Юлия Андреева

Последний рыцарь Тулузы

Смерть, не гордись, когда тебя зовут

Могучей, грозной. Жалкие слова!

Кого взяла ты – в вечности живут,

И навсегда моя душа жива.

Джон Донн

Мой ангел, наклонясь над колыбелью.

Сказал: «Живи на свете, существо,

Исполненное радости, веселья,

Но помощи не жди ни от кого».

Вильям Блейк

Во время ремонтных работ в знаменитых подвалах города Каркассона на юге Франции 1 июля 2005 года был обнаружен тайник, в котором находились ларец с рукописью и несколько книг, принадлежащих так называемой Церкви Любви, уничтоженной во время четвертого крестового похода против альбигойцев.

Судя по записям на пергаменте, в который была завернута рукопись, личным печатям и подписям, для опальных катаров документ этот был настоящим сокровищем. Автором найденного манускрипта был Анри Лордат, телохранитель Раймона Шестого.

Рукопись проливает свет на одну из самых загадочных и одиозных фигур средневековья – на графа Тулузы, герцога Нарбонна, маркиза Прованса Раймона Шестого, прославившегося своими шестью отлучениями от церкви, пышными свадьбами и громкими разводами.

Да еще тем, что, умерев, по сегодняшний день богатейший человек своего времени не удостоился даже могилы.

Неожиданное свидетельство Анри Лордата открывает правду о подлинной роли Раймона Шестого в истории Лангедока и его святой миссии.

В конце рукописи сделаны три более поздние приписки.

Первая: свидетельство хранившего документ библиотекаря аббатства Сен-Христиан, подписавшегося «брат Иосиф». Он подтверждает верность предсказания астролога из Анжу, составившего гороскоп Раймона Шестого и предрекшего ужасную долю и благородную миссию ныне проклятого графа Тулузы. А также сообщает, что церковь госпитальеров, в которой было захоронено обезглавленное тело Раймона, была разрушена в 1839 году, то есть после смерти автора рукописи.

Вторая приписка: свидетельство магистра ордена Иоаннитов о полном оправдании Тулузского графа Папой Иннокентием Четвертым и признании его добрым католиком.

И, наконец, свидетельство опального епископа Церкви Любви города Каркассона Пьера де Шатору, сообщающего о том, что Раймон Тулузский был канонизирован церковью катар в качестве святого мученика.

Свидетельство рыцаря ордена Иоаннитов барона графства де Фуа Анри Лордата о Раймоне Шестом, графе Тулузском

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Во имя непорочной Девы Марии и матери нашей Святой Церкви. Аминь.

Мое настоящее имя Анри Лордат, хотя все вокруг знают меня под именем Анри Горгулья – так называют чудовище, каменное днем и живое ночью. Горгульи часто претворяются безобидными статуями на крышах соборов и храмов. Были и другие прозвища, но с этим меня, похоже, похоронят.

Я происхожу из знатных домов Лангедока – бароны Лордаты ведут свой род от богини луны Белиссены. Следовательно, я состою в родстве с графами де Фуа, а через них с благородным правителем Тулузы, потомком легендарного готского князя Гурсио.

Мне доподлинно известно о том, что во всем графстве Фуа нет замка, не принадлежащего сыновьям Белиссены. Я родственник баронов де Вердюн, Арнав и Рабат – самых сильных и влиятельных домов в графстве Фуа. Я седьмой законнорожденный сын Карла и Катрин Лордат.

Тем не менее я никогда в жизни не носил имени своих благородных родителей и не претендовал на их земли.

В детстве моими игрушками были наконечники стрел и кинжалы. Я научился ездить верхом раньше, чем начал ходить. А в шесть лет убивал мелкую дичь, охотясь в лесах и помогая тем принявшей меня на воспитание семье.

Когда мне исполнилось семь лет, я впервые убил человека. Этот день совпал с моим первым причастием в общине катар, очистившим меня от греха. Как оказалось, ненадолго.

Всю свою жизнь я был воином, более тридцати лет состоял при графе Тулузы Раймоне Шестом – том самом, что был отлучен от церкви шесть раз и останки которого съели подлые крысы, а череп забрал аббат ордена госпитальеров – в сущности, та же крыса, только поздоровее и пожаднее. В сокровищнице госпитальеров по сей день хранится череп моего хозяина и друга. Не верите – проверьте. Нынешний приор показывает его гостям, словно какую-то редкую диковину: череп графа Тулузы, который так и не нашел успокоения.

О нем молюсь я.

Сейчас, когда моего хозяина уже десять лет как нет на свете и находятся трусы и клеветники, желающие поносить в своих вздорных памфлетах имя Раймона Шестого, мой долг – долг преданного вассала, дворянина, личного телохранителя и друга – рассказать наконец правду о своем сеньоре. Пока смерть не запечатала мне уста, пока тверда память. И пока в моих жилах течет кровь славных сыновей Белиссены, а на знамени моего рода сияет полумесяц, возвышается неприступная крепость и плещется рыба.

Но прежде чем начать рассказывать о своем господине, мне придется поведать о себе, о своих близких и о злоключениях, свалившихся на головы моих родителей. Рассказать о том, почему я потерял дом, утратил фамильную честь и благословение семьи.

Дом у дороги

Мой отец, как я уже говорил, происходил из одного из самых знатных семейств Лангедока. Он был четвертым сыном прославленного Вильгельма Лордата, получившим от своих родителей лишь малую толику семейных богатств, а именно – тощий кошелек, верный меч да несколько десятков слуг.

Желая умножить состояние и прославить свое имя, он ввязался в повстанческую войну за французский трон, примкнув к одной из воюющих сторон. Силы были приблизительно равны, но, как это часто случается, в последний момент на подмогу к врагам явилась помощь в лице отрядов Генриха Второго Английского. Перевес сил оказался решающим, сопротивление было подавлено, и кампания потерпела крах, после чего мой отец был вынужден затаиться вместе со всей семьей в крошечном замке в мрачных горах Тулузского графства, где они и прожили три ужасных года. За это время мои родители похоронили двоих своих старших дочерей, не выдержавших голод и лишения, и зачали меня.

В день, когда я появился на свет, с восточной стороны от нашего замка появился черный дым. Горела деревня, отец хотел броситься на помощь людям, как это и подобает доброму сеньору и благородному рыцарю, но примчавшийся гонец сообщил, что к замку приближаются отряды Генриха Второго, по устоявшейся привычке бесчинствовавшего в этих краях. Численность воинов, стоящих под знаменем с изображением ветки цветущего дрока, превосходило число слуг моего отца в десятки раз.

Отец приказал всем собираться, в этот момент его тяжелый взгляд упал на бедное, забрызганное кровью ложе его жены, рядом с которой лежал новорожденный младенец, то есть я.

– Этот ребенок должен умереть, – отрезал отец и, грубо схватив меня перчаткой для соколиной охоты, с которой он не расставался, повернулся к дверям.

– Ты не сделаешь этого! Ведь это твой сын! – крикнула мать из последних сил, тщетно стараясь встать с ложа.

– Сделаю. Оставаться здесь невозможно, с пятью десятками слуг я не могу сражаться. А значит, мы должны отступить. Предстоит долгий и тяжелый переход. Ребенок все равно не выдержит. А мы – мы должны побеспокоиться о других детях. Или ты хочешь, чтобы они погибли? Оденьте госпожу, помогите ей лечь на телегу, – приказал он слугам и вышел во двор. Вслед за ним выскочил его преданный друг и верный вассал Мишель де Савер.

Граф небрежно передал ему в руки ребенка и приказал сбросить в ближайший колодец.

Вокруг творилось что-то неописуемое – крестьяне из соседних деревень, ищущие спасения за стенами крошечного замка, лошади, повозки, домашняя скотина, грязная разбитая дорога, слезы и страх.

Надо ли говорить, что де Савер не посмел уничтожить младшего сына своего сеньора. Вместо этого он решил предоставить все на волю судьбы. Он сбежал с холма, на котором стоял замок, и, оказавшись на охотничьей тропе, исчез за деревьями.

Мишель де Савер отнес ребенка в одну из ближайших деревень и оставил на попечение бабе, уже содержащей нескольких ребятишек. Уходя, он бросил ей в фартук несколько монет.

И пустился догонять своего сюзерена.

Но Савер так и не нашел его. В местечке, где граф должен был устроить привал, валялись лишь бездыханные трупы людей и животных да дымились пепелища хижин бедняков. Судя по всему, граф приказал свернуть с дороги, дабы не попадать из огня да в полымя.

Обыскав окрестные горы, дважды наталкиваясь на засаду, де Савер отказался, наконец, от бесполезных поисков и решил спасать свою жизнь.

О графском ребенке он вспомнил лишь через шесть лет, явившись за мной в дом к моей приемной матери. По его словам, я не умел говорить, но был высокого для своего возраста роста и достаточно крепко сложен. Я хорошо лазал по деревьям, разоряя птичьи гнезда, ловил мышей и мог сразиться даже со здоровой крысой или вороной. Я сам смастерил для себя некое подобие пращи и умел поразить цель. Мало того, однажды, бродя в окрестном лесу в поисках поживы, я нашел нож, с которым затем не расставался, выхватывая его из-за пояса всякий раз, когда кто-то пытался отобрать мою добычу или сказать резкое слово.

Благодаря этим моим талантам моя приемная мать и пять ее воспитанников выжили во время страшного голода.

Женщина, пригревшая меня, была дочерью сапожника из Периге и вдовой деревенского лекаря. Я не помню ее лица, вообще ничего о ней не помню. Хотя живо сохранил в сознании образ первого голубя, которому я от голодухи оторвал башку. Мария считала меня дьяволенком и только поэтому не извела ядом, как это сделала со своей старшей воспитанницей, забеременевшей от звонаря. Я был ей полезен.

Слава войне и голоду, царившим в тех местах. Благодаря им я остался жив.

Мессен де Савер заявил мне, что я должен идти с ним, а когда я заупрямился, схватил меня за шиворот и, разоружив, поволок к своему коню. Но я с таким остервенением вцепился зубами в его перчатку, что вырвал добрый кусок кожи. Проклиная все на свете, господин де Савер сел рядом со мной на камень и принялся уговаривать меня ехать добровольно, обещав подарить мне настоящий меч.

Так я стал воспитанником де Савера, а заодно и его учеником.

К тому времени он открыл нечто вроде школы, где готовил мальчишек к нелегкой воинской службе. Правда, воинов вокруг и без того было немало, но ту подготовку, которую давал де Савер, богатые сеньоры и купцы, занимающиеся перепродажей молодых воинов, ценили на вес золота.

В школе наряду с владением мечом, ножом, луком, новым оружием – арбалетом и всеми видами копий – нас обучали различать, использовать и изготовлять яды. Мы развивали способность видеть в темноте и красться, подобно диким кошкам. Воспитанники с легкостью штурмовали самые непреступные стены и осуществляли поджоги. Так что нас можно было использовать как в роли наемных убийц, так и в качестве военачальников, разведчиков и телохранителей.

Однако я уже сказал, что ученики де Савера ценились на вес золота, а это значит, что далеко не каждый даже очень богатый человек мог позволить себе иметь такого слугу. Поэтому многие нанимали нас на разовые работы, после которых мы неизменно возвращались к своему учителю.

Когда же работы не было, мы брали заложников. Своих пленников мы держали в специально оборудованном для этой цели доме в горах, пока родственники или сеньоры не присылали за них выкуп.

Поиском «жирных» занимались все ученики школы, от мала до велика, ведь наводка давала верный процент с выкупа, так что можно было, не участвуя в вылазке, быть при барышах.

Хорошее было время.

Таинственные путники

Однажды, когда я вернулся с очередного задания, а значит, принес звонкую монету, мессен де Савер велел мне отдыхать. Это была обычная практика. За семь дней, положенных по договору, мы могли убедиться в том, что за выполнившим работу учеником не было хвоста и что тот не объявлен в розыск.

В течение недели я был предоставлен самому себе. Так что с самого утра я брал с собой лук и отправлялся на охоту или скакал на коне по лесам и горам, наслаждаясь свободой и покоем.

В тот день, о котором мне хотелось бы рассказать, я выслеживал лань. Деяние, мягко говоря, не приветствовавшееся в лесах графа де Фуа. Во всяком случае, обнаружь меня за таким занятием замковые лучники, на моей шкуре добавилось бы отметин.

Притаившись за кустом ракиты, я выслеживал крупную самку. И тут ее спугнули. Я повернул голову. На всякий случай, тетивы я не ослабил.

По тропинке ехали всадники. Четверо невзрачно одетых мужчин, дама в мантилье и мальчишка лет шести в шерстяном плаще, с увесистой серебряной цепью на груди.

Кто они, эти люди? Враги или друзья? Они могли быть заказчиками учителя или гостями властелина этих мест, благородного инфанта Фуа Раймона Роже. А значит, их следовало пропустить. С другой стороны – все шестеро могли быть шпионами, присланными с целью погубить учителя и школу.

Мальчишку я не исключал, так как сам сделался учеником де Савера в этом возрасте. А когда мне исполнилось десять лет, в Тулузе ко мне уже приклеилось прозвище Черный Лис и за мою голову было положено вознаграждение, достойное тройного убийцы и поджигателя.

Когда путники приблизились настолько, что я слышал, о чем они говорили, я понял, что дама и ее сын были пленниками четверки разбойников.

Я рассвирепел! Ученикам школы мессена де Савера, равно как и орудующим по соседству конкурентам, под страхом смерти запрещалось нападать на людей близ его владений. Все мы свято чтили это правило, так как никто не хотел, чтобы нас обнаружили лучники. Но эти четверо были чужаками, которые по неосмотрительности или злой воле могли навести на школу гнев властей.

Не меняя положения тела, я выпустил одну за другой три стрелы, сразив трех разбойников. Четвертый познакомился с моим ножом, который я метнул ему в горло.

Затем я вышел из своего убежища.

Насмерть перепуганная госпожа ничего не могла толком вымолвить. Но из ее слов я мог без труда предположить, что они – гости Раймона Роже. Разбойники захватили их в плен во время прогулки. Посочувствовав даме, я взял под уздцы ее лошадь и, рассказывая глупые истории о рыцарях, которых знал предостаточно, вывел их на дорогу.

Когда до замка де Фуа оставалось рукой подать, я раскланялся с благородной сеньорой, сославшись на массу неотложных дел и скорбя о том, что не смогу проводить их даже до ворот и получить заслуженную награду из рук достославного хозяина этих мест.

Дело в том, что Раймон Роже, хоть и являлся галантным рыцарем и хорошим трубадуром, больше известным под именем Раймон Друт, имел отличную зрительную память и был наделен весьма крутым нравом.

Он казнил бы меня без суда и следствия, окажись я в его руках.

Поэтому я быстро нырнул в лес, и только меня и видели.

Кто бы мог предположить, что я встречусь с ним уже через десять дней?

Лис в капкане

По истечении срока вынужденного безделья я отправился к своей голубке, прачке из Тулузы Люси, с которой встречался время от времени. Войдя в дом через черный ход, я, как обычно, огляделся по сторонам, проверил все запоры и засовы и уж потом обнял и поцеловал свою милашку. Затем сел за стол, где меня ждал кувшин молодого вина.

Люси налила для меня полную кружку и пристроилась рядом со мной, подперев пухленькую щечку кулачком, как она это любила делать. Но едва я отпил первый глоток, неизвестный яд свалил меня с ног так быстро, что я даже не успел схватить кошель с противоядием.

Я очнулся на следующий день в подвале Тулузского замка оттого, что мне на голову кто-то лил холодную воду. Я был безоружен, шею и руки давили деревянные колодки, ноги были опутаны цепью. Все тело нещадно болело, левый глаз заплыл, губы распухли, во рту ощущался вкус крови. Должно быть, копейщики прежде всего отходили меня сапогами, а уж потом отправили в тюрьму.

Мне помогли напиться и потащили наверх в небольшую залу с камином и разложенными и развешенными повсюду орудиями пыток. В большом удобном кресле ближе к огню сидел тулузский граф собственной персоной. Я и прежде видел Раймона Пятого. Я не смог бы ни с кем его спутать.

Стражники поставили меня на колени. Все это время я безуспешно пытался освободить руки. Если бы допрос затянулся, это можно было бы проделать. Рядом с Раймоном трудился писарь. Заметив на полу следы крови, я понял, что не первый здесь сегодня.

– Итак, неужели сам Черный Лис пожаловал в мой курятник? – Раймон с довольным видом рассматривал меня, взгляд его при этом был вполне дружелюбным. Это наводило на мысль, что хозяин Тулузы давно уже принял решение на мой счет. – Признавайся, шельмец, ты поджог дом цирюльника на площади? Девку у жида ты упер? Я уже не говорю о разбоях на большой дороге. Сколько же времени мои доблестные рыцари за тобой, поганцем, бегать должны? Ну, отвечай, не то прикажу раздеть донага и нашпигую твою задницу раскаленными углями. Черти в аду застонут.

– Его вина давно доказана, ваша милость, – поднял голову писарь, – пока этот ухарь в подвале отлеживался, сюда приходили и жид, и цирюльник, и лучники, что его в прошлый раз упустили. Они его опознали, едва стражники подоспели, а то пришлось бы вместо суда закапывать где-нибудь у большой дороги.

– Ну, если вина доказана, приказываю повесить мерзавца. – Граф махнул в мою сторону платком. – Все понял, сучье отродье? Вопросов нет? А нет, так нет, хуже кислого уксуса ты мне надоел.

– Повесить, – записал в свою книжку писарь.

– Ладно, с этим покончено, давай следующего.

– Прошу прощения! Господин де Савер, за которым вы изволили посылать, сейчас в приемном зале и ожидает вас. Так может, примите его перед следующим разбойником или... – Писарь смотрел сквозь меня своими прозрачными рыбьими глазами так, словно жизнь моя уже закончилась и сам я не что иное, как бесплотный дух.

– Стефан!

К графу подлетел дежуривший у дверей паж.

– Стефан, мальчик мой, скажи господину де Саверу, чтобы спустился сюда. Он мне срочно нужен. Поторапливайся, милый, одна нога здесь, другая там...

Паж поклонился и выскочил вон.

Мишель де Савер здесь! В замке! У графа! Это могло дать шанс, но могло и отобрать последнюю надежду. Я напряг мышцы и, превозмогая боль, постарался вытянуть кисть правой руки, выворачивая сустав большого пальца и чуть не теряя при этом сознание от боли.

Учитель не заставил себя долго ждать. Вскоре я различил его шаги. Он вошел в зальчик, демонстративно оттолкнув замешкавшегося пажа, и закрыл за собой дверь.

– Простите меня, мессен, – де Савер отвесил Тулузскому глубокий поклон, – но при моей работе крайне нежелательно, чтобы меня кто-то здесь видел или кто-то слышал наши разговоры.

– Да, да, мой друг. Я все понимаю. – Раймон подал худую, унизанную перстнями руку, которую де Савер церемонно поцеловал. – Наша тайна не выйдет из этих стен. Петра из Нанта ты хорошо знаешь, – он небрежно кивнул в сторону писаря, – что же касается этого молодчика, то он будет повешен в самое ближайшее время. Впрочем, если ты опасаешься, что он выдаст нас во время казни, я распоряжусь, чтобы сначала ему отрезали язык. – Граф чарующе улыбнулся.

Учитель кинул небрежный взгляд в мою сторону, я затаил дыхание, ожидая, что он метнет мне в горло нож.

– Хорошо, ваша милость, если вы предпочитаете говорить здесь, я также не имею возражений. Итак, из вашей шифровки я понял, что вы желаете получить от меня парня, годного на роль телохранителя для вас и вашего старшего сына.

– Да, это так. Мне нужен человек, который будет оставаться в моем распоряжении долгие годы. В моем распоряжении, Мишель, а не в вашем. И я бы хотел сам платить этому парню, чтобы вы не забирали от него денег за учебу или за что вы там обычно забираете.

– Я беру пятьдесят процентов, – развел руками де Савер. – В течение каких-нибудь десяти лет. Если вы выплатите мне эту сумму вперед, а парень нарвется на нож или позволит себя укокошить каким-нибудь иным способом, вы же сами начнете требовать с меня неустойку. А так – все чинно и благородно – он служит, я получаю деньги. Он погиб – я ничего не получаю. Зачем мне вводить вас в такие расходы? Это было бы неблагородно с моей стороны и несправедливо по отношению к моему главному заказчику и господину.

– Я заплачу тебе то, что должен будет заплатить он. Только дай мне лучшего своего ученика. Слышишь, де Савер – самого лучшего! Речь идет о моем будущем и о будущем моего рода!..

– У меня есть такой человек, – де Савер скромно поклонился, бросив на меня быстрый, словно кинжал, взгляд.

В этот момент я вывернул второй палец и, высвободив руку, начал распутывать веревки, стягивающие колодки.

– Когда же ты сможешь предоставить его мне?

– Прямо сейчас, – де Савер вновь поклонился Раймону. – Разрешите представить, лучший ученик моей школы Анри Горгулья, больше известный под прозвищем Черный Лис!

В этот момент колодки со звоном упали на пол, а я, насколько это позволяла цепь на ногах, склонился перед своим новым сюзереном в церемониальном поклоне.

– Но это же поджигатель и убийца! Это разбойник с большой дороги и растлитель малолетних! Вся Тулуза от него плачет! Он семь лет в розыске, и только сейчас...

– Да. Вам известно, что моих учеников нередко нанимают для разных дел, – не моргнув глазом, продолжил де Савер. – Этот парень прекрасно владеет любым видом оружия, он молод, силен, пронырлив и крайне умен. Кроме того, он происходит из одного из самых известных домов Лангедока, в чем я готов дать свое поручительство. Признаться, я бы не посмел рекомендовать вам простолюдина. Юноша – сын старого барона Карла Лордата, который ныне живет святой жизнью среди катар и у которого я много лет служил. Он младший брат нынешнего барона Пьера Лордата.

– Но... – Граф был в явном замешательстве. – Но я же повелел повесить этого негодяя.

– Так повесьте, – усмехнулся де Савер. – Что у нас, мало негодяев? Повесьте кого-нибудь, назвав его Лисом. Можно даже сначала, как вы предлагали, вырезать ему язык, чтобы не болтал лишнего. Лис умрет, а у вас появится новый телохранитель, скажем, присланный из Англии. Как вам такая версия?

– Что ж... – Граф оглядел меня с головы до ног. – Лучший ученик, стало быть? Да... что, разбойничек, будешь служить мне и моему сыну? Присягнешь или с лавки сиганешь? Что выбираешь – крест целовать или мертвым лежать?

– Присягаю служить вашей милости верой и правдой до самой моей смерти. – После этих слов я сорвал с ног цепи и упал на колени перед своим новым господином, целуя его одежды.

Надо отдать должное Раймону Тулузскому – зная мою репутацию и догадываясь о физической силе и подготовке, он не шелохнулся, когда я повалился перед ним ниц, и даже дружелюбно протянул мне руку для поцелуя.

– Служи, мой друг. Служи. Не то всю вашу школу под корень вырежу, мне без толковых людей плоховато будет, но и вам, коль предадите, не жить.

С этими словами он поднялся и, сняв с себя плащ, покрыл им мои плечи. Вместе мы вышли из пыточного зала. Я старался не хромать, разминая на ходу затекшие ноги. При виде моего побитого лица служанки прятали глаза.

Раймон шел передо мной, не оборачиваясь. Если бы было нужно, я мог бы убить его сотню раз. Но я не собирался этого делать. Сбылась заветная мечта. Я на службе, оправдан и обелен. Черный Лис умер, Анри Горгулья будет жить. Прощай, ночные вылазки, одноразовые заработки. Прощай, густые леса и беспрестанная опасность. Теперь я смогу жить, как все люди, завести домишко, подкопить деньжат, жениться, наплодить кучу детишек и разобраться, наконец, с семьей, вышвырнувшей меня из своей жизни. Аллилуйя!

Мы остановились около изукрашенной деревянными цветами двери. Раймон постучал и, когда служанка открыла дверь, вошел, велев нам следовать за ним. Посреди небольшой залы за вышиванием сидела дама. Рядом с ней на полу играл в деревянных рыцарей мальчишка.

Дама приветливо улыбнулась нам, сказала пару слов Раймону, избегая смотреть на мою побитую физиономию, в то время как ребенок вдруг вскочил со своего места и, издав боевой клич, бросился ко мне.

– Папа, папа! Это же тот самый рыцарь, который спас нас с матушкой от грабителей! Мама – подтверди!

Графиня наконец взглянула на меня, и в глазах ее заблестели благодарные слезы.

– Да, сын мой, вы совершенно правы! Это тот самый молодой человек, совершивший беспримерный подвиг и скромно удалившийся, не дождавшись благодарности и не назвавший даже своего имени. Сам подвиг и последующее поведение, по истине, достойно древних.

– Забавно, мой друг, – Раймон подхватил на руки пацана, целуя его в щеку, – оказывается, еще до того как поступить ко мне на службу в качестве телохранителя, вы уже отличились тем, что спасли жизни моих близких. Такое не забывается! Сходите к казначею, скажите, чтобы дал вам сотню золотых, и примите мою личную благодарность.

Так я стал телохранителем Раймона Пятого и его юного сына, Романе, которого после будут называть Раймоном Шестым.

Старые счеты

Моя жизнь в Тулузском замке протекала спокойно и мирно – по сравнению со школьными годами уж точно! При дворе Раймона Пятого было полно музыкантов и трубадуров, то и дело устраивались рыцарские и поэтические турниры, охоты и конные прогулки, часто двор со всей помпой – каретами, слугами и музыкантами – отправлялся куда-нибудь в живописные места. Иногда знать пускалась в буйные пиршества или все неслись на турниры и празднества в окрестные замки или города.

Я даже сумел отпроситься на пару месяцев для того, чтобы познакомиться, наконец, со своей семьей.

Мои благородные родители были еще живы, но, о горе, вступили в секту еретиков катар! Оставив старшему сыну, моему брату, замок и половину земель, они жили теперь среди «добрых людей», которые, благодаря этой полоумной парочке – моим родителям, оторвали от семейного пирога несколько нехилых деревень.

Община произвела на меня удручающее впечатление. Моя мать вышла мне навстречу, одетая в черную хламиду. Распущенные волосы доходили ей до колен. В этом нелепом виде она была похожа на престарелую русалку. Отец был безбородым и тоже длинноволосым, его голову венчала тиара. Так же как и матушка, он был одет во все черное. В первый и последний раз я видел человека, обрекшего меня на верную гибель.

Какое-то время мы молчали.

– Я ваш седьмой сын, – наконец выдавил я.

– Ты сын божий, впрочем, так же как и мы, – с поистине королевским достоинством ответствовал отец.

– Я тот самый ребенок, которого вы приказали утопить в колодце! – Гнев выжигал слезы, руки тряслись. Я смотрел в безмятежное лицо моего погубителя-отца, испытывая жгучее желание рубануть по нему мечом.

– Ни я, ни кто другой не может обречь другого человека на смерть. Все мы в руках Господа, – загнусил отец.

– И Господь любит тебя! – вторила ему мать. Взявшись за руки, они пропели короткую молитву, переглядываясь и улыбаясь, словно молодожены.

– Отчего вы носите черные одежды? – непонятно зачем спросил я. Гнева уже не было. В душе воцарилась пустота.

– Это траур по нашей жизни, по тому аду, который каждый из нас встречает на этой земле. По тому, что ожидает этот пропащий край и всю землю, – серьезно ответил отец. – Это траур по тебе, мой мальчик, по человеку, забывшему, кто он такой и откуда. По человеку, который и не человек вовсе, а небесный ангел, который...

Я развернулся и вышел вон. Отец еще долго бежал за моим конем, путаясь в своих черных одеждах.

– Мир не таков, каким его привык видеть ты! Совсем не таков, – кричал он. – Мы все жили когда-то в Раю, но потом нечистый заманил нас на землю и лишил памяти. Вспомни, сын мой, райские кущи, вспомни свой настоящий дом и своего настоящего отца, которого ты утратил. В Евангелии сказано: Бог есть Любовь. Открой свое сердце любви...

– Прочь! – Я пришпорил коня и не оглядывался, пока не умчался из этого проклятого места.

Своего брата я нашел в нашем фамильном замке. Представляясь ему, я сжимал рукоятку меча. За поясом я припрятал несколько легких, но беспощадно разящих ножей.

Пьер был старше меня на два года, его волосы были так же черны, как и мои. Кроме того, он был всего на полголовы ниже меня, и почти так же, как я, широк в плечах. Если бы ни мои слова и письмо, написанное Мишелем де Савером, ему было бы достаточно подойти вместе со мной к металлическому зеркалу, висящему тут же в зале, и убедиться в несомненном нашем с ним сходстве.

– Мне все равно, кто ты – законный сын моих родителей или ублюдок, которого родила моя мать, спутавшись с сокольничим или лучником. Если отец велел убить тебя – на то был повод. Но даже если ты и законный сын моих родителей и подлинный Лордат, ты не получишь ничего. Замок почти разорен, за последнее время милостью наших родителей мы лишились доброй половины своих земель. Кроме того, я старший сын, и даже если тебя и признают по суду, ты все равно не можешь рассчитывать ни на что из того, что по закону имею я. Иди и найди себе службу или женись на богатой вдовушке. По праву нынешнего главы рода я готов благословить тебя на любое из этих славных дел. Но это – все.

Мысленно я поклялся отомстить заносчивому братцу. И как это часто бывает, подходящий случай не заставил себя долго ждать. Заливая свою обиду в деревенском трактире, я вызнал, что Пьер помолвлен с дочерью богатого барона, которую он видел лишь раз, когда им обоим было лет по десять. Свадьба должна была состояться через три месяца, как раз после сбора налогов.

Я решил опередить братца и нанес визит его нареченной. Шестнадцатилетняя баронесса была белотела и светловолоса. Ее голубые, поистине небесные глаза излучали дивный свет, а звуки голоса заставляли забыть все печали. Я представился ей именем брата, сказав, что специально приехал к ней раньше срока, для того чтобы убедиться в ее добрых ко мне чувствах и расположить к любви.

– Я не хотел бы, чтобы наш союз был лишь торговой сделкой. Я мечтаю видеть в своей жене не просто женщину, которая подарит мне сыновей и с которой я продолжу род баронов Лордат. Я хочу найти в ней неземную любовь, любовь до гроба, любовь, побеждающую смерть.

В школе господина де Савера мы обучались не только владению оружием, но и трубадурскому искусству. Кроме того, мне было восемнадцать лет, я был очень высоким и стройным, у меня были черные шелковистые волосы ниже плеч, я был одет в ладно скроенное платье, которое приобрел на деньги хозяина. Словом, я быстро добился взаимности. Мы встречались с ней в ночной тиши великолепного сада, где в беседках предавались любовным утехам.

Ко дню, когда должен был прибыть мой ненавистный братик, она призналась мне, что беременна.

Зная от своих слуг, что Пьер со свитой остановился в дне пути от Лурда, где находился замок прекрасной Амалии, я отлучился от нее и, напав на брата, скрестил с ним мечи. Тяжело раненного Пьера я бросил в канаву и затем вернулся в баронский замок, где сразил свою даму неожиданным признанием.

– Да, я не Пьер Лордат. Я Анри Лордат – его младший брат. Я убил твоего жениха, потому что я люблю тебя.

Услышав это, прекрасная Амалия сначала залилась слезами, а потом велела мне доподлинно объяснить, где я бросил тело Пьера, и, собрав слуг и надев теплую накидку, отправилась на поиски. Мне пришлось ехать с ней, чтобы показывать дорогу. За все это время мы не проронили ни единого слова.

Найдя брата, я понял, что он, к моему удивлению, еще жив. Амалия велела своему лекарю осмотреть Пьера, после чего, когда его уложили в карету, она подошла ко мне и тихо, но властно велела убираться прочь.

– Я полюбила вас, сеньор, чистой любовью. Теперь же моего ребенка отдадут на воспитание чужим людям, а я сама от позора должна буду закрыться в монастыре, где и проведу оставшиеся мне годы. Молите Бога, чтобы ваш брат выжил и чтобы душу вашу не испоганила печать Каина. Я тоже буду молиться за вас. Прощайте.

Потерянный и убитый, я вдруг понял, что люблю эту женщину. Я просил ее бежать вместе со мной в Тулузу, где добрейший граф Раймон, без сомнения, благословит наш союз. Но она осталась непреклонной. Пьера положили в карету, и вскоре процессия скрылась за поворотом дороги.

Я снова остался один.

Потом, через пару лет, я узнал, что Пьер не отказался от спасшей его Амалии и моей дочери. К слову, после нанесенного мною ранения он уже не мог иметь собственных детей. Таким образом, моя девочка сделалась законной наследницей Лордатов. Ценой, которую я заплатил за это, было данное мною честное слово не искать встреч ни с Амалией, ни с дочерью, и до самой смерти Пьера и его жены не открывать девочке правды.

Будь я Богом – не было бы и дьявола

Мучаясь от неожиданного для меня чувства вины и пытаясь забыть укравшую мое сердце мадонну Амалию, я невольно возвращался мыслями к своим родителям. Правы ли они, став катарами? Можно ли с твердостью сказать, что вот эта вера является истинной, а та ложной? Как разобраться во всех этих сложностях, если ты не Бог? Зачем разбираться? Тулузское графство наполовину состояло из добрых католиков и почти наполовину – из катар. Были, конечно, и другие церкви и религии, но они представляли меньшинство, и я не буду тратить на них время.

Несмотря на явные противоречия доктрин, в мирной Тулузе католики и катары уживались на правах добрых соседей. Католики и катары могли жить в одной семье и не мешать друг другу. Выходя из своего дома, житель Тулузы мог отправиться сначала в трактир к католику, потом в харчевню, хозяин которой почитал Совершенных. А где и у кого оказывался после... да какое это имеет значение?..

Большинство тулузских дворян и рыцарей были катарами или симпатизировали им. Совершенные ходили босиком и не ели мяса, не желая осквернять себя мертвечиной. Главы католической церкви разодевались в драгоценные одежды, унизывая пальцы дорогими перстнями. Монастыри постоянно увеличивали свои владения, пополняя закрома и сокровищницы, а рыцарские ордена зачастую мало чем отличались от разбогатевших на чужом горе разбойников, управляющих теперь собственными наемниками.

Поэтому неудивительно, что народ симпатизировал катарам, а не католикам.

Видя такое отношение к новой религии, Раймон Пятый был вынужден к своим детям в качестве наставников пригласить католического священника и Совершенного. Столь прогрессивное решение стоило ему немалой крови, так как в 1163 году, приблизительно через год после того как господин принял меня на службу, Папа Александр Третий созвал Собор в Тулузе, на котором заседали шестнадцать кардиналов, сто восемьдесят четыре епископа и более четырехсот аббатов. Итогом Собора было вынесенное официальной церковью решение о том, что ересь нашла приют в Тулузской земле, откуда она распространяется в Гасконь и другие южные провинции. Посему церковь вменяла в обязанности духовенству под страхом отлучения не принимать у себя в домах еретиков и даже не торговать с ними.

Впрочем, до известного времени решение это оставалось лишь решением на бумаге, в то время как в свободной Тулузе царили законы любви, братства и взаимной помощи между сеньорами и их подданными.

Еще через два года католическая церковь снова напомнила о себе, устроив публичную дискуссию, на которую были приглашены представители всех значимых в южных провинциях еретических церквей. Были также сеньоры, принявшие катарскую веру или открыто сочувствующие какой-нибудь секте, не состоя в ней: одной из первых свое приглашение получила графиня Констанция – сестра Людовика Седьмого Французского, супруга Раймона Пятого и мать Романе, Раймон Транкавель – виконт Альби, Безье и Каркассона, и почти что все вассалы графа Тулузского.

Как я понял из рассказов наших баронов, то и дело наезжающих со своими свитами в замок, под предлогом публичного обмена мнениями святые отцы попытались устроить судилище над прибывшими туда сеньорами, зачитав им обвинения и требуя ответов в форме допросов. Это самовольство было встречено выражением всеобщего неодобрения. Так что большинство дворян, посчитав себя оскорбленными, попытались сразу же покинуть собрание. Духовенству пришлось наконец отступить и устроить обещанную дискуссию.

Все шло более или менее мирно, стороны обменивались своими толкованиями различных мест в Евангелии и Библии. Камнем преткновения оказался вопрос, связанный с церковными богатствами. То есть – больной вопрос для духовенства.

Католическую церковь и раньше обвиняли в том, что, проповедуя бедность, они живут роскошнее князей, носят дорогие одежды, украшения, латы.

После этого, не нашедший слов оправдания или каких-нибудь других контрдоводов, аббат Альби отлучил «добрых людей» от церкви. Те же только посмеялись над священниками, сообщив им, что те сами являются еретиками, а отлучения, брошенные еретиками, не могут восприниматься как серьезная потеря для людей, живущих во Христе.

Катары не были лишены свободы передвижения, так что сразу же по окончании дискуссии они благополучно убрались в свои лесные церкви и горные общины. В общем, каждый остался при своем.

Тем же, кто лишь сочувствовал и помогал катарам, было сделано предупреждение. Впрочем, вряд ли оно кого-нибудь по-настоящему могло задеть. Тулуза была богатейшим графством, исправно вносящим в казну и закрома Франции немалые доходы. Поэтому трудно было предположить, что король Франции когда-нибудь может пожелать беды своим верным вассалам.

Однажды, задержав обучающего Романе катара после занятий, я попросил его изложить мне суть своего учения. Он охотно поведал мне историю сотворения мира и человека. Вот она.

Господь сотворил небо и землю, растения, животных да ангелов небесных. Ему не было нужды сотворить смертного человека. Ведь смертный должен был погибнуть, а разве приятно отцу видеть смерти своих детей? Бог не изобретал смерть – не звал ее в свое царство, которое было совершенно и прекрасно.

Но Люцифер – один из ближайших высших ангелов Бога – возревновал своего создателя к тому, что тот умел творить, и что все, что он делал, было прекрасно.

– Все это я смогу сделать лучше и совершеннее, нежели Бог, – сказал Люцифер и восстал против Бога.

Восстал и был повержен. Повержен, но не уничтожен – потому что не Бог сотворил смерть. Зачем Богу убивать кого-либо?

Бог не разорвал вероломного вассала Люцифера на тысячу кусков, не разметал его по ветру, так чтобы и памяти о нем не осталось. А всего лишь отправил в ссылку на землю, позволив ему осуществить там свой замысел, не касаясь божественных дел.

Бог надеялся, что падший ангел поймет свои заблуждения и, смирив гордыню, признает свои ошибки и снова, подобно блудному сыну из Писания, явится к нему со словами покаяния.

Но этого не свершилось. Вопреки всему Люцифер объявил остальным ангелам, что с этого дня он сделался свободным и теперь зовет их присоединиться к нему.

В доказательство своей возросшей силы он создал человека из глины, но глиняный болван не смог даже открыть глаз. В нем не было божественной искры, которую мог зажечь лишь Бог.

Тогда Люцифер заманил к себе двух ангелов, Адама и Еву. Они пришли, желая убедить своего бывшего собрата вернуться в семью.

Но вместо того чтобы послушаться друзей, Люцифер создал для небесных ангелов земные тела и предложил попробовать пожить на земле, чтобы убедиться в правдивости его слов.

«Поживите здесь хотя бы один день, и если к заходу солнца вы решите, что мой мир хуже того, что создал ваш Господь, я признаю его правоту и покаюсь в грехах», – сказал он. При этом Люцифер заколдовал тела таким образом, чтобы вошедший в них ангел тут же потерял память. Забыл, кто он и откуда, и был полностью во власти врага.

Так вероломный Люцифер, отец лжи и смерти, создал людей.

Наблюдая с неба за тем, что творилось на земле, другие ангелы пытались спасти порабощенные души перволюдей, но едва они оказывались на земле, Люцифер уговаривал их облачаться в тела. И как только ангелы касались земных оболочек, они теряли память.

Тем не менее сама земля устроена таким образом, что всему когда-нибудь на ней приходит конец. Так и человеческие, смертные тела должны были, отслужив свой срок, сойти в могилу, выпустив из своего плена бессмертные души ангелов.

Но Люцифер изменил правила, и после смерти ангелы не могли освободиться от ненавистных земных оболочек, а были призваны перерождаться вновь и вновь. Жить, любить, творить, убивать и снова умирать, чтобы вновь рождаться и жить...

И тогда Господь послал своим ангелам спасение – благую весть о том, кто они такие, потому что только вспомнивший о своих крыльях ангел может в час смерти взлететь, достигнув престола Творца.

Только истинное создание Господа может победить смерть и вновь войти в дом своего отца.

Я внимательно выслушал Совершенного и попросил разрешения встретиться вновь. Но я не стал катаром. Вообще, я готовился к вступлению в орден Иоаннитов, к которому принадлежал мой юный повелитель Раймон. А я как верный телохранитель должен был везде и всюду быть при своем молодом господине. Так я стал рыцарем.

Признаться, под влиянием учившего Романе катара я начал испытывать определенные симпатии к этой вере и даже немного простил своих родителей.

Как слугу графа меня глубоко задело и возмутило предательство вассала Люцифера. Воистину, будь я Богом, от Люцифера после учиненной им пакости осталось бы мокрое место!

Будь я Богом – не было бы и дьявола!

Да минует меня чаша сия

Думаю, теперь я должен рассказать немного о детстве Раймона. Романе был пухленьким мальчиком, любившим хорошо поесть и попроказничать. Отец готовил его к благородной роли хозяина Тулузы, поэтому Романе с самых ранних лет приучался к мысли, что в один из дней он станет графом и нашим сюзереном. Мальчик присутствовал на Совете, сидя сначала на руках у няньки, затем на большом стуле рядом с отцом. Умирая от страха и не смея ослушаться Раймона Старшего, он присутствовал при допросах и пытках разбойников, приучаясь к отведенной ему судьбой роли.

Часто засиживаясь вместе с взрослыми на веселом пиру, он засыпал, нахлебавшись разбавленного вина, подперев ручонками щеки, или заваливался рядом с собаками на деревянном настиле.

Впрочем, слуги сразу же относили его в опочивальню, где малыша раздевали и укладывали на жесткое ложе, как это и было положено рыцарю.

Несколько лет моя жизнь в замке напоминала спокойный и мирный сон. Время от времени я участвовал в небольших вылазках, возглавлял отряды по истреблению особо разгулявшихся лиходеев. Но это не шло ни в какое сравнение с бурными школьными годами. Я отдыхал.

Когда маленькому Раймону исполнилось семь лет, я начал обучать его владению мечом. Не скажу, что всю жизнь мечтал о роли няньки при карапузе, но работа есть работа. И с Раймоном не было особых хлопот.

Он показал свой нрав в десять лет, в день рождения своего отца.

Как обычно, этот праздник отмечала вся Тулуза. На улицах повсюду горели факелы, специальные устройства метали в воздух капли горящей смолы. Подготовка к торжеству заняла целый месяц. Красотки раскупили материи на новые наряды, в которых собирались щеголять на празднике. Обычно в день рождения Раймона Пятого простолюдины заключали помолвки и устраивали свадьбы, приобщаясь, таким образом, к общему ликованию знати.

В тот день на турнирном поле, согласно обычаю, поставили огромные столы, из погребов по доскам выкатили толстопузые бочонки. В печах нескольких харчевен готовились мясные и рыбные пироги, вокруг поля с угощениями были выставлены специальные жаровни, на которых жарилось мясо.

В день рождения Раймона Пятого проводили два воинских турнира: первый – среди рыцарей самых благородных кровей, второй, на закуску, – из простолюдинов. Потом начинались шутливые поздравления, танцы юных дев, на головах которых красовались венки с гроздями винограда – это символ процветания Тулузы – и горящими свечами во славу Святой Церкви.

Добрейший Раймон вышел к накрытым столам своих подданных и выпил с ними кружку молодого вина, после, благословив их на пир и перецеловав красоток, хозяин Тулузы возвращался в замок, окруженный свитой, гостями и воинами.

Вдоль дороги к замку выстроились тулузские лучники с зажженными факелами, которые они поднимали над головой, салютуя, когда мимо них проезжал их сюзерен. Замок также светился от разноцветных огней. Казалось, будто ночь и день меняются местами. Вино лилось рекой, вокруг стола в замке скакали акробаты, пели свои песни трубадуры и жонглеры, бывалые рыцари рассказывали о своих славных подвигах. С веселым лаем меж слуг, суеты и веселья сновали графские собаки, которым гости кидали щедро промоченные в сале куски хлеба и обглоданные кости.

Вдруг музыка стихла. По особому знаку графини Констанции слуги расчистили дорожку, по которой в зал вошел маленький Романе. Мальчик был серьезен и слегка печален, всем бросилось в глаза его черное облачение, отсутствие оружия и украшений, которые он так любил.

Гости замолчали, давая возможность наследнику поздравить отца. Раймон Пятый поднял от тарелки уже довольно-таки тяжелую голову и доброжелательно уставился на мальчишку.

– Отец! – четко и звонко произнес Романе. – Я поздравляю тебя с твоим днем рождения и желаю долгих лет жизни, блистательных подвигов, процветания графства и... и... я хотел бы сказать, что хочу уйти к «добрым людям» и отдать права наследования моему брату Булдуину.

Все замолкли.

– Надеюсь, это шутка? – Хмель разом улетучился из головы хозяина Тулузы. – Ты выдумал эту чушь с тем, чтобы развеселить наших гостей? Отвечай же!

– Мое желание сделаться катаром тверже стали. Я никогда не отступлю от задуманного. – Мальчик побледнел, но выдержал испепеляющий взгляд отца.

– Это ты внушила ему подобные мысли? – Тулузский граф ткнул в лицо жены кривым, похожим на коготь хищника пальцем. – Ты, змея, хочешь, чтобы он стал чертовым катаром? Одним из тех, которые, словно не мужчины, ходят в бабьих тряпках, бреют бороду, не едят мяса и не носят оружия?! Ты хочешь, чтобы он сделался святошей! Чертовым святошей, спасающим свою душу и не пытающимся спасти никого боле?! Человеком, который ни за что не отвечает, ничего не хочет, никуда не стремится?! Для которого нет ни дома, ни семьи, который может удавиться или броситься на меч, лишь бы только поскорее завершить свою жалкую жизнь!

– Нет, отец, мама тут ни при чем, я сам хочу стать катаром! Потому что наш мир, он не совершенный, отец! Мы живем во лжи! Церковь Любви – она спасет всех. Я знаю, я хочу быть среди «добрых людей»! Я хочу, чтобы любили меня, я...

– Молчи! Кто внушил тебе, что тебя не любят? Кто сказал тебе, что я, Раймон Пятый, не люблю своего наследника, своего старшего сына? Назови имя того лжеца, который посмел сказать тебе такое, и я убью его собственными руками!

– Никто, отец. Никто не виноват. Я сам. – Мальчик затряс каштановыми, чуть вьющимися кудрями. Казалось, он готов провалиться сквозь землю. Но отступать не собирался. – Я был среди них, мне хорошо там, они любят меня, они и тебя любят, отец, просто ты не хочешь услышать их, впустить Христа в свое сердце, впустить любовь.

– Да не любовь это, пойми! – Раймон ударил по столу кулаком, опрокинув золотой кубок. – Не любовь—уходить от своей семьи, бросая ответственность на плечи младшего брата. Не любовь – бросать без защиты мать нашу Тулузу. Кто, как не мы – потомки легендарного князя Гурсио, маркграфа Тулузы, – призваны самим Богом охранять эту землю и этих людей?! Кто как не мы?!

– Но Церковь Любви...

– Еще раз говорю – это не любовь! Пойми ты – легче легкого думать только о себе и ни о ком больше. Я оберегаю народ, защищаю его своим мечом. Я щит Тулузы и его меч! Ты тоже должен стать мечом, щитом и весами правосудия. Это наша ноша, и ни один из рожденных правителем не в праве отказываться от нее. Прими и ты, мой сын, свой крест. Прими его и веруй!

– Но если эта ноша слишком тяжела для меня?

Раймон задумался. Конечно, можно просто наподдать мальчишке. Запереть его в его же комнате, посадить на хлеб и воду, как это принято у его возлюбленных катар, заставить признать свою ошибку. Но граф действительно любил сына. Поэтому он сделал невозможное.

– Я выслушал твою просьбу, Романе, и вот что решил. Кто я такой, чтобы идти против воли Бога? Возможно, ты и твои катары правы, и на самом деле ты призван для чего-то иного. Что ж, если твое решение непреклонно, я не стану мешать тебе. Для того чтобы сделаться катаром, следует поститься в течение месяца. Начинай пост прямо сейчас. И если через месяц ты будешь достоин стать катаром – что ж, значит, ты будешь катаром, а твой младший брат Булдуин унаследует трон Тулузы. – После этого Раймон Пятый подозвал к себе сына и заключил его в объятия, одновременно давая знак слугам убрать со стола поставленные для наследника тарелку и кубок.

По тому, с каким вожделением юный Романе проводил глазами слугу, уносящего тарелку, я решил, что он уже сожалеет, что не объявил о своем решении поcле окончания пира, и заподозрил, что блажь его вскорости пройдет. Я ошибся.

Не знаю, почему Раймон Старший принял такое странное решение. Знаменитые трубадуры начиная с этого дня не уставали слагать песни, прославляющие это событие. Никто не мог ничего понять, строя догадки и измышляя собственные версии произошедшего. Но, возможно, Раймон лучше других знал своего сына и не верил в то, что сластолюбивый, нервный и взбалмошный мальчишка сумеет выдержать строгую и полную лишений жизнь истинного катара. Ко всему прочему, он прекрасно знал Совершенных из Церкви Любви, понимая, что кому-кому, а им меньше всего нужен бывший наследник тулузского престола. В то время в Тулузе было множество церквей, рыцарских орденов и различных общин, каждая из которых мечтала заполучить в число своих прихожан отпрыска благородного дома, с тем чтобы впоследствии влиять через него на политику в стране и пополнять свои кошельки. Но отрекшийся наследник никому нужен не был.

Как выяснилось впоследствии, Раймон Пятый оказался прав.

Подготовка к поездке и ночной гость

Маленький Раймон начал голодовку, цвет его одежды был неизменно черным, пухлые прежде щеки опали, лицо сделалось бледным. Много раз Раймон Пятый пытался помешать подготовке сына к посвящению. Он устраивал блистательные выезды, охоты и турниры, приглашал в замок детей знати – надеясь, что сын соблазнится и возьмет в руки лук или меч. Придворные дамы и служанки получили строжайший приказ увлечь юного Раймона своими чарами. Но охочий до женского общества мальчишка сделался теперь недоверчивым к прекрасным феям, не без основания подозревая заговор.

Много раз на столе новоявленного катара оказывались принесенные как бы по ошибке пироги с мясом. Романе не осталось ничего другого, как постоянно держать при себе верного пажа, который пробовал все блюда, прежде чем их отведает молодой хозяин.

Подозревая, что прислужники отца могут пойти на более коварные меры, чем подложить кусок мяса в яблочный пирог, он перешел исключительно на хлеб и воду.

По окончании трех недель Раймон Пятый держал совет со священником и Совершенным, и все вместе они пришли к выводу, что прежде чем позволить наследнику отправиться к «добрым людям», ему стоит встретиться со знаменитым астрологом Иоганесом Литтен-бахом, который предскажет наследнику будущее и откроет, наконец, его путь и предназначение в этом мире.

Романе выслушал отца со смирением, и, пробормотав, что, несмотря на мнение астролога, он не отступит от задуманного, мальчик вернулся на свой этаж замка, где ему следовало собрать свиту и отдать распоряжения.

Я должен был в качестве телохранителя сопровождать наследника в этом путешествии. Поэтому сразу же после получения приказа я отправился к графским воинам и лично отобрал лучших лучников и мечников, не обращая внимания на наличие дворянского звания и основываясь лишь на том, насколько хорошо они знают свое дело и насколько будут послушны моей воле.

Вернувшись в свою комнату, я обнаружил там своего приемного отца де Савера, устроившегося в самой вольготной позе возле стола, на котором стояла кружка вина, был разложен хлеб и дымилась миска с мясом. Свою кружку зн Мишель держал в руках, на полу стоял ополовиненный бочонок – такие же бочонки виночерпий держит для самого графа.

Я уже пробовал это винцо и потому невольно улыбнулся. Де Савер перехватил мой взгляд и тихо засмеялся в ответ.

Мы обнялись. Я подсел к столу и, налив себе полную кружку, с удовольствием опрокинул ее в глотку.

Эн Мишель благосклонно наблюдал за мной. Я наполнил его кружку и затем снова налил себе, наши руки поднялись в одновременном салюте. Мы еще раз выпили.

– Я вижу, мальчик мой, ты растешь не по дням, а по часам. Удачно, что ты при графе, боюсь, что для ночной работы ты теперь слишком здоровенный. Рослый вор – не вор, а мишень. Как же хорошо сложилась судьба! Вот уж не думал, что буду так радоваться, похоронив своего Черного Лисенка... – он снова засмеялся.

– Хорошее мясо, – я извлек из миски добрый кусок говядины, макнув его в жир, положил на кусок хлеба, как это любил учитель, и подал ему. Де Савер явно хотел что-то сказать, и я не собирался тянуть его за язык. В конце концов, этот визит был первым за четыре года моей службы у Тулузского.

– Я решился побеспокоить тебя, милый Анри, потому что имею в тебе нужду. – Он улыбнулся, на придворный манер, тремя безукоризненно сложенными перстами подцепляя кусок мяса и опуская его в рот. – Да, ты можешь помочь старику де Саверу, отблагодарив его тем самым за то, что он некогда спас твою жизнь и научил делу.

– За мое обучение граф платит вам половину от моего жалования. И будет платить еще шесть лет. – Я тряхнул головой, заставляя себя очнуться от того благостного заблуждения, в которое ввел меня учитель.

– Это так, но обстоятельства моих дел таковы, что вскоре, боюсь, не останется ни старика де Савера, ни его школы.

– Тогда мессен граф будет платить только мне. – Я пожал плечами. – Вы же сами всегда говорили: нет человека – нет проблемы. Я могу продолжить эту мысль – за отсутствием кредиторов, долг погашается сам собой.

– Это, конечно, справедливо, но... – де Савер помрачнел, – конечно, ты имеешь полное право отказаться, и я не стану преследовать тебя, выдвори ты сейчас меня из своих покоев... Но прежде чем покинуть тебя, я хотел бы рассказать о нависшей над школой и, возможно, над всей Тулузой опасностью.

– Еще бы – я поклялся никогда не поднимать руку лично на вас, равно как и на школу. Но я не обязан вас защищать. Ныне я предан своему новому хозяину, добрейшему графу Раймону, выпьем же за его здоровье, учитель!

Де Савер поднял кружку в молчаливом салюте и выпил ее до дна.

– Тем не менее я скажу тебе то, ради чего пришел. Я пожал плечами.

Де Савер поднялся и прошелся по комнате, для чего-то рассматривая похожую на ветку дерева трещину, тянувшуюся через всю стену.

– Моя школа не единственная в Лангедоке, тем не менее она всегда была лучшей, ибо я готовил действительно стоящих воинов. Как ты теперь знаешь, нас поддерживает сам граф, – он многозначительно воздел очи к потолку.

Я кивнул в знак того, что понял, о ком он говорит.

– До недавнего времени все было вполне нормально, и если на нашу территорию заявлялись пришлые, школа справлялась с ними своими силами. Но сегодня ситуация в корне изменилась. Наши враги не имеют никакой школы, или я не знаю об этом. Насколько я понимаю – есть хозяин или хозяева, есть те, кто отыскивают для них хороших воинов.

– Где отыскивают? – не понял я.

– В том-то и дело, что они набирают людей из охотников, лесников, побывавших в различных войнах и вылазках воинов, – главное, чтобы они хорошо знали свое дело и чтобы их никто не знал.

Ну, скажем, они приезжают в забытую богом горную деревеньку, где живут пастухи и охотники, договариваются со стрелком, отвозят его в Англию или, скажем, Париж, где требуется убить какого-нибудь знатного вельможу. Показывают ему цель, тот стреляет.

Между горным охотником и его целью никогда не было никакой вражды, он чужой человек, ничей не слуга, кто на него подумает? Ищи ветра в поле.

– Обычно с вашими врагами справлялись сами ученики школы, – протянул я, пытаясь обдумать услышанное. – Если эти люди начали творить свои дела на территории Тулузского графства – их следует примерно наказать.

– Творят, да еще как. Тем более что их расценки во много раз дешевле, нежели наши. Подумай сам: привести охотника или воспитать воина – небо и земля... Ученики нашей школы вот уже полгода как не получают заказов в Тулузском графстве.

– Так накажите... – Я снова принялся за трапезу, но кусок не шел в горло. Де Савер терпеливо выжидал, когда я докумекаю сам.

– Если так пойдет дальше, скоро я уже не буду контролировать дела в Тулузе, и тогда...

– Тогда их будет контролировать кто-нибудь другой, я уже не ученик школы, это не мое дело.

– Формально да, но... – Учитель погладил рукой живописную трещину на стене. – Вот уже много лет я готовлю учеников с благословения добрейшего Рай... – он улыбнулся в усы, – поэтому, даже если враги нашего благодетеля пожелают насыпать мне горы злата, я не предам славного Рай... и его потомство. Никогда не подниму руки на него и его семью и всячески буду защищать их, потому что, если благословенный Рай... дает мне возможность жить и содержать школу, я не могу сказать, будет ли столь же благосклонен к нам Романе, Аделаида или Булдуин. То есть, пока жив замечательный Раймон, жив де Савер и его мальчики. Но как только на престол Тулузы взойдет кто-нибудь из его потомков, мне придется заключать с ним договор заново, и кто знает, быть может, беднягу де Савера ждет виселица, топор или костер... Равно как и его учеников...

И тут только до меня дошло. Если убийц в графстве будет поставлять не де Савер, а кто-то другой, нет никаких гарантий, что пришлый охотник не будет подослан к хозяину Тулузы или его наследнику.

Есть ли возможность вычислить охотника? Никакой! Никто не знает, с какой стороны придет беда, мужчина он или женщина, возраст, приметы... Сумею ли я в таких условиях защитить своего господина? Вряд ли.

Что я буду делать, случись Раймону Пятому или Романе погибнуть? А делать-то и нечего. Я гол как сокол. Ни дома, ни семьи, о которых я опрометчиво заикался вначале. Нет даже каких-нибудь сбережений – до сих пор я проигрывал и пропивал свое жалование в веселых кабачках, бросал монеты в подолы шлюх и их дочерей. И вот же, добросался! Получалось, что больше всех в случае падения школы де Савера страдал как раз я, человек, получивший лучшую во всем графстве работенку.

«Что я без графа и его сына? – задал я себе еще один вопрос. – Что я могу? Чем буду зарабатывать на жизнь?»

Кражи? Мессен де Савер прав, вор с моим ростом и телосложением – а я был самым высоким и рослым из воинов Тулузского – это уже не вор, а мишень. Стать наемным убийцей – тоже вряд ли, во всяком случае, вряд ли мне удастся долгое время работать в одном городе и оставаться неузнанным. Остается грабеж на больших дорогах или поединки за деньги. Последнего я особенно не любил.

Получалось, что без графа и его сына я не представлял собой ровным счетом ничего. Я был человеком на своем месте, на единственном подходящем мне месте, и я не собирался с этим местом расставаться.

Учитель все еще стоял, подпирая плечом стену, терпеливо дожидаясь, когда до меня наконец-то дойдет. Я кивнул ему.

– Что я должен делать?

– Как лучшему ученику моей школы, я поручаю тебе дознаться, кто эти негодяи, и уничтожить их. – Де Савер снова вернулся на свое место, и я налил ему вина.

– Как я должен найти их, если даже вы не можете сказать, кого мне искать? – Я чуть не задохнулся. Когда я буду искать, если вынужден проводить все свое время с молодым Раймоном?

– Я только что от графа, так же как и я, он считает, что именно ты должен возглавить это дело, – как ни в чем не бывало, продолжил де Савер. – Скажу больше – граф сделает все возможное, чтобы вся поступающая к нему информация о возможных действиях пришлых будет доводиться и до твоего сведения, со своей стороны я обещаю, что все сведения, которые добудут ученики школы, также будут передаваться тебе.

– Но... я даже не знаю, с чего начать, прежде я никогда... – Я посмотрел на трещину и отвел взгляд. Теперь она пугала меня. Казалось, что этот мрачный символ долгие годы поджидал здесь меня специально, чтобы испортить тихую и беззаботную службу, праздную и сытую жизнь...

– Прежде всего ты должен обратить внимание на смерти.

– Смерти? – Я перекрестился.

– Да. Смерти, особенно смерти знатных господ. У меня есть сведения, что в последнее время наши конкуренты повадились устраивать все таким образом, чтобы в результате либо судили невиновного, либо считали убийство самоубийством. Найди несколько подходящих покойничков. Через них можно будет выйти на заказчиков и, наконец, на наших конкурентов. В конце концов, я не предлагаю тебе самостоятельно уничтожать осиное гнездо. Постарайся хотя бы обнаружить его, а там уж...

– Лучше бы вы поручили мне лезть в это самое гнездо, – откровенно признался я. – Можно подумать, что ученики нашей школы когда-нибудь действовали по-другому. Как я отличу их работу от дел пришлых?

– Ты невнимателен, мальчик мой, – де Савер покачал головой, – я же говорю тебе, что наши ученики не получали работу в Тулузе уже полгода. Впрочем, если будет дело, тебе об этом доложат.

Мы еще поговорили какое-то время, после чего учитель распрощался со мной и скрылся в ночи. Я не ходил просить, чтобы ему открыли ворота, уверенный, что он либо заночует у какой-нибудь милашки в замке, либо у него найдутся собственные ключи. Я был уверен, что он найдет выход из замка.

«Последнее пристанище» – начало пути

В ту ночь я обошел конюшни, проверил подготовленных для нас лошадей и велел заменить одну, показавшуюся мне недостаточно выносливой, кобылу, осмотрел оружие и поклажу, отдал последние распоряжения рыцарю, которого сам же назначил главным. После чего тайно покинул замок, отправившись «ходить по дну».

