Вор

От автора

Книга, которую вы, уважаемый читатель, держите в руках — художественное произведение, поэтому все изложенное в ней — авторский вымысел, а фактура не может быть использована в суде. Любые совпадения с имевшими место реальными событиями — случайны, а расхождения — наоборот, закономерны.

Пролог

Санкт-Петербург, сентябрь 1992 года. Субботний вечер был еще по-летнему теплым, но листва на деревьях в садике двора большого серого дома на Каменноостровском проспекте уже наливалась желтизной, отражаясь в светлых лужах, еще не просохших после недавнего дождя. В такие тихие субботние сентябрьские вечера Петербург пустел — горожане старались перед наступавшей холодной и дождливой осенью использовать каждый выходной для того, чтобы покопаться на дачных участках.

Впрочем, жильцы серого дома на Каменноостровском были в основном людьми достаточно состоятельными, чтобы не ковыряться на огородах, — они уезжали за город подышать свежим воздухом, попариться в баньках, превосходивших размерами убогие времянки на участках простых смертных, расслабиться вдали от каменных кружев Питера…

Двор был пуст, когда в него вошли через просторную подворотню три смешных старика в старомодных болоньевых плащах и шляпах с обвисшими полями. Один из троицы бережно толкал перед собой детскую колясочку, руки других были свободными. Эти двое выглядели совсем комично, потому что на ногах у них поверх стареньких туфель были надеты резиновые галоши.

Старики неспешно прошлепали к скамеечке в центре двора, уселись и о чем-то оживленно зашушукались — не иначе как обсуждали очередное повышение цен и задержку выплаты пенсий… Впрочем, они обсуждали совсем другие вопросы — из всей троицы пенсионного возраста достиг только один, но он скорее умер бы под забором, чем согласился получать деньги от государства. Дело в том, что смешной старичок в галошах был вором — настоящим законником, коронованным еще в конце сороковых в спецлагере Севураллага.

«Как же давно все это было… Неужели — жизнь прошла…» Вор на мгновение прикрыл веки и зябко передернул плечами — в последнее время ему постоянно не хватало тепла, видимо, слишком медленно бежала по жилам стариковская кровь… Впрочем, внутренней силы у него еще было достаточно. Вор открыл холодно блеснувшие глаза, весь подобрался и негромко сказал:

— Пора.

Тот, который качал колясочку, остался сидеть на скамеечке, а второй обладатель галош встал, взял старика под руку, и они направились к подъезду, отгородившемуся от двора массивной металлической дверью с кодовым замком. Дверь эту спутник старика открыл мгновенно — словно она и не была заперта. Вор шагнул в полумрак подъезда, аккуратно закрыл дверь, щелкнув замком, а его напарник уже взлетал на третий этаж быстрыми и длинными, совсем не стариковскими прыжками…

Вор не спеша поднялся до площадки второго этажа, чувствуя, как его начинает охватывать знакомая лихорадка азарта, ощущение риска, страх, волнение и гордость от сознания того, что он сумеет страх перебороть… Эту сложную гамму чувств, наверное, можно было бы сравнить с тем, что испытывает альпинист, глядя на вершину, которую ему еще только предстоит покорить…

Вор за свою долгую и страшную жизнь поставил[1] десятки, а может быть, даже сотни хат — и каждый раз перед проникновением в чужой дом его колотило как в первый раз. Как ни странно, вор в своей работе больше всего любил именно эти мгновения наивысшего напряжения нервов, мгновения концентрации сил, словно перед прыжком в холодный омут. Старик ждал этих секунд, словно наркоман очередной дозы, он мистически верил в то, что каждая поставленная квартира вливает в него жизненную силу, заставляющую отступать старость…

Вор преодолел еще один лестничный пролет и остановился на небольшой площадке у окна, смотревшего во двор. В подъезде было по-прежнему тихо — только на третьем этаже перед роскошной тяжелой дверью, обитой натуральной кожей, еле слышно звякал чем-то металлическим спутник старика.

Вор спокойно смотрел на своего помощника, не подгоняя его ни словом, ни жестом — последнее дело говорить что-нибудь под руку человеку, занятому тонкой работой.

— Готово, — наконец выдохнул человек у двери и обтер рукавом плаща пот со лба.

Старик легкими, неслышными шагами поднялся на площадку третьего этажа, достал из кармана брюк секундомер, глянул на напарника и еле слышно прошептал:

— С Богом, Жора, поехали!

Жора облизнул губы и быстро скользнул в прихожую темной квартиры. Вор шагнул следом, аккуратно прикрыл дверь, достал из внутреннего кармана плаща фонарик и посветил уже колдовавшему над ящиком с сигнализацией напарнику. В квартире было очень тихо — окна, рамы в которых были заменены на звукоизолирующие финские пакеты, не пропускали с улицы шума, характерного для одной из крупнейших городских магистралей, — лишь отчетливо слышалось хриплое дыхание Жоры.

— Осталось двадцать секунд, — спокойно, даже почти бесстрастно констатировал старик, на мгновение переведя луч фонарика на циферблат секундомера. Напарник не ответил, только дыхание его стало еще более хриплым и частым.

— Все! — наконец выдохнул он и обессилено опустился прямо на пол в прихожей, отдуваясь, как после долгого бега. Вор застопорил секундомер, взглянул на циферблат и усмехнулся:

— С запасом… Девять секунд еще наши были… Он похлопал Жору по плечу, закрыл входную дверь на засов и пошел на кухню, доставая на ходу из кармана пиджака «воки-токи».

Окно кухни выходило во двор, вор слегка отдернул занавеску, нашел взглядом фигуру «старичка» с коляской и сказал в переговорное устройство:

— Мы на месте.

«Старичок» на скамейке поднял глаза, еле заметно кивнул и поднес ко рту маленькую черную коробочку.

— Все спокойно, — услышал вор его искаженный эфиром голос.

Старик кивнул, убрал «воки-токи» в карман и пошел в глубь квартиры, натягивая на ходу зеленые резиновые перчатки. Судя по всему, вор хорошо знал планировку квартиры — так уверенно он двигался по чужому дому.

Вернувшись в прихожую, старик открыл стенной шкаф и вытащил оттуда две большие дорожные сумки. Сунув пустые вместительные баулы уже пришедшему в себя и отдышавшемуся Жоре, вор пошел по комнатам. Комнат было шесть, и все они поражали богатым убранством, роскошью, бросавшейся в глаза даже в полумраке: ковры, тяжелая антикварная мебель, картины на стенах, старинные люстры и светильники гармонично сочетались с суперсовременными телевизорами, музыкальными центрами и компьютерами. Вор осматривал комнаты с какой-то странной усмешкой, время от времени покачивая красивой седой головой.

В просторном кабинете напротив массивного дубового письменного стола на стене висел поясной портрет хозяина квартиры работы Ильи Глазунова. Старик присел на краешек стола и долго смотрел на брезгливо-надменное лицо с тяжелыми брылами щек.

— Ну что, Миша, время разбрасывать камни и время — собирать? Не кидайте — и не кидаемы будете… Менты, говоришь, товар зажурковали? Сучонок…

Вор усмехнулся и перевел взгляд с портрета на стоявшую рядом с ним на столе большую пепельницу из серебра и горного хрусталя. Пепельница была сделана в форме драккара викингов: сама ладья — из хрусталя, щиты по бортам и голова дракона — из серебра. Щиты попеременно сверкали рубинами и изумрудами, а глаза дракона горели алмазами.

Старик хмыкнул и щелкнул дракона по носу. Вещица была ему хорошо знакома — десять месяцев назад вор взял ее на квартире академика Хворостина вместе с кое-какими картинами фламандских мастеров и уникальной коллекцией античных монет… Наколку на ту хату дал Миша Монахов, и ему же старик сбросил добычу — их вязка с Мишей была давней, заплелась она еще в семьдесят восьмом году в Коми АССР, где оба топтали одну зону. Вор попал туда как активный член известной ленинградской шайки «Хунта», а Монахова сделала «комиком» история, легшая впоследствии в основу одного из фильмов популярного советского сериала «Следствие ведут знатоки».

В середине семидесятых годов молодой перспективный работник Ленювелирторга Михаил Монахов организовал артель из спившихся художников, скульпторов и ювелиров и поставил на поточный метод производство ювелирных изделий «под Фаберже». На подделки ставилось настоящее, подлинное клеймо поставщика двора его императорского величества Карла Фаберже, которое сложным и темным путем попало в руки Миши.

Поток «Фаберже от Монахова» уходил в основном за кордон, и за несколько лет Миша стал настоящим подпольным миллионером. Но потом где-то в отлаженной цепочке случился сбой, ювелирами-нелегалами заинтересовался КГБ, и все в одночасье рухнуло… Забавно, что сел Монахов лишь за контрабанду — экспертиза Комитета сначала не смогла установить, что за границу шел не подлинный Фаберже, а левый.

В лагере вор помог Монахову выжить, опекал и защищал его, а в восемьдесят четвертом, когда оба вернулись в Ленинград, началось их взаимовыгодное сотрудничество — вор ставил хаты богатых коллекционеров, а Миша по старым и новым каналам перегонял похищенное на Запад, где у него была уже целая сеть заказчиков. Часто поступали конкретные заявки, но вор брался выполнять далеко не каждую — у старика были свои принципы, он почему-то соглашался разорять только частные коллекции, упорно отказываясь работать по государственным музеям. Монахова это обстоятельство откровенно раздражало.

Зная, какой бардак творится во многих запасниках, Миша не раз пытался доказать вору, что красть из государственных музеев безопаснее, чем из квартир частников, тем более что в этих музеях не так сложно было бы найти помощников из числа сотрудников… Но все уговоры были тщетными. Монахов бесился оттого, что срывались шикарные заявки, однако старик стоял на своем… В конце концов случилось то, что должно было, — решив, что вор впадает понемногу в старческий маразм со своими принципами, Миша начал постепенно переключаться на Виталия Амбера и прикрывавшего его Антибиотика. Антибиотик…

Старик скрипнул зубами и вновь поднял на портрет глаза, в которых горел желтый волчий огонь. Ему очень захотелось харкнуть на холст, и он с трудом подавил это желание. Антибиотик…

Вор, конечно, узнал о новых друзьях Монахова и пытался даже образумить Мишу, говоря, что за этими двумя — Амбером и Антибиотиком — слишком уж много человеческой крови… Нет, старик, конечно, и сам был не ангелом, за долгую жизнь убивать приходилось и ему, причем не раз, но вор не был душегубом и никогда не убивал по корысти… Монахов же над всеми увещеваниями только посмеялся — не в глаза, конечно… Слабого — предают.

Этот жестокий закон зоны старик никогда не забывал, а потому не особенно даже удивился, когда Миша откровенно кинул его на вещах из коллекции академика Хворостина. Когда вор пришел к Монахову за. своей долей, ему была поведана душераздирающая история о том, как менты поганые накрыли тайник, где хранилась партия подготовленного для переправки на Запад товара, в том числе и вещи из квартиры Хворостина… Старик выслушал эту байку спокойно, даже покивал сочувственно, когда Миша стонал о своих убытках… Вору хватило недели, чтобы убедиться на сто процентов в том, что Монахов прогнал порожняк, — ни менты, ни Комитет никакого тайника с подготовленным для контрабанды товаром не накрывали. Миша не учел того обстоятельства, что у старика остались неплохие связи в самых разных городских структурах, и уж что-то, а проверить достоверность информации о «большом успехе правоохранительных органов» — было делом несложным… Тем не менее вор не стал делать предъяву Монахову: открытое обвинение партнера в крысятничестве привело бы скорее всего только к одному — старику просто через денек-другой перерезали бы горло обычные уличные хулиганы или дали бы в подъезде молотком по черепу пару раз для полного успокоения… Вор был еще не настолько стар, чтобы впасть в идиотизм и перестать адекватно оценивать обстановку, он понимал, что наступило новое время — насквозь сучье и рачье.

Нет, естественно, и раньше такое бывало, когда люди предавали и продавали тех, у кого ели с руки, но теперь процесс скурвливания невероятно ускорился. Если раньше человек с гнильцой мог разлагаться долго, иногда годами или даже десятилетиями, то после победы демократии в России, открывшей ворота на дорогу в светлое капиталистическое будущее, некоторые путники этого тракта ссучивались в один день — приличные в прошлом воры и дельцы дичали и превращались в ублюдков, для которых перешагнуть через кровь было так же просто, как через лужу, оставшуюся на асфальте после майского дождя… Что говорить о молодежи, если даже солидные авторитеты перестали в спорах и конфликтных ситуациях стремиться разрешить дело миром?

К чему слова, если пуля, нож или граната всегда с лихвой компенсируют отсутствие справедливых аргументов? Кто сильнее, тот и прав. Оно, конечно, и раньше было именно так, но человеческая жизнь в преступном мире все же больше уважалась. Жизнь — она ведь человеку Богом дадена, а потому отбирать ее друг у друга можно лишь в случаях исключительных, когда ее обладатель начинает вести себя совсем уж не по-божески… И когда такое было возможно, чтобы вора или авторитета валили непонятно кто и непонятно за что? А оставшиеся в живых потом начинали коситься друг на друга с подозрением?

Спору нет, убивали серьезных людей и раньше, только это не нынешние подлые заказухи были, а приведение в исполнение приговоров — и все знали, за что и почему… А беспредельных мокрушников-душегубов воровской мир мог разыскать и наказать быстрее и эффективнее ментовки… Но это все было раньше, а теперь наступило время ссученных, которые передергивали воровской Закон, как сламщики[2] крапленые карты на катранах.[3]

Вор все это понимал и не стал выходить на состоявшийся в конце февраля 1992 года сходняк в гостинице «Астория» со своей проблемой. Тем более что его пригласить туда «забыли». Нет, конечно, если бы старик пришел туда сам — никто бы ему в месте и показушном уважении не отказал бы, но… Смешно было бы ждать справедливости от сходняка, на котором банковал Витька Антибиотик… А особенно после той давней истории с Гургеном…

Что можно противопоставить грубой силе? Другую силу. А если ее нет? Тогда — ум, хитрость, терпение и убежденность в своей правоте. Не так важно, как тебя ударили, — важно, как ты встал и ответил…

И старик сделал вид, что схавал за чистое наглую Мишину туфту, а сам вскоре распустил слухи о том, что заболел, отошел от дел и собрался помирать, тем более что костлявая и впрямь подошла к нему вплотную. В марте светило питерской онкологии профессор Ураков поставил вору беспощадный диагноз — неоперабельный рак легких. Это был приговор, по которому жить старику оставалось от года до пятнадцати месяцев… Вор выслушал это известие спокойно, не дрогнул и не сломался, лишь подробно проконсультировался, что нужно делать, чтобы притормозить хоть ненадолго развитие болезни и избавить себя от лишних мучений… Так что в его немощь и отход все поверили, с трогательным ханжеским участием даже отслюнявили деньжат из общака на лекарства — словно подачку бросили. И Монахов приезжал, сюсюкал, препараты швейцарские привозил, два часа рассказывал, какие они дорогие и дефицитные, так что старик едва сдержался, чтобы не присоветовать Мише самому эти инъекции себе в жопу ширнуть…

А когда еще через несколько недель все окончательно о нем забыли, перестали навещать и вроде как похоронили заживо — вот тогда и начал вор разрабатывать план обноса[4] Мишиной хаты на Каменноостровском проспекте. Монахов оборудовал свою квартиру дверями, решетками и сигнализациями новейших систем и считал, гаденыш, что поставить ее невозможно… От больших денег и долгой безнаказанности человек глупеет, забыл Миша свою же собственную любимую присказку на зоне о том, что на каждую хитрую жопу всегда найдется член с винтом…

Хату Монахова старик разрабатывал несколько месяцев — чертил схемы по памяти, вышел осторожно (через двойные-тройные прокладки[5]) на тех, кто ставил Мише бронированную дверь, решетки и сигнализацию, выписал из Москвы (опять же не сам, а через посредников) три бригады частных детективов и установил посменное наблюдение за домом на Каменноостровском…

Труднее всего было подобрать непосредственных подельников, но в июле девяносто второго откинулся с зоны Жора Пианист, получивший в свое время погоняло[6] за длинные музыкальные пальцы, легко ладившие с замками и запорами любых систем. Путевку в жизнь Жоре когда-то дал вор, и Пианист не забыл старика: объявившись в Питере, пошел перво-наперво не к кому-нибудь, а к своему учителю… Они проговорили тогда всю ночь напролет, и Жора вошел в концессию — нигде не светясь, он снял комнату неподалеку от квартиры старика и приходил к нему для консультаций лишь по ночам…

Третьего, того, кто должен был стоять на стреме и в случае необходимости прикрыть отход Жоры и старика из квартиры, вор вызвонил из Казани. Татарина звали Равилем Шамсутдиновым, и он работал не за долю, а по гонорару — казанцу было все равно, какая добыча взята на хате, он получал зеленые независимо от результата. Равиль сидел только раз в своей жизни, но по сто второй, мокрой статье, он был человеком молчаливым и хладнокровным, по-настоящему верующим, а потому не пьющим и не употребляющим наркотики…

Татарин лишних вопросов не задавал и даже не знал, кому принадлежит квартира, в которую вошли старик с Пианистом…

* * *

…Вор отвел взгляд от портрета Монахова, обошел письменный стол и выдвинул незапертый ящик — в нем лежали какие-то удостоверения и бланки. Старик достал один и поднес к глазам — красивое тиснение на мелованной бумаге свидетельствовало о том, что бланк принадлежал депутату Петросовета, входившему в комиссию по законности. Старик улыбнулся. Он слышал, что Миша стал помощником депутата, но, честно говоря, не до конца верил в эту байку — как-никак сидел-то Монахов не за диссидентство, а по чистой уголовке. Но, видать, и впрямь все встало с ног на уши в пошедшей вразнос России…

Вор раздраженно швырнул бланк в ящик стола и потер левой рукой грудь под плащом. Он несколько раз с усилием сглотнул, пытаясь подавить накатывавшийся приступ кашля, но не выдержал и рванулся в туалет — его душила мокрота, старику казалось, что вместе с ней он выхаркивает куски своих легких… После приступа ему стало легче. Выйдя из туалета, вор даже пошутил, подмигнув Жоре и кивнув на массивные бронзовые ручки туалетной двери:

— Не иначе как из мариинского сортира взял… Помощник депутатский!

Пианист улыбнулся, но при этом выразительно глянул на часы. Вор кивнул, и они пошли по комнатам наполнять баулы. Старик лишь указывал, что брать, а Жора аккуратно укладывал все в сумки — картины, иконы, кубки, часы, шкатулки… Много было в квартире у Миши приятных вещиц. Приятных и очень дорогих. Единственное, чего не хватало Мише, это чувства меры, стиля и вкуса.

Русские иконы на стенах соседствовали с японской вышивкой на шелке, Снайдерс — с Репиным, а старинное оружие — с абстракционистами…

На наполнение сумок ушло полтора часа. За это время Жора успел еще и обнаружить в квартире два тайника: один с рыжьем[7], другой с камушками. Пианист уже переминался с ноги на ногу и поглядывал на входную дверь, а вор все не торопился уходить, словно держало что-то в этой квартире… Старик вернулся в кабинет Монахова, скользнул глазами по стенам и поднял взгляд к массивному карнизу из красного дерева. Пожевав нижнюю губу, вор резко скомандовал Жоре:

— А ну-ка… принеси стремянку из прихожей! Вскарабкавшись на лестницу, старик долго осматривал карниз, подсвечивая себе фонариком, потом удовлетворенно кивнул и спустился вниз.

— Давай, Жора, там что-то есть!

С этим тайником Пианист провозился минут десять, а потом в карнизе что-то щелкнуло, открылась боковая крышка, и Жора осторожно вытащил наружу большой чертежный тубус. Вор взял футляр у него из рук, открыл замок и вынул старый свернутый холст. Бережно развернув картину, старик быстро оглядел ее и почувствовал, как его бросило в жар. Вор глянул на подпись, неверяще затряс головой и перевел дыхание.

— Что там? — глухо спросил Жора, спускаясь по стремянке.

— Да так, — усмехнулся старик. — Показалось, что… Копия это… Крутая, правда… Видать, Миша по второму кругу пошел — с левой ювелирки на живопись переключился…

— А вдруг — подлинник? — спросил Пианист, складывая лестницу и вынося ее в прихожую. Вор улыбнулся, свернул холст и убрал его обратно в тубус.

— Подлинник, Жора, в Эрмитаже. И не в запасниках, а на постоянной экспозиции, так что…

В этот момент в кармане его плаща запищал «воки-токи». Старик вынул устройство, нажал на кнопку приема и поднес коробочку к уху. Спокойный голос Равиля сообщил:

— У меня здесь такси какое-то левое крутится…

— Понял, — ответил вор. — У нас все, мы уходим. Через пять минут подтвердим.

В прихожей старик тщательно протер замшевой тряпочкой все поверхности, к которым они с Жорой прикасались до того, как надели перчатки, и открыл засов двери. Пианист подхватил баулы, вор взял тубус, и они вышли на лестничную площадку.

На лифте они поднялись на последний, седьмой этаж, вышли и поднялись еще на один пролет к металлической лесенке, которая вела на чердак. Жора кошкой взлетел к чердачному люку и, в несколько секунд открыв висячий амбарный замок, откинул крышку. Старик подал Пианисту сначала одну сумку, затем другую (Жора, стоя на лестнице, быстро переправил добычу на чердак), потом сам встал на ступеньки, отдал напарнику, протянувшему уже из люка руку, тубус и полез наверх. Их ухода на чердак никто не видел — ни одна дверь в подъезде не открывалась, и с улицы никто не заходил. На чердаке они скинули с себя плащи, сняли с обуви галоши и упаковали весь этот пенсионерский прикид в легкую нейлоновую сумку. После этого вор достал «воки-токи» и сказал в переговорное устройство только два слова:

— Мы выходим.

— Понял, — так же кратко откликнулся Равиль, по-прежнему качавший во дворе детскую колясочку.

Через пять минут из подъезда, расположенного правее подъезда Монахова, вышел мужчина средних лет с двумя сумками и благообразный осанистый седой старик с черным тубусом в руках — ни дать ни взять профессор из технического вуза.

— Вас подвезти? — вежливо спросил старика мужчина с сумками. Со стороны казалось, что один предлагает другому обычную соседскую услугу. Профессор важно кивнул, парочка вышла из подворотни и погрузилась в замызганный «Москвич-412».

Как только таратайка уехала, встал с лавочки во дворе и «старичок» с колясочкой. «Пенсионер», очень натурально шаркая подошвами разношенных туфель, выкатил коляску на Каменноостровский, прошел квартал и свернул в подворотню. Войдя в первый попавшийся подъезд, «старичок» закатил коляску под лестницу, снял с себя плащ и шляпу и сложил их в вынутый из кармана пластиковый пакет. Потом Равиль достал из-под одеяла в коляске пистолет Стечкина, сунул его сзади за ремень брюк и поднялся на второй этаж. Там он снова вынул пистолет, обтер его носовым платком, в него же завернул ствол и затолкал за батарею парового отопления. Уходить с оружием было опасно: дурацкая случайность, проверка документов милицейским патрулем могла стоить очень дорого, гораздо дороже цены «Стечкина». Впрочем, Равиль был человеком хозяйственным и подумал о том, что через день можно будет послать за стволом какого-нибудь ханыгу: пьяница согласится хоть автомат волочь через весь город за пару пузырей дешевой водки из ларька…

На улице было уже темно, когда из подворотни на Каменноостровский вышел подтянутый моложавый мужчина с характерным восточным разрезом глаз. Ему не составило труда быстро затеряться в сутолоке оживленного проспекта…

Часть I. Вор

В конце сентября 1992 года на Петербург обрушились холодные дожди, быстро добившие недолгое бабье лето. Первый заместитель начальника питерского ОРБ[8] Геннадий Петрович Ващанов ежился от холода в своем кабинете на третьем этаже Большого дома на Литейном и с тоской смотрел на дождевые слезы на оконном стекле.

В кабинете было действительно прохладно — центральное отопление еще не включили и включить должны были не скоро, а допроситься обогревателей в ХОЗУ было делом нереальным. Поэтому Геннадий Петрович сидел за своим столом в наброшенной на плечи куртке и, зябко передергивая плечами, мечтал о горячем песке, теплом море и ярком солнце. Многие «клиенты» подполковника Ващанова — бандиты и «прибандиченные» бизнесмены — продлевали летний сезон, уматывая на Кипр или в Турцию: там и в октябре еще можно загорать и купаться. Сволочи… Геннадий Петрович почувствовал сильнейшее раздражение к тем, кого еще только начинали называть новыми русскими и кто мог позволить себе поездки на модные курорты, казавшиеся еще совсем недавно абсолютно недоступными для советского человека…

Раздражение подполковника было особенно острым оттого, что, в принципе, он тоже мог бы купить тур на Средиземное море для себя и своей любовницы Светочки, танцевавшей в варьете ресторана «Тройка». Денег хватило бы и на билеты, и на приличный отель, и на кабаки. Проблема была в том, что после возвращения из такой поездки возникло бы очень много вопросов и у «особой инспекции»[9], и у старших братьев[10], и у своих же сотрудников. Правильный мент не может ездить с любовницей на Кипр. Правильный мент должен ловить тех, кто туда ездит, ходить на службу в говенном костюме, стрелять деньги перед получкой, курить дешевые сигареты и ездить на трамвае. Вот тогда ни у кого никаких вопросов не будет.

Ващанов скрипнул зубами и, скривившись, достал из лежавшей перед ним на столе мятой пачки «беломорину». Дома Геннадий Петрович уже давно курил только «Мальборо», да и на работе, честно говоря, таскал с собой «Беломор» больше для «блезиру», — когда подполковнику хотелось покурить, он выходил в коридор и стрелял сигаретку у кого-нибудь из сотрудников. Если сигарета оказывалась приличной — «Кэмел», скажем, или «Ротманс», — Ващанов, угощаясь из протянутой ему пачки, обязательно норовил подколоть сослуживца, говоря с наигранным удивлением вроде как в шутку:

— Бога-атые сигареты… Интересно, откуда у оперов деньги на такие? Коррумпируемся помаленьку?

Сотрудник, натянуто улыбаясь, начинал что-то отвечать, а Геннадий Петрович снисходительно кивал, с удовольствием затягиваясь халявкой.

Но сейчас идти в коридор на охоту подполковнику не хотелось. Час назад он, что называется, нарвался — подошел к группе оперов, смоливших у туалета что-то явно неплохое, судя по запаху, и попросил закурить. Гришка Луговой, с которым Ващанов начинал когда-то свою милицейскую карьеру еще в Куйбышевском РУВД, мгновенно сориентировался и вытащил из кармана расхристанную пачку «Беломора»:

— Держи, Гена, это вроде твои любимые?

Подполковнику оставалось только с кислой миной взять полувысыпавшуюся папиросу и удалиться к себе в кабинет, спиной чувствуя ухмылки оперов.

«Ничего, Гриша, ничего… остроумный ты наш. То-то до сих пор в капитанах бегаешь! Седой уже, а как мальчишка. И все из-за характера, не хочешь с руководством правильно отношения строить — не надо». Сам Геннадий Петрович год назад получил звание подполковника милиции и очень этим гордился. Когда у него иногда портилось на службе настроение, он открывал стоявший в кабинете шкаф и примерял китель с подполковничьими погонами, форма очень шла Ващанову, и он носил бы ее с удовольствием, но не принято это было в ОРБ, опера засмеяли бы…

На этот раз настроение было настолько паршивым, что примеркой кителя его явно было не исправить. Наверное, погода во всем виновата, льет и льет за окном, тоску нагоняет… Геннадий Петрович решительно снял трубку телефона и набрал домашний номер Светланы.

— Алло, это я. Заеду сегодня часов в семь, потолкуем… Что?… Да успеешь ты на свое выступление… В крайнем случае скажешь, что заболела. Все.

Ващанов швырнул трубку на рычаги и довольно потянулся. Вечер обещал быть более приятным, чем день. Если, конечно, ничего не случится — в ментовке, как известно, ничего нельзя загадывать наперед. Геннадий Петрович даже постучал на всякий случай по деревянному столу и поплевал через плечо: все менты люди суеверные. Работа такая. Хочешь не хочешь, а станешь суеверным.

Размышления Ващанова о том, в какой именно позе он трахнет Светочку для начала, прервал телефонный звонок. Подполковник мрачно перевел взгляд на аппарат, сердито засопел, но трубку все же снял, потому что звонил телефон, номер которого был известен очень немногим.

— Слушаю!

— Привет, дружище. Абонент не счел нужным представиться, и Геннадий Петрович нахмурился:

— Кто звонит, вам кого?

Человек на другом конце линии хохотнул хорошо знакомым Ващанову коротким каркающим смехом, в котором не было веселья и доброты:

— Не узнал, что ли? Богатым буду, не иначе… Подполковник, разумеется, уже узнал это характерное неподражаемое перханье и непроизвольно чуть привстал со стула — он всегда так привставал, когда разговаривал по телефону с начальством.

— Извините… Не узнал сразу, задумался… Геннадий Петрович не стал называть звонившего. Не то чтобы предполагал, что его телефон могут прослушивать — как-никак был Ващанов не каким-нибудь вшивым районным опером, а целым первым замом начальника ОРБ, — но все же… Как любил говаривать его собеседник: «Береженого Бог бережет, а не береженого — конвой стережет». Между тем голос в телефонной трубке загустел и посерьезнел:

— Как у тебя со временем сегодня вечером? Есть предложение — посидим за стаканчиком, темку одну обговорим…

Подполковник чуть не выругался с досады, но вовремя сдержался. Похоже, вечер утех со Светланой накрывался медным тазом. Без особой надежды Геннадий Петрович попытался все же перенести встречу на другой день:

— А на завтра — никак? У нас тут сегодня напряженка небольшая… А завтра бы мы…

— Завтра никак, — твердо и уверенно перебил его собеседник. — Сегодня нужно обсудить, тема — серьезная.

— Хорошо, — вздохнул Ващанов. — Где и во сколько?

— Там же. В двадцать тридцать.

— О'кей, буду, — сказал Геннадий Петрович в трубку, откуда уже слышались короткие гудки отбоя… Подполковник повесил трубку, грузно осел на стул и тяжело вздохнул. Собственно говоря, в буквальном смысле звонивший не был его начальником.

Этот человек имел к правоохранительной системе весьма, скажем так, специфическое отношение — когда-то он отмотал у «хозяина» два срока за кражи. Правда, давно это было, много воды утекло с тех пор, многое изменилось в стране, ох многое… Это раньше те, кто сидел по уголовным статьям, были обречены на теневую и полуподпольную жизнь, а сегодня…

Сегодня сроками чуть ли не гордятся, нынешний коммерсант, если он в прошлом не воровал, не фарцевал или не спекулировал, в своем кругу считается белой вороной. Впрочем, собеседник Геннадия Петровича, которого звали Виктором Палычем (да, именно Палычем, а не Павловичем), о своих ходках[11] вспоминать не любил, хоть и был в свое время коронован ворами под погонялом Антибиотик. Давно это было, и очень мало осталось людей, которые помнили, что в те далекие годы носил Виктор Палыч Говоров совсем другую фамилию — Зуевым он был и на первом сроке, и на втором… Говоровым же Виктор Палыч стал позже, когда женился на директрисе мебельного магазина в пригороде Ленинграда Пушкине. Было это в самом начале восьмидесятых годов, когда из-за известного «лукового дела» чуть было не рухнула вся тщательно выстраивавшаяся долгие годы Антибиотиком империя.

Один Бог (или скорее черт) знает, каких денег тогда стоило Виктору Палычу остаться на воле… Антибиотик взял фамилию жены (она прожила после этого недолго — через несколько месяцев после свадьбы умерла от инфаркта, как было написано в официальном заключении) и вскоре сам стал заместителем директора того самого мебельного магазина, которым руководила когда-то его покойная супруга. Фактически, конечно, заправлял всеми делами в магазине Виктор Палыч, а номинальный директор шагу не делал без него…

Вот именно тогда и познакомился с Виктором Палычем молодой и перспективный старший опер из «убойного цеха» главка капитан милиции Геннадий Ващанов. В мае 1984 года случилась у Антибиотика в магазине маленькая неприятность — подрались двое грузчиков, причем один другому умудрился проломить голову, да так удачно, что медицинская помощь пострадавшему была уже ни к чему.

Надо сказать, что грузчики в магазине Виктора Палыча были какими-то странными — все как на подбор молодые, с хорошими спортивными фигурами и, что самое удивительное, практически не пьющие. Еще более любопытным было то обстоятельство, что оформленная в магазине бригада «грузчиков» перетаскиванием мебели себя не утруждала — за них это делали какие-то пушкинские ханыги. Чем же занимались «грузчики», в магазине не знал, судя по всему, даже директор, не говоря уж о продавцах и продавщицах, да и не стремились коллеги Виктора Палыча узнать то, что явно для их мозгов не предназначалось, памятуя добрую русскую поговорку: меньше знаешь — лучше спишь. «Грузчики» были ребятами молчаливыми и дисциплинированными, но эксцессы, как известно, бывают в любом коллективе. Как назло, Антибиотика в момент драки в магазине не было, и одна из продавщиц с перепугу позвонила в милицию (через месяц она уволилась по собственному желанию, продала кооперативную квартиру и уехала куда-то в Сибирь к родственникам). Хорошо, что Виктора Палыча сумели быстро разыскать, и приехавших милиционеров встречал уже лично Антибиотик с выражением глубокой скорби на благообразном лице. В те времена убийства были еще большой редкостью — это потом, в девяностых годах, в Питере человеческая жизнь стала сущим пустяком и людей начали валить оптом и в розницу каждый божий день. А в середине восьмидесятых любой криминальный труп становился настоящим ЧП. Вместе с районной бригадой в магазин прибыл и опер из главка капитан Ващанов. Виктор Палыч лично объяснил Гене, что произошло недоразумение, «несчастный случай на производстве» — погибший-де сам упал с заднего крыльца и разбил себе голову, а молодая продавщица так перепугалась и разнервничалась, что наговорила по 02 каких-то ужасов. «Впечатлительная» девушка уже пришла в себя и все слова Антибиотика подтвердила…

Гена оценил обстановку и понял, что если он упрется рогом, то имеет шансы получить хорошего глухаря[12]. Между тем Виктор Палыч увлек Ващанова к себе в кабинет и, приговаривая что-то вроде того, что, мол, это гора с горой никогда не сойдутся, а людям Бог велел навстречу друг другу двигаться, достал из сейфа бутылку коньяка «Двин». Гена от рюмки-другой не отказался, а потом Антибиотик показал ему, какие гарнитуры из ГДР и Чехословакии получил совсем недавно их магазин… У Ващанова разгорелись глаза: три месяца назад он получил квартиру, и жена постоянно ныла насчет мебели, а в те времена хорошая мебель была очень большим дефицитом…

Короче говоря, визит милиции в магазин Виктора Палыча закончился заключением об отказе в возбуждении уголовного дела, а через две недели шикарный немецкий гарнитур «Каролина» был доставлен не какому-то ветерану, которому он первоначально предназначался, а на квартиру Геннадию Петровичу — нет, естественно, не за так, а по госцене.

Ващанов быстро оценил выгоду нового знакомства: через месяц он попросил сделать хорошую мебель для одного «хорошего человека», который занимал солидную должность в службе кадров ГУВД — и так оно пошло и поехало… Гена при помощи Антибиотика сначала просто оказывал услуги «нужным» людям, потом начал потихоньку открысячивать[13] уголок-другой[14] себе в карман — якобы для того, чтобы дать эти деньги, как тогда говорили, сверху: «Сами понимаете, чешскую кухню так просто не достать…» Правила увлекательной советской игры в дефицит были хорошо всем знакомы, поэтому даже офицеры милиции доплачивали Гене с радостью, лишь бы мебель достал… К слову сказать, таких добытчиков, как Гена Ващанов, в те времена тотального дефицита было немало — бэхи[15], скажем, могли достать все что угодно плюс еще чего-нибудь, но далеко не все могли себе позволить к ним обратиться. В УУРе, например, бэхов не любили, и просить их о чем-то шкурном считалось западло. Гена же был вроде как своим, к тому же он ничего не просил лично для себя, все делал «по дружбе», то есть не с ближним, а с дальним прицелом.

Те, кому «бескорыстно» помогал «свой парень» Гена Ващанов, тоже потом оказывали ему различные услуги. И карьера у Гены складывалась успешно…

Антибиотик же все прекрасно видел и понимал, но до поры ничего от милицейского офицера не требовал — только давал, а Ващанов хапал и хапал, и аппетиты его росли… А потом, когда Гена уже окончательно привык к красивой жизни, а Виктор Палыч потихоньку выбрался из своего пушкинского подполья, — вот тогда все как-то очень быстро переменилось, и Антибиотик стал разговаривать с Ващановым по-другому… Гена к тому времени уже не заблуждался насчет «скромного торгового работника» Говорова — у него были возможности узнать достоверную информацию о прошлом и настоящем Виктора Палыча. И о его роли в мире организованной преступности Ленинграда…

На какой-то период стало Геннадию Петровичу очень страшно и неуютно, но он быстро сделал свой выбор — естественно, в пользу продолжения дружбы с Антибиотиком, да и не было у Ващанова, если уж говорить до конца честно, никакого выбора — Виктор Палыч поднакопил достаточно компромата на него; хоть и не предъявлял его Говоров, но ведь Ващанов был все-таки опером и все прекрасно понимал сам… Впрочем, о выборе своем Геннадий Петрович не жалел — дружба с Антибиотиком, у которого были очень крутые связи, стала залогом не только более чем успешной карьеры, но и роста личного благосостояния Ващанова. К началу девяностых годов перспективный майор милиции Геннадий Ващанов был уже совсем не бедным человеком, и единственное, что отравляло ему жизнь, это невозможность пользоваться накопленными капиталами из боязни обратить на свой образ жизни внимание Комитета и «особой инспекции». Даже супруга Геннадия Петровича не представляла себе в полной мере уровня материальной состоятельности своего мужа. Пожалуй, во всем Ленинграде были только два человека, кто знал о том, сколько у Ващанова денег, — сам Геннадий Петрович и Антибиотик, ставший как бы тенью офицера милиции. Но такой тенью, которая управляет движениями тела…

Впрочем, Ващанов подозревал, что далеко не у него одного был Виктор Палыч тенью, но проверить некоторые свои подозрения оперативным путем Геннадий Петрович не решался — слишком хорошо уже понимал, чем может закончиться для него такая проверка в случае малейшего прокола… Временами накатывал на Ващанова липкий ужас, мерещились ему в кошмарных снах лагеря Нижнего Тагила, и вспоминал тогда Геннадий Петрович то беззаботное и чистое время, когда он еще не знал Антибиотика… Но эти периоды депрессии проходили быстро, и ни разу офицер милиции по большому счету не пожалел о своем выборе, потому что хорошо знал, каким боком оборачивалась судьба к тем, кто честно и безоглядно тянул свою лямку в розыске, — примеры были, как говорится, перед глазами… Эти бессребреники, как правило, так и оставались операми, не поднимаясь в званиях выше подполковничьих погон, к концу службы у них были большие проблемы со здоровьем от полученных ранений и увечий, нервных перегрузок и бессистемного питания, от злоупотребления алкоголем — единственным доступным им средством для снятия чудовищных стрессов…

Семьи таких офицеров разваливались — какая жена выдержит сумасшедшую работу мужа, помноженную на хроническое безденежье, — оставались эти служаки одни, поэтому домой вовсе не стремились, для них смыслом жизни был розыск, а раскрытие преступлений становилось своеобразным наркотиком. После того как их с почетом провожали на «заслуженный отдых», они долго не жили, быстро спивались и умирали в своих маленьких запущенных квартирках, всеми забытые и никому не нужные…

Такой судьбы Геннадий Петрович страшился еще больше, чем ментовской зоны. К тому же он четко знал — полного бессребреничества и кристальной чистоты в грязной милицейской работе не бывает: не раз и не два за время службы тем же самым бессребреникам приходилось на многое закрывать глаза и поступать не по совести — как, например, в декабре 1990 года, когда произошло «покушение» на известного питерского репортера. Розыскники быстро тогда установили, что никакого покушения не было, была чистой воды инсценировка в рекламных целях, но… Много было этих самых «но» в работе уголовного розыска, и только кретины могли надеяться, что однажды удастся проломить стену головой. Как правило, ломались головы — и, естественно, судьбы обладателей этих голов… Со временем Ващанов создал для себя целую оправдательную философскую базу.

Преступность, мол, полностью искоренить не удастся никогда, она все время будет видоизменяться, мутировать и приспосабливаться к новым условиям. А раз так, то и задачи нужно ставить для органов реальные: не бороться с преступностью, а ограничивать, держать в разумных рамках, контролировать. И может быть, даже не снаружи, а изнутри. Геннадий Петрович полагал, что так принесет гораздо больше пользы обществу, и именно в этом ракурсе рассматривал свой многолетний контакт с Антибиотиком, — ведь Виктор Палыч вовсе не защищал весь преступный мир Питера. Наоборот, он частенько подводил под посадку целые группы и шайки, претворяя в жизнь старое правило: чтобы властвовать, нужно уметь разделять… Во многом карьера Гены Ващанова сложилась именно благодаря тому, что ему, а не кому-то другому отдавал Антибиотик мешавших ему беспредельщиков и конкурентов. А что в этом плохого?

В каком-то смысле Геннадий Петрович считал себя идейным борцом за то, чтобы родная преступность становилась более цивилизованной, более человечной, если угодно… Жаль только, что все эти соображения приходилось держать при себе — слишком много еще в органах было тех, кого Ващанов про себя называл не иначе как тупыми фанатиками…

Геннадий Петрович очнулся от своих тяжелых дум, ощутив в животе некое томление. Это обстоятельство настроение подполковника улучшить не могло.

Была в организме Ващанова одна особенность, весьма, в общем-то, для него полезная: как только в жизни офицера милиции намечались какие-то сложности, непонятки или неприятности, нападала на Геннадия Петровича «медвежья болезнь». Как у хорошего солдата перед боем. Сбоев не было ни разу, вот и на этот раз прихватило — значит, разговор с Виктором Палычем предстоял действительно серьезный, с самыми любопытными последствиями…

Ващанов ракетой влетел в свой персональный туалет и вышел оттуда только минут через двадцать, тяжело отдуваясь, как после трудной работы.

Физическое облегчение способствовало общему выравниванию настроения, вообще каждое посещение персонального клозета было для Геннадия Петровича делом приятным — оно напоминало подполковнику о том, что он уже достиг «степеней известных», которые избавили его от печальной необходимости захаживать в общий сортирчик, где писсуары и унитазы постоянно засорялись и выходили из строя…

Ващанов походил по кабинету, постепенно успокаиваясь, наконец не выдержал и извлек из шкафа свой подполковничий китель. Примерив мундир, Геннадий Петрович придирчиво осмотрел себя в зеркале клозетного предбанничка (там стоял у него маленький холодильник с напитками для «нужных людей») и остался доволен. Китель украшали две медали «За беспорочную службу» — второй и третьей степеней, — университетский значок и пятиконечный, старого образца знак «Отличник милиции». Характерным жестом Ващанов закинул назад падавшую на лоб челку, за которую называли его в ОРБ за глаза Чубиком, и втянул живот.

Животик Геннадия Петровича немного удручал, но ничего поделать с его ростом подполковник не мог — не мальчишка же он в конце-то концов, чтобы мучить себя в спортзале. А то, что некоторые остряки оэрбэшные называют первого зама подполковником с запасом, так это от зависти, не иначе… И не такой уж большой живот, кстати говоря, — в куртке, например, практически незаметен.

Ващанов глянул на часы и заторопился — ему пришло в голову, что можно еще заскочить к Светлане — перед встречей с Антибиотиком будет даже полезно немного расслабиться, стравить, так сказать, лишний пар…

Должность позволяла Геннадию Петровичу уходить с работы в любое время и не ставить при этом в известность никого, кроме непосредственного шефа, начальника ОРБ полковника Кузьменко, но Дед Кузя (так прозвали опера полковника) как раз приболел — он вообще стал часто болеть в последний год, так что Ващанов практически постоянно был сам себе хозяином. Служебную машину подполковник решил не брать — все-таки не домой собирался ехать, а к любовнице… Оно, конечно, не восьмидесятые годы на дворе, и с внебрачной половой жизнью у милицейской номенклатуры стало попроще; разводы и адюльтеры уже не ломали карьеры с таким смачным хрустом, как в недавние партийные времена, но все же… Как говорит тот же Виктор Палыч, главное — не борзеть и не зарываться, и в этом старик, несомненно, прав. Дело ведь не только в том, что у первого заместителя начальника ОРБ есть любовница, — у кого их нет, любовниц-то, дело, как говорится, житейское… Вопрос в том, кто она, эта любовница. Одно дело — какая-нибудь учительница, или врачиха, или следачка из прокуратуры, словом, баба непритязательная и «социально близкая». И совсем другое дело, если пассия танцует в шоу-программе в «Тройке», если ноги у нее такие, как у девочек на японских календарях, да и грудь с задницей не хуже… Такую ляльку открыто держать в постоянных любовницах — это все равно что на работу внагляк приезжать на личном «мерседесе», только самый тупой не задумается: а откуда, собственно, у честного — и, стало быть, бедного — мента средства на приобретение и содержание такого шикарного «аппарата»?

Поэтому Геннадий Петрович, выскочив из Большого дома, сел на автобус, переехал на нем Литейный мост и, выйдя на улице Лебедева, поймал такси.

К Светлане он прибыл за полчаса до назначенного им самим срока — танцовщица не ждала его так рано и встретила в халате.

— Ой, Гена, ты же сказал, что в семь приедешь… — залепетала женщина, открыв дверь Ващанову.

— Реализация у нас сегодня внеплановая, Светик, — буркнул в ответ Геннадий Петрович, быстро снимая куртку в прихожей.

Света даже, что называется, ойкнуть не успела, как Ващанов затащил ее в комнату, наклонил к дивану, задрал халат и, приведя таким образом «аппарат» в рабочее состояние, пристроился сзади, не снимая ботинок. А что делать, если времени в обрез? Ментовский секс — это, как правило, быстро и угрюмо. Зато от души…

Через десять минут обалдевшая от неожиданного напора Светочка убежала на кухню ставить кофе, а разомлевший Геннадий Петрович раскинулся на диване, довольно почесывая живот. Лихой кавалерийский наскок напомнил Ващанову бурные дни милицейской молодости. Эх, какие они в лейтенантские годы с ребятами фортеля выкидывали! И пили, и трахались, и не боялись никого. А сейчас… Геннадий Петрович почувствовал, как настроение снова начинает портиться, но в этот момент в комнату впорхнула Света с дымящейся чашкой кофе и бутербродами на подносе. Проехавшись взглядом по ее формам, Ващанов снова повеселел.

— Не бережешь ты себя, Геночка, — укоризненно покачала головой Светлана.

По-бабьи подперев щеку, она облокотилась на стол и наблюдала, как подполковник торопливо заглатывает угощение. — Нельзя же так… Опять небось целый день голодный…

— Служба, Светик, служба, — глубокомысленно промычал с набитым ртом Геннадий Петрович и взглянул на часы. — Ого! Время-то как бежит!

Ващанов завозился на диване, собираясь встать, но Светлана обиженно надула губы:

— Уже уходишь? Гена, у тебя на все время есть, кроме меня! Я жду, жду, а ты появляешься, как всегда, на минуточку! Я ведь женщина все-таки! Между прочим, ждущая и любящая, а ты меня только «минуточками-минеточками» кормишь! А мне мало этого, понимаешь, мало!

В голосе Светы отчетливо прорезались неподдельные рыдающие нотки, и Геннадий Петрович самодовольно улыбнулся: что говорить, приятно, когда такая роскошная женщина страдает из-за скоротечности и редкости свиданий…

— Ну пойми ты, Светик-семицветик, работа у меня такая, — ласково начал увещевать танцовщицу Ващанов, залезая рукой за вырез тонкого шелкового халата Светланы (а там было что потрогать — как говорится, полная запазуха). — Думаешь, я не скучаю, не хочу побыть с тобой подольше? Потерпи, скоро все устаканится… Кстати, что ты там говорила насчет минеточки? Успеем по-быстренькому, а?

— Ты же опаздываешь, Геночка, — робко попыталась возразить Света, но Геннадий Петрович уже крепко ухватил ее за затылок и притянул к себе.

— Давай, давай, лапонька, успеем… Вот так… О-о-ой, хорошо… Успеем, долго ли умеючи-то…

«Умеючи-то как раз долго», — хотела было возразить Ващанову Светлана, но делать этого не стала: в свое время «серьезные люди» строго-настрого приказали ей ублажать Геннадия Петровича по полной программе и ни в чем никогда не перечить… К тому же Света была достаточно воспитанной петербургской дамой и никогда не разговаривала с набитым ртом…

Через несколько минут подполковник уже напяливал на себя куртку в прихожей и щелкал замками входной двери.

— Все, Светик, я побежал! Не скучай, через пару деньков звякну — постараюсь побольше времени выкроить!

Дверь захлопнулась. Светлана тыльной стороной ладони вытерла характерно блестевшие после «минеточки» щеки и, вздохнув, подошла к телефону…

Между тем Ващанов поймал на улице машину и, договорившись о цене с водителем, устало откинулся в кресле переднего сиденья. Ехать предстояло под Репино. Слова «там же», которые Антибиотик произнес по телефону, означали, что встреча состоится в небольшом уютном ресторанчике «Домик егеря» — это было удобное место для конфиденциальных разговоров, там всегда для Виктора Палыча был зарезервирован отдельный кабинетик с двумя потайными выходами — на всякий случай. Персонал в ресторанчике был проверенный и не любопытный, вышколенный по европейским стандартам. В «Домике егеря» Антибиотик назначал только самые важные встречи и только с теми людьми, которых давно, хорошо лично знал. Кабинет был всегда готов к приему гостей, хотя и бывал в нем Виктор Палыч не чаще двух-трех раз в месяц, а случалось — и по несколько месяцев кряду не посещал Антибиотик эту тихую пристань.

Пристань, кстати говоря, действительно была тихой — в «Домике егеря» практически не случалось драк, скандалов и других «уголовных проявлении» — даже постоянные проститутки этого заведения отличались благовоспитанностью.

В принципе, у Виктора Палыча было несколько подобных кабинетов и в самом Питере, и в других его пригородах.

Ващанову, например, была известна одна такая точка — в кабачке «У Степаныча» на Среднеохтинском проспекте, но туда Антибиотик не приглашал его ни разу — старик берег подполковника, слишком уж долго он его пестовал и слишком много денег вложил, поэтому и назначал встречи только за городом, где все-таки гораздо труднее было бы попасть под чью-нибудь наружку.

Виктор Палыч относил Ващанова к своему «золотому запасу» и никогда, как он выражался, «на пустяки не разменивал», а на прямой контакт вызывал только в случае крайней необходимости… Если называть вещи своими именами, то Геннадий Петрович был для Антибиотика агентом суперуровня, и старику хватало мозгов и опыта, чтобы понимать одну простую истину: ни один постоянно действующий агент долго не живет — ни в переносном смысле, ни — зачастую — в прямом. Ведь если постоянно происходит утечка информации, то рано или поздно вычисляется и канал утечки — это азбука агентурной работы.

Поэтому профессионалы стараются задействовать наиболее ценные источники как можно реже, чтобы сохранить их как можно дольше… Виктора Палыча никто специально методике работы с агентурой не обучал, но он через практику пришел к осознанию необходимости периодической «консервации» своих людей. А практика эта была такой же темной и страшной, какой была душа Антибиотика. Если у него, конечно, вообще была душа…

Ващанов прибыл к «Домику егеря» с десятиминутным опозданием, но заходить в кабачок не стал. Геннадий Петрович закурил, дождался, пока уедет подвезшая его машина, внимательно оглядел окрестности и только после этого вошел в ресторан. Антибиотик уже ждал его в кабинете.

— Опаздываешь, Гена, — с легкой укоризной покачал головой Виктор Палыч, не утруждая себя вставанием. — Я уже беспокоиться начал.

— Да на работе у нас сегодня сплошные напряги, Виктор Палыч, — начал оправдываться Ващанов. — А потом, как назло, еще на переезде стояли…

Антибиотик, которому сорок минут назад звонила Светлана (она поведала о том, какие именно «напряги» были у подполковника), только крякнул по-стариковски, но уличать собеседника в неискренности не стал — какой смысл? На маленькую ложь можно и закрыть глаза, лишь бы по-крупному не врал… Хотя, как говаривал папаша Мюллер из «Семнадцати мгновений весны», «маленькая ложь рождает большое недоверие». С этим афоризмом Виктор Палыч был согласен целиком и полностью. Люди вообще по природе своей лживы, а уж тем более мусора, да еще ссучившиеся… В свое время Антибиотик и подвел к Ващанову Свету из «Тройки» как раз для того, чтобы иметь возможность дополнительного контроля и присмотра за офицером милиции, поэтому никаких иллюзий в отношении абсолютной правдивости Геннадия Петровича не питал. Но Ващанову хватало ума (или страха перед Виктором Палычем), чтобы не обманывать в серьезных вопросах…

— Спасибо тебе, дорогой, что нашел для старика время, — заблажил Антибиотик, прикладывая руку к сердцу. — У тебя служба серьезная, проблемы — государевы… Оно конечно… У нас-то дела попроще в основном… А тут, как на грех, случилась одна непонятка — и никак, понимаешь, без твоего совета не обойтись…

— О чем разговор, Виктор Палыч! — воскликнул подполковник, присаживаясь к столу. — Кстати, как здоровьице ваше?

— Да ничего, Гена, ничего, — вздохнул Антибиотик. — Годы, конечно, не скинешь, но на пенсию я пока не собираюсь… Вот только уставать что-то стал в последнее время, работы очень много. А где работа — там и проблемы, будь они неладны… То одно, то другое… Веришь, неделю не могу выкроить, чтобы кости прогреть где-нибудь на песочке у моря… Ващанов сочувственно закивал:

— Да, к морю теплому сейчас в самый раз бы было…

И Геннадий Петрович зябко передернул плечами. Антибиотик заметил это движение и предложил:

— Как насчет красненького? Кровь согреем — по стаканчику не повредит в такую-то сырость. И для сердца полезно. Мне говорили, что у французов инфарктов практически не бывает, а все потому, что красное вино пьют. А в нем — кислород и солнечная энергия…

— Не откажусь, — кивнул Ващанов, потирая ладони. — Я сегодня что-то целый день на нервах… Погода, наверное, давит.

Неслышно возникший в кабинете официант ловко наполнил два фужера «хванчкарой» — любимым вином Виктора Палыча — и удалился так же незаметно как и появился.

— Да, Гена, тяжело тебе приходится, — сочувственно закивал Антибиотик, пригубив свой бокал. — А с другой стороны — кому сейчас легко? Время такое… Раньше говорили: хочешь жить — умей вертеться. А теперь, чтобы жить, нужно не просто уметь вертеться, а уметь вертеться быстро, да при этом надо еще через подножки перепрыгивать, которые тебе со всех сторон подставляют… М-да… Так вот — почему я тебя сегодня побеспокоил, от дел оторвал… У моего хорошего друга неприятность на днях случилась. Он в выходные на дачу отъезжал. Вернулся, а квартирку-то его обнесли… Много чего хорошего взяли, и все бы ничего, как говорится. Бог дал, Бог и взял… Но есть одно обстоятельство… Пропала одна очень дорогая для друга моего вещица…

— Какая вещица? — быстро спросил Ващанов. Геннадий Петрович уже допил свое вино и нервно покручивал в руках пустой фужер. Виктор Палыч искоса глянул на подполковника и пожевал губами. Казалось, самый обычный вопрос Ващанова почему-то вызвал раздражение Антибиотика, словно он не хотел отвечать… Помолчав немного, старик все же сказал:

— Картина пропала. Ее обязательно нужно найти. За расходами дело не станет, ты меня знаешь… Кстати, доля твоя за медь через два дня будет у тебя… Мое слово крепкое…

— Спасибо, — растерянно пробормотал Геннадий Петрович. Он никак не ожидал, что Виктор Палыч выдернул его на разговор из-за квартирной кражи. Ведь Антибиотику-то поднять обнос[16] в некотором роде было бы даже проще, чем сотрудникам милиции.

Старику — вернее, его людям — не нужно тратить время и силы на разную бюрократическую волокиту… Опять же на допросах подозреваемых можно не стесняться… А уж контактов в уголовном мире у Виктора Палыча как говорится, дай Бог каждому… Или не дай Бог никому, если точнее… — А что же это за картина такая за которую сам Виктор Палыч хлопочет? — спросил Ващанов, пытливо заглядывая Антибиотику в глаза. Старик нахмурился. Нет, все же не зря Гене подполковничьи погоны повесили.

Ишь как по болевым точкам бьет — влет тему просекает, чувствуется школа оперская… Антибиотик хмыкнул и подумал о том, что смысла тянуть интригующую паузу нет никакого — либо надо рассказывать Ващанову все как есть, либо не надо было вообще заводить с ним этот разговор. Наконец Виктор Палыч кивнул и, отхлебнув глоток вина, ответил:

— Скажу, Геночка, скажу… Тебе — скажу. Но только тебе. Мы с тобой люди взрослые, обойдемся без предупреждений и клятв… Картина эта — «Эгина» Рембрандта. Знаешь такого художника?

Ващанову показалось, что он ослышался. Удивление подполковника было столь сильным, что он даже не обратил внимания на подколку, прозвучавшую в последней фразе Антибиотика. Геннадий Петрович, конечно, не был большим знатоком живописи, но про рембрандтовскую «Эгину» и про ее историю слышал…

— Копия? — нарушил наконец паузу Ващанов, облизывая разом пересохшие губы.

— Нет, Гена, не копия, — медленно покачал головой Виктор Палыч. — В том-то и дело, что не копия…

Геннадий Петрович сделал глотательное движение и полез в карман за своим «Беломором»:

— Так «Эгина» же… Она же в Эрмитаже висит…

Антибиотик вместо ответа молча посмотрел в глаза подполковнику долгим немигающим взглядом, от которого у Геннадия Петровича противно засосало под ложечкой.

— Понимаю, — хрипло сказал Ващанов, отводя глаза, хотя, положа руку на сердце, он ни хрена еще не понимал в той запутке, в которую затаскивал его Виктор Палыч.

Подполковник откашлялся, взял со стола бутылку «хванчкары» и щедро плеснул себе в бокал, выпил залпом и почувствовал, как по жилам пошло приятное тепло. Антибиотик по-прежнему молчал. Геннадий Петрович закурил, откашлялся еще раз и спросил:

— А кто еще знает, что в Эрмитаже… что там не совсем Рембрандт висит?

Виктор Палыч встал из-за стола и сделал несколько быстрых шагов по кабинету. Резко повернувшись, он снова в упор посмотрел на Ващанова и глухо сказал:

— Про это сейчас четыре человека знают. Я, друг мой, у которого эту картину взяли, из Эрмитажа один серьезный человек… И ты, Гена… Все. Сразу хочу предупредить: что для дела нужно — спрашивай, но, по-моему, все вопросы относительно биографии этой «Эгины» — лишние…

Старик лукавил. На самом деле об «Эгине» знало чуть больше народу… Но зачем Гене лишняя информация?

— Понимаю, — кивнул Геннадий Петрович, — Только…

— Что «только»? — раздраженно спросил Антибиотик. Ващанов раздавил в пепельнице «беломорину» и поднял на старика глаза.

— Так ли это, что всего четыре человека в курсе? Я не из любопытства спрашиваю, Виктор Палыч, важно это… Антибиотик снова уселся на свое место и, отхлебнув из фужера, устало ответил:

— Так, Гена, так, не беспокойся… Кто еще про это знал — они уже умерли… Снова зябко стало Геннадию Петровичу, но, поежившись, он задал новый вопрос:

— А кто, кто хату ставил… Кто картину взял… Он-то, получается, тоже теперь в курсе… Виктор Палыч нетерпеливо махнул рукой:

— Вряд ли… Те, что хату потрошили, про картину ничего не знали, они дуриком на нее наскочили… Там и без «Эгины» было что взять… Так что эти не в счет… Они скорее всего решили, что нашли хорошую копию… Да и времени и возможности сделать хорошую экспертизу у них не было… Пока не было… Потому-то и нужно нам найти эту картину как можно скорее. Выбора нет. Сделать нужно все очень быстро и аккуратно И еще. В жизни всякое бывает, всякое случается. Все мы люди, а не волшебники… Поэтому если случится так, что кто-то из другой системы натолкнется на эту «Эгину», если она не в те руки попадет… тогда все усилия нужно будет приложить, чтобы заменить картину на копию… У нас есть еще одна. Очень хорошая. Просто как две капли воды…

Ващанов почувствовал, что голова у него начинает идти кругом, и выплеснул из бутылки в бокал остатки «Хванчкары». Подкрепившись, подполковник сказал:

— Все это понятно… Я, конечно, Виктор Палыч, сделаю все, что от меня зависит… Вы же знаете… Но мне концы нужны, чтобы танцевать от чего-то… Приятель ваш — он кто? Антибиотик понимающе кивнул.

— Думаю, ты его знаешь… Миша Монахов.

— А-а, — протянул Геннадий Петрович. — Миллионер… (Миллионером окрестили Монахова на зоне, когда узнали, какими интересными делами занимался Миша до посадки. Так и прилипло это погоняло к Монахову, хотя сам Миша очень его не любил.) — Он самый, — усмехнулся Виктор Палыч. — Всегда Мишу за умного и битого держал — и надо же так фраернуться! Оставил картину без присмотра… Правда, квартира у Миши — как сейф, кто бы мог подумать, что эти твари туда заберутся и сигнализацию отключить сумеют…

— И на старуху бывает проруха, — сочувственно покачал головой Ващанов. — А Монахов, я надеюсь, в милицию не заявлял?

— Нет, конечно, — фыркнул Антибиотик. — Он все-таки не идиот… Я вот тебе заявляю от его имени… Найди картину, Гена, ей-богу, не пожалеешь… Ващанов пожал плечами. Последняя мысль Виктора Палыча была спорной.

Подполковник даже представить себе не мог, сколько миллионов долларов могла стоить подлинная «Эгина». Но знал, что много. А в таких делах каждый лишний свидетель опасен. Есть тайны, которые лучше не раскрывать — себе дороже выйдет… С другой стороны, Геннадий Петрович и так уже знал слишком много…

— Я понимаю, — вздохнул Ващанов. — Но и вы меня поймите, Виктор Палыч… Я ведь не Господь Бог, не ясновидящий… Мне выходы на «Эгину» нужны… Надо бы Монахова допросить… в смысле — побеседовать… Не из любопытства, а чтоб обстановку оценить, чтобы направление поиска определить… И человеку из Эрмитажа кое-какие вопросы я бы задал. Антибиотик недовольно засопел и слегка прихлопнул рукой по столу.

— Лишнее это, Гена. Спрашивай меня о чем хочешь. А перед ними светиться тебе не стоит… Что же касается направления поиска — тут мы уже кое-что сделали… Собственно… Виктор Палыч снова вылез из-за стола и начал расхаживать по кабинету.

— Собственно… «Эгину» и остальное взял Барон… Слыхал про такого?

— Не приходилось, — ответил вконец растерявшийся Ващанов. — Так если вы знаете, кто взял, зачем же тогда мне… Антибиотик перебил Геннадия Петровича, не дав ему договорить:

— Странно, что ты о нем не слышал… Он в свое время гремел — в законе был… А потом вроде как отошел от дел-то воровских… Так, пощипывал на пропитание барыг разных. Но, видать, под старость сразу в дамки прыгнуть захотел… Много взял — и куда ему, старому, столько?… Одной ногой в могиле уже, а все туда же… Ну да черт с ним, со старым, пусть подавится барахлом, лишь бы «Эгину» вернул…

Подполковник неожиданно зашелся приступом кашля, после которого у него на глазах даже выступили слезы. Отдышавшись, Ващанов помотал головой и спросил:

— Где гарантии, что именно этот Барон брал? Я, конечно, в ваших возможностях не сомневаюсь, Виктор Палыч, но…

— Есть гарантия, Гена. Есть, — твердо ответил Антибиотик, глядя на Геннадия Петровича сверху вниз. — Однозначно это…

Виктор Палыч не стал объяснять Ващанову, что на самом-то деле его уверенность в участии Барона в краже была вовсе не такой однозначной, как хотелось бы — двумя днями раньше засветился с одной вещицей из коллекции Монахова некто Жора Пианист, как потом выяснилось, только в июле вернувшийся с зоны. Этот Жора пытался толкнуть одну акварельку человеку Амбера — видать, деньги парню позарез нужны были… Когда Пианист пришел к перекупщику за деньгами, его уже ждала засада — Антибиотик поручил взять Жору «тепленьким» людям Миши Стреляного. И вот тут-то и случилась лажа — Мишины придурки взять Пианиста по-тихому не смогли. Жора засаду срисовал, стал уходить, отстреливаясь, завалил одного из быков, и тогда остальные, забыв с перепугу, что им велено было взять человека живым, нашпиговали Пианиста свинцом, как утку орехами… С мертвого, известное дело, не спросишь, но известно было, что когда-то Жора при Бароне в учениках ходил, после освобождения его в Питере ни в одной компании не видели, так что вполне мог Пианист к своему учителю податься… Родных-то у него в городе не было… Да и кто бы мог дать Жоре наколку на монаховскую хату, если не Барон? Нет, не мог Пианист сам, в одиночку такую работу поднять — по времени и средствам не получается… Наверняка с ним Барон в доле был, тем более что у старика обида на Монахова оставалась… Но наверняка — это не доказательство, а логическое построение Барону не предъявишь… Можно было бы, конечно, по-простому выкрасть старика и отдать его Черепу, который у Антибиотика заведовал «контрразведкой» и языки развязывать умел… Но вдруг бы Барон взял и помер раньше, чем заговорил? А ну как окажется, что не при делах он? Замучить старого и больного заслуженного вора — это дело, конечно, нехитрое, но серьезное. За такое спросить могут, если какая утечка пойдет. А у Барона есть связи, в Москве-то его многие помнят, один Гурген до конца жизни на старого молиться должен после той истории в воркутинском лагере…

Вспомнив о делах давно минувших дней, Виктор Палыч зло прикусил губу. Нет, грубо наезжать на Барона нельзя было — слишком стремные последствия могли возникнуть в случае малейшего прокола. И дело тут вовсе не в воровской дружбе: не верил Антибиотик ни в дружбу, ни в братство воровское — чушь все это. На старого Барона всем давно насрать с горки — кому нужны старики, только под ногами путаются да про традиции с понятиями гундят… Но те, кому Виктор Палыч поперек горла стоит, вполне смогут смерть старика как повод для предъявы использовать, чтобы старые счеты свести… По понятиям-то вора к смерти только сходняк приговорить может… Исчезни Барон бесследно — и то с Антибиотика спросить могут: почему не углядел, почему не уберег дедушку… И совсем другое дело, если старика мусора захватят. Вору тюрьма — дом родной, он в ней рождается и умирает. Умирает…

Ващанов осторожно кашлянул, привлекая внимание о чем-то глубоко задумавшегося Антибиотика, и спросил:

— Так если вы, Виктор Палыч, точно знаете, что хату этот Барон ставил, почему же вы сами не…

— Потому, — буркнул Антибиотик, возвращаясь в свое кресло за столом. — Оно, конечно, на первый взгляд нам вроде как дожать его и проще… Но… Я Барона хорошо знаю — в Воркуте у «хозяина» вместе были. Упертый он. Задавится, а не отдаст нам «Эгину», из принципа своего сучьего не отдаст. А вот вы — другое дело. С вами ему на принципах своих давиться необязательно, тем более за ради государственной картины, у Барона, кстати, на этой теме пунктик, он из госмузеев ничего не брал… Ты, Гена, закрой старого хотя бы на месячишко да попрессуй как следует. Не мне тебя учить. Барону ведь землю топтать недолго осталось — зачем ему барахло все это? В могилу с собой все равно не утянет, по наследству передать — так нет у него наследников… А воля — она и есть воля, на воле и дышится по-другому… Говорят, что перед смертью не надышишься… Но не так это, Гена. Поверь, что не так… Каждый месячишко много значит. На этом и сыграть надо. Он вам — картину, вы ему — волю. А?

