия. Мне не нравился этот образ жизни. Ваш покорный слуга всего лишь человек, обременённый многочисленными слабостями. Я люблю засидеться за выпивкой до поздней ночи и подольше поспать, хорошо поесть и посещать дома платных удовольствий. Но сила человека состоит в том, что, когда нужно, он способен отказаться от своих привычек и посвятить себя Делу. Каким бы это Дело не было.

Первой я посетил прекрасную Элю. Она уже не была прекрасной. В порванном платье, со сбившимися и слипшимися от крови волосами, выбитыми зубами, раздавленным на пол лица носом и щекой, напоминающей сгнивший персик. У неё в камере не было зеркала, но я принёс ей его. Маленькое зеркальце в оправе из слоновой кости. Когда она увидела в нём своё отражение, бросила зеркальцем в стену и расплакалась. Но это был ещё не тот плач, какого я ожидал. Пока что она плакала от ненависти и злости. Поверьте мне: придёт ещё время, когда она будет плакать от раскаяния. Я сел напротив неё на табурет, принесённый угрюмым стражником с выбитым глазом.

— Эля, — сказал я ласково. — Нам надо поговорить.

Она рявкнула что-то в ответ, а потом подняла голову. Из-под отёка был виден один, блестящий глаз. Полный ненависти.

— Возьмутся за тебя, Маддердин, — произнесла она сдавленным голосом. — Поверь мне, возьмутся за тебя.

Выходит, она всё ещё жила иллюзиями. Откуда бралась эта вера? Или она думала, что её может спасти знатность рода, деньги, братья, а может связи Ракшилеля? Что бы она ни думала — ошибалась. Её тело было уже лишь деревом, что сгорит в очищающем пламени. Я смотрел на неё и думал: как могло случиться, что она когда-то меня привлекала? Да, она всё ещё была красивой, а может, точнее, могла стать красивой через несколько дней, когда затянулись бы раны и сошли отёки. Но, так или иначе, она была уже мертва, а я, в отличие от Первого, не расположен к мёртвым или умирающим женщинам.

Я вызвал стражника и велел отвести её в допросную. В небольших покоях, выложенных тёмнокрасными кирпичами, стояли стол и четыре стула. Для меня, протоколиста, лекаря и, по обстоятельствам, для второго инквизитора. У северной стены находилась большая жаровня, в которой калились угли. Однако главными элементами обустройства этого зала были орудия. Деревянное ложе с железными креплениями, верёвками и коловоротом. Крюк, закреплённый в потолке. Железные сапоги с винтами[57]. На столике, возле жаровни, лежал комплект инструментов. Щипцы и клещи, чтобы рвать тело, свёрла и пилы для продырявливания и распиливания костей, кнут о семи хвостах с нанизанными железными шариками. Ничего слишком изысканного и ничего слишком сложного. Но обычно одного зрелища хватало, чтобы пробудить в сердцах грешников тревожную дрожь. Не иначе было с Элей Карране. Она оглядела зал, и от её лица отхлынула кровь. Я смотрел на неё с удовлетворением профессора, видящего, что будет потеха от нового ученика.

Стражник растянул её на ложе и закрепил сгибы рук и ног железными креплениями. Я дал ему знак, чтобы он ушёл и закрыл дверь.

— Тут нам удастся поговорить спокойнее, — сказал я. — По сути, без нервов и обвинений. Надо ли тебе объяснять, как действуют орудия?

Она не ответила, но я и не ожидал ответа. Эля лежала с головой, прижатой левой щекой к необработанному дереву ложа. Смотрела на меня здоровым глазом.

— Начнём с подвешивания, здесь, на этом крюке. — Я показал пальцем под потолок, а её взгляд послушно последовал за моей рукой. — Сначала тебе свяжут сзади руки, а через узел пропустят верёвку, которую протянут как раз через этот крюк. Достаточно лишь потянуть за другой конец верёвки, чтобы твои связанные за спиной руки начали выгибаться назад. Всё выше и выше. Наконец, суставы вывернутся, кости треснут и сухожилия порвутся. Твои руки окажутся параллельно голове.

Я подошёл и встал около неё. Взял в руку прядь её волос и начал ею играть. Накручивать её на палец и раскручивать.

— Возможно, ты думаешь, что тебе поможет обморок. Вот уж, нет. Над этим бдит наш лекарь. Когда понадобится, он подаст тебе приводящие в чувство лекарства. Подождём, пока ты вновь придёшь в себя, и начнём снова. Когда ты будешь здесь так стоять, с вывернутыми из суставов руками, мы можем начать тебя хлестать, чтобы умножить силу убеждения. Этот кнут — взгляд Эли вновь послушно последовал за моим пальцем — оснащён маленькими, железными шариками. В руках умелого человека, и поверь мне, наши палачи умелые, он не только вырезает из кожи ремни, но может рвать мышцы и даже ломать кости. Да-ааа, — протянул я, — когда ты сойдёшь с этого крюка, дорогая Элечка, останутся от тебя одни ошмётки. И не питай малейших иллюзий, будто тебе кто-то поможет. Всё было записано Ангелом-свидетелем. Сейчас от костра тебя не спасёт даже папа. Мне продолжать?

— Нет, — прошептала она. — Хватит. Что я должна сделать?

Она была понятливой ученицей, но недостаточно понятливой. Не должна спрашивать.

— Это зависит только от тебя, — произнёс я. — Я не могу тебя принуждать к чему-либо. Раскаяние и сожаление должны идти прямо из сердца.

Она прикрыла глаза, как бы что-то обдумывая. Вдруг открыла их.

— Ракшилель, — сказала она и посмотрела на меня вопросительно. Я улыбнулся одними уголками рта. — Он стоял за всем. Мой отказ от брака был лишь игрой, чтобы люди думали, будто мы ненавидим друг друга. А ведь это он уговорил меня на сношения с дьяволом и получал от этого выгоду. Разве он заработал бы такие богатства одной торговлей мясом?

Я был в полном восхищении от неё. Честно! Каким образом она так быстро сообразила, что мне нужен мастер мясников? Подумаем, каким тропкой могли идти её мысли: «Мордимер следил за мной по приказу Ракшилеля и выследил. Но дело приняло серьёзный оборот, и Ракшилель, мало того, что не заплатит остаток гонорара, так ещё и попытается покончить с Мордимером за то, что тот не довёл меня до алтаря. Итак, Мордимеру нужна зацепка на Ракшилеля, и эту зацепку он найдёт благодаря мне». Я прямо-таки видел, как она задаёт себе вопрос, что получит взамен.

— Искреннее раскаяние, истинное сожаление и выдача сообщников являются обязательными условиями, Эля, — сказал я серьёзным тоном. — А инквизитор может в этом случае принять решение о неприменении к обвиняемому пыток и сожжении его тела уже после повешения или обезглавливания.

— Да, — ответила она и снова закрыла глаза. — Да, — повторила. — Спасибо тебе.

Я вызвал стражника и велел отвести Элю в камеру.

— Обдумай всё хорошенько, — произнёс я. — Пополудни допрошу тебя в присутствии протоколиста.

Когда я возвращался в Инквизицию, то думал об Эле. Она была интересной женщиной. Холодной и безжалостной, но умеющей признавать поражение. Я почти жалел, что судьба не позволила нам встретиться раньше. Я не мог её спасти. Никто не мог. Ну, может почти никто, ибо, говоря, что даже папа не в состоянии ничего сделать, я сильно преувеличил. Но у епископа Хез-хезрона не было столько власти, чтобы потребовать для неё пожизненного заточения в монастыре. Такой приговор мог вынести лишь папский суд, а до столицы дорога была далека. Впрочем, пока закрутились бы колёса бюрократической машины, никто бы уже и не вспомнил о костре, на котором она сгорела. Что ж… следовало примириться с мыслью, что Эли уже не будет среди нас. Жаль. Как всегда, когда из мира исчезает частичка красоты.

***

Я знал, что слуги Ракшилеля пытаются меня найти, но даже они не могли прорваться сквозь стражу, охраняющую Инквизицию. Но, в конце концов, пришло время, когда это я мог навестить мастера мясников. Я стоял перед дверью с бронзовым молоточком и думал о том, что с моего недавнего визита прошло так немного времени, а каким богатым было оно на события. Я постучал. Минуту внутри царила полная тишина, но, наконец, я услышал шарканье ног.

— Кто? — рявкнул голос из-за двери.

— Мордимер Маддердин, — сказал я.

— Меч Господа, парень! — вскричал кто-то. — Заходи скорей, хозяин ищет тебя по всему городу.

— И вот я здесь, — ответил я.

Вот только, когда открылись двери, я вошёл не один. Меня сопровождало четверо солдат в чёрных плащах, надетых поверх кольчуг, и с обитыми железом дубинками в руках. Слуга, который открыл нам двери, упал, оттолкнутый к стене, а его взгляд был полон ужаса. Так реагирует каждый, когда в его дом входит окружённый стражей инквизитор в служебной форме. На мне была чёрная пелерина, завязанная под шеей, и чёрный камзол с огромным, надломленным крестом, вышитым серебром. Некоторые утверждают, что не следует почитать символ, на котором страдал наш Господь, но они не помнят того, что именно Крестова мука дала Ему силы, дабы сломать перекладины и сойти к врагам с мечом и огнём в руках. Так и я с мечом в руке и огнём в сердце входил в дом богохульника и грешника.

Ракшилель был лишь в ночной рубашке, тапках с затейливо изогнутыми носами и ночном колпаке, конец которого свешивался у него через плечо. Он выглядел забавно, но я даже не улыбнулся.

— Ракшилель Дан? — спросил я. — Это вы Ракшилель Дан, мастер гильдии мясников?

— Ты мне за это заплатишь, Мордимер, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, ибо был достаточно умён, чтобы всё понять.

— Вы арестованы именем Инквизиции, по приказу Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, — сказал я. — Взять его, — приказал я солдатам.

— Мордимер! — крикнул он. — Поговорим, Мордимер, прошу тебя!

«Прошу тебя» — в его устах прозвучало интересно. Так интересно, что я показал рукой, чтобы он отошёл со мной в сторону. Мы вышли в сад, и Ракшилель трясся, как холодец. Я уважал его за то, что он не угрожал мне и не проклинал. Он понимал, что раз был арестован с согласия самого епископа, дело является более чем серьёзным.

— В чём меня обвиняют? — спросил он дрожащим голосом.

— Сам нам расскажешь, — ответил я с лёгкой улыбкой. — У нас будет много времени на беседы.

Оба мы прекрасно понимали, что в такой ситуации, как эта, от человека сбегают все сторонники, а враги поднимают голову. А Ракшилель врагов имел немало, и никто не подаст ему руку помощи. Не теперь.

— Десять тысяч, — сказал он.

— Нет, — я покрутил головой, — даже за сто. Знаешь почему?

Он смотрел на меня оглупевшим взглядом.

— Потому что тебе уже нечего купить, а мне нечего продать.

— Тогда почему мы разговариваем? — Всё-таки, в нём тлели ещё какие-то остатки надежды.

— Потому что я хотел знать, как высоко ты ценишь жизнь, и узнал, что всего в десять тысяч. Мир мало что потеряет с твоей смертью.

Я кивнул стражникам и подождал, пока двое из них заберут его, а потом приступил к обыску дома, при содействии тех двоих, что остались. Через час к нам присоединился нотариус и начал переписывать все ценные предметы, какие только находил. Что ж, я знал, что работа займёт его на много часов. Я за это время нашёл сейф Ракшилеля и открыл его без особого труда, ибо и этому умению меня учили. В сейфе высились стопки золотых монет, перевязанные шнурком векселя, облигации и расписки. Я внимательно их просмотрел и некоторые из них, выписанные на предъявителя, спрятал в карман мантии. Я знал, что могу снискать благодарность многих людей, отдавая им эти векселя. А благодарность в нашей профессии это важная вещь. Человек благодарный склонен к помощи и предоставлению информации. А жизнь наша, инквизиторов, в значительной мере зависит как раз от доступа к информации. Потом я отсчитал себе семьдесят пять крон, ибо столько мне был должен Ракшилель. Семьдесят пять крон и ни грошем больше. В конце концов, я не кладбищенская гиена[58], а дом этот был уже только гробом.

***

Следствие не затянулось надолго. Обвиняемые сотрудничали, а обвинение было настолько ясным, как редко когда бывает. Как я и обещал, Элю не пытали. Время до исполнения приговора она провела в одиночной камере, и когда ехала через город, в чёрном возке, была такой же красивой, как прежде. От епископа Хез-хезрона я получил официальное письмо с благодарностями и наградные, размер которых свидетельствовал о том, что в Хезе не только Ракшилель дрожал над каждым грошем.

Когда на рыночной площади пылали костры, мы, инквизиторы, полукругом стояли у помоста. В чёрных мантиях и чёрных шляпах.

— Мне интересно, сколько ты на этом заработал, Мордимер, — тихонько сказал один из них, по имени Туффел. На губах была искренняя улыбка, но его глаза были как лёд, сковывающий дальний север. — Круппер, верно, немало заплатил за отстранение Ракшилеля от дел, а?

Круппер был главным конкурентом Ракшилеля на рынке мяса и теперь главным кандидатом на пост мастера гильдии мясников.

— Нет, — возразил я, не отводя взгляда. — Нет, — я повторил, и он первым отвернулся.

— Разве в языках пламени нет чего-то чарующего? — спросил он, вглядываясь в костёр. — Можно тебя пригласить на ужин, Мордимер?

— Почему нет? — ответствовал я. — Что может быть лучше стаканчика вина в кругу друзей?

Я смотрел на бьющие в небо языки пламени и столб серого дыма, вслушивался в крики пришедшей в восторг толпы и думал над вопросом Туффела. Да, я какое-то время рассматривал мысль о том, чтобы зажарить два жарких на одном огне[59]. И Круппер заплатил бы с радостью, тем более, что он не был таким скупцом, как светлой памяти Ракшилель. Но, видите ли, в моей работе не деньги главное, а понимание того, что ты служишь Добру и Закону. Разве не так?

Багрянец и снег

Хоть были грехи ваши как багрянец, как снег побелеют. [60]

Исайя

Мы въехали на рыночную площадь городка о трёх конях. Размеренной поступью, морда к морде. По правую руку от меня был Смертух, чьё лицо заслонял глубокий капюшон. Отнюдь не из учёта слабых желудков ближних. Нет, неверно, дорогие мои! Смертух гордится своим лицом, да и я признаю, что от него иногда бывает польза, когда кто-нибудь на него посмотрит. Просто сейчас дьявольски дуло, и вдобавок начинался колючий, леденящий дождик. Как на сентябрь, было необыкновенно мерзко, и у наших лошадей все ноги и брюхо были заляпаны грязью. По левую руку, на могучем гнедко, ехали близнецы. Бывало, смеялись над тем, что один большой конь везёт двух маленьких человечков, но смех этот обычно замолкал, когда шутникам предоставлялся случай увидеть лицо Смертуха. Или когда они замечали небольшие арбалеты, которые близнецы всегда носили под широкими пелеринами. Вдобавок, заряженными, что вызывало некоторую нервозность в те моменты, когда они ехали за моей спиной, и их конь спотыкался. Из этих арбалетов вы бы не подстрелили рыцаря в латных доспехах с двухсот футов. Но с пятидесяти болт[61] пробивал толстую деревянную доску. И этого вполне хватало.

И так вот мы въехали поступью в этот забытый Богом и людьми городок — в надежде, что найдём относительно приличный постоялый двор. Близнецам ещё кое-чего хотелось, но в этом месте они могли обзавестись, самое большее, позорными болезнями или паршой. Для меня, прежде всего, важны были кони. Я испытываю глубокое уважение к созданиям, которые вынуждены таскать нас на хребтах, и считаю, что долгом каждого ездока является забота о верховой лошади. Когда мне было шестнадцать лет, я убил человека, который издевался над конём. Сейчас я не настолько скоропалительный, ибо с годами смягчился, но чувства всё-таки остались.

На этот раз нам не дано было поискать постоялый двор. Первое, что мы увидели, это толпа. Первое, что мы услышали, это крик. Первое, что мы почувствовали, это вонь просмолённых дров. На противоположной стороне рыночной площади столпилась чернь, в центре которой я видел какую-то фигуру в белой рубахе. Все толкали её, плевали на неё, лупили кулаками. Неподалёку стояло трое солдат из городской стражи. Глефы[62] они прислонили к стене и, пошучивая, распивали пиво из кувшина. То, что они шутили, разумеется, я не слышал, ибо шум был слишком громким, но я понял это по их смеющимся лицам. Хотя в этом случае следовало бы скорее сказать: смеющимся рылам. Все они напоминали хорошо откормленных свиней с тупыми мордами, а факт того, что на головах у них были кожаные шлемы, только усиливал это впечатление.

В самом центре рыночка стоял двухметровый, осмолённый и изъеденный ржой кол, вокруг которого был сложен костёр из смоляных дров. Очень непрофессионально сложен, если бы меня кто-то спросил. После зажжения этого костра грешник угорит за пару минут и не познает милости очищающей боли. А ведь только боль может дать ему шанс на вхождение, в далёком будущем, разумеется, в Царствие Небесное. Тем не менее, факт того, что столб был металлическим, свидетельствовал о том, что подобные игрища в городке уже случались, и центр рынка был местом для разыгрывания прекрасного спектакля к отраде сердец местного сброда.

Стражники увидели нас, но прежде чем они успели сориентироваться, мы уже въехали в толпу. Кто-то вскрикнул, кого-то Смертух пнул подкованным сапогом, ещё кто-то очутился лицом в грязной луже.

— Стоять! — рявкнул я во весь голос. — Именем Святой Службы!

Не скажу, чтобы толпа замолчала сразу, и чтобы нас окружила благоговейная тишина. Толпа всего лишь толпа, и проходит порядком времени, пока кому-нибудь не удаётся её подчинить. Но мой голос был настолько силён, а мы на конях и при оружии выглядели настолько грозно, что толпа, в конце концов, отхлынула от нас, как волна отлива.

— Кто тут у власти? — спросил я.

Уже не так громко, ибо не я должен драть глотку, только они должны в смирении слушать.

— Я-я ж, дык, бурмас-с-стер, — буркнул кто-то и вышел из толпы.

Человечишка с крысиным лицом и в заляпанном грязью лапсердаке. Я посмотрел на него.

— Бургомистр, значит, — сказал я. — Ты распорядился сложить костёр?

— Я-я ж, — повторил он, хоть и после некоторого размышления, — но с-с к-кем иммм-мею ч-чес…сть?

Этим «сть» он закончил, будто плюнул. Не нравилось мне его отношение к жизни. Что-то чересчур уверенно он себя чувствовал, имея за спиной кучку сограждан. Он не понимал, как быстро они разбегутся, стоит только прощебетать болтам арбалетов, а сам он свалится в грязь с оперёнными древками, торчащими в груди. Но пока у меня не было желания и нужды его убивать, хотя близнецы, конечно, были бы не против.

— Я Мордимер Маддердин, лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. — Я приподнялся в стременах и слово своё сказал уже громче, ибо хотел, чтобы меня услышали.

И на этот раз наступила уже полная тишина, а бургомистр, или бурмастер, как он желал называться, вдруг остался одинёшеньким. И лишь неподалёку, в трёх шагах от его ног, лежала фигура в белой рубахе (в смысле, когда-то белой, ибо сейчас белизна едва пробивалась из-под пятен грязи). Толпа попятилась, кто мог, быстренько исчез в переулках, в только что открывшихся дверях. А те, кто не успел исчезнуть, отвернулись, делая вид, что попали в это место совершенно случайно. Стало быть, всё было так, как обычно.

— Хорошо, что признаёшься. Знаешь, каково наказание за узурпирование прав инквизиторского суда? — спросил я мягко. — Наказанием этим есть кастрация, вырезание ремней из кожи и сжигание на медленном огне.

Я видел, как у него кровь отливает от лица.

— И поверь мне, костёр будет сложен правильно. Так, чтобы ты долго мог видеть сожженные культи своих ног, пока огонь не доберётся до витальных[63] частей тела.

Я не знал, понимает ли он, что означает слово «витальные», однако, хоть немного воображения он должен был иметь, поскольку, если это возможно, побледнел ещё больше.

— Не пугайте его, инквизитор, — я вдруг услышал холодный голос, и какая-то фигура в чёрной мантии выступила перед бургомистром.

У этого человека было бледное лицо, окружённое смолисто-чёрной бородой, и тревожные глаза. Левая щека была отмечена следами после оспы, а правая — от выдавленных прыщей. Он был ещё молод и, похоже, поэтому носил бороду, дабы добавить себе возраста и важности.

— А ты кто, засранец? — спросил Смертух и лёгким движением откинул капюшон.

У нашего собеседника лишь слегка расширились глаза, когда он увидел Смертуха во всей красе, но он ничего не сказал, не отшатнулся и даже не изменился в лице. Надо признать, у него была сила воли, любезные мои, ибо не каждый выдержит взгляд на лик Смертуха так хорошо.

— Я настоятель прихода святого Себастьяна в Томдальце, — сказал он таким тоном, будто возвещал миру о том, что его как раз избрали папой.

— Это Томдальц, да? — я махнул рукой. — Неплохая дыра, священник, что там… Что ж ты натворил, если тебя сослали в такую навозную кучу? Отчитал любовницу своего епископа?

Смертух и близнецы рассмеялись как по команде, а Смертух толкнул священника носком сапога в грудь. Всего лишь толкнул, но чернобородый зашатался и приземлился седалищем прямо в грязь. Близнецы на этот раз завыли от смеха. Эх, эти их маленькие радости. Краем глаза я посмотрел на трёх стражников, стоящих у стены. Они были, несмотря на вид, умными ребятами. Ни один даже пальчиком не коснулся прислонённых к стене глеф.

Священник, с покрасневшим лицом, будто его сейчас хватит апоплексический удар, хотел вскочить, но Смертух наехал на него конём и вновь опрокинул. В этот раз на спину.

— Не вставай, поп, — мягко посоветовал ему Смертух. — Господин Маддердин немного сейчас поговорит с тобой, как должен разговаривать инквизитор со священником. Он на коне, ты — лёжа в грязи.

Ох, не любил священников этот мой Смертух. И ничего удивительно, ибо кто их, как бы, любил?

— Извини, — сказал я, — мой друг, ну чисто кипяток. Но вернёмся к делу. Что это, мать твою, должно означать, — я снова повысил голос и указал на костёр, сложенный на рыночной площади. — Или ты думаешь, долбоёб, что это игрушки? Театр для сброда? Как смеешь сжигать кого-то без согласия Службы? Без присутствия лицензированного инквизитора? Без суда Божьего?

Священник лежал в грязи и молчал. Совершенно правильно, поскольку я ненавижу, когда меня прерывают.

— Кто это? — носком сапога я указал на фигуру в белой рубахе.

Сапоги у меня были тоже грязными выше человеческого понимания. Я знал, что женщина жива, потому что минуту назад видел, как она судорожно загребла пальцами землю.

— Колдунья, — сказал он, и я услышал в его голосе сдерживаемое бешенство. — Обвинена в насылании чар и трёх убийствах. Осуждена Скамьёй согласно закону и традиции…

— С каких это пор Городская Скамья имеет право приговаривать к костру и решать, кто является колдуном, а кто нет? — я крикнул на него.

Не то чтобы меня это всё удивляло. В провинции происходили и худшие вещи, и у нас не было другого выхода, как закрывать глаза, если они случались. Но не тогда, когда случались в нашем присутствии.

— Вы хороши, когда у кого корову сведут с луга, — произнёс Смертух, — но не вам браться за чары и ересь.

— Именно, — поддакнул я. — Я собирался задержаться в вашем паршивом городке лишь на одну ночь, но чувствую, что развлекусь подольше. Бургомистр, — я посмотрел на человечка, что стоял возле нас и слушал наш разговор, не зная, куда девать глаза. — Именем Святой Службы я принимаю власть до момента выяснения всех вопросов и вынесения приговора. У вас тут есть арестантская?

— Яс-сное д-дело, вельмож[64]… — ответил он, согнутый в глубоком поклоне, и мне это понравилось.

— Отведите туда женщину, дайте ей пить, есть и пусть никто не посмеет её даже пальцем тронуть. А для нас — жильё. Лучшее, что у вас есть. Да, и ещё одно. На завтра, пусть столяр смастерит мне стол. Длинной семь футов, шириной — два. Вверху два железных крепления, внизу ещё два. Велите его занести в какое-нибудь помещение в этой вашей арестантской. Есть там жаровня или камин?

— Н-найдётс…

— Завтра к рассвету хочу иметь всё готовым. Протоколы допроса в суде есть?

— К-конеч… вельм-мож…

— Сегодня вечером хочу их видеть у себя в жилище. Всё понял?

— Д-да, вельм-м…

— Тогда чего ждёшь?

Смертух фыркнул коротким, злым смешком, а бургомистр подобрал полы лапсердака и понёсся через грязь, будто ему зад припекло.

— А она? — спросил я, качая головой, но он уже меня слышать не мог.

— Поднимите её, — приказал я стражникам, — и заприте в той арестантской.

Они схватили глефы, будто те должны были им на что-то пригодиться, и подскочили к лежащей женщине. Рванули её за волосы и руки так, что она громко и протяжно закричала. Она поспешила прикрыть грудь, потому что рубаха от рывка с треском разорвалась. Её лицо было всё в грязи, но нетрудно было заметить, что это было красивое, молодое лицо. И красивые, молодые груди.

— Но если мне кто-то её тронет, — я сказал очень тихо, но стражники прекрасно расслышали, — своими руками сдеру у него кожу со стоп и поджарю на огне. Понятно?

Они схватили её за руки и за ноги несколько осторожнее, чем за минуту до этого, и поволокли в сторону каменного домишки на другой стороне рынка. Она отчаянно плакала.

— А теперь ты, поп из грязи, — я посмотрел на настоятеля, который разумно не двигался с места, — можешь встать.

Он встал, отряхиваясь и оттирая мантию, что казалось делом безнадёжным, ибо он весь был вывалян в серокоричневой массе.

— Я подам официальную жалобу на ваши действия, инквизитор, — сказал он, и голос его даже не дрогнул. — Согласно статье двенадцатой закона о борьбе с колдунами…

На этот раз я пнул его прямо в лицо, и он полетел навзничь уже без передних зубов. Я соскочил с седла, грязь чавкнула у меня под подошвами, и наклонился над ним.

— Знаю, о чём гласит статья двенадцатая, — произнёс я, хватая его за бороду. Сейчас она у него была вся красной. Действительно, я выбил ему два зуба. — И все остальные. А ты должен на рассвете явиться на допрос этой женщины, понял? Как, скажем, представитель церкви. Я ясно выражаюсь?

— Да.

Если бы ненависть во взгляде могла убивать, я бы уже лежал мёртвый, как камень. Ба-а, если бы ненависть во взгляде могла убивать, я бы уже лежал мёртвый, как камень, много лет назад! Меня это никогда не волновало. Я хлестнул его верхом ладони по носу, аж хрустнул хрящ.

— Так точно, магистр инквизитор, — подсказал я, и он послушно повторил.

— Именно. — Я отвернулся от него, лишь за тем, чтобы увидеть, как через грязь в центре рыночной площади бежит мальчик лет двенадцати и кричит: — Вельможные господа, вельможный бурмастер просит на постой.

***

Постоем оказался состоящий из трёх комнаток второй этаж постоялого двора, откуда поспешно выгнали других гостей.

— Постель, — сказал Смертух с недоверием. — Как я давно не спал в постели!

В моей комнате, наибольшей из всех, на столике уже лежали протоколы допроса, рядом стояли масляная лампа и запасец масла, а также солидная и сильно замшелая бутыль вина.

— Можно, Мордимер? — Смертух посмотрел жадным взглядом, и я кивнул.

Он мощно глотнул, у него аж в глотке забулькало, и потом отнял бутыль ото рта и вытер его верхом ладони.

— Бога не боятся, — сказал он с чувством.

— Такое плохое? — я сдвинул брови.

— Нет, Мордимер! Такое хорошее! Истинная мальмазия.

— И от кого ты научился таких слов? Истинная мальмазия[65], — повторил я за ним и покачал головой. — Спустись лучше к хозяину и скажи, чтобы живо принёс ужин. Для меня хорошо зажаренного каплуна, кашу со шкварками, луковую похлёбку с сухариками и кувшин свежего, холодного пива. А близнецам пусть подошлёт какую-нибудь девку, а то по дороге мне уже покоя не давали этим своим нытьём. Только… Смертух. — Я встал с табурета. — Чтобы оставили её невредимой, помни.

— Не, ну понятно, Мордимер, ты чего?

— Ага, я уж вас, подлецов, знаю. Никакого удержу в веселии… Ладно, иди…

Я сел за столик и заглянул в протоколы. У судебного писаря явно были проблемы с каллиграфией, либо он был не совсем трезв, когда делал записи, поскольку пергамент был исчёркан совершенно неразборчиво. К счастью, расшифровка подобных каракулей входила в моё обучение. Не то, чтобы я был в восторге от такой работы, но что делать: надо так надо.

Чтение было настолько интересным, что когда принесли ужин, я даже не оторвался от бумаг. Правой рукой я переворачивал страницы, а в левой руке держал каплуна (действительно был прекрасно зажарен!) и лениво в него вгрызался. Луковый суп с сухариками остывал рядом. Ничё, в случае чего принесут ещё…

Наконец я отложил бумаги, также отложил на поднос остатки курицы и вышел в коридор. Из-за дверей близнецов доносились какие-то сопения, стоны и смешки. Я вздохнул и вошёл. На кровати лежала девка в задранной рубахе, с обвисшими грудями, вываленными наружу. Первый лихорадочно работал между её ног (даже не успел снять штаны, только спустил их до половины бёдер), а Второй сидел у лица девки и лениво бил её по щекам напряжённым членом. Как для таких маленьких человечков, у близнецов были действительно могучие инструменты, но на девку это, казалось, не производило особого впечатления. Лежала спокойно и лишь посапывала, а когда увидела, что я вхожу, подмигнула мне левым глазом. Смертух пока что сидел рядом на табурете и наблюдал за всем с глуповатой улыбкой. Смертух любит смотреть.

— Идём, — кивнул я, и он послушно встал. Я закрыл за нами дверь, и мы остановились в коридоре.

— Ну, дают, Мордимер… — Смертух скривил лицо в улыбке.

Вот так оно и есть. Бедный Мордимер работает и кумекает, как заработать денег, а все вокруг думают только о развлечениях.

— Послушай-ка, — сказал я. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы в Хезе осудили колдунью, которая не признала себя виновной?

Может у Смертуха и не самый быстрый ум, но, без всякого сомнения, отличная память. Он способен цитировать разговоры, о которых я уже даже не помню, а были ли они. Сейчас на его лице отразилось усилие творческого процесса. Невольно я отвёл взгляд.

— Есть, — он радостно произнёс. — Одиннадцать лет назад осудили Берту Крамп, барышницу[66]. Три раза её отправляли к палачу, но она ничего, Мордимер! — он посмотрел на меня с изумлением.

— Неплохо, — поддакнул я.

Ибо действительно не случалось почти никогда, чтобы грешник не сломался на первом, от силы втором дознании. Только по-настоящему закоренелые пребывали в заблуждении даже на третьем допросе, но обычно он оказывался решающим. А Берта выдержала три допроса. Я всегда утверждал, что женщины крепче, чем мужчины. Мужчине достаточно показать раскалённый прут для протыкания яиц или разместить над естеством котелок с расплавленной серой, чтобы он начал петь, как по нотам. А вот женщину так легко сломать не удастся. Удивительно, правда? Хотя у вашего покорного слуги на всё были свои методы.

— Но на неё были такие зацепки, что всё равно её сожгли.

— Спасибо, Смертух. Приятного отдыха.

Он жутко улыбнулся, а я вернулся к бумагам. Обвиняемая Лоретта Альциг, вдова, двадцать шесть лет, жила с имущества своего умершего мужа, оптового купца. Не признала себя виновной. Ни в убийстве, ни в применении чёрной магии. И всё равно её приговорили. Хуже, она не была подвергнута установленному следствию. Говоря языком простых людей, её не пытали. Почему? Протокол был полон пробелов, не были заданы основные вопросы, даже не было сказано, как погибли эти трое мужчин. Я ничего о них не знал, кроме того, что допрашивающие называли их поклонниками. Выходит, молодая, красивая вдовушка имела трёх ухажёров. Почему она хотела их убить? Завещание? Об этом также ни слова в протоколе. Я покрутил головой. Эх, эти городские суды.

***

Я встал с рассветом. Солнце брезжило сквозь ставни. Ветер куда-то прогнал тяжёлые, грозовые тучи, и когда я открыл окна, то увидел, что рыночная площадь подсыхает в лучах солнца. Обещал прекрасный, сентябрьский день. Хорошее время для аутодафе[67]. Я зевнул и потянулся так, что даже хрустнуло в суставах. Дохлебал вчерашний холодный луковый суп и заел его остатками каши. Пора вставать на работу, бедный Мордимер, — подумалось. Я вошёл в комнату близнецов. Они лежали на кровати, сплетённые с этой своей девкой, как большое, трёхголовое животное. Первый выставил в сторону двери бледную, прыщавую задницу и как раз пёрнул сквозь сон, когда я входил. Я пнул его носком сапога (корчмарь уверял, что сам их вычистит, и, действительно, они блестели, как у пса яйца), и он вскочил по стойке смирно. Похоже, был ещё немного поддатым, поскольку его повело.

— Буди Смертуха и через два патера вы должны быть внизу, — сказал я сухо.

Я вышел из корчмы (может поснедаете, уважаемый магистр? — услышал я голос корчмаря, но только отмахнулся) и начал читать «Отче наш». При втором «дай нам силы, Господи, дабы не прощали мы должникам нашим!»[68], я услышал топот по лестнице и близнецы вывалились через порог. Смертух появился только при «Аминь». Но всё-таки успел.

Арестантская размещалась в подвале под ратушей. Ха, ратуша — это громко сказано. Это было двухэтажное, каменное здание из тёмно-жёлтого кирпича, крытое дранкой. В зале на первом этаже нас уже ждали бородатый священник, бургомистр и двое стражников. На это раз без глеф.

— Уваж-жаем-мые гос-спод-да, — поприветствовал, заикаясь, бургомистр, а настоятель кивнул нам, глядя исподлобья. Я присмотрелся к нему и заметил, что у него опух нос и губы покрыты свежими корочками.

— Садитесь, — я указал на места у круглого стола.

На нём стояла тарелка с холодным мясом и пшеничными лепёшками, а рядом находились кувшин пива и бутыль, наверное, с водкой. Я вытащил пробку и понюхал. О да, это была крепкая сливовая водка. Что ж, быть может, в ходе допроса пригодится тем из нас, у кого слабый желудок.

— Прочитал протоколы. — Я бросил на стол стопку бумаг. — Это говно, господа.

Настоятель хотел было что-то сказать, но вовремя клацнул зубами. Возможно, не хотел вновь получить перелом носа.

— Поэтому, прежде чем мы спустимся к обвиняемой, хочу, чтобы вы поделились с нами информацией. Рассчитываю, что она будет исчерпывающей и правдивой.

— Ув-веря-я… — сказал бургомистр и хотел ещё что-то добавить, но я поднял руку.

— Правила таковы: я спрашиваю, вы отвечаете. Понятно? Кем были трое убитых?

— Ди-ди-ди, — начал бургомистр.

— Дитрих Гольц, торговец лошадьми. Бальбус Брукдофф, красильных дел мастер, и Петер Глабер, мастер мясников, — ответил вместо него священник. — Два вдовца и холостяк.

— У вас тут красильня? — удивился я. — Смотри-ка. Как погибли?

— Со-со-со…

Я вопросительно посмотрел на священника.

— Сожрали их черви, — с неохотой объяснил он и как бы с опаской в голосе.

— Вши с вашего постоялого двора? — пошутил я.

— Когда они умерли, из них выползли длинные, толстые, белые черви, — произнёс настоятель и быстро перекрестился. — Из всех отверстий.

Я какое-то время молча их разглядывал. Бургомистр отводил взгляд, а священник совсем наоборот — смотрел мне прямо в глаза. Я взял со стола пшеничную лепёшку и откусил. Хорошая, свежеиспечённая.

— Кто был свидетелем этого явления?

— В случае с Гольцем только его конюшенный, а червей, выползающих из тел Брукдоффа и Глабера, видели несколько человек…

— Я-я…

— Где эти черви?

— Скрылись в земле.

— Ясно, — сказал я. — Смертух?

— Не помню ничего такого, Мордимер, — ответил он, как я и ожидал.

— Чёрная магия, настоятель, а?

— Так считаю, — согласился он серьёзно.

— Кто знает… — ответил я в задумчивости и почесал подбородок. — Они хотели на ней жениться?

— Д-да.

— Отписали ей что-нибудь в завещании?

Бургомистр посмотрел на меня так, будто впервые услышал слово «завещание», а священник пожал плечами.

— Вроде, что-то там завещали, — неуверенно произнёс он.

— Выходит, ничего ценного, как думаю, — подвёл итог я. — Что найдено во время обыска? Пентаграммы? Запрещённые книги? Яды? Куклы?

— Н-нич-чего.

— Ничего, — повторил я. — Забавно, правда, Смертух?

Он не ответил, да я и не ожидал от него ответа.

— Суммируем то, что я услышал. — Я встал из-за стола, беря следующую лепёшку, ибо были на самом деле вкусными. — В городе погибает трое уважаемых граждан. Погибают, признаю, незаурядным способом. Обвинённой в убийстве, совершённом посредством чёрной магии, становится молодая вдова, за которой ухаживали все трое. Нет улик её преступления, нет мотивов, подозреваемая вину не признаёт. А вы не вызываете епископского инквизитора — ба! — не вызываете хотя бы палача, на что, кстати говоря, и так не имели в этом случае права, и не допрашиваете её надлежащим образом, а только сразу приговариваете к костру. Приговор выносится единогласно бургомистром, двумя скамейщиками и настоятелем, который выступал как представитель церкви. Что-нибудь не сходится в том, что я сказал?

— Вс-ссс…

— Итак: всё сходится. Ну что ж, пора поговорить с обвиняемой, верно?

Я кивнул Смертуху, поскольку присутствие моего сотрудника полезно на допросах. Один вид его лица порождает в обвиняемых какую-то удивительную тягу к признаниям.

Бургомистр вскочил и снял с пояса ключ, которым открыл солидную, дубовую дверь в углу комнаты. В темноту вела крутая, каменная лестница.

Городская темница состояла из трёх отгороженных проржавевшими решётками камер (все, кроме той одной, были пусты) и большего помещения, в котором установили заказанный мной стол, а также маленький столик и четыре табурета. На столике я увидел гусиное перо, чернильницу, стопку чистой бумаги и пятирожковый подсвечник с оплывшими до половины, толстыми, восковыми свечами. В углу помещения стояла чугунная печурка, полная тлеющих розовым углей. Но всё равно здесь было ужасающе холодно и сыро.

Я посмотрел внутрь камеры. Светловолосая женщина, в заскорузлой от грязи рубахе, сидела на служащей ей подстилкой охапке соломы и смотрела на меня со страхом в глазах. Наши взгляды встретились на мгновение.

— Выведите обвиняемую, — приказал я, и один из стражников быстро подскочил к замку и начал бороться с упрямым ключом.

Я смотрел на него какое-то время, а потом сел на табурет у стола.

— Смертух, бургомистр, настоятель, — пригласил я остальных.

Стражник выволок женщину в центр комнаты. Она не кричала и не сопротивлялась. Позволяла собой распоряжаться, будто была лишь тряпичной куклой.

— Положите её на стол и привяжите кисти рук и ступни к креплениям, — сказал я.

Стражник затянул узлы, а она в какой-то момент прошипела от боли.

— Не очень сильно, — мягко сказал я.

— Выйди, — приказал я, когда он уж закончил.

Я встал из-за столика и приблизился к ней, так, чтобы могла хорошо меня видеть. Она пробовала поднять голову, но это у неё не очень получалось, потому что узлы держали крепко.

— Меня зовут Мордимер Маддердин, — произнёс я, — и я являюсь лицензированным инквизитором Его Преосвященства епископа Хех-хезрона. Я прибыл сюда, чтобы помочь тебе, дитя моё.

На мгновение что-то вроде надежды появилось в её лице. Сколько же раз я видел подобное зрелище! Но тотчас надежда угасла, и женщина не ответила.

— Ты очень красивая женщина, Лоретта, — сказал я. — И я уверен, что твоя невиновность подстать твоей красоте, — я услышал, как настоятель глубоко втянул воздух. — Однако, мы должны пройти через эту неприятную процедуру. Понимаешь, дитя моё, таковы требования закона…

— Да, — наконец отозвалась она, — да, я понимаю.

Красивый, глубокий голос, и в самой глубине его вибрировала какая-то тревожащая нотка. Я не удивлялся тому, что у неё было три поклонника, принадлежащих к богатейшим гражданам городка. Думаю, что даже дворянин не погнушался бы такой жены. Впрочем, я знал дворян, которые жён должны искать, скорее, в хлеву, а не в мещанских домах.

— Надеюсь, Лоретта, что после нашего разговора ты спокойно вернёшься домой…

— Они уничтожили мой дом, — вдруг взорвалась она и попыталась поднять голову, но снова узлы её удержали. — Всё растащили, поломали… — всхлипнула она.

— Это правда? — Я перевёл взгляд на бургомистра. — Пошто тебе стражники, парень?

Он ничего не ответил, поэтому я снова обратился к Лоретте.

— Если окажешься невиновной, город возьмёт на себя все расходы, — сказал я, — и выплатит тебе компенсацию. Так гласит закон.

На этот раз глубоко вздохнул бургомистр, а я мысленно усмехнулся.

— Есть только одно условие для нашей беседы, Лоретта, — продолжал я. — Наверное, знаешь какое?

— Я должна говорить правду, — сказала она тихо.

— Да, дитя моё. Ведь Писание гласит ясно: «И познаете истину, и истина вас освободит». Знаешь Писание, Лоретта?

— Знаю, господин.

— Тогда знаешь, что Писание также говорит: «Я есмь пастырь добрый, а добрый пастырь душу свою отдаёт за овец своих»[69]. Я твой пастырь, Лоретта, и явился сюда, дабы отдать за тебя душу. Дабы освободить тебя. И поверь мне, сделаю это…

Тем или иным способом, — добавил я мысленно.

— Хорошо, — сказал я. — Начинай заполнять протокол, настоятель.

Я спокойно ждал, пока священник запишет все обязательные данные. Того-сего дня и года Господня, в таком-сяком месте, такие-сякие люди собрались на слушание, чтобы постановить… И так далее, и так далее. Это тянулось довольно долго, поэтому у меня была возможность приглядеться к Лоретте повнимательнее. Она лежала с закрытыми глазами, но у меня было странное ощущение, что она чувствует мой взгляд. Без всякого сомнения, она была красивой. Светлые, густые волосы и нежное лицо со слегка выступающими скулами, которые только добавляли очарования. Когда она говорила, я заметил, какие у неё ровные, белые зубы, что, поверьте мне, в наши суровые времена является исключением. Изящные кисти и ступни, стройные лодыжки, большие, крепкие груди… О да, любезные мои, Лоретта Альциг не вписывалась в Томдальц, и мне было интересно, отдаёт ли она себе в этом отчёт. Понятно, я уже допрашивал таких же красивых женщин, а может и красивее её. Основное инквизиторское наставление звучит: не обращай внимания на заманчивые формы. «Не будешь предвзятым к особе любой» — гласит Писание и добавляет: «Не судите по наружности»[70].

— Лоретта, — сказал я, когда настоятель, наконец, закончил с формальностями. — Тебе предъявлено обвинение в колдовстве и тройном убийстве. Ты признаёшься по какому-либо из обвинений?

— Нет, — ответила она сверх ожидания уверенным голосом и посмотрела на меня.

Её глаза были полны неба.

— Тебе знакомы Дитрих Гольц, Бальбус Брукдофф и Петер Глабер?

— Да. Все они хотели взять меня в жёны.

— Они отписали тебе ценности в завещании?

Он молчала.

— Ты поняла вопрос?

— Да, — ответила она. — Я получила серебряный столовый набор от Бальбуса. Четыре вилки, ножи и ножички для фруктов.

— Всё ли это?

— Дитрих завещал мне серую кобылку, но его сын не дал мне её, а я не требовала.

Вообще-то, я знавал людей, что убивали из-за пары крепких сапог, но для меня было как-то неубедительно, чтобы Лоретта могла убить трёх людей ради серебряного столового набора. Сколько он мог бы стоить? Тридцать крон? Может тридцать пять…

— Ничего больше?

— Нет, господин.

— Они посягали на твою честь, угрожали тебе?

— Нет. — Как бы легкая улыбка расцвела на её губах. — Конечно же, нет.

Конечно. Можете себе представить, чтобы красивая молодая женщина добровольно избавилась от трёх влюблённых и соперничающих меж собой богачей (по крайней мере, они были богачами по местным меркам)? Кто же режет курицу, несущую золотые яйца?

— Ты получала от вышеназванных Дитриха Гольца, Бальбуса Брукдоффа и Петера Глабера подарки? Ценные предметы или деньги?

— Да, — ответила она. — Дитрих погасил долги моего покойного мужа, от Бальбуса я получила золотой перстень с изумрудом, камчатое[71] платье и шерстяной плащ с серебряной застёжкой. Петер купил мне…

— Достаточно, — прервал я её. — Кто-нибудь из них требовал вернуть подарки?

— Нет. — Снова эта лёгкая усмешка.

Я посмотрел на настоятеля и бургомистра. Настоятель сидел помрачневший, ибо, похоже, понимал, в каком направлении двигается следствие, а бургомистр прислушивался ко всему с глуповато разинутым ртом.

— Ты слышала о колдовстве, Лоретта?

— Да.

— Ты знаешь, что насылание чар является смертным грехом, за который на земле карает Святая Служба, а после смерти Господь Всемогущий?

— Да.

— Ты знала кого-либо, кто накладывал чары или ворожил?

— Нет.

— Ты можешь объяснить, почему твои поклонники, Дитрих Гольц, Бальбус Брукдофф и Петер Глабер, умерли в муках, а из их тел выползли белые черви?

— Нет.

— Ты сберегала когда-нибудь волосы либо ногти кого-либо из них?

— Нет!

— Ты лепила куколок из воска, которые должны были их изображать, или вырезала из дерева, либо в ином материале?

— Нет! Нет!

— Ты молилась об их смерти?

— Нет, ей-Богу!

Она говорила правду. Поверьте мне. Хороший инквизитор понимает это в мгновение ока. Возможно, бывает сложнее, когда дело касается хитрого купца, учёного священника либо премудрого вельможи. Но никто мне не скажет, что Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, не распознал бы лжи в словах мещаночки из захолустного городка.

— Найдены ли в доме обвиняемой подозрительные предметы? Такие, что могли бы служить для ворожбы и насылания чар? — Я обратился к настоятелю и бургомистру, хотя знал ответ.

— Нет, — ответил священник за них обоих.

— Объявляю перерыв в допросе, — сказал я. — Отведите обвиняемую в камеру.

Стражник развязал Лоретту, на этот раз несколько осторожнее, чем до этого, а мы отправились наверх. Я велел Смертуху налить мне пива, и порядочно отхлебнул.

— Ваши обвинения рассыпаются, как карточный домик, — сказал я, а Смертух позволил себе коротко гоготнуть. — Хотя, кто-то в этом городке и правда балуется с колдовством…

Бургомистр явно позеленел. И ничего удивительного. Никто не хочет иметь колдуна по соседству, если только этот колдун не шкворчит на костре. Да и тогда, поверьте мне на слово, это бывает опасным.

— И, несомненно, с вашей великодушной помощью, — я не скрыл в голосе даже грана[72] иронии, — нам удастся выяснить, кто это. Но прежде чем я поручусь своей репутацией, что это не Лоретта Альциг, мы обыщем её дом. Или то, что вы соизволили оставить от её дома…

— Обыс-ссс…

— Знаю, что обыскали, — ответил я, — и даже верю, что вы нашли все ценные предметы. Но я загляну туда ещё раз. Первый, — я обернулся к близнецам, — идёшь со мной и Смертухом, а ты, Второй, можешь выпить на постоялом дворе.

— Спасибо тебе, Мордимер, — сказал он, хотя, как и я, понимал, что выпивка в таком месте также может быть работой.