«Хождение по дну» – так я называл свои редкие, обычно ночные, вылазки в город. Опасаясь встретить знакомых, я выбирал самые злосчастные и грязные кабачки и гостиницы, где за кружку дешевого вина и мясную поджарку местные забулдыги выворачивали передо мной свои душонки.

Так, не прибегая к сети шпионов и не используя «инструментов правды», коими предпочитают орудовать заплечных дел мастера и которых не чурается знать, я получал сведения из жизни города и, как ни странно, замка.

Месяца три как я не «ходил по дну» и теперь понимал, что сделал глупость. Ведь не предупреди меня многомудрый де Савер, я пребывал бы в блаженном неведении о том, что уже наточен и вложен в верную руку нож против моего господина или его сына.

Таких кабаков в Тулузе было несколько, но самой мерзкой репутацией пользовался кабак, он же гостиница, с невеселым названием «Последнее пристанище», прославившийся тем, что его хозяин давал в долг, скупал краденное и нередко снабжал лихой работенкой местных прощелыг и пропойц.

К «Последнему пристанищу», расположенному в заброшенной бухте, где всегда воняло гнилыми водорослями и куда частенько выбрасывало волнами утопленников, вели три моста. Два платных и один рисковый. На одном из платных мостов собирали денежку монахи ордена госпитальеров.

Второй мост стерегла гильдия воров, заправляющих в этом квартале. Третий – «Мост последнего гроша», а точнее, совершенно отвесная лестница, позволяла, не платя никому, рискнуть здоровьем во имя предстоящей выпивки.

Когда трактирный слуга примечал ползущего по крутой, узкой, словно адово горло, лестнице отчаявшегося пьянчугу, он тут же начинал бить в висящую над крыльцом железяку, возвещая всех о бесплатном зрелище. Нередко именно этот звон, да еще и крики трактирных гуляк были причиной гибели отчаянных пьяниц, рискнувших на этот шаг.

Конечно, для меня, как и для любого ученика школы де Савера, эта лестница не была чем-то из ряда вон, но я пошел через мост, охраняемый монахами, не желая до срока выставлять себя на обозрение местной голытьбы.

Был отлив, и в бухте немилосердно воняло. Но едва только я открыл дверь в «Последнее пристанище», как в нос мне шибанул такой резкий и смачный запах, что заслезились глаза, а дух гниющих водорослей показался горным воздухом.

Я оглядел кабак и сел в углу перед козлами, чьи массивные ноги вошли в мягкий, много раз орошенный вином и пивом пол, в ожидании, когда ко мне подскочит обслуживающий посетителей мальчишка.

Справа от меня за большим столом веселилась компания во главе с широколицым, плотным воином с красным носом, бритым подбородком и седыми патлами. Одет он был в видавшую виды кожаную рубаху с нашитыми на ней металлическими бляшками и истертые до дыр штаны. По тому, что рядом с ним лежал боевой, а не охотничий лук, я понял, что это военный. Скорее всего, вернувшийся из похода лучник. У стены, где обычно у дворян размещается настил для собак, сидели слуги пропивающего свое жалование бедолаги. Каждый из них подпирал или сидел на тюке, от которого ему, по всей видимости, было запрещено отлучаться даже по нужде. Перед слугами прямо на земляном полу стояли блюда с вареной говядиной и хлебом, которые они запивали кислым вином.

То и дело лучник оборачивался к спутникам, проверяя их бдительность и хвалясь перед гостями своими сокровищами.

– Эй, Джон пройдоха, твою так, перетак, что-то я не вижу узел с периной?! Периной перышко к перышку для моей ненаглядной Анни. Отвечай, свиное рыло, где перина, не иначе как сперли, а ты и уши развесил.

– Ни боже мой, господин, вот она целехонька, извольте проверить. – Носильщик вскочил, вытаскивая здоровенный узел и демонстрируя прореху на заднице. Раздался дружный оглушительный смех.

– Ладно, ладно, смотри, не спи. Не то ты меня знаешь – пристрелю, как собаку, и сброшу в ближайшую канаву.

Трактирный слуга принес столешницу и утвердил ее на козлах передо мной. Я заказал кувшин вина и поджарку.

За одним столом с лучником веселились два ремесленника, судя по пятнам на одежде, красильщики или кожевники, монах и трое крепких парней – либо из лихих людей, либо служащих в отряде какого-нибудь бедного рыцаря.

Я перевел взгляд на камин и заметил еще одного гостя, это был худой, словно щепка, со светлыми глазами и свалявшимися длинными патлами менестрель. Его некогда зеленый плащ вылинял под многочисленными дождями, был порван в нескольких местах и забрызган грязью; на нем не было никакой рубахи, только серое и такое же потасканное, как и он сам, блио. Худые руки музыканта были покрыты грязью, тем не менее пальцы его сжимали маленькую изящную арфу, на которой он тихо наигрывал какую-то мелодию. Было немного странно, что этот явно голодный и страдающий от жестокого похмелья человек не нашел способа присоединиться к развеселой компании. Я привстал и убедился, что перед музыкантом не стоит даже кружки с вином.

Когда мне принесли еду и питье, я тихо попросил слугу пригласить менестреля за мой стол, что тот и проделал, не забыв принести еще одну кружку.

– Извините, что нарушил ваше уединение, благородный господин, – я вежливо поклонился музыканту, от чего тот вдруг гордо выпрямил спину и икнул. – Мне показалось, что вы пришли в эти места издалека...

– Мое имя, добрый сеньор мой, Лоренцо из Турина, впрочем, о себе я могу сказать, что, поистине, я отовсюду и одновременно с тем ниоткуда, – он поднял брови и, отсалютовав мне кружкой, вылил ее содержимое себе в глотку. – Благодарю вас, сэр, за оказанную мне честь сидеть с вами за одним столом. Могу ли я узнать имя своего благодетеля?

– Расскажи лучше, откуда ты идешь и куда путь держишь, – отмахнулся я.

– Я странствующий трубадур, – гордо сообщил Лоренцо. – Хожу от замка к замку, пою в трактирах и гостиницах, веселю народ на ярмарках. Иду... если сеньор желает знать, откуда я иду сейчас, то я держу путь из самого Перигё, где месяц назад почил безвременной смертью славный рыцарь Эльот.

– Эльот мертв? – Я сделал озабоченное лицо, осеняя себя крестом, хотя на самом деле никогда не слышал такого имени.

В этот момент лучник в очередной раз вызвал к себе одного из носильщиков, требуя продемонстрировать великолепный отрез бархата, который, так же как и перина, предназначался даме его сердца Анни.

– Ясное дело, он умер, – развел руками трубадур. – Я пел благородные баллады, посвященные былым подвигам сэра Эльота. Их было двенадцать, и про всех их я имел что пропеть. Я знал сэра рыцаря, еще когда он жил в отчем замке недалеко от Йорка. С того времени много воды утекло. Я всегда пел ему, а он так и не оставил меня в замке. Я думал, что на старости лет смогу упросить благородного сеньора дать мне кров над головой, кружку вина да кусок хлеба, навроде тех, что он кидает за обедом собакам. Но – вот ведь несчастливая судьба – мой рыцарь умер, свалился с лошади. – Трубадур оживился, подливая себе винцо. – Правда, злые языки говорят, что истинный виновник его смерти —барон Вердюн из Фуа, но я вот что скажу, сеньор. Когда два рыцаря много лет меж собой грызутся, а опосля один из них себе шею ломает, завсегда толки идут.

Выпив еще с музыкантом, послушав его песни и разговоры, я был вынужден вернуться в замок. Конечно, после встречи с учителем мне следовало проверять всякого покойника на предмет, отчего тому вздумалось преставиться и не помог ли кто со стороны, но неизвестный мне рыцарь Эльот не подходил под эту категорию.

Засветло я вернулся в замок.

Еще один покойник

С немногочисленной свитой в сто человек, включая меня, Романе отправился в Анжу, где жил престарелый астролог. Справа от лошади Раймона брела гнедая катара, именовавшего себя братом Христианом, слева месил грязь мой конь. После дождя дороги раскисли и представляли собой довольно-таки опасное дело для конного путника и весьма мерзкое – для пешего.

Романе казался печальным, его плечи покрывала теплая накидка с тонким рисунком, у пояса не было никакого оружия.

– Отчего вы невеселы, мой господин? – попытался я немного расшевелить Раймона. – Не успеет зайти солнышко, как мы будем на месте. Сбывается ваша самая заветная мечта, а уже через неделю вы получите посвящение. Разве это не то, чего вы добивались от отца?

– Конечно, милый Анри, – голос Раймона был тихим, словно шелест листьев. Кроме того, он упорно смотрел прямо перед собой, то ли на жидкую грязь, по которой с превеликим трудом шествовали наши кони, то ли на холку своего коня, так что мне при моем росте пришлось согнуться в три погибели, приблизив свое лицо к лицу молодого господина.

– Быть может, вы передумали? – с надеждой в голосе осведомился я. – В таком случае нам следует отправиться в Тулузу и обрадовать вашего благородного родителя. Вы можете прямо сейчас составить послание, и я отправлю его вместе с одним из моих бездельников.

Я кивнул в сторону нашей свиты.

– Никто никуда не поскачет. Я не передумал и не отступлю.

Мальчик нахмурился.

– Тогда отчего же вы так печальны, благородный рыцарь?

В этот момент мой конь споткнулся, и я чуть было не вылетел из седла. Выправившись, я услышал ответ Раймона.

– Ты хочешь, чтобы я веселился, а чему мне веселиться? Этот мир создал Сатана, и все мы здесь его заложники. Чему может радоваться пленник? Я мечтаю сделаться катаром, получить посвящение, после чего я надену на себя белые одежды чистоты и невинности, заберусь на самую высокую скалу и шагну в пропасть. Человеческая природа слаба, я не уверен, что сумею оставаться чистым долгое время, поэтому я убью себя сразу же, не запятнанным и не успевшим согрешить вновь.

– Мир создан не Сатаной! – не заметив, я начал говорить громче. – Мир создан Творцом всего живого – Богом! Что же касается пленения ангелов, о которых говорит катарское вероучение, то я в своей жизни навидался людей, в которых, похоже, никогда и не горел божественный свет. Если бы вы, господин, побывали там, где бывал я, пожалуй, вы сказали бы, что Сатана научился творить жизнь, ибо в людях, о которых говорю я, нет ничего, что указывало бы на их божественное происхождение.

– Нет! В каждом человеке есть свет божий! – горячо зашептал Раймон. – В каждом, Анри, и даже в тебе!

– Но не лучше ли жить и объяснять другим людям, кто они такие на самом деле? Как можно думать только о себе?

– Будь у меня сила, – Раймон сжал кулаки, – будь у меня сила, словно у апостола, я, наверное, сумел бы помочь людям. Но я слаб, Анри. Например, я вижу, что моя мать, та, которая должна слыть образцом добродетели и христианского смирения, спит со слугами. Моя сестра Аделаида всему учится у матери. Я знаю, что должен возненавидеть мать за это, но не могу. Я хочу стать катаром, уйти в общину. Я решил – значит, мои помыслы должны быть лишь о Боге, но почему-то я постоянно думаю, как там отец, и не учинил ли чего Булдуин. Ведь за ним еще няньки должны ходить.

Я думаю о разбойниках в темнице замка, мне не нравится, когда их пытают, хотя без этого никак. Но большинство из них все равно ничего не скажут, хоть шкуру с них с живых снимай. Но... разве пытать других людей, пусть даже они разбойники и убийцы, по-божески? По-христиански? Я бы придавал их быстрой и непозорной смерти. Потому что разбойников нужно уничтожать – они грабят и убивают наших подданных. Рыцарский долг – защищать доверенных нам людей.

Я не могу не думать об этом. О людях, которые не знают, что на самом деле они ангелы. Поэтому мне жалко их – жалко добрых, а злых еще жальче. Ведь с каждым шагом они все дальше и дальше от Бога...

И самое страшное, что все они – эти женщины, друзья, семья, даже враги – все они стараются ввести тебя в искушение, с тем чтобы привязать к себе самыми крепкими веревками. Все они желают моей погибели. Поэтому я и должен ненавидеть их, но я не могу, я...

Дорога сделалась суше и ровнее, Раймон пришпорил своего коня, вылетев вперед процессии.

Суд юного Раймона

Кинув пожитки в дешевой гостинице, расположенной недалеко от дома астролога, и переодевшись, я, Раймон и сопровождающие нас пятьдесят воинов отправились к Иоганесу Литтенбаху. Дом астролога был двухэтажным, с плоской крышей, на которой, подобно ушам, торчали две причудливые башенки. Должно быть, в доме располагались два алтаря. И каждый требовал себе по персональному куполу.

Каким двум богам астролог воскуривал ладан? Осталось загадкой. Жалею, что не осведомился об этом заранее, но теперь уже приходилось принимать все как есть.

Бьюсь об заклад, с такой крыши мог навернуться только сильно пьяный. Так что создавалось впечатление, что крышу сделали специально для того, чтобы располагать на ней лучников. Во всяком случае, получи я приказ прикончить кого-нибудь из посетителей мессена Иоганеса, спрятался бы за одним из «ушей». Поэтому я сначала отправил туда своих ребят и только после того, как они дали сигнал о том, что путь свободен, позволил молодому господину выйти из гостиницы.

Нам надо было пересечь небольшую круглую площадь у храма. На паперти по заведенному обычаю клянчили медяки нищие да убогие, на самой же площади несли постовую службу копейщик и лучник да сновали мелкие торговцы с корзинами и переносными лотками.

Следуя в шаге от Раймона, я зорко оглядывал все крыши, прилегающие проулки и окна, за тяжелыми ставнями которых мог притаиться вооруженный арбалетом убийца.

После того как мессен де Савер сообщил о пришлых, я почувствовал себя приблизительно так же, как чувствует себя кот на раскаленной пожаром крыше. Мои ребята ждали лишь сигнала/Даже не глядя на них, я махнул старшему – и тут же несколько лучников понеслись через площадь, заняв все стратегически важные точки. У дверей храма, у дома астролога, в маленьком проулке, у кучи с нечистотами. Еще десяток занял вокруг нас оборонительную позицию, заключив юного хозяина и меня в ощетиненный стрелами круг.

Таким манером мы достигли цейтра площади.

Слушая вполуха проклятия Раймона, которому были не по душе принятые нами меры безопасности, я обернулся.

И увидел, что на крыше нашей гостиницы мелькнула тень. Я скомандовал лучникам, а сам, схватив в охапку ничего не понимающего Романе, бросился к храму. Нам удалось быстро добраться до спасительной тяжелой двери.

В церкви был полумрак, в одну секунду мы пересекли зал. Я распахнул перед юношей первую попавшуюся исповедальню и затолкал его туда. Если в храм ворвутся лучники, толстые стены лучше самой крепкой кольчуги сберегут графского сына. Сам я обнажил меч, готовясь к нападению.

С площади не доносилось никаких звуков, какое-то время я стоял с мечом в проходе между сиденьями. Наверное, если бы снаружи происходил бой, я услышал бы это. С другой стороны, если опасность миновала, старший рыцарь должен был бы прийти за нами.

Я оглядел церковь и увидел, что на специальном возвышении стоит гроб, покрытый плащом рыцарей-иоаннитов. Все еще не убирая меча, я подошел к гробу и только тут заметил, что в зале кроме меня находится еще кто-то. Это был старик в черном плаще и коричневой одежде. В руках он сжимал кожаную шапку с ушами, которые обычно надевают под шлем. Седые волосы были вымыты и опрятно расчесаны, голубые глаза излучали силу.

Я заметил, что незнакомец сидит неподвижно и смотрит мне в глаза, как это и подобает мужчине и воину, а не на меч, как сделали бы простолюдины.

В то же время, я был готов отдать голову на отсечение, старик просто выжидал, что предприму я, чтобы верно отразить удар и, по возможности, унести с собой и мою жизнь.

– Кого хороните? – хрипло спросил я, косясь на исповедальню, из которой мог в любой момент показаться непоседливый Раймон.

– Барона де Вердюна, – акцент незнакомца выдал в нем германца, голубые глаза смотрели прямо, точно направленные в мою сторону, как два острия со смертельным ядом.

«Вердюн... А не так ли звали смертельного врага покойного Эльота?» – припомнил я.

– Барона де Вердюна, чьи владения находятся в графстве Фуа? – на всякий случай уточнил я, подходя к гробу.

– Да.

– Отчего же хороните в Анжу?

– Тебя не спросили. – Старик обнажил кривые клыки, одновременно выставляя на обозрение рукоятку своего короткого меча. Такой меч был более приличен слуге, нежели господину, поэтому я приободрился и, одним движением скинув плащ, зашел за гроб, где мог отложить меч и попытаться открыть тяжелую крышку. На случай внезапного нападения гроб прикрывал бы меня почище знаменитого щита короля Ричарда.

– Я прислан графом Тулузским, – многозначительно сообщил я, наконец отодвинув крышку гроба. Услышав это, также подошедший к гробу германец бросил на пол меч и начал поспешно произносить молитву.

Уверен, он убил бы меня, не успей я сообщить, что являюсь представителем власти.

Лицо покойника было черным, на шее красовалась резаная рана.

– Две недели назад моего господина убил подлый Эльот, в чем я могу поклясться вам на Библии. Беззаконие, что наш епископ запретил хоронить мессена Жуафри де Вердюна на его землях в Фуа. Графу Раймо-ну следовало давно уже вмешаться в это подлое дело.

– Ваш епископ, должно быть, посчитал покойного самоубийцей? – склонившись над раной, я старался не дышать.

– Да вы и сами все прекрасно знаете, доблестный рыцарь. Раз сам Раймон Тулузский прислал вас разобраться в этом деле. Подлость и неуважение к благородным людям! Посмотрите: разве человек может нанести себе такую рану, я вас спрашиваю?

Я задумался. Когда человеку режут горло, кровь хлещет фонтаном, так как повреждаются жизненно важные артерии. За считанные секунды человек теряет всю свою кровь. Лицо же Жуафри де Вердюна красноречиво доказывало, что он был задушен, в результате чего кровь прилила к голове. Рана была нанесена ему позже, чтобы скрыть след от веревки. Для чего можно скрывать удушение? Только для того, чтобы скрыть факт самоубийства, ведь если бы Жуафри де Вердюн был задушен наемным убийцей, священник счел бы такого покойника достойным погребения на кладбище.

Кроме того, кому могло понадобиться скрывать факт самоубийства? Только близким самого барона.

– Рыцарь Эльот подослал убийцу, который совершил это злодеяние! – затараторил старик. Глаза его забегали.

– Кто нашел барона? – тихо спросил я, уже зная ответ.

– Я. Его старый воспитатель.

С помощью старика я закрыл крышку гроба, вернув на место плащ.

– Сэр Эльот умер месяц назад. – Я посмотрел в глаза германцу. Это снова была не та смерть, чтобы выйти на конкурентов де Савера.

В этот момент церковная дверь открылась, на пороге стояли два моих лучника. Путь был свободен.

Раймон вышел из исповедальни и встал рядом со мной, разглядывая плащ своего ордена.

– Ты пытался скрыть то, что твой господин убил себя.

Старый воин дернулся, руки его метнулись к пустым ножнам. На всякий случай я выхватил свой меч и направил его в грудь германцу.

– Должно быть, в доме де Вердюна произошло нечто страшное, отчего твой господин повесился. Ты нашел его в петле, перерезал ему горло и затем позвал слуг и стражу. Ты думал свалить вину на давнего врага твоего господина рыцаря Эльота, потому что твой сеньор всю жизнь грызся с ним. Ты просто пытался завершить его дело. В конце концов, если твой хозяин мертв, отчего должен жить его враг... Так ли все было?

Раймон смотрел на старика испуганными и в то же время восхищенными глазами.

– Да, милостивый сэр, все было именно так. Дочь моего господина спуталась с одним из наших рыцарей стражи и бежала из замка. Все остальное верно. Я понимал, что знающий человек разберет, что такая глубокая рана отворила бы кровь, не пустив ее к голове. Но у меня не было времени. Жуафри я знал с детства. С самого младенчества он был нежным и впечатлительным ребенком. Он повесился на шарфе своей дочери. Когда я разрезал шарф и освободил его шею, на коже остались характерные вмятины от жемчужин, которыми был разукрашен шарф. Я понял, что даже если я сообщу, что господина задушили наемные убийцы, по отметинам легко найдут шарф, а дальше раскрутят и все дело. Поэтому я разрезал горло, уничтожив следы от жемчуга. Одна просьба, благородные рыцари: позвольте все-таки моему господину покоиться в церковной земле. Не открывайте моей тайны. Лучше уж я покаюсь в убийстве своего сеньора и понесу заслуженную кару. Пожалуйста, позвольте мне умереть за моего господина. Зачем такому старику жить на свете? – Он попытался упасть на колени, но я не дал ему сделать этого. Во-первых, не было времени, во-вторых, на полу все еще лежал его меч, а видеть этого черта вооруженным рядом с моим юным господином я не желал.

– Лично я не имею ничего против того, чтобы барон Жуафри де Вердюн был похоронен как это и подобает христианину, – я дал знак своим лучникам, чтобы ждали нас – Что же касается тебя, старый, то не думаю, что мне понравится вид твоей головы в корзине палача. Впрочем, я сам ничего не решаю, решает он. – Я поклонился Раймону. – Сын Тулузского графа и наследник престола решит, кому жить, а кому умирать, кого хоронить как христианина, а кого выбрасывать в канаву, точно пса. Я же, как верный вассал, выполню любой приказ. – С этими словами я поднял не дававший мне покоя меч германца и властным движением приказал ему самому опуститься на колени перед своим сеньором.

Губы Раймона посинели, лицо сделалось мертвенно-белым.

– Зачем ты искушаешь меня, Анри? – прошептал он. – Ведь ты знаешь, что я уже, можно сказать, не...

– Но пока еще вы наследник и можете вершить закон именем своего отца, – упорствовал я.

– Доблестный рыцарь, – в черных глазах Раймона стояли слезы. – Своим судом и судом Тулузы я повелеваю похоронить твоего господина по христианскому обычаю, и как можно быстрее. Что же до тебя, то... я не думаю, что рана, нанесенная трупу, карается законом так же строго, как убийство. Во всяком случае, ты сделал это не с целью поиздеваться над своим господином, а из любви к нему и из милосердия, как учит нас святое писание. Милосердие выше справедливости. С давних времен Тулуза жила по законам милосердия, иногда, правда, в ущерб справедливости. Поэтому, хоть твоему господину, возможно, и уготовано место в аду, мы не станем вредить ему еще больше и разрешаем похоронить на освященной земле. Поэтому я отпускаю тебя с миром, но всю оставшуюся тебе жизнь ты должен провести в неустанных молитвах за душу барона Жуафри де Вердюна. Тебе понятно решение тулузского суда? – отработанным движением Раймон протянул германцу руку, и тот схватил ее обеими руками и начал целовать, орошая слезами.

В тот день я вдруг остро ощутил, что именно Романе – юный сын Великого Раймона Пятого – и есть тот господин, которому я буду служить до своего последнего вздоха. Несмотря на свою любовь к катарам и детское желание куртуазно расстаться с жизнью, сиганув со скалы, он был человеком этого мира. Нет, не так, он был самой сутью этого мира – мира грешного и каявшегося в своих грехах, мира, где милосердие возводилось на престол и попиралась справедливость. Где рыцари славили любовь и мальчишки молились на пропахшие потом боевые войлочные одежды отцов, и где сильнее солнца горели кольчуги и кресты в руках священников. Раймон Шестой был истинным сыном Тулузы, воистину они стоили друг друга и друг для друга были созданы, точно идеальные любовники, воспетые в нескромных кансонах трубадура из Тулузы Гийома де Л а Тур.

Распятый дьявол

На пороге дома астролога Романе вдруг сделалось дурно, пошла носом кровь. Я подхватил его на руки и внес в дом. Представляю, что это было за зрелище – окровавленный отрок, которого, яко агнца божьего на заклание, я нес на встречу с его судьбой. Охнула какая-то женщина, вскочил одетый в золотую парчу старик, я прошел в комнату, пнув ногой дверь, отчего она чуть было не слетела с петель, и возложил своего юного господина на черный каменный стол в виде креста с вырезанными на нем каббалистическими знаками.

– Свершилось! – залепетал старик, хватаясь за сердце и усаживаясь на сундук в углу комнаты.

Понимая, что никто мне не поможет, я засунул Рай-мону за шиворот его медальон. Потом взял кувшин с водой, стоявший тут же на небольшом алтаре, и, намочив платок Раймона, приложил к его переносице.

С Романе и прежде случались подобные казусы, так что повода для беспокойств не было. Наконец он начал приходить в себя. Я заметил в дверях наблюдающую за моими действиями бабу и, взяв ее за плечо, подвел к своему господину, велев ей помочь ему умыться и привести себя в порядок.

Постепенно до меня начала доходить вся странность окружающей нас обстановки. Черный каменный стол в виде креста с каббалистическими знаками. Окровавленный Раймон на кресте.

Спустя годы эта картина будет преследовать меня во сне, не давая покоя. Ведь в ту ночь Раймон действительно принял свой крест, и крест этот был ужасен, словно растянувшаяся на долгие годы пытка. Как рас-пинание на кресте, творимое каждый день. Смерть без права воскрешения. Жизнь, в которой не было места надежде и в которую почти не заглядывало счастье, а была лишь одна сплошная и всепоглощающая любовь. Любовь к Тулузе – своей земле и людям, любовь к своим детям, женщинам, к. своим подданным, ради которых долгие годы он шел на пытки, лишения и бесчестия, не получая в ответ ничего и ничего не прося.

Окровавленный отрок на кресте, о, мой господин! Отчего же тогда я не внял твоим словам о том, что милосердие выше справедливости, и не убил тебя прямо там, на каменном кресте, отчего позволил агнцу божьему еще раз спуститься в этот мир, населенный демонами, и страдать?

Господи Иисусе Христе! Прости в своем божественном великодушии грехи Раймона Шестого и отвори ему, наконец, врата в Царствие Небесное.

О, мой господин, грешный и святой, о тебе молюсь я!

Тем же вечером во время ужина Романе подозвал меня, велев сесть рядом. Мальчишка слуга поставил передо мной деревянную миску с парой кусков мяса. Рай-мон довольствовался сваренной на воде кашей и хлебом.

Какое-то время мы молча жевали. Я знал, что не посрамлю за столом ни своего достоинства, ни достоинства моего сеньора, так как среди прочих премудростей, полученных в школе Савера, я был обучен этикету, равно как и правилам поведения за столом. Я держался свободно и уверенно, не приставая к Романе с разговорами и давая таким образом ему возможность обдумать то, чем он со мной вознамерился поделиться.

– Слышал ли ты предсказание благородного сеньора Иоганеса Литтенбаха? – наконец нарушил тишину юный хозяин.

– До последнего слова. – Я пожал плечами, не отрывая взгляда от своей плошки, в которую паж только что положил поджарку. – Правда, я не совсем уверен, можно ли называть уважаемого сеньора Литтенбаха благородным, потому как нигде у дома или в доме я не видел родового герба, а значит...

– Не суть. – Романе поморщился, словно разгрыз перец. – Я хотел спросить: что ты думаешь о том, что сказал астролог?

– Что тут думать? Вы хотели услышать предсказание, он вам его дал, а дальше уж вам самому, а не кому-то другому решать, верить или не верить, следовать или не следовать.

– А ты веришь?

Я снова пожал плечами.

– Мое дело маленькое. Прикажете поверить, поверю.

– Ты и в черта поверишь, если тебе прикажут! – Романе недовольно стукнул по столу кулаком. – Ты же сам слушал вместе со мной господина Христиана. Ты был на всех уроках, я думал, что ты последуешь за мной к «добрым людям».

– «Добрым людям»... – Перед глазами всплыло лицо отца, и настроение мое резко упало. – Моя работа быть везде рядом с вами, слушать то, что слушаете вы, особенно если это имеет отношение к новым религиям или политике. Мое дело быть всегда подле своего господина, – я поклонился, – чтобы в решительный момент спасти его от опасности.

– И ты последуешь за мной к катарам?

Я дал себе время обдумать это предложение.

– Если на то будет воля моего сюзерена, вашего отца, я вступлю в братство, как вступил уже до этого в орден Иоаннитов.

– Если прикажет, будет на то воля... – передразнил меня Раймон. Паж налил ему полный кубок анжуйского вина. – У тебя нет своего мнения. – Он встал, по-видимому, желая подняться к себе, но тут же сел, так что я даже не успел подняться вслед за ним, как того требовал придворный этикет. – Скажи, Анри, милый, дорогой Анри, я приказываю тебе говорить, что ты думаешь, потому что ты знаком с учением катар и слышал предсказание благородного Иоганеса Литтенбаха. Скажи мне, Анри, могу ли я верить в то, что сказал мне астролог, действительно ли я стану великим Совершенным? Действительно ли я буду первым Совершенным королем, первым после Бога на земле королем над катарским королевством?

– Не станете. – Я разломил хлеб и вытер руки о еще теплый мякиш. – Не станете, сеньор, потому что само катарское учение предусматривает не только отказ от мясной пищи, оружия и украшений, оно требует от своих последователей особых правил и норм поведения, которые невозможно сочетать с управлением графством или страной. – Я подставил свой кубок пажу и, сразу же осушив его, велел налить еще раз. – Потому что, если вы останетесь на престоле, вы должны будете жениться и произвести на свет наследников, а связь с женщиной запрещена орденом. Потому что катары ходят босиком или в сандалиях и отдают все беднякам. Правитель же собирает со своих подданных налоги, в то время как Совершенный должен раздать их...

– Ты совершенно прав, благородный друг. Они меня обманули... Мой отец! – Он вскочил с места. – Немедленно поднимай людей, мы едем в братство!

– Людей, конечно, поднять можно, – я неохотно встал, – только не думаю, что это хорошее решение. Люди устали, но как-нибудь еще выдержат, чего не могу сказать о лошадях...

– Замени лошадей, – Романе покраснел, глаза были полны слез.

– О какой же любви вы говорите, мессен, – я выдержал полный негодования взгляд подростка, – если приказываете мне бросить здесь прекрасных, верных и ни в чем не повинных животных, заменив их на других? Если не даете отдохнуть людям? В чем ваша любовь, если вы не даете жить себе и другим?

– В Тулузе отец повесит тебя на первом же суке, – прошипел Романе.

– На все божья воля, – спокойно ответил я. – Но лично я думаю, что всего лучше выспаться в удобной гостинице, закупить еду – и в путь. В дороге, извините, я отвечаю за вас и не желал бы, чтобы ваш благородный отец повесил меня за то, что я не уберег его наследника.

– Он повесит тебя за ослушание! – С этими словами Романе пронесся мимо меня к ведущей наверх лестнице.

– Скор на расправу ваш сеньор. – Толстяк, хозяин гостиницы стоял в дверях, держа на плече толстенький бочонок с вином. – Меня он тоже обещал колесовать за то, что я не позволил ему щупать мою дочь. Обещал прислать из Тулузы отряд лучников. – Кряхтя, он поставил на пол свою ношу и, довольный собой, отер пот со лба. – А я так считаю, пусть моя девка и не знатного рода, а коли просватана, то просватана. И не дело, чтобы всякий проезжий на нее пялился, тем паче руки распускал. Хотя подскажите, сеньор, не сочтите за труд, окажите божескую милость, надоумьте старика. Может, зря я мальчишке отказал-то? Не пришлет его отец лучников? А?

– Может, и зря отказал. – Я налил себе еще вина, садясь таким образом, чтобы видеть лестницу, по которой поднялся Раймон.

– Думаете, пришлет лучников? – Хозяин старался заглянуть мне в глаза.

– Не пришлет, делать ему больше нечего, как людей от дела отрывать. Не бойтесь. Но вот коли дочь твоя проявит благосклонность к моему сеньору, за это я тебя сам отблагодарить могу, не дожидаясь тулузского папочки. – Я испытующе посмотрел на хозяина гостиницы. Вдруг подумалось, что вот же – самый простой вариант, Раймон честно держит пост, не прикасается к оружию и вдруг ни с того ни с сего возжелал женщину... Иными словами – получи он то, что желает, и никакому посвящению, во всяком случае сейчас, не бывать. А значит, не будет и дурацкой, нелепой смерти, парню придется снова поститься и молиться, а там – кто знает...

Мы сговорились, что я заплачу трактирщику, если он приведет ночью дочку в покои Раймона. На те деньги, которые этот поборник нравственности заломил за свою дочку, можно было нанять девок для всего отряда, и еще осталось бы, но я согласился не раздумывая. В конце концов, в случае успеха я получил бы от Тулузского в сто раз больше.

Подлинное предсказание астролога

Ночью я расставил стражу, еще раз обошел посты. Возле кухни меня ждал хозяин гостиницы, рядом с которым стояла девчонка. Увидев меня, она залилась слезами и даже попыталась сбежать, но отец тут же отвесил ей оплеуху, и она сделалась более любезной.

Отдавая отцу задаток, я объяснил прелестнице, что она нужна не мне, а молодому господину, после чего она заметно приободрилась, утерла слезы и даже улыбнулась мне.

– Господин сам послал за мной? – Лукаво улыбаясь, она заглянула мне в глаза. – Я что, понравилась ему? Да?

– Понравилась, не понравилась, делай свое дело и ни о чем не спрашивай. Мой сеньор не знает, что ты придешь, может, даже будет гнать. Но если все получится, я немало заплачу твоему отцу, да и для тебя лично что-нибудь останется, – я вынул из кошеля золотую монетку и покрутил ею возле носа девчонки. Она с удовольствием кивнула, глаза заблестели.

Мы поднялись по лестнице, и я постучался в двери Раймона. Ответом мне была гробовая тишина. Возможно, молодой хозяин спал или не желал общаться. Я подтолкнул девку в комнату и осторожно прикрыл за ней дверь.

В конце концов, мое дело было уберечь мальчишку от поджидавших его неприятностей, а решись он уйти в общину, оттуда ему лежала прямая дорога в холодную могилу. Уж лучше тогда так, как сказал астролог, оставаться на престоле и быть катаром – правда, не Совершенным катаром, это он загнул, – верить, посещать мессы, поощрять Церковь Любви и защищать ее прихожан. В конце концов, не самый плохой вариант. Граф католик или катар, какая, в сущности, разница, если в Тулузе при этом будет тишь, гладь да божья благодать. Хотя чего-чего, а тишины там отродясь не было и никогда уже не будет.

Я притулился около дверей, прямо на полу, прислонился спиной к стене.

Конечно, Раймон будет сердиться, может, даже попросит отца примерно наказать меня за этот ночной гостинчик, но, с другой стороны, если он совершит грех прелюбодеяния во время строжайшего катарского поста, его посвящение придется отложить. Правда, он может со зла прибить девчонку. Хотя убить без оружия сложно. Простолюдинки достаточно сильны, а эту, по всей видимости, били не однажды, и вот же выжила, расцвела...

Дверь скрипнула, и я поднялся на ноги, ожидая всего чего угодно. На пороге стояла девчонка.

– А где господин-то? Нет его в комнате! – Она казалась растерянной. Я оттолкнул ее и влетел в комнату.

Ну я дурак, расставил стражу, а птичка уже давно упорхнула!

Одним прыжком я оказался внизу, велел поднимать людей и обыскивать гостиницу и окрестные улицы.

Воины начали действовать быстро и бесшумно, но я не думал о них, полагаясь на своего выдвиженца. Прихватив с собой троих лучников, я пошел через площадь к дому астролога.

Небо было черно, словно вороново крыло, ни тебе звездочки, ни луны. Город спал, но в доме старого Иоганеса Литтенбаха горел свет. Оставив лучников у дверей, я отыскал садовничью лестницу и, приставив ее к стене, поднялся на плоскую крышу.

Внизу подо мной в личных покоях астролога горел свет и слышались голоса. Я лег на пузо и заглянул на расположенный подо мной балкончик, куда как раз в этот момент вышли сам астролог и сопровождающий Раймона учитель-катар. Ситуация становилась все интереснее и интереснее.

– Мне не следовало соглашаться с вашим предложением, брат Христиан, – услышал я писклявый голос астролога. – Во имя всего, что вам свято, во имя милосердия, юному Раймону не место на тулузском престоле. Ему вообще нельзя давать никакой власти.

– Судя по тому, что вы мне сообщили, дражайший брат, наша вера будет подвергнута невиданным доселе гонениям, мать наша Тулуза будет в огне и пепле, и только Раймон Шестой сумеет спасти ее.

– Да. Но ценою невыносимых страданий! Ценою позора, гонений и разочарований. Ценою права на спасение и вечной жизни, наконец! Сатурн в таком положении, что... боюсь даже произнести, но все указывает на то, что у Раймона не будет даже собственной могилы, что, согласитесь, уже слишком! Во имя милосердия, благочестивый брат. Неужели вам, его наставнику, не жалко бедного мальчика? Заклинаю вас, милейший, отпустите его, и да не прольется кровь агнца даже ради спасения Тулузы!

– В Тулузе тысячи моих братьев, во Франции, Англии, Аквитании и Италии десятки, может быть, сотни тысяч, а вы говорите о жизни одного мальчика?

– Уверен, так же говорили и во времена Христа, – вздохнул астролог. – Тогда тоже решили, что человечество и один человек – несопоставимые понятия, тем не менее мы до сих пор содрогаемся при одном воспоминании об этой жертве. Не знаю, как вам, любезный синьор, а мне невыносимо думать, что ради меня была пролита сия драгоценная кровь, что Он страдал ради меня! Вы знаете, крест на моей груди – это пустой крест, крест без распятого, крест, символизирующий раскрывшийся дух человека, а не муки и пытки...

– Раймон не Христос, я давно знаю этого мальчика. У него на редкость плохие наклонности, он сластолюбив и похотлив, постоянно засматривается на женщин, любит роскошь, подвержен гневу и злобе. Словом, мне не жалко Раймона. Признаться, я не могу понять, почему именно Романе избран жертвенным агнцем. До сих пор я считал, что жертвой может стать лишь самый чистый, самый лучший из людей, но Раймон... Раймон – это маленький дьяволенок и ничего больше.

– Так вы хотите распять дьяволенка? Принести его в жертву? Простите, но я мог бы обвинить вас в своеобразной мести дьяволу...

– Ради спасения своих братьев я принесу в жертву тысячу таких дьяволят, больше! Мне безразлично, как вы это назовете. Раймон никогда не станет Совершенным, он будет сидеть на троне Тулузы и защищать нас, катар. И это будет правильно и справедливо. Аминь.

– Аминь, – прозвучало у меня за спиной. Я дернулся. Рядом со мной стоял Раймон.

Искушение Раймона

– Прирезать? – Я тихо тронул Романе за плечо, он отвернулся, смахивая слезы.

– Астролога? Бог с ним, пусть живет, небо коптит, что мне до него, только грех на душу брать.

– А катара? – Я первым ухватился за лестницу, поддерживая мальчика.

– Перед посвящением? Дурак!

– Так вы все-таки собираетесь его принять? – От волнения я чуть не потерял равновесие, но вовремя удержался на месте, прижимая лестницу и стоящего на ней Раймона к стене.

– Это мой путь. Астролог же сказал – подальше от власти.

– Но он еще сказал, что вы избраны, что без вас Тулуза погибнет. Все мы...

– Что мне все? – Раймон презрительно засмеялся. – Как расцветет, в общину. Я был кротким месяц. Если здесь еще немного поживу, точно кого-нибудь порешу.

Мы достигли земли, и я, спрыгнув, подал Романе руку.

Весь следующий день мы провели в седлах, редко отдыхая и варя на привалах походную кашу. Романе был мрачнее обычного и ни с кем не разговаривал. Двигались мы, однако, медленнее, чем в прошлый раз, поэтому к Ла-Рош-сюр-Йон, где собирались заночевать, не успели добраться до заката.

Сумерки делали леса таинственными и волшебными. Один из воинов взял в руки трехструнную гитару и тихо запел старинную балладу. Романе не захотел заночевать в лесу, и мы двигались теперь по проселочной дороге в сторону ближайшей деревеньки, где рассчитывали найти приют.

Меж деревьев невдалеке поблескивало озерцо. Над водой клубилась легкая дымка, точно шарф подводной дамы. Чьей-то дамы сердца. Интересно, есть ли у меня сердце? А у Раймона? А если сердца нет, полагается ли иметь даму сердца?

Благодаря моему росту и телосложению многие бывалые воины почитали меня за старшего. Мне же шел двадцать первый год жизни. Никчемной, если подумать, жизни. Моей дочери уже, должно быть, исполнилось года два. Жива ли она? Хотя, что с ней сделается?

Я чуть было не заснул в седле, когда кто-то из лучников толкнул меня в бок. Я тут же протер глаза. Откуда-то доносился устойчивый запах гари.

– Деревня должна быть справа? – Я поднялся на стременах и сделал отряду знак остановиться.

– В чем дело? Там, должно быть, разбойники грабят крестьян! А мы, рыцари, будем на это смотреть? – налетел на меня Раймон.

– Зачем же смотреть, можно и отвернуться. – Я сплюнул. – Мое дело доставить вас в целости и сохранности, а не бегать по полям и лесам за лихими людишками да в поисках чужих стрел на свою голову.

– Тогда я сам пойду в деревню. И пусть меня убьют! – Конь под Романе рыл копытами землю.

Я махнул старшему, чтобы тот подъехал поближе. Решение далось мне немалыми усилиями. Раймон молод и безоружен. Его нужно охранять, но и людям нужна помощь. Я разделил отряд надвое. Половину отослал вперед в горящую деревню, с другой половиной решил пройти мимо, по возможности не ввязываясь в бой и защищая Раймона.

На первый взгляд все складывалось вполне нормально, но не успел передовой отряд скрыться за поворотом дороги, а наш перестроиться для нового марша, как вдруг на дорогу рухнуло здоровенное дерево, напугав коней скачущих перед отрядом герольдов. Двое юношей рухнули наземь, я схватил поводья коня Раймона левой рукой и, прикрывая себя и молодого хозяина щитом, повернул на боковую тропку.

Идущие за нами повозки с провиантом и оружием не могли повторить этого маневра и оказались отрезанными.

Несколько воинов последовали за нами, но я сосредоточился на защите Раймона, полагая, что лучники сумеют позаботиться о себе сами.

Сразу две стрелы врезались в мой щит, я пришпорил коня, не разбирая дороги и стремясь любой ценой вырваться из кольца засады.

Ветки стегали нас по плечам, под Романе встрепенулась, встала на дыбы и тут же рухнула лошадь. В последний момент я успел сгрести юного господина и перетащить его на круп своего коня.

Вскоре мы вырвались из леса, и тут же навстречу моему коню вылетели два всадника. Я спихнул Раймона на землю, и он скользнул в густую рожь, сам же я бросил на землю щит и, обнажив огромный меч, ринулся навстречу врагам. Меч первого всадника оказался на локоть короче моего. Так что я успел сразить противника еще до того, как его меч сделался для меня опасным, после чего мой конь умчал меня на встречу со вторым нападавшим. Не успев поднять меч во второй раз, я развернул его острием в сторону врага, точно это не меч, а турнирное копье, и наклонил голову так, чтобы через прорезь в шлеме не видеть, что произойдет.

В последний момент конь подо мной дернулся, а меч с глухим чавком вошел во что-то твердое. Я чуть было не вылетел из седла, ошалело сбрасывая с себя еще дергающееся тело противника и обливаясь его кровью.

Давясь кровью и пеной, мой конь сделал еще пару шагов и рухнул в траву. Оказывается, меч второго нападавшего чиркнул его по шее, так что после сшибки я скакал на мертвом жеребце.

Я огляделся. Стемнело. В лиге от меня догорала деревня, оттуда слышались крики и звуки боя. Романе я оставил к югу от деревни. Не вытирая меч, я побежал что было сил в ту сторону, где, по-моему, ждал меня молодой господин.

Когда я почти уже разглядел накренившееся дерево и стоящего под ним человека, откуда ни возьмись на меня набросились трое убийц.

Увидев, что мне не до него, безоружный Раймон спрятался за дерево. Я бился как* черт, со стороны деревни мне на помощь бежал паж Людовик. Ловко орудуя цепью, он взял на себя одного из нападавших, стараясь садануть врагу по открытой голове или затянуть это гибкое оружие на шее.

Отбиваясь от своих противников, я не мог отослать Людовика к Раймону или послать его за подмогой. К слову, оба моих разбойничка были отличными мечниками, так что мне пришлось повозиться, прежде чем удалось обезоружить хотя бы одного из них, отрубив ему кисть руки, все еще сжимающую меч.

Я оглянулся в сторону Раймона, но вместо него увидел лишь одетую в светлую рубашонку босоногую девочку, со всех ног улепетывающую от несущегося за ней негодяя. С той стороны уже пылала рожь. Валяющийся у меня под ногами негодяй тщетно пытался остановить кровь, сжимая искалеченное запястье и вопя так, что я не слышал ни криков девочки, ни звона наших мечей. Раймона я не видел.

Отбивая очередной удар, я заметил, что паж, наконец, уязвил своего противника, саданув ему цепью по глазам.

Присев, я пропустил над своей головой меч, срезавший мой плюмаж, и одновременно с тем увидел, что разбойнику удалось-таки схватить девку за длинную косу. Он бросил беглянку на землю и покрыл ее своим телом.

В тот же момент слева от меня послышался стук копыт и возникший точно из-под земли, а точнее, из моря огня, всадник чуть было не затоптал меня своим конем.

Отчаянным движением я отсек, наконец, голову своего пешего противника и кинулся под копыта коня, пытаясь проткнуть брюхо животного.

В тот же момент лошадь обрушилась на меня всем своим весом, дергаясь в предсмертных судорогах и нанося мне новые и новые удары мощными копытами.

Как потом выяснилось, несколько наших лучников, которых я отправил в деревню в составе передового отряда, пришли к нам на подмогу, заметив, что мы попали в засаду. Один из них и сразил вражеского коня, попав стрелой ему в глаз.

Выбравшись из-под конской туши, я не сразу сумел понять, что все закончилось, и продолжал крутиться на месте с обнаженным мечом в руках, ожидая нового нападения.

Горела рожь, вместе с ней горели свежие трупы людей и животных.

Спасший меня лучник деловито вытаскивал из головы коня свою стрелу. Увидев, что я смотрю на него, лучник кивнул мне, продолжая свое дело. Двое наших тут же стаскивали кожаные доспехи и сапоги с мертвого разбойника. Того, который по моей вине утратил кисть, тащили к дереву, по дороге налаживая веревку.

Тут же веселый и возбужденный больше обычного Людовик хвастал перед своим командиром недавно совершенным подвигом, помогая ему стягивать с раненого плеча порванное в нескольких местах, красное от крови и черное от копоти сюрко. Словом, воины занимались привычными делами.

Я нашел глазами Раймона. Мальчишка стоял посреди пылающей ржи с окровавленным мечом в руках и плакал. Перед ним на коленях стояла спасенная им девочка и тоже выла, цепляясь за его одежды и целуя ноги.

Коса девчонки была толщиной с мою руку, и это было удивительно красиво.

Меж тем безрукого раздели донага и удавили на яблоне. Я услышал стон чуть ли не у меня под ногами – лучник вырывал стрелу, застрявшую в груди еще живого разбойника. Спокойно и деловито он и его друзья искали свои стрелы, изымая их из трупов и раненых.

Я подошел к Раймону и, обняв его за плечи, подвел к остальным. Он плакал.

Несмотря на то что просьба графа любым способом помешать его сыну выдержать пост и получить посвящение неожиданным образом исполнилась, мне было искренне жалко Романе, потерявшего свою мечту не из-за собственного неразумного или злого проступка, а ради того, чтобы защитить женщину.

Утро застало нас за похоронным делом. Из ста отборнейших тулузских воинов у меня осталось восемьдесят. Причем пятеро опасно раненых. Добравшись до соседней, не потревоженной разбойниками деревни, мы потратили сутки на приведение себя в должный вид, а также покупку лошадей и провианта. Раненых нам пришлось оставить там, снабдив их какими-то деньгами и пообещав выслать за ними отряд.

Потеряв двадцать человек, я не хотел утратить еще и этих пятерых. Замечательно, что ни Раймон, ни я не были ранены. Несмотря на то что на мне, что называется, не было живого места, а лицо опухло и почернело от синяков, я старался не думать об этом.

Бриллиантовый крест

Отъезд отряда был запланирован на следующее утро. Ночью Раймон велел мне явиться к нему.

– Анри! – Раймон дал мне знак приблизиться к своему жесткому ложу. – Я хотел поговорить с тобой. Милый Анри, – на секунду он посмотрел на мое лицо и отвел взгляд. – Я нарушил пост и прикоснулся к оружию. – Он глубоко вздохнул. – Это значит, что мечте моей не суждено сбыться. Я потерпел поражение, и после возвращения в Тулузу отец подберет мне невесту. А значит, я никогда, никогда уже не смогу... – он сжал кулаки. – Катары ни за что не согласятся принять человека, не выдержавшего испытания. Горе мне! Горе! Горе! – Он ударил кулаком по деревянному настилу, на котором лежал.

– Зато наши рыцари будут прославлять вас за этот подвиг, трубадуры будут петь прекрасные песни, которые не умрут в веках! Ваша жертва, сеньор, никогда не будет забыта, и потомки...

– Молчи, Анри! Молчи. И без тебя тошно! – Раймон вдруг порывисто сел, стиснув мою руку. – Анри, ты друг мне? Ты выполнишь то, о чем я тебя попрошу сейчас? Поклянись, что исполнишь одно мое желание, и я вознагражу тебя по-королевски.

– Мне ничего не нужно, мессен, – я поцеловал руку Раймона. – Клянусь вам, что я постараюсь сделать все, что вы прикажете, если это не будет расходиться с приказом вашего благородного родителя и уставами рыцарского ордена, к которому мы оба принадлежим.

– Можно подумать, что ты чтишь устав, – ухмыльнулся Романе.

– Если бы я его не чтил, меня бы давно уже попросили из ордена, а значит, я не смог бы сопровождать вас на собраниях. А зачем нужен телохранитель, который не может везде следовать за своим господином?..

– Ты не можешь думать ни о чем другом, кроме собственной выгоды. – Раймон поморщился, брезгливо отталкивая мою руку. – Короче, ты помнишь девку, которую я спас?

– Конечно. Ее коса снится мне по ночам. Трубадуры... – Я почувствовал неладное.

– Я приказываю тебе взять нескольких проверенных воинов, отправиться в ту деревню и перерезать всех оставшихся там жителей от мала до велика. Что же касается этой белокурой ведьмы, то я хочу, чтобы ты сначала отдал ее лучникам, а затем отсек голову и, привязав ее за косу к нагруднику своего коня, вернулся ко мне.

– Но мессен! Спасти прекрасную донну, для того чтобы после убить ее?! – Не заметив как, я перешел на крик.

– А разве она не убила мою мечту? Разве она не разрушила все то, к чему я так стремился? Чего желал всей душой? Что тебе жизнь какой-то крестьянки рядом со страданием твоего сеньора?! Отвечай – ты сделаешь это или нет?!

– Нет. – Я встал на колени перед Раймоном. – Ваш отец не одобрил бы такого решения, да и вы сами уже завтра пожалеете о своем приказе. Я не сделаю этого.

– Но мой отец покарает тебя за ослушание!

– Пусть покарает. Я рыцарь и призван защищать мирных людей, а не убивать их, словно ночной разбойник. – Я встал и повернулся уходить.

– Постой! – Раймон ухватил меня за плащ. – Постой, Анри! После смерти моего отца я стану графом, и тогда мне понадобятся верные и готовые на все ради меня люди. Я отдам тебе пост главнокомандующего всеми тулузскими войсками, Анри! Разве не стоит пост главнокомандующего жизни одной простолюдинки? Ты поедешь в деревню ночью, когда все заснут, возьмешь с собой пятерых преданных людей – никто не узнает о том, что произойдет. А если слухи все же дойдут до моего отца – ты всегда сможешь сказать, что это я принудил тебя совершить мою месть.

Я задумался. Пост главнокомандующего и вправду был королевской наградой, да и девчонка, с ее сказочными волосами, была для меня желанным подарком.

– Хорошо. Я выполню все, что вы приказываете. – Я поклонился Раймону.

– Выполнишь?! – Его лицо теперь искажала гримаса ужаса. – Но ты же сказал, что долг рыцаря защищать мирных людей.

– Я клялся Тулузе, а это Анжу.

Какое-то время мы смотрели в глаза друг другу.

– Хорошо, иди, – наконец выдавил из себя Раймон. – Повеселись как следует.

– Да уж, этого я не упущу.

Обойдя деревню и собрав пяток своих верных людей, я велел им взять с собой по колчану стрел и опоясаться мечами, после чего мы сели на коней и поскакали знакомой дорогой.

Деревня, защищая которую, я потерял двадцать человек, была сожжена лишь наполовину. Возможно, следовало незамысловато подойти к деревне с разных сторон и подпалить оставшиеся после набега разбойников дома, но я боялся, что в общей панике могу не сыскать длинноволосую. Поэтому я решил войти в деревню открыто и, собрав жителей возле церквушки, сначала схватить девку и только после этого цинично расстрелять всех находившихся там крестьян. Мой план одобрили лучники. Поль, который был в деревне после сражения для закупки провизии, предложил поехать вперед, так как его там уже знают, а значит, примут как старого знакомого и не почувствуют подвоха.

Мы уже хотели въезжать в деревню, когда за нами на дороге послышался стук копыт, а в лесу замигали факелы. Мои ребята взвели тетивы, готовые поразить первых нападавших, но неожиданно пред нами предстал сам Раймон в окружении наших же воинов.

– Неужели, Анри, ты действительно собрался совершить такое?! – закричал он своим ломающимся юношеским голосом. Хлыст в его руках свистнул в воздухе, больно ужалив меня в щеку.

– Должность главнокомандующего – хорошая плата. – Я стер кровь и опустился перед Раймоном на колени. Меня душили обида и стыд. – Вам хорошо известно, сеньор, что я дворянин и рыцарь, и вы, чего бы я ни совершил ужасного, не имеете права бить меня, словно какого-нибудь простолюдина.

– Ты продал свое рыцарство за тридцать сребреников! – Он снова поднял хлыст, но теперь уже я перехватил его, дернув к себе и обезоружив не ожидавшего подобного маневра подростка.

Раймон соскочил с лошади и, упав на колени, порывисто обнял меня за плечи.

– Прости меня, Анри, брат мой! Чем я лучше тебя, если хотел заглушить боль собственной души чьим-то страданием! Чем я, приказавший убить, лучше тебя, который готов убить по первому же приказу? Ничем, друг, брат мой! Моя душа погублена и проклята во веки веков. Прости меня, брат мой, – разорвав на груди шнурки сюрко, он сорвал с себя золотой с брильянтами крест и, поцеловав его, надел на меня. – Не было еще в мире человека более дорогого мне, чем ты! Прими же мой крест! Прими его, как я теперь принимаю на себя твои грехи!

Он заплакал и, поднявшись, снова скользнул в седло своего коня.

– Запомни, Анри, придет час суда, и тогда я взойду на голгофу, но первым делом отвечу за все твои прегрешения, потому как теперь я твой должник, и долг свой я отдам сполна!

В ту же ночь дверь дома, в котором разместились мы с Раймоном, приоткрылась, и на мою подстилку нырнула спасенная Романе девочка. Тщетно я пытался отослать ее к рыцарю, спасшему ей жизнь и больше, нежели я, достойного награды. Красотка только целовала меня, шепча, что Раймон еще совсем дитя и от него ей не будет ни радости, ни пользы. В то время как ребенок, которого она понесет от меня, станет таким же сильным и могучим, как и его отец. А значит, он станет великим воином и сумеет защитить и ее и себя, пробив себе дорогу в жизни.

Никогда я не отказывал прекрасным доннам и заколдованным в простых прачек и крестьянок принцессам. Так что меня не пришлось долго уговаривать, и если от меня и зависело зачатие чудо-младенца, то в ту ночь я сделал все что мог. Ночь принесла мне радость, утром, пока все спали, я простился со своей феей, чтобы сохранить ее образ в своей памяти.

Впрочем, я никогда не испытывал недостатка в женщинах.

Раймон и куртизанка

По возвращении в Тулузу добрейший граф Раймон и правда сообщил сыну о своем намерении женить его. Невестой была избрана несравненная Эрмезинда де Пеле, род которой был равен королям, а красота уже тогда воспевалась трубадурами. К отцу прекрасной мадонны Эрмезинды было отправлено посольство с дорогими подарками и предложением выдать дочь за старшего сына и наследника Раймона Пятого, Романе.

Все это мой юный господин принимал с похвальной покорностью судьбе и необыкновенной кротостью.

Вскоре от родителей донны пришел благоприятный ответ. Ввиду юности жениха и невесты брачный договор подписали пока на бумаге, обручив, таким образом, Романе и Эрмезинду.

Само венчание должно было произойти через три года, когда Романе и его нареченной исполнится по четырнадцать лет.

За полгода до назначенного дня весь двор принялся готовиться к приезду невесты и долгожданной свадьбе. Предстояли праздничный турнир, танцы и свадебный пир. Граф выделил из казны деньги на ремонт главного храма, в котором и должно было совершиться венчание.

В один из таких полных веселой предпраздничной суеты и радостных хлопот дней Романе подошел ко мне и признался, что не имел до сих пор опыта общения с женщинами.

Я смутился, так как знал о любовных похождениях юного господина с придворными дамами, но Раймон убедил меня, что эти приключения не стоит брать в расчет, так как служащие при дворе его матери девицы готовы оказывать услуги многим влиятельным господам, независимо отличных достоинств последних.

Мне пришлось согласиться с ним. Действительно, для того чтобы завоевать любовь простолюдинки, следовало лишь поманить ее пальцем, для того же чтобы переспать с придворной дамой, иной раз нужно было всего лишь не запирать своей двери.

– Я хотел бы познакомиться с женщиной, которая не знала бы, кто я такой. Пусть меня представят как молодого и небогатого дворянина, прибывшего в Тулузу с тем, чтобы сразиться на турнире или найти себе службу в одном из замков. Мне хотелось бы заслужить ее благосклонность, как это делают другие. Скажем, я подданный инфанта Фуа, который сейчас гостит у моего отца, небогатый дворянин. Так ей будет сложнее выведать обо мне. А значит, она не станет врать, и если я и обрету благосклонность, это будет моей личной заслугой, а не авансом в счет будущей короны.

Признав правоту его взглядов, я пообещал познакомить его с какой-нибудь красавицей, но так как все мои подружки в Тулузе были частью городского дна, то понятно, что я не мог знакомить с ними молодого господина. Продумав целую ночь, но так и не найдя подходящей девицы, мне пришлось обратиться за помощью к прославленному трубадуру и достойному рыцарю Гийому де Кобестань. Его песни неизменно приводили меня в наивысший восторг, а репутация не оставляла сомнений в его популярности среди дам самого разного сословия.

Уроженец Руссильона, он состоял в свите Арагонского, тем не менее в Тулузе Гийом бывал столь часто, что даже был вынужден принять в подарок от графини Констанции небольшой, но удобно расположенный домик. Сим подарком прекрасная дама давала понять трубадуру, что всегда рада видеть его в своем замке. Этот подарок мог бы навлечь на неосмотрительную графиню ненужные подозрения, мог бы – если бы не был столь куртуазен и если бы сам Раймон Пятый не одобрил ее траты и выбор рыцаря.

Гийом де Кобестань встретил меня в своем доме, прозванном трубадурами «Привалом странника». Хозяин был необыкновенно мягок и грациозен. Ни мало не удивляясь моему приходу и ни о чем не спрашивая меня, Гийом проводил меня в трапезный зал и прежде всего велел пажам накрыть стол и выставить великолепные вина. Во время нашей трапезы Гийом пел для меня и рассказывал забавные истории, происходившие с ним в различных замках, где он, по трубадурскому обычаю, частенько бывал.

Непринужденная обстановка и радушие хозяина наконец сделали свое дело, и не знаю как, но я расслабился и тоже начал шутить и веселиться вместе с Гийомом. Мы проговорили полдня, и он обещал познакомить Раймона с одной тулузской красавицей. У нее не было ни болезней, ни богатых покровителей, которым визит юного дворянина мог бы показаться неприятным.

На следующий день, весело болтая и балагуря, де Кобестань проводил нас с Раймоном к дому достойной донны.

– Вы должны склонить прекрасную Катарину к благосклонности вечерней канцоной в ее честь, – наущал трубадур юного Раймона.

– Но мой голос! Я совершенно не умею петь... – сокрушенно разводил руками Раймон, скорбно вздыхая.

– Петь придется, впрочем, петь за вас могу и я, – де Кобестань рассмеялся, – но, если прекрасная донна сбросит вам лестницу, почетную обязанность лезть в окно придется исполнять вам, а не мне...

На том и порешили. По дороге мы зашли в трактир и выпили для храбрости. Дом красавицы находился несколько на отшибе, недалеко от складов виноторговца Уя и суконщика Эдуарда из Шато. Это был небольшой двухэтажный домик, увитый диким виноградом, отчего казалось, что на него наброшена кружевная мантилья.

Прекрасная донна приоткрыла ставни, лишь только к небесам понеслись первые аккорды песни Гийома де Кобестань. Нежный голос его, казалось, мог пробудить и мертвые камни.

Он пел о ночных птицах и звездах, под которыми юный рыцарь мечтает о любви. О том, как тяжела жизнь без любимой. Рыцарь в песне Гийома так и умер от любви и был похоронен у дороги, так как святые отцы посчитали его самоубийцей. Проезжая мимо, прекрасная дама вдруг почувствовала странное желание спешиться и помолиться у одинокой могилы. Увидев около холмика любимую собаку рыцаря, оплакивающую своего хозяина, она поняла, кто покоится в нецерковной земле, и от горя умерла на месте, сойдя за своим возлюбленным в ад, откуда божий ангел извлек их страдающие души и препроводил на небо.