— Легко сказать «закрой», — вздохнул Геннадий Петрович. — Тем более что этот Барон — пердун старый. Сейчас молодых-то закрывать тяжело стало — мест в тюрьме нет, в Крестах зэки — как кильки в банке, сплошная братская могила. Для того чтобы качественно приземлить[17], основания нужны…

— Так ведь на то ты у нас и голова, — усмехнулся Виктор Палыч. — Было бы просто — сами бы все сделали. Помозгуй, Гена. Я, кстати, слышал, что тебя к ордену представили. Верно?

— Спасибо, — кивнул смешавшийся подполковник. — Только до ордена еще дожить надо.

— Доживем, Генуля, дорогой, доживем, — засмеялся Антибиотик. — Куда ж мы денемся-то… У тебя, как я вижу, большое будущее будет. Только за друзей держись. Дружба — это великое дело, Гена, с друзьями никогда не пропадешь… Давай-ка мы еще по стаканчику поднимем.

— Не откажусь, — наклонил голову Ващанов. Хоть и прикончил подполковник бутылку «Хванчкары» практически в одиночку, но не цепляло его вино. Уж больно нервным разговор получился…

Виктор Палыч дождался, пока выйдет из кабинета открывший новую пузатую бутыль официант, и поднял свой бокал.

— За дружбу, Гена! За настоящую мужскую дружбу, которую ты, не в обиду будет сказано, в своей системе никогда не найдешь. У вас там нет друганов, все больше партнеры, тьфу ты, блядь, прям как у пидорасов, честное слово. А мы, Геннадий, крепки именно настоящей мужской дружбой. На том и стоим. Антибиотик чокнулся с Геннадием Петровичем, который согласно кивнул:

— За дружбу и удачу, Виктор Палыч!

Подполковник высосал бокал до дна, Антибиотик же лишь отхлебнул, поглядывая исподлобья на своего собеседника. Когда Ващанов поставил фужер на стол Виктор Палыч вздохнул:

— Хорошо сидим… Однако ж время — деньги. Дела у меня еще, ехать пора… Да и у тебя, наверное хлопот своих полно… Ты возьми бумажку — тут все что надо, про Барона написано: где живет, как найти биография…

Антибиотик положил перед подполковником несколько листков бумаги с убористым машинописным текстом и встал.

— Помозгуй как следует. Гена… Я все-таки думаю, что старого закрывать надо… Была мысль попасти его, но Барон не сявка, а профессионал, не верится мне, что он нас сам к своему тайничку привел бы… Срубит хвост, вообще затаится… Старая школа, не то что молодежь нынешняя — им лишь бы бакинские в карманах зашуршали поскорее. Оттого и горят.

Виктор Палыч хмыкнул, вспомнив застреленного Пианиста, и протянул Геннадию Петровичу руку для прощания.

— Если вопросы какие возникнут — звони сразу, ты знаешь, куда и как. Ну, бывай. Такси за тобой минут через десять придет.

— До свидания, Виктор Палыч, — неуклюже приподнялся со своего кресла Ващанов.

Когда Антибиотик вышел из кабинета, подполковник плюхнулся обратно и торопливо налил себе вина — грех такое добро недопитым оставлять, честное слово…

Выпив, Геннадий Петрович поставил локти на стол, обхватил голову ладонями и начал напряженно размышлять… Не нравилась Ващанову вся эта история с «Эгиной», очень не нравилась… Тем более что, судя по всему, приплетались сюда еще какие-то старые счеты между ворами. Кожей чувствовал подполковник, что втравливает его Виктор Палыч в блудняк[18], причем в качественный такой, суровый… А что сделать-то? Поздно соскакивать с паровоза, слишком уж скорость большая — можно насмерть разбиться…

* * *

В ночь после разговора с Антибиотиком Ващанов спал плохо — долго ворочался на кровати рядом со сладко похрапывавшей женой (располнела она в последние годы — корова какая-то, а не женщина), наконец не выдержал и ушел на кухню курить. Аромат «Мальборо» успокаивал, и, глядя на голубоватые слои дыма, Геннадий Петрович попытался подвести некоторые итоги и наметить первые шаги, которые предстояло сделать с утра.

«Легко сказать — закрой Барона… И так для Палыча много делаю… По дружбе…» Ващанов усмехнулся, вспомнив тост Антибиотика за дружбу.

«Ишь ты, дружба… Дружба дружбой, а денежки-то, однако, врозь… Интересно, сколько Палыч с „Эгины“ поимеет? Побольше небось, чем мне состегнет… Хитер старик — ничего про гонорар конкретного не сказал… „За расходами дело не станет“ — и все… А тут жопу подставляй в таком блудняке».

Геннадий Петрович не очень хорошо разбирался в вопросах, связанных с хищениями и контрабандой антиквариата, потому что в те годы, когда еще работал в УУРе, занимался в основном раскрытием убийств, а антикварщики держались особняком, у них был свой отдел и свои тайны. Убойщики пересекались с антикварщиками только тогда, когда в Питере в очередной богатой квартире убивали очередного старичка-коллекционера, а это, надо сказать, случалось не так уж редко, по крайней мере чаще, чем находили совершивших эти преступления… Много было в Питере антиквариата, а еще больше было на нем крови человеческой. Странными путями собирались иные коллекции — уходили эти пути-дорожки в ледяные дни ленинградской блокады и еще дальше, в лихолетье гражданской войны… Много страшных тайн знали старички-антикварщики, но делиться ими ни с кем не торопились, иной раз так и уносили их с собой в могилу.

Кстати, не раз и не два сталкивался оперуполномоченный Гена Ващанов с тем, что убийц коллекционеров находили, а вот похищенные сокровища куда-то исчезали. А то и вовсе глухарями зависали такие дела по причинам, о которых в те времена и думать-то было небезопасно. Иногда казалось, что за большинством убийств антикварщиков стоит какая-то организация, структура, но в восьмидесятых годах высказывать такие мысли вслух не рекомендовалось — не поощрялись тогда разговоры о мафии и организованной преступности. Совсем не поощрялись…

Перебирая в памяти известные ему убийства коллекционеров, Геннадий Петрович все больше мрачнел. «А ведь было что-то насчет того, что Палыч к какой-то из этих мокрух касательство имел, боком каким-то мелькнул… Кто-то из наших еще этим занимался… Кто?» Напрягшись, подполковник вспомнил: в 1988 году был зарезан антикварщик Варфоломеев — старик жил один, и труп его обнаружили лишь через несколько дней… А занимался этой темой тогда Степа Марков из пятнадцатого отдела.

То есть тогда-то Марков еще в районе работал, на «земле»… Что-то у него тогда с этой историей нехорошее случилось, проблемы какие-то возникли… Ну да, а потом его Никита Кудасов и перетащил к себе в отдел… И не после этой ли истории прилипла к Маркову кличка Чокнутый — за то, что он тогда рогом в стенку упирался?…

Ващанов нахмурился и подумал о том, что с утра надо бы вызвать Степу и порасспрашивать его аккуратно о том деле… Подполковник и сам не понимал, почему его мысли от конкретного задания Антибиотика свернули вдруг на тему убийств ленинградских коллекционеров. Просто Геннадий Петрович инстинктивно чувствовал опасность и хотел получше разобраться в обстановке, чтобы не использовали его вслепую. Грамотное изучение и оценка обстановки — залог принятия верных решений, а верные решения помогают жить дольше и приятнее. Простое вроде бы правило, а вот соблюдать его тяжело… Ващанов вздохнул и заставил себя сосредоточиться на просьбе Виктора Палыча.

Хотя какая там просьба — это был самый настоящий приказ, и попробуй его не выполни…

«Чертова „Эгина“… Интересно, что ж там за яичница в Эрмитаже-то висит вместо Рембрандта?… Темны дела твои, Господи… Барон этот хренов… Как такого битого дедулю заземлить? Попробовать-то можно — и не таких обламывали… Только поделикатнее здесь нужно… На это дело надо толкового и надежного парня поставить, такого, чтоб не подставил в случае чего… Кого?» Геннадий Петрович долго перебирал в уме разные кандидатуры и наконец остановился на Володе Колбасове. «У этого должно получиться… Парень хваткий и не дурак, перспективу видеть умеет, недосказанное понимает, где надо — переспросит, а где не надо — промолчать догадается… Точно. С ним и поговорю завтра же… Точнее, уже сегодня…» Приняв решение, он почувствовал облегчение, ушел в спальню, лег и наконец-то смог заснуть…

Утром после традиционного сходняка Геннадий Петрович позвонил в тринадцатый отдел и вызвал к себе Колбасова. Через несколько минут оперативник уже стучался к нему в кабинет.

Капитана Колбасова Ващанов считал одним из своих, при этом подполковник, однако, знал, что опер далеко не так прост, как хотел казаться… На первый взгляд Колбасов (представляясь людям незнакомым, он произносил свою фамилию с ударением на первом слоге — мол, не от «колбасы», а от «колбы») производил впечатление рубахи-парня — свой в доску оперюга, такой и выпьет вместе со всеми, и анекдот смешной расскажет, и начальство обосрет за общим разговором…

На самом же деле Володя Колбасов был очень, что называется, себе на уме и умел идти к поставленной цели, не выбирая средств. Когда он еще работал на «земле» в районе, случилась в его коллективе такая история: два опера (одним из них был как раз Колбасов) рассматривались начальством как возможные кандидаты на повышение, но должность-то была одна, а претендентов — двое. Володя организовал под каким-то предлогом вечеринку для коллег, в процессе торой так накачал водкой своего конкурента, что тот даже «мама» сказать не мог… Утром этот самый конкурент проснулся на лавочке в парке и обнаружил пропажу служебного удостоверения… О повышении этого бедолаги, разумеется, речь больше не шла, должность занял искренне сочувствовавший коллеге Колбасов… Злые языки, правда, поговаривали, что после вечеринки именно Володя взялся проводить своего отключившегося конкурента… Хотя кто его знает, как оно все было на самом деле, пьяные все были. Мог парень и сам удостоверение потерять, а мог и помочь ему в этом кто-то…

Надо сказать, что свое удостоверение Володя Колбасов всегда носил, по комитетской моде, пристегнутым за металлическую цепочку к пуговице внутреннего кармана пиджака — очень уж боялся потерять. Говорили, что этот пунктик появился у Колбасова как раз после истории с его незадачливым соперником…

— Вызывали, Геннадий Петрович? — спросил Колбасов, входя в кабинет Ващанова.

— Заходи, Вова, заходи, — радушно улыбнулся подполковник. — Я что у тебя спросить-то хотел: ты вечерком сегодня свободен? Есть у меня индейка — как насчет того, чтобы в баньке попариться? А? Усталость снять, разрядиться… Согреться, чем Бог пошлет… Как ты?

— О чем речь, Геннадий Петрович, вы же знаете — я всегда только за.

— Ну и чудненько, — кивнул Геннадий Петрович, не ждавший другого ответа от подчиненного, с которым не однажды посещал разные баньки. — Тогда давай закажи на семь вечера номерок на Садовой… Знаешь, да?

— Нет проблем, — кивнул оперативник. — Организуем в лучшем виде… А как насчет массажисток? Ващанов отрицательно качнул головой:

— Нет, блядей на сегодня не надо. Лишнее… Посидим в чисто мужской компании, обсудим кое-что, поговорим…

— Понял… — заинтригованно протянул Колбасов. — Разрешите идти?

— Давай, — благосклонно кивнул Геннадий Петрович. — И вот еще что — найди сейчас Маркова из пятнадцатого отдела, пусть ко мне зайдет.

— Есть! — откликнулся Колбасов, уже прикрывая за собой дверь в кабинет.

Степа Марков явился минут через пять. В отличие от Колбасова этот парень не лучился оптимизмом — Степа всегда казался немного мрачноватым, это впечатление усиливалось упрямой складкой между бровями, оттенявшими усталые, чуть воспаленные от постоянного недосыпа глаза. Такую категорию оперов Ващанов как раз и называл про себя тупыми фанатиками и относился к ним с тщательно скрываемой неприязнью и некоторой опаской…

— Разрешите?

— Заходи, Степа, располагайся. — Ващанов вышел из-за стола и крепко пожал руку Маркову. — Как работается? Проблемы есть?

— Да ничего, — пожал плечами Степа, удивленный таким вниманием к своей персоне со стороны высокого начальства. — Работается нормально… А проблемы — так у кого их нет?

— Это правильно, — согласился Ващанов. — Без проблем-то оно даже скучно как-то. Я чего зайти-то попросил… Помнится, ты в свое время по убийству Варфоломеева работал…

— Да, — мрачнея еще больше, ответил Степа. — А что?

— Дело-то вроде бы так глухарем и осталось, а? — осторожно начал пробовать Маркова подполковник. — Не удалось раскрутить?

— Скорее не дали раскрутить, товарищ подполковник… А что такое? Все мои рапорты и объясниловки — в деле… Я уж думал — быльем все поросло…

— Поросло, да не все… — многозначительно сказал Геннадий Петрович. — Да ты не дергайся так, Степа, к тебе никаких претензий нет. Просто появились кое-какие новые данные… Возможны пересечения… Я тебе говорить сейчас всего не буду, но…

— Неужели перспективы появились? — спросил Марков чуть дрогнувшим голосом.

Это «чуть» не укрылось, однако, от уха Ващанова. «Эк тебя зацепило-то, сынок, — подумал подполковник, внутренне улыбаясь. — На этом я и сыграю, а ты, милый, мне споешь». Вслух он сказал совсем другое:

— Ты присаживайся, Степа, кури… Насчет перспектив пока что-либо определенное сказать трудно, но — вполне возможно. У коллег наших, — Геннадий Петрович показал большим пальцем правой руки в потолок, — информация кое-какая появилась… А уж будет она реализована или нет — сам понимаешь, загадывать трудно… Возможно, мы с ними посотрудничаем… Ты вот что… Ты, Степа, подсвети мне ту историю, так сказать, неофициально… Сам понимаешь, рапорты рапортами, но документы казенные — они всего лишь документы, в них всего не написано. А мне важны твои личные впечатления…

Марков присел к столу, достал «родопину» из пачки, прикурил от дешевой пластмассовой зажигалки. По тому, как подрагивали его желтоватые пальцы, крепко стиснувшие фильтр сигареты, было видно, что опер волнуется.

— Геннадий Петрович… А нельзя меня будет к этой разработке подключить?

«Реванш хочешь взять… Не успокоился, значит», — усмехнулся про себя подполковник и сказал:

— О какой-то разработке пока говорить рано… Но я учту, если складываться будет… Так в чем там тема-то была? Давай, не стесняйся, тут, как говорится, все свои… Степа вздохнул, глубоко затянулся сигаретой и начал рассказывать:

— История там получилась занятная, а началась она месяца за три до того, как Дмитрию Сергеевичу горло перерезали… В марте восемьдесят восьмого взяли этого Варфоломеева на гоп-стоп. Добра-то у него в квартире много было — от папаши осталось… А папаша этот — Сергей Петрович Варфоломеев — был личностью довольно известной, книжки про Эрмитаж писал популярные: «Замечательные картины», «Героический Эрмитаж». Штук пять написал, его считали известным искусствоведом, хотя Варфоломеев-старший с тех пор, как окончил в восемнадцатом году третий класс частной гимназии, так больше нигде и не учился… А вот жена его действительно была искусствоведом и уже в тридцатые годы работала в Эрмитаже, в научно-просветительском отделе…

Но главным делом жизни для Сергея Петровича было собирательство. Причем он не фуфло всякое собирал, а настоящие шедевры, у него было несколько тысяч французских и английских литографий начала девятнадцатого века, работы Эжена Изабе, Лами, Монье, Гаварни, Донье.

— Ни фига себе! — присвистнул Ващанов, удивленный, однако, не крутостью коллекции Варфоломеева, а тем, как легко сыпал Марков ничего не говорящими подполковнику именами. — Откуда ты так в этом разбираешься? Монье, Лами… Я и слов-то таких отродясь не слыхивал.

— Да я тоже не знал — до того дела, товарищ подполковник… А там уж пришлось с искусствоведами поговорить, каталоги полистать… Заодно и культурный уровень повысил… Ну вот. Самыми ценными в собрании Сергея Петровича были, однако, не литографии и даже не работы Калло (семнадцатый век, между прочим). Самым ценным была коллекция нэцкэ — маленьких японских фигурок-скульптурок из дерева, слоновой кости, лака и перламутра. Этих фигурок было около трехсот, и они представляли все основные японские школы: Эдо, Нагоя, Цу и какие-то еще, я уже забыл названия… К этим нэцкэ прикладывались еще японские цветные гравюры, тоже очень ценные, очень известных японских мастеров… Сейчас вспомню: Харунобу, Утатаро и, кажется, Хокусай.

— Слушай, Степа, кончай мне лекцию читать, — хмыкнул Ващанов. — Не в коня корм. Мне что Хокусай, что Хуйкусай — без разницы. Все равно я в этом ни хрена не понимаю… Ты ближе к делу давай, без этих… Утатаро или как их там.

— Понял, — кивнул Марков. — Так вот — сколько вся эта радость стоила, никто толком даже не знал. Также непонятно было, откуда все это у Сергея Петровича взялось. Однако те коллекционеры, с которыми я успел переговорить, утверждали, что основная часть собрания появилась у Варфоломеева уже после войны, а потом он ее только приумножал… У Сергея Петровича было два сына — Дмитрий и Олег. Дмитрий был старше Олега на двенадцать лет, соответственно одному из братьев в восемьдесят восьмом году было пятьдесят шесть лет, а другому сорок четыре. Их мать умерла еще в шестидесятые годы, а вот Сергей Петрович ушел из жизни в восемьдесят шестом… Братья, как водится, стали делить наследство… Да, я забыл сказать — старший, то есть Дмитрий Сергеевич, с детства инвалидом был, церебральный паралич и все такое. Но он в полном уме был, руки здоровые, я когда к нему в квартиру пришел, так он по полкам книжным на одних руках лазил, словно паук какой-то… А второй брат, Олег, он художником был, не очень, правда, известным, но зарабатывал хорошо… Копии делал.

— Что? — насторожился Ващанов. — Какие копии?

— Ну, копии с картин знаменитых мастеров, — пояснил Марков. — Ведь многие маленькие музеи заказывают копии известных полотен, потом для разных казенных учреждений заказывали, для гостиниц… Ну и некоторые из разбогатевших торгашей и спекулянтов тоже любили на стенку якобы Айвазовского повесить… Но это уже частные заказы… Вообще-то с этими заказами все не так просто было. Ведь для того чтобы копию с какой-нибудь картины сделать, нужно каждый раз у эрмитажного начальства специальное разрешение оформлять… Но Олега-то там все знали отлично — и папаша про музей книжки писал, и мать там работала, так что никаких особых проблем у Олега Сергеевича не возникало и работа была всегда. Хотя прошлое его было небезупречным: я проверял, он пару раз привлекался — один раз за спекуляцию, второй — за незаконные промыслы, но, что называется, отделался легким испугом, помогали ему, не иначе…

— И хорошие он копии делал? — спросил Ващанов внезапно охрипшим голосом.

— Говорили, что очень хорошие, — пожал плечами Марков. — Я, правда, сам ни одной не видел… Ну так вот… Когда Варфоломеев-старший умер, он какую-то часть своей коллекции Эрмитажу завещал, а остальное разделил между сыновьями, причем как-то так странно получилось, что поделить-то коллекцию родитель поделил, но хранителем всей этой радости назначил старшего, видимо, опасался, что младший все пропьет или бабам раздарит… Дмитрий-то остался жить в старой отцовской квартире, а Олег в новостройке на Охте однокомнатную хатенку получил… Ну и, судя по всему, братья ладили между собой не так чтобы очень. Вот… Да, одна важная деталь — коллекция Варфоломеева на всех положенных учетах состояла, в каталогах разных, ну, может, не вся, но большая ее часть… То есть просто так ее было не продать и не вывезти никуда, это однозначно… А в марте восемьдесят восьмого Варфоломеев, который Дмитрий, обратился в милицию с заявлением о том, что на его квартиру было совершено разбойное нападение: вечером позвонили в дверь квартиры, он открыл, а там якобы два кавказца с пистолетами…

— Почему «якобы»? — перебил Степу Ващанов. Марков усмехнулся и достал из пачки новую сигарету.

— Почему «якобы»?… Понимаете, Геннадий Петрович, очень уж много в версии Варфоломеева неувязок было… Он в милицию позвонил уже поздно вечером, когда от веревок злодейских освободился. Туда группу послали, но, естественно, ничего по горячим следам не получилось. А я к нему уже утром пошел — он же инвалид, пришлось уважить… Ну и поговорили… По словам Варфоломеева, его сразу связали и залепили рот скотчем. Он еще меня спросил: «Вы знаете, что такое скотч, молодой человек?» Я говорю: «Знаю, не беспокойтесь»… А после того как связали, эти кавказцы якобы полили его бензином из канистры и стали требовать, чтобы Варфоломеев показал, где что лежит, а иначе, мол, сожгут… Я спрашиваю: «Дмитрий Сергеевич, как же вы могли им это сказать, если у вас рот скотчем-то залеплен был?… И руки связаны — даже пальцем не показать…» Варфоломеев разозлился, говорит: «Я рассказываю что было, вот вы их поймайте и спросите, почему они так нелогично поступили…» Ладно, действительно в запарке при гоп-стопе всякая дурь случается… Но вот что любопытно — я ведь в его квартире через тринадцать часов после разбоя был, а запаха бензина не учуял… Не могло же все выветриться так быстро? Ну, если они на него чуть ли не канистру вылили… И еще. В квартире жуткий бардак, застарелый такой, качественный.

Понять, где что лежит, сориентироваться быстро невозможно. А по словам Варфоломеева выходило, что злодеи в квартире минут пятнадцать всего орудовали — взяли самое ценное и ушли… Тут два варианта. Вернее три. Либо Варфоломеев все-таки сам им все отдал, но он клялся и божился, что ничего не отдавал и не показывал… Либо кто-то детально объяснил им, что брать и где именно…

— А какой третий вариант? — Ващанов начал расхаживать по кабинету — точь-в-точь как Виктор Палыч накануне вечером в «Домике егеря».

— Третий вариант… — Степа пожал плечами и хмыкнул. — Третий вариант, Геннадий Петрович, такой — не было никакого разбоя и кавказцев тоже не было… Инсценировка была. Причем не очень качественная…

— Погоди. — Подполковник остановился посреди кабинета. — Ты же говорил, что братья сильно не ладили между собой?… Может быть, младший… Как его — Олег?… Может, он навел на хату? Или даже сам в налете поучаствовал… А старик начал путаные показания давать, чтобы от братика подозрения отвести… Все же родной брат… Такой вариант тебе в голову не приходил?

— Приходил, — кивнул Марков. — Я его даже отрабатывал, но Олег в той теме явно был не при делах… Я с ним встречался, разговаривал… Между прочим, некоторые его знакомые говорили, Олег, мол, очень опасался, что его братец за кордон свалит и коллекцию с собой прихватит — найдет лазейку… Кстати, опасения эти небеспочвенными были… Как удалось установить, примерно за неделю до налета Дмитрий Сергеевич начал оформление загранпаспорта якобы для турпоездки в Австрию…

Это к слову… А Олега я проверял тщательно — непохоже, чтобы он к этой истории отношение имел… Прямое, я имею в виду, отношение… Он вообще в то время очень занят был, несколько месяцев с «Эгиной» работал — днями и ночами, только об этом и думал.

— С чем работал?! С какой «Эгиной»?! — Голос Ващанова едва не сорвался на крик. Степа удивленно посмотрел на подполковника и спокойно ответил:

— С рембрандтовской… А что такое? Он же входил в бригаду реставраторов… Помните, в восемьдесят пятом в Эрмитаже какой-то придурок кислотой эту картину облил? Ну, тогда об этом еще все газеты писали, по «Взгляду» показывали. Картина-то практически полностью уничтожена была… Потом оказалось, мужик этот, который кислотой плеснул, прибалт какой-то — псих, его в дурку заперли, а «Эгину» решили отреставрировать… Олег Варфоломеев в эту бригаду попал, потому что он, во-первых, очень хороший специалист по копиям был — я уже говорил, — а во-вторых, незадолго до этого инцидента с кислотой как раз копию «Эгины» писал, ну вот там, наверное, и решили, что он как никто другой сможет помочь в реставрации… Картину-то ведь практически заново рисовать пришлось… В то время, когда этот якобы налет на Дмитрия Сергеевича был, Олег как раз работал как каторжный, на виду все время был, не пил, кстати… Нет, тогда ему явно не до сведения счетов с братцем было… А что, товарищ подполковник, есть какая-то другая информация?

Ващанов покачал головой, чувствуя, как взмокла под пиджаком рубашка на спине… «Надо же, как в цвет все пошло…» Нет, не потерял еще Геннадий Петрович оперского верхнего чутья, недаром все-таки ценил и берег его Антибиотик… Подполковник помахал рукой, разгоняя вонючий дым от болгарских сигарет Маркова, и, вздохнув, небрежно сказал:

— Ты рассказывай, Степа, рассказывай… Пока все очень интересно…

— А не так много и рассказывать-то осталось, — почесал затылок Марков. — Мы, конечно, все, что положено, сделали — ориентировки и все такое… Дмитрия Сергеевича я еще несколько раз навещал… И однажды застал у него в квартире некоего Амбера Виталия Витальевича… Слышали, наверное, про такого?

— Кто же про него не слышал, — кивнул Ващанов. — Главный у нас в Питере по антиквариату, монополист, считай…

— Он самый… Я тогда без предварительного звонка зашел, они меня, что называется, не ждали… Амбер сразу слинял. Кстати, его у подъезда машина ждала, за рулем там некто Леша Котин сидел, по кличке Буйвол, известный сбытчик антиквариата, две судимости…

— Ну и что? — поднял брови Ващанов.

— Да, в общем, ничего, конечно, — согласился Марков. — Но у Амбера в коллекционерских кругах репутация-то сами знаете какая… И про контрабанду поговаривали, и про торговлю паленым. И про иное-разное… Разговоры эти, конечно, к делу не пристегнешь, но все-таки… Сам факт общения Дмитрия Сергеевича с таким человеком наводил на определенные мысли…

— Какие, Степа? — спросил Геннадий Петрович. — Ты, говори, говори, между нами разговор-то…

— Плохие у меня мысли возникли, товарищ подполковник, — хмыкнул Степа. Возникла версия, что Дмитрий Сергеевич сам свою коллекцию кому-то передал — либо за деньги, либо, что более вероятно, чтобы через границу ее протащили… А там и Варфоломеев из наших палестин подался бы… Я даже пытался на таможню выходить, фотографии предметов из коллекции им подсунуть… Но результатов никаких получить не удалось, да и меня в тот момент по другим делам так грузить стали, что… — Марков махнул рукой и вздохнул. — В общем, версия эта так и осталась версией… Но шестнадцатого июня того же восемьдесят восьмого года домработница (она раз в неделю у Варфоломеева порядок в квартире наводить пыталась) обнаружила Дмитрия Сергеевича мертвым — горло ему кто-то от уха до уха перерезал, труп два дня в кресле просидел… Причем следов борьбы или сопротивления не было, очень все походило на то, что кто-то знакомый антикварщика оприходовал.

— Пропало из квартиры что-нибудь? — механически спросил Ващанов, уже предугадывая ответ. Степа покачал головой и снова вздохнул.

— Сложно сказать… Дело в том, что самое-то ценное еще в марте пропало… А что осталось? Я же говорил, квартира буквально забита была всяким барахлом. Ну, то есть не барахлом, а штучками разными антикварными… Трудно там понять было — брали что-то, не брали…

— А чего же брата младшего не привлекли — он-то мог сказать, если пропало что? — удивился Геннадий Петрович.

Марков поднял глаза на подполковника, и почему-то неуютно стало Ващанову под этим взглядом.

— Брата… Видите ли, Геннадий Петрович… Двумя неделями раньше Олег Варфоломеев погиб… Пьяный из окна выпал, из своей квартиры… Он в точечном доме на тринадцатом этаже жил… Как с «Эгиной» свою работу закончил — запил сильно… Соседи говорили — дня четыре квасил… Несчастный случай. Такие вот совпадения… Так что сказать насчет того, пропало что-то из квартиры Дмитрия Сергеевича или нет, уже некому было… Я пытался связи Варфоломеева отработать, но старики-коллекционеры, к которым обращался, в глухую отказку пошли: «не знаю», «не помню»…

Ващанову стало трудно дышать, и он еле сдержался, чтобы не ослабить на рубашке узел короткого старомодного галстука, повязанного по милицейской моде «шире хари». Марков помолчал немного и продолжил:

— Начал я было связи старика отрабатывать… Оказалось, что у него в последнее время очень много странных знакомых появилось — из сферы обслуживания, дельцов разных… И что особенно любопытно: все они практически имели непосредственное отношение к двум людям — Амберу и Говорову Виктору Палычу, которого, как вы знаете, в определенных кругах Антибиотиком называют… Я все эти соображения в рапорте изложил, и надо же — почти сразу меня в Читу в командировку законопатили… Вместе с Гошей Субботиным — он от главка тогда эту мокруху курировал…

Геннадий Петрович еле заметно вздрогнул — именно он тогда, в восемьдесят восьмом, «помог» Субботину уехать в Читу, и именно по просьбе Виктора Палыча. Только истинной причины просьбы Антибиотика Ващанов тогда не знал — за Гошей-то ведь не одно дело числилось… Поди пойми тогда сразу, на каком именно он дорогу Палычу перешел… Но просьба эта отложилась в памяти — неслучайно он, о касательстве Антибиотика к делу Варфоломеева подумал, не случайно. В оперативной работе именно так часто и бывает — через годы порой все связки-завязки проявляются, момент истины настает…

— Ну вот, — продолжал между тем Степа, — а когда я из Читы вернулся, ничего мне доработать не дали… Жалобы на меня в прокуратуру пошли, проверки начались… Круто взялись. Если бы не Кудасов — совсем бы съели… Спасибо ему — сюда, в ОРБ, перетащил, — ну и от меня отстали вроде бы. Вот и вся история.

— Да, — кивнул Ващанов. — Против Никиты нашего попереть трудно… Он у нас как бульдозер прямо… А конкретное у тебя на Говорова было что-нибудь?

— Нет, — покачал головой Марков. — Только через связи… Ну и интуиция…

— Интуиция, оно, конечно, хорошо, — цыкнул зубом подполковник. — Но суп-то из нее не сваришь… Мне про этого Антибиотика все уши прожужжали уже: и такой он, и сякой, и крутой-перекрутой, а конкретики-то — нет… Работать лучше надо!

Степа пожал плечами и вздохнул. Он многое мог сказать по поводу энергичного призыва Геннадия Петровича — и про технико-материальное обеспечение, от которого хотелось если не плакать, то хохотать, и про заваленность делами о примитивном рэкете (а показатели-то дай, будь любезен), и про странно складывавшуюся в Питере судебно-следственную практику (сыпались в судах бандитские дела одно за другим), и про другое-прочее… Но ни о чем таком говорить Марков не стал. Тоскливо вдруг стало Степе и очень грустно…

— Ладно, Степа, — подвел итог разговору Ващанов. — Ты мне все очень качественно изложил, будем думать, может, что-нибудь и нарисуется… До поры никому ничего не говори — сам знаешь, время такое, непонятно, кому верить можно, откуда утечки ждать. Помнишь, как папаша Мюллер в «Мгновениях» говорил: «Что знают трое — знает свинья». Лады? А я, если что, буду тебя в виду иметь… Ну и ты, если у тебя что-нибудь новое по тем темам проклюнется, сразу мне сообщи. Договорились?

— Слушаюсь, товарищ подполковник. — Марков встал со стула. — Я понимаю… Разрешите идти?

— Иди, Степа, иди…

Ващанов проводил оперативника тяжелым взглядом, дождался, пока за ним закроется дверь, и быстро скинул с себя пиджак — рубашка липла к спине, хотя в кабинете было, прямо скажем, не жарко… Подполковник присел на краешек стола и опустил голову — что-то странное ворохнулось у него в груди, защемило что-то… Но Геннадий Петрович давно уже жил не по совести, а по принципам целесообразности, которые (принципы то есть) сам же для себя и устанавливал. Поэтому Ващанов встряхнул головой, отогнал мрачные мысли и попытался грамотно переварить полученную от Маркова информацию…

Подполковник не собирался, конечно, начинать какую-то свою сепаратную игру — он хорошо понимал, что такого Виктор Палыч не простил бы, а суд у старика в отличие от государственного был простым и коротким… Но Ващанов понимал и то, что, расширив свою информационную базу по теме с «Эгиной», он может, во-первых, получить на руки дополнительные козыри, которые помогут ему (в случае успешного окончания всей этой канители, конечно) побольше выторговать у Антибиотика денег за свои услуги, а во-вторых — избежать опасных и ненужных шагов. Хотя от всего конечно, не убережешься…

Подполковник усмехнулся вспомнив одну из часто употребляемых Виктором Палычем присказок: «Говорил один рабочий — знал бы прикуп, жил бы в Сочи…» После получасовых напряженных раздумий Ващанов пришел к следующим выводам: копию «Эгины», скорее всего, написал Олег Варфоломеев, даже несколько копий, вероятно. Судя по всему, одна из этих копий была изготовлена на старом холсте и старыми красками, а потом каким-то образом картину в Эрмитаже подменили, побудили психически неполноценного человека плеснуть кислотой на холст, но уже не рембрандтовский, а варфоломеевский… Кислота практически уничтожила картину, психа слили в дурдом, а Варфоломеев-младший принял участие в реставрации своего же творения, после чего уже никакая экспертиза ни к чему придраться не могла — все возможные сомнения отметались бы тем, что, мол, реставраторы что-то сделали не так, перестарались или недостарались, не важно… После того как Олег сделал свое дело, его убрали, чтобы не сболтнул лишнего… Братца скорее всего уделали до кучи — кинули на коллекции и расплатились ножом. Хотя не исключено, что и Дмитрий Сергеевич имел какое-то отношение к афере с «Эгиной» и убивали его не только как лоха разведенного[19], но и как опасного свидетеля…

У подполковника возникло несколько вопросов, на которые он не смог дать никаких, даже условных ответов: было абсолютно неясно, например, для чего изначально устраивалась вся эта катавасия с «Эгиной»? Конечно, оригинал стоит безумных денег, но как его реализовать? Проще говоря — куда продать?

Ведь картину такого уровня ни на какой черный рынок не притащишь ни в России, ни на Западе — слишком заметная она, слишком известная, кто рискнет так светиться… И вообще, как продать картину, которая официально продолжает висеть в «Эрмитаже»? Покупатель сразу решит, что ему всучивают хорошо сработанную подделку…

И почему эта «Эгина» оказалась в квартире Монахова? Где она была четыре года? Почему ее сразу, скажем, за кордон не переправили? Должен ведь был быть какой-то смысл в этой странной афере… Не могли же картину спереть просто из спортивного интереса — дорогой слишком интерес получается…

Опять же человека мочить пришлось (одного как минимум, но скорее всего зачистка одним Олегом Варфоломеевым не ограничивалась), а Палыч, кстати говоря, что бы про него ни говорили, никогда не шел на убийство из удовольствия, или озорства — только по «производственной необходимости»…

В этом месте Геннадий Петрович прервал свои размышления вопросом к самому себе: а не решит ли Антибиотик после успешного (или безуспешного) окончания истории с «Эгиной», что он, Гена Ващанов, слишком много знает? И не лучше ли в этой ситуации его, Гену, убрать с пробега? Опять же расплачиваться не нужно будет, экономия…

Из жара подполковника бросило в холод — рубашка еще не успела просохнуть от пота, а Ващанова уже зазнобило, и он торопливо натянул на себя снятый после ухода Маркова пиджак. Согревшись, Геннадий Петрович тщательно взвесил все за и против и пришел к выводу, что оснований для особых опасений пока нет.

«Эгина» — это конечно, хорошо, но таких «эгин» целый «Эрмитаж», а вот людей его, Ващанова, уровня у Антибиотика при всей его крутости все же не десятки… И Виктор Палыч должен это хорошо понимать… Немного успокоившись, подполковник продолжил подведение итогов.

Неприятным обстоятельством, безусловно, было то, что Марков сумел-таки просчитать вероятную причастность Антибиотика к убийству Дмитрия Варфоломеева. Правда, доказательной базы у Степы никакой, но все же… Такие упертые, как этот Марков, способны доставить много неприятностей…

Опять же Степа у Никиты Кудасова работает, наверняка с ним в свое время поделился всем, что надыбал. А Никитка как бульдог: если вцепится — не оттащишь… С другой стороны, ни Марков, ни Кудасов явно не знали ничего про «Эгину», и они, будучи лишенными важного куска информации, мозаику сложить не могли. Во всяком случае, пока… Правда, Никита давно уже вокруг Палыча круги наматывает, обложить его пытается, но особых результатов эти его маневры пока не дали (если не считать, конечно, посадки некоторых людей из ближайшего окружения Антибиотика, таких как Валера Ледогоров — его в девяностом закрыли — и Олег Званцев, этого посадили недавно, и, кстати, в обоих случаях Степа Марков не последнюю роль сыграл), но курочка, как известно, клюет по зернышку… Нет, с Никитой придется что-то решать, что-то придумывать… Если просто сидеть и у моря погоды ждать, можно ведь и шторма дождаться…

Геннадий Петрович вздохнул и заставил себя переключиться на предстоящий вечером разговор с Колбасовым. Володя, конечно, был своим, но не рассказывать же ему в открытую! Это было бы чистым безумием… Значит, нужно запустить Колбасова в игру втемную, но Володя — опер крученый, его на фук не разведешь, стало быть, надо состряпать легенду поубедительнее… А убедительнее всего, как ни странно, людьми (и операми, кстати, тоже) воспринимается не ложь и даже не чистая правда… Убедительнее всего воспринимается смесь правды и правдоподобного вымысла… Ващанов размышлял долго и наконец остановился на одном из вариантов.

Безупречным его, конечно, назвать было нельзя, кое-какие дырки оставались, но ведь и Колбасов — не инспектирующий прокурор…

Володе нестыковки тщательно искать резону нет… Он карьеру сделать хочет, а в России, чтобы сделать карьеру, нужно с начальством дружить…

В напряженных размышлениях и обычной оэрбэшной текучке день пролетел быстро, а в 19.00 Геннадий Петрович уже подъезжал к маленькой, но очень уютной частной баньке на Садовой. Колбасов ждал внутри — в отдельном кабинете радовал глаз уютно сервированный столик, запотевшие бутылки, казалось, просто кричали: ну откройте же нас скорее!…

Сначала Ващанов с Колбасовым хорошенько попарились вернее — парился и расслаблялся-то в основном Ващанов, а Володя героически охаживал начальника веником, сам же не прилег на полати, считай, ни на минуту…

Потом они, закутавшись в простыни, сели за стол и не спета, без суеты и под хороший разговор о бабах ухайдакали бутылочку ледяной «Смирновской». И только после этого Геннадий Петрович приступил к разговору, из-за которого, собственно, и был задуман поход в баню:

— Слушай, Вова, есть у меня одно дело перспективное… Думаю на него тебя поставить… Дело сложное, но ты справишься, я уверен…

— Товарищ подполковник! — Колбасов выпрямился в кресле. — Не сомневайтесь, что поручите — выполню!

Геннадий Петрович снисходительно улыбнулся и похлопал Колбасова по влажному голому плечу:

— Спасибо, я в тебя верю… Так вот — есть информация о банде некоего Барона, не слыхал?

— Нет, — покачал головой Колбасов. — Ас кем он?… Тамбовцы? Казанцы? Ващанов сморщил нос и помахал рукой:

— Он сам по себе. Странно, что ты о нем не слышал. Этот Барон — вор в законе, судимостей немерено, сам-то он уже дедушка, но голова еще вполне варит… Банда у него хоть и небольшая — четыре рыла всего, — но серьезная. На вооружении даже автоматы имеют — два ствола… По моим данным, за Бароном лично несколько мокрух. Их, в принципе, и доказать можно будет — со временем… Надо Барона этого приземлить и толково с ним поработать. Если справишься, тебя отметим особо… Колбасов прижал руку к груди и даже чуть привстал в кресле:

— Геннадий Петрович!… Я же не за награды работаю… За державу обидно, в которой такие, как этот Барон, беспредел сплошной установили… Была б моя воля — лично каждого такого урку мочил бы…

Ващанов улыбнулся и с хрустом свинтил пробку с новой бутылки водки. Разлив слезу по рюмкам, он укоризненно покачал головой:

— Перегибать-то не надо… Мы тем от уголовников и отличаемся, что действуем в рамках закона. Слава Богу, не военный коммунизм сейчас, расстреливать банды с тачанок не надо… Эту бароновскую шайку нужно просто обезвредить, жала, так сказать, повырывать… Этого будет достаточно… Колбасов с готовностью кивнул, преданно поедая глазами подполковника:

— Готов немедленно приступить к выполнению задания! Ващанов вальяжным жестом остудил пыл подчиненного:

— Ну, немедленно-то не нужно… Сегодня мы с тобой, Вова, отдыхаем как друзья. Давай-ка, капитан, выпьем за настоящую мужскую дружбу, на которую, между нами говоря, только природные менты способны — такие, как мы с тобой…

Офицеры чокнулись и истово выпили, потом залили водочный огонь ледяным пивком и только потом уже начали закусывать «принятое на грудь» копченой рыбкой.

— Хорошо сидим, — вздохнул Геннадий Петрович, утирая рот тыльной стороной ладони. — И о делах-то говорить в такие минуты не хочется… Но надо, что поделаешь… Нашу-то работу за нас никто не сделает. Так вот о банде этой. Начинать нужно с главаря. У меня все данные на этого Барона есть, я тебе завтра утром отдам — на свежую, как говорится, голову… Но в деле есть один нюанс, говорю тебе доверительно. Меня этот Барон, хоть он и авторитет известный, не столько сам по себе интересует, сколько… Этот старый картину одну взял на чужой хате, хорошую копию «Эгины» Рембрандта, той, что в Эрмитаже висит… Вот на эту вещь старого и нужно колоть, потому что картина может стать вещдоком в одном деле интересном, где уже очень крупные фигуры замешаны… Я тебе пока всего говорить не могу, но… через «Эгину» эту на высоких коррумпционеров выход есть… На правительственном уровне.

— Понимаю, — кивнул Колбасов.

— Это хорошо, что понимаешь, — усмехнулся Ващанов. — У них сейчас большие возможности, даже к нам подбираться пытаются, а потому дальний наш прицел должен быть виден только нам. И все. Иначе развалится комбинация. Сколько таких случаев уже было. — Геннадий Петрович горестно вздохнул, махнул рукой и продолжил: — Стало быть, так: Барона закрываем на чем-нибудь, плющим — он нам сдает картину. Ему деваться некуда, не захочет же он в тюрьме подыхать, а лет-то ему уже немало… И здоровье — сам понимаешь, после зон да лагерей не как у горного аксакала… Отдаст картину — закрепимся на этой теме и попробуем дальше ниточку потянуть, глядишь, и до основных пидормотов доберемся… Ясно? Только учти — обо всей операции в полном объеме должны двое знать: я и ты. Понял?

— Как не понять, — медленно кивнул Колбасов, бросив на начальника быстрый взгляд. — Все будет нормально, Геннадий Петрович. Не первый раз замужем. На чем бы только этого Барона зацепить?

— Думай! Опер ты или тыловик? — хмыкнул Ващанов. Колбасов почесал нос и неуверенно взглянул на подполковника.

— Может, двести восемнадцатую[20] ему впендюрить? Патрончики? А? Ващанов скептически скривился и покачал головой:

— Не пройдет… Он же старый… Неубедительно будет.

Колбасов пожевал верхнюю губу, оставляя на реденьких черных усах капельки слюны, и выдвинул новый вариант:

— Наркота?

— Не то, Вова, не то! — В голосе подполковника начали прорезаться раздраженные нотки. — Тоньше надо, не шаблонно…

Колбасов засопел, хлебнул пивка, помолчал, прокручивая в голове возможные комбинации, и наконец просветлел лицом:

— Есть мысль! А что, если мы его на валюте вяжем? Геннадий Петрович недоуменно вздернул плечи.

— На валюте? Это же неактуально сейчас! Да и тема не его опять-таки… Ой, что-то расстраиваешь ты меня, Вова, заработался, видать, совсем… Но Колбасов убежденно возразил:

— Получится, Геннадий Петрович! Статью-то валютную никто не отменял, по закону вполне применить можно! И человек по этой теме у меня надежный есть — подведем к Барону, все чисто пройдет.

— Да? — с сомнением переспросил опера Ващанов. — Ну что же, попробуй. Только помни одно — старика приземлить нужно качественно! Сдаст картину — можно и выпустить будет, понаблюдать за ним, а потом уже разом всех окучим… Понял? Сколько тебе на реализацию времени потребуется?

— Ну… недельку как минимум, — ответил быстро прикинувший в уме сроки Колбасов. — Пока обставимся, подходы наведем… Раньше нереально.

— Ладно, — согласился Геннадий Петрович. — Неделю я тебе даю… Завтра продумаешь детали и доложишь мне. Вообще обо всем, что касается этого дела, сразу информируешь меня лично во избежание утечек. Среди наших тоже всякие попадаются…

— Ясно, товарищ подполковник, — закивал Колбасов. — Не сомневайтесь, все в лучшем виде оформим.

— Хотелось бы, — тяжело вздохнул Ващанов и снова наполнил рюмки. — Имей в виду, Вова, ты в этом деле на свою биографию работаешь… Так что, сам понимаешь, все в твоих руках… Ладно, давай еще по одной примем — и в парилочку… Веником-то ты хорошо работаешь — хотелось бы, чтобы и голова не подкачала.

— Не подкачает, Геннадий Петрович, — заулыбался Колбасов. — Вы же меня знаете…

* * *

Голова старшего оперуполномоченного ОРБ Владимира Колбасова действительно не подкачала, и вечером 6 октября 1992 года вор-рецидивист Барон переступил порог камеры в печально известной питерской тюрьме Кресты.

— Здравствуйте…

Подслеповато сощурившись, Юрий Александрович Михеев неторопливо осматривал камеру «учреждения ИЗ-45/1», больше известного в народе как тюрьма Кресты.

В этом заведении содержались в основном не осужденные, а подследственные, то есть те, кого суд виновными в совершении инкриминируемых им преступлений еще не признал, но кого предварительное следствие сочло необходимым изолировать от общества. Камера, куда конвойный втолкнул Юрия Александровича, была типовой, рассчитанной на восемь человек, но парилось в ней четырнадцать душ — Михеев становился пятнадцатым обитателем, поэтому радости по поводу его появления никто не выказал. Кресты душил кризис перенаселения — известны были случаи, когда контролер, скажем, заталкивал в «хату» новенького, а старожилы выкидывали его обратно в коридор, крича при этом, что и так, мол, человек на человеке лежит, не продохнуть…

Юрий Александрович безрезультатно поискал глазами свободную шконку — все нары были заняты, в камере давно уже спали по сменам, вот и сейчас одни обитатели сидели на корточках у стен, другие тяжело дышали в тревожном сне.

Воздух в хате был спертым, и Михеев подумал о том, что его легкие долго не смогут выносить эту атмосферу… Впрочем, скулить и жаловаться старик не собирался, а о легких своих Юрий Александрович подумал отстраненно, просто констатировал факт и все…

— Ну че встал-то, папаша, не икона, чтоб тобой любовались… Проходи, не в Гранд-отеле!… — раздраженно рявкнул на Михеева некто коротко стриженный, свесившийся с верхних нар. Больше всего этот парень походил на бычка какой-нибудь городской группировки — их в последнее время в Питере развелось много, и типажи успели примелькаться…

Юрий Александрович ничего не ответил, спокойно снял сразу запотевшие очки, протер их пальцами и так же молча прошел в угол камеры. Там он снял с себя пиджак, бросил его на пол и присел, положив руки на острые колени. Вдруг, словно вспомнив что-то важное, старик привстал и вытащил из кармана пиджака сдобную булочку, которую уговорил снегирей[21] не отбирать у него. Михеев разломил булочку на две части и протянул их худому прыщавому юнцу, сидевшему на полу по-турецки, и бомжатного вида старичку, лежавшему под нижними нарами:

— Жуйте, бродяги…

— А ты-то что? Сам не будешь? — удивился бомжатный старичок, быстро, впрочем, хватая угощение…

— Нет, — покачал головой Юрий Александрович. — Я сытый…

Михеев привалился спиной к стене и устало прикрыл глаза. Незаметно и без разрешения, как это всегда бывает в тюрьме, пришли к нему воспоминания.

Старик вообще в последнее время все чаще и чаще начал уходить мыслями в прошлое. Ему было что вспомнить…

Юрий Александрович был коренным питерцем. Его мать в молодые годы считалась в Петербурге одной из блестящих светских красавиц, так, по крайней мере, утверждали старожилы некогда модного дачного местечка Озерки, куда наезжали и Блок, и Северянин, и Алексей Толстой. Кстати, по семейному преданию, Блок даже посвятил юной красавице одно из своих стихотворений. Вера Сергеевна (так звали мать Михеева) происходила из не очень знатного дворянского рода, но ее отец сумел выйти в достаточно высокие чины — он служил по железнодорожному ведомству и в отставку ушел надворным советником.

Многие светские львы дореволюционного Петербурга пытались ухаживать за Верой Сергеевной, но она неожиданно для всех вышла за скромного и застенчивого путейского инженера, без конца теребившего при встречах с красавицей смешное пенсне.

Вера Сергеевна сначала не придавала робким ухаживаниям путейца значения, но именно этот нескладный молодой человек буквально поразил ее однажды своим мужеством. Она каталась в коляске с племянницей, лошадь внезапно понесла, а Александр Юрьевич (так звали инженера), случившийся неподалеку, не раздумывая бросился наперерез, повис на упряжи и остановил испугавшееся чего-то животное… Это было так романтично… Через месяц они объявили о помолвке, а еще через два обвенчались… Это было в 1913 году. Через одиннадцать месяцев началась Первая мировая война, и Александр Юрьевич, надев погоны подпоручика, ушел на фронт. Вернулся он лишь через год — с двумя Георгиями, в погонах штабс-капитана и с пустым левым рукавом кителя… Но Вера Сергеевна все равно была счастлива, потому что многие не возвращались из той мясорубки вовсе… И молодые снова зажили мирно и счастливо, вот только детей у них почему-то долго не было.

А потом — сначала февраль семнадцатого, потом летние бунты и демонстрации, октябрьский переворот… Родные Веры Сергеевны успели выехать в Финляндию, но Александр Юрьевич покидать Россию отказался наотрез — он по-прежнему работал на железной дороге и считал, что, какие бы политические потрясения в стране ни происходили, поезда должны ходить, и желательно по расписанию… Как ни странно, большевики однорукого инженера уважали — в 1921 году ему поручили курировать восстановительные работы в железнодорожных депо Петрограда, а вскоре после этого Александр Юрьевич стал директором Металлического завода и работал в новой должности настолько успешно, что даже получил благодарность от самого Ленина… В 1924 году Бог наконец-то дал супругам сына, которого назвали Юрием в честь отца Александра Юрьевича.

Казалось, счастье улыбнулось чете Михеевых, они жили в большой квартире в доме на Каменноостровском проспекте, держали домработницу и часто устраивали шумные вечеринки для друзей и сослуживцев Александра Юрьевича, которого на работе звали не иначе как гением… А потом пришел 1935 год, когда «жизнь стала лучше, жить стало веселее…».

Одиннадцатилетний Юрочка радовал родителей, принося из школы отличные оценки, три раза в неделю к мальчику на дом приходила учительница музыки, и тогда в квартире Михеевых звучал старый дорогой рояль, оставшийся еще с дореволюционных времен… Счастливая и веселая жизнь рухнула в одночасье.

Много позже Юрий Александрович узнал, что в его мать, по-прежнему блиставшую красотой, но уже зрелой, чувственной, влюбился один крупный партийный деятель… Вскоре Юрочка стал сыном «врага народа» — Александру Юрьевичу припомнили и офицерские погоны, и георгиевские кресты, а заодно довесили обвинение в саботаже и вредительстве. Михеев-старший получил десять лет без права переписки и сгинул навсегда в империи ГУЛАГа… Вера Сергеевна осунулась и словно надломилась изнутри, вечеринок, разумеется, в квартире больше не было, и пришлось Юрочкиной маме потихоньку распродавать замечательную коллекцию картин, которую Михеевы собирали еще со времен разрухи, выменивая у «бывших» полотна на продукты. Теперь осиротевшая семья сама испытала на себе все прелести этого статуса.

Сентябрьской ночью тридцать шестого забрали и Веру Сергеевну — как «японскую шпионку». Больше Юрочка никогда мать не видел, и только много лет спустя ему удалось установить, что незадолго до ареста Вера Сергеевна написала, оказывается, заявление в милицию, в котором обвиняла в изнасиловании того самого «влюбленного» в нее партийного деятеля…

Юру направили на «большевистское перевоспитание» в детский дом имени товарища Молотова… Жизнь там была совсем не сахарной, а дети — они дети и есть… В ноябре 1938 года пятнадцать человек из Юриного класса стащили дорогую меховую шапку директора детдома, продали ее и закатили себе настоящий пир, накупив карамелек, бубликов и молока… Воришек вычислили быстро, было много криков и шума, но, в принципе, никому ничего не сделали.

Кроме Юры, а ведь он за эту шапку даже не подержался, только на «атасе» стоял. Его как сына «врагов народа» осудили и направили в детскую трудовую колонию в Стрельне — там когда-то располагался корпус графа Зубова… После начала войны Юрия перевели во взрослую зону, почему-то в Казахстан, а там Михееву повезло — его взял под свою опеку старый уголовный авторитет по прозвищу Дядя Ваня. Дядя Ваня был вором-законником, он помнил традиции еще дореволюционных блатарей, и к словам его прислушивалось даже лагерное начальство.

В общем-то, именно Дядя Ваня не дал подохнуть от недоедания Юрке Михееву, наверное, увидел что-то старый вор в пареньке, упорном и рассудительном не по годам… Опять же оба книжниками были — Юрка-то к чтению еще со времен счастливого детства пристрастился, а вот кто и когда Дяде Ване привил любовь к литературе, так и осталось для Михеева загадкой… Старый вор о прошлом своем вспоминать не любил, но изредка, под настроение, рассказывал пацаненку о кровавых стычках в двадцатых годах между «урками», «жиганами» и «бывшими», о том, как писался кровью воровской Закон, и о том, как посягнули на него «польские воры», «автоматчики» и «суки»… (Суками тогда называли тех из блатарей, кто шел на сотрудничество с властью, в том числе и тех, кто согласился пойти в штрафные батальоны на фронт, — взяв оружие из рук властей, эти воры ставили себя вне Закона, воровского Закона, разумеется.) Уроки Дяди Вани были для Юрки невероятно интересны, он все впитывал, как губка, а старый вор, словно понимая, что недолго ему осталось жить на грешной и жестокой земле, радовался восприимчивости своего ученика…

Каждому мастеру на определенном этапе хочется передать кому-то накопленные знания и опыт, а в своем деле Дядя Ваня был несомненно мастером… Нет, вор не сюсюкал с Юркой, наоборот, он учил его жестко и без сантиментов.

«Никогда не давай себя в обиду — замочат, — часто повторял Дядя Ваня. — Самое главное — никому не верь, никогда не жалуйся, ничего не бойся и ни о чем не проси…» Странным он был человеком, этот «профессор воровской академии».

Дядя Ваня мог часами рассказывать о жуликах, ворах и разбойниках прошлого, разбирать их приемы и стили и с таким же удовольствием обсуждал с Юркой романы Достоевского и Толстого — лагерная библиотека была укомплектована почему-то в основном классиками…

Умер Дядя Ваня за месяц до Юркиного освобождения — в сентябре 1945 года, и тогда Михееву показалось, что он осиротел во второй раз… Юрка вернулся в Ленинград, хоть и негде там ему было жить — квартиру Михеевых заняли, разумеется. Но Юра и несильно горевал по этому поводу, в прошлую жизнь все равно не было возврата…

Он прибился к небольшой воровской ватаге, орудовавшей на Петроградской стороне, но на свободе погулял недолго — в мае сорок шестого по-дурацки попал в облаву на Сенном рынке, в кармане у него был старый офицерский «Вальтер» без бойка и патронов, который Юрка таскал с собой исключительно для блезиру… Этот дешевый понт обошелся Михееву нацепленным на него внаглую разбоем, о котором Юрка и слыхом не слыхивал. После суда его этапировали в Севураллаг, а учитывая происхождение из семьи «врагов народа», засунули Юрку в спецлагерь, где выжить было очень трудно, потому как там оседали настоящие «сливки общества»… Но ведь и Юрка был уже не тихим интеллигентным мальчиком: жизнь превратила его в быстро взрослеющего тигренка, который хорошо умел показывать зубки…

— Ты что, оглох, что ли, папаша?! Курево есть, спрашиваю?!

Юрий Александрович приоткрыл глаза и сощурился — перед ним, широко расставив ноги, стоял давешний бычок, тот, что первым поприветствовал Михеева в камере, свесившись с верхних нар.

— Курево есть, дед? Отвечать надо, когда спрашивают!!!

Всем своим видом парень пытался изобразить бывалого урку и для убедительности поигрывал бицепсами — на левом синела какая-то армейская татуировка. На самом деле этот мелкий рэкетир, судя по всему, попал в камеру первый раз, и за его показной грубостью скрывался тщательно маскируемый страх перед будущим…

— Так не просят, — негромко ответил Михеев, спокойно глядя на стриженого бугая снизу вверх. — Ты волшебное слово сказать забыл. «Работник рэкета» так растерялся, что даже приоткрыл рот.

— Ты че?… Ты че, дед, больной, что ли?

Парень сделал было шажок к старику, но у того из-под полуприкрытых век блеснул неожиданно такой взгляд — бычка словно финкой по лицу полоснуло…

Он даже не понял, почему ему вдруг расхотелось взять этого старикана за шкирку и хорошенько встряхнуть, чтоб знал свое место…

Парень потоптался, что-то ворча, и полез обратно на свои нары. По камере словно вздох удивления пронесся, а Юрий Александрович снова прикрыл глаза.

Он очень устал, последние двое суток спать ему не пришлось ни минуты… И Михеев снова окунулся то ли в дремоту, то ли в воспоминания, которые казались сном…

В спецлагере Севураллага публика подобралась довольно пестрая — тут всякой твари было по паре, но основную массу зэков составили «враги народа».

Блатные называли их презрительно троцкистами-вредителями. Больше всего в этих недавно еще вполне благополучных людях Юрку поражала готовность предавать и пресмыкаться перед кем угодно — лагерной администрацией ли, блатарями ли. Сломленные и забитые, «политические» быстро теряли человеческий облик и никаких чувств, кроме презрения, у Михеева не вызывали… Нет, не все они, конечно, были такими, но — подавляющее большинство. Они стучали друг на друга за лишний кусок, отчаянно цепляясь за жизнь, и почти каждый трогательно верил в то, что попал в лагерь по ошибке, что «все исправится, когда „там разберутся“»… Особняком держались офицеры-фронтовики — эти были мужиками сильными и стояли друг за друга, никому не веря. Юрка потянулся было к ним, но они блатаря в свою касту не приняли. Да и не так долго пробыл Юрка в Севураллаге… С блатными Михеев сначала жил мирно, они признали Юрку за своего и даже крестили вскоре, дав ему погоняло Барон. Кличка эта возникла не случайно — хорошее воспитание, полученное Юркой в детстве, наложилось на благоприобретенное блатное пижонство и щегольство, а все вместе породило совершенно непередаваемую манеру держаться и говорить: ни дать ни взять вор-аристократ, вроде тех, про которых в старых лагерных песнях поют…

Однако вскоре после «коронации» и официального приема Михеева в воровское братство начал ревновать к его растущей популярности некто Беня Киевский — он в паханах ходил, всегда с пристяжью[22] и не хотел делить ни с кем власть и популярность.

Беня сначала-то Юрку обласкал, а потом соперника в нем увидел, вот и решил однажды Михеева «на место поставить», да только вышло-то по-другому… Не надо было Бене руки распускать (тем более что между ворами это не по понятиям было) — не вошла бы ему в горло заточка Юркина… Навсегда запомнил Барон, как бился на полу в бараке у его ног в предсмертных конвульсиях Беня, а Юрка молча ждал с заточкой в руке, когда кинется на него Бенина пристяжь. Не кинулись…

А Юрку за Беню отправили на Колыму этапом, но молва о нем докатилась туда раньше его прибытия, и Михеева с почетом встретил сам Иван Львов, авторитетнейший вор, державший чуть ли не всю Колыму… В те годы вспыхнула едва ли не по всем лагерям Союза знаменитая «сучья война», добавившая Юрке шрамов и в душе, и на теле — суки и воры резали друг друга яростно и беспощадно, на уничтожение… Только в России могло быть такое — кровавая война между преступниками по «идеологическим» мотивам: одни отстаивали старый воровской Закон, другие хотели его изменить… Может быть, и не дожил бы до конца своего срока Юрка Барон в этой бесконечной и безжалостной кровавой круговерти, но летом 1953 года случилась знаменитая бериевская амнистия после смерти Сталина.

Барон снова вернулся в Ленинград — в этот город его тянуло с непреодолимой силой, Питер, как наркотик, навсегда вошел в Юркину кровь…

Воля пьянила и волновала, прошедший все возможные тюремные университеты Михеев хотел жить — и жить красиво… На второй неделе после возвращения в Ленинград Юрка взял квартиру богатого насоса — верного сталинца и передовика советской торговли, заведующего промтоварным магазином товарища Казакевича. Тот разжирел и поднялся еще в годы войны — он во время блокады отвечал за распределение продовольствия в одном из районов умиравшего с голоду города. За хлеб люди готовы были отдать все, потому что «хлеб» и «жизнь» в то время были синонимами…

Наводку на завмага дала продавщица Надя. Она не только работала у Казакевича, но и была когда-то его любовницей — пока торгаш не бросил ее, поменяв пассию на более молодую… Юрий познакомился с Надей случайно, а познакомившись, быстро влез к ней в доверие и в постель — после войны мужики были в дефиците…

Попав в квартиру Казакевича, Михеев даже растерялся от обнаруженного богатства — резко контрастировало убранство жилища завмага с повсеместной разрухой и бедностью… Юрка взял из хаты только самое ценное, то, что смог унести, потому что работал один. После дела затаился, спрятав добычу, но…

Очень быстро выяснилось, что предпринятые меры предосторожности были излишними — Казакевич заявление в милицию делать не стал, понимая, видимо, что там его могут спросить о происхождении похищенных вещей.

Экспроприированное у торгаша Юрка скинул по дешевке знакомому скупщику краденого на Петроградской стороне — и загулял… Вино, красивые женщины, услужливые швейцары дорогих ресторанов — всего было вдоволь, и всем этим Барон наелся до оскомины месяца через три, когда стали заканчиваться деньги. Жгло что-то Юрку изнутри, не хватало чего-то… И мучили бесконечные вопросы о смысле жизни, о добре и зле.

Месяц Михеев потратил на то, чтобы найти партийного работника, который погубил Александра Юрьевича, а потом и Веру Сергеевну. Пока искал, не сомневался в том, что завалит гада, а когда нашел… Лысый жирный старик, впадающий понемногу в маразм, Юрку не узнал — бывший партийный функционер уже несколько лет скучал на пенсии, быстро превращаясь в совершенную развалину.

Барон встретил старика во дворе дома на Васильевском, где тот жил, подошел вплотную, заговорил о какой-то ерунде… Бывший партийный работник разговор охотно поддержал — ему, как и большинству стариков, было скучно и обидно оттого, что молодые не желали слушать их «мудрые сентенции»… Ведя болтливого пенсионера к лавочке в тихом скверике, Юрка левой рукой поддерживал его за локоток, а правой сжимал финку в кармане плаща. Но ударить так и не смог, перегорело почему-то в душе желание отомстить… Да и стала бы легкая смерть от ножа наказанием для этого больного и всеми покинутого старца? Пенсионер, которого Барон оставил скучать на лавочке, даже, наверное, и не почувствовал, насколько близка от него была тогда смерть. Хотя старик и так уже не жил, а только доживал…

Уходя из скверика, Юрка впервые задал себе вопрос: а есть ли у тебя право людей судить? И почему-то очень тяжело на сердце стало у Барона от этого вопроса… В колымском лагере он судил часто и всегда считал воровской суд более справедливым, чем суд советский. Ведь, как ни странно, воровской суд был судом присяжных, не то что у этих — по команде с телефона… В лагере на суд собиралось человек по шестьдесят — восемьдесят, и «заседания» длились несколько дней, по строгим правилам. Всех выслушивали и решения без свидетелей не принимали… Даже ссучившимся слово давали и, случалось порой, оправдывали, если убедительных доказательств вины не было. Ну а если виноват — что ж, ответь… Но приговоренному давали несколько дней, чтобы человек сам со своей совестью разобрался и своими руками все сделал… И только если духу у приговоренного не хватало, тогда… Тогда — все по Закону… Именно по Закону, а не по советским понятиям… Хотя, конечно, и меж воров случалось всякое…

— Слышь, дед, ты че выебываешься-то?! Думаешь — старый, так выебываться можно?!

