Жужунава Белла

Когда расцветают розы

Белла Жужунава

Когда расцветают розы

1

- Владимир Петрович, идите к нам! - позвала Зина. - Сейчас, сейчас, - ответил он, заполняя быстрым мелким почерком очередную историю болезни. Все уже были в сборе. - Может, покушаете с нами, а, Владимир Петрович? - весело спросила Зина, придвигая ему стакан крепкого ароматного чая. Ему еще нравилось, когда его называли по имени-отчеству. От еды он, как всегда, отказался, а чай пил с удовольствием, расслабившись и вполуха слушая болтовню. - Только я пришла, подходит Семенова из седьмой палаты, - сказала Светочка. - Эта, с холециститом. Просит перевести ее. Трясет жирами, ничего толком объяснить не может. Прямо чуть не плачет. Ну, думаю, ладно. Что мне, жалко, что ли? Места-то есть. Перевела. - И куда? - В пятую. Там народу больше, и кровать на проходе, а она так обрадовалась - побежала, как молоденькая. Что это с ней? - Опять поди ругаются. В седьмой Генеральша лежит, никому житья не дает. - Да? Слушайте дальше. Только я Семенову определила, является эта самая Генеральша. Как всегда, вся из себя наштукатуренная, в этом своем халате с попугаями. На лбу лейкопластырь. Передайте, говорит, врачу, что я прошу срочно меня выписать. Что такое, спрашиваю, что вам не лежится? Обстановка, отвечает, неподходящая. При моей болезни волнения противопоказаны. Волнения, говорю, всем противопоказаны;, даже здоровым. А в чем дело-то? Палата хорошая, народу мало, под окном зелень. Ничего не слушает, на том и расстались. Владимир Петрович, это ваша палата, между прочим. - Ну и бог с ней, пусть уходит, всем спокойнее будет,- сказала Зина. - Это точно. Только чего это они, не пойму. - Чего, чего... Будто не знаешь,- подала голос тетя Паша.- Я сама в этой палате полы больше мыть не буду. - Как это? - А вот так. Пока ЭТА там лежит, и близко не подойду. - Да что за "эта"? - А я знаю, про кого вы говорите. Про Борину, да? - Фамилию я не знаю, ни к чему мне она. Рыжая, у окна лежит. И глаз черный, тяжелый. Как посмотрит, я сразу задыхаюсь. - По-вашему, тетя Наша, эта наглая Генеральша, которая воображает, что она пуп земли и все должны вокруг нее прыгать, боится какого-то глаза? - Ясное дело. Соображает, значит. Глаз, он ведь не разбирает, генеральша ты или, как вот я, с тряпкой ползаешь. - Да что она может сделать? - А что хочешь. Не дай бог, на кого разозлится - беда. Владимир Петрович не выдержал. - Ну что вы такое, извиняюсь, несете? А все и уши развесили. Что за "глаз" такой? Симпатичная молодая женщина, лежит, никто не трогает, а тут уже бог знает что про нее наплели. Стыдно! - Ишь -"симпатичная"...- со значением повторила тетя Паша, и все засмеялись. - А что это вы покраснели, доктор? Что же, ваше дело молодое, а только это еще хуже. - Вы, вы! -Он не находил слов.- Вы невозможная женщина! Что это вам в голову взбрело? И что значит "хуже"? - А то, что, если у кого с ней будет любовь, тому вообще не жить. - Нет, это невыносимо! - Владимир Петрович вскочил.- Что вы себе позволяете? И прекратите эти разговоры насчет того, что убирать там не будете. Из-за ваших глупостей в палате грязь будет по колено, так, что ли? - Сказала - не буду! А станете ругаться, завтра больничный возьму, у меня давление. Владимир Петрович выскочил в коридор, хлопнув дверью. Вот вредная старуха! И ведь правду говорит, ничего с ней не поделаешь, санитарок по-прежнему не хватает. Давление у нее. Пить надо меньше! Он спустился в подвал, на ходу доставая сигарету.