По мере продолжения песни ставни прекрасной донны раскрывались все шире и шире, из окна доносились стоны и всхлипы. Наконец, утирая слезы, донна сбросила веревочную лестницу, по которой к ней и поднялся бледный и взволнованный не менее своей красавицы Раймон.

Я распрощался с Гийомом и остался ждать господина под окном. На первый взгляд, все складывалось более чем удачно: Раймон приобрел даму сердца, так что даже если ему и не было суждено влюбиться в собственную супругу, в городе его ждала восхитительная возлюбленная.

Но все обернулось полным кошмаром. На следующее утро веселый и счастливый Раймон показался в окне своей прелестницы. Я придерживал его лестницу, пока он спускался с небес на грешную землю.

– Я женюсь на ней! – сообщил он мне.

– На ком? – выдавил из себя я. Подобного поворота судьбы и столь сильной каверзы со стороны наших ангелов-хранителей я никак не ожидал.

– На даме моего сердца, прекрасной и несравненной Катарине! – Он счастливо рассмеялся. – А как же по-другому? Этой ночью мадонна удостоила меня такими знаками внимания, после которых я, как честный рыцарь, просто обязан жениться на ней!

– Но ваш отец желает женить вас на достойнейшей Эрмезинде! Весь двор готовится к вашей свадьбе! Дело решенное! – Я чувствовал, как земля уходит из-под копыт моего коня.

– Решенное, перерешенное, я люблю ее. Слышишь ты, Анри! Я женюсь на ней, и катись к чертям собачьим тулузский трон вместе со всеми достойными невестами!

Доставив Раймона в замок, я стрелой вылетел оттуда и, не отдыхая и не переодеваясь, бросился к дому де Кобестаня. Несмотря на ранний час, трубадур встретил меня со всем радушием, сразу же предложив позавтракать и обсудить ночные приключения.

Когда же он услышал о решении Раймона и моих злоключениях, он только покачал головой, сказав, что лично навестит донну Катарину и выбьет, если понадобится, дурь из ее башки. После этого он собирался заехать в замок и потолковать с Романе по душам.

На том и порешили. В конце концов Раймон Пятый все равно не позволил бы своему старшему сыну жениться на его любовнице. К моей радости, де Кобестань действительно имел влияние на эту особу, так как она состояла в любовной связи с еще несколькими господами и частенько ублажала и самого прекрасного певца. Так что, когда он потребовал от нее отказать юному Раймону, ей не оставалось ничего другого, как подчиниться приказу.

В тот же день Гийом явился к Романе и без обиняков объяснил ему, кто есть его дама и кем ей положено быть при сыне хозяина Тулузы.

При этом выведенный из равновесия Раймон сорвал со стены меч и попытался зарубить трубадура, но Гийом – а об этом мне рассказал дежуривший возле покоев наследника паж, – обернув руку плащом, с легкостью перехватил обращенный к нему на манер турнирного копья меч и отшвырнул его в угол. Обезоружив таким образом Раймона, Гийом как ни в чем не бывало поднял с пола меч и с грациозным поклоном подал его Романе.

– Если господин желает убить меня, это всегда можно сделать на честном поединке, – со льдом в голосе сообщил он. – Что будет легко устроить, так как я считаю вашего благородного отца графа Раймона своим благодетелем и не посмею убить или нанести увечье его сыну. А значит, не стану сопротивляться вашему оружию. Убить меня, тем не менее, я прошу по благородному обычаю, с полным соблюдением рыцарского кодекса чести и турнирных правил, так как я получил посвящение в этом самом замке от вашего благородного родителя и не желаю, чтобы меня зарезали ваши люди, как собаку.

После такой отповеди Раймон был вынужден просить у де Кобестаня прощения. Но впоследствии он уже не доверял ему и никогда не встречался с донной Катариной.

Две охоты

Меж тем стремительно приближался день приезда невесты. В ожидании свадьбы сына граф заканчивал последние приготовления и принимал явившихся к нему с визитом крестоносцев, собиравшихся воевать в Святой земле под знаменами Английского Льва. В честь этих господ хозяин Тулузы устроил большую охоту. Туда впервые я был приглашен не в качестве телохранителя графа, а как гость.

Конечно же, я возгордился, как последний дурень, и даже заказал у графских портных для себя новую одежду, а также прикупил сбрую для своего коня и драгоценности, отсутствие которых могло быть извинено только каким-нибудь суровым обетом.

О, ну почему я позволил своему добрейшему хозяину увлечь меня обещанием радостей и веселий? Для чего мне вдруг понадобился этот почет и высшее общество? Никогда прежде я не стремился оказаться среди слуг Ричарда, из-за отца которого я был отвергнут собственным родителем и изгнан из дома. Почему я не остался с Романе? Почему больше заботился о своих удовольствиях, нежели о благе и безопасности семьи Раймона Пятого?

До сих пор эти вопросы не дают мне покоя. И я не могу ответить ни на один из них.

Утром перед знаменитой охотой я приметил Романе, весело беседующего о чем-то с приближенными юношами, которые составляли свиту наследника. Увидев меня, Романе спешно распрощался с придворными и, похвалив мой новый наряд, пожелал всяческих успехов на охоте.

– Но разве вы сами не поедете? – изумился я. Всем известна любовь юного сына графа к охотам и развлечениям, тем более был повод отличиться перед английскими рыцарями, показав себя отменным стрелком и знатоком местной дичи.

– Нет, мой милый Анри, сегодня меня ждет охота поинтереснее... – ухмыльнулся Раймон.

Я пожал плечами и отправился на конюшню, где оруженосец уже седлал мне коня. О какой охоте говорил Романе? По его ухмылке и тому, как быстро после моего появления от него отдалились его дружки, я решил, что наш жених желает наверстать перед свадьбой упущенное. Частенько рыцари называли любовные забавы охотой, а женщин, на которых расставлялись сети, – дичью. Должно быть, поэтому я и не обратил внимания на слова Раймона.

Как выяснилось – зря.

О том, что в замке произошло что-то неладное, мы поняли, когда переезжали через цепной мост. В воздухе висело напряжение. Невольно охотники и слуги вдруг разом перестали разговаривать. Раймон Пятый посмотрел на меня и пришпорил коня. Я незаметно сотворил крестное знамение и последовал за ним, стараясь не отставать ни на шаг. На какое-то мгновение были забыты и важные гости, и охотничьи трофеи.

Плечом к плечу мы влетели в замковый двор и, спешившись, бросились в замок. Все те же слуги и придворные встречали нас у дверей и у лестницы. Конюхи брали под уздцы наших лошадей и с поклоном уводили их в стойла. Маленький и худой, словно хищная птица, Раймон вертел головой, силясь разглядеть знаки произошедшей катастрофы. Наконец, навстречу к нему в голубом с белым платье и конусообразном головном уборе с вуалью спустилась сама графиня. Я заметил, что голубые глаза мадонны Констанции были красны от слез. Она что-то шепнула Раймону, и вместе они устремились в замок.

Я, как дурак, остался на крыльце, не зная, что предпринять.

Как выяснилось позже, во время нашего отсутствия в замке произошло следующее: уже неделю как Романе следил за своей сестрой Аделаидой, в опочивальню которой начал наведываться юный трубадур Тибо из замка Лавор. Подкупив служанку, Романе выяснил, что любовник сестры воспользуется отсутствием графа и навестит Аделаиду в определенный час. Знаком же свидания послужит шарф, прикрепленный на решетку окна.

Романе знал имена всех рыцарей, пажей и слуг, участвующих в охоте. Имени любовника Аделаиды среди них не было. Романе послал человека проследить, появится ли в окне шарф. И шарф появился. После этого у Романе не оставалось уже никаких сомнений в вероломстве сестры, и он решил разобраться с этим делом по-своему.

Он подкараулил несчастного трубадура, спешащего на свидание со своей возлюбленной, и прирезал его в одном из коридоров замка. Сам ли он совершил этот безжалостный поступок или при помощи своих дружков, я так и не выяснил. Пьяный Раймон хвастал, что сей подвиг совершил в одиночку. Но я больше склоняюсь к тому, что в гнусном деле участвовали все прихлебатели наследника.

После этого Романе завернулся по самые глаза в плащ покойника, нацепил на голову его берет и отправился в комнату Аделаиды. В ожидании любовника девушка прилегла и, должно быть, заснула, потому что не слышала шагов Романе и проснулась лишь, когда ощутила, как кто-то приблизился к ее ложу.

– Тибо, любимый, – прошептала не подозревающая о подмене Аделаида и тут же оказалась в горячих объятиях молодого человека. Не сразу разобрав, что произошло, Аделаида была притиснута к постели, незнакомые и одновременно с тем знакомые руки сжимали ее юные груди, губы покрывали шею и щеки страстными поцелуями. Собравшись с силами, Аделаида оттолкнула набросившегося на нее человека, узнав в нем брата, и тут же тот ударил ее по лицу.

– Тибо, любимый! – передразнил Раймон. – Так значит ты, проклятая шлюха, решила позорить наш род, спутавшись с простолюдином? С человеком подлого происхождения? С незаконнорожденным сыном козла и гиены? – Он снова ударил сестру и тут же обнял ее, осыпая ее тело поцелуями и проклятиями. – Почему ты вырываешься из моих объятий, разве не хочешь подарить мне братский поцелуй, как это принято во всем христианском мире? Подчинись, или я расскажу все отцу, ославлю тебя на весь белый свет, так что ты не сможешь выйти замуж ни за кого, кроме проклятого прокаженного!

Обезумевшая от страха Аделаида била брата кулачками, не смея кричать и звать на помощь.

Раймон сорвал с нее рубашку. После чего Аделаида поняла, что не может больше держать оборону, и закричала что было сил. Ответом ей была гулкая тишина. Предавшая ее служанка в этот момент стояла за дверью вместе с друзьями Романе, а верный рыцарь был уже на пути в чистилище.

Сразу же после ухода брата Аделаида нашла в себе силы подняться на ноги, служанок по-прежнему не было, ее ложе было осквернено, как и она сама. Кое-как умывшись и нацепив на себя платье, Аделаида явилась к матери и, выставив всех слуг, рассказала о деянии своего старшего брата, не скрывая ничего.

Секрет должен был остаться между членами семьи, но посвященные в тайну охоты молодые друзья Рай-мона разнесли эту весть по всему замку.

Узнав о произошедшем, я бросился к Романе, еще не решив, что предприму, душа моя восставала против ужасного преступления, на которое пошел наследник, и в тоже время я понимал, что тоже повинен в произошедшем, ведь не отправься я на охоту, Раймон не посмел бы осуществить столь гнусный замысел.

Влетев в покои Раймона, я застал его за чтением Евангелия от Иоанна, которое, подражая катарам, он всегда держал при себе. Спокойный и невозмутимый, он делал пометки в огромной книге.

– Сеньор, – тихо позвал я.

Раймон закончил строку и поднял на меня свои безмятежные темно-карие глаза.

– Что ты хочешь от меня, любезный Анри? Неужели того же, чего хотят от меня мой отец и моя мать? То есть объяснений. Фи, ты мог бы разобраться со всем сам.

– Но, господин, неужели и вправду... – я не смог найти в себе силы продолжить начатую фразу. – Как же вы посмели?

– Кто посмел? Я посмел? – Раймон насупил брови. – Можно подумать, что этой юной шлюхе не все равно с кем! Она точно такая, как и ее непотребная мамочка! Что же касается проклятого трубадура, то он получил по заслугам. Возможна ли такая дерзость – покушаться на то, что тебе не может принадлежать по самому твоему рождению... – Он отложил перо. – Согласись, Анри, я не мог не наказать прелюбодея и изменника. Да, изменника, – казалось, он изумился внезапно посетившей его мысли, – ведь он был принят на службу в замок моим отцом, доверия которого он не оправдал, вступив в преступную связь с его дочерью. Как это тебе?

– Но что сотворили вы?! – Мой голос сделался глухим, точно исходил он уже не из моего тела, а из самой преисподней, открывшей свой зев прямо под полом замка. Лица моего коснулось адово пламя, и кровь прилила к голове.

– Признаться, я совсем не собирался заниматься этим с собственной сестрой, ты веришь мне, Анри? Но когда я увидел ее – юную и прекрасную, точно богиня зари, в розовой рубашке с румянцем на щечках... Я просто не смог устоять. Мужское сердце не камень, ведь так?..

Меня трясло.

– Но она ведь ваша сестра! Я понимаю, вы покарали трубадура, но ее... Вспомните, как вы сами запретили мне убить крестьянку, которую до этого вы спасли от насильника. Вы запретили мне тогда убить ее, хотя именно она и стала преградой между вами и вашей мечтой! Крестьянка и сестра!

– А как ты сам обошелся с невестой своего брата, несравненной Амалией? – Лицо Раймона вдруг сделалось белым, точно полотно. – Разве ты не пытался убить своего старшего брата, и где теперь твоя дочь?

Ноги подкосились, и я был принужден схватиться рукой за стену.

– Вот видишь, милый Анри, все мы не без греха, но я не виню тебя, так и ты, сделай такую милость, не обвиняй меня. Признаться, мне и так нелегко сносить все это.

Он положил руку мне на плечо, отчего я задрожал, не в силах сдержать охватившего меня отвращения.

– Вот видишь, мой друг, как неправильно было всем вам сбивать меня с моего личного пути. Ведь уйди я тогда к «добрым людям», все бы и обошлось.

Удивительно, как в тот миг я не свернул шею своему юному господину, будущему Раймону Шестому, ведь так хотелось, так хотелось, так...

Женитьба Раймона

Через месяц к замку подъехала блистательная кавалькада, и я увидел невесту Романе – рыжую и смешливую четырнадцатилетнюю мадонну Эрмезинду.

«Возможно, эта жизнерадостная и веселая девчонка сумеет, наконец, укротить нрав тулузского наследника», – подумал тогда я.

К сожалению, Эрмезинда не смогла зажечь огонь любви в сердце Романе, формально он женился на ней, как и велел ему отец, но после той злополучной истории с пажом и сестрой наследник вошел во вкус. Так, распростившись вечером с придворными, он кротко отправлялся в спальню жены, но буквально проходил эту комнату насквозь, то есть прямо в сапогах, не снимая с себя одежды и плаща, Раймон шествовал через собственное супружеское ложе, минуя которое, он выходил через секретный ход, где уже поджидали его дружки.

Все вместе они отправлялись на ночную охоту в город. Там они искали «дичь» в надежде поживиться ею и вволю поразвлечься. Так, они могли вдруг атаковать какой-нибудь богом забытый кабачок, где целовали женщин и избивали мужчин. Им нравилось, подкараулив пьяницу, снять с него всю одежду, оставив бедолагу посреди улицы. Встреченных на пути шлюх они обливали краской или состригали бедняжкам волосы.

Признаться, я не сразу узнал о проделках Романе, а узнав, пришел в ужас от того, сколько неприятностей могло подстерегать наследника Тулузы в его же городе. К тому же мессен де Савер до сих пор не отыскал конкурирующей с ним школы, выходя лишь на отдельных исполнителей или обнаруживая свежие жертвы. Так что опасность можно было ожидать откуда угодно.

Понимая, что не сумею убедить Романе отказаться от опасных вылазок, я решил войти в его компанию, дабы все время быть подле господина.

Любопытно, что граф Раймон ничего не знал или знать не хотел о проделках наследника, который ничем не выдавал своих дурных наклонностей. На какое-то время Романе словно затаился. Днем он был покорным сыном, принимал участие во всех мероприятиях отца, вел от его имени переговоры, отправлялся во главе небольших отрядов утихомиривать вдруг вспыхнувшую ссору между баронами графства или расследовать какое-нибудь преступление.

Он уже не морщился, присутствуя на допросах и казнях. Подражая катарам, Романе никогда не расставался с Новым Заветом, который был необходим для получения последнего утешения, на случай, если такая необходимость возникнет где-нибудь в пути. Для этой же цели рядом с ним всегда были от двух до четырех Совершенных, сопровождающих его во временной жизни ради жизни вечной. Не став Совершенным и не войдя в катарскую общину, Романе помогал матери подготавливать лучшие залы дворца для катарских собраний и неизменно присутствовал на них, опускаясь на колени во время благословений и принимая приносимый Совершенными хлеб.

После четырех лет супружеской жизни прекрасная супруга подарила ему, наконец, наследника, которого по традиции также назвали Раймоном.

Казалось, что Романе самый счастливый человек на свете. Он с такой любовью и заботой относился к крошке сыну, с такой вежливостью и галантностью подносил кубок с вином своей дорогой женушке, так нежно нашептывал ей что-то на ушко!

Все эти знаки благополучия и счастья могли бы ввести в заблуждение кого угодно, но только не меня. Человека, уже несколько лет следовавшего за юным наследником Тулузы, словно его мрачная тень. Я-то прекрасно знал, что раз или два в неделю Раймон идет в спальню своей жены для того, чтобы прошествовать в сапогах по ее ложу и скрыться за заветной дверью. При этом Романе не заговаривал с женой и не смотрел в ее сторону, словно ее и не было, или безжалостно отталкивал ее в сторону, если она пыталась заслонить собой проклятую дверь. Все это время прекрасная Эрмезинда не смела слова сказать свекру или свекрови о том, как обходится с ней муж. Вместо этого она таила обиды и искала спасения в дурманящем вине и веселых трубадурах, украшающих ее Двор любви.

Раймону не было дела до того, как и с кем проводила время его супруга. Он обожал сына, оставаясь равнодушным и холодным к его матери.

Наблюдая за тем, как мой господин возится с мальчишкой, я невольно страдал оттого, что не могу обнять свою дочь.

В год, когда у Романе появился первенец, ей исполнилось одиннадцать лет. Юная наследница Лордат была белокура, как и ее мать, с голубыми сияющими глазами. Обычно она играла недалеко от замка в окружении слуг и нянек. Несколько раз я видел ее вместе с Пьером. Как выяснилось многим позже, мадонна Амалия тяжело захворала после рождения малышки и несколько лет не покидала после этого своей комнаты.

Пару раз девочка видела меня и махала рукой, призывая заглянуть в замок. Тогда я разворачивал своего коня и скакал прочь.

Тяжела доля отца, судьба которого не позволяет ему прижать к сердцу собственное дитя.

Золотая горлица

О, горе-горюшко, что высокая горушка, через которую и пешком не перейдешь, и на коне не перескочишь. Большое горе было у мадонны Диламеи, огромное. Все было у нее – высокий замок Лордфорд белел на холме среди зеленых лесов, словно колдовских заклятий, стада коров да коз паслись на зеленых лугах.

Были сады и виноградники да целых четыре деревни крестьян.

Был подвесной мост на черных певучих цепях и главная башня донжон, на которой так приятно было играть в куклы и высматривать своего принца.

А его все не было и не было.

Диламея всю жизнь ждала своего суженого, каждую минуту думала о нем, меж тем принц не скакал и не скакал на своем белом коне.

В общем, это и было горе донны Диламеи.

– Другим доннам трубадуры-рыцари любви по ночам поют нежные канцоны, о них слагают легенды, – сетовала на свою судьбу Диламея, положив голову на колени няньке. – Все как-то устроены, и только у меня нет сердечного друга, нет мужа-защитника, никого нет.

– Что вы, что вы, госпожа! – нежно утешала ее старая и черная, точно выжженная головешка, сарацинка – единственный трофей деда Диламеи, который он в незапамятные времена привез с собой из Святой земли. – Дайте срок – все у вас будет, моя горлица.

Но Диламея только вздыхала да охала, представляя монастырь, где скончает она рано или поздно свои золотые денечки.

– Ой, чувствую я, милочка Эсфырь, схоронят меня в сырой земле, в саду, повитом виноградом и розами. Каждый год на мою одинокую могилку будут съезжаться знатные сеньоры, благородные рыцари да прекрасные дамы. Будут они горевать о том, что я умерла я во цвете лет. Будут.

– От чего же дитятко мое собирается умирать? – Старуха Эсфырь всплескивала руками, ее черные глаза наводнялись слезами. – Неужели болезнь какая-нибудь появилась, порча или наговор недобрый свершили злые люди?

– Умру я без любви, – вздыхала Диламея, тоже плача от жалости к самой себе, – умру ни разу не целованной, от тоски и в ожидании своего суженого.

Диламея оставила няньку и, сохраняя скорбное выражение на прелестном личике, поднялась на донжон, где ветер так приятно играл с ее светлыми волосами и широким платьем, словно это и не ветер, а сказочный возлюбленный прикасался к ним своими нежными пальцами.

Диламея любила башню, потому что была приучена играть там с самого детства, потому что отец никогда не вешал на своих башнях пойманных разбойников и еще потому, что именно с главной башни увидела она в первый раз странного черного рыцаря, время от времени появляющегося на их земле.

В первый раз Диламея решила, что это друг отца или посланник сеньора, но по тому, как быстро скрылся незнакомец, она догадалась, что приезжал он исключительно для того, чтобы увидеть ее. С тех пор она ждала своего суженого, днем и ночью мечтая о нем.

О том, как в замке Лорд форд появились три чудесных монаха

В родительском замке юная Диламея росла веселой и беззаботной пичугой. Просыпаясь с первыми лучами солнца, девочка радовалась новому дню, встречая его песнями и заливистым смехом.

Своими светлыми кудрями, голубыми глазами и хрупким телосложением она походила на мать, но при этом была невероятно выносливой, так что друзья отца не раз восхищались редким сочетанием внутренней силы и жизнеспособности с нежным обликом юной красавицы.

Диламея никогда не болела, даже не простужалась. Несколько раз, падая с коня, она не только не калечила себя, а умудрялась даже не поставить себе синяка. Возможно, такая редкостная живучесть досталась ей в качестве дара от ее необыкновенно внимательного и заботливого ангела, подставляющего свое плечо и свое крыло всякий раз, когда малышке грозила беда.

Или эту невероятную удачу можно было отнести в счет поселившихся с незапамятных времен в замке родителей Диламеи трех чудесных монахов. Говорили, будто бы своей святой жизнью и неустанными молитвами три монаха обеспечивали всем обитателям замка защиту и покровительство свыше.

Сейчас уже трудно сказать, какие именно причины сделали жизнь в замке Лордфорд и вправду веселой и достойной, почему здоровье его обитателей, особенно хозяев, было отменным, а достаток постоянным.

Но именно с момента появления в замке первого монаха их прежде истощенные земли начали родить, вернулась давно утраченная милость сюзерена, а в казну потекли золотые червонцы.

Хотите услышать легенду бродячих сказителей и веселых жонглеров? Слушайте.

Давным-давно в замке отца Диламеи обосновались три странных монаха, которые годами палец о палец не ударяли, а только лежали на мягких тюфяках, ели, пили, вели мудрые беседы да Богу молились.

А началось все вот с чего. Однажды к замку Лордфорд подошел пеший странник – толстый, словно бочонок с вином, монах Харитон. Хозяин замка повелел впустить прохожего, накормить его чем Бог послал да уложить спать, чтобы на следующий день тот мог отправиться дальше.

Сказано, сделано. Слуги барона впустили мокрого от дождя и дорожной грязи монаха на кухню, где его обсушили и накормили.

Но на другой день толстый монах и не подумал убраться из гостеприимного замка, а пошел к самому барону.

– Мессен барон, – толстобрюхий монах прошлепал к лошади барона прямо по раскисшему двору, кряхтя и поднимая рясу чуть ли не до колен.

Барон как раз собирался прокатиться на охоту.

– Что вам угодно? – недовольно буркнул он.

– Я хотел бы поговорить с вашей милостью по одному важному делу, – пробасил монах, стоя посреди грязи с задранной до самых толстых волосатых ляжек рясой.

– Так говорите, о чем речь? – Барон терпеть не мог проволочек. Его лошадь нетерпеливо ходила под всадником. Но монах, судя по всему, был не таким человеком, от которого можно вот так уехать, не сказав ни слова.

– Хорошо бы потолковать об этом деле где-нибудь в сторонке, – косясь на давно греющих любопытные уши охотников, промямлил толстобрюхий.

– Ладно. – Барон велел оруженосцу подвести его лошадь к крыльцу и только там спешился, не желая пачкать сапог. – Говорите, святой отец, но только быстро и по делу. Дождь вот-вот разойдется, и тогда уже... – Он махнул рукой своим спутникам, чтобы те не приближались. – Что вы хотели сообщить мне?

– Нужны ли мессену барону деньги? – простовато спросил монах. Год тот был недородным по всему Лангедоку, урожай либо уже погнил, либо собирался это сделать, доставив хлопоты господам и горькие слезы крестьянам. Не сегодня-завтра мог начаться голод, и тогда...

Барон замахнулся на монаха хлыстом, но тот даже не закрылся рукой и, как ни в чем не бывало, смотрел в глаза хозяину замка.

– Дело в том, мессен, что я как есть монашеского звания и умею лишь молиться Богу, но молюсь я только о деньгах и всяком другом благополучии. Эти молитвы, сударь мой, прямехонько попадают в уши Бога, так что он спешит утешить страждущего. То бишь меня. – Монах погладил свое толстое брюхо, его сутана покрылась мелким бисером капелек.

– Так я тебе и поверил?! Решил меня надуть и в замке обманом пристроиться зиму зимовать. Всяко лучше, чем в чистом поле или в одном из ваших монастырей, где приходится трудиться и вести святую жизнь. Вот сказки и сочиняешь. Слыхивали мы и не такое. На что только народец не пойдет, лишь бы его кормили да поили задарма. Да был бы таким умельцем, что стоило тебе лишь лбом как следует стукнуть об пол, как золотые червонцы с неба падали, неужто тебя отпустили бы из твоего монастыря? Да если бы и отпустили, ты бы уже давно укоренился в каком-нибудь более богатом замке. А не таскался бы по дорогам в дождь и слякоть.

– Все верно, сеньор. – Монах горестно вздохнул, еще сильнее выпятив невероятное брюхо. – Так оно и есть. Орден мой, принявший обет бедности, постоянно пенял мне за нечестивые молитвы о деньгах. Сам отец настоятель ругал меня последними словами и даже иногда заставлял работать вместе со всеми. Только – святую правду я говорю – ни о чем другом, как о деньгах, сызмальства думать я не приучен и ни о чем другом молить Бога не в силах.

Много раз отец настоятель ругал меня ругательно при братии нашей нищей да в острог на хлеб и воду сажал многократно. А потом сам же приходил ко мне в одинокую келью с кашей, мясом, вином да заморскими угощениями, названий которых я не упомню. И просил слезно, чтобы я молил Бога ниспослать блага на монастырь.

От такой двойственности у меня в голове большой кавардак приключился, и как-то ночью темною сбежал я от своих братьев, желающих жить в нищете, и от отца-настоятеля, пекущегося о хлебе насущном для чад своих.

Верно вы, ваша милость, говорить изволите. Не прошел я и полдня пути, как проголодался и с непривычки устал ногами. Вот и зашел в первый попавшийся замок, хозяин которого сильно бедствовал. Слово за слово, открыл я ему правду о своем даре, и он повелел мне прималивать в замок золотишко.

Месяц живу в замке, два, более – деньги рекой текут, исправно урожай рождается, должники долги возвращают, жиды торгуют. Я в особой светелке лежу, брюхо чешу да разными вкусностями набивать его не забываю.

– Отчего же ушел из замка? – Барон велел монаху идти к нему под навес. А сам прислонился к каменной стене, скрестил руки на груди и насупил брови. Речи монаха странным образом походили на какую-то старую легенду или сказку, в которую, однако, так хотелось поверить.

– Сбежал. – Монах горестно замотал башкой, отчего его бычья шея покрылась пятнами, а по щекам потекли слезы. – Хозяин-то мой жадней жадного оказался. Не давал мне покоя, все ему мало да мало. Ладно, я кроткий, сказали усерднее молиться, я молюсь днем и ночью.

Так он, прости Господи, родственников своих извел, делиться счастьем не хотел. Падчерицу в монастырь, охальник, заточил, а девка, того, просватана была. Только приданого ей и не хватало.

Не выдержал я такого сраму и, главное, того, что все намоленное мной добро в мертвых сундуках, точно покойники в гробах, лежит, судного дня ждет. Взял и ушел из замка. Перебежал ночью темною аккурат к соседу моего господина да и Христа ради попросил оставить меня там.

– И что же новый хозяин – тоже оказался жадным, словно жид? – Барон закусил длинный ус. Хорошо если бы сказанное монахом оказалось правдой. Чудно бы вышло. Уж не опозорился бы он – прославленный рыцарь знаменитого рода – подлой жадностью, устраивал бы пиры да турниры, вырастил бы дочь да выдал ее замуж за самого достойного из рыцарей, какой ни будет. Сам стал бы столпом и опорой графству Фуа.

– Новый хозяин мой был трубадуром и большим мечтателем. В год моими молитвами обрел он земли наследные, о которых по скудному своему родству и мечтать не мог, золото потекло к нему рекой. Так нет же – не может человек быть счастливым просто так. В Авиньоне увидал он красавицу графиню и вознамерился жениться на ней. А был он хоть, моими молитвами, и богат, да на личико весьма паскуден. Вот и отказала ему высокочтимая графиня. Он ко мне – молись, говорит, божий человек, о ниспослании мне милостей от дамы моего сердца.

– А я-то тут при чем? Не по этой я части, не по женской, не по любовной. Стыжусь глаз поднять на прекрасных донн, помыслить о них боюсь, не то что Бога молить.

Как осерчал он, сударь мой, руками, ногами, палкой меня отходил. А когда схватился за меч, я деру и дал. Да и что говорить-то – дар у меня на деньги, не могу ни любви снискать, ни благосклонности, случись что – даже жизнь себе продлить не в силах. Вот оно как. Теперь, мессен барон, пред вами стою – весь как есть человече горемычный. Коли позволите мне остаться в замке, денно и нощно буду Бога молить, озолочу к весне Лордфорд, как есть озолочу. А прогоните, дальше пойду. Даст Бог, может, найду себе приют, а нет, так замерзну, яко пес на дороге.

Барон оставил монаха, пообещав не выпроваживать по крайней мере до конца зимы. Все-таки молитвам тоже нужно время до ушей Господа дойти. Но клятвенно пообещал в случае неудачи натравить на него охотничьих собак, чтобы в следующий раз врать не повадно было.

Так и поселился пузатый Харитон в замке Лордфорд. Целый день валялся он на тюфяке из соломы, гладил свое брюхо, ел, пил и неустанно звал в замок деньги.

Странное дело, но уже к новой луне положение действительно начало исправляться. Вдруг из дальнего похода в земли неверных возвратился считавшийся погибшим племянник барона, родной сын его старшей сестры. Да не просто так вернулся, а с черноволосой султаншей женой да приданым ее, состоящим из двух сундуков золота и ларца со специями.

Племянник уступил один сундук барону как нынешнему главе рода и владельцу замка, с тем чтобы жить в Лордфорде всем вместе.

Потом пришла весна, и барон с семьей выехал на майский турнир в Тулузу, где его младшая сестра вдруг приглянулась германскому рыцарю, и тот засыпал Лордфорд подарками, вымаливая отдать ему в жены Элеонору.

Избавившись от засидевшейся в девах сестры и заручившись обещаниями вечной дружбы с новым родственником, барон счел это наилучшим из происшествий весны. И ошибся, так как сам же выиграл на турнире главный приз – золотой венец. Он сразил тупым турнирным копьем самого опасного противника во всей Франции, прославленного Гуго де Лилль по прозвищу Черный Дьявол.

А на следующий год приключилось новое чудо. К еще более потолстевшему от постоянного лежания и неустанных молитв Харитону пришли два его монастырских приятеля, которых толстобрюхий привел пред очи барона. Сам Харитон с трудом пролез в узкую дверь личных апартаментов барона, отчего запыхался и был красным, словно вареный рак.

– Вот братики мои, монахи, – представил он гостей. – За мной следом из проклятого монастыря подались, пристанища себе теперь ищут. Вот.

– Что же, покорми своих гостей да дай им доброго вина, – улыбнулся барон. Он был благодарен отцу Харитону и страшился чем-нибудь не угодить ему.

– Думаю я, что было бы хорошо оставить в замке и их, на вечные времена. Потому как братики мои тоже кое-какими талантами обладают. – Он выразительно подмигнул барону.

– Что же за таланты такие, ради которых я должен оставить у себя еще двух святых отцов? – насторожился барон.

– Да таланты, оно того, для монастыря, мягко говоря, не пригодные. Лавр вот умеет призывать земную любовь, да так призовет, что и захочешь опосля, а уже не отвяжешься. В монастыре многие ему поначалу не верили, а когда убедились – поздно было. Всех наказали – кого работой исправляющей, кого пищей скудной, а кого и выпороли, чтоб о срамных своих желаниях позабыли. Грех-то какой! – Отец Харитон перекрестился.

– Что ж, хороший талант, да только светский он, в монастыре, пожалуй, даже и опасный.

– Не то слово! – наконец-то вставил словечко Лавр. – Одно понять не могу, мессен, отчего мне, монаху, дана способность думать лишь о любви и благосклонности прекрасных дам?

– Ладно, этот остается, – рассмеялся барон. – Испытаю, так и быть, и его способности.

– Что же до брата Балтазара, так он имеет и вовсе странный талант – потому как он... – Толстопузый обернулся на смиренно ожидающих решения барона монахов и молча приказал им пойти вон. – Что же до брата Балтазара, – продолжил он, убедившись, что оба кандидата выдворились из покоев и плотно закрыли за собой дверь, – так оный имеет талант странный и местами полезный, местами же...

– Ты ври, да не завирайся, – барон притворно насупился на монаха, – а то не посмотрю на священный сан да и велю вышвырнуть твоих монахов не солоно хлебавши. Излагай, какими такими местами полезными талантами обладает твой Балтазар. Небось, еретик он, а вовсе и не монах никакой!

– Да он, кормилец, денно и нощно молится о здоровье. Об одном только здоровье, чтобы ни благородный мессен рыцарь, ни супруга его, ни доченька, ни прислуга, стража, сокольничьи, крестьяне, и никакая другая скотина в хозяйстве не хворала. И не заболеет ведь никто. На том тебе, кормилец, присягнуть готов. Будет нужда помереть, ведь не помрешь просто так, от чумы, кори, оспы да проказы, а только если сообразишь сигануть откуда-нибудь с высоты или конь тебя с себя скинет. От меча, ножа, копья, боевого топора, палицы, стрелы или любого другого оружия также не защитит тебя брат Балтазар, о том врать не буду, но вот чтобы с горячкой слечь, да опосля преставиться, это навряд ли... Всем хорош брат Балтазар, одно плохо в нем – характер скверный да язык уж больно поганый. Потому как коли Балтазар своим языком кого-нибудь проклянет, всенепременно у того понос злющий приключится. Так, от последнего своего хозяина, где он жил и столовался, был он с позором изгнан и не бит лишь по тому, что трогать его никто не отважился.

– Ну, уж я такого в своем замке не потерплю! – Барон нервно прошелся по комнате. С одной стороны дающий здравие монах был ему нужен, с другой, – проклятие его было настолько неблагородным, что барон скорее был готов лишиться свалившегося ему на голову целителя, нежели подвергаться столь страшному унижению. Повздыхав да подумав еще немного, барон был вынужден признать, что придется отказать Балтазару в крове.

– Проблема в том, что нельзя взять Лавра, отказав при этом Балтазару, – словно прочитав мысли барона, выдохнул толстопуз. – Потому как они близнецы и всегда вместе быть должны.

Правильно или нет передавали бродячие сказители историю появления в Лордфорде трех чудесных монахов, про то никто доподлинно не знает. Но в замке жила любовь, водились деньги и никто не жаловался на здоровье.

Монахов почитали за святых, отдавая им лучшие куски и обильно угощая вином.

Диламея же хоть и знала о чудесных талантах святых отцов, но особенно не задумывалась о них, считая нахождение под крышей отчего дома трех вечно пьяных и бездельничающих монахов само собой разумеющимся.

Поняла она, насколько повезло Лордфорду, лишь когда не стало отца Лавра, а Диламея влюбилась в сероглазого и похожего на прекрасного принца мальчика Аймерика из замка Лавор.

Диламея познакомилась с Аймериком и его сестрой Геральдой, когда те приехали в Лордфорд в гости. Она целовалась с Аймериком за кустами диких роз, и они дали друг другу вечную клятву, обменявшись кольцами. С тех пор девочка каждый день взбиралась на донжон, смотрела на дорогу и ожидала, что оттуда появится ее суженый и что вместе они упадут в ноги барону, признавшись в своей неземной любви.

Потом Аймерик даст клятву не возвращаться к Ди-ламеи пока не совершит три рыцарских подвига, а Диламея будет ждать его, отвергая ухаживания всех остальных рыцарей вплоть до короля. Аймерик вернется с победой, прислав вперед себя нескольких побежденных им рыцарей с добрыми вестями и приветами для своей дамы. Они сразу же обвенчаются в Тулузе или в отцовском замке. Диламея никак не могла решить, где лучше, а пока решала, отец получил известие от своего друга, отца Аймерика и Геральды, что его старший сын совершил помолвку в соборе святого Павла в Нанте с прекрасной донной Брунисентой из Сайсака.

Услышав столь скорбную весть, Диламея чуть не умерла от горя и обиды. Произошло это в год, когда преставился отец Лавр, и никто уже не мог помочь безутешной Диламее вернуть свою любовь и заставить вероломного рыцаря Аймерика, – которому, как и Диламее, было одиннадцать лет, – признать свои ошибки и заново влюбиться в нее. Целый месяц девочка плакала и отказывалась от еды, готовя себя к монашеству, пока отец не приказал ей сопровождать его на турнир в Тулузу, где и рассчитывал выдать замуж и тем прекратить любовную хандру.

Странное знакомство

Блуждая по ночной Тулузе в Раймоновой компании, я старался выполнять свой долг, защищая молодого господина от посягательств на его жизнь. При этом сам я не испытывал ни малейшей радости, когда юные друзья Раймона вдруг посреди ночи врывались в лавку к какому-нибудь торговцу и разносили ее в щепки, когда начинали стрелять из лука по окнам домов или скакали по полям и виноградникам, вытаптывая посевы.

Все это не только не радовало меня, а скорее наполняло сердце гадливостью и презрением к юным мерзавцам. Ко всему прочему, в теплое время года, из-за необходимости находиться при молодом господине, я был вынужден реже выбираться по своим любимым маршрутам, а значит, не отдыхал.

Однажды, проводя Раймона и его шалопаев до гостиницы, где они и собирались заночевать, я не выдержал и отправился опрокинуть кружечку-другую бургундского в кабачок, располагающийся напротив, со звучным названием «Тулузская дырка». Последнюю неделю мы развлекались более чем мирно, соря деньгами в кабаках и щупая шлюх и не скрывая при этом своих имен и гербов. Так что даже я был вынужден приказать намалевать себе горгулью на знамени, чем несказанно порадовал юного Раймона. Дело в том, что у Романе завелась сердечная подружка, к которой он воспылал нежностью и которую стремился покорить не столько лиричными канцонами и любовными стихами, сколько звоном золота и геральдическим блеском. Поэтому всю неделю мы вели себя паиньками, аккуратно пропивая деньги в одних и тех же кабаках и время от времени показываясь возле дома прелестницы.

Устроившись, как обычно, в уголке, я попивал кислое винцо, заедал жареным мясом и слушал рассказы завсегдатаев.

Неожиданно двери распахнулись, и я увидел старого, одетого в меховую телогрейку и шлем рыцаря и стройную красавицу, на которую он опирался, как на костыль.

Старик устроился недалеко от моего стола и заказал вина себе и своей молодой спутнице. Рожи всех посетителей трактира тут же обратились к этой странной паре. И было из-за чего. Женщин, в том числе и шлюх, в такую пору и в таком захудалом кабачке отродясь не водилось. Незнакомка же была высока ростом, с убранными под золотую сетку черными волосами. Ее темные глаза с поволокой излучали свет и неженскую силу, а длинные пушистые ресницы выглядели восточными опахалами, которые привозили с собой из земель неверных крестоносцы.

Пьяный суконщик, пропивающий свой недельный заработок вместе в шайкой дружков, рыгнув и отерев руки о пивное брюшко, выбрался из-за своего стола и, не ожидая приглашения, плюхнулся на скамейку напротив таинственной незнакомки. Я услышал женский крик и, быстро проглотив остатки своего вина, сделал шаг в сторону грубияна. Широко размахнувшись, я утвердил кружку на лысине суконщика.

Конечно, будь на его месте более достойный соперник, мне следовало усовестить его или вызвать на поединок, но с подобными отбросами и следовало обращаться как с мусором, который можно только выбросить вон.

Крякнув и пустив струйку кровавой пены – должно быть, прикусил язык, – толстяк осел под стол. И тут же ко мне подлетели его дружки, один вооруженный похожим на кухонный нож широким кинжалом, другой – со столешницей в руках. Мгновенно оценив ситуацию, я ухватил угрожающего мне ножом забияку за запястье и со всей силы маханул его о надвигающуюся на меня столешницу, после чего оба пьяницы повалились на пол.

Я кивнул трактирным слугам, чтобы они выдворили их на улицу, кинув кошелек в уплату их ужина, и хотел вернуться на свое место. Но старый рыцарь любезно попросил меня присоединиться к их с дочерью трапезе.

Оказалось, что они уроженцы Прованса, где веками были земли их предков. Они не оставили бы ни за что на свете свой фамильный замок, но после случившегося там пожара семейство было вынуждено перебраться к родственникам в Тулузу. Прежде чем решиться на путешествие с дочерью, старик благоразумно отправил в Тулузу своих сыновей, и после того как они ответили отцу, что их ждут, старый рыцарь покинул родные стены.

И все бы было хорошо, но, должно быть, старый рыцарь действительно давно не выбирался из своего замка. Ибо он не рассчитал время, которое было ему необходимо, для того чтобы добраться до Тулузы, и явился туда на день раньше запланированного, к тому же на закате, когда стража закрывает городские ворота и добрые христиане расходятся по своим домам.

Рассказывая свою историю, старик щедро потчевал меня хмельным вином, так что я удивлялся тому, как складно шел рассказ и с какой скоростью слуги убирали порожние кружки и ставили на стол полные.

Свою неслыханную щедрость старик объяснял тем, что благодарен мне за ту небольшую любезность, которую я им оказал, кроме того, он желал бы продлить нашу беседу, так как опасался, что на него или его несравненную дочь снова могут напасть.

Признаться, я и сам не смел подумать о возможности бросить прекрасную Марию и ее отца, благородного сера Гийо де Гамурета, на произвол судьбы. В чем я и заверил их самым искренним и почтительным образом.

Старик ждал утра, трясясь от страха за припрятанную на груди мошну и сидящую рядом с ним красавицу дочь. Утром он рассчитывал отыскать дом своих родственников.

Я просидел бы с ними до утра, но тут в трактир явился юный паж, Арно из Руссильона, состоящий в свите Раймона, которому я открыл место, куда собираюсь идти. Он сообщил мне, что молодой хозяин отправился в замок и желает, чтобы я был там, так как могу понадобиться ему в любой момент.

Разрываясь между долгом рыцаря перед немощным старцем и прекрасной дамой, которые нуждались в моей защите, и долгом перед своим сюзереном, я решился, наконец, проводить старика и его несравненную дочь в дорогую и оттого безопасную гостиницу, находящуюся недалеко от замка, и заплатить за их проживание.

Голова кружилась от обилия выпитого, так что я и сам стремился поскорее добраться до постели. Поэтому, сердечно распрощавшись с моими новыми знакомыми, я отправился в замок.

Ночная донна

С памятной встречи со старым Гийо де Гамуретом прошло три дня, за которые я ничего не слышал о своих новых знакомых. Тулуза готовилась к очередному турниру, на который съезжались благородные рыцари и прекрасные дамы со всех окрестных земель.

В ночь перед турниром я проснулся от ощущения присутствия в комнате постороннего человека. Приоткрыл один глаз, луна светила сквозь узкое окно комнаты. Рядом со мной на постели лежала девушка. Хрупкая фигурка, посеребренное ночной повелительницей влюбленных точеное плечо – в жизни не видел ничего прекраснее, чем это плечо, – длинные, черные, словно поглощающие свет волосы, тонкие черты лица, длинные ресницы. Свободные нравы тулузского замка не мешали свиданию влюбленных, в моей же постели довольно часто оказывались местные служанки, что неудивительно, – я был на две головы выше любого графского лучника и шире в плечах.

Но сегодняшняя гостья была особенной. Она просто излучала опасность. Теперь я узнал ее – Мария, дочь старого рыцаря де Гамурета. Но что она делает в моей постели? Благородная девица?!

Мария лежала с закрытыми глазами, тем не менее я чувствовал, как она напряжена, как тяжело вздымается ее высокая грудь, как сжаты кулаки. Казалось, еще секунда, и она зайдется в беззвучном плаче или заорет от ужаса и отчаяния.

Я приподнялся. Мария тут же села на кровати, пытаясь прикрыть грудь покрывалом.

– Благородная донна, что привело вас ко мне в столь поздний час? – Я постарался придать своему голосу самые мягкие и учтивые интонации, на которые только был способен.

Вместо ответа она прижалась к стене, рыдая.

– Прекрасная леди, должно быть, существуют причины, по которым вы оказались здесь. Возможно, вас преследовали, или вы не сумели найти себе место для ночлега. Позвольте предложить вам остаться здесь до первой стражи.

Я медленно поднялся, боясь резкими движениями напугать девушку. Мне вдруг сделалось совестно за то, что я такой большой и могучий, уже одно это и то, что я был неодет, могло до смерти напугать мою ночную гостью. Впрочем, что же ей было нужно?..

Отступив к окну, я нашел кувшин с водой, вылил немного в таз и умылся. По правде говоря, в предшествующий вечер мы с Раймоном, его приятелями, придворными и уже приехавшими на турнир гостями изрядно повеселились, устраивая состязание, кто больше выпьет, и сейчас я был пьян. Пьян, но не до такой степени, чтобы пригласить к себе благородную деву из рыцарского рода и забыть об этом! Вино еще играло в моей крови, но новые обстоятельства и ощущение исходившей от девушки опасности окончательно протрезвили меня. Я подошел к сундуку, где держу платья, и вынул из него теплый плащ, которым теперь собирался воспользоваться как постелью. Плащ я расстелил на сундуке и только тут опомнился, что даже не предложил гостье вина. Поспешно я отошел в угол комнаты, где у меня стоял небольшой бочонок сладкого каркассонского, которое так любили дамы. Помнится, я обнаружил его в винном погребе и, не взирая на попытки графского виночерпия остановить меня, вытащил этот трофей на свет божий и, отбиваясь от мешающей мне стражи, допер до своей берлоги. Бочонок я приволок три дня назад, но, судя по весу, сейчас он был наполовину пуст, впрочем, это скорее вина моего оруженосца Мигеля, нежели моя. Вновь вернувшись к сундуку, я извлек оттуда выигранный в прошлом году золотой турнирный кубок Бордо и подошел со всем этим к Марии. Аккуратно отвернув пробку и наклонив бочонок, я налил вина и с поклоном подал его гостье.

– Не желаете ли... – начал было я, но она только всплеснула руками.

– Но почему же вы не пьяны? Ведь мне сказали, что вы должны были быть совершенно пьяны! – точно в беспамятстве зашептала она, трясясь всем телом. – Они же мне обещали!..

От неожиданности я отхлебнул из кубка и тупо уставился на прекрасную донну, заливающуюся слезами в моей постели. Получалось так, что моя гостья рассчитывала на то, что я буду пьян. Зачем? Мысли мешались...

Я поставил бочонок и кубок на пол и хотел уже вернуться к своему сундуку, как вдруг Мария остановила меня, поспешно схватив за руку. От этого прикосновения кровь застучала в висках, а сердце забилось, словно разбуженная внезапной молнией птица.

– Постойте, сэр рыцарь, я сейчас, – она порывисто перекрестилась и вытянулась на ложе, закрыв лицо руками. – Вот!

Я медлил. Только глупцы и лгуны могут говорить, что знают, что делать с девушкой, когда она украдкой прокрадывается в комнату мужчины. То есть, будь это обыкновенная служанка, прачка или дочка простолюдина – вопросов не возникло бы. Но обесчестить благородную донну?..

– Ну, что же вы! Начинайте! – чуть ли не завизжала донна Мария. – Делайте свое дело, или вы не мужчина?!

Не говоря ни слова и едва сдерживая неподобающий смех, я лег на свой сундук и слушал какое-то время дыхание девушки. Наконец Марии надоело лежать с закрытыми глазами, выставляя напоказ свое прикрытое тонкой рубашкой тело, и она натянула на себя покрывало. Я лежал, затаив дыхание и слушая тишину.

Девушка оказалась здесь не случайно, а значит, очень скоро за ней должен был кто-то явиться. Это наводило на недобрые мысли. Конечно, следовало вывести ее отсюда. Но куда? На потеху дежурившим лучникам? Опять же – в какой бы щекотливой ситуации ни оказался я сам, я не мог дать этому делу огласку и скомпрометировать тем самым благородную девицу, оказавшуюся в моей постели в эту лунную ночь.

Я почувствовал, что Мария смотрит на меня, но не понял, осуждала она меня за бездействие, была ли разочарована, или, наоборот, обрадована, что ее ночное приключение столь благоразумно закончилось.

– А где ваш меч? – вдруг спросила она.

– Меч? – не понял я. – Неужели вы хотите уподобить себя благородной Изольде, а меня Тристану, между которыми, согласно легенде, лежал меч? Но хочу заметить вам, что они спали в шатре, на ложе из душистых трав, где Тристан, будь он менее благородным рыцарем, мог бы перейти грань дозволенного. В то время как меч служил преградой его действиям. Мы же находимся на разных постелях и...

– Найди свой меч, потому что сейчас он тебе понадобится, – сквозь зубы прошипела Мария.

– Они ворвутся сюда? – Я протянул руку и взял со стены висевший надо мной меч.

– Ворвутся, как только я закричу.

– Вы собираетесь кричать?

– Я должна кричать, но вы можете помешать мне в этом. Например, можно заткнуть мне рот... – Мария села на постели, в лунном свете ее лицо напоминало лик мадонны из аббатства Святого Иоанна.

– Мешать в чем-то даме, тем более таким образом? Кричите, если хотите.

– Вы не понимаете, они все равно ворвутся сюда, даже если я не закричу. Они, должно быть, уже устали стоять под дверью. И... и я слышу их.

– Ваш отец и братья, которые должны были прибыть в Тулузу раньше вас?

– Да.

– Часто они заставляют вас заниматься подобным?

– Три раза, но прежде это происходило в нашем доме, когда у нас останавливались на ночлег благородные рыцари и трубадуры. Сначала отец напаивал их, потом я увлекала гостей к себе в комнату, позже, когда мы уже почти... ну... в общем, когда наша одежда была в беспорядке, прибегали братья. О, мне больно об этом говорить, они кричали, пугали гостя, так что он отдавал им все деньги, украшения, оружие, коня и даже иногда одежду. Но дом моего отца недавно сгорел, я думаю, его поджег кто-то из ограбленных нами гостей.

– Немудрено, – я усмехнулся, хотя бродившие в моей голове мысли были не из веселых.

– В ту ночь, когда мы с вами познакомились, о, это была не случайная встреча. Мы уже несколько дней выслеживали свиту наследника и видели, как вы, оставив всех, пошли в кабак с этим странным названием. Не знаю, как и выговорить.

– «Тулузская дырка», – помог я ей.

– Напавший на меня простолюдин и его друг были слугами моего отца. Все было подстроено от начала и до конца. Мне так стыдно. Мы рассчитывали, что я уже тогда сумею как-нибудь навязаться вам, и тогда они сумеют разыграть свое представление, но вас вдруг призвали в замок. Не представляете, как был рассержен отец. Тем не менее он не отказался от своего решения ограбить именно вас, так как считал теперь это делом чести. Он решил, что раз уж мы познакомились, то вы уже не посмеете утверждать обратное, а признав, что вы знаете меня, придется соглашаться и с остальным. Мой отец – прекрасный охотник, я не могла ему противоречить. Саг мое трудное было то, что вы жили в замке, а значит, нам предстояло действовать на чужой территории, что добавляло риска. Но помог турнир. Сейчас в замке много пришлого люда, отец и братья представились садоводами, прибывшими в замок для украшения его перед турниром... Они и провели меня в замок, сюда, к вам. Отец сказал, что, уходя с пира, вы едва переставляли ноги и уж точно ничего не соображаете и сразу же наброситесь на меня.

– Но почему ваш отец решил охотиться именно на меня? – Я испытывал жгучее желание схватить ее за волосы и, вытащив в одной рубашке в коридор замка, бросить там, но ситуация забавляла меня, заставляя кровь быстрее бежать по жилам.

– Вы служите наследнику, вы богаты и на ваши деньги мы сможем отстроить замок заново.

– Прекрасно. Но почему же вы все это рассказываете мне?

– Потому что никогда прежде я не была в столь... столь... ужасной ситуации. Потому что раньше они не бросали меня наедине с мужчиной. Я только заманивала в комнату. Я немного владею мечом и рукопашным боем. Отец обещал мне, что я буду иметь дело с Раймо-ном младшим, с которым я бы, безусловно, справилась. Но вы!.. Нет, это слишком позорно, рассказывать такое. Вчера сразу же после пира двое моих братьев пробрались туда, переодевшись в слуг, Поль, старший брат, сказал, что это даже хорошо, если вы лишите меня девственности, потому что в этом случае они смогут подать на вас в суд и...

– Понятно.

В этот момент в коридоре и вправду завозились, под дверью появилась полоска неровного света факела. Я вскочил с сундука и, оказавшись рядом с донной Марией, одним движением стащил ее с ложа прямо на каменный пол. В следующее мгновение рядом с моим лицом просвистела оперенная стрела и врезалась в стену с трещиной. Я вскочил, размахивая перед собой длинным мечом. Лучник не успел во второй раз натянуть тетиву, как я подрезал ему ноги, бросаясь в самую гущу толпы. Кто-то швырнул в меня факелом, на секунду я ослеп. Мгновенная боль пронзила бедро, я зарычал, хватая кого-то руками и со всей силы кидая в стену. По характерному звуку я понял, что мой обидчик получил по заслугам. В следующий момент я прыгнул за сундук, еще недавно служивший мне постелью, и, подняв его, обрушил на моих обидчиков. На шум и крики со всех сторон уже летели лучники и дежурившие на этаже копейщики и мечники. Пара ударов сердца, и мои гостьи оказались в кольце направленных на них стрел.

Моя комната располагалась рядом с покоями графа и его сына, где всегда было довольно стражи.

При этом согласно приказу Раймона я лично отбирал воинов стражи, все они были моими давними знакомыми или даже учениками, так что я мог самостоятельно решить, что делать с попавшейся мне шайкой. Отправить в тюремный подвал или отпустить, велев страже навешать им по дороге тулузских гостинцев. Что я, несомненно, и сделал бы, не привлекая внимания властей.

Но в этот раз обстоятельства были не за меня. Расталкивая лучников, в комнату прошел сам Раймон Тулузский. Одетый в длинную белую рубаху, с растрепанными волосами и мечом в руке, он осмотрел стоящих на коленях людей, потрогал пульс на шее убитого мной лучника. Подошел к постели, рядом с которой, скорчившись, лежала Мария, и, присвистнув, посмотрел в мою сторону.

– Этот человек похитил мою дочь, – начал оправдываться старый рыцарь. – Вот она, мое сокровище! Прошу защиты и милосердия, мой господин. Я, Гийо де Гамурет из Прованса, присягаю, что Анри Горгулья похитил мою дочь из гостиницы, где мы остановились, и, притащив ее сюда, лишил невинности. Подобное преступление должно как минимум караться четвертованием мерзавца. Его же состояние по праву должно перейти к моей несчастной дочери и ее ребенку, если после этой ночи у нее родится ребенок. Мой сеньор, вы же сами все видите, они оба не одеты, она в слезах, сама обстановка обличает этого злодея, насильника и вероломца. Он...

– Так все и было? – Маленький Раймон смотрел на меня своими серыми стальными глазами.

Превозмогая боль в ноге и зажимая рукой рану, я опустился на одно колено.

– Если бы я похитил девицу и притащил ее в замок, должно быть, кто-нибудь из офицеров стражи мог видеть нас.

– Днем он выходил в город, но, прискакав в замок, успел к началу пира. Мессен Анри был один! – не дожидаясь позволения, вступились за меня сразу же несколько голосов.

– Если бы я похитил донну Марию, ее отец и братья, во имя чести благородной девицы, были бы обязаны пуститься в погоню, и при этом они, без сомнения, должны были сообщить стражникам суть дела и принудить их проверить мои покои и арестовать меня.

– Все эти люди прошли в замок как слуги, нанятые для украшения завтрашнего турнира, – сообщил офицер стражи. – Я видел их днем и поставил метки на их руках, чтобы пустить затемно, как обычно приходят такого рода работники, но никто из них при этом не назвался рыцарем и не предъявил гербов.

– Но моя дочь?! – Гийо де Гамурет упал на колени и попытался подползти к Тулузскому, но охрана тут же встала между ними. На тыльной стороне обеих ладоней рыцаря были знаки допущенных в замок простолюдинов.

– Твоя дочь будет осмотрена лекарями графини, – Раймон смерил всю ватагу уничижающим взглядом. – Я назначаю судебное разбирательство на завтра, и если только выяснится, что вы проникли сюда с целью опорочить честь моего телохранителя или замыслили убить кого-нибудь из моей семьи, – пеняйте на себя. Но если Анри хотя бы отчасти виновен в том, в чем вы его обвиняете, он также понесет наказание.

С этими словами повелитель Тулузы вышел прочь, не оглянувшись на нас.

Монарший суд

На следующий день паж пригласил меня проследовать в большой зал, где должен был проходить суд. Из всех участников ночной заварушки я единственный не был арестован, к тому же меня осмотрел личный лекарь графа и наложил повязку с отборнейшими травами и бальзамами. Тем не менее на суд меня должны были сопровождать стражи.

Я переоделся в синее сюрко с черными и золотыми вышивками, красные штаны и черные сапоги с рыцарскими шпорами. В качестве украшения я надел только золотую трехрядную цепь, купленную в позапрошлом году в день именин графини. Мой оруженосец опоясал меня мечом и помог надеть на плечи длинный плащ иоаннитов, который в некотором роде ставил меня на одну ступеньку с хозяином и его сыном.

Тот же оруженосец расчесал мои волосы, разложив их по плечам, так как я не хотел надевать какого-либо головного убора, тем более тонкую и мерзкую ка-тарскую диадему, которые с недавнего времени сделались популярными у наших придворных. Терпеть не могу эти дамские штучки.

Хромая, я вошел в зал, сопровождаемый своим оруженосцем Мигелем и офицерами стражи, поклонился Тулузскому и прошел на указанное мне место. Зал был убран для вечернего поэтического турнира, вдоль стен в несколько рядов стояли лавки, на которых уже сидели немногочисленные зрители. Граф, графиня, а также их старший сын Романе и дочь Аделаида размещались в специальной, отгороженной от остальных гостей пристройке, обитой драгоценными тканями и переплетенной цветами. Посреди зала, там, где обычно выступают соревнующиеся трубадуры, располагался наспех сооруженный шатер из грубых белых тканей. Судя по всему, судебный процесс над господами де Гамуретами должен был послужить незапланированным развлечением для прибывших на турнир гостей. Постепенно зал наполнялся.

Мои обидчики Гийо де Гамурет и его трое сыновей располагались напротив меня, на всех четверых были тюремные цепи, их окружала великолепная стража.

Процесс начался. Поочередно герольды вызывали в зал рыцарей стражи, которые повторяли вчерашние показания, клянясь на Библии. Я смотрел на Тулузского, стараясь угадать, что тот задумал. Если повелит мне сразиться с отцом и братьями Марии, то она уже сейчас может считать себя круглой сиротой. Даже при условии, что они нападут на меня все вчетвером, шансов у них против меня нет.

В этот момент герольд велел привести в зал дочь рыцаря Гийо де Гамурета Марию. По рядам прошел шепот, я невольно приподнялся, когда открылась маленькая боковая дверь. Важные от осознания предстоящей им миссии старухи ввели ее в зал. На Марии была надета длинная белая рубаха без всяких украшений, ее черные волосы, слегка приподнятые на затылке, лежали на плечах. Она шла босая и оттого казалась такой нежной и хрупкой, что у меня захолонуло сердце. Не поднимая глаз, она грациозно опустилась на колени перед графом, выслушивая его укоры и кивая в ответ. Когда ей было разрешено подняться, она не смогла этого сделать. Старухам пришлось помочь ей, после чего они увели ее в шатер.

– Как ты думаешь, они сейчас разденут ее донага или прикажут задрать подол и лечь на ложе? – дыша мне в лицо перегаром, спросил офицер стражи. – Должно быть, она хороша, ох, как хороша. Мадонна! Но почему никак нельзя проникнуть за эти ширмы, вот где он, рай земной! А у тебя с ней что, и вправду ничего не было? Не успел или...

Я отодвинулся от стражника. По шатру ползли причудливые тени.

Вдруг, подобно молнии, в голове сверкнула мысль: а что, если Мария не девственна? Немудрено с ее семейкой и образом жизни. Еще хуже, если она лишилась невинности недавно. Признает ли в этом случае граф виновным меня? Скорее всего, признает, несмотря даже на то, что я ему нужен. Признает, потому что вчера в присутствии стражей и ее семьи сказал, что покарает виновного. Потому что сегодня устроил публичный процесс. Я почувствовал, как по лицу заструился пот. Утираясь рукавом, я незаметно сотворил крестное знамение.

Наконец одна из старух вышла из шатра и поступью, больше подобающей рыцарю, нежели пожилой даме, подошла к Тулузскому, остановившись на расстоянии удара копья.

– Мой господин! – Ее голос не дрожал и был сильным и моложавым. – Мы произвели дознание. Донна Мария девственна. Никакой порчи, никаких следов насилия или посягательств на оное нет.

Я вздохнул с облегчением.