Юрий Александрович очнулся от дремоты — давешний бычок угрожающе тряс его за плечо. Он, видимо, полежав на нарах, решил, что наглому старику все-таки нельзя спустить непочтительный ответ на вопрос о куреве, а то ведь и авторитет среди сокамерников пошатнуться может. Барон усмехнулся и, глядя парню прямо в глаза, спросил:

— Слушай… Ты, часом, не из тамбовских ли будешь?

— Чево? — растерялся стриженый. — А тебя что — ебет, кто я?!

— Ругаться нехорошо, — спокойно ответил Юрий Александрович, все так же неподвижно сидя у стены. — Все-таки мне кажется, что из тамбовских ты. Под Бабуином ходишь, не иначе… Рэкетир опешил и машинально проговорился:

— Не Бабуин, а Валерий Станиславович… А ты откуда знаешь? Михеев пожал равнодушно плечами:

— Люди-то себя так не ведут, как ты… Значит, под Бабуином. Тебя как зовут?

— Я че, на допросе? Какая, на хер, разница?! — Парень явно начал заводиться, но ударить старика все никак не мог решиться. Что-то мешало. Бычок не мог понять, почему этот доходяга его, такого здорового, не боится.

Это было очень странно, а все странное и непонятное вызывает страх, так уж устроены люди…

— Жаль мне тебя, — вздохнул Юрий Александрович. — Жизнь таких перемалывает… А что тамбовский ты — вдвойне жаль…

— Чево? Че ты жалеешь-то меня?! Нет, дед, ты точно ебнутый! Барон протер полой пиджака очки и водрузил их на свою тонкую переносицу.

— Видишь ли… Тамбовцы — они сейчас самые паскудные. И жадные. Сами себя пожирают — и пожрут, ты уж поверь мне…

Бычок даже задохнулся от такой наглости — несколько раз он открыл и закрыл рот и, крутя головой, недоуменно спросил у сокамерников:

— Не, вы слышали, а? Дед, я тебя по-людски спрашиваю: ты че — псих?

В камере было очень тихо, остальные обитатели замерли, прислушиваясь к странному диалогу. Неужели старик не понимает, что Зубило (так представлялся бычок) сейчас его в стенку вбивать начнет?…

— Послушай совета, — все так же негромко и спокойно сказал Барон. Во-первых, перестань ругаться, а то ведь за базар этот и ответить можно… А во-вторых, ты в тюрьме, паря, а в крытке так себя не ведут… Здесь все люди — братаны, пока обратного не выяснилось…

— Чи-иво? — Зубило хлопнул себя по мощным ляжкам. — Ты, что ли, братан? Не, я прикалываюсь, ты че мелешь-то, дедуня? Юрий Александрович, прислушавшись к говорку парня, вдруг спросил:

— А скажи-ка… Чего это ты, вологодский, к тамбовцам примкнул?

— Почем ты знаешь, что я вологодский? — удивился парень.

— Ну а откуда же? — улыбнулся Михеев.

— С Череповца…

— А это что — Бразилия, где все богатые плачут?

Юрий Александрович, улыбаясь, смотрел на бычка, девственный лоб которого не украшала ни одна морщина.

— Все дед, ша! Сейчас ты у меня плакать будешь… Как в Бразилии…

— Совести у тебя нет, — вздохнул Барон. — На старика руку поднимаешь? Беспредел это…

Вместо ответа Зубило рывком поднял Михеева на ноги с пола, но ударить не успел — в двери лязгнула «кормушка», и в камеру ворвался грубый голос контролера:

— Михеев, на выход! Опер вызывает! Стриженый выпустил Юрия Александровича и быстро метнулся к своим нарам. Барон неторопливо оправил рубашку и снова опустился на пол.

— Как фамилия? — бросил он контролеру. — К оперу не пойду, пусть следователь приходит.

— Чево? — удивился контролер за дверью. — Ты чево дерзишь-то? Сказано — на выход! Опер по фамилии Колбаскин… Тьфу ты, блядь, Колбасов! Ждет он!

— Пусть ждет, — пожал старик плечами. — Сказал же — к оперу не пойду! И дай мне ручку с бумагой — жалобу писать прокурору буду, права мои нарушаете…

— Ну блин… Смотри, поплачешь потом! — рявкнул невидимый контролер.

— Это богатые плачут, — усмехнулся Юрий Александрович. «Кормушка» с лязгом захлопнулась, и в камере снова стало тихо.

Барон вздохнул и прикрыл воспаленные глаза. Его тянуло в сон. Раньше он таким не был — по трое суток мог не спать, оставаясь бодрым и свежим.

Возраст… Хотя нет, дело, конечно, не только в возрасте. Рак… Проклятая болезнь… Да, все к развязке идет, недолго осталось… Берут свое тюремные университеты… От костлявой всю жизнь бегать можно — все равно не убежишь… Да и пора, наверное… Бог дал — Бог взял…

«Мне на жизнь грех жаловаться, — думал Барон, незаметно для себя задремывая. — Могло и хуже быть… Вот только Ирину жалко… Как она теперь?

Пропадет ведь без меня с таким-то наследством… Лебедушка моя… Не оставят тебя в покое… Я-то что, я пожил… Пожил?…» Нет, не только на кабаки и женщин тратил время и деньги удачливый вор Юрка Барон. Ходил он и по музейным выставкам, не пропускал театральные премьеры, и в середине пятидесятых годов трудно было распознать в Михееве зэка со стажем. Многочисленным своим любовницам он представлялся обычно как физик-ядерщик или геолог — и ведь верили. Одевался Барон с иголочки: рубашка всегда свежая, брюки наутюжены — обрезаться о стрелки можно, туфли начищены до зеркального блеска… Юрка в лагерях хорошо научился на гитаре играть, романсы пел — заслушаться можно было, да и на клавишах кое-что мог изобразить — не забылись до конца уроки из счастливого детства.

Вальяжные манеры Барона открывали ему многие двери, в самых разных ленинградских компаниях был он своим человеком, заводил знакомства, приценивался к потенциальным клиентам… И рос список его жертв: квартира буфетчицы из рюмочной на Лиговке, хата директора Кузнечного рынка, дом искусствоведа Холстовского, хоромы директора деревообрабатывающего комбината… В каждой поставленной им квартире поражался Юрка богатству, которое невозможно было скопить на честно получаемую зарплату. Вынося из квартир самое ценное, Барон, усмехаясь, думал о том, что потерпевшие-то, ежели по совести рассудить, были еще большими ворами, чем он сам…

Поскольку самым ценным в обнесенных Михеевым хатах были предметы антиквариата, начал Барон постепенно врастать в подпольный рынок торговли старинными вещами — картинами, скульптурой мелкой пластики, ювелиркой…

Появились у Юрки и постоянные заказчики, хоть и старался он себя не афишировать, действуя через двойные-тройные прокладки, но Барон почти всегда догадывался, кому пойдут добытые им вещи… На основе своих наблюдений, умозаключений и догадок Михеев начал составлять собственную картотеку на самых крутых ленинградских антикварщиков, а заодно и на те шедевры, что оседали в частных коллекциях… Неожиданно для себя Юрка увлекся историей живописи, ходил даже на лекции в Эрмитаж, особенно интересовался почему-то фламандцами. Может быть, потому, что в коллекции его отца было когда-то несколько картин представителей этой школы… Так прошло несколько лет, дела у Барона шли в гору, деньги не переводились. Хоть и был Юрка сущим мотом, но сумел даже кое-что на черный день отложить.

Видно, понимал, что день этот не за горами. Известное дело — сколь веревочке ни виться… И влетел-то Михеев снова дуриком — у задержавших его мусоров наверняка ничего, кроме предположений и интуиции, не было, но… Не повезло Юрке — лежал у него в кармане золотой портсигар, позаимствованный из квартиры академика Виннельсона вместе с некоторыми другими вещами… И ведь знал Барон прекрасно, что нельзя ни в коем случае самому паленым пользоваться, да уж больно вещица понравилась… Говорил ведь когда-то Дядя Ваня: «Взял вещь — либо скинь ее побыстрее, либо положи от себя подальше».

Пижонство подвело… Подосадовал на себя Юрка, но горевать особо не стал — вор должен время от времени в тюрьму садиться, и хоть и нет на свете ничего слаще воли, но ведь и тюрьма — дом родной… А Барон не наведывался к «хозяину» уже давненько — шел июль 1961 года, когда он спалился на виннельсонском портсигаре…

И поехал Юрка в солнечную Воркуту, утешая себя тем, что вечер его жизни еще не наступил и, стало быть, придет и на его улицу праздник… В лагере, куда он попал, уже сидели пятеро воров, что было достаточно неожиданным и странным обстоятельством для тех времен: со второй половины пятидесятых мусора всерьез принялись давить коронованных и свозили их в основном в особые лагеря вроде знаменитого «Белого Лебедя», где, как молва говорила, приходилось «камни деревянной пилой пилить»… Идея-то проста была — если в банке сидят одни пауки, они непременно начнут жрать друг друга; если в лагере одни воры, значит, сами друг дружку будут резать, «опускать» да ссучивать…

Страшные дела делали менты, торопясь отрапортовать поскорее о полной ликвидации тайного воровского ордена, не брезговали ничем — и стравливали коронованных, и голодом морили, заставляя подписки об «отречении» давать, и лживые слухи о ссучивании распускали… Это была война на истребление законников, на уничтожение самой памяти о воровском Законе, и совсем немного не хватило властям сил до «полной и окончательной» победы, о которой они заявили… Воровское движение переживало кризис и очередной раскол.

Вот и в лагере, куда прибыл Барон, не было среди пятерки воров единства и братства. За общак[23] отвечал Гиви Чвирхадзе, кутаисский еврей с погонялом Гурген. Несмотря на молодость (ему едва минуло двадцать шесть), у Гиви была достойная репутация среди воров, потому и доверили ему общак… Впрочем, и остальные четверо «бродяг арестантского мира» в солидный возраст еще не вышли. Гурген хоть и родился в Кутаиси, но считался московским вором — он осел в столице в восемнадцатилетнем возрасте и при желании мог говорить по-русски совершенно чисто, почти без акцента. Другое дело, что желание такое возникало у Гиви крайне редко, он считал, что странный, какой-то плавающий кавказский акцент добавляет весомости и значимости его словам.

Гургена поддерживали Миша Китаец (тоже москвич) и калининский вор Толя Босой. Двое других — питерский Витька Антибиотик и вологодский Коля Нос москвичей не любили и постоянно ломали головы над тем, как бы их «подвинуть» — и от общака, и от рычагов управления мужиками. Приход в зону авторитетного Барона (а он был старше годами и заслуженнее каждого из воркутинской пятерки) мог изменить ситуацию — и Антибиотик надеялся, что не в пользу москвичей. В конце концов и Барон, и Антибиотик родились в Питере, а земляки должны помогать друг другу… О Гургене Юрка раньше почти ничего не знал, Китайца встречал однажды, про Босого и Носа слыхал краем уха… А о Витьке Антибиотике, крещенном еще на первом сроке авторитетным вором Дядей Ваней, Михеев слышал много… Говорили, что на пересылке, перед тем как попасть в воркутинский лагерь, Витька «вместе кушал» с казанским Рашпилем — человеком хитрым и жестоким, придерживавшимся воровских понятий не из-за идеи, а исключительно по выгоде, хоть и нечего ему было предъявить по существу… Для Барона близость к Рашпилю, с которым он несколько раз пересекался, была не самой лучшей рекомендацией, да и о самом Антибиотике поговаривали разное: мол, паренек-то из молодых, да ранний, не любит останавливаться ни перед чем, а человек встанет на его дороге — затопчет легко и без раздумий лишних. Как и Рашпиль… Недаром, видать, народ русский поговорку выдумал про то, что свой свояка видит издалека… Хотя на словах-то Витька всегда был за «братство жуликов» да за «дружбу воровскую», но… Казалось почему-то Юрке, что легко перешагнет Антибиотик через все эти понятия, если карта ляжет так, что будет это Витьке выгодно… Не нравились Барону глаза молодого вора, потому как было в них нечто общее с глазами тех, о ком Михеев точно знал, что к оперу бегают. Да и в Ленинграде шел слушок, что любит Антибиотик своих при «дербане кинуть»…

В общем, по тому, что Юрка знал об Антибиотике, портрет вырисовывался не самый красивый, скользким был человеком Витька, скользким и шустрым. Но земляки есть земляки. Встретившись в лагере, Антибиотик с Бароном обнялись, расцеловались, водочки выпили… Даже бабу (медсестру вольнонаемную) Витька предложил Михееву, и Юрка, успевший стосковаться по женскому телу, не отказался… Правда, и Гурген поспешил выказать Барону свое радушие и уважение, но Антибиотик все-таки подсуетился первым.

И замер лагерь в предощущении закручивавшейся мути, хоть и далеки были мужики от разборок и интриг воровских, но все же — известно ведь, что когда паны дерутся, то у холопов чубы трястись начинают…

Витька сделал ошибку, свойственную молодым, — поторопился он, посчитал, что раз Барон из Ленинграда, то, стало быть, поддержит его с Носом, а никак не москвичей. Каждый вечер почти обрабатывал Антибиотик Юрку:

— Нам, земеля, вместе держаться надо, а не то подомнут нас московские… Гурген, жучара, мужиков охмуряет, с нами считаться не хочет… Нет у меня доверия к лаврушнику[24]…

Складно говорил Витька, вот только к нему самому особого доверия Барон не испытывал. Хотя пиковую масть[25] Юрка и сам не жаловал за их склонность к роскоши и барству, шедшую вразрез с воровским Законом… В открытую Михеев Антибиотика не поддерживал, но и не возражал ему до поры, присматривался…

И чем дольше присматривался, тем более правильными ворами казались ему и сам Гурген, и Китаец с Босым… Нечего им было предъявить — о братве они думали, беспредела лютого старались не допускать, себя блюли в строгости. А вот Антибиотик с Носом — те могли и мужика ни за что обидеть, и говорили много лишнего…

Не уловил Витька общего вектора Юркиных настроений, решил перед фактом Михеева поставить и однажды ночью сказал:

— Пора решать что-то, Барон, самое время сейчас бодягу заварить. Есть у меня предчувствие, что с Гургеном завтра несчастье приключится… Бревнышки со штабеля его накроют… Чтобы муть среди мужиков не завелась, надо будет сразу и Китайца с Босым к ногтю прижать… Как ты?

— Доживем до завтрашнего вечера, там и поглядим на расклад, — буркнул Юрка в ответ, и Антибиотик счел эти слова согласием. Молодой он тогда еще был, верил в то, во что верить хотелось…

А Барон с раннего утра нашел Гургена и предупредил его, чтоб не вздумал к штабелям с бревнами приближаться.

— Участь твою хотят решить по-сучьи, не по понятиям.

Гурген понял все мгновенно и наклонил голову с благодарностью и уважением в черных глазах:

— Спасыбо, Юра, помныть буду… Что с Витькой дэлать станэм?

— Есть Закон, — угрюмо ответил Барон. — А в нем все сказано. В круг его надо звать. Мы — не они, пусть ответит, как старые люди нам заповедовали…

Гурген молча кивнул, соглашаясь. Круг так круг — пусть все по понятиям будет, все равно Антибиотику конец…

Воровской суд, или круг, мог приговорить к смерти, а мог и просто по ушам дать, то есть раскороновать вора. Скажут обвиняемому: «Ты больше не вор, иди отсюда» — и все, не сидеть больше такому с равными. Только по Закону обвинение должно быть предъявлено открыто и ответ надлежит выслушать по всей форме. А там уж — как круг решит, кому поверят больше.

В истории с Антибиотиком доказательств не было: только слово Барона на слово Витькино — он-то, ясное дело, от всего открещиваться стал бы… Но и шансов у Антибиотика не было — Гурген, Китаец, Босой и Барон составляли явное большинство, понимавшее, кому в этой запутке верить нужно… Да и Нос скорее всего переметнулся бы к ним по старому принципу: падающего — подтолкни.

Но вышло по-другому. Не состоялся круг. По очень странному совпадению вечером того же дня, когда предупредил Юрка Гургена, лагерная администрация вдруг всполошилась, затолкала Гургена и Китайца в БУР[26], по всей зоне прошел внеплановый поголовный шмон[27], а на следующий день Антибиотика почему-то перевели куда-то под Норильск… Так и умерла та воркутинская история, удержалась корона на Витькиной голове — никто выносить предъяву на другой круг не стал, не сложилось. На другом-то круге мог бы ведь и совсем другой расклад получиться, кто знает, кому поверили бы…

Поэтому и Гурген, и Барон, и Антибиотик сделали впоследствии вид, что ничего якобы между ними не было, так, трения кое-какие, не больше… Но все трое прекрасно все помнили, а Юрка не сомневался, что приобрел сильного и опасного врага.

С Гургеном же Барон близко так и не сошелся — они уважали друг друга, но держали дистанцию. Скорее всего Гурген все-таки опасался, что посягнет Юрка на его власть в лагере, хотя внешне кавказец никак этого не выказывал. Но когда подошел срок Барона к концу, показалось ему, что Гурген, которому оставалось сидеть еще год с небольшим, вздохнул с облегчением…

Чвирхадзе проводил Михеева на волю с почетом, как положено. В последнюю ночь они ударили по рукам и договорились помогать друг другу, ежели что.

— Я долг помню, Юра, — сказал Гурген на прощание, задерживая сухую руку Барона в своей клешне. — Атплачу тэм жэ, если давыдется… Дай Бог, чтобы нэ давылос…

— Спасибо, — покачал головой Барон, — но ты мне ничего не должен. Я просто хотел, чтоб по Закону все было. Живи легко. Гурген помолчал и вдруг предложил:

— Юра… Еслы будыт трудна в Пытыре — прыходы в Маскву… У нас дла тыбя работа всыгда будыт… Наш каллыктыв тыбя прымэт… Михеев приложил руку к сердцу и вновь качнул головой:

— Спасибо, дорогой… В гости заеду, как оказия сложится, а работать… Работать лучше всего дома. Да и не люблю я златоглавую, душная она какая-то.

Лестное предложение отклонил Юрка, знал он, что «московский коллектив», куда приглашал его Гурген, — сильнейшая организация с невероятными, фантастическими возможностями… Знал Барон и то, что отказавшемуся второй раз никто предложения делать не станет. Но не любил Михеев работать в большой компании, был он по натуре своей волком-одиночкой, человеком вольным и свободным. В большом же коллективе… Да, там, с одной стороны, и возможностей больше, и защищенности (связи-то до самого, считай, верха), и денег, но и дисциплина строже, а значит — свободы меньше. Опять же пиковых Барон хоть и уважал, но не любил, и не хотелось ему под них идти…

Так что вернулся Юрий Александрович в Ленинград, поднял из тайника надежного свою картотеку, огляделся — и пошло-поехало все по-старому. Барон подобрал себе двух молчаливых помощников и начал методично и тщательно ломать хаты барыжные. Правильно говорят, что за одного битого двух небитых дают: теперь каждую кражу Юрка готовил скрупулезно и тщательно, выверял чуть ли не по минутам весь путь вещей от законных хозяев до доверенного перекупщика… Хотя можно ли было тех хозяев законными назвать?

Почти одновременно с Бароном в Питер вернулся и Антибиотик, примкнул к Саше Бешеному, тогдашнему королю Петроградской стороны, начал работать с ним…

Михеев, конечно, узнал о появлении Витьки, но никакого желания увидеть его не возникло. Да и Антибиотик, судя по всему, не жаждал встречи. А Ленинград город хоть и маленький, но при желании в нем всегда можно разминуться. По крайней мере можно было тогда, в шестидесятых…

— Михеев! — гаркнул контролер в открывшуюся кормушку. — К следователю! На допрос! Живо давай!

Юрий Александрович встряхнулся, отгоняя усталость и дремоту, потер виски пальцами, потом тяжело встал и, пришаркивая, не спеша направился к выходу из камеры…

В допросном кабинетике его уже ждал следователь — худощавый мужик лет тридцати пяти в помятом костюме и не очень свежей рубашке без галстука.

— Здравствуйте, Михеев, — кивнул Барону следователь. — Я буду вести ваше дело. Зовут меня Задульский Илья Борисович. Я майор милиции, старший следователь по особо важным делам Следственного управления ГУВД Санкт-Петербурга…

— Надо же, — усмехнулся Юрий Александрович. — По особо важным… Какая честь! С чего бы это вдруг ко мне такое почтение? Задульский не обратил на насмешку в словах Барона внимания и продолжал:

— По вашему делу… Здесь вроде бы все ясно — с одной стороны… А с другой — нужно уточнить некоторые детали… Так что у нас тут?…

Илья Борисович вытащил из дипломата какую-то папку, открыл ее и зашелестел страницами.

— Вы, Юрий Александрович, были задержаны, что называется, с поличным при проведении оперативно-розыскных мероприятий старшим оперуполномоченным Колбасовым… Задержали вас во время осуществления незаконной валютной операции… Гражданин Ниязов Вагиф Мамедович во всем признался, дал показания, согласно которым именно вы были инициатором сделки… Наше правосудие гуманно и не карает строго лиц, осознавших свою вину и глубоко раскаявшихся в противоправных действиях…

— Да, — улыбнулся старик. — Наше правосудие — оно такое… Гуманнее некуда.

— Напрасно иронизируете, — поднял на Юрия Александровича строгий взгляд следователь. — Гражданин Ниязов оказал содействие следствию, и в отношении его была избрана мера пресечения — подписка о невыезде… Вы предпочли занять другую позицию… Я не понимаю вас. Зачем отрицать очевидное? Вы ведь уже немолодой человек. Я хочу напомнить вам, что чистосердечное признание…

— Облегчает душу и удлиняет срок, — закончил за Илью Борисовича Барон. — Не будем об этом… И потом — если вам, как вы говорите, и так все ясно, зачем тогда мои показания-то?

— Следствие интересуют источники приобретения вами валюты, — нахмурился Задульский. — А также я предлагаю вам добровольно выдать предметы, запрещенные законом… У вас есть оружие?

— Бог с вами, молодой человек, — покачал головой Михеев. — Какое оружие, о чем вы?

Следователь помолчал, глядя Барону в глаза, а потом сказал, дернув уголком рта:

— Юрий Александрович, вы напрасно заняли такую позицию… Несолидно как-то — в вашем-то возрасте и с вашим опытом… В квартире, где вы проживаете, во время обыска были обнаружены патроны калибра 7,62 миллиметра в количестве девяти штук… А это уже совсем не смешно, знаете ли… Зачем вам патроны к автомату? Поохотиться решили? На кого, если не секрет? Барон потер пальцами виски и вздохнул:

— Какая-то сказка про белого бычка получается… Я уже говорил по поводу этих патронов — не было их никогда у меня и не нужны мне они… А тем более оружие… Староват я уже для таких игрушек.

— Ну а откуда же они взялись-то? — подался вперед Задульский. — С протоколом обыска вас ознакомили? Ну вот… Подписи понятых видели? Или скажете, что маслят[28] вам милиция подбросила?

— А это уж вам лучше знать, — ответил старик, подпирая щеку рукой. — Я к этим патронам отношения не имею. Что же касается понятых… Зачем нам, гражданин следователь, друг другу горбатого лепить? Вы ведь про наших советских понятых не хуже меня все знаете… Спасибо, что гранатомет под кроватью не нашли…

— Я ничего не леплю, Юрий Александрович! — отрезал следователь. — Не желаете откровенно говорить — не надо… Хуже сделаете только себе — как в старом анекдоте: «Пойду пешком назло кондуктору…» Ладно, у вас будет время подумать… Собственно говоря, у меня к вам на сегодня больше вопросов нет. Но с вами хочет побеседовать оперативный сотрудник Владимир Николаевич Колбасов…

— Он хочет, а я — нет, — пожал плечами барон. — Отправьте меня в камеру, гражданин следователь. Я устал.

— Ничего, — равнодушно ответил Задульский, вылезая из-за прикрученного к полу стола. — Колбасов уже здесь, и много времени разговор не займет. Он вас в камеру и отправит… А мне еще нужно допросить тут кое-кого, вы у меня, извините, не один… Уже выходя из кабинета, следователь оглянулся и сказал:

— До свидания, Юрий Александрович. Рекомендую проявить благоразумие — для вашей же пользы…

— Всего доброго, — сухо бросил Михеев. Буквально через полминуты дверь кабинета вновь открылась и впустила еще достаточно молодого черноусого мужчину, в котором Барон сразу узнал задержавшего его опера. Колбасов обладал типично ментовской внешностью — был не высоким и не низким, не худым и не толстым, с короткой офицерской стрижкой. Взгляд — жесткий, оперский, движения — уверенные… Владимир Николаевич мог бы считаться вполне симпатичным мужиком, если бы его не портила угреватая, чуть лоснящаяся, землистого цвета кожа на лице…

Колбасов не спеша подошел к столу, так же не спеша бросил на него пачку сигарет, вынув предварительно одну для себя.

— Курить будешь? — спросил опер Барона так, будто расстались они лишь пять минут назад.

— Не курю я… Бросил, — качнул головой Юрий Александрович, не глядя на Колбасова.

Противно старику было смотреть на опера. В принципе, Барон относился к мусорам спокойно, а к некоторым даже с уважением. Но не к таким, как этот Колбасов. Михеев считал, что каждому в этом мире отведена своя роль: воры должны воровать, менты — ловить их… И если тебя честно переиграли — вини себя и свою судьбу, а противника сволочить нечего. Это в том случае, если игра была честной, если «за свое» к «хозяину» идешь… Но встречались среди оперов и такие ухари, которые за доблесть полагали нацепить на человека вовсе чужое — наркоту в карман засунуть, вещицу паленую… Или патроны подбросить с валюткой, как вот этот Колбасов… Таких офицеров старик просто за людей не считал — какие же это люди? Так, твари двуногие…

Кстати говоря, по многолетним наблюдениям Барона, именно такие «ударники мусорского производства», прикрывавшиеся красивыми словами о том, что вор, дескать, должен сидеть в тюрьме и не важно, какими методами его туда упекут, — именно они почему-то более остальных были склонны к ссучиванию ментовскому, то есть к тому, чтобы начать однажды за свои деликатные услуги брать деньги от тех, кого прежде запихивали в камеры, не выбирая средств…

— Ну, не желаешь курить — как знаешь, — ухмыльнулся Колбасов, щелкая зажигалкой. — А я подымлю… Копченое-то мясо, говорят, сохраняется дольше…

Опер глубоко, с наслаждением затянулся и красиво выпустил дым двумя струями через ноздри. Старик с еле заметной усмешкой посмотрел на него, потом перевел взгляд на пачку «Кэмела» на столе.

— Кучеряво живете, начальник… Колбасов кивнул и погладил себя по животу, продолжая улыбаться.

— Честно говоря, грешен, люблю хороший табачок, вот и балую себя иногда… Тебе вот хотел приятное сделать заодно, а ты, оказывается, не куришь… Чего бросил-то, мотор забарахлил, что ли?

— Да нет, с мотором все в порядке, — отвел старик взгляд от лоснящейся хари опера. Барон вдруг почувствовал, как окатило его изнутри горячей волной ненависти, и прикрыл веки, чтобы не выдать своих чувств этому любителю хорошего табака…

Но Колбасов и так все прекрасно понимал а потому цыкнул зубом и сказал добродушно:

— Ну ладно тебе, Михеев, кончай дуться… Смотришь на меня, просто как Ленин на мировую буржуазию, вот-вот глазами сожгешь…

«Сожжешь, а не сожгешь», — мысленно поправил опера Барон и неожиданно для себя успокоился. Стоит ли, действительно, сердце себе рвать из-за таких вот, кто по-русски даже толком говорить-то не научился… Даром что дипломы о высшем образовании у каждого. (Надо сказать, что сам старик имел безукоризненный петербургский выговор — с детства, видно, въелась в него манера следить за своей речью, мать с отцом привили… С годами, правда, все чаще соскакивали у Юрия Александровича с языка блатные словечки и обороты — с кем поведешься, от тех и наберешься, — но когда надо было, Барон мог изъясняться не хуже старого университетского преподавателя словесности.) — Работа у меня такая, — продолжал между тем Колбасов. — Вы — воруете, мы — сажаем…

— Понимаю, — кивнул Юрий Александрович. — Насчет того, что сажаем, понимаю. Приятно встретить человека, работающего по призванию…

Колбасов издевку съел спокойно, глазом не моргнул, наоборот, даже рассмеялся, словно старик что-то очень веселое выдал:

— Слышь, Михеев, кончай… А то у нас прямо КВН какой-то получается…

Давай-ка лучше по душам поговорим: ты ведь ученый уже, знаешь, что без нашей помощи отсюда тебе не выбраться… Так? Барон упер в опера тяжелый взгляд:

— А я у вас помощи просить и не собираюсь… До своих лет дожил — ни разу ничего не попросил, а теперь и вовсе смешно было бы.

— Ну-у, Михеев… — с деланным огорчением протянул Колбасов. — Так мы с тобой не построим, понимаешь… Тебе что же — остаток дней во вшивятнике этом провести хочется? Ты же умный человек! Я тут о тебе кое-какие справочки навел — так тебя чуть ли не профессором считать можно… Уголовных дел профессором… Есть информация, что под тобой две бригады ходило, пока мы их не разбомбили, а ты все из себя какого-то святого Моисея строишь. Отвечать-то все равно придется…

— А что ж так мелко-то? — удивился Юрий Александрович. — Две бригады всего… Где две — там и все пять сыщутся, правда, начальник? Лишь бы знать, как искать, но я вижу — вас этому учить не надо. И так умеете. А насчет того, что отвечать придется, так я за себя всегда ответить смогу, никогда от этого не прятался…

Колбасов загасил окурок в банке из-под финского пива, служившей пепельницей, и сказал уже без улыбки:

— Ты бы замашки-то свои баронские попридержал бы, старый… Неразумно себя ведешь, Михеев… А меня интересует всего-навсего одна деталь. То, что хату на Каменноостровском поставил ты, это ни у кого сомнений не вызывает…

Старик ничем не выдал своего удивления — подсознательно он уже ждал чего-то подобного… Иначе зачем было бы ментам устраивать весь этот цирк с валютой и патронами? Тем не менее Барон ответил спокойно и равнодушно:

— Если сомнений не вызывает — предъявите обвинение.

— Не спеши, — дернул губой Колбасов. — Предъявим… Я о другом сейчас… У меня к тебе есть предложение… Ты подумай над ним, предложение стоящее… Так вот: сдай, что взял, — тебе оно все равно ни к чему, попользоваться не успеешь… А отдашь — через день дома будешь… Понял? Но не раньше, чем «Эгина» будет у меня.

— Какая еще «Эгина»? — чувствуя в груди холодную пустоту, выговорил непослушными губами Юрий Александрович. До того, как опер произнес название картины, у старика еще оставались какие-то надежды и сомнения, но теперь…

— Не придуривайся! — пристукнул ладонью по столу Владимир Николаевич. Знаешь, о чем говорю! «Эгина» — картина Рембрандта!

— Ах эта… — понимающе закивал Барон. — Знаю, конечно… Только она ведь, если не ошибаюсь, в Эрмитаже висит… Как же я вам ее организую? Вы на что меня, начальник, подписываете, не пойму я что-то?

— Все ты прекрасно понимаешь! — возбужденно выскочил из-за стола Колбасов. Та «Эгина», что в Эрмитаже, мне без надобности… А вот копию, которую ты на Каменноостровском взял, отдай! И пойдешь домой, слово тебе даю…

Старик помолчал, потом посмотрел на Владимира Николаевича внимательно, с прищуром и медленно, словно размышляя вслух, сказал:

— Копия, значит… Из-за нее, стало быть, весь сыр-бор и пошел? Колбасов ничего не ответил, и Барон продолжил:

— Понятно… Интересно, зачем же вам, начальник, копия эта понадобилась?

Владимир Николаевич закурил, снова сел за стол и помахал рукой, разгоняя табачный дым.

— Это уже другой вопрос…

— Ко мне? — быстро спросил Юрий Александрович, внимательно наблюдая за реакцией опера. Колбасов ощерился:

— Да нет, здесь уж мы как-нибудь без тебя разберемся…

«Не знает!» — понял Барон и едва не вздохнул с облегчением. Выдержав короткую паузу, старик поднял к потолку глаза.

— Предложение, конечно, интересное… Значит, я вам — картину, которую кто-то с чьей-то хаты увел, вы мне — свободу!… Так? Ну а как же мне из Крестов-то найти того, кто вещь взял? Я ведь не экстрасенс, через стенки видеть не умею… Лицо Колбасова начало понемногу наливаться краской.

— Слушай, Барон… Мы оба знаем, кто холст взял… Так что давай без спектаклей… У нас разговор по душам идет, без протокола. Ты старый битый вор, дураком не был никогда, так зачем же сам себе хочешь усложнить и без того непростую биографию? Юрий Александрович улыбнулся одними губами:

— Сложностей мне не надо, только в данном конкретном случае все очень просто: нет у меня того, что вы ищете… Хотя предложение вы мне сделали занятное…

— Вот и подумай над ним на досуге — его у тебя сейчас много будет… — сказал Колбасов, вставая из-за стола и подходя к двери кабинета. — Пораскинь мозгами, Михеев, что тебе интереснее — нам помочь или здесь вшей откармливать… Я к тебе зайду денька через три… Может, принести тебе что? Чайку там, если уж ты не куришь?

— У меня все есть, — покачал головой Барон. — А заходить или нет — это дело ваше…

— Ну как знаешь…

Уже выходя из кабинета, Колбасов вдруг обернулся и с легкой угрозой в голосе бросил:

— Думай, Михеев, думай… А то ведь могут и за тебя все додумать… Здесь и не таких Мефистофелей раскручивали.

Старик улыбнулся. Мефистофель… М-да, неплохо этот Колбасов к разговору подготовился. Второе погоняло Юрия Александровича знали немногие… Так его называли в сложившейся в Ленинграде в начале семидесятых годов группе, получившей позже название «Хунта». Барон тогда изменил своим привычкам и начал работать в коллективе — уж больно идея хорошая была… «Хунта» занималась тем, что обносила квартиры богатых евреев, добившихся возможности выехать из СССР. Адреса клиентов добывались без особых проблем, потому что состояла «Хунта» тоже преимущественно из евреев, Юрий Александрович был в шайке чуть ли не единственным русским… Хорошая была идея… Кто из потерпевших пойдет заявлять в милицию накануне отъезда с билетом в один конец? Заявишь, а тебе выезд задержат, начнут выяснять, каким путем приобретались похищенные предметы… К тому же большинство обнесенных свято верили в то, что кражи — дело рук всесильного КГБ, заинтересованного в том, чтобы ценности и антиквариат не покидали пределов страны… Вот и не жаловались клиенты, считали, что лучше промолчать, дешевле, как говорится, обойдется… Долго и успешно работала группа, а сгорела неожиданно: не учли экспроприаторы одного обстоятельства — того, что среди отъезжающих могут и агенты комитетские оказаться… Вот и нарвались… В ноябре 1978 года поехал Юрий Александрович под Ухту, в Коми АССР. Не так, как раньше, шел он в лагерь — тяжело было на сердце. Раньше он был один, а за несколько лет до того, как «Хунта» запалилась, появилась в жизни Михеева Ирина…

— Михеев! Уснул, что ли? Выходи давай, дедуля! Зычный голос разбитной контролерши не дал Барону снова окунуться в прошлое.

Юрия Александровича вывели из кабинета и поставили лицом к стене. Через, несколько минут громыхнул замок, и старика столкнули в стакан[29]. Там стоял удушливый запах мочи. Барон посмотрел на лужу на полу и понял, что какой-то забытый до него здесь бедолага не выдержал… Юрий Александрович присел на сиденье и снова подумал о том, что в тюрьме ему долго не протянуть… Неоперабельный рак легких… Жить Михееву оставалось максимум полгода, но это на воле, при хорошем питании, режиме и лекарствах, стоивших бешеных денег… А здесь, в Крестах, он загнется месяца через полтора-два. Если не раньше.

«Что ж делать? — напряженно думал Барон в полумраке стакана. — Должен же быть хоть какой-то выход, хоть какая-то щелка…» Если бы Володе Колбасову удалось подслушать мысли Юрия Александровича, он очень удивился бы, потому что Барон думал о спасении вовсе не своей жизни…

Когда за ним наконец пришел контролер, чтобы отвести назад в камеру, старик, стиснув зубы, пытался проанализировать расклад. И по всему выходило, что дела хреновее некуда… Юрий Александрович допустил большую ошибку еще на воле, еще до задержания. Кольнуло ведь в сердце предчувствие беды, когда Жорка Пианист пропал… Когда он день за днем не объявлялся, бежать нужно было, бросать все и бежать с Ириной, но Барон успокаивал себя тем, что парень мог загулять, запить (была у Пианиста такая слабость), мог укатить к своей зазнобе — в Ярославле она, кажется, живет, Жорка жениться хотел, все торопил с реализацией взятого у Монахова… Да и куда побежишь?

Ирину, опять же, в одночасье с работы не сдернешь… К тому же брать ее с собой означало подвергнуть большому риску; это только фраера молодые считают, что Россия, мол, большая и спрятаться в ней легко, а старик хорошо знал, как в этой стране умеют искать и находить… Нет, если и надо было бежать, то одному, и не решился на это Юрий Александрович, ждал, что Жора все же объявится. Вот и дождался… Хорошо еще, что пока первые двое суток в смольненском ИВС[30] парили, выпала Барону оказия весточку Ирине подать, а не то она с ума могла сойти — где он, куда пропал, жив ли… Только бы до нее не добрались. Замучают ведь…

Старик, заложив руки за спину, неторопливо шагал впереди контролера по коридорам и переходам Крестов. Значит, Пианист исчез не случайно… Не иначе поторопился парень, не стерпел, загнал кому-то что-то из своей доли… И сгорел на этом. А ведь говорил ему Барон: «Жора, надо потерпеть, мы с тобой в опасную игру сыграли, Мишка Монахов — это тебе не обычный насос, за ним серьезные люди… Ждать надо, пока все успокоятся… У тебя время есть — вся жизнь впереди». Но молодые не любят ждать, а тем более Жорка ведь после зоны даже оттянуться как следует не успел, кайф не половил, старик его сразу к работе над Мишиной квартирой привлек, а там уж не до кайфов было… Вот и не выдержал, видимо, Пианист… Михеев был слишком старым, чтобы верить в случайность таких совпадений: сначала Жора пропадает, потом его, Барона, вяжут. Да к тому же про «Эгину» в лоб спрашивают, сделку предлагают… Интересно, что же все-таки с Пианистом случилось? Мусора нахватили? Сомнительно что-то… На чем им его брать? Ну, предположим, толкнул Жорик какую-нибудь вещицу монаховскую… И что? Менты прихватить могли только в одном случае — если Мишка заявление о краже написал и все похищенное в ориентировку включили. Стал бы Монахов заяву делать? Вряд ли… Сомнительно, очень сомнительно, у Мишки у самого рыло в пуху дальше некуда… Да и не нужны ему менты официальные, Миша через друзей наверняка действовать начал, без всяких заяв… К тому же если бы Пианист к мусорам попал, они бы давно уже сделали либо очную ставку, либо начали бы врать — мол, подельник ваш все уже рассказал, все выдал, вам нет смысла упираться… Колбасов обязательно что-нибудь этакое завернул бы, но он, судя по всему, про Жорку ничего не знает. Значит, Пианист не на ментов нарвался… А на кого тогда?

Барон давно уже привык жить по принципу: надейся на лучшее, но рассчитывай на худшее. А самым худшим было бы, если Жорка на отморозков Витьки Антибиотика налетел… Тогда — все, полный провал, у Витьки есть люди, умеющие разговорить самого неразговорчивого… Оставалась, правда, слабая надежда, что Пианист мог все-таки зависнуть где-нибудь по дури: за пару дней до его исчезновения старик увидел у Жорки пистолет ТТ — глупость, глупость какая! Настоящий вор оружия в руки вообще брать не должен, разве что в самых безвыходных ситуациях, это все равно как если скрипач начал с отбойным молотком баловаться… Но теперь все ведь изменилось, у молодежи свои понятия и мода, для них человек без ствола вроде как и не совсем полноценный человек… Отругал тогда Барон Жорку, и пообещал Пианист тэтэху скинуть, а вот скинул ли… Мог налететь на случайный патруль, и закрыли его по двести восемнадцатой… Об этом варианте Юрий Александрович думал еще до того, как сам был задержан, хотел даже через связи свои поинтересоваться, не у ментов ли Жорка… Но в конце концов никаких справок наводить не стал — поостерегся след оставить. Ведь если с Пианистом действительно что-то плохое случилось, тогда сразу же особое внимание обратили бы на тех, кто начал им интересоваться.

Нет, не случайно Жорка сгинул, на сеть, видимо, нарвался, которую охотники за «Эгиной» выставили… Да, конечно, всему причина — картина рембрандтовская, только она… Но что же делать?…

Когда Барону стало ясно, что не копию он взял из тайника в квартире Миши Монахова, а самый что ни на есть подлинник, вот тогда ему стало страшно…

Не за себя, конечно: все свое Юрий Александрович давно уже отбоялся, человека, стоящего на пороге вечности, может в личном плане страшить одно — как примут его за этим порогом… Барон боялся за Ирину — свою невенчанную жену… Ведь это она установила подлинность холста, ей, искусствоведу и эксперту Эрмитажа, не так уж и трудно было отличить левого Рембрандта от настоящего… Вот тогда и пришел страх за нее, за Лебедушку — так любил называть Ирину Юрий Александрович… Есть тайны, о которых лучше не знать, потому что знание это запросто может в могилу утянуть… Только поздно уже было сокрушаться. Знай он заранее, что за холст лежит в чертежном тубусе в карнизном тайнике Монахова, может быть, и оставил бы его лежать там от греха подальше… Может, оставил бы, а может, и нет, только если бы и не оставил — тогда сделал бы все по-другому, приготовился иначе… Да кто ж знал…

Как только стало ясно, что «Эгина» подлинная, Барон начал напряженно думать, что с ней делать. Никаких иллюзий относительно того, что картину удастся продать кому-то, у старика не было. Кто ж рискнет? Ну и куда девать холст? На стенку повесить? В детдом подарить?

Даже у штангистов-чемпионов есть веса, которые они уже не могут толкнуть, вот и Барон чувствовал, что тема с «Эгиной» — уже не для него, не размотать ему этот клубочек, не сложить мозаику… Мелькнула было мысль уничтожить картину — и дело с концом, но когда Юрий Александрович высказал эту мысль вслух, Ирина подняла такой крик, хоть святых выноси, прямо зашлась вся…

Еле потом ее каплями отпоил — все успокоиться не могла… Да и для самого Барона вариант с уничтожением холста гения был вряд ли приемлем, он ведь по-настоящему любил живопись, чувствовал магию истинных шедевров… Пусть не было у Юрия Александровича специального искусствоведческого образования, но зато практика была, хотя и специфическая. Сколько картин прошло через его руки… Много думал Барон о природе настоящего таланта. Почти все художники умели точно перенести на холст пейзаж или скомпонованный натюрморт или сделать портрет похожим на живое лицо. Настоящий талант отличался от обычных мастеровых тем, что мог упрятать среди мазков какую-то особую энергию, такую, которая способна пережить века, — стоишь перед такой картиной и чувствуешь, будто ток пошел от глаз к полотну и обратно… Такое от Бога дается, а значит, уничтожить картину — это все равно что церковь сжечь… Нельзя такое делать… Ну, хорошо, уничтожить нельзя — а что можно? В Эрмитаж обратно принести? Так скажут, спасибо, мол, но у нас уже есть один подлинник, зачем нам второй, вы, дедушка, жулик… И сколько часов жизни останется после такой попытки?

Юрий Александрович хорошо понимал, что провернуть сложную и долгую аферу с подменой подлинника Рембрандта на копию без участия высокого эрмитажного начальства было просто невозможно… Только кто именно в теме был? Барон много терся среди людей, хорошо знавших большие и малые тайны ленинградских музеев, разное говорили о директоре Эрмитажа, ох разное… Не считал его Юрий Александрович «героем золотозвездным», потому что слишком часто сталкивался с тем, как предлагали на продажу вещи, украденные из запасников…

Нет, конечно, Барон не считал, что за каждым таким случаем стоит директор-академик, но почему это вообще стало возможно? Почему у другого академика (близкого друга директора Эрмитажа) в квартире, которую посетил однажды Михеев, обнаружились вещи явно музейного происхождения? Как они там оказались? Кстати говоря, этот обнесенный Бароном академик заявление-то в милицию не понес, поостерегся… А чего, казалось бы, бояться-то, ежели коллекция честно собрана?

Еще более странные слухи ходили о бывшей помощнице эрмитажного хозяина, некой Иде Хавиной, эмигрировавшей в свое время из Союза в Штаты… Бывший компаньон Юрия Александровича по «Хунте» Лева Дуберман подался после отсидки туда же, бани собственные в Нью-Йорке открыл… Несколько раз присылал Лева Барону весточки и подарки, так вот в одном из писем помянул он и Хавину, которая как в Штаты приехала, так ни одного дня и не работала, и никто из ее большой семьи не работал, а зажили богато… С чего, на какие, спрашивается, шиши? Не многовато ли странных вещей за спиной директора Эрмитажа произошло? И происходит… Пресса-то его любит, героем выставляет за ту историю, когда первый секретарь Ленинградского обкома Романов на свадьбу своей дочки «фамильный» сервиз из Эрмитажа затребовал — романовский, но не обкомовский, а царский, с вензелями… Сервиз пьяные гости расколотили на счастье молодым, а эрмитажный академик тогда будто бы письмо в ЦК КПСС написал обо всех этих безобразиях… Ну и где же тут геройство? Сервиз-то уже не вернешь… Вот если бы он не отдал фарфор, если бы лег костьми на пороге запасников… Но не лег же. Говорят, время такое было… Это — да, времечко было лихое, что и говорить… Да и люди под стать этому времени… Ирина-то, даром что никогда особо в тайны Эрмитажа нос не совала, и то иногда проговаривалась, рассказывала про тамошние делишки… Видно, и ее допекло, потому что работники Эрмитажа — это каста особая, замкнутая, сор из избы предпочитают не выносить, чтобы, не дай Бог, тень на музей не бросить…

Вот и Юрию Александровичу она рассказывала мало. А ведь знала, что он в жизни не брал музейного…

Нет, в Эрмитаж картину нести было просто глупо. Все равно что подставить свою шею, а заодно и шею Ирины под топор… А куда тогда? В милицию? Не по «понятиям» это было для Барона… Да и не верил он ментам, слишком много среди них ссученных появилось за последнее время… В Комитет отдать? Так развалили Комитет, и комитетчики уже не те стали, все никак после прошлогоднего клоунского путча опомниться не могут, сидят на жопах ровно, никуда не лезут, ни во что не вмешиваются — сокращений боятся, массовых увольнений и «демократических чисток»… В такой ситуации рассчитывать на их защиту, наверное, особо не стоило…

Вот и выходило, что как ни кинь — всюду клин. И так плохо — и эдак нехорошо… Патовая ситуация с этой «Эгиной» сложилась, как в старой присказке: «»Я медведя поймал!» — «Так веди его сюда!» — «Рад бы, да он меня не пускает!»».

Упустил, упустил Барон время — надо было бежать одному. Спастись, может, и не спасся бы, но по крайней мере успел бы охотничков помотать, увел бы их подальше от Ирины… А теперь получается, что она хранительницей стала — на воле только она одна знает, где находится тайник Барона и какой код нужно набрать, чтобы сейф открылся… Правда, одно хорошо — об Ирине никто вроде бы информацией не располагает: ни в мусорских картотеках ее нет, ни братва о ней ничего никогда не слышала — не афишировали они свою связь с самого начала, опасались друг дружку скомпрометировать, даже встречались тайно, словно любовники при живых муже и жене… Хотя и были оба одинокими…

Теперь Барон благодарил Бога за то, что он надоумил скрывать ото всех Иру — может, и не найдут ее. Нет, нельзя на это рассчитывать, один раз уже понадеялся, что беда стороной пройдет, — вон что получилось… Возьмутся искать по-настоящему — могут и выйти на Ирину. Значит, нужно срочно придумать что-то…

За этими тяжелыми раздумьями Юрий Александрович не заметил, как довел его контролер до хаты — очнулся, лишь когда захлопнулась за ним тяжелая дверь, когда вошел в больные легкие спертый воздух камеры… На этот раз старика встретили по-другому — к нему сразу подскочил какой-то сиделец невысокого роста, лет сорока пяти, с лицом неприметным, если в глаза не вглядываться…

— Проходи, дорогой, проходи, — негромко заговорил мужик. — Что же ты сразу не сказал, не объявился? А то малява[31] к нам поступила, мол, к вам сам Барон пожаловал, а мы — в незнанке полной… Может, перекусишь чего? Мигом сообразим.

Барон не считал себя суперзвездой на небосклоне современной преступности и манией величия не страдал. Но проявленное внимание ему было приятно — значит, не совсем еще забыты традиции, помнят еще… От предложенной еды, впрочем, Юрий Александрович отказался — в последнее время аппетит у него пропал начисто, и старик высыхал буквально на глазах…

— Есть не хочешь — так поспи чуток. — Мужик быстро смахнул со своей койки невидимую пыль, оправил смятые простыни.

— Спасибо… — Юрий Александрович почувствовал слабость в ногах, его даже качнуло немного. — А ты-то как же, бродяга?

— Я наспался, посижу пока… А ты ложись, отдохни — на тебе же лица нет.

— Спасибо, — повторил старик и протянул мужику руку. — Звать-то тебя как?

— Федором, — улыбнулся мужик, посверкивая в полумраке белками глаз. Он бережно пожал сухую и легкую ладонь Михеева и покрутил головой. — С самим Бароном в одной камере сидел… Расскажу — не поверят…

Их негромкий разговор, видимо, достал того стриженого, что недоразобрался с Юрием Александровичем. Зубило свесился с нар и злобно рыкнул:

— Хорош пиздеть. Поспать не дадут! Барон какой-то выискался… — Парень приподнялся на локте и с презрением посмотрел на Михеева. — Это он, что ли, Барон? Сперматозавр задроченный…

Федор дернулся было к качку, но старик рукой остановил его движение, сказав негромко:

— Не стоит… Федор закусил губу, резко выдохнул сквозь зубы и так же негромко прошептал:

— Ты бы, паря, полегче языком своим мел. Утомил уже всех… Как бы не пришлось ответить за слова-то…

— Чи-во? — удивился Зубило, явно напрашиваясь на продолжение конфликта. — Чи-во, чи-во?!

— Оставь его, бродяга, — положил руку Федору на плечо Юрий Александрович. — Не то сейчас время… Жизнь его сама научит… Как на зону попадет — мигом обломается-обтешется… Паренек-то, видать, недели две как из спортзала… Ничего, землицу потопчет — быстро уму-разуму научится. От судьбы не уйдешь…

— Это точно, — согласился Федор. — Зона, она свои понятия имеет. Там без разницы — тамбовский ты или урюпинский…

От упоминания о зоне быка всего аж заколотило, голос его едва не сорвался на визг:

— Я хер с прибором ложил на твои понятия!

Барон усмехнулся — страх был в голосе парня, страх и растерянность, оттого и выделывается и остановиться не может. Наверное, наплел ему какой-то дурачок из таких же спортсменов, что в камере нужно себя как можно наглее и агрессивнее держать, тогда, мол, и уважать будут. Юрий Александрович даже почти развеселился:

— Ори громче, судьбу все равно не перекричишь… А твоя судьба у тебя на лице написана… — Старик повернулся к Федору, словно тамбовец его больше не интересовал, и продолжил: — Был недавно случай с одним барыгой московским, Левоном Рафиковичем Варданяном, — очень он в судьбу верил, в астрологию, гороскопы… Ну и читает этот Варданян однажды в газете, что на следующий день никак ему нельзя никаких серьезных дел вести — очень велика вероятность тяжелой травмы. Прочитал это барыга и страшно закиксовал, а потом прыгнул в «мерседес» и умотал в деревушку дальнюю, у него там домишко был купленный… Ночь в избе пересидел, а потом ему и в доме опасно оставаться показалось — испугался, что крыша на голову обвалится… Решил Левон Рафикович перестраховаться и уединиться на лугу. Охрану с собой взял — и лежит себе в ромашках, о делах своих думает, к совести прислушивается… А с совестью-то у Варданяна нелады были, кидал он всех без разбору — и своих, и чужих, потому что вычитал в какой-то книжке, что деньги, мол, не пахнут… Так вот лежит он, четки перебирает, ждет, чтобы черный день скорее прошел… Ну и что? Ушел он от своей судьбы?

Барон обвел глазами камеру — почти все ее обитатели внимательно прислушивались к его рассказу, а Зубило, ушам которого и предназначалась в основном сказка, даже приоткрыл рот. Федор прятал улыбку в складках лица — ему, похоже, была знакома традиция таких тюремных притч, и он догадывался, чем она закончится. Юрий Александрович выдержал театральную паузу:

— Ничего подобного! Получил тяжелейшие травмы — переломы ребер и сотрясение мозга. Бык его забодал, который на этот луг забрел случайно… Пока охранники чухались, пока палить из пушек своих начали — совсем почти Богу душу отдал Левон Рафикович… Повезли его в больницу деревенскую, а там и врачей-то, считай, не осталось — все в город убежали с голодухи… Старичок один только нашелся да пара медсестричек… Откачать они Варданяна откачали, да только стал он полным дураком с того дня — шугается всего, в штаны гадит, плачет все время… Вот так оно — с судьбой-то спорить… Старик повернулся к бычку, посмотрел на него в упор и спросил:

— Ну что, понял мораль-то? Говорят, у вас, у тамбовских, здесь, в Крестах, все схвачено-взлохмачено, опера вам даже блядей таскают. Кушаете сладко, пьете вкусно… Только все равно впереди — зона… Положим, под Питером у вас дороги налажены, а если подальше поехать придется? А? Человеком надо быть. Тогда хоть куда зашлют — страшно не будет…

Зубило насупился и закрыл рот. Под зашелестевшие по камере смешки он буркнул, отворачиваясь к стенке:

— Ты покаркай еще, покаркай… Однако видно было, что рассказанная притча произвела на него большое впечатление.

— Спасибо за науку. — Федор приложил руку к груди и, подойдя к Барону вплотную, тихонько шепнул ему на ухо: — Ты скажи только, мы его ночью как кота удавим…

— Лишнее это, — отрицательно мотнул головой Юрий Александрович. — Ладно, пожалуй, мне и впрямь полежать немного надо…

— Давай-давай, — закивал Федор. — А про меня не думай, у меня лафа близко, дело валится, скоро. Бог даст, свет не через клеточку увижу… Старик вытянулся на нарах и мгновенно заснул, словно сознание потерял.

Он уже не слышал, как в дверь камеры осторожно постучали и как Федор недовольно спросил:

— Ну, чего тебе?

— Братва, — зашептал голос с той стороны двери, — а правда, что у вас в хате — Барон? Вся «крытка» говорит…

— А тебе-то что?

— Да ничего, посмотреть на него хотелось, поговорить… Такой человек…

— Спит он, — отрезал Федор. — Будить не буду. Потом приходите. Захочет говорить, значит, поговорит… Идите, бродяги…

Осенью 1992 года в Крестах, изначально рассчитанных на тысячу заключенных, сидели почти семь тысяч человек, но среди них ни одного вора в законе не было. Воры вообще редко попадали в эту тюрьму в последнее время. Поэтому, конечно, появление Барона стало для части зэков настоящим событием. Правда, не для всех. Большинство сидевших в Крестах бандитов отреагировали на новость в лучшем случае равнодушно. Они не признавали ни воровского Закона, ни воровских традиций, а самих воров считали дармоедами. Так уж сложилось — в Питере уже много лет не было воровской власти, а развитие организованной преступности пошло не по старому, обозначенному законниками направлению, а по новому: бандитско-гангстерскому. Поэтому даже Антибиотик, взявший под себя несколько городских группировок (собственно, он их не столько взял под себя, сколько сам выпестовал и вырастил), не любил вспоминать свое воровское прошлое… Но блатарей (пусть и некоронованных) в Петербурге все равно оставалось много, они бандитов по большей части ненавидели и точили ножи, ожидая своего часа, а в том, что он наступит, мало кто из них сомневался… Эти бандиты новые — они как пришли ниоткуда, так и уйдут в никуда, потому что корня за ними нет… А воры — воры всегда были… И есть. И будут. Воры себя еще покажут…

Спавший на нарах Федора (судя по татуировкам, этот мужик уже отдыхал пару раз на даче у хозяина[32]) Барон никогда не принимал активного участия в интригах меж бандитами и ворами — он был уже слишком стар, а до того, как состарился, всегда считался волком-одиночкой. Ему все равно было, кого ставят смотрящим в городе, кому доверяют общак. Сам Юрий Александрович никогда к власти не стремился и даже бравировал этой своей позицией… Правда, незадолго до последнего задержания задал себе старик беспощадный вопрос: «А не оттого ли, что такие, как я, от власти отворачивались, подобрали ее такие, как Витька Антибиотик?» И не нашел Юрий Александрович на этот вопрос ответа, который мог бы его успокоить. Антибиотик…

Старик проснулся словно от толчка. Ночь еще не кончилась, в камере было душно, зэки похрапывали и вскрикивали во сне. Юрий Александрович вытер со лба холодную испарину и вернулся к тем размышлениям, которые не давали ему покоя даже во сне. Даже ночью в тюрьме не бывает по-настоящему тихо — разносятся перестуки бодрствующих зэков, кто-то перекрикивается, бухают тяжелые шаги контролеров за дверями…

Барон ничего этого не слышал, он лежал на спине, глядя в потолок прищуренными глазами, и думал: «А может быть, все-таки отдать „Эгину“ этому Колбасову? Хотя при чем здесь Колбасов — он просто кукла, за ним наверняка люди покруче стоят… Кто? Витькин здесь интерес, не иначе… А Колбасов всей темы не знает… За ним стоят Витька с Монаховым… Может быть, еще Амбер… Гадская история получилась, мутная… Далеко пошел Витек и еще дальше пойдет, если кто-нибудь не остановит… Сколько же мусоров у него на пристяжи? Как время изменилось… Раньше такого не было… Умно заплел все Антибиотик, сам живет и другим дает… Спонсор хитрожопый… Ему, сучаре, с его деньгами сейчас поближе к властям держаться надо, к закону их… А где закона не хватать будет — выправят закон, были бы деньги… Ну так что, отдать Витьке „Эгину“? Меня-то он кончит, после того как до картины доберется, но хоть на воле помру. Жизнь ведь все равно прошла, и прошла неплохо… Предположим, соглашусь я на выдачу — все равно они меня к тайнику одного не отпустят, испугаются, что я хитрость какую-нибудь удумаю… А тайник на даче, которая на Ирину записана… Значит, как только я их к тайнику приведу, они через пару часов все об Ирине знать будут…

Витьке лишние свидетели не нужны, а работать его псы быстро умеют — уберут и меня, и Лебедушку мою… Берег я тебя, да не уберег, втравил в блудняк кровавый… Чуть-чуть не хватило, чтобы оградить тебя от этого мира сучьего… Нет, нельзя им отдавать картину и обещаниям верить нельзя — плюнут они на свои обещания и разотрут… Все, об этом больше не думаю…

Надо что-то хитрое найти… Такое, чтобы и мусора зубами щелкнули и чтобы Витьку через фуфел[33] бросить. Думай, Юра, думай… Думай!!!» Барон всегда отличался нестандартным мышлением, умением найти необычное решение задачки.

Впрочем, среди воров коронованных дураков и слабаков практически не встречалось — кому бы в голову пришло на дебила корону напяливать? Так что думать и анализировать Юрий Александрович умел. Но сейчас он не просто размышлял — он напрягал свой мозг, выжимал из него все что можно, как летчик, сжигающий в форсаже остатки топлива, пытаясь увести из-под огня свою машину…

«Так, Юрка, давай еще раз… Они думают, что приконтрили меня, к стенке прижали… И все козыри — у них… Все? Быть такого не может… Чего эти мрази испугаются? Скажем, если подохну я сейчас, в Крестах, не сказав им ничего? Радости им немного будет, но если Витька за всем этим стоит — он ведь не успокоится, будет вокруг моей могилы кружить, пока на Ирину не наскочит… Нет, помирать нельзя… А чего Антибиотик на зоне всегда боялся? Братвы… Да, да, той самой братвы, которую он всегда за быдло держал… Боялся, что однажды делишки его — интриги и крысятничество сучье — на свет Божий вылезут… И тогда братва не простит… Так, теплее уже…

Что в теме с «Эгиной» главное? Тайна… Наверняка обо всей этой афере человек пять знают, не больше… Все ведь считают, что в Эрмитаже подлинник висит… Вот и Колбасов этот на копию меня колет… Хорошо… Значит, что им будет как заточка в сердце? Гласность… Нужно гласности все предать…

Тогда и картину спасти можно будет, и Витьку спалить (он ведь, в «тему» с «Эгиной» вписываясь — стихушничал наверняка, коллективу не сказал ничего), и от Ирины беду отвести… Только как же это сделать? Как?!» Барон чувствовал, что почти нашарил тропку, ведущую к выходу из тупика, но в это мгновение словно камень опустился ему на грудь — давил и давил проклятый из легких остатки воздуха… «Господи, тяжело-то как… Что это со мной?… Ира… Лебедушка моя…

Нельзя, нельзя волю болезни дать… Я спасти тебя должен… Ира… Больно как… Больно!…» Старик вдруг увидел пришедшее откуда-то из темноты лицо матери — прекрасное и счастливое, каким помнил его Юрка из далекого детства… Мама что-то говорила и, казалось, звала сына — туда, где не будет уже грязи и подлости, где всегда светло и легко…

«Мама… Подожди, мама… не могу я сейчас… Подожди немного… Мне так плохо было без тебя, мама… Но подожди…» Юрий Александрович уже не услышал страшного хрипа, рвавшегося из его горла, не увидел он, как метнулся к его нарам с пола Федор, не почувствовал, как сильные пальцы рванули с треском рубаху на его груди…

Федор же, обнажив Барону грудь, припал к ней ухом, потом вдруг дико выматерился и, прыгнув к двери, заколотил в нее ногами:

— Санитара! Санитара давай! Заснули, падлы?!! Барон помирает!! Санитара давай, санитара!!!

Неугомонный бычок из Череповца подскочил на своих нарах и спросонок попробовал что-то вякнуть — не дошло до него, видно, чему этот странный старик научить его пробовал…

— Эй! Заткнись! — только и успел гавкнуть Зубило. Не заметил он, как махнул кому-то рукой Федор…

Двое неприметных, тихих доходяг тенями скользнули к нарам стриженого, и заткнуться пришлось ему самому… А заткнувшись, упал парень головой на пол, да так неудачно упал, что шейные позвонки хрустнули… Нет, не зря ему Юрий Александрович про судьбу говорил, наверное, печать смертную разглядел на лице тамбовца… Так и не дождался Зубило посылочки с воли, той, что ему братки собирали… Застрянет посылка у верного тамбовского опера Юры Клеменченко, который бандитам хорошую жизнь в Крестах делал. Юра рассудит просто — не пропадать же добру. Возьмет все себе, сам выпьет и закусит во помин души раба Божьего…

— Санитара, бляди, давайте, санитара!!! — бесновался у двери в камеру Федор.

— Санитара… Санитара… — пошло гулять по тюрьме арестантское радио…

Просыпалась тюрьма. Затопали по коридорам тяжелые сапоги, засуетились сонные контролеры… Через несколько долгих минут Кресты уже напоминали развороченный детьми муравейник — шум, гвалт, суета… Но вот уже бежит, матерясь, доктор в белом халате и с чемоданчиком, вот уже отпирают дверь…

Качку помощь медицины не понадобилась, а вот Юрий Александрович после нескольких уколов пришел в себя, очнулся, словно из глубокого омута вынырнул, дышал жадно… И даже улыбнулся, чем совсем удивил хмурого врача… Два осужденных уже зэка (из них состоял в основном обслуживающий персонал Крестов) уложили Барона на брезентовые носилки и потащили в лазарет. Тело стриженого тамбовца остывало в камере, дожидаясь дознавателей…

«Рано мне еще помирать, — думал Юрий Александрович, засыпая на лазаретной койке и с наслаждением вдыхая чистейший по сравнению с камерным зловонием воздух. — Рано. Отсос Петрович вам пока, девушка костлявая. Мне еще кое-что сделать надо, а до того времени я прав не имею помирать… Лишь бы сил хватило…» Старик знал уже, что делать, правда, план его был еще не совсем конкретным, но Юрий Александрович все равно улыбался…

* * *

В лазарете Михеева продержали всего три дня, а потом отправили обратно в камеру, но и трех дней постельного режима хватило ему, чтобы подзарядиться, словно старому, изношенному аккумулятору. В «хате» Юрия Александровича встретили как героя, каждый норовил сделать что-то приятное, чем-то угодить. Барон, конечно, сразу заметил отсутствие здоровенного тамбовца и спросил у Федора:

— А куда масенький делся? Перевели, что ли?