***

Дом Лоретты Альциг оказался двухэтажным деревянным зданием с широкими ставнями, которые сейчас грустно свисали на сорванных петлях. Дом был окружён забором, по его левой стороне я увидел вытоптанные грядки, на которых некогда росли цветы и полезные травы. Двери были полуоткрыты, и обстановка представляла картину нужды и отчаяния. Не только пропали все самые ценные предметы (я видел следы от гобеленов, ковров и светильников), даже то, что осталось, было уничтожено. Поломанные стулья, изрубленный топором стол, выломанные из стен дверные косяки… Что ж, даже когда Лоретту выпустят из-под ареста, ей не очень-то куда будет возвращаться.

— Прекрасно, прекрасно, — сказал я, а бургомистр сжался под моим взглядом.

— Вы остаётесь снаружи, — приказал я, глядя на настоятеля и бургомистра. — Первый, за мной.

Мы обошли весь дом. Спальню, из которой пытались вынести кровать, а когда не получилось, порубили её на куски. Кухню, пустую, с полом, устланным осколками разбитой посуды. Полный паутины чердак.

— Ничего, Мордимер, — произнёс Первый. — Ничего тут нет.

— Тогда посмотрим подвал, — сказал я.

Крышка хода в подвал находилась около кухни, в чулане с испачканными углём стенами и полом. Я дёрнул за металлическую ручку, и крышка, тяжёлая, как зараза, со скрежетом поднялась. В темноту вела деревянная лестница. Я послал Первого за лампой, и мы спустились при её тусклом свете. Подвал был просторным, состоял из коптильни и закутья, полного угля и ровно напиленных деревянных чурбанов. Первый с закрытыми глазами медленно шёл вдоль стен, ведя пальцами по их поверхности. Я не мешал ему вопросами, ибо знал, что ему надо сконцентрироваться. Только концентрация поможет ему в отыскании того, что мы ищем.

— Ессссть! — наконец, сказал он с удовлетворением. — Здесь, Мордимер.

Я подошёл и присмотрелся к стене.

— Ничего не вижу. — Я пожал плечами, но он не увидел, ибо стоял ко мне спиной.

— Есть-есть-есть, — он почти пропел, а потом начал осторожно водить пальцами, нажимая камень то здесь, то там.

Я терпеливо ждал, пока, наконец, Первый не охнул, вцепился ногтями в стену и с усилием не вытащил один из кирпичей. Я посветил лампочкой и увидел, что кирпич скрывал маленький, стальной рычажок. Первый дёрнул за него, после чего в стене что-то проскрипело, и открылась скрытая дверь, ведущая в небольшую комнатку.

— Кто б мог подумать? — Покрутил головой Первый. — В таком, значит, захолустье!

— Ну-ууу, — ответил я, потому что действительно надо быть хорошим мастеровым, чтобы устроить так хитро спрятанный тайник.

Понятно, что в богатом, купеческом доме в Хезе это было бы совершенно нормальным, но здесь мы такого сюрприза не ожидали. Но настоящей неожиданностью было то, что я увидел внутри. На аккуратно развешанных полках стояли баночки с сушёными травами и бутылочки с разноцветными микстурами, а на вбитых в стену крюках сушились другие растения.

— Ну-ка, ну-ка, — сказал я и присмотрелся к растениям. — Аконит, спорыш, волчьи ягоды[73]… прекрасно, Первый, а?

— Прекрасно, Мордимер, — согласился он. — Но, вообще-то, что — прекрасно? — спросил он после некоторой задумчивости.

— Наша красивая Лоретта отравительница[74], сынок, — сказал я. — А это что такое?

Я заглянул в баночку и понюхал содержимое.

— Шерскен, — я искренне удивился. — Откуда у неё шерскен?

Шеркен был смесью определённых трав, приготовленной особым и довольно сложным способом. Смесью, которую я очень ценил, как удобное оружие. Поскольку шерскен, брошенный в глаза врага, вызывал почти мгновенную, хотя и временную слепоту. Но у смеси были и другие достоинства. В малых дозах, если пить как горячий отвар, она лечила от пучения и помогала от кашля.

В несколько больших дозах она приводила к медленной смерти. Человек, которому в еду или питьё добавляли шерскен, медленно сгорал, будто восковая свеча, и только специалист мог понять, что его убивает отрава.

— Выходит это она, — сказал Первый.

— Сдурел? — я вздохнул. — С каких это пор от воздействия яда твоё тело пожирают червяки, а?

— Но мы её сожжём, да, Мордимер?

— Меч Господа нашего! — не выдержал я. — Почему мы должны её сжечь, сынок? Она мерзкая отравительница, но никакая не колдунья!

Я отвёл руку с лампой и увидел, что у Первого на лице не самое умное выражение.

— Но кого-нибудь сожжём, Мордимер, да?

— Ага, — сказал я, закрывая дверцу. — Кого-нибудь наверняка сожжём. Но сейчас заткнись. Мы ничего не нашли, понятно?

Он усердно покивал и аккуратно приладил вынутый из стены кирпич на его место.

***

В камере Лоретты чертовски воняло. Что ж, даже красивые женщины должны как-то отправлять естественные нужды, а у неё для этого была лишь проржавевшая лохань. И это ещё хорошо, ибо я уже видывал узников, которые спали на утоптанном полу — из слоёв годами не убиравшихся и засохших испражнений. Можно сказать, у неё здесь были царские условия.

Когда услышала скрежет ключа в замке (стражник опять не мог с ним справиться), она вскочила с соломы, на которой лежала.

— Ты свободна, — сказал я. — Обвинение в колдовстве и убийствах снято.

Смотрела на меня, как бы не понимая до конца того, что я говорю. Она смахнула со лба упрямый локон спутавшихся волос.

— Так просто? — наконец тихо спросила она.

— А что ж ещё можно сказать? — Я пожал плечами. — Умеешь писать?

Она кивнула.

— Тогда составь список причинённого тебе ущерба. Я прослежу, чтобы городская казна выплатила тебе всё до гроша.

Она улыбнулась, будто только сейчас до неё дошло, что всё это правда, а не шутка или пытка.

— Составлю, — сказала она со злобой в голосе. — О, несомненно, составлю…

— Да, и ещё одно, — сказал я, стоя уже на пороге. — Твой подвал не самое безопасное место под солнцем. На твоём месте я бы не спускался в него без особой нужды.

Я даже не потрудился обернуться и увидеть выражение её лица.

Сейчас я мог спокойно вернуться в корчму. Второй сидел пьяный в дымину и попивал попеременке то из кружки, полной пива, то из кубка, полного горилки. Он рассказывал какую-то необыкновенно похабную историю, а его собеседники надрывали кишки от смеха. Второй, если только захочет, может располагать к себе людей. Это полезно в нашей профессии. Сейчас у его стола сидело шестеро мужчин, и поспорю, никто из них уже не помнил, что Второй является помощником инквизитора. Мне только было интересно, пригодится ли на что-нибудь его пьянство нам в работе. Зная Второго, я мог надеяться, что всё-таки пригодится.

Я вошёл в корчму, старясь не обращать ничьего внимания, но Второй, конечно, меня заметил и едва заметно кивнул. Я взобрался по лестнице до моей комнаты и лёг в сапогах на кровать. Мне хотелось спать, но я знал, что день мы ещё не закончили. Потом будет время на сон, хорошую выпивку, хорошую жратву, и может и ещё на кое-что. Хотя, когда я вспомнил шлюшку, которую бургомистр прислал ребятам, то счёл, что лучше потешить могут большой палец и его четыре брата.

Уже через минуту я услышал тихий стук, и внутрь вошёл Второй. Сейчас он уже не выглядел ни пьяным, ни весёлым.

— Что там, сынок? — спросил я. — Присаживайся.

Он сел на табурет, потряс бутылкой, после чего откупорил её и порядочно глотнул.

— Если уж начал, то не могу остановиться, — сказал он, объясняя. — Я боялся слишком уж выспрашивать, но что-то там, как бы, знаю…

— Ну? — я подбодрил его.

— Есть в городке такой человек. Вроде врач, кажется, его когда-то даже вызывали к местной знати. У него книги, Мордимер, много книг…

— У меня в Хезе тоже книги. — Я пожал плечами. — И что из этого?

— У тебя да, но здесь? Также говорят, что он подбивал клинья к этой крошке, но, похоже, был, как бы, не слишком смелым…

— Это уже что-то, — сказал я.

— И самое интересное, Мордимер, — он улыбнулся и прищёлкнул пальцами.

— Давай.

— Это брат грёбаного бургомистра. Сводный-то сводный, но всегда, как бы, брат.

— Ха! — Я опустил ноги с кровати. — Ты прекрасно справился, сынок. Сейчас иди спокойно пить, а мы нанесём визит господину доктору. Если всё пойдёт удачно, вскоре разожжём здесь приличный костёр. Или в Хезе, — добавил я немного погодя.

Доктор жил неподалёку от рыночной площади, поэтому коней, разумеется, мы оставили в конюшне. Пусть себе отдыхают и жуют вкусный овёсик, ибо скоро ждёт их снова долгая дорога. Благо, солнце несколько подсушило эту проклятую грязь, и я надеялся, что дальнейшую часть пути мы проведём в более приличных условиях. Ну, а до этого нам надо было закончить все дела здесь, в этом самом Томдальце. Кстати, что за варварское название, любезные мои.

Мы шли через рыночную площадь, и я видел взгляды, которые следили за нами. Нет, чтобы кто-то разглядывал нас открыто и нагло, стоял, щуря зенки и наблюдая за каждым нашим шагом. Нет, не так, дорогие мои. Люди подглядывали из-за ставень, украдкой высовывали головы из переулков. Нехорошо проявлять излишнее любопытство к инквизиторской работе, ибо в любой момент инквизитор может пригласить к себе, так ведь? По крайней мере, именно так всё это представляют себе простолюдины.

Дом доктора был каменным и добротным. Построенный из хорошего, красного, ровненько уложенного кирпича. Усадьбу окружал деревянный забор, высокий, ибо он был чуть выше моей головы. В саду росло несколько одичавших яблонек и одна вишня, усыпанная, как проказой, засохшими, маленькими вишенками.

— Прирождённый садовник этот доктор, — произнёс Смертух.

Я толкнул деревянную калитку, и мы вошли в сад. Из покосившейся конуры выскочила собака с ощетинившейся, в колтунах шерстью. Она даже не залаяла и не зарычала, только сразу бросилась на нас. Не успел я ничего сделать, а уже услышал тихое скуление, и стрела попала зверю прямо в грудь. Пёс перевернулся в воздухе и свалился на землю мёртвым, с оперённым болтом, торчащим в грязной шерсти.

— Хорошая работа, сынок, — сказал я.

Мы поднялись на крыльцо по деревянным, отполированным временем и подошвами сапог ступенькам. Я сильно постучал в дверь. Раз, второй, потом третий.

— Ну что ж, Смертух… — сказал я, но не успел закончить, как изнутри мы услышали шарканье, а потом голос, который звучал так, будто кто-то водил напильником по стеклу.

— Кого черти носят?

— Открывай, приятель, — сказал я. — Именем Святой Службы.

За дверью воцарилась тишина. Долгая тишина.

— Смертух, — произнёс я спокойно. — Всё-таки тебе придётся…

— Уже открываю, — сказал голос изнутри. — Хотя не знаю, чего может хотеть от меня Святая Служба.

Мы услышали скрежет отодвигаемого засова. Одного, второго, потом третьего. И после этого ещё щёлкнул ключ, поворачиваемый в замке.

— Твердыня, а? — съязвил Смертух.

Двери приоткрылись, и я увидел мужчину с худым, заросшим седоватой щетиной лицом. У него были чёрные, быстрые глаза.

— Дайте-ка я присмотрюсь… Да-а, я видел вас, магистр инквизитор, на рынке. — Мы услышали бряканье снимаемой цепочки, и двери открылись шире. — Прошу, входите.

Изнутри шибануло зловонием… Причём, не обычным зловонием замухрышки, нестиранной одежды, немытых тел или испорченных продуктов, какого можно было ожидать. О, нет, мои дорогие, это было другое зловоние. В этом доме варили травы, сжигали серу, плавили свинец. Наш доктор занимался, видимо, и медициной, и алхимией. Впрочем, это часто шло в паре, и Церковь не видела в этом ничего плохого. До поры, ясное дело.

— Пожалуйста, пожалуйста… — Доктор вдруг увидел лицо Смертуха, и голос застрял у него в горле.

Мы вошли в переднюю, а потом в большую, захламлённую комнату. Центральное место занимал огромный стол, а на нём громоздились реторты, бутылки, склянки, а также баночки и котелки. Над двумя горелками, одной большой, а другой маленькой, что-то висело в котлах и булькало, оттуда доносился удушливый запах. Я увидел несколько разбросанных книг, в углу комнаты большой стопкой лежали другие. В клетке сидела перепуганная крыса с маленькими блестящими глазками, а на краю стола лежала искусно препарированная голова лисы. В тёмном углу щерило зубы набитое чучело волчонка. Я подошёл ближе и увидел, что чучельник был настоящим мастером своего дела. Щенок выглядел как живой, даже лимонно желтые, стеклянные глаза, казалось, горят смертельным блеском.

— Прекрасная работа, — сказал я.

— Очень приятно, — кашлянул хозяин. — Разрешите, магистр, представлюсь. Я Йоахим Гунд[75], доктор медицины университета в Хез-хезроне и натуралист.

— Что привело учёного в такой городок? — вежливо спросил я.

— Позвольте, господа, — он кашлянул снова, — в другое помещение. Я не привык к гостям, потому здесь всё так выглядит…

— Я видывал и худшие вещи, — ответил я, а Смертух рассмеялся.

— Да, да. — Доктор явно побледнел, хотя и имел землистую кожу.

Комнатка, в которую он нас провёл, была тоже несказанно захламлённой, но, по крайней мере, в ней не воняло так сильно, как в большем помещении. Смертух и близнецы уселись на большом, обитом латунью сундуке, я развалился в потрёпанном кресле, а доктор примостился на табурете. Он выглядел как худая, заморенная голодом птица, которая вот-вот сорвётся в полёт.

— Чем могу вам служить, уважаемый магистр? — спросил он. — Может наливочки?

— Спасибо, — отказался я. — Легко, наверное, догадаться, что кончина Дитриха Гольца, Бальбуса Брукдоффа и Петера Глабера — я хорошо запомнил имена, правда? — вызвала тревогу Святой Службы. Рад бы узнать, что человек учёный, как вы, думает об этих случаях?

— Ха! — Он потёр руки, хотя в помещении было тепло.

— Я с самого начала говорил, что Лоретта невиновна, но никто и слушать не хотел…

— Кому говорили? — заговорил невнятно Смертух, ибо как раз отгрызал себе ноготь.

— А-а… кому? — явно смешался доктор. — Так, вообще говорил. Это всё человеческая глупость. Байки. Вымыслы. Фантасмагории. — Он посмотрел на меня, как бы желая удостовериться, понимаю ли я последнее слово.

Я понял.

— Иными словами, ничего не случилось? — мягко улыбнулся я.

— Не то, чтобы ничего, ибо умерли. Но от естественных причин, магистр! Петер давно страдал от кашля и харкал кровью, Дитриху я не раз ставил пиявки, а Балбус обжирался до бесчувствия, а ведь у него были проблемы со стулом. Они вели плохой образ жизни, магистр. Нездоровый.

— Да-а, — покачал я головой. — А белые, толстые черви?

— Черви, — он выплюнул это слово, будто оно было неприличным. — Чего только людишки не придумают?

— Например, ваш брат, бургомистр, — намекнул я.

— Ну да, — нехотя признал он. — Но я в это не верю.

— Не верите, — повторил я, — ну что же… Вы позволите, мы осмотримся немного?

— Осмотритесь? — Он снова побледнел. — Я не знаю, имеете ли…

— Имеем, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Поверьте, имеем полное.

— Что ж. — Он в очередной раз потёр руки. Я заметил, что пальцы его покрыты синими и белыми пигментными пятнами. — Раз так…

— Раз так, то так, — улыбнулся я одними губами и встал. — Посмотрим сначала чердак и подвал.

— На чердаке только пыль, паутина и крысы, — быстро произнёс доктор. — Поверьте мне, вы лишь испачкаетесь и намучаетесь…

— Показывай этот чердак, — рявкнул Смертух.

— Нет, Смертух, спокойно, — сказал я. — Раз доктор говорит, что чердак такой неуютный, мы спустимся в подвал.

— В-вв подвал? — стал заикаться Йоахим Гунд.

— Почему нет? А, впрочем, — я сделал вид, что задумался. — Вы, доктор, покажете моим помощникам подвал, а я в это время осмотрюсь во дворе.

Я знал, что мы ничего не найдём ни в подвале, ни на чердаке. Доктор Гунд сознательно заводил нас в маленькую ловушку. Его беспокойство выглядело очень натуральным, но дал бы голову на отсечение, он лишь притворялся. Конечно, он был обеспокоен нашим визитом, но рассчитывал, что мы устанем, обыскивая подвал и чердак, и оставим его, наконец, в покое. В конце концов, он мог ожидать, что инквизиция, рано или поздно, посетит дом врача, чудака и алхимика. И всего этого он скрывать от нас не собирался. Реторт, опытов, экспериментов. Посмотрите, у меня ничего нет, что стоило бы утаивать, — казалось, он говорил. Очень хитро, любезные мои, но я чувствовал во всём этом фальшь.

Я вышел наружу и осмотрелся. Мёртвый пёс лежал на полпути к калитке, как мы его и оставили. Я направился на задний двор. Открыл дверку и заглянул в чулан, где лежали аккуратненько сложенные сосновые дрова и дубовые чурбаны с облезающей корой. У стены стояли вилы, грабли с выломанным средним зубом и заступ с лопатой, испачканной засохшей грязью. Ничего интересного.

В тени развесистого каштана я увидел аккуратно облицованный камнем колодец. Я поднял деревянную крышку и заглянул внутрь. В восьми, девяти футах подо мной блестело зеркальце воды. Я уже видывал тайники, размещённые под поверхностью воды в колодце, но мне не казалось, что у уважаемого доктора были силы и желание принимать ледяные ванны. Не говоря уже о том, что на гладкой стенке облицовки не было никаких скоб или креплений, что помогали бы при подъёме и спуске. Тогда где скрывалась пещера колдуна? Ха! Вот хороший вопрос. Неужели я всё-таки ошибался, и Йоахим Гунд не был таким хитрым, каким выглядел, и занимался чёрным делом в подвале либо на чердаке?

Я медленно пошёл вдоль деревянной ограды, а потом пересёк сад вдоль и поперёк, да наискосок. Ничего необычного. Заброшенный и весь в сорняках цветник, маленькие, сгнившие яблочки, коричневеющие в некошеной траве, несколько кротовин, пара десятков горстей лопнувших каштанов. Прогуливаясь, я внимательно смотрел под ноги, но повсюду победоносно буйствовали трава и сорняки. Я искал какой-нибудь след. Например, крышку, присыпанную землёй и заложенную вырезанным куском дёрна. Но не было ничего. Что ж, значит пришло время молитвы. Я преклонил колени под деревом и постарался освободить мысли. Я вслушивался в лёгкий шум ветра, который веял возле меня и сквозь меня.

— Отче наш, — начал я, — сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя как на небе, так и на земле.

Я закрыл глаза и мало-помалу чувствовал, как на меня нисходит Сила. Несмотря на зажмуренные веки, я начинал видеть. Ветки деревьев смутно виднелись среди каких-то зелёных и жёлтых проблесков.

— Хлеб наш насущный дай нам на сей день; и дай нам также силы, дабы не прощали мы должникам нашим.

Взрывы красного цвета охватили почти всё, но за ними я уже видел очертания крыши дома и зелень травы. Вся картинка мигала, дёргалась и менялась, но я знал, что должен выдержать. Несмотря на то, что, как обычно, появилась сестра молитвы — боль. Ударила неожиданно, вместе с красной волной. Так, будто приплыла на галере с багряными парусами. Я чуть не прервал молитвы и не открыл глаза.

— И позволь нам дать отпор искушению, а зло пусть пресмыкается в прахе у ног наших. Аминь[76].

Боль поселилась надолго, но я старался о ней не думать. Я также старался не концентрировать взгляда на образах, появляющихся из проблесков. Я хорошо знал, что если всмотрюсь в какой-то элемент, фрагмент этой реальности-нереальности, то чем сильнее буду пытаться его разглядеть, тем быстрее он развеется и исчезнет. Образы проплывали сквозь меня, а я продолжал молиться, и временами видел себя самого, как бы смотрел сверху на чёрную, коленопреклоненную фигуру, пульсирующую багрянцем боли.

— Отче наш, — я начал вновь, хотя молитва не приносила облегчения, а только усиливала боль.

Но всё же мне казалось, что я уже плыву где-то среди красок и образов, окутанный ярким, жёлтым блеском.

Мне пришлось семикратно повторить молитву, пока я через закрытые глаза не разглядел явственно сад и дом. Они не были такими, какими я их запомнил до этого. Дом пульсировал мраком, казалось, приближаясь и отдаляясь. Сад светился безумной, болезненной зеленью. Я ясно видел прицепившиеся к веточкам дерева засохшие вишни, которые теперь казались бурыми уродцами с челюстями, полными зубов в виде игл. Я видел кружащихся вокруг этого дома существ, которых невозможно описать словами. Создания без чётких форм и красок, парящие над землёй и лениво плывущие по воздуху. Один их вид будил страх, пересилить который позволяла мне лишь молитва. Я молился, и казалось мне, что я уже целиком слеплен из одной боли. Но если бы я прервал литанию[77] именно в этот момент, кто знает, не оказался бы в поле зрения бесформенных монстров. А сама мысль, что кто-нибудь из них мог бы посмотреть в мою сторону, вызывала у меня пароксизм ужаса.

Теперь я уже мог спокойно осматриваться. Мало того, я мог, ухватившись за башенку на крыше, вращать дом то влево, то вправо, чтобы заглянуть во все его закутки. И почти сразу я увидел место, которое должен был увидеть. Пульсирующая голубым иллюзия. Это была стена в чулане для дров. Созданная с помощью настолько сильного заклятия, что кирпичи были не просто видны, но их можно было почувствовать пальцами, и даже пораниться об их шершавую поверхность. Эту стену можно было сколь угодно простукивать и прослушивать. Звучала бы как обычная, цельная, кирпичная стена. Ибо звук в этом случае тоже был бы иллюзией. Я бережно высмотрел голубовато-серебряные нити, удерживающие иллюзорную стену, и мало-помалу их оборвал, одну за другой. Пульсирующий голубой цвет постепенно бледнел, серел, и, наконец, погас. Я знал, что в этот самый момент стена из добротного, красного кирпича просто исчезла. Растворилась в воздухе.

Я открыл глаза и осел с колен на землю. Почувствовал щеками мокрое, холодное прикосновение травы. Я съёжился, подтягивая ноги под самый подбородок. Я был счастлив, что у меня всё перестало болеть, но вместе с тем я совсем не хотел вставать.

— Мордимер, — услышал я над собой. — Мордимер…

Я сжался ещё сильнее, но тогда этот кто-то, а по запаху я узнал Смертуха, крепко тряхнул меня за плечо.

— Мордимер? Ты молился?

Я почувствовал на губах холодное прикосновение металла, а Смертух силой раздвинул мне челюсти. Крепкая сливовица с резким ароматом и вкусом влилась мне в рот. И в горло. Я закашлялся. Смертух придержал меня и продолжал лить водку. Я передёрнулся, отвернул голову, и меня вырвало.

— Меч Госпо… Хочешь меня… убить? — я запнулся, и меня вырвало ещё раз.

Я протянул к нему руки.

— Дай, — сказал я, и он налил горилки мне в ладони. Я закрыл глаза и плеснул себе в лицо сливовицей.

— Лучше. — Я попытался встать, но меня качнуло, и Смертух был вынужден меня подхватить.

Я опёрся о пень дерева. Чувствовал, что весь дрожу, будто проснулся в леденящем помещении после сильно пьяной ночи. У меня ничего не болело, но мне казалось, что каждая часть моего тела распадается на кусочки.

— Смертух. Спасибо.

Он покачал головой.

— Что я должен делать, Мордимер? — спросил он.

— Арестуй… те его, — сказал я. — Мне надо здесь остаться… на минуту.

У меня не было сил, чтобы говорить дальше, а было много чего сказать. К счастью, Смертух сам знал, что должен делать.

— Колодки, так? Кляп? Охрана на всю ночь? Отвезём его в Хез, да?

— Да, — ответил я. — Иди уже…

Похоже, я заснул, ибо, когда очнулся, была уже ночь, а мои плащ и волосы были мокрыми от росы. Я посмотрел на луну, которая сияла сильным, серебряным блеском, и встал. Глубоко вздохнул.

— Ещё один такой колдун и будут тебя сгребать лопатой, бедный Мордимер, — сказал я сам себе.

Дом Йоахима Гунда стоял тёмный и пустой. Я повлёк себя в сторону дровяного чулана. Короткий сон всё-таки принёс отдохновение, ибо, по крайней мере, шаги я делал по прямой, хотя у меня всё ещё кружилась голова. Я заглянул в чулан и увидел, что за ровно сложенными дубовыми чурбанами нет уже кирпичной стены, лишь находится деревянный простенок с маленькой, поворотной дверцей.

Не торопясь, я перенёс чурбаны и расчистил себе путь. Я толкнул дверцу. За ней находилась уютно устроенная комнатка. Стояли в ней обитое дамастом[78] кресло и бюро красного дерева, а также круглый столик. На массивных полках лежали переплетённые в кожу книги, пол покрывал ковёр с толстым ворсом. И всё смотрелось бы и правда мило, если бы не то, что на ковре была выткана пентаграмма. Я снял с полки первую с краю книгу. Толстая, телячья кожа и блестящие золотом буквы названия.

— Демонология, — прочитал я вслух. Снял второй том.

— Путь сатаны. — В этот раз буквы блестели серебром, а переплёт был старым и потерявшим блеск.

— Прекрасное собрание, — сказал я вновь сам себе. Остальные книги были того же рода. Большинство толковало о колдовстве, наложении чар и призывании демонов. Одна была посвящена астрологии, другая — лечебным микстурам и ядам, я также нашёл том, раскрывающий секреты анатомии. Впрочем, он был не запрещён. Но часть книг уже много или даже много десятков лет находилась в церковном индексе[79], а остальные туда никогда не попадали, ибо Церковь и не собиралась официально признавать, что таковые существуют. Разумеется, мы, инквизиторы, должны были о них знать, но от простых людей эти секреты тщательно скрывали. Каким образом Гунд стал обладателем этого необыкновенного и просто-таки бесценного собрания? Вот в чём вопрос, ответ на который мы получим в Хезе. Дело было слишком важным, чтобы я занимался им на месте, а Йоахим Гунд был слишком опасным человеком, чтобы позволить ему умереть без полной исповеди.

Я сел в кресло и задумался. Вот как сплетаются судьбы людские. Случайное посещение захудалого городишка, случайная встреча с толпой, ведущей колдунью, моё желание разобраться в деле. Может не случайное, но я знал, что не каждый инквизитор морочил бы себе голову следствием. И среди нас были чёрные овцы… Ведь если бы мы прибыли днём позже, от Лоретты бы остался лишь размокший от дождя пепел вокруг металлического столба в центре рыночной площади. Если бы мы прибыли днем раньше, то проехали бы через город, задержавшись в корчме может всего лишь на одну ночь, и тогда весь спектакль скрыли бы от наших глаз и сделали бы дело после нашего отъезда.

Однако мы свалились в Томдальц именно в ту минуту, когда должны были свалиться. И обнаружили кучу дерьма, любезные мои. Кто ж теперь может сказать, что Ангелы не бдят, чтобы направлять пути наши?

Я медленно листал книги. Для человека неподготовленного лишь один взгляд на их содержание мог стать гибельным. Ибо, как отречься от власти? Как отказаться от власти над человеческой жизнью, над чувствами? Ха! Хороший вопрос. Думаете, любезные мои, инквизиторов порой не искушало желание воспользоваться запретными знаниями? Ох, искушало, и ещё как. А некоторые, к своему несчастью, поддавались этому искушению. Временами даже из чистых побуждений, но чёрную магию нельзя использовать в добрых целях. Только не каждый это понимал, несмотря на годы обучения и советы мудрых наставников. Инквизиция в таких случаях (редких, скажем честно) не выносила сор из избы. Не думаете же вы, что инквизитор мог сгореть на костре к радости черни? Его просто забирали в одно из наших секретных, уединённых мест, где работали вернейшие из верных, довереннейшие из доверенных. И там, в чувстве любви и сочувствия, с ним беседовали так долго, пока он не признавался во всех грехах и не открывал, как он дошёл до того, что свернул с пути закона на путь порока. И когда у него уже не оставалось ни одной собственной мысли, ему позволяли умереть смертью, полной очищающей боли.

Наконец я нашёл рецепт, который искал и который с таким успехом использовал доктор Гунд. Процесс наложения чар «белых червей» был сложным, а сам рецепт запутанным и не до конца ясным. Ничего страшного. Доктор расскажет подробно, как он провёл эксперимент. Скажу вам по секрету, любезные мои, мы не только находим колдовские книги. Малые мира сего[80] думают, что мы их ещё и уничтожаем. Ничего более ошибочного. На кострах горят подделки либо экземпляры произведений, копии которых у нас уже есть. Ибо в самой охраняемой библиотеке Инквизиции они все есть — все запрещённые произведения. О воскрешении мёртвых и призывании демонов, заклятиях и чарах, о богохульных молитвах, о соблазнах и ядах. Там, за толстыми стенами одного из монастырей, стоят ряд за рядом книги, заботливо сберегаемые старыми библиотекарями. Каждый инквизитор в конце обучения имеет право войти в библиотеку. Чтобы увидеть мощь зла и первый раз в жизни помериться с его безмерностью.

Скажу больше. Инквизиторы не останавливаются на знаниях, почерпнутых из отступнических, еретических и демонических книг. После допросов обвиняемых мы пишем собственные комментарии и объясняем некоторые из наиболее сложных рецептур. Якобы часть из них даже проверяется на практике. Якобы существует в Инквизиции специальная, секретная группа инквизиторов, которые испытывают каждый из рецептов. Якобы — ибо об этом не говорится, об этом мы не должны даже думать.

Я вздохнул. Пришло время покинуть милый домик доктора Гунда. Оставались дела характера, скажем, организационного. Я знал, что следует отказаться от дальнейшей поездки и вернуться в Хез. С багажом в виде колдуна и его собрания книг, а это означало, что бургомистр должен будет предоставить, как минимум, двух вьючных лошадей. Что ж, наверняка, он может себе это позволить… Если только напуганный поимкой брата не смоется из городка. Может его тоже следовало доставить в епископский суд? Или я должен провести первый допрос ещё на месте? Вот только, видите ли, не слишком это удобно — везти несколько десятков миль человека, которого уже допросили. А я не хотел, чтобы он мне умер по дороге. В конце концов, я осмеливаюсь считать себя профессионалом…

Я встал, закрыл поворотную дверцу, потом и чулан. Я побрёл в городок, а была уже ночь, и вновь начал моросить дождик. Я решил, что сначала загляну в арестантскую. Наверху, у стола сидел Смертух, потягивал что-то из металлического кубка и с весьма серьёзной миной практиковался в тасовании карт. При виде меня он вскочил на ноги.

— Мордимер! Как себя чувствуешь? — Он посмотрел на моё лицо. — О-у, — добавил.

— Именно, — сказал я. — Именно так я себя чувствую. Где доктор?

— Внизу. Второй приглядывает за ним.

— Хорошо. Двигай в дом доктора и сторожи у дровяного чулана. И храни тебя Бог сдвинуться оттуда на шаг. Понимаешь? Не в доме, внутри, только в чулане!

— Хорошо, хорошо, Мордимер, понимаю. Ты что-то нашёл?

Я посмотрел на него таким взглядом, что он, уже ничего не говоря, вскочил и двинулся в сторону выхода. Я сгрёб со стола ключи к арестантской и отпер дверь.

— Кто здесь? — Услышал я бдительный и трезвый голос Второго.

— Меч Господа, близнец, не пристрели меня!

Я спустился по лестнице. Хотя доктор Гунд не был зажат в колодках, поскольку, видимо, в городе их не нашли (Кстати, ну что за город? Колодок в нём не нашлось!), но лежал нагим и растянутым на столе, приготовленным ранее с мыслью о допросе Лоретты. У колдуна во рту был кляп, а кисти рук и ступни были крепко приторочены к металлическим креплениям. Близнец даже наложил ему петлю на шею, чтобы тот не мог двигать головой. Кроме того, мои ребята полностью обрили тело докторишки и сделали это не слишком нежно, поскольку внизу живота, на голове и в подмышках доктор был в ранах от тупой бритвы и синих кровоподтёках. Правда, я не верил, что дьявол мог скрываться в волосах допрашиваемого и оттуда давать ему полезные советы, но предрассудок был настолько силён, что я не собирался с ним бороться или кого-нибудь бранить.

— Ну, у тебя и вид, Мордимер. — Близнец посмотрел на меня с явным, хотя и неожиданным сочувствием.

— А, перестань, — пробормотал я и посмотрел в лицо Гунда.

Он смотрел на меня вытаращенными и полными боли глазами, ибо никто не озаботился ослабить узлы на нём. Поэтому я сделал это сам. Не из ложно понимаемого милосердия. Просто мне от него будет больше пользы, если он сможет ходить самостоятельно. В конце концов, нас ждала долгая дорога в Хез.

— Иду спать, — сказал я. — А ты сиди здесь. — Второй скривился, услышав мои слова, но ничего не сказал. — Ты куда дел брата?

— Вроде спит, зараза! Сказал, что устал от поисков…

— Я ему устану! — ответил я, но только махнул рукой.

Я ещё раз посмотрел на Гунда, разложенного на столе. Голый и худой, с выступающими рёбрами, со съёжившимся естеством и порезами от тупой бритвы он не выглядел могучим колдуном. А если не смотреть, был им.

***

Меня разбудил равномерный стук дождя о ставни. Что ж, недолго продолжалась хорошая погода. Конечно, костёр можно сложить да разжечь и во время ливня, но поверьте мне, самое красивое зрелище открывается летним, безоблачным вечером, когда красный цвет пламени взаимодополняет красный цвет заходящего солнца. Но здесь — в Томдальце — мы и так не намеревались разжигать костёр.

Я открыл ставни. Рыночная площадь снова напоминала лужу. Две исхудавшие свиньи слонялись в её центре, а одна тёрлась боком о металлический столб.

— Что за дыра, — проворчал я про себя и вышел в коридор позвать корчмаря.

Мы никуда не спешили, поэтому я велел приготовить кадку с горячей водой, щёлок и берёзовый веник. И солидный завтрак. После молитвы у меня всегда зверский аппетит, и сейчас я тоже чувствовал, что съел бы коня с копытами. Я купался до позднего утра, лишь время от времени вызывая прислужную девку, чтобы добавила горячей воды. И так я себе лежал в деревянной кадке, наполненной кипятком, уминал из глиняной миски кашу с кабанятиной и запивал холодным пивом. Ох, мне было хорошо, любезные мои, но я знал, что это лишь краткий миг отдохновения среди трудов праведных слуги Божьего.

Наконец я вышел после купания, велел Первому, чтобы сменил брата, сторожившего в темнице, а сам решил навестить бургомистра. Правда, как он, так и пробощ пытались добиться меня предыдущим днём, но я строго-настрого запретил корчмарю кого-либо пускать на второй этаж. И, как видно, он справился хорошо.

Бургомистра и настоятеля мне не пришлось долго искать. Они сидели в зале с кувшином пива и не выглядели довольными жизнью.

— Приветствую, господа, — сказал я, приглаживая ещё мокрые волосы. — Что вас привело в такую рань?

— М-мой бра-а… — начал бургомистр.

— Надеюсь, у вас были веские причины, чтобы заключить под стражу уважаемого гражданина нашего города, магистр инквизитор, — тихо сказал настоятель.

В этот раз его глаза были опущены, он смотрел в стол и говорил со смирением. И он был прав. В конце концов, передние зубы он уже потерял.

— Доктор Гунд едет вместе со мной в Хез-хезрон, где будет подвергнут полному дознанию…

Бургомистр глухо охнул и осел на стул.

— К вашему сведению скажу лишь одно: он обвиняется в практиковании чёрной магии, обладании запрещёнными книгами, тройном убийстве и ереси. Ты, настоятель, тоже приготовься в дорогу. Ты должен предстать через тридцать дней, начиная с сегодня, перед Его Преосвященством епископом. Будешь подвергнут допросу, имеющему цель выяснить, как могло случиться, что под твоим носом практиковал колдун. А ты. — Я подошёл к нему так близко, что мог дотронуться до него. — Обвинил невиновную женщину.

Он отшатнулся на шаг и сбил стул.

— Я-я н-не знал, — он стал заикаться, — живым Богом, господин инквизитор…

— Тише! — приказал я. — Ты ещё ни в чём не обвинён.

— Бургомистр, — сказал я после паузы. — Вот отчёт о расходах, которые должна покрыть городская казна.

Я подал ему лист бумаги, который ещё вчерашней ночью заботливо заполнил цифрами.

Бургомистр равнодушно взял документ, но когда на него посмотрел, побледнел.

— Эт-то н-невоз-змож…

— Возможно, возможно, — сказал я. — Всё согласно закону и традиции. Мне также понадобятся три вьючных лошади. Только никаких там хромых, измождённых кляч, договорились?

— До-до…

— Вот и ладненько. Распоряжением Святой Службы тебе нельзя покидать Томдальц, — добавил я. — Нарушение этого распоряжения приравнивается к признанию в соучастии в преступлениях колдуна.

Если это возможно, то он побледнел ещё больше.

— Это всё, — сказал я. — Выплата и кони должны быть готовы к завтрашнему утру. С рассветом мы выезжаем.

— Это огромная сумма, магистр инквизитор, — вновь тихо произнёс настоятель.

— У вас есть право обжаловать моё решение у Его Преосвященства епископа, — сказал я равнодушным тоном. — Ты, настоятель, явишься туда через месяц, поэтому у тебя будет возможность обсудить этот вопрос.

Я вышел из корчмы, раздумывая, посетит ли настоятель прихода святого Себастьяна в Томдальце наш прекрасный Хез-хезрон. Если он этого не сделает, на тридцатый день епископ выпишет ордер на его арест, который будет разослан во все отделы Святой Службы, в храмы, монастыри и по всем участкам Разбойной Стражи[81]. Мир станет очень маленьким для чернобородого служки, да и разговор, если до него дойдёт, сразу примет неприятный оборот.

Я послал Второго, чтобы они вместе с Смертухом запаковали все книги доктора Гунда. В принципе, я должен был это сделать сам, но что-то меня удержало от вторичного посещения его дома. Память о молитве была ещё слишком свежа и слишком сильна. Впрочем, я мог доверять ребятам. Книги не были тем, что их могло заинтересовать, хотя все они умели читать и даже немного писать. Конечно, я мог себе представить, что кому-то из них взбредёт в голову забрать ценный том с целью продажи его на чёрном рынке. Я мог себе также представить, что камень с неба упадёт мне прямо в карман. Ребята прекрасно знали, где кончаются шутки с добрым Мордимером, и где начинается работа, за плохое исполнение которой этот самый добрый Мордимер, глазом не моргнув, послал бы их на костёр.

Меня ждал ещё один визит. Честно говоря, не совсем обязательный. Но я хотел увидеть, как справилась на свободе Лоретта. И, кроме того, я считал, что мы должны на прощание сказать друг другу несколько последних слов.

***

Дверь дома Лоретты была уже целой и следует признать, она быстро обернулась с этой проблемой. Местный плотник, наверное, содрал с неё сколько влезло, хотя может уже наградой было то, что он одним из первых смог поговорить с женщиной, которую едва не сожгли на костре? В любом случае, несомненно, у него будет, о чём поболтать в корчме.

Я вежливо постучал и спокойно ждал ответа. Я услышал в передней быстрые шаги, а потом беспокойный голос.

— Кто там?

— Мордимер Маддердин, — ответил я, а поскольку не был уверен, запомнила ли она моё имя, добавил, — инквизитор.

Возможно, я выбрал не лучшее пояснение, ибо лишь услышал, как она быстро и резко втянула воздух в лёгкие. Но потом открыла дверь. На этот раз она была с собранными в высокий узел волосами и бледной, как труп.

— Вы пришли за мной, инквизитор? — спросила она.

— Можно войти?

Она отступила от порога, а потом старательно закрыла за мной дверь.

— Прошу в комнату… там не… — прервала она, — но вы сами видели.

— Ага, видел. — Я вошёл внутрь и заметил, что она уже успела частично убрать беспорядок, оставленный людьми бургомистра и любящими соседями.

— Хотите меня сжечь? — Она прислонилась спиной к стене, и я видел, как она кусает губы.

— Сжечь, дитя моё? — Я пожал плечами. — А за что бы это? Наказание за отравление совсем другое. Закон гласит, что преступника следует варить живьём в воде или масле, и у него нет права умереть, пока он внимательно не рассмотрит собственные варёные ступни. Лично я предпочитаю масло, поскольку у него температура кипения выше, что доставляет осуждённому неповторимые ощущения.

Похоже, ей стало дурно, но она ничего не сказала.

— Однако этим, Лоретта, занимаются светские суды. Городская Скамья, бургграф, иногда герцогские суды. Я инквизитор и не думаешь же ты, что я буду бегать за каждой жалкой отравительницей в Хезе и окрестностях, — я засмеялся, ибо мне самому это показалось достаточно забавным.

— Не хотите меня арестовывать? — казалось, она не понимает.

— Муж? — спросил я, — Это был муж, не правда ли? Сейчас и так бы ничего не доказали, но за одно обладание шерскеном тебя заклеймили бы железом.

— Муж, — тихо подтвердила она через минуту. — Бил меня, влезал в долги…

— Меня не интересует твоя история. — Я поднял руку. — Хотел только удостовериться. Ты отравила мужа, пользовалась свободой и щедростью поклонников, и вдруг появился Гунд. Учёный доктор с видом потрёпанной птицы. Вообще говоря, он осмелился ухаживать за тобой, или же просто поубивал этих ничтожных и несчастных сукиных сынов из ревности? Рассчитывая, что когда останешься одна, он легче завоюет твою благосклонность? Х-мм… Впрочем, я не спрашиваю тебя, ибо надеюсь, что ты не знаешь. Обо всём узнаю уже в Хезе.

Она посмотрела на меня и начала медленно расстёгивать крючки высокого ворота застёгнутого под шею камчатого кафтанчика. Много было этих крючков. Снизу была белая блузка.

— Лоретта, — сказал я мягко. — Тебе не надо покупать моё молчание или моё расположение, ибо для меня твоё дело закрыто. Я нашёл колдуна и только это сейчас важно. А ты… ты просто невиновна.

Она замерла на полпути с пальцами на блузке.

— Я пришёл, чтобы дать тебе два совета. Во-первых, очисти подвал и забудь о том, что когда-либо в нём что-то было. И если не хочешь увидеть свои ступни варёными, никогда не играй так больше, независимо от того, будет ли муж тебя бить, или же нет. Поскольку побои мужа можно как-то пережить, но не знаю никого, кто бы вышел невредимым из купели с кипящим маслом. Удачные стечения обстоятельств — от милости Господа, а Господь наш не посылает свои милости неосмотрительно. Во-вторых, подготовь перечень ущерба, который был тебе нанесён в результате несправедливого обвинения, и принеси мне на подпись завтра утром. Город выплатит тебе компенсацию, но без моей подписи дело может тянуться бесконечно.

— Почему… — Она как-то беспомощно опустила руки. — Почему вы это делаете?

Это был хороший вопрос, и я сам себе его задавал, но никак не мог найти достойного ответа. Хотя…

— Ибо служу закону, Лоретта, — ответил я, но это было только частью правды. — Так, как понимаю его своим скудным умом.

Она покивала, хотя не думаю, что поняла. Не думаю, что кто-нибудь понимал. Может только мой Ангел, ибо я иногда думал, что он такой же сумасшедший, как я сам. Впрочем, раз он до сих пор не довёл меня до погибели, должно быть, считал меня полезным орудием.

— Вы странный человек. — Она посмотрела мне прямо в глаза и снова стала расстёгивать пуговки. — Останьтесь со мной, пожалуйста. Это не плата, это…

Я подошёл ближе, а она по-прежнему смело смотрела. Мне казалось, что она даже чуть-чуть улыбается.

— Желание? — подсказал я, а Лоретта медленно кивнула и расстегнула блузку до конца.

***

Когда она проснулась, я уже не спал. Лежал навзничь, с открытыми глазами и разглядывал тёмные, деревянные балки потолка.

— Мордимееер. — Она вжалась в меня всей собой. — Знаешь, о чём я подумала?

— Знаю, — ответил я.

— Шутишь? — она прыснула коротким, обрывистым смешком.

— Ты подумала, что интересной была бы перемена в твоей жизни. И поездка. Например, в Хез-хезрон. — Я повернулся на бок и посмотрел на неё. Она действительно была поражена.

— Прекрасная была бы из нас пара, — я продолжал. — Инквизитор и отравительница.

— И что? — ответила она немного погодя холодным тоном.

— Ибо для тебя это плохо бы кончилось, — ответил я. — Можешь мне поверить.

— Ручаюсь, ты об этом пожалеешь. — Она опёрлась кулаками о мою грудь и приблизила лицо к моему лицу. — Ты пожалеешь об этом уже в первую, тоскливую, одинокую ночь по дороге в Хез.

— Ручаюсь, ты права, — согласился я. — Но независимо от этого, ответ тот же: нет.

— У тебя кто-то есть, а? Там, в Хезе? Жена? Любовница?

— Время от времени шлюшки из борделя, — буркнул я, — и не думаю, чтобы это могло в ближайшее время измениться…

Она с минуту размышляла.

— Ты ведь, пожалуй, не боишься, — сказала она, — что я прикончу тебя, как моего мужа? Ведь не в этом дело?

Я рассмеялся, ибо сама мысль, что я должен был бы её бояться, показалась мне и правда забавной.

— Ты не смогла бы меня отравить, даже если бы захотела, — возразил я. — Могу распознать на вкус или запах большинство известных в мире ядов. Это одна из вещей, которым меня учили. В конце концов, ты сама знаешь, что мы живём в опасном мире.

— Так может я тебе просто не нравлюсь, Мордимер? Я слишком старая? Слишком некрасивая? Слишком глупая? Ты стыдился бы меня в большом городе? Я ведь не хочу, чтобы ты на мне женился. Могу убирать у тебя, готовить…

— Лоретта. — Я положил ей пальцы на губы, и она замолчала. — Сказал: нет.

— Почему? — сейчас она спросила уже с настоящей злостью в голосе. — Я не заслужила хотя бы на ответ?

— Ты не поняла бы, — ответил я немного погодя. — И прекратим этот разговор.

Она внезапно повернулась на бок, её груди пролетели над моим лицом.

— Иди уже, — буркнула она. — Бери этого колдуна и езжай жечь его в Хез.

Я схватил её за плечо и развернул обратно к себе. Она сопротивлялась, а потом укусила меня за руку. Я рассмеялся, дёрнул уже сильнее, вырвал руку из её зубов и придержал её за плечи.

— У нас есть ещё немного времени, — сказал я.

— Нет! — рявкнула она. — Не хочу!

— И именно это возбуждает, — сказал я, приближая губы к её губам.

Когда мы закончили, она лежала навзничь с покрасневшими лицом и грудью. Под левым соском её кожа опухала, и уже был виден сильный след от укуса. Она тяжело дышала, и капли пота блестели на её коже.

— Мордим-мер, — прошептала она. — Что я буду без тебя делать?

Я улыбнулся, а потом встал и начал собирать разбросанную по полу одежду.

***

Перед корчмой, привязанные к забору, уже стояли три лошади, присланные бургомистром. Сам бургомистр, как обычно в компании неразлучного пробоща, стоял под навесом, перед корчмой. Снова моросил, тёплый на этот раз дождик, а небо заслоняли синие тучи.

— Господа, — произнёс я, приветствуя. — Приятно вас видеть.

Я внимательно присмотрелся к лошадям. Возможно, на их хребет погнушался бы сесть могущественный вельможа, но бедному Мордимеру вполне подойдут. Тем более, что они будут везти не нас, а наш багаж.

— Лошадками я доволен, — сказал я. — Деньги приготовили?

Бургомистр уныло кивнул и вытянул из-за пазухи пузатую мошну из козлиной шкуры. Большой была эта мошна. Я взвесил её в руке и спрятал во внутренний карман мантии.