– Что ж, – Раймон подозвал вышедшую из шатра Марию, которая шла, поддерживаемая все теми же старухами. – Если ты невинна, значит, невиновна и оправдана. Тем не менее произошло низкое деяние, несопоставимое с рыцарским званием, правом носить герб и именовать себя дворянами. – Он задумался. Затем обратился к одному из свидетелей: – Вы утверждаете, что эти люди пришли под видом простолюдинов и вы даже поставили им на руки специальные знаки?

– Да, мой господин. Я поставил печати, потому что...

– И они согласились носить эти позорящие их знаки?

– Да, никто из них не признался в своем рыцарском звании и благородном происхождении.

– В таком случае, пусть носят их отныне и до века! С этого момента я хочу, чтобы этих людей лишили рыцарской чести и дворянского звания, их и их потомков. Кроме того, пусть палач поставит им на лбу клеймо вора и лжесвидетеля, потому что кто как не вор является в чужой замок под видом слуги, кто как не вор покушается на чужую честь?! Уберите их с глаз долой. Мы же все пойдем в замковую церковь и преклоним колени перед распятием, дабы очиститься от скверны, которую подсудимые внесли в наш дом.

После этих слов дежурившие в проходах лучники вышли вперед, показывая дорогу в часовню и не давая толкаться и скапливаться в узких местах. Опасаясь, как бы не задели мою рану, я решил дождаться, когда основная толпа схлынет, чтобы дойти в церковь спокойно. Я стоял, кланяясь и отвечая на обращенные ко мне поздравления и пожелания скорейшего выздоровления. Когда народ в дверях немного рассосался, я последовал за всеми преклонить колено перед распятьем и послушать священника. Я встал позади всех у самой стены, опираясь на нее.

Как и следовало ожидать, по такому случаю преподобный Марк заготовил речь о нравственности и долге, поминая вавилонских блудниц, а также погибель Содома и Гоморры.

Мы стояли и внимали сказанному, как вдруг я ощутил, что кто-то сжал мою руку. Я обернулся и обомлел, рядом со мной стояла донна Мария де Гамурет. Ее глаза горели, лицо залил румянец, дыхание было частым. Она не смотрела на меня, делая вид, что увлечена словами святого отца, и сжимала мою руку. От этого прикосновения кровь снова закипела в моих жилах. Едва дождавшись окончания речи священника и произнеся «аминь», я подтолкнул ее вперед меня целовать крест и следовал в двух шагах от нее, боясь оторвать взгляд от изящной фигурки, словно она могла каким-то чудесным образом растаять у меня на глазах. Машинально я преклонил колени перед распятьем и тут же поднялся и устремился за исчезающей девушкой. Теперь на ней была надета длинная серая накидка. Я проследовал за ней, держась на почтительном расстоянии и все еще кланяясь и отвечая на обращенные ко мне приветствия. Когда же мы покинули общий зал, я одним прыжком догнал Марию и, обхватив ее за талию, увлек в боковой коридор, ведущий в жилые помещения. Там я припер ее к стене. Сжимая ее в объятиях, я думал только об одном: как бы не сломать ее, такую тонкую, такую драгоценную и желанную. Мария не пикнула, вместо этого она дождалась, когда я чуть ослабил объятия, отвела мне от лица волосы и поцеловала в губы.

– Теперь ты мой, а я твоя. На час, на день, на год, навсегда. Мне все едино! Люблю тебя больше жизни!

Я подхватил ее на руки и, превозмогая собственную боль, поднялся с нею по лестнице. Повязка давно уже набухла кровью, но я не думал о таких мелочах. Добравшись до оружейной комнаты, я на секунду поставил Марию на ноги и отпер дверь отмычкой. Целуясь, мы ворвались в эту уставленную оружием каморку, я успел только запереть за собой дверь. Я обнимал мадонну одной рукой, другой я сорвал с себя плащ, бросив его на пол.

– Погоди, я сама, – она сняла с плеч свою накидку, оставшись в рубахе, в которой она была на процессе. Я расстелил свой плащ прямо на полу, и он оказался мягким, словно самая лучшая в графстве перина.

Кровь из-под моей повязки и ее кровь смешались, венчая нас. Над головой у нас висел щит с гербом Тулузы, в ногах стояли, точно в почетном карауле, турнирные копья.

Когда, счастливые, мы разомкнули, наконец, объятия, я понял, что ни за какие сокровища мира не соглашусь уступить эту дарованную мне самой судьбой женщину.

Явившись на следующий день к не успевшему еще протрезветь после вчерашнего пира графу, я объявил ему о своем желании жениться, на что он резонно заметил: «Дурак, так женись». После чего добрейший Раймон благословил меня метко брошенной туфлей и попросил не будить больше по таким пустякам.

Мы венчались в крошечной часовенке замка, да благословит Господь ее своды.

Неожиданная встреча

Несмотря на рану в ноге, я решил все-таки испытать еще раз судьбу и выступить на турнире с ясеневым копьем против любого желающего сразить меня воина. Вообще-то сам я не любил турниры, и уж куда охотнее орудовал мечом или палицей, нежели этой придворной штуковиной. Но, по правде говоря, моя женитьба на девушке, которая еще недавно служила приманкой, стала участницей показательного суда, в результате которого все ее родственники были лишены дворянской чести, наводила на мысли, что многие задиры пожелают доказать мне своим оружием, что я неправ.

Ко всему прочему, я хотел порадовать свою несравненную женушку, добыв для нее приз состязания на тупых турнирных копьях – золотое перо, которое могло бы стать отличным свадебным подарком.

Но едва только я выехал на своем боевом коне в центр турнирного поля, приветствуя зрителей и призывая смелых рыцарей скрестить со мной копья, а мой повелитель Раймон дал клятву на Библии, что мое происхождение позволяет мне участвовать в турнире, не опозорив тем самым благородное собрание... Эта мера была необходима, так как на моем щите красовалась уродливая рожа каменной горгульи, а не родовой герб Лордатов с башней, рыбой и полумесяцем. Так вот, как только произошло все вышеописанное, я понял, что не должен был биться в этот день.

Дело в том, что среди зрителей, буквально в двух шагах от моей черноволосой дамы Марии, разубранной по такому случаю в алый сарацинский шелк и золото, я увидел свою дочь – белокурую и нежную, словно утренняя лилия. Малышка сидела рядом с Пьером, весело показывала в мою сторону рукой и что-то возбужденно кричала. Должно быть, она отмечала мою доблесть, призывая отца, – как же мне неприятно называть брата ее отцом! – сделать ставку именно на меня.

Сконфуженный присутствием на турнире дочери, я даже не расслышал имени принявшего мой вызов рыцаря, отметив про себя лишь то, что его герб показался мне смутно знакомым. Кажется, это был какой-то бедный, но весьма достойный германский рыцарь. Мы разъехались в разные стороны турнирного поля и наклонили навстречу друг другу турнирные копья.

Первый удар угодил мне в плечо, отчего я чуть было не вылетел из седла. Я повертел рукой, ставя на место сустав и собираясь с мыслями. Когда прозвучал гонг во второй раз, я призвал на помощь всех святых угодников и, наклонившись, слился со своим конем. В этот раз мой противник получил свое, опрокинувшись на круп коня и потеряв сознание. Победа была признана за мной.

Понимая, что невозможно, начав турнир, без особых причин на то выйти из него, я рассеянно принимал поздравления, пил предложенное мне вино и ждал следующего вызова, стараясь не смотреть на зрителей. Тем не менее передо мной стояли то голубые, сияющие глаза мадонны Амалии, то голубые и лучистые глаза моей дочери. И я вспоминал, вспоминал, вспоминал...

Наконец, рассердившись на себя, я ринулся в бой, стараясь как можно скорее покончить со сделавшимся ненавистным мне турниром.

В этот раз судьба благоволила ко мне. Не осознавая как, я свалил своего последнего противника и, встав на колени перед правителем Тулузы, получил золотое перо. Когда же благородный Раймон велел мне снять шлем для того, чтобы священник мог окропить мою голову, а мадонна Констанция – возложить венец победителя, я сослался на то, что шлем слишком погнулся и не может быть снят с головы иначе, как в кузнице.

Конечно, не моя вина в том, что Пьер привез дочь в Тулузу и мы оказались с ней на одном турнире. Но я не собирался нарушать данной ему клятвы даже таким образом.

Впрочем, как это выяснилось позже, на том же турнире Пьер нашел для моей девочки жениха, благородного рыцаря, выигравшего в тот же день турнир на мечах. Сразу же после вручения наград они дали друг другу клятвы.

Жених был на двадцать три года старше своей невесты и являлся старинным другом Пьера. Это был один из храбрейших, но и беднейших рыцарей, добывавших себе пропитание и славу острым мечом и тупым турнирным копьем, выступая на различных турнирах.

Во время войн и заварушек он предлагал свой меч и свою преданность одной из воюющих сторон и честно исполнял свой долг.

Поговаривали, что на теле у этого рыцаря было столько шрамов, что не хватило бы пальцев на руках, чтобы пересчитать их все. Тем не менее он был высок ростом, с каштановыми, длинными, но уже достаточно поредевшими волосами и мрачным нравом.

Впрочем, Исильдор-Дени де Ломбриве, так звали рыцаря, был одним из тех людей, с которыми мне тогда хотелось свести дружбу, и не исключено, что, знай я этого рыцаря столько же, сколько знал его брат, возможно, и сам бы плюнул на ужасную разницу в возрасте и благословил этот союз.

О том, как Романе бросил вызов черной смерти

Здесь я намеренно пропускаю два года, которые не были отмечены сколько-нибудь примечательными событиями ни в жизни моего господина, ни в моей жизни.

Я купил домик в Тулузе, где и поселилась моя супруга с челядью, сам я по долгу службы был принужден часто бывать при дворе и редко дома. У Романе родился второй сын. Мы же пока дождались лишь рождения мертвого ребенка, из-за которого Мария чуть было не отдала Богу душу. Тем не менее мы продолжали надеяться на то, что в один из дней Господь благословит нас младенцем. В ожидании этого события мы четыре раза ездили на моления в аббатство Святой Терезы и два раза в год богато украшали ближайшую к нашему дому церковь Де Ла Дальбада.

Рассказывая о тулузской жизни, мне следовало пояснить, что с давних пор время в Провансе, Лангедоке и Гаскони шло по одной и той же накатанной дороженьке. Жизнь начиналась в мае, когда ласковое солнышко согревало все вокруг, на деревьях появлялись не только листья, но и цветы, а копыта коней и колеса телег переставали вязнуть в дорожной жиже. Начинались славные турниры, на которых рыцари мечтали снискать славу для себя и своих дам, прославленные воины и рвущиеся в бой новички искали, кому бы продать свою верную руку и зоркий глаз. Каждой весной прекрасные донны надевали сшитые за зиму наряды, в которых они жаждали встретить любовь. На турнирах, кроме золотых призов и кошелей с деньгами, нередко разыгрывались рука и сердце какой-нибудь отчаянной донны, за что борьба уже велась не тупыми турнирными копьями, а острыми боевыми. А донна рисковала остаться не только без мужа, но и без претендентов на ее сердце. Впрочем, в этом случае она приобретала славу, ибо ее имя, красоту, добродетель и горькую участь воспевали трубадуры.

Славное время весна, славное и прекрасное. Сколько чудесного происходит на земле в эту пору, сколько необычного. Другое дело – лето.

Тогда наши рыцари больше предпочитают валяться где-нибудь в теньке, а не бряцать оружием или скакать неизвестно куда и зачем. Тогда металлические нашивки на одежде разогреваются, а по лицу и всему телу начинает струиться противный пот.

Нет, лето – далеко не лучшее время для воинов и куртуазных кавалеров. Хотя летом так приятно бывает петь ночные серенады под окнами красавиц, обнимать безродную и оттого почему-то еще более соблазнительную деву прямо в теплой пашне или на мягком сене. Летом можно не думать о походных шатрах, теплых плащах и конских попонах. Во время перехода кони кормятся травой и цветами, не требуя овса, а сам ты лежишь себе, глядя на крупные звезды, и попиваешь нежное винцо, на краткий миг ощущая, что счастлив.

Хорошее время лето.

Следующий всплеск придворной жизни относится к благословенным дням осеннего сбора урожая. Говорю «осеннего», потому что в наших краях урожай собирается не менее четырех раз за отпущенное Богом время. Осенью, когда льется рекой вино, и, точно явленное по приказу алхимиков, в сундуках начинает посверкивать золото, снова начинаются турниры и свадьбы.

Знать и весь народ вдруг точно срываются с места, для того чтобы нагуляться всласть перед зимой. Не нашедшие себе господ, мечутся трубадуры и бесхозные воины, стараясь как можно лучше проявить себя лютней и копьем.

Осенью дамы сговорчивее, так как боятся потерять поклонников и кандидатов в мужья. Шутка ли, впереди несколько месяцев зимы, когда рыцари будут сидеть в своих замках, точно барсуки в норах, охотясь, слушая придворных музыкантов и сочиняя жалобные песни в честь своих дам. То есть будут полностью предоставлены себе, а там, кто их знает, как судьба распорядится. Вдруг откуда ни возьмись появится какая-нибудь пришлая донна, и еще вчера верный рыцарь вдруг совершит вероломную измену и женится на ней. Все знают, как коварны бывают женщины зимой.

В зимнее время Романе скучал, не зная, чем бы заняться. Он старался не пропускать ни одного совета, ни одной письменной или устной челобитной, будь то просьба рассудить двух поссорившихся баронов или перспектива размять косточки, уничтожив особо обнаглевших разбойников. Романе был готов делать все что угодно, лишь бы вырваться из опостылевшего ему замка во главе отряда бравых тулузских лучников.

И, разумеется, везде с ним был я.

Обычно тулузские лучники заправляли в самой Тулузе и окрестных деревнях. Но бывали и более дальние вылазки. Так, однажды на Совете хозяину Тулузы было передано донесение, что в испанских землях будто бы началась эпидемия чумы.

– Где Испания, а где мы? – спросил Раймон и, когда перед ним разложили карту, пожал плечами. – Испания не часть Тулузского графства, потом Испания достаточно далеко, кто вообще сказал, что черная смерть посетит нас?

– Быстро принеси карту поменьше, – шепнул мне на ухо Романе, заговорщически сжимая мне руку. Карта хранилась в моей комнате, и я послал за ней пажа.

– Известно ли, каким образом распространяется черная смерть? – спросил Романе, нервно кусая ногти.

– По воле Божьей, – развел руками присутствующий на Совете отец Доминик.

– Скорей уж, по воле лукавого, – передразнил его гостивший в замке инфант Фуа Раймон Роже.

– Черная смерть посылается нам за грехи наши, – отец Доминик был неумолим.

– То есть вы хотите сказать, что мы никак не можем бороться с черной смертью? – настаивал на своем Романе, нетерпеливо скребя пол рыцарской шпорой, точно готовящийся к бою петух. – Неужели мать наша Святая католическая церковь ничем не может защитить нас?

– Мать наша Святая католическая церковь, – Доминик осенил себя крестом, – молится о здравии своей паствы.

– Но может ли священник сделать так, что чума отступит?

В этот момент паж принес карту. Романе нетерпеливо вырвал ее из рук мальчика и разложил на столе.

– Да, священнослужители имеют власть, данную им Богом, для того чтобы изгонять черную смерть Его святым именем, путем освящения воды и склонению паствы к покаянию.

– Отлично, значит, одно оружие против черной смерти у нас есть. Нутак, где Испания, а где мы? – Романе склонился над картой.

– Вот она, земля испанцев, а вот наши владения – показал я, внутренне посмеиваясь над идеей молодого господина. – Для того чтобы добраться из Тулузы до испанской границы, нам следует, – я начал водить пальцем по карте, – идти вдоль Южного канала в Каркас-сон, затем выйти к Лионскому заливу и добраться до Перпиньяна, а там уже и до границы рукой подать.

– Отец, но это же рядом! – Романе всплеснул руками. – Черная смерть, можно сказать, под боком, не сегодня завтра постучится в двери, а мы ничего не делаем!

– Действительно, по этой карте получается, что земли испанцев и наши земли чуть ли не...

– Благословите меня на этот подвиг! – Романе встал на одно колено, склонив голову. Насколько я знаю, искусству актера и трубадура его обучал не кто иной, как сам Бертран де Борн, частенько посещающий Тулузу и полюбившийся юному наследнику.

– Хорошо, сын мой, – Раймон Старший был в замешательстве. – Только странно мне и страшно отсылать вас против врага, о котором мы так мало знаем.

Может, отрядить туда праведных монахов? Раз уж речь идет о столь высоких и незримых обычным взором материях? Что могут сделать лучники и мечники против... – он замялся.

– Рыцари ордена Иоаннитов могут взять на себя подобную миссию, чтобы снискать славу на этом святом поприще, – настаивал Романе.

– Может быть, кто-нибудь еще предложит оружие, которое можно использовать против черной смерти? – неуверенно обратился к собранию Раймон.

– Я был в городах, в которых свирепствовала чума, – произнес главный графский лекарь господин де Бриансон. – Не стану утверждать, что научился лечить эту болезнь, но... как видите, не заболел пока... Впрочем, – он перехватил злобный взгляд отца Доминика, – кроме чисто медицинских средств... Мы никогда не выходили из дома без определенного количества молитв и никогда не давали лекарств, не читая оные. Поэтому справедливости ради должен заметить, неизвестно, что повлияло на то, что черная смерть в конце концов отступила. Молитвы или медикаменты... Скорее всего и то и другое, потому что все происходит с согласия Отца Небесного и никак иначе.

– Разумеется, если на этот подвиг пойдут рыцари ордена святого Иоанна, они запасутся должным количеством священных текстов, святой воды и распятий. За подготовку отряда будет отвечать отец Доминик. Что же касается медицинских средств, то мы тоже желали бы узнать что-нибудь о них.

– Сеньор, – лекарь с трудом оторвал взгляд от налитой злобой физиономии святого отца. – Мы носили на шее по маленькой коробочке, в которой лежала пропитанная уксусом тряпица, воскуривали вокруг себя ладан и другие благовония, которые я с радостью передам вашему отряду, постоянно кипятили уксус, чтобы воздух насыщался его парами, протирали им двери, перила и все, что было в домах. Уксусом же мылись сами и заставляли обтираться людей. Даже в колодцы...

– Решено, вы также поедете вместе с отрядом и сделаете все необходимое, чтобы черная смерть на этот раз обошла стороной Тулузу. Два орудия – это уже что-то. Если не помогут ваш уксус и благовония, с чумой справится святая молитва.

О том, как близ города Перпеньяна по милости Всевышнего была побеждена черная смерть

Через три дня все приготовления были завершены, и мы тронулись в путь.

– Ну и зачем вам сдалась эта чума? Только черной смерти на наши головы и не доставало? – спросил я у Романе, едва только мы перешли через мост.

– Никакой черной смерти в Тулузе нет, а когда еще появится возможность выбраться так далеко? К тому же грех отказываться от славы, для достижения которой не нужно ровным счетом ничего делать. Мы же без шума и трудов совершим беспримерный подвиг, о котором будут петь трубадуры! Кроме того, по пути мы можем встретить странствующих рыцарей и сразиться с ними во славу наших дам. Мы сможем заехать в гости в замки, которые окажутся на нашей дороге. Да мало ли что может произойти?

Желая создать вокруг себя поистине очаровательную атмосферу веселья и непринужденности, Раймон сам отобрал участников похода против чумы. Впереди отряда красовалось квадратное знамя Тулузы, далее несли три треугольных знамени рыцарей. Командиром отряда, к моему удовольствию, был выбран сэр Жиро из Ле-Крезо, кстати, как и я, в прошлом ученик де Савера. Знамя Ле-Крезо было украшено его фамильным гербом – кровоточащей вервью. Следующее знамя с поднятой на задние лапы пантерой принадлежало юному рыцарю, недавно появившемуся на службе у Романе, Раймону де Тревилю из Гаскони, далее следовало мое знамя с рожей горгульи. Таким образом, мы имели одно квадратное и три треугольных знамени, и весть о нашем появлении должна была лететь далеко впереди нас. Впрочем, для этой цели нас сопровождали горластые герольды.

Кроме того, в наш отряд входил отец Доминик из ордена святого Иоанна и личный лекарь Раймона Пятого мессен де Бриансон. Оруженосцы – по два у Раймона и меня и по одному у Жиро и юного де Тревиля. Пятьдесят отборнейших лучников и приблизительно столько же слуг, в числе которых я считаю и пажей.

Я чуть было не забыл про трубадуров, сопровождающих Раймона. Их имена: Пьер Дюран, Монтодонский монах, Пейре Кардиналь и Бертран де ла Барт. На самом деле желающих прогуляться с нами было значительно больше, и мой господин был готов забрать с собой и остальных, но тут вмешался Раймон Пятый, обвинив сына в том, что он желает совершенно лишить его песен и приятного общества.

Поэтому господа Гийом Реналь Каданэ по прозвищу Багуас, Бертран Парижский, Гуго Брюнэ, Пердигон, Элиас Король, Гуго де Сенсир, Адемар Черный, Севарик де Малеон, Элеас де Баржоль, Аймерик де Пегильян и Эмери де Бельна были принуждены остаться в Тулузе. Они затаили на нас обиды и заявили Романе, что если он не вернется в положенное время, их нежные сердца разорвутся от горя разлуки.

Для путешествия мы взяли лучших лошадей графа, кроме этого за отрядом шли пять или шесть груженных провиантом, одеждой, броней, оружием и даже музыкальными инструментами кобыл.

Романе оказался прав: это было самое приятное путешествие из всех, которые когда-либо бывали у нас с наследником. По дороге мы не пропускали ни одного храма, где преклоняли колени и просили благословения у священников, затем отправлялись в ближайший трактир выпить и как следует подкрепить свои силы перед дальней дорогой. Впрочем, дальней она стала исключительно по желанию Романе, который старался по возможности растянуть удовольствие. Каждый день мы ночевали в разных гостиницах, слушали трубадуров, щупали трактирных девок, сцеплялись по поводу и без оного со встречными-поперечными рыцарями. В общем, развлекались как могли, пока нашего слуха не достигла страшная весть. В Тулузском графстве – черная смерть!

– Где черная смерть? – спросил Романе, после того как паж с утра пораньше вылил на него третий ковшик ледяной воды. Сам наследник по причине запойного пьянства не мог бы подняться и к вечерне.

– Перед нами, мессен! – завопил отец Доминик, в отчаянии заламывая руки.

– Говорят же – вспомни черта, рожки появятся, – с досадой плюнул я.

– Не поминайте хоть чертей, сеньор Горгулья, не то нам с вами придется скрестить копья, но это вряд ли поможет делу! – резонно заметил командир отряда достойный сэр Жиро из Ле-Крезо.

– Где именно черная смерть? – Раймон стучал зубами от холода и страха.

– В лиге от нас, в деревне, что за Перпиньяном! – сообщил Жиро.

– А мы сейчас где? – Молодой господин беспомощно обвел глазами присутствующих.

– Мы в самом Перпиньяне, достойный сэр, – помог я Романе сориентироваться. – В гостинице «Молодой бычок».

– И мы должны туда ехать? – На лице Романе читалось отчаяние.

– Это наш святой долг, – кашлянул лекарь. Все понимали, что единственно правильным решением будет немедленно похватать свои пожитки и со всей прыти лететь в Тулузу. Раймон медлил. Без сомнения, эта идея посетила и его. Но он никак не мог теперь —после бравады, клятв и похвальбы, после того как мы с ним вывели из Тулузы отряд рыцарей ордена святого Иоанна и после заказанных трубадурам песен, – никак не мог он отступить.

– Мы поедем навстречу нашему врагу, – наконец выдавил из себя Раймон, и его тут же вырвало.

Мы двинулись в путь уже менее весело и беззаботно. Монах читал псалмы, раскачиваясь в седле, подобно чучелу на тренировочном поле, в которое засадили копьем. Рядом с доктором было невозможно ехать, так как он смердел чесноком, ядовитым уксусом и еще Бог ведает какой дрянью.

Полные горестных предчувствий и злые на Раймо-на, мы отправились в зараженную местность. При въезде в деревню Романе приметил у дороги крохотную церковь. Войдя туда, он долго и горячо молился о спасении от чумы. В завершение молитвы он положил в дароносицу золотую, в руку толщиной, цепь, после чего мы въехали в деревню.

Первым делом на борьбу с чумой Романе отправил отца Доминика, который немало надоел нам своими наставлениями и жалобами, во время всего похода. Так что, случись ему заболеть, эта неприятность не сделала бы никого из нас более несчастными. Зараженным оказались два рядом стоящие дома, кроме того, местные жители в один голос уверяли, что болезнь появилась в этот раз из колодца в виде злющей маленькой кикиморы, которая грозила кулаком в сторону Перпиньяна.

Отец Доминик сгорбился, точно на спину ему повесили невидимый мешок с камнями, и, причитая о своей судьбе, поперся к зараженным домам. Он прочитал полагающиеся молитвы на пороге, обрызгивая крыльцо и дверь святой водой, после чего пошел, поддерживая длинную рясу, по жидкой грязи к проклятущему колодцу.

Мы чинно мокли под мелким дождичком, слушая лай снующих вокруг нас деревенских собак. Пристрелить их во время священного таинства никто не решился.

Наконец, высоко задирая рясу, так что обнажились по колено грязные волосатые ноги, святой отец подошел к лошади Раймона.

– Меня посетило видение, достойный лорд! Только что на этом самом месте ко мне явился евангелист Иоанн и поведал, что в результате моих ничтожных стараний черная смерть отступила. И мы можем возвращаться.

– О, чудо! – Раймон поднял глаза к небесам. – Я повелю воздвигнуть здесь церковь в честь явления святого и чудесного избавления от чумы. А вы, достойный отец Доминик, должны в самом ближайшем будущем стать, по меньшей мере, кардиналом! Так как отец, я уверен, сразу же отпишет в Рим, и понтифик, без сомнения, приблизит вас к своей особе и наградит в соответствии с вашим подвигом. Паж, – позвал он, – сбегай же к колодцу и принеси из него воды, ибо я хочу, чтобы все убедились, что она действительно чиста, как совесть нашего святого отца!

По приказу Раймона паж Себастьян соскочил со своего коня и опрометью бросился к колодцу. Набрал в ведро воды, перелил ее в собственную флягу и с поклоном передал отцу Доминику.

– Вы хотите доказательств, маловеры?! – завопил священник, вытаращив на Раймона налитые кровью глаза.

– Боюсь, что в отряде могут оказаться такие, которые не поверят вам. Впрочем, приказ пить уже произнесен, и ваш отказ может повлечь за собой предположение, что вы либо не видели чудесным образом появившегося перед вами святого Иоанна, либо видели и слышали, но посмели не поверить словам евангелиста! А это уже ересь! Я не потерплю в своем окружении еретика! И если вы откажетесь пить, я пожалуюсь отцу, и он отпишет в Рим о вашем поведении.

– Нет, что вы... – отец Доминик запинался, – конечно, я выпью эту воду, – он мелко перекрестил фляжку и уже поднес горлышко к губам, но в последний момент отбросил ее в грязь и сам упал на колени перед Раймоном.

– Баша очередь, достойный де Бриансон, – Раймон зевнул, всем своим видом выказывая, как ему надоели не отвечающие за свои слова люди. Отряд напряженно ждал.

Тем временем почтенный доктор отнюдь не спешил. Я уже говорил, что от него нестерпимо воняло, но прежде чем подойти к зараженным домам, он вылил себе на голову еще фляжку какой-то пакости и тщательно вымыл в ней же руки, после этого он велел своим умирающим от страха помощникам протереть двери и ступени зараженных домов. И затем он лично пошел в один из этих домов, неся перед собой зажженную чашу, из которой валил едкий дым. Его же помощники с видом обреченных на мучительную смерть людей начали доставать из колодца воду.

Шло время, дождь из моросящего превратился в настоящий ливень. Наши кожаные латы и плащи вымокли насквозь, вода текла за шиворот, руки озябли в охотничьих и ездовых перчатках до такой степени, что то и дело приходилось снимать их и дуть на побелевшие пальцы.

– Принесет ли кто-нибудь вина? – недовольно фыркнул Раймон, конь под ним перебирал ногами. Выкачанная из колодца вода образовала уже здоровенную лужу, в которой и стояли теперь наши кони.

Тут же к наследнику приблизились командир отряда Жиро из Ле-Крезо и оруженосец Бертран из Пуатье, во фляжках которых еще сохранилось сладкое каркассонское вино. Раймон быстро поднес фляжку рыцаря ко рту и ополовинил ее.

– Спросите господина де Бриансона, как долго мы еще должны торчать тут для того, чтобы получить какой-нибудь результат? – нетерпеливо переспросил Раймон.

Один из лучников приблизился к дому, в котором тем временем в тепле и уюте сидел лекарь, и, опасаясь даже прикоснуться к чему бы то ни было в зараженном доме, прокричал вопрос Раймона в крохотное окошечко.

На крыльцо вышел лекарь. Кутаясь в черный плащ с тулузским крестом, он пошел по грязи прямо к своему господину, не желая передавать ответ через лучника.

– Мессен, черная смерть – самое опасное заболевание, какое только известно людям, – сообщил он, благоухая чесноком, уксусом и каким-то дешевым пойлом, – я лишь ничтожный ваш слуга и адепт медицинской науки, являющейся несовершенной на сегодняшний день. В доме находится семья крестьян, дети которых заболели этой болезнью, поэтому я и пытаюсь оказать им помощь и...

– Я велел тебе не лечить крестьян, а сделать так, чтобы зараза не ползла дальше! – прокаркал Раймон. Холод и непрестанный дождь, похоже, доконали его.

– Но если не помочь этим людям, от них заразятся другие. – Лекарь пожал плечами. – Хорошо, что вы хотите, чтобы я сделал?

– Выпей воды из колодца! – встрял в разговор святой отец.

– Выпью, безусловно, выпью, ибо, согласно медицинской науке, мои помощники сделали все, или почти все, что мы знаем, для того чтобы обеззаразить колодец.

– Мы ждем! – Священник трясся от холода, его лицо посинело, а нос покраснел. Я отвернулся от него, так как больше всего на свете сейчас хотел все бросить и отправиться куда-нибудь в уютную гостиницу, где столы будут ломиться от вкусных яств и вино литься рекой. Где будет тепло и можно будет наконец-то обсушиться у огонька и забыть обо всем этом кошмаре, о дожде, холоде и черной смерти.

– Простите меня, мессен, – лекарь вежливо поклонился Раймону, – но боюсь, что я не могу прямо сейчас выполнить ваше приказание. Дело в том, что, насколько я это вижу, мои помощники пока только вычерпали больную воду из колодца, теперь же они должны очистить его от грязи и ила, промыть стенки приготовленным мной раствором. И, наконец, требуется, чтобы колодец вновь наполнился водой. Что я, с вашего позволения, должен пить, если всю воду мы вылили на землю?

– Сообщите мне о результате, – Раймон развернул коня, показывая жестом, что остальные должны следовать за ним.

Никто, даже униженный и оттого злой, как черт, священник, не стал спорить с решением наследника, так как не без основания предполагали, что возражения в справедливости слов лекаря могут повлечь за собой приказ остаться и проследить за дальнейшим развитием событий.

С наступлением сумерек мы уже сидели в гостинице, из которой выехали на рассвете. Доброе вино и вкусная еда немного привели нас в чувство. Когда же к утру следующего дня нас разбудил стук в дверь, я поднялся со своей постели, расположенной около дверей Раймона, и пропустил к еще не до конца проснувшемуся господину уставшего и весьма довольного собой доктора, в руках которого находилась круглая чаша.

Тут же по приказу Раймона вокруг его ложа столпились рыцари, священник и несколько наиболее уважаемых лучников.

В присутствии всего честного собрания доктор выпил половину чаши и отер губы.

– Какая наглая ложь! – вмешался отец Доминик. – Ведь мы же не видели, как этот человек набирал воду из колодца! Как мы можем утверждать, что нас не обманули?

– Колодец именно тот, а воду я излечил, – утомленно отмахнулся от него доктор, его глаза были воспаленными от недостатка сна, с волос капала вода. – А если не верите и считаете, что я взял воду из другого колодца, так, милости прошу– пейте!..

Крестясь и бормоча нечто нечленораздельное, отец Доминик выскочил из комнаты, хлопнув дверью.

– Итак, вы утверждаете, что мы победили черную смерть?! – с весельем в голосе осведомился Романе у лекаря.

– Да, мессен, во всяком случае, мы сделали все, что можно, вода чиста.

– Что ж, с этого момента я, виконт Тулузы Раймон, удостоверяю, что в присутствии господ Анри Горгульи, отца Доминика, командира Жиро из Ле-Крезо, а также троих оруженосцев и лучников, главный лекарь Тулузского графства, благородный сеньор де Бриансон, выпил воду из колодца, который до этого очистил при помощи новейших медицинских методик и чтения святых молитв. А значит, мы можем возвращаться домой, трубя о своем подвиге! – Он счастливо засмеялся. – В Тулузе вас, дорогой де Бриансон, ждет высокая награда!

Наваррские земли

После того как Раймон выслушал все полагающиеся по такому поводу поздравления и отпустил воинов, он велел мне сесть на край его ложа.

– Ну что, милый Анри, рад ли ты, что с этим мерзким делом покончено?

– Не то слово как рад, сеньор! И думаю, что чем скорее мы отсюда уедем, тем больше шансов действительно не заболеть черной смертью или еще какой-нибудь другой гадостью.

– Ты читаешь мои мысли! – Романе засмеялся.– Сразу же после завтрака трогаемся в путь! Но прежде чем наши ноги коснутся стремян, я хочу слышать, какой дорогой ты поведешь нас.

– В каком смысле? – не сразу нашелся я. – Конечно же, той, по которой мы шли сюда. Там мы уже знаем все гостиницы, горожане ждут новостей от истребителей черной смерти, наш путь будет легким и приятным. Женщины, вино, заслуженная слава, песни трубадуров вплоть до самой Тулузы...

– Так-то так, но на той дороге мы уже все видели и вряд ли заметим что-нибудь принципиально новое.

В то время как я хотел бы получить иные впечатления перед тем, как начнется настоящая зима и мы будем сидеть в замке точно какие-нибудь испуганные крестьяне.

– Крестьяне не сидят в замках. – Я задумался. – Другая дорога – почему бы и нет? Можно двигаться по богатым и изобильным краям вдоль гор до дороги, ведущей в Фуа, или пройти еще дальше, до реки Гаронна, а там по ней – до самой Тулузы. Это будет в высшей степени приятное путешествие – замки, гостиницы, богатые деревни – лучше не бывает!

– Все хожено, перехожено. – Раймон задумался. – Каждый год сразу же по окончании тулузского турнира мы спешим в Каркассон. Что же касается лесов Фуа, то я знаю их вдоль и поперек с самого детства. Зачем было выбираться из дома, если в результате ты можешь предложить все то же самое? Впрочем, я знаю, куда мы отправимся. Я хочу, чтобы ты провел нас вдоль гор, но только с другой стороны, по территории Наварры. Где подступы к вершинам охраняют свирепые, дикие горцы и где, быть может, найдутся достойные рыцари, которые пожелают преклонить нам навстречу турнирные копья или мы сможем узреть прелестных дам. Я не хочу упустить что-либо интересное в этом путешествии.

Напрасно я отговаривал Раймона ехать этой гиблой местностью, напрасно описывал зверства, творимые контролирующими козьи тропы басками. Наследник вбил себе в голову, что пройдет этим маршрутом, так что мне не оставалось ничего другого, как подчиниться ему.

Сказано – сделано. Теперь наш путь лежал через недобрые наваррские земли.

Прежде я никогда не бывал в этих местах. Да и зачем, когда рукой подать, буквально по другую сторону гор, раскинулись благословенные Фуа и Гасконь с их веселыми песнями, ароматными винами, востроокими красотками и пылкими, славившимися своими боевыми подвигами рыцарями.

Нет, Раймон захотел разнообразия, и теперь мы должны были пробираться по этому странному краю. Огромные валуны и осколки скал были разбросаны по бесплодной равнине, посреди которой возвышались серые, морщинистые горы, похожие на сдохших или притворившихся таковыми драконов, о которых рассказывается в старых легендах. Казалось, что мы ехали по полю боя древних великанов, которые, согласно легенде, кидались друг в дружку целыми скалами и выпивали на спор озера и моря.

Неудивительно, что эту землю никто не обрабатывал, а значит, и людям не было смысла селиться здесь. Во всяком случае, мы почти не встречали на своем пути крестьянских хижин.

Иногда из-за гор показывались башни какого-нибудь замка, и мы устремлялись туда, в надежде на веселый пир и воинские забавы, которые помогли бы нам добиться славы и почестей, но в последний момент оказывалось, что замок находится на другом кон це ущелья и между нами пропасть.

Квадратное знамя Тулузы с ярко очерченным на нем полумесяцем (знаком того, что под знаменем идет не сам граф, а его наследник) также не привлекало к нам странствующих рыцарей или хозяев замков, мимо которых мы проезжали.

Хотя о каких рыцарях можно говорить в холодном и дождливом ноябре? Что же касается хозяев замков, то те либо не замечали нас по причине большого расстояния, либо не успевали перебраться через ущелья и леса.

Без сомнения, в иное время года отряд, над которым сияли квадратное и целых три треугольных знамени достойнейших рыцарей Тулузы, привлек бы к себе десятки мечтающих сразиться с нами рыцарей, сквайров и оруженосцев.

По причине отсутствия в этих местах гостиниц, пару раз мы были вынуждены разбивать лагерь, расставляя походные шатры и готовя на кострах. За время этого перехода один раз прямо перед нами вдруг начали падать камни, и две испугавшиеся лошади, везущие припасы, вырвались и угодили в пропасть, куда полетел за ними пытающийся спасти продовольствие паж Раймона Себастьян.

Его бренные останки, наверное, до сих пор гниют на дне проклятой лощины без христианского погребения.

Однажды сквозь утренний туман перед нами снова появилось очертание далеких башен, на шпиле гордо реяло желто-черное знамя. Но даже самый глазастый из наших лучников не сумел разглядеть герба хозяев.

В полной уверенности, что горы снова сыграли с нами злую шутку и волшебный замок, манящий на расстоянии, будет все отдаляться и отдаляться, пока не заманит нас со всеми знаменами, вооружением и лошадьми на дно Богом забытого ущелья, мы продолжали свой путь. Сеньор де Бриансон предположил, что если замок и не окажется сном, то как пить дать будет заколдован до самых шпилей. То есть стоит только нам войти в него и сесть за праздничный пир, как он вдруг исчезнет подобно утренней дымке, оставив нас не солоно хлебавши. По словам лекаря, горы обычно славятся такими колдовскими замками, заезжать в которые в высшей степени небезопасно, а следовательно, и неразумно.

Но то, что приключилось в действительности, оказалось не менее чудным и удивительным. До сего дня я так и не могу разобраться, что же на самом деле произошло в 1175 году в землях Наварры.

Замок женщин

Первый раз мы увидели очертание замка, когда солнце должно было занять центральное положение на небе. Говорю, должно было, но в тот день оно так и не соизволило показаться из-за сплошной серой перины облаков.

А на закате мы услышали стук копыт, и вскоре из-за поворота дороги перед нами возникли три всадника. Рослая красавица лет двадцати, которую я поначалу из-за шлема и мужского платья принял за воина, и два охранника, оба в черных длинных одеждах с чалмами, нижние края которых закрывали лица до глаз.

На одежде и щитах этой странной троицы сияли изображения чаши, переполненной кровью. Над чашей красовался глаз. Никто из нашего отряда никогда не видел подобного герба, и это настораживало.

Мы остановились, на всякий случай держась за свои мечи. Тем временем таинственные незнакомцы приблизились к нам на расстояние полета стрелы.

Девица в воинском облачении приподнялась на стременах и, насколько это ей позволял звонкий, привыкший командовать голос, приветствовала нас, представившись сестрой хозяйки замка.

Нам не было нужды представляться, так как если донна и ее спутники не были слепы, они не могли не видеть квадратного и треугольных знамен, и если не были дураками и полными нехристями, то должны были прочесть начертанное на них.

Впрочем, побывавшие в Святой земле рыцари утверждали, что воины Саладина недурственно научились не только определять, где чей герб, но и могли описать раз увиденное на гербе изображение с предельной точностью.

Троица приблизилась и, остановившись на расстоянии копья, чинно поклонилась отряду. Бьюсь об заклад, они видели знак наследника Тулузы и гадали, кому из нас он принадлежит.

Мы же по причине боязни за жизнь наследника не спешили вносить в этот вопрос ясность.

Меж тем прекрасная воительница сняла с головы шлем, тряхнув золотом завитых в тонкие спиральки волос. Ее глаза были серыми с маленькими белыми звездочками в них. Возможно, эту воинственную даму и нельзя было назвать безусловной красавицей по причине высокого роста и мужественной осанки, но нам тогда, среди хмурых и неприветливых земель и сурового неба, она показалась самой прекрасной женщиной на свете.

– Мессен Раймон! – Она чарующе улыбнулась Романе, кокетливо поведя плечами, точно ей вдруг сделалось зябко или тесно в кожаных латах с металлическими вставками. – Благородный наш сеньор, и вы славные рыцари. Умоляю вас посетить наш замок, ибо мы ждем вас уже более ста лет, в страхе и надежде.

– Она сумасшедшая, – шепнул я Романе. – Сколько же ей лет, если она ждет вас столетие?

Возможно, прекрасная воительница услышала меня, потому что она вдруг сделала сосредоточенное лицо и, вздохнув, пустилась в объяснения.

– Знай же, мужественный наследник великой Тулузы, что замок, который высится на скале, есть замок дев, носящий имя LaRosedegloire– Роза славы. В замке этом исстари живут одни только женщины, и никогда прежде не бывало мужчин. Когда хозяйка замка считает нужным понести, она сама спускается в долину, где ждет ее божественный жених. Так было с начала времени: хозяйка замка всегда знала, что в нужный час духи земли, воды, огня и воздуха приведут к ней доблестного рыцаря, достойного во всех отношениях жениха, который сможет подарить ей желанное дитя.

Но однажды, ровно сто лет назад, в замке заночевала одна знатная дама. Жившие в то время в LaRosedegloireженщины не знали, что принимают у себя великую колдунью. Тем не менее прием, оказанный этой даме, был достоин королей. И любая на ее месте посчитала бы за честь находиться в столь славном месте и в обществе знатных дам и девиц, пришедших в замок служить его повелительнице и госпоже.

Знатная дама съела все, что было ей подано на стол, и потребовала еще. Женщины удивились, никогда прежде никакая другая дама не могла похвастаться аппетитом, позволившим ей съесть в один присест молодого подсвинка, нескольких уток, куропаток в тесте, отличную жареную свинину, яйца, запеченные по старинным шотландским рецептам, а также великое множество пирогов.

– Должно быть, наша гостья давно ничего не ела, – сказала хозяйка и велела накрыть стол еще раз.

Гостья снова накинулась на угощение, и вскоре на столе ничего не осталось.

– Я снова хочу есть! – заорала дама, сотрясая своим криком стены Розы славы.

И снова был накрыт стол. Но дама и в этот раз все съела.

Вскоре в замке не осталось никакой еды.

– Я испытала голод в вашем замке, госпожа, – с укоризной сказала ведьма, – поэтому твоя правнучка ощутит нужду в самом главном в своей жизни. Я не стану наказывать твою дочь и внучку, потому что ты мужественно пыталась услужить мне. Тем не менее слушай сейчас мое предсказание относительно твоей правнучки, несравненной мадонны Глории, которая родится в этом замке и будет сильной ведьмой. Она сумеет принести удачу тому, кого полюбит, женившийся на ней будет всегда богат и счастлив. Судьба будет благосклонна к нему, и он всегда в любое время будет окружен верными друзьями и развлечениями. Кроме того, он станет лучшим воином, о котором будут петься песни и слагаться сказки. Но прекрасная Глория будет ждать его, лежа в гробу! Ха-ха, когда твоей правнучке исполнится шестнадцать, она вдруг упадет в обморок, и затем только истинный жених сумеет вернуть ее к жизни.

– Как же мы узнаем жениха леди Глории? – заливаясь слезами, спросила колдунью хозяйка замка.

– Он появится на третий день после того, как Глория умрет, – выдохнула гостья. – Он поцелует ее, и этот поцелуй вернет ее к жизни. Но берегитесь, если другой мужчина, а не божественный жених, дотронется до тела Глории. Если на третий день после ее смерти к замку подъедут несколько рыцарей и вы не сумеете распознать, на кого из них указывает перст судьбы, – она превратится в прах, и твой род погибнет!

Моя сводная сестра Глория, хозяйка замка LaRosedegloire, знала о страшном проклятии, она и ее мать искали средство избегнуть столь страшной участи. И, насколько мне это известно, они сумели немного приоткрыть вуаль тайны. Правда, это приключилось как раз в день шестнадцатилетия сестры.

В тот день она стояла у окна и смотрела на эту самую дорогу, я находилась в комнате подле нее. Вдруг Лора вскрикнула, и, показывая на дорогу, произнесла:

– Mon Dieu[1]! Он идет, мой Раймон – мой благословенный жених! И тут же упала в обморок и скончалась.

Сегодня ровно три дня, как моя сестра легла в гроб. Я увидала ваш отряд из того самого окна, в которое смотрела в последний раз Лора. Я еще не могла разглядеть знамен, но тотчас взяла двоих наших воинов, для того чтобы они сопровождали меня в пути, и понеслась навстречу к вам.

Богом заклинаю вас, мессен Раймон, во имя предвечной тайны, бога Амура и вечной любви, к которой мы все стремимся, пойдемте со мной в замок. Там в главном зале в своем гробу лежит убранная точно невеста госпожа этого замка Глория. Прошу вас, сеньор, вы и никто другой можете оживить мою любимую сестру!

– В жизни не слышал большей ерунды, – заворчал отец Доминик, – замок женщин, а эти с закрытыми лицами, что, тоже женщины?

– Да, они тоже женщины.

Воительница подняла руку, и по ее сигналу страж-ницы открыли лица.

– Зачем нам дохлая девица? – Я придвинулся вплотную к Романе, чтобы всадницы не расслышали, о чем я говорю. – Приедем в Тулузу, будут вам, сколько хотите, живые и горячие.

Но Романе зачарованно смотрел на замок.

– А вдруг это действительно правда, и там нас ждет несчастная, которой мы можем помочь?

– Есть возможность совершить великий подвиг! – Рыцарь Жиро из Ле-Крезо облизал обветренные губы, не сводя плотоядного взора с воительницы.

– А вы уверены, что ваша сестра умерла не от черной смерти? – недоверчиво сощурился Романе.

– Лицо моей Лоры свежо, точно роза, а на щеках все еще заметен слабый румянец, ее тело чисто, словно слоновая кость, а волосы чернее ночи...

– Решено – мы едем в замок! – Раймон поклонился воительнице. И, повернувшись ко мне, шепнул: – Конечно, если я не тот Раймон, которого ждала прекрасная Глория, то нас ждет довольно забавное зрелище. Ты, например, видел когда-нибудь, как люди ни с того ни с сего обращались в прах?

О том, как мессен Раймон совершил беспримерный подвиг, воскресив прекрасную Глорию

К ночи мы добрались до славного LaRosedegloire. Огромный подвесной мост застонал, словно раненый дракон, опускаясь к нашим ногам, и поднялся, едва только последняя из лошадей и ее всадник оказались за воротами. Перед нами был просторный двор, в котором кипела привычная и одновременно с тем непривычная жизнь. Стражницы в роскошных кожаных одеждах с оружием у тонких талий чистили оружие, закрывали засовы на воротах, бросали игральные кости. Дородная донна и ее юные помощницы приняли у нас коней и тут же девочки-придворные проводили нас в замок.

Обойдя загон для животных, где плохо одетые крестьянки запирали на ночь сараи и выносили помои, мы свернули к замку, из кухни которого доносились соблазнительные запахи. Кланяясь и лучезарно улыбаясь нам, служанки несли напитки и блюда в трапезный зал, где в нашу честь должен был состояться пир.

В замке нас несказанно удивило обилие пушистых ковров, которые лежали по всем коридорам, неся приятное тепло. Внутри стены залов были разубраны охотничьими трофеями, великолепными золотыми вышивками и гобеленами. Кругом царили ухоженность и красота.

– Нельзя ли как-нибудь отговориться и сначала поесть, как это и приличествует благородным рыцарям, а уж потом идти в склеп? – спросил я у Романе.

– Откуда я знаю, – огрызнулся он.

Нас действительно сначала усадили за стол, где мы несколько часов веселились, слушая сладкое пение дев и любуясь их диковинными танцами. В полночь прекрасная воительница попросила Раймона следовать за ней. По моей команде мы все до последнего лучника поднялись со своих мест и пошли за господином, чтобы иметь возможность прикрыть его своей грудью.

В прокопченном, убранном цветами и сухими травами зале горело столько свечей, что казалось, ночь в этой части замка превратилась в ясный день. Посреди зала стоял высокий стол, на котором находился открытый гроб. Рядом с гробом сидела пожилая, но еще красивая женщина и горько плакала.

Раймон перекрестился первым, мы последовали его примеру.

– О, благородный рыцарь! Не ты ли обещанный небом жених моей дочери?! – простерла руки навстречу Раймону несчастная женщина. – Подойди же, дотронься до нее, запечатлей поцелуй на ее челе, и, если ты истинный жених, по предсказанию, она воскреснет.

– Что делать? – Глаза Раймона метались, как у загнанного в ловушку лисенка. – Какой я жених, если у меня жена и двое детей?

– Раньше думать было надо, – прошипел я сквозь зубы, и тут же мой взгляд упал на молодого рыцаря Раймона де Тревиля. – Мессен, я, кажется, нашел выход из этого положения. Сеньор Тревиль, сводный брат герцога Шампанского, тоже носит имя Раймон, к тому же он не женат и...

Раймон дал знак рыцарям приблизиться к гробу вместе с ним. Не отрываясь, он смотрел на белое прекрасное лицо покойницы в обрамлении черных волос. Лоб леди Глории венчал венок из каменных прозрачных цветов, на лебединой шее красовалось массивное ожерелье.

– Попытайтесь, во всяком случае, благородный сеньор! – повалилась перед ним на колени несчастная мать. – Моей дочери только что исполнилось шестнадцать. Вы не можете уйти, не попытавшись спасти ее.

– Боюсь, что я не лекарь, – Раймон топтался на месте, не отрывая пылающего взора от лица прекрасной Глории. – Быть может, будет больше пользы, если ее сперва осмотрит доктор или священник.

– Ни доктор, ни священник не помогут! Благородный сеньор! Разве Розамунда не сказала вам, что до дочери моей может дотронуться лишь посланный Богом жених, руки врача или священника немедленно превратят ее в прах, и мой род навсегда угаснет!

– Делать нечего. – Раймон набрал в легкие побольше воздуха. Мы все застыли, боясь пропустить что-то и одновременно с тем понимая, что если девушка вдруг обратится в прах, нам всем придется как-то выбираться из этого замка, в котором полным-полно воинов, в данном случае не имеет значения, что они женщины, и ворота на запоре.

Я увидел, как Романе склонился перед покойницей и дотронулся до ее холодных рук. В этот момент ветер со скрежетом открыл окно, затушив половину свечей. Раймон вскрикнул и от страха грохнулся рядом с гробом, из которого поднималась прекрасная покойница.

Двое наших рыцарей кое-как подняли с пола лишившегося вдруг дара речи Романе, так что он смог, наконец, предстать перед ожившей по древнему предсказанию красавицей.

Прежде чем Раймон сумел снова говорить, доктору пришлось влить в него пару кружек доброго вина с травами. Тем временем, нежно обняв прекрасную Глорию за талию, я вынес ее из гроба и передал сбежавшимся поглазеть на чудо девушкам, которые тут же начали целовать и растирать свою госпожу ароматными маслами, распевая свадебные песни.

Наконец разубранную в меховой плащ Глорию ввели в зал, где во главе стола сидел все еще не сумевший опомниться Раймон, и усадили ее рядом с ним.

Мы провели в замке несколько дней, наслаждаясь жизнью и любовью.

Когда же пришло время прощаться, Раймон сообщил Глории, что, к сожалению для себя, он женат и посему не может забрать ее в родную Тулузу.

– Ты не женат, – рассмеялась Глория. – А вот я теперь ношу твоего ребенка. Значит, я и должна быть с тобой как твоя супруга.

Напрасно он уговаривал прекрасную донну, призывая в свидетели доктора, священника и всех трех наших рыцарей. Она твердила свое.

Удивляюсь, что нас так легко отпустили, хотя, если верить прекрасной Розамунде, в LaRosedegloireиздревле жили своими законами, и законы эти не терпели присутствия или, во всяком случае, долгого нахождения в замке мужчин.

Прощаясь с несравненной мадонной Глорией, Раймон заливался слезами, обещая сохранить в сердце ее милый образ. За ночь до этого он приказал мне развестись с Марией и взять в жены прекрасную хозяйку замка.

Хорошо зная Романе, могу предположить, что столь смелый план был задуман с той целью, чтобы Глория всегда была в буквальном смысле слова у него под боком.

Поблагодарив сеньора за оказанную мне честь и видя, что он все еще в плену черных глаз донны, я решил сыграть на его чувствах, соврав, что и сам влюблен в Глорию, и если только Раймон пожелает уступить мне ее, я сделаюсь самым усердным в плане выполнения супружеского долга мркем. Вероятно, Раймон представил себе, как стоны из нашей комнаты будут доноситься до его с Эрмезиндой покоев, и сразу же расхотел отдавать мне свою возлюбленную, чему я был рад.

На самом деле мне не нравилась Глория; не думаю, что она когда-либо умирала и воскресала. Скорее всего, мой господин пал жертвой ловкой и расчетливой особы, которая вызнала, что мы изгоняли черную смерть в Перпиньяне и затем повернули в сторону Наварры, и решила воспользоваться такой редкой возможностью – заполучить олуха-наследника самого богатого графа.

Мы же – лекарь, священник, два рыцаря и я, горе-телохранитель – внимали чуду, развесив уши и совершенно позабыв о здравом смысле.

Забавно, что после этого «подвига» моего господина родилась легенда о красавице, проспавшей сто лет и проснувшейся от поцелуя рыцаря. Песни с этим сюжетом были отнесены к традиционно свадебным. Их распевали практически все известные мне трубадуры, но при этом имена Раймона и Глории упоминались лишь в балладах тулузских певцов. В остальных случаях либо трубадуры подставляли имена новобрачных, на свадьбе которых они гуляли, либо оставляли персонажей безымянными.

Когда мы, наконец, вернулись в Тулузу, нас встретили траурные знамена. Оказывается, в наше отсутствие супруга Романе, двадцатилетняя донна Эрмезин-да, умерла от неизвестной хвори.

Едва похоронив жену, Раймон велел снаряжать отряд в замок LaRosedegloireза прекрасной Глорией, которая ждала его ребенка и должна была стать его законной супругой. Но ни этот отряд, ни тот, что был отправлен после неудачи, постигшей первый, так и не отыскали заколдованного замка, который исчез столь же неожиданно, как и появился.

Да убережет Господь наши души, да смилуется над нами святой Христофор, помогающий в поисках кладов. Долгие месяцы после возвращения в Тулузу Раймон безутешно катался по полу или гнал своего коня в поле, пытаясь расшибиться до смерти.

– Я нашел свой клад и потерял его! Как несправедлива жизнь, Анри! Почему все, во что я влюбляюсь, исчезает, подобно протекающему сквозь пальцы песку? Почему я не могу быть счастлив?!

О том, как Раймон женился во второй раз

Похоронив прекрасную Эрмезинду, подарившую моему молодому господину двух сыновей и крошечную, малость недоношенную дочку Цецилию, Романе недолго оставался вдовцом. Да, ему не удалось вновь встретиться с дамой Глорией, к которой он испытывал нежные чувства, но уже спустя месяц после похорон виконтессы Раймон старший сообщил сыну о намерении сразу же по окончании траура женить его вторично.

Девушка, которую хозяин Тулузы посчитал достойной выйти замуж за его старшего сына, звалась Беатрис из Безье. Она была сестрой Роже-Тайлефера Второго из рода Транкавель, предназначавшегося в мужья сестре Романе Аделаиде. Правда, хозяин Каркассона, Безье и Альби медлил с помолвкой и не стремился лично познакомиться с дочерью Тулузского. Он посылал ей лишь подарки да сладкогласных трубадуров, поющих о его бесконечной к ней любви.

Раймон Пятый не торопил Роже, в конце концов, было бы странно, если бы Роже и Аделаида не встретились на свадьбе Романе и Беатрис. А если встреча неминуема, то зачем же торопить неповоротливую судьбу?

Решись Транкавель на этот брак – получился бы двойной союз, еще крепче связавший бы между собой Тулузу и Каркассон.

Все предварительные переговоры насчет свадьбы и приданого Беатрис прошли под траурными знаменами. Больше опечаленный вынужденным бездействием, нежели кончиной супруги, Романе принимал у себя послов, постоянно ловя себя на мысли, что с каким бы умением и мастерством министры Каркассона ни обходили печальную тему, все разговоры, так или иначе, крутились вокруг покрытого траурным знаменем и цветами гроба.

Не желая предаваться унынию и, как обычно, ища малейшего предлога для того, чтобы убраться куда подальше из Тулузы, он не преминул воспользоваться приглашением Роже-Тайлефера познакомиться с Беатрис, дамой из Безье, для чего выехал в Каркассон.

Маленькая и пухленькая, словно только что испеченная пышка, леди Беатрис ничем не походила на даму сердца моего господина, черноволосую колдунью Глорию. Но та, похоже, была потеряна навсегда.

На самом деле я до сих пор считаю, что чудесный замок LaRosedegloireвместе с его несравненной хозяйкой никуда не исчезал, а преспокойно стоял на своем месте, ожидая вестей от суженого. Просто кому-то, а скорее всего, отцу Романе Раймону Пятому было не выгодно принимать в семью эту подозрительную особу. Кроме того, можно предположить, что еще не успели остыть ноги невестки, а хозяин Тулузы уже заслал сватов в Каркассон.

Воистину, если бы Раймону Тулузскому было угодно, чтобы замок LaRosedegloireбыл найден, отчего ему было не включить в отправляемые в Наварру отряды хотя бы по одному из тех, кто был в таинственном LaRosedegloireвместе с Романе и мог бы показать дорогу? Лично я не отказался бы отправиться с посольством к прекрасной Глории и ее воинственной сестре Розамунде, о которой я скучал не меньше, чем мой господин о своей черноволосой колдунье.

Но так или иначе, а ровно через год после смерти Эрмезинды Раймон женился на Беатрис, даме из Безье, а Аделаида познакомилась, наконец, с Роже-Тайлефером из рода Транкавелей и стала его невестой.

Венчание и помолвка прошли в Тулузе. Аделаида смотрела полными восторга глазами на своего прекрасного рыцаря, приехавшего во всем воинском облачении, поверх которого во время помолвки он лишь надел кроваво-красный плащ и украсил себя тяжелой золотой цепью с драгоценными камнями и медальоном с находившимся там зубом святой Клары. Массивные перстни унизывали его пальцы в кожаных перчатках, удобных как для езды, так и для соколиной охоты. Сияли дворянские шпоры. Огромный меч в здоровенных ножнах, которые иные рыцари из-за тяжести и неудобства носят на спине, оттягивал массивный пояс. В свете факелов сверкали металлические пластины и золотые украшения. Шлем с крестом, нижняя планка которого закрывала переносицу, был украшен сверху изящной перчаткой невесты, которая колыхалась, точно живая, когда рыцарь двигался.

Рядом с ним хрупкая фигурка Аделаиды казалась еще меньше и нежнее. Ее от природы мягкий голос и изящные манеры рядом с воинственным женихом приобрели теперь особую значимость и прелесть.

Выйдя из церкви, Роже опустился на одно колено перед Аделаидой, и та благословила его на подвиг по всем рыцарским правилам, соблюдая сложную старинную форму. При этом она была столь нежна, изящна и одновременно с тем естественна, что невольно вызвала слезы восторга у всех присутствующих. После чего ее благородный рыцарь вскочил на коня, поднял турнирное копье и сразил на турнире одного за другим с десяток сильнейших рыцарей Тулузы, получив главный приз и право увенчать голову своей дамы короной турнира и провозгласить ее королевой красоты и любви.

Роже сгреб полученные от судей призы и, небрежно бросив их на руки своих оруженосцев, подал руку Аделаиде. Вместе они, словно завороженные, вступили в зал, где был устроен великолепный пир.

Во главе стола сидел старый граф, по правую руку от него находились Беатрис и Романе, по левую стояло пустое кресло – графиня Констанция, как всегда, опаздывала, дальше располагались Аделаида и Роже. Булдуин, младший брат Романе, устроился в окружении своих друзей, с которыми они вспоминали прошедший турнир, поздравляя друг друга и поднимая кубки за каждый удачный удар, который только удавалось припомнить. Я сидел рядом с Романе не потому, что был телохранителем и должен был оберегать его, а по праву своего происхождения, которое Раймон Тулузский не собирался забывать, несмотря даже на то, что сам я не носил гербов Лордатов и никогда и ни перед кем не признавался, кто я есть на самом деле. Рядом со мной была моя Мария, которую я был обязан взять с собой на пир.

Король Арагона о чем-то болтал с инфантом Фуа, который несколько лет назад мечтал повесить меня на самой высокой своей башне. Должно быть, разговор шел о трубадурском искусстве, потому что хозяин Фуа вдруг сделал знак своему оруженосцу, и тот принес ему трехструнную гитару.

Тут же по залу разнеслись веселые голоса и приветствия.

– Раймон Друт! Влюбленный Раймон будет петь! Тишина, дайте послушать вечно влюбленного, вечно страдающего рыцаря!

Мне нравился голос принца-трубадура, хотя если его песни и можно было назвать лучшими песнями людей, он не шел ни в какое сравнение с голосом нового трубадура графства, юного Пейре Видаля. Гений Видаля заставлял вспомнить о вечных ангелах, которые иногда спускаются на землю, с тем чтобы показать людям, что со смертью еще ничего не заканчивается и впереди тебя ждут небеса, ангельские крылья и твой настоящий дом, дом, в котором тебя по-настоящему любят и ждут.