— С койки он упал, Юрий Александрович, — ответил Федор, отводя взгляд. — И так неудачно — шею свихнул… Как раз в ту ночь, когда вам плохо стало… Нас тут уже всех по три раза допрашивали, а что поделать — несчастный случай…

Барон несколько раз кивнул и тяжело вздохнул. Старик хорошо знал, как происходят такие «случаи» в камерах. Видно, крепко надоел всем стриженый своими прихватами. Федор между тем подсел к Юрию Александровичу на нары и зашептал в самое ухо:

— У меня сегодня с адвокатом свиданка была… Все — полный ништяк, у следствия все сроки вышли, а без продления меня под стражей держать права не имеют… Так что завтра я на волю собираюсь… Ежели вам, Юрий Александрович, что-нибудь кому-нибудь передать требуется, ну, маляву там или на словах чего, — не стесняйтесь… С дорогой душой выполню, потому что я даже и поверить не мог бы, что с самим Бароном судьба сведет…

У старика, внешне оставшегося спокойным и невозмутимым, сильно забилось сердце. Нужно ему было весточку Ирине подать, очень нужно… И Федор этот вроде парень правильный… Но что-то не дало Барону довериться ему. Может быть, легкость, с которой списал Федор глупого качка (спору нет, пацан говнистый был, но не муха все-таки, человек, к тому же мальчишка совсем), может быть, то, что не принято было раньше в тюрьмах свои услуги предлагать, пока тебя самого об этом не попросят… В общем, решил Юрий Александрович, что рисковать в данной ситуации он права не имеет. Все размышления заняли у него секунды две от силы, и старик в ответ на заманчивое предложение только покачал головой:

— Спасибо, Федя, да только некому мне малявки писать… Один я остался…

— Ну как знаете, Юрий Александрович, — пожал плечами Федор.

Показалось Барону или нет, что проглянуло у мужика сквозь приветливую улыбку выражение досады? Нет, не показалось. И на этот раз не подвело старика его звериное чутье.

На следующий день Федора действительно освободили, он сердечно простился со всеми и ушел, а Барон все ломал голову — не ошибся ли он, не упустил ли шанс, который подбросила ему судьба?… Юрию Александровичу стало бы намного легче, если бы он смог увидеть, как вышедшего из Крестов Федора подобрала бежевая «Волга» и повезла на большой скорости на Среднеохтинский проспект к маленькому ресторанчику с уютным названием «У Степаныча» — тому самому, в котором любил назначать встречи доверенным людям Антибиотик… Виктор Палыч, безусловно, доверял Геннадию Петровичу Ващанову, знал, что подполковник в лепешку будет расшибаться, чтобы вытрясти «Эгину» из Михеева… Но Антибиотик всегда предпочитал делать ставку не на одну лошадку. Шансов больше на выигрыш, на то, что кто-нибудь из двоих дойдет-таки до финиша первым…

Разговор с Федором не занял у Виктора Палыча много времени, хотя речь шла не только о Бароне: старик был далеко не единственным зэком, чьим поведением интересовался Антибиотик, потому что и «Эгина» (при всей сложности этой темы) не могла полностью занимать мысли Говорова — он строил огромную теневую империю, и проблем, как говорится, хватало… Что же касается Юрки Барона… Виктор Палыч даже улыбнулся, подумав о том, что с настоящими игроками иметь дело все же интереснее — кровь бежит по жилам быстрее. Антибиотик, кстати, и не особенно рассчитывал на успех, подсаживая к старику в камеру своих людей. Трюк, в общем-то, старый как мир, однако не так уж и редко обезьяны падают с деревьев, а люди опытные и умные часто ошибаются на самом простом и примитивном… Не вышло у Федора — выйдет у Гены Ващанова. Должно выйти. Некуда Барону деваться — либо сам отдаст картину, чтобы на воле сдохнуть, либо суетиться начнет, на связь с кем-нибудь выйдет, а обложили его плотно… Единственное, что сильно встревожило Виктора Палыча, это состояние здоровья Михеева, как бы не склеил ласты Барон преждевременно, пусть сначала картину отдаст, а потом и помирает на здоровье… Поэтому сразу после ухода Федора Антибиотик покинул кабачок и позвонил с чистого телефона первому заместителю начальника ОРБ подполковнику Ващанову…

Обо всем этом Юрий Александрович знать, естественно, не мог, но он чувствовал, что времени у него остается все меньше и меньше, а кольцо, в которое его взяли, сжимается все сильнее… И поэтому старик нервничал, ждал, когда его выдернет на очередную беседу опер Колбасов, и готовился к ней.

Однако перед тем как эта беседа все-таки состоялась, случилась у Михеева еще одна любопытная встреча в Крестах, которая, в принципе, многое могла изменить…

Почти сразу после того как ушел на волю Федор, старика выдернули на прогулку. Юрий Александрович обрадовался возможности подышать свежим воздухом и шел перед контролером бодро, даже насвистывал что-то под нос.

В принципе, заключенных положено было выводить в прогулочные дворики по одному, но поскольку Кресты были переполнены, администрация шла на нарушения, больше опасаясь, что подследственные начнут жаловаться адвокатам на ущемление их прав. Поэтому ничего удивительного в том, что в тесном прогулочном дворике, кроме Барона, оказались еще два парня, не было. Один — светловолосый и зеленоглазый — курил, привалившись к кирпичной стене, другой носился по замкнутому прямоугольнику словно шмель, делая разминочные упражнения. Старик попытался протиснуться мимо гимнаста в угол, но тот, явно развлекаясь, резко взмахнул руками, якобы случайно зацепив Юрия Александровича. Барон упал на землю и не успел даже еще подняться, как светловолосый оттолкнулся от стены и коротким ударом поддых заставил гимнаста согнуться пополам. Потом зеленоглазый протянул Юрию Александровичу руку и помог встать.

— Ты че, Адвокат?! — прохрипел гимнаст.

— Ничего, — обернулся к нему светловолосый. — Старость уважать надо…

— Эй, что у вас там? — опомнился наблюдавший за прогулкой охранник.

— Все в порядке, начальник! Разминаемся! — поднял руки ладонями вверх тот, кого назвали Адвокатом. Парень подмигнул Барону и улыбнулся. Юрий Александрович почесал нос и неожиданно для себя улыбнулся в ответ — хорошее лицо было у парня, чем-то напоминало оно Михееву его самого в молодости.

— Спасибо, — сказал старик, протягивая Адвокату руку. — Давно людей не встречал. Приятно. Тебя как звать, парень?

— Олег, — крепко пожал протянутую стариком руку зеленоглазый. — Адвокат — может, слышал?

Это погоняло было смутно знакомо Юрию Александровичу, но он медленно покачал головой:

— Не приходилось… А я — Юрий Михеев, Барон. Не слыхал?

— Баро-он? — округлил глаза Адвокат. — Тот самый, что ли?

— Ну, самый или не самый, а уж какой есть, — усмехнулся Юрий Александрович. Что ни говори, а приятно все же быть звездой, пусть даже тюремной. Олег покачал головой и вдруг, хлопнув себя по бедрам ладонями, расхохотался:

— Эй, Ветрило! Ты знаешь, кого толкнул-то? Это же Барон и есть! Ой, не могу!…

Михеев непонимающе перевел взгляд на гимнаста, смотревшего на него открыв рот, потом снова взглянул на заливавшегося Адвоката:

— Смешинку съел?

Олег наконец отсмеялся и, еле переводя дыхание, объяснил, показывая на того парня, который толкнул Юрия Александровича:

— Ветряк все познакомиться с тобой хотел… Как узнал, что Барон в Крестах появился, места себе на находил. Даже бегал к вашей хате, все поговорить хотел, вопросов у него много накопилось… Теоретических… Ой, мама! Вот и познакомился! — И Адвокат снова закатился от хохота.

Он смеялся так заразительно, что фыркнул, не выдержав, и Юрий Александрович, а секундой позже к ним присоединился и смущенный Ветряк, так что угрюмый тесный дворик вдруг превратился в настоящую «комнату смеха».

Наблюдавший за прогулкой охранник всеобщего веселья не разделил — ему было холодно и хотелось выпить, а до конца смены было еще далеко. Поэтому он раздраженно гаркнул развеселившимся зэкам:

— Эй, урки! Хорош базарить! Назад загоню! Официально разговаривать во время прогулок было запрещено. Как, впрочем, и гулять по трое-четверо…

— Все, все, — махнул левой рукой Адвокат (правой он вытирал выступившие на глазах слезы). — Молчим, начальник…

Оставшиеся минуты прогулки Юрий Александрович и Олег лишь доброжелательно переглядывались, чувствуя необъяснимо растущую взаимную симпатию. Вроде бы и познакомиться толком не успели, а вот потянуло их друг к другу. Говорят, что ничто так не способствует сближению людей, как одновременный смех или плач, совпадение эмоциональных фаз срабатывает порой, как система опознания в ПВО «свой — чужой».

Когда прогулка уже заканчивалась. Барон вдруг вспомнил, где он слышал погоняло Адвокат — так звали одного из людей Антибиотика… Ну да, Олег Адвокат, афганец он вроде бы. Старик, конечно, не мог знать всех бандитов Питера, но Адвокат был уже слишком заметной фигурой, чтобы Михеев не знал о нем вообще ничего… Как ни странно, то обстоятельство, что этот смешливый Олег оказался человеком Витьки, не убило сложно объяснимое расположение к нему Барона… В конце концов, Юрий Александрович был уже очень стар и мудр, он хорошо знал, как судьба иногда сплетает и завязывает в узлы жизни совсем разных людей — добрых и жадных, подлых и благородных, трусов и смельчаков…

Перед тем как контролеры начали разводить выгуленную тройку по камерам, Олег успел шепнуть Юрию Александровичу:

— Может, свидимся еще?

— Может, и свидимся… — пожал плечами Барон. — Если Бог даст… Спасибо еще раз…

Олег помахал рукой и ушел из жизни Михеева навсегда. Бог не дал им встретиться еще раз и поговорить по душам… А ведь, кто знает, если бы случилась эта встреча двух почувствовавших доверие друг к другу мужчин — может быть, и история их сложилась бы по-другому[34]. Но не родился еще на свет человек, который заставил бы вязальщицу кружев судьбы работать строго по вычерченному им узору…

После прогулки старик успел немного поспать, а ближе к вечеру его дернули еще раз на допрос к следователю. Барон подумал, что не Илья Борисович Задульский его дергает, а Колбасов…

«Ничего, дешевка, — усмехнулся про себя Юрий Александрович, выходя в допросный коридор. — Сейчас мы с тобой поговорим…» Старик вспомнил, как несколько лет назад, когда только-только началось формирование ОРБ в Питере, — как запаниковали тогда бандиты и рэкетиры!

Какие ужасные страшилки рассказывали они друг другу об этой новой и потому еще очень маленькой милицейской структуре… Смешно, но когда ОРБ было маленькое, бандюки его боялись до судорог, а теперь оно вон какое большое стало, чуть ли не весь третий этаж в Большом доме заняло, а никто уже особо и не пугается. Ну ОРБ и ОРБ… Чего там, менты везде одинаковые, всегда и везде найдутся такие, с которыми вопросы порешать можно… Старик за свою долгую и весьма беспокойную жизнь перевидал много мусоров — умных и тупых, жестоких и добрых. Для вора большинство из них были просто пустым местом, за исключением одной только категории — правильных ментов. Те всегда выделялись, они в своей собственной среде стояли как-то наособицу. Не сказать, что у них манеры, воспитание и образование были намного лучше, чем у остальных, нет, отличало их другое — уважительное отношение к себе самим и своему труду, профессионализм и как следствие его — независимость во взглядах и поступках… Правильные менты очень редко опускались до рукоприкладства и всегда держали свое слово, даже если давали его преступнику. Они знали себе цену и никогда не опускались до уровня ширинок своих начальников и за водкой для них не бегали… Вот только почему-то до больших званий, как правило, не дослуживались, и висюлек ментовских на мундирах у них было немного. Зато было много морщин, тоски в глазах и ранних болячек…

«Странное дело, — думал Барон, подходя к кабинету для допросов. — Что за государство у нас такое дебильное? Больше всего ведь обижает именно тех, кто честно и преданно ему служит… Не страна, а мама сумасшедшая: чем лучше дитя, тем больше его бьет…» — Входи! — втолкнул его в кабинет контролер. Юрий Александрович расцепил руки за спиной и огляделся. На этот раз следователь Задульский действительно не стал утруждать себя приходом — в кабинете за столом сидел Колбасов и курил, листая какой-то иллюстрированный автомобильный журнал.

Увидев Барона, Колбасов заулыбался, бросил журнал на стол, поднялся навстречу. При всем показном радушии руку, однако, протягивать не стал, наверное, предполагал (и не без оснований), что старик может и не пожать ее. А зачем обострять обстановку в самом начале разговора? Как любит говорить Геннадий Петрович Ващанов: «Каждый опер должен быть еще и дипломатом…» — Здорово, Михеев, — бодрым голосом начал Владимир Николаевич. — Как тебе сидится? Курить будешь?… Ах да, я и забыл совсем, ты же у нас здоровье бережешь, до ста лет дожить хочешь, не иначе… Я слышал, прихватило тебя тут чуток? Как, оклемался уже? Юрий Александрович пожал плечами и присел за стол.

— Оклемался… Душновато тут, да и лет мне уже много… А насчет того, кто сколько прожить хочет, это не нам решать. Судьбу не переспоришь. Давайте ближе к делу, начальник. Что вам от меня нужно? Поздно уже, я устал.

— Ты не торопись, не торопись, Михеев. — Колбасов раздавил в видавшей виды жестяной банке окурок и подался вперед. — Устал он! А я что — не устал?! У меня, может, дома дети некормленые, жена неебаная, а я тут с тобой кувыркаюсь… Устал он, понимаешь…

— Тяжело вам, — сочувственно закивал Барон, пряча усмешку в морщинках лица. — Плохо это, когда при живой жене — и дети некормленые…

— Ты позубоскаль мне еще! — озлобился Колбасов. — С женой у меня полный порядок! Ладно, к делу так к делу… Только прежде чем к основному вопросу перейдем, скажи-ка мне, старче, чего это тебе спокойно-то не сидится? Не наигрался еще в свои игрушки?

— Не пойму я вас что-то, начальник, — устало прикрыл глаза Барон. — Загадками изъясняетесь…

— Ой, куда мне! — заблажил Владимир Николаевич. — Это ты у нас сплошная загадка ходячая… Не успел в хату прийти, а там уже и покойник образовался… Здоровый такой парнишка был — и вдруг упал с койки и умер… Скажешь, что ты ни при чем, в святом неведении находишься? Воры бандитов по всей России мочат… Или и это для тебя новость?! Ну, что молчишь, Михеев? Язык проглотил?

— Да нет, язык на месте… Что касается пацаненка убившегося — так вопрос не ко мне… Он еще жив-здоров был, когда у меня приступ начался… А потом я сознание потерял, очнулся, когда уже в лазарет несли… В камере говорили, что парнишка сам со шконки свалился…

Юрий Александрович говорил глухо и абсолютно равнодушно, понимал, что ни в чем разубедить Колбасова не сможет. Как можно разубедить человека в том, во что он и сам не верит… Просто у опера, как ему кажется, козыришко лишний на руках завелся, вот он и пытается его разыграть… Оэрбэшник, словно подслушав мысли вора, саркастически усмехнулся:

— Конечно, сам упал! Не падал, не падал, а тут вдруг упал… Ты думаешь, я тебе поверю? Не смеши меня, Михеев!

— Мне без разницы, во что вы верите, начальник… Считаете, что паренька я уделал, — Бог вам в помощь, раскручивайте… Если у вас там на ОРБ еще чего-нибудь нераскрытое числится — вешайте все на меня…

— Не храбрись, Михеев… Не надо! Ты в говне со всех сторон, и сгноить тебя в тюрьме проще, чем в канаву поссать… Но все ведь может измениться… Ты хорошо подумал над тем, что я тебе в прошлый раз предлагал?

«Господи, — с тоской подумал Юрий Александрович, — ну до чего же примитивно… Хоть бы из простого профессионального любопытства попробовал что-нибудь поэлегантнее закрутить… Ваша беда дорогой товарищ Колбасов, в том, что вы мало читали книжек, вот и с фантазией бедновато…» Вслух он однако, сказал совсем другое:

— Что вам от меня нужно, начальник? У меня после приступа до сих пор в голове мысли путаются…

— Кончай дурковать! — Колбасов начал заводиться, не понимая еще, что уже отдал инициативу в игре Барону — теперь уже старик управлял беседой, а опер лишь послушно двигался по вешкам, расставленным вором. Колбасов хотел напугать и эмоционально подавить Михеева, а вышло все наоборот — оэрбэшник сам утратил психологическое равновесие… Потерял равновесие — стал уязвимым. Это правило справедливо для любого поединка, в том числе и для словесного. — Ты мне — картину! Я тебе — свободу! — нервничая, Владимир Николаевич облизывал верхнюю губу, оставляя на усах капельки слюны. — Это очень много, особенно для тебя… Хоть помрешь не на нарах…

— М… м… м… угу, — глубокомысленно промычал Барон, понимающе кивая. — Воля, конечно, дороже картины… А про какую живопись у нас речь шла?

Юрий Александрович сделал ударение в слове «живопись» на последнем слоге, нарочито валяя ваньку.

— Не еби мозги!! — Колбасов грохнул кулаком по столу так, что жестянка с окурками подскочила и упала набок. — «Эгину»!! Рубенса! Тьфу ты, блядь, Рембрандта!

— Ах, да-да… «Эгину»… Копию? — Барон потер пальцами виски и сморщил нос. — А кто эту копию писал-то? А, начальник?

— Да какая, в жопу, разница?! — Опер возбужденно вскочил из-за стола и забегал по кабинету. — Ты отдай ту, что взял, а кто там ее писал — дело двадцатое… Понял?

— Понял, — кивнул Юрий Александрович. — Почто не хотите вы, начальник, ошибку свою признать. Нет у меня того, что вы ищете…

Лицо Колбасова начало наливаться нехорошим сиреневым цветом, казалось, еще немного — и он окончательно взорвется, заорет дурным голосом, или ударит старика, или начнет его душить. Однако Владимир Николаевич сумел справиться со своими эмоциями. Со свистом выпустив воздух сквозь зубы, опер помолчал несколько секунд, потом дернул шеей и почти спокойным голосом сказал:

— Михеев… Мы не ошибаемся. Картина у тебя. Ты мне говоришь, где она запрятана. Я ее изымаю. И все. Через три дня после этого ты уже пьешь пиво на свободе. Любишь пивко-то? Я тебе специально баночку принес… На нарушение ради тебя иду. На! Только пей здесь. — Колбасов вытащил из кармана куртки банку датского пива и широким жестом протянул ее Барону.

— Я не пью пива, — покачал головой Барон.

— Что? И пива не пьешь? — удивился Колбасов. — Ну и хрен с тобой. Тогда я выпью.

Владимир Николаевич с хрустом выдрал из банки кольцо с жестяным язычком и истово присосался к скважине. Видимо, пивко успокаивающе повлияло на организм Колбасова, потому что, опустошив банку, он вытер губы ладонью, снова сел за стол и заговорил вполне дружелюбным тоном:

— Ну пойми же ты. Пойми! Ты — старый, больной человек. Не сто же лет жизни ты себе отмерил? У тебя каждый денек сейчас на счету. Отдай картину — и все будет хорошо. Дело твое я за пару дней вчистую закрою. На свободу пойдешь с чистой совестью, денег на жизнь у тебя и так хватит, заныкал ведь на черный день-то? Заныкал… По глазам вижу… Ведь хату на Каменноостровском ты взял. Ты. Твои же люди тебя и сдали…

— Да? — удивился старик, подумав о Пианисте. — Это кто же? Захваченные вами в плен бригады моих боевиков?

— Не важно, — махнул рукой Колбасов. — Ты сам знаешь кто… «Нет, про Жору он ничего не знает», — понял Барон, а вслух сказал:

— Ну так если мои люди вам меня сдают вчистую, вы бы и поинтересовались у них, где я тайники свои укромные сделал…

— Мы без тебя разберемся, что у них спрашивать, — устало сказал Владимир Николаевич. — Ты главное пойми: ни продать картину, ни воспользоваться своими деньгами ты уже не сможешь. Не сможешь!! Ты даже не увидишь ее ни разу, если мне не отдашь… Опер уже выдыхался, он утратил былой напор и говорил вяло и неубедительно.

Барон понял, что Колбасов почти дошел до нужной кондиции, и решил немного оживить разговор, всколыхнуть, так сказать, атмосферу:

— Ладно, начальник. Предположим, я отдаю картину. Ну а с делом-то… как?

Колбасов встрепенулся, заблестел глазами, азартно подался к старику, и Юрия Александровича обдало запахом свежеусвоенного пива.

— Это не твой вопрос… Считай, что для тебя все путем. Сделаем дело — и ты свободен, как ветер…

— Ага, — кивнул Барон, — значит, как ветер… Ну а с остальным барахлом что?… Из той хаты-то, поди, не одна «Эгина» пропала?…

Владимир Николаевич боялся поверить услышанному — старик поплыл, еще немного дожать его… Вот только почему в глазах вора какая-то странная усмешка мелькает?

— Считай, что остальное я тебе подарил, — хрипло выдохнул Колбасов и повторил с упорством параноика: — Ты мне — картину, я тебе — свободу…

— Понятно. — Юрий Александрович вздохнул и поскреб щетину на подбородке. — Все это очень заманчиво, начальник… И на сделку бы я пошел, но…

— Что «но»? — Опер навис над стариком, словно знаменитый утес над Волгой. — Какой «но»?

Владимир Николаевич так волновался, что последняя его фраза прозвучала почти по-азербайджански, и Барон едва не фыркнул. Но старик своими эмоциями умел управлять хорошо, поэтому проглотил смешок и ответил абсолютно серьезно:

— Но нет у меня картины… Вот в чем беда-то… Может, на какой другой сторгуемся, а, начальник?…

Несколько секунд казалось, что Колбасова должен хватить удар, у него даже пена появилась в уголках губ, а когда опер наконец заговорил, речь его была абсолютно бессвязной:

— Ну ты… Я… Пердун ты старый! Ты охуел вконец!! Как нет?! Ты же сам сказал… только что… Я ж тебе… даже пиво!! И слово офицера! А ты?! Как сволочь последняя…

— Вы бы меня не сволочили, начальник, — спокойно ответил Юрий Александрович. — Я ведь вам в отцы гожусь, если не в дедушки…

— С-слушай, ты… д-дедушка хуев, — заикаясь, угрожающе забормотал Владимир Николаевич, но старик неожиданно его перебил:

— И обижаетесь вы на меня напрасно… Обижаться вообще ни на кого не надо…

«Потому что обиженных[35] — ебут, дорогой мой», — мысленно закончил Барон фразу.

Произносить вслух последнюю сентенцию он не стал, чтобы не вышло явного перебора. Опер и так уже спекся…

Колбасов вдруг громко икнул — икота вообще частенько нападает на человека некстати, на нервной почве. А на Владимира Николаевича навалился настоящий приступ — пришлось ему достать из куртки вторую банку пива и медленно выпить ее мелкими глотками под сочувственно-ироническим взглядом проклятого старика. Слава Богу, нутряное сотрясение организма все-таки улеглось, и Колбасов, отдуваясь, как после пробежки, опустился на стул напротив Юрия Александровича.

— Михеев… Ну чего ты хочешь? А? Какие у тебя условия?

Прогресс в переговорном процессе был, что называется, налицо: совсем недавно еще Владимир Николаевич лишь выдвигал свои условия, а теперь начал интересоваться пожеланиями старика… И Барон не преминул этим воспользоваться:

— Чего я хочу? Поверить вам хочу, начальник… А это сложно, потому что до сих пор на всем протяжении нашего знакомства, согласитесь, вы особых оснований для доверия мне не дали… Разве нет? У нас же без протокола разговор, так? Ну тогда вы ведь не станете отрицать, что все эти ваши кренделя с валютой и патронами — не самое хорошее начало для сотрудничества и взаимопомощи… Трудно верить человеку после такого…

— И чего ты хочешь? — спросил опер, перед которым вновь забрезжила надежда, что старик не станет уходить в глухой отказник, Юрий Александрович откашлялся и помассировал левой рукой грудь.

— Если я тут загнусь, начальник, вам от этого никакой радости не будет, так?

— Ну допустим, — осторожно кивнул Колбасов. — И что из этого? На Южный берег Крыма прикажешь тебя отправить?

— Нет, зачем же, — пожал плечами вор. — Крым — это хорошо, конечно, но исходить надо из возможного… Я думаю, что в больничку меня перевести вам по силам будет? Мне немного в себя прийти надо, а то мысли путаются, память ослабела… Забываю все подряд… Вы вот меня о каких-то вещах спрашиваете, а я то помню что-то, то забываю напрочь… И рад бы, что называется, помочь, да здоровье подводит… Убежать из больнички-то тюремной я все равно не смогу… А? Что скажете, начальник? Владимир Николаевич помолчал немного и покачал головой:

— Обещать не могу, но подумать можно… Посоветоваться надо, возможности прикинуть…

— Какие возможности? — удивился Барон. — Вы абсолютно больного старика помещаете в тюремную больницу… Даже правила обходить никакие не надо…

— Предположим, — уклончиво ответил Колбасов, который не мог ничего обещать Михееву без предварительной консультации с Ващановым, курировавшим всю операцию. — Это единственное твое условие или тебе еще что-то нужно для просветления памяти?

— Так, мелочь одна, — махнул рукой старик.

— Какая мелочь? — насторожился Колбасов.

— Газеты мне нужны, — легко сказал Барон и улыбнулся.

— Какие газеты? — не понял Владимир Николаевич. — Зачем газеты?

— Почитать, — пожал плечами Юрий Александрович. — Чтение газет очень успокаивает нервы и просветляет память. Вот мне и нужны подшивки всех основных питерских газет за год… Почитаю, полистаю… А там и продолжим наш разговор… Как, начальник? Пойдет?

Владимир Николаевич долго не отвечал, жевал губу и время от времени искоса поглядывал на старика. Наконец он кашлянул, прочищая горло, и задумчиво протянул:

— Возможно… Возможно, что и пойдет… Ну а ты-то, если мы все сделаем, ты — что? Отдашь картину?

— Начальник, — вздохнул Барон. — Ну что вы все время впереди паровоза бежать норовите? Вы сначала сделайте, а потом и поговорим. Будет день — будет и пища. Зачем заранее загадывать… А только ежели вы ничего делать не станете, то и наш разговор закончен. Можете приходить, дергать меня — все попусту будет. Я пожил, смерти не боюсь… Глупо мне ее сейчас бояться. Хотите верьте, хотите нет. Как говорится, хозяин барин…

— Ладно, — сказал Колбасов, поднимаясь со стула. — Посмотрим… Обещать сейчас ничего не буду, а вот завтра… — Опер быстро взглянул на часы и заторопился. — Завтра я к тебе загляну…

— Ну что же, подождем — увидим, — развел руками Юрий Александрович.

— Слушай, — остановился в дверях Владимир Николаевич, — насчет больницы я понял… А вот газеты… они-то тебе зачем, а?

— Да я же уже сказал — почитать, расслабиться, — улыбнулся Барон. — Понять, чем в Питере живут… Мне в последнее время все как-то недосуг газетами пошелестеть было… А теперь досуг появился… Вашими стараниями, начальник…

Колбасов задумчиво покрутил головой, глянул на Барона с недоверием еще раз и быстро вышел из кабинета. Опер торопился. Его часы показывали уже 21.15, и он знал, что на третьем этаже дома номер четыре по Литейному проспекту в своем кабинете ждет его подробного доклада подполковник Ващанов. А начальство, как известно, всегда сердится, если подчиненного приходится ждать…

Геннадий Петрович действительно ждал Вову Колбасова, время от времени поглядывая на настенные часы. Подполковник был явно не в духе. История с «Эгиной» и Бароном затягивалась, конкретных результатов, кроме того, что старика быстро и плотно забили в камеру, не было, а Ващанов уже чувствовал нарастающее раздражение Антибиотика, который интересовался новостями чуть ли не каждый день… А новостей не было, и подполковнику приходилось изворачиваться, неубедительно заверять Палыча в том, что результаты вот-вот должны появиться…

Дверь кабинета Ващанова приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась голова секретарши Леры:

— Геннадий Петрович, может быть, вам чайку? Подполковник задумчиво посмотрел в потолок, вздохнул и устало махнул рукой:

— Ну давай, что ли…

Голова в мелких, неопределенного цвета кудельках исчезла, оставив после себя в кабинете резкий запах то ли дешевых духов, то ли какого-то турецкого дезодоранта… Несмотря на поздний час, в коридорах ОРБ царило оживление, словно в разгар рабочего дня: служба работала, как хорошо отлаженный конвейер. Подъезжавшие к Большому дому автомобили изрыгали из себя оперов и задержанных, последних бегом гнали на третий этаж — там их разбирали по кабинетам, где и происходила «сортировка, проверка и отработка».

Постепенно опера ОРБ как-то привыкли полуночничать — они уже и задержания частенько проводили вечером, и допрашивали бандитов «в темное время суток»…

В общем, дом на Литейном жил своей привычной жизнью, которая «била ключом» — и частенько прямо по головам задержанных…

Ващанов хоть и мог покидать место службы раньше других офицеров, но старался не злоупотреблять этим своим правом — завистников вокруг миллион, оглянуться не успеешь, уже настучат во все возможные инстанции, что первый замначальника ОРБ болт на службу забивает, себя любит больше, чем работу. Здесь только подставь спину — мигом сожрут…

Геннадий Петрович вспомнил о молодом и перспективном втором заместителе начальника ОРБ майоре Шахраметьеве и даже заскрипел зубами от внезапно нахлынувших «сильных негативных эмоций». Дима Шахраметьев был для Ващанова словно красная тряпка для быка — бельмом на глазу, костью в горле, чирьем в заднице… Ну что там еще придумал русский народ для определения таких вот неудобных людей? Самое неприятное заключалось в том, что в последнее время у Геннадия Петровича начала развиваться настоящая мания преследования: ему казалось, что Шахраметьев его в чем-то подозревает, подполковник постоянно думал, не начата ли в отношении его негласная разработка, и все время анализировал слова, взгляды и даже шутки молодого майора… Вот и сегодня с самого утра Дима взял и обосрал (ну не подберешь другого слова!) настроение Ващанову: подполковник появился на службе в новой кожаной куртке, сшитой по фирменному фасону на заказ знакомым меховщиком. Куртка обошлась Геннадию Петровичу бесплатно — недавно подполковник помог реализовать шурину партию не очень чистой пакистанской кожи. Шурин работал на таможне, и Ващанов подозревал, что рулон кожи был конфискован у какого-нибудь торговца по обоюдному согласию: шурину — рулон, торговцу — вся остальная партия без пошлинных заморочек… Родственники толкнули кожу знакомому меховщику, договорившись с ним еще и о том, что он бесплатно сошьет им по куртке… В принципе, во всем этом никакого особого криминала (по крайней мере со стороны Ващанова) не было… Но… это ведь как посмотреть — придраться ко всему можно. А нынешним утром Шахраметьев, паскудно улыбаясь, поздравил Геннадия Петровича с обновкой, колупнул, сука, ногтем шов на куртке и заметил: «Хорошая кожа. Гена… Не иначе пакистанская…» Ухмыльнулся еще раз и ушел к себе в кабинет, оставив взмокшего от волнения Ващанова гадать:

«Знает? Не знает? А если знает — то что именно?» Вспомнив об утреннем инциденте, Геннадий Петрович ощутил знакомое томление в животе и собрался было навестить свой персональный сортирчик, как вдруг из коридора в его кабинет долетел приглушенный звукоизоляцией вой. Ващанов открыл дверь и выглянул: два опера из семнадцатого отдела волоком тащили по коридору какого-то кавказца (он, собственно, и завывал, как пожарная машина), а следом за ними в полуприсяде передвигался еще один задержанный — у этого ноги были скованы кандалами, цепочка которых проходила через ушко трехпудовой гири, поэтому ковылять бедолаге приходилось фактически гусиным шагом, волоча в нескольких сантиметрах над полом тяжелое железо.

Семнадцатым отделом руководил Равиль Папин, сотрудники которого всегда отличались жестокостью при задержаниях. Да и вообще они с клиентами не слишком церемонились. Дело в том, что семнадцатый отдел специализировался на освобождениях заложников, захваченных бандитами с целью получения выкупа или возвращения коммерческих долгов, поэтому и клиенты были, как говорится, соответствующие.

— Архипенко! Что у вас тут?! — начальственно поинтересовался Ващанов. Один из оперов, одетый в джинсы и камуфляжную куртку, оглянулся.

— Даги[36], Геннадий Петрович… Это те, что бухгалтерскую дочку взяли… Ну, из их же команды…

— Ну, — кивнул Ващанов. — А орет-то он зачем? Вы что, пасть ему закрыть не можете? Орет, как свинья недорезанная, сейчас сюда со всех этажей сбегутся, решат, что тут убивают кого-то…

Архипенко резко встряхнул кавказца, так что у того клацнули зубы и мотнулась из стороны в сторону голова. Видимо, задержанный прикусил язык — вой оборвался, сменившись шипением и бормотанием на незнакомом языке.

Подполковник еще немного потоптался в коридоре, махнул важно операм рукой — мол, проносите, проносите — и вернулся в свой кабинет. Едва он успел занять позицию за столом, как появилась Лера, принесшая Геннадию Петровичу стакан теплого чая в металлическом подстаканнике. Поставив стакан на стол, Лера вильнула худосочным бедром и спросила, облизнув ярко накрашенные губы:

— Может, вам еще чего-нибудь, Геннадий Петрович? Вопрос был с подтекстом. Секретарша, как шутили в ОРБ, «прошла Крым и Рим».

Она хоть и не блистала особой красотой, но зато была проста в обращении, незатейлива и безотказна, как трехлинейная винтовка. Пару раз Ващанов и сам в этом убеждался, но сейчас ему было не до Леры и ее прелестей.

Подполковник сдвинул брови, придавая своей физиономии выражение крайней озабоченности и суровости, и устало махнул рукой:

— Иди, иди… Не до тебя сейчас…

Секретарша, ничуть не обидевшись, упорхнула, а Геннадий Петрович с отвращением отхлебнул из стакана — чай был еле теплым и пахнул Лериным парфюмом. «Сейчас бы стаканчик красненького из запасов Палыча», — подумалось Ващанову. Воспоминание об Антибиотике раздражило подполковника еще больше, он нервно взглянул на часы: где, черт возьми, шляется Колбасов?!

Володя оказался легок на помине. Геннадий Петрович еще не успел допить свой чай, как опер постучал к нему в кабинет.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Ващанов, стараясь по лицу опера определить, с какими новостями тот пришел.

Но Владимир Николаевич был опером тертым, он знал, что начальство плохих новостей не любит, поэтому начинать доклад с них никак нельзя. И лицо должно излучать уверенность и оптимизм. Поэтому Колбасов начал докладывать тоном бодрым, несколько не соответствующим излагаемой им информации:

— Процесс пошел, Геннадий Петрович! Старик уже все понял, замандражировал и фактически признал, что картина у него. Чую, что еще немного — и развалится… Практически он даже согласился слить картину…

— Ну! — привстал в возбуждении Ващанов. — И что мешает? Колбасов пожевал верхнюю губу и развел руками:

— Да он гнилой совсем, приступ тут у него был, едва не оттопырился… Просит в больницу его перевести — там, мол, и скажет все…

— Ну, — повторил подполковник, — про приступ я знаю… Его давно надо было в Газа[37] засунуть, старый плох совсем, еще помрет, не дай Бог, раньше времени…

Геннадий Петрович повторял слова, сказанные ему совсем недавно Антибиотиком. Колбасов этого, естественно, знать не мог, поэтому начал оправдываться:

— Но вы же сами приказывали, Геннадий Петрович, чтобы без вашей санкции ничего… Подполковник прервал его сердитым взмахом руки:

— Думать же надо… Скоро без санкции даже срать разучитесь!

Владимир Николаевич смущенно разулыбался, словно Ващанов сказал что-то сверхостроумное. «Много в России преданных дураков», — с досадой подумал подполковник, но тут же оборвал себя. Во-первых, без преданных людей ничего не сделаешь, а во-вторых, Колбасов вовсе не дурак. Не стоит злить и обижать парня, если хочешь, чтобы он потаскал для тебя каштаны из огня.

— Ладно, Володя, ты все сделал правильно… Молодец, только темпы не снижай. Значит, переводишь его в Газа и…

— Геннадий Петрович, — осторожно вклинился в речь начальника Колбасов, — старик еще попросил, чтобы ему газеты почитать дали…

— Че-ево? — Ващанов свел брови домиком и недоумевающе грозно глянул на Владимира Николаевича. — Какие газеты?… Ты что, Вова?…

— Ну, понимаете, Геннадий Петрович, — затараторил опер, — Михеев хочет полистать подшивки всех питерских газет за год…

— За год? — Ващанов ожидал чего угодно, но никак не того, что старый вор в законе окажется любителем питерской прессы. Подполковник явно растерялся, как всякий человек, столкнувшийся с чем-то непонятным и неожиданным. — А… я… А зачем ему газеты? А? Вова! Что ты молчишь?! Я спрашиваю, на хрена старику газеты? Ему что, подтираться нечем?

Судя по всему, позывы к дефекации, посетившие Геннадия Петровича после мыслей о майоре Шахраметьеве, не унялись до конца, поэтому подполковника подсознательно все время сносило на сортирную тему. Колбасов стоял почти по стойке «смирно» и старался дышать пореже.

— Михеев говорит, что у него начались проблемы с памятью… Поэтому и хочет полежать в больнице и полистать газеты… Отдохнуть, так сказать, физически и морально…

— Володя! — оборвал опера Ващанов. — Какой, на хер, отдых?! С какими-то газетами? Ты что несешь? Нет, тут что-то другое… Ладно, не стой истуканом, садись, помозгуем…

Колбасов присел на стул рядом с ващановским столом и машинальным движением неосторожно извлек из кармана пачку «Кэмела».

— Чего у тебя? — сразу встрепенулся подполковник. — О, «верблюд»… Ну, давай покурим твои, что ли… Я все удивляюсь, откуда у людей деньги на такие сигареты берутся? У меня на «Беломор» еле хватает, а опера — ну, в кого ни ткни — сплошь фирму жгут…

— Да я, Геннадий Петрович, вообще-то тоже болгарские курю, — начал оправдываться Колбасов. — Эту пачку я с собой в Кресты брал для оперативных, так сказать, целей. А старик, оказалось, не курит совсем…

Самое смешное заключалось в том, что оба собеседника прекрасно понимали фальшивость сетований одного и оправданий другого (Володя Колбасов ведь не раз и не два имел возможность общаться с Геннадием Петровичем в неофициальной, так сказать, обстановке, при этом они пили не «Агдам» и курили не «Приму»), но сейчас продолжали добросовестно играть свои роли…

Да и так ли, подчас, важно то, что произносится вслух? В российском варианте взаимоотношений между начальником и подчиненным самое важное как раз то, что недосказано в беседе и недописано в приказе или инструкции… И плох тот подчиненный, который не умеет читать между строк и слышать между фразами. Начальника надо чувствовать — тогда и карьера заладится…

Ващанов молча пускал в потолок аккуратные кольца дыма, смешно округляя при этом губы. Колбасов сидел тихо, чтобы не нарушить мыслительный процесс Геннадия Петровича.

— Что-то тут не то, — наконец со вздохом сказал подполковник. — Неспроста старику газеты понадобились… Он же не лорд английский, который без прессы прожить не может… А? Опер, поняв, что его приглашают к дискуссии, пожал плечами.

— С одной стороны, не лорд, конечно… А с другой — замашки-то у него вполне баронские… Под интеллигента канает, сучара…

— Вот именно что канает… — Ващанов загасил окурок и начал, не открывая рта, елозить языком по щелям между зубов, отчего лицо его стало похоже на гуттаперчевую маску. — Нужны ему эти газеты, нужны, он не просто побалдеть хочет…

Подполковник встал, засунул руки в карманы брюк и начал расхаживать по кабинету, размышляя вслух:

— Так, какие могут быть версии? Я слышал от кого-то, что на зонах из старых газет чуть ли не дубинки скручивали, которыми даже башку проломить можно… Нет, это явно не катит, старик не Рэмбо, чтобы такой дурью маяться… Что еще делают с газетами?

— Читают, товарищ подполковник, — неуверенно подал голос Колбасов.

— Правильно, — читают, — без тени улыбки согласился Геннадий Петрович. — Для чего читают? Для развлечения… И для получения необходимой информации… Так… Ващанов задумался, глядя в окно и раскачиваясь с пяток на носки и обратно. Владимир Николаевич кашлянул и осторожно заговорил:

— На Западе через газеты шпионы друг другу сигналы передают — печатают какие-нибудь объявления кодированные… Геннадий Петрович рассеянно посмотрел на опера.

— Возможно… А старик и свежую прессу просил?

— В общем, нет… То есть он так вопрос не ставил… Сказал просто — подшивки за год, и все, — помотал головой Колбасов.

— Тогда маловероятно, что Барон хочет послание снять — он бы мог сделать все это до задержания… Хотя… Так, значит, газеты ему дашь по сентябрь этого года… Мы когда его закрыли?

— Шестого октября, — подсказал Владимир Николаевич.

— Стало быть, пусть читает по сентябрь — для страховки… Что он там еще может вычитать? Может быть, ему информация какая-то нужна? А зачем ему тогда все питерские газеты? Так, Володя, узнай, где у нас можно подшивки раздобыть. Я думаю, через пресс-центр это решить можно… И все их внимательно просмотри… Обрати внимание, есть ли что-то, касающееся краж антиквариата… Ну и вообще полистай вдумчиво…

— Есть, — уныло откликнулся Колбасов, которого перспектива копания в питерской прессе откровенно удручила. Тем более что задача оперу была поставлена абсолютно неконкретно — «вдумчиво полистать». Конечно, полистать можно, вот только о чем думать при этом?

— Далее, — поднял вверх указательный палец подполковник. — Подшивки Михееву выдавай не все сразу, а постепенно… Каждую пачку, которую он будет возвращать, внимательно проверяй — на предмет пометок или вырезок… Так, еще что…

Ващанов замолчал и подошел к окну. Геннадий Петрович знал, что спецбольница была учреждением непростым и режим там, конечно, отличался от тюремного…

Это обстоятельство часто использовали уголовные авторитеты Северо-Западного региона, угодившие за решетку: они умудрялись правдами и неправдами обретать статус больных и, попав в тюремную больницу, устраивали там порой настоящие сходняки: обсуждали текущие вопросы, планировали новые дела. Да и с волей держать связь из больницы было проще… «Неужели старик все-таки затеял какую-то игру?» — обеспокоено думал Ващанов, перебирая в голове различные варианты.

— Да, вот что. — Подполковник повернулся к Колбасову. — Обязательно проверь, чтобы с Бароном в палате не было никого, с кем он мог бы пересекаться раньше — по прежним срокам или на воле… Мало ли… Может, старик знает, что кто-то из его корешей там… Или на счастливую случайность рассчитывает… А никаких случайностей в этом деле быть не должно. Уяснил?

— Так точно, товарищ подполковник. — Колбасов встал и аккуратно наклонил голову. — Разрешите выполнять?

— Да, — задумчиво кивнул Ващанов. — Прямо завтра с утра всем этим и займись… И имей в виду — сроки нас поджимают… Так что особо ты старику зачитываться не давай — дней пять, не больше…

— Есть, — кивнул опер. — Разрешите идти, Геннадий Петрович?

— Иди, Володя, — вздохнул Ващанов, возвращаясь за свой стол. — А я еще поработаю чуток…

После ухода Колбасова подполковник долго смотрел невидящим взглядом в какие-то бумаги, разложенные на столе.

«А может быть, проще все, — подумал Геннадий Петрович. — Может быть, старик просто чудит, время тянет, побалдеть немного хочет… Что он может найти в газетах? Да ничего… Но подстраховаться не мешает… Некуда деваться Михееву, некуда…» Но что-то мешало Ващанову окончательно расслабиться, шевелилось в душе какое-то неприятное ощущение, похожее на утреннюю досаду оттого, что забылся интересный сон, увиденный ночью. Подполковник почувствовал, что глаза начинают слипаться, закрываться сами по себе, встрепенулся, стряхнул незаметно подкравшуюся дремоту и начал собираться домой.

* * *

В больницу, расположенную по адресу улица Хохрякова, дом 1, Юрия Александровича перевели с невероятной для бюрократического тюремного ведомства быстротой — через день после памятного вечернего разговора с Колбасовым старик уже находился не в камере, а в палате, которая, правда, не особенно напоминала санаторий, но все же… Это несведущий добропорядочный гражданин, никогда не бывавший прежде в тюрьмах, мог бы ужаснуться, попав в спецбольницу, а Барону после Крестов казалось, что он на настоящем курорте.

Находившиеся на излечении зэки, конечно, моментально узнали, что за новый пациент к ним пожаловал, Юрия Александровича встретили с большим почтением и радушием. Старик за проявленное к нему внимание поблагодарил всех сидельцев (точнее, «лежальцев»), но особо близко знакомиться ни с кем из обывателей запираемой снаружи палаты не стал: Михеев не сомневался, что Колбасов обязательно сунет ему под бок агента-наседку, а то и двух. Вычислять же кумовских у Барона времени не было.

В первый же вечер Володя Колбасов принес Юрию Александровичу толстенную годовую подшивку «Ведомостей», и старик начал ее внимательно просматривать.

Со стороны это выглядело довольно странно — большинство материалов Барон просто окидывал взглядом и лишь изредка задерживался на какой-нибудь статье. Никаких пометок на полях или в тексте Михеев не делал, ногтем ничего не подчеркивал и ни с кем из палаты прочитанное не обсуждал.

Временами он устало прикрывал глаза и о чем-то думал, еле заметно шевеля губами, словно разговаривал сам с собой… Колбасов, которому о поведении старика, естественно, докладывали, начал склоняться к мысли, что Барон просто немного поплыл мозгами, потому что никакого иного логического объяснения странным действиям вора не было…

Между тем на самом деле голова у Юрия Александровича функционировала абсолютно нормально. Барон действительно вел поиск, но искал он не информацию и не послание, он искал человека… Поняв еще в Крестах, что единственным шансом спасти Ирину от охотников за «Эгиной» может стать только предание всей этой темной истории гласности, старик искал журналиста, которому можно было бы попытаться довериться. Барон понимал, что пресс-конференцию ему устроить, естественно, не дадут, но встречу с одним-единственным журналистом организовать могут запросто, если толковую легенду придумать, если обосновать необходимость этой встречи грамотно…

Легенду старик уже вчерне продумал — что-нибудь насчет того, что, мол, перед скорой смертью есть желание в прессе свой портрет увидеть, перед людьми о жизни своей исповедоваться… Мусора если и удивятся странной просьбе, то вряд ли все-таки всерьез насторожатся — они никогда не поверят, что Барон решится доверить свою тайну незнакомому человеку, тем более журналисту, и спишут все на стариковские заскоки и тщеславие… Они знают, что Михеев — вор старой формации, таким раньше и газеты-то в руки брать впадло было, не то что с журналистами секретничать… Конечно, в придуманном Юрием Александровичем плане определенный риск был… Но что делать утопающему, если рядом только соломинка плавает, а бревна, как назло, нет…

Барон действительно никогда раньше не общался с представителями прессы и поэтому знал, что, кого бы из газетчиков он ни выбрал для записи своего «интервью», «красноперые» не найдут никаких связей между старым вором и журналистом. А в том, что эти связи будут искать, Юрий Александрович не сомневался…

Сложнее было другое: старик не знал, кому из пишущей братии можно довериться. Вот и листал он газеты, пытаясь угадать, вычислить нужного ему человека через то, что и как этот человек писал. В конце концов, люди показывают себя конкретными делами, а конкретное дело для журналиста — это написанные им статьи, в них и проявляются все его качества: умный он или глупый, ленивый или трудяга, рисковый или трус…

Фактически старый вор пытался выстраивать психологические портреты газетчиков по их материалам, и работа эта высасывала из Юрия Александровича последние силы… Столкнувшись на газетных полосах с десятками имен репортеров, обозревателей и корреспондентов, Барон понял, что захлебнется в возможных кандидатурах, если не сузит для себя предельно круг поисков.

Во-первых, старик сразу решил, что не стоит обращать внимания на женские имена и фамилии. Конечно, бабы в каком-то смысле тоже люди, и порой они толковее, смелее и порядочнее иных мужиков бывают… Но все-таки была у женщин одна общая отличительная особенность, о которой Юрий Александрович прекрасно знал: любая представительница слабого пола способна на абсолютно нелогичный, глупый, необъяснимый поступок, продиктованный исключительно сиюминутными эмоциями, и, что самое неприятное, никто не может предсказать, когда именно эти эмоции возникнут, даже сама женщина… К тому же старик считал, что нормальная женщина все-таки существо слабое. Что же касается специфической категории, именуемой мужиками в юбках, то Барон полагал так: эти бой-бабы просто не вполне психически нормальные люди, у которых полно врожденных или благоприобретенных комплексов и отклонений; позволить же себе роскошь довериться не совсем адекватному человеку Юрий Александрович никак не мог… А на нормальную (то есть все-таки слабую) женщину навешивать груз столь тяжких знаний было бы просто нерационально…

Следующей категорией журналистов, которых не стоило брать в расчет с точки зрения Барона, стали спортивные репортеры. Старик считал, что «спортсмены» слишком погружены в свою сферу и все остальное интересует их во вторую и третью очередь. После недолгих размышлений Юрий Александрович добавил к «спортсменам» литературных и театральных критиков, обозревателей, связанных с различными аспектами культуры, — в этой группе, кстати говоря, преобладали как раз женщины…

Материалы по экономическим проблемам Барону было трудно оценить, он путался в терминологии, всякие «лизинга», «бартеры» и «фьючерсы» нагоняли на старика тоску, возникавшее от просмотра этих статей раздражение мешало составлять психологический портрет авторов. Все они почему-то представлялись Михееву на одно лицо — очкастые, толстые, самодовольные умники, этакие «интеллигенты в малиновых кофтах».

Статьи политического характера были более понятны, но и они не могли помочь старику решить поставленную задачу — слишком уж много откровенной оголтелости содержалось в материалах «демократической» прессы, а другой-то в Питере практически и не осталось… Те же из журналистов, кто не впал окончательно в обличительный транс, напоминали осторожных крестьян, не спешащих откровенно высказывать свои мнения, притаившихся в ожидании — чья возьмет? Ну и, кроме того, Барон достаточно долго жил на белом свете, чтобы хорошо осознавать старую истину: политика — дело безусловно грязное и гнусное, и брызги, летящие от всего этого дерьма, неизбежно задевали и тех, кто кантовался где-то рядом… Журналистов от политики Юрий Александрович поделил на малахольных и откровенно продажных — ни те, ни другие ему, естественно, не подходили…

С гораздо большим вниманием старик просматривал репортажи из горячих точек, коих много появилось на территории развалившегося Союза. Чувствовалось, что большинство корреспондентов, командированных на Кавказ и в Приднестровье, люди рисковые и азартные, и о них стоило подумать всерьез… К тому же журналистов, постоянно писавших непосредственно с мест событий, было не так уж много. Исключив женщин, Барон насчитал всего с пяток мужиков… Но как угадать, окажутся ли они в городе в тот момент, когда нужно будет назвать Колбасову конкретную фамилию? Вдруг именно тогда их снова пошлют в эти горячие точки? А старику нужно было бить наверняка — называть только одно имя и настаивать именно на нем…

Оставалась, по сути дела, только одна группа журналистов, на которой Юрий Александрович и сосредоточился, — криминальные репортеры и те, кто вел независимые расследования разных темных историй, а загадок (больших и малых) в Питере хватало… Кстати, как правило, расследователи были одновременно и репортерами криминальной хроники, видимо, потому, что почти все питерские тайны попахивали откровенной уголовщиной… Хотя чему тут удивляться, если прямо из правительства сразу после «демократической революции» громко крикнули в народ: обогащайтесь! А потом добавили тихо и не для всех: любым путем…

На криминальщиках Барон сконцентрировался еще и оттого, что писали они о вещах, хорошо старику знакомых и понятных. Следовательно, именно в этой области журналистики Юрию Александровичу было наиболее просто просечь фишку, то есть понять, что за человек стоит за газетными строчками…

Увы, результаты проводимого стариком анализа поначалу повергли его в уныние — из статей большинства криминальщиков откровенно торчали мусорские или комитетские уши; возможно, сами журналисты и верили искренне в то, что писали, но Барону читать их творения было бы, наверное, просто смешно, если бы не стоявшая перед ним цель, — найти щелку в мешке, куда его засунули. А в такой ситуации не до смеху… Реже попадались материалы, за которыми мерещились Юрию Александровичу тени серьезных деловых людей вроде Антибиотика или Амбера, авторы таких творений бесстрашно критиковали милицию и прокуратуру, но по очень узким и вполне конкретным вопросам…

Старик, усмехнувшись, подумал о том, что идея-то вполне здоровая: иногда журналист может сделать больше, чем хороший адвокат, если вовремя погонит волну в нужном направлении…

Некоторым газетчикам, видимо, было просто все равно, с чьего голоса они поют, лишь бы статья получилась поскандальнее, «подушистее», лишь бы дерьма и крови побольше… За смакованиями жутких подробностей некоторых убийств и изнасилований читалась иногда глубокая личная ущербность корреспондента, бравировавшего в тексте словечками типа «мокруха», «мочилово» и «опускалово»… Удручало и слабое знание «борзописцами» предмета, о котором они писали: сплошь и рядом задержания назывались почему-то арестами, квартирные кражи — разбоями, а разбои — грабежами. В сложной иерархии преступного питерского подполья репортеры и корреспонденты откровенно плавали, называя лидерами и даже паханами каких-то третьестепенных полубандитов-полуфраеров…

Барон нервничал и начал было уже склоняться к мысли, что вся придуманная им затея с журналистом — чистая химера, не имеющая шансов на практическую реализацию, — когда ему передали подшивку городской «молодежки».

Перелистывая газеты, старик вдруг наткнулся на целую группу заинтересовавших его журналистов. Их было пятеро, в феврале 1992 года они объявили со страниц газеты о создании собственного отдела журналистских расследований, после чего начали выдавать чрезвычайно любопытные материалы; о странных событиях, предшествовавших пожару в гостинице «Ленинград» зимой 1990 года, в результате которого погибли несколько десятков человек, о загадочной смерти некоего депутата Ленсовета, лоббировавшего интересы СП «Эрмитаж» и даже заключавшего какие-то договоры с японцами на проведение эксклюзивных выставок, об обстоятельствах «покушения» (на деле оказавшегося инсценировкой) на известного питерского телерепортера…

Особо зацепила Юрия Александровича серия публикаций, посвященных антикварному салону «Русская старина» и его владельцу Виталию Витальевичу Амберу, фактически монополизировавшему в Питере сферу торговли антиквариатом… Журналистам удалось раскопать такие факты из темной биографии Амбера, о которых даже Барон не знал, однако старик и без этих подробностей хорошо представлял себе вес Виталия Витальевича в империи Витьки Антибиотика, о котором, судя по всему, газетчики даже не слыхали.

Юрий Александрович читал статьи о хозяине «Русской старины» со смешанным чувством симпатии к авторам и удивления их наивностью: ребята явно не понимали, с каким огнем решили поиграть, наезжали они на Амбера плотно и били по болевым точкам; в истории создания антикварного салона было очень много того, что в любой цивилизованной стране можно было бы однозначно назвать проявлениями коррупции со стороны городских властей (а также некоторых очень высоких московских чиновников), но, как известно, в России коррупция не существовала в принципе, ей не было дано законодательного определения, а потому и ответственность за нее не предусматривалась… В новой, демократической России коррупция оставалась лишь хлестким газетным термином, не более того…

Тем не менее публикации все-таки нанесли Амберу ощутимый удар — вряд ли Виталий Витальевич был в восторге от обнародования кое-каких своих связей, наводили на размышления и выстроенные в единую логическую цепочку печальные факты из биографий конкурентов «Русской старины» — с этими конкурентами как-то разом начали приключаться несчастья: один сел в тюрьму, другой погиб в автокатастрофе, третьего изувечили в подъезде пьяные хулиганы, у четвертого сгорела дотла дача, пятый покончил жизнь самоубийством, а шестой и вовсе бесследно пропал. Доказать, что за всеми этими случайно совпавшими в одном временном отрезке печальными событиями стоит Амбер, журналисты, конечно, не могли, но они, кстати говоря, и не пытались этого сделать, видимо, понимая, что для умного человека грамотно поставленный вопрос может быть гораздо важнее ответа…

Барон решил, что к тем, кто не побоялся сцепиться с Виталием Витальевичем, стоит присмотреться. Барон предполагал, что газетчики могли не знать о тесной связи Амбера с Антибиотиком и именно поэтому недооценивали опасности, но ведь они отлично видели уровень покровительства антикварщику, поднимавшийся до самой вершины питерской мэрии, — ребята сами об этом писали, стало быть, понимали, гнев чиновников какого калибра неизбежно навлекают на себя… Да и о несчастьях, случившихся с конкурентами «Русской старины», журналисты упомянули явно не случайно. Рисковые ребята…

Юрий Александрович отложил в сторону пачку газет и прикрыл веки, давая отдых глазам. Со стороны могло показаться, что старик уснул, на самом же деле его мозг напряженно работал. Барон чувствовал, что близок к успешному завершению своих поисков, теперь самым важным было сделать правильный выбор внутри пятерки, бросившей вызов Мореману, а именно под такой кличкой знали Виталия Витальевича в очень узком кругу, в который входил когда-то давно и Юрий Александрович… Старик и сам не заметил, как его вдруг унесло от проблем насущных в далекое прошлое…

Виталий Амбер попал в поле зрения Барона в 1972 году — тогда будущий респектабельный бизнесмен и владелец «Русской старины» работал скромным администратором пивбара «Рубин», располагавшегося в самом центре Ленинграда, всего в двух шагах от Невского проспекта. Амберу не было еще и тридцати, а о нем уже поговаривали как о человеке серьезном и рассудительном. Никто точно не знал, как он, уроженец Горького, оказался в Ленинграде… А прошлое Виталия Витальевича было достаточно необычным.

Амбер окончил в свое время военно-морское училище в Баку, получил офицерские погоны и служил несколько лет на Северном флоте, дорос до капитан-лейтенанта, а потом его едва не отдали под трибунал — вроде какие-то автоматы с патронами куда-то пропали или что-то в этом роде…

Срок Виталий Витальевич умудрился не получить, но с военной карьерой и партбилетом ему пришлось проститься навсегда… Видимо, устроиться на теплое место в центровой питерский пивбар Амберу помогли некие благодетели, оценившие молчание каплея во время следствия, проводившегося военной прокуратурой: Виталий Витальевич никого не сдал, упорно держался версии о халатности и вообще оказался крепким орешком, хотя и кололи его со всей принятой в те годы пролетарской решительностью…

На новом месте Мореман (такую кликуху дали Амберу в связи с его военно-морским прошлым) освоился быстро, а освоившись, понял, что на отстое пены и недоливе пива трудящимся можно, конечно, хорошие деньги делать, но по-настоящему богатым не станешь — слишком со многими делиться надо…

Виталий Витальевич был с молодости человеком общительным и контактным, неплохим психологом, а в пивную забредали разные люди, попадались иногда и такие, которые заманчивые сделки предлагали…

В общем, начал Мореман потихоньку-полегоньку краденое скупать, при этом, кстати, предпочтение отдавал как раз антикварным вещичкам… Пользовался его услугами пару раз и Барон, но зарекся вскоре — не нравился Юрию Александровичу Виталий: слишком уж жаден был, и глаза у него все время как-то нехорошо щурились. Такой прищур Михеев у профессиональных убийц встречал — они на любого человека смотрят оценивающе, подсознательно прикидывая, как ловчее завалить можно было бы…

Ну и еще одно обстоятельство насторожило Барона: шепнули ему знакомые, что в «Рубин» частенько стал наведываться Витька Антибиотик, и не раз, не два видели его о чем-то беседующим с Мореманом… Юрий Александрович быстро сделал необходимые выводы и посчитал амберовский канал сброса «хабара» для себя закрытым навсегда… Кстати, Мореман был, пожалуй, единственным перекупщиком в городе, у которого ворованный антиквариат исчезал, как в «черную дыру» — даже Михеев не смог вычислить заказчиков Амбера… Только слухи какие-то туманные ходили: мол, два канала у Виталия, и оба — круче некуда. По одному товар за кордон уходит, а по другому — в квартиры больших начальников, причем не только питерских, но и московских…

А перед самой посадкой Барона в семьдесят восьмом году случилась в Питере и вовсе мутная история: прибыли в город гастролеры свердловские и сделали крупную работу — обнесли под ноль хату одного барыги-макулатурщика…

Барыга этот неплохо Барона знал, к нему и кинулся за помощью. Юрий Александрович вписался, начал свое дознание проводить и вышел-таки на свердловчан, однако опоздал немного — вся троица залетных была кем-то зарезана на снимавшейся ими квартире, причем ни денег, ни товара при покойниках не было… А один верный человек шепнул Барону, что свердловчан, мол, незадолго до смерти их лютой видели в «Рубине»… Больше Юрий Александрович ничего раскрутить не успел, сам на зону ушел, но почти стопроцентно был уверен, что следы к Амберу вели…

Когда старик вернулся, Мореман уже заведовал всей пивной, а вышибалой на воротах стоял у него, кстати, Валера Ледогоров, получивший позже погоняло Бабуин… Странно, что все милицейские чистки и даже знаменитое андроповское наступление на теневой капитал никак Виталия Витальевича не задели, наоборот — Амбер явно процветал, открыл в «Рубине» отдельные кабинетики для нужных людей: там паслись и начальники из местного РУВД, и крупные торгаши, и даже чиновники из исполкома. Мореман принимал всех их радушно, потчевал от души кого надо, сувенирчиками одаривал, а особо нагрузившихся развозили по домам на машинах… Не иначе как появился у Виталия какой-то высокий покровитель, вот только кто? Антибиотик-то в то время еще в Пушкине отсиживался, лишний раз в Питер нос сунуть боялся…

Барон из любопытства начал наводить справки и моремановского ангела-хранителя вычислил довольно быстро — им оказался не кто-нибудь, а один из секретарей горкома партии, Максимилиан Юрьевич Шерстобитов, причем самое удивительное заключалось в том, что еще несколько лет назад этот Шерстобитов имел репутацию кристально чистого и честного человека, а потом мужика вдруг словно подменили, и никто не мог понять, что же с ним случилось…

А случилась-то с Максимилианом Юрьевичем история поганая, хотя и вполне банальная. Однажды позвонила ему на работу жена вся в истерике, сообщила, что какие-то злодеи ограбили их квартиру, а ее саму, связав, бросили в ванной, и два часа она освобождалась от веревок, потом ломала замок…

Максимилиан Юрьевич немедленно вызвал милицию и поехал домой — там большие начальники с генеральскими звездами долго вздыхали и охали, заверяли, что найдут злодеев. Супруга Максимилиана Юрьевича рассказала, что пошла к мусоропроводу на лестничной клетке ведро выносить, а когда возвращалась к квартире, тут-то и накинулись на нее злоумышленники… Шерстобитова рассказывала все очень искренне, чувствовалось, что женщина перенесла сильный стресс, а все начальники только цокали языками и так же искренне сопереживали ей… Все испортил какой-то молодой сыскарь, невесть как затесавшийся среди солидных людей, Максимилиан Юрьевич запомнил его надолго, парня звали Никитой Кудасовым. Этот Никита не охал и не причитал, он внимательно осмотрел квартиру, а потом, вместе со всеми внимательно выслушав хозяйку, вдруг спросил негромко:

— Вот вы говорите, что ходили мусор выносить, а почему же тогда ведро на кухне полное? Когда новый мусор-то собраться успел?

Начальники сразу зашикали на бестактного сыскаря, а хозяйка, смешавшись, вдруг понесла какую-то ерунду про то, что у них, мол, в квартире два мусорных ведра было. Шерстобитов прекрасно знал, что это ложь, увидел он и явный испуг в глазах жены… Других вопросов Кудасову задать не позволили — полковники с генералами быстро оттеснили парня в прихожую, да и сам Максимилиан Юрьевич высказал пожелание побыть в квартире одному — отдохнуть после всех обрушившихся на него переживаний…

Когда все ушли, Шерстобитов взялся за супругу всерьез и, кивнув на полное мусорное ведро, потребовал объяснений. Верная спутница жизни залилась слезами и рассказала, что на самом деле никакого мусора она не выносила, просто позвонили в дверь, она и открыла, позабыв набросить цепочку; и в квартиру ворвались два здоровенных кавказца, которые сначала изнасиловали ее, а потом связали и бросили в ванной… Мадам Шерстобитова, рыдая, повторяла, что для нее, — никогда в жизни не изменявшей своему мужу, все случившееся оказалось настолько страшным, что она побоялась говорить правду…

Максимилиан Юрьевич так ошалел, что, забыв про телефон, бросился по лестнице за ушедшими милицейскими чинами и, выбегая из подъезда, столкнулся с соседкой, старой большевичкой Марией Сергеевной Никольской, которая жизнерадостно поздравила партийного работника с приездом гостей.