2

Дурацкий разговор задел Владимира Петровича больше, чем можно было ожидать. Молодую женщину, о которой шла речь, он помнил очень хорошо. И не просто помнил. Одна мысль о ней вызывала непривычный для его суховатой натуры трепет, настолько сильный, что у него холодели руки и гулко, ощутимо начинало стучать сердце. Он оперировал ее несколько дней назад. Врачи-хирурги обычно НЕ ВИДЯТ больного, перед ними - работа, операционное поле, но ее распластанное тело ослепило его белизной и совершенством форм. Ему непроизвольно захотелось увидеть ее лицо, и именно при взгляде на него он ощутил первый раз толчок в сердце. Потому что она была прекрасна. Та же белая, точно светящаяся, кожа, густые, медно-красные волосы, тяжелые, даже на взгляд; черты, исполненные удивительной прелести и изящества. Она уже спала, и лицо ее с опущенными ресницами казалось кротким и нежным. Глаза ее он впервые увидел после операции и был окончательно сражен. Они оказались совершенно черными, глубокими, как колодец. Взгляд их с пугающей неподвижностью остановился на его лице, он притягивал, вбирал в себя, вызывая ощущение знобкого восторга и гулкого, ошеломляющего страха. С тех пор Владимир Петрович постоянно ловил себя на мыслях об этой женщине. У него был небольшой и не очень удачный опыт в этой области, и, наверное, поэтому он относился скептически к данной стороне жизни, не придавая ей серьезного значения. Ни одна женщина до сих пор не вызывала у него такого яркого, волнующего чувства. Вот почему слова глупой старухи задели и растревожили его.