Все было как всегда, пели трубадуры, рыцари хвастались своими бравыми подвигами, ученые мужи трактовали Священное Писание, тулузские дворяне планировали завтрашнюю охоту и делились с каркассонскими рыцарями опытом, наставляя их, как, куда и с каким оружием следует поехать.

В какой-то момент я чуть было не отключился, нырнув в собственные мысли, как это со мной часто бывает. Тогда я скорее даже не увидел, а ощутил незаметное движение воздуха и, резко поднявшись, попытался отбить летящий предмет, который по началу принял за нож.

Обглоданная кость стукнулась о мою руку и упала посреди стола.

Я посмотрел на совершившего этот неподобающий поступок. Качаясь и улыбаясь во весь свой беззубый рот, навстречу мне поднялся одетый в красное сюрко и золотистое блио рыцарь Вильгельм из Пуатье.

– Такая красивая донна Аделаида, такая изящная и образованная, из такой семьи – и вынуждена сочетаться браком с человеком без чести! – Он рыгнул, и тут же Каркассонский сюзерен вскочил со своего места и, обнажив меч, прыгнул на стол, встав на него сразу же двумя ногами и распрямившись во весь рост. Его глаза метали молнии, а на обнаженном клинке плясали отблески пламени освещающих трапезный зал факелов.

– Что ты сказал, пес? Кто не имеет чести?! – заорал он, раскидывая блюда с едой и не отрывая глаз от обидчика.

– А как я должен величать человека, продавшего кровь своего отца?! – заорал в свою очередь дворянин, обнажив свой меч и делая попытки взобраться на свое кресло. Тем временем Роже подскочил к нему и, не дав противнику выбраться из-за стола, замахнулся мечом.

На турнире я уже имел возможность наблюдать, как орудует этой штукой потомок Транкавелей, и не стал останавливать его. Бесполезно.

– Помнишь горожан Безь... – раздался свист разрезаемого воздуха, и голова тулузского дворянина шмякнулась на стол. – Безье... – прошептали мертвые губы.

– Прошу прощения, благородный мой тесть, – Роже-Тайлефер спрыгнул со стола и, не замечая наставленных на него мечей, подошел к Раймону Пятому. За его спиной слуги выволакивали из зала еще дрыгающееся в последних конвульсиях тело. – Простите мой поступок, но дело в том, что ваш гость жестоко оскорбил меня, и стерпи я подобное после всех тех почестей, которыми вы осыпали меня на турнире, это могло бы бросить тень и на мою прекрасную даму, которой я поклялся в верности и непорочности нашей любви. – Он поклонился, не вытирая меча и ожидая, как будет развиваться ситуация. Приехавшие с ним рыцари сбились в кучу около своего сеньора.

Когда Раймон извинился перед своим будущим зятем за пьяную выходку покойника, Роже Второй сел за стол, вручив свой меч оруженосцу, который тут же принялся отчищать его от крови.

Тем не менее праздник был омрачен, и не оставалось ничего другого, как напиться.

Все вздохнули с облегчением, когда в назначенный час Романе и супруга встали со своих мест и проследовали в приготовленную для них спальню. Немногим позже Аделаида простилась со своим женихом и ушла в сопровождении придворных дам.

В тот день я оставил Марию в замке. Тем не менее какое-то внутреннее чувство подсказало мне, что история с оскорблением за праздничным пиром и таинственными горожанами Безье получит свое развитие в самое ближайшее время. Так и вышло.

Утро в часовне тулузского замка

Едва первый луч рассвета озарил горизонт, в дверь постучали. На пороге стоял паж Романе Антуан, который попросил меня срочно прийти в замковую часовню, где дожидается меня мой молодой господин.

Я быстро оделся, опоясался мечом и через несколько минут был там. Напротив окна, так, что я видал лишь силуэты, сидели трое. Один из них, судя по росту и телосложению, был Романе. Я поклонился ему и только тут признал в сидящем рядом с ним здоровяке властелина Каркассона и Безье. В этот момент паж принес свечи, и я машинально взглянул на третьего собеседника, им оказался король Арагона Петр. На редкость венценосная получилась троица. Роже-Тайлефер Транкавель, казалось, не мог сидеть спокойно на одном мете. В отличие от Романе, он опять был во всем вооружении, так что создавалось впечатление, будто он не переодевался с самого своего выезда из Каркассона. Романе был одет по-домашнему, в мягких, обрезанных у самой щиколотки и разношенных до такой степени сапогах, что их можно было надеть без помощи рук. Теплое вязанное блио было подбито мехом. Его начавшее полнеть лицо в слабом рассветном пламени казалось образцом спокойствия и безмятежности, темные кудри были завиты и благообразно уложены.

Петр Арагонский был в красном, с гранатовым ожерельем на груди и изящным женским шарфом на плече, которым он, по всей видимости, очень гордился. Мне уже случалось видеть этого рыцаря прежде. Петр Арагонский был высок и худ. Он не писал стихов, не любил менять лошадей и оружия, был весьма сведущ в соколиной и псовой охоте. Но самое главное – был редкостным интриганом и весьма мстительным и желчным человеком, так что с ним невольно приходилось держать ухо востро.

Во всяком случае, если бы я хоть раз наступил ему на ногу или каким-то иным способом вызвал его немилость, мне не следовало уже расслабляться в его присутствии.

Тем не менее я знал, что из этих троих рыцарей бояться стоит именно моего такого спокойного и тихого с виду хозяина.

Потому как, если Роже-Тайлефер Транкавель был резок, силен и скор на расправу, а Петр Арагонский мог незаметно стравить между собой противников, чтобы, когда те как следует вцепятся друг в дружку, присвоить себе их добычу и взять в плен их самих, Раймон мог сначала погладить по головке, а потом сунуть эту самую головку в петлю. Иными словами – мой сеньор был славен тем, что он был непредсказуем.

– Я бы хотел, чтобы вы, достойный брат... Надеюсь, что теперь, после того как я женился на вашей достойной сестре, а вы попросили руки моей, я могу называть вас так?.. – Раймон улыбнулся.

– Разумеется. – Не желая сдерживать своего гнева, Роже метался по часовенке, подобно запертому в клетке тигру.

– Так вот, любезный брат, я уже говорил вам, что все военные операции, в которых я так или иначе участвую, я привык обсуждать с моим другом Анри Горгульей, который более опытен в этих делах, чем легион боевых чертей. Поэтому не сочтите за труд, и перескажите ему свою историю, дабы он смог помочь нам мудрым советом.

Я насторожился: обычно с меня не спрашивали мудрых советов. С самого детства Романе привык к словам: «Я хочу», а дальше уже я начинал соображать, как сделать так, чтобы это «хочу» исполнилось.

– Не понимаю, для чего я должен пересказывать историю, каждое слово которой, подобно каплям расплавленного свинца, прожигает мое сердце? – Роже сел напротив меня, какое-то время мы, не отрываясь, смотрели друг на друга. Затем он продолжил: – Возможно, мой брат прав, и я должен сперва вывернуть перед вами душу, чтобы вы решили, будете ли участвовать в задуманном нами деле и согласитесь ли жертвовать своей жизнью ради восстановления справедливости, поруганной чести и всего святого, что только есть в мире.

– Благородный сеньор, если вы не желаете посвящать меня в курс дела, уже по тому, что вы сказали о справедливости и чести, я готов не только участвовать в нем, но и отдать свою жизнь до последней капли крови, ради того чтобы справедливость и честь восторжествовали. – Я выдержал королевскую паузу, наблюдая за тем, как меняются лица присутствующих. – Тем не менее, если бы вы посвятили меня в некоторые подробности предстоящего дела, уверен, это помогло бы мне стать наиболее полезным для вас. – Я вежливо склонил голову перед Роже-Тайлефером.

Каркассонский сеньор порывисто пожал мою руку. Он снова был в тяжелых перчатках.

– Все произошло в тот печальный год, когда мой отец, прославленный и знаменитый виконт Раймон Транкавель, вместе с юным Арагонским королем, королями Англии и Франции выступили против отца Романе, Раймона Пятого, да ниспошлет Господь ему долгие годы жизни. Тулузскому графу тогда исполнилось всего лишь десять лет, но он уже тогда был доблестным рыцарем и великолепным военным стратегом.

– О, не стоит преувеличивать доблести моего отца и преуменьшать, таким образом, славу и победы вашего благородного родителя, – вмешался Романе, которому польстило то, что его отца назвали великолепным военным стратегом.

На самом деле каждый в Тулузе, да и вообще в Лангедоке, знал эту историю. Когда пропели трубы второго крестового похода, отец Раймона Пятого граф Альфонс Непорочный спешно отбыл в Святую землю, прихватив с собой свою любимую дочь Индию и свалив на плечи старшего сына, которому тогда едва исполнилось девять лет, все свое огромное графство.

Неудивительно, что Каркассонский виконт, вкупе со своим родным племянником, королем Арагона, и при участии злейшего врага Тулузы, из-за которого и в моей жизни все пошло шиворот-навыворот, короля Генриха Второго Английского и короля Франции, вознамерились отхватить себе по куску от тулузского пирога.

Это не мог допустить юный Раймон. Посему он заключил союз с королем Франции против остальных своих врагов, женившись на его сестре Констанции, овдовевшей графине Булони, которая уже тогда была вдвое старше юного графа. Сочетавшись браком и принеся вассальную клятву Франции, Раймон спас свое графство.

Французская армия разрозненными отрядами начала нападать на земли, принадлежащие королю Англии, а именно на Анжу и часть Перигора, так что тому пришлось отзывать войска с тулузской земли и прикрывать собственные тылы.

– Позвольте же мне начать эту скорбную повесть, – улыбнулся Роже. – Если бы наши земли находились не вплотную друг к другу, у нас было бы меньше поводов для ссор и взаимных притязаний. В той ситуации победили вы, и я должен признать, что сделали вы это с честью и благородством. Так что я вовсе не собираюсь унижать чём-то достоинства славного Каркассона. Тем не менее я продолжаю.

Во время похода против Тулузы армия Каркассона состояла не только из рыцарей, лучников и копейщиков, находящихся на содержании у виконта, моего отца. Немало воинов поставили и сами Каркассон и Безье, которые формировали свои отряды и самостоятельно, содержа воинов за счет собственной казны, оплачивая лошадей, вооружение и даже добиваясь некого единообразия в одежде, что могут себе позволить далеко не все известные мне рыцари.

Именитые горожане Каркассона и Безье живут в настоящих дворцах и занимаются, по уговору с моими предками, самоуправлением – так что Каркассонский сюзерен волен получать богатую дань, требовать воинов и все, что причитается ему по закону, но не больше этого.

Совет горожан может в случае надобности одолжить денег своему сеньору. Но ни под каким предлогом ни один из рыцарей этих городов не может забрать себе понравившуюся девчонку или безнаказанно попользоваться чьим-то винным погребом – не заплатив.

Я говорю это для того, чтобы вы поняли нравы, царящие в моих городах.

– Ничего удивительного. Мы в Тулузе стараемся придерживаться сходных правил и ни сколько не жалеем об этом. Мы живем в просвещенное время и управляем не дикарями, а благородными рыцарями, те, в свою очередь, – своими землями и живущими на них крестьянами. Следовательно, и методы управления должны быть возвышенными и соответствовать законам Любви, Благородства и Чести.

– Да, точно подмечено. Все то же самое я могу сказать и об Арагоне! – вступил в разговор долговязый король.

Как горожане Безье расправились со своим сеньором

Я вовремя сдержался, чтобы не порассказать этим привыкшим не вылезать из-за своих крепостных стен господам о том, как иные рыцари обходятся с крестьянами, но вовремя сдержался.

– Однажды во время злополучного похода против Тулузы, один из горожан Безье подрался с рыцарем. Честное слово – я не помню, как звали ни того, ни другого, и если бы знал, какие события повлечет за собой это рядовое мордобитие, с охотой удавил бы обоих. Ведь именно эта ссора и положила начало моего несчастья и позора.

Рассерженные таким неуважением к дворянскому званию, гербу и рыцарским шпорам бароны потребовали от моего отца, чтобы тот выдал им горожанина, дабы они могли наказать его так, как тот заслуживал.

Мой отец отдал им проклятого драчуна, даже особо не задумываясь о том, что это может повлечь за собой.

Понятия не имею, что именно сделали с этим бедолагой. Одно можно сказать определенно: он остался жив. Помню, отец говорил, что горожанина подвергли какому-то позорному наказанию, но, по младости лет, я не понял, что же произошло на самом деле.

Когда война закончилась, жители города Безье потребовали у своего виконта удовлетворения за оскорбление горожанина. На что мой отец, любящий решать все миром, ответил, что желал бы устроить третейский суд баронов и нотаблей.

С собой на суд он взял епископа Безье, своего старшего сына, моего брата, который горел желанием увидеть третейский суд, а также своих приближенных баронов – это была пышная свита. В назначенный день, а именно пятнадцатого октября 1167 года, торжественная процессия подошла к церкви Святой Марии Магдалины в городе Безье, где их уж ждали горожане.

Виконт и его люди спешились и, оставив коней, вошли в церковь. То же сделали и горожане.

Все молчали, когда в гробовой тишине к моему отцу подошел тот самый горожанин, которому были нанесены оскорбления.

– Мессен виконт, я тот самый несчастный, которого вы, мой сеньор, выдали на поругание, вместо того чтобы защитить, как это и подобает рыцарю. С тех пор я коплю в себе обиду и не могу подавить нанесенного мне оскорбления. Весь славный город Безье ждет от вас, что вы дадите ему удовлетворение за мой позор.

– Что ж, я пришел сюда, чтобы ответить за свои действия перед третейским судом. И я готов предать себя решению суда баронов и нотаблей, – громко и четко ответил мой отец, уже догадываясь, что происходит нечто из ряда вон.

– В чью пользу, по-вашему, решит суд? – рассмеялся в лицо моему отцу горожанин. – Мой позор может смыть только ваша кровь! – С этими словами он выхватил из-под накидки длинный нож и воткнул его в сердце моего отца.

Это послужило сигналом для начала избиения прибывших с отцом баронов. Погиб и мой старший брат. Их кровь пала на алтарь, точно кровь жертвенных агнцев.

Я жил с мыслью о мести за смерть моего отца и брата. Целыми днями я тренировал руку, упражняясь с мечом, отдыхая от тяжелого меча во время уроков верховой езды, и затем снова упражняя руки, растягивая лук. Я привык всегда и везде приходить в полном вооружении, так что, когда мне приходится снимать с себя кожаную одежду с металлическими пластинами, чувствую себя как краб, которого извлекли из панциря.

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я обратился к королю Арагонскому с просьбой помочь мне покончить с Безье. Сам я, насколько это возможно, тайно снарядил своих баронов, так же как и я, желающих справедливого возмездия. С Арагонским пришли каталонские идальго, очень смелые, доблестные воины и благородные рыцари. Хотел бы я иметь таких подданных!

Мы окружили проклятый город и снесли его ворота после двухнедельной осады. Тем не менее, это был мой город, и я не собирался отдавать его на разграбление каталонцам. Проезжая мимо сваленных грудами мертвецов, я почувствовал в себе вдруг проснувшуюся жалость к этому городу и этим прекрасным стенам.

Я услышал в себе голос, предупреждающий не уничтожать этих людей и этого места, и, заплакав чистыми слезами юности, простил их, обрушив свой гнев лишь на церковь, алтарь которой некогда обагрился кровью моих родственников.

Славным каталонцам я дал всего полчаса на разграбление города, понимая, что таким образом они много не унесут, и запретил им при этом убивать и насиловать.

Но вот вчера на пиру, устроенным нашим хозяином в честь свадьбы его старшего сына и помолвки несравненной дочери, мне бросили в лицо страшное оскорбление. Тот барон крикнул: «Вы продали кровь своего отца»! Сеньор Горгулья, я не могу перенести подобного оскорбления! Память об отце, годы ожидания мести с новой силой вспыхнули в моей памяти.

Я не могу уже снова наслаждаться жизнью, не могу жить, любить, иметь собственных детей, пока не рассчитаюсь в полной мере с Безье!

Много раз моя мать говорила мне, что глупо стирать с лица земли собственный город. Глупо убивать людей, которые пополняют мою же казну и содержат воинов. Но я не могу! Не могу больше терпеть это!!!

– Я понимаю вас, достойный брат! – Романе обнял Роже, который вдруг размяк и зарыдал, уткнувшись в плечо моего молодого господина.

– Я предложил Роже помощь, разумеется, тайную помощь, потому что мой отец не одобрил бы подобный план. Но я надеюсь, что ты, Анри, понимаешь, чего мы хотим от тебя. Какой помощи и совета ждем?

Я задумался. Рассказанная повелителем Каркассона история была мне известна, мало того, я был уверен в том, что его отец заслужил свою гибель. Дело в том, что с давних пор между графами Тулузы и их подданными, равно как между виконтами Каркассона и их подданными, существовал неписаный договор – никогда ни при каких обстоятельствах не выдавать друг друга. Все вопросы решались за прочными крепостными стенами и не выносились для всеобщего обозрения. Иными словами, факт, что сеньор выдал горожанина, которого должен был защищать, дало честный повод расправиться с ним как с клятвопреступником.

– На Безье следует напасть ночью, без объявления о своих намерениях, как это сделали они. – Я старался взвешивать каждое свое слово, так как не знал еще в достаточной степени характера Каркассонского сеньора, и опасался, что подобный неблагородный способ может возмутить его как рыцаря. Тем не менее Роже молчал, и я счел это хорошим знаком. – Насколько я помню, Безье – хорошо укрепленный город-крепость, и для того чтобы его осадить, потребуется снова созывать армию. Хлопотно, дорого, и главное – с какой это стати, ради такого, можно сказать, домашнего дела тащить сюда иноземные рати? – Все во мне протестовало против этого убийства, но одновременно с тем я был вынужден исполнять свой долг перед Романе, перед Тулузой, которой могло бы повредить нахождение на ее землях чужих отрядов.

– Кто хозяин Безье? Вы, мессен Роже, – продолжал я. – Если вы захотите войти в принадлежащий вам замок—вы входите в него. То же самое следует сделать и с городом. Войти в него по праву хозяина, которому можно делать все что захочется в принадлежащем ему городе.

– Мы сделаем это ночью, когда горожане будут спать? – Роже поскреб затылок.

– Ну да, разве хозяин обязан предупреждать заранее о своем прибытии?

– Конечно, не должен. Но нам придется снять часовых, возможно, убить множество народу и, главное, всех, кто как-то мог быть причастен к смерти моего отца.

– Сеньор вправе казнить, или миловать по собственному желанию.

Покончив таким образом с нравственными вопросами, мы приступили к подготовке к вылазке.

Безье – суд чести или кровная месть?

На самом деле, идея проникнуть в город ночью приказала долго жить уже при ближайшем рассмотрении плана города. Безье был более чем хорошо укрепленным городом, за крепостную стену которого мало проникнуть, нужно еще и контролировать каждую улицу и по возможности каждый дом, в противном случае нас бы оттуда Живо выбили.

Поэтому вскоре родился новый план: со слов сеньора Роже мы знали, что через две недели жители Безье устраивают осеннюю ярмарку. Что такое ярмарка? Это толпы разношерстного люда. Купцы с товаром, работники, ищущие новых хозяев, мечники, копейщики и лучники – в поисках места службы. Мы должны были воспользоваться этой возможностью.

Итак, за неделю до знаменитой ярмарки в Безье начали стекаться люди. Никто не обратил внимания на безобидного с виду торговца оружием, который привез на ярмарку свой товар. Никто не задержал желающих посостязаться в традиционном ярмарочном конкурсе стрелков пришедших в Безье лучников. Никто не почувствовал подвоха, когда в город приехали охочие до веселых зрелищ господа из соседних городов в окружении пышных свит.

В общем, все прошло более чем спокойно. Сам Каркассонский сеньор прибыл на ярмарку совершенно открыто. Лучшая в городе гостиница встретила своего господина с настежь открытыми дверьми и при параде всей прислуги.

Роже-Тайлефер совершил краткий визит к главам города, после чего отправился обмениваться любезностями с приехавшими на ярмарку знакомыми рыцарями. В свободном городе Безье царили вольнолюбивые нравы. В этих поездках я сопровождал молодого Роже-Тайлефера из рода Транкавель и должен отметить, что как бы ни был он зол на горожан Безье, как бы ни желал их крови, он ничем не выдал себя, весело раскланиваясь с убийцами отца и брата.

Раймона я препоручил двум подготовленным для защиты господина телохранителям. Он должен был расположиться со своим отрядом в северной части города, в то время как Роже с каркассонскими рыцарями – занять южную половину.

Оба сеньора имели при себе весьма ограниченную свиту, в то время как их основные силы под видом мирных граждан, приехавших на ярмарку, располагались по одиночке в различных гостиницах города, трактирах и частных домах. В назначенную для захвата города ночь все они распределились на улицах таким образом, чтобы контролировать каждый дом.

Сигналом к разворачиванию военных действий должна была послужить пылающая башня Городского Совета, которую было видно из всех частей города.

Конечно, Роже не хотел губить собственное имущество, но другого способа дать одновременно сигнал для нескольких сотен распределенных по городу воинов просто не нашлось.

Посреди ночи несколько заранее отобранных смельчаков нетвердой походкой сильно набравшихся людей вышли из двух стоящих по обеим сторонам центральной площади трактиров и подошли к означенной башне, у которой и днем и ночью стоял пост лучников.

Когда к лучнику приблизился подвыпивший пузатый ремесленник, руки которого сжимали бочонок чудесного сладкого и очень дорогого каркассонского вина, тот даже не подумал вынуть из колчана стрелу или пригрозить пьянчужке мечом. Толстяк казался таким пьяным и беззащитным, что лучник невольно засмеялся и поманил его рукой.

– Сдается мне, уважаемый, что вам никак не дотащить этот бочонок, – весело предположил лучник.

– Мне и самому кажется, что я грохну его где-нибудь по дороге, – кряхтя сообщил толстяк, грузно осев рядом с постом, прямо на мощенную булыжником мостовую. – Путь мой неблизок, до улицы Святой Клары, мимо церкви Возрождения и катарской лавки с готовыми платьями. А там уж рукой подать.

– До улицы Святой Клары! – присвистнул лучник. – Не близко...

– Я вот что думаю, – толстяк взвесил на руках бочонок, – что если, господин лучник, нам немного отпить из этого бочонка? Авось, все не таким тяжелым будет.

– И то верно, – согласился лучник, вытирая длинные усы и приставляя к стене лук. Он поднял бочонок и принялся жадно пить из него.

В это время за его спиной образовался еще один ночной прохожий.

Секунда, и лучник повалился на землю, из его спины торчала рукоятка кинжала. Тут же толстяк перехватил бочонок – зачем же добру пропадать, – а его подельщики притащили к башне промасленные вязанки хвороста и зажгли.

Хворост вспыхнул мгновенно. Пламя сразу же начало подниматься все выше и выше, облизывая башню с такой жадностью и аппетитом, будто бы она была и не башней, а сахарной головой, которыми так славилась во все времена ярмарка в Безье.

Заметив пламя, из домов начали выбегать люди. Поджидающие их у дверей и в узких проулках воины безжалостно кололи и рубили их мечами, лучники стреляли, устроившись в окнах гостиниц и трактиров.

Через много лет после учиненной в Безье бойни господа хроникеры напишут в своих хрониках, что воины вырезали все мужское население Безье. Прощение получили женщины и жиды. Но лично я не стал бы доверять подобным высказываниям. Повторюсь, мы стояли в узких неосвещенных проулках или у дверей домов и били буквально всех, кто вылетал на нас. Говорят, ночью все кошки серы. Так что не могу взять грех на душу и утверждать, что убивали только мужчин.

Натренировав руку в уличных расправах, мы бросались в дома и, добивая оставшихся мужчин, тут же оказывались в их еще теплых постелях, рядом с воющими от страха их женами и дочерьми.

На следующее утро мы вывели и вытащили за волосы на улицы всех оставшихся в живых и поставили их на колени перед их повелителем Роже-Тайлефером.

– Я приказал убить всех мужчин Безье – потому что только их кровь может смыть кровь моих отца и брата. Что же до вас, то... – Он выдержал паузу, словно принимая серьезное решение. – Если вы остаетесь добрыми христианками и будете чтить своего господина словно бога и выполнять все, что бы я ни приказал, то я оставлю вам жизни.

Ответом ему был плач. Многие женщины распластались на земле.

После столь явного знака покорности Роже подмигнул гарцующему рядом с ним Раймону, и тот велел привести епископа.

Испуганный и несчастный тулузский епископ так же был готов распластаться перед грозным Транкавелем-рубщиком.

– Епископ! Когда-то жители Безье совершили страшный грех: убили своего природного господина и его сына. Господина, данного им самим Богом! Сегодня город очистился от скверны, но остались эти женщины, против которых я не в силах поднять своего меча и к которым я не обращу моего гнева. Потому что, по рыцарским законам, нельзя не только ударить или обидеть женщину, но и подумать о ней плохо. Я понимаю, что им будет тяжко нести все повинности и собирать дань в полном объеме. Кроме того, женщина – слабое существо, и ей требуется руководитель. Поэтому я прошу вас сочетать законным браком всех имеющихся в отрядах неженатых воинов и этих женщин, с правом наследования всего имущества покойных. Я прошу вас, святой отец, – благословите эти союзы, и да воцарится в Безье мир!

С этими словами он развернул коня, и вместе с Раймоном и Петром Арагонским они поехали прочь.

Возможно, что избиение жителей Безье и могло бы навлечь проклятия на голову моего несчастного хозяина, но в тот год неожиданно и ярко взошла звезда самого красивого и талантливого трубадура Лангедока, юного и прекрасного, точно ангел, Пейре Видаля. Слушая песни которого, люди забывали собственные боли и обиды, хотелось любить и жить!

Дама Беатрис из Безье

Теперь я хотел бы вернуться к новой жене моего господина, даме Беатрис. Наши благородные рыцари в один голос утверждают, что некрасивых женщин нет. Возможно, я не настолько рыцарь, чтобы признать Беатрис красавицей.

Маленькая, с детскими ямочками на румяных щечках и светлыми, точно солома, волосами, она не походила на тот идеал прекрасной возлюбленной, который из года в год прославляют наши лучшие трубадуры. Она совершенно не походила на своего воинственного брата. Позже я узнал, что у них разные матери – это многое объясняло.

Отчего-то так получилось, что буквально с первого дня эта девочка начала вызывать во мне любопытство и сочувствие, так, словно я должен был заступаться за нее – такую неопытную, запутавшуюся в политических сетях пташку.

Пухленькая, если не сказать толстая, я сразу же заметил, что, сидя за ломящимся от изысканных яств свадебным столом, она в буквальном смысле слова умирала от голода. Во всяком случае, было видно, как она жадно оглядывает стол, не смея прикоснуться к лежащим перед ней роскошным кускам оленины. Ее маленькие пальчики терзали лежащий перед нею хлеб, из которого она незаметно катала шарики и запихивала их себе в рот.

Я подозвал прислуживавшего мне оруженосца и, показав на невесту господина, попросил принести ей с другого конца стола рыбное блюдо, а также подвинуть поближе вареную кукурузу, которая недавно была завезена в Тулузу и пользовалась любовью наших дам, а также, блюдо с гроздями винограда.

Еще раньше я приметил, что почти половина из свиты Каркассонского сеньора были катарами, и мало кто из сидящих за столом ел мясо.

Увидев, что перед ней действительно рыба, девушка набросилась на нее, стараясь при этом не уронить своей чести и достоинства. Кусок за куском исчезал в ее розовом ротике, так что я невольно засмотрелся на это зрелище. Давно не видел, чтобы дама ела с таким волчьим аппетитом.

Как я узнал многим позже, Беатрис голодала уже двадцать дней, и, продержись она еще неделю, ее мечта исполнилась бы и она, толстая и некрасивая сестра великого Роже-Тайлефера, сбросила бы наконец не идущие ей светские одежды, облачившись в черную, свободную хламиду. Выбросила бы золотые заколки и, увенчав голову одной-единственной диадемой, ушла бы к «добрым людям», которым нет дела до красоты и знатности – они любят тебя такой, какая ты есть.

То есть так думала наивная Беатрис, поверившая в слово всесильного брата, что ежели она, толстая белобрысая корова, сумеет месяц продержаться без мяса и пирогов, он отпустит ее. Удивительно, как женщины падки на мужские обещания.

Когда Беатрис впервые услышала о том, что тулузский граф желает сочетать ее браком со своим старшим сыном, она в слезах пала к ногам брата, умоляя отпустить ее в общину катар в Сен-Жулиан, что аккурат возле Рокекурб. Но Роже только отхлестал ее по щекам и запер в светелке с одной-единственной служанкой, велев готовиться к свадьбе.

Когда же он, спустя два месяца, наконец соизволил посетить затворницу, толстая Беатрис вскочила на стол и, открыв окно, вылезла на самый край, занеся ногу над пропастью.

– Еще шаг, Роже, и я брошусь вниз! Слышишь – твоя сестра погибнет из-за тебя, волк! Душегуб проклятущий!

Не ожидавший такого яростного сопротивления, Роже отступил, обдумывая, чем помочь горю. По большому счету, ему было наплевать, разобьется толстая корова или нет. Но Тулузский желал ее в жены для сына, и только что сам Романе пожаловал в замок в надежде познакомиться с будущей невестой. А значит, жизнь сестры приобретала неслыханную цену, и Беатрис была нужна ему в целости и сохранности.

– Так, значит, ты действительно хочешь уйти к катарам? Это окончательное и бесповоротное решение?

Беатрис кивнула, по ее красным, распухшим щекам текли слезы, белые волосы прилипли к лицу, делая ее еще более безобразной.

– Прости меня, честное слово, я понятия не имел, что все так серьезно. Я думал, что все это девичья дурь. Я был неправ.

Не привыкшая к подобному обращению, Беатрис чуть было не слезла с окна, но в последний момент только сильнее вцепилась в ставни.

– Не приближайся, зверь! Не подходи ко мне!

– Хорошо, хорошо, пышечка, – Роже вынужденно улыбнулся, – только все-таки я тебе не верю. Ты, которая так любит выряжаться, готова сменить шелка и бархат на черное катарское рубище?

– Да, да... – Беатрис рыдала, утирая кулаком слезы.

– Ты, которая никогда не ходила пешком, а всегда ездила в карете с каркассонским гербом, будешь ходить босой?

– Буду... – выла Беатрис.

– Впрочем, это все ерунда. Но ты хочешь, чтобы я поверил, будто бы ты готова отказаться от великолепной свинины, баранины, от оленины и заячьих почек? От гусиной печенки, от мяса лебедя, от уток, кур, гусей и перепелок? Не смеши меня. Чтобы толстушка Беатрис сумела продержаться без еды хотя бы подготовительный месяц – я не говорю уже о целой жизни, полной лишений и неустанных молитв?!

– Я сумею, Господь укрепит мои силы, он не оставит меня. Он поможет противостоять тебе! – Говоря это, виконтесса чуть было действительно не вылетела из окна, в последний момент чудным образом удержавши равновесие.

– Послушай меня, сестра. Я не ожидал, что твое решение уйти в общину столь сильно. Признаться, я отпустил бы тебя прямо сейчас, но вот ведь дилемма – если я отпущу тебя, а ты провалишь испытание, тебя не примут ни в Сен-Жулиан, ни в какую другую общину. А значит, ты вернешься домой, но будет ли ждать тебя наш сосед Раймон Пятый, который подыскивает жену своему овдовевшему сыну? Скорее всего, нет. Такой товар, как наследник тулузского престола, на дороге не валяется. А значит, ты потеряешь и общину, и жениха. – Он почесал бороду. – Сделаем так. Сейчас тебя вымоют, приоденут и украсят твои любимые служанки. Потом ты сойдешь в трапезный зал и предстанешь перед женихом, дабы он мог лицезреть твою неземную красоту. Если он согласится, мы заключим договор.

После, когда Раймон уедет в свою Тулузу, ты сможешь начать пост. В случае если тебе удастся продержаться положенные тридцать дней – я отпущу тебя к катарам, а Раймону скажу, что ты умерла. Я даже сделаю гроб и похороню его с почестями в нашем родовом склепе. Так и Раймон не сможет обидеться и пойти войной на Каркассон, и ты будешь знать, что никто, никогда уже не станет допекать тебя в твоем монастыре.

Если же ты поддашься своей природе и пост окажется слишком тяжелым для тебя, ты выйдешь замуж за наследника Тулузы, как это и подобает даме из рода Транкавель.

Беатрис согласилась с поставленными условиями, и брат помог ей слезть с окна. В тот же день окно было забито решетками, прислуге же было приказано ставить на стол несчастной Беатрис лишь мясо и хлеб. При этом день и ночь слуги брата следили за каждым движением несчастной узницы. Так что если Беатрис поддавалась искушению и хотя бы прикасалась к запретному блюду, об этом тотчас докладывалось Роже и ей приходилось начинать пост с самого начала.

Несколько раз она начинала голодать и несколько раз срывалась, не дойдя до финала. Время же шло, и к назначенному дню приданое ее было готово.

Последний раз она доблестно выдержала двадцать дней поста, после которых вероломный брат вдруг сообщил ей, что завтра она едет в Тулузу.

Должно быть, горести и лишения закалили дух девушки, ибо она не сдалась и продолжала голодать и во время всего путешествия. Не желая искушать благосклонную к себе судьбу, Роже продолжал держать сестру под стражей, только теперь невеста уже не получала вообще никакой еды. Во время всего пути несчастная Беатрис несколько раз довольствовалась лишь простой водой, и один раз, когда она от голода и страданий потеряла сознание, брат напоил ее крепким вином, которое всегда носил на поясе.

– Признаю, что обманул тебя, но только отчасти, – шепнул он на ухо Беатрис, когда та пришла в сознание. – Раймон, которому ты должна стать верной и преданной супругой, с самого детства воспитывался катарами. Он и сам пытался стать катаром, и думаю, что еще продолжит свои попытки. Так что – не будь дурой – это муж как раз по тебе. Вместе вы сможете осуществить свою мечту. Но только после того, как вы обвенчаетесь, пока ты незамужняя – за тебя отвечаю я. А я не позволю тебе лишить меня возможности укрепить границы Каркассона.

Оказавшись в тулузском замке, Беатрис тут же была подвергнута новым унижениям. Как мне передал на следующий день после свадьбы паж Себастьян, дежуривший у опочивальни молодых, покинув брачный пир, Романе отвел супругу в спальню, где пробыл с ней не более времени, которое потребовалось Себастьяну для того, чтобы десять раз прочитать «Отче наш», после чего спешно оделся и отправился на переговоры с Петром Арагонским и Роже-Тайлефером, куда потом пригласили и меня.

Никогда прежде я не слышал о столь краткой первой брачной ночи. Тем более ночи со знатной дамой. Подобным образом мог обойтись безграмотный лучник с пленницей, но только не рыцарь и наследник самого богатого и знаменитого графства. Так что я усомнился поначалу в словах Себастьяна, подозревая, что тот наговаривает на своего господина но он поклялся мне спасением своей души, ради которой он, впрочем, и читал «Отче наш». Так повелел ему святой отец, чтобы замолить грех прелюбодеяния, в котором паж сознался ему на исповеди.

Белые одежды

Раймон и Роже со своими отрядами задержались в Безье, в то время как Петр Арагонский поспешил в свои земли. Как выяснилось позже, змея все-таки успела пустить в ход свое жало. За всеми этими громкими рассказами и справедливой местью мы не заметили очевидного. Благодаря разорению Безье король Арагона создал себе надежный тыл между принадлежащими ему графством Руссильон и землями в Провансе. Так как после того, как все мужчины Безье были вырезаны, он приказал своим воинам спешно венчаться с женщинами Безье, получая, таким образом, готовый и боеспособный отряд в чужом лагере.

Кроме того, по своему расположению Безье мог стать выгодным форпостом по отношению к Тулузе и Каркассону, случись кому-нибудь из этих милых соседей напасть на него.

Поняв это, Раймон и Роже сначала чуть было не прибили друг дружку, схватившись на мечах, так что слугам и телохранителям пришлось буквально растаскивать их в разные стороны.

Затем, немного опомнившись, названные братцы скользнули в свои седла и не мешкая поскакали в сторону Тулузы, дабы Роже-Тайлефер из рода Транкавель мог жениться на дочери Раймона Пятого Аделаиде, укрепив таким образом свои тылы еще больше, нежели это произошло после бракосочетания Беатрис и Романе.

Вскоре Роже и Аделаида покинули Тулузу. И тут произошло то, чего никто не ожидал. Умирающий от скуки Романе вдруг обратил внимание на свою супругу и начал от нечего делать разговаривать с ней. Выяснилось, что у них много общего. Беатрис была прекрасно образована, на протяжении многих лет ее учителем был сам профессор из Вовэра раби Авраам. Кроме того, она училась грамматике и счету сначала у министра финансов Каркассона господина Натана, а когда того не стало, ей преподавали по очереди его достойные приемники Самуил и Моисей Каравита.

Вместе с Беатрис Романе снова воспрял духом и решился еще раз пройти испытание.

– Если у нас не получится вступить в общину и достигнуть степени Совершенных, – успокаивала его Беатрис, – мы всегда сможем стать частью общины, не расставаясь с Тулузой. Необязательно тешить свою гордыню и достигать высших степеней, достаточно жить достойной жизнью, не употреблять мяса, не брать в руки оружия. Что же до того, что катары всегда и всюду должны ходить с близким другом, дабы оберегать друг друга, вместе молиться, вместе искоренять в себе остатки темного и дать друг другу последнее утешение, то...

– То это будешь ты – моя милая Беатрис! – восклицал Раймон. – Для чего мне искать себе названного брата, когда есть ты – ты, которая для меня ближе сестры, жены и даже моей маленькой дочери Цецилии.

Они могли сидеть часами, держась за руки и смотря друг другу в глаза, читая и разбирая святое писание или разрабатывая манифесты и законы, которые примут, когда Романе вступит на престол Тулузы.

К сожалению, их планам было не дано сбыться. Приблизительно через полгода после того, как Романе и Беатрис сочетались браком, зашевелились те самые клятые конкуренты, ставшие костью в горле для моего учителя. Так что де Савер явился к графу и попросил его помочь с людьми для уничтожения своих врагов.

Раймон с радостью отрядил отряд лучников, поставив во главе его своего старшего сына и меня. Другой отряд – боевая конница, возглавляемая Булдуином, должна была ждать в засаде, для того чтобы обрушиться на стан врага после того, как наши лучники обстреляют его со всех сторон.

Но, к сожалению, неприятель не стоял лагерем, а расположился за стенами укрепленной крепости, на осаду которой ушло два месяца. После чего мы прорвались, не оставив там ни единой живой души и к чертовой матери спалив крепость в конце операции.

Из похода многие простые воины отряда возвращались богатыми людьми. Почти все везли тюки с дорогими тканями и золотые вещи. Из-за всего этого барахла мы двигались с непростительной медлительностью. Впрочем, должно быть, так было угодно судьбе.

Тулуза, которая должна была встречать своих воинов радостными колокольными перезвонами, поджидала нас с похоронным плачем и траурными знаменами.

Оказывается, за время нашего отсутствия жена Раймона Беатрис выдержала требуемый пост, вступила в общину. Сразу же после посвящения, надев на себя не черные одежды катар – символ траура по этому миру, Беатрис, а вместе с ней еще пятьдесят женщин, облачились в белые одежды смертниц. После чего они взошли на мост Четырех Евангелистов, что над Гарроной, слугам было велено не мешать молитве, и те стояли в стороне, не понимая, что происходит, и считая, что госпожи исполняют какой-то обряд, связанный с недавним посвящением.

Пятьдесят одна женщина в белых одеждах с распущенными длинными волосами взялись за руки и с радостным пением бросились в реку.

Разумеется, их пытались спасти, и многие доблестные рыцари и простые воины бросились в воду, но все усилия были тщетны.

Тело несчастной Беатрис было выброшено на берег только через неделю. Несмотря на протесты церкви, хозяин Тулузы повелел поставить гроб невестки в семейный склеп. Но затем отправил его в Сен-Жулиан, где находилась ее община.

Все слуги и стража, кто сопровождал в тот день Беатрис и не помешал самоубийству госпожи, были посажены в подвал замка и дожидались своей участи. Судить их должен был вернувшийся Романе.

После смерти второй жены Романе на несколько месяцев словно ушел в себя. Он снова чувствовал себя преданным. Его жена – его единственный друг и наставник – ушла из жизни, не дождавшись его, не спросив позволения, не позвав с собой, даже не сказав ни единого слова.

В огне собственного страдания он простил всех повинных перед ним слуг, но покарал меня, приказав развестись с Марией, отправив последнюю в монастырь.

Слава Богу, что гнев Раймона никогда не был сколько-нибудь долгим, и после того, как по всем правилам и канонам была составлена соответствующая бумага в Рим и за разрешением аннулировать брак отправилось целое посольство, Романе вдруг сжалился над нами и послал скорого гонца отозвать посланное ранее прошение.

Так что мы не расстались с Марией, а еще через год она родила мне долгожданного сына Андре.

Сэр Исильдор-Дени де Ломбриве

В день святого Якова благородный рыцарь Исильдор-Дени де Ломбриве пересек границу Фуа, и вскоре перед ним появились башни замка Лордфорд, к которому он стремился, связанный данной три года назад клятвой и все растущим любопытством.

Дело в том, что в замок Лордфорд он прибыл не столько ради встречи со своим боевым другом, сколько желая увидеть наконец предназначенную для него невесту. Невеста, вот ведь невидаль какая. Тридцатишестилетний Исильдор-Дени и слово-то такое давно позабыл, ввиду непрестанной бедности и солидного возраста. Потому как, говорят же в народе, кто в двадцать лет еще не женился, до веку не женится, А тем более на благородной донне тринадцати лет отроду.

Когда-то он мечтал жениться и завести семью. Мечтал о кровавых войнах и о том, как он возвращается с богатой добычей, выкупает родовые земли и отстраивает заново замок. В мечтах он уже сделался обладателем квадратного знамени и держал при замке бравую дружину. Но в действительности от всех его планов остались только войны. Бесконечные переходы, холод или жара. Бои и кровопролитные бойни.

Была, конечно, и добыча, но либо не достаточно жирная, либо все средства уходили на лечение полученных ран. Несколько раз его брали в плен и пытали, пока он не соглашался отправить к своим людям или сеньору гонца с просьбой немедленно выслать выкуп. Свои люди выручали – один раз он уже почти что сидел на собственной мошне, в богатом, крепком гасконском доме. В подвалах стояли бочки с вином, а под потолком висели закопченные окорока мяса, были и служанки, и парочка оруженосцев, которые помогали справляться по хозяйству.

Все вроде бы начинало налаживаться, и тут его угораздило угодить в плен к самому Ричарду Львиное Сердце. Так что, немного покочевряжившись и для порядка сделав попытку сбежать, Исильдор-Дени был вынужден просить выслать выкуп у своего сеньора, трижды проклятого короля Франции. Который не только не заплатил, но и посмел сказать слуге английского короля, будто бы знать не знает этого наемника.

После такого известия сэр Исильдор-Дени де Ломбриве на какое-то время лишился дара речи, вся его жизнь замелькала перед глазами, подобно витражным стеклам собора святого Иоанна. Меж тем неотесанные слуги короля начали подталкивать его в спину. Точно каленым железом обожгли плечи природного дворянина руки простолюдинов. Так что он зарычал от унижения и позора и, разбрасывая все на своем пути, кинулся очертя голову на короля, сметая оказавшихся на его пути пажей и воинов. Кто-то ударил его по голове ножнами меча, тут же несколько человек навалились сверху, рыцарь был свален на заплеванный пол и поставлен на колени.

– Ты хотел убить меня? – поднял свои рыжие брови на связанного де Ломбриве король; он не казался рассерженным или испуганным, скорее, Ричард был бесконечно удивлен таким поведением пленника. – Интересно, как бы ты это проделал со связанными руками?

Послышались смешки.

– Я искал меч... – прошептал рыцарь, но король расслышал его.

– Меч? А на что он тебе? В зубы, что ли?

– В сердце. – Де Ломбриве опустил было голову, но тут же снова посмотрел в глаза англичанина. – В моих жилах течет кровь пяти поколений рыцарей, и даже если мой сеньор и не пожелал заплатить за меня, это еще не дает вам повода, сир, предать меня позорной смерти от рук этих безродных тварей! Я природный дворянин и требую к себе соответствующего отношения! Так что, если вы чтите рыцарский кодекс чести, прошу вас об услуге. Пусть меня лишит жизни человек, равный мне по своему рождению, или хотя бы рыцарь.

– Смелая речь, и весьма достойное предложение. – Ричард закивал головой, подтверждая справедливость притязаний пленника. – Кому же поручить это почетное дело? Разве что, может, мой командующий пожелает обезглавить вас.

– Делать мне больше нечего, как только поганить свою новую одежду кровью этого пса, – скривился рыцарь, к которому обратился король. – Если хотите, чтобы его прикончили рыцари, отдайте его мальчишкам, – он кивнул в сторону стоящих небольшой группкой молодых сквайров, – пусть потренируются на нем в стрельбе из лука.

– Скажите, сеньор, – король подошел к пленнику, по-отечески возлагая свою унизанную драгоценными перстнями руку ему на плечо, – что связывает вас с этим неблагодарным королем Франции, который даже не пожелал заплатить за вас положенное по законам войны?

– Ничего, кроме рыцарской клятвы.

– Вы поклялись ему служить всю свою жизнь или только на эту военную кампанию?

– Никто не знает, когда прервется жизнь рыцаря, – обдумав свой ответ, произнес Исильдор-Дени. – Я продал свой меч на время, пока наши войска не разобьют вас, мессен, или вы его.

– А лично вы, по какой-нибудь причине, не испытываете ненависти ко мне лично или к кому-нибудь из моих людей?

Рыцарь отрицательно помотал головой.

– Развяжите его. – Король дождался, когда с Исильдора-Дени сняли веревки, и приказал пленнику следовать за ним. Вместе они прошли через ряды воинов. Рядом с Ричардом шли два его телохранителя.

Достигнув королевского красного шатра с огромными золотыми львами на нем, Ричард пригласил пленника зайти туда и немножко выпить.

Исильдор-Дени проследовал за ним, на ходу разминая затекшие руки.

В шатре был расстелен дорогой ковер и повсюду лежали расшитые золотом подушки, на которые и плюхнулся рыжий король, сбросив на руки оруженосцу тяжелый пояс с мечом.

– В этой войне вы всего лишь наемник, который сражается за деньги. Но денег вам как раз и не заплатили, а от ваших услуг отказались самым невежливым и непростительным способом. Иными словами – вы свободный рыцарь. Так?

– Я не стал бы называть себя свободным, пока я нахожусь в плену, – напомнил королю де Ломбриве, смакуя волшебный вкус монастырского вина, которым Английский Лев потчевал гостя.

– Сегодня пленный, а завтра, быть может, и один из моих командиров. Я прекрасно знаю ваш герб и треугольное знамя, которое развевалось во многих заварушках. Видел вас и в бою, и на турнирах – мне нужны хорошие воины. Платить же я буду вдвое, нет, втрое больше, нежели французский пес. Ну же – решайтесь, сеньор, клянусь апостолом, служить у меня намного интереснее, нежели пропадать в плену.

– А если я откажусь? – Исильдор-Дени затаил дыхание.

– Так или иначе, не хочу быть причиной вашей смерти, во всяком случае, если это не произойдет во время сражения или на турнире. Так что, если вы найдете способ заплатить пленившему вас рыцарю выкуп, то можете идти на все четыре стороны.

– В любом случае я сначала выплачу выкуп из собственных средств, а уже затем поступлю к вам на службу, – высокомерно заявил Ильсидор-Дени.

– Как вам будет угодно, – усмехнулся король.

Так Исильдор-Дени де Ломбриве утратил свой домик и поступил на службу к королю Англии, где прослужил пять лет. После чего, получив серьезную рану, он решил уже больше не пускаться в военные авантюры.

С весны до глубокой осени он бился на всевозможных турнирах, оттачивая свое мастерство, так что вскоре сэр де Ломбриве прослыл лучшим и получил прозвище Непобедимого. Долгие годы он завоевывал драгоценные призы, которые позже переплавлялись или отправлялись в лавки к жидам в обмен на звонкое золото.

Всегда находясь в гуще живущих своими мечами людей, Исильдор-Дени де Ломбриве знал наперед, где и в какое время будет устроен следующий турнир и сколько там можно будет заработать. Иногда ему платили за то, чтобы он позволил какому-нибудь богатому сопляку выбить себя из седла. Денег за поражение, как правило, было чуть ли не столько же, сколько за окончательную победу, но падение в песок требовало меньше сил, нежели участие в ряде поединков, из которых следовало выйти безусловным победителем. С другой стороны, лежание в песке отнимало славу, а ведь без славы не было песен трубадуров и упоительных рассказов, то есть всего того, что открывает рыцарю путь на следующие турниры.

Кроме того, прознай кто-нибудь, что рыцарь живет со своих поражений и поднимает червонцы, лежа, точно свинья, в грязи, его быстро бы перекрестили в Продажную шлюху или того хуже, клеймили бы коровьим клеймом.

На деньги, оставшиеся от жалования, которое платил Ричард, он купил дом в Тулузе. Каждый день Исильдор-Дени отправлялся вместе со своими двумя оруженосцами тренироваться на специальную площадку в лесу. Там были развешены изготовленные из палок, соломы и тряпок чучела и расставлены хитроумные приспособления, которые следовало поражать копьем или мечом и которые, при невнимательном к ним отношении, могли так приложить рыцаря, что тот падал на землю и только что не испускал дух.

Но годы шли, и молодые и наглые рыцари начинали теснить Непобедимого. Погибли или оставили нелегкий воинский хлеб его друзья, а на их места заступила новая поросль рыцарей.

«Еще немного – год, два, три – я еще смогу быть первым, но что потом? А если я заболею или слягу с тяжелой раной, как это уже бывало не раз? Кто позаботится обо мне?»

Рассуждая таким образом, он уже приглядел для себя дородную хозяйку трактира «У Розы», к которой иногда заходил по-соседски провести ночку. Конечно, госпожа Эльза была низкого происхождения и, кроме того, совершенно не соответствовала идеалам рыцарства, но на что он мог рассчитывать в свои тридцать три, без средств к существованию и сеньора, который прекратил бы его заботы звонким золотом? Ни на что другое, кроме как стать сожителем толстой Эльзы и, соответственно, зажиточным трактирщиком.

Он уже почти решился бросить свое ремесло и перевести вещи в дом к любовнице, но вдруг судьба улыбнулась несчастному рыцарю, послав долгожданную удачу.

Размышляя, следует ли ему, природному дворянину и рыцарю, венчаться с кабатчицей или достаточно того, ч-го он будет открыто жить с ней и таким образом приобретет право на ее имущество, сэр де Ломбриве отправился на турнир мечников.

Почему в тот день он вынужден был выступать только в поединке на мечах, а не на турнирных копьях, этот вопрос он уже задавал своему бестолковому конюху, который не сообщил заранее о болезни его любимого коня. Так что сеньор де Ломбриве не успел ни заменить коня, ни как следует отходить палкой наглого слугу. Но делать нечего, пришлось в этот раз довольствоваться только поединком на мечах, за который и приз был дешевле, и славы меньше.

Кто же мог предположить, что уже после поединка перед ним возникнет давний приятель и товарищ по оружию Пьер из славного рода Лордат, с которым они хлебали похлебку из одного походного котла на службе у французского короля? Умирали под палящим солнцем Палестины и терпели неудобство от морской болезни на борту «Святой Клары» под славными лильскими знаменами?

Там же на турнире приятель представил Исильдору-Дени свою юную дочь, предложив рыцарю взять ее в жены. Предложение было настолько необычным и приятным, что несчастный де Ломбриве оробел, и только и мог что икать, исподволь поглядывая на чудесную девочку, предназначенную ему в жены.

Да и было от чего оробеть. Род баронов Лордатов был не то что равен роду де Ломбриве, а стоял на ступеньку или две выше, что само по себе великая и редко кому достающаяся честь. Кроме того, старый приятель имел землю и замок в графстве Фуа, в то время как Исильдор-Дени мог предложить своей юной невесте только дом. Причем не свой дом, а взятый в наем. Но о последнем обстоятельстве достойный рыцарь постеснялся поведать своему наивному боевому другу. И вот теперь, после трех лет ожидания, Исильдор-Дени де Ломбриве примчался познакомиться со своей, должно быть, успевшей достигнуть брачного возраста, невестой.

Когда он подъезжал к замку, еще на расстоянии он увидел стоящую на главной башне фигурку и на всякий случай поднял своего коня на дыбы в знак приветствия. Его свита, состоящая по такому случаю не просто из двух оруженосцев, а из двух оруженосцев и одного нанятого трубадура – сэра Элеаса де Баржоль, послушно следовала под его треугольным знаменем.

С визгом и лязгом зазвенели цепи, и тяжелый мост, подобно лапе огромного дракона, лег перед копытами коней рыцаря и его свиты.

Исильдор-Дени спешился и прошел в замок, где сразу же угодил в объятия старого приятеля.

О том, как донна Диламея встретилась со своим рыцарем

Попросив разрешения Пьера встретиться наедине с его дочерью, Исильдор-Дени почувствовал, что подписал себе тем самым смертный приговор. Потому как если на турнире он и был Непобедимым, то по амурной части – дурак дураком.

То есть не то чтобы сэр де Ломбриве не знал или не любил женщин, Боже сохрани, но женщины его всегда были из низкого сословия, с которыми можно было не разводить церемоний. А тут ему следовало добиться благосклонности не просто знатной дамы, не просто единственной и любимой дочери боевого друга, но юной особы, в глазах которой он выглядит глухим стариком.

Что, если Диламея будет смеяться над его неуклюжими признаниями или безобразными шрамами, один из которых рассекает бровь, так что его даже не прикрыть волосами, а два других разрезают уродливыми полосками щеку? Когда рыцарь краснел, его шрамы, напротив, белели.

Анри вошел в отведенную для встречи комнату, невольно оправляя чисто вымытые волосы и одергивая кожаную безрукавку. Конечно, следовало взять под залог у старьевщика кольца или какую-никакую цепь. Женщины любят, когда мужчины выглядят богато. Конечно, еще вернее было бы принести на встречу свой меч, сделанный лучшим кузнецом в Генуе и стоящий как три боевых коня, или сходить вместе с Диламеей на конюшню и поглядеть в сахарные зубы новой кобыле... Но обо всем этом следовало подумать заранее, а теперь несчастный де Ломбриве чувствовал себя голым без своих доспехов с металлическими бляшками и меча, старым и безобразным.

Диламея приоткрыла дверь в комнату, где ожидал ее жених, и ласково улыбнулась ему, отчего рыцарь покраснел, а шрамы на его лице побелели, что заставило его отвернуться от девочки.

– Отчего вы не смотрите мне в глаза. – Диламея подошла к рыцарю и, взяв его за руки, усадила на скамью. Ее руки были нежными, точно лепестки роз, и стареющий воин вдруг почувствовал себя слабым и беззащитным перед ее яркими голубыми глазами и чарующей улыбкой.

Меж тем девочка с интересом разглядывала своего будущего мужа. Он же искал куртуазные слова, но все они, заученные заранее, разбежались неведомо куда, оставив его безоружным перед этой нахлынувшей вдруг на него молодостью и красотой.

– У вас такие шрамы... – наконец выдохнула Диламея.

– Да, войны не красят, – попытался улыбнуться Исильдор-Дени, снова краснея и отворачивая от прелестницы лицо.

– Можно потрогать? – Диламея опасливо придвинулась к рыцарю и, дотронувшись до изуродованной щеки, провела пальчиком по белеющему шраму. – Так не больно?

– Нет, не больно.– Рыцарь де Ломбриве задрожал под этими прикосновениями, чувствуя, что весь он превращается в клубок обнаженных нервов, каждый из которых мог в любой момент закричать, запеть или засмеяться от переполнявших его чувств.

– И над бровью, – она ласково повернула голову рыцаря, разглядывая бровь.– След меча? – Точно определилась она. – Самым кончиком прошелся.

– Да, – рыцарь сглотнул слюну, откашлялся, чтобы прочистить горло, после чего пустился в длинное и путаное повествование о делах давно минувших дней.

Диламея слушала, разглядывая лицо и руки рыцаря в поисках новых отметин, за которыми мог последовать новый увлекательный рассказ.

В этот момент под окнами послышалась лютня, и ветерок донес песню трубадура.

– А у вас только на лице шрамы или еще где-то есть? – по-детски откровенно поинтересовалась Диламея. От чего рыцарь сначала вскочил, а потом принялся стягивать кожаную безрукавку. На плече красноватым жгутом, похожим на адову веревку, красовался след от боевого топора германца, полученный во время славной заварушки в Каталонии.

Не успел Элеас де Баржоль пропеть и трех своих баллад, как в оружейную к Пьеру Лордату ворвался, красный и потный, его старый боевой друг, умоляя того немедленно отправить в Фуа за священником и венчать его с прекраснейшей Диламеей. Либо он, как честный рыцарь, должен будет покинуть Лордат, дабы не причинить урон чести принимающего его друга и его благородной дочери.

К вечеру находящийся в замке монах Харитон повенчал славного рыцаря Исильдора-Дени де Ломбриве и Диламею, урожденную Лордат.

О том, как протекала семейная жизнь четы де Ломбриве

Диламея не успела даже как следует прочувствовать свое счастье, как оказалась не только просватана, а и под венцом. Сэр Исильдор-Дени де Ломбриве гостил в замке всего месяц, после чего, погрузив в повозки приданое и усадив юную супругу на коня, вместе с оруженосцами, трубадуром и тремя служанками госпожи они двинулись в обратный путь.

Только в Тулузе Диламея смогла по-настоящему понять, что значит быть замужем за человеком, добывающим кусок хлеба воинским мастерством, а не получающим дани с крестьян.

Поначалу все было еще ничего, зимнее время муж часто бывал дома, заставляя оруженосцев по нескольку раз в день чистить его оружие, металлические пластины на воинском облачении да дорогой шлем, в дни походов служивший также миской, из которой ел рыцарь.

Частенько Исильдор-Дени де Ломбриве приказывал оруженосцам седлать коней, и тогда они вместе с прелестной Диламеей отправлялись скакать по полям или гуляли вдоль реки.

На первом турнире, состоявшемся в Каркассоне, Диламея сидела среди почетных гостей, с восторгом наблюдая за тем, как благородные рыцари преклоняли навстречу друг другу свои копья. Исильдор-Дени подробно объяснил ей заранее, чем знамениты эти рыцари, какое оружие и каких коней они предпочитают.

Вопреки ожиданию, Диламея оказалась талантливой ученицей, она запоминала все буквально слету, и вскоре уже могла и сама порассказать об излюбленном оружии и приемах того или иного рыцаря. Кроме отличной памяти и природной сообразительности Диламея де Ломбриве прекрасно разбиралась в гербах, так что за день до начала турнира из окна гостиницы, где они остановились с мужем, она успела разглядеть нескольких противников Исильдора-Дени и предупредила его об их приездах.

Желая помочь мужу, она слегка перегнула палку и позволила проезжавшим мимо рыцарям заметить себя и выказать знаки внимания.

Эти вежливые приветствия были замечены мужем, который отчитал ее за непристойное поведение и хотел уже не брать на турнир, но вовремя одумался. В противном случае как бы его юная жена могла составить представление о доблести своего мужа и тех почестях, которыми его будут осыпать?

Отправив Диламею на скамью для зрителей и приставив к ней слугу, Исильдор-Дени вдруг понял, что не может найти себе покоя, не видя прелестное личико женушки. Ожидая, когда герольд произнесет его имя, и потея под тяжелыми кожаными латами и раскалившейся на солнце кольчугой, он не отрываясь смотрел туда, где должна была сидеть она.

Думая о жене, он чуть было не пропустил вызов и тронулся с места, лишь когда оруженосец шлепнул его коня по заду. Но дальше было хуже. Его противником оказался английский рыцарь, имени которого он даже не расслышал и герба не разглядел.

Исильдор-Дени помотал головой, силясь отогнать рассеянное состояние и оправив шлем, понесся навстречу противнику. На какое-то мгновение он сделался прежним, слился воедино со своим конем, выставил вперед тяжелое копье. Удар! Оба копья оказались расколотыми почти до рукоятки, отдача была такой сильной, что он чуть не вывернул себе плечо.

Противники сменили копья, англичанин с гневом вытащил из-под мышки, самого уязвимого места, щепу. Его герольд замахал руками, требуя небольшой передышки, но рыцарь крикнул на него, вырвав из рук оруженосца новое копье и занимая позицию.

Второй заход, гонг – Исильдор-Дени пришпорил своего коня и, направив свое копье чуть выше обычного, заехал противнику в плечо, выбив его таким образом из седла. Публика разразилась радостными криками. Салютуя собранию, сэр де Ломбриве объехал почетный круг, наблюдая через щель в шлеме за выражением лица супруги. И тут его хорошему настроению наступил конец. Рядом с Диламеей стоял один из каркассонских придворных и о чем-то весело говорил с ней.

Оскорбленный до глубины души рыцарь решил поразить негодяя на месте, но вовремя остановился и вернулся на место.

Теперь напротив него стоял итальянский рыцарь, с которым он уже имел счастье биться три года назад под Парижем. Его звали Паула де Висконте, он был моложе Исильдор-Дени на десять лет, легче и отчаяннее. Поприветствовав итальянца, рыцарь принял у своего оруженосца копье и снова посмотрел в сторону Диламеи. В этот момент прозвучал гонг, и Исильдор-Дени, замешкавшись на старте, получил копьем по шлему, отчего был слегка оглушен.