— Каких гостей? — не понял Шерстобитов, и Никольская охотно пояснила:

— Ну как же — утром супруга ваша, Максимилиан Юрьевич, с двумя хлопчиками в подъезд заходила, сказала, что родственники ваши… Откуда же они будут? Уж больно чернявенькие оба…

Шерстобитов сник и уже не торопился бежать за милиционерами, он вернулся в квартиру и долго бил супругу, пока не выбил из нее признание: мадам, оказывается, просто решила поразвлечься с какими-то горцами, с которыми случайно познакомилась в Пассаже. А они, мерзавцы, еще и квартиру ограбили… Нет, разумеется, товарищ Шерстобитова изворачивалась и врала до последнего и все напирала на то, что кавказцы, дескать, учинили насилие абсолютно против ее воли, но Максимилиану Юрьевичу было уже все ясно. Ему казалось, что от позора и стыда у него остановится сердце…

Шерстобитов не помня себя выскочил из квартиры и пошел по улице куда глаза глядят… А куда могут глядеть глаза русского человека (пусть даже и ответственного партийца), поймавшего на наглом блядстве собственную благоверную? Естественно, только в сторону кабака. Ближайшим же кабаком был как раз пивной бар «Рубин»… Через час Максимилиан Юрьевич, уже вдребезги пьяный, сидел, погрузив локоть в тарелку с рыбьей чешуей, в компании весьма странных личностей, смотрел пустыми глазами куда-то в стенку, периодически отхлебывая из кружки безвкусное пиво, и тупо повторял вслух:

— Я убью эту суку…

На беду Шерстобитова, в «Рубине» нашлись люди, узнавшие секретаря горкома, кто-то шепнул пару слов Амберу, ну а Виталий Витальевич, конечно, упустить такой шанс просто не мог. Максимилиана Юрьевича бережно взяли под локотки мрачные шкафообразные мордовороты, быстро переместившие тело секретаря горкома в подсобку. Там Шерстобитову участливо налили полстакана коньяка, приняв который партийный работник почувствовал наконец облегчение, заплакал навзрыд на груди у какого-то грузчика и погрузился в блаженное забытье…

Амбер лично раздел Максимилиана Юрьевича и уложил в расстеленную на диване в кабинетике постель, потом вызвонил в бар пятнадцатилетнюю проститутку Ленку Зубастика и, подложив ее голенькую к товарищу Шерстобитову, отщелкал фотоаппаратом несколько кадров… Виталия Витальевича всего колотило, он понимал, что сделал только что самую крупную и, пожалуй, самую рисковую ставку в своей жизни: либо Максимилиан Юрьевич сломается окончательно и станет ангелом-хранителем для Амбера и его друзей, либо раздавит и уничтожит того, кто попытается его шантажировать…

Все оказалось одновременно и проще, и сложнее — жизнь выдвинула третий вариант. Шерстобитов не сломался, но покровителем Моремана стал…

Проснувшемуся поутру в объятиях Зубастика Максимилиану Юрьевичу не понадобилось показывать никаких компрометирующих фотографий — секретарь горкома посмотрел на Виталия с умной усмешкой в глазах и сам сформулировал условия дальнейшего партнерства: Амбер действительно становится фигурой неприкосновенной, но лишь до той поры, пока не начнет своевольничать и не попытается надавить на своего опекуна, а если попытается — то пожалеет о такой попытке…

Мореман, конечно, принял правила игры и тем самым предопределил успех своей дальнейшей карьеры…

Когда партийные времена закончились. Шерстобитов не выпал за борт, а занял уютное кресло руководителя одного из комитетов новой, демократической мэрии Санкт-Петербурга. И именно Максимилиан Юрьевич помог Амберу выйти из антикварного подполья, зарегистрировать фирму «Русская старина» и стать в Питере фактическим монополистом в вопросах легальной торговли предметами искусства и старины… Понимал ли Шерстобитов, что заключил сделку с дьяволом? Наверное, понимал… Но ни разу не пытался ничего изменить, иногда казалось, что Максимилиан Юрьевич делал все словно назло себе — прежнему, он будто куражился сам над собой, топтал собственное прошлое с каким-то мазохистским удовольствием, с каким-то мрачным торжеством… Прошло время, и Мореман познакомил Шерстобитова с Антибиотиком…

Барон, конечно, всех этих подробностей знать не мог, но вес и возможности Моремана представлял хорошо… Старик подумал о том, что именно так и возникают настоящие мафиозные семьи — через контакты профессиональных государственных чиновников и профессиональных уголовников… И самое страшное в такой семье то, что она стоит вне государственного закона и вне закона воровского, который запрещал контактировать на уровне доли с представителями власти… Семья вырабатывала свой собственный закон, свои сучьи понятия — и одновременно использовала законы и государственный, и воровской… С точки зрения Барона, это было жутко, потому что порождало беспредел: его не могла избежать организация, идейную основу которой составили ссученность, беспринципность и предательство во имя власти и денег…

Юрий Александрович очнулся от своих невеселых дум и воспоминаний и сосредоточился на более насущном вопросе — из пятерки расследователей нужно было выбрать одного. Кого?

Барон принялся листать подшивку дальше и вдруг наткнулся на несколько тематических, точнее бенефисных, номеров газеты, каждый из которых был подготовлен одним из расследователей. В таком авторском выпуске публиковалась фотография журналиста, готовившего номер, а также его биография и большой сольный материал. Больше всего Барона заинтересовал выпуск, сделанный неким Андреем Серегиным, потому что его бенефисный материал был посвящен достаточно любопытной теме — журналист вытаскивал за ушко да на солнышко ссученного мента, капитана уголовного розыска Дементьева. В обязанности этого капитана входило оперативное перекрытие некоторых точек в Выборгском районе, где могла происходить торговля крадеными вещами, в том числе в зону внимания Дементьева попадал и комок-скупка[38] на проспекте Карла Маркса, куда стремительно нищавшие граждане несли оставшееся у них золото.

У скупки всегда толпились очереди, и этим пользовались спекулянты, норовившие приобрести золотишко по еще более низкой цене… Простаков иногда кидали, но, как правило, «золотые экипажи» старались все же работать честно, если это слово вообще применимо к такой ситуации.

Так вот, этот оперок Дементьев решил отодвинуть от сладкого места спекулянтов и сам встал на закупку золотишка — ничтоже сумнящеся приобретал колечки, цепочки, сережки и прочую радость… Спекулянты, отлученные от кормушки, естественно, возмутились таким беспределом со стороны мента — ну и куда им было идти жаловаться? Не в милицию же… Они обратились в газету, попали как раз на Серегина, а этот парень разработал целую операцию — спекулянты дали ему пару золотых вещичек, журналист взял с собой фотографа и двух свидетелей, пошел к скупке, выдал себя за обычного клиента и стал ждать, клюнет ли Дементьев. Капитан клюнул. Увидев перспективного клиента, опер начал уговаривать его продать золотишко, не теряя времени на стояние в очереди… Серегин поломался для виду, а потом согласился. Сделка произошла прямо на улице: видимо, Дементьев чувствовал себя в полной безопасности и никаких подвохов не ожидал… Сидевший в засаде фотограф зафиксировал всю сцену на пленку, а два свидетеля наблюдали за куплей-продажей с разных точек. Фотографии капитана-покупателя и журналиста-продавца были опубликованы на первой полосе газеты с соответствующими комментариями…

Барону такой подход к вопросу очень понравился: если ты мент, так будь любезен быть ментом, а не торгашом… Или — снимай погоны к чертовой матери! Хуже нет тех, которые и нашим, и вашим. Так что, с точки зрения вора, подловили оперка поделом, вдобавок подловили грамотно, к тому же журналист этот, Серегин, не побоялся себя подставить — на него ведь наверняка и у Дементьева этого, и у начальников милицейских (за честь мундира радеющих) ба-альшой зуб вырос… К тому же наверняка нашлись и такие, кто начал предъявлять газетчику, что он, мол, фактически выступил в защиту спекулянтов-золотоносов, хотя их-то Серегин как раз и не защищал, а просто воспользовался полученной от них информацией, которую к тому же проверил лично… А информация — она информация и есть, она не бывает лишней, и главный ее критерий — это как раз достоверность, а вовсе не партийность или нравственная чистота источника…

Юрий Александрович внимательно рассмотрел на этих снимках-фотографиях фигуру и лицо Серегина, и парень ему понравился: фигура спортивная, лицо мужское, жесткое… А судя по статьям, у парня и с головой, и с логикой все в порядке. И с ментами поцапаться не боится…

Старик несколько раз прочитал опубликованную в газете краткую биографическую справку. Оказалось, что Серегин в журналистике совсем недавно, до июля 1991 года был офицером, военным переводчиком арабского языка и служил в странах Ближнего Востока… Биография у парня была, судя по всему, достаточно «веселой» — в справке упоминалось, что он восемнадцать раз прыгал с парашютом, имел пару наград, два ранения и контузию… К тому же когда-то Серегин был мастером спорта по дзюдо. Все это Барону чрезвычайно понравилось, и он понял, что подходящую кандидатуру нашел…

Конечно, радоваться было еще рано, на человека нужно сначала посмотреть, послушать его, попробовать разными вопросами с подковырками, снять реакцию и только потом уже можно будет решать — довериться ему или нет… И все-таки Михеев почувствовал огромное облегчение — он знает, кого назвать Колбасову… Облегчение было настолько сильным, что Юрий Александрович даже не заметил, как уснул прямо на пачке газет, которые перелистывал полулежа на койке… Старик проспал глубоко и спокойно несколько часов — он был в такой уважухе, что другие зэки не осмелились тревожить его сон даже для того, чтобы вытащить из-под него смятые газеты…

Под вечер Барона все-таки разбудили — в больницу заявился Колбасов, который срочно требовал к себе Михеева на разговор. Юрий Александрович пошел на эту встречу отдохнувший и собранный, он знал, что дело идет к финалу, и концентрировался для решительного броска.

Старик отметил, что ведут его не в оперскую часть, а во врачебный кабинет, и усмехнулся, поняв, что Колбасов боится утечки информации на сторону.

Известное дело, в оперчасти ушей на стенах — как тараканов на солдатской кухне, все друг друга контролируют, кто же в таких кабинетах о сокровенном говорить начнет?

Владимир Николаевич явно волновался. Увидев Барона, он засуетился, подскочил к старику, отечески хлопнул по плечу, потом отбежал к зарешеченному окошку, потом начал шарить сигареты по карманам — в общем, сделал массу лишних и ненужных движений, выдававших его нервное напряжение.

— Ну что, Михеев? Как ты? Выглядишь — так просто огурцом… Юрий Александрович кивнул и усмехнулся:

— Вашими молитвами, начальник…

Повисла пауза, которая, впрочем, была недолгой — Колбасову настолько не терпелось, что он, казалось, поглупел и стал забывать простейшие оперские аксиомы: противнику никогда нельзя показывать своей большой личной заинтересованности в чем-либо, потому что тем самым показываешь свое уязвимое место, ахиллесову пяту, подставляешь. Но Ващанов так накачал Владимира Николаевича, что ему уже было не до красивых психологических игр.

Впрочем, Барон о Ващанове ничего не знал, но то, что кто-то Колбасова теребит сверху, было видно невооруженным глазом…

— Ну так что, Саныч, начитался газеток-то? Кормят нормально? Мы все свои обязательства выполнили. — Опер с усилием сглотнул слюну; видно было, с каким напряжением движется кадык по горлу. — Теперь дело за тобой… Ну… Куда ты картину-то запрятал?

Юрий Александрович не спеша уселся на стул, закинув ногу на ногу, и, отметив про себя, что Колбасов впервые обратился к нему по отчеству, сказал:

— Кормят неплохо и врачи хорошие… Газетки я посмотрел, спасибо…

— Ну так «Эгина»-то где, «Эгина»?

— Опять вы торопитесь, начальник, — улыбнулся старик. — А куда вам спешить — у вас еще вся жизнь впереди… Это вот мне надо спешить — потому что я, как Хрущев когда-то сказал, уже с ярмарки еду. И почти доехал уже…

— При чем тут Хрущев? — начал заводиться Колбасов. — Что ты мне зубы заговариваешь? Где картина?!

— Вы меня извините, начальник, — покачал головой Барон, — но я хоть и старый совсем стал, а разговор наш последний хорошо помню… И не было меж нами такого уговору, чтобы я за больничку и газеты вам картину сдавал… Дело было не так. Речь шла о том, что если вы со своей стороны два этих пустяка для меня делаете, то мы разговор продолжим, нет — закрываем тему навсегда… Я за свои слова всегда ответить мог, поэтому разговаривать на интересующую вас тему готов…

Колбасов несколько раз прокатил желваки по скулам и, сунув руки в карманы брюк, начал говорить негромко, но с явной угрозой:

— Слушай, Михеев… Хватит ваньку валять! Давай лучше по-хорошему и по-честному! Больница — она ведь очень быстро опять в Кресты превратиться может… И пойдешь в крытку как симулянт, понял?! Не надо со мной шутить! Не советую!!

— А я вовсе и не шучу, — пожал плечами Юрий Александрович. — С чего вы взяли, начальник? «Эгина» вам нужна? Нужна… Я это понял. Тайник мой я вам назову — найдете его быстро, он недалеко от Питера, из центра на машине за час доехать можно…

— Где? — подался вперед Владимир Николаевич, горящий взгляд которого показывал, что он не только ехать — на своих двоих бежать туда готов.

— В надежном месте, — спокойно ответил старик. — И я вам его назову. Только у меня два условия.

— Какие? — Колбасов нервно облизнул усы и ощерился. — Ты, Михеев, надеюсь, понимаешь, что я не Господь Бог и не…

— Не волнуйтесь, начальник, — махнул рукой Барон, — Я не собираюсь выставлять вам что-то невыполнимое. Все реально и конкретно. При желании в три дня управиться можно… А желание у вас, по-моему, есть, не так ли?

— Так ли, так ли, — раздраженно кивнул опер. — Чего ты хочешь? Говори, не тяни кота за яйца.

— Первое. — Юрий Александрович устроился на стуле поудобнее и сцепил пальцы на колене. — Дело мое вы закрываете вчистую и меня выпускаете…

— Слушай, ну что мы воду в ступе толчем?! — Колбасов от возмущения даже чуть не подпрыгнул на месте. — Я ж тебе уже говорил: сдашь «Эгину» — считай, что ты на воле… Ты что, мне не веришь?

— Вера — это нравственная категория, начальник, — уклончиво ответил Барон. — Не будем об этом. По-всякому бывает. Одно дело, когда интерес в человеке есть — тогда ему и горы золотые пообещать можно, а когда интерес удовлетворен — тогда у многих память слабеет…

— Да я… — начал было Колбасов, но старик перебил его:

— Так вот, чтобы память вас не подвела, я хочу о себе статью в газете увидеть. Большую статью. Скажем, это может быть интервью или очерк там… В конце концов, жизнь у меня была долгая и интересная, почему бы про меня и не написать? У нас в газетах про каких только мудаков не пишут, что плохого будет, если о нормальном человеке расскажут?

— Это ты-то нормальный?! — Колбасов явно развеселился и даже хлопнул себя ладонями по ляжкам. — Михеев, ты же вор! Что про тебя писать?

— Профессия может быть какой угодно, — упрямо сжал губы Барон. — Важно — какой человек… А мне никто никогда никакого блядства предъявить не мог… Что же касается рода моих занятий, то я вам так скажу, начальник: дело мое было поинтереснее многих, а нравственных аспектов мы затрагивать не будем… У нас самые главные воры наверху сидят, и вы это не хуже меня знаете. А я никогда ни одной копейки у простого труженика не взял. Да и насосы, что от меня пострадали, ненадолго беднели… Опер фыркнул и покрутил головой.

— Ага, тебя послушать, так ты у нас прям Робин Гуд какой-то… Тебе что, славы захотелось? Ну ты даешь, Саныч, ей-богу, не ожидал…

Юрий Александрович с удовлетворением отметил, что первая реакция Колбасова на просьбу о встрече с журналистом была вполне положительной, опер явно не заподозрил подвоха, он просто потешался над «тщеславным» старым вором, и Барон решил ему немного подыграть: скроил труднопередаваемое выражение на лице, дескать, задела за живое насмешка:

— Славы или не славы, а и мне есть что рассказать людям… Мне жить-то осталось… Могу я напоследок хоть память о себе оставить?

— На нас небось жаловаться будешь?… — Владимир Николаевич заломил бровь и прищурился. — Дескать, менты поганые тебя, невинного, в темницу заточили? На помощь прессы надеешься? Юрий Александрович вздернул подбородок и сузил глаза.

— Я всю жизнь надеялся только на самого себя! И жаловаться тоже не в моих привычках, с кем надо — сам разбирался, начальничек…

Желтоватые стариковские глаза смотрели на опера так люто, что Колбасов вдруг с удивлением ощутил легкую дрожь, пробежавшую вдоль хребта. Владимир Николаевич повел плечами, стряхивая наваждение (показалось ему на мгновение, что дикий лесной зверь-оборотень на него глядит), и с неестественным смешком спросил:

— Да ты никак грозишься, Михеев?

— Куда мне… — опустил взгляд в пол Барон. Перед опером снова сидел усталый, больной старик. Чего такого бояться: ткни его кулаком посильнее — развалится… Вор зашелся в кашле и только через минуту, когда жуткий клекот в его груди унялся, смог продолжить разговор. — Так вот — я даю большое интервью, расскажу, как оно интересно в лагерях сидеть было… А потом вы, начальничек, тоже пару слов про меня журналисту скажете…

— Каких слов? — удивился Колбасов.

— Самых обыкновенных, — усмехнулся Юрий Александрович. — Скажите, что я действительно старый вор, неоднократно судимый, особо опасный рецидивист, ну и прочую бодягу, не мне вас учить… А в конце добавите, что на этот раз Барон залетел в тюрьму ну не то чтобы случайно, но, так сказать, не окончательно… Что вина моя не доказана и что, вполне возможно, доказана не будет, потому что много спорных моментов… И что любого другого человека при имевших место обстоятельствах никто задерживать, а уж тем более арестовывать не стал бы… Что меня закрыли с учетом биографии и в связи с отсутствием питерской прописки — следователь при таком раскладе никак не мог меня на подписку о невыезде посадить… И что есть информация о том, что я все-таки завязал и в последний год по крайней мере жизнь веду тихую и добропорядочную. В общем, что-нибудь в этом роде… И вот если вы это скажете, начальник, и если статью в газете напечатают — вот тогда я вам и назову свой отстойничек… Потому что у меня тогда больше гарантий будет, что вы свои обещания насчет воли выполните… Вот так. Как придете ко мне утром с газеткой, в которой статья про меня, так я вам и называю место…

Владимир Николаевич выслушал старика молча, потом удивленно покрутил головой и даже присвистнул.

— А ты, оказывается, комбинатор, дедуля… Вон чего выдумал… Не ожидал…

— Не дурнее других. — Барон упрямо поджал губы и продолжил: — Да, и с любым, с первым попавшимся журналистом я разговаривать не буду…

— Ну, естественно, — ернически развел руки Колбасов. — Ты же у нас особа коронованная… Прикажете из Москвы для интервью с вами товарища Познера высвистать, ваше величество?

— Познер мне без надобности, — буркнул Юрий Александрович. — Он на телевидении работает, а не в газете… А я буду говорить с Андреем Серегиным. Этот наш, питерский…

— Ага, — кивнул Колбасов. — С Серегиным, значит… А почему именно с Серегиным?

— Да просто нравится мне, как парень пишет, — пожал плечами Барон. — Просто, доходчиво… Жаль только, слишком много на веру принимает из того, что ему ваше начальство рассказывает… Но, в принципе, по сравнению с остальными — вполне ничего… По крайней мере, мне кажется, этот Серегин поймет, что я ему хочу рассказать, и не переврет потом в своей газетке… Колбасов задумался и прошелся несколько раз туда-сюда по тесному кабинету. Наконец, как следует обсосав верхнюю губу, он снова повернулся к старику.

— М-да, Михеев, удивил ты меня, не скрою… Я уж думал, что на этой работе совсем удивляться разучился, а вот поди ж ты… Спасибо, дедуля, что хоть не об издании твоих мемуаров в двух томах вопрос ставишь… Слушай, а если этот Серегин сам не захочет с тобой встречаться?

— А чего это ему не хотеть? — удивился Барон. — Я что-то не слыхал, чтоб кто-то из нас, законников, интервью в газеты давал… У нас это не принято…

— Вот и я про такое не слышал, — ввернул Владимир Николаевич и хитро прищурился. — Понятия нарушаешь, а, Саныч?

Юрий Александрович сделал вид, что не обратил на насмешку внимания, и продолжил:

— Стало быть, для понимающего журналиста интервью с таким, как я, это что-то вроде сенсации будет…

Колбасов не выдержал и фыркнул — похоже, старик действительно начал впадать в маразм, проявляющийся в виде мании величия. Однако заметив, как потемнело лицо вора, поспешил исправить допущенную бестактность:

— Все-все-все, молчу-молчу… Ладно тебе, Михеев, не надувайся… Пока обещать ничего не буду, но… Пожалуй, попробую уговорить этого Серегина… Слушай, а если он, к примеру, болеет сейчас?

— Если болеет, подождем, пока выздоровеет, — упрямо ответил старик. — Он парень молодой, с чего ему болеть-то… Колбасов еще немного пожевал губу в раздумье, потом решительно кивнул:

— Лады! Постараюсь все устроить… Только смотри, Барон, этот уговор у нас — окончательный… Вздумаешь потом динаму включить — сильно пожалеешь…

— Опять вы меня пугаете, начальник, — досадливо скривил губы Юрий Александрович. — Лишнее это. Я вам уже все сказал. Чего порожняк гонять-то? Владимир Николаевич хмыкнул и пошел к выходу из кабинета.

— Жди, Михеев. Завтра-послезавтра я тебе ответ дам… Чем быстрее с этой историей покончим, тем лучше будет. Для всех. Ну, пока! Сейчас тебя выведут — лежи, набирайся сил перед встречей с прессой, звезда ты наша…

Не удержался все-таки Колбасов, подпустил еще одну шпильку на прощание. Уж больно у него настроение хорошее было. По всему выходило, что дело с этой чертовой «Эгиной» к концу идет. Остановившись в дверях, опер, перед тем как выйти из кабинета, покрутил головой и коротко хекнул — в точности как товарищ Сухов из «Белого солнца пустыни»…

А Барон, оставшись один, в изнеможении откинулся на спинку стула — дорого дался ему этот спектакль, почти все силы высосал… Лишь бы мусора поверили в то, что он всего двух зайцев убить хочет — подстраховаться и тщеславие свое старческое потешить… Лишь бы не просчитали третьего.

* * *

Опасения Юрия Александровича были не напрасными — Ващанов, выслушав доклад Колбасова, не спешил разделить победно-радостное настроение опера. Желание Михеева встретиться с Андреем Серегиным подполковника насторожило, хотя Владимир Николаевич и убеждал шефа, что никаких подвохов тут нет, старик, мол, просто страхуется и покрасоваться хочет напоследок… Геннадий Петрович долго размышлял, прикидывал различные варианты, но все же начал склоняться к тому, что Колбасов прав. Первый заместитель начальника ОРБ кивнул оперу и усмехнулся:

— Возможно, все так и есть… Значит, ты, Володя, полагаешь, что дедушке просто славы захотелось? Может быть, может быть… Сейчас кто только в прессу не лезет со своими откровениями… И этот туда же… Тоже мне — Диоген из бочки. Мыслитель, понимаешь…

— Ага, — подхватил иронию начальника Владимир Николаевич. — Жан-Жак Руссо! Только отечественного розлива…

Офицеры поулыбались друг другу, но потом Ващанов закурил и снова стал серьезным.

— Все равно нужно как следует проверить этого Серегина — мало ли, вдруг он где-то с Михеевым пересекался… Вообще надо в его биографии покопаться, связи высветить… Это в любом случае лишним не будет. Я кое-что читал из творчества Серегина…

— И как это у вас, Геннадий Петрович, времени на все хватает? — с восхищенным удивлением округлил глаза Колбасов. — У меня до газет ну никак руки не доходят… Только когда вот подшивки проверял — полистал… Подполковник покровительственно улыбнулся и пояснил:

— Руководителю, Вова, положено все эти заметки читать, чтобы в курсе быть. Я тебе по секрету скажу, что у нас сейчас даже генералы часто из газет информацию черпают… И есть такие, которые газетчикам верят больше, чем нашим внутренним справкам и отчетам… Они же там, наверху, скорее не менты уже, а политики… А для политика газета важнее служебного документа.

— Не может быть! — изумился Колбасов.

— Правда-правда, — заверил Ващанов. — Вот и мне приходится все эти газетенки просматривать, чтобы обстановку чувствовать… Так вот Серегин этот… Скользкая довольно фигура… Носится по городу, с бандитами встречается, пытается от них информацию сосать… Неоднозначно все это. Есть, кстати, мнение, что он просто кое-кому из братков рекламу делает… Понимаешь? Чем страшнее он какую-нибудь бригаду или группировку распишет, тем проще им потом на бизнесменов наезжать. Слава впереди бежит, барыги уже заранее боятся… Так что к этому мальчику нужно повнимательнее присмотреться… Барон ведь его неспроста выбрал, он специально газетки-то листал, приценивался, так сказать… И из всех журналистов выбрал именно Серегина! Это ведь симптом, Володя… Михеев — вор со всеми вытекающими… А если вору нравится, что и как пишет журналист, это, я тебе скажу, очень странно… Наводит на определенные размышления… Так что давай торопиться не будем, чтобы все не испортить напоследок, газетчика этого проверь как следует. Пары дней тебе хватит?… Ну вот, действуй. А потом уже и окончательное решение примем…

Через два дня Колбасов докладывал Ващанову все, что ему удалось узнать о журналисте Серегине:

— Как вы и предполагали, Геннадий Петрович, паренек действительно непростой. Во-первых, он никакой не Серегин — это его газетный псевдоним. На самом деле он Обнорский Андрей Викторович, шестьдесят третьего года рождения, Ленинград, в восемьдесят шестом закончил восточный факультет ЛГУ, по специальности — историк-арабист.

— Ишь ты! — удивился Ващанов. — А чего это его в журналистику понесло?

— Сложно сказать, — пожал плечами Владимир Николаевич. — У него в биографии довольно много туманного… С восемьдесят четвертого года он работал военным переводчиком, был в Южном Йемене, в Ливии, прошел специальное обучение… В прошлом мастер спорта по дзюдо, чемпион университета, неоднократный призер на чемпионатах города. В Ленинграде с восемьдесят четвертого почти не бывал, только с октября восемьдесят пятого по июнь восемьдесят шестого доучивался после командировки в Йемен — пятый курс заканчивал… А потом вплоть до июня девяносто первого только во время отпусков наезжал… Так что по линии Михеева все чисто, они просто физически не могли нигде пересечься, да и времени для этого у них не было… И интереса. Конечно, полностью исключить какой-то случайный контакт нельзя, но его вероятность чрезвычайно мала… Что еще? Капитан запаса, так… Несколько приводов в милицию у него было — по пьянкам, ничего серьезного, всякий раз его кто-то оттуда вытаскивал. Дважды был женат, дважды разведен. Детей нет. В девяносто первом году вернулся из Ливии — причем раньше, чем официально заканчивался срок командировки. В личном деле в военкомате почему-то причина досрочного возвращения не указана. Военком говорит, что для уточнения всех этих тем нужно Генштаб запрашивать, но это нереально… Они ничего не скажут… Так же как не будут рассказывать, чем на самом деле занимался этот Обнорский-Серегин на своем Востоке.

— Ты думаешь, что он?… — медленно спросил Геннадий Петрович, намеренно не заканчивая вопроса — этого и не требовалось, Колбасов понимал все с ходу.

— Сложно сказать. Может быть, он не только переводил чего-то там… Но в любом случае к нашему уголовному дедушке это никакого отношения не имеет… В Генштабе такими темами не занимались… Да, вот еще что интересно: одна его устойчивая связь — это некто Кондрашов Евгений Владимирович, бывший капитан милиции, бывший старший опер из спецуры[39]. Они учились вместе, потом тоже постоянно связь поддерживали. В конце девяносто первого года Кондрашов из органов уволился, сейчас, по оперативным данным, занимается коммерцией и охранным бизнесом, примыкает к ментовской бригаде[40].

— Это интересно. — Ващанов почесал затылок и задумался. — Кондрашов, значит… У него какие-то общие дела с Обнорским?

— Таких данных пока нет, — осторожно ответил Колбасов. — Просто они часто встречаются, выпивают вместе, общаются, так сказать… Но вполне возможно, что их связывает и еще что-то. Я к этому Кондрашову давно хочу повнимательнее присмотреться — загулялся он что-то на воле, ему давно уже в Нижний Тагил пора, ментяре ссученному… Геннадий Петрович кивнул:

— Золотые твои слова, Вова… Ссученных давить надо. А те, кто ментовку бросил и в бизнес ушел, они самые настоящие ссученные и есть. Товарищей бросили — ради чего? Ради шкурного своего, научились чему могли — и привет, вы, мол, там дальше воюйте, а мы не такие дураки… Я тебе скажу, что в спецуре почти все такие гнилые, там через одного сажать можно — не ошибешься… Ты займись этим Кондрашовым — может быть, и пригодится… Но это позже, сейчас главное — со стариком дело до конца довести… Имей в виду, Володя, ты — в резерве на повышение, так что… Колбасов прижал правую ладонь к сердцу и преданно выкатил глаза.

— Геннадий Петрович, я… Я все что смогу… Вы же знаете, я всегда… Ващанов улыбнулся и кивнул:

— Знаю, Вова, знаю. За то и ценю… Значит, говоришь, чист у нас Серегин, не пересекался с Бароном? Ладно… Что ж, давай попробуем устроить ему сенсацию, пусть встретится со стариком, поговорит. Глядишь, и мы заодно что-нибудь интересное узнаем… Ты телефоны этого Обнорского пробил?

— Так точно, — с готовностью кивнул Владимир Николаевич и положил перед подполковником листок бумаги.

— Так, так, — вздохнул Геннадий Петрович. — Где тут у нас его рабочий… Ага… Сейчас мы его обрадуем. Ващанов начал набирать цифры на телефоне и пояснил Колбасову:

— Я с ним знаком немного — виделись пару раз на гувэдэшных брифингах. Въедливый паренек, вопросы у него такие… все больше с подковырочкой, с подтекстом… Алло! Серегина будьте добры… О! Не узнал вас, Андрей Викторович, богатым будете… И вы не узнаете? Совсем хорошо, значит, я тоже разбогатею… Ващанов моя фамилия, ОРБ, помните такого?… Что?… Радостно слышать, спасибо… Да какие у нас дела — делишки в основном, а все дела у прокурора… А как ваше «ничего» поживает?… Понятно… Ясно… Угу… В который раз ловлю себя на мысли о том, что наши профессии очень похожи: мы гоняемся за преступниками, вы — за сенсациями, но и мы, и вы ищем, идем по следу, так сказать… Что?… Да, да, да… А я как раз по этому поводу и звоню, да, памятуя вашу просьбу сообщить, если будет что-то интересное… Нет, ну у нас интересное-то каждый день, но вы же сами понимаете — из оперативных соображений просто не можем зачастую в прессу отдавать, чтобы делу не повредить… Да… А тут одна тема появилась, возможно, вас заинтересует, можно сказать, полный эксклюзив… Заинтриговал? Это хорошо, интриговать мы любим… Что? Ах, и вы тоже интриган? Ну тем более тогда только вам и больше никому… В общем, взяли мы тут недавно одного вора в законе… Слыхали про таких?… Вот-вот, самого настоящего, заслуженного, патриарха, можно сказать, воровского движения… Михеев такой — он же Барон, он же Мефистофель… Не слышали? Ну что вы, старикан колоритнейший, он на первую ходку еще до войны двинул, прошел чуть ли не все лагеря Советского Союза, в свое время просто гремел… Сейчас? Да он на ерунде подзалетел, там еще следствие идет, пока говорить что-то определенное трудно, но, вполне возможно, старика выпустят вскорости — он уже больной совсем и вряд ли представляет какую-либо опасность для общества… Да, да… Моя бы воля, так я бы его сразу выпустил, чего мучить-то старого, но это следствие решает… Да, так вот, пока этот Барон еще сидит, можно, если это вам, конечно, интересно, интервью с ним сделать, побеседовать… Конечно, он же самая настоящая энциклопедия ходячая по преступному миру… Интересно? Будет, будет говорить, он, по-моему, даже сам хочет с журналистом встретиться — знаете, конец жизни, нужно выговориться, высказаться… Если хотите — исповедоваться… Да… Нет, в принципе, это, конечно, сенсация — вы же, наверное, знаете, что воры-законники никому никаких интервью до сих пор не давали… Да, да… Нет, только вам… Будете, так сказать, первым… Да ну что вы, не стоит благодарности, дело-то, по сути, одно делаем… Когда? Да хоть завтра, я думаю, никаких проблем не будет… Нет, он не в Крестах, его в спецбольницу перевели, я же говорю — старик очень плох, с легкими у него что-то… Ну сами посудите, всю жизнь по лагерям да тюрьмам — откуда тут здоровью-то взяться… Как конкретно? Я вам сейчас телефончик дам нашего оперативника, который как раз делом этого Барона занимался… Записываете? Колбасов Владимир Николаевич, тринадцатый отдел, а телефон… Знаете? А откуда, если не секрет?… Ах, вот так вот… Ну, я вижу, у вас разведка не хуже нашей работает… Справочник-то этот — он, между прочим, для служебного пользования… Надо бы выявить, кто его вам подарил, да разобраться как следует… Да шучу, шучу, Бог с вами, Андрей Викторович, дело-то общее делаем… Ага… Так вы где-то через полчасика Владимиру Николаевичу звякните — он уже должен будет на месте быть, все и оговорите в деталях, а я его тоже предупрежу… Все, договорились… С вашего гонорара — бутылка… Шучу… Ну все, будьте здоровы, приятно было с вами пообщаться… Зашли бы как-нибудь при случае, а то мы с вами только на брифингах и видимся… Хорошо… Всего доброго! Ващанов с треском опустил трубку на рычаг и перевел дух:

— Фу! Ну что, Вова, журналюга наш в полной боевой готовности, визжит и подпрыгивает, готов хоть прямо сейчас с диктофоном прибежать… Кстати, у него, оказывается, телефоны всех наших отделов есть… Какая сволочь, интересно, дала ему наш справочник? Я же строго-настрого всем объявлял: контакты с прессой — только через меня, только после санкции… То-то, я смотрю, у этого Серегина в заметках иногда слишком много подробностей… Сосет он кого-нибудь у нас, бля буду… Ладно, с этим отдельно разберемся… Диспозиция тебе ясна, Вова? Колбасов неуверенно кивнул:

— В общих чертах, Геннадий Петрович. Хотелось бы, чтобы вы еще что-нибудь подкорректировали… А здорово вы, товарищ подполковник, этого Серегина «развели» — вам прямо в театре играть можно… Он вас, наверное, теперь лучшим другом считать будет, благодетелем, так сказать. Подполковник снисходительно улыбнулся:

— Каждый опер, Вова, обязан быть еще немножко актером… Ладно, сейчас дуешь к себе в кабинет, ждешь звонка. Договариваешься на завтра прямо с утра, чтобы не тянуть, потом утрясаешь все на Газа… Разговор старика с журналистом возьмешь под личный контроль — мало ли… Владимир Николаевич кашлянул.

— Мне при их беседе присутствовать? Ващанов подумал и покачал головой:

— Не стоит, пусть они себя посвободнее чувствуют… Надо их просто деликатно проконтролировать, незаметно… Потянешь? Информация на сторону уйти не должна… Пусть во врачебном кабинете поговорят, а ты рядом посиди, в соседнем. Колбасов кивнул и встал со стула.

— Ясно, Геннадий Петрович, там перегородки между кабинетами тоненькие, фанерные, проконтролировать легко будет… Может, с техникой?…

— Нет, — твердо сказал Ващанов. — Просто личный контроль… Технику заказывать не будем, ни к чему лишних людей в это дело посвящать. Просто личный контроль. Действуй, Володя… Сейчас все в твоих руках… Сам понимаешь… Как пообщаются — сразу мне доложишь. Ну, ступай с Богом.

Владимир Николаевич вышел из кабинета, а подполковник, оставшись один, еще долго смотрел на лежащий перед ним лист бумаги с объективкой на Серегина-Обнорского. Геннадий Петрович понимал, что игра за «Эгину» вступила в решающую фазу, поэтому нервничал, что-то беспокоило его, казалось, что он упустил нечто важное, существенное… Основания для тревоги, конечно, были. Да, Барон — дичь, а Ващанов с Колбасовым — охотники. Но проблема заключалась в том, что рядом ходили и другие звери с охотниками, и они ни в коем случае не должны были узнать, что в лесу началась травля, — возникнет много ненужных и опасных вопросов… Поэтому и возможности Ващанова, несмотря на большую должность, были ограничены, он, например, никак не мог заказывать по старику специальные литерные мероприятия (все такие заявки строго документируются, они должны быть обоснованными), это оставило бы следы и зацепки. А Геннадию Петровичу нужно было, чтобы все прошло быстро и незаметно. «Ладно, поживем — увидим», — подумал Ващанов. — «Утро вечера мудренее…» Он сложил вчетверо лист с объективкой на Серегина, сунул его во внутренний карман пиджака и начал собираться домой…

* * *

Для Юрия Александровича трехдневная пауза, наступившая после разговора с Колбасовым, тянулась бесконечно долго, старик буквально не находил себе места, плохо спал, и все чаще и чаще наваливались на него приступы тяжелого, выворачивавшего наизнанку кашля. Барон горел словно в лихорадке, об Ирине он думать себе запрещал, но все равно думал, вспоминал ее лицо, ее глаза, которые любил сравнивать с глазами знаменитой ренуаровской «Актрисы»[41]… Старик уже не надеялся увидеть эти глаза воочию, по крайней мере на этом грешном свете, и молил Бога только об одном — чтобы Он помог спасти любимую женщину…

Утром четвертого дня, когда ожидание стало почти физически нестерпимым, Михеева вызвали из палаты и отвели во врачебный кабинет. Серегина Юрий Александрович узнал сразу, с порога, парень сидел за столом у окна и о чем-то тихо говорил со склонившимся к нему Колбасовым. Заметив вошедшего старика, опер выпрямился и разулыбался, словно профессиональный конферансье:

— Ну, Андрей Викторович, вот и наш герой, так сказать, прошу любить и жаловать! Журналист встал, с любопытством посмотрел на Барона и сказал:

— Здравствуйте. Меня зовут Андрей Серегин, я корреспондент питерской «молодежки». Пишу в основном на криминальные темы…

Парень сделал еле уловимое движение, словно хотел пожать старику руку, но потом удержался.

«Воспитанный, — с удовольствием отметил про себя Михеев. — Знает, что старшим первыми руку не суют». Вор улыбнулся и протянул Серегину ладонь:

— Михеев… Юрий Александрович. Очень приятно. Мои криминальные темы уже в прошлом…

Они пожали друг другу руки (старик отметил про себя, что пожатие у журналиста хорошее — сухое, крепкое, но без демонстрации силы), а Колбасов не преминул тут же вставить:

— Ну-ну, ты, Саныч, не прибедняйся… Так ли уж все и в прошлом? Есть еще порох в пороховницах, не скромничай… Ладно. Вы тут располагайтесь, беседуйте, вам никто мешать не будет… Сколько вам времени понадобится, Андрей Викторович? Часа два хватит?

— Не знаю, — пожал плечом Серегин. — Как разговор будет складываться…

— Ну хорошо, — кивнул Колбасов. — Ограничивать вас мы не будем — в разумных пределах, конечно… Я через пару часиков к вам загляну, проведаю. Опер еще раз лучезарно улыбнулся, вышел в коридор и зашагал к лестнице.

Пройдя метров десять, Владимир Николаевич встал на цыпочки и, неслышно ступая, вернулся к кабинету, смежному с тем, в котором остались Барон с Серегиным. Колбасов осторожно открыл дверь, скользнул внутрь и сел на приставленный к стене стул. Из-за перегородки доносились голоса — приглушенные, но вполне различимые. Впрочем, у опера имелся и свой «усилитель». Владимир Николаевич аккуратно приставил к стенке ободком большую алюминиевую миску и привалился к ней правым ухом — способ был надежный, хоть и дедовский, говорят, им еще во времена царской полиции пользовались. Теперь голоса Обнорского и Серегина были слышны оперу так, будто он сидел между ними. Колбасов поморщился — миска неприятно холодила ухо, топили в больнице плохо, и Владимир Николаевич, ощутив озноб, плотнее запахнул куртку. Плавными движениями, стараясь, чтобы миска не ерзала по стене, опер извлек из внутреннего кармана блокнот с авторучкой и приготовился к долгой работе.

Колбасов не верил, что Барон может сказать журналисту что-то интересное, но Ващанов был, безусловно, прав, требуя тщательного личного контроля. Как гласила любимая присказка Геннадия Петровича: «Лучше перебздеть, чем недобздеть, а потом ходить и мучиться»… Владимир Николаевич постарался устроиться поудобнее и подумал о том, что все-таки самое тяжелое в оперской работе — это умение ждать и терпеть…

Барон и Серегин, оставшись вдвоем, разговор начали не сразу, они некоторое время переглядывались, напоминая со стороны обнюхивающих друг друга псов.

Юрий Александрович отметил про себя, что парень держится спокойно и естественно, хотя наверняка ему до этого с живым законником общаться не приходилось. Но с вопросами набрасываться не торопится — выжидает, предлагает старику первым начать. Что ж, грамотно… Наконец Барон кашлянул и, еле заметно улыбнувшись, спросил:

— Вас, наверное, удивило, молодой человек, что я захотел встретиться с журналистом?

— Ну… в общем, да, удивило, — кивнул Серегин. — Удивило, что вы согласились говорить, и то, что эту встречу разрешили, тоже удивило… Я слышал, что воры в законе не дают интервью.

— Воры, — поправил Михеев, — или законники, или просто в Законе. Мы так себя называли. А «воры в законе» — это уже менты придумали, мы так никогда не говорим… Насчет того, что нам встречу разрешили, тут ничего удивительного как раз нет. Вы расскажете о большом успехе нашей орденоносной милиции — как же, сам Барон в тюрьме сидит… Не зря, стало быть, они пайки с зарплатами получают… Со стариком справились…

— Вы считаете, что вас посадили незаслуженно? — вскинул брови журналист.

— Давайте не будем об этом, — мягко улыбнулся Юрий Александрович. — Наказаний без вины, наверное, не бывает… А подробности вы у опера спросите, у Колбасова этого… Что же касается того, почему я захотел говорить… Мне это сложно сразу объяснить… Вам, наверное, описали меня как ужасного злодея и монстра?

— Нет, — покачал головой Серегин. — Если честно, то мне вас вообще почти никак не описывали. Сказали: сам поговоришь — увидишь… Юрий Александрович, вы не будете возражать, если я диктофон включу?

— Пожалуйста, пожалуйста. — Барон наклонил голову и остро глянул на газетчика исподлобья. — Воры действительно не давали интервью… Но все это в прошлом… Наш мир уходит, то, что сейчас происходит, весь этот бандитский карнавал, мне очень сильно не по душе… Думаете, мне нравится этот преступный мир? Ошибаетесь, молодой человек. Не нравится, причем очень сильно… Раньше… Раньше да, были люди, которые умели и могли управлять всем этим стадом… А сейчас… Сейчас идет сплошной беспредел, и почти не осталось никого, кто бы смог в узду взять всех этих дебильных рэкетиров, эту плесень розовую…

— Круто вы о них, — улыбнулся Серегин.

— А как же иначе? — хмыкнул старик. — Дебилы, они и есть дебилы, вдобавок еще все и в армии советской служили, были там отличниками боевой и политической подготовки… А теперь носятся по городу как безумные, и у каждого придурка только одна мечта — где бы автомат достать… Общаться с ними невозможно, потому что мозги не развиты, там по три извилины всего, извиняюсь за выражение: «жрать», «ебаться» и «боюсь». Все, больше они ни о чем думать не способны. Журналист не выдержал и рассмеялся, а Барон остался абсолютно серьезным.

— На самом-то деле это все не так смешно, как кажется… Мы — в наше время — по понятиям жили, старались головой думать, и при нас кровушка не лилась рекой, как сейчас… Убийство было делом чрезвычайным, и серьезные люди никогда на него не шли… Ну, почти никогда… Даже мента нельзя убить было… А сейчас всем все равно, какую работу делать — мокрую, не мокрую — лишь бы схватить кусок послаще… Наши традиции уходят, их разрушают те, кому выгоден сегодняшний беспредел.

— Вы считаете, это целенаправленно делается? — быстро спросил Серегин. Юрий Александрович пожал плечами:

— Не знаю… Я вам одно только скажу: крепкий уголовный мир, со своими законами и понятиями, с традициями и без беспредела, он возможен только в сильной стране. А кому нужна сильная Россия? Да никому — ни Англии, ни Франции, ни Америке… Им как раз слабая Россия нужна — спокойнее будет…

— Это точно, — вздохнул журналист. — Здесь я с вами полностью согласен… Но ведь не считаете же вы, что всех этих беспредельщиков к нам западные разведки засылают?

— Нет, конечно, — покачал головой Барон. — Они все наши, отечественные… Другое дело, кто условия такие создал, чтобы все эти бакланюги позорные на свет Божий повылезли… Вам, наверное, странно такие слова от меня слышать? Действительно, я — вор, и криминала в моей жизни было достаточно… Но, видите ли, я всегда полагал, что уголовный мир — он должен быть маленьким, а не всепоголовным… Воровать и сидеть за это время от времени должны только те, кому такое по судьбе положено. А сейчас — оглянитесь… Я не хочу ни на кого намекать, но ведь нынче не крадут только те, кому на рабочем месте взять нечего. При этом воров-то настоящих, профессионалов почти не осталось, сплошные крадуны какие-то… Им бы работать, но как на эту зарплату прожить? Вот и катится этот снежный ком по России-матушке… И скоро за ее границы выкатится… Знаете, мне иногда кажется, что скоро снова будет железный занавес, только на этот раз его уже Запад установит из страха перед нашим беспределом.

— И какой же выход? — спросил Серегин, доставая пачку сигарет. Видно было, что парню очень хочется закурить, но он, очевидно вспомнив, что ему рассказывали о болезни старика, смутился и быстро убрал курево обратно в карман.

— Да вы курите, не стесняйтесь, — махнул рукой Юрий Александрович. — Мне тут таким дышать приходится, по сравнению с этим немного табачного дыма — просто мелочь. Да и мне понюхать приятно бывает — я уже давненько бросил, а все-таки тянет…

— Спасибо. — Журналист снова достал пачку «Кэмела», но сигарету не вынул. — Я попозже, когда уж совсем невтерпеж станет…

Нет, положительно этот парень нравился Барону… Но все равно — сразу говорить ему что-то нельзя, пусть попривыкнет, заинтересуется… Да и как сказать-то? Наверняка ведь Колбасов разговор слушает… Хорошо еще, если один Колбасов…

— Какой выход? — переспросил Юрий Александрович. — Лично мне кажется, только один — жесткость и жестокость. Иначе ничего сделать нельзя будет. Вся страна развалится и запылает, как при Николае Втором, которого почему-то Кровавым прозвали. Какой же он Кровавый? Тряпка безвольная, упустил Россию, твердости не проявил… Правильно сделали, что его расстреляли. То есть семью-то, конечно, зря: жену, детей — это просто зверство какое-то, — а вот самого Николая мне нисколько не жаль. Кстати говоря, у нас страна испокон веку на костях строилась и только тогда вперед и двигалась, когда правитель жесткость проявлял. Да сами посмотрите — и Петр Первый костями беглых наше болото вымостил, и Йоська трупами зэков Беломорканал прокладывал… А БАМ? БАМ-то Ленька тоже строил нашими, зэковскими руками… Вы со мной не согласны?

Серегин промолчал, видно было, что ему не очень понравилось, что сказал старик насчет необходимой государственной жесткости. С другой стороны, скажи старику, что не разделяет его точку зрения, он вообще замкнется, обидится и не станет говорить. Сенсация сорвется… Все эти сомнения Барон легко прочитал на лице парня и внутренне улыбнулся, ожидая ответа.

Журналист все-таки достал сигарету, закурил и, выпустив дым в сторону, наконец сказал:

— Не согласен, Юрий Александрович… Жестокость порождает только жестокость… Конечно, бывают ситуации, когда ее надо применять… Но жестокость как государственная идеология — это мы уже все проходили… Пострадают и правые, и виноватые, и просто случайные люди… Мне кажется, нужно людей воспитывать, вести просветительскую работу… Ну и одновременно с этим, конечно, бороться с бандитизмом силовыми методами, но только на законных основаниях, только гласно, только подконтрольно… А иначе государство само превратится в такого же бандита-беспредельщика…

— Долго это — воспитывать-то, — усмехнулся Барон. — Пока до воспитуемого дойдет — он воспитателя пять раз уделает… Неужели вам самому никогда не хотелось быстро справедливость восстановить — как вы ее понимаете? Не дожидаясь, пока так называемый государственный закон раскачается? Я читал вашу заметку про оперка, который золотишко у граждан скупал… Вас же никто не заставлял его подлавливать? Могли просто сообщить куда положено, чтобы все шло законно и официально…

— Да, — невесело усмехнулся Серегин, — мог бы, конечно… Результат был бы, наверное, такой же — капитан-то этот до сих пор работает в угрозыске, ничего с ним не сделали, даже не наказали никак… А вот меня несколько раз пытались на допросы дернуть… Да, ловко вы меня поймали, Юрий Александрович, действительно очень часто хочется самому справедливость восстанавливать и разных гадов карать по собственной совести… Но ведь я не представитель власти, не государственный чиновник. С меня и спрос другой. Я — журналист, работаю в независимой газете, принадлежащей трудовому коллективу… Мне еще простительно бывает действовать по-партизански…

Журналист лукаво улыбнулся, и старик подумал, что парень-то, похоже, действовал «по-партизански» не раз и не два, да и останавливаться, судя по всему, не собирается… Юрию Александровичу Серегин нравился все больше и больше. Барон специально подбрасывал ему разные дискуссионные темки — смотрел, как прореагирует… Хорошо парень сказал насчет государственной жестокости, Михеев и сам думал примерно так же, а все темы насчет Петра Первого и Иосифа Виссарионовича прогнал нарочно, потому что, если бы журналист с ним согласился, — тогда стоило бы еще очень хорошо подумать, прежде чем довериться ему… Однако экзамен, о котором газетчик ничего не подозревал, еще не кончился, вор хотел протестировать его еще глубже, слишком уж велики были ставки в этой игре… Тем временем Серегин загасил недокуренную сигарету, уселся поудобнее, подперев щеку рукой, и попросил:

— Юрий Александрович, расскажите, пожалуйста, о себе… О своем детстве, о том, как и почему ваша судьба сложилась так, как она сложилась… Мы про те времена мало знаем, а вы — очевидец… Ладно?

— Ладно, — кивнул Барон. — Я в последнее время сам часто детство вспоминаю… Говорят, это перед смертью так бывает… Ну, с чего начать-то… Родился в Питере во вполне приличной семье, и мои родители, наверное, очень удивились бы, если бы узнали, какие финты начнет выкручивать судьба с их сыном…

Юрий Александрович рассказывал спокойно и свободно, правда, сначала он немного косился на диктофон, но потом словно забыл, что говорит под запись.

Барон описывал свою жизнь незатейливо и без прикрас, незаметно для себя увлекся и начал вдруг вспоминать такие детали, которые, казалось, забыл навсегда… Старик был хорошим рассказчиком, а Серегин — отличным слушателем: парень слушал так, что ему хотелось рассказывать, иногда журналист задавал какие-то вопросы или просто реагировал междометиями, чувствовалось, что ему действительно интересно, интересен прежде всего сам Михеев и его судьба и только во вторую очередь Михеев как материал для сенсационной статьи… К слову сказать, умение хорошо слушать иногда бывает более важным, чем умение хорошо рассказывать. Барона мало кто так слушал за всю его долгую и страшную жизнь, разве что Ирина…

В отличие от газетчика оперуполномоченный Владимир Колбасов был слушателем неважным (хотя умение слушать должно быть неотъемлемой частью оперского искусства), ему было скучно и неудобно — ухо, казалось, намертво прилипло к нагревшейся алюминиевой миске. С точки зрения опера, старик ничего интересного не говорил, так, молол какую-то ностальгически-философскую чушь… Тем не менее Колбасов добросовестно помечал все, что говорил старик, скорописью в своем блокноте и время от времени поглядывал на часы, торопил стрелки — скорее бы уж эти двое закончили свою бодягу… Для него время тянулось медленно, а для Серегина с Михеевым — наоборот, быстро.

Барон заметил, что пролетело полтора часа, только когда журналист вынул из своего диктофона девяностоминутную кассету и вставил новую…

— Скажите, Юрий Александрович… — Серегин запнулся на мгновение, но потом взглянул старику в глаза и решил все-таки задать свой вопрос: — А вам не хотелось бы все переиграть в жизни? Ну, по-другому ее прожить, если бы такая возможность выпала?

— Нет, — мотнул головой Барон. — Я сам задавал себе этот вопрос. Не хотел бы я ничего переиграть. У меня была очень интересная жизнь, а главное — я всегда был свободен, даже тогда, когда в этой стране про демократию с гласностью еще и не слыхивали… Ну да, были у меня свои издержки — крытки да зоны, там, спору нет, жизнь не сахар… Но зато я на воле жил так, как хотел, мало в чем себе отказывал, и начальников надо мной не было… Я жил интересно, понимаете, молодой человек? Интересно, и так, как хотел… Нет, жизнь у меня получилась. Был я счастлив, точно был… Любил, и меня любили… Я много людей от смерти спас — мне ведь тоже приходилось приговоры выносить, но не советские, а человеческие… Журналист медленно кивнул и задал новый вопрос:

— А потерпевшие… Те, кого вы обносили, — вам никогда не было их жалко? Юрий Александрович фыркнул:

— Этих-то? Я вас умоляю… На государево я никогда руку не поднимал… А мои потерпевшие были жуликами еще почище меня, они сами людей обворовывали и грабили, скапливали огромные ценности. А я имел интерес их этих ценностей лишить… Был у меня один потерпевший, некто Кренц, скромный бухгалтер из сберкассы… Я когда его квартиру посетил, мне дурно чуть не стало — как в музей попал, честное слово… Но взял я у Кренца только две папки с орденами архимандрита Киевского, а до остального даже не дотронулся — зачем даже барыгу совсем-то раздевать? Пусть поделится с ближним долей малой — и хватит… А Кренц себе еще наворовал бы, если бы через год после того дела сосулька ему на голову не упала… Жулики — они ведь очень быстро снова становятся жирными… И жалеть их нечего. Поверьте мне, нет у нас в стране настоящих коллекционеров, потому что нельзя у нас было коллекционировать предметы искусства без спекуляций, воровства и разных других подлостей… Это просто невозможно было. Это и сейчас невозможно… Все самые известные коллекции собирались на обманах и мошенничествах!

Барон разволновался и закашлялся. Серегин, внимательно глядя на него, подождал, пока старик отдышится, и с какой-то странной интонацией поинтересовался:

— Ну а кроме ваших… э-э-э… занятий было у вас в жизни еще что-то? Любовь, женщины интересные?

— Женщины? — Юрий Александрович распрямился и сверкнул глазами совсем по-молодому. — Еще какие! Вы, Андрей, даже не поверили бы мне, если бы я вам некоторые имена назвал… Женщин было много… Я ведь не всегда был таким, как сейчас, больным и старым… Правда, настоящая любовь у меня только, что называется, под занавес случилась… Вы не думайте, что я по притонам с марухами валялся… Жена у меня была такая, что любой бы позавидовал… Искусствовед, умница, а глаза — глаза такие, что хоть картины пиши…

— Вы говорите, была? — Журналист посмотрел на старика с сочувствием. — Она что, умерла? Простите, если я задаю бестактные вопросы…

— Не будем об этом, — ушел от прямого ответа старик. — Я теперь с моей Ирой-лебедушкой только на том свете увижусь. Если он есть, конечно… Эх, молодой человек, какой у нас с ней красивый роман был… Я ей долго не говорил, кто я такой на самом деле, потерять боялся… А она меня, даже когда все узнала, не бросила… Для нее, для Иринушки моей, люди как картины всегда были, а картины — как люди, столько она мне всего про разную живопись рассказывала, даже про ту, которую сама ни разу не видела… Помню, были мы с ней в Эрмитаже на выставке итальянского искусства шестнадцатого-двадцатого веков из собраний музеев Милана… Тогда три крупнейших миланских музея — Кастелло Сфорцеско, Пинакотека Брера и Галерея современного искусства — около тридцати шедевров в Питер прислали… Ирина встала перед «Венецианскими любовниками» Бордоне — и плачет… Я говорю:

«Что с тобой, родная?» А она: «Не могу смотреть, больно, как они о своих картинах заботятся! В каком они замечательном состоянии! А у нас…» И плачет… А как не плакать-то? У нас ведь в музеях прославленных такое творилось и творится — не то что плакать, криком кричать можно! Российское национальное достояние потихоньку тает — временем и людьми транжирится…

Юрий Александрович приблизился в разговоре к опасной зоне, он почти физически ощутил, как напрягся где-то слушающий его беседу с журналистом оперок Колбасов… Но Барону нужно было посмотреть, как прореагирует Серегин на намек о больших хищениях в Эрмитаже.

— У нас из запасников музейных еще лет тридцать безнаказанно красть можно — в Эрмитаже, например, несколько десятков лет ревизии не было… Мне самому не раз предлагали купить ворованное из Эрмитажа, но я краденых вещей терпеть не могу, у меня дома всегда все только чистое было… И не только из запасников тащат, кстати… Процентов тридцать из того, что в Эрмитаже висит, никакие не подлинники… У Серегина загорелись глаза.

— А конкретно? Вы можете назвать конкретно картины, какие-нибудь имена? Юрий Александрович, ведь то, что вы говорите, это же настоящая сенсация!

— Нет, — покачал головой вор, — фамилий я называть никаких не буду… Это не мой стиль… И вообще зря мы на эту тему свернули — у меня и сердце что-то защемило снова… Не будет никаких сенсаций, считайте, что я вам ничего не говорил…

Произнося эти слова, старик вдруг пристально посмотрел на журналиста, потом коснулся пальцем своего уха, потом тем же пальцем показал на стену. У Серегина в глазах мелькнуло удивление, но потом он понял и медленно кивнул:

— Ясно… Ну что же, не хотите — как хотите… Слухов-то про Эрмитаж много ходит.

— Слухи — они слухи и есть, — сухо сказал Барон и вновь показал газетчику на стены.

Серегин кивнул увереннее и вопросительно вскинул подбородок: мол, понимаю, что сказать что-то хотите. Старик подтверждающе прикрыл глаза, затем приложил палец к губам и наконец сделал рукой несколько вращательных движений: дескать, говори, говори, парень, не замолкай.

— Собственно говоря… — протянул журналист, — я даже не знаю, как поступить… Для одной публикации у меня уже материала, что называется, выше крыши… А с другой стороны, вы действительно настоящая энциклопедия, и из вас еще можно черпать и черпать…

— Всего все равно не расскажешь, — пожал плечами Юрий Александрович. — Да и времени столько нам не дадут… Когда вы сможете материал к печати подготовить? Я бы хотел просмотреть то, что в газету пойдет…

Произнеся эти слова, Барон снова прибег к языку жестов и мимики, пытаясь донести до журналиста следующую информацию: я тебе скажу кое-что интересное, когда принесешь материал на вычитку…

Серегин, казалось, понял, по крайней мере до него дошло, что старик хочет сообщить ему нечто очень важное, но пока почему-то не решается… Газетчик откашлялся и, прикинув что-то в уме, сказал:

— Расшифровка много времени не займет… Потом подредактировать немного надо, скомпоновать… Со своим начальством я все утрясу завтра к вечеру, они материал вчерне просмотрят, замечания выскажут… А послезавтра могу уже вам все почитать принести…

— Договорились, — кивнул вор. — Только я обязательно прочитать все должен, мало ли что ляпнул в ваш диктофон по неосторожности…

Серегин ответить не успел: дверь в кабинет без стука распахнулась — и на пороге появился улыбающийся Колбасов. Барон, увидев, что правое ухо опера явно краснее левого, тоже улыбнулся и незаметно подмигнул журналисту.

— Ну, как тут у вас дела? — спросил Владимир Николаевич. — Все оговорили?

— Почти, — ответил журналист, выключая диктофон. — Может быть, еще какие-то вопросы у меня возникнут, но их можно перенести на следующий раз — когда я материал Юрию Александровичу на вычитку принесу…

— А зачем его вычитывать? — удивился опер. — Это что, обязательно?

— Конечно, — сказал Серегин. — Это положено по журналистской этике. Ну и мне спокойнее, когда интервьюируемый уже распечатанный текст визирует своей подписью… Колбасов покрутил головой и хмыкнул:

— У вас прямо как у нас — тоже нужно протоколы подписывать… А когда заметка готова будет?

— Материал, — поправил газетчик. — Я думаю, послезавтра к утру…

— Ага… — Владимир Николаевич пожевал верхнюю губу и вопросительно глянул на Серегина. — А может быть, вы свой материал мне отдадите, а я его Михееву отнесу — пусть подписывает… А?

Барон напрягся и внутренне похолодел — такого поворота он никак не ожидал, весь его расчет строился как раз на том, что у него будут две встречи с журналистом: одна пристрелочная, на которой Юрий Александрович рассчитывал только посмотреть на парня вживую и заинтриговать его, и другая — решающая, когда, собственно, и планировалось сказать Серегину главное… Если, конечно, первая встреча не заставит изменить свое мнение о газетчике и отказаться от рискованного плана вовсе…

— Нет, — твердо сказал Серегин, искоса взглянув на замершего Барона. — У нас так не принято… По закону о печати положено лично при вычитке присутствовать… Мало ли какие разногласия или неясности возникнут. Закон о печати, которого Колбасов, естественно, не читал (а если честно, то и вообще не знал о его существовании), ничего подобного не предусматривал, журналист сказал последнюю фразу, чтобы придать убедительности своим словам, но Владимир Николаевич спорить не стал.

— Ладно, положено так положено… Тогда вы послезавтра часиков в одиннадцать утра прямо к центральному КПП подъезжайте — я вас встречу. Пойдемте, Андрей Викторович, я вас провожу… Серегин встал, попрощался с Бароном и вышел из кабинета за Колбасовым. В коридоре газетчик обратился к оперу с вопросом:

— Владимир Николаевич, а вы можете как-то откомментировать нынешнюю посадку Михеева? Он сказал мне, что по этому поводу вы лучше него все расскажете.

Серегин остановился, быстро вынул из кармана куртки диктофон и, поставив его на запись, сунул Колбасову под нос. Оперативник посмотрел на машинку, как кролик на удава, и, запинаясь, начал «комментировать»:

— Ну, значит, Барон, то есть Михеев, он неоднократно судим и не имеет ленинградской прописки… Он оказался замешанным в одну валютную махинацию. И следователь, это самое, значит, принял решение избрать меру пресечения — содержание под стражей до выяснения всех обстоятельств дела… Вполне возможно, что скоро Михеева придется выпускать, потому что, как всегда в ситуациях с такими, как он, свидетели вдруг начинают отказываться от ранее данных показаний, путаться… К сожалению, наша правоохранительная система, значит, бывает порой слишком гуманна к таким, как этот Барон…

Журналист нажал на кнопку, останавливая диктофон, и Колбасов, переведя дух, сказал уже более естественным тоном:

— Вы, Андрей Викторович, не очень-то верьте всему, что вам этот старик наговорил, он гнида редкостная и далеко не так прост, как кажется. У нас есть оперативные данные — я вам это доверительно говорю, не для разглашения, — что за этим милым дедушкой и грабежи, и мокруха, и много другого разного… Мы из-под него две бригады отморозков посадили, это вам так, для сведения… А то любят такие, как Барон, овечками невинными прикидываться… Ворами в законе просто так не становятся… Серегин пристально посмотрел на опера и покивал:

— Я понимаю… Спасибо вам, Владимир Николаевич, и за дополнительную информацию, и за саму возможность поговорить с таким необычным человеком… Разговаривая, они подошли к КПП, и газетчик протянул милиционеру руку:

— Значит, до послезавтра?

— До послезавтра…

* * *

Подполковника Ващанова в подробном докладе Колбасова о встрече Серегина с Бароном насторожили два момента — упоминание Михеева о своей жене и намек старого вора на широкомасштабные хищения из Эрмитажа. Геннадий Петрович даже попросил воспроизвести по этим пунктам речь Барона дословно, что Колбасов и сделал, сверяясь со своим блокнотиком. По словам опера выходило, что некая искусствовед Ирина некогда была супругой Михеева и он очень ее любил, однако она умерла… Между тем согласно имевшейся у Ващанова информации вор никогда не был женат (да вору и не положено иметь семью!), а среди его устойчивых связей никакой искусствоведши Ирины не числилось.

Колбасов, правда, с большой долей уверенности предположил, что Барон просто лечил[42] Серегина: известно, что уголовники часто врут про свои головокружительные романы с самыми красивыми и известными женщинами, чтобы придать себе значительности и романтического ореола. Но бывает, что и не врут: Ващанов, например, совершенно точно знал, что московский вор Рудик Шанхайчик не просто сожительствовал периодически с одной всесоюзно известной эстрадной певицей, но и время от времени проигрывал ее на время в карты своим корешам, звезда же воспринимала это как должное и только повторяла: «Есть, мой генерал!» Тема с махинациями в Эрмитаже встревожила Геннадия Петровича еще больше, и это, кстати, не ускользнуло от Колбасова, который все-таки был не новичком в розыске и умел состыковывать разрозненную информацию в мозаику. Опер начал подозревать, что в деле с якобы копией «Эгины» вовсе не так все просто, как изложил ему с самого начала подполковник… Однако Владимир Николаевич благоразумно укрыл сомнения в тайниках своей не очень чистой души, а Ващанову уверенно доложил, что про Эрмитаж вор лишь заикнулся, а когда журналист насел на него с расспросами, резко отказался продолжать эту тему. Геннадий Петрович сделал в своей записной книжке несколько пометок и надолго задумался, не обращая внимания на сидевшего у его стола Колбасова.

Изначально вся спланированная Ващановым операция строилась на такой посылке: Барон полагает, что взял с квартиры Монахова не оригинал «Эгины», а копию, и поэтому особо цепляться за холст не будет… Так вроде бы считал Антибиотик… А теперь старик вдруг намекает в разговоре с журналистом (которого сам, между прочим, себе вытребовал), что в Эрмитаже практикуется такой вид хищения, как замена оригиналов на копии… Может быть, Барон предполагал, что его слушают, и специально давал понять тем, кто его колет на «Эгину», что знает больше? А зачем это ему? Поторговаться хочет?