3

При следующем осмотре выяснилось, что в седьмой палате остались двое Катя Борина и баба Лиза. Катя полулежала, откинувшись на подушки, а баба Лиза сидела, свесив сухие ножки в толстых носках, и с детским любопытством глядела на вошедших. Вид пустых кроватей и лицо сестры, сделавшееся испуганно-настороженным, ужасно разозлили Владимира Петровича. Осматривая Катю, он заметил, что руки у него дрожат, и подумал, что все видят это. У Кати было хмурое лицо, на врача она не смотрела. Вернувшись в ординаторскую, он сел, ничего не замечая вокруг. В душе у него все кипело. Эти глупые разговоры создали вокруг Кати зону отчуждения и нездорового любопытства, это ощущалось прямо физически, и любая попытка пресечь это безобразие будет расценена неправильно и лишь усилит дремучий интерес. И что он мог сделать? Он врач, она больная, они не сказали друг другу ни слова помимо этих отношений. Он чувствовал, что перейти эту грань было бы мучительно трудно, почти невозможно. Все свои дела он делал машинально. В голове была одна Катя. В таком тягостном состоянии, проходя быстрыми шагами по коридору, он увидел на диванчике бабу Лизу. Внезапно возникшая мысль заставила его остановиться и сказать: - Пойдемте в ординаторскую, Лизавета Ивановна, поговорим. Баба Лиза была кроткое существо лет под 80. Сухонькая, как осенний листок, с лицом бабы-яги - худым, носатым, изрезанным глубокими морщинами, с торчащей на подбородке седой щетиной. От трудной жизни у нее образовался небольшой горбик, скашивающий набок фигуру, от чего еще больше усиливалось сходство с устрашающим персонажем детских сказок. Однако стоило заглянуть в ее выцветшие голубые глаза, и баба-яга исчезала, а вместо нее появлялся ребенок, доверчивый и полный неистребимого интереса ко всему, что происходило вокруг. Она была очень терпелива и преисполнена горячей благодарности к медикам. Сама чуть живая, она всегда стремилась помочь другим больным. Именно ее вздрагивающая сухая ручка протягивала питье тому, кто не мог сам встать. Именно она, сочувственно поддакивая, выслушивала монологи женщин, замордованных трудностями жизни, которые так часто звучат в больничной палате. Она с готовностью смеялась любой шутке, ни на что не обижалась, не предъявляла никаких претензий и, вопреки всему, радовалась каждому дню жизни. - Ну что, Лизавета Ивановна?-спросил Владимир Петрович, делая вид, что роется в бумагах, и не глядя на нее, потому что испытывал некоторую неловкость.- Как ваш желудок сейчас, не беспокоит? - Хорошо, милый, хорошо. - Давайте сделаем рентген на всякий случай, что-то вы похудели. - Вам виднее, милый, что надо, то и делайте. Ваша правда, похудела, так ведь не ела ничего. - Скажите, Лизавета Ивановна, вот вы не первый раз у нас лежите, продолжал доктор, мучительно соображая, как не очень заметно подвести разговор к интересующей его теме. - Вы довольны персоналом? Может, у вас есть какие-нибудь замечания? Баба Лиза даже ручками замахала. - Что вы, что вы, как можно! Все очень хорошие, и врачи, и сестрички. Да если бы не вы, я бы уже давно на том свете была. Владимиру Петровичу даже стало интересно. - Неужели так уж в самом, деле все хорошо? Ну, хоть чем-то вы недовольны? Говорите, не стесняйтесь. - Нет,- твердо сказала баба Лиза.- Вы, милый, не знаете, как раньше было. - А как? - Мне 25 лет сравнялось, как раз Ванечка только народился. А у меня язва открылась. Это уже потом доктор сказал, что язва. А поначалу я не знала, только болит и болит, сил нет. Да изжога замучила. Врача у нас не было, только в районе, а председатель не отпускает. Да туда было и не дойти, километров 60 с лишним. Только уж осенью, когда уборка кончилась, доползла я дотуда, сосед на лошади ехал и подвез, чуть в грязи не утопли. Ну, доктор посмотрел, да не доктор, а фельдшер. Старый такой, аж руки у него дрожали, а умный. Язва, сказал, у тебя, лекарства надо всякие и диету. Да ведь нет ничего, а диета у нас и так в деревне, есть-то нечего, и все тут. Это, говорит, диета, да не та. А ты, говорит, Лизавета, достань