Следующая сшибка оказалась роковой для обоих противников, так как они одновременно вылетели из седел, и итальянец повредил себе колено, а Исильдор-Дени второй раз ударил голову, и ему пришлось отправиться ни с чем.

При помощи оруженосцев он покинул поле боя и добрался до лазарета, куда прибежала встревоженная Диламея. В присутствии любимой Исильдор-Дени почувствовал себя лучше и даже, несмотря на уговоры оруженосцев и слезы жены, отправился на состязание мечников, где добился высшей награды.

Дома, когда оруженосцы помогли рыцарю снять кожаную броню и Диламея, промыв неглубокую рану на боку и приготовив для оруженосца Доминика, который умел штопать различные раны, иголку и шелковую нитку, хотела удалиться, муж задержал ее.

– Ты жена рыцаря, а значит, должна уметь все, – сказал он, смотря в ее небесно-голубые глаза, – С деланной учтивостью Исильдор-Дени предложил Диламее иголку.

Зная, как многие женщины боятся крови, рыцарь ожидал слез и мольбы, но Диламея храбро взяла в руки толстую иглу и, перекрестившись, принялась за дело.

Если бы такую сцену взялись описывать наши трубадуры, они, без сомнения, воспели бы силу и благородство обоих супругов, сказав, что их союз был прочным, чистым и возвышенным. А храбрость юной жены скрепила их брак настолько, что ничто и никто не сумел бы разлучить этих людей, любовь которых была столь совершенной и чистой, как основа всего прекрасного на этой земле и выше – святой Грааль.

Но на деле именно с этого дня сэр де Ломбриве начал ревновать юную Диламею, придираясь к ней по каждому ничтожному поводу и без оного. Ревнуя, он таскал ее за собой по всем городам, где проходили турниры, так как боялся, что в его отсутствие юная супруга увлечется кем-нибудь помоложе или ее похитят охочие до прекрасного пола богатые мерзавцы. Но и на турнирах он не мог не ревновать ее к рыцарям, очаровыванным прелестной донной.

С того дня его удача покатилась под крутую горку, и он получал больше ранений, нежели наград.

О том, как Диламея де Ломбриве была вынуждена взять командование в свои руки

Однажды – это произошло в Альби, сразу же после того, как достойный Исильдор-Дени и Диламея отметили вторую годовщину своей свадьбы – на втором дне турнира рыцарь де Ломбриве был тяжело ранен. Он не приходил в сознание несколько дней. Несчастная Диламея не знала, что предпринять, видя, как доверенные ей мужем деньги уходят на лекарей, оплату недешевой гостиницы и пропитание ее, двух оруженосцев и служанки, которую она повсюду возила с собой, а также на овес для шести лошадей – пять ездовых и одна везущая на своей спине весь скарб.

Кроме того, она совершенно никого не знала в Альби, а значит, не могла обратиться за помощью и советом. Поняв, что дальше так продолжаться не может и еще неделя, максимум две, и у нее не останется уже средств на обратный путь, Диламея решилась на отчаянный шаг. Призвав к себе оруженосцев мужа, она на правах госпожи потребовала купить повозку для раненого и отвезти их с мужем в отчий замок в Фуа, где она рассчитывала поднять мужа на ноги. Не силой купленных у местных лекарей настоек, так силой молитв отца Харитона.

Предприятие это было небезопасно, так как рыцарь был уж очень плох, и лекари не уставали твердить Диламее, что его никак нельзя везти куда бы то ни было, а лучше послать человека в Фуа за деньгами на лечение. Кроме того, дороги кишели лихими людьми, да и пьяные по случаю турниров и всевозможных весенних праздников лучники и ратники в отсутствие денег и женщин мало чем отличались от разбойников.

Тем не менее, посетив в последний раз храм Девы Марии и пообещав Владычице Небесной в случае их успешного возвращения домой отлить ее серебряную статую величиной в локоть, Диламея укрепилась в своем решении немедленно ехать домой. Сеньора де Ломбриве рассчиталась с хозяином гостиницы, проверила, достаточно ли припасов лежит в дорожных мешках. И, надев черную накидку с капюшоном и проверив, все ли благополучно с мужем, велела Доминику скакать перед телегой, разгоняя толпу и показывая дорогу.

Беспрепятственно они покинули город. День выдался жарким, и Диламея специально забралась на телегу, сев таким образом, чтобы закрывать лицо раненого от палящих лучей солнца. Несколько раз, когда колеса телеги попадали в ямки, рыцарь стонал, при этом сердце бедной Диламеи обливалось кровью и она просила управляющего лошадью парня, которого специально пришлось нанять для этого путешествия, быть осторожнее.

Заранее постановив, что не будут путешествовать в ночное время, к вечеру они старались устроиться в какой-нибудь гостинице, на окнах которой не висело пучка зелени – знака того, что в этом доме самое место для пьяниц. Диламея боялась разнузданного сброда, так как понимала, что выпившие люди могут не заметить рыцарского знамени в окне отведенной им комнаты и выставленного у дверей герба и нанести ей какое-нибудь оскорбление, в результате которого муж имеет право – отказаться от нее как от падшей женщины.

Диламея впитала с молоком матери правило, согласно которому простолюдин ни при каких обстоятельствах не должен коснуться тела благородного человека. Рыцарь считал себя опозоренным на том и этом свете, если должен был умереть не подобающим его званию и положению образом или от рук безродного. Если к благородной женщине приставал подвыпивший лучник или крестьянин и касался при этом ее лилейного ротика или талии – женщина также считалась опозоренной, и этот позор полагалось смывать не малой кровью.

Монтобан встречал прекрасную Диламею, ее рыцаря и немногочисленную свиту развеселой ярмаркой.

Некоторые улицы были так запружены людьми, что буквально негде было проехать. Диламея задыхалась под тяжелой черной накидкой, тем не менее ее мысли были сосредоточены на страданиях ее супруга.

Спрыгнув на землю, Диламея бросила поводья служанке, и сама села на телегу рядом со своим рыцарем, опасаясь, как бы тому не были нанесены новые раны торговыми лотками и тележками, плотно стоявшими вдоль улицы. Один из оруженосцев, по имени Марк, взял в руки длинный хлыст и принялся разгонять толпу загородивших дорогу простолюдинов.

Диламея слышала смешки и обращенные в их сторону проклятия тех, кого Марк стегнул хлыстом.

В какой-то момент она подняла глаза к небу, желая произнести благочестивую молитву, как вдруг взгляд ее встретился с обращенным на нее взглядом богато одетого сеньора, мирно беседующего с красавицей на балконе второго этажа небольшого, но изящного дворца.

Когда их глаза встретились, Диламея зарделась и спешно опустила голову, так как никогда прежде никто из мужчин, кроме ее мужа, не смел бросать на нее столь горячих, столь откровенных и наглых взоров.

– Это Тулузский Раймон! – сообщил хозяйке идущий рядом с повозкой Доминик. – Я часто бывал у него в замке вместе с господином.

– Тулузский граф? – Диламея старалась больше не поднимать лица, чувствуя, что краска стыда до сих пор не покинула ее щек.

– Нет. Граф Раймон уже стар, это его старший сын и наследник Тулузы. Думаю, мы могли бы просить его защиты и покровительства на оставшийся путь. – Оруженосец тоже слез с коня и теперь шел рядом с телегой, на всякий случай защищая госпожу.

– Кто знает, когда он собирается обратно в Тулузу, – украдкой Диламея поглядела на оставшийся теперь позади дворец. – Его сестра вышла замуж за виконта Каркассона, возможно, после ярмарки он отправится прямо к ней. Не стоит беспокоить по пустякам этого господина.

В тот день они заночевали в гостинице, а служанка и нанятый парень сходили на рынок и прикупили все необходимое для следующего перехода.

Как известно, от Монтобана до Тулузы рукой подать, а оттуда уже легче легкого добраться до родного Фуа и безопасного замка Лордфорд, за стенами которого благость от молитв двух святых отцов и где ждет ее отец. Какое счастье вернуться домой!

Но, как это часто бывает, человек предполагает, а располагает событиями жизни кто-то другой.

Конечно, закутанная в накидку с капюшоном, прелестная Диламея не могла знать, что одного взгляда на ее очаровательное личико было достаточно для того, чтобы узревший ее сеньор тут же воспылал к ней страстью, а наспех приделанные к телеге герб и знамя сообщили Тулузскому наследнику кто она такая. Так что не успела еще свита Диламеи и ее рыцаря завернуть за угол ближайшего дома, как за ними уже крался шпион, посланный Романе.

Он смешался с толпой и незаметно проследовал до самой гостиницы, где остановились Диламея с раненым мужем.

О том, как прекрасная Диламея и ее муж попали в плен

С рассветом, когда они, не подозревая дурного, двинулись в путь-дорогу, на этой самой большой дороге их поджидала засада.

Неожиданно неведомо откуда налетели несколько всадников с закрытыми плащами лицами. Напрасно оруженосцы встали на защиту дам и умирающего господина. Доминик тут же пал, сраженный угодивший ему в глаз стрелой, Марк был ранен в плечо мечом, после чего на него навалились и, связав, потащили куда-то. Новый слуга попытался бежать, но был сражен стрелой в спину. Испуганная Диламея была безоружной, поэтому она только и смогла что прикрыть собой тело своего мужа от случайных стрел. Сражение длилось всего несколько ударов сердца. Диламея подняла голову и увидела, что ее служанку схватил какой-то ратник, а другой тянет руки к ней.

Она закричала, отбиваясь от разбойника, но была стиснута в железных объятиях, после чего ее перекинули через круп коня, и перед глазами замелькали трава и дорожные камни.

Повернув голову, Диламея увидела, что следом за ней везут телегу с ее мужем.

Их доставили в какой-то замок, находящийся в лесу в стороне от дороги. Диламея понятия не имела, сколько прошло времени, по ее лицу тек пот, все мысли были о раненом муже, с губ слетали лишь отчаянные молитвы не защитившей ее Святой Деве и покровителю рыцарства Святому Денису. Она не плакала, напротив, глаза ее были сухи и метали гневные молнии.

Молча Диламею подтолкнули в сторону замка и, проведя по коридору, оставили в камере с решеткой, не забыв запереть дверь, точно пленница могла сбежать из этого каменного мешка, перелетев через крепостную стену, яко птичка.

Целый день она не видела никого – ни своей, ни замковой служанки. Ей не предъявляли никакого обвинения, не требовали, чтобы она писала отцу с просьбой о выкупе.

К вечеру дверь с решеткой отворилась, и в комнатку к узнице все так же молча вошли трое слуг, внесших богатый ужин.

Диламея поела, и слуги вынесли остатки трапезы. Когда стемнело, ей принесли свечи, и вскоре за этим в коридоре возле ее камеры послышалось какое-то движение, лязгнул замок и перед узницей возник наследник тулузского престола. Он упал на колени перед прекрасной Диламеей, умоляя ее принять его любовь и сделать его своим рыцарем и возлюбленным.

Диламея попыталась успокоить Романе мудрыми увещеваниями. Она говорила, что замужем и не собирается изменять данной клятве. Что любит своего мужа и может сейчас думать только о нем. Заливаясь слезами, прекрасная донна молила Раймона помиловать их и отпустить в Фуа, где в отцовском замке, несомненно, найдутся средства излечить ее дорогого супруга, если, конечно, тот еще жив.

– Ваш муж уже умер или умрет в самое ближайшее время, – сообщил рыдающей пленнице Раймон. – Собственно, мы можем даже помочь ему избавиться от телесных страданий и поскорее отбыть в мир иной. Ваши родители хотя и живут в графстве Фуа, что, по сути, недалеко от Тулузы, но откуда им знать, что вы спешите к ним? Вы ведь, насколько я это сумел разузнать от ваших слуг, не посылали вперед себя гонца, а значит, никто не станет искать вас. Да и где искать? Этот замок я держу специально для того, чтобы останавливаться в нем во время охоты, и о нем мало кто знает.

– Охоты на кого? На благородных донн, о красоте и добродетелях которых поют ваши придворные трубадуры?

– А ты умна, моя птичка. – С этими словами Раймон сжал отбивающуюся Диламею в объятиях и поцеловал ее в шею. Но когда он попытался уложить ее на жесткое тюремное ложе, Диламея подалась вперед и на свой страх и риск схватила завязки его штанов, которые тут же запутались маленьким, неприятным узлом.

Раймон был вынужден отступить от строптивой дамы и попытаться развязать узел, но это у него не получилось. В то же время разрезать завязки ему не хотелось, так как в противном случае ему пришлось бы затем идти через весь замок, поддерживая собственные штаны.

– Ладно, девочка моя. Ты говоришь, что любишь мужа, так докажи мне это. – С этими словами Раймон схватил за руку донну Диламею и поволок ее за собой по узкой лестнице в самый глубокий подвал замка. Там посреди вонючей камеры, на охапке прогнившей соломы лежал ее муж. В первое мгновение Диламее показалось, что Исильдор-Дени мертв, от чего у нее потемнело в глазах и она была вынуждена опереться о холодную каменную стену.

Резкий голос Раймона разрезал затхлый воздух тюрьмы.

– Что с ним?

– Еще жив, сильный чертяка, – последовал ответ. Диламея повернула голову и, наконец, увидела маленького серого человечка, притулившегося на корточках рядом с Исильдором-Дени.

– Неужели вы хотите, чтобы я подверг этого и без того страдающего человека пыткам? Поверьте мне, будет лучше, если вы наконец перестанете кочевряжиться и уступите мне сами. – Он улыбнулся.

– Страшной пыткой для моего мужа являются уже ваши слова, обращенные ко мне, – упавшим голосом ответила ему Диламея, собирая остатки своих сил и молясь только о том, чтобы не потерять сознания.

– Что ж, кривой Жан, позови палача и начинай раздувать жаровню. На теле этого воина добавятся сегодня ожоги от раскаленной кочерги.

Диламея вскрикнула и упала бы в обморок, не поддержи ее Раймон.

Тем временем в камеру вошел здоровенный детинушка, в руках которого были зажаты железные пруты и огромные клещи.

Больше Диламея ничего не видела и не слышала, она потеряла сознание, провалившись в черный и беспросветный обморок.

Очнувшись на мгновение, она поняла лишь то, что Романе тащил ее по полутемным коридорам замка, перекинув точно куль через плечо и громко ругаясь при этом. Остановившись возле какой-то двери, он начал стучать и со злостью пинать ее ногами, пока за дверью не послышались шаги.

Незапланированная встреча

В ту ночь хозяин разбудил меня, барабаня в дверь, точно нас атаковали злобные соседи и все башни замка были уже в огне.

Я вскочил с постели и, схватив меч, в одной рубашке вылетел навстречу хозяину. За день до этого мы пировали в Монтобане, празднуя победы наших рыцарей на устроенном главами города по случаю приезда Раймона турнире, и я здорово набрался.

Когда я отпер дверь, передо мной возник мой молодой хозяин, под мышкой которого была зажата потерявшая сознание девушка. Я не видел ее лица, так как не зажег свечи. Раймон оттолкнул меня в сторону и, пройдя в комнату, бросил девушку на мою постель.

Я поспешно вытащил из походной сумки огниво и зажег фитилек свечи.

– Мой милый Анри, я отдаю тебе эту суку, потому что она отказалась добровольно принадлежать мне! А брать женщин силой противно мне как рыцарю. Поэтому я дарю ее тебе.

– Но мессен Раймон должно быть забыл, что и я рыцарь, а значит, предлагая мне то, что, по-вашему мнению, несопоставимо с рыцарской честью, вы оскорбляете меня! – попытался я возразить ему.

– Я сказал то, что хотел сказать! Я хотел сделать ее своей возлюбленной, но раз она отказала мне, я отдаю ее тебе, и когда натешишься, можешь передать ее солдатам.

С этими словами Романе вышел, хлопнув тяжелой дверью, я же взял со стола светильник и поднес ее к лицу пленницы.

Секунду мне казалось, что я грежу наяву: напротив меня горели лютой ненавистью голубые глаза моей дамы, дамы Амалии, которую я до сих пор не забыл и втайне от всех боготворил.

Моя дочь, прекрасная Диламея из замка Лордфорд, с ужасом смотрела на меня, ожидая нападения и готовая биться до последнего вздоха.

В полном ужасе я опустился на колени перед ребенком своей любви и, не называя ей своего настоящего имени и кем ей прихожусь, поклялся на распятье, что не причиню ей никакого зла. После чего она рассказала мне о своей жизни и том позорном плене, в котором она и ее муж оказались.

Вне себя от гнева я оделся, схватил меч, засунул за пояс несколько кинжалов и кошелек с золотом и крикнул своего оруженосца, спавшего в соседней комнате, и, спрятав между нами прекрасную Диламею, мы выбрались в плохо освещенный коридор замка. Первым делом следовало вытащить из темницы рыцаря Исильдора-Дени де Ломбриве. Несмотря на то что в последнее время слуги, которых я время от времени посылал справляться о том, как живет моя дочь, сообщали, что обуреваемый лютой ревностью и еще более сильной любовью муж моей дочери ведет себя с ней не по-рыцарски. Я даже собирался лично проследить за этой парой, и если мне покажется, что Диламея несчастлива со своим рыцарем, прекратить их брак, тайно прирезав мерзавца. И вот теперь я был вынужден нести его на себе. За спиной остался обезглавленный труп охранника и смертельно раненный палач, с которым схватился мой верный оруженосец.

Буквально в последний момент мы обнаружили служанку Диламеи и Марка – раненого оруженосца де Ломбриве, которые подошли к решеткам своих камер с мольбами о помощи. Их счастье, потому что даже если бы дочь на коленях умоляла меня вытащить ее людей, я не стал бы терять драгоценное время, обшаривая темницы.

Вокруг охотничьего замка не было рва, поэтому я особенно не переживал о том, что не получится открыть ворота и заставить стражу опустить мост.

Я открыто зашел на конюшню и выбрал самых быстрых коней графского сына. Затем так же открыто явился на пост к страже и потребовал незамедлительно открыть ворота, выбранив дежурных копейщиков за то, что они дрыхли на посту.

Зная мою репутацию личного телохранителя и друга Раймона, меня и моих спутников выпустили без вопросов, так что я даже не обагрил рук кровью преданных мне солдат.

Я уходил навсегда и бесповоротно, уходил не оглядываясь, не жалея и почти даже не думая о мести. В конце концов, моя девочка жива и здорова, а если нам удастся дотащить ее мужа до замка Лордфорд, святой монах, без сомнения, отмолит его проклятую душу и вернет былые силы и здоровье.

Кони под нами были сильными и отдохнувшими, но из-за раненого мы не могли скакать во весь опор, и к утру за нашими спинами послышался лошадиный топот. Я переложил раненого рыцаря на круп коня его оруженосца, и вместе с Мигелем и раненым, но еще могущим постоять за себя Марком мы встали с обнаженными мечами на защиту наших дам.

Всадники остановились на расстоянии трех копий от нас, так что я слышал, как лучники растягивали тетивы своих луков. Их было человек пятьдесят.

– Обидно, сеньор, что не удастся перед смертью унести кого-нибудь из этих учтивых рыцарей с собой, – грустно улыбнулся мой оруженосец. – Боюсь, они не снизойдут до честного поединка, а расстреляют нас стрелами и заберут дам.

– Диламея, – позвал я дочь, и когда она приблизилась, я занес над ней меч. – Не бойтесь прекрасная донна, вам не будет больно.

– Не будет, не будет. Мой господин уж постарается, чтобы чик – и на небесах, – попытался успокоить ее Мигель.

Она все поняла и, кинув последний взгляд на мужа, осенила себя крестом.

– Я готова, – тихо шевельнулись ее губы. – Я надеюсь, что такой же милости удостоится и мой благородный супруг. Потому что я вижу, что вы рыцарь: однажды на турнире в Тулузе я видела вас, и отец сказал, что вы хоть и носите имя Горгулья, на самом деле являетесь потомком рода, равного королям, а значит, ни я, ни мой муж не будем опозорены такой смертью.

В ее печальных голубых глазах не было ни слез, ни отчаяния.

Опасаясь, как бы лучники Раймона не опередили меня, я приготовился нанести смертельный удар, но в этот раз меня остановил голос моего молодого господина.

– Остановись, Анри! Неужели ты хочешь совершить поступок, еще более гнусный, чем предательство и бегство?

– Я убиваю ее с единственной целью – спасти от надругательства и бесчестья, – крикнул я в ответ, не сводя глаз с белого лица своей дочери, которое не сделалось более румяным даже в лучах восходящего солнца.

– Я не сержусь на тебя и не собираюсь преследовать ее. Мало того, я сохраню твою тайну, как хранит ее мой отец.

Не ожидая подобного, я повернулся к Раймону, на всякий случай прикрывая Диламею своим телом.

– Я знаю, кто она тебе, так как давно уже наблюдаю и за ней, и за тобой. Прошлая ночь – ночь испытаний. Ты был со мной во всех тяжких, ты убивал безоружных жителей Безье и насиловал их жен и дочерей. Ты наблюдал, как я издеваюсь над случайными прохожими на улицах Тулузы и похищаю юных дев, отвозя их в этот замок. Я хотел проверить, насколько закостенела твоя душа и живо ли еще сердце в твоей груди. Это была проверка, милый Анри. Всего лишь проверка и ничего больше. Я никогда не был влюблен в донну Диламею де Ломбриве и не имею к ней или ее спутникам претензий. Кроме того, – Раймон спешился и бесстрашно подошел ко мне, – кроме того, я прошу прелестную донну принять все мои деньги, все, которые находились в замке. С их помощью она куда быстрее сумеет добраться до замка Лордфорд в графстве Фуа и излечить своего дорогого супруга.

Вам же, дорогой Анри, я даю отпуск, для того чтобы вы могли уладить свои семейные дела и вернуться ко мне на службу.

С этими словами Раймон подозвал держащего шкатулку пажа и, видя, что никто из нас не собирается подходить к нему, поставил ее на траву. После чего он сел на своего коня, велев трубить сигнал к отступлению.

Мы остались одни.

На деньги, подаренные Раймоном, в Каркассоне я сумел нанять надежную стражу, а также карету с паланкином для удобства раненого. Прихватив с собой все необходимое для последнего перехода и личного лекаря графа, мы вновь пустились в путь.

Непостижимый характер Романе, наверное, уже никогда не даст мне покоя, а его тайна, которую он унес с собой в могилу, будет терзать умы многих и многих последующих поколений. Раймон, в котором сочеталось все самое темное и возвышенно светлое, который был весь из одних противоположностей, ведущих между собой кровопролитный постоянный бой, – такого Раймона запомнил я и о таком рассказываю ныне на склоне лет.

Странно, но даже судьба Романе постоянно шутила с ним злые шутки и наказывала его за его же добрые порывы. Так, устроив мне проверку и отпустив с миром и шкатулкой с деньгами плененную им ранее мою дочь, он утратил свою.

В то время, когда он, распрощавшись с нами, отправился досыпать в свой охотничий замок, в то же утро, с первыми лучами солнца оборвалась жизнь его крошечной дочери Цирцеи, оставленной на попечение нянек в тулузском замке.

Возвращение в Лордфорд. О том, как я взял на себя полномочия, которых у меня никогда не было

Я ничего не объяснял своей дочери и оставил бы ее невдалеке от замка, если бы не опасался, что едва только я покину ее, как откуда ни возьмись на них накинутся дорожные разбойники, или засада может поджидать ее прямо в замке. Романе я не доверял, прекрасно помня, как он умел одной рукой гладить и другой бить. Причем и той и другой он владел одинаково хорошо.

Мой оруженосец протрубил в рог у подвесного моста, хотя это было излишним – с главной башни за нами наблюдали слуги брата, а может, и он сам.

– Когда-то я стояла на этой башне, ожидая своего суженого, – Диламея с нежностью посмотрела на осунувшееся, давно не бритое лицо своего мужа. – Несколько раз точно видела человека на коне с мечом и металлическими нашивками на одежде, которые светились, точно осколки солнца.

– Это мог быть кто угодно, – я пожал плечами, оглядывая замок и соображая, не соизволит ли брат пустить в меня стрелу, когда я буду пересекать мост, или сделает это во дворе.

Из-за стены о чем-то спросили, я не расслышал вопроса, так как беседовал в этот момент с Диламеей, за меня ответил мой оруженосец Мигель, назвав мое имя и должность при тулузском дворе, а также имена Диламеи и ее мужа. После чего цепи заскрежетали и огромный черный мост, сдвинувшись с места, поплыл вниз.

Первым, кого я увидел в замковом дворе, был мой брат. Он стоял, опоясанный мечом, в длинном сюрко и легком плаще и зло глядел на меня.

Я поклонился ему с придворной учтивостью, после чего Диламея повисла у него на шее, плача и целуя его.

За время, что мы не виделись, брат отпустил бороду, но утратил половину своих волос. Тем не менее только слепой мог не заметить нашего природного сходства.

Мы смотрели в глаза друг другу не в силах произнести ни единого слова. Рядом с нами крутились, болтая и суетясь, слуги. Сразу четыре человека попытались поднять обессиленного рыцаря, да, видимо, сделали это так неумело, что тот застонал от боли и, едва придя в сознание, снова впал в беспамятство.

Я оттолкнул нерадивых слуг и, обняв раненого, как малого ребенка, поднял его и понес в замок. Передо мной, кланяясь и извиняясь за что-то, спешил человек, взявшийся показывать дорогу.

Я снова был в своем родном замке. Доставив рыцаря в указанный мне небольшой зал, я уложил его на жестком ложе, приказав немедленно пригласить лекаря. В этот момент Исилъдор-Дени очнулся и узнал меня.

– Куда ты привез меня, Анри Горгулья? И почему делаешь это? – с трудом поворачивая языком, осведомился он. – Я помню, как нас взяли в плен, и потом, смутно...

Я приметил на столе кувшин с водой и, отпив из него, дал напиться раненому.

– Я здесь, потому что кто-то должен был помочь попавшей в беду даме, – сухо ответил я, собираясь уйти.

– Тебя попросила моя жена? – Глаза Исильдора-Дени засветились дикой ревностью, рука метнулась к бедру, где рыцарь рассчитывал найти свой меч. – Почему ты спас меня? Потому что она...

Одним неслышным прыжком я оказался у дверей и запер их на засов, потом вынул из-за пояса нож и, поднеся его к горлу рыцаря, посмотрел в его глаза.

– Ты хочешь убить меня, после того как спас? Не зря о тебе говорят, что ты не человек, а чудовище – горгулья! Проклятый оборотень! – Благотворный возт дух замка явно обладал мощными целительными силами. – Что же – я безоружен и бессилен, убей меня! Этим рыцарским поступком ты упрочишь свою славу!

– Если мне понадобится убить тебя, я сделаю это, не прося твоего разрешения, и тогда, когда этого пожелаю.

Служа у Тулузского, я немало повидал рыцарей, подобных этому, и знал, как с ними разговаривать. В чем-то мы были даже похожи: оба умели быть образчиками рыцарства и примером для молодежи и оба забывали прикреплять свои золотые шпоры, когда попадалось денежное дельце, в котором было не принято щеголять регалиями и знаками отличий.

Понимая, что лежащий передо мной человек много дней находился между жизнью и смертью, я дал ему время обдумать положение и понять, что я не из тех чистоплюев, кто погнушается прирезать раненого. А значит, нет никакого смысла пытаться ругать меня или молить о пощаде, нужно просто перекинуть поводья судьбе и, смирившись, принять свою участь.

Должно быть, к такому же выводу пришел и мой зять.

– Что я должен делать, мессен Анри? – задыхаясь, спросил он. Теперь в глазах рыцаря появилось больше покорности и достоинства, хотя я прекрасно понимал, что Исильдор-Дени один из тех замечательных воинов, которые при отсутствии меча бьются ножом, а потеряв нож, пускают в ход зубы. – Одного только никогда не уступлю я вам – мою жену мадонну Диламею! Хоть разрежьте меня на куски и съешьте вместе со своим проклятущим хозяином. Я останусь с нею навсегда!

– Аминь. – Не убирая ножа, я кивнул зятю. – Если вы хотите остаться в живых, я потребую от вас платы за жизнь.

– Платы?! Боюсь, что сам я не смогу собрать достойного выкупа, но уверен, что мой благородный тесть Пьер Лордат поможет мне. Сколько вы хотели бы получить за мою жизнь и свободу?

Должно быть, он не узнал замка и посчитал себя моим пленником. Я ухмыльнулся.

– Я потребую не золота и не ваши земли, которых у вас, кстати, нет. Единственное, чего я вправе требовать от вас, это прекратить ревновать вашу супругу к каждому встречному-поперечному рыцарю, оруженосцу и, прости Господи, безродному крестьянину. Потому что в этом случае вы мараете и ее честь, и свою собственную!

Он попытался дернуться, но я кольнул его в кадык. В дверь постучали.

– Вы понимаете, что если я пожелаю прирезать вас, я сделаю это? – склонившись к самому уху Исильдора-Дени, шепнул я. В дверь теперь уже не стучали, а скорее барабанили. – Сударь, ваши деяния и недостойное рыцаря и дворянина поведение дошло до магистра вашего ордена. – На самом деле, я понятия не имел, к какому такому ордену принадлежит распростертый передо мной рыцарь, но он же тоже не мог знать о моей неосведомленности. – Я уполномочен властью, которая выше всех тронов, гербов и корон, навести, наконец, порядок в Божьем воинстве! И начну я с вас! С рыцаря, который своей неуместной ревностью и жестоким отношением к женщине позорит само звание рыцаря. Я говорю с вами, Исильдор-Дени де Ломбриве, и требую: подчинитесь голосу разума! Оставьте шумную Тулузу, если уж не можете переносить, когда рядом с вашей супругой оказывается кто-нибудь из рыцарей, и переселяйтесь в Лордфорд. В противном случае я имею власть отсечь ваши шпоры и лишить вас самого рыцарского звания, так что вы будете опозорены на все последующие века и лишены достойного посмертия.

– Я... я... – де Ломбриве был попросту убит подобной перспективой.

Я убрал нож от его горла, но казалось, что он даже не заметил этого. В дверь теперь уже ломились.

– Я смирю гордыню, достойный лорд, я прекращу ревновать мою жену и сделаюсь смирным, как агнец. – Он молитвенно сложил руки. – Простите меня, мессен Анри, простите ради всего святого и не исполняйте ваших страшных угроз, лучше смерть, чем бесчестье! Что же касается моей любимой, то, вы правы, я виноват перед ней, так виноват. Но всему причиной ее молодость и красота. Я ревновал ее потому, что боялся потерять. Потому что невыносимо для человека один-единственный раз на пути из многих жизней встретить любовь и понимать, что любой смазливый оруженосец может отобрать ее у тебя, в то время как ты словно видишь перед собой все прошедшие жизни – жизни без любви, и предчувствуешь грядущие эпохи, которые еще предстоит прожить! И все это без любви! Без любви, свет которой лишь коснулся тебя, чтобы...

– Ты опять?

– Нет, мессен, честное слово, я исправлюсь. Я буду достойным моей дамы.

– Хорошо, рыцарь. Даю тебе последний шанс. – С этими словами я подошел к двери и, отодвинув тяжелый засов, впустил толпу слуг во главе с тощим монахом, лекарем и Диламеей, которая, заметив, что муж ее пришел в сознание, тут же бросилась перед ним на колени, плача от счастья.

– Какого черта ты здесь делаешь? – Пьер взял меня под руку и отвел в дальний конец коридора, где нас не могли услышать.

– Я ничего не сказал ей. Клянусь честью.

Я вдруг почувствовал, что не хочу покидать этого места, хочу видеть, как будут развиваться отношения Диламеи с ее непутевым мужем. И вздохнул, понимая, что, если я действительно хочу блага для своей дочери, самое правильное будет незамедлительно покинуть замок и никогда больше не возвращаться в него.

– Диламея рассказала мне обо всем, Анри.

Пьер показал мне знаком следовать за ним; минуя несколько коридоров и лестничный проем, мы оказались в покоях, в которых он разговаривал со мной в первый раз.

– Когда-то ты стал причиной всех моих несчастий, ты отобрал у меня леди Амалию. Как я ненавидел тебя тогда. Но сегодня ты возвращаешь мне дочь, и я не могу не признать, что тем самым ты возвращаешь меня самого к жизни. И, справедливости ради, я готов в присутствии сначала своей семьи, а затем знати Фуа и Тулузы признать тебя братом и вернуть утраченное имя Анри Лордат.

Я вздрогнул.

– Не хочу причинять беспокойства леди Амалии, но если бы ты сказал до... госпоже Диламее, что я ее родной дядя, и позволил бы хотя бы изредка видеть ее, это было бы самым лучшим для меня. Что же касается Тулузы – забудь. Я вполне сжился с именем Горгулья.

Я махнул рукой, стараясь не выдавать охватившего меня смущения и – больше всего на свете в этот момент – желания обнять брата, которого должен был ненавидеть.

На самом деле, после того что выкинул мой молодой хозяин, мне уже не хотелось носить семейный герб или похваляться древностью рода, как это делали все вокруг. Служа дьяволу в преисподней, не станешь носить при себе святыни. Имя же моей семьи и герб с луной, рыбой и башней были и остаются святынями для меня.

Первый удар по Лангедоку

Распрощавшись с моей вновь обретенной семьей, я вернулся к Раймону, ждать, когда тот придет к власти и сделает меня главнокомандующим. Во всяком случае, всякий раз после веселых попоек Романе вис на мне, описывая, как же хорошо заживем мы все после смерти его дорогого отца.

Бедный наследник – он страдал оттого, что любил своих родителей, и одновременно с тем маялся бездельем и все время ускользающими от него перспективами. Его отец Раймон Пятый правил Тулузой с девяти лет, Роже-Тайлефер в двенадцать получил Каркассон и Безье. Вокруг него постоянно копошились молодые и охочие до денег, власти и славы рыцари, совершающие громкие дела и вырывающие у судьбы все то, что она не собиралась им давать по праву рождения.

Началась массовая подготовка к Третьему Крестовому походу, целью которого было отбить у нехристей Иерусалим. При дворе все чаще начали звучать боевые сирвенты вдохновителя Христова воинства, славного Бертрана де Борна. Жиро де Борнель и Пейре Видаль пели о войне, призывая на ратный подвиг рыцарей, чьи имена должны были навечно вписаться в историю.

В предчувствии грядущей разлуки дамы сделались более страстными и самоотверженными. Они заранее проливали слезы, представляя себе, как осиротеют веселые земли Лангедока без славных рыцарей и прекрасных трубадуров. Весело стучали молотки кузнецов, изготовляющих великолепные, похожие на чешую рыб, кольчуги, ладные шлемы, мечи и специальные металлические пластины, которые следовало набивать на кожаные латы в особо уязвимых местах, дабы сохранить жизнь смелым воинам.

Постепенно по всему краю начали появляться страшно довольные собой рыцари в белых плащах с разнообразными крестами, соответствующими символике рыцарского ордена, к которому они относились.

«В Святой земле все по-другому, – делились своими воспоминаниями ветераны, – дома ты можешь быть никем, но там... там ты станешь тем, кем только сможешь стать. Там в один день можно разбогатеть, пленив какого-нибудь султана. Их же там не сосчитать, потому что у каждого правителя огромные гаремы с множеством жен. А те, ясное дело, исправно рожают им наследников. А наследник султана – и сам султан. Ты можешь добиться невиданной воинской славы и снискать любовь высокородной дамы. Ты вообще можешь стать бароном или королем. Там – воистину Святая земля, где исполняются самые смелые мечты. Там простятся все твои вольные и невольные прегрешения, ты очистишься и сможешь начать жизнь заново. Вот что такое Святая земля!»

Я тоже подумывал попытать счастье в землях неверных, но мой молодой хозяин был вынужден сиднем сидеть в Тулузе, защищая свое наследство от сделавшегося коварным и весьма злокозненным младшего братца.

Любопытно, что родившийся в Триполи Раймон Пятый никогда не стремился отправиться в Святую землю, должно быть, предчувствуя, что сразу же после его смерти в его родной Тулузе настанут события почище битв с сарацинами, и врагом его будет не благородный, хотя и чужой Саладин, а коварные святые отцы во главе с Папой Иннокентием Третьим, да покарает Господь его душу, да пребудет он в вечном адовом пламени во веки веков. Аминь!

Неожиданно я получил письмо от брата. Пьер писал, что вполне оправившийся от полученных на турнире ран Исильдор-Дени принял крест, вновь вступив в воинство Ричарда Львиное Сердце. Диламея же сделалась придворной дамой при леди Жанне Английской, сестре короля, сопровождающей его в этом походе.

С тех пор я ни разу не был в Лордфорде и потерял след своей дочери.

Через четыре года после смерти Беатрис Раймон женился на дочери кипрского короля Бургильде де Лузиньян. Придворные трубадуры пели об этом союзе, как о редкостном единении двух любящих сердец, но, прошу прощения, где Кипр, и где наша родная Тулуза?

Романе не знал и не мог знать Бургильду до свадьбы. Отправляющиеся вместе с Ричардом Львиное Сердце тулузские рыцари везли письма Раймона Пятого к королю Кипра с предложением заключить этот выгодный во всех отношениях союз.

На обратном пути эти же рыцари были счастливы сопровождать невесту наследника в Тулузу.

Я не нашел общего языка с супругой Романе и мало что могу сообщить об этой достойной донне, кроме того, что это именно с ней он вступил наконец на престол Тулузского графства.

В апреле 1194 года прозвучало страшное и одновременно с тем долгожданное: «Умер Раймон Пятый, да здравствует Раймон Шестой!»

В ту пору Романе, или теперь уже Раймону, исполнилось тридцать восемь лет. Вступление на престол произошло в Сен-Пьер де Кюизин, где была проведена торжественная служба, по окончании которой наш новый граф запланировал пиры, народные гуляния и турниры по случаю вступления на престол, плавно переходящие в традиционные майские гуляния.

Но праздника не получилось. Казалось, что покойный граф унес всю радость и беззаботность, присущую его времени, с собой в могилу. Натужно шутили друзья Раймона, поднимая кубки, натянуто звучали учтивые речи благородных рыцарей и невеселыми были улыбки придворных дам. Скучными и неинтересными стали праздники и выступления трубадуров. Потому что не было среди поющих здравицы новому графу лучшего трубадура Лангедока, его золотого соловья и ласкового рыжего солнышка – Пейре Видаля. Пейре же, надев на себя одежды цвета ночи, обрил свои шелковые кудри и отпустил бороду, как это делали мусульмане. Не мылся и не пел своих песен, а только и делал, что горевал по старому Раймону, желая лишь как можно скорее сойти за ним в холодную могилу.

А вместе с Пейре страдали и лили слезы трубадуры, которых Раймон Пятый осыпал своими милостями, а без трубадуров плакал целый двор. Обескураженный и сбитый с толку Раймон был вынужден обратиться к своей сестре, ныне уже год как овдовевшей виконтессе Каркассона, Безье и Альби, правящей по-рыцарски мягко, но справедливо, с просьбой начинать наконец турниры и праздники. Но и виконтесса не знала, как вновь вдохнуть в трубадура жажду жизни.

Из Отфора был срочно вызван Бертран де Борн, но, увидев траурное настроение Тулузы, он и сам пожелал примкнуть к Пейре, с которым они теперь только и делали, что день-деньской заливали свое горе вином.

Несколько раз Раймон подсылал к Видалю гонцов с письмами, в которых новый тулузский сюзерен обещал ему богатые деревни в обмен на его улыбку и сундуки с золотом за песню.

Но Пейре не желал ничего и никого слышать. Золото перестало его интересовать. Присланных же Аделаидой красоток прогнала в три шеи супруга Видаля, несравненная Апполинария Константинопольская, с которой он сочетался браком в ставке Английского Льва на Кипре.

Наконец Аделаида нашла способ спасти трубадура. Она собрала всех рыцарей, которые только смогли услыхать ее зов, и прекрасных дам, которые с богатыми дарами и словами любви бросились к ногам безродного музыканта, умоляя его вернуть им радость и веселье.

Раймон страдал из-за того, что какой-то Пейре Видаль имеет влияние, которое он, тулузский граф, наверное, никогда не сможет снискать. Скорее всего, он убил бы безобидного Пейре, если бы не боготворил его голос и не стремился хотя бы время от времени слышать его песни.

В это время я возобновил отношения с все еще крепким стариком Мишелем де Савером и от его имени перезаключил договор с Раймоном Шестым, бравшим теперь под свое покровительство самую сильную и знаменитую в Лангедоке школу наемных убийц.

За это соглашение де Савер теперь сам платил мне проценты, как когда-то это делал за меня мой сеньор. Справедливость восторжествовала.

Подросли и сыновья Раймона, но я не занимался этими лоботрясами, отдавая все свои силы подготовке тулузских воинов и укреплению крепостей. Подобно Раймону Пятому, его старший сын также женил своих сыновей на подобранных для них невестах. Все было более или менее ничего, если бы не странное предчувствие надвигающейся беды. Казалось, все позади, уже начал забываться старый и правящий долгие годы тулузский граф, снова пел Пейре Видаль, и вокруг него собиралось изысканное общество прославленных рыцарей и прекраснейших дам, жизнь уже снова взяла бразды правления в свои натруженные руки.

Раймон Шестой отстроил две новые академии и университет, в которые приходили пешком и приезжали на конях и в дорогих каретах желающие приобщиться к знаниям молодые люди. Возводилась духовная католическая семинария и повсеместно строились новые церкви, прославляющие деяния крестоносцев в Святой земле. Была расширена торговля вином и оружием. А в Тулузу вдруг хлынули редкостные восточные товары, перевозимые через Кипр. Так что наши дамы ходили разодетые в дорогие платья султанш и рыцари пленяли взоры шелковыми плащами всех цветов и оттенков, которые только можно было вообразить.

На ярмарках появились восточные специи, и повара вовсю употребляли их в различных блюдах, воображая, будто стряпают те же самые кушанья, которые вкушает каждый день Саладин со своими тремя сотнями прекрасных наложниц.

Но... как это часто бывает, счастье и радость были прерваны в единый миг.

Ровно через год после восшествия на престол Раймона Шестого последовало страшное известие – тулузский граф спешно призывается к своему королю в Париж. Еще до этого ползли тревожные слухи о том, что в Лувре недовольны разросшимися и богатеющими год от года катарскими общинами. На самом деле это можно было прочесть так: Париж недоволен богатством Тулузы и требует отдать ему его долю по праву властелина.

Вместе с Раймоном в Париж отправились бароны из его постоянной свиты и специально подготовленные мною телохранители, так что я не опасался за жизнь сеньора, предпочитая делать свое дело.

В отношении французского короля мы ожидали чего угодно. Того, что Раймона попросят уделять больше внимания католическим орденам и общинам, выклянчат деньги на строительство храмов и монастырей во Франции или заставят сделать роскошные подарки самому королю или его министрам. Но все обернулось намного суровее.

Раймон Шестой был вызван в Париж на суд.

– Вы являетесь катаром? – спросил судья, едва только Раймон и его люди заняли предназначенные для них места напротив судейского места.

– Нет, я католик. – Раймон пожал плечами, что-что, а если бы он, самый богатый граф, вступил в общину, об этом не услышали бы разве что глухие.

– Причащаетесь ли вы святых даров? Ходите ли на службу?

– И причащаюсь, и хожу, и возвожу храмы. – Больше всего на свете Раймон в этот момент желал уйти, не отвечая ни на один вопрос навязчивого священника.

– Признаете ли вы власть святой Римской церкви? – продолжал расспросы дознаватель.

– Да, признаю, как все. Почему меня об этом спрашивают?

– Как все в вашей общине? Но, возможно, мы с вами говорим о разных вещах, добрейший граф, вы сказали, что признаете власть святой Римской церкви как все. Кто эти все? И что они признают на самом деле?

– Я имел в виду, как все истинные католики. – Наконец Раймон понял, что его ловят, и попытался выпутаться из ловушки, в которую угодил.

– Кого вы называете истинными? Согласитесь «истинные» и «совершенные» два похожих слова, а катарские учения весьма неоднозначны. Возможно, в одних сектах используется слово «совершенные»: для обозначения наиболее погрязших в своей ереси еретиков. А в другой – «истинные». Как в вашей общине, которую вы посещаете, любезный граф, называют тех, кто произносит перед вами проповеди?

– В моей общине – в святой католической церкви, к которой я принадлежу, – их называют святыми отцами, кардиналами и епископами. Мы подчиняемся власти Рима. – Незаметно для самого себя Раймон перешел на крик.

– Возможно, в Риме находятся главы вашей секты, и поэтому вы говорите здесь, что подчиняетесь власти Рима?

– Я подчиняюсь всему, что говорит Римский Папа! – Раймон затрясся, его лицо побагровело от злости, в висках застучало. Он почувствовал, что сейчас пойдет носом кровь, и поспешно вытащил из рукава платок.

– Словосочетание «Римский Папа» может обозначать как понтифика, так и обыкновенного человека, живущего в Риме и имеющего детей.

Кровь залила светлое сюрко и светло-голубое блио графа, он покачнулся и упал бы, не поддержи его слуги.

– Возможно, именно вы, мессен Раймон, пока не являетесь еретиком катаром, хотя и делали попытки покинуть лоно церкви и вступить в общину. Нам известно тем не менее, что ваша сестра Аделаида, виконтесса Каркассона, является приверженкой ереси, равно как и чуть ли не все ваши приближенные. Даже в вашей свите, прибывшей в Париж вместе с вами, мы насчитали по девять еретиков на каждые десять человек.

– У них даже мыши в закромах еретички, – рассмеялся брат короля, жадно посматривая на драгоценные цепи Раймона, сверкающие на его окровавленной груди и животе подобно кольчуге.

– Зато в ваших закромах, сир, последняя мышь повесилась от голода, – зашипел в ответ ему тулузский граф.

В тот же день Раймон Шестой был отлучен от церкви. Правда, ему удалось ценой двух своих лучших украшений добиться свободы, и тем из баронов своей свиты и их слуг, которые исповедовали религию еретиков, и вернуться в Тулузу без потерь. Но эта маленькая победа была ничто в сравнении с тем несчастьем, которое обрушилось на его подданных, отринутых вместе с опальным графом святой церковью. И лишенных благословения на эту жизнь и благодати в жизни вечной.

Кто же мог предположить, что это было только начало бед, выпавших на долю Тулузского графства и всего Лангедока в целом?

О том, как Раймону Шестому удалось, приняв удар на себя, предотвратить вторжение Ричарда Львиное Сердце в Тулузу и снять церковную опалу с графства

После того как страшная весть об отлучении добралась наконец до Тулузы и граф Раймон самолично подтвердил ходившие слухи, графство изменилось почти до неузнаваемости. Так, что казалось, будто бы каждый дом в Тулузе оделся в траурные одежды. Повсюду слышался плач. Плакали простолюдинки на улицах, разрывая на себе одежды, они валялись в грязи, зовя Бога и не слыша ответа. Плакали на папертях храмов, разбивая себе головы в земных поклонах. Кто-то от страха и беспризорности подался в секты, кто-то, надев белые одежды, вскрывал себе вены, расставаясь с жизнью.

Отлученным запрещалось справлять любые священные ритуалы, венчаться, крестить младенцев, хоронить. Я сам видел, как одна мать, принеся в храм своего новорожденного ребенка и узнав, что его нельзя принять в лоно церкви, взяла младенца за ноги и разбила его крошечную головку о стену. Она неистово смеялась и плакала.

В замке похудевший и как бы сразу же постаревший Раймон собрал своих баронов, для того чтобы решить, что делать.

Странный вопрос: «что делать?». Нужно было выкладывать деньги, причем немалые.

Министр финансов предлагал поторговаться с Парижем, но мессен Раймон, ударив кулаком по дубовому круглому столу совета, заставил его замолчать.

– Дать придется. Следует выяснить, какой суммой они удовлетворятся, и заплатить, чего бы это ни стоило. В конце концов, пусть знают, с кем имеют дело. Тулуза всегда выплачивала свои долги!

Это была роковая ошибка. Так как после того, как король Франции получил требуемую сумму, а церковь приняла клятвенные заверения графа в верности и преданности, в Париже поняли, что Тулуза с ее богатствами может стать настоящей дойной коровой для господ с севера.

Едва-едва к королю Франции отправились послы от Раймона и других, отлученных сеньоров Лангедока, у ворот Тулузы уже встал со своими белыми рыцарями Английский Лев.

Прославленный герой Третьего Крестового похода и верный сын католической церкви Ричард Плантагенет услышал о бедственном положении Тулузского Раймона и поспешил предъявить свои требования на его земли.

При этом, как это часто бывает, он взял себе в союзники католическую церковь, интересы которой он представлял в Святой земле и через которую рассчитывал влиять на короля Франции, с тем чтобы тот изгнал признанного еретиком Раймона и присоединил его земли к Англии.

Он расположился лагерем возле ворот Тулузы. Его воины осыпали бранью тулузского сеньора, называя его проклятым сектантом и еретиком, который не может стоять во главе католического графства и который приведет своих подданных прямой дорогой в ад.

Пришедшие под знаменем с веткой дрока и цвета крови квадратными знаменами с изображением золотых львов священники призывали жителей Тулузы открыть врата и впустить армию освободителей.

Впрочем, все эти крики и визги длились недолго. Тулуза была еще достаточно сильна, и Раймон бесстрашно вышел на переговоры с королем-крестоносцем. На этот раз я сопровождал его в качестве телохранителя.

Раймон шел на встречу с английским королем с видом крестьянина, уставшего выдворять из своего огорода соседскую свинью, которую нельзя убить или искалечить, так как это может повлечь гнев хозяев нерадивой скотины, и одновременно с тем невозможно позволить топтать его грядки.

В установленном на предыдущих переговорах месте мы с Раймоном спешились и пошли навстречу Ричарду, который, также согласно утвержденному протоколу, шел в сопровождении всего одного охранника.

Я невольно сравнил двух владык. Ричард был в снежно-белом плаще с крестом и золотой кольчуге, надетой поверх алого сюрко. Широкий голубой пояс с золотыми бляшками делал его фигуру более стройной и подтянутой. На боку висел меч в ножнах, усыпанных драгоценными камнями, которые весело поблескивали на солнце. Шлем был сделан из странного сплава серебра и золота с распятьем, выложенным бриллиантами, так что когда король поворачивался в сторону солнца, крест на его шлеме начинал светиться подобно мистической звезде.

Несмотря на то что Раймон был моложе Ричарда, он выглядел старше и опытнее английского короля. Он был мешковат, с некрасивым, оплывшим лицом и темными волосами, небрежно заложенными за уши. На нем было красное сюрко и фиолетовое блио с золотой цепью. За спиной красивыми волнами ниспадал дорогой черный плащ. То есть – он был одет чуть ли не по-домашнему.

Когда перед встречей с Ричардом слуги переодевали Раймона, графиня Бургильда лично принесла ему тулузскую корону. За ней шел оруженосец графа с символом власти в Тулузе – драгоценным мечом двенадцатого сына легендарного маркграфа Тулузы, готского князя Гурсио, являвшегося предком Раймона.

– На что вы принесли мне все это, дорогая моя? – Брови Раймона поднялись, к лицу прилила кровь. – Уж не хотите ли вы, чтобы английский недоносок отобрал у меня все это силой, или, по-вашему, я должен принести свои регалии власти ему на расшитой золотом подушке?

Бургильда смутилась, но на помощь ей пришел младший сын графа Филипп.

– Графиня хотела, чтобы вы выглядели представительнее, отец. В конце концов, вы ведете переговоры от имени всего графства, и...

– Глупости говорить изволите, сеньор! – Раймон подошел к окну, на секунду задумался и тут же продолжил начатый разговор. – Тулуза – мой дом, а в своем доме я могу ходить в чем пожелаю, я и в сношенных сапогах граф и хозяин своему графству, меня здесь каждая собака знает. Это пусть он напяливает на себя регалии, кто он и кто я? Это он пожаловал на мою землю, так ему и нужно представляться мне. К тому же корона будет целее, если полежит в замке. Или нет? И вернувшись, я застану подлое предательство и вероломство? Неужели вы – моя супруга, или вы, мой сын, считаете, что в моем замке моя же корона не находится в безусловной безопасности?

– Я буду беречь вашу корону, как зеницу ока, – Филипп казался подавленным внезапным отпором отца.

– Что же касается меча, то если дело дойдет до стычки, я не собираюсь оказывать этой английской собаке такой чести и убивать его мечом моего предка! Впрочем, если этот рыжий черт захочет забрать мою голову, вы, мой дорогой Анри, уж постарайтесь разобраться наперво с его головой.

– Как-нибудь да укорочу, – я поклонился графу. – За мной дело не станет.

Так на встречу с Ричардом Львиное Сердце мой граф поехал в своей обычной каждодневной одежде, с непокрытой головой и простым мечом, который не только не шел ему, а казался смешным и неуместным.

Раймон вообще не любил обнажать меч и делал это с величайшей неохотой, на самом деле, он не стал бы брать с собой оружия, если бы не знал, что без оного человек выглядит голым.

Вот такими я увидел обоих властителей в тот роковой для Тулузы день.

– Приветствую тебя, дорогой сосед, – Раймон слегка поклонился Ричарду, сверля его своими маленькими, недобрыми глазками. – Сколько раз ты бывал на наших турнирах? Сколько ты выпил здесь вина, скольким женщинам задрал подолы, и вот теперь наконец-то до тебя дошло, что Тулуза – неплохой куш для такого старого стервятника, как ты. Твой отец уже как-то пытался отобрать графство у моего отца, помнишь, чем это кончилось?

– Мой отец был неплохим воином, но он претерпел не одно поражение. – Ричард ухмыльнулся. – Слава Богу, я не похож на него. Мой удел – победы!

– Не похож, говоришь? Я-то думал, что это у вас, Плантагенетов, семейное – тянуть руки к чужому. – Раймон сделал придурковатое лицо.

– Так или иначе, а тебе все равно придется отдать мне графство! Тулуза – католическое графство, а католики подчиняются Папе, чуешь – кто из нас двоих Христов воин, а кто проклятый еретик и первый претендент на костер? Я же сказал: победа – мой обычай!

– Это говорит человек, который угодил в позорный плен к австрийскому герцогу Леопольду Шестому и без году неделя как вылез из тюрьмы в Дюрренштайне! От тебя еще воняет парашей, а твоя земля захвачена младшим братом, так что ты даже не смеешь вернуться в Англию. Не думал я, что позорный плен можно назвать победой. Впрочем, у каждого свое мерило успеха. – Он оглядел собранное Ричардом воинство и, весело подбочинясь, предложил: – А что, король, может, нам выпить славного каркассонского винца да и поговорить о том, что ты на самом деле хочешь от меня или моего графства, как это делают нормальные люди? Ведь не хочешь же ты сказать, что намерен осаждать меня с таким смехотворным воинством!

– Это все отличившиеся в боях и походах рыцари! – возмутился Ричард.

– А это – самые крепкие в мире стены моего графства. Хочешь, я скажу, на что ты можешь надеяться, придя без разрешения на мои земли? Ты можешь с боем или без боя взять несколько деревень, возможно, осадить какой-нибудь одинокий замок. Дальше все пойдет по обычной схеме. Вы возьмете все, что вам понравится, и будете устраивать бесчинства и считать себя удачливыми воинами, пока на помощь побежденным вами не явятся тулузские лучники, которые быстро наведут порядок, всадив в каждого из вас по нескольку стрел. Что, не так? На что еще ты можешь рассчитывать? На то, что лишишь меня на несколько дней или недель сна и покоя? Ты не добьешься здесь ни славы, ни барышей, в то время как я с легкостью изничтожу твоих рыцарей. Подобно тому как бык покрывает собой свинью, Тулуза возьмет своим числом, да и не отстанет от вас, англичан, в воинском умении, вооружении и талантах военачальников.

С другой стороны, у меня сейчас полно более неотложных дел, чем война с тобой. Поэтому давай на чистоту – предлагаю следующее. Насколько я понял, тебе не удалось пристроить свою сестру в жены Саладину, да и король Франции на нее не зарится. Ладно, я принимаю леди Жанну и женюсь на ней. Подходят тебе такие условия?

– Мне не нравится твой тон, – Ричард угрожающе положил руку на рукоятку меча. Я дотронулся до своего.

– Хорошо, хорошо, я оставлю свой тон, разведусь с Бургильдой и женюсь на леди Жанне. Твои племянники получат по своему куску Тулузы, если только твоя сестра сообразит родить их.

– За моей сестрой дело не станет, – расплылся в улыбке Ричард. – Впрочем, как это ты собираешься разводиться или жениться, когда ты отлучен от церкви?

– А вот в этом, мой будущий родственник, тебе придется мне помочь. Святые отцы вряд ли посмеют отказать герою Третьего Крестового похода, самому Ричарду Львиное Сердце, слава которого бежит впереди него. Они не осмелятся остаться в народной памяти как неблагодарные свиньи, отказавшие рыцарю, просящему за павшего друга.

Так начало сбываться предсказание астролога Иоганеса Литтенбаха, и Раймон Шестой первый раз спас свое графство от вторжения рыцарей Ричарда Львиное Сердце, приняв удар на себя.

Раймон запретил мне говорить кому-либо, какой ценой удалось ему отвести войска Плантагенетов от стен Тулузы, но сразу же по прибытию Раймона в замок пришлось собрать Совет, единственным вопросом которого было как можно быстрее и по возможности безболезненно развестись с дочерью кипрского короля Бургильдой де Лузиньян.

Предлог был найден достаточно быстро – Раймон и Бургильда находились в родстве третьей степени. Что в свое время, при заключении брачного союза, было благоразумно скрыто, а теперь поднято на поверхность, как вдруг вскрывшийся факт.

Спустя где-то полгода после отлучения Раймон и его графство вновь были возвращены в лоно церкви, после чего он благополучно избавился от уже начавшей надоедать ему графини и женился на Жанне Английской. Шел 1196 год. Вступившему в четвертый брак Раймону было сорок.

О том, как Английский Лев искал святой Грааль

На правах ближайшего родственника жены Раймона Ричард поселился в Тулузе, изводя своим присутствием сделавшегося с годами нервным и капризным графа.

С завидной регулярностью его величество наведывался в тулузский замок, вынуждая тем самым его хозяина срочно отбывать на охоту или спасаться от назойливого шурина на скучных Советах.

– Смерти он моей ждет или того, что из чрева леди Жанны вдруг начнут выпрыгивать долгожданные наследники? – ворчал он. – Ну почему всем так нравится именно мое графство – почему не Гасконь, отчего они не желают попробовать прихватить себе часть Италии? Если всем нравится мой дом, разве это повод лезть сюда без спроса?

Однажды Раймон вызвал меня к себе и потребовал, чтобы за Английским Львом была установлена слежка. Так мы узнали, что в Тулузе Плантагенет сидит не из-за леди Жанны и, что совсем странно, не из-за тулузского владения, от которого он, правда, не отказался, несмотря даже на то, что Раймон выполнил условия соглашения.

Осведомитель, пристроенный нами в свиту Льва, сообщал, что уже много лет Ричард идет по следу какого-то сокровища, о котором, правда, нашему шпиону так ничего и не удалось узнать.

Именно за этим сокровищем, якобы принадлежащим королю Англии, он сначала отправился в Святую землю и, пропустив его там, ринулся обратно в Лангедок. Истоптав копытами коня полстраны, он наконец обнаружил драгоценность в Тулузе.

– Знать бы, что это за сокровище. – Раймон казался удрученным и весьма озабоченным. – Дай волю этому горе-рыцарю, и он, как волк, начнет резать людей в поисках своего клада.

– К сожалению, ничего определенного неизвестно, – покачал головой я. – Впрочем, пусть себе ищет. Я, конечно, тоже не против найти это сокровище и присвоить себе «Львиную долю», но и без него других дел невпроворот.

– Сокровище... – Раймон задумался. – Для этих нищих Плантагенетов любой камень с моей руки – уже сокровище. Тем не менее мне неприятно, что Ричард рыщет именно по моим землям.

– Если сокровище принадлежит Льву, может, и не мешать ему с поисками... – попытался я вставить словцо.

– Насколько я знаю Ричарда, он всегда тянул руки к тому, что плохо лежит. К тому же откуда у этого давно потерявшего трон королька могут взяться какие бы то ни было сокровища? – Раймон поморщился. – Сокровище, которое он ищет, не имеет к нему ни малейшего отношения, это факт. Просто оно настолько ценно, или настолько ценно для Ричарда, что тот готов преследовать его хоть до края земли. В любом случае, следи за ним. Я не хочу, чтобы из-за английской жадности пострадали мои подданные, кем бы они ни оказались. Подкупи приближенных Ричарда, зашли к нему еще народа, попроси вмешаться Мишеля де Савера с его ребятками. Я должен все знать об этих поисках и об этой драгоценности, или что это на самом деле такое.

– Но, мессен, подобные поиски будут стоить кучу денег, в то время как мы знаем лишь то, что Ричард желает ограбить кого-то из ваших людей, но не знаем, ни о ком речь, ни что так приглянулось Плантагенету. Может, сокровище – это дочка какого-нибудь рыцаря, которую он возил с собой в крестовый поход и которая теперь вернулась в Тулузу, старинная книга, амулет, дающий силу и удачу, или сундук с монетами.

Говоря о дочери, я представлял себе Диламею, о которой не было никаких вестей.

– Если Лев охотится за прекрасной и благородной донной, дело чести защитить ее от преследований. Если это амулет, дающий бессмертие или обеспечивающий победы в войнах, тем более он не должен попасть в руки нашему, с позволения сказать, родственничку. Впрочем, что бы это ни было, мы должны попытаться защитить наших людей. Ты забыл, между графами Тулузы и их подданными заключено неписаное соглашение – не выдавать друг друга? И я не собираюсь нарушать его ни при каких обстоятельствах.

Следя за Ричардом, я подкупил служанку леди Жанны, но то, что передала она, внесло лишь еще большую неразбериху в этот вопрос.

Так, девушка утверждала, что сразу же после распятия Господа нашего Иисуса Христа и воскрешения его через три дня его возлюбленная Магдалина и сопровождающие ее апостолы были вынуждены нанять небольшое судно, чтобы бежать от преследовавших ее римских сановников.