— Не пересчитаете, магистр? — спросил настоятель.

— А зачем? — Я пожал плечами. — Верю, вы не хотите, чтобы я вернулся за недостающей суммой.

Из дверей вышел Смертух. Уже одетый по-дорожному, он с трудом тащил большой куль с собранием книг доктора Гунда.

— Что ж, — сказал я. — Сейчас только за колдуном и домой.

Смертух улыбнулся, скаля зубы.

— Три? — он посмотрел на лошадей. — Двух бы хватило, Мордимер.

Я лишь покрутил головой. Всегда говорил, что Смертух был не слишком быстрого ума.

— Идём, — приказал я.

Доктор Гунд сидел на первом этаже городской темницы. Хорошо связанный и заткнутый кляпом. Не то, чтобы я боялся его волшбы, но бережённого Бог бережёт. Брат бургомистра имел бледное лицо, подбитые глаза и окровавленный, похоже, сломанный нос.

— Ведь говорил, чтобы его не били, — скривился я. — Кто из вас?

— Жутко выл, Мордимер, — объяснил Первый. — Я уже слышать этого не мог.

— И чего ты выл? — Я посмотрел на Гунда. — Поверь мне, в Хезе навоешься на все времена.

Бургомистр сцепил между собой пальцы левой и правой рук. Священник отвёл взгляд.

— Посадите его на лошадь и привяжите верёвку к подпруге, — приказал я.

— Развязать ему руки? — спросил Первый.

— Нет, но свяжи их спереди, чтобы он мне не упал с седла. — Я посмотрел ещё раз прямо в лицо доктора.

— Мы, ведь, должны заботиться о тебе. Но как только что-то попытаешься, колдун, или я лишь заподозрю, что ты что-то пытаешься, то знай, я могу причинить тебе боль без членовредительства. Поэтому лучше наслаждайся приятной поездкой, ибо, спорим, она последняя в твоей жизни…

Бургомистр вытер глаза верхом ладони. Боже мой, как мало стойкости в людях. Он должен радоваться, что его брат получил шанс достойной смерти. Может быть, он умрёт раскаявшимся и в согласии с Богом, надеясь, что через века чистилища попадёт, наконец, в Царствие Небесное. Во всяком случае, мы, инквизиторы, сделаем всё, чтобы он осознал свои грехи и искренне, с отчаянной тоской сожалел о них. А потом принял бы пламя костра как с болью, так и с радостным восторгом.

***

— Пошлёшь сюда инквизиторов, Мордимер? — Смертух посмотрел назад, через плечо, когда мы уже выехали из городка.

— Я — нет, — ответил я. — Но кто знает, не пришлют ли их так или иначе.

Я знал, что много бы нашлось желающих устроить здесь ад допросов, пыток и костров. Не все среди нас были людьми, достойными носить мантию с серебряным крестом. Многие получали радость от обладания такой мимолётной властью над жизнью людской. Я был очень далёк от таких мыслей. Может потому, что питал непоколебимую уверенность в том, что доктор действовал в одиночку, по крайней мере, в Томдальце ему никто не помогал. Гунд не был человеком, который охотно бы делился чёрными тайнами с другими людьми. В Хезе мы выясним, откуда взялись его книги, откуда он получил знания, необходимые для использования чёрной магии. Выясним всё. Медленно, терпеливо и с безжалостной любовью. Но я не видел причины, по которой мы должны были бы карать весь город за грехи одного человека.

Возможно, я был слишком милосердным, возможно, слишком глупым. Возможно, моё мнение вообще ничего не будет значить, поскольку епископ в любом случае пошлёт моих братьев, дабы очистили Томдальц, как Бог в небесах милосердный очистил Содом и Гоморру. Но я должен был поступать так, как велела мне совесть.

Я посмотрел на доктора, который с закрытыми глазами качался в седле. Что толкает людей к злу? Что заставляет их отказываться от шанса на вечное спасение, и они решаются осквернить свои души? Я видел уже стольких грешников. Я слышал их стоны и плаксивые признания, чувствовал их боль и сожаление по утраченной жизни, вдыхал вонь их тел, шкворчащих в пламени костров. Однако, так по правде, я не смог понять, зачем они это делали. Из-за жажды власти? Из-за любви? Из-за земных благ? Это всё неверные ответы. Возможно, я однажды пойму, откуда возникает зло и уразумею, как я должен с ним бороться. А пока я мог молиться Господу, дабы благоволил просветить мой скудный ум и ниспослать мне милость понимания. Мне оставалась лишь молитва, поэтому я взял чётки и стал молиться. Когда я закончил и обернулся, уже не увидел Томдальца за нашими спинами.

***

Мы разбили лагерь в сумерках. На небольшой, лесной полянке, прямо у чахлого ручья, струящегося меж больших, обточенных временем и водой белых камней. Мы разожгли костёр и как раз пекли лук с мясом, когда Смертух поднял голову.

— Кто-то идёт, — произнёс он, прислушиваясь.

— Знаю, — ответил я и посмотрел в темноту.

Из-за завесы деревьев сначала показалась белая лошадь, а потом мы увидели женщину, которая на ней восседала.

— О! — сказал Второй. — Это, как бы, наша колдунья.

— Она не колдунья, — мягко ответил я и встал.

Белая кобыла, ведомая умелой рукой, порысила в нашу сторону. Лоретта ловко соскочила с седла. Она была одета в тёмный плащ с капюшоном и её волосы были высоко подколоты.

— Что за встреча, Мордимер, — улыбнулась она. — Что за встреча…

— Зачем за нами ехала? — спросил я.

— Я подумала, что может тебе не захочется проводить ночи в одиночестве по дороге домой, — ответила она, смело глядя мне в глаза.

Первый заржал хриплым смехом. Даже Смертух, как я видел, скривил губы в чём-то, что должно было изображать улыбку.

— Ты голодна? Если да, поужинай с нами, — сказал я.

Я глянул на Гунда. Связанный и с кляпом во рту он лежал на войлочном мешке. В конце концов, я не хотел, чтобы он заболел, простудился от лежания на земле и холодной росы. Я должен был довести его до Хеза в добром здравии и намеревался заботиться о том, чтобы так именно и произошло.

Лоретта что-то бросила мне. Я поймал и захлюпало.

— Вино, — сказала она, усаживаясь на пенёк. — Может не самое вкусное, но в такую ночь лучше, чем ничего.

Я поблагодарил её кивком и откупорил бурдюк. Глотнул. Верите или нет, но я прислушивался, не почувствую ли часом ядовитый привкус. Впрочем, распознание и нейтрализация ядов было частью моего обучения. Но нет. Вино как вино. Слегка кисловатое и действительно не лучшего сорта, но вино обычное. Без излишних добавок. Она поглядывала на меня с улыбкой, будто знала мои мысли.

Мы сидели какое-то время у огня, кушая, выпивая — молча. Смертух помешивал в огне палкой, с красно тлеющим концом, и я видел, как его взгляд время от времени обращается в сторону доктора Гунда. Я прекрасно понимал, что у него бродит в голове, но не собирался ни это разрешить, ни до этого допустить. Во-первых, доктор должен оставаться полным сил, а во-вторых, наверняка я вам уже говорил, излишнее умножение страданий не мой стиль. Мука должна иметь обоснование, иначе её причинение всего лишь грех. И потакание собственным слабостям. А слабости мы не можем себе позволить.

— Пройдёмся, Мордимер? — спросила Лоретта.

— Для тебя будет лучше, если вернёшься домой, — сказал я.

— Не хочу, — произнесла она просто.

— Раз так…

Я встал и подошёл к Смертуху. Склонился к нему.

— Отвечаешь за всё, — сказал я тихо, а он отводил глаза. — Смертух, посмотри на меня!

Он посмотрел и выглядел, как обиженный ребёнок.

— Смертух, друг. — Я коснулся его плеча. — Если с доктором что-то случится, собственноручно выпущу из тебя требуху, понимаешь? И развешу её по окрестным кустам, а ты будешь смотреть, как они сохнут под утренним солнцем.

— А что может случиться? — буркнул он недовольно.

Смертух, как злая собака. Немного опасный, немного своенравный, но подчинится сильной руке. Впрочем, может, злая собака — плохое сравнение. Ибо в одном я мог быть уверен: мне можно было не бояться за свой тыл, пока за мной был Смертух. Ну, по крайней мере, до тех пор, пока я ему нужен. Хотя, думаю, он своеобразно даже любил меня, а сам, несомненно, не смог бы объяснить, сколько во всём этом настоящего чувства, а сколько холодного расчёта и опасения.

— Ты знаешь, и я знаю, — ответил я. — Охраняй его как собственную жизнь. Да, пожалуй, это неплохое сравнение. — Я хлопнул его и поднялся.

Я обнял Лоретту за талию.

— Прогуляемся, — сказал я.

***

Мы лежали на моём, и прикрытые её плащом. В полной темноте, ибо луна и звёзды скрылись за чёрными тучами.

— Почему ты меня не хочешь, Мордимер? — спросила она.

— Не хочу? — засмеялся я. — Если то, что мы сделали три раза, должно выражать отсутствие желания, то я не знаю, что им является…

— Я не об этом. — Я не видел её лица, но по голосу понял, что она нахмурилась. — Ведь ты знаешь… Почему ты не хочешь меня забрать?

Я вздохнул. Может, чтобы не слышать подобных вопросов? Претензий? Рассказов о ежедневных заботах? Мордимер, я ждала весь вечер, а ты где-то развлекался? Мордимер, ты снова пьяный! И от тебя воняет, как из сточной канавы! Мордимер, посмотри, мне идёт это платье? Мордимер, почему мы никуда не ходим? Я не могу весь день сидеть и скучать. Мордимер, сколько можно жить на постоялом дворе? Мы не могли бы иметь дом? Мордимер, знаешь, что нас станет больше? Да-да, положи руку на живот, чувствуешь? Мордимер, не думаешь, что ты должен уделить внимание своей женщине, а не пропадать постоянно неизвестно где? — и именно так бы было, любезные мои. Кому это надо?

— Мы не подходим друг другу, Лоретта, — сказал я. — Поверь мне на слово, ибо я не хотел бы тебе это доказывать.

— Не узнаешь, пока не попробуешь. — Я почувствовал, как её ногти впиваются мне в грудь. Похоже, неосознанно, хотя я и чувствовал злость в её голосе.

— Прекрати, — ответил я. — Давай радоваться этой ночи и этой минуте, а утром послушно поедешь домой. И наверняка найдешь себе кого-нибудь, кто обеспечит тебе лучшую жизнь, чем я.

Она повернулась ко мне спиной.

— Так легко у тебя не выйдет, — сказала она с каким-то ожесточением в голосе. — Хочу, чтобы ты хотя бы попытался! Чтобы перестал бояться!

— Бояться? — Я рассмеялся. — Это неточное определение.

Но когда я думал над её словами, вглядываясь в темноту, то знал, что, скорее всего, она права. Вот только, так или иначе, ничего из этого получиться не могло.

***

Я услышал чьи-то осторожные шаги в кустах и моментально проснулся. Но глаз, однако, не открывал. Я потихоньку передвинул руку и сжал пальцы на рукояти кинжала. Но потом порыв ветра принёс в мою сторону характерный запах, и я уже знал, что это приближается никто иной, как Смертух. Я открыл глаза и осторожно вылез из-под плаща, так, чтобы не разбудить Лоретту. Солнце стояло уже высоко, но было холодно, а трава покрылась росой. Лоретта пробормотала что-то сквозь сон и повернулась на бок. Из-под плаща высунулась её нога. Стройное, округлое бедро и красиво очерченная бабка[82].

— Чего людей будишь, Смертух? — спросил я тихо и подошёл к нему. — Чего крадёшься?

— Дык, там тебя искал, — пробормотал он. — Пора уже ехать, а?

— Несомненно, пора, — ответил я и посмотрел в сторону спящей женщины.

— Оставляешь её здесь? Забираешь в Хез?

Я улыбнулся.

— Смертух… в Хез? С ума сошёл, парень? Что я там буду с ней делать?

— Уж я знаю, что бы ты делал… — Я видел, что он не может оторвать взгляда от её обнажённой ноги. Он бессознательно облизнулся.

— Может можно, а, Мордимер? — он указал на Лоретту коротким движением подбородка.

— Меч Господа! Ты совсем рехнулся?

— Я сторожил Гунда, — пробормотал он, нахмуренный. — Накормил его и отвёл в кусты, чтобы просрался. Даже пальцем его не тронул, Мордимер. Он здоров, нажрался и выспался.

— И что? В связи с этим считаешь, что тебе положена награда? — Меня позабавила его аргументация, ибо он вёл себя, как ребёнок.

Он лишь пожал плечами. Лоретта вновь двинула ногой, поскольку какой-то муравей гулял по её лодыжке. Смертух громко проглотил слюну.

— А вообще-то, знаешь что, — вдруг сказал я. — Бери её себе, если хочешь.

Он посмотрел на меня, и глаза его заблестели.

— Правда, Мордимер? Можно?

— Правда, правда, — ответил я. — Только, Смертух. — Я подошёл к нему так близенько, что резкий запах его кожи и пота забил мне ноздри. — Можешь поразвлечься, но тебе нельзя её обидеть, понимаешь?

— Эй, ну ты ж меня знаешь?

— Именно поэтому я это говорю, потому что знаю тебя, безобразник. — Я улыбнулся, но тотчас же посерьёзнел. — Не подведи меня, Смертух.

Он минуту молчал.

— Знаешь, Мордимер, — сказал он тихо. — Думаю, однажды ты меня убьёшь…

— Что такое?!

— Однажды меня… — он сдвинул брови, ибо искал подходящее слово, — занесёт. И ты меня тогда убьёшь… наверное.

— О чём ты вообще, Смертух, говоришь? — я возмутился, ибо меня не только поразили его соображения, но я задумался, а не прав ли он случаем. — Отдаю тебе красивую девку, так развлекись и не морочь себе голову глупостями. Знаешь, что ты у нас не для того, чтобы думать.

— Знаю, — ответил он. — Спасибо, Мордимер, — добавил он немного погодя.

— Да, Смертух, — я снова обернулся. — Только не забудь потом мой плащ.

— Яссссно, — промычал он, опять воззрившись на Лоретту.

Быстрым шагом я пошёл в сторону привала. Когда я был где-то на полпути, услышал жуткий женский крик.

— Нет, нет! Моооордимер!

Я приостановился на миг, но тотчас закусил губы и пошёл дальше.

— Иииисус, пожалуйста, нет! Моордимеее… — Крик внезапно оборвался, будто кто-то заткнул ей рот.

Когда я дошёл до нашей полянки, то увидел, что близнецы уже готовы в дорогу, а доктор Гунд сидит в седле своего коня.

— Ладно, ребята, едем, — сказал я.

— А что там, как бы, со Смертухом? — спросил Второй.

— Развлекается. — Я улыбнулся, хотя, не знаю почему, но мне совсем не хотелось улыбаться. Однако уже вечность прошла, и было слишком поздно возвращаться. — Догонит нас.

— С той там, как бы, колдуньей? — Неужто я услышал в голосе Второго изумление?

— А что? С дуплом? — рявкнул я. — Едем!

Около полудня нас догнал Смертух. Запыхавшийся и довольный.

— Я не забыл о плаще, — сказал, подъезжая ко мне, и вручил свёрнутую материю.

— Спасибо, — ответил я, а он широко улыбнулся и поехал к близнецам.

Я развернул плащ и увидел полоску крови. Я всматривался какое-то время в багряный след на тёмной материи, после чего перевесил плащ через седло.

Я глубоко вздохнул и крепче сжал поводья. Мне не в чем было себя винить. Я предупреждал её, что мы не подходим друг другу, говорил, чтобы она за нами не ехала, и уговаривал, чтобы вернулась домой. Но Лоретта сделала выбор и должна была за этот выбор заплатить. Я лишь надеялся, что она выжила, но не собирался возвращаться и проверять это.

— Эй, Мордимер, — крикнул Смертух. — Споём-ка?

— Почему нет? — ответил я вопросом и глубоко вздохнул.

А потом мы начали петь, чтобы скрасить себе нудную дорогу и забыть о городке Томдальц, в который мы, без всякого сомнения, никогда уже не вернёмся.

Сеятели грозы

Истреблю мудрость мудрецов, а хитрость хитрецов сведу на нет. [83]

Св. Павел

Мы заблудились. Жутко заблудились. Мы бродили с рассвета в таком густом тумане, что едва ли видели морды лошадей. Туман, как серое облако кисеи, окружал нас и обволакивал, просачивался между ветвями деревьев и кустов, укрывал лесные просеки. Но мы уже сильно опаздывали, поэтому я принял ошибочное решение ехать дальше. А следовало переждать. Разбить привал на поляне, разжечь огонь и повеселиться с бурдюком вина. Жаль. Мордимер Маддердин тоже совершает ошибки. Хоть я и являюсь лицензированным инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, но даже это не даёт мне лицензии на непогрешимость. В конце концов, все мы люди, а ошибаться — черта столь человеческая.

— И что теперь? — спросил Смертух, который ехал стремя в стремя со мной.

Из-под капюшона мантии я видел лишь резкие очертания его лица. И туман. Туман, в котором я не чувствовал даже специфического запаха — обычно опознавательного сигнала Смертуха. Голос моего спутника доносился так, будто тот был не на расстоянии вытянутой руки, а звал с другого берега реки.

— Что теперь? Что теперь? — пробормотал я раздражённый. — Ты же вроде знал, где запад…

На западе находился берег реки, и именно туда нам надо было добраться. Потом бы переждали туман и нашли брод. А сейчас один Бог знает, не проделали ли мы весь путь совсем в другом направлении. Во всяком случае, реки не было. Никто из нас не знал округи, а, впрочем, в этом адском тумане даже лучший следопыт не справился бы с определением верного направления маршрута.

Я дал зарок, что мы дадим себе отдых тотчас, как только заросли старых деревьев и кустов уступят место какому-нибудь лугу или поляне. Иначе нам оставалось лишь встать среди глуши и ждать милости посреди белой пелены. А ребятам этого не хотелось. Предпочитали уж ехать. Хоть в каком направлении, но ехать. Я не разделял их страхов, ибо ваш покорный слуга человек не суеверный, но признаю, что этот густой, влажный, бело-серый туман пробирал меня тревогой. Сама мысль о том, что я мог бы сидеть недвижно посреди него, будила какой-то безотчётный протест. А я привык прислушиваться к голосу инстинкта. Ведь он не раз и не два спасал мне жизнь. Также как не раз и не два подводил, но это совсем другая история.

Мы ехали медленно, плетясь, и я надеялся, что с нами не случится ничего плохого. В конце концов, мы бы, к примеру, и края оврага не увидели, даже если бы он возник прямо под копытами наших лошадей. А бедный Мордимер, конечно, ехал первым. За мной и Смертухом тащились на огромном, караковом[84] жеребце близнецы, которые всегда ездили на одном коне и даже имели специально приспособленное для этой цели седло.

— Может, остановимся? — предложил я вопреки себе, а туман заглушил мои слова.

Но они услышали их. И ничего не ответили. Я мог просто отдать приказ, ибо делом Смертуха и близнецов было слушаться. Но по какой-то неведомой причине, отдавать такой приказ мне всё же не хотелось.

И вдруг мой конь фыркнул, а потом затанцевал на тропинке. Я подобрал поводья и легко потрепал его по шее.

— Ну, старина, — сказал я. — Что с тобой?

Но животное не хотело идти. Испуганный мерин мотал башкой, и я видел, как его уши прижимаются к голове. Я соскочил с седла и во что-то ступил. В тело. В мёртвое тело. В мёртвое тело молодого мужчины, говоря точнее.

— Что за паскудство… — Я отдал поводья Смертуху и склонился над трупом.

Останки были обнажёнными, а тело отвратительно разодранным. Не клыками и когтями зверей, любезные мои. Кто-то неплохо покромсал этого юношу. Он выглядел как кусок мяса на бойне. Засохшая кровь, распоротый живот, почти отчленённая у самого плеча левая рука, череп, размозжённый так, что правый глаз вытек из глазницы. А в левом зрачке, мёртвом и пустом, застыл парализующий ужас.

— Иди сюда, Смертух… — приказал я.

Он наклонился рядом со мной и протяжно свистнул. Или, скорее, попытался свистнуть, поскольку у него вышло что-то вроде выдоха через рот.

— Ну, дали… — пробормотал он.

— Миленько, а? В этом проклятом тумане даже не услышим, как кто-то засадит нам меч под ребро.

Смертух присел и стал внимательно осматривать тело.

— Ну, его и колотили, Мордимер, — сказал он, крутя головой. — Глянь сюда. — Он дотронулся пальцами до ключицы мертвеца. — Его даже погрызли…

Действительно, рядом с пятнами крови и ранами, нанесёнными какими-то орудиями, я явственно разглядел следы от зубов и от куска вырванного тела. И это действительно были следы человеческих зубов.

— Снова кто-то забавляется в волколака? — спросил я. — Не-ет, — ответил я сам себе. — Тогда не использовали бы оружия.

Смертух дёрнул тело, так что соединённые до сих пор ноги раздвинулись.

— Глянь сюда, — сказал он.

Меж бёдрами мужчины зияла красная, рваная рана. Там когда-то были гениталии, теперь от них не осталось и клочка. Я видывал в жизни худшие вещи, но эта бессмысленная смерть всё же впечатляла. Бессмысленная, ибо я не видел цели в том, чтобы подобным образом расправиться с человеком и бросить тело в глуши. Тем более, что телесные повреждения выглядели так, будто их нанесли почти одновременно. Выходит, не пытки и потом смерть, а лишь сначала по-звериному дикое уничтожение живого тела, а потом надругательство над трупом.

— Забрали? — спросил я. — Его хрен?

— Скорее съели, — промычал Смертух и показал на другие следы от зубов, на этот раз видневшиеся на бёдрах и в паху. — Говорю тебе, Мордимер, это волколаки.

Слово «волколаки» быть может не слишком точное определение. Уж очень оно связано с разного рода глупостями, байками и легендами, которым люди, мыслящие рационально (такие, как ваш покорный слуга), не верят. Превращение человека в волка невозможно по причинам чисто анатомическим. Я хорошо это знаю, любезные мои, поскольку курс анатомии входил в моё обучение. Не думаете же вы, что можно исполнять симфонию человеческого тела, не обладая соответствующим образованием и подготовкой[85]?

Вот только некоторые обязательно желали в таких волков всё-таки превращаться. Поэтому носились по полям и лесам, голые или одетые лишь в звериные шкуры, и нападали на невинных как агнцы путников либо местных селян. Не раз уже такого волколака-неволколака нам случалось схватить и послать туда, где ему и место — на виселицу. Почему не на костёр? — спросите вы. Да чтобы показать, что обычной конопляной верёвки ряженому вполне достаточно, и святое пламя для этого не требуется.

— Как-то странно позаботились о его вещах, как для волколаков, — сказал я саркастичным тоном. — Думай иногда, Смертух, а?

Он лишь фыркнул и ничего не сказал, но я знал, что, в сущности, он со мной согласен.

— Чего делаем? — спросил он.

— А что нам делать? — я пожал плечами. — Едем дальше. Волкам будет чем перекусить.

Мы провели лошадей мимо трупа, и вскочили в сёдла. Едва мы успели сделать это, как увидели очередное тело. На этот раз молодой, обнажённой девушки. Её светлые сбившиеся волосы слиплись от крови, кожа лица была чуть ли не оторвана от черепа, а правая грудь изгрызена так, что вместо неё висели одни лохмотья. Я заметил, что у неё также не было пальцев на одной из рук.

— Это бессмысленно, — сказал Смертух, когда мы снова сидели на корточках у трупа. — В этом нет никакого смысла.

Мог мне этого не говорить. Но люди, любезные мои, не всегда руководствуются рассудком. Чувства и эмоции правят нашими поступками, пока мир стоит, и править будут до конца этого же мира. А здесь, видимо, чувства и эмоции подсказывали убийцам, что тела следует изувечить, а потом частично съесть. Впрочем, несомненно, дело было не в голоде, а в извращённом удовольствии от вгрызания зубами в человеческое мясо и раздирания его на клочки. Жаль, что на свете столько злых и деградировавших особей. Что ж, Господь испытывает род человеческий, но Он создал также нас — инквизиторов, которые есть стражи порядка и сеятели любви.

***

Туман прошёл. По-прежнему у земли вились сероватые клочки, и воздух был насыщен влагой, но по сравнению со вчерашним днём погоду можно было назвать прямо-таки прекрасной. По крайней мере, мы видели теперь лес и просеки между деревьями, а также солнце, пытающееся проглянуть из-за пелены тумана.

Мы сидели за завтраком, состоящим из ячменных лепёшек, мяса и вина, когда я услышал доносящийся из леса шум, будто кто-то неосторожно и в спешке продирался через кусты. Второй тоже посмотрел в ту сторону и положил арбалет на колени. Возможно, это было излишней предосторожностью, поскольку шум был вызван одним человеком или большим животным, но учитывая опыт прошедшей ночи… Лишь Смертух не среагировал и, жмуря глаза, спокойно грыз жаркое, и жир стекал у него по подбородку.

Шум приближался, пока, наконец, на поляну не вылетела женщина в разодранной одежде. Её волосы были растрёпанными, а лицо выражало безумный ужас. Когда она нас заметила, то сначала остановилась как вкопанная, а потом побежала в нашу сторону, крича и рыдая.

— Спасите, благородные господа, спасите именем Иисуса!

Она влетела в наш круг, перевернула бурдюк с вином и приземлилась в объятиях Смертуха. Но когда подняла голову, то увидела лицо моего спутника и должно быть отдала себе отчёт, что возможно попала из огня, да в полымя. И преследующая её опасность могла оказаться ничем, по сравнению с тем, перед чем оказалась лицом к лицу. Она дёрнулась назад, но Смертух крепко придержал её за талию.

— И куда это, горлиночка? — спросил он нежным голосом. — Торопишься куда-то?

Его рука уже бродила где-то в окрестностях груди девушки. И было вокруг чего ей бродить, ибо груди эти преподносили себя превосходно. По крайней мере, насколько мне удалось это оценить, глядя на её порванную кофту.

— Прекрати, Смертух, — приказал я. — Иди сюда! — Я дёрнул девушку за руку, она шлёпнулась на землю рядом со мной.

— Успокойся, — сказал я. — На! — Я поднёс бурдюк, в котором уцелели какие-то остатки, и влил вино ей в рот.

Я заметил, что женщина, пусть и с растрёпанными волосами и поцарапанным лицом, была вполне себе красивой. Не так уж и молода, но всё-таки красивая. Она присосалась к вину, опорожнила бурдюк, сплюнула, а потом отвернулась, и её вырвало. Смертух фыркнул с раздражением, а девушка вытерла губы верхом ладони и снова начала отчаянно рыдать. Я повернул её к себе и дал пощёчину. Раз, второй — сильно. Она заскулила, а потом замолчала и прижалась ко мне всем телом. Теперь она всхлипывала где-то у меня подмышкой. Первый рассмеялся.

— Мордимер заделался, значит, нянькой, — сказал он.

— Заткнись, кретин, — проворчал я и похлопал девушку по спине. — Ну, рассказывай, чадо моё, что случилось, — обратился я к ней, придавая голосу ласковый тон. — Поможем тебе всем, чем сможем.

— О, да, поможем. — Второй проделал характерное движение бёдрами.

Боже мой, — подумал я, — приходится работать со сборищем идиотов и выродков. Отчего, ах, отчего, Господь мой, ты покарал так жестоко бедного Мордимера? Почему я не могу сидеть в Хезе, потягивая винцо по корчмам и прочищая охальных девок? Нет, я должен спотыкаться на ухабах, осматривать трупы изувеченных и частично съеденных людей, утешать перепуганных барышень, да выслушивать идиотские шутки напарников по поездке. Знаю, что Бог есть само добро, но иногда мне в это трудно поверить.

— Чадо моё, — я заговорил вновь. — Пожалуйста, скажи, что тебя гнетёт?

— Вы священник, господин? — произнесла она, поднимая голову, а Первый фыркнул со смешком.

— Да-а, и окрестит тебя, значит, своей кропильницей[86], доченька, — поглумился он.

— Я не священник, — возразил я, не обращая внимания на близнеца, — а инквизитор.

— О, Боже! — воскликнула она, и в её голосе была искренняя радость. — Как это хорошо! Как хорошо! Бог меня услышал!

Я почти слышал, как Первый клацнул зубами от изумления. Ибо, видите ли, любезные мои, люди редко когда приветствуют инквизитора криками радости и нечасто показывают ему, сколь сильно они счастливы от его присутствия. Услышав, что поблизости есть инквизитор, большинство людей желает побыстрее оказаться в другом месте. Как будто не знают, что мы занимаемся лишь виновными в ереси, вероотступничестве и колдовстве, и у нас нет причин беспокоить законопослушных и богобоязненных граждан.

Они изумились, а я обеспокоился. Если простая, перепуганная женщина считает, что самым большим счастьем для неё будет повстречать инквизитора, это означает, что она увидела нечто действительно ужасное. Нечто, выбивающееся из нормы. Нечто, вызывающее страх своей противоестественностью.

— Ты скажешь мне, наконец, что случилось?

— Напали на нас… Они… Эти, эти, эти… — она запнулась, поэтому я встряхнул её.

— Кто, мечом Господа?!

— Не знаю. — Её лицо скривилось в гримасе отвращения. — Были как люди, и не как люди. Убивали… всех… грызли, отрывали мясо… — она задохнулась, а потом её снова вырвало. На этот раз совсем близко от моего сапога.

Я успокаивающе похлопал её по спине.

— Всё уже хорошо, чадо моё. Мы не дадим тебя в обиду. Кто ты?

— Живу здесь в деревне, — сказала она, всхлипывая. — Всех убили. Всех. Детей тоже.

— Кто это был? Как они выглядели?

— Как люди, — она посмотрела на меня, и в её глазах было какое-то жуткое непонимание. — И не как люди. У них были такие глаза… и так кричали… Боже мой, так кричали… Смеялись и убивали, бросались оторванными головами, вырывали кишки… — Она вновь спрятала голову у меня подмышкой.

— Проведёшь нас туда, — сказал я.

— Нет! — крикнула она, у меня аж зазвенело в ушах. Попыталась вырваться, но я её держал очень крепко.

— Спокойно, чадо моё, — сказал я. — Посмотри на меня. Ну, посмотри на меня! — приказал я резче.

Она подняла взгляд.

— Я лицензированный инквизитор епископа Хез-хезрона, — сказал я. — Меня зовут Мордимер Маддердин. Многие годы меня учили не только допрашивать людей, не только истинам нашей веры. Меня также учили сражаться. Посмотри сюда. — Я взял в руки её голову и повернул лицом в сторону Смертуха. — Это мой помощник. Солдат и убийца. Убил людей больше, чем ты могла бы сосчитать, не то, что представить…

Смертух иронично поклонился, но на его лице показалась лёгкая улыбка. Благодаря этому оно выглядело ещё страшнее, чем обычно.

— И также посмотри на них. — Я показал на близнецов. — Невелики ростом, правда? Но не найдёшь лучших по арбалетам и ножам. Это не мы боимся чудовищ и людей, чадо моё. Это чудовища и люди бегут от нас. И знаешь почему? Не только потому, что мы сильные и обученные. С нами слава и любовь нашего Господа Бога Всемогущего, а также Иисуса Христа, который, сходя в славе с креста Муки своей, мечом и огнём указал нам, как расправляться с врагами.

Не знаю, доходили ли до неё мои слова полностью, но, без всякого сомнения, они её успокаивали. В её глазах уже не было такого безумия, а черты лица разгладились.

— Как тебя зовут, дорогая моя? — спросил я. — У тебя есть какое-то имя, так ведь?

— Элисса, — сказала она, нервно моргая. — Меня зовут Элисса, господин.

— Итак, проводишь нас, Элисса, до деревни. Это ведь недалеко отсюда?

— Несколько миль, — ответила она тихо и огляделась. — Я бежала через лес…

— А сейчас спокойненько пойдём. Посажу тебя на своего коня…

Второй, слыша эти слова, фыркнул глупым смехом и похлопал себя по бёдрам, но я посмотрел на него так, что улыбка погасла на его лице. Близнец отвёл глаза и притворился, что стряхивает что-то со штанин.

— … и поедешь, как дама, хорошо?

— Хорошо, господин, — ответила она.

— Мы будем всё время рядом с тобой, и никто не причинит тебе вреда, понимаешь?

— Да, господин, — сказала она. — Но что мне делать? Что мне делать, если всех убили?

— Кто здешний правитель? — спросил я. — Кто владеет этими землями?

— Господин граф, — ответила она.

— Какой граф? — я вздохнул.

— Граф де Родимонд, — она прикусила язык, чтобы вспомнить.

Я никогда в жизни не слышал такой фамилии, но в этом не было ничего удивительного. Император в последние годы присваивал графские титулы так часто, будто доставал их из шляпы. И сейчас почти каждый владелец замка да пары деревень уже назывался графом, либо лордом, либо даже герцогом. Я сам знавал герцогов, у которых не было денег, даже чтоб купить дров на зиму, но зато они с воодушевлением рассуждали о родовых взаимосвязях и благородном происхождении, хотя дочек с удовольствием выдавали за зажиточных мещан, при условии, что те в должной мере подмазывали золотом. Итак, наверняка, де Радимонд принадлежал к людям именно такого сорта.

— Знаешь, где его замок? — спросил я.

— Отсюда день пути, — сказала она немного погодя — Надо идти вдоль реки.

— Хорошо, — ответил я. — Договоримся так, Элисса. Как только покажешь нам деревню и расскажешь о нападении, мы поедем в замок твоего господина, поскольку он должен узнать о том, что случилось на его землях. И я попрошу, чтобы он нашёл для тебя работу и крышу над головой в замке. Хорошо?

— Ох, спасибо тебе, господин, — воскликнула она с искренней радостью в голосе и прижала мою руку к губам.

Я улыбнулся, ибо люблю людей, способных выказывать благодарность. Погладил её по растрёпанным волосам.

— Тогда поехали, — приказал я и встал с места.

***

До деревни Элиссы мы добрались одним духом. Поселенье лежало у широкой части реки и было типичным для имперского пограничья — территорий не слишком безопасных, слабо заселённых, а зимой навещаемых ордами голодных волков, или, что хуже, оголодавшими медведями (если кто-то был настолько глупым, чтобы будить их от зимней спячки). Дома были крепко построены, сложены из мощных брёвен. Строители вырезали только лишь небольшие оконные проёмы и равно малые дверные проёмы. Видно было, что каждый из этих домов приспособлен к тому, чтобы жители могли без труда защититься от неожиданного налётчика. Как же это отличалось от хаток из дернины и глины, так частых в безопасных окрестностях Хеза, где зимы были мягкими, а епископская Разбойная Стража шеей карала каждого, кто был скор на изнасилования или грабежи.

Трупы лежали повсюду. У колодца и на порогах жилищ. Кто-то пытался убегать к реке и теперь лежал на мелководье, с выпученными, омываемыми волнами глазами. Кто-то другой, видимо, сопротивлялся, поскольку в его руке всё ещё была окровавленная двухлезвийная секира. Ему это ничем не помогло. Две женщины лежали, свернувшись клубком, как брошенное тряпьё, и я видел, что они до последнего пытались защитить детей. Один ребёнок был с оторванной от тела головой, другой прижался к обрубленному плечу матери, а череп ему разбили сильным ударом. Таким мощным, что череп этот был лишь кроваво-красным студнем с торчащими осколками костей и серыми сгустками растёкшегося мозга.

Я многое повидал в жизни. Видел людей, умирающих в пыточных камерах, и людей, зажариваемых на кострах, вдыхающих вонь собственного горелого жира. Видел опустошённые и сожженные деревни. Видел, как карают бунтовщиков и их семьи. Видел изнасилования и резню. Но это зрелище отличалось от всего. Потому что эта бойня не имела смысла. С женщин и мужчин не сорвали ни одежду, ни украшения. Не забрали оружия или инструментов. Я не видел следов изнасилования, допросов иль пыток. Всё указывало на то, что толпа налётчиков ворвалась в деревню и убила жителей лишь ради самого удовольствия от убийства. Им ничего не было нужно из того, что имели эти люди. Также это не было способом наказания их за какие-то провинности. Ведь бунтовщиков наказывают иным способом. Меня удивило лишь одно. Почему тела, на которые мы натолкнулись в лесу, были раздеты, а здесь все трупы оставались в одежде? А может на мужчину и женщину в лесу напали, когда они нагими предавались плотским удовольствиям? И потому мы не нашли одежду? Так или иначе, нападающие не были волколаками. Волколаки никогда не используют оружия. Их убеждённость в том, что они дикие звери, не позволила бы им воспользоваться палкой, секирой или копьём. А на телах убитых я ясно видел колотые, резаные и ушибленные раны.

— Эсса. — Девушка, едущая на моём коне, показала пальцем на женщину, чью голову разбили об облицовку колодца. — Моя подруга. — Она всхлипнула и вытерла нос рукой. — Должна была выйти замуж…

Я сошёл с коня и подал ей руку. Она, было, заколебалась, но потом соскочила. Я видел, что она старается отводить взгляд от трупов.

— Осмотрите тут всё, — приказал я парням. — И докладывайте мне о всякой странной вещи, которую заметите.

— Тут всё странное, — пробормотал Смертух.

Я толкнул дверь одного из домов и заглянул внутрь. В помещении было пусто, только на очаге лежал перевёрнутый котелок. Я кивнул Элиссе.

— Останься здесь, — приказал я. — А я осмотрюсь по деревне.

— Вы вернётесь за мной, господин? Правда? Вернётесь? — забормотала она со страхом.

— Элисса. — Я взял её за руку. — Конечно, вернусь. Тут тебе уже ничего не грозит. Сядь и жди меня.

Я вышел наружу и тщательно закрыл за собой дверь. Я не думал, чтобы нам сейчас что-либо угрожало, но девушка была единственным свидетелем преступления. И, возможно, в случае чего, опознает нападающих. И тогда придёт время Мордимера и его смиренно задаваемых вопросов. Но проясним себе один вопрос, любезные мои. Мордимер Маддердин — лицензированный инквизитор епископа Хез-хезрона — не рыцарь на белом коне, заступник угнетённых и бич преступников. Мир живёт по своим законам, один из которых гласит, что слабые всегда становятся добычей сильных. Поэтому я бы особо не беспокоился, если бы речь шла о банде мародёров или головорезов, рыскающих по деревням и собирающих отступные, либо забавляющихся с местными девками. Но здесь дело выглядело более серьёзным, и я задумался, а не замешаны ли здесь колдовство или поклонение какому-нибудь варварскому культу.

Я подошёл к Смертуху, который, присев на корточки, внимательно осматривал тело старого мужчины с раскроенным надвое черепом.

— Слышал когда-нибудь о чём-то подобном? — спросил я.

У Смертуха замечательная память. Может он не слишком умный, но способен привести дословно разговоры годичной давности, а все сплетни и слухи устроили себе в его голове уютную кладовую.

— Нет, Мордимер, — он поднял на меня взгляд, — Ни о чём, что напоминало бы эту деревню.

— Ритуальные убийства? Культ насилия и войны? Жертвенный каннибализм? — подсказал я, не слишком веря в собственные слова.

— Не подходит, Мордимер, — он покрутил головой. — Всё не так.

— Что-то нашёл? — я посмотрел на останки старого человека.

— То же самое. Избит, исколот, изрублен, потом изгрызен…

— Надругались над уже мёртвым телом, так ведь? Это тебе ничего не напоминает?

Он снова покрутил головой.

— Мне жаль, Мордимер.

Я думаю. Мне тоже было жаль. Ненавижу неразгаданные загадки, тайны и секреты. Истинное удовлетворение я чувствую лишь тогда, когда нахожу свет в конце тоннеля. И сейчас я тоже знал, что не успокоюсь, пока не узнаю, кто и зачем убил этих людей. Их жизнь или смерть для меня были не важны. Деревенщина — это всего лишь деревенщина. Добрый Господь сотворил их, дабы работали в поте и трудах, а потом умирали. Недаром Писание гласит: «… отдайте каждому, что ему положено. Кому подать — подать, кому мыто — мыто, кому повиновение — повиновение, кому честь — честь»[87]. И они именно так в течение всей жизни отдавали. А теперь, наконец, настало время им отдать саму жизнь. Ради чьей-то забавы.

Тогда что для меня было важным, если я не сострадал этим людям и не стремился стать справедливым мечом правосудия? Ну, мне было важно проверить свои силы. Как бы я в будущем мог спокойно вспоминать эти дни, зная, что я сдался и не нашёл объяснения? Что я даже не попытался найти свет, и задом, бочком отступил из таинственного тоннеля?

— А может, — Смертух задумался на минуту. — Может ты бы поговорил с ними, Мордимер?

— С кем? — не понял я его.

— Ну… с ними. — Он обвёл вокруг рукой.

— Ты, похоже, рехнулся! — Я даже не разозлился на него. — Я должен разговаривать с мёртвыми? Тебе этого хочется, Смертух? Меч Господа, зачем я с вами связался?

Я встал и отошёл от него. Конечно, я мог попробовать поговорить с мёртвыми. Их духи ещё парили здесь где-то поблизости, полные боли, гнева, печали и непонимания. Призвать эти духи было примерно так же безопасно, как войти в клетку с разъяренными львами. Впрочем, львы, самое большее, лишат тебя жизни, а месть мёртвых может быть значительно худшей. Не говоря уже о том, что некромантию запрещали святые основы нашей веры. Правда, мы, инквизиторы, имели право нарушать основы во имя высшей необходимости. Но, несомненно, такая необходимость сейчас ещё не наступила. Даже если бы я справился с духами убиенных, определённо подобные игрища не понравились бы моему Ангелу. А гнев Ангелов страшнее любого зла, которое вы способны себе представить, и любого зла, которое представить вы не способны.

И когда я отходил от Смертуха (всё больше изумляясь, что он вообще посмел что-то такое предложить), вдруг увидел трёх всадников, сопровождающих запряжённую двумя лошадьми повозку. Кавалькада надвигалась с севера.

— У нас гости! — закричал я.

Смертух и близнецы посмотрели в указанном мной направлении. Потом мы все четверо встали в центре деревни, рядом с облицованным камнем колодцем, у которого всё ещё лежал труп молодой женщины.

— У них цвета[88], — вполголоса сказал Смертух.

Действительно, трое конных явно были одеты в цвета какого-то магната. Они были в серозелёных куртках плотного сукна с малиновыми нашивками, а их кони были хорошо ухоженными, в богатой упряжи. На повозке ехало ещё трое мужчин, наверняка из дворни. Но я также заметил, что они все были хорошо вооружены — мечами и копьями. Солнце было у нас за спиной, поэтому прибывшие заметили нас позже, чем мы их. Но наше присутствие их явно обеспокоило. Они остановились и недолго совещались, а потом вновь двинулись в сторону деревни. На этот раз однако изменив порядок. На козлах сидел лишь возница, а двое других шли пешими по бокам повозки. Всадники оттянулись несколько назад.

— Убираем их? — спросил Смертух.

— А может сначала поговорим? — предложил я. — Иль ты сегодня совсем сдурел?

Смертух буркнул что-то недовольно, а близнецы рассмеялись в один голос.

На краю деревни повозка остановилась, а все шестеро мужчин подошли к нам. Я видел, что они стараются сохранять осторожность, хотя их рассмешил вид близнецов. Светлобородый, пожилой мужчина с лицом измождённого грифа, что-то сказал вполголоса, показывая на моих спутников пальцем, и все засмеялись.

Смейтесь, смейтесь, — подумал я. — Как дойдёт до дела, желание смеяться у вас пропадёт. Ибо я, любезные мои, не беру с собой близнецов по причине их внешности или светских манер. Первый и Второй не только располагают интересными способностями, которые простой человек мог бы назвать магией. Оба они убийцы. Выученные, лишённые угрызений совести и стойкие, будто прибрежные заросли.

— Вы кто, люди? — крикнул светлобородый.

— Сам доложись, — произнёс я спокойно.

— Я лейтенант Ронс из стражи господина графа де Родимонда, — ответил он, и на его бледных щеках выступил румянец. — Говори лучше, кто ты, пока я не приказал вас убить.

Смертух рассмеялся и откинул капюшон с головы. Это произвело впечатление. Это всегда производит впечатление.

— Что тут произошло? — Я обвёл вокруг рукой. — Почему эти люди погибли, и откуда ты тут взялся?

— Боже мой, приятель. — Конь лейтенанта затанцевал, пришпоренный. — Ты не слышал, что я говорю? Говори, кто ты!

— Я Мордимер Маддердин, — произнёс я, вставая с облицовки. — Лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона.

С минуту он испытующе разглядывал меня.

— Валите отсюда, — наконец произнёс он. — Инквизитор или нет, тебе здесь нечего делать.

— Нет? А может всё-таки? — холодно сказал я, ибо мне не понравился ни этот человек, ни его тон. — Твоему господину придётся ответить мне на несколько вопросов.

— Граф не водится с отребьем, — рявкнул спутник лейтенанта, молодой мужчина с гладко выбритым лицом и голубыми глазами.

— А ты что? Его куколка? — буркнул Смертух.

Юноша тронул коня и двинулся в сторону Смертуха. Я преградил ему путь.

— Мир! — воскликнул я с издёвкой. — Мир между христианами!

— Прекрати! — рявкнул лейтенант спутнику. — Раз уж хочешь, — обратился он ко мне, — можете ехать с нами. Но скажу тебе сразу, инквизитор, граф не жалует тебе подобных.

Я был рад, что он не выбрал стычку. Не знаю, решил ли он, что попытка убийства инквизитора могла бы ему сильно навредить, или же понял, что инквизитор и его товарищи не могут быть лёгкой добычей. Так или иначе, он казался человеком, поступающим рассудительно.

— Мы здесь не для того, чтобы нас любить, — ответил я с искренней улыбкой. — Мы для того, чтобы дарить людям сладкую радость признания грехов. А здесь я вижу их много. — Я снова обвёл рукой вокруг.

— Ну да, — лейтенант соскочил с седла. — Грузите трупы, — приказал он слугам. — Не задавай мне вопросов, инквизитор, ибо мне нельзя на них отвечать. Но если господин граф сочтёт, что ты полезное орудие, он, возможно, поделится с тобой тем, что здесь происходит.

— Все мы орудия лишь в руках Господа, — ответил я, глядя ему прямо в глаза, а он не отвёл взгляда.

Я знал, что в имении графа буду искать ответ на один вопрос: как так получилось, что повозка, собирающая трупы, и солдаты графа прибыли в деревню через пару часов после бойни? Если от замка был день пути?

***

Во время поездки к летней резиденции графа (так называл это поместье лейтенант Ронс) ничего достойного упоминания не произошло. Спутники лейтенанта и слуги, очевидно, получили строгий запрет на разговор с нами, ибо отвечали, только если их спрашивали, да и то нехотя и невнятно. Но и я старался быть не слишком любопытным. В конце концов, так и или иначе, обо всём узнаем на месте. Пока же мы ехали в приятной компании пары десятков трупов (я заметил, что слуги собрали все тела, которые налётчики оставили в деревне), но, к счастью, путь был недолгим, а на дворе было достаточно холодно, поскольку в ином случае моё нежное обоняние могло бы испытать некоторого рода неудобство. Может я и не слишком чувствительный человек, но обыкновенно предпочитаю запах леса и луга вони разлагающихся тел. А есть люди, которым это не мешает. Как хотя бы мой дорогой Смертух, который сам обычно попахивает, будто недельный труп.

Но прежде чем мы выехали из деревни, я воспользовался временем, пока люди лейтенанта были заняты собиранием тел, и вошёл в хату, в которой оставил Элиссу. Когда она услышала шаги, то бросилась в угол и притаилась там, будто побитая собака, но сразу же успокоилась, увидев, что это я захожу внутрь. Разнообразие всегда приятно, ибо люди обычно не чувствуют облегчения и радости, видя, что я их навестил. Трудно понять, почему они страшатся инквизиторов, которые как-никак посвящают жизнь, дабы послужить спасению каждого мужчины и каждой женщины, населяющих эту юдоль печали.

— Послушай меня, чадо, — сказал я. — Послушай очень внимательно, ибо от этого может зависеть твоя жизнь.

Она смотрела на меня напряженно, неосознанно взяв своими руками мою руку и прижав её к своей груди. Я уже говорил, что ей было к чему прижимать?