мешок овса и вари себе кисель, густой такой, чтоб он стоял. И только его всю зиму и ешь. Вот и все лечение. - Ну, что ж язва? - А прошла, милый, совсем к весне прошла. Я, правда, очень послушная была, только один кисель и ела. - Да, пожалуй, наше обслуживание вам должно казаться идеальным. А как вам нравится палата? Не хотите поменять? - Зачем? Палата хорошая, да и привыкла я. - Но вот другие же ушли. Баба Лиза хитренько посмотрела на него. - А-а, это они Катерину боятся. - А вы? - Я, милый, теперь ничего не боюсь. - Лизавета Ивановна, у вас за плечами долгая жизнь, большой опыт. Объясните мне толком, что именно всех так напугало. Бегают из палаты в палату, болтают ерунду всякую. В чем тут дело? Она пожевала сизыми губами, с сомнением глядя на него. - Объяснить, конечно, можно... только... - Что вас смущает? Думаете, не пойму, что ли? - Ну что вы, как можно. Только я бабка темная, по простому пониманию, а это по-вашему, по-ученому, значит, ерунда все. - Ну, ладно, давайте, как можете. Только без рассуждений, а факты, факты. Понимаете, что это такое? - Отчего же не понять? Это, значит, что было на самом деле, так? - Вот именно. Ну, например, почему Мостовицкая, которую вы все тут зовете Генеральшей, вдруг выписалась, не пролежав и недели? Ведь это такая особа, которая очень хорошо знает свои права и выжимает из них все что можно. По крайней мере дважды в году она отлеживается тут за казенный счет по месяцу. И вдруг - нате вам, ушла. - Да уж, ничего не скажешь, женщина серьезная. - Так что же случилось? Что такого могла ей сделать ваша молодая соседка, вполне, по-моему, воспитанная, к тому же только что после операции? - А ничего она ей не сделала. - Так в чем же, черт возьми, дело? Извините, Лизавета Ивановна. - Генеральша любит командовать, чтобы все ей служили. Подай, принеси только приказы раздает. - И что, все так и бегают? Но почему? - Кто робеет перед ней, кому она посулит что, а кто и так, от удивления. Или связываться не хотят. Вот она лежала в постели, а Катя шла мимо. Генеральша протянула ей чашку и говорит так неуважительно, она со всеми так разговаривает, дескать, налей воды. Ну, та только глянула, чашка возьми и лопни, так - вжых!- во все стороны. Кусок Генеральше прямо в лоб, ей, конечно, обидно. Она женщина видная, у нее и кавалер еще есть. Владимир Петрович схватился за голову. - Нет, это немыслимо! Развалилась старая чашка - виновата женщина, которая имела несчастье на нее поглядеть. Так, конечно, можно что угодно придумать. А почему именно она? Ведь вы тоже там были, а? Баба Лиза покачала головой, в глазках ее играла улыбка. - Нет, милый, у меня глаз не такой. - Что значит - "не такой"? - А то и значит, что голубой. - Голубой, черный... чушь все это! Если все ваши рассуждения столько стоят, то я лишний раз убеждаюсь, до чего же бабы., простите, женщины, вздорный народ. - Это конечно, милый. Бабы, они и есть - бабы, чего тут извиняться. Наплетут невесть что. - Что-то я вас не пойму, Лизавета Ивановна. Признайтесь, вы в глубине души сами не верите всей этой чепухе? А? Оттого и не уходите из палаты. Вы-то почему не боитесь? А вдруг она и вас так - вжых! - А зачем я ей надобна? Мне она ничего не сделает. Катя девка хорошая, добрая, только гордая, и силы в ней много, вот и играет. А только зря она обижать никого не станет. И опять же... Вот идете вы, к примеру, по улице, а навстречу - собака. Вы ее боитесь? - Кто? Я? С какой стати? - Вот - она вас и не укусит. А если кто боится, идет дрожит - того она и тяпнет. В коридоре послышался шум. Дверь распахнулась, показалась испуганная физиономия сестры. - Ой, Владимир Петрович! - Ну, что там еще? - В седьмой палате трубу прорвало. Так и хлещет! Тетя Паша где-то ходит, а слесарю не могу дозвониться. Доктор стал медленно вырастать из-за стола, опершись о него руками, ноздри его раздувались. - А мне какое дело? Я должен еще и трубами заниматься? Не мешайте работать! - гаркнул он. Сестра ойкнула и выскочила за дверь. Секунду помедлив, доктор выбежал за ней.