Они плыли по воле волн, несколько раз сбиваясь с курса, пока, наконец, перед ними не развернулся прекрасный берег. Красивые горы и чистые реки, виноградники и фруктовые сады манили измученных людей. Ко всему прочему, Магдалина носила во чреве своем дитя, а в руках ее находилась шкатулка с драгоценным Граалем – камнем, сосредоточивающим в себе всю благость и чистоту горнего мира, который Иисус Христос завещал своим верным рыцарям.

Мария Магдалина ступила на благословенный берег Лангедока, и тут же в сердце несчастной дамы прозвучал голос ее любимого, который незримо присутствовал с ней во время всего путешествия.

– Останься здесь, душа моя. Воспитай в этих местах наше дитя и возглавь общину. Бог есть Любовь, счастье мое. Иди, неси этот свет людям. Создай на этой чудесной земле первую Церковь Любви и завещай ей камень Грааль.

Так появилась первая Церковь Любви, а позже и рыцари любви, с неба спустился золотой сокол, в лапах которого был зажат свиток с правилами Мене и уставом рыцарского ордена во имя любви.

Сейчас, как выяснила Жанна и повторила за ней служанка, хранительницей Святого Грааля является епископиня катар Эсклармонда де Фуа, которой помогает дева Репанс де Шой.

Сам камень хранится в крепости Монсегюр, в подземной церкви на алтаре, сделанном из растущего из земли сталактита.

Правда, остается загадкой: отчего же Ричарду понадобилось рыскать за священным камнем по всему белу свету, если четко и ясно известно место его нахождения?

На это служанка не знала ответа. По ее утверждению, хозяйка то говорила, что камень должен храниться в Монсегюре и только там, то вдруг сообщала, что хранители перепрятали сокровище.

То есть либо знавшие о поисках Ричарда катары постоянно перевозят камень из одного замка в другой, что вряд ли, учитывая тот факт, что Монсегюр во все времена была самой защищенной крепостью Лангедока, а значит, где прятать святыню, как не там? Либо охрану святыни поручили какому-нибудь сумасшедшему, который по собственному усмотрению таскал его с собой.

Я навел справки об Эсклармонде де Фуа и Репанс де Шой и выяснилось, что они преспокойно живут в Монсегюре, ведя полумонашескую, полусветскую жизнь. Вообще, идею о том, что прекрасная донна мотается по Лангедоку с сокровищем в руках, я отбросил сразу. Не могла женщина, тем более молодая женщина, бродить по дорогам, точно бродячий жонглер. Ее бы уже давно захватили в плен какие-нибудь разбойники, да и вообще – если бы кто-нибудь когда-нибудь узрел воочию странствующую даму, все говорили бы только об этом чуде, не заметив даже божественный свет Грааля. Поэтому я попытался сосредоточиться на образе рыцаря одной из этих дам, странствующем рыцаре, коих было много и среди которых можно было затеряться истинному хранителю.

Почему я выбрал рыцаря, а не катара-монаха – думаю, это очевидно. Катары не могли носить оружия, а значит, случись хранителю реликвии попасть в руки врагов, он не сумел бы отбиться от них и спасти Грааль.

Все эти предположения я передал Раймону, но дальше дело не сдвинулось, так как Раймон встретил Элеонору Арагонскую и не желал думать ни о ком другом, как только о новой даме своего сердца.

О том, как Раймон вновь спас Тулузу от посягательств Ричарда, и о том, как он снова был отлучен и проклят

В 1198 году на папский престол в Ватикане взошел Папа Иннокентий Третий. Мир еще не видел более деятельного и ревностного к истинной вере понтифика.

Не прошло и двух месяцев, как он начал рассылать письма прелатам, князьям, рыцарям и простым людям с повелением сжигать еретиков и забирать себе их имущество. Последнее предложение не могло не заинтересовать охочих до чужих земель и богатств нищих рыцарей. Но в Тулузском графстве подобные идеи не прижились. Граф проповедовал веротерпимость, и никто не желал ради нескольких монет или тюка с бельем соседа прослыть позорным Иудой.

Жанна Английская умерла в начале 1199 года от тяжелой простуды, что послужило началом новой серии сплетен про моего хозяина. Злые языки утверждали, в частности, что Раймон отравил сестру Ричарда, так как замыслил новый брак с дамой своего сердца Элеонорой из Арагона.

Не могу с этим согласиться, так как, во-первых, наличие жены для Раймона никогда не являлось препятствием для начала нового романа. Во-вторых, Жанна была больна уже много лет. И наконец, в-третьих, союз с Плантагенетом обеспечивал Тулузе мир с Англией. Сразу же после смерти сестры неугомонный король снова начал грозить войной, так что Раймону не осталось ничего иного, как спешно засылать сватов в Арагон, жениться на своей красавице, поставив, таким образом, силы Арагона как щит против алчной до чужих земель династии Плантагенетов.

Впервые Раймон женился по любви и впервые я видел его таким сияющим и счастливым. Казалось, все неприятности отошли прочь, и только Английский Лев свирепо скалился из темноты, сгущающейся вокруг нашей родной Тулузы, да со стороны Парижа тянулись черные тучи ненависти. Все это время я занимался ревизией укрепления крепостей и дополнительным набором и подготовкой воинов в отряды.

Время от времени, переезжая из одной крепости в другую, я встречал на дорогах разодетых в пурпур и золото католических священников, епископов, путешествующих в дорогих каретах и на специальных носилках с балдахинами. Из-за расшитых золотыми и серебряными нитками занавесок они смотрели на окружающий мир, проповедуя смирение, кротость и бедность. Было смешно и нелепо слышать, как эти чванливые и не привыкшие к работе люди рассказывали о Христе, который ходил по земле босым и нищим.

Пару раз я встречал Ричарда, не собирающегося, по всей видимости, покидать наших благословенных земель даже после кончины сестры. С досадой и разочарованием следил он за укреплением крепости Табор, куда я приехал за неделю до этого с инспекцией и артелью каменщиков, посланных хозяевам замка моим господином.

Я думал, что нам уже никогда не удастся избавиться от проклятого крестоносца, но в том же году он неожиданно погиб во время осады замка Шалю, принадлежащего его бывшему вассалу Аймерику виконту Лиможскому, посмевшему скрыть от жадного взора Ричарда, якобы принадлежащую ему драгоценность.

Уж не знаю, действительно ли Аймерик скрывал за стенами своего замка Святой Грааль, или речь шла о какой-то другой реликвии. Насколько мне известно, под стенами Шалю Ричард нашел бесславную смерть.

В 1203 году случилось то, чего давно следовало ожидать, мессен Госелин, катарский патриарх в Аквитании, пришел во владения Пьера-Роже в Фуа и привел с собой несколько сотен Совершенных и множество Верующих. Для них был устроен открытый диспут с целью принять решение, как Церковь Любви будет встречать военных представителей католической церкви, случись им прийти с оружием и стенобитными машинами.

Было решено обратиться с просьбой к мадонне Эсклармонде и ее вассалу Раймону из Перельи разрешить использовать в качестве последнего пристанища для катар самую укрепленную крепость – замок Монсегюр. Деньги на укрепление стен Монсегюра давал Раймон Тулузский.

К тому времени епископиня катар Эсклармонда из рода Фуа овдовела, ее супруг – виконт Жордан, сюзерен Гаскони, почил с миром, составив перед смертью завещание в пользу любимой жены. Но, вопреки всеобщему мнению, Эсклармонда оставила благословенную Гасконь, где все напоминало ей о ее рыцаре, и переселилась во владения брата Раймона-Роже в крепость Памьер. Об этой крепости вскоре стали говорить как о мистической метрополии Романии.

Сюда стекались многочисленные паломники, постоянно устраивались встречи и философские диспуты. Представители разных церквей приходили к вдовствующей виконтессе с тем, чтобы вместе разбирать старинные тексты, восхищаясь мудростью Платона и Аристотеля.

Несколько раз я сопровождал графа в резиденцию Эсклармонды, откуда он уходил либо окрыленный и полный сил и желания продолжать строить новые университеты и семинарии, либо отягощенный думами о будущем своей родной Тулузы.

В 1207 году в крепости Памьер вновь ждали представителей господствующей католической церкви, с которыми Эсклармонда рассчитывала найти точки соприкосновения и по возможности приостановить неизбежную войну. Но все снова остались при своем – катары остались катарами, а католики – католиками. Зато моего графа, как явного пособника еретиков, вновь отлучили от церкви, а на его земли наложили интердикт.

Приговор был подписан Петром из Кастельно и утвержден Папой, который не придумал ничего лучшего, как направить всем тулузским баронам предложение немедленно изгнать опального и проклятого Раймона, с тем чтобы разделить его богатые земли между собой.

Это щедрое предложение также не было принято, более того, рыцарство посчитало себя оскорбленным и только еще плотнее сомкнуло свои ряды вокруг Раймона. Опальное графство готовилось к войне.

Я получил приказ Раймона утроить против обычного состав работников, укрепляющих стены городов, на все это, он, не скупясь, велел своему казначею выдавать столько денег, сколько будет нужно, без дополнительных проверок и проволочек. В том случае, если кто-нибудь из его вассалов – владельцев замков – не имел достаточных средств для укрепления стен и защиты людей, Раймон распорядился оплачивать эти издержки из казны Тулузы, не беря долговые расписки и не требуя возвраты долга в дальнейшем.

Повсеместно мы закупали броню и оружие, собирали продовольствие на случай длительной осады. Одновременно с тем Раймон вел переговоры с папскими легатами, уверяя их в своей преданности и выражая желание принять все условия церкви. Неоднократно во время этих диспутов и частных встреч его – рыцаря ордена Иоаннитов – открыто называли трусом, предателем и проклятым клятвопреступником, и ни разу Раймон Тулузский не потребовал удовлетворения своих оскорблений, не вызвал никого на бой.

Он принимал грубость и хулу, улыбаясь и кланяясь. Спрашивал совета и унижался, унижался и еще раз унижался, выгадывая время, необходимое для подготовки городов и крепостей к осаде.

И надо же, чтобы именно в то время, когда благородный граф Раймон молил о пощаде жестокосердных церковников, посланник Папы, отлучивший тулузского графа, Петр из Кастельно вдруг погиб от рук неизвестного.

С этого дня во всех церквях Запада ежедневно стала проходить троекратная церемония отлучения тулузского графства от церкви «колоколом, книгой и свечой». На все земли, принадлежащие Тулузе, равно как и оскверненные присутствием на них отлученных, налагался интердикт.

Все вассалы Раймона Шестого получали папское разрешение разорвать клятву, связывавшую их с опальным сюзереном. В противном случае отлучение грозило и им.

Крест тулузского графа

Открыто началась подготовка к Четвертому Крестовому походу – походу против Тулузы. Короли Франции и Англии заключили временный мир и объединили свои силы против юга.

– Что обещает его святейшество рекрутам? – спросил обессиленный Раймон своего посланца, только что прибывшего из Парижа.

– «Каждый, каким бы великим грешником он ни был, может избежать адских мучений, если отправится воевать с еретиками!» – без запинки процитировал гонец слова понтифика. – Это кричат на улицах городов, постоянно повторяют в церквах.

– Отправится воевать и только? Но на таких условиях новобранцы могут принять крест утром, а к обеду отринуть его. Если дело в том, чтобы только пойти, это еще не так страшно.

– Они говорят, что нужно пробыть воином Христовым сорок дней. Сорок дней – и тогда все грехи простятся и можно будет забрать себе все имущество еретиков, – с грустью в голосе ответил посланец.

– В таком случае, нам следует готовиться ко всему. – Раймон казался измученным и постаревшим. Мне было жалко его, но что я мог сделать? Что вообще может один человек? Мне тогда исполнился шестьдесят один год, а Раймону – пятьдесят один. Мы все еще любили женщин, пили вино и иногда даже выходили помериться силами на турнирах, но, Боже мой, так много еще нужно было сделать, так много, что на все у нас не хватало ни сил, ни времени.

Наши дети давно уже выросли и теперь имели уже собственных детей, ради которых нам следовало жить. Или умереть во имя их жизни.

В это нелегкое для всей Тулузы время в замок пожаловал племянник Раймона, юный виконт Каркассона, сын Аделаиды и Роже-Тайлефера Раймон-Роже.

Говорят, «устами младенца глаголит истина», – племянник прискакал убеждать своего дядю сражаться до конца.

С невольной нежностью я смотрел на золотоволосого виконта с нежным девичьим лицом и огнем в глазах. В тяжкое время он явился поддержать своего дядю. Хотя знал, что армия крестоносцев располагалась в Леоне, следовательно, Каркассон должен будет первым принять бой, защищая собой Тулузу. А значит, каркассонские рыцари будут держаться до последнего, и только после того, как над городами юного виконта поднимутся черные столпы дыма, Тулузе придется вступить в смертельный бой и либо выстоять, либо пасть.

Должно быть, юный виконт решил, что его дядя отчаялся и разуверился в собственных силах, потому что, коротко простившись с ним, Раймон-Роже вскочил на коня и, не оглядываясь, поскакал в свой родной Каркас-сон, где ждала его мать и готовились к войне отважные, проверенные в боях ветераны. Рядом с ними, может быть, первый раз в своей жизни, должны были встретить лицом к лицу врага вчерашние мальчишки, а ныне рыцари и воины Каркассона, Безье и Альби.

Но нужно было знать Раймона. Он не мог даже вообразить себе, чтобы использовать в качестве щита любимого племянника, равно как и прекрасный Каркассон, с которым у него было связано столько воспоминаний. Поэтому сразу же после того, как юный Раймон-Роже и его свита покинули замок, Тулузский граф отправил послов в Ватикан с письмом, в котором он заранее принимал все условия церкви и клялся в своей готовности безоговорочно подчиниться ее власти.

Раймон считал, что эта переписка сколько-нибудь отсрочит страшный час, а может быть, и позволит полностью или частично устранить военную угрозу.

Ответ пришел неожиданно скоро. Иннокентий Третий дал понять Раймону, что не верит в чистосердечие его отречения от ереси и желание подчиниться власти церкви. Впрочем, если Раймон тверд в своем решении, то для начала он должен передать в ведение церкви семь своих наиважнейших крепостей – список прилагался ниже – с тем, чтобы ему было позволено совершить публичное покаяние и, возможно, заслужить прощение.

Убитый горем, с трясущейся головой и безумным взором Раймон ходил по залам своего замка.

– Что ж, я отдам им то, что они хотят. Я подчинюсь церкви, и пусть они помилуют моих людей. Семь крепостей – без боя! – это много. Но если они обещают сохранить жизнь хотя бы находящимся там католикам, а катар я выведу... Тогда можно и уступить крепости.

Я был против того, чтобы отдавать свои земли и хорошо укрепленные крепости без боя, но Раймон твердо решил нести свой крест. И крест этот был так тяжел и так ужасен, что вряд ли кто-нибудь другой на целой земле мог поднять его и донести до Голгофы!

Подготовка к войне

Был ли прав Раймон, идя на бесконечные переговоры, унижения и уступки? Во всяком случае, он выиграл два года, за время которых мы сумели должным образом укрепить тулузские военные силы, подготавливая воинов и запасая наряду с продовольствием все необходимое для отражения атак.

Все это время Раймон неустанно слал письма в Рим и общался с папскими легатами, заверяя их в своей преданности и верности. Он унижался и клянчил, лебезил и забрасывал церковных сановников подарками, а приходы – богатыми подношениями. За это время он снискал множество позорных прозвищ, самыми скромными из которых были «Раймон-полижи-задницу» и «Раймон-политическая-шлюшка».

Он много пил и почти совсем забыл о былых развлечениях, сосредоточившись на одной мысли, на одной цели – любой ценой спасти Тулузу. Раймон просил своих вассалов послушаться Рима и формально отречься от него, спасая тем самым жизни себе и своим подданным.

Ответом ему было негодование. Рыцари считали себя глубоко уязвленными подобным предложением. Гордо поднимая головы и выпятив грудь, они восклицали высокопарные речи, обещая погибнуть ради любимого графа и положить рядом с собой всех своих домочадцев, челядь и крестьян.

С глубокой скорбью Раймон взирал на все эти благородные выкрики и помпезные словеса, не в силах что-либо предпринять или попытаться объяснить свое поведение.

Но так или иначе – два года он выиграл, отсрочив расправу над графством. За это время его сестра, благородная виконтесса Каркассона, выводила из южных провинций катар, нередко лично сопровождая их до портов, где уже были наняты корабли. Эта отважная женщина была истинной дочерью Раймона Пятого и потомком легендарного князя Гурсио, ибо, не требуя почестей и славы, она совершала свои маленькие подвиги, держа эту свою деятельность в строжайшей тайне.

Интересно, что именно общее горе и забота о благе подданных вдруг сплотили находящихся много лет в ссоре брата и сестру. Думаю, что Аделаида была единственным человеком, по-настоящему понявшим Раймона и поддержавшим его в момент испытаний.

Все чаще теперь я задумывался над справедливостью предсказания благородного Иоганеса Литтенбаха из Анжу, считавшего Раймона единственным человеком, способным спасти нашу несчастную Тулузу. Тем не менее я сам никогда бы не согласился заплатить за это такую цену, какую заплатил мой хозяин. Да что я – никто бы не согласился!..

Все чаще я видел один и тот же сон: окровавленный Раймон распластался на черном каменном кресте с непонятными иероглифами и рядом я, который ни чем не может ему помочь. В этом сне Раймон то был десятилетним отроком, таким, каким я возил его познакомиться с Литтенбахом, то юношей, рядом с которым, сидя в своем гробу, рыдала черноволосая Глория, которую он только что до этого пробудил ото сна. Но чаще я видел его уже стариком, испуганным, седовласым старцем, которого стаскивали с трона, вырывали из рук меч и в одной длинной рубахе тащили через весь город, для того чтобы бросить на черный камень.

При этом старик то плакал, то смеялся, то отпускал непристойные ругательства. Потом я видел кровь, льющуюся из-под ножа палача, и полные боли и тоски глаза Раймона.

– Ну что, мой дурачок Анри, ты видишь, я принес жертву, и на моей крови выросли прекрасные алые розы, и лоза, стегавшая до этого мое тело, снова зазеленела и вот-вот начнет плодоносить. Я жил любя и умираю не потому, что меня убивают, а потому, что не могу больше сдерживать в себе всех этих цветов, которые смогут жить, лишь когда я расстанусь с жизнью. В ту же секунду из глаз, носа, рта и ушей Раймона начали ползти зеленые стебли с нежными бутонами, которые раскрывались, являя миру удивительную красоту...

– Помоги мне! – услышал я голос Раймона. – Помоги им, выпусти пленников на свободу, дай мне покой!

В следующий момент я поднял свой меч и рассек им тело моего несчастного хозяина, выпустив на свет божий томящиеся в нем цветы. Мгновенье – и я перестал видеть Раймона за мириадами живых цветов.

Голгофа по имени Сен-Жиль

Все эти два года непрестанной переписки графа с Римом я надеялся, что каким-нибудь образом все же удастся избежать войны, хотя и понимал, что после того, как все южные богатейшие провинции были обещаны стае голодных рыцарей и солдатне, они уже не могли не напасть на нас.

Странно, еще совсем недавно сама мысль как-то потревожить покой находящегося в близком родстве с королями Франции, Англии и Арагона графа Тулузы казалась невозможной. Теперь мир перевернулся, черное сделалось белым, а белое – черным. Раймон готовился к новым испытаниям.

18 июня 1209 года я воочию увидел своего хозяина, восходящего на собственную Голгофу недалеко от Тулузы в местечке Сен-Жиль. Одетый в одну длинную рубаху каявшегося грешника, с распущенными волосами, босой, по центральной улице города, окруженный служителями церкви и улюлюкающей толпой, шел самый богатый и знаменитый граф Тулузы – Раймон Шестой.

Я был там, потому что такова была воля моего сюзерена. Был и ничего не мог предпринять. Вместо этого я двигался с толпой зевак, не сводя взгляда с моего графа, в тщетной надежде увидеть в его глазах приказ вмешаться и уничтожить его врагов.

Вместе со мной в Сен-Жиль переодетые под простых горожан находились мои лучшие ребята, готовые по первому сигналу варить кровавую кашу.

Но приказа действовать не последовало. Не привыкший ходить босиком Раймон то и дело натыкался на мелкие камешки, сбивая себе ноги. В его руках горела свеча, пламя которой он слегка прикрывал рукой. В какой-то момент порыв ветра бросил ему в лицо горстку мелких камешков и растрепал волосы, но, дивное дело, свеча осталась гореть, ее ровное пламя лишь слегка вздрогнуло, но не погасло.

Вместе с процессией мы дошли до площади у городского собора, где на специально возведенном помосте нас уже поджидали разодетые в пух и прах церковники – три архиепископа, девятнадцать епископов, а также, насколько я понял, и все окружное духовенство. Невольно я пересчитал своих врагов, отмечая, кого из них убью раньше, решись Раймон показать, кто здесь истинный хозяин. Я сбился со счета, когда взгляд мой невольно упал на лисью морду папского легата Милона, и понял, что почетнее всего, для такого человека, как я, будет, прежде всего, разделаться с этой мразью. Хоть на том свете будет что вспомнить.

– О, мой господин! – мысленно обратился я к нему, продолжая начатый накануне разговор. – Мучительно для ваших верных вассалов видеть вас унижающимся перед этими дьяволами. Одно слово – и мы перестреляем их всех до единого. Мои лучшие лучники давно ждут на крышах окрестных домов.

– Чтобы потом они перебили вас? – Раймон отмахнулся от меня, думая о чем-то своем.

– Пусть мы погибнем, но зато погибнем с честью, и последующие поколения будут слагать о нас песни, и слава наша не померкнет в веках.

– Если вы открыто нападете на представителей церкви – у вас уже не будет никаких потомков, потому что их всех вырежут. Папа Иннокентий Третий уже дал понять, что не собирается оставлять здесь камня на камне, сказав, что Тулуза нуждается во втором потопе. Согласись, друг Анри, потоп – хороший образ, он чисто вымоет все вокруг, для того чтобы понтифик мог заселить наши земли благочестивыми католиками.

– Но это же невозможно для истинных рыцарей – видеть то, что будет происходить в Сен-Жиле, и не попытаться вмешаться! Как сможем мы жить с таким позором? Предки проклянут нас из своих могил за то, что мы выдали своего сеньора и...

– Рыцарская честь... – Лицо Раймона почернело, вены на висках набухли, в какой-то момент мне показалось, что он сейчас падет мертвым. Я подскочил к графу, но он отстранил меня властным движением руки, после чего вынул платок и, приложив его к носу, сел на свое место у окна, задрав голову к потолку. – Что значит ваша или моя честь, если мы не сумеем уберечь от опасности то, что нам доверено? Кому нужен рыцарь, сохранивший в чистоте свою честь и доброе имя, но позволивший при этом врагам топтать копытами коней свой народ, который он призван защищать? Трудно, Анри, сражаясь, не запачкать свой плащ и нагрудник кровью. Трудно, лучше сказать – невозможно.

Видя, в каком состоянии находится ее супруг, донна Элеонора оставила свое вышивание. Намочив платок водой, она начала обтирать лицо Раймона.

– Если моя миссия состоит в том, чтобы потерять самое дорогое, что есть у рыцаря, – честь, значит, я положу и ее на алтарь моего графства, – изрек через какое-то время он.

– Выше чести стоит душа, – раздался мягкий голос госпожи, ее белые руки в драгоценных перстнях и браслетах мелькали длинношеими птицами возле некрасивого лица тулузского графа.

– И так плохо, сердечко мое, – улыбнулся Раймон супруге, – а ты предрекаешь, что, потеряв честь, я утрачу душу. А ведь даже первое страшит меня и приводит в ужас при одной мысли, что, потеряв честь, я не смогу уже открыть дверь в вашу спальню. Ибо вы, без сомнения, отвергнете рыцаря, опозорившего свое, а значит, и ваше имя.

– Если мой рыцарь даже утратит само право называться рыцарем и будет принужден скитаться по свету, выпрашивая милостыню, в тот же момент я оставлю украшения и дорогие наряды, надену на себя рубище и пойду за ним. Или скроюсь за монастырскими стенами, чтобы никто больше, кроме моего супруга, не смог прикоснуться ко мне.

В этот момент донна Элеонора была сказочно прекрасна, и я, поклонившись, вышел из зала, не желая мешать Романе, быть может, в последний раз быть счастливым.

По правде говоря, наблюдая за тем, как воркуют между собой Раймон и Элеонора, я невольно преисполнился восторга, решив, что мой сеньор наконец остепенился и, найдя свою любовь, станет верным мужем благородной донны.

Ничего подобного. Не успел я и пару раз перекинуться в картишки с офицерами стражи, как передо мной возник сам Раймон.

– Черт тебя возьми, Анри! Ну почему ты всегда занят своими делами, в то время как я хочу, чтобы ты занимался моими?! – выкрикнул он с порога, не замечая поклон и знак внимания своих офицеров.

В следующее мгновение мы вылетели с ним во двор, где нас поджидали слуги и превосходные кони.

– Могу я осведомиться, куда мы так спешим? – спросил я Раймона.

– Как куда? К донне, укравшей мое сердце, конечно. К прекрасной Геральде из замка Лавор! Вот куда.

Любовная осада замка Лавор длилась несколько дней, за которые Раймон испытал все оружия бога Амура и, наконец, был вынужден признать, что дама Геральда – поистине неприступна и целомудренна. Правда, это обстоятельство никак не повлияло на то, что Раймон продолжал любить прекрасную донну всю оставшуюся жизнь, то и дело вспоминая о ней.

Унижение тулузского графа

На паперти против церковных дверей Раймон опустился на колени перед аналоем, на котором лежали священные реликвии и дары Христовы.

Раймону подали какую-то бумагу, и, сощурившись, граф прочел одно за другим все приписанные ему прегрешения, от первого до последнего. После чего он поклялся впредь не нарушать законов церкви и во всем беспрекословно подчиняться повелениям Папы и его легатов. Не предпринимать ни единого шага без дозволения на то церкви.

Шестнадцать вассалов графа, присутствующих тут же на экзекуции со свечами в руках и без головных уборов, но не в рубищах, повторили за Раймоном его клятву.

После этого Милон подошел к Раймону и надел веревку ему на шею. Все затаили дыхание, я вытащил наполовину свой меч, когда кто-то из наших рыцарей остановил меня, бросившись мне на шею и прикрыв, таким образом, оружие. В противном случае и мне, и моему графу пришлось бы туго.

Раймон с трудом поднялся, и тут же легат потянул его за собой, точно животное. Граф попытался что-то сказать, но опустил глаза и последовал за Милоном, который развернул его спиной к толпе и начал стегать пучком розог.

Я закрыл глаза, считая удары и слушая при этом биение собственного сердца. Наконец легату, похоже, надоело пороть графа, и он снова потянул его за веревку, таща Раймона в церковь. Вслед за ними туда повалил народ, так Что уже через несколько минут вокруг меня образовалась такая давка, что нельзя было не только выбраться из церкви, но и поднять руку или переставить ногу.

Здесь, насколько я слышал, находилась могила Петра из Кастельно, в убийстве которого церковь, в частности, обвиняла моего господина. У надгробия Милон развернул Раймона так, чтобы он видел выгравированную надпись, после чего снова начал избивать его.

Все удары Раймон вытерпел по-рыцарски стойко, ни единого стона, ни одного лишнего слова не добился от него легат. Граф Тулузы был жестоко оскорблен и унижен, в его глазах и глазах его вассалов, присутствующих на экзекуции, стояли слезы стыда и гнева.

Но Раймон ничем не выдал своего состояния, взглядом приказывая и нам молчать, подчиняясь несправедливой судьбе.

Тщательно исполнив все предписанные в таких случаях действия, Милон вновь поставил Раймона на колени, снял с его шеи веревку и торжественно надел на него белый плащ крестоносца.

Пересохшими губами граф начал повторять за легатом клятву служить церкви, уничтожать ересь и отправиться вместе с аббатом Сито в поход против еретиков южных провинций —то есть против Тулузы!

Когда судилище закончилось, в соборе сделалось нечем дышать, рядом со мной потерял сознание какой-то старик, но не сумел упасть, удерживаемый со всех сторон стоящими впритык людьми.

Не понимая, что происходит, прелат благословил присутствующих на экзекуции людей, разрешив им покинуть собор. Но его услышали лишь передние ряды, которые и так уже не могли повернуться, невольно напирая на охраняющих святых отцов стражей. Наверное, сгорели несколько мерных свечей, прежде чем в соборе началось какое-то движение, и мы стали разворачиваться и продвигаться к выходу. При этом успевший умереть старик был вынесен из собора, рухнув только на паперти, где было свободнее.

Гонцы смерти

После судилища граф казался разбитым и несчастным. Он позволил усадить себя в карету и отвезти в лагерь крестоносцев в Леон. Откуда они должны были двинуться на Тулузу. Молча смотрел он перед собой, не желая вступать в какие-либо разговоры.

Я сидел напротив Раймона, не смея заговорить. Да и что я мог сказать? Лезть с утешениями? Вновь спорить, доказывая неправоту графа?..

Когда сгустилась мгла, и мы уже достаточно далеко отъехали от Сен-Жилля, он порывисто схватил меня за руку, приказав немедленно покинуть его и скакать в Тулузу, обороной которой я должен был руководить.

– Возвращайся домой, мой милый Анри, я сделаю все, что только будет в моих силах, для того чтобы убедить аббата Сито и участвующих в походе сеньоров помиловать Тулузу. Теперь, когда я принял крест и стал одним из них, позорно для воинства аббата Сито нападать на нас! – Я почти не видел лица Раймона, слабо освещенное факелами идущих по обеим сторонам от кареты слуг, но почувствовал, как у того заблестели глаза и забилось сердце. – Ты бы напал на земли своего союзника, бьющегося плечо к плечу рядом с тобой?

– Нет, мой повелитель, – я почувствовал, как захолонуло сердце. Вот, оказывается, какой план вынашивал все это время мой сеньор!

– Так вот, если в тех, кто ведет этот поход, есть хоть капля благородства, чести или хотя бы здравого смысла, они не предпримут подобных позорных действий. – Он тихо засмеялся. – Но даже если предпримут, я повелеваю тебе, мой Анри, Анри Горгулья, Анри Лордат!

Я вздрогнул, услышав свое настоящее имя.

– Властью, данной мне Богом, я повелеваю тебе, Анри Лордат, защитить Тулузу от вторжения кого бы то ни было. И, не опасаясь мести людей или Господа, убивать всякого, кто придет к тебе с войной. Даже если это буду я. Клянись мне, своему сюзерену и графу Тулузы, в том, что выполнишь все в точности, и даже если Арнольд из Сито выставит меня как свой щит, ты, посадив на трон Тулузы моего старшего сына, сумеешь как следует вдарить по этому щиту! Клянись, рыцарь!

Что делать? Я был вынужден произнести требуемую от меня клятву, после чего надел на палец перстень власти, с которым Раймон не расставался со дня восшествия на престол и который должен был подтвердить прекрасной Элеоноре мои нынешние права и справедливость слов ее мужа. Я выбрался из кареты и, вскочив на коня, махнул своим ребятам следовать за мной. Мы оставили графа в окружении крестоносцев.

Я был зол на Романе за то, что тот смалодушничал, позволив своим врагам истязать себя на глазах у своих же подданных, и еще больше за то, что не позволил своим честным рыцарям восстановить справедливость, прикончив папских прихвостней.

В тот момент я думал, что мой граф тронулся умом, не подозревая, что дураками были все мы, призывающие его к оружию и требующие дать немедленный отпор хозяйничавшим на нашей территории папистам. О каком отпоре и о какой справедливости могла идти речь, когда в результате уже через несколько дней после позорной экзекуции над Раймоном из Леона в сторону Роны вышли двадцать тысяч хорошо подготовленных и экипированных рыцарей и более двухсот тысяч воинов. Все они были крестоносцами, а следовательно, Воинством Бога. Выступая против них, мы невольно ставили себя на сторону сатаны. Впрочем, тех, кто не собирался сражаться с ними, также ждала смерть. Поэтому особого выбора они нам не оставили. Наша судьба была принять бой.

Но теперь я должен был биться не просто с вторгшимися на наши земли чужаками, а поднять оружие на собственного сюзерена, которому я присягал на верность!

От всего этого можно было сойти с ума.

Мы поскакали домой, неся страшную весть о неизбежной войне, а по нашим следам, буквально дыша нам в затылки, смрадом ада шли три сотни тысяч белых рыцарей апокалипсиса.

Четвертый Крестовый поход начался 24 июня, то есть всего лишь через шесть дней после истязания графа Тулузы.

Добравшись до какой-либо крепости, замка или деревни, мы предупреждали людей о белых рыцарях, несущих смерть. Любой человек мог выбрать, уходить ему за стены укрепленных крепостей или нет.

Проходя через Безье я невольно вспоминал собственные лихоимства. Уверен, что и меня там не забыли. Но перстень графа на моей руке открывал ворота в любую крепость Тулузы и владений Транкавелей.

Я осмотрел укрепления и остался доволен. Безье был первым городом юга на пути крестоносцев в Тулузу.

Я рассказывал рыцарям Безье о том, что произошло в Сен-Жиле, чувствуя, что разговариваю с мертвецами. Наскоро перекусив вместе с командиром стражи, я отправился в городской собор и, помолившись, просил тамошнего епископа заступиться за его паству перед крестоносцами.

Понимая всю ответственность момента, святой отец пообещал, что если ворота Безье или его стены не выдержат, он лично выйдет навстречу аббату Сито во главе крестного хода и попытается остановить разграбление города.

Я решил, что выйти навстречу воинству Господа с иконами и пением псалмов будет хорошим шагом: не станут же они, в самом деле, стрелять по своим же святыням. Кроме того, мне понравился вместительный, выложенный из крупного тесаного камня собор, в котором при желании можно было спрятать полгорода.

Раньше на этом месте находилось святилище языческого бога солнца, позже храм был разрушен и на его фундаменте возведен новый католический собор, мощный, настоящий, не чета нынешним легким, точно игрушечные, постройкам. Не отдыхая и лишь поменяв уставших лошадей, мы отправились дальше.

На наше счастье мы путешествовали налегке, не отягощенные провиантом, дополнительным оружием или добычей, поэтому вскоре дорога привела нас к стенам Каркассона. Там я был вынужден повторить все то, что уже говорил в Безье, и предупредить, что стоять придется насмерть.

Озабоченный и огорченный судьбой своего дяди не меньше, чем грядущими потерями, юный Раймон-Роже пообещал мне при первом удобном случае явиться в лагерь крестоносцев с просьбой решить спор путем поединка его, как хозяина Каркассона, с одним из лучших рыцарей крестоносцев. Бесстрашный Транкавель, казалось, был готов в одиночку выйти против тьмы врагов. Впрочем, он не отвергал также возможности договориться с аббатом Сито и принять разумные условия церкви.

Я не стал разуверять юного сына Аделаиды и отправился в Тулузу, оборона которой была мне поручена.

Новая встреча с Раймоном Шестым. И о том, как доблестные рыцари уговорились вытащить из тюрьмы виконта Каркассона Раймона-Роже

Теперь события начали развиваться с невиданной до этого скоростью. Едва я прибыл в Тулузу, запылал Безье. Как я услышал позже, святые отцы Безье так и не вышли с крестным ходом. Паства хлынула в соборы и церкви, спасаясь там от толп прорвавшихся в город мародеров. Но церкви оказались ненадежным пристанищем. Крестоносцы накинулись на безоружных людей с мечами и ножами, лучники осыпали коленопреклоненных и молящих о пощаде горожан градом стрел. Погибли все, даже проводящие службы священнослужители, которых не спасло ни их облачение, ни протянутые к крестоносцам кресты и дароносицы.

Город был разграблен и сожжен.

После Безье пал Гравейд, Сен-Венсен, на милость победителей сдался прекрасный Каркассон.

По местоположению очередной дымовой тучи мы узнавали имя павшей крепости. Постоянно принимая в своих стенах беженцев, очень скоро мы поняли, что уже не можем разместить их в домах.

Люди и животные заполонили улицы Тулузы, невозможно было не то что проехать на коне, но даже пройти пешком.

В один из этих ужасных дней я неожиданно получил послание от Раймона. Он предлагал мне прибыть в небольшую деревеньку, находящуюся рядом с ныне стертым с лица земли Сен-Венсеном. Защитникам этого города несколько раз удавалось отбросить от своих стен отряды Симона де Монфора.

Возможно, именно потому, что взятие Сен-Венсена заняло больше времени и отняло большее количество жизней, нежели это было запланировано аббатом Сито и Симоном де Монфором изначально, деревенька осталась цела. На нее либо не хватило военных резервов, либо кто-то из боевых командиров планировал в дальнейшем получить эти земли в собственное пользование, а в своем дому, как известно, не гадят.

В общем, так или иначе Раймон выбрал именно это местечко. Я не заставил себя ждать, взяв с собой для охраны около пятидесяти верных людей.

Раймон ждал нас в крохотной церкви, недалеко от того места, где, как я считал, крестоносцы должны были встать лагерем.

– Каркассон взят. Взят в пятнадцатый день августа, при весьма странных обстоятельствах, – задыхаясь и кашляя, сообщил граф. – Его белый плащ был аккуратно свернут и лежал рядом с ним на скамье для моления. Сам же Раймон был одет в мирское платье, на котором поблескивала кольчуга.

Я сел рядом с ним, еще не до конца веря, что вновь вижу своего господина.

– Проклятый Сито обманом заманил в лагерь Раймона-Роже. Он передал через посланца, что желает переговорить с ним. Бедный, благородный мальчик, сейчас он в тюрьме Каркассона! А город – город пал. То есть Аделаида, умница сестренка, сумела тайно вывести людей из города. Огромный Каркассон! Прекрасный Каркассон! Он всегда славился своими подземельями. По ним она и вывела всех, от мала до велика. Умная, стерва, храбрая как рыцарь и на редкость верная. Аббат Сито приказал колесовать ее, но куда там, моей славной сестрички давно уже нет в городе. А где она – спросите вольный ветер!

– Неужели всех вывела? – не поверил я.

– Человек пятьсот осталось. Но что это в сравнении с тысячами! Их выловили из подземелий и, раздев донага, заставили бегать по улицам города «одетыми в свои собственные грехи». Кого-то сожгли, кого-то повесили, сколько было смертей, милый Анри, всех и не сосчитаешь, но я, похоже, буду помнить их вечно.

– Как же вы живете, мой сеньор. – Я хотел дотронуться до руки графа, но остановился. Раймон мог неверно расценить мой дружеский жест, решив, что я жалею его.

– После этих кошмаров еще можно жить днем. Но ночью!.. Ночью приходится очень много пить. Слишком много – но сны от этого только гаже.

– Как аббат Сито пленил Раймона-Роже? – Я оглянулся на своих людей, хотя мог и не делать этого. Они хорошо знали свое дело и не подвели бы, нагрянь к нам гости.

– Это случилось после того, как король Арагона вместе с сотней своих каталонских идальго пожаловал в лагерь. Благородный Петр Арагонский, наш родственник, первым делом зашел ко мне в шатер, да... Мы поговорили, и он обещал заступиться за Каркассон. Шутка ли сказать, Карл Пятый не взял его в свое время, так неужели рыцари Господа пожелают погубить такое чудо!.. Но Арнольд из Сито разрешил ему только передать виконту Каркассона, что тот может выйти из города сам, взяв с собой всего двенадцать человек, которых чертов аббат обещал помиловать.

На это мой благородный племянник сказал то же, что должен был бы ответить любой рыцарь на его месте: я не отдам и не предам ни одного из моих самых незначительных подданных, тем более не стану спасать свою шкуру, смотря, как горят стены моего главного города! Хороший мальчик.

После того как Петр Арагонский покинул Каркассон, к Раймону-Роже пожаловал парламентер из лагеря. Он предложил ему приехать к аббату Сито для переговоров. При этом он посмел поклясться Богом, что виконт и его свита не встретят в лагере ни малейших притеснений. Богом! Ты понимаешь, Анри?

Но никаких переговоров не было, Анри. Якобы из страха перед тем, что вооруженные люди могут повредить безоружному аббату, их принудили расстаться с оружием и потом взяли в плен. А дальше произошло это чудо, и Аделаида успела вывести народ из Каркассона, так, что когда открыли ворота, за ними никого не было. Чудо, да и только! – Раймон помолчал, играя с пламенем свечи. – Находясь в лагере крестоносцев, я также не терял времени. Переговорив с герцогом Бургундским и графами Невера и Сен-Поля, которым в качестве платы было предложено виконтство Безье и Каркассон, я призвал к их чести, и это помогло. Они с отвращением отвергли папский дар, сказав, что пришли на юг воевать с еретиками, а не посягать на чужую собственность. Правда, Сито сразу же нашел этого выскочку де Монфора, которому и отдал Каркассон и Безье, но, зная его репутацию, легко предсказать, кому будут верны наши подданные – героически стоящей Аделаиде и моему незаконно захваченному племяннику или ему.

Теперь ставка крестоносцев располагается в Каркассоне, а мой племянник дожидается смерти в подвале собственного замка. Анри, я хочу, чтобы ты помог мне вытащить его оттуда.

– Но как? – Я уставился на Раймона. – Пробраться в город, в котором полным-полно крестоносцев, дальше – хорошо охраняемый замок и не менее охраняемая тюрьма...

– Да, в городе полным-полно крестоносцев, но чем больше людей, не знающих друг друга в лицо, тем легче мы наденем белые плащи с крестами. Твои друзья из школы де Савера должны знать все подземные коридоры Каркассона, а значит, для них не составит труда привести нас к темнице. Скажи, что я заплачу им столько, сколько они запросят. Но одно обязательное условие: я сам пойду в тюрьму Каркассона за Раймоном-Роже. Мой племянник должен быть на свободе!

Договорившись с Раймоном о новой встрече и оставив ему в качестве телохранителя своего сына Андре, я устремился в Тулузу, откуда рассчитывал подать весть ребятам де Савера. Сам учитель уже несколько лет как почил с миром, но мое имя было широко известно в школе, так как после перезаключенного с Раймоном Шестым договора я получал проценты от всех операций, производимых учениками школы.

Поэтому я даже не подумал отправляться в одиночку в леса Фуа, а, взобравшись на городскую стену, прикрепил к стреле футляр с посланием и выстрелил в сторону служащего почтовым ящиком дерева. После чего спокойно отправился спать.

Амори

Перед рассветом я проснулся от неприятного ощущения присутствия в моей комнате постороннего и, спокойно вынув из стоящего на полу сапога нож, присел на кровати.

Напротив меня стоял человек среднего роста. Лицо его было скрыто плащом.

Несколько секунд мы изучали друг друга, после чего незнакомец показал мне прикрепленный к внутренней части его плаща значок, который де Савер обычно давал своим ученикам, не знающим друг друга в лицо, дабы они в результате встречи остались живы.

– Анри Горгулья, ты вызвал меня, я пришел. – Незнакомец остался стоять, ожидая приглашения.

– Мне нужна помощь, – я поднял с постели плащ, служивший мне одеялом, и, завернувшись в него, указал гостю, куда он может сесть.

Тот открыл лицо и занял предложенное ему место. Он был сухопарым и невысоким, с длинными, давно не мытыми волосами.

– Я весь внимание, – расплылся в улыбке посыльный.

В этот момент начало вставать солнце, и я увидел, что гость до странности напоминает самого учителя, точно хитрюга де Савер сумел переродиться для того, чтобы в новой жизни снова заниматься созданной им школой.

– В подвале Каркассонского замка томится узник, которого следует вызволить оттуда живым. – Я продолжал изучать лицо гостя, находя в нем все больше и больше знакомых черт, не дающих ошибиться в истинности моего невероятного предположения, что де Савер каким-то образом сумел побороть смерть.

– Это почти что невыполнимая задача, – незнакомец повел острым носом, отрицательно мотая головой. – Во всяком случае, это очень, очень дорого... и я думаю, что... так ли важен этот узник, чтобы...

– Я заплачу любые деньги. Столько, сколько вы запросите. Но вместе с вашими людьми пойду я сам и... – я призадумался, как обозвать Раймона, не выдавая его, – и непосредственный заказчик.

– Могу я узнать имя узника, для того чтобы предварительно навести справки о том, в какой именно части темницы его скрывают? – все так же вежливо осведомился гость.

– Его имя виконт Каркассона Раймон-Роже, и действовать следует очень быстро, потому как скоро в замок прибудет его новый хозяин Симон де Монфор, и тогда может произойти непоправимое!

– Виконт Каркассона?! – Незнакомец вскочил на ноги, его лицо залила краска. – Вы предлагаете школе вытащить из тюрьмы самого виконта Каркассона, племянника Раймона Тулузского Раймона-Роже?

– Да, и не надо так орать. – Я полез в угол и, достав стоящий там бочонок с вином, отвинтил краник. Налив себе и гостю по доброй кружке, вернулся ко все еще стоящему, точно виселичный столб, гостю.

– Выпьем за успех предприятия, – похлопал я его по худому тщедушному плечу, – и, ради всего святого, спешите к своему начальству, мне необходимо, чтобы уже в это полнолуние, десятого ноября, мы вытащили мессена Раймона-Роже из его темницы.

– Ни к какому начальству я не побегу, – все еще ошеломленный моим предложением, гость сел на свое место и, не салютуя мне, отпил залпом половину кружки.

– Мое имя Амори де Савер, – неожиданно представился он. – Я сын Мишеля и его законный преемник. Я и есть высшее начальство школы и ее банкир. – Вздохнув, он допил свое вино. – То, что вы предлагаете мне, господин Горгулья, странно и одновременно с тем прекрасно. Спасение виконта Каркассона – дело чести для каждого благородного человека, поэтому я обещаю вам, что сделаю все, что только возможно, чтобы вызволить его на свободу. Что же касается денег, – он мягко посмотрел мне в глаза, отчего стал еще более похож на своего отца, – школа де Савера почтет за великую честь выполнить этот заказ, не взимая за него никакой платы.

Он допил вино и поднялся с места.

– В полнолуние я буду ждать вас недалеко от восточных ворот замка, в кабачке «Бочонок глупостей». – Он посмотрел в окно на встающее над горизонтом солнце. – И... я почту за честь наконец-то увидеть вас в деле.

После чего мы пожали друг другу руки, и Амори де Савер скрылся за дверью. Так же как когда-то я не провожал его отца, не стал теперь следить за тем, как мессен Амори выберется из замка. Но с этого момента я понял, что наши шансы помочь Каркассонскому виконту значительно возросли.

Каркассонский узник. Чаша с ядом

Несмотря на изрядный возраст, я был еще в отменной форме, мои колени гнулись и спина болела разве что перед сильной грозой. Подражая католикам, еще в начале всех наших неприятностей мы с господином отпустили себе бороды, и мою сейчас можно было затыкать за пояс. Тем не менее я не боялся, что подведу проворного и, по всей видимости, сильного, как его покойный отец, Амори де Савера. Чего никак не мог сказать о Раймоне. Тучный, на коротких кривых ножках, он вел жизнь для чего-то снабженного душой винного бочонка. А кто, благородные сэры рыцари, отправляется в опасное предприятие, прихватив с собой здоровенный бочонок, до краев полный стонов и жалоб? Граф спал на мягких перинах, не выносил холода и отсутствия женщин. На самом деле до последнего момента я надеялся, что он струсит и откажется от участия в рискованном предприятии. Но не тут-то было, по части издевательств и создания невыносимых условий жизни Раймон был первым и самым выдающимся из всех известных мне господ Лангедока.

Ко дню, когда луна округлила свои бока, мы с Раймоном были уже на месте, оба в плащах крестоносцев и со шлемами в руках. Мессен Амори, должно быть, уже давно расположился за столом в кабачке, поджидая нас. Входя, Раймон прикрыл лицо плащом, но по тому, как сверкнули глаза де Савера, я понял, что тулузский граф узнан. Так что оставалось надеяться лишь на то, что мы сделаем свое дело и Раймон сумеет вернуться в лагерь.

Мы вышли в ночь. Луна светила на славу, наши плащи сияли каким-то тусклым фосфоресцирующим светом, подобно саванам вставших из могил мертвецов. Привыкшие к большим свитам, мы с Раймоном оглядывались по сторонам, ожидая нападения. По сигналу де Савера за его спиной появились с десяток бесшумных молодых людей, все, как и мы, в белых плащах и шлемах, делающих их похожими друг на друга.

Я в последний момент оглянулся, и тут же мой взгляд наткнулся на темный силуэт, который сначала был словно слит со стеной кабака, а теперь вдруг отделился от него, для того чтобы шмыгнуть под навес колодца.

Я обнажил меч, то же сделали трое стоящих рядом со мной воинов. Остальные заняли оборонительные позиции вокруг Раймона, ощетинившись серебряными лучами мечей.

В руках одного из учеников школы оказался лук, он взвел тетиву, готовый поразить цель, как вдруг со стороны колодца раздался голос.

– Отец и вы, сеньор мой! Это я, Андре, ради Бога, не убивайте меня.

Я положил руку на лук, но воин де Савера и сам уже понял, что стрелять не придется.

Андре вылез из своего убежища, и тут же натолкнулся на мой кулак.

– Какого черта ты рыщешь по ночам? – зашипел я в лицо Андре, как только он оправился после моей оплеухи и сумел подняться на ноги. По правде сказать, я не рассчитал удар, который мог бы убить более хлипкого, нежели мой сын, рыцаря. К слову, порода Лордатов проявилась в моем отпрыске как нельзя лучше.

Раймон и Амори с интересом наблюдали эту семейную сцену.

– Вы сами, отец, назначили меня телохранителям мессена, – заметив мой сигнал молчать, он не успел выдать имя, хотя, боюсь, что внешность моего господина вряд ли могла быть не опознана, тем более молодцами школы де Савера.

– Справный воин! – вмешался в разговор мессен Амори. – Предлагаю взять его с собой. Авось на что и сгодится.

– Если вы не возьмете меня с собой добром, я все равно поплетусь по вашим следам, потому как мой святой долг быть рядом с моим сеньором. – Анри вытер рукавом выступившую на губах кровь и посмотрел на меня победоносным взглядом.

– Что ж, иди, в случае неудачи твоя мать сразу же лишится и мужа, и сына, и всех своих еще не рожденных внуков, поскольку ты до сих пор не женат, – я пожал плечами. – Иди, глупость бессмертна!

Все вместе мы шли через какие-то огороды, минуя крестьянские жилища и зорко глядя по сторонам.

Когда мы добрались до берега реки, мессен Амори показал нам, что следует спуститься вниз. Там, глубоко в кустах, и находился тайный лаз в Каркассон, вонючий туннель, через который, судя по запашку, из славного города вытекали нечистоты. Незамеченными мы нырнули в эту чертову дырку, где на входе нас уже встречали так же одетые в белые плащи воины, откуда-то появились факелы.

Амори был немногословен и сосредоточен. Его воины окружили Раймона, готовые, если понадобится, нести его на руках. Слава Богу, что мы не остановились на моем первоначальном плане лезть через стены. Я ни в жизнь не сумел бы втащить туда этот мешок с дерьмом, называемый Тулузским сеньором.

Мы шли какое-то время по вонючему коридору и затем свернули вправо, двигаясь вдоль склизких стен. Кое-где дорогу освещали гнилушки.

Один раз Раймон поскользнулся и чуть не грохнулся на лежащий тут же окоченевший труп престарелого горожанина.

– Эка, убрать не могут, нехристи, – зло проскрежетал он зубами и, перешагнув через труп, пошел дальше.

Меж тем коридоры, по которым мы шли, сделались просторнее и суше. Сеньор Амори остановился и приказал нескольким своим людям занять оборонительные позиции, после чего те бесшумно распределились кто где. Взяв за плечи Андре, он велел ему устроиться в переходе между двумя коридорами, следя, чтобы оттуда нас не достали крестоносцы. Дальше мы следовали впятером: я, Раймон, Амори и два его воина. Андре попытался поспорить с де Савером, но тот так глянул на моего парня, что тот сразу же смутился и отправился исполнять приказ. Невероятная сила исходила от этого тощего и жилистого человека, сила, сопротивляться которой, наверное, не посмел бы и такой опытный воин, как я.

Общаясь со своими людьми понятными им жестами, Амори послал одного из воинов вперед. Тот тихо постучал в маленькую дверь условным стуком. Секунда, и в просвете двери появилась голова нашего разведчика. Заметив де Савера, он махнул рукой, тихо свистнув, после чего мы прошли в отпертую дверь, на пороге которой лежал прирезанный стражник.

– Мы в замковой темнице. Раймона-Роже держат здесь, – прошептал одними губами Амори.

Мы миновали коридор, по обеим сторонам которого находились двери с решетками. Хорошо было бы отпереть теперь их все, получилось бы по-христиански, но томящиеся в застенках Каркассона узники подняли бы шум, и это помешало бы выполнению нашей миссии.

Поэтому мимо чертовых дверей мы шли молча. За некоторыми угадывалась жизнь. Кое-где наш факел вырывал из темноты лица, но я старался не смотреть на них, боясь увидеть знакомых.

Мы свернули в узкий, точно чертово горло, проход и, спустившись по лестнице, оказались в нижнем подземелье. Прежде я ни разу не бывал в каркассонской тюрьме и понятия не имел, куда следует идти, чего не скажешь об Амори де Савере, который ориентировался в подземелье точно у себя дома.

Мы услышали шаги и, спешно затушив факелы, спрятались в небольшой нише в стене. Замелькал неровный свет, и вот перед нами появилась небольшая процессия, во главе которой шествовал толстый, одетый в дорогую одежду вельможа. Рядом с ним шли стражники и маленький, благообразный священник с чашей в руках.

– Это Симон де Монфор, – прошипел Раймон. – Принесла же его нелегкая раньше всех сроков. Не терпится ему занять чужой замок. Вор! – Он сплюнул на пол.

– Нам придется подождать, когда они оставят виконта в покое, – рассуждал вслух де Савер. – Возможно, де Монфор припожаловал в темницу, чтобы познакомиться с самым знаменитым своим узником, или он желает допросить виконта лично. В любом случае – это не будет длиться вечно.

– При них как будто нет никаких орудий пыток, – заерзал Раймон. – Было бы непростительно нам наблюдать из своего убежища, как зверюга истязает моего любимого племянника.

Я поежился, понимая, что для того чтобы сделать человеку невыносимо больно, на самом деле не нужны никакие специальные инструменты и хитроумные приспособления.

– Камера, в которой держат виконта, слишком тесна, чтобы производить пытки, – попытался утешить графа Амори. – Если бы господин Симон де Монфор желал пытать узника, он мог бы распорядиться доставить его в специально приспособленный для этого зал.

Пока мы шептались, дверь в камеру отворилась, и из нее вышел весьма раздосадованный Симон, после чего к виконту зашел священник.

Часть стражи удалилась с новым хозяином Каркассона, освещая его путь и защищая от возможных покушений, часть же осталась ждать монаха.

Наконец и тот вышел, поспешно кланяясь узнику и прикрывая за собой дверь.

Мы дождались, когда вся эта компания покинула коридор и исчез последний отблеск света, после чего вновь разожгли свои факелы, без них в подземелье было нечего делать, и устремились к заветной двери.

– Мой племянник, мой драгоценный племянник, – нервничал Раймон, – надеюсь, эти мерзавцы не вернутся для какой-нибудь надобности, и Господь позволит нам забрать моего мальчика целым и невредимым. Надеюсь, они не успели покалечить ребенка за время его пребывания в тюрьме.

Амори де Савер повертел чем-то в замке, и дверь отворилась. Первым в темницу ворвался Раймон.

На соломенном тюфяке, прикованный толстой черной цепью к стене, лежал распростертый юноша, в котором я сразу же признал виконта Каркассона.

Его лицо было липким от пота, глаза выражали муку. Мы остановились как вкопанные.

– Мальчик мой! Дорогой мой! – Раймон упал на колени перед ложем виконта, покрывая его руки поцелуями. – Что сделали с тобой эти нелюди? Можешь ли ты идти со мной и верными людьми? Если нет – мы понесем тебя на руках. Мы спрячем тебя далеко отсюда, чтобы ты снова смог возглавить рыцарей!

– А, это ты, дядя Раймон, – юноша с трудом шевелил запекшимися губами. – Я ждал вас, но теперь все кончено. Вы опоздали, – он застонал, скорчившись на тюфяке. – Только что мне предложили испить чашу яда. Знаю, что допустил слабость, но они сказали, что я все равно умру, а позорно умирать вот так, не имея даже возможности отойти по нужде. Я выпил яду и теперь уже не завишу от них, дядя.

– Ты выпил яду?! – Раймон вскочил на ноги. Де Савер поднял с пола круглую чашу и, понюхав ее, кивнул головой.

– Но вы можете излечить его? – Раймон порывисто схватил его за руку. – Вы ведь умеете спасать отравленных.

– Не от этого. – Де Савер был расстроен не меньше графа. – Этот яд мы называем «Поцелуем Иуды». Мы не знаем средства, позволяющего спастись от него. Все кончено.

Амори де Савер опустился на колени перед ложем виконта, то же сделали и остальные. Раймон порывисто вытащил из-за пояса припрятанный Новый Завет и начал читать оттуда.

– Я благословляю вас, друзья мои, – прошептал умирающий. – Если Господь соблаговолит открыть для меня врата в рай, вместо спасения своей души я попрошу его за наши земли и за наших людей. Если он посчитает возможным принять меня в раю, я буду ждать вас там, милый дядя. Я сам открою вам дверь, и тогда...

Очередной спазм заставил Раймона-Роже скорчиться на ложе, граф поднес к его губам распятие. Поцеловав его, юноша упал мертвым.

Де Савер отстегнул цепь, уложив мертвого виконта удобнее на его ложе. Раймон закрыл ему глаза.

Мы возвращались с горестными мыслями. Раймон рыдал чуть ли не в голос, затыкая себе рот плащом. Я и прежде знал, что он любил племянника больше, нежели собственных сыновей, и теперь юноша умер, а он был вынужден продолжать жизнь, мучиться и страдать.

Когда мы выбрались из подземной тюрьмы и оказались в обычном подземелье, к нам снова присоединились оставленные там воины. Я увидел, как мессен Амори тихо обнял за плечи моего сына, что-то шепча ему на ухо. В это время на мне мешком висел рыдающий Раймон и я ничего не услышал, а только увидел, как Андре и один из учеников школы де Савера метнулись в сторону темницы, освещая себе дорогу факелом.

Выбравшись из подземелья, я хотел проводить Раймона до лагеря, но тот запротестовал, опасаясь за мою жизнь. Свиту графа в эту ночь составляли переодетые в плащи крестоносцев ученики школы де Савера.

В последний момент Раймон подошел ко мне и сообщил, что, оказывается, из рядов крестоносцев начали выбывать один за другим самые его именитые участники, уводя с собой своих солдат, что, без сомнения, расшатывало позиции самого крестового похода. Безнаказанно снять с себя белый плащ разрешалось после сорокового дня – срок, поставленный самим Римом. К сожалению, Раймон не мог поступить так же и вернуться домой. Он все еще был под подозрением. Мы снова расстались.

Позже я узнал, куда сеньор Амори де Савер услал моего сына. Андре и неизвестному мне воину было поручено почетное дело: вызволить оставшихся в темницах рыцарей. Что они с радостью и проделали, отмыкая двери, снимая цепи и разрезая веревки.

Перстень Раймона Шестого

Через два месяца после памятного посещения каркассонской тюрьмы я получил известие от сына, в котором он сообщал мне, что он отправляется в свите Раймона Шестого в Рим для частной аудиенции у Папы.

Все церкви Тулузы принялись горячо молить Господа Бога, чтобы тот вразумил Иннокентия Третьего и помог обелить честное имя тулузского графа. Но вместо ожидаемых послаблений нас совершенно заели папские легаты. Вместо того чтобы подготавливать очередной Собор, целью которого должно было стать продолжение разбирательства дела Раймона Шестого и снятие с него, как с участника крестового похода, всех обвинений, легаты постоянно обращались к пастве, убеждая их отказаться от их же законного и Богом поставленного господина.

Специально созданное духовное братство, имя которого я, как ни пытаюсь, уже не могу вспомнить, вместо того чтобы обращать еретиков в католичество, ходило по улицам наших городов с увещеваниями про дьявольскую природу нашего графа и про то, что из-за него тулузцы непременно отправятся в ад. Но ни народ, ни знать не собирались предавать своего господина. Скорее уж наоборот – происходящее разжигало еще большую ненависть к завоевателям.

Сам нынешний хозяин Тулузы, Каркассона и Безье Симон де Монфор со своими рыцарями не без труда пробирались сквозь опальное графство, сжигая крепости и оставляя за собой адские запахи серы и гари.

Пал город Минерва, и вновь зажглись костры, куда с радостными песнопениями всходили сотни и тысячи людей, отказавшиеся отречься от своей веры.

Взяв Минерву, рыцари в белом встали у стен Термэ. Я прекрасно знал, что Термэ был укреплен самым наилучшим образом и ему было нечего опасаться даже длительной осады. Тем не менее аббату Сито это тоже было известно. Поэтому к Термэ он притащил самую современную осадную технику – тараны и катапульты. Он поручил осаду города знатоку осадных орудий и, я не побоюсь этого слова, мастеру своего дела парижскому аббату Гильому, да свалится когда-нибудь каменное ядро с катапульты на его лысую голову!

Несколько месяцев все шло лучше не придумаешь – крестоносцы голодали в лагере, защитники Термэ жили за стенами крепости если не в свое удовольствие, то по крайней мене вполне сносно. Но потом закончилась вода, и долгое время не было никаких дождей. Тогда хозяин города рыцарь Раймон открыл свои винные погреба и напоил жителей вином. Но и оно должно закончиться. Понимая, что его люди не смогут выстоять, Раймон решился открыть ворота крестоносцам.

Но в последний момент Господь послал долгожданный дождь.