— Сюда приехали люди твоего господина, и мы едем с ними в замок. Ты моя женщина, и мы выехали вместе из Хеза, понимаешь? Ты никогда прежде не была в деревне и не видела, как убивали людей, и никого из них не знала. Я ясно выражаюсь?

— Да, господин, — ответила она тихо.

— Держись рядом со мной и не отвечай, даже если тебя о чём-то спросят, понимаешь? Никуда не отходи и не давай себя втянуть в расспросы. Старайся даже не слушать, если что-нибудь будут говорить. Если кто-то тебе что-то прикажет или спросит, молчи и смотри на меня. Ясно?

— Да, господин, — повторила она. — Я ничего не понимаю, но…

Я оборвал её, подняв ладонь.

— Тебе не надо ничего понимать, — произнёс я. — Слушайся моих указаний, и может тебе удастся выжить.

Возможно, вы недоумеваете по поводу излишней сентиментальности и чувствительности вашего покорного слуги. В конце концов, какой интерес мне спасать ничего не стоящую жизнь селянки, с которой только что познакомился? Так вот, любезные мои, я слишком далёк от того, чтобы отказывать кому-то в ценности его жизни. Особенно жизни того, кто уцелел в страшной бойне, доказывая тем самым, что именно такова была воля Бога. И, помимо всего, Элисса была единственным человеком, кто видел убийц. И кто знает, может в нужное время её знание мне пригодится? А может даже спасёт мне жизнь? Признаюсь также — честно, со смирением и с некоторым смущением, — что меня очень интересовали полные и красивой формы груди Элиссы. Мне казалось, что будет совсем неплохо увидеть их колышущимися над собой и почувствовать их в своих руках. Тем более, что женщины, благодарные избавителю, находят в себе невероятно большие запасы страсти. Ох, я знаю, насколько это низкие и приземлённые мысли, но, во-первых, у меня уже несколько недель не было женщины, а, во-вторых, я всего лишь нищий духом человек. А как гласит Писание, именно для таких, как я, создано Царствие Небесное[89].

Однако, вопреки моим опасениям, лейтенант и его люди не обращали особого внимания на Элиссу. Я отдал ей свой запасной плащ, под которым скрылись деревенские одёжки, и держал её всю дорогу рядом с собой. Она была послушной девушкой и молчала всю поездку, а отвечала только тогда, когда я задавал ей вопрос. Я даже услышал, как один из слуг говорит вполголоса другому:

— Глянь, как натаскал эту свою бабёнку, — в его голосе было удивление. — А моя треплет языком по любому поводу.

Переночевали мы спокойно, хотя, конечно, я не преминул приказать парням, чтобы посменно стояли на страже. Впрочем, я заметил, что так же поступил и лейтенант Ронс, что свидетельствовало о том, что либо он хотел не терять нас из виду, либо опасался появления убийц. Хотя мне трудно было представить банду, которая бы напала на десятерых вооружённых людей. Я сам решил выспаться, но у меня есть врожденная способность необыкновенно чуткого сна, а надвигающаяся опасность действует на меня, как ушат холодной воды. Но на этот раз я спокойно продремал до рассвета, а в полдень мы увидели расположенный в излучине реки холм, на склоне которого возвышался аккуратный небольшой замок с двумя башенками.

— Вот и добрались, — произнёс лейтенант, наверное, лишь для того, чтобы что-то сказать, ибо я ведь и сам видел.

***

Граф де Родимонд был упитанным, лысеющим сорокалетним мужчиной, с выцветшими глазами навыкате. Он принял нас одетым в кожаный, запятнанный фартук, а на его пальцах я заметил жёлтые следы от кислоты. Кабинет, в который мы вошли, оказался одной из лучше всех оборудованных алхимических лабораторий, которые мне пришлось видеть. На столах стояли большие горелки, реторты, котлы и змеевики. На полках толпились сотни баночек и бутылочек из керамики, глины или коричневого стекла. Из ниши рядом долетал запах трав, и я там увидел сотни сушащихся растений. Кроме этого, как в каждой уважающей себя алхимической лаборатории, тут было полно предметов странных и никому не нужных: выделанная голова крокодила, рог гиппопотама[90], засушенная летучая мышь с распростёртыми крыльями и оскаленными клыками, когтистая медвежья лапа и два человеческих скелета, один большой, другой маленький, да вдобавок лишённый черепа. На деревянной полке, вдоль стены, стояла пара десятков оправленных в кожу книг.

Граф суетился у столов и щипцами как раз снимал с горелки тигелёк, из которого валил жутко вонючий и едкий дым. Наверняка субстанция имела примесь серы, поскольку я крайне отчётливо чувствовал этот характерный запах.

— У меня нет времени, нет времени… — он обернулся ко мне. — Ронс, кто это, во имя Бога Отца?

— Я уже говорил, господин граф. Это инквизитор из Хеза.

— Мордимер Маддердин, к услугам господина графа, — я склонил голову, а де Родимонд окинул меня мимолётным взглядом.

— Разве я приглашал инквизитора, Ронс?

— Нет, господин граф.

— Тогда скажи ему, чтобы ехал себе.

Он махнул рукой и повернулся к тиглям.

— Позвольте, господин граф! — сказал я вежливо, но твёрдо, ибо не намеревался позволить от меня отделаться.

Лейтенант Ронс хотел потянуть меня за рукав, но я на него так посмотрел, что он убрал руку. Его глаза потемнели.

— Что? — де Родимонд не скрывал уже раздражения.

— Полагаю, господин граф всё-таки захочет поговорить со мной, а не с официальной делегацией от епископа Хез-хезрона, которая приедет сюда расследовать отправление языческих культов.

Он вздрогнул, поставил тигель на стол и отложил щипцы. Закашлялся.

— Языческих культов? — он фыркнул, но я видел, что он обеспокоен, поскольку каждый знал, что направление официальной комиссии из Инквизиции не предвещало ничего хорошего.

— Мы видели трупы, — сказал я. — Изувеченные тела жителей одной из деревень. Лейтенант привёз их в замок господина графа.

— Бандиты, — буркнул до Родимонд. — Везде полно этой голытьбы. Его Преосвященство лучше бы прислал сюда Разбойную Стражу, а не инквизитора.

Он тяжело упал в обитое выцветшей камкой кресло.

— Принеси вина, Ронс, — приказал он, — и три чаши.

— Это не бандиты, господин граф, — сказал я, будучи уверенным, что он сам об этом прекрасно знает. — Бандиты не выгрызают мясо жертв, не увечат трупы и не бросают добычу. Дома в этой деревне никто даже не ограбил, а с тел не содрали обувь, одежду или украшения.

Он посмотрел на меня исподлобья.

— Может — да, может — нет, — сказал он. — Бандиты это бандиты, и неизвестно, что им взбредёт в голову.

— Бандиты, господин граф, обычно ведут себя удивительно рационально, — произнёс я. — Поскольку живут с порока. И не убивают ради самого удовольствия от убийства. По крайней мере, не таким способом. Представляет ли себе господин граф разбойников, обгрызающих трупы? Зачем бы им это делать?

— Трупы обгрызли звери, — проворчал он, и мне было непонятно, зачем лжёт, ведь он сам не верил в свои слова.

— Прошу прощения, господин граф, но я в состоянии узнать следы человеческих челюстей и отличить их от звериных, — вежливо возразил я. — Я был бы также безмерно счастлив, если бы господин граф изволил мне объяснить, как так случилось, что солдаты господина графа появились в деревне уже через несколько часов после бойни, несмотря на то, что замок находится от деревни в дне пути.

Лейтенант Ронс должно быть слышал эти слова, поскольку как раз возвращался с подносом, на котором стоял серебряный кувшин и три широких чаши. Однако я видел, что он даже бровью не повёл.

— Налей, — приказал де Родимонд. — Вы что, хотите меня допрашивать, инквизитор? — он встал со стула. — Меня, графа де Родимонда?! Вы осмеливаетесь подвергать сомнению мои слова?

— Ищу правду, Ваша милость, — учтиво ответил я.

— Это императорское пограничье, инквизитор, — произнёс он, — и оно не подпадает под твою юрисдикцию.

— Желает ли Ваша милость объяснять это епископской миссии, которая прибудет из Хеза, или же вы предпочитаете поговорить со мной?

— Угрожаешь мне? — Я видел, что он в бешенстве. Но одновременно где-то в глубине его глаз мною читался страх.

— Никогда бы не осмелился, господин граф, угрожать представителю столь знатного рода, — сказал я. — Лишь имею честь осведомить господина графа о том, как обстоят дела.

— Знатного рода? — он фыркнул. — Вот насмешил! Спорим, раньше ты не слышал о графах де Родимонд, так ведь?

— Со смирением и сожалением признаю, что мои знания о великих аристократических родах слишком ничтожны, — я склонил голову.

— Умеет подсластить этот инквизитор, а, Ронс? — граф рассмеялся и подал мне наполненную чашу. — Не надо мне льстить, Маддердин, или как тебя там. Графский титул и наделение леном[91] мы получили, поскольку моя светлой памяти мамочка водила шашни с императорским конюшенным. Так уж в жизни бывает, инквизитор. Мой прадед был честным бондарем, дед — менее честным солдатом, отец — продажным офицером стражи, заработавшим большие рога, а я являюсь графом. Как говорят: безумцем, алхимиком и приспешником дьявола. Кем будет мой сын? — он рассмеялся, обнажая жёлтые и неровные зубы.

— Ценю людей, занимающихся алхимией, — сказал я вежливо, игнорируя его рассуждения относительно семьи, — поскольку эта наука требует больших знаний и терпения в работе. Церковь не видит в ней ничего вредного.

Это была половинчатая правда, но я не собирался объяснять графу нюансы подхода Церкви к алхимическим знаниям.

— Да-да-да, — он сделал солидный глоток. — Твоё здоровье, инквизитор. Не видит ничего вредного, пока не сожжёт. Уж это мне известно.

Я приложил чашу к губам. Вино было молодым и кислым, но мне случалось пить напитки и похуже.

— Ну и что, Ронс? — обратился к тому де Родимонд. — Скажешь ему, что происходит?

— Как пожелает господин граф, — холодно ответил офицер.

— Скажи, скажи, может он что-то посоветует. В любом случае, лучше так, чем он пришлёт своих друзей в чёрных мантиях. Сразу бы мне сожгли половину людей.

Я лишь вздохнул, поскольку непонимание действий и целей Инквизиции всегда меня расстраивало. Почему люди думают, что мы существуем, чтобы кого-нибудь сжигать? Это лишь крайняя необходимость, а не ежедневная рутина.

— Садись, инквизитор, — он указал на скамейку у стены. — И слушай, ибо это интересная история.

Лейтенант Ронс минуту обдумывал.

— Это уже третья деревня, — наконец произнёс он. — Всегда перед этим получаем письмо. На этот раз он писал, чтобы мы взяли телегу и ехали в Берёзовку.

— Так называлось поселенье, которое ты видел, — добавил граф.

— И всегда одно и то же. Изувеченные трупы и ни одного свидетеля.

— Письмо? — повторил я. — Интересно. Могу ли его увидеть?

— Почему нет? — граф дотянулся до бюро и вынул из него сложенный пополам пергамент.

Чёрной тушью кто-то написал: «Бери воз и езжай в Берёзовку. Поторопись, пока не завоняли».

— Шутник, — сказал я, внимательно приглядываясь к листку. — Это письмо человека образованного, господин граф. Каллиграфические буквы… Прошу заметить, как изящна «Б» с этим брюшком и перекладинкой, законченной росчерком.

— Великолепно, — иронично сказал граф, бросив взгляд на письмо.

— Это важный след, господин граф, — я не дал себя сбить с панталыку. — Он свидетельствует о том, что враг господина графа не обычный бандит. Бандиты не пишут изящных писем.

— И что из этого?

— Не считает ли господин граф, что это сужает круг подозреваемых? Плохой сосед?

— Нет, Маддердин, — сказал он. — Мы здесь живём спокойно. У нас большие поместья и мало рабочих рук. Похитить у кого-то людей, перекупить их, чтобы ушли с моих земель и пошли работать на кого-то другого — это я бы понял. Мы здесь ценим человеческую жизнь, инквизитор. Тут даже не вешают преступников, лишь отдают их в рабство. Ни один из моих соседей не совершил бы ничего подобного.

— Понимаю, господин граф. Значит никаких споров?

— Всегда есть споры, инквизитор, — встрял Ронс. — Но никто не осмелился бы на что-то такое.

— Осмелюсь спросить, уведомил ли господин граф префекта? Императорский двор?

— А что им до этого? — рявкнул де Родимонд. — Сдирать подати они первые, но что другое? Конечно, уведомил. Мне даже не ответили.

Я покачал головой, ибо именно этого следовало ожидать. У императора и его чиновников поважнее дел выше головы, чем заниматься проблемами провинциального графа, получившего титул в обмен на рога отца. Но пусть бы только осмелился не заплатить подати. Сразу бы ему на голову свалились прево[92] и его мытари.

— С радостью помогу вам, граф, — сказал я, — ибо, хотя я не знаю, касается ли дело ереси либо колдовства, но могу допустить, что такая вероятность есть.

— Колдовство, — фыркнул граф. — Тоже мне…

— Это лишь предположения. — Я развёл руками. — Не был бы господин граф любезен, рассказать мне всю историю с начала?

— Ронс, — де Родимонд посмотрел на лейтенанта.

— Слушаюсь, господин граф. — Офицер поставил уже пустую чашу, после чего долил вина из кувшина: сначала графу, потом мне и напоследок себе.

— Всё началось с исчезновения людей из Медведника… — начал он.

— Такие тут варварские названия, — пробурчал граф. — Медведник, Берёзовка, Моховые Горки, Грязюки, Послуштаны, Бузовая Дворня…

— Послуштаны[93]? — улыбнулся я. — Действительно, варварское. Но, как это, лейтенант: «с исчезновения»? Тел не нашли?

— Да нет, — ответил он. — Мы думали, кто-то их перекупил, как говорил господин граф, ибо здесь не хватает рабочих рук. Нужно корчевать лес, земля каменистая и неплодородная, вот местные господари и пытаются перещеголять друг друга в вольностях[94].

— Но потом поселенцев уже убивали?

— Так точно. Три раза. Три деревни. И в каждом случае приходило письмо, сообщающее, куда нам ехать за телами.

— Вы искали убийц?

— Ищи ветра в поле, — пробормотал Ронс. — Это большой лес. Болота, разливы, чаща, лабиринт пещер на юге. При желании, целую армию мог бы спрятать, а не несколько разбойников. Вот только, до сих пор даже разбойничать здесь никому не хотелось. А у меня восемь солдат и пара десятков вооружённых слуг. Будь у меня вдесятеро больше и всё равно ничего бы не сделал. И ведь мы не можем оставить замок без охраны.

— И так мне будут вырезать людей! — Граф так грохнул кулаком по столу, что перевернулся керамический горшочек, и на столешницу вытекла тёмнозелёная масса.

— Никаких требований? Ничего? — спросил я.

— Чего они могли бы от меня требовать? — спросил он с какой-то неожиданной горечью. — Уже два года задерживаю налоги. Как давно ты служишь мне задаром, Ронс?

— Почти год, господин граф.

— Вот именно. За стол и крышу над головой. Такой вот из меня граф.

— Итак, смиритесь под крепкой рукой Бога, дабы вас вознёс в свое время.[95] — ответил я ему словами Писания.

— Только интересно, когда это время придёт, — де Родимонд посмотрел на меня тусклым взглядом. — Как вы думаете, можно ли получить философский камень? Красную тинктуру?[96]

— Нет, господин граф. Думаю, что нет, — честно ответил я.

— И я так считаю, — он покачал головой. — А сколько Корнелиус золота у меня вытянул на эти опыты… Мой Бог…

— Корнелиус? — подсказал я.

— Этакий пройдоха, — неохотно пояснил Ронс. — Я предупреждал господина графа, но, конечно, я всего лишь простой человек. У меня нет образования и я не способен понять умы, что возносятся к вершинам науки, — сказал он с иронией, явно кого-то цитируя.

— Алхимик, так ведь? Господин граф приказал его повесить?

— Следовало, — невесело рассмеялся Ронс. — Почуял, откуда ветер дует, и удрал.

— Принц Хаггледорф пятнадцать лет ждал результатов работы своего алхимика, — сказал я. — Заложил половину вотчины на его изыскания. Ну, а на пятнадцатый год потерял терпение и приказал его поджарить на железном кресле[97].

— О, это мне не пришло в голову, — де Родимонд хлопнул себя руками по бёдрам. — Я хотел его всего лишь повесить.

— Когда сбежал этот Корнелиус? — спросил я.

— Полгода тому назад? — Граф посмотрел вопросительно на лейтенанта, и офицер кивнул.

— То есть, перед пропажей людей из деревни и первыми нападениями?

— И что общего между одним и другим? — де Родимонд пожал плечами.

— Письмо, господин граф, — объяснил я. — Я говорил, что его писал человек образованный. Кроме того, совершенно очевидно, что он был за что-то обижен на господина графа. Ведь это уведомление о совершенных преступлениях — чистое злорадство. Думаю, его забавляло бессилие господина графа, если позволите мне быть честным.

— Я прямо-таки представляю, как Корнелиус обгрызает трупы, — фыркнул с иронией де Родимонд. — Да, спасибо, но если так действует наша Инквизиция…

— Корнелиус — это слабый и тщедушный человек, — пояснил Ронс. — Как бы он мог перебить лесорубов, рыбаков, пастухов? Вдобавок вооружённых и знающих толк в битве? У вас разыгралось воображение, инквизитор.

— Прошу прощения, господин граф, — сказал я, склоняя голову. — Я всего лишь стараюсь охватить всё дело моим скудным умом и наверняка совершаю многочисленные ошибки.

— Опасный человек, — произнёс после минуты молчания де Родимонд, обращаясь к офицеру, — этот наш инквизитор. Действительно опасный. — Он покачал головой и посмотрел на меня. — Значит, думаешь, доктор Корнелиус замешан во всё это?

— Из-за отсутствия других предпосылок[98], смиренно признаю, что такая мысль посетила мою голову.

— Оставь ты… — буркнул он, — это раболепие. Ибо, полагаю, не за красноречие ты стал инквизитором. Ты давно уже служишь Церкви?

— Давно, господин граф.

— Приходилось заниматься подобными делишками?

— Подобными нет.

— Так что, мне можно радоваться, что буду первым, а? Новый опыт в инквизиторской работе…

— Есть ли у господина графа карты окрестностей? — спросил я, игнорируя его ехидство.

— Карты… Ещё чего… Попробуй уговори императорских картографов, чтобы сюда приехали.

— А эти деревни находятся… были, — поправился я, — далеко друг от друга?

— Два дня пути, — ответил Ронс. — Примерно.

— Если бы я захотел посетить все, как бы мне пришлось ехать? По прямой линии?

— Нет, конечно же, нет, — ответил лейтенант и надолго задумался. — Скорее, я бы сказал, что тебе пришлось бы сделать круг, инквизитор.

— Хорошо. Тогда представим себе, что у нас есть круг, — я повёл носком сапога по полу, — и на этом самом круге лежат подвергшиеся нападению деревни. Что в его центре?

Ронс и де Родимонд посмотрели друг на друга.

— Болота? — неуверенно спросил офицер. — Да, — добавил он уже решительным голосом. — Болота.

— Значит, там мы должны искать убийц, — произнёс я. — Кто-нибудь знает эти болота?

— Вы шутите? — рассмеялся Ронс. — Зачем кому-то понадобилось бы их знать?

— Бандиты должны где-то жить и иметь что съесть. Уверен, на болотах мы найдём их укрытие. Есть ли кто-то, кто может нас провести? Смолокуры[99]? Бортники[100]?

— Бортники… Гм… — задумался Ронс. — Я слышал о бортниках, живущих поблизости. Но знают ли болота, один Бог ведает.

— Вы действительно хотите нам помочь, инквизитор? — спросил де Родимонд, и в его голосе я, похоже, услышал нечто вроде неохотного уважения. — Мне даже нечего предложить вам взамен.

— А дайте мне, господин граф, несколько человек и запас еды. Не знаю, впрям ли мы найдём что-то на болотах, но знаю, что мы можем черпать великой мудрости в словах Писания. А оно гласит: «стучите, и отворят вам»[101].

— Поеду с ними, — произнёс лейтенант. — Возьму Фонтана, де Виля и нескольких солдат. Может ничего из этого не получится, но попробовать стоит.

— А ваши люди, инквизитор, — с сомнением в голосе перебил де Родимонд. — Были когда-нибудь в бою?

Я рассмеялся.

— Возможно, я не должен употреблять таких слов по отношению к моим помощникам, но это убийцы, господин граф. Одни из самых обученных, каких я видел в жизни.

Граф покивал, но я видел, что он остался не до конца уверенным.

— Не знаю, Ронс, — наконец сказал он. — Это тебе придётся рисковать головой. Не отдам тебе такого приказа, но сделаешь то, что посчитаешь нужным.

— В таком случае, еду с инквизитором, господин граф, — решил без колебаний лейтенант. — Плохо бы я себя чувствовал, зная, что чужой человек воюет за моё дело.

***

Мы подползли, елозя животами по мокрой земле, и затаились на краю кустарника. Я видел фигуры, снующие у костров. В центре стояла бочка, из которой люди черпали кувшинами или кубками, мы чувствовали запах жареного мяса, а издали доносились голоса разговоров.

— Первый, — прошептал я. — Сможете их снять?

— Ясно, Мордимер, — ответил близнец. — Всё видно как на ладони.

— Инквизитор, — я услышал голос Ронса. — А если это не они? Если убьём невиновных?

Я какое-то время думал над тем, что он сказал. Меня не особенно заботила жизнь этих людей, но я не собирался рисковать собственной, если это не должно было принести нужного эффекта. Действительно, существовала вероятность, что это были всего лишь спокойные поселенцы, желающие жить вдали от закона, податей и власти феодального хозяина. Подобное часто случалось в малозаселённых местностях. Это также могли быть беглые холопы или изгои, скрывающиеся в глуши от суровой руки правосудия, но не имеющие ничего общего с вырезанием деревень.

— Я не говорил вам этого, лейтенант, но женщина не из Хеза, — ответил я после некоторых раздумий. — Она жила в одном из поселений и видела убийц. Убедит ли вас её свидетельство?

— Вот как, — сказал он. — Хорошо. Это меня убедит.

Я толкнул близнеца и приказал ему идти за Элиссой. Я понятия не имел, сможет ли девушка на таком расстоянии узнать лица убийц. Но надеялся, что — да, поскольку время от времени некоторые из мужчин выходили на свет пламени, и их было видно очень отчётливо.

Немного погодя Первый приполз обратно, а рядом с ним неуклюже ползла Элисса. Всё её лицо было вымазано грязью, и она дрожала как осиновый лист. Я крепко обнял её рукой и прижал к себе.

— Не бойся, чадо моё, — шепнул я ей прямо в ухо и почувствовал, что в моих объятиях она перестаёт дрожать.

— Ты должна внимательно присмотреться к людям у костра. И сказать нам, те ли это, что напали на вашу деревню. Смотри внимательно и не ошибись.

— Да, господин, — шепнула она.

Она подняла голову, а я знал, что наступает опасный момент. Что будет, если она узнает убийц и начнёт кричать? Вдруг зарыдает? Побежит в панике, куда глаза глядят? Я был готов остановить её и заткнуть ей рот, если понадобится. Но Элисса лишь сильнее задрожала, и я услышал, как клацнули её зубы.

— Это они, — сказала так неразборчиво, что я её едва понял. — Они!

— Ты уверена?

— Чёрная борода. — Она впилась ногтями в мою ладонь, да так сильно, что я был уверен, что оставит на моей коже кровавые следы. — Этот чернобородый. Я видела, как он грыз… — она беззвучно расплакалась, и я поцеловал её в лоб.

— Ты храбрая женщина, Элисса, — сказал я и дал знак близнецу, чтобы он отвёл её назад к лошадям.

— Достаточно, лейтенант? — спросил я.

— Достаточно. — В сумраке я не видел его лица, лишь кивок. — Абсолютно достаточно.

К лагерю вела только одна дорога. С юга. С севера, запада и востока окружали его густые, непролазные заросли тёрна. Я знал, что там мы несомненно не пройдём, ибо если бы даже удалось преодолеть шипастый кустарник, то наверняка нас бы затянула болотная трясина.

Следовательно, нам предстояло пробиваться через открытое пространство. На наше счастье, убийцы не охраняли лагерь. Видимо, они не предполагали, что кто-либо смог бы пройти по их следу и преодолеть предательские болота. Тем не менее, в поле нашего зрения их было десяток-два, а никто не мог гарантировать, что где-то там — в темноте — не таились другие. Может часть праздновала и развлекалась, а остальные спали?

Что ж, во всяком случае, нас было девятеро, но я не знал, чего стоят люди лейтенанта Ронса, и даже он сам. Как обычно, лучше всего было рассчитывать только на себя. И во вторую очередь, на Смертуха и близнецов.

— Остаётесь здесь, — приказал я Первому и Второму, — и хорошо цельтесь.

— Готовы? — спросил я Ронса, и он в ответ кивнул.

— Тогда именем Божьим! — крикнул я и встал.

В этот момент прощебетали болты, и двое людей свалилось на землю. Один упал лицом в костёр. В лагере убийц раздались крики, вопли, оклики, а мы уже со всех ног бежали в их сторону.

Всё пошло неожиданно легко. Я опасался яростного сопротивления, ожесточения и боя не на жизнь, а на смерть. Меж тем, мы налетели на них, будто свора охотничьих собак на стреноженных косуль. Я полоснул набегающего человека мечом по груди (даже не знаю, он бежал, чтобы со мной биться, или убегал как раз в эту сторону), следующему всадил клинок в горло. А потом я лишь стоял в свете костров и смотрел, ибо поистине мне нечего было делать. Смертух и люди лейтенанта Ронса крутились как ошпаренные, и тела бандитов валились, будто снопы сжатых хлебов, если позволите мне такую избитую метафору. Но, однако, сложно было не заметить, что их сопротивление… было странным. Они беспомощно вытягивали руки навстречу клинкам, бегали с криком кругами, спотыкались о собственные ноги. В них было видно какое-то отупение, невероятная вялость движений и полное отсутствие боевого опыта. Неужели они были способны убивать лишь неготовых к нападению селян? Могли ли это быть те самые люди, что вырезали поселян и в зверином бешенстве грызли их трупы? Здесь нельзя было заметить даже следа бешенства или боевого исступления.

Немного погодя мы стояли над парой десятков трупов, и этот ошеломляюще лёгкий триумф не подготовил нас к тому, что должно было случиться через минуту. Ибо из деревянного сарая, сложенного из больших, массивных брёвен, вдруг выбежало двое людей с топорами в руках. Двое солдат лейтенанта Ронса бросилось к ним, и через миг оба уже не жили. Один из нападавших был поражён в плечо, но он даже не замедлил шага, хотя я видел, как удар почти отсёк ему руку, которая теперь свисала лишь на лоскуте кожи. Молодой человек с бледным лицом, которого Ронс называл де Вилем, пырнул остриём в живот второго бандита. Тот нанизался на его меч, так что рукоять столкнулась с телом, выпустил из руки топор, схватил де Виля за голову и вгрызся в его лицо. Я видел лишь хлеставшую кровь и слышал отчаянный крик, который не смолк даже тогда, когда Смертух развалил нападавшему голову саблей. Мужчина с отрубленной рукой вбежал между двумя другими солдатами, получил два удара копьями, после чего размахнулся и отсёк голову ближнему из людей Ронса. Из безголового туловища хлынула струя крови, а я подскочил и замахнулся мечом. Бандит прикрыл голову, но меч отрубил ему кисть и рассёк лицо. Он даже не застонал. Не крикнул. В свете костров я видел его расширенные, блестящие глаза. Они погасли лишь тогда, когда между ними с хрустом воткнулся наконечник стрелы. Только тогда он упал. Безрукий, весь залитый кровищей, с грудью, пробитой копьями. Он ещё дёргался на земле, а из его рта шла кровая пена.

— Меч Господа нашего! — я услышал перепуганный шёпот Ронса, — де Виль, Боже!

Я обернулся и увидел, как лейтенант пытается остановить кровь, текущую из лица де Виля. У молодого человека была вырвана щека, так что обнажились челюсть и зубы, а от его носа остался лишь кровавый лоскут с выступающим хрящом. К счастью, он не кричал, ибо раньше Бог дал ему милость забытья.

Я пнул дверь в сарай, из которого выскочили эти двое. Вошёл я осторожно, держа в правой руке обнажённый меч, а в левую руку взял горсть шерскена. Но сени были пустыми. Только за следующей дверью я услышал шум, будто кто-то пытается забаррикадировать вход. Я с размаху ударил плечом и ввалился внутрь, чтобы увидеть одетого в чёрное худого человека, который пытается придвинуть ко входу тяжёлый, обитый латунью сундук. Я влепил ему рукоятью меча в лицо, и он полетел под стену с хриплым криком. Я подошёл и встал над ним. Носком сапога пнул его под рёбра. Несильно. Так только, чтобы напомнить о своём присутствии.

— Доктор Корнелиус, я полагаю? — вежливо спросил я.

Краем глаза я заметил, как в помещение вбежал лейтенант Ронс, а потом застыл на месте, видя лежащего под стеной мужчину. Тем временем исхудалый человечек вытер рукавом кровь с лица и со стоном поднялся на ноги. Выплюнул на пол выбитые зубы.

— Это именно он, — сказал лейтенант Ронс и сделал шаг, но я схватил его за плечо.

— Нет-нет, — сказал я. — Нам надо поговорить. Правда, доктор?

— А кто ты такой, что нападаешь на мирных людей? — прошамкал доктор, и прозвучало это так: «а фто ты тафой, фто напафаешь на мифных люфей?».

Я толкнул его на стул, так что он с размаху сел.

— Что за наглость? — сказал я. — Ты говоришь о нападении? А три вырезанных села?

— Деревенщина, — скривился он презрительно. — Кому какое дело до деревенщины? У меня есть путь, парень! Идея, за которую стоило бы отдать жизнь этих людей…

— Истинно говорю вам: Что вы сделали этому брату Моему меньшему, то мне сделали,[102] — ответил я словами Писания. — Так, может, поделишься своим видением пути с инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-хезрона?

— Ты инквизитор? — он глянул на меня исподлобья. — Очень хорошо. Возможно, мне понадобится помощь твоего господина.

Я смотрел на него и признаюсь, на мгновение, на минутку, у меня язык отнялся. И уж поверьте, любезные мои, с вашим покорным слугой такое редко случалось. Вот передо мной сидит убийца, а скорее вожак банды убийц, который совершенно не обеспокоился гибелью своих людей и присутствием инквизитора, а рассчитывал на встречу с епископом. Он был просто тупым или уже сумасшедшим?

— Я думал, разжечь ли костёр или скорее готовить верёвку, — сказал я. — Но вижу, что разговор займёт у нас больше времени. Лейтенант, — я повернулся к Ронсу, — вы не могли бы сказать моим людям, чтобы разогрели инструменты?

— Не будь идиотом, инквизитор, — доктор Корнелиус храбрился, но всё же я видел, что он испугался. — Поверь мне, у меня есть сведения и знания, которые заинтересуют Его Преосвященство. И поверь мне также, — он вытянул в мою сторону худой, костистый палец, — что и тебе от этого перепадёт.

— Слушаю, — произнёс я. — У тебя не слишком много времени, а я не очень терпеливый человек. Мне самому интересно, удастся ли тебе купить жизнь…

— Я не могу говорить об этом тебе! — крикнул он так, будто кто-то провёл остриём по мрамору. — Хочу увидеть епископа!

— Конечно, — дружески ответил я. — Мне прямо сейчас подавать повозку или чуть погодя?

Стукнула дверь, и Смертух заглянул внутрь. Я наблюдал за доктором Корнелиусом и заметил, что его лицо помертвело. Ах, этот мой Смертух, всегда производит впечатление!

— Греются, — доложил он. — Устанавливать стол или подвесим?

— Хорошо, — крикнул Корнелиус. — Всё скажу!

Я придвинул табурет, сел и дал знак Смертуху, чтобы нас оставил. Лейтенант Ронс встал у стены.

— Я весь внимание, — вежливо сказал я.

— Я доктор медицины, — начал Корнелиус, — и учёный. Я расширил тайны алхимии, хотя моя работа не была оценена обществом. Но я неуклонно и в поте лица работал над идеей, способной изменить облик этой земли…

— Доктор, — сказал я. — Моё терпение имеет границы.

Он сплюнул мокротой и кровью на пол, потрогал пальцем обломки зубов.

— Чего не хватает королям и герцогам? — спросил он.

— Золота, — я ответил, ибо он явно рассчитывал на ответ, а у меня, в конце концов, было время, и я мог поучаствовать в этой игре. По крайней мере, минутку.

— Золота тоже, — признал он, — но философский камень это миф. Фантасмагория. Не удастся превратить свинец в золото.

— Не удастся, — поддакнул я, ибо хотя бы в этом случае доктор Корнелиус казался рассуждающим здраво.

— Правителям не хватает войска, инквизитор. Людей, готовых умирать по их мановению. Армии, которая не разбежится в панике, солдат, которые бросятся на более многочисленного врага и будут биться до смерти либо победы. Солдат, не чувствующих страха и боли, яростных, как дикие звери. Солдат, которых не надо годами тренировать или учить дисциплине. И я дам таких солдат тому, кто мне хорошо заплатит.

— Значит, эти люди..? — я махнул рукой.

— Именно! Я разработал рецептуру микстуры, превращающей обычного, простого человека в незнающую чувств машину для убийства. Я опробовал рецепт на жителях одной из деревень…

— Те, которые пропали, — я покачал головой. — Именно, — он хлопнул в ладоши. — Экстракт также вызывает полную зависимость. Если его не дать этим людям вовремя, будут выть от боли и сильного влечения, умолять… Они сделают всё за новую порцию! И таким способом получаешь над ними полную власть…

— Очень ловко, доктор. Я поражён вашими способностями.

Он просиял и сел в кресле удобнее.

— Экстракт действует в течение лишь нескольких часов, потом вызывает слабость и обморок, но рассчитываю, что детали ещё доработаю, — он задумался и прошамкал что-то про себя, а потом поднял на меня взгляд. Его глаза были блестящими и безумными. — Охватываете ли вы это своим умом, инквизитор? Тысячи крестьян, превращённых в верных и безжалостных воинов? Разрывающих врага в приступах безумства? Они не заменят дисциплинированной армии, не одолеют опытных наёмников, но добавят новые правила в военное искусство…

— Вот где ваши совершенные солдаты, — засмеялся я. — мои люди как раз выбрасывают трупы в болото.

— Приятель! Ведь я успел дать экстракт только двоим моим подручным. Остальные отдыхали после последних экспериментов…

Ну что ж, негодяй красиво назвал уничтожение целой деревни. Я всегда утверждал, что учёные не грешат излишней любовью к ближнему, но Корнелиус выходил за все возможные пределы.

— Бегающий в помешательстве сброд это твоё непобедимое войско, доктор?

— Представь себе тысячи, десятки тысяч этих людей, — он мечтательно прикрыл глаза, — опустошающих вражеские поместья. Питающихся трупами, не чувствующих боли и страха, а может даже не нуждающихся в отдыхе, ибо считаю, мне удастся поправить рецептуру. Разве тут дело только в боевых возможностях? Нет, инквизитор! Тут дело в запугивании врага, истощении его под грузом несчастий, свалившихся на его земли! Эти люди, изменённые силой моей микстуры, будут сеятелями грозы. Грозы, которой ещё не видел мир!

Я обдумал его слова и покачал головой. Были в них как безумие, так и неумолимая логика.

— Где рецепт? — спросил я, а он закусил губы и отвернулся.

— Доктор, если потребуется, добуду его от тебя огнём и железом. Где рецепт? Где образцы?

Нехотя он встал и подошёл к стене. Дёрнул и открыл дверцы маленького шкафчика. В середине была шкатулка. Я оттолкнул его и сам её вынул. Поднял крышку и внутри увидел несколько баночек из коричневого стекла, а также сложенный вчетверо лист пергамента. Я жестом приказал доктору, чтобы он сел обратно на стул, и развернул пергамент.

— Ничего вы в этом не поймёте, — пробормотал он. — Надо быть алхимиком, чтобы понять, о чём тут речь. Я работал над этим всю жизнь! Я, доктор Корнелиус Альтенферг[103]! Моё имя переживёт века!

Он явно возбуждался от собственных слов, поэтому я решил не обращать на него внимания. Я вынул пробку, затыкавшую горлышко одной из баночек и заглянул внутрь. Густая, коричневая и воняющая гнилью масса наполняла посудину до краёв.

— И они это ели? — спросил я.

— Нет, — вздохнул он, раздражённый, что я прервал его выступление. — Экстракт следует растворять в алкоголе, а потом в воде и подавать перорально. Влей его в городской колодец и увидишь чудесные эффекты, — улыбнулся он, показывая окровавленные дёсны.

— Ага, — ответил я.

Я вложил пергамент и баночку обратно в шкатулку и открыл дверь.

— Смертух, можно тебя, — позвал я, а когда подошёл, прошептал ему на ухо приказ.

Он заколебался и попросил, чтобы я повторил. Это редко с ним случалось, но на этот раз я мог его понять. Боюсь, любезные мои, я сам, получая такое поручение, в первую минуту подумал бы, что ослышался.

Я старательно закрыл дверь и подошёл к доктору с широкой улыбкой на лице. Придержал его за плечи и воткнул остриё кинжала в кадык. Я перерезал ему голосовые связки, так, чтобы он не мог кричать, но знал, что агония займёт мало времени. Впрочем, как на мой вкус, и так сдохнет слишком быстро.

— Ч-что вы..? — Ронс двинулся ко мне и смотрел ошеломлённый на Корнелиуса, который как раз с грохотом упал на пол.

Доктор корчился, извергал изо рта кровавую пену, а пальцами, скрюченными как когти, пытался остановить кровь и зажать рану.

— Впрочем, может и правильно, — лейтенант глубоко вздохнул. — В конце концов, у нас есть рецепт и образцы. А этот подлец пусть подыхает.

— Пусть подыхает, — согласился я. — Но у нас нет ни рецепта, лейтенант, — я положил руку на шкатулку, — ни образцов. У меня нет.

Какое-то время он смотрел на меня удивлённо, но схватился за меч быстрее, чем я ожидал. Конечно, всё равно слишком медленно. В конце концов, он был лишь солдатом. Я ударил его кинжалом, но ему как-то удалось увернуться, и лезвие не попало в сердце. Он опрокинулся, а я упал на него. Хотел ударить ещё раз, но увидел, что и так умирает. Он смотрел на меня расширенными зрачками, в которых горел гнев.

— Ронс, — ласково спросил я. — Вы меня слышите?

Он с усилием кивнул, из уголков рта у него потекла кровь. Я отложил нож и взял его за руку.

— Лейтенант, послушайте меня внимательно, ибо не желаю, чтобы ваша душа уходила, полная неразумного гнева. Хочу, чтоб вы поняли. Дабы вы не думали, что я убил от греховной жажды наживы.

Я встал, снова открыл шкатулку и вынул из неё пергамент. Потом поднял со стола коптящую лампадку и присел рядом с офицером.

— Смотрите, Ронс, — я приложил пергаментный свиток к огню.

Когда лист сгорел, я растёр пепел подошвой сапога.

— Нет уже тайны, — сказал я. — Нет рецепта. Нет доктора. И нет свидетелей.

Я чувствовал, как его пальцы конвульсивно сжимаются на моём запястье.

— Почему? — прошептал он.

— Потому что мир является достаточно плохим местом и без экстракта доктора Корнелиуса, — произнёс я грустно. — А я не хочу, чтобы он стал ещё хуже.

А потом я сидел возле него, пока он не умер, и закрыл ему веки. Наверняка он был достойным человеком, но это не имело ничего общего с моим долгом, как я понимал его моим скудным умом.

Я встал и вышел наружу. Смертух и близнецы как раз втаскивали трупы солдат внутрь. Признаю, что управились с ними доблестно, но и никакой славы в этом не было — убить двух неготовых к нападению людей. Также зарезали бедного, обезображенного де Виля, и у меня было впечатление, что в этом случае они оказали ему лишь услугу.

— Поджигайте и идём, — приказал я.

Потом я смотрел, как они прикладывают факелы к брёвнам и ждут, пока дом займётся огнём. Я попрощался и в мыслях прочитал «Отче наш» за упокой души лейтенанта Ронса и его солдат. Когда я был на полпути до первых деревьев, меня догнал Смертух.

— Мордимер, — тихо спросил он. — Собственно, зачем мы это сделали, а? Зачем мы убили людей графа?

— Потому что у нас была такая прихоть, Смертух, — ответил я. — Просто у нас была прихоть.

— Ага, — произнёс он, а его лицо просияло улыбкой. — Понял. Спасибо, Мордимер.

Я кивнул ему и пошёл дальше. Через два дня мы расскажем де Родимонду красивую сказочку о храбрости его солдат и их прекрасной смерти в бою с одичавшим врагом. Я подумал об Элиссе, а также о том, что в течение двух ночей пути наверняка вкушу плодов её благодарности. Я улыбнулся собственным мыслям и посмотрел на бьющее в небо пламя. Как обычно, оно было красивым и чистым, как сердца тех, кто не помня трудов своих, служит во славу Господа.

Овцы и волки

Для слабых я стал как слабый, дабы обрести слабых. Для всех я сделался всем, дабы спасти по крайней мере некоторых. [104]

Св. Павел.

Почему человек так легко привыкает к плохому? Ба, любезные мои, не мне отвечать на этот вопрос. Знаю только, что я привык к Хез-хезрону. К зловонию сточных канав, к покрытой пеной реке, где косяки рыб видели только тогда, когда они шли вверх брюхом, к разбавленному вину и клопам в постели. Я ненавидел этот город и не имел сил, чтобы покинуть его. Что ж, я стал портовой крысой, маленьким падальщиком, пожирающим гниющее мясо. Как видите, я был невысокого мнения о своей работе. По крайней мере, был такого в эти знойные, безветренные дни, когда улочки Хез-хезрона обволакивало невообразимое покрывало вони. Почему я не выбрал спокойной жизни в провинции, где как представитель Святой Службы в одном из небольших городков занимался бы прочисткой шлюх, попойками с местной верхушкой и отпусканием пояса? Я знал инквизиторов, которых без остатка поглощали такие благочестивые занятия. Они приезжали потом в Хез-хезрон на неделю или две, тучные и довольные собой, рассказывая, как радостно течёт жизнь вдали от хлопот большого города. А ваш покорный слуга в это время должен был вдыхать аромат сточных канав и трудиться в поте лица для Его Преосвященства епископа, который мог быть очень неприятным, особенно когда с ним случались приступы подагры.

Впрочем, приятно иметь лицензию, выданную самим епископом Хез-хезрона (это человека поднимало во многих глазах), но ещё приятнее не иметь обязанностей и вечных проблем с наличностью. Правда, я мог поселиться в официальной резиденции Инквизиции и спать в холодном, чистом дормитории[105], но тогда жилище мне пришлось бы делить с другими инквизиторами. А помимо этого, ежедневные молитвы: в полдень, на закате солнца, в полночь и утреня — были не для меня. Как и вино с водой, разведённое в пропорции один к трём, и жидкая кашка с лишь бы каким жиром. Из двух зол я уж выбирал париться и дышать зловонием в собственном жилище. Ибо я знал не слишком многих инквизиторов, которые бы считали отсутствие денег за добродетель. И также я знал не слишком многих таких, для кого проживание в дормитории было верхом мечтаний.

Сейчас я лежал на жалкой кровати в корчме «Под Быком и Жеребцом» и, сохраняя стоическое спокойствие, давал себя жрать клопам и вшам. Было так душно, что я чувствовал, будто вдыхаю воздух через вонючую, мокрую тряпку. Рядом на столике стоял кувшин, полный разбавленного и уже тёплого вина, и мне даже не хотелось дотянуться до него рукой. Я лежал и размышлял о бренности человеческого бытия, когда услышал в коридоре тяжёлые шаги. Пронзительно скрипнула одна из четырёх ступенек между моей дверью и коридором, после чего кто-то остановился у порога и минуту хрипло дышал. А потом раздался стук. Мне даже не хотелось на него отвечать. Обычная фраза «войдите» или «кто там?» была выше сил вашего покорного слуги. Поэтому я выдал из себя лишь какой-то нечленораздельный отзвук и, видимо, он был воспринят как поощрение, поскольку дверь отворилась, и на пороге я увидел мужчину, чьё тело, а вообще-то туша, перекрыло весь просвет дверной ниши.

— О, меч Господа нашего, — пробормотал я про себя, а скорее прошептал, едва двигая губами, ибо даже бормотать мне не хотелось.

Пришедший был действительно огромным. Гигантское, заросшее рыжими волосами пузо выливалось у него из шерстяных штанов и свисало почти до уровня естества. У него были красные, обвисшие щёки и подбородок, почти сросшийся с шеей. Его загривок был по меньшей мере таким же широким, как и мой зад. Вдобавок незнакомец был весь залит потом и жутко вонял. Мне казалось, что уже невозможно, чтобы в моей комнате воняло больше, чем до этого, однако… Но зоркие глаза вашего покорного слуги не могли не увидеть, что этому человеку сложно было бы пройти через игольное ушко не только из-за туши. На его пальцах я заметил массивные золотые перстни с вполне достойными глазками драгоценных камней. Сапфир, рубин, изумруд. Синь, червлень[106] и зелень. Очень красиво.

— Мастер Маддердин, — он перевёл дух, и я видел, что каждое слово даётся ему с трудом. — Разрешите, я сяду?

Я выразил согласие и лишь понадеялся, что мой маленький табурет не развалится под его весом. Но прибывший осторожно уместил огромный зад на сиденье, а потом без слов потянулся к кувшину с моим вином и поднёс его ко рту. Пил, и красное текло у него по жирному подбородку, шее, рубахе и выливалось на висящий живот. Он допил до конца, рыгнул, после чего отставил кувшин. Он явно повеселел, а я совсем наоборот. Не люблю людей, которые выказывают мне отсутствие уважения. Но я мог выслушать, что он собирался сказать, прежде чем убить его. Тем более, что, во-первых, мне даже не хотелось спускать ноги с кровати, а во-вторых, перстни на его пальцах указывали на то, что у него может быть вполне увесистый кошель. И возможно он прибыл поделиться его содержимым.

— Простите, господин Маддердин, — произнёс он окрепшим голосом. — Золотом отплачу вам за этот спасительный кувшинчик.

Я кивнул в знак того, что принимаю объяснение. А может мне только показалось, что ею кивнул.

— Вы, наверное, раздумываете, что меня привело к вашему порогу, и почему я осмеливаюсь беспокоить вас в такое ужасное время…

На этот раз мне не хотелось даже двинуть головой, и я лишь закрыл веки. Толстяку, видимо, помогло моё винцо, ибо он строил вполне стройные фразы.

— Позвольте представиться. Я Мариус ван Бёэнвальд, лицензированный купец.

Что-то мне говорила эта фамилия. Обычно у меня хорошая память на имена, но сегодняшним днём я едва мог вспомнить своё.

— Да-а… — поощрительно пробормотал я.

— Я пришёл просить вас о помощи, господин Маддердин. Я слышал о ваших — он заколебался на едва заметный миг — способностях и о том, что вы временами помогаете друзьям друзей.

— Говорите, пожалуйста, — я немного приподнялся на локтях и опёрся чуть удобнее.

Он сложил руки на коленях и с минуту рассматривал свои толстые, похожие на связку колбасок пальцы. Я прикидывал, сколько золота должно было пойти на его перстни. Пришёл к выводу, что много.

— Я уважаемый купец, господин Маддердин. У меня есть, а точнее были, две барки, а также склад в порту. Торгую между Тирианон-наг и Хезом, но в последнее время цены в Тириане подскочили резко вверх, и я послал моего капитана на юг, чтобы избавиться от посредников.