4

Интересная жизнь началась в отделении, ничего не скажешь. Каждый день происшествия, непременно в седьмой палате или неподалеку, и, что удивительно, сразу после врачебного обхода. Назавтра после того, как прорвало отопление, ехавший под окнами грузовик вдруг вильнул и со всего маху врезался в здание больницы, опрокинув стоявшую рядом тележку с молочными бутылками. Грохоту было, шуму, беготни! Водитель поранил руки разлетевшимися осколками. Пока его перевязывали, он таращил глаза и твердил, что не понимает, как это с ним случилось. Умолял сделать ему экспертизу, клялся, что он вообще непьющий, и вообще нес чушь несусветную. Сестры сочувственно качали головами, понимающе переглядывались и влили в него лошадиную дозу успокаивающего. Им-то все было ясно. Вообще все было понятно всем, кроме Владимира Петровича. Больные и персонал со всей больницы ходили в отделение, как в зоопарк, со сложным чувством страха и восхищения. В особенности удивляло поведение медичек, которые, казалось бы, были вооружены обширными знаниями на естественные темы, защищающими их от суеверий. Однако дело обстояло как раз наоборот, что лишний раз доказывает - зерно только тогда дает всходы, когда падает на благодатную почву, в противном случае из него еще неизвестно что вырастет. Каким-то непостижимым образом все догадались, что доктор влюблен в Катю. А вот относительно нее мнения разделились. Одни считали, что она его терпеть не может, и именно поэтому каждое его появление вызывает такой всплеск ее разрушительных сил. Другие, наоборот, полагали, что Катя к доктору неравнодушна, и ее внутренние катаклизмы объясняются тем, что она сердится на него за робость. По ее лицу и поведению разгадать загадку было невозможно. Она в основном сидела в палате, по коридору проходила быстро, ни на кого не глядя, с замкнутым, хмурым лицом. У самого доктора в эти дни вдруг не оказалось ни минутки свободной. Заведующий отделением срочно выехал на областное совещание, два врача вдруг ушли на больничный, в том числе здоровяк Дроздов, который в жизни никогда не болел. Владимир Петрович остался вдвоем с Гвоздиком, вчерашним студентом. Пришлось отменить все плановые операции, делать только экстренные, и они прошли на диво удачно. Дел было невпроворот, Владимир Петрович, можно сказать, дневал и ночевал в больнице. И батареями занимался, и другими хозяйственными вопросами, в частности, пришлось разыскивать тетю Пашу, которая ушла в глухое подполье. За всеми этими делами он как будто и не думал о Кате, но присутствие ее ощущал в душе постоянно. Самое волнующее и ужасное было то, что он никак не мог придумать, что нужно сделать, чтобы перешагнуть разделяющую их грань. А между тем время выписки Кати приближалось, еще день-два - и она уйдет, растворится в необъятном людском океане, а он так и не осмелился заговорить с ней. Его останавливало воспоминание о ее прекрасном лице, неизменно обращенном к нему с отчужденным и хмурым выражением. В тот день, когда он сообщил Кате о завтрашней выписке, в отделении все замерло в ожидании, К вечеру зацвел огромный куст китайской розы, почему-то никогда раньше не дававший бутонов. В густой темно-зеленой глянцевой листве распустились прекрасные цветы, алые, как кровь. Они удивительным образом украсили строгую белизну больничного коридора, пробуждая у тяжелобольных утраченную веру. В день Катиной выписки с утра моросил легкий, теплый дождь. Владимир Петрович прыгал через лужи, настроение у него сделалось отчаянно-веселое, хотя к этому, вроде бы, ничего не располагало. После обхода он был очень занят, а потом, проходя мимо Катиной палаты, остановился, как громом пораженный,- ее постель была пуста и застлана чистым бельем. Вот и все! А на что он, собственно, надеялся? Что эта гордая, прекрасная женщина сама с ним заговорит? Вот это действительно было бы чудо. Весь мир вокруг показался ему пустыней, а жизнь - лишенной всякого смысла. К вечеру тучи сгустились до черноты, дождь усилился и разразилась страшная гроза. Молнии так и сверкали, одна из них расколола многолетний дуб под окном седьмой палаты. Здание больницы сотрясалось, можно было подумать, что оно притягивает все электричество, скопившееся над городом. Больные сидели в темноте и шепотом рассказывали вновь прибывшим все про Катю и доктора. Поздно вечером Владимир Петрович, который весь день не находил себе места, вышел на улицу. Он помнил Катин адрес из больничных документов, и ноги сами понесли его туда. Гроза кончилась, но дождь не прекращался, он падал и падал с неба, как будто кто-то огромный горько плакал там, наверху. Владимир Петрович сразу же вымок, но не замечал этого. Он ходил вдоль Катиного дома, вглядываясь в окна. Было чувство, что он теперь навеки прикован здесь, и от этого сладко ныло сердце. Внезапно позади раздался голос: - Господи, что вы здесь делаете? Вы же совсем промокли! Он обернулся. Перед ним стояла Катя. Свет фонаря падал на ее лицо, оно казалось юным и нежным. Глаза ее сияли. Они смотрели друг на друга и молчали. Волшебное нечто, притянувшее их так близко, теперь, совершив свое дело, ослабило напряжение. Все замерло вокруг. Прекратился дождь, умолк лай собак. Сама собой утихла ссора в соседнем доме. Ребенок, плакавший весь вечер от каких-то своих младенческих огорчений, успокоился и заснул. В эту ночь в огромном городе не было совершено ни одного злодейства. Утром засияло солнце и в чистое небо вознеслась огромная сверкающая радуга.

Content

Жужунава Белла
Когда расцветают розы