Ответов на эти вопросы не было, и Ващанов решил не торопиться с выводами, тем более что до развязки оставалась всего пара дней… Геннадий Петрович попросил Колбасова изменить схему контролирования второй встречи Барона с Серегиным: во время вычитки материала опер не только должен был слушать разговор собеседников из соседнего кабинета, но и неожиданно заглядывать к ним — мало ли, вдруг Барон попросит журналиста записку какую-нибудь на волю передать… Владимир Николаевич предложил по-простому обыскать Серегина после встречи с вором, но этот вариант Ващанов сразу забраковал — слишком стремно: если у корреспондента ничего не будет обнаружено, вой может подняться в прессе такой, что только держись… Да и вообще, попытавшись еще раз оценить ситуацию как бы со стороны, подполковник понял, что он, возможно, просто дует на не очень горячую воду… Последние недели были очень напряженными, вот и подводят нервы, всюду подвохи мерещатся… Тем не менее Колбасов был тщательно и подробно проинструктирован, а чувство тревоги не уходило. Однако с Виктором Палычем Ващанов решил не делиться пока своими сомнениями…

Через день Андрей Серегин, как и обещал, подошел к КПП спецбольницы ровно в одиннадцать утра — Колбасов его уже ждал, и дежурный беспрекословно пропустил обоих на территорию режимного учреждения. Владимир Николаевич, прежде чем вызвать во врачебный кабинет Барона, попросил разрешения самому пробежать глазами подготовленную журналистом статью. Серегин не возражал и отнесся к просьбе абсолютно спокойно, если не сказать — равнодушно.

Материал был интересным, газетчик умудрился, практически не изменив стиля старика, скомпоновать статью так, что она действительно выглядела «мини-мемуаром» и читалась очень легко. В самом конце Колбасов обнаружил свой собственный короткий «комментарий» — практически дословный, Серегин лишь убрал бесконечные «значит» и «это самое», но опер даже не заметил, что его речь подчистили и избавили от слов-паразитов… Представив, что через день его фамилия появится в газете, Владимир Николаевич помимо собственной воли пришел в чрезвычайно благодушное настроение, а на Серегина начал посматривать даже чуть заискивающе… Колбасову казалось, что все складывается просто замечательно — и старик должен картину сдать, и в газете про умного опера, посадившего (пусть и ненадолго) самого Барона, напишут! Мелочь, а все-таки приятно… Опер весь прямо лучился радостью, которая резко контрастировала с угрюмым настроением доставленного во врачебный кабинет Михеева. Старик выглядел плохо, казалось, что за прошедшие два дня он не просто постарел на несколько лет, а успел умереть — и встать из могилы…

— Саныч! — Колбасов едва не бросился обнимать вора. — Ты чего такой скучный?! Тут товарищ Серегин о тебе такую статью отгрохал — зачитаешься! Даже меня заинтересовало, я и не знал, что у тебя столько приключений в жизни было!

— Пустое, — устало махнул рукой Юрий Александрович и вытер рукавом пижамы испарину со лба.

Последние двое суток старик практически не спал и не мог ничего есть, его мучили приступы кашля, к которым добавились нервные переживания. Барон решился все-таки довериться Серегину и до той минуты, пока не увидел его снова, просил Бога только об одном — чтобы эта решающая вторая встреча не сорвалась…

Газетчик поздоровался и протянул Юрию Александровичу стопку машинописных страниц. Старик сел на стул, водрузил на переносицу очки и начал читать.

Колбасов уходить из кабинета не торопился, он, не зная, чем себя занять, вынул сигарету из пачки и закурил… Барон кашлянул несколько раз в кулак и раздраженно поднял на опера глаза:

— Вы бы покурили на лестнице или в коридоре, начальник… У меня, видать, обострение началось, и так-то задыхаюсь, а тут дым еще… Двое суток не сплю из-за кашля…

— Ишь ты, какие мы нежные! — засмеялся было Колбасов, но натолкнулся на внимательный, изучающий взгляд Серегина и осекся. — Ладно, ухожу-ухожу-ухожу! Не буду мешать… Но вы же недолго тут… Все вроде уже готово…

— Недолго, — угрюмо буркнул старик и снова покосился на сигарету. Колбасов вышел.

Барон помедлил немного, а потом резко обернулся к Серегину и сделал ему знак рукой — наклонись!

Журналист не удивился, видимо, ждал чего-то подобного, после того как во время первой встречи старик дал ему понять, что их, возможно, слушают. Он нагнулся к Барону, и Юрий Александрович торопливо зашептал ему на ухо, обжигая щеку журналиста горячим дыханием:

— Слушай, парень, та тема про Эрмитаж, что я тебе в прошлый раз сказал, не фуфло, там действительно копии вместо подлинников висят! Я хочу, чтобы ты воспрепятствовал вывозу одного такого холста.

— Почему я должен вам верить? — шепнул в ответ газетчик. Юрий Александрович нетерпеливо дернул головой и схватил Серегина за руку.

— Потому что у меня есть доказательство — «Эгина» Рембрандта!

Журналист так округлил глаза, что Барон дернул его за руку и не дал ничего сказать, лихорадочно шепча:

— Я ее на одной хате взял у кореша моего бывшего — наказать хотел за блядский поступок. Думал — копия, а оказалось — подлинник. Дружок этот бывший — Миша Монахов, помощник депутатский… За ним Витька Антибиотик стоит и Амбер… Менты меня в камеру из-за картины этой забили, а валютную тему для отмазки нацепили внаглую! Они меня на «Эгину» колют, обещают волю, если я ее сдам. Только я им не верю: пришьют меня сразу, как картину отдам, а «Эгина» за кордон уйдет…

Старик вдруг отпрянул от Серегина, зашелестел страницами с текстом статьи и сказал громко:

— Хорошо, видно, что постарались понять меня… Вот это мне в ваших заметках и нравится — искренность. Пока все правильно написано, ничего не переврали…

— Так к тому, что вы рассказывали, и добавлять ничего не надо — и так интересно, — подыграл Барону газетчик, и они снова сблизили головы.

— Не верь ментам, — шептал Юрий Александрович. — Они меня на «Эгину» раскручивают нелегально, без предъявления… Значит, не в музей вернуть хотят, а Мишке с Антибиотиком.

— Кто такой Антибиотик? — не понял Серегин, но вор, досадливо сморщившись, только рукой махнул:

— Потом! Колбасов — пешка, он всей темы не знает, у них где-то на самом ментовском верху прикрытие, только я не знаю кто…

Юрий Александрович вдруг с усилием сглотнул, словно у него ком встал в горле, казалось, вот-вот захлебнется кашлем, но усилием воли старик подавил приступ и снова зашептал:

— Мне один хер помирать, я-то пожил, а они за Рембрандта Ирку мою замочат… У нее картина, понял? Забери у нее холст, устрой шум, пресс-конференцию сделай: чем больше кипеж поднимется — тем лучше, тем больше шансов, что тему эту не замнут, а размотают… Глядишь, и до Витьки нитка доведет…

— Какого Витьки? — В глазах журналиста мелькнуло сомнение, и старик понял, что его торопливый шепот может показаться парню бредом безумца.

— Времени нет, паря, ты не думай, я не тронулся, просто сказать тебе много надо, а все объяснить не успею… У Ирины спросишь, она остальное доскажет… Придешь к ней, скажешь, что послал тебя Юра, главный эксперт по экспроприации антиквариата — она меня так называла, понял? Потом скажешь, что глаза у нее как у ренуаровской «Актрисы», запомнил? Это как пароль будет, что ты действительно от меня… Недоверия в глазах Серегина стало меньше, и он кивнул старику:

— Понял… Где мне вашу жену искать? Барон снова стал задыхаться, лицо его налилось малиновой краской, и он еле слышно просипел:

— Она в Эрмитаже работает, ее фами…

Старик не успел договорить, он буквально подавился разрывавшим его легкие кашлем, в последний момент закрыв рот ладонью… Худое тело Барона выгнулось словно от нестерпимой боли, и он не то чтобы закашлялся, нет, кашлем это назвать нельзя было, это был какой-то жуткий нутряной крик, хрип, вой, рвавшийся из горла вместе с мокротой и кровью… Юрий Александрович дернулся на стуле, схватился за грудь рукой и упал на пол, продолжая хрипеть. Серегин же подскочил к двери, распахнул ее и заорал на всю больницу:

— Эй, кто-нибудь, тут человеку плохо!! Из соседнего кабинета выскочил бледный Колбасов, быстро спросил:

— Что там у вас?

— Приступ у старика начался, — ответил журналист, оборачиваясь к корчившемуся на полу Барону.

Опер метнулся за врачами, усланными им же самим подальше от этих двух кабинетов, а Серегин поднял старика с пола и положил на стоявшую у стены жесткую врачебную кушетку. Юрий Александрович таращил глаза, тянул к газетчику руки и явно силился сказать что-то, но не мог вымолвить ни слова сквозь хрип и кашель…

Через минуту им уже занимались врач и фельдшерица, они сунули Барону в горло какой-то ингалятор и сделали сразу два укола — в бедро и в вену на левой руке… Постепенно приступ начал стихать, Юрий Александрович лежал на кушетке, обливаясь потом, и жадно дышал, словно выброшенный на берег матрос с погибшего во время шторма корабля…

— Фу, блядь, — сказал Колбасов, вытирая со лба испарину. — Ну ты даешь, Михеев… Я уж думал, ты помирать собрался… Ты смотри, не пугай меня так… Нам еще с тобой разговоры до конца договорить надо.

— Не переживайте, начальник, — просипел старик. — Договорим…

— Только не сейчас, — хмуро сказал врач, из-под белого халата которого выглядывали брюки с офицерским кантом. — Сейчас я попрошу всех посторонних выйти, нам с Юрием Александровичем нужно еще кое-какие процедуры сделать.

Колбасов ухмыльнулся, но возражать не стал, Серегин же шагнул к кушетке и пожал влажную и слабую ладонь Барона.

— Поправляйтесь, Юрий Александрович… Я думаю, все будет хорошо…

— Спасибо, — каркнул в ответ Барон. — Статью вы сделали хорошую… Я надеюсь, что у вас все получится… Я вам все по правде рассказывал…

Старик говорил с явным подтекстом, намекая не интервью, а на то, что успел прошептать журналисту на ухо. Серегин кивнул и повторил:

— Все будет хорошо, Юрий Александрович… Выходя из кабинета, газетчик обернулся и поймал еще раз горящий, умоляющий взгляд Барона, бессильно раскинувшегося на кушетке… Колбасов проводил Серегина до КПП и, улыбаясь, спросил:

— Когда статью-то ждать? Я бы сразу несколько газет купил…

— Если ничего не случится — завтра выйдет, — ответил журналист. — Под материал целую полосу выделили… Вы извините, Владимир Николаевич, я побегу, потому что надо успеть текст верстальщикам до двух заслать да еще корректоры вычитывать будут…

Серегин попрощался и выскочил на улицу, а Колбасов долго смотрел ему вслед, жевал покрытую усами верхнюю губу и о чем-то напряженно думал…

Статья действительно вышла на следующий день, называлась она «Юрка Барон» и занимала всю третью полосу в газете. Колбасов, купивший с утра сразу пятнадцать экземпляров, ходил по ОРБ чрезвычайно гордый и принимал от коллег поздравления. Материал опер изучил самым внимательным образом и никаких изменений или дополнений по сравнению с тем текстом, который читал накануне, не заметил. Ближе к полудню Владимир Николаевич зашел к Ващанову и, получив разрешение воспользоваться служебной машиной, поехал на Газа. Колбасов рассчитывал прямо из больницы рвануть к тайнику Барона…

Вызвать Михеева на конфиденциальный разговор во врачебный кабинет Владимир Николаевич, однако, не смог. Выяснилось, что ночью у старика был еще один приступ, что он очень плох и просто физически не может встать с кровати и выйти из палаты. Встревожившийся опер развил в больнице бурную деятельность, результатом которой стало выведение всех соседей Барона «на прогулку», после чего Колбасов зашел в палату и присел на койку к Михееву.

— Ты что это, старый, разболелся? — с притворной бодростью начал опер, вытащив из кармана зеленое яблоко. — Держи, это тебе… Скоро на волю пойдешь… Уговор-то наш не забыл? Ах да, я ж тебе газеты привез — две штуки. Ты теперь у нас знаменитость, весь Питер гудит… Бери, почитаешь потом. Барон дрожащей рукой взял у Колбасова газеты, однако читать не стал, положил рядом с собой…

— Про уговор я все помню, начальник… — Опера всего аж передернуло от голоса старика, он не говорил, а шелестел. — Отстойник мой найдешь легко… На Сосновском направлении есть деревня Коровитчино, она рядом с шоссе… Пройдешь через пастбище — там несколько брошенных домов на отшибе стоят… Второй дом с красной кирпичной трубой — он один такой, у остальных трубы серые… В подполе отодвинешь бочку, под рубероидом увидишь лючок… Только поторопись, потому что про место это не я один знаю…

— А кто еще? — быстро наклонился к Юрию Александровичу Колбасов. — Кто, старый?

— Не, начальник. — Губы вора дернулись в усмешке. — Так мы не договаривались… Я своих корешей уголовке сроду не сдавал… Тем более что тот, кто про Коровитчино знает, пропал куда-то в непонятке… Как раз перед тем как вы меня захватили… Может, его и в живых уже нету.

— Опять загадки загадываешь? — нахмурился опер.

— Отзагадывался, начальник, — равнодушно качнул головой Барон. — Мне с этой шконки уже не встать… Отгулял свое Юрка Барон…

— Да ладно тебе. — Колбасов встал с кровати. — Такие вредные старики, вроде тебя, годами помирают, а все живут… Я поехал в твою деревеньку, а ты тут не скучай… Я вечерочком-то к тебе загляну… Или завтра утром… Будем с твоим делом проблемы решать.

— А что, уже проблемы появились? Помнится, ты — раньше говорил, что без проблем все закроешь…

— Ну, совсем-то без проблем не бывает, просто проблемы бывают маленькими и большими, — выкрутился Владимир Николаевич. — Ладно, бывай здоров, как говорится, не кашляй!

Опер выскочил из палаты и вприпрыжку побежал выход, оставив Юрий Александровича одного в пустой палате… Барон погладил левой рукой лежавшие рядом с ним газеты, однако разворачивать их не стал — не было сил, да и не страдал старик тщеславием… Он вообще уже почти отрешился от всего земного и суетного. Юрия Александровича беспокоило лишь, что так мало успел рассказать Серегину, фамилию Ирины опять же не назвал… Ничего, он парень умный, найдет сам… Лишь бы не прокололся где-нибудь по доверчивости… В то, что журналист может предать его, старик не верил, долгая жизнь научила разбираться в людях… Гораздо больше Барона беспокоило предстоящее возвращение из Коровитчина Колбасова. Опер не найдет в тайнике «Эгины» — и вряд ли обрадуется… И тогда охотники за картиной вынуждены будут от уговоров перейти к жестокому прессингу… Старик знал, что, в конце концов, есть ведь и наркотики, развязывающие язык любому, даже самому стойкому…

Значит, надо будет уйти раньше, чем эти суки смогут начать терзать его измученное тело… Уйти… Барон почему-то был уверен, что сделать это будет совсем нетрудно…

Постепенно и эти последние тревоги улеглись в душе Юрия Александровича, и он почувствовал облегчение, как человек, закончивший большую и трудную работу, а потому заслуживший отдохновение… Унялась не прекращавшаяся в последние дни боль в груди, старику казалось, что его покачивают какие-то теплые и ласковые волны, как когда-то в далеком детстве на черноморском курорте, куда вывез однажды летом всю семью отец… Барон вдруг ощутил себя совсем маленьким, но удивиться не успел, увидел отца и мать, они стояли рядом молодые, красивые, мама держала Александра Юрьевича за единственную руку и улыбалась… А за ними стояли Дядя Ваня и еще какие-то люди, лиц которых было уже не разобрать. Михеев засмеялся счастливо и побеждал по длинному светлому коридору к тем, кто его ждал…

* * *

Оперуполномоченный Колбасов вернулся и спецбольницу около полуночи.

Владимир Николаевич был голоден и зол, как сто чертей, его брюки свидетельствовали о напряженных земляных работах, куртка на спине разодралась — в подполе стариковского отстойника опер зацепился за какой-то гвоздь… В тайнике Барона Колбасов нашел лишь коробку с тремя тысячами долларов и двумя тысячами немецких марок, четыре фигурки с клеймом Фаберже, старинные бронзовые часы, пять каких-то картин и папку с большим количеством гравюр. Все это было здорово, особенно порадовала Владимира Николаевича перекочевавшая в его карманы валюта, но «Эгины»-то не было, хоть и перерыл безостановочно матерившийся опер весь подпол… Колбасов понял, что проклятый старик его просто цинично кинул (версию об упомянутом Бароном загадочном кореше, якобы знавшем про тайник, опер отбросил сразу: этот кореш унес бы из отстойника все, а не одну «Эгину»), и, кипя злобой, поехал обратно в Питер — ему не терпелось заглянуть Михееву в глаза и объяснить в популярной форме, чем чреват обман оперативников ОРБ.

Однако в больнице Владимира Николаевича поджидал еще один неприятный сюрприз. Он узнал, что примерно за час до его появления соседей Михеева по палате встревожила неподвижность старика — они долго не решались потрогать вора, а когда все-таки потрогали, оказалось, что Юрий Александрович мертв… Тело Барона вынесли из палаты на зеленых больничных носилках уже при Колбасове — застывшее лицо старика было торжественно и строго, но оперу почему-то почудилась на губах трупа улыбка…

Часть II. Инвестигейтор[43]

Как и большинство нормальных ленинградцев, подполковник Ващанов не любил ноябрь. А с чего его любить-то? Разве что за канувшие в прошлое ноябрьские праздники… Это только в Союзе мог быть узаконен на государственном уровне очевидный всем бред — праздновать годовщину октябрьского события в ноябре… В ноябре в Питере почти не бывает солнца, дни делаются все короче и короче, постоянно идет холодный дождь, на улицах слякотно, и пронизывающий ветер носится по широким, но все равно угрюмым проспектам…

Зимой, когда выпадает снег, становится как-то легче, даже светлее, кажется, делается в городе, а ноябрь — месяц окончательного увядания и умирания, в ноябре обязательно начинается эпидемия очередной разновидности гриппа и все мерзнут — люди, собаки, кошки, голуби, вороны, даже дома и то, кажется, мерзнут…

Но ноябрь 1992 года начинался для первого заместителя начальник ОРБ особенно паскудно — именно в первый день этого самого не любимого Геннадием Петровичем месяца Володя Колбасов принес своему шефу очень плохие новости: на исходе последних октябрьских суток в тюремной больнице умер Барон, из которого так и не удалось выжать тайну местонахождения рембрандтовской «Эгины». Сволочной старик назвал оперу за несколько часов до ухода в мир иной координаты своего тайника, где якобы должна была храниться картина, но Колбасов нашел там лишь пять не очень ценных холстов, гравюры да какие-то часы…

Геннадию Петровичу после усвоения такой безрадостной информации стоило огромных усилий воли сдержаться и не наорать на подчиненного. Но что толку орать на Володю-то? Злость сорвать, конечно, можно, но виноватить молоток, неожиданно ударивший не по гвоздю, а по пальцу… Себя надо винить, в первую очередь себя… Колбасов ведь был лишь орудием, исполнявшим волю Ващанова, парень очень старался и согласовывал с подполковником каждый шаг… Поэтому Ващанов, выслушав унылый доклад опера, отпустил его с миром и начал думать, как жить дальше.

От мыслей о предстоящем тяжелом разговоре с Антибиотиком у Геннадия Петровича сделалось сердцебиение и неприятно забурлило в животе. У Виктора Палыча принцип строгий — за провал темы отвечает тот, кому эту тему поручили. Поиск «Эгины» Антибиотик повесил на Ващанова, значит, с него и спрашивать надо… Хуже всего было то, что Геннадий Петрович догадывался, какой Палыч вынесет вердикт: предложит реабилитироваться одним-единственным способом — найти все-таки картину. А где же ее искать? Где?! Раньше хоть реальная зацепка была — Барон этот полудохлый, а сейчас все ниточки обрублены, крутом тупик… Горько становилось при мысли о том, что старый больной вор сумел-таки обыграть двух профессиональных розыскников. Хотя, с другой-то стороны, матч ведь еще не закончился… «Эгина» где-то лежит, и Михеев не мог унести эту тайну с собой на тот свет, он ведь знал, что помирает, неужели из одного только упрямства решил холст не сдавать? Нет, тут явно еще что-то кроется… Игра продолжается, правда, мяч по-прежнему у кого-то из противников, только вот у кого? Гол Барон забить не смог, но успел сделать, как выражаются спортивные комментаторы, точную передачу, а потом лишь время тянул и отвлекал внимание пустыми финтами… А в это время кто-то, никем не замеченный, шел к воротам Ващанова — подполковник не сомневался в том, что, если «Эгина» где-то всплывет, если вся эта нехорошая история начнет вылезать наружу, тогда большие неприятности будут не только у Палыча с Монаховым (Палыч-то что, он, как всегда, выкрутится и от всего открестится), но и у Геннадия Петровича лично… А стало быть, нужно начинать думать уже не за совесть и не за деньги, а за страх…

Ващанов закрыл глаза, стиснул зубы и сосредоточился. К Палычу нельзя идти с пустыми руками. Если не удалось «Эгину» найти — а Барон, падла, померев вовремя, с крючка сорвался, — значит, нужно принести Антибиотику хоть какие-то идеи, хоть какие-то мысли… Подполковник прокрутил в голове все подробности разработки Михеева, достал записную книжку, полистал ее…

Время от времени в кабинет Геннадия Петровича заходили сотрудники, что-то докладывали, приносили на подпись какие-то бумаги — он ни во что не вникал, действовал словно механическая кукла, а сам думал об умершем Бароне и его наследстве…

Лишь к концу рабочего дня у Ващанова в голове оформились несколько конкретных направлений поиска.

Во-первых, нужно подать Антибиотику идею о пышных похоронах Михеева — с уведомлением заранее в прессе. Воров вообще положено сейчас хоронить как героев наступившего смутного времени. Палыч просто обязан достойно предать земле прах Барона — патриарха воровской идеи… На погребение съедется немереная толпа людей, из которых три четверти никогда Михеева в глаза не видели, а половина даже не слыхали о нем ничего… Однако придут и те, кто лично знал старика, — всех их придется проверять, а для этого надо будет отфиксировать похороны с разных точек видеокамерами. А потом поработать с видеозаписью… Если остались у Барона близкие друзья или родственники (вроде он что-то такое про жену свою плел?), они обязательно придут на кладбище. Обязательно… И всех их придется устанавливать и отрабатывать — работа будет долгая и муторная, но сделать ее необходимо.

Во-вторых, нужно как следует пропасти журналиста Серегина. Как ни крути, но он был одним из последних, кто разговаривал с Михеевым, к тому же старик почему-то настаивал именно на его кандидатуре, когда выдумал всю эту тему с интервью. Очень странную тему, кстати говоря… Колбасов утверждал, что Барон с журналистом ни о чем таком не говорили, но ведь опер не имел возможности визуально наблюдать за их беседой. Теоретически старик мог успеть что-то шепнуть этому Обнорскому-Серегину… Логики и смысла в таком варианте вроде бы нет, но, мало ли что могло взбрести в голову умирающему вору… Значит, за газетчиком придется ставить ноги, а еще неплохо было бы прилепить к нему глаза и уши… Ващанов вспомнил объективку на Обнорского и снова почувствовал тяжесть в животе.

Темная лошадка этот журналист… И тот ли он на самом деле, за кого себя выдает? Чем он занимался на своем Ближнем Востоке? Почему решил сменить профессию? Геннадий Петрович не сомневался, что все советские граждане, работавшие за границей, были в той или иной степени связаны либо с КГБ, либо с ГРУ. Ну если не все, то почти все. А Обнорский был не просто переводчиком, он был офицером, да к тому же с редким языком… А если работа переводчиком была для него только легендой? Такой же, как нынешняя работа? Что, не может быть такого? Еще как может, у Комитета не то что отдельные персоналии — целые легендированные предприятия есть — в самых разных отраслях и сферах… Подполковник вспомнил, как Серегин выглядит, как движется, как говорит… Нет, от парня явно Комитетом припахивает, а этого в данной ситуации нельзя не учитывать. Потому что если он хоть как-то связан с конторой, то устанавливать за ним наружное наблюдение крайне рискованно: оно может быть срублено контрнаблюдением, а потом начнется детальное выяснение причин появления хвоста. И все упрется в Ващанова…

Стало быть, нельзя за Серегиным официальную наружку ставить и литер заказывать нельзя. Береженого Бог бережет…

Геннадий Петрович так разволновался, что даже вспотел; всего, что касалось Комитета, он боялся панически, это был какой-то генетический, всосанный с молоком матери страх, знакомый многим советским людям, но у подполковника за последний год он развился в настоящую манию… Нервы стали ни к черту. Обидно-то как — чем больше денег появляется, тем меньше нервов остается.

Ващанов закурил и подумал о том, что придется объяснять Виктору Палычу невозможность или крайнюю нежелательность отработки Серегина руками ОРБ.

Значит, журналистом должны заняться люди Антибиотика — тоже ничего хорошего. Палыч ведь всех торопит-понукает, его отморозки хотят все побыстрее да попроще закончить. Выкрадут парня, начнут потрошить… А если так сложится, Серегина в любом случае кончать надо будет, скажет он что-то или нет — без разницы… Нужно убедить Виктора Палыча в том, что этого нельзя допускать ни в коем случае… Если парень комитетский, то из-за него весь город наизнанку вывернут, да если и нет за ним никого — тоже ничего хорошего не будет: из-за убийства журналиста пойдет такой резонанс, что всем мало не покажется… Убойщики из второго отдела все вокруг Серегина ковырять начнут, а он ведь, между прочим, и об Амбере писал пасквили, причем совсем недавно… Будет формальный мотив… Нет, Палыч сам не дурак, должен понять, что с этим Обнорским лучше как-то поделикатнее… По крайней мере сначала. Кому нужны лишние проблемы?

Загасив в пепельнице вонючую «беломорину», Геннадий Петрович сформулировал в голове третье, и последнее, из видимых на данном этапе направлений поиска: нужно обязательно проверить общавшийся с Бароном медперсонал в лазарете Крестов и на Газа. Умирающие часто поверяют свои тайны врачам и медсестрам…

Поняв, что ничего большего пока выжать из усталого мозга не удастся, полковник вздохнул и начал собираться на выход.

Из уличного телефона-автомата он позвонил Антибиотику, который, сразу узнав Ващанова, лишь сухо буркнул в трубку:

— Приезжай туда же, поговорим.

И все. Ни тебе «здрасьте», ни «до свидания»… Геннадий Петрович догадался, что Виктор Палыч уже знает все неприятные новости, и, невольно поеживаясь, стал ловить такси…

* * *

В «Домике егеря» подполковника действительно не встретили фанфарами, хлеб-соль также не поднесли. Антибиотик, развалившийся в шикарном кожаном кресле в своем кабинете, даже не предложил ему сесть — старик был хмур и совсем неласков. Ващанов, встретившись с ним глазами, взопрел и машинально подобрал живот — словно на ковре у генерала.

Виктор Палыч долго молчал, разглядывал подполковника, наконец сплюнул с губы невидимую крошку и сказал тихо, почти шепотом:

— Ты, Генокок, где работаешь? В ОРБ или в мясной лавке?

Геннадий Петрович почел за лучшее ничего не отвечать и затаил дыхание, а Антибиотик вдруг грохнул кулаком по столу и заорал, брызгая слюнями:

— Угробили старого?! Все дело угробили?! Тебе, блядь, не ордена носить, тебе верблюдам хвосты заносить… Ты!!! Наломал дров — сам расхлебывать будешь, гляди, если не расхлебаешь!!!

Ващанов незаметно перевел дыхание. Когда крик начинается, это не так плохо, хуже, когда говорят негромко и безучастно — если на собеседника не хотят эмоции тратить, значит, на нем уже крест поставили. А так — проорется старик, разрядится, быстрее успокоится… Геннадий Петрович кашлянул и с подчеркнутой почтительностью бормотнул:

— Виктор Палыч, так ведь Барон раковым был… Антибиотик оборвал его взмахом руки.

— А ты что, не знал об этом?! Я тебе что — не говорил? На тебя рассчитывали, а результат где?!

Виктор Палыч выскочил из кресла и сам энергично ответил на свой риторический вопрос:

— В пизде! Вот где весь результат!!! Еще такое выкинешь — будешь не в ОРБ штаны протирать, а пойдешь участковым лямку тянуть! В самый говняный участок! Геннадий Петрович потупился и сказал виновато:

— Не все потеряно, я тут подумал немного… Антибиотик аж взвился:

— Немного?! Плохо, Гена, что ты много думать так и не научился! Все! Иди работай! Срок тебе — две недели. Ступай! И повернулся к Ващанову спиной, показывая, что аудиенция окончена. Подполковник переступил с ноги на ногу, пожал плечами и повернулся к двери.

Когда Геннадий Петрович вышел из «Домика егеря», холодный ветер беспощадно проехался по его пылающим ушам и швырнул в лицо колючие брызги. Ващанов поднял воротник куртки, выматерился, закурил ненавистный «Беломор» и поплелся на пустынное шоссе ловить попутку.

Антибиотик между тем расхаживал по кабинету и, постепенно успокаиваясь, начал жалеть о своем срыве. Старик помассировал веки пальцами, посопел и досадливо крякнул, понимая, что наорал на подполковника зря, — парень старался, и не его вина, что размес картам судьба с похмелья делала. Это нервы все, нервы… Виктор Палыч вздохнул и подумал, что слишком давно он по-человечески не отдыхал, а так нельзя, он ведь все-таки уже не мальчик…

Взять бы тайм-аут — недельку на Гавайях понежиться на песочке с тамошними черножопенькими, оно бы и полегчало. Можно и Гену с собой для компании прихватить… Хотя нет, это было бы уже перебором, зачем парня лишний раз светить, его, наоборот, беречь надо…

Антибиотик вздохнул и невесело усмехнулся. О Гавайях и хорошем отдыхе он мечтал давно, но при этом сам четко понимал, что мечты эти скорее всего еще долго будут только мечтами: Виктор Палыч был самым настоящим трудоголиком и наивысший кайф ловил именно с того, что он называл работой. Все остальное интересовало его гораздо меньше, а вот делу, если так можно выразиться, бизнесу своему отдавался полностью, без остатка, на отдых и развлечения у него времени практически не оставалось. Да и как уехать куда-то надолго — все ведь посыплется, молодые таких дел без него наколбасят, за год потом не разгребешь… Каждый день ведь приходится десятки разговоров говорить, новые темы возникают, старые продолжаются, все время нужно решения ответственные принимать, комбинации строить, о будущем думать… На кого это все переложишь? Своих-то ребят, дай Бог, в узде удержать. Время сейчас такое пошло — не до отдыха, упустишь что-то, потом не нагнать уже будет…

Антибиотик выглянул из кабинета и махнул рукой своему телохранителю — детине с нервным лицом и пустыми глазами.

— Гусь, — сбегай наружу, тут человек от меня ушел — вернуть надо… Только вежливо и без грубостей. Он, наверное, на шоссе еще стоит. Гусь равнодушно кивнул и побежал исполнять приказание.

Ващанов действительно еще не успел уехать и через пару минут снова стоял в тихом кабинетике. Виктор Палыч на этот раз обласкал подполковника улыбкой, приобнял за плечи, лично усадил в кресло и добродушно сказал:

— Ладно, Генуля, не дуйся на старика… Я тут вспылил немного — нервы что-то пошаливать стали…

— Да что вы, Виктор Палыч! — замахал руками Ващанов. — Я и не думал дуться… И вину свою с себя не снимаю…

— Ну и славно, — потер ладони Антибиотик. — Чего нам, действительно, друг друга виноватить, давай о деле лучше подумаем. Дело-то ведь все равно делать придется…

Виктор Палыч нажал на столе кнопку звонка — в кабинет немедленно заглянул подобострастный халдей:

— Вызывали?

Старик пошептал что-то официанту на ухо, тот кивнул, исчез и возник снова буквально через считанные минуты, неся в одной руке откупоренную бутылку «Хванчкары», а в другой большую корзину, доверху наполненную разными фруктами — грушами, яблоками, персиками, виноградом и — мандаринами.

Красное вино быстро было разлито в два бокала, а корзину халдей поставил на пол.

— Это тебе, — кивнул на фрукты Антибиотик, обращаясь к Геннадию Петровичу. Возьмешь домой, жену побалуешь…

Ващанов принялся благодарить, прижимая ладони к груди, но Виктор Палыч жестом остановил его: не стоит, мол, за такие пустяки-то… Антибиотик любил дарить корзины с фруктами своим людям — однажды он вычитал в какой-то книжке, что так поступал Сталин, и решил взять этот красивый жест на вооружение…

Виктор Палыч и Геннадий Петрович еще долго разговаривали — беседа была негромкой и спокойной, и в конце ее настроение у старика явно улучшилось — он лично проводил подполковника до выхода из ресторанчика и отдал распоряжение охране отвезти своего гостя в город. После отъезда Ващанова Антибиотик вызвал к себе массажистку Розу и улегся на диван. Пока Розочка размягчала его тело сильными, тренированными пальцами, Виктор Палыч думал об организации похорон Барона. Похороны любого законника — дело нешуточное, потому что они должны символизировать единство и несокрушимость воровского братства. Молодые и пристяжь на таких мероприятиях лишний раз убедятся в значительности и всесилии отцов-лидеров, зримо ощутят могущество клана.

Конечно, нельзя избежать некоторых издержек — мусора будут все на пленку снимать, кого-то обязательно задержат, — но издержки ведь есть в любом деле: вот ведь хлеб режут — крошки остаются… А если учесть, что съемку проведут под кураторством Ващанова — и вовсе не такие уж проблемы возникнут, чтобы о них всерьез беспокоиться… Антибиотик решил выступить главным организатором-распорядителем похорон Барона. По мнению Виктора Палыча, это должно было, помимо всего прочего, еще и спроецировать на него авторитет усопшего. Тех, кто знал истину об отношениях между Михеевым и Антибиотиком, почти уже не осталось на белом свете…

* * *

Отпевание Барона проходило в Преображенском соборе. Юрий Александрович покоился в гробу красного дерева с вычурной резьбой и позолотой.

Напомаженный и обряженный в дорогой черный костюм, он совершенно не был похож на себя живого… На прощание с Бароном съехались воры из многих регионов России, а те, кто не смог прибыть лично, прислали венки с трогательными надписями на скорбных лентах. Из собора гроб, сопровождаемый кавалькадой иномарок, повезли на Южное кладбище. Юрий Александрович был настоящим вором — ни одного родственника у гроба, только кореша-бродяги да свита Антибиотика. И все в белоснежных сорочках и темных костюмах.

Сам Виктор Палыч был собран и строг, на похороны он приехал на скромной черной «Волге», которую, правда, сопровождали два «джипа-чероки» с охраной.

Перед тем как могильщики опустили роскошную домовину в холодную яму, Антибиотик встал в изголовье свежевырытой могилы и произнес прощальное слово, обращаясь к огромной толпе:

— Друзья! Братья! Сегодняшний день — день нашей скорби и траура! Мы прощаемся с человеком, который для многих был учителем и отцом, строгим, но справедливым. Больше его с нами нет, но он остался жить в наших сердцах, в нашей памяти… Конечно, найдутся за нашими спинами и такие, которые сейчас криво ухмыляются, радуются: мол, вот и еще один ушел… Но наша семья станет еще сплоченнее, еще тверже в помыслах и поступках, ведь именно сплоченность, как любил говорить безвременно покинувший нас Юрий Александрович, — это лучший ответ на все кривые ухмылки… В семье случается всякое — и ссоры, и даже обиды, но отец никогда не возжелает зла детям своим, ведь они его опора и продолжение его помыслов… У хорошего отца не бывает плохих детей… Спи спокойно, друг и отец, дело твое не будет попрано и опоганено, мы не забудем тебя, и где бы сейчас ни была наша братва — все как один пронесут в своих сердцах верность тебе и семье нашей… Земля тебе пухом.

Речь Виктора Палыча так тронула собравшихся, что один из молодых, видимо, слабо разбиравшийся в похоронных традициях, даже попытался зааплодировать, но его быстро одернули. В полной тишине Антибиотик наклонился к гробу и поцеловал покойника в желтый лоб. За ним потянулись прощаться и остальные.

Вскоре застучали молотки, потом заскрипели лопаты и забарабанили по лакированной крышке домовины тяжелые комья земли. Через несколько минут на кладбище вырос новый холмик, надежно отгородивший мертвого Барона от тех, кто пришел его хоронить…

Собравшиеся начали выпивать и закусывать прямо над могилой — благодаря стараниям Виктора Палыча, и водки, и еды было вдоволь, хватило и на всех загодя сбежавшихся нищих, ожидавших в сторонке до поры и немедленно бросившихся к могиле доедать и допивать всю оставшуюся после отъезда прощавшихся снедь. А потом ушли и нищие, кладбище опустело.

И тогда к свежему холмику подошел Андрей Обнорский, больше известный в журналистских кругах Питера под псевдонимом Серегин. Андрей наблюдал всю церемонию похорон, сидя за оградкой чьей-то могилы, расположенной в нескольких десятках метров от места последнего упокоения Барона. Журналист постоял молча перед новым надгробием, потом закурил сигарету, вынул из кармана зеленой натовской куртки свернутую газету и положил ее на холмик.

Было очень тихо, поэтому, когда за спиной Обнорского послышались чьи-то легкие шаги, он быстро обернулся. Мимо шла какая-то немолодая женщина в поношенном сером пальто и черном платке на голове. У могилы Юрия Александровича она чуть замедлила шаг. Столкнувшись глазами с Андреем, опустила голову и молча направилась к кладбищенским воротам. Серегин не сумел толком рассмотреть ее, отметил только выражение глубокой скорби на сухощавом лице. Но какое еще выражение лица может быть у человека на кладбище? Видимо, женщина приходила навестить кого-то из недавно умерших родственников или друзей…

Обнорский вздохнул, перекрестился и тоже пошел прочь. Выйдя за оградку кладбища, он зашагал к оставленной неподалеку машине — «Ниве» песочного цвета, которую называл вездеходом. Забравшись на водительское кресло, Андрей запустил мотор и, ожидая, пока он прогреется, глубоко задумался…

Обнорский не любил кладбища, они нагоняли на него тяжелые воспоминания — перед глазами вставали лица ушедших навсегда друзей и могила на Домодедовском кладбище в Москве. Когда он в последний раз навещал Илью?

Месяцев пять назад… Если не шесть… Работа отнимала все свободное время, да это и устраивало Андрея. Чем больше было срочных, не терпящих отлагательства дел, тем меньше мучила его память. Прошло уже почти полтора года с тех пор, как Обнорский вернулся из Ливии.

Возвращение было безрадостным, и Андрей тогда решил начать новую жизнь — сменить профессию, порвать с прошлым и попытаться забыть все, из-за чего закончилась его офицерская карьера… Хотя — разве так бывает, чтобы все забыть? Конечно, не бывает… Но память и боль можно глушить работой, если окунуться в нее с головой… Именно это и постарался сделать Андрей в июне 1991 года, когда пришел к главному редактору ленинградской «молодежки» с просьбой попробовать его в роли корреспондента. В газете к нему отнеслись довольно настороженно — слишком уж экзотичная у него была биография, к тому же рассказывать о своей прошлой работе Обнорский не любил, и новые коллеги за глаза прозвали его комитетчиком. Андрей к этому был готов, понимал, что к нему будут долго присматриваться, поэтому сжал зубы и начал пахать. Ему было очень трудно: он ничего не смыслил в журналистике, а учиться совершенно новому делу в двадцать восемь лет — это, конечно, не так сложно, как в пятьдесят, но и не так легко, как в двадцать…

К тому же слишком много изменений произошло в стране, и в Ленинграде в частности, за те годы, которые Обнорский провел вдали от дома, куда он наезжал только в короткие отпуска, проносившиеся быстро и пьяно… Андрей растерял почти все свои старые связи, восстанавливать же их по целому ряду причин он не спешил. Обнорский вообще хотел попытаться стать новым, нет, не новым — другим человеком, слепить свою судьбу сначала… Наверное, поэтому он так и уцепился за псевдоним — даже представлялся везде только Серегиным и в редакции приучил всех называть его только так, постепенно отвыкая от своей настоящей фамилии…

Андрею нужно было учиться не только новой профессии, но и новой, гражданской жизни, а советское общество к лету 1991 года уже претерпело серьезные изменения и продолжало стремительно меняться буквально на глазах.

И далеко не все из этих изменений Обнорский принимал легко… В августе 1991 года в стране случился трагикомический фарс, который почему-то окрестили путчем. Весь день 19 августа Андрей ездил по городу, убедился в том, что никаких серьезных боевых действий в Ленинграде в ближайшее время не произойдет из-за отсутствия нужных сил и средств, успокоился и с любопытством наблюдал за своими коллегами, почти поголовно впавшими в героико-самоотверженный транс — в редакции всерьез обсуждались перспективы штурма врагами демократии не только Мариинского дворца, но и «Лениздата», в здании которого располагались почти все основные питерские газеты. Слушая эти рассуждения Обнорский еле удерживался от циничного смеха и попытался было предложить соратникам не драматизировать ситуацию и разойтись по домам, не оставаться в редакции ночевать, но сразу же осекся, потому что его едва не заподозрили в симпатиях ГКЧП. Кое-кто даже вспомнил, что за неделю до путча Андрей ходил в КГБ и брал интервью у начальника службы по борьбе с терроризмом. Учитывая общеизвестное отношение КГБ к демократии, публикация того интервью накануне «решающей битвы за свободу» была расценена как очень странное, если не сказать больше, совпадение…

Обнорский никому ничего объяснять и доказывать не стал (как можно спорить с явным бредом?), пожал плечами и провел путчевые дни и ночи в радении за демократию вместе с коллегами, наслаждавшимися романтикой «борьбы с тоталитаризмом».

С самых первых своих дней в редакции Андрей упорно сторонился любых тем, связанных с политикой или международными отношениями, в вопросах культуры он себя считал полным профаном, к спорту относился равнодушно, а сферу экономики считал откровенно скучной, поэтому и писал только о криминале, тем более что уголовные проявления в городе с каждым месяцем случались все чаще и чаще…

Да и как им было не случаться? Преступность буквально захлестнула развалившийся Союз. Обрушившаяся на страну свобода принесла с собой много такого, чего честные граждане от нее совсем не ждали. Прыгающая, как взбесившийся кенгуру, инфляция моментально сделала нищими миллионы людей, доверчиво хранивших на счетах в сберкассах свои деньги, зарплаты не поспевали за стремительно растущими ценами, производство сокращалось или останавливалось вовсе, а нарождавшийся частный бизнес развивался как хотел — законодательная база, которая должна была его регулировать, находилась, мягко говоря, в зачаточном состоянии. К тому же милиция не смогла быстро переориентироваться — в новых условиях ей морально тяжело было защищать от наездов расплодившихся во множестве рэкетирских банд тех, кто раньше был известен как спекулянты и фарцовщики и кого с приходом демократии начали почтительно величать российскими предпринимателями. В самих правоохранительных органах также набирали силу явно негативные процессы.

Слабая техническая и законодательная оснащенность, низкие оклады и идеологический хаос в головах офицеров всех уровней приводили к тому, что начался мощный отток сотрудников в частные коммерческие структуры, с удовольствием перекупавшие у государства профессионалов. Оставшиеся служить ломали головы над древним вопросом — как прокормить семью, как поднять на ноги детей… На официальное жалованье сделать это было практически невозможно, поэтому люди в погонах все чаще и чаще занимались совместительством, искали какие-то халтуры и приработки на стороне… Все это не могло не привести к чудовищной коррумпированности правоохранительных органов: известно ведь, что музыку заказывает тот, кто за нее платит…

Таким образом, объективные условия складывались так, что ряды тех, кто вроде бы должен был бороться с преступностью, редели и качественно слабели, а вот противная сторона недостатка в кадрах как раз не испытывала…

Бандитское ремесло становилось престижным и модным, крепких молодых людей, не знавших, куда применить силы и как реализоваться в новых условиях, с готовностью рекрутировали преступные группировки — и очень часто в них попадали те, кто еще пару лет назад очень удивился бы, если кто-нибудь предрек бы им уголовную карьеру Деморализованная и нищая армия, например, становилась постепенно настоящей бандитской «кузницей кадров» — офицеры увольнялись на вольные хлеба табунами, и далеко не все смогли найти себя на гражданке…

Вот это Обнорский видел, а если не видел, то чувствовал, когда носился по городу, который пугающе менялся с невероятной быстротой. Нет, Андрей вовсе не скорбел о падении коммунистической системы — переживать за нее у него не было никаких оснований, «большевиков» Обнорский очень не любил, — но он не мог понять только одного: почему одновременно с уничтожением строя нужно разваливать государство? Неужели нельзя было сделать все как-то умнее, грамотнее, честнее, в конце концов? И Андрей не находил ответов на эти мучившие его вопросы, а посоветоваться ему было, по большому счету, не с кем…

В сентябре 1991 года ему предложили работу в уголовном розыске — в спецслужбе. Случилось это при довольно курьезных обстоятельствах. Однажды Обнорский шел по Невскому и натолкнулся на большую группу американских туристов — видимо школьников или студентов, потому что средний их возраст не превышал, судя по внешней сопливости, девятнадцати лет. В центре группы выделялся некий прыщавый пацанчик, нацепивший поверх свитера с красной надписью «Остановим секс-шовинизм!» советский офицерский китель с полковничьими погонами (армейскую атрибутику давно уже продавали в городе открыто — и у Петропавловской крепости, и у Катькиного садика…).

Припогоненный янки визгливо хохотал и высоко вскидывал голенастые ноги в длинных шортах, изображая парадный шаг, остальная группа очень радовалась этому представлению. Вообще в те дни лица иностранных туристов резко контрастировали своим лучащимся оптимизмом с угрюмым видом горожан…

Андрея от увиденной сцены всего аж заколотило, он не так давно сам снял офицерские погоны и спокойно смотреть, как глумится над ними какой-то сынок алабамского фермера, не мог. Ну и опять же с нервами у Обнорского после возвращения из Ливии обстояло не сказать, что все в полном порядке… В общем, его реакция на увиденное действо была, наверное, не совсем адекватной. Бешено сверкая глазами, Андрей шагнул в стайку туристов, вытряхнул прыщавого гостя города из кителя и, что-то матерно рыча, отодрал от казенного сукна погоны. После этого швырнул мундир, превратившийся в обычный длинный пиджак, в лицо американцу и хрипло сказал по-английски:

— Не дорос ты еще до полковника, цыпленок!

Разжалованный» на мгновение остолбенел, а потом вдруг визгливо заголосил с ярко выраженным южноамериканским акцентом, указывая на погоны:

— Вы не имеете права, я это купил, это моя собственность!

— Собственность?! — У Обнорского потемнело в глазах, он ухватил левой рукой долговязого туриста за шиворот. — Я тебе сейчас покажу собственность, засранец!!

Однако, слава Богу, «показать» Андрею ничего не дали невесть откуда вынырнувшие крепкие ребята в штатском. Позже выяснилось, что это были оперативники спецслужбы угрозыска — они пасли группу, охотясь на питерских карманников, любивших чистить на Невском карманы и сумки доверчивых иностранцев.

Обнорского забрали на Лиговку, 145, где сначала попытались сгоряча навесить на него грабеж, но потом, после того как Андрей успокоился и рассказал, что он бывший офицер и к тому же приятель и однокурсник старшего оперуполномоченного спецслужбы Евгения Кондрашова, все устаканилось. Минут через сорок появился и сам Женька (после возвращения Андрея из Ливии они не виделись), и задержанный превратился в гостя, а чуть позже и в собутыльника… Как-то сам собой завертелся разговор о том, кто что делает и где работает, а зашедший к операм на огонек начальник Кондрашова после третьей рюмки предложил Андрею подумать насчет работы в уголовном розыске.

— Нам такие парни нужны, — серьезно сказал он, закусывая «Русскую» куском черствого сыра. — Офицер, языки знаешь… Бросай, к маме, свою газету, иди к нам!

Обнорский взглянул на Кондрашова, но Женька почему-то отвел глаза в сторону. Андрей пожал плечами и обещал подумать…

Когда посиделки закончились, Обнорский с Кондрашовым вышли на улицу и медленно направились к метро. Андрей спросил приятеля, что тот ему посоветует насчет сделанного предложения.

— Не знаю, — хмуро ответил Женя. — Еще год, даже полгода назад я бы сам тебя начал уговаривать к нам идти. А теперь… Не знаю… Я сам уходить собираюсь.

— Ты?! — поразился Обнорский, всегда считавший Кондрашова, закончившего престижный восточный факультет и вопреки воле родителей ушедшего в милицию, фанатом розыска. — Куда?

— Не знаю, пока думаю, варианты разные есть, — уклончиво ответил Женя. С ним явно что-то происходило. За то время, что ребята не виделись, Кондрашов сильно изменился — из веселого, энергичного, уверенного в себе и в то же время добродушного, юморного парня он превратился в угрюмого мужика с жестким и грустным взглядом, казалось, его постоянно гнетет какая-то боль или воспоминание о боли. — Понимаешь, — продолжил Женька, закуривая сигарету, — надо быть честным перед самим собой… Если я мент, если служу государству Российскому, то, как человек государственный, нигде больше чего-то делать и получать какие-то деньги не должен… Все правильно, я цепной пес, который должен служить хозяину-государю… Но что делать псу, если хозяин то ли помер, то ли пьяный лежит, еды не дает и цепь мою не смазывает? Либо подыхать, либо цепь перетирать — да в лес к волкам подаваться… Авось не разорвут… Да ладно, ты не обращай на меня внимания. Скажи лучше, почему знать о себе не давал, когда в Союз вернулся? Как с тем делом, по которому ты меня из Ливии помочь просил?

Андрей смутился и забормотал что-то маловразумительное про занятость трудоустройством и нехватку времени, ему не хотелось объяснять Женьке все нюансы… По возвращении Обнорский специально как бы оборвал старые связи с теми, кто был ему достаточно дорог, подозревая, что «контора Сектриса» может продолжать за ним наблюдение. Подозревал — и не хотел подставлять друзей. Но естественно, объяснять все это Кондрашову он не стал…

После той случайной встречи приятели снова начали видеться. От предложения Женькиного начальника Андрей вежливо отказался, но в спецуре все равно стал своим человеком, Кондрашов перезнакомил Обнорского чуть ли не со всеми операми своего управления и со многими толковыми ребятами из других милицейских служб. Для журналиста Серегина эти знакомства стали просто неоценимым подарком, потому что через такие неофициальные контакты Андрей часто получал очень интересную информацию, такую, какую никогда не выдал бы пресс-центр ГУВД…

Одновременно с милицейско-оперскими контактами расширилась и иная информационная база Серегина: оказалось, что очень многие старые друзья Андрея по спортзалу (точнее, по татами) подались, как они выражались, в «неформальные силовые структуры», и кое-кто из них даже преуспел на новом поприще, постепенно поднимаясь в сложной «табели о рангах» питерской братвы… Но это для кого-то они стали крутыми и навороченными бандюгами, а Андрей помнил их как своих ребят, с которыми вместе выматывался на тренировках и получал травмы на соревнованиях… Спорт очень сближает людей. Обнорский получил даже несколько предложений от бывших дзюдоистов поработать в их новых командах за приличные деньги, однако и от этих вариантов отказался. Новая работа дарила Андрею ни с чем не сравнимое ощущение личной свободы, недаром ведь говорят, что журналистика — это прежде всего образ жизни, а уж потом только ремесло…

Его отказы не обидели старых приятелей, они с уважением отнеслись к выбору Обнорского, хотя и не совсем понимали его… Андрей постепенно приобрел довольно много знакомств в бандитской среде, он никогда не скрывал того, что работает журналистом, и отношения с теми, кто «отдербанивал от барыг долю малую», строил по простому принципу: у вас своя Дорога, у меня — своя, я не мент, стучать на вас не собираюсь, но я газетчик и пишу как раз о той сфере, в которой вы работаете, поэтому что можете — расскажите, о чем не хотите говорить — не надо… Кстати, рассказывали Обнорскому много, правда, рассказы эти касались в основном общих понятий жизни питерских бандитов, детали конкретных преступлений ему, конечно, не раскрывали. Более того, Андрей заметил, что у очень многих представителей городской братвы есть желание высказаться, выговориться, быть понятыми, в конце концов…

Конечно, эти свои контакты Обнорский старался не афишировать, что, кстати, совпадало с желанием его собеседников…

Постепенно Андрей «погрузился в тему», и его газетные материалы становились все более содержательными, и в этом немаловажную роль играло то обстоятельство, что он как бы имел возможность сравнивать подходы к одним и тем же проблемам с двух противоположных сторон… Да и в редакции мало-помалу к Обнорскому привыкли, перестали сторониться, и оказалось, что среди журналистов очень много толковых ребят, у которых было чему поучиться. Правда, Андрей все равно относился к большинству своих новых коллег как к детям малым — виной тому был его не очень веселый жизненный опыт. У Обнорского было просто другое видение жизни.

В личной жизни Андрея ничего особо значительного не происходило, с Виолеттой вскоре после возвращения он оформил официальный развод. Церемония расторжения брака не вызвала у Обнорского никаких переживаний, в душе все давно отболело и перегорело, поэтому он даже удивился, когда бывшая жена (сама, кстати, настаивавшая на разводе) после проставления официальных печатей в их паспортах вдруг всплакнула… Пойми этих женщин…

Новые серьезные романы как-то не возникали. Нет, он, конечно, не был монахом, да и журналистская среда была довольно раскрепощенной в сексуальных вопросах, к тому же Обнорский, как человек новый и немного загадочный, явно обращал на себя внимание коллег противоположного пола…

Но все постельные знакомства не переходили в более серьезную стадию, и в основном из-за стойкого сопротивления этому самого Андрея. Он слишком привык к одиночеству, чтобы снова пытаться связать с кем-то надолго свою жизнь…

С коллегами-мужчинами Обнорский поддерживал ровные отношения, у него появилось много приятелей, но — тоже до определенной черты, отделяющей приятельство от настоящей дружбы… Наверное, те, кому довелось терять близких людей, могут понять состояние Андрея — он подсознательно боялся привязаться к кому бы то ни было, помня, какую страшную боль можно ощутить от утраты друга или любимой… Поэтому единственной сферой, куда можно было окунуться с головой, оставалась работа — ею Обнорский и жил, регулярно засиживаясь в редакции до глубокой ночи.

Незаметно пролетел год. Андрей постепенно набирался опыта, учился писать и систематизировать получаемую информацию, приобрел даже некоторую известность и, в общем, был вполне доволен жизнью… Его «творчество», правда, оценивалось неоднозначно: кто-то считал, что Серегин в своих материалах защищает бандитов, кто-то, наоборот, полагал, что он настроен слишком проментовски. На самом же деле Андрей старался не вставать ни на одну сторону, пытаясь найти собственную точку зрения: он быстро понял, что и среди сотрудников правоохранительных органов, и среди братвы все люди очень разные — и там и тут были и откровенные подонки, и нормальные, в общем-то, мужики… И далеко не всегда человек знает, куда его заведет судьба. При этом Обнорский, конечно, понимал, что в криминальных структурах Питера очень много особей, вообще не подпадавших под определение «человек», они скорее были просто нелюдями — в милиции такие тоже встречались, но намного реже…

Мало-помалу Андрей вошел в новый ритм и уже не мыслил своей жизни без газетной текучки. Терапия интересной работой благотворно влияла и на его нервную систему — йеменско-ливийские кошмары снились все реже, поэтому постепенно отпала необходимость глушить память и тоску алкоголем. Да и некогда было особо предаваться воспоминаниям…

В начале 1992 года Обнорский вместе с еще четырьмя парнями из своей редакции организовал агентство журналистских расследований — эта сфера журналистики интересовала его давно, еще с тех пор, как попалась ему однажды в 1989 году в Бенгази книжка Грегори Макдональда «Флетч», в которой увлекательно, с юмором рассказывалось об удивительных приключениях американского репортера-инвестигейтора…

Оказалось, что в Питере тем для расследований — просто море бескрайнее, и практически никакой конкуренции не было, потому что методике расследований советских журналистов никто не обучал: в прежние времена, видимо, считалось, что пресса должна заниматься совсем другими делами, а для расследований существуют органы… Органы действительно всегда знали много, однако делиться своими знаниями с широкой публикой не любили, а эта самая публика просто жаждала узнать истинную подоплеку многих волновавших ее вопросов… Успех пятерки питерских инвестигейторов был предопределен абсолютной незаполненностью «экологической ниши». Конечно, не удалось избежать многочисленных ошибок и просчетов. Собственно говоря, объединились они в некое подобие единой структуры достаточно случайно: просто два редакционных «криминальщика», два «политика» и один «вольный обозреватель» однажды разговорились в буфете и вдруг обнаружили, что многие разрабатываемые ими в индивидуальном порядке темы удивительным образом пересекаются, а эти пересечения позволяют на очень многие вопросы взглянуть совсем по-другому… Консультации между журналистами, неожиданно для себя изобретшими велосипед, были продолжены, а потом Обнорский, имевший по прошлой работе некоторые навыки систематизирования информации и аналитического ее осмысления, предложил объединиться и работать вместе «бригадно-вахтенным» методом… Результатом стало появление целой серии скандально-сенсационных материалов, вызвавших в городе настоящий бум.

Журналистам, конечно, очень повезло — до кое-каких деталей они смогли докопатъся только потому, что почти никто не воспринимал их сначала всерьез…

Редакционное начальство отреагировало на их успех достаточно прагматически и начало буквально требовать от агентства регулярных (желательно еженедельных) расследований. При таком режиме работы, ясное дело, ребята начали выдыхаться, потому что не выращиванием репы занимались и не могли сдавать урожай в гарантированно установленные сроки… Расследование — дело тонкое и деликатное, сравнимое скорее с рыбалкой, где никогда нельзя сказать заранее, клюнет рыбка или нет, очень многое от удачи зависит…

Конечно, при этом еще необходимо знать места, где эта рыбка водится, да и снасти хорошие нужны…

«Рыбные» места журналисты знали, не все, конечно, но многие, а вот со «снастями» дело обстояло значительно хуже. Вся их техническая оснащенность заканчивалась на уровне дешевеньких диктофонов, а о какой-то специальной технике или компьютерном обеспечении даже говорить не приходилось.

Обнорский пытался было объяснить главному редактору, что вести расследование без должного технического и материального обеспечения не просто тяжело, но и методологически неправильно, что агентству нужны некие средства для расширения базы источников информации и для должного фиксирования этой информации, но… Ответ был потрясающим:

— За деньги, с оборудованием кто угодно может сенсацию раскопать, а вот вы попробуйте это по-другому сделать — с одной только головой и авторучкой! Вот тогда честь вам и хвала.

Обалдевший Андрей вышел из кабинета в полной прострации и больше поднимать вопрос об особом оснащении не пытался, хорошо усвоив мудрую восточную пословицу: никогда не рассказывай степнякам о горах, а горцам о степях — наживешь врагов…

На энтузиазме и молодом задоре агентство расследований профункционировало около полугода, а потом случилось то, что должно было случиться — начался кризис. Он был абсолютно закономерным: работали ребята много и тяжело, а результатом месячной, к примеру, пахоты становилась статья строк в пятьсот, что составляло лишь треть месячной нормы строкажа… А гонорары, между прочим, начислялись по тем же самым расценкам, что и корреспондентам допустим, отдела спорта или культуры, которые в силу большой доступности информации успевали не только выполнять норму, но и перевыполнять ее. Все равно как если бы землекопу, долбящему гранитную скалу, платили за кубометр выработки столько же, сколько человеку, копающему яму в черноземе…

Заработки у ребят резко упали, к тому же далеко не все начальники могли понять и принять такую простую истину, что не всякое расследование бывает успешным, иногда упираешься в глухой тупик, из которого выход если и найдется, то очень не скоро, и никакой трагедии в этом нет, как нет ни одного механизма, работающего со стопроцентным коэффициентом полезного действия.

Вдобавок журналисты агентства элементарно вымотались и устали — и физически, и психологически. Второй аспект усталости был даже более страшным, чем первый, колоссальное нервное напряжение не могло не сказаться на отношениях внутри группы… Ребятам ведь угрожали письменно и по телефонам, порой они обнаруживали за собой слежку, а однажды, надевая в редакции в своем кабинете куртку перед уходом домой, Обнорский нашел в кармане невесть откуда взявшийся пакет с анашой…

Их подстерегала еще одна опасность, уже с другой стороны, незаметная до поры, как проникающая радиация: члены группы сталкивались и работали в основном с негативной информацией, имели дело с самыми мерзкими и гнусными формами проявления человеческой натуры, и этот зараженный отрицательной информацией поток каждый день проходил через их мозги, незаметно воздействуя на психику. Они постепенно становились раздражительными, угрюмыми, озлобленными… Они все меньше и меньше замечали хорошее в людях, им казалось, что весь Питер просто переполнен льющимся изо всех щелей дерьмом (сотрудникам милиции хорошо знаком этот синдром, когда молодые и слишком рьяно взявшиеся за дело сотрудники чуть ли не в каждом начинают подозревать преступника). Если этот синдром вовремя не снять, он может привести к очень печальным последствиям… Однако в России издавна для преодоления стрессов простому человеку было доступно лишь одно средство — водка, которая давала временное облегчение, а в целом еще больше расшатывала нервную систему…

Ребята начали ссориться, обвинять друг друга в неудачах, работа застопорилась, и к середине сентября 1992 года агентство фактически развалилось — каждый постепенно вернулся к тому, чем занимался до февраля, хотя какое-то время в газете еще появлялись статьи с броским клише «Агентство расследований представляет». Однако теперь расследованиями зачастую назывались такие материалы, которые на самом деле никакого отношения к этому жанру не имели…

Андрею в сложившемся кризисе пришлось в чем-то легче, чем коллегам, а в чем-то тяжелее. Легче потому, что не так сильно ударило по нему падение заработка, в Ливии ведь Обнорскому платили в твердой валюте, причем платили неплохо, и у него лежало в загашнике несколько тысяч долларов, которые он понемногу тратил. К тому же Андрею довелось уже многое пережить в то время, когда он работал военным переводчиком, и тогда он едва не сломался, но все-таки не сломался, а следовательно — закалился.

Объективно он понимал, что творилось с группой, но помочь реально ребятам не мог. Он пытался разговаривать с коллегами — со всеми вместе и по отдельности, но слова — это только слова… А поскольку Андрей играл роль неформального лидера в агентстве, то и переживал его развал болезненнее остальных, в этом смысле ему, конечно, было тяжелее, он считал себя виноватым в том, что хорошая идея так быстро изжила себя…

Обнорский снова замкнулся, совсем почернел от хронического переутомления и продолжал заниматься прежними темами практически в одиночку — лишь время от времени ему помогал Сашка Разгонов, бывший в газете до появления агентства вольным обозревателем. Между тем в редакции уже начали шептаться за спиной Андрея (а иногда и не за спиной), что Серегин-де исписался, что ничего интересного он уже не выдает, что темы его мельчают, и в этих шепотках, конечно, доля правды была… Андрей нервничал, метался, но, как всегда бывает в таких ситуациях, ему еще и не везло (не может же везти бесконечно!) — обман следовал за обманом, начальство хмурилось, журналистский рейтинг падал…

Андрей и сам уже начал терять веру в себя и в свои силы и от таких настроений даже чуть было не запил вчерную, как в прежние времена… Трудно сказать, что его удержало от того, чтобы пойти по хорошо знакомому пути — начать топить в стакане свои обиды и неудачи… Замелькали в его голове и мысли о том, что, может быть, не поздно еще снова поменять профессию — предложения и от ментов, и от бандитов продолжали время от времени поступать… Но и он все-таки барахтался и, когда совсем тоскливо делалось на сердце, сжимал зубы и упрямо повторял про себя: «Человек не побежден до тех пор, пока сам не сдался, пока не признал свое поражение…» Но и эта медитация-аутотренинг помогала мало. 21 октября — в годовщину их с Ильей возвращения из Южного Йемена — Обнорский пошел в церковь. С Богом у Андрея были довольно любопытные отношения — в Спасителя и Творца Обнорский безусловно верил, в церковь ходил, особенно когда на сердце тяжело было, но постов не соблюдал и со священниками не общался, не исповедовался и объяснял сам себе свое нелогичное поведение вычитанной когда-то в Писании фразой: «Не служите Господу руками». Андрей понимал ее так, что каждый должен носить храм прежде всего в душе своей и что к Богу можно и позволительно обращаться без посредников, и он, мудрый и добрый, все поймет…

В маленькой церквушке на Охтинском кладбище Обнорский купил три свечи и поставил одну Николе-угоднику, считающемуся покровителем моряков и путешественников, другую — перед иконой Казанской Божьей Матери и третью — на поминальник, туда, где ставят свечи за упокой… Укрепив последнюю свечу, Андрей закрыл глаза и мысленно попросил: «Илья, Назрулло… Покойники мои дорогие… Помогите мне, ребята! У меня ничего не клеится, а мне сейчас очень нужна удача, чтобы на ноги окончательно встать… Сил уже нет совсем, боюсь, не выдержу… Помогите мне, мужики!» То, что он обращался не только к потомку христиан Илье Новоселову, покончившему с собой (хоть и вынужденно, но все равно, это, как известно, не приветствуется православной церковью), но и к мусульманину-таджику Назрулло Ташкорову, совсем не смущало Обнорского: он почему-то был уверен, что души его ушедших из мира живых друзей могут общаться друг с другом, несмотря на разные религии. Почему, в конце концов, должно быть по-другому, если и Нази, и Илюха были очень хорошими людьми и настоящими мужиками?