Тирианон-наг, в обиходе называемый Тирианом, был портовым городком в трёх днях пути от Хеза. Оттуда доставлялись как роскошные ткани с юга, например штуки толстого, гладкого аксамита[107], так и пшеница и лён. Кроме того, сладкие, марочные вина из Альхамры и красивые смуглые девицы, которые в Хезе пользовались большим признанием. Местные купцы без восторга смотрели на конкурентов из Хеза. Они желали работать как посредники, тем более, что река на юг от Тириана не относилась к безопаснейшим. Пиратство расцветало там как никогда, а судоходство дополнительно осложняли многочисленные мели и быстро меняющийся уровень воды, который то скрывал, то обнажал скалы. Поэтому торговцы из Тириана поднимали цены до небес, а купцы из Хеза локти кусали, но вытрясать золото из мощны им приходилось. В конце концов, красотки из Хез-хезрона любили аксамитовые накидки, альхамрское вино гостило на лучших столах, а южные девки распаляли мужское вожделение, как никакие другие в мире.

Впрочем, случалось, что какой-нибудь предприимчивый купец из Хеза пробовал обойти посредников. Такое дело ещё удавалось солидным компаниям, которые были в состоянии выслать несколько судов сразу и обеспечить их опытными лоцманами, а также нанять охрану. Но такой человек, как мой гость, со своими жалкими двумя барками мог только надеяться, что удача ему улыбнётся. Прибыль не пустячная, но и риск большой. А раз Мариус ван Бёэнвальд посетил обитель вашего покорного слуги, это означало, что он имел не слишком много удачи в жизни. Как-то так складывается, что меня в основном навещают люди, желающие, чтобы я решал их проблемы. Почему никто не хочет решать мои?

— Вернулся? — спросил я. — Этот капитан?

Мариус ван Бёэнвальд закусил губы.

— Прислали мне его уши, — сказал он.

Я рассмеялся, ибо это был старый номер купцов из Тириана.

— Я не прощу им, — произнёс он с каким-то ожесточением, не подходящим к его заплывшему лицу. — И для этой цели мне нужна ваша помощь, господин Маддердин.

— Ты ошибся адресом, парень, — сказал я. — Поищи себе наёмников в порту, или убийц, или кого там хочешь… Не думаю, что тебе нужен инквизитор. — Я хотел снова засмеяться, но было слишком душно, и оставил это.

— Господин Маддердин, — Мариус ван Бёэнвальд нервно стиснул ладони. — Вы слышали о Компании Купцов Шёлка из Тириана?

— Вроде, да. — Мне уже не хотелось с ним разговаривать, хотя я успел привыкнуть к вони, которая исходила от его тела и мокрой от пота одежды.

— Они занимаются не только торговлей, господин Маддердин. Это секта. Приносят жертвы…

— Парень, — сказал я. — Даже если это правда, то насколько знаю, а знаю хорошо, в Тириане есть представительство Святой Службы. Такое каменное здание недалеко от крепости и ратуши. Иди к ним с этой проблемой.

— Рука руку моет, господин Маддердин…

— Не хочешь ли ты сказать, что члены Инквизиции продажны, а? — вздохнул я. — Иди уж, Мариус ванн Бёэнвальд, или как тебя там, пока я не потерял терпение.

— Господин Маддердин. — Он явно испугался. — Я не хотел вас оскорбить. Прошу мне верить. — Он сложил руки, как для молитвы. — Умоляю, выслушайте меня.

Мне слишком часто приходилось слышать мольбы, чтобы что-то такое производило на меня хоть какое-то впечатление. И это были настоящие мольбы, любезные мои. Слова, произносимые через размозжённые губы и выбитые зубы, слова, с трудом протискивающиеся через опухший язык. Итак, если такие мольбы не производили на меня впечатления, то вряд ли это бы сделали поскуливания жалкого купчишки. Тем не менее, с другой стороны, чем ещё лучшим я мог заняться, кроме как выслушать его? Может, это как раз то, что лучше неподвижного лежания на грязной лежанке? Тем более, что разговор с Мариусом ван Бёэнвальдом, по крайней мере, позволяет забыть о докучливом соседстве клопов.

— Выслушаю, — ответил я. — Но не испытывайте моего терпения.

— Конечно, господин Маддердин, — сказал он быстро. — Я почти уверен, что Компания Купцов Шёлка является только прикрытием для языческой секты. Они приносят людские жертвы речным божествам и духам. Уничтожают врагов благодаря чёрной магии…

— Ох, Мариус, — зевнул я. — Купеческое соперничество должно иметь границы, а ты их явно нарушаешь.

— Магистр. — Он снова сложил руки, как для молитвы.

— Я понимаю, что это звучит, — он прервал, как бы задумавшись над словом, — тревожно…

— Звучит глупо и странно, — поправил я его.

— Но если… — он запнулся, — если есть в этом зерно правды? Если б вы только пожелали проверить сами, на месте. Я покрою все расходы и буду рад возможности предложить вам гонорар в сумме трёхсот крон. Независимо от того, найдёте ли вы что-нибудь, или нет.

Я немного приподнял голову, и это движение меня очень утомило.

— Откуда такое доверие? — с насмешкой спросил я. — А если я возьму деньги и промотаю их с тирианскими потаскухами, сказав тебе, что не нашёл ничего подозрительного?

— Вы друг друзей, — сказал он, и я почти услышал обиду в его голосе. — Меня уверяли, что вы человек достойный абсолютного доверия!

— Да-ааа, — протянул я. — Всегда приятно слышать подобные слова, когда они касаются тебя лично.

Я принял трудное решение и спустил ноги на пол. А потом сел.

— Уговариваешь меня заняться грязным делом, — произнёс я. — Представляешь, в каком диком восторге будут инквизиторы из Тириана, когда я прибуду искать ересь на их территории?

— У вас же есть лицензия Хеза, мастер, — ответил он.

Он был отчасти прав, ибо теоретически Тириан находился под начальством Инквизиции в Хез-хезроне, но вопросы компетенции были очень запутанными. И одни законники говорили так, а другие сяк, а всё, как обычно, решал Его Преосвященство епископ, к которому обращались в случае разных конфликтов и недоразумений. Но помимо этого, была такая штука, как неписаный кодекс чести, а он совершенно ясно гласил, что не следует совать нос не в свои дела. Особенно, когда никто туда соваться не приказывал. Но, тем не менее, проблема, несмотря на всё это, меня заинтересовала. Купец, похоже, был полностью уверен, что я найду нарушения, раз хотел рискнуть наличностью. Конечно, существовало ещё одно объяснение: кто-то желал скомпрометировать вашего покорного слугу и навлечь на него неприятности — и сплёл всю эту интригу. Однако же она не казалась мне особо хитроумной. Но может именно об этом и речь? Вот только, кому было важно сломать бедного Мордимера? Я подумал минутку и нашёл как минимум пару десятков фамилий людей, которые с радостью увидели бы меня лишённым инквизиторских инсигний[108] и выгнанным из города.

Однако, что мне мешало провести дело с максимальной осторожностью и старательностью? Сплавать в Тириан, осмотреться тут и там, поговорить с местными инквизиторами, расспросить о Компании Купцов Шёлка, а потом сдать честный отчёт Мариусу ван Бёэнвальду? Несколько сотен крон на дороге не валяются, любезные мои, а в Хезе не так легко найти людей, склонных к их раздаче. Однако будет хуже, если окажется, что в Тириане действительно чем-то пованивает, а ваш покорный слуга будет вынужден эту вонь выветривать.

— Хорошо, — решил я, — но это будет вам стоить дороже, Мариус.

Сначала он вздохнул с облегчением, но когда услышал последние слова, лицо у него вытянулось. Конечно, если принять смелое допущение, что это лицо, величины огромной ковриги хлеба, вообще может вытянуться.

— Я не очень богат, господин Маддердин, — сказал он. — По крайней мере, когда дела идут не лучшим образом.

— Понимаю, — я кивнул. — Тем не менее, я думаю, ты способен подкинуть, если не денег, то хотя бы одного из этих перстней. Скажем, красного, ибо я люблю рубины. А может и двух, — задумался я, — поскольку он наверняка привык к компании зелёного братика.

Он посмотрел на меня, а потом медленным движением взялся правой рукой за пальцы левой руки. Ему пришлось сильно дёрнуть, ибо его пальцы опухли от жары. Он подал мне два перстня на открытой ладони. Ой, массивными были эти перстни, любезные мои. Широкое золотое кольцо и камешки солидной величины. Почтенный Мариус, видно, любил блистать в свете.

— А этой голубой сиротке не будет слишком одиноко, господин ван Бёэнвальд? Даже жаль оставлять её в безутешном плаче по родным…

На это раз он дёрнул перстень с какой-то скрытой злостью. Тот сидел на пальце крепче, поэтому он немного помучился, пока снял его. Я принял от него все три перстня и взвесил их на ладони. Лёгкими они не были…

— Настолько для тебя это важно, Мариус? — спросил я задумчиво. — Не лучше ли поступать, как другие купцы? Откупаться от жуликов из Тириана и зарабатывать своё? Для тебя деньги настолько важны? А может важно их унизить?

— Это не так, мастер Маддердин, — произнёс он и не мог отвести взгляда от моей ладони, на которой всё ещё лежали перстни. — Я верю в свободную конкуренцию и в то, что я должен принимать решения, исходя из денег и возможностей. Но я не согласен, когда нарушаются мои исконные права на то, чтобы самому решать с кем и как я хочу вести дела.

— Ты идеалист, Мариус, — сказал я. — Люди всегда нарушали закон и всегда будут его нарушать. По рекам будут плавать пиратские барки, а счетоводы будут обманывать сборщиков податей. Тот, у кого больше связей и большая сила, будет диктовать цены и устанавливать рынок. Так есть и так должно быть.

— Я с этим не согласен, мастер Маддердин, — произнёс он с каким-то ожесточением, удивительно не подходящим к его заплывшему лицу. Подумать только, кто-то сказал, будто толстяки добродушные люди. — Я честно плачу подати, но не хочу платить ещё и дань тирианской банде.

— Хм-м. — Я отложил перстни на столик. Они чудесно засверкали. — Люблю идеалистов, — заявил я, — и временами жалею, что моя работа требует от меня слишком много реализма. Значит, договоримся так, Мариус: если не улажу всё согласно твоим пожеланиям, потеряешь только триста крон и мои расходы на дорогу и проживание. А эти побрякушки вернутся к тебе. Но если всё удастся, ты сможешь себе позволить и другие перстни, а эти три братика останутся у меня. Это честное предложение?

— Да, мастер Маддердин, — сказал он, и я видел, что мои слова подбодрили его. — Вижу, что друзья не ошибались насчёт вас.

— Принимаю это как комплимент, — рассмеялся я. — Хорошо, сейчас иди уже и оставь меня зною и вшам. Сразу говорю, что не двинусь с Хеза, пока не кончится эта проклятая погода. И Бог знает, когда, наконец, пойдёт дождь.

Это ему не понравилось, но какое-то время он ничего не говорил. Потом только буркнул:

— На реке прохладнее, магистр Маддердин. Наверняка вам было бы лучше на моей барке, чем здесь. Прикажу приготовить каюту и хорошее вино, охлаждённое на льду. А может какую-нибудь девку, которая скрасила бы вам три дня пути?

— Ты думаешь, что в такой жаре можно думать о девках? — Я снова улёгся поудобнее. Всё тело было мокрым, будто я только что искупался.

— Хотя, — добавил я чуть погодя, — может это и хорошая идея.

Я потряс головой и встал. Одним быстрым движением, поскольку чувствовал, что если я буду дольше собирать себя на это, снова сочту, что всё-таки лучше лежать.

— Готовь барку, Мариус. С заходом солнца отплываю. Только пусть девка будет действительно стоить трёх дней, проведённых с ней в одной каюте.

— Сию минуту, мастер Маддердин, — разулыбался он. — Моя контора и склады находятся в восточной части доков. Каждый укажет вам дорогу. А если нет, вышлю пополудни мальчишку, чтобы вас проводил.

Наконец, он протянул руку и тепло потряс мою кисть. У него были мягкие пальцы и вялое пожатие. Я высвободил свою руку из его руки и кивнул ему. Я снова почувствовал себя очень усталым. Что-то Мариус ван Бёэнвальд не смог заразить меня своим энтузиазмом. Но провести три дня на удобной барке было значительно лучшим решением, чем гнить на постели, полной вшей и клопов. Тем более, что мой кошель должен был наполниться, купец должен был покрыть расходы на проживание, да и трёхдневной компанией какой-то хезской красотки также не следовало пренебрегать. При условии, что она будет настоящей красоткой, а не портовой потаскухой, изношенной работой и болезнями. Что ж, увидим, способен ли Мариус ван Бёэнвальд выказывать своё уважение. Если нет — всегда смогу вернуться к вшам и клопам.

Однако перед походом в порт и посадкой на посудину Мариуса ван Бёэнвальда я должен был узнать, кем является мой заказчик. То, что его фамилию я слышал краем уха, ведь ничего не значило. Тем более, что у меня нет такой хорошей памяти, как у Смертуха, который разговоры месячной давности способен цитировать так, будто они состоялись вчера. Конечно, в таком городе, как Хез, проверка лицензированного купца не является ни сложной, ни трудоёмкой. Достаточно отправиться в купеческую гильдию и просмотреть документы. Человек чужой может и имел бы некоторые проблемы с получением необходимых бумаг, но вашего покорного слугу канцеляристы знали более чем хорошо и никто даже не подумал, чтобы вставлять мне палки в колёса. И потому я узнал, что ван Бёэнвальд оплатил годовую лицензию и имел рекомендации двух почтенных купцов из Бортальца, в котором-то городе жила его ближняя и дальняя родня. Он объявил о потере судна и подал заявление о страховом возмещении, и рассмотрение дела продолжалось. Кроме того, он арендовал на территории порта склад и контору. Документы гильдии, как обычно, были ясными, прозрачными и конкретными, а ваш покорный слуга в очередной раз утвердился в убеждении, что если хочешь вести прибыльные дела, следует соблюдать порядок.

— Так, так, бедный Мордимер, — сказал я себе. — Когда-нибудь купцы и промышленники завоюют мир, но благодаря ним настоящую власть получат чиновники и законники. А твоя почтенная профессия уйдёт во тьму забвения, ибо все забудут о нравственной чистоте, а будут думать лишь о балансе доходов и расходов.

Но всё же я надеялся, что это не наступит при моей жизни.

Итак, Мариус ван Бёэнвальд казался человеком достойным доверия, хотя признаюсь честно, я предпочёл бы проверить его несколько тщательнее. Но погода в Хезе была такой паршивой, что я с облегчением думал об освежающем речном рейсе. Впрочем, как показали дальнейшие события, даже самая тщательная проверка купца из Бортальца не принесла бы мне никакого полезного знания.

***

Барка, принадлежавшая Мариусу ван Бёэнвальду, была обычной речной крипой[109]. Широкая, с плоским дном, тупым носом и одной мачтой. Но под палубой было удивительно много места для товаров, а бочки и мешки также лежали на досках палубы, заботливо обвязанные канатами и накрытые серой парусиной. Команда состояла из татуированного с ног до головы капитана (был одет лишь в широкие шаровары, поэтому у меня была возможность внимательно его рассмотреть), старого безносого рулевого и четырёх матросов. Все были заняты погрузкой товаров, один капитан стоял на палубе и помахивал зажатым в руке ремнём.

Он увидел меня, когда я встал у трапа, и обнажил в улыбке беззубые дёсна.

— Пфиветштвую ваш, гошпофин, на бофту Утфенней Жафи. Такая чефть фля меня.

«Утренняя Заря» было неплохим названием. Правда, как раз этот корабль должен был бы называться Плавающая Колода или Нырнувшая Лохань, но я знал фантазию моряков в придумывании названий, поэтому даже не улыбнулся.

— Вышвободил каютку для фашей вельможношти, — сказал он. — Пожвольте, пфоведу.

Мы спустились по крутой, грязной как чушка лесенке. По левой стороне находилась деревянная дверца.

— Удобштф нет, фаша вельможношть, — объяснил он. — Команда шпит на палубе, а шдесь — он махнул рукой, — товафы.

Он открыл дверцу и пропустил меня вперёд. Каюта была в самом деле маленькой. Помещались в ней лишь набитый сеном матрац, деревянный, обитый латунью сундук и металлическая лохань. У стены я увидел широкий шкафчик. Но меня больше интересовала особа, лежащая на матраце. Если учесть, что это была полуодетая (полуодетая вероятно потому, что под палубой было жарко и душно, почти как в моей корчме), молоденькая девушка с белой кожей, длинными светлыми волосами и торчащими грудями.

— Шуприш и подарок от гошподина Бёэнфальда, — сказал капитан с улыбкой. — Как чего-нить будет нужно, гошподин, я к тфоим ушлугам.

Он с поклоном удалился и закрыл за собой дверку. Лежащая на матраце девушка внимательно рассматривала меня, но даже не пошевелилась. Лишь провела, похоже неосознанно, языком по губам. Красивыми были у неё эти губы. Пухлые и красные, что при белизне её кожи производило немалое впечатление.

— Как тебя зовут? — спросил я, снимая накидку и бросая его рядом с ней, на матрац.

— Эня, — тихо ответила она. — Вы на самом деле инквизитор, господин?

— Может обращаться ко мне Маддердин, — предложил я. — Наверняка мы познакомимся очень близко за эти три дня, поэтому предпочитаю слышать из твоих уст собственное имя, чем постоянное «господин».

— Как пожелаешь, Маддердин, — сказала она. — Меня привели сюда, чтобы я исполняла твои желания.

— И мне это нравится, — рассмеялся я. — А инквизитор я на самом деле, раз уж тебе надо это знать. Но держи рот на замке, если не хочешь меня рассердить. Для всех я буду Годригом Бембергом, купцом из Хеза, получившим наследство, которое хочет вложить.

— Конечно, Мордимер, — учтиво ответила она. — Но позволь, когда мы будем наедине, называть тебя настоящим именем. Оно намного более… — она чуть задумалась, а потом слегка улыбнулась, — чувственное.

Я был удивлён тем, что она так красиво выражалась. Без всякого сомнения, она не была вульгарной, портовой шлюхой, способной лишь ругаться в пьяном угаре. Было в ней какое-то не соответствующее её профессии изящество. Тем не менее, я не был в восторге от того, что Мариус ван Бёэнвальд сказал ей, кто я. Возможно, он думал, что тогда она будет больше стараться. Что ж, наверное, именно так и было.

— Давно в профессии? — спросил я и сбросил рубаху. Была такой мокрой от пота, будто я только что вытянул её из воды.

— Недавно. Полгода. Но я умею всё, что надо, — уверила она. — Убедишься.

— Поживём — увидим. Не хвали день поутру.

Я стянул сапоги и снял портянки. Не скрою: мне стало легче, хотя под палубой и было так же жутко душно.

— Честно, господин… Мордимер, — исправилась она, — будешь мной доволен. Мне хотелось бы, чтобы ты замолвил за меня доброе слово в новом доме, и я буду стараться.

— В новом доме? Где?

— В Тириане, — ответила она. — Я там должна начать работать.

Я свалился на матрац и положил руку на её грудь. Эня была очень худенькой и невысокой, но груди у неё были вполне приличными. Прекрасно, ибо большая сиська самое то, особенно когда хозяйка хрупкого сложения. Это говорит вам Мордимер Маддердин, любезные мои, знаток хезских девок.

— Уже хочешь? — спросила она, улыбаясь.

— Пока хочу вина, — сказал я.

Она встала и потянулась к шкафчику. Достала их него два кубка и глиняную бутыль. Большую бутыль.

— Я могу выпить с тобой?

— Разумеется, — ответил я. — Не люблю пить один.

Она разлила вино по кубкам и подала мне. Я понюхал.

— Пахнет неплохо, — признал я. — Ну, тогда выпьем за путешествие, Эня.

— Твоё здоровье, Маддердин, — она произнесла тост и набрала вино в рот.

Потом наклонилась надо мной, разлила его по моей груди и начала слизывать. У неё был аккуратный, узкий язычок, а лизала она необыкновенно нежно. Я улёгся поудобнее.

— Хорошо, малышка, — сказал я. — Теперь спустись ниже.

Она откинула волосы и улыбнулась, а потом сделала то, что я велел.

***

Должен сказать, это были неплохие три дня, любезные мои. Правда, на корыте ван Бёэнвальда клопы также вылезали из матраца, падали с потолка и кусали, но, без всякого сомнения, они появлялись меньшим числом, чем в моём жилище. Кроме того, у меня было не слишком много времени и желания думать о клопах, ибо Эня очень старалась скрасить мне время. Должен признать, что у меня давно не было такой согласной девки, которой вдобавок нравилась её работа. Ну, всегда можно сказать, что ваш покорный слуга способен распалить даже холодную потаскуху, но нет… Думаю, Эня просто такой была. Что ж, полгода в борделе ещё не уничтожили в ней охоты к развлечениям и определённой искренности чувств.

Мы пили, кувыркались на матраце, и нас не особенно волновало то, что происходит вокруг. Впрочем, не происходило ничего интересного. Посудина плыла спокойно, а погода всё время была прекрасной и солнечной. Впрочем, река на маршруте от Хеза до Тириана была широкой, неторопливой, разлившейся обширными заводями, и здесь не грозили никакие неожиданности. Быстрое течение и мели начинались лишь в верховьях реки, примерно в дне пути от Тириана. Там неторопливая старушка превращалась в капризную, живую девчонку. Там река вилась между порогами и мелями, часто меняла русло и удивляла многочисленными, неприятными неожиданностями. К наихудшим из них относились корсары, обычно подплывающие к судам ночью на маленьких, быстрых лодчонках и безжалостно убивающие всех свидетелей грабежа. В верховьях реки, несомненно, мы бы не могли себе позволить плыть без охраны. Но здесь поездка напоминала прогулку.

Наконец на третий день мы прошли Тирианскую Заводь и издали увидели башню городской ратуши. Барке пришлось маневрировать среди многочисленных кораблей, галер, лодок и лодчонок, которые приплывали в Тириан тремя реками, впадающими в Заводь. Что ж, купцы в Тирианон-наге неплохо поживали с такой многочисленной клиентурой, и я не удивлялся тому, что они не хотят отказываться от монополии торговли с югом. Но известно ведь, что если существует монополия, то рано или поздно, кто-нибудь захочет её нарушить. И мой работодатель как раз принадлежал к таким «ктонибудям». Но я не собирался рисковать шкурой во имя интересов Мариуса ван Бёэнвальда. Того Мариуса, что был, по-видимому, способен, не моргнув глазом, за дорогие ему идеи отдать жизнь… Не свою, понятно, а любого нанятого им человека.

Тириан, несмотря на прекрасное расположение в слиянии трёх рек, не был городом таким большим как Хез-хезрон и обычно его считали скорее провинцией. Почему так сложилось? Причин много. В частности, от того, что Тириан жил с посредничества и торговли, и напрасно было здесь искать сильные ремесленные гильдии. В Тириане не было мануфактур, мало того, мастера и подмастерье поумелее сбегали как можно скорее в Хез. Кроме того, трудно себе представить аристократа или богатого дворянина, который захотел бы иметь в Тириане городскую недвижимость или дворец. Они знали, что карты раздаются в Хезе и именно там стоит жить. Поближе к дворцу епископа и поближе к императорским наместникам. Что там говорить, Тириан был просто дырой. Большой и богатой, но дырой.

— Тебя кто-то встречает? — спросил я Эню.

— Конечно, да, — ответила она, и, кажется, я почувствовал в её голосе какую-то грусть. — А может… — она сделала паузу, — может, оставишь меня до своего отъезда? Ведь тебе не было плохо, а?

— Знаешь, что, — рассмеялся я, — на твоём примере видно, что даже шлюх Бог одарил умом. Думаю, что такая компания в Тириане может быть вполне приятной.

— Ох, спасибо, Мордимер, — сказала она радостно и прижалась ко мне.

Я думаю! Всегда лучше иметь одного серьёзного клиента, который хорошо платит (я надеялся, что ван Бёэнвальд платит ей хорошо), чем их стадо. Мужчин, которых надо обслуживать, хочешь этого или нет, и независимо от того, кто они и как выглядят. А Эня была настолько мила и хороша в любовных играх, что перспектива продолжения нашего очаровательного, платного романа на пару или несколько дней мне вполне нравилась.

В порту уже ждал поверенный ван Бёэнвальда, чудаковатый господин с поджатыми губами и красным носом, одетый, несмотря на жару (но много, много меньшую, чем в Хезе, ибо в Тириане удавалось как-то дышать), в шерстяную, серую накидку.

— Я Тобиас Амстел, — сказал он, склоняя голову. — И представляю в Тириане интересы господина ван Бёэнвальда. Разрешите, я провожу вас к месту жительства. А она должна остаться здесь. — Он небрежно двинул рукой в сторону Эни. — Кто-нибудь за ней придёт…

— Годриг Бемберг, — я вежливо вернул поклон, надеясь, что почтенный ван Бёэнвальд не разнёс по всему Тириану, кем я являюсь. — А она идёт со мной, — возразил я, и поверенный лишь поднял брови, но не ответил.

— Как пожелаете, — произнёс он, наконец. — Прошу за мной.

Порт в Тириане и соседствующие с ним лавки и купеческие склады раскинулись над реками и озером. Вообще-то, этот порт включал в себя несколько отдельных пристаней, было тут и несколько капитанатов[110], а также постов таможенной стражи и податной службы. Узкие переулки и улочки тянулись зигзагами среди зданий, расставленных без всякого архитектурного плана. Мы плутали там и тут, в густой толпе, текущей по улицам. Эта толпа была, кажется, даже гуще, чем в Хезе. Может просто стража в Хезе несколько больше обращала внимание на то, кого пропускать за городские стены? На улицах Тириана помимо захлопотавшихся прохожих роились лоточники, нищие, циркачи, продажные девки, громилы внаём, пьяные грузчики и докеры. Зато городскую стражу можно было искать до посинения. Раз только мне блеснул на солнце стальной шлем стражника, и я увидел острие высоко поднятой глефы. Интересно, как бы он управился с этой глефой в плотной толпе, заполнившей улицы? Обычная, обитая железом палка казалась намного удобнее. Но ведь глефа, несомненно, выглядела достойнее…

Прошло порядочно патеров, пока мы добрались до несколько более спокойного района. Здесь улицы были шире, дома и лавки богаче, а здания, как правило, огороженными. Сейчас и патруль городской стражи можно было заметить чаще. Мы остановились перед солидным двухэтажным зданием в форме подковы. Вывеска над входом гласила: «Подо Львом и Единорогом. Недорогое вино, великолепные обеды, безопасный ночлег». Кроме того, какой-то доморощенный живописец нарисовал огромного белого единорога (немного напоминал осла с рогом, растущим между глаз), поднявшегося на задние ноги и держащего копыта над головой льва. К моему изумлению у льва была красная шерсть и три лапы. Во всяком случае, я нигде не видел четвёртой.

— Оригинальное название, — заметил я.

— Тириан, — ответил мой проводник, будто это слово могло всё объяснить.

Мариус ван Бёэнвальд велел нанять мне действительно удобное жильё. Состояло оно из двух небольших комнатушек на втором этаже, с окнами, выходящими в сад, находящийся на задах постоялого двора. В одной из комнат стояла широкая, ужасно скрипучая кровать, в другой — столик и два почерневших от старости табурета. Но в буфете я заметил немалую коллекцию бутылок. Полных, разумеется. Вдобавок, полных вполне хорошего вина, которое я не преминул сразу отведать.

— Если у вас будут какие-либо пожелания, прошу дать знать содержателю, — сказал Тобиас Амстел. — Знает, где меня найти.

— Спасибо, — я кивнул, и он поспешно вышел.

— Заботится о тебе, — пришла к заключению Эня, бросаясь на кровать, в которой аж вскрикнуло, будто внутри кого-то резали. — Этот купец.

— Ну да, заботится. — Я был доволен, ибо люблю, когда люди меня уважают.

А постоялый двор действительно создавал впечатление приличного. Впрочем, важным было то, что ночлег и питание у меня были за счёт моего работодателя. И я не собирался ни в чём себе отказывать.

— Ты должен здесь кого-нибудь убить, или что? — Она отвернулась и сбросила блузку. — А может, иди ко мне? Хочешь?

— Потом, — отказался я. — Убить? — Я покрутил головой. — Разве я наёмный убийца, девочка?

— Тогда что ты должен сделать? Есть, пить и со мной озоровать?

— Ну, тогда это был бы рай, — рассмеялся я. — Если бы за это платили. Помни, излишнее любопытство вредно для здоровья. Меньше знаешь, лучше спишь.

— Ай, ладно, — сказала она капризным тоном.

— Если будешь плохо себя вести, отдам тебя в этот бордель, куда ты должна была идти, и возьму себе девку, которая меньше болтает.

— Ага, уже это вижу. — Она рассмеялась и поласкала свою обнажённую грудь, и её розовые соски напряглись. — Иди, Мордимер, и отдери меня покрепче. Потом можешь идти по делам, а я посплю.

Я тоже рассмеялся и налил нам вина в кубки.

— Может это и хорошая идея, — сказал я.

***

Эня продержала меня в постели почти до захода солнца, так что бедный Мордимер вынужден был вырываться из её объятий, поскольку он же приехал сюда работать, а не сладко лентяйничать. Так уж бывает, любезные мои, что ни одно удовольствие не может продолжаться вечно, а кроме того, меня бы плохо поняли, если бы я в первый день после прибытия не посетил моих братьев инквизиторов из тирианской Инквизиции. Конечно, меня не обязывали к этому никакие правила, но правовой обычай[111] ясно говорил, что чужой инквизитор должен доложить о своём присутствии местным и сообщить о цели прибытия, если только это не было служебной тайной.

Итак, я оставил Эню (впрочем, она моментально повернулась к стене и заснула) и прогулочным шагом направился к рыночной площади, при которой находилось массивное каменное здание Инквизиции. От улицы его отделяла каменная же стена, такая высокая, что мне пришлось бы изрядно подпрыгнуть, чтобы увидеть, что за ней происходит. У кованных из железа ворот сидел скучающий городской стражник, с опёртой о стену глефой. С возмущением я заметил, что клинок оружия был весь покрыт ржавыми потёками. В Хезе за такую халатность его, несомненно, наказали бы немалой поркой.

— Чего? — буркнул он, видя, что я направляюсь в сторону ворот.

— Встань, сынок, когда со мной разговариваешь! — сказал я резко.

Он посмотрел исподлобья.

— А то что? — он поднялся на ноги и положил руку на древко глефы. — Хочешь бузу устроить?

— Доложи, что инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона, Мордимер Маддердин, хочет войти на территорию Инквизиции.

— О, вв-вельможный, соблаговолите простить. — Взгляд стражника вдруг присмирел, а сам он сгорбился и отпустил древко глефы, будто его обжигало. — Уже зову.

Он дёрнул за шнур, свисающий у стены, и на другой стороне её отозвался чистый, громкий звук колокола. Уже через минуту стукнули открываемые ворота, и я увидел прислужника в потёртом, чёрном кафтане и держащейся на макушке шапочке.

— Чем могу служить? — спросил он вежливым тоном.

— Я Мордимер Маддердин, — повторил я, подумав, сколько ещё раз я буду должен представляться, пока доберусь до Инквизиции. — Инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-Хезрона.

— Прошу вас, магистр. — Он открыл ворота шире и улыбнулся. — У нас сегодня пустынно, но старший цеха несомненно с радостью примет вашу милость.

Я поблагодарил его кивком и прошёл через ворота. Каменное здание Инквизиции было окружено красивым, прекрасно ухоженным садом. Среди шпалер с розовыми кустами суетилось двое садовников в серых фартуках, а третий лязгал большими ножницами, подрезая стройные деревца туи. В центре сада я увидел мраморный фонтан, из которого вытекал искусственный ручеёк, теряющийся где-то среди кустов. А перед самыми дверьми стояла мраморная фигура Иисуса со стальным мечом в руке. Иисус был одет в лёгкие доспехи, длинные волосы струились из-под шлема с наносником[112]. Само изваяние было прекрасным, но его расположение показалось мне несколько странным. А именно, Христос выглядел здесь привратником, сторожащим двери Инквизиции. И за меньшие ошибки сжигали людей на кострах. Ну, уточним: за меньшие ошибки сжигали людей на кострах когда-то, ибо в сегодняшние времена Церковь и её слуги помягчели и не преследовали уже ересь так упорно, как в давние времена. Честно говоря, я считал это правильным, поскольку так установленное изваяние достаточно было просто перенести в другое место, а не сразу сжигать владельца. Спешка часто является врагом смирения и понимания. А мы — инквизиторы — всё-таки хотим в смирении понимать других.

— Красивая скульптура, — сказал я.

Слуга подобострастно покивал.

— Магистр Игнациус специально приглашал скульпторов из Хеза, — объяснил он.

Магистр Игнациус был главным в тирианской Инквизиции. Я помнил его ещё со школы, поскольку он некогда прибыл на цикл гостевых лекций. Я не очень помнил тему его курса, но мне казалось, что он был специалистом по языческим верованиям. Он также выдвигал сомнительную теорию о том, что языческие верования намного опаснее ереси, возникающей из неверного понимания Писания. Или, что язычник хуже христианина-еретика. Честно говоря, мне было трудно согласиться с таким тезисом, поскольку извращение учения святой веры значительно хуже, чем его незнание.

Слуга открыл двери, и мы вошли в холодную, каменную переднюю.

— Прошу налево, магистр, — сказал он. — Магистр Игнациус ужинает.

Он снова открыл передо мной очередные двери, на этот раз ведущие в небольшую комнату, в которой стоял прямоугольный стол и восемь резных стульев с высокими спинками. Только один из них был занят, а сидел на нём пухлый, невысокий человечек с венком волос, окружающих его лысину, будто лавровый венец. Когда меня увидел, он медленно встал и отложил нож, которым как раз резал жирное жаркое.

— Кого имею честь принимать? — спросил он не слишком внятно, ибо рот его был полон.

— Я Мордимер Маддердин, инквизитор его Преосвященства епископа Хез-хезрона, — в третий раз, в надежде, что в последний, произнёс я эту фразочку.

— Приветствую, дорогой Мордимер! — вскричал он, будто я был желанным и долгожданным гостем. — Как же ты изменился со времён школы!

— Ваша милость меня помнит? — спросил я учтиво.

— Конечно, Мордимер. И, пожалуйста, не конфузь меня «вашей милостью». Ты уже не ученик, а инквизитор, о свершениях которого мы здесь много наслышаны, в нашей глухой и тихой провинции.

— Ты слишком любезен, Игнациус, — я склонил голову.

— Да-да, садись, Мордимер. — Он указал мне на стул напротив себя. — Мануэль, принеси второй прибор, пожалуйста. Ты возмужал, — произнёс он, снова обращая на меня взор. — Я помню тебя худым, вечно молчащим подростком, мой дорогой. Знаешь, что ты никогда не задал мне ни одного вопроса?

— Я слушал, — ответил я, поскольку он лучше меня помнил прошлое, и меня это поразило.

— Это так, ты внимательно слушал. И задумывался, насколько я близок ереси, правда?

Я вздрогнул. Неужели это было настолько заметно? Действительно, один случай мне как раз вспомнился. Как-то, когда я слушал лекцию Игнациуса, в голове у меня промелькнула мысль: «Сгоришь, магистр. Сгоришь, несомненно». И тотчас же я этой мысли испугался. Откуда он мог знать? Всех ли учеников он помнил и понимал настолько хорошо?

— Я был неопытен, Игнациус, — ответил я кротко. — И, возможно, не понимал, что вера закаляется в огне дискуссии.

— В огне дискуссии, — повторил он. — Что ж, не все так думают, — он посмотрел на меня испытующе. — Большинство считает, что следует верить без излишнего мудрствования.

— Они тоже правы, — ответил я. — Ибо всё зависит от того, кто дискутирует и сколь далеко заходит дискуссионный жар.

— Жар, огонь… Как же близко от этих слов к пламени и костру… — сказал он задумчиво.

Слуга, называемый Игнациусом Мануэлем, принёс на подносе тарелку, нож и металлический кубок.

— Угощайся, Мордимер, — пригласил меня давний учитель. — Чем богаты… — Он дал знак Мануэлю, чтобы тот покинул комнату.

— Мило, что ты придерживаешься прежних обычаев и пришёл нас проведать, — сказал он, когда я отрезал себе самый нежирный, но зато хорошо прожаренный кусок мяса. — Попробуй хлеба, — добавил он. — У нас собственная пекарня и смею утверждать, что мы делаем лучший хлеб в Тириане. Да-ааа, — продолжал он. — Приятно знать, что молодое поколение уважает вековые обычаи, на которых мы выросли и которые сберегали.

Мог воздержаться от этих ностальгических замечаний, но я принял их с улыбкой. Игнациус производил впечатление симпатичного, славного и неплохо сохранившегося старичка. Пытался ли он меня провести или же так сильно привык к игре, что она стала его второй натурой, и он играл неосознанно? Неважно. Он был инквизитором, а в Инквизиции не работают симпатичные и славные старички, со слезой на глазах вспоминающие славные давние времена.

— Ты не обидишься, Мордимер, если спрошу тебя о цели визита в Тириан? Может я смогу тебе в чём-то помочь?

— Ты необыкновенно любезен, Игнациус, — повторил я недавно произнесённое утверждение. — Но сказал бы, что посещение Тириана воспринимаю как давно заслуженные каникулы. Один богатый купец, позволь, не открою его имени, решил профинансировать моё пребывание здесь. И к тому же пребывание в приятной компании, — я подмигнул многозначительно. — Взамен за недавно оказанные услуги.

— Ах, так, — улыбнулся он. — Так ты выбрал именно Тириан как место отдыха. Как приятно!

В его голосе я не услышал ни издёвки, ни иронии. Он играл свою роль безошибочно, вот и я собирался играть свою.

— Ох, не скрою, что я решил соединить приятное с полезным, — произнёс я с лёгким смущением. — И надеюсь на одну деловую встречу. Однако, прости, что не могу об этом говорить, поскольку действую не только от своего имени, и меня обязали соблюдать тайну. К сожалению, Игнациус, Его Преосвященство епископ Хе-хезрона, да храни Господь его благочестивую душу, необыкновенно тщательно считает расходы епископства…

— … а отсюда следует, что и инквизиторское жалование, — засмеялся он. — Откуда я это знаю? Но это очевидно, Мордимер, — добавил он. — Служебная тайна — святое дело и я не собираюсь склонять тебя к нарушению данного слова. Однако из твоих слов понимаю, что посещение Тириана никоим образом не связано с твоей деятельностью, как инквизитора Его Преосвященства?

— Избави Бог, Игнациус, — сказал я.

Какое-то время мы ели молча, и я попробовал вино, которым угостил меня тирианский инквизитор.

— Альхамра, — сказал я, попробовав. — Мёд во рту[113].

— Для нас специальная скидка, — хитро подмигнул он. — Ибо уже в Хезе требуют за неё втридорога…

— О, да, — вздохнул я. — Вижу, что в Тириане братья охотнее проводят время в собственном доме, чем в Инквизиции, — добавил я.

— Почему так думаешь? — он прищурил глаза.

— Ужинаешь один, — ответил я. — Но я тоже предпочитаю комнату в корчме нашему дормиторию.

— Нас пятеро, — ответил он, — и все мы живём в Инквизиции. Однако сейчас мои четыре брата находятся за городом, и я остался один. Так что я рад, что ты составляешь мне компанию этим вечером.

Меня заинтересовало, что ж за срочные дела вырвали из города всех инквизиторов, но я знал, что расспрашивать не подобает. Однако факт того, что пятёрка инквизиторов жила вместе, был несколько странным. Хотя, может в Тириане существовали иные правила, нежели в Хезе? По ухоженности сада и обильности питания я понял, что условия тут были лучше, чем в Хезе, где властвовали простые и суровые правила. Но что делать, их было только пятеро, и они могли установить для себя такие законы, какие хотели.

С Игнациусом я провёл приятный вечер за кувшинчиком хорошего вина. Мы лениво болтали, он рассказывал тирианские сплетни, а я делился тем, как живётся около Герсарда, преосвященства епископа. С тем только, вы же понимаете, любезные мои, что ваш покорный слуга не позволил себе высказать ни единого лишнего слова, а о приступах подагры Гесарда говорил с уважением, полнёхоньким сочувствия. В конце концов, само Писание гласит: «Не каждому человеку открывай сердце своё»[114]. И как мало кто на свете могу подтвердить необыкновенную справедливость этих слов.

***

Когда забрезжил первый рассвет моего пребывания в Тириане, я открыл ставни с чувством нескрываемого облегчения. Как раз на небо выползли белые, кучевые и плотные облака, этим предвещая, что день будет не таким знойным, как предыдущий. И хорошо, поскольку ваш покорный слуга должен был кое-что сделать. Вы, вероятно, думаете, какой же такой хитрый план придумал бедный Мордимер, чтобы удовлетворить Мариуса ван Боёнвальда, а также раскрыть, кто убивает независимо плавающих капитанов? Может, я вас разочарую, любезные мои, но план мой был прост, будто долото для раскалывания костей[115]. Так вот, ни больше, ни меньше, но сначала я собирался просто пойти в главный капитанат, выдавая себя за купца из Хеза. И постараться легально нанять корабль и капитана. А потом посмотреть, кто придёт меня предостерегать перед последствиями такого безрассудства. Что ж, неплохой исходный пункт, как любой другой.

Главный капитанат Тириана размещался в большом, одноэтажном здании, которое вероятно когда-то было амбаром, а сейчас в нём располагались чиновники и канцеляристы. Внутри роились купцы, посредники и обычные судоводители, у каждого из которых было не терпящее отлагательства и крайне важное дело. Но должен признать, что, несмотря на толкотню, внутри царила просто редкостная гармония, а за порядком следили несколько портовых стражей с увесистыми дубинками в руках. И я видел, что они способны этими дубинками всыпать просителям, неспособным вести себя согласно установленным правилам.

Мне пришлось подождать своего в довольно длинной очереди к одному из канцеляристов. Седой, ссохшийся человечек сидел над стопой книг и бумаг. Поверхность конторки, пальцы и даже уши у него были испачканы тушью.

— Слушаю, — спросил он нетерпеливо, когда я встал перед ним.

— Хочу нанять хороший корабль и капитана, знающего реку в верхнем течении, — сказал я громко.

Канцелярист отложил перо на конторку и поднял на меня взгляд.

— У вас есть тирианская лицензия? — спросил он, внимательно рассматривая меня из-под седых, редких бровей.

— Нет, — ответил я. — Я купец из Хеза.

Кто-то стоящий за мной засмеялся, кто-то другой показал на меня пальцем, а какой-то голос крикнул: «Найдите ему капитана, который хочет потерять уши». Чиновник улыбнулся одними губами.

— Не думаю, чтобы кто-нибудь захотел с вами поплыть, раз у вас нет лицензии, — сказал он с едва скрываемым весельем.

— Не верю, что в Тириане нет капитана, что не желает заработать неплохую сумму за курс на юг, — сказал я с удивлением.

— Послушайте же, господин… — он сделал паузу.

— Годриг Бемберг, — пояснил я. — Лицензированный купец из Хез-хезрона.

Сзади снова кто-то рассмеялся, слыша эти слова.

— Послушайте же, господин Бемберг. — произнёс канцелярист. — Я не знаю капитана, который бы с вами поплыл. Выкупите в гильдии одноразовую лицензию или воспользуйтесь посредничеством наших купцов. Следующий! — Он отвёл от меня взгляд.

— Стойте, стойте…

— Следующий! — сказал он уже более резким тоном и посмотрел в сторону одного из стражников.

— Ладно, ладно, — сказал я, когда увидел, что стражник медленным шагом направляется в мою сторону.

В конце концов, было бы крайне унизительным, любезные мои, если бы бедный Мордимер получил палкой по спине в тирианском капитанате. И вдобавок не мог бы должным образом покарать обидчика.

Я протиснулся через толпу и вышел из здания. Я присел на ограждение с миной покорности судьбе, и мне не пришлось долго ждать, пока ко мне не подошёл молодой, богато одетый человек. Он был в украшенном серебром, шёлковом кафтане и расшитых пуленах[116] с вычурно изогнутыми носками. У разукрашенного, широкого пояса болтался кинжальчик с гравированной серебром рукоятью.

— Здравствуйте, господин Бемберг, — сказал он сердечным тоном. — Если я правильно расслышал вашу почтенную фамилию.

— Ага, правильно, — я встал с ограждения и кивнул ему.

— Вы впервые в Тириане, да? Ах, как же неучтиво с моей стороны! Я Морис Моссель[117], посредник, к вашим услугам, господин. — Он схватил мою руку и потряс ею с воодушевлением. — Если захотите выслушать несколько советов, с радостью вам дам их за бокалом или двумя доброго вина.

— А вам что за дело, господин Моссель? — недоверчиво спросил я.

— А это вы увидите и оцените сами, а пока беседа со мной не будет вам стоить больше, чем кувшинчик вина, — пояснил он с искренней улыбкой и отбросил золотой локон, который упал ему на лоб.

— Ну, тогда ведите, — буркнул я.

Погребок, в который мы вошли, не относился к дешёвым, и наверняка посещали его, по меньшей мере, купцы средней руки. Но обслуживающие гостей девки были красивыми, бойкими и опрятными, бокалы и кувшины не выщербленными, выбор вин огромный, а сами напитки, без всякого сомнения, не были освящены церемонией крещения[118]. Таким образом, погребок, по-видимому, пользовался хорошей репутацией. Моссель дал знак корчмарю и нас сразу же препроводили к маленькому столу, отгороженному от остального зала деревянной перегородкой.

— Кувшинчик белой Альхамры, — приказал мой спутник, явно чувствуя себя здесь как дома, и ущипнул за зад кокетливо улыбающуюся девушку, что подошла принять заказ.

У девушки был пышный бюст и глубоко декольтированное платье. Прекрасно, ибо ваш покорный слуга всегда считал, что каждый человек должен гордиться тем, что есть у него наилучшего.

— «Две груди твои — как двое малышей-близнецов серны. Шея твоя — как башня из слоновой кости»[119], — процитировал я, прежде чем сообразил прикусить язык.

— Вижу, хорошо знаете слова Писания, господин, — заметил Моссель.

— Лишь те, которые позволяют завлечь прекрасный пол, — засмеялся я фамильярно. — Расскажу вам, господин Моссель, какие приключения с одной, — я поднял многозначительно палец — высокородной дамой случились у меня…

Он кашлянул многозначительно.

— Если позволите, — сказал он. — Займёмся лучше вашими проблемами, сделайте милость…

— Ну да, — ответил я, смешавшись. — Дамы дамами, а дела делами.

Девушка принесла немалый кувшинчик вина и два бокала. Моссель разлил напиток и поднял бокал.

— За успех в делах, господин Бемберг, — произнёс он торжественным тоном.

— Ага, — поддакнул я. — Чтобы эти дукаты в моём кошеле побыстрее обзавелись сестрёнками и братишками.

Он искренне рассмеялся, выпил глоток вина и дружески хлопнул по плечу. Ему нельзя было отказать в актёрских способностях.

— Расскажите, какие дела привели вас в Тириан, — произнёс он, — а я постараюсь вам помочь изо всех сил, ибо вижу, что вы человек остроумный, благородный и живого ума.

— У меня есть немного денег после умершего дяди, — сказал я. — Я решил их умножить. Кое-кто мне сказал, что на юге, в верховьях реки, я достану товары, которые продам в Хезе с трёхкратным, а может и большим наваром. Поэтому я хочу нанять корабль и знающего реку капитана, на юге купить вина, аксамита, а может нескольких красивых девок, и вернуться в Хез с товарами. — Я стукнул кубком по столу. — Аккурат так я себе задумал.

— И вам это кажется таким лёгким, господин Бемберг, — произнёс он. Держу пари, он от души веселился. — А вы не подумали о пиратах или о приобретении тирианской лицензии?

— Найму людей для охраны и верю, что смогу собраться с другими купцами несколькими кораблями. Но лицензия? — сделал я паузу. — У меня есть лицензия из Хеза, господин Моссель, а это позволяет мне торговать всюду в пределах правомочий Его Преосвященства епископа, то есть и здесь, в Тириане.

Он покачал головой, и я заметил, что он с трудом сдерживает смех.

— Закон законом, а жизнь жизнью, господин Бемберг, — произнёс он. — Вижу, вы человек полный веры и честный, но местные купцы не любят конкуренции. Скажу вам, как друг, что вы можете сделать. — Он выпил вина, а потом долил нам в бокалы. Делал вид, что раздумывает.