Казалось бы, Термэ спасся, но не тут-то было: дождь принес несчастье, в городе начались болезни и смерти. Напуганные горожане пытались выбраться из зараженного города. Но эти вылазки были замечены крестоносцами, которые перебили пытающихся покинуть город через потаенные ходы людей и проникли за стены. Так был взят Термэ.

Снова запылали костры. Хозяин города был замурован в подвале собственного замка.

Тем временем я получил вести от своего сына из Сен-Жиле, где вновь был собран Собор по делу Раймона. Андре писал мне, что поскольку тулузский граф добровольно отрекся от ереси и, приняв крест, выступил в Христовом воинстве против еретиков, папские легаты не посмеют более мучить его и снимают все или почти все обвинения.

Но мой наивный сын оказался не прав. И в ответ на смиренные просьбы Раймона снять с него хотя бы обвинение в убийстве Петра из Кастельно, его спросили, есть ли еще на его земле хотя бы один еретик.

Раймон был вынужден признать, что еретики в Тулузском графстве еще есть. Большая часть подданных Раймона не принадлежала к официальной церкви, и отрицать это было бы сложно.

«А клялись ли вы в том, что уничтожите еретиков?» – спросили его.

«Да, клялся», – вновь был вынужден признать Раймон.

«Но если вы признаете, что клялись уничтожить еретиков, но соглашаетесь с тем, что еретики в Тулузе есть, следовательно, вы не выполнили своей клятвы. Вы клятвопреступник, граф, а клятвопреступник может быть и убийцей!»

Я не был на этом Соборе, что было неплохо, так как я мог бы и накинуться на легатов с одним острым и увесистым аргументом в виде меча. Раймон же, не скрываясь и не пытаясь что-либо возражать, горько заплакал. Об этом мне написал мой Андре, и я не склонен подвергать его слова сомнению.

Месяцем позже я случайно встретился с сыном в замке Монсегюр, куда мы привезли провиант, деньги и оружие.

По словам Андре, из-за этого похода, смерти любимого племянника и бесчестности противника, с которым нельзя было ни о чем договориться, Раймон по-настоящему сдал.

Он то заговаривал о смерти, грозя покончить с собой, то вдруг ни с того ни с сего начинал опасаться, как бы ему не подали яда. При этом он то впадал в ревностное и неистовое благочестие, то требовал к себе девок, пьянствовал и заставлял свою свиту и гостей орать вместе с ним солдатские песни.

Казалось, Раймон разуверился в собственных силах и способностях что-либо сделать для своего графства, как вдруг Папа Иннокентий Третий сам подтвердил его приверженность к католичеству, сняв с графства церковное проклятие.

Должно быть, очумев от радости, Раймон тут же устроил роскошный пир, на который было приглашено множество участвующих в крестовом походе благородных сеньоров. В благодарность за снятие обвинений в ереси он тут же повелел своему казначею отправить в Сен-Жиль достаточно приличную сумму денег, чтобы отреставрировать собор.

Признаться, я до сих пор не могу с точностью сказать, катаром был мой господин или добрым христианином, так как помогал он и тем и другим. Но одно можно утверждать со всей определенностью – он терпеть не мог, когда дом Бога выглядел не должным образом, и всегда помогал терпящим нужду приходам.

Иннокентию Третьему, в благодарность за то, что тот спас его от козней легатов, Раймон приготовил роскошный и изящный подарок – расшитый каменьями плащ и прекрасного коня, равного которому невозможно было найти во Франции, Англии и Каталонии вместе взятых. В порыве восторга и признательности граф снял с пальца перстень и, положив его на плащ, с теплотой посмотрел на стоящего перед ним пилигрима, который должен был отправиться в Рим.

– Передай этот скромный дар его святейшеству Папе от вечно преданного ему раба божьего Раймона, – сказал он, весело рассмеявшись и не замечая, как заблестели глаза посланца и с какой жадностью он посмотрел на драгоценные дары.

Непостижимо. Но в этот раз Раймона сгубила его же щедрость, так как Папа и его кардиналы восприняли подарок графа как знак явного издевательства. Позже я узнал об этом из доверенного источника.

– Мне говорят, что графство Тулузское в развалинах, что нет семьи, не потерявшей хотя бы одного родственника, что защитники крепостей умирают от голода, а Раймон Шестой сделался бесприютным, словно осенний ветер? Но что вижу я? Он богат, как царь Мидас! Осажденная Тулуза шлет королевские подарки, словно издевается над нами! Мы рассчитывали увидеть Раймона в рубище, а он счастлив и богат! Он издевается над Римом и самим Крестовым походом!

В том же 1210 году капитул с невиданной до этого помпой сопроводил Раймона в Рим, и я на какое-то время потерял его из виду.

Новый Собор – новые унижения

Несколько месяцев я не видел Раймона, в графстве Тулузском шел период двоевластия, то есть официально Рим принудил тулузских дворян признать своим новым сюзереном Симона де Монфора и аббата Сито, но на практике никто и не думал подчиняться их приказам. Так что бедолага Монфор везде и всюду встречал одни только пни да колдобины. Пути его не были прямы и покойны. Если ему не хватало денег, в банках также заканчивались деньги, если он хотел учинить проверки какой-либо из крепостей, его пускали не далее порога или там срочным порядком заводилась какая-нибудь злобная хворь, от которой следовало спасаться, а не лезть на рожон.

Симон передвигался по некогда веселому и беззаботному графству, точно по густому лесу, прорубая себе дорогу огнем и мечом.

Правда, надо отдать ему должное, бедняга Симон продолжал завоевывать крепости, и часто ему это удавалось. Несколько раз он бился и за мятежную Тулузу, которая, точно строптивая девка, выданная замуж за нелюбимого, отбивалась от него, не желая смириться со своим положением. В результате этих постоянных осад де Монфор, наверное, настолько устал постоянно размещать лагерь, думать о стенобитных машинах, катапультах и прочей технике, которую было негде держать, что в один не самый веселый денек он решил выстроить замок напротив ворот Тулузы, где и подготавливал свои атаки.

Несколько раз мои ребята наведывались на строительство, убивая мастеров и разрушая все, что удавалось разрушить. Должен признаться, что эти меры не испугали де Монфора, который сделал для себя вывод, что для защиты строительства ему придется привести под стены Тулузы дополнительные силы пилигримов.

Меж тем не прошло и пяти месяцев с последнего Собора в Сен-Жиле, как легаты организовали новый Собор, призванный лишить нашего графа всякой власти и наследственных прав.

Будучи извещенным заранее, я выбрался в Сен-Жиль и примкнул к свите моего сеньора. Слава Богу, Андре был при нем. За те несколько месяцев, которые я не видел сына, он добился немалых почестей и славы. Андре женился, взяв за себя одну из придворных дам виконтов Каркассона, прелестную донну Эрменгарду из рода де Пьерфон, отца которой он вызволил из каркассонской тюрьмы. Невестка сразу же понравилась мне, так как своей хрупкостью и черными, точно смоль, волосами напомнила несравненную Глорию из замка LaRosedegloire. Раймон также заметил это сходство, по поводу которого он не переставал отбрасывать едкие шуточки, особо упирая на то, что это он упросил каркассонского рыцаря отдать свою дочь за моего Андре.

Впрочем, он не изменился. Стоило мне только спешиться во дворе гостиницы, снятой полностью для графа с его многочисленной свитой, как в окне второго этажа появилась недовольное лицо моего дорогого хозяина. Окинув меня и моих людей беглым взглядом, он тут же заметил, что мы недостаточно хорошо одеты для того, чтобы предстать вместе с ним на Соборе. И велел вызвать своих портных.

Я заметил, что никто в свите графа ныне не блистал белыми одеяниями праведности. И если прежде Раймон Тулузский пытался даже самим своим видом доказывать церкви, что он ее верный сын, то теперь он сбрил бороду и завил поседевшие, редкие волосы, как это было в моде.

Я поднялся наверх и только там смог упасть на колени перед своим вновь обретенным сеньором. Раймон постарел и сделался еще толще и непригляднее, под глазами мешки, нос сделался сизым, щеки надулись, точно свежеиспеченные булки, а подбородок утроился.

Тем не менее он был изысканно одет, каждый его палец был унизан драгоценными перстнями, а шею украшала тяжелая тройная цепь с горящими на ней камнями.

Мы пили и беседовали весь вечер и всю ночь, лаская слух пением прелестных девиц, приглашенных для нашего удовольствия. Раймон знал все, что творилось в Тулузе, сетуя на своих сыновей, на которых, по его словам, он не мог полагаться даже в мелочах.

В порыве откровенности Раймон сообщил мне о том, что уже несколько лет занимается поиском своих бывших подружек, чтобы, если повезет, отыскать бастарда, достойного унаследовать Тулузу.

Мы стали вспоминать былые подвиги, по ходу дела составляя длинный список имен, некоторые из них Раймон тут же вычеркивал, так как эти дамы, по его сведениям, не оставили после себя наследников. Других, тех, что мы делили с ним, пришлось занести в отдельный список. Я обещал лично отправиться в наваррские земли, чтобы отыскать там заколдованный замок LaRosedegloire.

На эту, произошедшую в незапамятные времена связь Раймон по-настоящему рассчитывал, припоминая то таинственные предсказания, связанные с его появлением в LaRosedegloire, то волшебное воскрешение из мертвых донны Глории, то ее черные, гладкие, точно шелк, волосы. И утро прощания, когда прекрасная хозяйка замка созналась ему в том, что беременна.

Наутро, слегка освежившись молодым вином и обтерев лица мокрыми полотенцами, мы нарядились, как этого желал Раймон, и отправились к легатам.

Не желая вызывать кривотолков, мы выехали заблаговременно, чтобы специально проехать через весь город, красуясь перед наблюдающими за нами из окон домов и с балконов знатными дамами и высыпавшими на улицы простолюдинками.

Январское утро было солнечным и морозным, но неожиданно подул холодный ветер, так что я был рад, что пил всю ночь.

Не любивший из-за своей подагры холода Раймон пришпорил коня, и вскоре мы уже находились на центральной площади около печально знаменитого собора. Правда, в этот раз, стараниями Раймона, здание выглядело обновленным и красивым.

Мы спешились и подошли к ожидающим нас на паперти монахам. Поклонились одновременно. Я не знал никого из них. Раймон втягивал голову в плечи, спасаясь от ледяного ветра.

– Не растягивайте приветствие, святые отцы, – мягко предложил он, – на холоде неприятно стоять ни вам, ни нам, так что оставим все эти титулы и регалии. Вы знаете, кто я, и что нас ждут господа легаты. – Он дружелюбно улыбнулся, похлопав стоящего тут же мальчишку служку по плечу.

– К сожалению, мы не можем пригласить вас прямо сейчас в собор, – сообщил настоятель, возвышающийся жердиной над остальными встречающими. – В данный момент аббат Сито разговаривает с представителями Папы, и мы не можем им мешать.

– Что ж, – Раймон переступил с ноги на ногу. – Возможно, мы могли бы подождать в тепле. Безусловно, я не собираюсь мешать господам папским легатам и уверен, что в аббатстве окажется немало места для меня и пришедших со мной рыцарей. Мне хотелось бы посмотреть, как изменился собор после ремонта.

Я почувствовал неладное и шепнул Раймону, чтобы тот не злил святош. В конце концов он отстал, и мы принялись ждать. Ветер крепчал, теперь он начал приносить легкие снежинки. Видя, как страдает от холода его сеньор, Андре скинул с себя подбитый мехом плащ и предложил его Раймону. Тот был вынужден принять неожиданную помощь.

Никогда не забуду, как мы ждали, сами не зная чего. Уже несколько месяцев как Раймон был оправдан, но какой-то черной душе хотелось истязать его бесконечно.

Веселое настроение предыдущего дня и радостного шествия через город было разрушено. Мы стояли на ветру, не смея ни уйти, ни открыть двери и войти внутрь, словно просящие на паперти милостыни попрошайки.

Конечно, рыцари должны молча переносить холод и зной, равно как и другие телесные мучения. Но... если холод еще как-то можно было пережить, не такое еще терпели, хуже всего было ожидание... ожидание чего-то плохого.

Когда солнце должно было встать в зените, проклятые двери наконец открылись, и нас, замерзших до такой степени, что мы едва могли передвигать ноги, впустили внутрь.

Центр зала был пуст, как на поэтическом турнире. Господа легаты сидели за длинным столом со стороны алтаря. По бокам зала на скамьях для молений размещались крестоносцы и монахи разных орденов. Горели свечи. Нас вывели на середину зала, заставив стоя слушать приговор суда, на котором нам не было дано даже присутствовать.

Раймона попросили подойти к столу, за которым сидели легаты.

По решению суда граф Тулузы должен был распустить свои войска и выдать духовному суду тех своих подданных, на которых ему укажут.

С этого дня жителям графства Тулузского, как дворянам, так и простолюдинам, как женщинам, так и мужчинам, было запрещено носить модное платье и украшения. По особому указу мы все должны были одеваться в грубо вытканные балахоны, вроде мешков с прорезями для головы и рук с пришитыми к ним рукавами.

Кроме этого, в пищу разрешается употреблять всего два сорта мяса. Все оборонительные сооружения вокруг городов и отдельных крепостей должны быть сняты, чтобы этот сумасшедший де Монфор и его прихвостни не тратили время на осады, а имели возможность беспрепятственно передвигаться по всем землям Раймона.

Сам граф терял всяческую власть, лишался даже права вмешиваться в творимые на собственных землях беззакония. Власть переходила к де Монфору и аббату Сито.

А чтобы Раймон особо не печалился, глядя на то, во что легаты вознамерились превратить прежде прекрасно вооруженную и сильную Тулузу, ему следовало незамедлительно отправиться подальше в Палестину и оставаться там вплоть до специального разрешения легатов.

Пленение и наказание Булдуина

И вот я снова руководил обороной Тулузы, готовил фуражные отряды, занимался набором и подготовкой новобранцев.

Снова крестоносцы долбили стены и забрасывали город каменьями из катапульт, и снова камни и стрелы неслись на них из-за крепостных стен. Войска пилигримов то редели, потому что из них уходили считавшие, что уже достаточно послужили Господу рыцари, то снова пополнялись новыми силами.

Катар тоже, как будто, не становилось меньше. Бывали случаи, что перед тем как должны уже были рухнуть крепостные стены какого-нибудь города, толпы ее защитников и простых горожан вставали на колени перед находящимися в городе Совершенными с просьбой принять их в лоно Церкви Любви. Сразу же после посвящения, не успев согрешить даже в мыслях, они всходили на костер, откуда, как известно, прямая дорога на небеса.

Казалось, что вторжению не будет конца и все жертвы напрасны. Пал замок Лавор, принеся Церкви Любви новых мучеников в лице его хозяйки, прекрасной, воспетой трубадурами Геральды, ее брата Аймерика и всех оставшихся им верными вассалов.

Донну Геральду, которую много лет почитал мой сеньор, фанатики сбросили в колодец и закидали камнями.

Я никогда не говорил с Раймоном о ее смерти, как не обсуждал и смерть других. Уже народилось новое поколение тулузцев, не знавших, что такое жизнь без войны. Рушилось все, что мы считали своим миром, повсеместно слышалась французская и английская речь вместо провансальской, вместе с монастырями и аббатствами погибали их библиотеки.

В это время, а точнее, сразу же после смерти Раймона-Роже, на сторону опального графа Тулузы встал его родственник Петр Арагонский, который открыто выступал против нехристианских деяний легатов. Еще в самом начале вторжения король Арагона отправил посольство в Ватикан с единственной целью – пожаловаться понтифику на беззаконие, творимое в тулузских землях.

Теперь же его послы снова обивали пороги Ватикана с требованием немедленно вернуть незаконно отобранные земли и устроить новый Собор, уполномоченный рассмотреть деятельность де Монфора.

При этом они недвусмысленно давали понять Иннокентию, что дальнейший разгром Тулузы не даст начаться очередному и заранее запланированному крестовому походу против извечных врагов христианского мира – сарацинов.

Потому что невозможно одновременно содержать две огромные армии, воюющие в разных частях света, как нереально сесть одним седалищем сразу же на двух лошадей. Все эти справедливые требования не могли не довести легатов до белого каления, так как в результате заступничества знаменитого короля им приходилось бороться с еретиками в Тулузе и одновременно с тем отвечать за каждый свой новый шаг перед Ватиканом.

В 1213 году Петр Арагонский вручил папским легатам петицию, в которой – неслыханное дело – предлагал отнестись к лишенным имущества тулузским дворянам милостиво, а не справедливо. Чисто катарское выражение. Арагонский предлагал – и к его предложению прилагали свои печати графы Фуа и Комменжа – отдать все отобранные у Раймона земли в пользу Арагона, который стал бы лишь формальным сюзереном, так как тут же передал бы их истинным хозяевам, разумеется, после того, как они поклялись бы в верности церкви.

Ручательство короля могло бы положить конец войне и разрушению графства Тулузского, так как оно содержало в себе необходимые гарантии и позволяло считать поход против еретиков юга победоносным. Но Арнольд из Сито усмотрел в гарантиях короля Арагонского стремление вернуть все на круги своя и пригрозил королю, а заодно и всем его вассалам, отлучением от церкви.

В сентябре того же года произошло решающее сражение при Мюрэ, на котором встретились силы романской коалиции, подкрепляемые каталонскими идальго короля Арагонского, и крестоносцы.

На тот период Раймону уже исполнилось пятьдесят семь лет; годы не сделали его более привлекательным, но при этом он был самым знаменитым и почитаемым монархом. Когда Раймон Шестой и Петр Арагонский появлялись среди своих воинов, те встречали их криками восторга, горожане толпами вели в шатры про славленных рыцарей и знаменитых монархов своих дочерей и жен, стараясь поддержать воинов-защитников, выказывая им таким образом свои верноподданнические чувства.

Как оказалось позже, именно эти подношения и сгубили славного короля Арагона, но об это позже. Я хочу вернуться к младшему брату Раймона Булдуину, о котором совершенно не упоминал с того времени, когда последний был еще ребенком. На самом деле мне никогда не было дела до этого парня. Сначала граф Раймон Пятый держал меня при себе, затем приставил к своему старшему сыну, которому я был и учителем, и телохранителем в одном лице.

Так что я обращал внимание на Булдуина постольку, поскольку тот находился рядом. Формально Булдуин был на стороне Раймона вплоть до последнего Собора в Сен-Жиле, когда тот потерял всю свою власть. Позже он открыто перешел на сторону аббата Сито и крестового похода, а на самом деле просто пытался подобрать, что плохо лежало, или выклянчить у легатов передачи земель брата в свое пользование.

Во время сражения при Мюрэ братья наконец встретились, и Булдуин был пленен. Раймон затащил его в замок Шато де Лольми, где судил за измену и приговорил к смерти.

На следующее утро на площади у церкви был спешно сооружен эшафот и плаха. Булдуина, бледного и трясущегося от страха, ждал палач. При виде его Булдуин упал в обморок, так что до эшафота его несли на руках.

Рыцари Булдуина, с цепями на руках и в простых рубахах на голое тело, ждали своей очереди покинуть этот свет. После того как священник и Совершенный исповедовали их и дали последнее утешение, с кубком в руках и изрядно навеселе перед осужденными предстал сам Раймон.

– Ну что, сукины дети, обосрались?! – весело приветствовал он мятежников. – Впрочем, я не держу на вас зла. – Он икнул и, проливая вино на свой дорогой наряд, подошел к одному из осужденных. – Боже мой, клянусь апостолом, это же Дени из Монреаля, славный рыцарь, большая честь сражаться с таким воином. А это, – он засеменил к другому пленнику, – это же Джон из Сайсака. – Он отпил вина. Казалось, что Раймон едва стоит на ногах, как вдруг он взглянул на осужденных совершенно трезвыми глазами и, бросив пажу кубок, безошибочно назвал имена и титулы всех приговоренных дворян, которые теперь ждали смерти вместе со своим недостойным командиром.

– Славная подобралась компания, – вздохнул он, отметив последнего рыцаря. – Ну, что ж, конечно, все вы здорово влипли, спутавшись с моим братиком. Но ничего не поделаешь, если он такой дурак, чтобы покушаться на мою собственность, выступая против собственного сеньора, Бог ему судья. Вас я как раз могу понять. Что ж, если вы дадите мне клятву, что не будете больше сражаться против меня, я помилую вас. Если нет, – он помедлил, глядя в небо, которое вдруг начало заволакиваться тучами, – вы либо умрете, либо разделите участь своего, с позволения сказать, сеньора, который отправится в ссылку туда, куда я это ему укажу. Я правильно рассудил, Анри?

Я с радостью стянул с головы колпак палача. Надо ли говорить, что в воинстве Раймона, равно как и среди рыцарей короля Арагонского, не было человека, способного соперничать со мной в росте и силе. А значит, я как никто другой подходил на роль чудовища-палача в придуманной Раймоном и Петром мистерии, чтобы до смерти напугать его непутевого братца.

Обливаясь слезами благодарности или стыда, Булдуин тут же поклялся не вредить более своему старшему брату, то же сделали и его люди, после чего мы все сели за веселый пир, слушая трубадуров, состязаясь в скорости поглощения вина и великолепных блюд и целуя присланных из окрестных городов и деревень девчонок.

Кстати, о женщинах. Я уже хотел как-то рассказать о том, что именно женщины сгубили славного короля Петра из Арагона.

А было это так. Перед решающей битвой, по заведенному не помню когда обычаю, Петр из Арагона гулял на пиру, во время которого ему, Раймону и всем доблестным рыцарям, находящимся в лагере, были предоставлены самые красивые женщины тех мест.

Покойный Мишель де Савер всегда предупреждал своих учеников от излишнего употребления вина и расходования сил на любовные утехи перед боем.

Против вина я лично ничего не имею, так как отродясь плохо хмелею и не был до сих пор свален с ног винным бесом. Совсем другое дело – мерзкое пиво, которое так нравится англичанам и германцам. С этого подлого напитка неизменно тянет сходить по нужде, так что во время боя приходится делать это под себя, что малость неудобно.

Что до прекрасных дам, то сам я никогда не верил, будто бы силы рыцаря могут пострадать в результате постельных утех, тем не менее обычно я ограничивал себя. Одна, возможно, две девушки перед боем, мне кажется, не должны возбраняться даже самыми строгими судьями чужой нравственности. Но в ту ночь арагонский сеньор, похоже, перебрал и с вином, и с женщинами, так что на утро не мог держаться на ногах во время совершения мессы. О чем свидетельствую я лично.

В тот же день он был убит в бою, сраженный двумя знаменитыми французскими рыцарями-крестоносцами Аленом де Руси и Флораном де Биллем.

Должно быть, в благодарность за спасение верного сына церкви и ее защитника – рыцаря Булдуина и его приближенных, в том же проклятом 1213 году Арнольд из Сито отлучил моего господина в шестой, и, как оказалось впоследствии, в последний раз.

Замок La Rose de gloire

Пятью годами позже Раймон вновь вернулся к планам отыскать заколдованный замок LaRosedegloireи выяснить, что же стало с прекрасной Глорией и их общим ребенком. Мучаясь от одолевающей его подагры и в очередной раз предчувствуя свою смерть, Раймон вручил мне ларец с драгоценностями, которые я должен был передать наследнику или наследнице.

Я хотел собрать отряд, который бы повел молодой и свободный рыцарь, но Раймон настоял на том, чтобы я отправился лично. По хитрому выражению его лица я понял, что он что-то задумал, и не стал спорить.

Этот поход отнял у меня пару месяцев и был менее приятным, нежели тот, в котором мы бросили вызов госпоже черной смерти. Впрочем, тогда я был молод, и хотя бы часть пути мы продвигались по богатому и веселому краю, где на каждом шагу нам встречались кабаки и гостиницы, церкви и приходы, где можно было остановиться в деревне и получить там ужин, достойный самого короля. Теперь же я продирался по истощенной войной земле, то и дело натыкаясь на пепелища деревень и руины крепостей. Что же сделали эти проклятые крестоносцы с моей землей?!

Я вспоминал, картины прошлого вставали передо мной с такой небывалой ясностью, что я словно грезил наяву. А за мною следом шли юноши с гербами своих отцов, которые не знали той Тулузы, которую знал я, – настоящей Тулузы! Хотя не была ли Тулуза, о которой я вспоминал, лишь прекрасным сном, который навестил нас, поманив мечтой о рае, для того чтобы исчезнуть, ввергнув нас, еще живых, в настоящий ад?

Герб Тулузы, который мы носили на своих плащах как знак приверженности Раймону, открывал для нас двери уцелевших домов и крепостей.

Удивительно, но после картины разрушений в тулузских землях неприветливая Наварра не показалась мне такой безобразной, как в прошлый раз. Снова среди гор виднелись башни замков, и снова их пожирал туман, но я знал, что все эти замки живы, в то время как от многих прекраснейших замков моего графства ныне остались одни лишь воспоминания. Давным-давно они превратились в прекрасный сон, продолжая жить в памяти стариков.

Замок LaRosedegloireбыл разрушен, от всего его былого великолепия осталась одна-единственная почерневшая от бушующего здесь сколько-то лет назад пламени стена. В принадлежавшей LaRosedegloireдеревне, расположенной у подножия горы, куда вела разбитая дорога, нам рассказали, что замок был захвачен еще Ричардом Львиное Сердце, считавшим, что в замке прекрасных донн спрятан Священный Грааль, поиску которого, по всей видимости, безземельный король посвятил всю свою жизнь.

По словам крестьянина, в доме которого я и двое моих оруженосцев остались переночевать, Глория и ее сестра Розамунда погибли во время осады. Что же касается ребенка хозяйки замка, то меньше чем через год после посещения замка наследником тулузского престола у хозяйки родилась девочка. Госпожа назвала ее Раймондой, она осталась жива после падения крепости, так как в возрасте четырнадцати лет, то есть за два года до несчастья, была выдана замуж за благородного рыцаря из Каркассона, с которым она и покинула этот горный край.

Я решил передать услышанное Раймону, так как понятия не имел, куда именно увела Аделаида каркассонских катар и где она сама.

Прощаясь с нами, крестьянин добавил, что несколькими годами раньше его уже расспрашивали прибывшие из Тулузы люди. После чего мы двинулись в обратный путь.

Первое, что мы услышали, едва только наши кони вступили на землю Тулузы, была радостная новость о том, что наш злейший враг Симон де Монфор наконец-то отправился ко всем чертям. Должно быть, Господь внял нашим молитвам, избавив своих верных сыновей от этого упыря. Радостный и счастливый, я был готов загнать коней, лишь бы только быстрее предстать перед моим господином.

Раймона я застал в его родовом тулузском замке, в спальне, где граф валялся среди расшитых золотом покрывал и перин. Я подошел ближе и встал на одно колено перед своим сеньором, ругая себя за то, что не справился заранее о его здоровье, а влетел как последний деревенщина. И вот теперь смотрю и ничего не понимаю, то ли у моего графа опять подагра разыгралась, то ли с коня упал, то ли пьян и после вчерашнего еще отойти не может.

– А, это ты, мой милый Анри, – Раймон высунул нос из-под одеяла, слабо улыбаясь и слегка подтягиваясь на локтях, чтобы удобнее было меня видеть.

Я помог ему подпихнуть подушку под спину и сам сел рядом.

– А ты постарел, любезный друг, сила уже не та, да и былой прыти не наблюдается.

– По сравнение с Симоном де Монфором я еще очень даже ничего себя чувствую, – ухмыльнулся я, тщетно пытаясь догадаться, какая такая хворь принудила моего господина лежать, словно бревно, посреди вновь оживающей Тулузы.

– Симон был достойным противником. – Раймон зевнул. – Мне обидно, что он пал не от моего копья. Когда еще представится такой замечательный случай – злой, опасный, упрямый, словно вепрь, враг... Хотя, разве вы поймете... Я тоже сдал, мой милый Анри, должно быть, Господь желает, чтобы я отбыл в иные края, где на райском рыцарском поле меня будет ждать рыцарь Симон или Арнольд из Сито. Надеюсь, что там, на божественном турнирном поле, он будет одет не в рясу, а предстанет передо мной как мужчина, облаченный в латы, выкованные в адской кузне. Потому как нельзя же вечно всех обманывать. Люди – одно дело, люди доверчивы и глупы, людей можно обвести вокруг пальца, но его – нет! Господь все видит. Ты слышал, говорят, что Арнольда из Сито убила женщина? Достойнейшая, по всей видимости, дама. Я желал бы дать ей дворянство и, если она не замужем или вдова, выдать замуж за благородного человека. Что ты об этом думаешь?

Я пожал плечами.

– А я, изволь видеть, совсем сдал. Лежу и помираю. Нет, буквально, – он почесался под одеялом. – Подагра проклятая замучила, лекарь – шарлатан несчастный, повесить мало, – говорит, будто бы не смогу уже меча поднять. Опять же, запрещает мне жареное, словно папский легат в 1211 году, помнишь? С женщинами тоже... того... особенно если как следует выпить... самое время податься к «добрым людям». Что думаешь, старина?

– А что, жить без оружия, без мяса и без женщин – да еще и не стрясти с этого выгоду? На вашем месте я незамедлительно вступил бы в какую-нибудь общину. – Говоря это, я прекрасно понимал, что планы Раймона опять останутся нереализованными.

– Хочешь пойти со мной? – Раймон, казалось, не замечал моего саркастического настроения.

– Не-а... – я покачал головой, – не привыкну. Задание ваше еще не исполнил, да и вообще – не достоин.

Мы переглянулись.

– Что удалось узнать о?.. – Раймон сел в подушках, только теперь я заметил, что его правая рука тщательно перебинтована и завернута, точно грудной младенец, в теплое.

Я пересказал ему все, что узнал от крестьянина, не упустив ни одной детали.

– Рыцарь из Каркассона... – Раймон задумался. – Придется дожидаться Аделаиду. Насколько я помню, она всегда хвасталась книгой, в которую они вписали все дворянские роды, их отпрысков и заключение брачных союзов. Зная имя моей дочери и из какого она замка, мы легко отыщем ее следы. И возможно даже, найдем ее саму. Впрочем, у нас и без этого полно дел. Завещаю тебе найти мою наследницу или ее потомство, если таковое имеется, после моей смерти. А пока у нас есть дела и поважнее.

С этими словами Раймон откинул одеяло и кликнул пажей, которые уже летели откуда-то из ближайших комнат замка одевать своего господина.

Забегая вперед, скажу, что Раймон так и не вступил в общину катар, так как это повлекло бы новую агрессию со стороны Рима.

Поняв, что святые отцы не дадут ему возможность жить праведной жизнью, граф Раймон завел себе сразу двоих любовниц в Тулузе, с которыми теперь и коротал ночи.

Тем не менее после формального возвращения к власти жизнь Раймона изменилась, он все чаще размышлял о смерти, то и дело жалуясь на несправедливость судьбы, духовные раны и телесные страдания, приносимые ему массой болезней.

К концу жизни он выглядел, наверное, так же, как и его любимая Тулуза, – разрушенным и несчастным. Казна опустела, Раймону пришлось поднимать графство практически из руин. Тем не менее каждый год он находил возможность сокращать налоги, уменьшая тем самым бремя, лежащее на плечах населения. В конце концов, он оставил лишь налоги на хлеб, соль и вино – невиданный до этого акт милосердия.

О том, как умер Раймон Шестой, или История только начинается

Граф Раймон Тулузский умер в 1223 году от рождества Христова в возрасте шестидесяти семи лет.

Утром этого памятного дня он ездил помолиться в храм Ля-Дорадо, после чего в компании друзей и знатных горожан отправился к сеньору Жану Хьюго – аббату Сен-Сернена. Небольшой, но изящный дворец его был максимально удобен для пиров такого ранга. Откушав и почти умеренно выпив да послушав пение трубадуров, Раймон изъявил желание прогуляться по саду.

Он угощался фигами, беседуя с одним из гостей. Раймон срывал фиги прямо с веток. В какой-то момент он ощутил сильную боль в сердце, словно его проткнуло тонкое лезвие. Граф охнул, его лицо почернело, а ноги подкосились.

В последний момент я подскочил и поддержал Романе, со всех сторон сада к нам уже бежали его друзья и гости. Все вместе мы отнесли Раймона в дом. Он тяжело дышал, хватая ртом воздух. Кто-то бросился за лекарем.

Раймон лежал без движения, его грудь тяжело вздымалась.

– Ты здесь, Анри?! – выдавил из себя Раймон. – Будешь свидетелем, я завещаю похоронить себя в аббатстве Сен-Сернен, и только там. Все уразумели мою волю?! Надеюсь, тем самым я доставлю удовольствие нашему благородному хозяину и отблагодарю его за доставленную сегодня радость.

– Но, простите, – вперед вышел приор аббатства святого Иоанна. – Благородный сеньор похоже запамятовал, что много раз устно и письменно обещал удостоить этой чести усыпальницу нашего аббатства.

– Черт вам, а не мое тело! – озлился Раймон. – Это мое дело, где бросить свои кости. Никогда никого не спрашивал, и сейчас не буду. Сказано в Сен-Сернене, значит, в Сен-Сернене. Я так решил. Я так хочу!

– Но, смею заметить, что господин граф является рыцарем Иоаннитом, а значит, его тело должно быть похоронено именно на освященной земле, принадлежащей нашему ордену.

– Анри! – перебил Раймон злобно ворчащего приора. – Помнишь, я посылал тебя найти моего наследника или наследницу? Теперь я приказываю тебе: отправляйся в мою опочивальню, возьми большую книгу с именами всех каркассонских рыцарей, которые там когда-либо жили. Найди мое потомство. А дальше распорядись тем, что я оставил тебе на сохранение. Прощай, мой добрый друг. Прощай, Анри Горгулья, Анри Лордат.

После этого Раймон Шестой замолчал. Аббат Сен-Сернена соборовал его. Из последних сил Раймон поцеловал крест, и тут же в воздухе раздался шелест и неизвестно откуда взявшийся порыв ветра. Секунда, и все присутствующие увидели, что находящийся в комнате рыцарь госпитальер покрыл еще живого Раймона своим плащом, который он набросил на него, точно сеть на птицу.

– Право на погребение тулузского сеньора принадлежит нам! – победоносно заключил он, одобрительно взирая на своего аббата. Подобное поведение было настолько странным и вызывающим, что все присутствующие на мгновение застыли, не зная, что предпринять. Первым нашелся приор аббатства святого Иоанна, который сорвал с умирающего госпитальерский плащ и покрыл его своим. С вызовом он уставился в глаза рыцарю госпитальеру. Но внезапное нападение пришло с другой стороны. На иоаннита набросились слуги хозяина дома, которые после непродолжительной потасовки выдворили его на улицу.

Я посмотрел на лицо Раймона: он беззвучно хохотал, прижимая руку к сердцу. Аббат Сен-Сернена, отложив святые дары и сняв с Раймона плащ, бережно накрыл его своим. В этот момент Раймон поперхнулся смехом и застыл.

– Граф умер в моем доме! – Аббат закрыл глаза Раймону. – Он ясно выразил свою волю! Прошу уважать волю покойного. Наш орден не уступит права похоронить его.

О том, как тело Раймона Шестого было похищено

Убитый горем, я сидел возле деревянного гроба моего хозяина, оплакивая его участь и вспоминая все то, что мы пережили вместе. Теперь, когда Раймона не стало, я собирался сразу же после похорон исполнить волю покойного и выяснить, наконец, судьбу его потомков. Странно, почему это не сделал он сам, держа книгу в своей опочивальне? С этим была связана какая-то тайна, но какая...

Я вспомнил, как мы отправились в Анжу на встречу с астрологом, вспомнил его странное предсказание, которое теперь почти полностью сбылось. Мой хозяин действительно спас Тулузу, чем больше я думал об этом, тем больше наполнялся уверенностью. Если бы не странная политика Раймона, если бы не его постоянные отречения и затяжные судебные разбирательства, кто знает, может быть, графство Тулузское уже не просто лежало бы в руинах, а было стерто с лица земли...

Я вспомнил маленькую церковь и гроб с телом моего родственника господина Вердюна и старика телохранителя рядом с ним. Теперь я тоже сидел рядом с гробом моего господина и плакал о нем. Не понимая, что я делаю, я подошел к гробу и в горестном порыве обнял покрытое рыцарским плащом дерево, упав на него грудью. При этом легкий гроб сдвинулся с места и поехал на бок, так что я, как ни пытался, не сумел задержать его падение, и он с треском грохнулся на каменный пол. Крышка отлетела в сторону, а содержимое – грязная одежда и несколько подсвечников – попадали к моим ногам.

В священном страхе я глядел какое-то время на пустой гроб, после чего, не веря своим глазам, рухнул на колени и для чего-то ощупал днище. Раймона не было.

Я встал и, велев седлать коней, отправился к приору аббатства святого Иоанна, совесть которого была отягчена кражей трупа. Ворвавшись в церковь, мы обыскали все укромные уголки, не позабыв также о заднем дворе, подвале, и даже забрались на колокольню, куда было довольно трудно поднять тело. Но ни Раймона, ни мессена приора нигде не было.

Подняв на ноги школу де Савера, мы в течение недели обыскивали дороги, церкви и постоялые дворы, где проклятый святоша мог спрятать тело. Наконец Амори де Савер сообщил мне, что означенный вор перевез тело в гостиницу Де Ла Дальбад, где оно и было обнаружено в бедном деревянном гробу.

Добравшись туда и убедившись, что умерший действительно является покойным графом, мы доставили гроб в Сен-Сернен, возмущенные нехристианским поведением бесноватого приора и уверенные, что на том дело и закончилось.

Но на следующий день между двумя рыцарскими орденами началась настоящая война за тело моего господина. Один тянул в одну сторону, другой в другую. Разбирательство длилось несколько недель, в течение которых гроб постоянно окуривался ладаном и другими благовониями, названия которых я не помню.

Впрочем, тело все равно невыносимо воняло.

В конце концов, собранный по поводу возникшего конфликта Собор постановил захоронить тело Раймона Тулузского в церкви госпитальеров на углу улицы Святого Иоанна.

Я пришел попрощаться со своим сеньором. К сожалению, я ничего не мог сообщить ему по поводу его предсмертной просьбы, так как был вынужден сначала искать его похищенное тело, а затем ожидать решения Собора и само захоронение.

Богато украшенный гроб стоял посреди церкви, куда мы вошли вместе с господином Амори, с которым в последнее время мы сдружились.

– Я бы хотел побыть с ним один на один, – не поднимая глаз на де Савера, попросил я. – Вы не против, благородный друг? Впрочем, я не стану возражать, если вы сперва попрощаетесь с графом, а затем оставите нас. В конце концов, он должен быть благодарным вам за ту помощь, которую вы оказали ему... то есть всем нам, тем, что нашли его тело.

– Конечно-конечно. – Взгляд Амори метался от стены к стене подобно солнечным зайчикам от металлических пластин на кожаных латах рыцарей. – Но только я не совсем убежден... – Он повел головой. – Прежде чем оставить вас, я хотел бы быть уверенным в том, что больше не произошло никакого подвоха. – Он вздохнул, собираясь с силами. – Иными словами, мессен Анри, я хотел бы удостовериться, что труп графа находится именно в этом гробу, потому что...

Но я уже опередил его. Одним прыжком оказавшись возле гроба, я сорвал покрывавший его плащ, сбросил на пол цветущую ветвь какого-то дерева, положенную для украшения, и отвернув крючки, открыл крышку.

Запах разложения ударил мне в ноздри, но я не отвернулся, как это и было положено рыцарю. В гробу лежал человек, завернутый в погребальный саван, на голове которого красовался квадратный шлем крестоносцев.

Не до конца осознавая, что делаю, я снял шлем и закричал от ужаса и охватившего меня отчаяния. Раймон был обезглавлен!

Должно быть, бой, который мой сеньор вел на земле, продолжился в преисподней, где ждали его со своими копьями, мечами и стрелами заклятые враги, отразившись на земле в виде всех этих странностей, происходящих с захоронением самого знаменитого рыцаря и правителя нашего времени.

Спустя некоторое время после захоронения обезглавленного тела Раймона в церкви госпитальеров на углу улицы Святого Иоанна его голова отыскалась сама собой. То есть она никуда и не пропадала – магистр ордена госпитальеров приказал сохранить череп Раймона на вечные времена, как память о нем.

Не знаю, имели ли они право на такой шаг – прекрасная Элеонора, требовавшая от рыцарей госпитальеров отдать ей череп мужа, получила вежливый отказ. Не удалось вытребовать его и ордену Иоаннитов, членом которого был Раймон.

Сеньор Амори де Савер, к помощи которого я снова был вынужден прибегнуть, желая выкрасть драгоценный череп, мог только разводить руками. Сей предмет, по словам мессена Амори, содержался в особом тайнике сокровищницы ордена, который магистр показывал словно редкую реликвию своим гостям. Выкрасть голову Раймона не смог даже де Савер, а это наводило на мысли...

Со всеми этими неприятностями и тайнами я чуть было не забыл о последней просьбе Раймона. Слава Богу, означенная книга каркассонского дворянства действительно находилась в его опочивальне, и вдовствующая графиня, которой бесспорно передали последнюю волю покойного, вручила мне ее с нескрываемым благоговением.

С неохотой старая книга открывала свои тайны. Ее пожелтевшие страницы были местами склеены. Рядом со мной в изящном выкрашенном в золотую краску кресле сидела Элеонора. Но я знал, что она не станет вредить мне, захочу ли я вывести на политическую арену нового наследника Раймона, или оставлю все как есть. Ведь у нее самой не было детей, а значит, вдове Раймона Шестого оставалось увядать, подобно цветку на ветке, цветку, не давшему плода.

Много лет эту книгу старательно составляли министры каркассонских сеньоров, вписывая в нее имена наследников местного дворянства и регистрируя браки и новые рождения.

Истратив среднюю мерную свечу, я, наконец, обнаружил имя дочери леди Глории, донны Раймонды, вышедшей замуж за каркассонского дворянина сэра Арно де Пьерфона и о рождении их дочери Эрменгарды.

И тут все наконец-то встало на свои места. Рассказав мне о наследнице Раймона, крестьянин из деревни, принадлежащей замку, сказал, что до меня его уже спрашивали о ней. Но тогда я не предал этому особого значения, радуясь, что смогу выполнить данный мне приказ, и не интересуясь, кто был здесь до меня и получил ту же информацию. А зря, ведь до меня в наваррских землях побывали доверенные люди Раймона, а может, и он сам, которые и узнали, что прекрасная Глория родила наследницу и эта наследница жива и живет в Каркассоне. Далее Раймон отыскал свою дочь и внучку.

Как может сеньор отблагодарить своего верного рыцаря, доказав, что ценит его услуги и считает другом? Конечно, сделать его своим родственником.

Поэтому совершенно не важно, действительно ли Андре спас отца прекрасной Эрменгарды, или Раймон приказал бедному каркассонскому рыцарю признать этот факт и выдать дочь замуж. Главное, что внучка Раймона Шестого, рожденная незаконнорожденной дочерью Раймондой, сделалась женой моего сына, а значит, ветви наших родов переплелись и в жилах моих внуков теперь будет течь не только благородная кровь баронов Лордатов, но и кровь самого прославленного монарха нашего времени, благородного рыцаря и моего единственного господина и друга Раймона Шестого, герцога Нарбонна, маркиза Прованса.

Призрачный рыцарь

Я остался в замке, живя как и жил, в своих покоях, находящихся по соседству от комнат, где больше не было моего сеньора. Старый пес в ожидании своей смерти.

Однажды я проснулся от ощущения, что в комнате опять кто-то есть. Я замер, силясь догадаться, кто мой гость, как вдруг холодный ветерок зашевелил мои волосы, я услышал, как где-то в глубине комнаты скрипнуло кресло и кто-то тихо поставил кубок на стол. В следующее мгновение, ощутив тонкий запах любимого вина моего господина, я был готов поверить, что стоит мне только подняться и передо мной возникнет прозрачный призрак Раймона.

Я лежал еще какое-то время, страшась и желая вновь видеть его. В какой-то момент мое желание сделалось настолько невыносимым и страстным, что я чуть было не назвал его по имени.

Кресло снова скрипнуло, ночной гость заметил мое пробуждение. Скрываться больше не было смысла, и я сел на кровати.

– Доброй ночи, мессен Анри. – Напротив меня с кубком вина в руке сидел Амори де Савер. Впрочем, кто еще из живых мог проникнуть в замок, на самый охраняемый этаж, да еще и забрести к бывшему телохранителю Раймона Шестого, а ныне боевому командиру всех тулузских войск, украв по дороге вино из личных запасов нынешнего графа Раймона Седьмого?

– Доброй ночи, сеньор Амори. Вы, как и ваш покойный папенька, вечно врываетесь ко мне без разрешения; впрочем, я привык.

– С годами вы сделались ворчливы, – де Савер повозился какое-то время с огнивом и наконец зажег свечку.

– Как дела в школе? – Я запахнулся в плащ, по стене с трещиной гуляли причудливые тени, как тогда, когда покойный Мишель де Савер поведал мне о появившихся в Тулузе конкурентах. Давно же это было.

– Неплохо, благодарю вас. Люди никогда не утратят склонность уничтожать друг друга, а значит, мы бессмертны.

– Хотелось бы в это верить. Впрочем, – я кинул взгляд на бочонок с вином, пить почему-то не хотелось. Вместо этого я провел рукой по щели на стене. В ту памятную ночь, когда меня посетил учитель, она походила на раскидистую ветку дерева, теперь ветвь превратилась в красивое дерево. Еще пара лет такой красоты – и стена рухнет, подумал я, в который раз давая себе зарок вызвать каменщика и зная, что не сделаю этого.

– Работы в последнее время достаточно, особенно в Тулузе. Приходится убирать новых господ, получивших земли от Арнольда из Сито или Симона де Монфора. Уйма работы – французы так просто с дареных земель не слазят, приходится пугать, угрожать, в крайнем случае, переодеваться недовольными крестьянами и жечь замки. Без замка – ясное дело, на голой земле жить не будешь...

– В крайнем случае, наверно, отнимаете и жизнь, – уточнил я.

– Не без этого. Но я называю крайним случаем пожар – потому что заказчики не любят строиться заново. Слишком большие вложения, а у кого теперь есть деньги? Впрочем, я не из-за этого, в последнее время наши ребята начали докладывать мне о неких странностях, которые...

– Вам опять нужна помощь? И вы не нашли ничего лучшего, как обратиться к немощному старцу?

– Что касается немощи – то это не про вас, мессен Анри, – тихо рассмеялся де Савер, в эту минуту он сделался еще более похожим на своего отца. – А насчет помощи, то, право, не знаю, кого эти события больше касаются, вас или школы.

– Что еще за события такие? – Плотнее завернувшись в плащ, чтобы не дуло, я подсел к столу, за которым сидел Амори, и, обнаружив там еще один кубок, налил себе.

– После того как мы схоронили Раймона, – мы оба перекрестились, – приблизительно через сорок дней, может быть, чуть меньше, мои ребята, работающие в ночь, стали видеть некий призрак, бродящий вокруг стен Тулузы.

Я затаил дыхание.

– Поначалу я не обращал внимания на поступившие донесения, мало, что ли, призраков блуждает по ночам? И мало ли их еще появилось после нашествия? Сколько рыцарей с гербами и без лежат неотпетыми в неосвященной земле? Но однажды – это было в прошлое полнолуние – я лично отправился выполнять особенно серьезный заказ. Мы должны были аккуратно проникнуть в дом на окраине Тулузы, не буду говорить в какой, и подсыпать яда в вино. Мой помощник открыл дверь в погреб и остался наверху следить, как бы кого не принесли черти, дабы подать мне знак в случае опасности. Я быстро спустился по лестнице, отколупал затычку на бочонке, достал мешочек с зельем и уже хотел всыпать его, как вдруг кто-то дотронулся до моего плеча. Я развернулся, успев выбросить вперед руку с кинжалом, и обомлел.

Передо мной стоял прозрачный, словно лунный свет, рыцарь. Его длинный плащ, фосфоресцируя, стелился по лестнице и восходил к входной двери. Моя рука с кинжалом прошла сквозь него, не встретив никакой преграды. Я попытался бежать, но исходящая от рыцаря сила приковала меня к месту, не давая ни вздохнуть, ни пошевелиться, ни слова молвить.

– Неужели, мессен Амори, ты считаешь, что я позволю тебе уничтожить хотя бы самого незначительного из моих подданных? – грозно спросил он, заставив каждую мышцу моего тела затрястись от ужаса. – Запомни сам и передай другим, что я, Раймон Шестой, граф Тулузы, герцог Нарбонны, маркиз Прованса, поставлен возле стен Тулузы на вечный пост, охранять всех честных сердцем и благородных духом чад Божьих от грозящего им зла.

С этими словами призрачный рыцарь снял шлем и я узнал черты покойного графа.

Де Савер поспешно отпил из своего кубка, от его былой развязности и уверенности не осталось и следа.

– После этого я не стал травить семью и вернул деньги заказчику. Но... я, конечно, не могу утверждать, что Раймон Шестой, презрев наш с ним договор, будет вредить работе школы. Тем более что он заступается далеко не за всех, кого нам заказывают, но... право же, я затрудняюсь сказать, чья это проблема – ваша, уважаемый Анри, или наша...

– Я хочу его видеть, – выдавил я.

– Признаться, я был уверен, что вы примете именно это решение. – Де Савер облегченно вздохнул. – Насколько я понял из сообщений о призраках, которые приходили от моих людей, чаще прочего его видят в полнолуние. Впрочем, тогда все лучше видно. И, как правило, он возникает где-нибудь возле ворот.

– Понятно. – Я посмотрел в узкое окошко. – Сейчас.

– Полнолуние, и я к вашим услугам. – Мессен Амори встал и вежливо поклонился мне. Как обычно, я не заставил себя ждать, мгновенно собравшись и прихватив с собой меч и кинжалы. Не для призрака, конечно, – все знают, что обычное оружие бессильно против посланника иного мира, – просто я так привык и без оружия чувствовал бы себя голым. Кроме того, разве смог бы я поднять оружие на Романе, которого любил всем сердцем? Скорее уж я согласился бы умереть у стен Тулузы, чтобы продолжать служить ему мертвому, как служил живому.

Мы выбрались из замка и понеслись по улицам спящего города. Не было страха, точнее, страх был – больше всего на свете я боялся не застать призрака, потому что тогда мне пришлось бы уподобиться ему, бродя вдоль стен Тулузы в надежде когда-нибудь встретить моего сеньора и поговорить с ним.

Я то молился Богу, прося его не отнимать у меня этот шанс, то со страхом замолкал, понимая, что вряд ли тому будет приятно поддерживать общение живого с миром мертвых. Тогда я обращался в своих молитвах к Раймону, умоляя его дождаться меня.

Наконец мессен Амори остановил свою лошадь и, спрыгнув на землю, оставил ее пастись на лужке. Я последовал его примеру. Сердце мое при этом трепетало и захлебывалось собственной кровью. Я пожалел, что не захватил с собой флягу с вином.

Вместе с Амори мы подошли к стене в том месте, где она была разбита во время осады. Странно, что раньше я не приметил этой дыры, непременно бы заделал. Мы вскарабкались на стену и, перелезая по едва различимым выступам, оказались на грешной земле по другую сторону стены. Я огляделся, и тут увидел призрака. Странно, но я был уверен, что мне придется искать его повсюду, в то время как он преспокойно сидел на камне у дороги, держа на коленях огромный меч.

Я ощутил стеснение в груди, в глазах потемнело, ноги подкосились. Но я нашел в себе силы и сделал шаг в сторону прозрачного рыцаря. Боясь, что тот в любой момент может исчезнуть, оставив меня с моими вопросами и горем.

– А вот и ты, мой милый Анри, де Савер хорошо сделал, что доставил тебя сюда. – Он снял шлем, поставив его на землю рядом с собой.

– Мой господин! – Я попытался встать на колени, но прозрачная рука Раймона остановила меня.

– Полно, друг мой, здесь сыро, и это весьма не полезно для твоих старых костей. – Раймон улыбнулся.

– Я хотел бы знать, могу ли чем-либо послужить вам. В аду вы или в раю? Возможно... – Я смотрел на Раймона во все глаза, чувствуя исходящую от него силу. Которая теперь пронизывала меня насквозь.

– Не в аду, слава Богу, но и не в раю. Я нахожусь между небом и землей. – Раймон сплюнул. – Я не могу предстать пред Богом без своей головы, отделенной от тела! Кстати, если верить Писанию, это помешает мне воскреснуть из мертвых, когда наступит Царствие Небесное. Без головы я не могу даже разобраться, мои ли кости нашли временное погребение в госпитальерской церквушке, или нет. Время от времени, когда я хочу увидеть свою могилу, я вижу только мрачный, вонючий подвал в каком-то монастыре и груду костей, обгладываемых крысами. Так что я сильно подозреваю, что не только моя голова, но и мое тело остались непогребенными. Впрочем, даже если все это мне и кажется и мое тело действительно похоронено в госпи-тальерской церкви, верь мне, Анри, не пройдет и шестнадцати лет после погребения, как все кости, захороненные когда-либо там, будут лишены земного пристанища, и...

– Могу ли я чем-нибудь помочь вам в вашем нынешнем состоянии? – чуть было не закричал я, чувствуя, что свет, исходящий от моего господина, начал меркнуть.

– Я смогу помочь тебе, благородный друг, и всем, кому будет нужна моя помощь в этом и грядущих веках.

Я страж Тулузы, рыцарь, защищающий своим мечом слабых и обездоленных, провожающий души праведников на тот свет и знающий, как убедить следящих за дорогами призраков тамплиеров открыть контролируемые ими проходы в Царство Божье. Иди и расскажи всем, что это я, проклятый и отлученный шесть раз от церкви Раймон, поставлен здесь на эту почетную должность.

И, может быть, тогда до слуха Господа дойдут молитвы чистых душ об охраняющем их призрачном рыцаре, и он позволит мне оставить службу и, сложив свое оружие, достигнуть его чертогов. Кто знает...

Раймон исчез, оставив меня в темноте. Амори тяжело дышал. Мы оба молчали, уставившись на камень, на котором сидел до этого мой господин, не смея пошевелиться, все еще скованные его силой.

Наконец я ожил, тут же обнаружив, что на моем поясе нет меча. Встревожено я посмотрел на Амори, думая, что тот разоружил меня, пока я разговаривал с призраком. Но тот снова охнул, показывая мне на камень, на котором вновь прорисовался силуэт рыцаря.

– Прости, Анри, я забрал твой меч. – Всю жизнь хотел спросить: для чего тебе могло понадобиться носить такую тяжесть?

– Для устрашения, – сознался я.

– Замечательно! Тогда я забираю твой меч и буду стоять на страже Тулузы с ним в руках. Думаю, мой вид вкупе с этим оружием демонов надолго отучит вторгаться к нам.

Я склонил голову и ждал, пока Раймон не исчезнет полностью. Когда его не стало, на камне остался светящийся зеленоватым светом призрачный меч.

С благоговением я поднял его и, поцеловав, нес в руках, пока нарождающийся рассвет не сделал его невидимым.

Вставало солнце, но оно не радовало меня. Потому что я знал, что уже ночью мой господин встанет на защиту стен Тулузы и будет стоять так вечно. Вечно, если добрые души не зажгут в церквях миллионы свечей за помин души раба Божьего Раймона, графа Тулузы, призрачного рыцаря, готового прийти на помощь по первому зову.

Вернувшись в замок, я велел пажу принести перо и бумагу и начал писать о Раймоне, чтобы, когда меня не станет, не иссякали молитвы и не гас свет. Чтобы каждый чистый сердцем и честный помыслами знал, что Господь даровал ему не только шанс на спасение, но и рыцаря, готового вступить за него в бой.

Вот я и рассказал о своем господине, о спасении души которого молюсь денно и нощно. Истаяла свеча, но горит в темноте точно налитый силой призрачный меч. Скоро закончится и моя жизнь, я, Анри Горгулья, Анри Лордат, молю Бога, чтобы тот либо раскрыл двери рая перед Раймоном Шестым, либо позволил мне встать рядом с моим господином у стен Тулузы, с тем чтобы продолжать сражение света с тьмой. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Во имя непорочной Девы Марии и матери нашей Святой Церкви. Аминь.

Писано в мае 1233 года от Рождества Христова рыцарем ордена Иоаннитов, бароном графства Фуа Анри Лордатом.

Декабрь 1839 года. Свидетельство библиотекаря аббатства Сен-Кристиан брата Иосифа

Мое имя брат Иосиф, я являюсь библиотекарем и хранителем архива аббатства Сен-Гристиан, где, в частности содержится и рукопись телохранителя графа Раймона Шестого Тулузского Анри (Горгульи) Лордата.

Настоящим документом удостоверяю, что предсказание астролога Иоганеса Литтенбаха из Анжу, записанное Анри Лордатом, о том, что цитирую: «у Раймона не будет даже собственной могилы», равно как и предсказание, произнесенное призраком графа Раймона Шестого, о том, что не пройдет и шестнадцати лет после захоронения тела, как церковь, в которой содержались, или считалось, что содержатся бренные останки Тулузского графа, будет разрушена, полностью подтвердились.

Так, в марте этого года я лично стал свидетелем того, что церковь госпитальеров, в которой было захоронено обезглавленное тело Тулузского Раймона, разрушилась в результате ветхости. После чего из-под обломков были извлечены несколько гробов. Все было перенесено в церковь Де Ла Дальбада. Были ли там останки Раймона, установить не представляется возможным.

Свидетельство магистра ордена Иоаннитов Иоганеса де Клермона

Настоящим свидетельством подтверждаю, что предпринятое в 1247 году Папой Иннокентием Четвертым расследование завершилось. В результате дознания было допрошено сто двадцать свидетелей, на основании показаний которых постановлено, что граф Тулузы Раймон Шестой был добрым католиком и верным сыном церкви, который никогда не был еретиком сам, не способствовал распространению и укоренению ереси, а всегда боролся с нею.

На основании вышеизложенного Раймона Шестого, графа Тулузы, герцога Нарбонна, маркиза Прованса, перед лицом матери нашей Святой Церкви полностью оправдать.

Писано в августе 1247 года от Рождества Христова в Риме.

Свидетельство епископа Церкви Любви Каркассона Пьера де Шатору

Я, епископ Пьер де Шатору, получил в мае этого 1300 года от Рождества Христова рукопись, подписанную именем телохранителя графа Раймона Шестого Тулузского, Анри Лордата, больше известного как Анри Горгулья.

Во имя Иисуса Христа и матери его Марии, во имя Отца нашего небесного и Любви, которая правит всем, свидетельствую, что все предсказания знаменитого астролога из Анжу Иоганеса Литтенбаха сбылись в полном объеме.

Рукопись же Анри Лордата еще раз подтверждает, что канонизированный на совете катарских общин городов Каркассон, Тулуза, Фуа, Безье и Альби в 1240 году Раймон Шестой, граф Тулузы, был действительно избранником Божьим и вошел в пантеон мучеников, пострадавших за веру.

Невозможно отрицать, что Раймон Шестой был тайным катаром, получившим особое посвящение, о чем он не сообщил даже своему другу Анри Горгулье, так как поклялся ранее в неразглашении этой тайны.

Свидетельство Анри Горгульи (Лордата) красноречиво подтверждает, что Раймон Шестой знал предсказание Иоганеса Литтенбаха и добровольно принял свою судьбу, судьбу мученика и святого.

Помолимся, братья мои, о душе сына Божьего святого мученика Раймона. Аминь.

1

Mon Dieu! (франц.)– Мой Бог!

Content

Юлия Андреева
Последний рыцарь Тулузы

Свидетельство рыцаря ордена Иоаннитов барона графства де Фуа Анри Лордата о Раймоне Шестом, графе Тулузском

Дом у дороги

Таинственные путники

Лис в капкане

Старые счеты

Будь я Богом – не было бы и дьявола

Да минует меня чаша сия

Подготовка к поездке и ночной гость

«Последнее пристанище» – начало пути

Еще один покойник

Суд юного Раймона

Распятый дьявол

Подлинное предсказание астролога

Искушение Раймона

Бриллиантовый крест

Раймон и куртизанка

Две охоты

Женитьба Раймона

Золотая горлица

О том, как в замке Лорд форд появились три чудесных монаха

Странное знакомство

Ночная донна

Монарший суд

Неожиданная встреча

О том, как Романе бросил вызов черной смерти

О том, как близ города Перпеньяна по милости Всевышнего была побеждена черная смерть

Наваррские земли

Замок женщин

О том, как мессен Раймон совершил беспримерный подвиг, воскресив прекрасную Глорию

О том, как Раймон женился во второй раз

Утро в часовне тулузского замка

Как горожане Безье расправились со своим сеньором

Безье – суд чести или кровная месть?

Дама Беатрис из Безье

Белые одежды

Сэр Исильдор-Дени де Ломбриве

О том, как донна Диламея встретилась со своим рыцарем

О том, как протекала семейная жизнь четы де Ломбриве

О том, как Диламея де Ломбриве была вынуждена взять командование в свои руки

О том, как прекрасная Диламея и ее муж попали в плен

Незапланированная встреча

Возвращение в Лордфорд. О том, как я взял на себя полномочия, которых у меня никогда не было

Первый удар по Лангедоку

О том, как Раймону Шестому удалось, приняв удар на себя, предотвратить вторжение Ричарда Львиное Сердце в Тулузу и снять церковную опалу с графства

О том, как Английский Лев искал святой Грааль

О том, как Раймон вновь спас Тулузу от посягательств Ричарда, и о том, как он снова был отлучен и проклят

Крест тулузского графа

Подготовка к войне

Голгофа по имени Сен-Жиль

Унижение тулузского графа

Гонцы смерти

Новая встреча с Раймоном Шестым. И о том, как доблестные рыцари уговорились вытащить из тюрьмы виконта Каркассона Раймона-Роже

Амори

Каркассонский узник. Чаша с ядом

Перстень Раймона Шестого

Новый Собор – новые унижения

Пленение и наказание Булдуина

Замок La Rose de gloire

О том, как умер Раймон Шестой, или История только начинается

О том, как тело Раймона Шестого было похищено

Призрачный рыцарь

1