Андрей часто вспоминал ребят, собственно, он никогда и не забывал о них, но обращался к ним с мысленными посланиями в основном тогда, когда в его жизни наступал очередной сложный период. Так уж устроен человек, ничего тут не поделаешь…

Обнорский открыл глаза и взглянул на поставленную свечку — язычок пламени дважды качнулся, а потом вдруг увеличился и разгорелся ярче… Наверное, это просто сквозняк гулял по церкви, но Андрей вдруг почувствовал облегчение и спокойную уверенность в том, что все будет хорошо, потому что погибшие друзья услышали его и помогут…

Выходя из церкви, Обнорский усмехнувшись подумал о том, что если бы кто-то посторонний сумел подслушать его мысленные обращения к Назрулло и Илье, то непременно счел бы его психом… Но читать человеческие мысли еще никто из живых людей не научился, а рассказывать кому-то о своих «странностях» Андрей не собирался. Он вообще никому ничего не рассказывал ни об Илюхе, ни о Нази, ревниво в одиночку оберегая память о друзьях…

Прошло еще три дня, в течение которых ничего хорошего не произошло, но Обнорский тем не менее успокоился, перестал дергаться и нервничать, а на раздраженный вопрос заместителя главного редактора, когда же Андрей сдаст хоть какой-нибудь материал, ответил, улыбнувшись, что дня через четыре будет нечто совершенно обалденное. Зам с сомнением сморщил нос (Обнорский не написал почти ничего за пять недель), но промолчал…

На четвертый день после посещения Андреем церкви ему позвонил первый заместитель начальника ОРБ подполковник Ващанов и предложил сделать эксклюзивное интервью со старым вором в законе Михеевым, больше известным в определенных кругах как Барон… Это было сказочное предложение для журналиста, настоящий подарок судьбы — о ворах в законе много говорилось и писалось во всех средствах массовой информации с конца восьмидесятых годов, но толком о них известно было очень мало, клан строго хранил свои секреты, а уж о том, чтобы кто-то из них дал интервью какой-нибудь газете, даже и речи не было… (Время от времени в прессе и на телевидении, правда, появлялись интервью-фальшивки. В Москве, в частности, чуть ли не каждая уважающая себя газета публиковала «откровения» киллеров — наемных убийц-ликвидаторов, нимало не смущаясь тем обстоятельством, что для более-менее профессионального киллера любой контакт с журналистом не просто нежелателен, но смертельно опасен… По телевизору Обнорский пару раз видел каких-то придурков с заретушированными лицами и измененными голосами, выдававших себя за крестных отцов московской мафии. Несли «отцы» такую ахинею, что даже интересующемуся криминальными темами любителю было ясно: никакие они не «мафиозные папы», а самые что ни на есть «додики мелитопольские».) К удивлению Андрея, его сенсационная новость не вызвала особого энтузиазма у редакционного начальства, имевшего весьма смутные представления о ворах в законе и считавшего их, видимо, кем-то вроде трамвайных карманников или мелких квартирных крадунов. Обнорский, полагавший криминальные темы в газете самыми важными и нужными, несколько обиделся, но решил до поры не доказывать ничего и не спорить — в конце концов, он ведь еще не видел этого Барона и не мог гарантировать, что старый вор расскажет действительно что-то интересное для читателей.

Встреча с Михеевым превзошла все мыслимые ожидания Андрея. Старик оказался умным человеком и очень интересным рассказчиком, причем абсолютно не пытавшимся рисоваться. Обнорского потрясла внутренняя сила, буквально наполнявшая этого тяжело больного, фактически умирающего на глазах человека… Барон рассказал о своей жизни — а о ней романы можно было бы писать, — но при этом жег Андрея глазами так, что он очень быстро понял, что старик хочет сообщить ему еще что-то… И когда в конце интервью Михеев, напряженно глядя на него, бросил пробный камешек — упомянул вскользь о масштабных хищениях в Эрмитаже, — Андрей немедленно среагировал, потому что какие-то смутные слухи о весьма странных делах в питерских музеях до него доходили и раньше. Старик подробнее говорить ни о чем не стал, вместо слов жестами показал, что их разговор, судя по всему, слушается… Андрей, что называется, шкурой почувствовал нечто весьма важное и интересное, к чему неожиданно приблизился, одновременно с этим на него вдруг накатило сложно-объяснимое предчувствие грозящей ему серьезной опасности, такого он не испытывал давно, со времен возвращения из Ливии…

Странное поведение Барона не давало покоя Андрею все то время, которое потребовалось для расшифровки кассеты с записью интервью и написания материала. В него, конечно, вошло далеко не все, о чем рассказывал Михеев, и все равно получилось очень много — восемнадцать машинописных страниц, целая газетная полоса… Писалось Андрею очень легко, помогало то, что во время работы у него в ушах постоянно звучал глуховатый голос старика, а стоило прикрыть глаза — мерещился горящий взгляд Барона…Когда Андрей закончил материал, он откинулся на спинку стула в изнеможении, но усталость была приятной: он знал, что получилось хорошо. Жестко, но интересно, а главное — в этом подготовленном к печати интервью было настроение, пульсировал какой-то нерв…

Отправляясь на вторую встречу с Михеевым, Андрей был уверен, что на этом свидании произойдет нечто, способное весьма существенно повлиять на его жизнь, — слишком острым стало ощущение опасности… При этом Андрей даже самому себе не хотел признаться, что в некотором роде радовался этому полузабытому проявлению инстинкта выживания. Прошлая жизнь отравила его риском — и именно риска теперь недоставало Обнорскому: если все текло слишком спокойно и нормально, его даже подмывало время от времени выкинуть что-нибудь этакое, от чего повысится концентрация адреналина в крови…

Однако Андрей все-таки не был полоумным авантюристом, поэтому постарался максимально сконцентрироваться перед новой встречей с Бароном. Кто его знает, что задумал этот старик, он ведь был все-таки вором, признанным авторитетом, так сказать, генералом преступного мира. Может быть, он просто хочет решить какую-то свою личную проблему за счет наивного и доверчивого журналиста Серегина? Может быть, затевается какая-то пошлая провокация, в которой Барон играет роль живца? Инстинктивно Обнорский чувствовал, что это не так. Но почему же тогда усиливается ощущение тревоги, сердце бухает в груди, словно после долгого бега, и все время кажется, будто какая-то черная тень маячит за спиной? И почему минувшей ночью приснился Андрею самый страшный из мучивших его кошмаров — покойный ныне капитан Кукаринцев, он же майор Демин, стреляющий со змеиной своей улыбочкой Обнорскому в голову? А ведь Кука не являлся к нему по ночам уже больше полугода, и Андрей даже начал робко надеяться, что черная душа грушника нашла где-то если не успокоение, то хотя бы вечное пристанище… ан нет, часов около пяти утра Обнорский проснулся от собственного крика, мокрый от пота и с трясущимися в нервном ознобе руками, а над левым виском, там, где много лет назад скользнула вторая пуля из пистолета Кукаринцева, зажигалась хорошо знакомая пульсирующая боль. И Андрею пришлось бежать на кухню, чтобы срочно проглотить две таблетки анальгина, а потом еще минут сорок вжимать раскалывавшуюся голову в подушку, пережидая приступ… Приснившегося убиенного Витю Кукаринцева даже с большой натяжкой нельзя было отнести к категории добрых примет, а Обнорский в приметы верил…

И все же, словно бабочку на огонь, неудержимо тянуло Андрея к той тайне, которую так хотел — и не успел передать ему Барон…

То, что свистящим шепотом сказал во время короткой второй встречи на ухо Михеев, казалось совершенно невероятным. Где-то у какой-то женщины-искусствоведа из Эрмитажа, якобы жены старого вора, хранился оригинал картины Рембрандта, похищенной из музея. А в экспозиции, выходит, висит копия… Все это казалось на первый взгляд настоящим бредом, выдумкой измученного болезнью, умирающего человека. Барон говорил путано и непонятно, поминал какого-то Антибиотика, о котором Андрей ничего не знал.

Зато другое произнесенное имя было Обнорскому хорошо знакомо — Виталий Амбер, когда-то подпольный, а ныне вполне легальный король питерской торговли антиквариатом… Правда, об Амбере как раз писало в лучшие свои времена агентство расследований… Может быть, старик просто читал статьи и поэтому, решил, что… Что? Почему Барон решил довериться журналисту, которого видел второй раз в жизни? И доверие ли это? Может быть, у старика все-таки крыша съехала? Или игра какая-то идет? А вдруг все, что сказал Михеев, — правда? Тогда у Серегина в руках сенсация даже не российского, а международного уровня, о которой может только мечтать каждый журналист…

Барон сказал, что ментам верить нельзя, что у тех, кто за картиной охотится, ментовское прикрытие на таком верху, с высоты которого оперативник Колбасов — просто пешка…

Договорить всего старик не успел. Тяжелый приступ прервал разговор, оказавшийся последним, и через три дня Андрей из газет узнал о предстоящих похоронах Юрия Александровича Михеева. Разумеется, в этих объявлениях ни словом не упоминалась «профессия» покойного и его высокий ранг в преступной среде, хотя буквально накануне вышел огромный материал Серегина «Юрка Барон». (Материал этот, кстати, едва не был зарублен главным редактором; Андрей чуть не взбесился, когда услышал, что весь его труд — это «не очень хорошо выписанный мутный поток сознания какого-то уголовника». Обнорский вообще-то предпочитал с редакционным начальством не спорить, считал, что его малый журналистский стаж не дает ему такого морального права, но в данной конкретной ситуации жестко уперся рогом. В результате обсуждение интервью, а точнее — монолога Барона, было вынесено на редколлегию, которой материал понравился… Когда же его напечатали, правота Серегина подтвердилась просто невероятным читательским ажиотажем — в редакцию звонили даже из Москвы. Правда, реакция была неоднозначной (от резко негативной: «Зачем вы воспеваете воров?!» — до романтически восторженной: «Герой нашего времени!»), но большинству было просто интересно: «Спасибо, что рассказали о том, о чем мы совсем ничего не знали!» Серегин принимал поздравления коллег и сочувственные предостережения на ухо. Он и сам понимал, что главного редактора не могла не раздражать такая чистая победа новичка в локальном, правде, споре, но все-таки — споре творческом…) Все дни до похорон Барона Андрей напряженно думал о том, что ему делать с полученной от вора информацией, а решение никак не приходило. Сообщить о том, что поведал ему умирающий вор, в правоохранительные органы? Стремно — и не потому, что там засели какие-то «мафиозные кроты», не это было основной причиной сомнений Андрея. Даже если старик говорил правду и где-то наверху сидит какой-то гад, шанс нарваться именно на него был не таким уж большим — не могли же бандюги закупить все милицейское руководство! Серегина тревожило другое.

Если предположить, что вор говорил правду, то, передав информацию в ГУВД, Андрей автоматически становился обычным зрителем, наивно было предполагать, что его подпустили бы к разработке операции. И даже в случае успешной реализации темы с картиной Рембрандта вовсе не факт, что Серегину в знак благодарности отдали бы эксклюзив. (Примеры того, как в милиции выполняют обещания, в журналистской практике Андрея уже были…) И дело тут не столько в личной непорядочности оперативников, сколько в том, что люди они служивые и, следовательно, обязаны выполнять приказы начальства, — а тему такого уровня обязательно начали бы курировать из Москвы. Вот в Москве и нашелся бы какой-нибудь крупный эмвэдэшный чин, который кукарекнул бы о «крупной победе», и, может быть, даже эксклюзивно, но, конечно, не какому-то там Серегину, а журналисту из центральной прессы, «Известий», например, или «Комсомолки»… А дарить кому-то свою сенсацию Андрею очень не хотелось. С другой стороны, ситуация возникала довольно щекотливая: если Обнорский молчит, то он, в принципе, подпадает под действие статьи Уголовного кодекса, карающей за недонесение. Хотя вывернуться, конечно, можно: сказать, например, что не воспринял сначала всю эту историю всерьез, решил, что нашептанное на ухо — не более чем красивая сказка.

Сказка… Вот именно! А если у Барона перед смертью действительно шарики за ролики заскочили? Тогда над «детективом» Серегиным будут ржать все ГУВД, клеймо на всю жизнь поставят и никогда уже больше не отнесутся всерьез…

Попадать в глупое и смешное положение Обнорскому страсть как не хотелось — для его гонористого характера это было бы тяжким испытанием…

Рассказывать же что-то редакционному начальству Андрей не хотел из-за того, что твердо был убежден в одном: в газете тайны никто хранить не умеет, скорее наоборот — если кому-нибудь требуется быстро и надежно распространить информацию, не существует лучшего способа, как доверительно, с предосторожностями передать эту самую информацию первому попавшемуся уху.

Результат фирма гарантирует. К тому же чем руководство газеты может реально ему помочь?

Однако при всем при том Андрей понимал, что если все-таки Барон рассказал ему историю, которая действительно произошла на самом деле (а в этом случае она, что называется, «продолжает происходить», потому что точка не поставлена, нет даже многоточия, просто случилась некая пауза — по техническим причинам), то он сам оказывается в достаточно опасном положении как носитель эксклюзивной информации. Серегин и по прошлой своей жизни, и по новой работе хорошо знал, как мало стоит та голова, носитель которой использует ее вместо сейфа для хранения опасных тайн. Но золотое правило людей самых разных динамичных профессий: скинь с себя опасную информацию, тогда меньше смысла для противников будет иметь твое физическое устранение, — претворить в жизнь пока не мог, причем по чисто субъективным причинам. У него просто не было доверенного лица, того, на кого имело бы смысл эту информацию скинуть, не опасаясь при этом, что человек воспользуется ею сам… Раньше таким человеком мог бы стать Женя Кондрашов, но с ним в последние месяцы происходили существенные и не очень радовавшие Андрея перемены: еще в декабре 1991 года Женька с большим скандалом уволился из милиции и начал заниматься какими-то явно сомнительными делами.

Впрочем, какими именно, Обнорский не знал, но догадывался, что дела эти происходят либо откровенно по ту сторону закона, либо (и это в лучшем случае) в весьма опасной пограничной зоне… Андрей сделал такие выводы прежде всего из-за происшедших с Кондрашовым внешних изменений. Через месяц после увольнения Женька подстригся под бандита, начал дорого и в совершенно конкретном стиле одеваться, повесил на шею золотую цепь и сел за руль «девятки» цвета мокрого асфальта с наглухо затонированными стеклами…

Спрашивается, откуда у бывшего старшего оперуполномоченного спецслужбы уголовного розыска деньги на всю эту красоту? Ну не государство же родное ему премию выплатило за семь лет работы в розыске, испорченный язвой желудок, два ножевых и одно пулевое ранение? Ясное дело, не государство, потому что оно такими глупостями не занимается. Тогда откуда деньги? Нашел?

В карты выиграл, в лотерею? Американская троюродная прабабушка наследство оставила? Тогда почему в глазах у Женьки поселилась какая-то совсем уж нехорошая угрюмость и почему он не поспешил поделиться своей радостью с другом?

Кондрашов не только сам ничего не рассказывал о своей новой работе, но и на вопросы Обнорского отвечал весьма уклончиво и неконкретно, пока Андрей однажды не выдержал и не спросил его в лоб:

— Жека, ты что, в братву подался? Бывший опер скривился в невеселой усмешке и после недолгой паузы ответил:

— Не мотай мне душу, Андрюха… Не маленький, сам все понимаешь… Я тебе одно только скажу: куда бы я там ни подался — к братве или еще куда, злодеем я еще не стал… А самый большой бандит в нашей стране — это государство, потому что оно из нормальных людей сначала делает хуй знает кого, а потом этих же людей и обвиняет во всех смертных грехах… Ты меня пока не спрашивай ни о чем, что смогу — сам расскажу… Потому что, если ты будешь лишнее знать, тебя за одни наши разговоры, в случае чего, как соучастника привлечь смогут… Даже если будут знать, что ты ни в одном конкретном деле физически не участвовал.

— Почему? — удивился Обнорский. — Я же журналист, я многим вопросы задаю, у меня работа такая… Кондрашов хмыкнул и потер пятерней светлый ежик на затылке.

— Все, кому надо, прекрасно знают о наших с тобой отношениях: что мы учились вместе, что встречаемся часто, водку пьем, баб трахаем… То есть отношения между нами намного ближе, чем между тобой и теми, кому ты вопросы задаешь… А теперь представь ситуацию: предположим, ОРБ, куда меня в свое время приглашали идти работать и куда я идти не захотел, нахватывает меня на какой-нибудь ерунде (на серьезном чем-нибудь взять меня гораздо сложнее, я ведь тоже опером был, и довольно неплохим). Ну вот, что им с этой ерундой делать? Ну, попрессуют в камере, потреплют нервы, а потом все равно придется передавать в суд, где все и развалится… Это если бы речь шла просто о таком вот прибандиченном пареньке Женьке Кондрашове… Но ведь подать-то можно все совсем по-другому: не просто Женька, а бывший капитан спецслужбы угрозыска, рядом с которым бывший капитан Советской Армии, выполнявший спецзадания на Ближнем Востоке, ныне криминальный репортер одной из крупных городских газет, вхожий во многие кабинеты…

— Какие кабинеты? — возмутился Серегин. — Какие спецзадания?

— Да не важно, — махнул рукой Женька. — Подавать будут все равно именно так… А когда узнают, что рядом со мной еще и бывший… Кондрашов вдруг осекся и нахмурился. Андрей немедленно переспросил:

— Бывший… кто?

— Не важно кто, — покачал головой Женя. — Найдут кого-нибудь из знакомых, чтобы пристегнуть. Ну хотя бы того же Серегу Челищева, несмотря на то, что мы его сто лет не видели… Представляешь, какая крутая банда получится?! Бывший капитан-мент, бывший капитан непонятно каких войск и бывший старший следователь по особо важным делам городской прокуратуры… Это уже будет не банда даже, это будет полный совсем «ого-го, пиздец!» — особо опасное сообщество с планами захвата Кремля… Представляешь, как кому-то отрапортовать красиво можно будет? За такую банду, будь спокоен, и ордена, и звания внеочередные, и должности хорошие получить можно… Что ты смеешься, придурок, я тебе серьезно все это говорю, безо всяких шуточек! Думаешь, я нашу Систему плохо знаю? В том-то и дело, что знаю ее я очень хорошо… — И Кондрашов сердито закурил сигарету. Андрей положил приятелю руку на плечо.

— Ну не заводись ты так… Не можешь чего-то рассказывать — не надо. Я же к тебе не за информацией хожу… Точнее, не только за ней и не столько за ней… У нас в редакции принцип такой — журналист может задавать любые вопросы, а вот интервьюируемый сам решает, отвечать на них или нет… Слушай, а почему ты Челищева назвал бывшим следователем? Он что, уволился? Я очень давно его не видел…

— А ты не знаешь? — удивился Женька. — Я думал, ты в курсе, ты же с Челищевым ближе был, я-то с ним только через тебя познакомился… В общем, с Серегой какая-то странная тема пошла. В августе у него в квартире родителей зарезали… Неужели не слыхал? Тоже мне, криминальный репортер… В твоей же газете об этом писали…

— Мимо как-то проскочило, — пожал плечами Андрей. — Сводки-то каждый день приходят, на них никто уже и внимания не обращает… А родную газету полностью читает только тот, кто обозревает ее на летучке в понедельник, и обозреватель прочитывает только свою неделю… У остальных просто времени нет, да и желания тоже… Чукчи не читатели… Ужас какой ты рассказываешь, жалко Серегиных стариков… Я у них несколько раз чай пил, только давно уже… То-то я звонил пару раз Серому домой, а там никто трубку не брал… А за что их? Кондрашов покачал головой:

— Там какая-то совсем непонятная история: разбой не разбой, вроде не взяли ничего толком… Я по ориентировке помню, нам тоже приходила… А потом вроде хлопца, который стариков кончил, закрыли, он на «уличной» сбежать пытался — его и грохнули с Божьей помощью…

— Значит, есть хоть какая-то справедливость на свете, — кивнул Андрей. — А с Серегой-то что?

— Вот тут самое непонятное и пошло, — почесал затылок Кондрашов. — То ли у парня с горя крышу переклинило, то ли еще чего… Короче, он из прокуратуры ушел — нехорошо ушел — и сначала в адвокаты подался, а потом… Только это строго между нами, понял?

— Не маленький, мог бы и не предупреждать — сердито буркнул Обнорский.

— Потом он какие-то дела с серьезной братвой стал тереть. Я буквально пару дней назад от своих людей это услышал, даже не поверил сначала, — вроде видели Челищева на какой-то стрелке, причем он от очень солидной команды выступал… Про Адвоката ты, конечно, слыхал?

— Ни хрена себе! — ахнул Серегин. — Группировка Званцева? Он же сейчас в Крестах вместе со всеми быками своими…

— «Со всеми»… — фыркнул Женька. — Это тебе не иначе как начальство оэрбэшное так сказало… Сам посуди — бывает ли так, чтобы всех в камеры позабивать? Кто-то все равно на свободе останется… А за Адвоката вроде как женушка его дела ворочает — некая Екатерина Дмитриевна… Я ее видал мельком пару раз — ничего тетенька, смачная такая… И не дура совсем, очень, я бы даже сказал, не дура… Тебе бы понравилась, ты таких баб любишь.

— А ты? — ощетинился Андрей.

— Само собой, — кивнул Кондрашов и погладил себя по голове, был у него такой любимый жест. — Ежику понятно, и я таких люблю… Кто же не любит красивых умных баб? Наверное, только полные дауны. А мы с тобой еще не совсем полные…

Этот разговор с Женькой произошел буквально накануне звонка первого заместителя начальника ОРБ Геннадия Ващанова с предложением повстречаться с вором в законе Бароном… Так что потом, когда Андрей начал размышлять над ситуацией, в которой оказался, ему уже было не так просто решиться на доверительный разговор с Кондрашовым.

Нет, он, конечно, доверял Женьке по-прежнему, но… Бог его знает, какими делами тот сейчас занимается. Да и своих проблем у бывшего опера, судя по всему, хватало с избытком, чего на него еще какую-то муть нагружать? Тем более что вплоть до самых похорон Барона Андрей откровенно сомневался в реальности всего, что успел нашептать ему умирающий…

Как ни странно, сомнения эти были во многом развеяны пышными и богатыми проводами Юрия Александровича. Что-то здесь было не так, нелогичное что-то таилось в хорошо и дорого срежиссированной церемонии прощания «соратников» с безвременно ушедшим «другом и отцом». Где, спрашивается, были все эти «соратники», когда их патриарха, больного и старого, в тюрьму законопатили по какой-то ерундовой теме с валютой и патронами? Почему лучшие адвокаты города не подключились к проблеме немедленно, почему под залог Барона не освободили? Почему старик явно не барствовал в тюремной больнице, почему ему не передавали необходимых дорогих лекарств с воли? Не потому ли, что кто-то из этих «соратников» сам был крайне заинтересован в том, чтобы Михеев оказался в тюрьме?

Вопросов было много, а ответов на них — гораздо меньше. Но Серегин уже хорошо знал, что чем больше с самого начала задашь сам себе неприятных и сложных (пусть даже безответных до поры) вопросов, тем легче потом будет работать. Потому что прежде всего нужно хорошенько выявить слабые и уязвимые места. Единственное, что совсем не насторожило Андрея, это роль ОРБ (а точнее, не ОРБ, а подполковника Ващанова) в том, что умирающий вор получил возможность пообщаться с журналистом. Обнорский решил, что Геннадий Петрович преследовал достаточно понятную цель — похвастаться успехом через газету. С Ващановым Серегин несколько раз пересекался на гувэдэшных брифингах и заметил, что подполковник неравнодушен к прессе — точнее, к тем ее представителям, которые прославляют тяжелые будни сотрудников милиции…

Андрей еще подумал тогда, что тщеславие — не самый большой грех в этом жестоком мире… (Ошибка в оценке личности Ващанова и движущих м мотивов потом очень дорого обойдется Серегину, и не ему одному, но это все будет потом…) Андрей просидел полчаса в своей припаркованной у кладбищенской ограды «Ниве» и выкурил чуть ли не полпачки сигарет. В результате было принято решение: надо найти загадочную жену (теперь уже, конечно, вдову) Михеева и поговорить с ней. В конце концов, сделать это будет не так уж и сложно.

Известно, что зовут ее Ириной, что она искусствовед и работает в Эрмитаже Кроме того, вор ведь снабдил Серегина двумя, так сказать, паролями — они тоже помогут опознать нужную женщину… В Эрмитаже, конечно, много искусствоведов, но Ирин — к тому же таких, что смогли бы произвести впечатление на известного и богатого вора, — наверняка по пальцам пересчитать можно…

* * *

Приняв решение, Серегин решил не откладывать его реализацию в долгий ящик и на следующий же день после похорон Барона поехал в Эрмитаж. Настроение у Андрея было не то чтобы очень уж хорошее, но вполне боевое — такое бывает у бродяг, отправляющихся наконец-то в дорогу после долгой зимовки в теплом, но скучном месте.

«Наверное, в генах у меня какой-то вирус сидит, — думал он, ведя свой вездеход через забитый транспортом Невский. — Вирус под названием „неусиденчик“. Говорят, — у альпинистов что-то похожее в организмах творится; в горах к ним в кровь попадает нечто такое, что потом всю жизнь не дает покоя, заставляя вновь и вновь карабкаться по скалам, рискуя жизнью и здоровьем… Такие люди редко бывают счастливы, потому что в дороге они мечтают о доме, а дома — о дороге… Неужели и мне суждено подобное вечное наказание? Наказание или награда? Это ведь как посмотреть…» — философствуя таким образом, Андрей свернул на Садовую, проехал мимо любимого своего Михайловского замка и повернул налево, чтобы выскочить на Миллионную, бывшую улицу Халтурина. Запарковав «Ниву» почти напротив знаменитых эрмитажных атлантов, он закурил сигарету и, перед тем как идти в отдел кадров музея, невольно ушел мыслями в совсем далекое прошлое…

Дело в том, что отдел кадров располагался в том же крыле, где и эрмитажный театр, в который Андрей бегал по абонементу еще мальчишкой: мама настояла в свое время, она считала, что сын слишком много занимается спортом и из-за этого может вырасти тупым и необразованным, поэтому и заставила Андрея посещать два раза в неделю в течение трех лет лекции в так называемом Университете истории искусств. Андрей в глубине души мамину правоту понимал, но на лекции ходил без особого энтузиазма, просто мать очень не хотелось обижать… Тем более занятия в эрмитажном театре начинались довольно поздно, Андрей еле успевал на них после тренировок и прибывал для получения знаний по истории мирового искусства совершенно вымотанным. Когда лекция только начиналась, Обнорский еще способен был что-то воспринимать, но когда гасили свет и лектор показывал на экране слайды — репродукции полотен великих мастеров — вот тут Андрей уже не выдерживал и потихоньку задремывал…

Один раз очень неудобно вышло — рядом с Обнорским сидела взрослая (как ему, перешедшему тогда в десятый класс, казалось) девушка обалденной красоты.

Когда погас свет и Андрей заклевал носом, его повело на соседку, а она, видимо, решила, что школьник решил поприставать к ней, пользуясь темнотой… Вышел большой конфуз, девушка эта никогда больше рядом не садилась, а Андрей потом три лекции весьма успешно боролся с дремотой, поддерживаемый чувством стыда и зарождавшейся влюбленностью в прекрасную и строгую бывшую соседку… К счастью, эта влюбленность не превратилась для неопытного и впечатлительного мальчишки в большую проблему: однажды он увидел, что предмет его воздыханий встречает после лекции какой-то толстый и лысый дядя на машине и тогда так возмутился и обиделся, что немедленно разлюбил незнакомку. Только много-много позже пришло в голову, что этот мужик вполне мог быть отцом девушки.

В его голове образовалась удивительная каша из обрывков искусствоведческих знаний. Иногда он был способен блеснуть где-нибудь упоминанием имени и даже произведений совсем малоизвестного художника, но частенько не мог вспомнить ни одной работы признанного корифея…

Господи, как же давно все это было… Почему так быстро пронеслась юность, когда казалось, что, несмотря на все «страдания», открывавшаяся перед Андреем жизнь будет такой же изумрудной, как трава на полотнах великих мастеров… Слишком рано Обнорскому пришлось понять, что в жизни гораздо больше крови, подлости, грязи и жестокости, чем хотелось бы… И что слишком редко случаются настоящие праздники чистоты и любви, но — может быть, от этого они и ценнее, эти праздники?

Занятый такими мыслями и воспоминаниями, Серегин вышел из машины, поставил ее на сигнализацию и не спеша направился ко входу в эрмитажный театр.

Размягченный ностальгией по прошлому, он не заметил двух внимательно наблюдавших за ним парней в кожаных куртках — они «довели» Андрея до двери, один остался стоять у входа на Дворцовой набережной, а второй скользнул за Обнорским внутрь…

Серегина слегка удивило, что в отдел кадров Эрмитажа мог фактически беспрепятственно зайти любой прохожий с улицы, — милицейские посты располагались выше по лестнице. В Русском музее, например, куда один раз заглядывал по делам Андрей, все обстояло несколько иначе… Открывая дверь с табличкой «Отдел кадров», Серегин чуть не столкнулся с эффектной и довольно молодой шатенкой, выходившей из кабинета. Пропустив женщину, Андрей вошел внутрь.

В приемной начальника отдела кадров стояло столов шесть, но занят был только один — за ним что-то сосредоточенно писала крашеная блондинка.

— Здравствуйте, — вежливо сказал Обнорский. Блондинка равнодушно кивнула, продолжая писать.

— Могу я выяснить один вопрос?…

— Какой именно? — Бальзаковская дама явно не была расположена к разговору.

— Понимаете, мне надо одного вашего сотрудника найти… — начал было Андрей, но блондинка его перебила:

— По этим вопросам к нашему шефу, а он будет только завтра.

— Да? — расстроился Обнорский. — А мне очень срочно надо… Помогите, пожалуйста…

И Андрей, умоляюще глядя на женщину, начал доставать из бумажника свою красную журналистскую корку.

— Ах, вы оттуда… — многозначительно протянула дама, лишь мельком глянув на удостоверение. Похоже ее ввел в заблуждение цвет корки, и она приняла Обнорского за представителя несколько другой профессии. Ведь в отделы кадров часто приходят за информацией из самых разных правоохранительных органов. Андрей, конечно, развеивать заблуждение кадровички не стал.

— Кто вас интересует? — уже более благосклонно спросила блондинка.

— Меня интересует женщина-искусствовед. Ее зовут Ирина, фамилию, к сожалению, забыл…

Серегин постарался вложить в свой взгляд весь запас обаяния, которым располагал. Кадровичка фыркнула:

— Молодой человек, вы хоть примерно представляете, сколько у нас сотрудниц работает? У нас больше пятисот искусствоведов, для вашего сведения… Как она хоть выглядит, эта Ирина ваша?

— Ну, она… — Обнорский смешался, ему не хотелось объяснять, что эту самую Ирину он никогда в глаза не видел — начнутся лишние вопросы, возникнет недоверие — поэтому он постарался описать внешность той, которую искал, по скудным обрывкам фраз, услышанных от Барона, и по собственным представлениям о том, какой должна быть невенчанная жена вора в законе? — Она такая… красивая.

Блондинка иронично улыбнулась, а Андрей вспомнил второй пароль, который назвал ему Михеев: «У вас глаза как у ренуаровской „Актрисы“».

— У нее очень яркие, большие глаза, серо-зеленые… Ну и она вообще вся такая яркая, шикарная одевается хорошо…

— Ясно, — скептически поджала губы кадровичка. — И вы туда же… Похоже, вам наша Ирочка Лебедева нужна… Что-то к ней в последнее время сплошняком из вашего ведомства мужики зачастили. И всем срочно, и всем, заметьте, исключительно по делу. Медом на ней намазано, что ли? «Лебедушка моя…» — вспомнился Серегину надтреснутый голос Барона…

«Лебедушка… Лебедева…» — Да, да! — закивал обрадованный Андрей. — Точно, Лебедева ее фамилия, как же я забыл-то… Простая такая фамилия… А как бы мне ее повидать?

Бальзаковская блондинка продиктовала Обнорскому служебный телефон Лебедевой, а потом пожала плечами.

— Вообще-то странно, что вы с ней в коридоре не столкнулись, она буквально перед вами отсюда вышла — по разводу своему справку приносила… Между прочим, по третьему… Сейчас домой ехать собиралась…

— Так это она была?! — хлопнул себя по лбу Андрей. — Точно, я просто не разглядел, темновато тут у вас… Спасибо, побегу, может, догнать успею…

Кадровичка вздохнула и неодобрительно покачала головой, а Обнорский опрометью выскочил в коридор и помчался к выходу, едва не сбив по дороге какого-то стриженого бугая… Бугай негромко ругнулся ему вслед, почесал в затылке и тоже потопал к выходу…

Выскочив на набережную, Андрей завертел головой, надеясь, что Лебедева не успела еще уйти далеко. Ему повезло — яркая шатенка в модном, перетянутом на узкой талии светлом плаще действительно еще не уехала, она ловила такси на набережной за мостиком через Зимнюю канавку, и к ней как раз подъезжала свободная машина… Андрей побежал — до женщины оставалось несколько метров, когда она открыла дверцу такси, сказала адрес и, видимо получив утвердительный ответ, уже начала садиться в автомобиль.

— Ирина! — заорал Серегин, плюнув на приличия — Ирина, подождите минуточку!

Лебедева удивленно оглянулась, увидела бегущего ней незнакомого черноволосого парня в зеленой невской куртке и недоуменно спросила:

— Это вы мне кричите, молодой человек?

«Ишь ты цаца какая», — хмыкнул про себя Андрей — «Молодой человек… Сама-то, может, еще и моложе меня…» Вслух он, однако, выдохнул:

— Вас… Вы ведь Ирина Лебедева?

— Да, — кивнула шатенка. — И что же?

— А меня зовут Андрей Серегин, я журналист, вот мое удостоверение, я вообще-то о криминале пишу, недавно такая большая статья вышла — «Юрка Барон» называется… Не читали?

— Нет, — ответила Лебедева, глядя на Обнорского с еле заметной усмешкой. — Не читала… У меня в последнее время очень много работы — руки до газет не доходят… Так зачем же я понадобилась криминальному репортеру? Только не могли бы вы объяснить все это побыстрее, я опаздываю…

И женщина взглянула на часы. Часы, как отметил Андрей, были из дорогих — носить на руке изделие фирмы «Картье» могла себе позволить, видимо, далеко не каждая сотрудница музея, пусть даже такого, как Эрмитаж… Но почему она никак не среагировала на название статьи, которое специально упомянул Серегин? Хорошее самообладание или… Или что?

Глядя прямо в красивые зеленоватые глаза Лебедевой, он медленно сказал, чуть понизив голос:

— Вам просил передать привет Юра… главный эксперт по экспроприации антиквариата… Он сказал, я с вами могу поговорить по поводу одной картины…

— Другое дело, — улыбнулась Ирина и кивнула, — тогда понятно… Но я сейчас действительно опаздываю. — И весь день у меня сегодня очень плотно забит… Может быть, завтра? Только, если можно, ближе к вечеру — мне после работы дома пару небольших, но срочных дел сделать надо…

— Как скажете, — качнул головой Андрей. — Может быть, я заеду за вами, и мы сходим в какое-нибудь кафе? Да, я совсем забыл сказать: у вас глаза в точности как у ренуаровской «Актрисы».

Лебедева засмеялась, тряхнула волосами, чуть вскидывая подбородок, и скользнула незаметно оценивающим взглядом по лицу и фигуре Обнорского.

Видимо, увиденное ее не расстроило, потому что она открыла сумочку и достала оттуда визитную карточку.

— Договорились, ждите меня завтра в восемь вечера у моего дома — я в центре живу, на Рылеева, дом три… На всякий случай возьмите мою визитку… Было приятно познакомиться… А сейчас извините, но мне действительно уже пора ехать…

— Конечно, конечно, — закивал Андрей. — До завтра… У меня, извините, визиток пока нет…

— Это не самое страшное для мужчины. Лебедева подарила еще одну улыбку, села в такси и уехала, оставив Андрея стоять в задумчивости на Дворцовой набережной.

У Серегина возникло весьма сложное впечатление от этого короткого разговора. С одной стороны, Ирина безусловно среагировала на пароль Барона, согласилась встретиться и поговорить, а с другой… С другой… Не очень-то походила она на безутешную вдову, только что похоронившую любимого мужа…

Может быть, не так уж она и любила Барона, как ему казалось? Кстати, ее ведь и на кладбище не было… Может быть, она специально не пошла на похороны, чтобы не светиться? Такое объяснение, конечно, принять можно, но все же… И что там кадровичка говорила насчет третьего развода? Не многовато ли для женщины, состоящей в неофициальном браке с вором в законе?

Хотя замужества ведь могли быть и фиктивными, для решения квартирных вопросов, например. И все-таки три брака — это много… А что еще говорила бальзаковская блондинка? Что к ней зачастили мужики из ментовки… Ну, это-то как раз не самое учитывая «профессию» мужа… И ведь она среагировала на пароль!…

Обнорский механически вертел в руках визитную карточку и так напряженно думал, что совсем не обратил внимания на остановившуюся чуть сзади него синюю «девятку», в которую быстро юркнул стриженый парень, не заходивший в Эрмитаж за журналистом. «Девятка» взревела мотором и рванула по набережной догонять такси, увозившее красивую женщину Ирочку Лебедеву…

А Серегин постоял еще немного, достал сигареты из кармана куртки, закурил и побрел неторопливо к своему вездеходу. Когда он свернул по Зимней канавке, от стенки у двери в эрмитажный театр отвалился бугай, с которым Обнорский столкнулся в коридоре отдела кадров. Парень проводил журналиста холодными, застывшими какими-то глазами, сплюнул на асфальт, достал из-за пазухи радиотелефон и набрал на трубке комбинацию цифр.

— Алле. Виктор Палыч, это Гусь… Короче, нашли эту бабу… Ага, точно… Этот с ней базарил… Да, ребята посмотрят… Ага, сейчас еду… Только, Виктор Палыч, мне потом позарез к Доктору подскочить надо, он че-то задурковал… Ага, еду…

Гусь сложил на трубке антенну, сунул аппарат в карман и не спеша направился к стоявшему прямо под знаком, запрещавшим парковку и остановку, темно-зеленому «BMW».

Обнорский еще не дошел до своего припаркованного у атлантов вездехода, а машина Гуся уже мчалась по набережной по направлению к Литейному мосту, обдавая брызгами из луж жавшихся к домам прохожих…

* * *

Всю первую половину следующего дня Андрей провел в библиотеке «Лениздата».

Его интересовали се публикации, связанные с картинами Рембрандта, выставленными в Эрмитаже. Серегин даже сам себе не мог объяснить, зачем делает эту работу, — просто нужно было как-то убить время до вечерней встречи с Лебедевой. Кроме того, он хотел хоть как-то освежить свои скудные знания о великом художнике. Ну и совсем чуть-чуть Обнорский надеялся на то, что ему попадется какая-нибудь любопытная информация, которая поможет хоть что-то понять в странных словах умиравшего вора о похищенном из Эрмитажа холсте…

Его терпение было вознаграждено по-царски — в старых подшивках Серегин вычитал удивительную если не сказать — невероятную, историю. Оказывается, одну из картин гения однажды облил кислотой какой-то маньяк, практически уничтоживший все написанное на холсте. Картина эта называлась «Эгина», а ее сюжет был посвящен одному из мифов о Зевсе. Миф гласил: однажды этот бог, если называть вещи своими именами, похитил и изнасиловал дочку какого-то царя. Эту дочку как раз и звали Эгиной, а картина изображала момент похищения… Андрей усмехнулся и подумал, что гражданин Зевс был, видимо, еще тем пряником — кого он только не похищал и не трахал… И никто особо не роптал и не жаловался… Хотя куда на Зевса пожалуешься?

Развеселившись от этих мыслей, Серегин продолжил листание подшивок и вскоре узнал, что реставрационные работы по картине завершились только в 1988 году, хотя акт вандализма произошел в 1985-м.

Неудивительно, что Андрей ничего не слышал об этой истории раньше — в 1985 году он был в Южном Йемене, куда все новости доходили с большим запозданием, к тому же «Эгину» облили кислотой в сентябре, как раз тогда, когда в Адене начали твориться такие веселые дела, что всем стало как-то не до Рембрандта и уж тем более не до изнасилованной Зевсом, а потом облитой кислотой советского маньяка дочки какого-то древнегреческого царя…

Обнорский прочитал несколько статей, воспевавших тяжелый труд реставраторов, и отметил, что больше всего хвалили молодого талантливого художника Олега Варфоломеева — «подвижника и энтузиаста»… Андрей постарался запомнить эту фамилию, сам толком пока еще не понимая для чего… Но ему казалось, что художник может в чем-то помочь — кто лучше реставратора разберется в тонкостях подделки той картины, которую он пытался вернуть людям? Надо найти его и обстоятельно поговорить с ним после встречи с Лебедевой.

К середине дня Андрей совершенно одурел от старых газет и желтоватые от времени страницы перелистывал уже чисто механически черными от типографской краски пальцами. К тому же до свидания с Ириной было еще одно дело, отменять которое не хотелось, — в пять часов неподалеку от касс мототрека его должен был ждать, как бы это поделикатнее выразиться, осведомитель или, если угодно, «источник информации». Звали этот источник Мишей, а трудился он официантом в гостинице «Пулковская».

Надо сказать, что большинство обывателей совершенно ошибочно полагают, что осведомителями (информаторами, стукачами, барабанами, агентами) люди становятся либо за деньги, либо будучи прижатыми к стенке каким-нибудь совершенно убойным компроматом. Между тем это абсолютно не так. Конечно, в оперативной работе практикуются самые разные методы, в том числе и материальное стимулирование, и запугивание, но любой человек, чья деятельность так или иначе связана с деликатной сферой приобретения и использования «источников информации», скажет, что осведомитель, работающий только за деньги или от страха, — это носитель повышенной опасности, причем не только для себя самого, но и для того человека, с кем сотрудничает. Дело в том, что агент, для которого главный стимул деньги, ненадежен, он может легко и просто стать двойником, а то и тройником, а потом от жадности он сгорит, и ладно бы сгорит сам, а то ведь еще и «куратора» засветит…

Человек, которого сломали, вынудили к сотрудничеству, он, как жертва насилия, подсознательно постоянно будет жаждать реванша и однажды может выстрелить «хозяину» в спину в прямом и переносном смысле… К тому же компра, на которой интересующий объект можно отловить, имеет тенденцию к устареванию, потере актуальности, да и другие нюансы есть: скажем, широко распространено мнение, что, мол стукачей вербуют, закрывая глаза на какие-то их уголовные преступления, но ведь в этом случае вербовщик сам может оказаться в уязвимом положении как укрыватель… А поэтому идеальный информатор тот, который работает в основном по «идейным» мотивам — они бывают самыми разными и иногда сводятся просто к природной склонности человека к доносительству. Встречаются также экземпляры, идущие на сотрудничество с кем бы то ни было от чувства одиночества, от желания осознать свою полезность, если хотите, причастность… Для такого «источника» тот кому он передает информацию, может стать самым близким человеком… Андрею в свое время подробно объясняли, что в идеальном варианте агент должен быть для «хозяина» даже больше чем другом, — агента надо беречь и физически, и психологически, и эмоционально, о нем надо заботиться как о родном человеке… Информатор должен быть больше чем другом, но при этом другом все-таки становиться не должен ни в коем случае, потому что все мы зависим от тех, кто нам по-настоящему дорог… Тот, кто нарушал это правило, часто платил потом за все по самой дорогой цене.

Особенно часто такие трагедии случались, когда в роли агента была женщина — симпатичная, красивая, интересная, а потом желанная и любимая…

Обо всех этих тонкостях и каверзах агентурной работы Обнорский размышлял, торопясь на встречу с официантом Мишей, который, по счастью, был не симпатичной женщиной, а просто несчастным и глубоко закомплексованным пареньком, работавшим на Андрея как раз по так называемым идейным соображениям… Серегина к Мише подвел в свое время Женька Кондрашов, как раз перед тем как собрался увольняться из милиции.

Официант из «Пулковской», где любила собираться городская братва, был весьма ценным кадром. Многие не обращают никакого внимания на обслуживающий персонал — халдеев, водителей, секретарш и уборщиц, считая их как бы людьми второго сорта, а они все слышат, видят и запоминают… Такие люди становятся ценнейшими источниками информации. Вот и Миша был из таких, и Обнорский очень дорожил им, даже подкидывал иногда деньжат из своей собственной, весьма небольшой зарплаты, порой дарил разные мелкие сувенирчики — человеку ведь дорого прежде всего внимание к нему, а не цена… При всем при том девяносто процентов Мишиной информации уходило в отвал, но оставшиеся десять были для Андрея настоящим кладом. Между прочим, десять процентов полезной информации — это чрезвычайно высокий коэффициент полезного действия для «источника», любой понимающий человек подтвердит…

Поэтому Андрей всегда выслушивал Мишу с выражением крайней заинтересованности на лице и каждый раз очень сердечно благодарил его в конце встречи, даже если официант говорил то, что Андрея абсолютно не интересовало…

Однако на этот раз Миша должен был рассказать вещи действительно занятные: два дня назад он вышел на связь и сообщил, что поднакопил информацию о некоем Вове Пискуне, работавшем с тамбовцами. Пикантность данному альянсу придавало то обстоятельство, что этот самый Пискун был еще и капитаном милиции и занимал должность старшего опера в одном из подразделений ГУВД.

Кроме того, капитан Вова давал крышу гражданину Скорняку Вадиму Сергеевичу, сутенеру из «Пулковской». При этом капитан Вова обманывал не только вручившее ему офицерские погоны родное государство, но и доверчивых тамбовцев, потому как уже несколько месяцев «укрывал» вместе со Скорняком достаточно солидную долю из «налога», состегиваемого с тяжело и много ТРУДИВШИХСЯ на казенной гостиничной мебели проституток… Такой энергичный и незакомплексованный человек, как товарищ Пискун, не мог не заинтересовать Серегина…

Андрей явно опаздывал на встречу с Мишей — образовалась пробка — поэтому, вырвавшись из центра, Обнорский давил на газ и дважды проскакивал перекрестки на красный свет. Он, собственно, лихачом не был, но его «источник» имел четкую инструкцию уходить с места встречи после десяти минут ожидания… Проскакивая третий светофор на желтом сигнале, Андрей, машинально поглядывавший в зеркало заднего вида, вдруг осознал, что к нему, похоже, прилепился хвост — бежевая замызганная «шестерочка» так же лихо нарушила правила как и вездеход Обнорского…

Серегин выругался — тащить за собой хвост на встречу было никак нельзя. Он решил сделать контрольный круг, но «шестерка» не отставала. Андрей вырулил на Выборгское шоссе и пошел по нему под соточку, но хвост упорно не желал отпадать. Проскочив особнячок вечного «турецкого шпиона» Миши Глухова (этот бандит, залетая очередной раз в милицию, всегда заявлял, что он агент турецкой разведки, а потом предъявлял справку из психоневрологического диспансера) и приблизившись к виадуку, Серегин увеличил скорость до ста десяти километров, мотор его «Нивы» ревел, а все нормальные водители шарахались от обезумевшего вездехода. Но «шестерка», казалось, прилепилась намертво…

— Ладно, сучара, — сказал Андрей вслух сквозь зубы. — Мы должны подчиниться обстоятельствам… Но только обстоятельства должны работать на нас… А как тебе, сладкий мой, такое понравится?

Серегин резко вильнул в сторону и ушел под прикрытие тяжелой фуры. Хвост попытался повторить маневр, но второй «КамАЗ», следовавший в колонне за первым, громко засигналил и даже угрожающе мигнул фарами… Под прикрытием фуры Обнорский доехал до Озерков, потом быстро свернул налево, еще раз налево, затем через дворы выскочил на Есенина, оттуда направо по Художников… «Шестерка» исчезла из зеркала заднего вида. Страхуясь, Андрей сделал еще один кружок — до Тихорецкого. Сзади все было чисто.

— То-то, блядь, — сказал Обнорский и полез в карман за сигаретами. Взглянув на часы, он понял, что к кассам мототрека можно уже не торопиться: все контрольные сроки вышли.

Настроение у Андрея совсем испортилось — теперь придется искать Мишу самому, назначать новую встречу и на ней часа полтора успокаивать официанта и объяснять, что ничего страшного не произошло, что свидание сорвалось по чисто технической причине. Миша был человеком мнительным, а если уж совсем откровенно, то скорее даже трусоватым, и если что-то складывалось не так, как всегда, впадал в полуистерическое состояние.

Рассказывать официанту о слежке ни в коем случае нельзя — его бы просто «кондратий» хватил от ужаса. Миша очень боялся тех, о ком информировал Обнорского. Но не информировать не мог, такой уж он был человек…

На самого же Серегина инцидент с «шестеркой» особого впечатления не произвел — и не потому, что Андрей был насквозь крутым и со стальными нервами. Крутыми, как известно, только горы бывают, а нервы у Обнорского оставляли желать лучшего. Просто человек быстро привыкает к самым разным разностям… Вот и Серегин с какого-то момента своей журналистской карьеры не то чтобы привык, но перестал особо переживать, когда обнаруживал за собой наблюдение, особенно наблюдение явное. Он знал, что этот метод часто выбирается для того, чтобы оказать на человека психологическое воздействие, заставить его нервничать и дергаться… Такие шуточки практиковали многие клиенты Обнорского (клиентами он называл «героев» своих материалов) — и бандиты, и менты, и прибандиченные бизнесмены… Нарочитые хвосты были своеобразной местью и средством запугивания — приятного в них, конечно, виделось мало, но и вреда большого они не причиняли, так, давили на психику — точно так же, как и ночные, и ранние утренние звонки в квартиру либо со зловещим сопением в трубку, либо с идиотскими вопросами типа: «Не вы ли заказывали похоронного агента?…» Со временем Андрей стал относиться к таким безобразиям как к неизбежному злу, сопутствующему его роду занятий…

Более того, он даже чуть ли не начинал беспокоиться, если его долго не «прессовали» — затишье, как известно, случается перед большой бурей…

Поэтому и во время перекура на Тихорецком проспекте Обнорский не стал особо ломать голову по поводу преследовавшей его «шестерки» — перебирать варианты можно было долго, журналистская карьера Андрея хоть и началась сравнительно недавно, но уже успела помочь ему приобрести массу «друзей»…

Обнорский подъехал к ларьку, купил пачку «Кэмела» и банку фанты, с удовольствием посмаковал в машине напиток, смывая с гортани сигаретную горечь, и двинулся обратно в центр. По дороге он заскочил в свою квартирку, сменил джинсы на свободного покроя брюки, а кроссовки — на коричневые кожаные туфли. Подумав, Андрей сменил и рубашку — Лебедева была женщиной интересной, и Обнорский не хотел ударить перед ней в грязь лицом. К дому на улице Рылеева он подъехал за пять минут до назначенного времени.

Было уже совсем темно, моросил противный дождь, и Андрей включил в «Ниве» печку. Выкурив сигарету, он откинулся в кресле и занялся привычным делом — размышлениями о своем прошлом и будущем… Воспоминания, или, как говорят психологи, вспышки памяти, стали его постоянными спутниками, и вот уже в который раз Обнорский думал о том, что по-настоящему вырваться из прошлого он сможет только тогда, когда напишет книгу обо всем, что довелось ему пережить на Ближнем Востоке… Книга эта ни в коем случае не должна быть мемуарной, и Андрей хотел сделать роман — печальный и честный, страшный, но красивый, такой, какой понравился бы его погибшим друзьям… Может быть, когда вся его боль выплеснется на бумагу, когда он расскажет то, о чем не рассказывал никому, — может быть, хоть тогда ему станет легче?… Человек не должен жить прошлым, но и расставаться с этим прошлым можно лишь тогда, когда заплатил ему сполна все долги… Именно как долг и расценивал он свою будущую книгу и именно поэтому не знал, когда же начнет ее писать, — роман должен был быть в нем, Андрей знал, что на халтуру, на какой-то дачный опыт он просто не имеет права… А пока он еще только-только учился писать — правда, учился быстро и небезуспешно, но все-таки до настоящего журналистского профессионализма, до подлинной легкости пера и незакомплексованности перед листом бумаги ему еще было очень далеко…

Серегин это понимал, относительная известность в городе не вскружила ему голову, он оценивал свои успехи достаточно трезво и утешал себя тем, что любую дорогу можно пройти только тогда, когда раз за разом заставляешь себя делать новые шаги вперед… При этом никто, конечно, не даст гарантии, что ты дойдешь до цели, но вот если ты будешь просто стоять и чего-то ждать — вот тогда гарантия есть, гарантия того, что желанная цель не будет достигнута никогда… Известное дело — под лежачий камень вода не течет…

Андрей хмыкнул и подумал, что, взрослея, люди часто начинают вдруг как-то полнее и глубже понимать самые банальные и прописные истины — например, такие, которые сформулированы в народных пословицах… Вроде чуть ли не все они с детства известны, а вот поди ж ты, только к тридцати годам начинаешь соглашаться с ними по-настоящему… Андрей взглянул на часы — было уже 20.15, Лебедева явно запаздывала.

Впрочем, Андрей не знал ни одной более-менее красивой женщины, которая приходила бы на свидание вовремя… Хотя с Ириной-то ведь у него не романтическая встреча, а деловой разговор…

Начиная понемножку заводиться, Серегин выкурил еще одну сигарету. Лебедева не появлялась. Ругнувшись, Обнорский вынул из бумажника ее визитку — на ней был указан полный адрес Ирины, что, кстати говоря, встречалось довольно редко: обычно визитки заказывались лишь с рабочим телефоном, а домашние координаты всегда можно и ручкой дописать… Лебедева жила в квартире номер шестнадцать.

Андрей поерзал в машине еще минут пять, потом решительно вылез из вездехода, запер его и направился к подъезду. Дверь парадной украшал кодовый нажимной замок — Обнорский, кода, естественно знал, но это его не смутило. При желании комбинацию цифр можно определить достаточно быстро: те три кнопки, которые жильцы нажимают по несколько раз в день, быстро отполировываются пальцами и начинают отличаться по цвету от остальных.

Правда лампочка у входа в подъезд не горела, и Андрей, чертыхаясь, принялся рассматривать кнопки, подсвечивая себе зажигалкой. Подобрать код он, однако, не успел. Дверь неожиданно распахнулась, чуть не стукнув Обнорского по лбу, и из подъезда вышла какая-то бабуля. Она осмотрела Серегина с явным неодобрением (он давно уже привык к тому, что его часто принимали за нерусского — смуглое лицо, темные волосы да плюс еще палестинский платок на шее и зеленая натовская куртка), однако, ничего не сказав, степенно удалилась куда-то по своим делам. Андрей, не дав двери захлопнуться, зашел в подъезд и начал подниматься по лестнице.

Шестнадцатая квартира располагалась на четвертом этаже — дверь с этим номером была массивной и добротной. Судя по всему, квартира отделялась от лестничной площадки даже не одной дверью, а двумя, но смотровые глазки располагались грамотно — по единой оси, так что посмотреть на лестницу из прихожей можно было, даже не открывая внутренних замков. Обнорский заглянуть через глазки в квартиру, естественно, не мог, но, судя по желтой точечке в линзе, у Лебедевой горел свет. Чертыхнувшись, Андрей нажал на кнопку еле слышно залившегося соловьем звонка — звукоизоляция в доме Ирины была хорошей.

Никакой реакции на его звонок не последовало. Серегин позвонил еще несколько раз — безрезультатно.

Взбешенный упорным нежеланием Лебедевой открывать, Андрей чуть не пнул дверь ногой, но все-таки сдержался и, негромко выругавшись, пошел вниз. Спускаясь, он не был особо щепетилен в эпитетах, которыми награждал Ирину.

Черт с ней, со взбалмошной бабенкой, не хочет встречаться — могла бы и сразу все прямо сказать, а не устраивать балаган… Дома у нее свет горит — явно ведь сидит, специально открывать не хочет… Боится наверное, что он за Бароновым наследством…

Обнорский ошибался. Ирина Лебедева уже не боясь ничего. Она вообще не испытывала больше никаких чувств, потому что уже несколько часов была мертва. Если бы Андрей обладал способностью видеть сквозь двери и стены, то в квартире Лебедевой открылась бы ему такая картина, к которой сложно было бы подобрать эпитеты, — слишком уж жуткой она была… Посреди гостиной в старинном кресле ручной работы сидел, прикрученный к спинке проволокой, обнаженный женский труп. В нем лишь с большим трудом можно было узнать Ирочку Лебедеву — ту, вслед которой всегда оборачивались мужики, когда она, постукивая каблучками, шла по улице. На ее уже посиневшей коже четко выделялись следы многочисленных ожогов от сигарет и зажигалок, открытый рот с выбитыми передними зубами, казалось, зашелся в безмолвном крике, один глаз мертво глядел в стенку, а вторая глазница была пустой… Хрупкие руки Лебедевой не могли упасть с подлокотников кресла, потому что их положение фиксировали два прошедших сквозь человеческую плоть гвоздя…

Вся квартира была перевернута вверх дном — даже паркет кто-то не поленился вскрыть. Пух от вспоротых подушек колыхался на полу от слабого сквознячка… Стены во многих местах явно пытались сверлить по так называемому шахматному принципу. В спальне мятые простыни с бурыми пятнами, свисая с кровати, свидетельствовали о том, что сначала Ирину долго и жутко насиловали — на полу валялась пустая бутылка из-под «Наполеона» с засохшей кровью на горлышке. А в ванной висел на шнуре от настольной лампы труп маленькой собачки — любимого Ирочкиного абрикосового пуделька Тафика…

Но Андрей видеть сквозь стены не мог, поэтому вышел из подъезда, шваркнув дверью, выкурил сигарету, сел в свой вездеход и поехал домой.

В течение следующего дня он несколько раз звонил по рабочему и домашнему телефонам Лебедевой, в квартире на Рылеева трубку, естественно, никто брал, а в Эрмитаже недоуменно отвечали, что Ирочки почему-то нет… К вечеру Серегин начал склоняться к мысли, что Лебедева могла просто сбежать вместе с картиной…

Настроение у Обнорского стало просто хуже некуда, он заподозрил, что его с самого начала обвили вокруг пальца, как мальчишку… Ну с чего он решил, что старый вор Барон действительно хочет вернуть государству «Эгину», якобы украденную из Эрмитажа? Возможно, пароли, которые сказал Андрею умирающий старик, должны были просто подать какой-то сигнал Лебедевой, например сигнал, что пора делать ноги… А глупый и тщеславный журналист в надежде получить сенсацию поработал курьером…

Обнорский вспомнил еще раз лицо Михеева, перекошенное приступом, закурил и начал расхаживать по кабинетику. Было уже поздно, почти весь редакционный народ разошелся по домам, и Андрей остался один в комнате, где стояли четыре рабочих стола, старый шкаф и большой сейф, ключ от которого потеряли еще до того, как Серегин начал работать в газете…

Нет, Андрей все-таки не верил, что Барон обманул его. Шестое чувство подсказывало, что умирающий говорил правду… Может быть, все дело только в Лебедевой? Неужели она действительно сбежала с холстом? Тогда совсем труба: из-за его амбиций и подозрений пропала картина Рембрандта, которую реально можно было бы вернуть в музей… Стоило только вовремя сообщить обо всем в компетентные органы. Ну ведь не полностью же они коррумпированы? А если заявить сейчас?

Серегин потер виски и уселся за свой стол. Заявить-то, конечно, можно, но уж очень неохота — все опера будут зубоскалить над незадачливым «частным детективом», «облажавшимся» по самое «не балуйся»… И был ли все-таки мальчик, как писал Горький? Ощущения ощущениями, но насколько все-таки реальна вся эта тема с «Эгиной»?

Андрей вдруг вспомнил, что хотел разыскать художника-реставратора Олега Варфоломеева и поговорить с ним по поводу восстановленной им картины. Додумав, он набрал домашний номер одного из своих дальних родственников — Александра Васильевича Жиртуева, он приходился Андрею то ли троюродным дядей, то ли еще какой-то седьмой водой на киселе… А позвонить ему Серегин решил потому, что Жиртуев преподавал в Академии художеств и знал если не всех питерских художников и скульпторов, то по крайней мере большую их часть.

Трубку снял сам Александр Васильевич, и Обнорский, поздоровавшись и задав несколько дежурно-вежливых вопросов типа «как дела?», «как здоровье?», перешел непосредственно к делу:

— Дядя Саша, я, собственно, чего звоню-то — консультация мне ваша нужна…

— Да уж, Андрюша, ты, наверное, и забыл, когда просто так звонил, без дела… Не подумай, что упрекаю тебя, понимаю, время сейчас такое, все работают как сумасшедшие… Чем могу быть полезен восходящей звезде криминальной журналистики?

— Скажете тоже, — хмыкнул Серегин. — Какая я звезда…

— Не прибедняйся, не прибедняйся. — Жиртуев покровительственно хохотнул. — У нас твои статьи читают, мне вопросы задают — правда ли, что ты мой племянник… Дожил! То, что я в академии делаю, это все так, не очень интересно, а вот то, что у меня родственник в газете, это да… Греюсь в лучах твоей славы… — Александр Васильевич говорил с явной иронией, хотя и не злой, но Обнорский все-таки смутился и почувствовал некоторую неловкость.

— Дядя Саша, вы такого художника, Олега Варфоломеева, знаете? Мне с ним поговорить хотелось бы… Он еще реставрацией рембрандтовской «Эгины» занимался, после того как ее кислотой облили… Вы ведь всех художников в Питере знаете…

В трубке повисла странная пауза, а потом Жиртуев вздохнул и с какой-то странной интонацией сказал:.

— Всех я, конечно, не знаю, не подлизывайся… Но с Олегом я действительно был знаком… Странный он был человек… В нашем мире людей без странностей ты вообще не найдешь, но Олег выделялся даже в нашей среде. Хотя живописцем он был, если честно, довольно посредственным… На этом и надломился, похоже… Так часто бывает: для творческого человека самая большая трагедия — это когда он понимает, что таланта-то настоящего Господь ему недодал…

Или сам он его где-то растерял… Не все такие открытия могут пережить, не все могут найти себя в чем-то другом…

— Да что с ним случилось-то, дядя Саша? — не выдержал Обнорский. Его, честно говоря, всегда несколько раздражало многословие Александра Васильевича — родственник любил поговорить, речи его всегда были очень красивыми, очень, если так можно выразиться, литературными, но жутко длинными и подчас занудными.

Жиртуев обиженно посопел, — он очень не любил, когда его перебивали, — но потом все-таки сказал:

— Спился он, Андрюша… Совсем спился и кончил очень плохо — руки на себя наложил во время запоя… Из окна выбросился… Как раз после того как работать с «Эгиной» закончил… Когда же это было… Ну да, в восемьдесят восьмом году, летом, я помню еще, даже хоронили его в закрытом гробу… Водка, ока редко кого до хорошего доводит… Почему мы все так за тебя и беспокоились, когда ты после своего Йемена выпивать сильно начал… Сколько мама твоя проплакала, если бы ты знал…

И дядя Саша пустился в долгие рассуждения о вреде пьянства и о том, как все родственники переживали за Андрея… Обнорский слышал все это уже не раз и не два и с тоской думал о том, что дядюшка завелся надолго: сел на своего любимого конька — начал читать проповеди о здоровом образе жизни. Лишь минут через пятнадцать Серегин смог наконец попрощаться, заверив Александра Васильевича в том, что с зеленым змием покончено…

Повесив трубку, Андрей закурил сигарету и заметил, что у него дрожат пальцы — дядя Саша (из самых благих, конечно, побуждений) напомнил о тех страницах его жизни, которые Обнорский очень хотел бы забыть… Но было и еще одно обстоятельство, из-за которого нервы Серегина сильно завибрировали, — смерть художника Варфоломеева…

Серегин сидел за столом и думал — да, конечно, многие художники сильно пьют, многие и кончают очень плохо, все это так… И все же — Олег Варфоломеев ушел из жизни сразу после окончания реставрационной работы с «Эгиной». Совпадение? Возможно… Но Андрей не очень верил в случайности и совпадения. Когда-то в Ливии тоже ведь началась цепочка «случайных совпадений», и еще слишком свежей оставалась память о том, чем все закончилось… Поэтому Серегин решил постараться узнать побольше об обстоятельствах смерти художника-реставратора. Слишком уж много странностей происходило с картиной Рембрандта и людьми, имевшими к ней касательство… Вот только к кому бы обратиться с вопросами?

Раздумывал Андрей недолго — и решил посоветоваться с Женькой Кондрашовым: тот, в конце концов, бывший опер, должен подсказать, куда сунуться…

Андрей позвонил Кондрашову на радиотелефон — приятель был хмур и, судя по всему, очень занят чем-то, но после настойчивых просьб Серегина все же согласился пересечься в центре города минут на пятнадцать.

Они встретились в Катькином садике — было уже совсем темно, но Невский проспект еще вовсю шумел — на главной улице Питера жизнь затихала лишь глубоко за полночь. Учитывая, что Женька куда-то спешил, Андрей постарался предельно кратко изложить суть проблемы. Не вдаваясь в подробности, он хотел просто узнать, занимается ли кто-то в милиции изучением причин и мотивов самоубийств… Кондрашов только усмехнулся и выразительно посмотрел на приятеля:

— Андрюхин, я тебя умоляю… Если самоубийство было, то ты же понимаешь… Кто бы там стал что-то ковырять? От глухарей-то мокрых проблем хватает, а уж суицидники… А что там за тема была, почему ты спрашиваешь? Обнорский пожал плечами:

— Как тебе сказать… Парень этот, Олег Варфоломеев, он художником-реставратором был… Я ему хотел несколько вопросов задать, а выяснилось, что он еще в восемьдесят восьмом умер… Может быть, там на самом деле все чисто было, но вот как-то уточнить бы все это хотелось… Я даже объяснить толком не могу — зачем, просто интуичу чего-то…

Кондрашов вдруг задумался, покусал губу, сморщил лоб и начал ерошить свой ежик на затылке, явно что-то вспоминая.

— Как, ты говоришь, фамилия этого художника?

— Варфоломеев.

— Угу… — Женька помолчал еще немного, потом неуверенно покачал головой и сказал: — Может, я путаю что-то… Но в восемьдесят восьмом была тема с одним Варфоломеевым… Только там не самоубийство было, а самая нормальная квартирная мокруха. И мужик этот был не художником, а коллекционером, — его в квартире уделали и обнесли. Мы еще ориентировку получали насчет возможных каналов сбыта похищенного. Варфоломеев… Вроде действительно Варфоломеев того мужика фамилия была… Там в результате хороший такой глухарь нарисовался… А занимался этим…

Кондрашов понапрягал еще немного свою память и после некоторой паузы продолжил:

— Был такой оперок в районе — Степа Марков… Вроде его эта тема была… Он ее с кем-то из главковских убойщиков тянул… Этот Марков, кстати, толково работал, мы с ним несколько раз пересекались, пока он в ОРБ не ушел… Попробуй с ним поговорить, может, он тебе и сольет чего-нибудь… Только на меня не вздумай ссылаться — я теперь для оэрбэшников сам понимаешь кто… А Степа парень толковый и опер грамотный… Только он упертый немного и на шпиономании повернутый — там у них, в пятнадцатом отделе, все такие… Ты к нему прямиком не суйся, обставься как-нибудь… А то он не скажет тебе ничего… Все, Андрюхин, мне бежать надо. Если что — звони. Пока!