— Могу вам порекомендовать уважаемых местных купцов, — сказал он, — которые охотно закупят для вас товары, согласно представленному им списку, и перевезут их до Тириана. Вы также можете в одном из наших торговых домов выкупить одноразовую лицензию, и тогда без труда получите помощь капитаната в нахождении корабля и капитана, и сами поплывёте на юг, в согласии с нашим правом и обычаем. Однако более выгодным для вас будет первый способ. Проведёте время в Тириане, а я вас с удовольствием провожу к красивым барышням, которые скрасят вам время. Никаких там шлюх! — оговорился он сразу. — Ибо я такими услугами не пользуюсь…

Хорошо, что милосердный Господь не поражает лгунов молниями, ибо господин Морис Моссель уже давно бы не жил.

— … поэтому обдумайте всё хорошо, чтобы не рисковать утратить имущество.

— Много такое посредничество стоит? — спросил я, потирая подбородок.

— Обговорите на месте, — улыбнулся он. — Но не больше, чем двойной навар…

— Меч Господа! — воскликнул я в напускном гневе. — Я никогда не соглашусь на такое вымогательство.

Его глаза похолодели.

— Подумайте лучше, господин Бемберг, — сказал он, — и воспользуйтесь советом опытного человека, который желает вам добра.

— Не буду платить, — твёрдо произнёс я. — И да поможет мне Бог.

Какое-то время мы пили молча. Разумеется, я знал, каким будет следующее предложение Мориса Мосселя и спокойно ждал, когда он его сделает.

— Почтенный господин Бемберг, — начал он, — и даже осмелюсь сказать: друг Годриг, ибо у меня, как видите, что на сердце, то и на языке…

О, да, — подумал я, — без всякого сомнения.

— Не знаю, как это случилось, но я испытываю к вам такое сильное дружеское расположение, что, — он сказал тише и склонился ко мне, — нарушу свои правила и помогу вам. Скажите мне, господин, где вы поселились, а я постараюсь завтра сообщить вам добрую весть.

— Вы правда это сделаете? — Я схватил его за руку. — Бог вас вознаградит, благородный юноша, да и я в меру скромных возможностей…

— Об этом поговорим позже, — прервал он меня. — Ибо я последний, кто хотел бы вытянуть деньги у почтенного купца и хорошего человека.

Я растрогался и позволил, чтобы в моих глазах заблестели две слезы. Без всякого сомнения, он должен был это заметить, и я верил, что он прекрасно развлекается.

***

Выйдя из погребка, мы остановились в пьяных объятиях и уверениях во взаимной дружбе. Меня немного шатало, и я опёрся ему на плечо и поцеловал его слюнявыми губами в щёку. Ха! Пусть знает, что отрабатывает свои деньги! Потом я упал в грязь и позволил ему помучиться какое-то время с вознесением меня из неё. Однако при этом происшествии он свалился на меня и вымазал в грязной жиже свой красивый кафтанчик. В свете фонаря я увидел на его лице гримасу отвращения и ненависти. Но он так быстро взял себя в руки, что имей он дело не с Мордимером Маддердином, а с добродушным, хоть и упёртым Годригом Бембергом, это, без всякого сомнения, прошло бы незамеченным. В любом случае, он поступил очень непрофессионально, позволив мне одному возвращаться в корчму. Я был его вложением, а о вложениях следует заботиться, независимо от эмоционального отношения к ним. Меж тем, оставление меня пьяным в чужом месте несло риски[120] того, что вложение завтрашним утром будет плавать в реке с колотыми, резанными или ушибленными ранами. Я был разочарован поведением Мосселя, поскольку был о нём лучшего мнения.

Меня завернуло в ближайший переулок, после чего, когда уже был уверен, что пропал с его глаз, я пошёл прямо. Кафтан и накидка у меня были все в грязи, поэтому я подумал, что Эня сегодняшним вечером пригодится для чего-нибудь иного, чем для постельных игр. Может менее приятного, но зато наверняка полезного.

Тень, которая появилась из-за угла одного из домов, я заметил в последний момент. И в этот последний момент я отпрыгнул в сторону, и болт просвистел прямо возле моей левой руки. Наёмный убийца целился в сердце. Очень толково. Если бы не многолетние тренировки, лежал бы я сейчас бревном и всматривался в темноту мёртвыми зрачками. Какой грустный финал жизни бедного Мордимера, любезные мои. Кончиться в тирианской сточной канаве. Как же это лишено эстетики!

Тень снова появилась на миг, а потом исчезла. Я вытащил кинжал и осторожно пошёл в её направлении. Вдруг я услышал, как кто-то хрипло и болезненно втягивает воздух в лёгкие, а потом что-то свалилось в грязь с жирным всплеском. Я подошёл очень осторожно, держась стен. На улице лежал человек в чёрной, облегающей куртке. Небольшой арбалет выпал из его руки. Я нагнулся над телом. Мужчина был молод, светловолос, с лицом, изрытым глубокими шрамами после оспы. Я обыскал его, но он ничего при себе не имел. Даже кошелька с деньгами. Только маленькая оперённая стрелка торчала у него в кадыке. Я осторожно её вытащил. Остриё было длинным, серебряного цвета. Я понюхал его и почувствовал запах яда. Я оторвал полосу с рубахи покойника и старательно завернул стрелку в ткань, а потом спрятал её в карман накидки. Кто прикончил таинственного убийцу? Или у меня был какой-то неизвестный защитник? А может это лишь случай? Однако ответы на эти вопросы были не столь важны. Намного больше меня интересовал вопрос, кто хотел убрать бедного Мордимера из этого не самого лучшего из миров? Кому нужна была моя смерть? Ибо, полностью уверен, не жуликам, связанным с тирианскими купцами. Они убьют меня только тогда, когда им удастся позаимствовать мою наличность. В смысле, попытаются меня убить. Но я постараюсь их не убивать, пока не склоню к глубокой и искренней исповеди.

***

Когда я вернулся в корчму, Эня спала, и даже скрип двери её не разбудил. В полусвете луны я видел её нагое тело. Светлые волосы были рассыпаны по подушке, левая кисть лежала на груди так, что средний и указательный пальцы заслоняли сосок, а слегка раздвинутые ноги приоткрывали сладкую тайну, скрытую между бёдер. Она выглядела так очаровательно и невинно, что даже верить не хотелось, что это лишь хезская шлюха. И её бёдра были уже заезжены десятками, и, несомненно, даже сотнями мужчин. Что ж, наверняка она через несколько лет потеряет даже кажущуюся прелесть и невинность. Жаль. Как всегда, когда из мира исчезает немного красоты.

Я шлёпнул её по заду, чтобы проснулась, высек огонь и зажёг лампу на столе.

— Мордимер, — сказала она, потягиваясь, и её полные груди заколыхались искушающе. — Где ты был столько времени? — Она посмотрела на меня внимательнее. — И в какой сточной канаве ты извалялся?

Я сбросил накидку и кафтан, стянул сапоги и скинул портянки.

— Дела, — объяснил я. — А сейчас хватит болтать и берись за работу. — Я показал ей на лежащую на полу грязную кучу.

Она фыркнула недовольно, но встала с постели. Почесалась между ногами.

— Вши, зараза, — пробормотала она. — Как я ненавижу вшей.

— Будто кто-то их любит, — ответил я.

В лохани были ещё остатки воды, поэтому я прополоскал рот, вымыл лицо и смочил волосы.

— Может, я прикажу корчмарю приготовить купальню? — спросил я. — Что скажешь? Большая кадка, полная горячей воды, щёлок и березовые ветки, которыми я тебя отхлещу…

— Особенно мне нравится хлестанье, — засмеялась она и осмотрела мою одежду. — А горячая вода пригодится, после твоих канавных приключений.

Я хотел её хлопнуть по ягодицам, но она так ловко увернулась, что я лишь мазнул её кожу кончиками пальцев.

— Ловкая девушка, — пробормотал я и пошёл будить корчмаря.

Как вы наверняка догадываетесь, любезные мои, содержатель был не в восторге от неожиданных пожеланий, но я блеснул у него перед глазами серебряной двукроной, и он сразу пришёл в себя. Погнал служанок греть воду и приказал втащить наверх деревянную кадку из тёмнокоричневого, пахнущего щёлоком дерева. Впрочем, мне самому пришлось помогать при этом затаскивании, ибо кадка была зверски тяжёлой, а лестница крутой и узкой. Но благодаря этому, уже несколько патеров спустя, мы сидели в горячей воде, а служанка только и летала с кувшином и доливала кипятку. Когда она наклонилась над кадкой, Эня придержала её за талию и протянула руку к груди девушки.

— Может, присоединишься, милая? — спросила она томно.

Девушка пискнула, залилась румянцем и вырвалась.

— Я п-пойду з-за водой, — крутанулась она на пятке и исчезла за дверью.

Эня рассмеялась.

— Тебе бы не хотелось, а, Мордимер? С такой свежатинкой? Сколько ей может быть лет? Четырнадцать?

— Девочек тоже любишь? — я провёл пальцами по её гладкому бедру.

— Почему нет? — ответила она вопросом. — Я это вообще люблю. А ты любишь свою работу, Мордимер? Любишь убивать и пытать людей?

Я раздражился, но не рассердился. Я привык, что люди думали именно таким образом, а кроме того, она задала вопрос с большим очарованием. К слову сказать, очарованием, совершенно не соответствующим сути.

— Вот оно, примитивное понятие о работе инквизитора, — произнёс я, снизив голос, ибо не хотел, чтобы кто-то чужой услышал наш разговор. — Я нужен не для того, чтобы убивать и пытать, девочка. Я нужен для того, чтобы дать грешникам шанс искупления вины и искреннего, радостного покаяния. Только благодаря мне они могут надеяться на жизнь вечную во Христе. Впрочем, не будем говорить о моей работе. — Я плеснул в неё водой. — Зачем ты морочишь свою красивую головку такими проблемами?

— Да-а? — спросила она, потягиваясь. — Я красивая? Правда? Ты именно так думаешь?

Нагая, с мокрыми волосами и грудями, проглядывающими из-под зеркала воды, она выглядела действительно красивой, и я сказал ей об этом. А потом притянул к себе, и когда служанка вошла с новым кувшином кипятка, Эня как раз объезжала меня, расплёскивая вокруг воду и громко охая. У служанки выпал кувшин из рук, но мы не приняли этого близко к сердцу, тем более, что и так собирались скоро перебраться на кровать.

***

Морис Моссель появился на постоялом дворе около полудня. На нём был другой кафтан, на этот раз цвета чистого неба, и новые пулены, но с так же изогнутыми носами, что и предыдущие. Я пригласил его в другую комнату, но он успел ещё бросить быстрый взгляд в спальню и увидеть голые ягодицы сладко спящей Эни.

— Годриг, друг, — произнёс он с теплотой. — Вижу, ты не скучаешь.

— Ага, — ответил я. — Дела делами, а мужские развлечения быть должны.

— И я так думаю, — признал он серьёзным тоном.

Мы сели на стулья, и я разлил вино по кубкам. Чокнулись.

— Есть за что выпить, — сказал он. — Ибо у меня хорошие новости. Я нашёл одного человека, который должен мне услугу, и который имеет счастье быть капитаном прекрасной барки и великолепно знает реку. Заберёт тебя на юг, друг!

— Вот это новость! — обрадовался я. — Вечно тебе благодарен, дорогой Морис!

— Но есть одна проблема… — он сделал паузу.

— Какая такая проблема? — забеспокоился я, но мысленно от всей души зевнув.

— Дело в том, что я должен этому капитану определённую сумму. Небольшую сумму, — оговорился он, махнув пренебрежительно рукой. — Тем не менее, для меня существенную, поскольку я сделал определённые вложения и сейчас не располагаю наличностью…

— Это не проблема. — Я стукнул кубком о его кубок. — Рад буду уплатить твой долг. И сколько же он составляет?

Я заметил короткое колебание, так как, видимо, алчность боролась в моём собеседнике с осторожностью.

— Сто крон, — сказал он, понизив голос.

— Никаких проблем, — заверил я, прекрасно зная, какими будут его следующие слова.

— Плюс проценты, — добавил он и не разочаровал меня. — Двадцать крон.

— Надо, так надо, — произнёс я. — Если этот человек не хочет тебе поверить и продлить долг. А сколько он потребует с меня за наём лодки и команды?

— А-а, как-то договоришься, — сказал он пренебрежительным тоном. — Только не дай себя ободрать, ибо в Тириане полно бандитов и мошенников. Торгуйся, дорогой Годриг, торгуйся изо всех сил.

— Не премину, — я серьёзно покивал. — Отдам твоему капитану долг, но сначала я должен осмотреть барку. Достаточно ли она вместительна.

Он, по-видимому, ожидал подобных слов, поскольку не предполагал же, что даже Годриг Бемберг настолько идиот, что отдаст наличные за красивые глаза.

— Конечно, — ответил он. — Встретимся завтра в полдень у капитаната, и я проведу тебя на место. Когда станешь богатым человеком, Годриг, не забудь о друзьях!

— О да, Морис, верь мне, что не забуду о тебе, — сказал я самым дружеским тоном, на который меня хватило.

И была это, любезные мои, чистейшая из чистых правд. Я не собирался забывать о Морисе Мосселе и верил, что у нас будет как-нибудь время на длинную и плодотворную беседу. Пока же я проводил его до двери, и мы тепло попрощались. Как настоящие друзья.

Когда я вернулся в спальню, Эня уже не спала, а сидела на постели с озабоченным выражением на лице.

— Я слышала ваш разговор, Мордимер, — она была обеспокоена и серьёзна. — Ведь они убьют тебя первой же ночью…

— Нет, — возразил я, а когда она хотела запротестовать, поднял ладонь, чтобы она замолчала. — Не в первую же, моя красавица. Только во вторую. Первая ночь понадобится для того, чтобы усыпить мою бдительность.

Я сел рядом с ней и поцеловал прямо в губы.

— Ну совсем приятно, что ты беспокоишься, раз тебе заплатят независимо от того, буду я жив или нет.

Она высвободилась из-под моего плеча.

— Ты с ними не справишься, Мордимер, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Капитан и, по меньшей мере, пять-шесть матросов. Зарежут тебя во сне.

Я улыбнулся и приложил палец к её губам.

— Не бойся, — сказал я. — Обещаю тебе, что вернусь и не раз ещё хорошенько позабавимся. Возможно, будет не так легко, как думаю, но ведь Писание гласит ясно: «Кто облегчает розги, ненавидит сына своего, а кто его любит, по уставу его учит»[121]. Поэтому я всегда надеюсь, что Господь прекрасно знает, зачем применяет ко мне розги.

Она приложила ладонь к моей щеке.

— Полагаю, ты знаешь, что делаешь, — сказала она грустным голосом. — Не дай себя убить, Мордимер.

— Не дам, — пообещал я ей. — У меня очень сильное убеждение, что время, когда милостивый Господь призовёт Мордимера Маддердина в свои обители, ещё не пришло, — добавил я шутливым тоном.

Мы провели чудесную ночь (как каждую ночь с Эней, впрочем), и когда незадолго до рассвета я проснулся, она ещё спала, свернувшись в клубочек у стены. Я встал и с тщанием оделся. У меня было два ножа, один, спрятанный за голенищем высоких сапог, а другой, скрытый под накидкой. Я также спрятал в кармане мешочек с шерскеном.

Я посмотрел на спящую Эню и подумал, что есть некоторая вероятность, что я не вернусь из поездки на юг. Не думайте, любезные мои, что Мордимер Маддердин пессимистично смотрит на мир и низко оценивает свои способности. Но в будущее надо смотреть трезво. Как никто другой, я знал, что жизнь человеческая хрупка, а убить человека легче, чем кто-либо из вас мог подумать. Достаточно царапины отравленным остриём, пореза артерии, неудачного падения с высоты, попадания воды не в то горло… Чего угодно. Мы сотворены из очень непрочного материала, но пока осознаём собственные слабости, у нас есть шанс их преодолеть.

Я не хотел, чтобы, если со мной произойдёт несчастье, Эня осталась одна, лишённая средств к существованию. Понятно, что ван Бёэнвальд должен был ей заплатить, но будет ли он таким уж щедрым и скорым тратить денег, когда бедного Мордимера не станет? Я не верил настолько сильно в людскую порядочность, чтобы отдать за неё хоть ломаный сентим. Поэтому я отсчитал двести крон и сложил их на столе двумя столбиками. Королевское вознаграждение за несколько ночей. В случае чего, будет меня тепло вспоминать, хоть я сам не знаю, почему для меня это было важным…

Я вышел, хотя до назначенного времени встречи оставалось ещё много времени. Но мне уже не хотелось сидеть на постоялом дворе, да и где-то внутри меня дрожало странное беспокойство. Такое сильное, что на какой-то момент я задумался, а не бросить ли всё к чёрту и не вернуться ли в Хез. Но Мордимер Маддердин не экзальтированная барышня, ритм жизни которой определяют чувства, страхи и волнения. Поэтому я знал, что должен закончить дело, которое меня сюда привело, независимо от того, какими будут последствия этого решения.

***

Морис Моссель ждал, как и обещал, у капитаната. День был холодным и ветреным, солнце скрылось за серыми тучами, гонимыми на север сильными порывами. Всё указывало на то, что летняя жара пока отступила и быть может начнутся дожди. Для планов Мосселя и его сообщников это, очевидно, перемена к лучшему. Вихрь и ливень заглушат шаги убийц, темнота скроет их фигуры, а изувеченное ножами тело бедного Годрига Бемберга плеснёт созвучно реке, будто огромная капля дождя. Именно так всё должно было пойти.

— Какая пунктуальность, дражайший друг, — Морис Моссель горячо потряс мою руку и для большей демонстрации чувств ещё похлопал меня по плечу.

Я как-то это перенёс и ослепительно улыбнулся. Мы быстро добрались до вполне прилично выглядевшего судёнышка, и я начал долгие, ожесточённые торги с капитаном. Моссель мужественно меня поддерживал. Стонал, рвал волосы на голове, обзывал капитана лгуном и нечестным мошенником, два раза уже тянул меня к трапу, говоря, что нам тут нечего делать, и что за такую цену мы наймём несколько роскошных кораблей с командой, а не одно, разваливающееся корыто, полное незнающих реки оборванцев. Одним словом, разыграл прекрасное представление, должное утвердить Годрига Бемберга в убеждении, что тот вернётся целым из торговой поездки.

Наконец мы согласовали цену, вообще-то вполне умеренную, с уплатой половины после прибытия в порт Надревел в верхнем течении реки, а второй половины — после счастливого возвращения. Капитану, конечно, было всё равно, поскольку он считал, что и так заберёт всё моё золото уже на вторую ночь. А мне было всё равно, поскольку я знал, что именно во вторую ночь капитан, а также его люди станут вкусным кормом для рыб. Однако этот спектакль надо было отыграть, поскольку, слишком быстро соглашаясь на предложенную сумму, я мог дать повод к подозрениям. Хотя я не думал, что кто-либо в здравом уме мог подумать, что купец из Хеза убьёт капитана речной посудины и его пятерых матросов, но бережёного Бог бережёт.

Всё пошло, как и ожидалось. Первую ночь мы провели в приятных разговорах, а капитан под вино и крепкую, хотя и страшно вонючую сливовицу рассказывал мне об опасностях реки, о мелях, порогах, таинственных исчезновениях и кровавых пиратских нападениях. Разговор был настолько увлекательным, что я пообещал себе, что из благодарности за прекрасно проведённое время постараюсь убить его так, чтобы не страдал чрезмерно. Конечно, при условии, что он захочет без сопротивления поделиться со мной всеми тайнами.

Но на второй вечер всё пошло не так, как должно было пойти. Ко мне подошёл нахмуренный капитан и, вздыхая, сказал:

— Мы повредили руль, господин Бемберг. Придётся пристать к берегу, и мы постараемся исправить его к рассвету.

Этого я не ожидал. Конечно, мы и правда могли повредить руль, но я подозревал, что с тем же успехом на берегу могут ждать очередные преступники. Только зачем было собирать такие большие силы, чтобы убить одного купца? В конце концов, чем больше людей вовлекут в преступление, тем меньше будет доля при дележе. Поэтому я пришёл к выводу, что и правда что-то случилось с рулём. К сожалению, любезные мои, я не разбираюсь в судоходстве или конструкции судов, поэтому в этой сфере меня можно убедить в чём угодно. Я не отличаю фок от грота, а такие слова, как трюм, марсель или бушприт могут для меня с тем же успехом означать сборище мифологических чудищ. Какое-то время я размышлял, не начать ли бой с командой уже сейчас, но сумерки ещё не наступили, и в поле зрения у нас было по меньшей мере два других корабля.

— Жаль, — сказал я. — По крайней мере, переночуем на земле, а не на борту. Может поохотимся и добудем что-нибудь на жаркое?

— О, да, — ответил капитан с улыбкой. — Несомненно, мы займёмся охотой.

Ему казалось, что он очень хитрый и остроумный, но я прекрасно понял намёк, содержащийся в его словах. Что ж, в таком случае придётся драться на земле. Может так и лучше? В конце концов, любезные мои, бедный Мордимер не привык к потасовкам на качающихся и мокрых палубных досках. А вот схватка на твёрдом грунте может оказаться вполне приятным разнообразием поездки. Я только знал, что мне придётся следить за тем, чтобы не убить капитана. Это он должен был стать для меня источником ценной информации, а если умрёт, весь поход может оказаться напрасным. Правда, у меня ещё оставался Морис Моссель, который мог знать даже больше, но два воробья в горсти лучше одного.

Ещё до наступления вечера мы вошли в боковую протоку реки, ведущую к маленькому озеру, с берегами, густо заросшими тростником и с поверхностью, густо затянутой гнилозелёным ковром водяной ряски. Капитан очевидно знал это озеро, ибо уверенно выбрал место, в котором мы бросили якорь. От берега нас отделяло всего несколько десятков метров. Матросы добрались до него вплавь, а мы с капитаном погребли на шлюпке.

В метрах пятнадцати от берега мы развели костёр, а я использовал время, пока матросы собирали хворост, чтобы внимательно осмотреться по окрестностям. Лишь бросок камнем делил нас от непроницаемой сейчас тёмной стены леса. Это был плохой знак. Что может помешать кому-нибудь затаиться с луком в зарослях и обойтись с бедным Мордимером так, будто он был ланью или оленем? На всякий случай я сел так, чтобы огонь костра ограждал меня от деревьев, поскольку понимал, что стрелку будет тогда сложно прицелиться. Конечно, неопытному стрелку, поскольку умелый стрелок без сомнения выцелит точно. К счастью, недалеко было озеро, но именно в этом месте его берег был песчаным и голым. Не росли там ни кусты, ни тростник. Однако я знал, что если только мне удастся нырнуть, то мои преследователи будут потом искать ветра в поле. Я могу под водой шесть раз прочитать «Отче наш», а это достаточно долгое время, чтобы отплыть действительно далеко. Другое дело, что не в том состоял план, чтобы инквизитор Его Преосвященства убегал с поджатым хвостом от толпы головорезов. Но что поделаешь, кто-то мудрее меня сказал: «Если у меня есть враг десятикратно сильнейший, то бросаюсь на него с клыками и когтями. Если он в сто раз сильнее, затаиваюсь, ожидая удобного случая»[122]. Может это суждение не свидетельствовало о чрезмерной доблести, но зато, руководствуясь им, несомненно, проще было выжить.

Я принял от одного из моряков бурдюк с вином. Я не думал, чтобы оно было отравленным, кроме того, способности вашего покорного слуги позволяли распознать любые вредные примеси. Я солидно глотнул. Смеркалось, и на лице я почувствовал лёгкое прикосновение измороси. То ли шум дождя, то ли громкие разговоры моряков привели к тому, что я не сориентировался в том, что настоящая опасность исходит вовсе не от леса. Я не услышал плеска вёсел, впрочем, новые налётчики, по-видимому, были умелыми гребцами.

— Даже пальцем не пошевели, инквизитор, — услышал я тихий голос. — Два арбалета нацелены на тебя.

Капитан помахал мне рукой с широкой улыбкой и сразу отошёл в сторону вместе с матросами. И только тогда из-за стены леса появились более светлые на мрачном фоне силуэты. Более светлые потому, что люди эти были одеты в белые длинные одеяния. Среди них я видел только одно тёмное пятно. Кого-то в чёрной мантии с капюшоном.

Я не двигался с места в основном потому, что мои враги знали, что я инквизитор. Может, если бы они думали, что имеют дело всего лишь с купцом, то не предприняли бы должных мер безопасности. Может, я бы смог как-то сбежать, перекатившись по земле и исчезая во тьме. Но арбалет это опасное оружие, любезные мои, особенно в руках опытного стрелка. И что-то мне говорило, что люди, стоящие за моей спиной, являются опытными.

Капитан вместе с двумя матросами приближался ко мне. Сам он нёс солидную бухту каната, а матросы в вытянутых руках держали рапиры. И опять-таки, любезные мои, может я бы попробовал как-то исхитриться. В конце концов, два матроса с железными вертелами в руках не могли причинить серьёзного вреда инквизитору Его Преосвященства. Вот только, я перед этим услышал плеск воды и шаги в иле. Это означало, что арбалетчики находятся и правда близко. А болт, нацеленный в спину, двигается всё же быстрее, чем ваш покорный слуга.

— Ляг лицом в землю, — услышал я, — и заложи руки за спину.

Я сделал, что мне велели, стараясь двигаться осторожно. Не хотелось, чтобы какой-нибудь нервный палец слишком резко нажал на спуск.

— Очень хорошо, — похвалил меня голос.

Матросы приставили клинки к моей шее и между лопатками, а капитан начал связывать мне руки. Не знаю, бралось ли его умение из опыта вязать морские узлы, или же он часто ранее связывал пленных, но, поверьте мне, обездвижил мои руки очень серьёзно. Потом он занялся ногами, пока, наконец, не протянул канат между верёвкой, стягивающей запястья, и верёвкой, стягивающей лодыжки. Теперь ваш покорный слуга, даже если бы встал на ноги, мог убегать исключительно с бешеной скоростью хромой утки. Несомненно, это было бы очень смешным для наблюдателей.

Но мне не пришлось вставать самому, ибо матросы дёрнули меня и подняли на ноги. Перед собой я увидел фигуру, которая ранее была только тёмным пятном на фоне леса.

— Игнациус, — сказал я медленно, глядя на невысокого, старого человечка. Капли дождя блестели на его лысине, посреди веночка волос.

— Тот же самый, мой любимый ученик, — воскликнул он весело. — Тот же самый.

— Хорошо связали? — рявкнул он мне за спину, и двое людей, которые меня ранее связывали, буркнули утвердительно.

— Это хорошо, — сказал он, снова обращая на меня взгляд. — Ибо наш друг, Мордимер, очень опасный человек. Он как бешеная крыса. Припёртая к стене, способна броситься в горло даже вооружённому человеку. Разве не так, Мордимер? — Он шутливо погрозил мне пальцем.

— Если уж ты решил сравнивать, мне больше подходит образ росомахи, а не бешеной крысы, — вежливо возразил я.

— Много чести, — засмеялся он. — Но меня радует твоё чувство юмора. Жертвы, приносимые в виде людей сильных, полных жизни и смелых, намного больше радуют Старых Богов…

— Старых Богов? — я фыркнул. — Тех, которые родились в твоей больной голове?

Он смотрел на меня с любопытством, будто наблюдал исключительно интересного червяка.

— Старые Боги, — повторил он и, казалось, что смакует эти слова. — Они существуют, Мордимер. Они ещё не так сильны, какими были, ибо их слава минула с приходом Иисуса и Апостолов. Но они возродятся. Благодаря таким людям, как я, которые приносят им жертвы. И благодаря таким людям, как ты, которые будут этими жертвами.

Я покрутил головой, ибо головой, по крайней мере, я мог двигать. Настолько крепко они меня не связали. На нос мне упала капелька дождя и, щекоча кожу, стекла прямо на губы. Я облизнулся.

— Всё-таки я был прав, Игнациус. Тогда в школе. Ты правильно говорил, что я предчувствовал, что ты сгоришь. Сейчас я в этом более чем уверен…

— Возможно… возможно… — он даже не рассердился. — Никому не ведомо будущее. Но одно есть несомненным, любимый ученик: ты сгоришь сегодня во славу Старых Богов. Ты, в этой плетёной корзине. — Он протянул руку, а я с трудом повернул голову, чтобы глянуть через плечо.

Трое мужчин тащило широкую и высокую, не меньше, чем в пятнадцать футов[123], ивовую корзину. Она была сплетена так, чтобы своими очертаниями напоминать человеческую фигуру, а в середине, как бы в животе этого великана, находилась маленькая клетка. Также сплетённая из ивовых прутьев.

— Твой крик согреет замёрзшие сердца Старых Богов, твой пепел мы высыплем в воды реки. А потом будем пить вино, есть и отдадимся самым изощрённым оргиям. — Его глаза блестели из-под капюшона больным, лихорадочным блеском. — А Старые Боги будут радоваться…

Я позволил себе на глубокий, полный скуки зевок.

— Ты жалок, — сказал я.

— Но живой, — ответил он опять без тени раздражения. — Чего через несколько патеров о тебе сказать будет уже нельзя.

— Бог мой пастырь, — произнёс я.

— Был, — пробормотал он. — Используй лучше время прошедшее. Но может ещё не всё потеряно, Мордимер? Почему бы такому человеку, как ты, не присоединиться к нам? Встать на стороне новой силы, новых повелителей? Жить припеваючи и пользоваться властью?

— Это называешь жить припеваючи? — Я повёл взглядом вокруг. — Эти срамные церемонии? Жертвы, приносимые на пустыре? Каждодневный страх перед слугами Господа? Необходимость скрываться в ночи и под дождём? Если именно этого ты жаждал от жизни, Игнациус, смею заметить, именно этого ты достиг. Я должен тебя поздравить?

Сейчас я его разозлил. Я видел это по судороге, которая мелькнула на его лице, изменяя его на мгновение в отвратительную маску.

— Замолчи! — прошипел он. — Ты даже не знаешь, о чём говоришь! Не знаешь мощи тех, кто вернётся к былой славе.

— Раз они позарились на жизнь бедного Мордимера, то не могут быть ни слишком привередливыми, ни слишком могучими, — издеваясь, сказал я.

Он подошёл ко мне, и в его взгляде я увидел гнев. Ненависть. И немного… уважения? А может зависти?

— Вижу, мы не договоримся, Мордимер, — констатировал он. — Жаль…

— Что ж, ты ведь не думаешь, что я хотел бы жить вечно? — засмеялся я, хотя мне было совсем не до смеха.

Я видел людей, которые всё в большем числе собирались возле костров. Но по-прежнему это не было толпой, ибо, как видно, языческий культ не собрал ещё достаточного числа последователей. Все фигуры были одеты в белые ниспадающие одеяния, напоминающие стянутые у горла простыни. Если честно, любезные мои, это не выглядело слишком серьёзным. Только Игнациус был, по иронии, в инквизиторском чёрном. Однако на его кафтане не было и следа от сломанного серебряного креста.

Среди сектантов я заметил нескольких молодых женщин, разносящих миски с едой, подносы, полные хлеба, и кувшины с вином. Как видно, единоверцы Игнациуса совмещали кровавые, языческие обряды с приятным пикником. Ничего нового, любезные мои. Рассказы колдуний и колдунов о шабашах всегда крутятся вокруг четырёх вещей: приношения жертв, обжорства, пьянства и плотской разнузданности. Несомненно, здесь будет то же самое. Интересно только, сохранит ли жизнь бедный Мордимер достаточно долго, чтобы посмотреть в последний раз на любовные игры… Хотя, учитывая, что на шабашах часто отдавались всевозможным содомским извращениям, может и нечего было ждать.

— Сажайте его в корзину, — приказал Игнациус.

Двое молодых, рослых мужчин подхватили меня подмышки и поволокли за собой. Я и не сопротивлялся, поскольку это не имело никакого смысла. Игнациус был инквизитором и прекрасно знал, какими способностями мы обладаем. Именно поэтому он проследил, чтобы меня крепко связали, и уверяю вас, любезные мои, освобождение от верёвок даже не граничило с чудом. Оно было бы чудом.

Конечно, я всегда мог помолиться моему Ангелу-Хранителю. Но, во-первых, я считал, что Игнациус обезопасился на этот случай, а, во-вторых, я не думал, что Ангел захотел бы придти мне на помощь, даже если бы услышал молитвы. Нечего скрывать: я проиграл по собственной вине и из-за собственной глупости. Я позволил, чтобы Тьма восторжествовала над Светом. И возможно кара, которая встретила бы меня от рук Ангела, была бы горше той, что готовили бандиты Игнациуса.

Мужчины открыли плетёную клетку, впихнули меня в неё и закрыли дверцы. Клетка была тесной и низкой, и сложенный вдвое я едва в ней помещался. Может это и к лучшему, ибо у меня не будет искушения сбежать от пламени, и всё быстро закончится.

— Берегитесь бдительно ложных пророков, — крикнул я во весь голос слова Писания, — которые приходят к вам в одежде овечьей, а внутри есть волки хищные[124], — я заметил, что несколько человек остановилось и начало поглядывать в мою сторону. — Именем Его Преосвященства епископа Хез-хезрона предлагаю прощение всем тем, кто выдаст мне Игнациуса и покается в своих грехах!

— Заткните его! — рявкнул Игнациус.

Он побежал ко мне, но споткнулся о какой-то корень и рухнул лицом в грязь.

— Заткните его! — крикнул он снова, вскарабкиваясь на ноги.

Один из мужчин ткнул меня палкой через прутья клетки, и я даже не мог никак уклониться или заслониться. Я получил прямо в зубы и подавился кровью. Я старался спрятать голову между плечами, а он и его приятель пыряли в меня с остервенением.

— Я тебе дам прощение, я тебе дам прощение… — бормотал тот, первый.

— Хватит, — приказал Игнациус, который уже пришёл в себя и стоял рядом со мной. — Жаль, что мы не вырвали у него язык…

— Открыть? — спросил мужчина и перестал меня колоть.

— Нет. Нанесите хвороста и поджигайте. — Он посмотрел в мою сторону. — Если ещё раз заговоришь, Мордимер, велю выжечь твой поганый язык.

Я не сказал ни слова, но счёл: что ж, попробовать стоило. Конечно, с тем же успехом как прощение епископа, я мог им предлагать царство. Независимо от моих обещаний и так все были бы допрошены и сожжены. Однако я мог обольщать себя надеждой, что они об этом не знают.

Игнациус стоял возле меня и снова улыбался.

— Как же я рад, что ты справился с нашим убийцей, — сказал он. — Однако хорошо тебя выучили, Мордимер. Пока я не сообразил, что от тебя можно получить больше пользы, я планировал тебя глупо убрать…

Значит, это были вы, — хотел сказать я, но предусмотрительно промолчал, ибо предпочитал умирать с языком во рту.

— Однако я не знал, что ты пользуешься деканскими стрелками… Хм… Очень действенное оружие, смею сказать, хотя и нетипичное для инквизитора.

Мужчины спокойно укладывали хворост вокруг плетёной корзины.

— Сырое это дерево, — пожаловался один из них вполголоса.

— Сырое, значит, будет дольше гореть, — весело ответил Игнациус. — Сухое, это только «пшик» и нет Мордимера. Ну, однако, поверните же его лицом к реке, — вдруг произнёс он, — ибо как же иначе…

Двое мужчин позвали ещё кого-то и, охая, передвинули плетёную фигуру так, что перёд клетки, в которой я был заперт, был обращён к реке. В связи с этим, я потерял из поля зрения костры и суетящихся около них людей, а перед собой имел только гладкую, темно-серую глубь залива и болотистый берег.

— Ты удивишься, Мордимер, тому, — продолжал Игнациус тоном дружеской беседы, — кто выйдет из бездны, чтобы восхищаться твоей смертью. Только не разочаруй меня, парень, и кричи. Кричи громко, когда огонь будет сжигать твоё тело.

— Всё-таки ты ненормальный, — сказал я, вздыхая, ибо решил, что раз его возбуждает мой крик, то всё-таки не велит отрезать мне язык.

Он только рассмеялся.

— У тебя никогда не было случая восхищаться пламенем именно с этой стороны, Мордимер. Это будет новым жизненным опытом.

Подчинённые Игнациуса закончили укладывать хворост вокруг плетёной фигуры и сейчас разглядывали результаты своего труда.

— Время начинать, — произнёс торжественным тоном Игнациус и отошёл в сторону. Вернулся, держа в руках горящий факел. — Идите сюда, дети мои, — крикнул он, и я услышал, как за моей спиной начали собираться его единоверцы.

— Боги рек и лесов, боги полей, лугов и болот… — зазвучал он торжественно.

— Аллилуйя, вылезайте, уроды! — заорал я. — Ату! Эй! Мордимер сейчас отпинает вас в толстые жопы!

Я услышал за собой враждебный ропот, и кто-то воткнул мне болезненно конец палки в рёбра. Я задохнулся и закашлялся, а потом кто-то другой вдобавок грохнул меня по затылку.

— … примите нашу жертву, — взывал дальше Игнациус. — А взамен сотворите из воды, деревьев, ветра и песка наших друзей. Пошлите на наших врагов бурю и вихри, ударьте в них молниями…

— Перденьем! — заорал я и снова получил, так, что у меня загудело в голове.

Тем не менее, я надеялся, что несколько порчу им праздничное настроение. Я всегда считал, что если уж умирать, то так, чтобы была тема для песни или, хотя бы, потешной истории.

— … обнажите пороги и мели перед носами их кораблей. Об этом вас просим!

— Просим, просим, просим, — простонала стоящая за мной толпа.

— Появитесь и любуйтесь мукой Христова слуги, — звал Игнциус. — Пусть подыхает так, как подохнет его Бог!

И вдруг, верите мне или нет, любезные мои, я увидел, как из серой бездны что-то появляется. Ещё далеко от берега, на границе темноты, но всё-таки… Я видел, как вода заволновалась, будто плескалась в ней огромная рыба. Невольно по мне пробежала дрожь. Неужели эти глупцы на самом деле научились призывать демонов? Что ж, в конце концов, Игнациус был опытным инквизитором, и лишь Бог знает, какие книги он изучал и чему из них научился.

Из глади воды появлялось что-то огромное. Что-то серо-зелёное, блестящее жутко в слабом свете луны. Что-то покрытое илом и зелёной плесенью. Вокруг этой бесформенной, грузной фигуры я видел также другие, поменьше, как бы с женскими очертаниями. Весь этот хоровод приближался медленно, а вода вокруг него бурлила и хлюпала, будто взбудораженная подземным извержением. Мне сейчас было уже не до смеха, и я был близок к тому, чтобы поблагодарить Игнациуса за то, что он определил мне всесожжение[125], а не распорядился бросить меня этим существам на съедение. Ибо, несомненно, как все демоны, они были бы не против закуски из человеческого мяса.

— Вот ваша жертва, — произнёс Игнациус, и я увидел краем глаза, что он поднимает руку с факелом.

И сразу после этого я услышал свист, факел упал в грязь, а Игнациус закричал. И на этот раз это был крик не проповедника, а раненого человека. За моей спиной поднялась суматоха, раздались крики, но над всем властвовал могучий голос.

— Вперёд, дети Христа! — слышал я, и голос этот показался мне знакомым.

Я усиленно пробовал повернуть голову, но был не в состоянии этого сделать, а в результате не видел ничего, кроме болотистого берега, воды и потухшего в иле факела, который должен был служить поджиганию моей ловушки. Создания, выходящие из воды, замерли. А потом начали пятиться. За спиной я слышал испуганные крики, вопли боли, стоны, свист мечей и тяжелое чавканье ног в грязи. А потом в поле моего зрения вбежали три фигуры. Двумя из них были мужчины в белых одеяниях, третьей кто-то мощный, грузный, одетый в чёрную мантию с капюшоном. Тёмная фигура, несмотря на свой вес и объёмы, догнала первого из убегающих и свернула ему шею одним, казалось бы, небрежным движением левой руки. Я явственно услышал треск ломающего позвоночника. Потом огромный мужчина крутанулся, будто балерина, уклонился от рубящей сабли и ударил второго сектанта прямо в грудь. Нет, любезные мои, ударил, это слабо сказано. Он вбил ему пальцы в грудную клетку, проломал рёбра и вырвал сердце. А потом засмеялся и бросил кровоточащую подачку далеко в воду. Женские фигуры подпрыгнули, разрывая этот обрывок мяса, и сразу после этого я услышал писки и отвратительное чавканье.

Мужчина подошёл ко мне, схватил плетёное изваяние и одним движением развернул его так, что перёд клетки на этот раз обратился снова к лесу. Я заметил несколько тёмных фигур в капюшонах и много белых пятен, лежащих среди растоптанных костров. Справедливости ради следует признать, что некоторые из этих пятен были не белыми, а бело-красными. Тем временем, мой избавитель вырвал дверцы клетки и вытянул меня изнутри. А потом отбросил назад тёмный капюшон, закрывающий ему до сих пор лицо.

— Ты… ты инквизитор? — глупо спросил я, потому что ведь видел чёрный кафтан с серебряным, надломленным крестом, вытканным на груди.

Он рассмеялся, и его обвислые щёки заколыхались.

— Что-то вроде, — ответил он.

— Ты должен нас простить, Мордимер, что мы использовали тебя как наживку. Но помнишь, конечно, что Писание гласит: «Кто облегчает розги, ненавидит сына своего, а кто его любит, по уставу его учит». Господь испытывал твоё усердие и твою веру, и ты успешно прошёл испытание.

Странно, ещё бы мне не помнить эту цитату из Писания, если сам двумя днями ранее приводил её, разговаривая с Эней. Впрочем, глубокое знание слов Господа и Апостолов было частью моего образования. Я, вообще-то, не настолько самоуверен, чтобы утверждать, будто знаю столько же, что учёные доктора, но всё-таки обладаю определёнными, скромными теологическими знаниями.

Он покачал задумчиво головой.

— И не все на это способны. В конце концов, Писание ясно гласит, что «Враг ваш, дьявол, как лев рыкающий кружит, ища, кого бы пожрать»[126].

— Не очень им помог. — Я посмотрел на лежащие на земле тела и людей в чёрном, суетящихся между ними.

— Ну да, не очень, Мордимер, а знаешь почему?

— Ибо именно так Бог захотел, — ответил я.

— Простейшее объяснение. Но это не вся правда, Мордимер. Бог так захотел, поскольку видел праведность наших сердец и добродетель наших поступков. Бог так захотел, потому что мы излучаем свет, отражённый от Его могущества. Не помог бы нам, не будь мы мечом в Его руке и солдатами Его армии. Бог всесилен, но благоволит только тем, кто истово верит в его всесильность.

Одетые в чёрное стражники вязали последних еретиков и переносили их на борт корабля, который минуту назад появился из темноты и стоял сейчас у берега.

— Не могу во всё это поверить, — я покрутил головой.

Я наблюдал за своим спасителем и ясно видел его в свете луны и в свете тлеющих вокруг костров. Только что он воевал с необыкновенной ловкостью, но на его лице я не видел даже капли пота. И я вспомнил, как он пришёл в моё жилище. Запыхавшийся, уставший, истекающий потом и вонючий. Усилие, вызванное короткой прогулкой и подъёмом на лестницу, казалось, его убивало. А был ли это тот самый Мариус ван Бёэнвальд?

— Как жизнь переменчива, — улыбнулся он. — Знаю, о чём думаешь, Мордимер. О бедном Мариусе, которому подъём по лестнице доставлял столько трудностей. Но задумайся: разве ты так же не играл ролей? Не был ли ты какое-то время купцом Годригом Бембергом, добряком из Хез-хезрона? А я был тучным, немощным и обиженным жизнью ван Бёэнвальдом…

— Ты потел и вонял, — напомнил я.

— Потел и вонял, потому я хотел быть потным и вонючим, Мордимер. Чтобы лучше сыграть свою роль. Ты гордишься тем, что умеешь из человеческой глины лепить нового человека. И нам всем, нам — инквизиторам, знакомо это превращение дерзкого еретика в человека страдающего и кающегося. Но, возможно, когда-нибудь ты научишься лепить самого себя, Мордимер. Ибо, если веришь — его голос вдруг затвердел — если свято веришь, то вера станет реальностью. И нет вещи, которую мы бы не могли совершить, благодаря могуществу нашей веры. Если бы я хотел, мог бы оторваться от земли и подняться в воздух. Но не желаю этого, ибо не думаю, что Бог бы этого желал…

Я представил себе огромного Мариуса ван Бёэнвальда, поднимающегося в воздух, будто птица, и, несмотря на всю серьёзность ситуации, мне захотелось смеяться. Но, конечно, любезные мои, я не выдал своего смеха — даже бровью не повёл.

— Тебя забавляет то, что я говорю, Мордимер, — заметил он с грустью в голосе. — Но я не виню тебя, поскольку сам был таким. Сотни лет тому назад…

— Сотни лет тому назад? — спросил я безотчётно, хотя не должен был спрашивать, поскольку Мариус ван Бёэнвальд несомненно сошёл с ума. А сумасшедшим следует поддакивать либо их изолировать от общества.

— Почему нет? — ответил он вопросом.

— Потому что люди не живут так долго, Мариус, — заметил я, как мог благожелательно. Может он и был сумасшедшим, но именно он в данный момент имел власть над моей жизнью.

— Нет? — улыбнулся он. — Правда?

Я не знал, что ответить, но видимо он и не ждал ответа. Он обернулся к своим людям.

— Дайте какую-нибудь лошадь моему другу, — приказал он. — И пусть возвращается в Тириан.

Он протянул мне руку, и я её пожал. У него было крепкое, твёрдое пожатие, так отличное от мягкого прикосновения Мариуса ван Бёэнвальда из корчмы «Под Быком и Жеребцом».

— Мы наблюдаем за тобой, Мордимер, — произнёс он. — И будем наблюдать. Возможно когда-нибудь, — он улыбнулся одними уголками рта, — пригласим тебя на долгий разговор.

Безусловно, вы могли уже догадаться, что у вашего покорного слуги не пугливое сердце, и опасные ситуации не вызывают дрожи в его коленках. Но в минуту, когда Мариус ван Бёэнвальд договаривал фразу, я почувствовал холодную дрожь, бегущую от затылка до самой поясницы. Должно быть, он это как-то заметил или ощутил, поскольку на его лице вдруг промелькнула гримаса.

— Ох, нет, Мордимер, я думал не о ТАКОЙ встрече, а о разговоре, который может изменить твою жизнь к лучшему.

Он кивнул мне серьёзно и отошёл вперевалку. Я ещё минуту смотрел на его огромную спину, обтянутую чёрной мантией, пока кто-то не встал рядом со мной и не вырвал меня из задумчивости.

— Лошадь ждёт, парень, — сказал человек, лица которого я не мог разглядеть из-под тёмного капюшона. — Счастливого пути.

— А они? — спросил я тихо. — Что будет с Игнациусом и другими инквизиторами?

Человек в чёрном взял меня за плечо и подтолкнул. Аккуратно, но категорично.

— Погибли на поле славы, Мордимер. В смертельной битве с проклятой ересью, — сказал он. — И лучше помнить об этом, ведь среди инквизиторов нет отступников.

Я уже знал, что с ними будет. Попадут в места, о которых никогда вслух не говорят. В казематы, по сравнению с которыми подземелья монастыря Амшилас и подвалы Инквизиции являются дворцами. И там, в боли и смирении, покаются во всех грехах и заново начнут любить Бога. Поймут, что заблуждались и поймут, почему заблуждались. Там будут окроплены иссопом[127] и омыты, а их души будут выбелены чище снега, хоть и немного останется от их душ. Пока, наконец, не свершится очищение, и они не сгорят[128], благодаря Бога и Его слуг за то, что позволили им познать экстатическую радость костра. Поверьте мне, они будут умирать, полные вдохновенной веры и безбрежной любви. Именно это имел в виду Мариус ван Бёэнвальд, говоря о лепке людей.

***

Ещё до рассвета я добрался до тракта, а двумя днями позже был уже в Тириане. Думал ли я над тем, что случилось? А как вы считаете, любезные мои? Я думал об этом почти всё время. О Мариусе[129] ван Бёэнвальде, или, скорее, о человеке, который взял это имя, а был ни больше, ни меньше, всего лишь представителем внутреннего контроля Инквизиции. Конечно, мы, простые инквизиторы, знали, что такие люди существуют. Но одно дело знать, а другое — увидеть собственными глазами, не так ли?

Я бросил поводья мальчишке-конюшенному и вошёл в корчму. Хозяин встретил меня радостной улыбкой.

— Как преуспели в делах, благородный господин? — спросил он.

— Хорошо, — ответил я. — Вполне хорошо. Моя женщина ещё наверху?

— Она, — он чуть смешался. — Она… уехала. Я думал, что ваша вельможность знает… но она оплатила все счета на неделю вперёд.

— Уехала, — повторил я, — что ж…

Он хотел ещё что-то объяснять, но я оборвал его и махнул рукой. Я устал и сейчас хотел только спать. А потом напиться. Я поднялся по лестнице, открыл ключом дверь в комнату. На столе лежал лист бумаги, заполненный мелким, аккуратным почерком. Но не письмо приковало мой взгляд, а оперённая стрелка, пришпилившая бумагу к доске. Я осторожно вытащил её и положил на стол. Потом из кармана вынул стрелку, которая завершила житие тирианского наёмного убийцы и сравнил обе. Были идентичными. Кроме факта, что на той, с моего стола, не было следов яда. Я поднял бумагу к глазам.

«Дорогой Мордимер, если читаешь это письмо, значит, дело закончилось удачно, и ты наслаждаешься жизнью и хорошим здоровьем (по крайней мере, на это надеюсь). Знаешь уже, конечно, чем я занимаюсь на самом деле, и думаю, что ты не чувствуешь разочарования от того, что я не шлюха. Хотя добавлю, что с тобой я могла бы быть и шлюхой, и любовницей, и подругой. Жалею, что судьба не позволяет, чтобы дорожки нашей жизни соединились на большее время… Может, если даст Бог, когда-нибудь ещё встретимся в такой же приятной обстановке. Думай обо мне временами, Мордимер.

Эня».

Внизу листа было ещё несколько слов, нацарапанных в явной спешке.

«Ты был мил, оставляя мне деньги, но мне действительно хорошо заплатили. Долговая расписка на эту сумму придёт к тебе, в Хез».

Я старательно сложил бумагу и спрятал её в карман накидки, а потом вытащил из буфета бутылку вина.

— Твоё здоровье, — сказал я в пустоту, поднимая полный кубок.

Эпилог

Я осторожно приблизился к кровати. Морис Моссель лежал в постели с головой, откинутой навзничь, и слегка похрапывал. Я коснулся его подбородка остриём ножа. Он дёрнулся и что-то пробормотал сквозь сон. Я почувствовал запах вина.

— Морис, — прошептал я, а когда он не отреагировал, уколол его остриём в подбородок.

Он открыл глаза, и тогда я надавил сильнее и зажал ему рот левой рукой.

— Молчи, дружище, если хочешь жить, — сказал я тихо. Я нагнулся так, чтобы при бледном свете скрытой облаками луны он мог узнать моё лицо.

— Годриг, — произнёс он сдавленным голосом, и я увидел, как у него расширяются зрачки.

— И да, и нет, — возразил я. — На самом деле, Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона.

Даже в бледном свете, бросаемом выглянувшей из-за приоткрытых ставней луной, я увидел, как его лицо покрылось мертвенной белизной.

— Я ничего об этом не знал, ничего, клянусь… — он прервал, когда я сильнее прижал остриё к его горлу.

— О чём ты ничего не знал, дружище Морис? — ласково спросил я, а он запнулся и не ответил.

— Впрочем, неважно, — добавил я. — Уверен, что через несколько лет ты будешь рассказывать всю эту историю друзьям за вином и надрывать кишки от смеха.

Я видел, как надежда блеснула в его глазах. «Неужели он решил подарить мне жизнь? Есть ли у меня шанс спасти голову в этом деле?» Я хотел, чтобы он тешился иллюзиями, и мне понравилось облегчение, которое появилось в его глазах. Уже вскоре я увижу в них боль, а потом тоску по уходящей жизни и бездонное отчаяние. А ещё потом всё подавляющую жажду скорейшей смерти.

— Открой рот, — приказал я.

Я засунул ему кляп между раскрытыми челюстями. В конце концов, мы были в общественном месте, и я не хотел, чтобы нас услышали посторонние люди, спящие за стенами.

— Встань.

Он послушно встал, оцепенело, как марионетка, и смотрел на меня взглядом загнанной в угол собачонки.

— Сядь сюда, — я похлопал по сиденью стула.

Потом я старательно привязал ему руки и ноги, да затянул ремень на шее, чтобы он проходил через спинку. Морис Моссель теперь не мог двинуть ни рукой, ни ногой, ни головой. Я проверил, хорошо ли засунут кляп. Позднее я высек огонь и зажёг масляную лампу, стоящую на столе. Также я перенёс на стол мой саквояж, чтобы он видел, что находится внутри, когда я его открою.

— Я фокусник и у меня тут волшебный ящик, дружище Морис, — сказал я тихонько, но сердечно. — Хочешь посмотреть, что в нём?

Он вглядывался в меня вытаращенными глазами. Верил ли он всё ещё, что сохранит жизнь? Я вставил ключ в замок и повернул его. Потом поднял крышку. Я всё время поглядывал на его лицо и видел, как его зрачки становятся всё больше и больше.

— Прекрасные инструменты, правда? — спросил я. — Это такой походный набор инквизитора, который я позволил себе присвоить в тирианской Инквизиции. Я не хочу, чтобы ты, дружище Морис, думал, будто то, что я сделаю, сделаю из чувства мести или из горячего желания отплатить той же монетой. Я также не наврежу тебе в бессмысленном гневе, поскольку Писание гласит: «Всякий человек должен быть нескорым на гнев, ибо гнев мужа не творит правды Божией»[130].

Он смотрел на меня и пытался что-то сказать, но кляп надёжно заткнул ему рот. Я вытащил из саквояжа клещи и присмотрелся к ним под лампой. На левой губке заметил бурую полоску засохшей и не вытертой крови.

— Писание гласит: «Всякое наказание сейчас не кажется нам радостью, но печалью; но потом приносит тем, кто его испытал, благословенный урожай справедливости»[131]. Именно это мы вычитали в Писании, дружище Морис, поэтому я нахожусь тут, чтобы дорогой страданий провести тебя к Царству Божиему. И дабы хоть под конец жизни ты смог собрать благословенный урожай, о котором речь.

Я вздохнул и потрепал его по щеке.

— Что ж, — произнёс я. — Пожалуй, приступим к работе. — Я посмотрел в приоткрытые ставни. — Ибо нехорошо, если рассвет застанет нас здесь, прежде чем закончим…

В глазах Бога

Око не видело, ухо не слышало, и в сердце человеческое не пришло, что приготовил Бог тем, кто ему сопротивляется. [132]

Святой Павел

Скамья была узкой и неудобной. Я сидел на ней уже несколько часов, а проходящие мимо слуги и придворные епископа при виде меня издевательски усмехались. Они могли себе это позволить. Покровительство Герсарда, епископа Хез-хезрона было наилучшей гарантией безнаказанности и безопасности. Но я, Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства не привык к такому отношению. Поэтому я сидел мрачный, как грозовая туча. Мне хотелось есть и пить. Мне хотелось спать. Я точно не хотел ожидать здесь аудиенции, я также не хотел видеть епископа, ибо ничего хорошего от него мне ждать не приходилось. Говорят, у Герсарда вчера был приступ подагры, а когда его мучили боли, он был способен на всё. Например на то, чтобы отобрать у меня лицензию, которая и так висела на волоске с тех пор, как я допросил не того человека, которого следовало. В конце концов, это не моя вина, что в мире существуют двойники. Или, по крайней мере, люди очень похожие друг на друга. Вот только кузен графа Верфена, к сожалению, не пережил допроса. И у меня теперь могли быть проблемы. Если у меня отберут лицензию, мир вдруг станет очень опасным местом. Так уж сложилось, что у инквизиторов обычно больше врагов, чем друзей. Конечно, меня бы покинул и Ангел-Хранитель, а жизнь без Ангела трудно себе представить. Хотя, между нами говоря, столь же трудно себе представить жизнь под защитой Ангела. Но я не только её представлял, но и за все эти годы успел к ней привыкнуть.

Наконец подошёл какой-то холёный поп, расточающий вокруг себя аромат дорогих духов, и посмотрел на меня свысока.

— Маддердин? — спросил он. — Инквизитор?

— Да, — ответил я.

— Его Преосвященство ждёт. Двигайся же, приятель!

Я проглотил оскорбление и только постарался запомнить это наглое лицо. Даст Бог, встретимся при более благоприятных обстоятельствах. Даже епископские слуги могут со временем попасть в наши мрачные камеры. И поверьте мне, там они теряют даже намёк на презрение к сидящему напротив них инквизитору. Я встал и вошёл в покои епископа. Герсард сидел, склонившись над документами. Его правая рука была вся в бинтах, что означало — приступ подагры не был, к сожалению, сплетней.

— Маддердин, — произнёс он таким тоном, будто это было ругательством, — почему ты, собственно, ещё жив, негодяй?

Он поднял взгляд. По глазам было видно, что он, похоже, немного выпил. Лицо его было обсыпано аллергическими пятнами. Выходит, дело хуже, чем я предполагал.

— Верный слуга Вашего Преосвященства, — произнёс я, низко кланяясь.

— Мордимер, ей-Богу, отберу у тебя лицензию! Что там за вздор в последних докладах? Что такое Церковь Чёрного Преображения?

— Ни о чём таком я не писал, Ваше…

— Именно! — крикнул он, и его голос сорвался во время этого крика, а пятна на щеках ещё больше покраснели. — Зачем я тебя держу, дурак, если узнаю о новых ересях от кого-то другого?

Я в жизни не слышал о Церкви Чёрного Преображения, поэтому решил благоразумно промолчать.

— Новая секта, — сказал он, глядя на меня исподлобья, — основанная и руководимая человеком, называющим себя апостолом Сатаны. Будто бы, это какой-то священник, занимающийся чёрной магией. Говорят, эта секта уже обрела изрядное число приверженцев. Ты должен его найти, Маддердин, и доставить ко мне. И, ради Бога, поторопись, не то покончу с тобой.

— Знает ли Ваше Преосвященство, где его искать? — спросил я самым смиренным тоном, на какой только был способен.

— Если бы я знал, где его искать, не приказывал бы это делать тебе, идиот, — отрезал епископ и помассировал себе локоть. — Маддердин, чем я согрешил перед Господом, что Он наказал меня такими людьми, как ты?

Я снова решил, что лучше не отвечать, и лишь низко поклонился.

— Иди уже, — Превосходительство утомлённо махнул левой рукой. — Убирайся и не возвращайся ко мне без этого человека. Да, и ещё одно. Я слышал, что они проводят ритуалы с жертвоприношением девственниц или новорожденных, или что-то там ещё… — прервал он, чтобы вновь помассировать себе локоть.

— Когда я могу обратиться к казначею Вашего Преосвященства? — спросил я, оставаясь низко склонённым. Тихим и кротким голосом.

— Вон! — рявкнул епископ, а я подумал: ну что ж, попробовать стоило.

Я попятился, а когда за мной закрыли двери, облегчённо вздохнул. Надо было приниматься за работу, но, по крайней мере, моя лицензия была пока в безопасности. Только плохо же мне придётся, если не найду еретика. Но ещё придёт время об этом беспокоиться. Я вышел из дворца епископа и вдохнул свежего воздуха. А, вернее, воздуха сточных канав и притонов. Ибо так пахнет Хез-хезрон. Говорил ли я уже вам, что это наиотвратительнейший из отвратительных городов? Вроде бы, век тому назад король Мервид Златоустый приказал сжечь Хез-хезрон, дабы построить на его месте взлелеянный им в мечтах Город Солнца. Но раньше, чем Мервид сжёг город, сожгли его, и замысел скончался естественной смертью.

***

Сейчас я должен был разыскать близнецов и Смертуха. Дело, в общем, было простым — должны были где-то играть в карты или кости, а я ведь знал их излюбленные места. Первым была корчма «Под Быком и Жеребцом», однако хозяин там лишь развёл руками.

— Обыграл их заезжий шулер, — сказал он, — и я слышал, что они подались на заработки.

Я вздохнул. Как обычно дали себя провести невесть кому. И то хорошо, что не убили его, иначе пришлось бы их искать в подземельях бурграфа. Но слово «заработки» могло означать различные вещи. И необязательно приятные.

— Какие заработки? — нехотя спросил я.

— Мордимер, ты знаешь, я не люблю слишком много знать, — ответил корчмарь, которому я разрешал обращаться ко мне по имени, ибо мы когда-то вместе воевали под Кир-каралатом. А ветераны Кир-каралата равны меж собой, хоть бы не знаю какая, их разделяла сословная пропасть. Таков был неписаный закон. Впрочем, немного нас тогда осталось. Очень немного, я бы даже сказал.

— Корфис, — произнёс я спокойно, — не усложняй. Я получил приказ и если их не найду, то не выполню его. А тогда с меня сдерут шкуру. Я тебе должен пять дукатов. Наверное, ты хотел бы когда-нибудь получить их обратно?

— Семь, — он хитро посмотрел на меня.

— Пусть, — согласился я, ибо с тем же успехом могло быть семьдесят. И так у меня в кошеле бренчали лишь два одиноких полугроша. И, ей-Богу, они не собирались множиться.

— А может обделаем дельце? — спросил он и посмотрел на меня испытующе.

— Ну?

— Этот шулер здесь. Я дам тебе деньжат; обыграй его и получишь пятую часть выигрыша.

— Сорок процентов, — ответил я машинально, хотя и не намеревался соглашаться.

— Что? — он не понял.

— Половину.

Он покачал головой и какое-то время думал.

— Дам тебе половину, — заявил он и протянул ручищу: — По рукам, Мордимер?

— Ты знаешь, что я не играю, — сказал я, злясь, что дал себя втянуть в этот разговор.

— Но умеешь. А большинство играет и не умеет, — возразил он нравоучительно. — Ну?

— Сколько у него может быть?

Корчмарь склонился ко мне. От него несло пивом и тушёной капустой. Как для Хез-хезрона, даже неплохо. Мне знакомы запахи и похуже.

— Может триста, может четыреста, — дохнул он мне в ухо. — Есть за что биться.

— Обычный мошенник или фокусник?

— А кто его там разберёт? Выигрывает уже неделю. Два раза его пробовали убить.

— И?

Корфис молча провёл пальцем по горлу. — Он хорош, — добавил. — Эх, Мордимер, если б ты захотел играть. Какое состояние мы бы заработали, парень.

— Где Смертух и близнецы?

— У них какая-то работёнка на Хильгферарфа, знаешь, того, у кого амбары. Какое-то выбивание долгов или ещё что, — объяснил он после некоторых раздумий. — Сыграешь, Мордимер? — спросил он почти умоляющим голосом.

Триста дукатов, — подумал я, — из них мне останется сто пятьдесят. Вроде, временами бывало и в десять раз больше, но сейчас это было состоянием. Хватило бы на поиски еретика. Я мысленно чертыхнулся, ибо мало того, что приходится работать задарма, так ещё должен заработать на эту работёнку. Какой же мерзавец этот епископ.

— Может, — вздохнул я, а Корфис даже хотел хлопнуть меня по спине, но в последний момент сдержался. Он знал, что я не переношу подобного рода нежности.

— Дам тебе сто дукатов, — он снова склонился к моему уху. — Хватит, чтобы начать, а?

Ну что ж, кабацкое дело процветает в Хез-хезроне, коль скоро у корчмаря в заначке есть сто дукатов. А если давал сто, наверняка у него было и раз в пять больше.

— А если проиграю? — спросил я.

— То будешь должен, — засмеялся он, — но ты не проиграешь, Мордимер.

Это точно, — подумал я, — только ты не знаешь, что мне нельзя играть. И если об этом узнает мой Ангел-Хранитель, то на долгие месяцы окажусь в дерьме. Или, что хуже, он может разделаться со мной во время игры. Разве что сочтёт, что я играю из благородных побуждений. Но неисповедимы пути помыслов Ангелов.

— Сейчас-то он спит, — сказал Корфис. — Играл всю ночь у Лонны и вернулся лишь под утро.

— Неплохо, — сказал я, потому что у Лонны велась большая игра. — Пройдусь туда. Дай пару дукатов.

Корфис вздохнул и выгреб из-за пазухи один дукат, обрезанный по краям, и три пятигрошика.

— Добавлю к твоему счёту, — пробурчал он.

Я даже не протянул руки, только глянул на него красноречиво.

— Корфис, в меня надо вложить, — хмыкнул я.

— Вложить, — повторил он чётко по слогам. — Каждый раз, как слышу это слово, понимаю, что кто-то хочет содрать с меня шкуру, — добавил он, но вынул ещё один дукат. Ещё более обрезанный по краям, чем первый, хотя это, как раз, могло показаться уже невозможным.

***

Дом мадам Лонны был массивным, двухэтажным зданием, огороженным стеной, за которой бесновались специально обученные собаки. Впрочем, говорили, что это не собаки, а помесь шакала и волка, и что у них были ядовитые зубы. Но подозреваю, что такие байки распускала сама Лонна, дабы ещё больше отпугнуть непрошеных гостей. Лонна управляла борделем неплохого уровня с изысканными питейной[133] и кухней. Помимо этого, у неё играли в карты и кости. Играли по-крупному и в хорошей компании, и нередко там можно было наткнуться на богатых дворянчиков с предместий Хез-хезрона (зачем приезжали в город, оставляя свои поместья, одному Богу известно), горожан, тех, что познатнее, и цеховых мастеров. А, впрочем, каждый, кто имел тугой кошель и более-менее выглядел, встречал там радушный приём.

Я постучал колотушкой. Несколько раз, ибо время было неурочным, и мне пришлось минуту подождать, пока кто-то не подошёл к двери. Щёлкнул открывающийся глазок.

— Господин Маддердин, — я услышал голос из-за дверей и узнал Гритту, который исполнял у Лонны роль привратника, вышибалы и вообще мальчика на побегушках. Гритта был кряжистым мужчиной с лицом деревенского дурачка. Тем, кого обманула эта наружность, обычно уже не представлялся случай совершать новые ошибки.

— Никак не скрыть, — ответил я. — Лонна есть? Гритта колебался какое-то время, прежде чем ответить.

— Есть, — наконец произнёс он, открывая двери. Прикрикнул на собак. — Странная пора для визитов, господин Маддердин.

— Странная, — согласился я и дал ему дукат. От широкой натуры.

Гритта провёл меня в салон и поставил на столик бутылку сухого вина и бокал.

— Все ещё спят, господин Маддердин, — пояснил он. — Надо будет немного подождать.

— О чём речь, — сказал я и вытянулся в кресле.

Я привык засыпать в любое время и в любых условиях. В конце концов, никогда не знаешь, когда ещё человеку выпадет случай. Лонна вошла в комнату, и я тотчас проснулся.

— Всегда начеку, — сказала она, видя, что я открыл глаза. — Давно не виделись, Мордимер. Пришёл отдать долг?

— А сколько я тебе должен?

— Двадцать дукатов, — сказала она и её глаза потемнели. — Значит ли это, что ты их не принёс?

— Ты всегда о деньгах, — вздохнул я. — Я даже не успел тебе сказать, как прекрасно выглядишь.

— Оставь, — она пожала плечами. — Чего хочешь?

— Как обычно. Сведений.

— Обычно ты здесь хочешь кое-чего другого, — возразила она. — Каких сведений?

— Некто играл вчера у тебя. Какой-то заезжий шулер. Выиграл?

— Разве я слежу за каждым, кто тут играет? — спросила она раздражённо. — Вчера было много народа.

— Лонна, — я встал и потянулся аж до хруста в суставах, налил себе вина, — ты принимаешь меня за идиота?

— Выиграл, — сказала она, — очень много.

— А именно?

— Четыреста, может даже пятьсот. Но он не жульничал, Мордимер. Я приказала его проверить.

— Есть разные способы жульничества, — возразил я.

— Вот именно. Может, вернёмся к моему давнему предложению?

— Нет, — рассмеялся я.

Лонна когда-то предлагала, чтобы я занялся контролем игроков. Я могу безошибочно определить, мошенничает ли кто-то. Раскушу любого магика или фокусника, не говоря уже об обычных шулерах. А Лонна не терпела мошенников. Между прочим, потому её дом и был таким популярным, ибо играли здесь честно. Или, по крайней мере, относительно честно.

— Во что играл?

— В «епископа», — рассмеялась она несколько презрительно.

Я тоже удивился. «Епископ» был одной из самых глупых и примитивных игр. Выигрывал тот, кто собирал рыцаря, оруженосца и туза[134], неважно какой масти, но при этом без дамы. Развлечение для возниц. Совершенно бессмысленное.

— И что потом?

— Ушёл, — она пожала плечами. — Даже не попросил охрану.

У Лонны был хороший обычай сопровождать выигравших гостей специально отобранными охранниками.

— Сегодня придёт?

— Если его не убили, наверняка придёт. — Она снова пожала плечами. — Зачем он тебе?

— Обыграл моих парней, стало быть, кто-то должен с ним рассчитаться.

Лонна не выдержала и схватила меня за руку.

— Будешь играть, Мордимер? — Я видел, как загорелись её глаза. — Взаправду сыграешь?

— Может, может… — ответил я, освобождая руку.

— Чувствуй себя, как дома, — произнесла она с широкой улыбкой, которая омолодила её на добрых пару лет. — Предоставлю тебе комнату, чтобы отдохнул до вечера. Желаешь ещё чего-нибудь? Вино, девушки?

— Пока нет. Спасибо, Лонна, но я должен поискать Смертуха и близнецов. Куда-то их занесло.

— Только умоляю, не приводи их без особой нужды. — Лонна сложила руки на груди. А было на чём складывать. — Последний раз Смертух распугал моих гостей.

— Ничего удивительного. Если б я его не знал, сам бы испугался.

— Увидимся вечером.

***

Я вышел чуть освежённый этой минутой сна и двинулся на поиски парней. Имели работёнку у Хильгферарфа? Ну, тогда понятно, откуда начать. До амбаров от дома Лонны было не слишком далеко, поэтому прогулка заняла у меня самое большее полчаса. Уже издали были видны неказистые склады, прижавшиеся к берегу реки. Развелось их за последнее время, ну так и торговля, по окончании войны на юге, расцвела как никогда. Хильгферарф был одним из новых купеческих тузов. Молодой, пробивной и беспринципный.

Он начинал как грузчик, а теперь владел четырьмя внушительными складами. Амбары[135] — теперь это было лишь именем нарицательным, ибо сейчас на складах хранились десятки разных товаров. Хильгферарф специализировался на оружии, так как имел хорошие связи с купцами из Барден-хагера, но в принципе занимался любым товаром. Один склад был специально приспособлен для девушек с юга, на которых всегда был неплохой спрос. Сама Лонна купила там несколько отменных экземпляров, но они быстро умерли. Вроде бы, не выдержали жизни в неволе и множества клиентов. Но и так, наверняка, Лонна вернула затраты с прибавкой. На складской территории крутились охранники с дубинками в руках, также было несколько людей из портовой стражи, как обычно упившихся почти до беспамятства. Контора Хильгферарфа прилегала к одному из складов у самого берега реки. Или, скорее, у этого пенящегося стока, который по привычке называли рекой.

— Чего? — У дверей бдило двое охранников.

— Ищу господина Хильгферарфа, — объяснил я.

— Договаривался? Если нет, то проваливай. Я посмотрел на него, и он несколько смешался.

— Меня зовут Маддердин, сын мой. Мордимер Маддердин, инквизитор епископа Хез-Хезрона. Хочешь, чтобы я был добрым, когда мы как-нибудь встретимся у меня?

— Извините, господин Маддердин, — охранник, который разговаривал со мной, громко сглотнул слюну, — прошу прощения. Сейчас доложу господину Хильгферарфу.

Я вошёл внутрь, и Хильгферарф не заставил себя ждать. Очень любезно с его стороны. У него была вполне пристойная контора, обставленная мебелью из чёрного дуба. Несколько «новобогаческая», но всё-таки элегантная.

— Очень приятно, господин Маддердин. — У него была сильная рука, но раз когда-то был грузчиком…

— Прошу простить, что отнимаю у вас время, — сказал я вежливо, — но, похоже, вы наняли моих ребят. Двоих близнецов и человека…

— А, этого красавчика, — прервал меня купец. — Правильно. Была у меня для них работёнка. Прошу присесть, господин Маддердин. Вина?

Я покачал головой.

— Они взяли задаток и только их и видели, — сказал он спокойно, но я видел, что он в бешенстве.

— Это на них не похоже, — я действительно забеспокоился. Близнецы и Смертух никогда не позволили бы себе кинуть клиента. Ну, по крайней мере, в Хез-хезроне. — Могу ли узнать, что это была за работа?

— Господин Маддердин, — купец сел за конторку, — давайте откровенно. Я слышал, что помимо своих служебных обязанностей, вы также иногда помогаете людям, у которых есть затруднения. Если бы вас заинтересовало, то…

— Пожалуйста, продолжайте.

— У меня есть должник. Речь идёт о значительной сумме…

— Насколько значительной? Он поднял руку.

— Минутку, если позволите. Речь о прелате[136] Бульсани.

— О, проклятье! — я позволил себе выругаться. Прелат Бульсани был бабником, пьянчугой и игроком. И при этом имел на удивление крепкие тылы.

Хильгферарф бледно улыбнулся.

— Это правильная реакция, господин Маддердин. Я сказал то же самое, когда узнал, чьим кредитором являюсь.

— Когда вы узнали..? В смысле..?

— Бульсани получил наследство и он согласился вступить в него[137], ибо активы несколько превышали пассивы. Но пассивами были векселя. На четыре с половиной тысячи дукатов. Срок оплаты — позавчера. Как вы понимаете, моей конторе. За это время Бульсани продал дом и несколько расписок, но долги выплачивать не собирается. Чистыми он выручил около пяти тысяч, значит, деньги у него есть…

— Зная его, это положение сохранится недолго, — пробормотал я.

— Поэтому мне важна скорость. Готов предложить пять процентов от суммы взысканного долга.

— Двадцать пять, — возразил я машинально, — плюс десять процентов особо, ибо речь о Бульсани. И сто пятьдесят дукатов на расходы.

— Это шутка, — он даже не занервничал. С его лица по-прежнему не сходила любезная улыбка.

— Если вы не уладите это в течение нескольких дней, лишитесь денег раз и навсегда, — сказал я. — Конечно, можете приказать его убить. Но, во-первых, это не вернёт вам деньги, а, во-вторых, убийство Бульсани означает проблемы. Вы можете обратиться в суд. Но это может означать ещё большие проблемы.

Хильгферарф постукивал концом пера по поверхности конторки и всё это время поглядывал на меня с улыбкой.

— Знаете, сколько выторговали ваши друзья? — спросил он.

— Да?

— Восемь процентов и десять дукатов задатка.

— Поэтому они никогда не должны делать деньги без меня, — вздохнул я. — Так жаль, что люди не способны ничему научиться.

— Тем не менее, ваши предложения неприемлемы, — добавил он.

Я смотрел на него какое-то время. Страх, как выучился этот бывший грузчик. Что за выражения!

— У меня нет сил, — сказал я, — торговаться. Я устал и впереди у меня тяжёлая работа. Последнее, чего хочу, так это впутаться в проблемы из-за долгов Бульсани. Моё предложение — это двадцать пять процентов от суммы и сто тридцать безвозвратного задатка. — Купец хотел что-то вставить, но я поднял руку: — Это действительно последнее предложение.

Хильгферарф покивал с пониманием.

— Пусть так и будет. Я слышал о вас много хорошего, господин Маддердин. Вы недёшевы, но славитесь добросовестным отношением к делу. Надеюсь, я верну свои деньги.

— Честно? — скривился я. — Думаю, что вы потеряете ещё и эти сто тридцать задатка.

— Честность достойная восхищения, — сказал он без малейшей иронии в голосе, — но, однако, рискну. Может быть, — добавил он осторожно, — потом, если всё получится, у меня будет для вас что-то посерьёзнее. Что-то намного серьёзнее.

— Откуда это доверие?

— Я разбираюсь в людях, господин Маддердин. А вы честный человек. Это не значит порядочный, — уточнил он тотчас же, — но честный.

Я задумался на минутку. Это правда. В самом деле, я был честным человеком. По крайней мере, для этого места и для этих времён. Хильгферарф знал, что я попытаюсь найти Бульсани и взыскать долг, хотя с тем же успехом я ведь мог спустить задаток у Лонны, а ему сказать, что дело безнадёжно. Но заказ был вызовом. Я почувствовал бы себя униженным, если бы такой человек как Бульсани, смог бы меня перехитрить. Да, он был ловким. Инстинктивной ловкостью паука, который знает, что в случае опасности надо отползти в самый тёмный угол. «Где у тебя самый тёмный угол, прелат?» — спросил я мысленно сам себя. С другой стороны, дело действительно следовало быстро довести до конца. Ведь меня ещё ждала работа, порученная епископом. И я по-прежнему не представлял, где могут быть мои люди.

— Спасибо за приятную беседу, — я встал с места, — и надеюсь, что смогу вам помочь.

— Охранник проводит вас до кассы, — сказал он, на этот раз не подавая мне руки. Может решил, что раз в день достаточно.

Я кивнул и вышел. Воняло, как это бывает в амбарах, но день стал как бы милее. В конце концов, в моём случае сто тридцать дукатов были кучей денег. Надо было обдумать, где можно найти прелата Бульсани. Могло казаться, что у меня масса возможностей. Примерно столько же, сколько борделей в Хез-хезроне. Но даже Бульсани не был, несомненно, настолько глупым, чтобы с долгом на шее забавляться со шлюхами. Я задумался на секунду, не слышал ли я о каких-нибудь друзьях почтенного прелата. Хм-м… никто не приходил мне в голову. Такие люди как Бульсани не имеют настоящих друзей. Разве что собутыльники. Пока их не обставят либо не трахнут их жён или дочек. Кто в таком случае пил и развлекался с Бульсани? Я знал, у кого искать ответы. У незаменимой Лонны, которая знает всё. Или, по крайней мере, хотела бы знать.

Гритта даже не удивился, увидев меня, он только широко улыбнулся, показывая набор гнилых зубов. Наверное, надеялся ещё на дукат и не обманулся. А вот Лонна была изумлена, но быстро скрыла это изумление за улыбкой.

— Мордимер, неужто, тебе всё-таки потребовалась девушка?

— А может я пришёл отдать тебе долг, моя дорогая.

— Может?

Я взял два бокала со столика и налил немного вина себе и ей.

— Твоё здоровье, — сказал я. — За богатство и красоту. Она выпила с лёгкой улыбкой.

— Флиртуешь со мной или есть дело? Если флиртуешь, то… Я посмотрел на её сильно декольтированную грудь.

— А есть желание пофлиртовать?

— Нет, Маддердин, — рассмеялась она. Удивительно, но в этом городе, где мало кто заботился о зубах, у неё они были белоснежными, ровными и крепкими. — Ты же знаешь, что мне нравится.

Я знал. Лонна любила молодых, неопытных юношей и молодых, неопытных девушек. Впрочем, я тоже не поклонник зрелых женщин, поэтому только покивал.

— Говори уже, — сказала она.

— Ищу Бульсани.

— Вижу, ты ищешь многих людей, Мордимер. — Я заметил, что она посерьёзнела. — С чего тебе пришло в голову, будто я знаю, что происходит с нашим другом прелатом?

— Потому что он был у тебя, Лонна. Позавчера, может третьего дня, вчера, скорее, нет, правда?

Молчала.

— Он спрашивал о месте, где можно безопасно провести время. Переждать месяц, может два или три в обществе парочки милых барышень, разве не так? — конечно, я блефовал, но Бульсани и правда мог так поступить.

Она по-прежнему молчала.

— Лонна?

— Нет, Мордимер, — возразила она, — ты ошибаешься. Правда. Бульсани уехал из города, и я не знаю куда. Но…

— Но? — спросил я, помолчав минуту.

— Сто дукатов, — сказала она, — и ты будешь знать всё, что и я знаю.

— С ума сошла? — рассмеялся я. — Я не получил аж настолько большого задатка.

— Ну тогда нет.

Я задумался. Лонна не пыталась бы надуть меня так примитивно. Что-то должна была знать.

— Послушай, дорогая моя, как насчёт доли в прибыли?

— Нет.

И я уже всё понял. Этот быстрый ответ был таким уверенным, что Лонна должна была знать — прибыли не будет. А раз прибыли не будет, это значит, что почтенный прелат промотал все деньги. Четыре с половиной тысячи дукатов, это всё-таки куча деньжищ. Не так легко спустить их на шлюх, зато легко проиграть. Но Бульсани играл очень осторожно и невозможно, чтобы спустил за два дня столько денег. Значит, что-то купил. А что мог купить у Лонны?

— Сколько девушек он заказал? — спросил я. Лонна посмотрела на меня со страхом.

— Ты — дьявол, Мордимер, — сказала она, — но даже тебе не узнать, куда он приказал их доставить.

— Всё зависит от мотивации, — сказал я, — но, действительно, предпочёл бы узнать это от тебя.

— Мордимер, — сказала она каким-то жалобным тоном, — не вмешивайся во всё это и не вмешивай в это меня.

Лонна была напуганной. Мир явно становился на голову, и мне это совсем не нравилось. Тем более, что куда-то пропали Смертух и близнецы, к которым, несмотря на все их недостатки, я всё-таки был привязан.

— Дорогая моя, — я подошёл к ней и обнял, и в этом объятии нежности было ровно столько, сколько и силы, — когда я стою по одну сторону баррикад, а кто-то по другую, можно принять только одно, верное решение. Догадываешься, какое?

Она пробовала освободиться, но с тем же успехом могла бы бодаться с деревом.

— Лонна, ты должна мне сказать.

— А если нет? — выдохнула она мне прямо в ухо. — Что ты мне можешь сделать, Мордимер?

Я отпустил её и уселся в кресло. Лонна стиснула зубы, и я видел, как она из последних сил пытается овладеть собой, чтобы не послать меня ко всем чертям. Но мы ещё не закончили разговор, и она знала об этом.

— Какую сказочку ты хотела продать мне за сто дукатов? — спросил я.

Она молчала и смотрела так, будто хотела меня убить. Уже многие люди смотрели на меня так, поэтому я не обращал на это внимание. Тем более, что потом обычно как раз мне приходилось их убивать.

— Куда велел их доставить, Лонна? Послушай меня внимательно, может я и не слишком важная шишка в этом городе, но жизнь тебе испортить смогу. Поверь мне, могу это сделать. Ничего особенного, но клиенты начнут обходить твой домик за тридевять земель. А без гостей и без денег станешь никем. Может, я также шепну словечко епископу. Как думаешь, пара налётов епископской стражи добавят тебе популярности?

Лонна обдумывала то, что я сказал, и я понимал, что должен дать ей немного времени. Она взвешивала, достаточно ли сильные у неё тылы, дабы вовсе мною пренебречь. Только, видите ли, разумные люди очень редко позволяют себе пренебрежение к инквизиторам. Никогда не знаешь, что будет, и никогда не знаешь, а не постучат ли в твои двери однажды вечером инквизитор и его друзья в чёрных мантиях. И тогда к лучшему, чтобы инквизитор был к тебе благосклонен. Это, впрочем, редко когда позволяло выжить, но, хотя бы, пристойно умереть. Если смерть вообще может быть пристойной. Итак, она спокойно себе думала, а я не спеша потягивал винцо. Наконец, она решилась.

— Он купил шесть девушек, — сказала она, — но это был особый заказ.

— Девственницы, — я даже не спросил, а, по сути, констатировал.

— Откуда ты знаешь? — она широко раскрыла глаза.

— Что с ними сделал? — мне даже не хотелось отвечать.

— Он велел погрузить их на баржу, плывущую на север, — ответила она, немного погодя. — Знаю, потому что Гритта сопровождал их в гавань.

— Позови его, — приказал я.

— Мордмер, я прошу тебя, не вмешивай меня во всё это, — она почти застонала и была прелестна в своей беспомощности. Конечно, если кто-то дал бы себя обмануть такими простыми штучками. Но, по крайней мере, она достаточно испугалась, чтобы начать их использовать. А это уже кое-что.

— Гритта что-то там увидел, да, Лонна? Что-то, что тебе очень не понравилось. Предоставишь мне самому догадываться, или всё-таки позовём Гритту?

Я щедро долил себе вина, ибо оно было действительно вкусным. Довольно терпкое и освежающее, но не оставляющее на языке того холодного металлического привкуса, обычно свидетельствующего о том, что оно не вылёживалось в надлежащей бочке, или виноградник был плохо расположен по отношению к солнечным лучам. Я вовсе не был ценителем вин, но любил время от времени выпить хорошего напитка. Тем более, что в жизни у меня было чересчур много случаев для распития скверного пойла.

Лонна вздохнула, встала и потянула за шёлковый шнурок, висящий возле двери. Чуть погодя в комнату ввалился Гритта. Как всегда с выражением преданности и внимания на лице.

— Скажи господину Маддердину, что ты видел на пристани, — приказала она вымученным тоном.

— В смысле, тогда? — уточнил Гритта, и Лонна кивнула.

Я слушал несколько сбивчивый рассказ Гритты и мысленно прикидывал. Богобоязненный Бульсани купил шестерых молодых и красивых девиц с юга, после чего приказал поместить их на барку в порту. Маленькую барку, с командой из нескольких человек. Гритта не видел лиц этих людей, только слышал, что к одному из них Бульсани обратился как «отец». К кому бы это прелат мог обращаться аж с таким почтением? Но не это было самым удивительным. Самым удивительным был тот факт, что на одеянии этого человека Гритта разглядел в слабом свете принесённого фонаря вышитую пурпурную змею. Гритта не имел понятия, что означает этот символ. Я имел. Лонна тоже и именно поэтому так боялась. Пурпурную змею на своём гербе имел старый и чудаковатый кардинал Ингус Белдария, живущий в мрачных чертогах в каких-нибудь двадцати милях от Хез-хезрона. Кардинал славился поразительными наклонностями, и его выходки даже близкие к нему иерархи[138] Церкви оценивали как «достойные сожаления». А правда состояла в том, что Белдария был извращенцем и мучителем. Даже в наши дикие времена трудно встретить кого-то столь же порочного. Говорили, что он принимал ванны из крови некрещеных детей, в подземельях собрал удивительную коллекцию чрезвычайно интересных орудий, а когда его прихватывали приступы мигрени (что случалось чересчур часто), его боль облегчали только стоны пытаемых. При всём при этом, кардинал был милейшим старичком, с седой, трясущейся бородкой и голубыми, как выцветший василёк, слегка навыкате глазами. Я имел честь поцеловать некогда ему руку во время общей аудиенции (много лет тому назад, когда он ещё вёл приёмы) и запомнил его добрую улыбку. Некоторые утверждали, что кардинала хранит необычайно могущественный ангел-хранитель со вкусами, как у его подопечного. Но, как вы наверняка догадываетесь, мне никогда даже в голову не пришло спрашивать о подобных вещах моего Ангела-хранителя. В любом случае, если Бульсани служил кардиналу Бельдария, с тем же успехом я мог вернуться к достопочтенному Хильгферарфу и принести ему печальную весть о том, что его деньги пропали раз и навсегда. Тем самым, я сохранил бы чистую совесть, задаток в кармане и время, а также деньги на поиск этих проклятых еретиков, чего требовал от меня Его Преосвященство епископ Хез-хезрона. Я поблагодарил Гритту за рассказ, не дав понять даже движением брови, что именно я из него умозаключил. Я снова остался наедине с Лонной и вновь осушил до дна бокал. Я редко напивался, и уж без всякого сомнения не мог напиться именно сегодня. Впрочем, не было причин для беспокойства, от такого слабого винца у меня бы даже голова не закружилась.

— Спасибо, Лонна, — сказал я. — Не пожалеешь об этом.

— Уже жалею, — хмыкнула она. — Я всегда мечтала о спокойной жизни, Мордимер. Об изысканной клиентуре, красивом доме и весёлых девочках. А что имею вместо этого? Инквизитора, который допрашивает меня в собственном доме, и прелата, замешанного в сношения с самим дьяволом.

Я вспомнил, что кардинала Белдария и в самом деле называли Дьяволом из Гомолло, от названия родового поместья. Впрочем, называть его дьяволом не имело особого смысла, ибо кардинал самое большее был злобным гномом, а до дьявола ему было так же далеко, как мне до ангела. Но известно, что чернь любит яркие эффекты. Конечно, это совсем не означало, что кардинал был неопасен. Наоборот, очень опасен, если бы кто-то осмелился встать на его пути. Но своим путём, интересно, почему церковь была снисходительна к этому благочестивому садисту? Откуда у него взялись такие сильные тылы? Многие сановники за меньшие грехи получали пожизненный срок в монастыре, обычно в крепко замурованной камере, под неусыпным надзором стражи. Или им просто подавали вино, после чего они умирали от заворота кишок.

Впрочем, всё это было неважным. Не мне надлежало оценивать правильность действий Церкви относительно грешников. Я — Мордимер Маддердин — был карающей десницей Церкви, а не её мозгом. К счастью. А то, что при случае я мог соединить приятное с полезным и, служа Церкви, служить также и самому себе, было только дополнительной причиной, из-за чего я любил работу. Не говоря уже о том, что бытие инквизитора и бывшего инквизитора различается ни больше, ни меньше, чем жизнь отличается от смерти.

— Хорошо, Лонна. — Я встал с кресла, хотя сиделось в нём исключительно удобно. — Ради собственной пользы держи ротик на замке, — я приложил палец к её губам.

Она пробовала отдёрнуть голову назад, но я придержал её за волосы левой рукой. Она стояла, выгнувшись, с запрокинутой назад головой и громко сопела. Но вырваться не пробовала. Я провёл кончиком указательного пальца по её полным губам.

— Будь послушной девочкой, — сказал я, — ибо знаешь, Лонна, если я б когда-нибудь узнал, что кто-то шепнул в городе, будто Мордимер Маддердин ищет прелата Бульсани, то тогда мог бы к тебе вернуться, жемчужинка, — усмехнулся я ласково, — и знаешь, кого привёл бы с собой? — Я не ждал ответа, впрочем, Лонна была слишком напугана, чтобы что-то из себя выдавить. — Я привёл бы моего друга Смертуха, который некогда признался мне, что очень ему приглянулась одна сисястая хозяйка борделя. И он с большой охотой покувыркался бы с ней часик-другой. И поверь мне, жемчужинка, после такого опыта ты не была бы уже той же девочкой, что прежде. — Я отпустил её и дал упасть в кресло.

— Не надо мне угрожать, Мордимер, — сказала она тихо, и я видел, что у неё дрожат руки.

— Да, не надо, — согласился я, — и мне даже это совсем не нравится. Но я знаю, что это сильно облегчает жизнь. До свидания, Лонна. Если буду в городе, забегу вечером и сделаю для тебя этого шулера.

Она больше не отозвалась, поэтому я вышел. Гритта открыл передо мной ворота.

— Всегда вам рады, господин Маддердин, — сказал он, но на сей раз я решил больше не давать ему чаевых. Хорошего понемногу.

Второй раз за день мне предстояла милая прогулочка к амбарам. Что ж, следовало известить Хильгферарфа о том, что он может поставить крест на своих деньгах. Жаль, ибо четыре с половиной тысячи крон — прекрасное состояние. За такие деньги можно убить, хотя я знал и таких, что убивали из-за пары хороших кожаных сапог или манерки[139] с горячительным. Да-а, жизнь в Хез-хезроне не была ценным товаром, и тем, кто смог сберечь её подольше, было чем гордиться. Хильгферарф всё ещё был в своей конторе, но когда меня увидел, высоко поднял брови.

— Господин Маддердин, — произнёс он. — Какие-то новые вести? Я рассказал ему всё, что услышал от Лонны, понятно, не раскрывая источника информации. Однако, подозреваю, он не был настолько глуп, чтобы не догадаться. По мере того, как говорил, я видел, что его глаза темнеют. Что ж, он ведь прощался с четырьмя с половиной тысячами крон. Это, похоже, приносило боль. Когда я закончил, он достал замшелую бутылочку вина и разлил нам в маленькие кубки. Я попробовал. Прекрасный вкус был у этого бывшего грузчика. Я сказал ему об этом, и он поблагодарил кивком.

— Что сейчас собираетесь делать? — спросил он.

— А что я могу сделать? — ответил я вопросом. — Думаю, на этом моё задание закончено.

— Однако, обсудим, — вежливо произнёс он. — Прелат Бульсани работает на Дьявола с Гомолло. И мы оба знаем, что кардинал обладает огромным состоянием. Итак, можем ли мы полагать, что Бульсани ещё не преуменьшил своих запасов наличности, а может даже их приумножил?

Бог мой, — подумал я, — «итак, можем ли мы полагать», — говорил этот бывший грузчик. Неужто, он брал уроки хороших манер и красноречия? А, может, был дворянским бастардом, подброшенным в доки матерью-кукушкой?

— Может да, может нет, — возразил я. — Шесть девственниц с юга могли обойтись ему примерно в четыре тысячи, плюс-минус триста в зависимости от того, на самом ли деле они были очень красивыми, как торговался, а также — насколько в них нуждался. Но подозреваю, что эти девушки должны стать даром Белдарии, а это означает, что прелат потратил свои, а не чужие деньги. Ну, конечно, если вообще можно сказать, что когда-либо эти деньги были его.

— Да-ааа, — Хильгферарф постучал костяшками пальцев по столу, — чего этот идиот мог хотеть от Дьявола?

— Ну, так далеко моя проницательность уже не простирается, — я пожал плечами, — но, всё же, думаю, что лучше этим не интересоваться.

— Может быть, может быть… — Хильгферарф задумчиво покачал головой, и его задумчивость мне крайне не понравилась. — Ну, хорошо, — добавил он уже бодрым голосом, как бы очнувшись от какого-то полусна. — Маддердин, я хочу, что бы вы отправились в Гомолло и проверили, там ли Бульсани, и притащили его ко мне. Разумеется, живого.

— А скатерти-самобранки вы не желаете, — спросил я без тени иронии в голосе, — или дубинки-самобойки?

— Очень смешно, — он посмотрел на меня тяжёлым взглядом. Он явно не привык, чтобы ему отвечали подобным образом. Но зато я привык к тому, что мне пытались давать разные идиотские задания. К моему сожалению, за часть из них я, всё же, брался.

— Вы не подумали, господин Маддердин, что ваши люди могут быть в Гомолло? Или, хотя бы, направляться в ту сторону?

— Нет, — искренне возразил я. — Очень сомневаюсь, что они узнали то же, что и я.

Но в тот момент, когда я произносил эти слова, сам начал задумываться. Фактом было то, что Смертух и близнецы исчезли из города. Конечно, я ещё не исчерпал всех возможностей, точнее ни одной. Я не пошёл к бургграфу и не спросил, а не упрятал ли он их намедни за какие-нибудь прегрешения? Будь у них деньги, наверняка сидели бы в борделе, причём, до тех пор, пока у них не закончилась бы наличность. Но у них не было денег, а был заказ, который они подрядились выполнить. Я не думал, что они решили надуть Хильгферарфа. Это было не в их стиле. Пёс не гадит там, где ест, — говорила старая пословица, а они слишком хорошо представляли, сколько можно заработать в Хез-хезроне. И как быстро здесь потерять репутацию. А репутация была всем, чем мы владели.

Однако вылазка в Гомолло ради спасения Смертуха и близнецов не казалась мне особо заманчивой. Видите ли, мы не друзья по гроб жизни, делящие последний кусок хлеба и вспоминающие у камина, да с горячим пивом[140], случаи взаимопомощи. Конечно, нам сподручно вместе браться за некоторые поручения, и мы сыгранная команда. Сыгранная, потому что парни знают, кого слушать. Но на этот раз они взялись за дела, которые были выше их сил. И им придётся за это заплатить. Понятно, что картина «Смертух и близнецы в подземельях Гомолло» не будила во мне радости, но я не видел причин, чтобы рисковать ради них репутацией, лицензией, а тем более жизнью. Я был уверен, что кардинал не поколебался бы развлечься в своих казематах с инквизитором и счёл бы это милым развлечением после трудов праведных. Но глядя с другой стороны, я всё же понимал, что мне будет трудно собрать подобную группу. В конце концов, не за все заказы я мог браться в одиночку. Мордимер Маддердин был для думанья, приёма заказов и торга за гонорар, зато трудно найти кого-то, кто лучше Смертуха владел бы саблей, а зловещие способности близнецов удивляли даже моего Ангела-хранителя. Кроме того, мы были знакомы так давно, что временами могли понимать друг друга без слов. Так что я потёр подбородок, ибо оказался, как это красиво говорится, перед дилеммой. Хильгферарф явно решил помочь мне в её разрешении.

И оставалось ещё одно. Мысль, которая не давала мне покоя, с тех пор, как я узнал о девственницах с юга. Я точно помнил слова Герсарда, епископа Хез-хезрона: «Новая секта, основанная и руководимая человеком, называющим себя апостолом Сатаны. Будто бы, это какой-то священник, занимающийся чёрной магией. Я слышал, они отправляют ритуалы с жертвоприношением девственниц и новорожденных, или что-то там ещё…». Неужто я таким образом наткнулся на разыскиваемую епископом секту? Дьявол из Гомолло прекрасно подходил на роль еретика, и жертвоприношение девственниц было как раз в его стиле. И когда обдумывал эту проблему, я почувствовал ледяную дрожь, бегущую от загривка до самой поясницы. Мне стало дурно, и я из последних сил удержался на ногах. Я явственно чувствовал присутствие моего Ангела-хранителя. Он был здесь и давал мне знак. Давал мне знак того, что я на верном пути. По крайней мере, я надеялся, что именно такова была истина, ибо неисповедимы пути помыслов и деяний Ангелов.

— Могу вложить ещё немного денег, — осторожным тоном сказал Хильгферарф. — Будет нехорошо, если должники решат, что надуть меня на пять тысяч крон им сойдёт с рук. В конце концов, если по правде, самое ценное для всех нас — это репутация.

Вообще-то, должники — драгоценный товар и не следует допускать его порчи. Разве что являешься горячим человеком либо есть желание проучить других жаждущих лёгкой наживы. Знавал я некогда одного ростовщика, который своим несостоятельным должникам приказывал отрубать пальцы, начиная с самого маленького на левой руке. Вы даже не представляете, сколь сильно отрубание пальца увеличивает в человеке способности к зарабатыванию и возврату долгов.

— Ну, не знаю, — сказал я столь же осторожным тоном, как он, — всё это дело воняет на много миль. А я от этой вони хотел бы находиться как можно дальше.

Он покивал, а я старался овладеть ледяной дрожью, которая раздирала мой хребёт на части.

— В принципе, вы правы, — сказал он вежливо, — но, как уже говорил, я настроен схватить Бульсани. Предлагаю вам три тысячи крон, если вы принесёте сюда мне прелата в мешке, или тысячу крон, если вы решите, что это невыполнимо. Но тогда в мешке хочу получить голову Бульсани.

Меня нелегко удивить, но ему удалось. Для кого-то, кому оплатить предстоящий ночлег уже проблема, три тысячи крон были королевским состоянием. В свою очередь, я немногих знал, что даже за такую сумму захотели бы связываться с Дьяволом из Гомоло. Неужели Хильгферарф настолько желал добраться до мошенника? Или на самом деле его заботила только репутация? Ясно, что лучше заплатить три тысячи крон за возвращение пяти, чем поставить крест на всей сумме. Но всё-таки это упорство было даже странным. Ведь в случае неудачи Хильгферарф рисковал, возможно, даже жизнью, если бы кардиналу захотелось тянуть лапищи так далеко, и он на самом деле был как-то связан с Бульсани. Что всё ещё оставалось в области предположений. По крайней мере, для меня.

— Согласен, — сказал я.

Хильгферарф наверняка думал, что именно щедрое предложение убедило меня согласиться. Но я знал, что здесь не в алчности дело. Давно уже у меня не было случая встретить достойного противника, а Дьявол из Гомолло как раз таким противником и был. Он олицетворял всё зло, всю скверну нашего мира, но вместе с тем ему нельзя было отказать в хитроумии. Ни в могуществе. Ни в богатстве. Вот настоящий вызов. Могущественный кардинал, окружённый сонмом слуг и солдат, а против него одинокий Мордимер Маддердин — длань справедливости и меч провидения, слуга Ангелов. Я взволновался бы, если бы умел волноваться.

— Тогда хорошо, господин Маддердин, — глаза Хильгферарфа прояснились, — скажите, пожалуйста, чем могу вам помочь.

Я задумался. Хорошего коня куплю у Руфаса в предместье, кроме этого я ни в чём не нуждался. Может лишь в большей удаче, но её редко можно купить за деньги. Может лишь в благосклонности Ангела, но с этим трудней, чем с удачей.

***

Дорога из Хез-хезрона в Гомолло вела через спокойные городки и деревни. Зелёные поля, поросшие виноградом холмы, избёнки с покатыми крышами, шумящие в зарослях речушки. Что за идиллический пейзаж! Но не скажу, что после грязи и смрада Хез-хезрона это не стало каким-то приятным отличием. Пополудни я остановился в большой корчме на развилке большаков, совсем рядом с бродом Илвин. Здание было трёхэтажным, добротно обложенным камнем, а рядом находилась огромная конюшня. Хозяин, по-видимому, получал здесь неплохие доходы. Что ж, некоторым удаётся неплохо управляться. Другие, как ваш покорный слуга, могут лишь мечтать о спокойной жизни в достатке и покое, о вечерах с бокалом горячего вина и грудастой бабёнкой под одеялком. Я рассмеялся собственным мыслям. Вне всякого сомнения, я бы не поменялся ни с кем. Житие инквизитора это тяжкий хлеб, но также честь и ответственность. Недооценённая честь и погано оплачиваемая ответственность. Что ж… жизнь несовершенна. Я не собирался раскрывать, кем являюсь, но конь и упряжь были столь хорошего качества, что корчмарь дал мне отдельный номер — маленькую каморку без окон, спрятанную под самую крышу. Но лучше так, чем тесниться в общем покое, а это случалось даже графьям и лордам, когда в цене была не столько кровать, сколько охапка соломы. Я спустился в трапезную, большую, задымленную и заставленную столами с тяжёлыми столешницами. Корчмарь не предложил мне отдельного кабинета, а я не собирался препираться. Временами неплохо посидеть среди людей, даже если это пьяные купцы, возвращающиеся в Хез-хезрон и рассказывающие, кого им удалось обмануть и каких это красивых девушек отодрали во время поездки. Если верить каждому их слову, следовало бы признать, что сильнейшую потенцию в мире имеют как раз купцы, которым удалось вырваться из семейного гнездышка. Остаётся только гадать, чем тем временем занимались их жёны. Я заказал горькое тёмное пиво и миску каши со зразами. Ночь я провёл в компании стада блох и постоянно падающих с потолка клопов. Ну, по крайней мере, тут был потолок, ибо лучше, если тебе на голову падают клопы, чем дождь или снег. Встал я вместе с рассветом, зная, что тогда смогу относительно спокойно допросить корчмаря либо какую-нибудь из девок, или кого-нибудь из конюшенных мальчишек. Смертух и близнецы не из тех людей, вид которых быстро забывается, поэтому я надеялся, что если они тут были, то кто-нибудь поделится со мной сведениями на их счёт.

Корчмарь стоял у стойки и наливал из бочки пиво в пузатые кувшины. Кухонные девки уже суетились тут же, снаружи был слышен гомон и ржанье лошадей. Что ж, жизнь пробуждалась здесь рано.

— Ищу кое-каких людей, — сказал я и покатил трёхгрошовик в сторону содержателя. Монета закрутилась вокруг собственной оси и упала прямо в его раскрытую ладонь.

— Разные здесь бывают, — пробурчал он.

— Этих нетрудно заметить. Близнецы и огромный тип со…

— Такой красавчик, — вздрогнул он. — Были здесь, в самом деле. Упились, обрыгали стол, разбили одному из купцов башку кружкой и уехали с самого утра.

— Куда?

— А кто их там знает?

Я покатил к нему следующую монету, и он схватил её столь же ловко, как и предыдущую. Осмотрелся вокруг, не прислушивается ли кто к нашему разговору.

— Это стоит дуката, — произнёс он. — Жёлтенького, золотого дуката с портретом милостиво правящего, — добавил он с хитрой улыбкой.

Ему не требовалось ничего больше говорить. Я не собирался тратить дукат, раз уже понял, что они поехали в Гомолло. Впрочем, куда ещё они могли отправиться в поисках Бульсани?

— Жаль, что у меня нет лишнего дуката, — сказал я и ушёл, не слушая, как корчмарь пытается снизить цену.

И что мне было делать теперь, когда мои догадки оказались верны? Постучать в ворота дворца Дьявола и спросить о пропавших друзьях? Или ворваться, убивая его личную охрану и вызволяя близнецов и Смертуха из подземелья? Возможно, будь я паладином былых дней и имей отряд рыцарей, мог бы отважиться на захват Гомолло. Но я был один, с ничего не стоящей в доме кардинала лицензией инквизитора. Однако предназначение решило за меня. Это не мне пришлось стучать во врата дворца Гомолло. Это кардинал нашёл меня. Я ехал тропинкой через лес, в часе пути от корчмы, когда оказался посреди небольшой поляны. И там я увидел трёх всадников. Не надо было оборачиваться, дабы понять, что и другие возникли за моей спиной. Это не были обычные грабители. Грабители на север от Хез-хезрона украшали кресты и виселицы, они не встречались средь бела дня на лесной тропе. У них не бывало хороших коней, хорошего оружия, ну, и пурпурной змеи на плащах. Один из мужчин неспешно, поступью, подъехал ко мне.

— Инквизитор Маддердин, — сказал он официальным тоном, — Его Высокопреосвященство кардинал Белдария приглашает.

— Приглашает, — повторил я без иронии.

За спиной у меня было ещё трое всадников, я слышал фырканье их скакунов и чувствовал острый запах лошадиного пота. Быть может, мне стоило их убить либо попробовать сбежать. Но всадников было шестеро, у них были добрые кони и, могу поспорить, двое держали под плащами арбалеты. Я задумался, а не лучше ли погибнуть здесь и сейчас, чем попасть в кардинальские подземелья. Но у человека есть такая удивительная черта, когда он цепляется за жизнь даже в безнадёжных ситуациях. Я пока не хотел умирать и надеялся, что мне удастся сохранить шкуру. Мог ли я справиться с этими шестью солдатами кардинала? Возможно. Спешенным и в закрытом помещении я бы не засомневался вступить в бой. Но здесь у меня не было шансов. Если бы меня не достала сабля кого-нибудь из них, то наверняка сделал бы это болт из арбалета. Мне не оставалось ничего другого, как сделать хорошую мину при плохой игре.

— С радостью воспользуюсь приглашением, — сказал я. Вплоть до самого Гомолло меня сопровождали весьма бдительно. Двое по бокам, двое спереди, двое сзади. Похоже, им сказали, что я способен сам справляться в трудных ситуациях, ибо они ни на минуту не спускали с меня глаз. Я пробовал поболтать с командиром всадников, но он даже не соизволил отозваться. И правильно. Опасно вступать в дискуссию с инквизитором.

***

Дворец Гомолло стоял на живописном холме, а его башни отражались в голубом зеркале озера, лежащего у подножия возвышенности. К дворцу вела одна дорога, через высокие кованые из железа ворота, увенчанные, как и вся ограда, острыми шипами. На широком заезде стояло несколько карет, и суетились слуги в красных ливреях. А на ступенях, ведущих во дворец, стоял никто иной, как почтенный прелат Бульсани. Его пухлое лицо засияло улыбкой, когда он увидел меня под эскортом всадников.

— Ах, значит, желаешь присоединиться к своим друзьям! — крикнул весьма довольный собой Бульсани. — Как ты себя чувствуешь, Мордимер, епископский пёсик? Тебе будет тёпленько, знаешь?

Я соскочил с коня и подошёл к прелату. Я чувствовал, как за моей спиной солдаты, уже совершенно открыто, вынимают арбалеты из-под плащей. Но раз уж я доставил шкуру в целости аж сюда, то рисковать ею желания не было. Посему я лишь вежливо кивнул прелату.

— У меня к вам ничего нет, Бульсани, — сказал я, — кроме двух дел. Во-первых, пять тысяч крон для Хильгферарфа, во-вторых, прикажите выпустить моих людей. Потом мы любезно попрощаемся, и вы можете без боязни возвращаться в Хез-хезрон.

— Ох, ты! — с притворным ужасом воскликнул Бульсани. — А если нет, то что? Прикажешь меня арестовать, инквизитор? Умоляю: «Не надо!»

Придворные и солдаты, слушающие этот разговор, смеялись в кулак.

— Хватит шутить, — лицо прелата вдруг потемнело, — все, пошли вон! Оставьте его со мной одного.

— Маддердин, зачем ты в это впутался, приятель? — он приблизился и спросил меня прямо в ухо. Я ощутил сильный запах кадильных благовоний. Даже неплохих, хоть и слишком женственных, как на мой вкус.

— Я инквизитор, — возразил я спокойно, — и это моя работа.

Он смотрел на меня, не понимая.

— Работа? — спросил он. — Какая, Бог мой, работа?

— Я преследую еретиков, досточтимый прелат, — сказал я с иронией. — В этом обычно и заключается работа инквизитора. Тайные обряды, секты, принесение в жертву девственниц…

— Девственниц? — он вдруг взорвался смехом. — Маддердин, ты идиот! Это поэтому ты здесь появился? По следам этих шестерых девиц с юга? Будто бы они предназначены для каких-то тайных ритуалов? Парень, эти женщины должны скрасить ночи шестерым кардиналам, что съедутся завтра. Шестерым старым идиотам, которых уже может возбудить лишь молодость, смуглое тельце и невинность. Шестерым хрычам, которые с нашим другом Белдария сговариваются, как лишить власти епископа Хез-хезрона. Здесь нет никакой ереси, Маддердин, это только политика!

Слова Бульсани ударили меня, как обухом. Выходит, я шёл ложным следом. Это не здесь была резиденция Церкви Чёрного Преображения, это не здесь предавались ереси, не здесь осквернялись святые реликвии. Я мог лишь кусать себе локти, ибо не оставалось ничего иного. В такой ситуации мне не приходилось рассчитывать на помощь моего Ангела-хранителя. Возможно, будь он в хорошем настроении, то поддержал бы своей силой в битве с ересью. Но не сейчас. Раз Мордимер подвёл, поищу себе иного инквизитора, — так, несомненно, думал мой Ангел. И он был прав. На этом свете нет места тем, кто совершает ошибки. Что ж, несмотря ни на что, я пытался. Но может, в действительности, я не хотел признаться даже самому себе, что в зловещий дворец Гомолло меня привела забота о близнецах и Смертухе. А может сейчас, зная, что смерть близка, я просто старался отыскать благородные мотивы своему поведению.

***

Кардинал выглядел так, как я запомнил его на аудиенции. Был хилым старичком с милой улыбкой, выбритыми щеками и седой, козлиной бородкой. Его лицо напоминало печёное яблочко со слегка потрескавшейся кожицей.

— Мордимер Маддердин, — сказал он тихо. — Что за визит, инквизитор! Мы встречались, — он задумался на миг и расчесал пальцами бородку, — шестнадцать лет назад на аудиенции в Хез-хезроне. Кажется, тогда ты имел честь поцеловать мне руку.

— У Вашего Высокопреосвященства прекрасная память, — сказал я, отвесив лёгкий поклон. Цепь, которой обмотали мои лодыжки, зазвенела.

— Что же привело тебя в мой дом, Маддердин? — спросил он с лукавой улыбкой. — Необоримое искушение посетить подземелья Гомолло? Желание убедиться в том, являются ли все эти байки о кардинале-дьяволе правдой?

— Я осмелился побеспокоить Ваше Высокопреосвященство по другому поводу, — пояснил я, — и если Ваше Высокопреосвященство позволит, могу его представить…

— Нет, Мордимер, — он махнул рукой, — этот разговор меня уже утомил. Посвящу тебе минуту-две завтра вечером. Разъяснишь мне действие некоторых орудий. Это может быть очень занимательным, если приговорённый сам будет описывать результаты действия орудий на своём теле. — Он щёлкнул пальцами: — Да-да-да, это прекрасная мысль. — Его лицо озарилось улыбкой.

По мне пробежала дрожь.

— Осмелюсь напомнить Вашему Высокопреосвященству, что я являюсь инквизитором епископа Хез-хезрона и действую на основании законной лицензии, выданной властями Церкви и подписанной Его Святейшеством. Белдария посмотрел на меня, явно расстроенный.

— Твоя лицензия пропала, Мордимер, — сказал он. — Впрочем, меня такие вещи не касаются.

Я знал, что у меня остался один единственный шанс на спасение. Неслыханный, невероятный, но всё-таки шанс. Этот человек был болен, но он был уверен в собственном могуществе и в том, что ни перед кем не отвечает. Однако это не было правдой. Никто не является безнаказанным.

— Лицензия инквизитора утверждается Святым Отцом по представлению епископа, — сказал я, молясь, чтобы успеть закончить предложение, прежде чем велят бросить меня в подземелье, — но решение епископа является проявлением воли Ангелов, а из этого следует, Господа Бога нашего Всемогущего. Ты не можешь мне навредить, кардинал Белдария, тем самым не противопоставив себя воли Ангелов.

Кардинал побагровел прямо-таки в пурпур, и я подумал, что у него кровь брызнет всеми порами лица. Похоже, никто никогда не обращался к нему таким образом. Свита кардинала стояла онемевшей, и, думаю, они гадали о том, какие такие хитрые штучки будут применены к наглому инквизитору.

— Сру на Ангелов! — прогремел Бельдария, и его крик сорвался на петушиное пение. — В подземелье этого мерзавца! Приготовьте инструменты! Сейчас! Немедленно!

На это я и рассчитывал. На неосторожные и неосмотрительные слова «пурпурата»[141]. Он был старым, склеротичным и надломленным приступами мигрени. Но даже он должен знать и помнить, что нельзя глумиться над Ангелами. Он должен знать, что Ангелы мстительны, злопамятны и обидчивы. Я почувствовал характерные мурашки в затылке и дрожь, пробегающую вдоль позвоночника. Все лампы и свечи в покоях погасли, будто их задуло внезапным порывом ветра. Но, несмотря на это, в покоях было светло. Даже светлее, чем было. В центре их стоял мой Ангел-хранитель. Могучий, белый, светящийся, с крыльями, достигающими свода, и серебристым мечом в мраморной руке.

Все присутствующие пали ниц. Только Белдария стоял, теперь бледный как мел, и двигал губами, будто только что выброшенная на берег рыба.

— Мо… мо… мо… мо… — пролепетал он.

Мой Ангел-хранитель созерцал его со зловещей улыбкой.

— Кардинал из Гомолло, — сказал он, — пришло время расплаты.

Он махнул левой кистью в воздухе, и тогда вдруг прямо рядом с ним появились Смертух и близнецы. Ошеломлённые и моргающие отвыкшими от света глазами. У Смертуха блуза была окровавленной, а у одного из близнецов щёку пересекала скверная рана. На моих ногах лопнули звенья цепи.

— Назначаю тебя, Мордимер, и твоих друзей полномочными представителями Инквизиции во дворце Гомолло и прилегающих вотчинах. Да будет так именем Ангелов! — Остриём меча он стукнул в пол, аж посыпались разноцветные искры.

— Извещу других Ангелов, — добавил он уже тише. — Ожидай завтра инквизиторов из Хез-хезрона.

Свечи и лампы запылали полным светом, а Ангела не было уже среди нас. Только выжженные следы его стоп остались на драгоценном ковре кардинала. Смертух крикнул как резанный, в его руке появилась длинная, кривая сабля. Он подбежал к ближайшему из придворных кардинала и пригвоздил его остриём к полу.

— Смертух, — рявкнул я, — иди сюда, Смертух!

Минуту он смотрел на меня, не понимая, но, в конце концов, его лицо рассвело улыбкой. Улыбающимся он выглядел ещё ужаснее, чем обычно.

— Мордимер, — сказал он с чувством, — ты пришёл за нами, Мордимер.

Он подошёл и обнял меня. Я отодвинулся, ибо он вонял, как чёрт знает кто. Условия в подземельях кардинала не способствовали гигиене, а, впрочем, мытьё и так не относилось к любимым занятиям Смертуха. Пронзённый придворный лежал на полу и хрипел. Он изрыгал изо рта кровавую пену. Я какое-то время равнодушно смотрел на него. Остальные придворные постепенно вставали, начались какие-то перешёптывания.

— Все к стене, — сказал я громко. Я подошёл к кардиналу Белдария и посмотрел ему прямо в глаза.

— Все к стене, — повторил я.

Белдария дёрнулся, будто желая схватить меня за кафтан. Левой рукой я придержал его руки, а правой начал бить по лицу. Медленно, открытой ладонью. Я почувствовал под пальцами кровь и острые осколки зубов. Его нос хрустнул и поддался под ударом. Когда я отпустил, старик упал на землю как окровавленная куча тряпья.

— Уберите эту падаль, — приказал я слугам.

Прелат Бульсани, дрожа, стоял у стены. Очень близко, будто хотел стать частью покрывающего её гобелена.

— Потерял желание шутить, отче? — спросил я.

— Жаль, ибо я рассчитывал на какие-нибудь утончённые шуточки и оригинальные аллюзии. Не скажешь чего-нибудь, чтобы меня развеселить?

Он смотрел на меня со страхом и ненавистью. Знал, что для него уже всё закончилось. Ночи, проводимые за картами, попойками и тисканьем шлюх. Его жизнь стоила сейчас столько, сколько плевок на раскалённый песок. Я усмехнулся и подошёл к близнецам. Они пожали мне руку с трогательной преданностью. Было нас четверо во дворце кардинала. А солдат и придворных может с полсотни. Только в этих больших покоях до двух десятков. И, тем не менее, никому даже в голову не пришло бы сопротивляться нам. У каждого из этих людей была тщетная надежда на спасение жизни, каждый мысленно молил уже только о том, чтобы не загреметь в застенки инквизиторов. И поверьте мне, все, кто выживет, окажутся там несказанно быстро. Но закончится ли их жизнь в моче, дерьме, крови и невыносимой боли, будет зависеть только от них самих и их желания искупить грехи. Если будут достаточно покорными, возможно умрут обезглавливанием, если нет, то будут поджарены на медленном огне, на глазах вопящей от потехи толпы черни, в клубах смрада от собственного подгорающего жира.

Я вышел в коридор. В тёмной нише стоял мой Ангел. Сейчас как невзрачный человечек в тёмном плаще. Но это был мой Ангел. Никогда не ошибёшься, когда узришь своего Ангела-хранителя, какой бы облик он не принял.

— Я доволен тобой, Мордимер, — сказал он. — Ты сделал то, что тебе надлежало.

— Во славу Господа, — ответил я, ибо что иного я мог сказать.

— Да, во славу Господа, — повторил он с какой-то странной и поразительной горечью в голосе. — Ты знаешь, Мордимер, что в глазах Бога мы все виновны… — Я посмотрел в его зрачки, а они были как озёра, наполненные тьмой. Я вздрогнул и отвёл взгляд. — … а вопрос лишь в мере и времени кары. Кары, которая неминуемо придёт.

— Зачем же мы тогда думаем о том, как угодить Ему? — осмелился я задать вопрос.

— А разве ребёнок на пляже не строит стен из песка, которые должны сдержать прилив? И разве, когда его строения исчезают под волнами, на следующий день он не старается возвести стены ещё более мощные, хотя в глубине души хорошо понимает, что это ничего не даст? — Он положил ладонь на моё плечо, и я почувствовал, как сгибаюсь под её тяжестью.

— Ты, Мордимер, исполнишь всё, что должно исполниться, — сказал он. — Завтра прибудут сюда кардиналы-заговорщики, и завтра появятся инквизиторы.

— Так, значит, нет Церкви Чёрного Преображения?

— Кто знает, что означает слово «есть»? — спросил ангел, — И к какому из Миров относится? — он замолчал. — Мир полон тайн, Мордимер, — продолжал он мягким тоном. — Знаешь ли ты, что существуют такие виды материи, существование которых мы лишь предугадываем, поскольку наблюдение за ними приводит к их разрушению? Кто тогда может ответить на вопрос, есть ли они и для кого они?

Я ждал, думая, что он скажет что-то ещё, но Ангел уже явно закончил. Я и так удивлялся тому, что он соизволил оставаться со мной так долго.

— Тогда что я должен делать, мой господин? — спросил я, хотя и страшился, как бы его не рассердило моё недомыслие.

— Мордимер, то, что ты должен сделать, сам прекрасно знаешь, — ответил он и улыбнулся.

На этот раз я даже не пытался увидеть его глаза, ибо не хотел, чтобы бездна, которая в них была, посмотрела в меня.

Эпилог

Эта история началась в Хез-хезроне и там же должна была закончиться. В дом Лонны мы вошли ранним утром. Я, Смертух, близнецы и трое инквизиторов в чёрных мантиях. Когда она нас увидела, кровь отлила от её лица.

— Мордимер, — сказала она глухо.

— Мордимер Маддердин, именем Инквизиции, — произнёс я. — Твой дом, дочь, будет досмотрен.

— Я ничего не сделала, — сказала она с отчаяньем в голосе. — Ты же знаешь об этом, Мордимер!

— Принадлежность к Церкви Чёрного Преображения, мерзкой секте еретиков, это, по-твоему, ничего? — спросил я. — А скупка девственниц с целью совершения над ними святотатственных обрядов? Не говоря уже об осквернённых реликвиях и еретических амулетах, которые найдём в твоём доме.

— Ты сказал, что если ты стоишь по одну сторону баррикад, а кто-то по другую, то можно принять только одно, верное решение. И я встала на твою сторону, Мордимер. Помогла тебе!

— Я тебе ничего не обещал, Лонна. — Я пожал плечами. — Такова жизнь. Кроме того, ты выдала меня, жемчужинка, людям кардинала. Легко было предположить, что надоедливый Маддердин никогда уже не покинет Гомолло, правда?

Она смотрела на меня и молчала. Очень хорошо, ибо сказать было нечего.

Смертух приблизился ко мне, и я видел его изголодавшиеся глаза.

— Можно, Мордимер? — спросил он смиренно.

— Можно, Смертух, но она должна остаться жить, — ответил я. Он выглядел благодарным псом, когда хватал её и безвольную, отчаявшуюся, онемевшую, вёл наверх, в покои. Потом мы долго слышали её крик, но позднее этот крик прекратился. Так внезапно, будто кричащему кто-то заткнул глотку кулаком. Через час, когда Лонну забирали инквизиторы, у неё были окровавленные бёдра, порванное платье и пустота в глазах.

Ещё до полудня мы окружили дом Хильгферарфа. Он принял меня холодно, спокойно, и, как я понимал, будто уже мёртвый.

— Не надо было меня обманывать, господин Хильгферарф, — сказал я. — Девственницы с юга должны были стать общим даром от вас и Бульсани Дьяволу с Гомолло и его гостям, ведь так? Вы давали деньги, а прелат доступ к кардиналу. Но Бульсани решил вас перехитрить, разве не так? — и вручить дар только от своего имени. Вы меня наняли, прекрасно зная, где находится Бульсани. Что это должно было быть? Проверка?

— Нет. Я не знал, что Бульсани купил девушек, пока вы мне об этом не сказали. Лишь предполагал, что он мог это сделать.

— Так, так, по-крупному играл этот наш прелат. Как и вы, — добавил я от всего сердца.

— Это правда, — произнёс Хильгферарф. — В чём меня обвиняют?

— В ереси, подрыве основ святой веры, заговоре, осквернении реликвий, ритуальных убийствах, принадлежности к сектам, не признанных Церковью, — сказал я равнодушным тоном, — и чего только ещё пожелаете.

— Почему вы так со мной поступаете, Маддердин?

— Чтобы мозаика сложилась, — произнёс я. Кардиналы и шлюха, почтенный купец и слывущий вольным поведением прелат. Все еретики, а это означает, что ересь может быть всюду. Тут и там. В доме твоего соседа и в церкви твоего настоятеля. Может даже в голове твоей жены. — Надо было заниматься торговлей, господин Хильгферарф, а не лезть в политику. И подумайте, кто был вашим сообщником, потому что такие вопросы вы обязательно услышите. И тогда надо будет отвечать быстро и логично, если вы не хотите мучиться сверх меры.

— У меня есть друзья, — сказал он бледный, не веря в собственные слова.

Я кивнул ему и позвал инквизиторов. Вышел, когда на него надевали кандалы. Он был мёртв, а у покойников не бывает друзей.

Быть может, вы спросите, что я чувствую, оставляя за собой трупы? Что чувствую, зная, что шесть кардиналов, Лонна, Хильгферарф, придворные и солдаты кардинала из Гомолло мертвы? Некоторые, впрочем, ещё живы. Их сердца бьются от страха, их глотки издают крики боли, их лёгкие задыхаются в хриплом дыхании, их мозги стараются выдумать истории, которые удовлетворят интерес невозмутимых людей в чёрных мантиях. Я иногда спускаюсь туда, вниз. В мрачные подвалы, стены которых пульсируют болью и страхом. Я видел Лонну, видел Хилгферарфа и видел кардиналов. Лишённые звания и пурпура они извивались у ног инквизиторов, обвиняя самих себя и своих товарищей. Я не чувствую радости, но не чувствую и печали. Эти люди теперь уже знают, что они были еретиками, плетущими заговор против Церкви и святых основ нашей религии. А если они поверили в собственное предательство, это означает, что это предательство всегда было в глубине их сердец. Единственно, о чём грущу, так это о шести девственницах с юга. Я приказал придворным епископа убить их, а тела уложить в начерченных чёрным мелом кругах, потом надрезать вены и кровь слить в стеклянные сосуды.

Я велел написать на их грудях и животах тайные символы, а между ног вложить перевёрнутые кресты. Я знал, что этой картины хватит, чтобы инквизиторы из Хез-хезрона почувствовали себя гончими псами на тропе. Я также знал, что это будет основанием для ареста шести кардиналов-заговорщиков, тем более, что до Хез-хезрона дошли вести о плетущемся заговоре, попутно еретическим практикам. Итак, я чувствую небольшую грусть. Утешает меня только одно: все мы виновны в глазах Господа, а вопрос лишь во времени и мере кары. Так сказал мой Ангел, и я не нахожу причин, чтобы не верить его словам. И верю, что моё время наступит не скоро, а кара не будет сверх меры суровой.

Примечания

1

… кто поклоняется зверю и образу его и принимает начертание на чело свое, или на руку свою, тот будет пить вино ярости Божией, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его, и будет мучим в огне и сере пред святыми Ангелами и пред Агнцем. Откр 14:9-10.

Цитаты из религиозных текстов переведены нами, а в сносках даётся синодальный перевод (при совпадении переводов в сноске даётся только источник). Иногда автор меняет смысл первоисточника на противоположный, на что следует обратить внимание — важно для понимания сюжета.

2

Он был облечен в одежду, обагренную кровью. Имя Ему: «Слово Божие». … Он пасет их [народы] жезлом железным; Он топчет точило вина ярости и гнева Бога Вседержителя. Откр 19:13–15.

3

У святого Василия Кесаврийского: «С каждым из верных есть Ангел, который, как детоводитель и пастырь, руководит его жизнью».

Пекара одним словом меняет смысл фразы: «каждый — избранные», показывая, что в отличие от нашей жизни, где каждый человек может рассчитывать на заступничество ангелов, в мире Мордимера — только избранные, инквизиторы.

4

Волколак — в славянской мифологии оборотень, принимающий образ волка.

5

Равенсбург — город на юге Германии. Название примерно переводится как Ворон-крепость.

Некоторые из населённых пунктов имеют прототипы, существующие в реальной истории, что, возможно, сделано для привязки места действия к нашей истории.

6

Святая Служба или Инквизиция — учреждения римско-католической церкви, предназначенные для борьбы с ересью.

7

Помелл — яблочко (лат.), противовес на конце рукояти холодного оружия; но не лезвие.

Автор иногда придумывает «говорящие» имена или фамилии, поясняющие характер персонажа и его роль в сюжете.

8

Начальник и старший чином — то есть старший как по должности, так и по званию.

9

Мордимер — имя главного героя книги, инквизитора. Означает «мёртвое море» (от старофр.: морт-и-мер). Здесь, пожалуй, аллюзия на Мёртвое море, известное с библейских времён и как символ смерти (из-за солёности в нём ничего не живёт), и своими целебными свойствами.

10

Хез-хезрон — в дальнейшем основное местожительство главного героя. Соответствия в реальной истории не найдено, возможно, в этом намёк, что Инквизиция может быть везде и всегда.

11

Энгельштадт — Ангелград (нем.), в современной Германии есть коммуна под таким названием.

12

Магистр — звание инквизитора.

13

Чистое и непорочное благочестие пред Богом Отцом есть то, чтобы призирать сирот и вдов в их скорбях. Иак 1:27.

14

Рукава-буфы — рукава с «фонариками» у плеч.

15

Регенвальд — в Польше есть город Реско, ранее называвшийся Регенвальде. Но в тексте сказано, что между Регенвальдом и упомянутым выше Равенсбургом день пути, что для Реско невозможно. Поэтому предполагаем, что речь здесь о Регенсбурге, городе в Баварии (недалеко от Польши), возле которого есть река Реген и хребет «Баварский лес» (нем.: вальд).

16

Единокровная сестра — с братом общий отец, матери разные.

17

Нижняя башня — вид содержания осуждённого в средневековье. Наказание «верхней башней» означало относительно комфортные условия, «нижней» — одиночную камеру в подвале, без отопления, прогулок, посещений и дополнительного питания (сравни: колония-поселение или особого режима).

18

Фрагенштайн — дословно «спрос-камень» (нем.: fragen — спрашивать, stein — камень). По сути, камень преткновения, оселок истины, камень на распутье для молодого инквизитора Мордимера, так как встреча с Фрагенштайном явилась испытанием.

19

Батоги — прутья толщиной в палец с обрезанными концами, употреблявшиеся в XV–XVIII веках для телесных наказаний. Считались более лёгким наказанием, чем битьё кнутом.

20

Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне. Мф 25:40.

21

В этом эпизоде строки из стихотворения Чеслава Милоша «Z chlopa król»; перевод — наш.

22

Бастард — незаконнорожденный.

23

Лайко — от лайки (собака), намёк на форму головы.

24

Альхамра — вино, происхождением либо из Аль-Хамры (город в Омане), либо из Альгамбры (парковый комплекс возле Гранады, юг Испании).

25

Легче верблюду пройти через игольное ушко, нежели богатому войти в Царствие Небесное. Мф 19:24.

26

Убогий (устар.) — бедный.

27

В Европе, где происходят события книги, при счёте не загибают, а разгибают пальцы.

28

«Патер ностер» (лат.) или «Отче наш» — молитва; здесь — единица времени. На чтение её уходит около 25 секунд.

29

И познаете истину, и истина сделает вас свободными. Ин 8:32.

30

Друг друзей — возможно, от «амику ди л'амичи» (итал.), выражения, описывающего людей, которые приближены к мафии, доказали делом верность ей, но не являются её членами.

31

Пуристы — сторонники пуризма, преувеличенного стремления к чистоте литературного языка. Здесь — чистоплюи.

32

Польский вариант считалочки «Сорока-воровка».

33

Посол — либо дипломат, либо депутат. В обоих случаях, лицо неприкосновенное.

34

Захарий Клингбайл — имя переводится как «помнящий Господа» (ивр.), фамилия — как «лезвие топора» (нем.). Намёк на то, что в дальнейшем этот герой будет служить делу веры подобно топору.

35

Ибо Он укрыл бы меня в скинии Своей в день бедствия, скрыл бы меня в потаённом месте селения Своего, вознес бы меня на скалу. Пс 26:5.

36

Не бойся, ибо Я с тобою; не смущайся, ибо Я Бог твой; Я укреплю тебя, и помогу тебе, и поддержу тебя десницею правды Моей. Ис 41:10.

37

Трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит; будет производить суд по истине. Ис 42:3.

38

Чёрная Смерть — в реальной истории эпидемия чумы, охватившая средневековую Европу XIV века и убившая около трети тогдашнего населения.

39

«Гамлет» (акт V, сцена 2). Ближе всего к цитате, приведённой Пекарой, перевод И. Пешкова: Всегда опасно низшим размещаться меж молотом и жаркой наковальней.

Слово «низшим» Помелл заменил на «жалким», пытаясь ещё больше унизить Мордимера.

40

Ибо начальник … Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое. Рим 13:4.

41

Мастер — полноправный член гильдии или цеха в средневековье, высшая ступень в профессии, позволяющая вести своё дело и брать учеников.

42

Вход в дом с улицы, не с переулка, считался почётным.

43

Судебная Скамья — местный судебный орган в средневековье, созываемый или назначаемый из нескольких представителей города или села, называемых скамейщиками или заседателями (сравни: скамья присяжных, скамья подсудимых).

44

В средневековье часто обрезали края монет по кругу, чтобы из присвоенного золота или серебра самостоятельно отчеканить новые монеты. Впоследствии, во избежание подобного, на гладкий прежде гурт стали наносить насечку.

45

Кто крал, впредь не кради, а лучше трудись, делая своими руками полезное. Еф 4:28.

46

Епитимья — исполнение исповедовавшимся христианином, по назначению духовника, тех или иных дел благочестия; имеет значение нравственно-исправительной меры, «врачевания духовного».

Ох, не прост инквизитор Мордимер, если сумел «выхлопотать» такое облегчение приговора.

47

Хаджары — мусульмане: от араб. — хаджар, «чёрный камень», святыня в Мекке.

48

Глинища — залитые водой ямы, из которых добывали глину (словарь Ушакова).

49

Экзорцист — священник, проводящий обряд экзорцизма по изгнанию злого духа.

50

… нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано. Мф 10:26.

51

Марка — феодально-военная структура: пограничный военный округ, маркграфство.

52

Ибо знаем, что когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный. 2Кор 5:1.

53

Серо-жёлтые (светлорусые) волосы у людей соответствуют соловой масти у лошадей.

54

Коренное отличие от реальной истории: Христос не погиб, а сошёл с креста и самолично покарал грешников.

55

Превратиться в растение (жарг.) — перейти в вегетативный статус, впасть в кому.

56

Лотерея — проводится в Европе с 1466 года, слово «лотерея» используется с XVI-го века.

57

Железный сапог — орудие пытки, металлический вариант «испанского сапога». Винтом сапог сжимался.

58

Кладбищенские гиены — название воров на кладбищах.

59

Зажарить два жарких на одном огне — убить двух зайцев одним выстрелом.

60

Если Будут грехи ваши, как багряное — как снег убелю. Ис 1:18.

61

Болт — арбалетная стрела.

62

Глефа — холодное оружие с длинным древком и наконечником в виде меча, разновидность алебарды.

63

Витальный — жизненно важный.

64

Здесь и далее: вельможный господин, ваша вельможность — обращение к вельможам, то есть знатным людям (см. словарь Ефремовой).

65

Мальмазия (мальвазия) — сладкое греческое вино, в переносном смысле: изысканное вино.

66

Барышница — перекупщица.

67

Аутодафе — от португальского «акт веры». Означает публичное сожжение еретиков. В широком смысле — исполнение приговора суда инквизиции.

68

В синодальном переводе: и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим.

В мире Мордимера смысл противоположный.

69

Я есмь пастырь добрый, а добрый пастырь полагает жизнь свою за овец. Ин 10:11.

Есть разница между Пекарой и русским синодальным переводом: душу свою — жизнь свою.

70

… не бойтесь лица человеческого, [ибо суд — дело Божие]. Втор 1:17. Не судите по наружности, [но судите судом праведным]. Ин 7:24.

Мордимер опускает слова о Божьем, справедливом суде.

71

Камчатое, от «камка» — дорогая восточная узорчатая ткань, чаще всего шёлковая.

72

Гран (от лат. granum — зерно) — устаревшая единица массы на основе веса среднего ячменного зерна. Используется в переносном смысле, как мера малости.

73

Аконит (борец) — ядовитое растение; также и лекарственное. Спорынья — токсичный грибок, паразитирующий на зерновых; применялся для провокации родов или абортов, от мигрени. Волчьи ягоды — собирательное, народное название для токсических растений (белладонна или красавка, волчеягодник, вороний глаз).

74

Похоже, здесь Мордимер проявил непрофессионализм, сразу сделав вывод, что Лоретта лишь отравительница. Например, аконит, белладонна, волчьи ягоды входили в состав зелья, приготовляемого ведьмами для полётов. Препараты спорыньи, как галлюциноген, употреблялись ведьмами для «общения с дьяволом». Или это предвзятость Мордимера?

75

Гунд — битва, бой (старогерм.: Gund).

76

Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё; Да приидет Царствие Твоё; Да будет воля Твоя и на земле, как на небе; Хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Мф 6:9-13.

Первая часть молитвы в мире Мордимера совпадает с нашей, но дальше идут коренные отличия: 1) о прощении и речи нет (об этом уже упоминали выше); 2) нет просьбы избавить от лукавого, а есть призыв к активному отпору. Что неудивительно, учитывая альтернативную историю Христа. Кроме того, Мордимер по разному читает эту молитву (даже в одном этом рассказе), что вызывает сомнение в знании им Писания, хотя он часто нам об этом говорит. Или Мордимер пренебрегает Писанием?

77

Литания — христианская молитва, состоящая из повторяющихся коротких молебных воззваний.

78

Дамаст — ткань (обычно шёлковая) с рисунком (обычно цветочным).

79

Церковный индекс — список книг, официально запрещённых церковью.

80

Малые мира сего — маленькие люди, посредственности.

81

Разбойная Стража — розыскной, следственный и судебный орган по уголовным преступлениям. Подобная действовала в средневековой Польше.

82

Бабка — надкопытный сустав у лошади, здесь — лодыжка любящей женщины.

83

Погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну. 1Кор 1:19.

84

Караковая — лошадь с черным окрасом корпуса, гривы и хвоста и с рыжими или коричневыми подпалинами на морде, вокруг глаз, подмышками и в паху. Самый тёмный вариант гнедой масти.

85

Выходит, при должном образовании и подготовке что-то подобное оборотничеству возможно?

86

Кропильница — сосуд для освящённой воды, находящийся в притворе храма.

87

… отдавайте всякому должное: кому подать, подать; кому оброк, оброк; кому страх, страх; кому честь, честь. Рим 13:7.

88

В средневековье стража и слуги носили одежду цветов герба их хозяина, форму.

89

Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное. Мф 5:3.

90

Рог гиппопотама — так в оригинале. Видимо, Мордимеру не преподавали биологию…

91

Лен — земли, пожалованные сеньором вассалу в наследственное владение, пользование и распоряжение на условиях несения вассалом военной, административной или придворной службы в пользу сеньора.

92

Прево — реально существующий в средневековье императорский (королевский) чиновник, обладавший на вверенной ему территории судебной, фискальной и военной властью.

93

Послуштаны — в оригинале Sfornegace. С одной стороны, в написании видна претензия на «благородное» название, с другой, звучит как sforne (послушные) gacie (штаны). Аллюзия на реальное кашубское село Swornegacie — от swora (коса, плетёная из корней) и «gacowanie» (гать, гатить).

94

Вольности — податные и иные послабления переселяющимся на новые земли.

95

Итак смиритесь под крепкую руку Божию, да вознесет вас в свое время. 1Пет 5:6.

96

Философский камень, красная тинктура, панацея — предмет поисков средневековых алхимиков, препарат, по их представлению, способный превращать (трансмутировать) металлы в золото. Напиток из него должен был исцелять все болезни, омолаживать старое тело и продлевать жизнь.

Заговорили о времени, граф и вспомнил о философском камне.

97

Железное кресло — одно из средневековых орудий пыток, сиденье его было снабжено остриями, а под ним была жаровня.

98

Предпосылка — основание для вывода, умозаключения. Похоже, Мордимер и логику изучал.

99

Смолокуры — занимаются получением смолы, скипидара и угля из древесины хвойных деревьев при нагревании без доступа воздуха.

100

Бортники — занимаются пчеловодством, при котором пчёлы живут в дуплах деревьев.

101

Лк 11:9.

102

Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне. Мф 25:40.

Мордимер каждый раз цитирует иначе. Плохо знает священное Писание?

103

Альтенферг — от alten (дряхлый, древний — нем.) и ferg (ярость — кельт.).

104

Для немощных был как немощный, чтобы обрести немощных. Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых. 1Кор. 9:22

105

Дормиторий — общая спальня, обычно в монастырях для монахов.

Вспомним школу: Я не могу дормир в потёмках (Дубровский, Пушкин).

106

Червлень — красный цвет.

107

Аксамит — старинное название бархата.

108

Инсигния — символ власти в виде какого-либо предмета, знака.

109

Крипа — плоскодонное, прямоугольное судно, плавающее по Висле, Нарову и Западному Бугу.

110

Капитанат — служба капитана порта, надзирающая за безопасностью мореплавания, порядком в порту, лицензированием в области судовождения.

111

Правовой обычай — сложившиеся правила, практика (юрид. термин).

112

Наносник — узкая металлическая пластина на шлеме, защищающая нос.

113

Мёд во рту — лакомство (идиома). Но, возможно, Мордимер съязвил, имея в виду старинную эпиграмму на иезуитов: Мёд на устах, молоко на словах, желчь в сердце, обман на деле (Mel in ore, verba lactis, fel in corde, fraus in factis)/Латинско-русский и русско-латинский словарь крылатых слов и выражений. И это, пожалуй, вероятно, поскольку создателем ордена иезуитов был Игнатий де Лойола — тёзка Игнациуса. Есть и русский вариант: На языке мёдъ, а подъ языкомъ лёдъ.

114

Не открывай своего сердца каждому человеку, дабы не оттолкнуть своей удачи. Ветхий Завет, Мудрость Иисуса Сираха (неканоническая книга).

115

Долото для раскалывания костей — инструмент, применяемый патологоанатомами. И палачами.

116

Пулены — средневековые туфли с очень длинными, до 70 см, носками.

117

Моссель — мидия (нем.).

118

Напитки не освящены церемонией крещения — на них не брызгали водой, здесь — не разбавили.

119

Два сосца твои — как двойни молодой серны… Шея твоя — как столп из слоновой кости. Песн 4:5, 7:5.

120

Мордимер, по сути, законник, поэтому и использует юридический термин: «нести риски».

121

На самом деле, это польская пословица. Примерный русский вариант: Бьёт, значит любит.

122

Данная фраза найдена только у Пекары, похоже, это он «кто-то мудрее» Мордимера.

123

Пятнадцать футов — около 4.5 метров.

124

Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. Мф 7:15.

125

Всесожжение — один из видов жертвоприношения (библ.), когда жертва (телец, баран, козёл, голубь) сжигалась полностью. В иных случаях жертвовалась только часть животного, а остальное поступало священнослужителям.

126

Трезвитесь, бодрствуйте, потому что враг ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить. 1Пет 5:8.

127

Иссоп — растение, упоминаемое в Библии, стебли которого использовались как кропило.

128

В христианском обычае тело окропляют и омывают после смерти — готовя к погребению, здесь это проделывается над ещё живыми телесно. В знак того, что грешники фактически уже мертвы.

129

Мариус (Marius), служба внутренней безопасности Инквизиции — Морис (Maurycy), мошенник. Замечательно, что имена людей с разных сторон Добра и Зла созвучны, а в латинской транскрипции звучат вообще одинаково. Бедный Мордимер, его используют обе стороны…

130

Итак, братия мои возлюбленные, всякий человек да будет скор на слышание, медлен на слова, медлен на гнев, ибо гнев человека не творит правды Божией. Иак 19–20.

131

Всякое наказание в настоящее время кажется не радостью, а печалью; но после наученным через него доставляет мирный плод праведности. Евр 12:11.

132

…не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его. 1Кор 2:9.

Смысл у Пекары совсем иной: сопротивляется — любит.

133

Питейная — продажа спиртных напитков в розлив. Право на это выкупается у города.

134

В старину между дамой и валетом (оруженосцем) была ещё одна карта — рыцарь.

135

Амбар — специальное помещение для хранения зерна и муки, вентилируемое.

136

Прелат — высокое должностное лицо в церкви.

137

Вступить в наследство — стать владельцем наследуемых имущества и средств. Но только с условием уплаты налогов и пошлин, а также согласия принять возможные обременения к наследству (долги, помощь кому-то и пр.). Можно и отказаться от наследства, тогда оно перейдёт более дальним родственникам или государству (станет выморочным).

138

Иерархи — священноначальники.

139

Манерка — походная металлическая фляжка с завинчивающейся крышкой в виде стакана.

140

Горячее пиво — польский народный напиток. Пиво подогревается до 70–80 градусов и в него добавляется кориандр, гвоздика, мёд. Напиток употребляли при холодной погоде или простуде. На наш взгляд, гадость…

141

Пурпурат — кардинал (вариант названия), от пурпурного цвета мантии. А здесь и от цвета лица.

Content

Пекара Яцек Слуга Божий

Слуга божий

Танец Чёрных мантий

Слуга Божий

Багрянец и снег

Сеятели грозы

Овцы и волки

В глазах Бога

Примечания