— Пока-пока, — вздохнув, отозвался Обнорский, пожимая громадную Женькину клешню.

Андрей остался еще ненадолго в Катькином садике, наблюдая за игроками в шахматы и в нарды. У памятника Екатерине Великой в Питере издавна тусовались не только голубые, но и жертвы азарта — здесь играли на деньги, здесь же когда-то собирались профессиональные шулера и каталы, выискивавшие клиентов для катранов. Последние уже ушли в прошлое, с тех пор как появились в Петербурге легальные казино, а вот шахматисты и шишбешники[44] остались…

Серегин, задумавшись, курил, глядя на фанатиков черно-белых полей, подсвечивавших себе карманными фонариками, и думал о том, как ему найти подход к Маркову. Легко Женьке говорить — обставься… Если Марков работает в пятнадцатом отделе, которым руководит Никита Кудасов, то обставиться будет нелегко… С Кудасовым Обнорский был знаком совсем немного, можно сказать, мельком…

Хорошего контакта с Никитой Никитичем не получилось — с самого начала шеф пятнадцатого отдела как бы отгородился от Серегина стеной, стал прикидываться валенком и солдафоном… Ни на один вопрос, интересовавший Андрея, толком не ответил, зато сам начал пробивать Обнорского на предмет связей и контактов…

В результате оэрбэшник и журналист расстались холодно, явно не придя в восторг друг от друга… Позже Серегин не раз жалел, что так все вышло.

Отдел Кудасова занимался разработками лидеров преступных группировок, следовательно, для Андрея именно это подразделение могло бы стать настоящим кладезем информации… Но контакта не получилось, и ход в пятнадцатый отдел был закрыт. Трудно сказать, почему так вышло: то ли у Кудасова было предубеждение против журналистов вообще, то ли контакты Серегина с бандитами ему не нравились… А может быть, Андрей просто неудачно, непродуманно тогда разговор построил. В общем, досадно получилось, Никита Кудасов, судя по всему, был мужиком интересным и стоящим…

Докурив сигарету до самого фильтра, Серегин понял, что ничего толкового ему в голову «вдруг и сразу» все равно не придет — слишком уж тяжелой после длинного дня была эта самая голова. Поэтому Андрей рассудил так — утро должно быть мудренее вечера, а стало быть, нечего больше отсвечивать в Катькином садике, пора ехать домой — там перекусить чего-нибудь наскоро и лечь спать. Глаза уже и так слипались… Андрей решительно затоптал окурок и, шуганув какого-то голубого, нерешительно кружившего вокруг него уже пару минут, зашагал к машине…

Всю дорогу до дома Серегина не покидало чувство усиливающейся тревоги, но он списывал все на усталость и нервы… Нервы и впрямь совсем расшалились — ночью Андрею вновь приснился Кука со своим двойным лицом, и вновь было мучительное выплывание из кошмара и две таблетки анальгина на кухне под утро…

— Нервы, — шептал Обнорский сам себе, пытаясь уснуть еще хотя бы на часок. Это просто нервы… Все же нормально, ничего страшного не происходит. Это просто нервы…

К сожалению, он опять ошибался — вокруг Андрея начала сжиматься еще не видимая ему петля. Он многого не знал — а иначе, наверное, попытался бы еще с вечера связаться с Никитой Кудасовым. Или со Степой Марковым… Или хотя бы поподробнее поговорить с Женькой Кондрашовым… Но Андрей знал пока только то, что знал…

Разве мог он предположить, что его персона почти весь прошедший день занимала умы очень «серьезных» людей, редко думающих о разных пустяках по банальной причине тотальной нехватки времени?

Откуда журналист Серегин мог знать, что им активно интересуется сам Антибиотик — и не только интересуется, но и предпринимает вполне конкретные шаги для того, чтобы серьезно осложнить его, Серегина, жизнь… Андрей вообще тогда слабо представлял себе, кто такой Антибиотик… Про некоего загадочного сверхлидера Палыча он имел кое-какую обрывочную информацию, но при этом совершенно не подозревал, что этот полумифический Палыч, о котором говорили с оглядкой и шепотом, и Антибиотик, которого упомянул умирающий Барон, — одно и то же лицо, вполне реальное и крайне опасное. В настоящий момент — для самого Андрея…

А дело заключалось в следующем. Когда Виктор Палыч узнал, что Ирина Лебедева умерла, не выдав ни бита информации о злополучной «Эгине», он не то чтобы рассердился или разъярился, нет, он впал в самое страшное свое состояние — в холодное бешенство, которое внешне проявлялось лишь легким подергиванием левой щеки да тем, что его совсем не стариковские глаза переставали моргать…

С тем, что произошло в квартире на Рылеева, Антибиотик разобрался довольно быстро, ситуация там сложилась, к сожалению, достаточно типичная для тех структур, которые в России в начале девяностых годов начали величать организованной преступностью. Произошел так называемый эксцесс исполнителей: посланные к Лебедевой люди очень хотели качественно выполнить задание, но стараться принялись весьма по-советски, то есть с тяжким, звероподобным рвением. Впрочем, иначе они не умели… Им поручено было узнать у бабы, где находится картина, которую отдал ей Юрка Барон, причем быкам даже не сказали, о какой, собственно, картине идет речь…

Лебедева, когда к ней в квартиру ворвались четверо здоровенных парней, пыталась сначала кричать. Ей «легонько дали по жбану», но она ничего не поняла и «пошла в полную несознанку», чем невероятно раздражила быков. Она валяла дурочку и пыталась уверить бандитов в том, что ничего не знает ни про какого-то Барона, ни про его картину… На свою беду Ирина была женщиной весьма миловидной и сексапильной. Для того чтобы освежить память, ее затащили в спальню и поставили на хор, ну и бутылочкой побаловались немного… Кто ж знал, что у этой соски слабое сердце окажется — она взяла и ласты склеила… Быки это поняли не сразу, а когда до них дошло наконец, что перед ними труп, вот тогда они уже обезумели по-настоящему — от ужаса, ведь из покойницы, как известно, никакую информацию не вынешь… Именно от животного страха они и надругались над уже мертвой Лебедевой — выбили ей глаз и зубы, прижигали холодеющее тело сигаретами и прибили руки гвоздями к подлокотникам кресла… Потом они перевернули всю квартиру вверх дном, но ничего стоящего не нашли — ни тайников, ни картин, ничего… Правда, у них хватило мозгов прихватить с собой из квартиры все документы, ежедневники и письма Лебедевой…

Виктор Палыч прекрасно понимал, что больше всех в том, что случилось, был виноват он сам, а не Гусь с его отморозками. Они ведь, в принципе, сделали все, как им велели, но топорно и неуклюже, так в этом-то не их вина, а того, кто тонкую работу им поручил… Ну кто знал, что она, сучка, загнется? Эх, надо было не торопиться, а дождаться, пока приедет Череп (начальник «контрразведки» Антибиотика, как на грех, находился в отъезде), он бы и поговорил с девушкой по душам, без спешки и суеты… А Гусю следовало поручить только выкрасть бабу… Но почему же она все-таки твердила, что никакого Барона не знает и не понимает, какую картину от нее хотят? Видела ведь, что шутки шутить с ней никто не собирается, — неужели оказалась настоящим стойким оловянным солдатиком и предпочла лютую смерть?

Во имя чего? Ради памяти усопшего Юрочки? Или от жадности своей? А может быть, дело вообще не в этой Лебедевой?

Виктор Палыч тяжело задумался. С самого начала в этой истории с «Эгиной» все шло как-то наперекосяк, словно проклята была кем-то рембрандтовская картина… Когда Барона закрыли в Кресты, Антибиотик еще пытался кое-как контролировать ситуацию независимо от Ващанова через своего человека в камере, но когда старого перевели в лазарет — тогда пришлось во всем верить Гене на слово… А не получилось ли так, что скурвился Генуля? Может, все его выкладки про эту Ирину и журналиста Серегина — сплошная залечка, может, Гена хотел в свою игру сыграть? Рембрандтовский холст кому хочешь голову закружит. И даже неглупый человек может, словно мотылек неразумный, полететь на пламя, считая, что вот он — шанс мгновенно разбогатеть, стать счастливым и свободным, не понимая, что такие мечты — пустая, глупая химера, что не даст им картина ничего, кроме очень больших проблем…

Сам-то Антибиотик осознавал это очень хорошо и гонялся за «Эгиной» отнюдь не по причине ее баснословной рыночной цены, а совершенно по другим мотивам…

Кстати, Гена-то ведь не один работал — при нем оперок Колбасов над темой трудился, он же и к тайничку Юркиному ездил… И никто ведь ничего не контролировал, теперь одному Богу и этому Колбасову известно, что на самом деле там нашлось.

Виктор Палыч бесился потому, что ощущал себя в тупике, а для него это было крайне непривычное и оттого совершенно некомфортное состояние…

Вдоволь потерзавшись сомнениями и подозрениями, Антибиотик выдернул к себе Ващанова, и у них состоялся долгий и очень неприятный разговор, в результате которого было все же решено сосредоточиться на фигуре журналиста Серегина. Как ни крути, а он был последней видимой ниточкой, тянувшейся от покойного Барона…

Геннадий Петрович ушел с рандеву на негнущихся ногах, в нервном ознобе и абсолютно липкий от пота. Он понял, что Антибиотик начал в нем сомневаться, а что это могло повлечь за собой — Ващанов представлял очень хорошо…

Заместитель начальника ОРБ уже не раз проклял тот день, когда впервые услышал об украденной «Эгине», да что толку-то с этих проклятий… Ситуация все время норовила вырваться из-под контроля (а если честно, то она никогда полностью и не контролировалась) и с каждым днем делала все более и более опасной лично для него, Ващанова. Теперь вот труп этой Лебедевой ко всем проблемам добавился… И дело было не только в том, что фактически Геннадий Петрович был как бы соучастником убийства, — хрен с ней, с бабой этой, совесть подполковника не особо мучила… Его мучил смертный страх, причем теперь лагеря Нижнего Тагила не казались ему такими ужасными, как раньше.

Ващанов вдруг как-то очень отчетливо понял, что, если все вскроется, если его разоблачит Комитет, «особая инспекция» или еще кто-то, до суда и зоны он просто не доживет. И никто его не убережет и не спасет… А зачем же он тогда столько лет капитал копил? Впустую, значит, все мечты о богатой и беззаботной жизни? Страшно было Геннадию Петровичу, очень страшно, и ощущал он себя маленьким, слабым человечком, отчаянно бегущим в темном тоннеле перед безжалостным, набирающим скорость паровозом…

Собственно, Ващанову и раньше бывало страшно, но после этого разговора с Палычем ужас вошел в него навсегда, поселился, так сказать, с постоянной пропиской, и его накал Геннадий Петрович мог снижать уже только одним — водкой…

Но глаза боятся, а руки, как известно, делают. В голове подполковника родилась вполне сносная оперативная комбинация, которую надо было закрутить вокруг журналиста Серегина… В конце концов, он ведь на эту Лебедеву людей Палыча вывел? Он… Вот, стало быть, и надо попробовать его к ее трупу привязать… А что? Он же Лебедевой интересовался? Интересовался… Зачем?

А дамочку потом, между прочим, замученной нашли… Можно на вполне законных основаниях Серегина этого в камеру засунуть, а там попрессовать немного — глядишь, из него что-нибудь и вылезет…

Проблема заключалась только в том, что сам Геннадий Петрович делать что-либо своими руками не только не хотел, но и попросту не мог — ранг и должность мешали… А следовательно, необходимо опять привлекать Вову Колбасова как исполнителя его, Ващанова, идей… И выхода другого не было, по крайней мере подполковник его не видел… Использовать Колбасова очень не хотелось, игрушки-то пошли совсем серьезные, а Вова, при всех его недостатках, был совсем не дурак. Использовать его втемную, как раньше, уже вряд ли получится, он же опер, считать и сращивать умеет, вычислит и ващановский интерес. А если не вычислит, то почувствует, догадается… И как тут себя поведет? Сдаст? Или не сдаст? Если не сдаст, то может стать… как бы это выразиться… нет, не подельником (слово какое-то нехорошее, тюрьмой от него пахнет) — напарником, даже, лучше сказать, компаньоном…

Младшим компаньоном… Но ведь тогда с ним делиться придется? А с другой стороны — что делать?…

Короче говоря, почти сразу после разговора с Палычем Ващанов вызвал к себе Колбасова и предложил пообедать в кафешке неподалеку от здания ГУВД. И там, отчаянно потея, боясь и скрывая это свое состояние, начал обрабатывать Володю, для того чтобы направить его в нужное русло… Страхи Ващанова оказались напрасными — Колбасов понимал все с полунамека, с полуслова и даже не поинтересовался, откуда подполковнику стало известно про труп, который еще даже официально не был обнаружен… Впрочем, это и так было ясно — оперативная информация пришла от источника, откуда же еще… И ни один опер никогда и никому не раскроет самых ценных своих агентов, так что и спрашивать тут нечего…

В общем, согласился Володя Колбасов вписаться в новую тему, вернее — в продолжение старой… И первое, что ему предстояло сделать, это деликатно подбросить убойщикам версию, когда они займутся трупом Лебедевой…

А не получится Серегина в камеру сунуть — все равно пусть подергается, понервничает. Может, и сам к Ващанову за помощью прибежит… У Геннадия Петровича ведь отношения с журналистом очень даже неплохие, этот Серегин от заместителя начальника ОРБ ничего плохого никогда не видел…

* * *

Обнорский, естественно, был не в курсе этих раскладов, поэтому и не понимал, отчего наутро после разговора с Кондрашовым его обуяла такая нервозность, усугублявшаяся приступами головной боли… В редакцию Андрей приехал лишь часам к двенадцати, пошатался по кабинетам, покурил с коллегами, попил кофе в буфете, потом приземлился на свое рабочее место и начал думать о том, под какой легендой подкатить к Степе Маркову насчет Варфоломеева. В результате раздумий снова разболелась голова. Уняв боль таблетками, Серегин решил плюнуть на все и поехать домой — нужно было попытаться хоть немного отдохнуть, отлежаться, поспать, наконец… К тому же календарь показывал 7-е число ноября месяца. Когда-то этот день считался праздником — праздник ушел, а рефлекс остался…

По дороге домой Андрей заехал на Финляндский вокзал и, покопавшись там в книжных развалах, купил новую книжку Леонова про непобедимого московского сыщика Гурова. Он очень любил детективы, следил за выходившими новинками и покупал их не раздумывая — дома с хорошей книжкой на тахте он как-то расслаблялся.

Сунув новый глянцевый томик в карман куртки, Андрей сел в свой вездеход и, нарушая правила, вырулил прямо на Арсенальную набережную. Двигаясь в потоке машин, Обнорский нервно барабанил пальцами по рулю и мечтал только об одном — поскорее доехать до дома, отогнать машину на стоянку, перекусить и завалиться в постель с детективом… Ехать ему оставалось всего минут десять, но желанного расслабления от предвкушения спокойного вечера не наступало…

«Интересно, — подумал Андрей, закуривая, — сколько времени средний человек проводит за рулем? Сколько спит, работает и отдыхает — социологи знают, а вот сколько баранку крутит?…» Прикинуть приблизительную цифру он уже не успел — его «Ниву» внезапно подрезала зеленая «пятерка» с прикрученным багажником на крыше. Едва успев затормозить, вездеход заглох, а Андрея резко качнуло вперед. Серегин не успел даже выругаться — откуда-то сзади к замершей «Ниве» с двух сторон подскочили какие-то темные, разномастно одетые фигуры и начали рвать дверцы машины. Позиция у Обнорского была крайне невыгодной — в клетушке «Нивы» он даже дернуться не мог. Тем не менее, когда некто в маске распахнул левую дверцу вездехода и схватил Андрея за локоть, он пошел навстречу рывку, метя кулаком в промежность нападавшему. Судя по раздавшемуся мату, Серегин попал куда хотел, но это принципиально ничего не изменило — противников было несколько и действовали они весьма умело и слаженно. Андрей получил сильный удар ногой в живот, одновременно с этим ему подсекли ногу, он упал на асфальт, и почти сразу же сверху на него навалились несколько человек…

Ему выкрутили назад руки, надели на запястья браслеты наручников, а на голову натянули какой-то грязный свитер… Сопротивляться Серегин перестал — со скованными руками это было лишено всякого смысла, не стоило брыкаться и тратить силы впустую… Кто-то еще разок пнул его ногой, а потом Андрея приподняли и потащили куда-то вперед. Через несколько секунд он понял, что его запихивают на заднее сиденье автомобиля — похоже, в ту самую подрезавшую его «пятерку»…

Страха почему-то не было, была растерянность, злость и какая-то отстраненная ирония в свой адрес: вот тебе и «рейнджер» — взяли, мол, как котенка…

«Кто это? — думал Андрей, пытаясь развернуться на сиденье поудобнее. — Если бандиты — то, похоже, жопа… Неужели все, отпели донские соловушки?…» Впрочем, ситуация прояснилась довольно быстро.

— Куда его? — спросил чей-то голос, и ответ последовал незамедлительно:

— Давай, бля, в прокуратуру, к Поспеловой Лидке, ждет уже…

— Меня б она так ждала, — засмеялся кто-то простуженно. — Я б даже в наручниках поваляться с ней согласился… На Серегина обращали внимания не больше, чем на куль с мукой.

Минут через двадцать автомобиль остановился, Андрея извлекли из салона, поставили на ноги и стащили с головы свитер. Оглядеться толком ему не дали, но, проморгавшись, Обнорский успел заметить на обшарпанном здании, куда его ввели, вывеску прокуратуры Дзержинского района.

Серегин абсолютно ничего не понимал, но от вопросов и выяснения причин своего задержания пока решил воздержаться — все равно ничего не скажут, зачем зря людей нервировать…

Его провели по коридору, вдоль которого стояли кресла, которые, казалось, перекочевали в прокуратуру откуда-то из кинотеатров лохматых семидесятых годов. Учитывая, что стены были выкрашены масляной краской омерзительного зеленого цвета, коридорчик нагонял тоску даже на самых больших оптимистов, попавших в него…

Перед дверью в чей-то кабинет с Обнорского сняли наручники, а потом подтолкнули в спину — мол, входи, чего уж там…

В кабинетике стояло три казенных стола (при каждом — обшарпанный сейф). За одним сидела довольно симпатичная молодая женщина в синей прокурорской форме, рядом на стуле пристроился мужик в костюме и при галстуке, с лицом типичного оперюги, оба курили и попеременно стряхивали пепел в забитую разномастными бычками банку из-под кофе. Из-за спины симпатичной прокурорши с календаря прошлого года демонстрировал свои мускулы непобедимый Ван Дамм.

— Здравствуйте, — сказала женщина, гася сигарету о стенку банки. — Я старший следователь прокуратуры Лидия Александровна Поспелова.

Голос у нее был глубокий, грудной, с неожиданной хрипотцой, но не вульгарной, а волнующей. Сексуальный такой голос. Да и сама она была очень даже ничего. Обнорскому совершенно некстати вдруг захотелось, чтобы она встала и вышла из-за стола, чтобы понятно стало, как у нее с фигурой и ногами дела обстоят. Андрей всегда считал, что по-настоящему красивой женщину делают фигура и походка… Поймав себя на этих абсолютно неуместных сейчас мыслях, Серегин нахмурился, покачал головой и, назвав самого себя мысленно мудаком, сказал нарочито грубовато:

— Здрасьте… Чем, собственно, обязан?… В чем дело-то?

— Щас все узнаешь! — веско пробасил за спиной Андрея доставивший его в кабинет опер.

Обнорский оглянулся и окинул взглядом конвоира — он был маленьким и круглым, как мячик, видимо, немного комплексовал из-за такой негероической внешности и поэтому напялил на себя поверх джинсов камуфлированную куртку, а голову украсил малиновым беретом. Серегин еле сдержал улыбку — этот «коммандос» явно не участвовал непосредственно в его задержании, зато теперь щеки раздул — аж смотреть было больно… Поспелова кивнула и сухо сказала, точнее — приказала:

— Спасибо, Зосимович. Подождите пока в коридоре, готовьте все к опознанию, я потом вас вызову…

— А у меня все уже готово! — откликнулся Зосимович.

— Хорошо, хорошо, — кивнула еще раз Лидия Александровна, и опер в малиновом берете с явной неохотой вышел из кабинета.

— Гоша, — повернулась Поспелова к мужику в костюме, — ты тоже покури там пока, я тут с Андреем Викторовичем переговорю…

Когда она назвала опера по имени, Обнорский узнал его. Когда-то в ГУВД ему показывали этого человека — его звали Гошей Субботиным, и он был одним из лучших оперативников второго, убойного отдела главка.

«Веселые дела, — подумал Серегин. — А убойщики-то тут при чем? Что происходит-то?…» Субботин ухмыльнулся, встал и вышел за дверь. Поспелова и Обнорский остались в кабинете одни.

— Садитесь, Андрей Викторович, — кивнула Лидия Александровна на стул перед своим столом.

— Спасибо, — шаркнул ногой Обнорский. Сев, он принялся растирать запястья, на которых остались выразительные следы от наручников. Подняв голову, Андрей взглянул симпатичной следовательше в глаза и улыбнулся. — Никогда не считал себя настолько важной птицей, чтобы меня доставляли в прокуратуру с такими почестями… Но я уже ни о чем не жалею… Впечатлений — масса. В том числе и приятных…

Поспелова выдержала нахальный взгляд Серегина спокойно, подвинула к нему поближе пачку «Родопи»:

— Курить будете?

Обнорский давно уже не курил болгарские сигареты, предпочитал «Кэмел», но поскольку при задержании у него изъяли все находившееся в карманах, выбирать не приходилось.

— Буду. — Андрей закурил, картинно выпустил колечко дыма и, с интересом оглядев кабинет, спросил: — Лидия Александровна, меня давно мучает вопрос: почему в наших правоохранительных органах так любят голливудских звезд? Это что — веяние времени? Раньше на стенах все больше портреты вождей висели — усопших и здравствующих, а теперь… У вас хоть Ван Дамм, а в других-то кабинетах — сплошное мини-бикини… Хотя все правильно, вы же женщина, с чего бы вам красоток развешивать? Нормальная женщина с нормальной ориентацией и должна иметь на стенке мускулистого мужика…

Обнорский намеренно говорил двусмысленности, граничившие с пошлостью, при этом он еще и смотрел на Поспелову маслеными глазами. Впрочем, для того чтобы взгляд был таким, никаких усилий не требовалось.

Андрей хотел вывести следовательшу из себя, чтобы отвоевать хоть немного психологическое преимущество.

Отчасти это ему удалось — Лидия Александровна слегка смутилась, чуть наклонила к столу хорошенькую головку с аккуратно собранными на затылке в узел золотистыми волосами, кашлянула и быстро ответила:

— Это не мой кабинет. Мой напротив, там с утра бригада работает и мне пришлось разместиться здесь…

— Да, — посочуствовал Обнорский, — в прокуратуре, как и в милиции, с помещениями просто беда…

— Андрей Викторович, — Поспелова строго посмотрела на Серегина, — давайте перейдем к делу. Будьте добры, сообщите дату и место своего рождения…

Лидия Александровна подвинула к себе бланк протокола допроса и начала быстро записывать ответы Обнорского на вопросы — домашний адрес, место работы должность, телефоны… Покончив с этой процедурой, Поспелова подвинула бумагу к Серегину:

— Вот здесь распишитесь, пожалуйста, что вы предупреждены об ответственности за отказ от дачи показаний и за ложные показания… Андрей поставил в протоколе автограф и спросил:

— Все-таки в чем дело? Может, объясните наконец?

Лидия Александровна посмотрела Обнорскому в глаза и спокойно ответила: — Вы будете доброшены в рамках уголовного дела, возбужденного по факту убийства гражданки Лебедевой Ирины, старшего научного сотрудника Эрмитаж? Вы были с ней знакомы?…

Серегину показалось, что его снова ударили ногой в живот, он оторопело заглотнул воздуха, помотал головой, потом сглотнул с усилием и лишь после этого смог выговорить охрипшим голосом:

— Убийство? Лебедевой?… Когда ее убили? Кто?! Где?…

Он не заметил как привстал со стула и качнулся вперед, к Поспеловой, которая поморщилась и сухо бросила:

— Сядьте! Гражданка Лебедева была убита два дня назад в своей квартире…

Андрей опустился на стул и помотал отяжелевшей головой — ему наконец стало понятно, почему не открыли дверь, когда он приходил… Значит, Лебедева была уже мертва… А он-то думал… Господи, какой же он мудак…

— За что ее убили? — Обнорский услышал свой вопрос как бы со стороны, он лихорадочно пытался собраться и просчитать ситуацию, но получалось это у него пока плохо.

— В причинах убийства мы как раз сейчас и пытаемся разобраться.

Лидия Александровна закурила новую сигарету. Андрей поморщился — в кабинете было сильно накурено, и у него снова начала болеть голова.

— Разобраться? Замечательно… А я-то тут при чем?

Сердце, словно взбесившись, стучалось о ребра. Обнорский попытался усмехнуться, а сам в это время задал себе вопрос: «Откуда… как они на меня вышли? Что они знают о цели моего контакта с Лебедевой? Неужели — Рембрандт?… Вышли они на меня через Эрмитаж… Нет, я же не представлялся в отделе кадров… Меня там за мента приняли… Еще меня бабка в подъезде на Рылеева видела… Ну даже если она и описала мои приметы, как они смогли меня так быстро вычислить? Как?! Господи, что происходит? Кто ее убил? Рембрандт… Опередили меня… Какой же я идиот!… И все-таки — как они меня смогли так быстро вычислить? Неправдоподобно быстро… Так не бывает…» Все эти мысли вихрем пронеслись в его мозгу, а Поспелова, продолжая пристально смотреть Андрею в лицо, спросила:

— Андрей Викторович, вы ведь не будете отрицать факт вашего знакомства с Лебедевой?

— Нет, конечно, — пожал плечами Обнорский. — Если это вообще можно знакомством назвать… Я говорил с ней минут пять, не более… Встретиться договорились… Лидия Александровна кивнула поощрительно.

— Как и когда вы познакомились с Ириной Сергеевной? При каких обстоятельствах? И о чем говорили — поподробнее, пожалуйста…

Андрей снова пожал плечами, потер рукой левый висок, закусил губу и устало попросил:

— Если можно… У меня очень болит голова… Семь лет назад осколком царапнуло… Таблетки ваши красавцы отобрали…

Поспелова положила ручку, которую вертела в левой руке, на стол, встала и подошла к сейфу. Обнорский механически отметил, что с фигурой у следачки полный порядок, все что нужно, чтобы «спокойно встретить старость», как говаривал Абдулла в «Белом солнце пустыни»… Лидия Александровна сняла с сейфа черную дамскую сумочку, покопалась там, потом спросила:

— Цитрамон подойдет?

— Подойдет, — кивнул Серегин. — Только дайте, пожалуйста, сразу две таблетки…

Поспелова выдавила из упаковки два коричневатых кружочка, огляделась, увидела на подоконнике электрочайник, встряхнула его — там плеснулась вода.

С соседнего стола она взяла граненый стакан, с подозрением понюхала его, потом наполнила до половины водой.

— Запейте…

— Спасибо. — Обнорский уже кинул таблетки в рот и начал разжевывать, чтобы лекарство подействовало быстрее… Выпив воду, он вздохнул и на мгновение прикрыл глаза…

— Ну что, вам легче? — вернул его к действительности голос следователя. — На вопросы отвечать сможете?

— Да, спасибо, — криво улыбнулся Андрей. — Уже проходит… Целый день сегодня что-то… Погода, наверное, меняется… У вас рука легкая — от души, видно, таблетки дали… Спасибо…

— За лекарства спасибо не говорят, — покачала головой Лидия Александровна. — У меня тоже иногда мигрени бывают… Если вы в состоянии — давайте перейдем к нашим делам…

— Да, — вздохнул Обнорский. — Давайте… Значит, как я познакомился с Лебедевой?…

Он запустил пальцы правой руки, которой облокачивался на стол, в шевелюру и сделал вид, что припоминает подробности и обстоятельства знакомства, а на самом деле лихорадочно думал: «Откуда она узнала о нашем разговоре? Что ей вообще известно?… И опять же, как они смогли меня так быстро вычислить? Что-то здесь не так… Может, рассказать ей все как есть? Барон… Он предупреждал, что у тех, кто за „Эгиной“ охотится, ментовское прикрытие на самом верху… Нет… Рано мне колоться… Надо время потянуть… Что они мне предъявить смогут?…» Андрей кашлянул и поднял голову:

— Четвертого ноября, кажется… Да, четвертого я приехал в Эрмитаж… Мне нужна была консультация, я как раз одной темой хотел заняться — материал для газеты планировал… Мне порекомендовали Ирину Сергеевну как знающего, грамотного специалиста… Поэтому я к ней и обратился… Но в тот день она куда-то спешила — мы только успели договориться о встрече, она дала мне визитку, села в такси и уехала… Вот и все… А пятого я подъехал к ее дому, ждал, ждал — она не выходила… Я поднялся к ее квартире, позвонил — никто дверь не открыл… Я решил, что никого нет дома, вернулся к машине, подождал еще немного и уехал… Вот, собственно, и все. Больше мне рассказать вам нечего…

Поспелова выслушала его внимательно, сделала несколько пометок в блокноте и, легонько пришлепнув ладонью по столу, сказала:

— Значит, так, давайте по порядку. Первое: от кого в редакции вы получили задание, связанное с необходимостью проконсультироваться с сотрудником Эрмитажа? Второе: кто рекомендовал вам обратиться именно к Лебедевой? Третье: в котором часу пятого ноября вы подъехали к дому Ирины Сергеевны?

— Извините, — нахмурился Андрей, — а в чем конкретно меня подозревают?

— Андрей Викторович, — Лидия Александровна тоже нахмурилась, а возле ее губ обозначились еле заметные морщинки, — будьте любезны, отвечайте по существу. Здесь вопросы задаю я. Это понятно?

— Вполне, — кивнул Обнорский. — По существу так по существу… Некоторое время назад один человек намекнул мне, что в Питере есть серьезные люди, которые занимаются скупкой и перепродажей антиквариата темного происхождения… Это направление было мне очень интересно, я давно хотел заняться именно проблемой музейных краж и ограблений антикваров…

— Кто именно намекнул вам?… — перебила следователь.

— Не помню, — пожал плечами Андрей. — У меня много знакомых… Кто-то что-то трепанул в каком-то разговоре, а мысль в голове засела… И я захотел сделать материал о черном рынке антиквариата… Мне нужна была консультация искусствоведа…

— Вы получили задание в редакции?

— Нет, — покачал головой Обнорский. — У нас несколько более демократичная система, чем у вас… Журналист, в принципе, может сам выбирать тему, если она, в общем, соответствует направлению отдела, в котором он работает… Я репортер криминального отдела, так что…

— Раньше вы занимались именно этой темой? — быстро спросила Поспелова.

— Нет. — Андрей улыбнулся и потер кончик носа. — Не занимался и именно поэтому решил заняться… Все когда-нибудь бывает в первый раз, как говаривала одна моя знакомая…

В глазах у Лидии Александровны мелькнула смешинка, но она тут же погасла, и незамедлительно последовал новый вопрос:

— А кто вам посоветовал обратиться именно к Лебедевой? Почему вы решили поговорить именно с ней, а не с кем-то еще?

— Не знаю, — Серегин развел руками и приподнял плечи. — Кто-то называл ее имя, говорил, что она хороший специалист…

Андрей вдруг вспомнил, как кадровичка из Эрмитажа рассказывала, что к Лебедевой в последнее время зачастили сотрудники милиции, и решил использовать эту деталь.

— Знаете, Лидия Александровна, мне даже кажется, что про Лебедеву я услышал от кого-то из сотрудников милиции… У меня знакомых оперов много, мы часто общаемся…

— К кругу ваших знакомых мы еще вернемся. — Поспелова поправила тугой узел волос на затылке и еле заметно устало вздохнула. — С кем еще вы успели повстречаться в рамках работы над выбранной вами темой?

— Ни с кем. Я ведь говорил, что только начал работу.

— Так, — сказала Лидия Александровна и взяла ручку. — Если я все правильно поняла, официального задания на эту тему в редакции вы ни от кого не получали, человека, рекомендовавшего Лебедеву как консультанта, вспомнить не можете, ни с кем другим по теме подпольной торговли антиквариатом не общались… Так и запишем?

— Пишите, конечно… Я только не понимаю, почему все это вызывает у вас удивление… Это обычная практика журналистской работы. Если вы читали мои материалы…

— Я читала ваши статьи. Сейчас не о них речь. Во сколько вы подъехали к дому Лебедевой пятого ноября? Андрей потер пальцем лоб.

— Мы договорились встретиться в восемь вечера, собирались посидеть где-нибудь в кафе, побеседовать… Я подъехал минут за пять-десять, покурил, посидел в машине… Ирина Сергеевна не выходила. Я сначала думал, что она просто опаздывает, как все красивые женщины… Потом не выдержал, вошел в подъезд, там замок кодовый, я комбинацию не знал, мне какая-то старушка дверь открыла… Поднялся к квартире Лебедевой, несколько раз звонил… Дверь никто не открыл. Я спустился вниз и уехал. Решил, что она либо не хочет со мной встречаться, либо у нее возникли какие-то срочные дела…

Поспелова быстро записывала за Обнорским, потом отложила ручку, переплела пальцы рук.

— Ну а до того, как подъехали на Рылеева, где вы находились? Андрей хмыкнул.

— Сначала в редакции сидел — в библиотеке… Потом поехал в город…

— Зачем?

— Так… покататься решил…

Он вспомнил, как в тот день к нему прилип хвост, который он с большим трудом сумел сбросить… Тогда он не придал этому обстоятельству значения, но теперь… следачке, конечно, про ту «шестерку» рассказывать нельзя — не поверит, решит, что журналист небылицы плетет… Она и так-то ему не очень верит, судя по всему… И все-таки что происходит? Неужели они хотят повесить на него убийство? Чушь какая-то…

— Я вас правильно поняла: перед тем как поехать к Лебедевой, вы катались по городу?

— А это что — запрещено?

— Я разве говорила, что запрещено? У меня к вам еще вопрос. — Лидия Александровна ногтем перевернула страницу своего блокнота. — Для чего вы недавно посещали в тюремной больнице ранее неоднократно судимого Юрия Александровича Михеева, известного в преступной среде под кличкой Барон?

— Ну… — Обнорский даже головой покрутил. — Это же моя работа… Старый человек с интересной судьбой решил поделиться мыслями о былом… Кстати, встречу эту устроил мне Геннадий Петрович Ващанов, первый заместитель начальника ОРБ… Можете поинтересоваться у него…

— Он вас лично приглашал?

— Он позвонил мне по телефону… Непосредственно меня сопровождал оперуполномоченный Колбасов… Я потом большой материал сделал — «Юрка Барон»… Вы же говорили, что читали мои статьи?…

Лидия Александровна подперла щеку рукой и посмотрела на Серегина как-то странно, в этом взгляде смешивались любопытство, недоумение и что-то еще…

Если бы разговор происходил не в кабинете следователя (да и не разговор к тому же, а допрос), то Андрей подумал бы, что в глазах молодой красивой женщины мелькнула симпатия к нему… Или по крайней мере интерес…

«Да ну, — одернул себя мысленно Обнорский, — ты уже совсем спятил, старичок… Просто бабы у тебя давно не было, вот и лезут в голову сексуальные бредни… Весь ее интерес — это развалить меня до задницы, она женщина красивая, вот и пользуется всем богатством арсенала…» Поспелова, словно прочитав его мысли, спросила сухо:

— Насколько я знаю, Михеев хотел встретиться именно с вами, Андрей Викторович… Вам это не кажется странным? Такой персональный интерес со стороны вора в законе, неоднократно судимого рецидивиста. Чем вы можете это объяснить?

— Ничем, — ответил Обнорский с вызовом. — Ничем не могу. А странным не кажется. Он мои статьи читал, ему понравился мой стиль… Я до того, как мне Ващанов позвонил, про этого Барона никогда ничего не слыхал… А нашу встречу я считаю своей большой журналистской удачей. Вас это тоже, видимо, удивляет?

— Оставим мое удивление в покое. Скажите, в каких отношениях вы находитесь с бывшим сотрудником спецслужбы Кондрашовым?

«Опа! — чуть не присвистнул Андрей. — И Женьку не забыли… Прав он был, когда говорил, что наши контакты могут еще боком выйти… Кто же слил этой милой Лидочке столько информации обо мне? Не сама же она бегала-выясняла…» Вслух он сказал, естественно, совсем другое:

— Женька мой друг. Мы учились с ним вместе на одном факультете… А при чем здесь, извините, Кондрашов? Поспелова выдержала его взгляд и снова чуть пристукнула ладошкой по столу.

— Я уже напоминала вам, Андрей Викторович, что в этом кабинете вопросы задаю я. Любые вопросы, которые посчитаю целесообразным задать. Вы знаете, чем сейчас занимается Кондрашов?

— Понятия не имею, — пожал плечами Обнорский и без разрешения вытащил из пачки «Родопи», лежавшей на столе, сигарету. На щеках Лидии Александровны проступили два еле заметных розовых пятна.

— Каков характер ваших отношений с Кондрашовым?

— Характер? — Андрей улыбнулся. — Да какой там характер… Встречаемся мы нечасто, болтаем, фильмы обсуждаем… Что еще? Ах да, водку пьем, это обязательно… Как выпьем — к девушкам пристаем, знакомимся… Ведем аморальный образ жизни. Вас это интересует? Так я парень разведенный. Давно что-то никто о моей нравственности не заботился — и вот на тебе… Пустячок, а приятно… Вам рассказать, с кем и когда мы с Женькой в последний раз трахались?

Пятна на щеках Поспеловой стали ярче, она сердито сверкнула глазами, но сдержалась и новый вопрос задала таким же спокойным голосом, как и предыдущий:

— Что вас связывает с уголовным авторитетом Поленниковым?

— Ничего меня с ним не связывает.

— Да? А у меня есть информация о том, что вы неоднократно с ним встречались. Вот, кстати, две недели назад вы имели с ним долгий разговор в кафе «Буратино».

— Ну и что? Это нельзя делать? Законом запрещено? Мы с ним ели мороженое, беседовали… Я вам уже объяснил, у меня работа такая… Понимаете? Ра-бо-та! Журналист обязан встречаться с самыми разными людьми. В том числе и с теми, которые не вызывают больших симпатий. Лидия Александровна покачала головой:

— И все же… У вас довольно… необычные контакты. Не нужно думать, что вы первый журналист, с которым мне приходится беседовать.

Андрей устало усмехнулся и ответил нарочито медленно, с интонацией, которой говорят обычно либо с детьми, либо с больными людьми:

— Я работаю по криминальной тематике… Мне нужна информация. Я встречаюсь с разными людьми, потом осмысливаю услышанное, пытаюсь отобрать самое интересное, складываю свою мозаику… А потом пишу статьи. Что тут необычного? Поспелова красиво качнула бровью.

— В ГУВД специально для журналистов пресс-служба создана… Насколько я знаю, регулярно проводят пресс-конференции и брифинги. Почему вы там не хотите свои вопросы задавать и информацию получать?

— А кто вам сказал, что я на брифингах не бываю? — удивился Андрей. — Сижу на каждом. Как правило, скучища страшная… Кстати говоря, пресс-служба вовсе не для журналистов создана, а для населения, которое имеет право на информацию о работе существующих на деньги налогоплательщиков структур. Только — между нами — все прекрасно понимают, что на самом деле-то пресс-служба — это просто фильтр, который должен препятствовать утечке из милиции неприятной для нее информации и способствовать распространению позитива… Чтоб все писали сладкие рождественские сказочки с дозированным добавлением санкционированной критики. Поэтому я и прибегаю к э-э… альтернативным источникам информации для объективного освещения интересующих вопросов. А кто-то этого не делает. Ну и что? У каждого свои методы работы.

— Вам-то самому ваши методы не кажутся странными?

— Нет, не кажутся. Я живу в свободной стране, как говорит наш президент. Или вы с президентом не согласны?

— Не надо паясничать, Обнорский, — поморщилась Лидия Александровна. — Я тут с вами не для собственного удовольствия общаюсь, между прочим…

— Жаль, — тут же ввернул Андрей. — Искренне жаль. Такой красивой женщине, как вы, я бы с огромным удовольствием доставил бы удовольствие… Простите за каламбурчик. От такой явной наглости Поспелова даже приоткрыла рот.

— Ну знаете… Вы — сотрудник солидной газеты, а ведете себя просто как мальчишка!

— Тяжелое детство, — сострил дебильную рожу Обнорский. — Железные игрушки, знаете ли… Три ранения, контузия… А еще я раньше спортом занимался, и меня часто головой об пол стукали…

— Рассказы о вашем детстве меня не интересуют! — отрезала следователь. — А что касается основной темы нашего разговора — извините, но вы как-то неубедительно изложили вашу историю с Лебедевой.

— Какую историю? — возмутился Серегин. — Нет никакой истории.

— Да? А вот мне кажется, что вы что-то недоговариваете…

— Когда кажется… — запальчиво начал Андрей, но тут же осекся и вторую часть поговорки «…креститься надо» договаривать не стал, поняв, что это было бы уже перебором.

Лидия Александровна, однако, все прекрасно поняла и от возмущения чуть было не подпрыгнула на стуле.

— Обнорский!

— Что?

— Есть свидетельские показания… Человек, живущий в доме напротив дома Лебедевой, рассказал, что вы не менее часа стояли на Рылеева… Вдоль дома прохаживались. И при этом очень нервничали. Много курили. Окурки, кстати, изъяты…

— Берите, берите, — разрешающе махнул рукой Серегин. — Я еще нажгу.

Поспелова стиснула зубы и даже прикрыла глаза, видимо сдерживаясь с большим трудом. «Ну до чего же хороша!» — залюбовался ею Обнорский. Лидия Александровна относилась к типу женщин, которых красит гнев, да и не только гнев, но и любые другие отражающиеся на лице сильные эмоции. Наконец Поспелова медленно открыла глаза.

— Какая интересная вещь получается… Вы знакомитесь с Лебедевой, а на следующий день ее зверски убивают… Странное совпадение, особенно если учесть, что погибшую вы настойчиво разыскивали… Как вы можете это объяснить?

— А почему я должен это объяснять? — пожал плечами Серегин. — Это ваша работа, я не хочу отбирать у вас хлеб… Что же касается совпадений, то их в моей жизни много… Андрей доверительно понизил голос и чуть подался вперед:

— Весной девяносто первого я вернулся из Ливии. А в августе — в августе в Москве грянул путч. Вас это ни на какие мысли не наводит?

— Прекратите! — Лидия Александровна все-таки не выдержала и грохнула кулачком по столу. Эмоционально так грохнула, даже поморщилась потом от боли. — Я еще раз прошу вас — ведите себя прилично.

— А что я такого неприличного сделал? — Обнорский продолжал валять ваньку, чувствуя, что зацепил следачку, успех стоило развить — глядишь, она психанет и проколется в чем-нибудь. — Мысли неприличные у меня, может быть, и есть, но ведь мысли-то у нас пока еще ненаказуемы?

И Андрей тупо уставился в вырез блузки Поспеловой. К сожалению, этот вырез был недостаточно глубоким, к тому же все «верхнее хозяйство» следачки надежно прикрывалось форменным кителем. Тем не менее взгляд свое дело сделал — у Лидии Александровны задрожали губы, а голос подозрительно зазвенел:

— Вы… вы называете себя журналистом, а сами… ведете себя абсолютно недопустимо!

— Недопустимо? — с иронией переспросил Обнорский. — Ну конечно, я веду себя недопустимо… А вот выволакивать невооруженного журналиста из машины, класть его харей в асфальт, напяливать мешок на голову, а потом доставлять аки злодея в железе пред ваши прекрасные глаза — это допустимо? Пинать в живот человека (кстати, ранее не судимого, бывшего офицера, между прочим) — это допустимо? Что-то я не заметил, Лидия Александровна, чтобы вас эти вопросы волновали… А? Двойного стандарта в подходе не замечаете? Поспелова немного смутилась и, опустив глаза, быстро сказала:

— Если у вас есть жалобы по поводу задержания, вы можете изложить их в письменном виде и отдать мне…

— Жаловаться? — Андрей улыбнулся. — Вам? Спасибо за предложение но воспользоваться им не могу. У меня вообще нет привычки жаловаться, а уж тем более хорошенькой женщине. Тем более такой хорошенькой, как вы…

— Перестаньте! Для чего вы разыгрываете из себя клоуна?

— Почему клоуна? Разве только клоуну позволено делать комплименты красивой женщине, даже если на ней прокурорская форма надета?

Поспелова сжала губы, потом вынула из пачки сигарету, откинулась на стуле, закурила и посмотрела на Серегина как на любопытного, диковинного зверя. Сделав пару затяжек, она вдруг абсолютно спокойно сказала:

— У меня есть все основания задержать вас на трое суток — до полного выяснения всех обстоятельств. В камере вам будет не до шуток, совсем не до шуток, я обещаю…

— Угу, — покачал головой Обнорский, — слыхал я про такое… Человек, обнаруживший труп и позвонивший в милицию, — первый кандидат в камеру на трое суток. Так, для порядку… Я, правда, трупа даже не видел, но… А что — давайте! Мне даже интересно будет, впечатлений наберусь, посплю… Репортаж может хороший получиться… А потом я с интересом ознакомлюсь с мотивами решения об ограничении моей свободы… Они у вас наверняка весьма веские…

Его разглагольствования прервала голова Зосимовича, возникшая в приоткрывшейся двери:

— Лидия Александровна, как с опознанием-то? Подставные[45] нервничают, торопятся…

— Да подождите вы! — рявкнула на опера следачка, потом добавила чуть спокойнее: — Отпускайте всех… Да, Колбасову скажите, что планируемое на сегодня отгадывается… Голова недоуменно поморгала глазами и исчезла.

«Колбасов, — ухватился за услышанную фамилию Обнорский. — Оперок Колбасов… Лидочка все-таки прокололась!… „Планируемое“ — это что, мое опознание? Или у нее что-то другое планировалось?» Ответов на эти вопросы не было, и Серегин решил еще побалаганить.

— Как это — «отпускайте»? Я хочу, чтобы меня опознали! Официально, при понятых! И еще я хочу очную ставку с бдительной бабулей из дома Лебедевой…

— Больше ничего не хотите? — устало поинтересовалась Поспелова.

— Отчего же, — прищурил глаз Серегин и, мысленно махнув рукой, добавил с грузинским акцентом: — Лидию Алэксандровну хачу, да…

Возникла пауза. Поспелова принялась кусать губы, и весь ее вид свидетельствовал о том, что она готова либо расплакаться, либо рассмеяться. Однако она не стала делать ни того, ни другого, лишь вздохнула и тихо сказала:

— Вам, наверное, кажется, что вы ужасно остроумны и оригинальны? А на самом деле вы просто нахал. Я сообщу о вашем поведении в редакцию…

Вот этого Обнорский совсем уж не ожидал, поэтому еле сумел сохранить серьезный вид.

— Тогда у меня есть шанс. Женщины, они, как показывает практика, любят нахалов. Поспелова ответила холодно:

— Возможно, это относится только к той категории женщин, с которыми вы привыкли общаться, Обнорский…

Лидия Александровна склонилась к протоколу и начала там что-то быстро дописывать. Андрей, поняв, что действительно переборщил, молчал.

Дописав до точки, Поспелова отложила ручку и задумалась. Проводить опознание Обнорского действительно не имело никакого смысла — он ведь и сам не отрицал, что был в доме на Рылеева… Конечно, он явно чего-то недоговаривает, но реальных оснований для его задержания нет… Странная какая-то ситуация сложилась… Володя Колбасов из ОРБ заверял Лидию Александровну, что журналист во время первого же допроса потечет, расскажет много интересного… Контакты у этого наглеца Серегина и вправду странные, ну и что с того-то? Конкретики нет… А откровенничать Обнорский явно не собирается… Интересно, я ему на самом деле понравилась или он просто дурачится?

Смутившись от этого непонятно откуда всплывшего вопроса, Лидия Александровна быстро подвинула к Андрею протокол допроса.

— Распишитесь, пожалуйста… Вас вызовут, когда следствие сочтет это необходимым… Обнорский расписался и серьезно сказал:

— Буду ждать. Я очень хочу, чтобы следствие поскорее сочло это необходимым. Поспелова кивнула и вяло махнула рукой:

— Вы свободны, Обнорский.

— Ошибаетесь, Лидия Александровна, — ответил Андрей, вставая со стула и направляясь к двери. — Какой же я свободный, если вы меня к себе приковали? Как мне теперь жить, а?

— Всего доброго, Андрей Викторович. — Поспелова склонилась к бумагам на столе, так что Андрей не мог видеть ее лица.

— Ухожу, ухожу, ухожу. — Обнорский раскланялся и, пятясь задом, покинул кабинет.

В коридоре с его лица резко сползла улыбка, словно маска шутовская свалилась. Серегин снова почувствовал, как колотится сердце, пережитое напряжение было настолько сильным, что его даже подташнивало.

Андрей вытер тыльной стороной ладони испарину со лба и на плохо гнущихся ногах пошел по коридору к выходу. Ему было настолько нехорошо, что он даже забыл про изъятые ключи от машины и дома, про отобранный бумажник, сумку и прочие мелочи…

Впрочем, до конца коридора Обнорский дойти не успел, его перехватил Зосимович, вынырнувший из какого-то кабинета:

— Стоять! Ты куда это?

Малиновый берет вцепился в рукав его куртки словно боялся, что Серегин попытается бежать. Стряхнуть этот захват ничего не стоило, но у Андрея уже просто не было сил, и он ответил усталым, тусклым голосом:

— Мне сказали, что я свободен…

— Как это свободен? А ну-ка пошли…

Продолжая держать Серегина за рукав, опер подтащил его к кабинету Поспеловой, открыл дверь и просунул туда голову:

— Лидия Александровна, вы что — отпускаете его?

Ответа Обнорский не расслышал, впрочем, в чем он заключался, догадаться было несложно, потому что Зосимович упавшим голосом задал новый вопрос:

— А как же опознание? Мы уже и камеру для него приготовили… Лидия Александровна снова что-то сказала оперу, и он совсем сник:

— Как же так, ведь была же договоренность… Мы работали… На этот раз Поспелова ответила резко, так, что ее услышал и Обнорский:

— Повторяю, он свободен! И позови, пожалуйста, Гошу Субботина! Все!

Зосимович закрыл дверь с таким видом, будто на него обрушилась личная драма, неохотно отпустил рукав Серегина и со вздохом пробурчал:

— Ладно… Повезло тебе… Пойдем, барахло свое заберешь и расписку напишешь, что претензий не имеешь…

— А если имею? — вяло откликнулся Обнорский, заходя за опером в чей-то кабинет.

Зосимович вывалил из пакета на стол все изъятые у Серегина мелочи, поднял с пола его сумку.

— Тебе бы сейчас в церковь зайти, свечку поставить, а не права качать… Жур-рналист… Пиши расписку и вали отсюда…

— Ладно, — садясь за стол, усмехнулся Андрей. — Учитывая ваше пролетарское происхождение, напишу… Бумагу давайте…

Через пять минут он вышел на улицу, постоял немного на крыльце, достал пачку «Кэмела» и, отметив, что сигарет явно поубавилось, закурил. Его вездеход был припаркован у самого крыльца, и Андрей подошел к нему и погладил, как, наверное, гладили раньше всадники своих коней. Постучав легонько ногой по покрышкам, он открыл машину, сел за руль и, запустив двигатель, тяжело задумался: «Интересная херня получается… Ирину убили практически сразу после нашего с ней разговора… А меня, стало быть, решили отработать как ее связь… Возникает два вопроса: почему ее грохнули сразу после того, как я ее нашел, и как потом менты на меня вышли? Похоже, пасли меня все время… Та „шестерка“ не случайно тогда ко мне прицепилась… Выходит, я убийц на Лебедеву и вывел?» Муторно стало Обнорскому. Муторно и плохо, но он сжал зубы и заставил себя думать дальше: «Если Ирину убили те, кому картина нужна была… отдала она им „Эгину“ или нет? Отдала, наверное… Поспелова сказала, что ее убили звери. Стало быть, мучили перед смертью… А Ирина была женщиной нежной и хрупкой…» Андрей закрыл глаза и еле слышно застонал — его душили ярость и боль от непереносимого чувства вины… Конечно, он совершил ошибку, не надо было так явно интересоваться Лебедевой… Но кто же знал, кто предположить-то мог, что так все обернется…

И снова подумалось: может, стоит рассказать все как было? Найти кого-нибудь из толковых оперов в УУРе или ОРБ… В конце концов, к тому же Ващанову обратиться можно, с него ведь и началось все…

Неожиданно он вспомнил об упомянутом Поспеловой Колбасове: «Странно как-то… Ведь этот самый Колбасов меня и пас, когда мы к Барону ходили… Или она другого Колбасова имела в виду? Или того самого, но по другому поводу?…» Голова пухла от бесконечных вопросов, Андрей понял, что еще немного — и у него просто заклинит мозг…

Его всегда успокаивала езда. Когда он сидел за рулем, то чувствовал, как постепенно снимается нервное напряжение, как «устаканиваются» мысли…

Серегин даже планы своих статей продумывал в машине, ему иногда казалось, что он мог бы сутки напролет проводить в своем вездеходе… Андрей ехал куда глаза глядят и, лишь выруливая на Приморское шоссе, понял, что хочет вырваться из темного, угрюмого города — так хотелось глотнуть свежего воздуха, а в Питере какой свежий воздух… Машина резво бежала по шоссе, и мысли неожиданно перескочили на Поспелову:

«А эта Лида очень даже ничего… Обычно все следачки и прокурорши — как лошади заезженные, а эта другая совсем… Смущалась так мило, совсем не по-прокурорски… Интересно, давно она в Системе кувыркается? Наверное, не очень, раз ее, как остальных, замусолить не успели…» Под Репином Андрей свернул к заливу, проехал еще немного и остановился.

Было уже совсем темно, свет фар тонул в черной холодной воде. Серегин вышел из машины и присел на корточки, подставив лицо ветру. «И все-таки… Кто же банковал во всей этой теме с моим задержанием и допросом? Субботин? Вряд ли… Не похоже, чтобы он в этой партии первой скрипкой был… Зосимович, похоже, из ОРБ… Странная история… Колбасов… Может быть, стоит все-таки переговорить с Ващановым?» Он просидел на корточках долго, пока не продрог до костей. Обнорский был растерян и не знал, что делать: с «Лебедевой, казалось, ушла и последняя ниточка к загадке „Эгины“… Последняя? Нет, так не бывает, все равно какие-то следы остаются, просто не всегда их видишь… Надо все-таки выходить на Маркова и пробовать крутить его насчет Варфоломеева. Глядишь, и появится какая-нибудь зацепка… Андрей понимал, что вписывается совсем уже не в свое дело, но непроходящее чувство вины заставляло его идти дальше по той дорожке, которую показал умиравший Барон. Конечно, он не считал себя прямым виновником смерти Ирины Лебедевой, но то, что между их встречей и ее смертью существовала связь, было очевидно… А потому Обнорский и не спешил ничего рассказывать следствию, ему хотелось самому разобраться во всем, он считал, что было бы просто нечестно сваливать тяжелую и мрачную тайну на кого-то другого. К тому же он просто не знал, кому в милиции или ОРБ можно было бы полностью открыться — знакомых оперов и следователей хватало, но именно поэтому он и не строил никаких иллюзий относительно уровня коррумпированности в правоохранительной системе. Нет, конечно, повязаны не все, а (по представлениям Андрея) вроде около половины личного состава. Кто с кем, кто по каким мотивам… Были, естественно, и абсолютно честные бессребреники, проблема заключалась в другом — как отделить чистых от нечистых? Купленной сволочью мог оказаться тот, кого никогда и не заподозрили бы… прецеденты были…

— Ладно, — сказал Серегин, выпрямляясь и открывая дверцу «Нивы». — Будет день — будет и пища… Он твердо решил, что продолжит заниматься историей с «Эгиной».

Вернувшись в город, Андрей понял, что домой ему ехать совсем не хочется — тяжело было бы остаться одному в квартире после событий этого дня… Он взглянул на часы, прикинул что-то в уме и вдруг, повинуясь какому-то импульсу, направил свой вездеход к прокуратуре Дзержинского района. Был уже поздний вечер, около половины одиннадцатого, когда он припарковался у крыльца прокуратуры почти на том же самом месте, куда пригнали машину задержавшие его опера. Андрей заглушил мотор, достал сигарету и стал ждать.

Он просидел безрезультатно минут сорок, но что-то подсказывало, что его терпение будет вознаграждено. Интуиция Серегина не подвела: когда до полуночи оставалось минут двадцать, на крыльцо прокуратуры вышла стройная женщина в длинном черном кожаном пальто, красиво подчеркивавшем ее легкую фигурку…

Обнорский запустил двигатель и лихо подрулил к ступенькам, на ходу распахивая правую дверцу.

— Лидия Александровна, разрешите довезти вас до дому! Поспелова (а это была именно она) смутилась и быстро покачала головой:

— Нет, нет, я лучше на метро. Она отвернулась и, цокнув каблуками по ступенькам, сошла на тротуар. Андрей выскочил из машины и в два прыжка догнал женщину.

— Лидия Александровна… Не сердитесь на меня… Разрешите, я вас все-таки подвезу, время позднее, вы устали… Ну пожалуйста! Вы что, боитесь меня?

— Вот еще! — дернула плечом Поспелова. — Вы себя явно переоцениваете, Обнорский. Я привыкла добираться до дому сама.

И она уже собралась было идти дальше, но в глазах Серегина плеснулось вдруг что-то такое, что заставило Лидию Александровну переменить свое решение. В конце концов, она ведь была не только следователем, но и женщиной, а стало быть, могла время от времени совершать поступки, мотивацию которых не всегда понимала и сама… Поспелова подошла к вездеходу, открыла дверцу и села на пассажирское сиденье. Андрей заметался, засуетился, запрыгнул в машину и рванул с места. Некоторое время они ехали молча, а потом Обнорский сказал тихо, словно самому себе:

— Может, я себя и переоцениваю, но в мой вездеход вы все же сели…

— Остановите! — приказала Поспелова. — Я хочу выйти! Это просто невозможно, в конце концов должен же быть хоть какой-то предел вашей наглости! Остановите!

— Лидия Александровна! — заорал Андрей. — Ну простите меня, кретина, я не буду больше, честное слово, не буду, характер у меня идиотский, подводит меня все время, но на самом деле я вовсе не такой плохой… Я и так весь извелся оттого, что наговорил вам в кабинете… Вы совсем этого не заслуживаете, я потому и вернулся, что свиньей последней себя почувствовал, понял: если не извинюсь — уснуть не смогу… Не сердитесь на меня, пожалуйста… Ладно?…

— Ладно, — усмехнулась Поспелова. — Кстати, куда вы меня везете?

— Не знаю, — честно ответил Серегин. — Куда прикажете… Вас я готов доставить хоть на край света…

— Не надо на край света, — поморщилась Лидия Александровна. — Тем более в вашей компании…

Она сказала адрес. Обнорский круто развернул машину и погнал в обратном направлении — к Финляндскому вокзалу. После небольшой паузы Андрей спросил нормальным человеческим голосом, без всяких фатовских и донжуанских ноток:

— Вы каждый день так поздно заканчиваете?

— Почти, — вздохнула Лидия Александровна. — Работы много, следователей не хватает…

— Работа-то у вас не женская совсем…

Поспелова искоса посмотрела на Обнорского — он, прищурив воспаленные глаза, внимательно следил за дорогой, на его лицо волнами накатывал свет от уличных фонарей.

— Работа как работа… Кому как, а мне нравится…

— А… — Серегин запнулся на мгновение, но все же спросил: — А муж вас к работе не ревнует? (Еще в кабинете Андрей заметил отсутствие на пальце следователя обручального кольца. Впрочем, это еще ни о чем не говорило, некоторые женщины просто не любили афишировать свое семейное положение.) — Муж… — Лидия Александровна грустно усмехнулась. — Муж уже в прошлом… Мы с ним сначала вместе работали, а потом он ушел в адвокатуру…

— Понятно, — кивнул Обнорский. — В адвокатуре, конечно, спокойнее… И престижнее.

— Что вам понятно? — возмутилась Поспелова. — Мой муж очень порядочный человек!

— Да я ж не спорю, Лидия Александровна… Просто каждому свое… Они снова замолчали, потом Андрей кашлянул и осторожно поинтересовался:

— А если не секрет, как вы отдыхаете? Ну, когда время свободное есть?

— Вы слишком любопытны… Здесь направо, прямо нельзя, там дорожные работы начали…

— Да я не из любопытства, — начал оправдываться Серегин. — Просто мне хотелось бы пригласить вас куда-нибудь… Только я не знаю куда…

— Спасибо, — кивнула Поспелова. — Но меня никуда приглашать не надо. Все, мы уже приехали…

Андрей затормозил у пятиэтажного дома, понял что женщина сейчас уйдет, и предпринял последнюю отчаянную попытку:

— Холодно… Сейчас бы чашечку кофе…

— Кофе пить на ночь вредно! — отрезала Лидия Александровна. — Спасибо, что подвезли. Всего доброго…

Она быстро выскочила из машины и через не сколько секунд скрылась в подъезде… Обнорский уныло смотрел ей вслед, но уезжать не торопился. Минуты через три в двух окнах на третьем этаже вспыхнул свет. Серегин внимательно посмотрел ни эти окна, запомнил их расположение, потом вздохнул закурил и тронул вездеход с места…

У Финляндского вокзала он остановился и, ругая себя мысленно последними словами, вылез из машины и направился к телефонным автоматам. Телефонный номер, который он набрал, принадлежал Жанне Файкиной, пресс-секретарю одного из солидных питерских банков. Полгода назад Обнорский познакомился с ней на какой-то журналистской тусовке, переспал, а потом время от времени заглядывал к симпатичной девушке на огонек — у Жанны была отличная фигура и отдельная двухкомнатная квартира. И вообще она не задавала дурацких вопросов и радовалась всякий раз, когда Андрей вспоминал о ней… Файкина была удобна и безотказна, и главное — не заводила никаких разговоров о любви и семье. Она жила как свободная, современная женщина, поэтому просила Андрея звонить предварительно, если он вдруг надумает заскочить в гости…

Сейчас Обнорский, что называется, надумал. Ему было стыдно звонить одной женщине, в то время как мысли уходили к совсем другой, — но уж очень не хотелось Андрею возвращаться в свою пустую квартиру. Он знал, что просто не сможет там заснуть. А если заснет, то обязательно приснится Кука…

Когда жетон провалился в коробку автомата, Обнорский торопливо заговорил в трубку:

— Жанна?… Привет, это Андрей… Ты не спишь? Нет?… Слушай, можно, я к тебе приеду… Да еще не поздно… Что?… Спасибо, я через пятнадцать минут буду… Ну все, до встречи… Он повесил трубку, потом повесил голову и, ссутулившись, побрел к «Ниве»…

* * *

…Следующие два дня Серегин провел в мучительных раздумьях. Что бы он ни делал, мысли его все время возвращались к убийству Лебедевой и к странной истории, которую поведал ему умиравший Барон. Но у Андрея было слишком мало информации, для того чтобы наметить какие-то дальнейшие шаги, он не знал, с какого бока подступиться к загадке, оттого нервничал и злился еще больше.

Злился он в основном на себя — ведь у него на самом деле была информация, которая могла помочь найти убийц Ирины Сергеевны… 8 ноября о ее смерти рассказала горожанам телепрограмма «Факт» — в ней Лебедева фигурировала как «сотрудница Эрмитажа Л., 1962 года рождения».

— Шестьдесят второго, — прошептал Андрей, сидя перед телевизором. — Значит, она была старше меня всего на год…

В конце концов он не выдержал, понял, что надо с кем-то делиться информацией, носителем которой стал неожиданно для себя. После долгих раздумий Обнорский решил все-таки позвонить Ващанову. С него эта история началась, с ним и надо говорить. К тому же Геннадий Петрович мужик неглупый, ему можно будет и объяснить, почему не сразу решил рассказать все, он бывший опер, ему знаком азарт охотника, который не хочет никому отдавать свою добычу. Да и к прессе Ващанов неравнодушен, а потому не станет его, Серегина, на посмешище выставлять. А если попробовать с ним договориться — может, и эксклюзив на историю с «Эгиной» у него, у Серегина, останется… Хотя черт с ним, с эксклюзивом, лишь бы тех сволочей, что Ирину замучили, найти… Пусть Лебедева и сама выбрала свою судьбу, связавшись с Бароном, но лютой смерти она явно не заслужила…

Итак, Андрей решил позвонить Ващанову. Странно, но облегчения от принятого решения он почему-то не испытывал. Геннадий Петрович охотно согласился встретиться с Обнорским и поговорить:

— Давай-давай, мы прессу уважаем, дело-то, по большому счету, одно делаем… Так, давай прямо сегодня и покалякаем… Так, во сколько… Давай так — у нас сейчас работы полно, а вот где-нибудь в девятнадцать тридцать подходи, буду ждать… Ладушки…

Ващанов положил телефонную трубку на рычаг аппарата и вытер вспотевшую ладонь о брюки. Неужели получилось?

Геннадий Петрович был доволен итогами работы Колбасова. Задержание Обнорского хотя и не дало прямых и быстрых результатов, но все же позволило кое-что проверить. Теперь, например, Ващанов почти убедился в том, что за журналистом не стоит ни Комитет, ни какая-нибудь другая контора — стояли бы, так появились бы, когда их хлопца в прокуратуру на допрос дернули…

Правда, все очень быстро случилось, они могли просто не успеть среагировать… Жаль, эта идиотка Поспелова смандражировала журналюгу в камеру на трое суток определить… Хотя и ее понять можно, оснований и впрямь было маловато… Ладно, вечером Серегин придет — глядишь, и прояснится все… Дай-то Бог, а то Палыч совсем озверел…

Вспомнив об Антибиотике, Ващанов передернул плечами, несколько раз глубоко вздохнул, а потом, не выдержав, направился к своему персональному холодильничку и извлек оттуда початую бутылку коньяка. Подполковник не знал, что этот напиток не принято употреблять в охлажденном виде, впрочем, даже если бы и знал, ничего не изменилось бы: пусть эстеты пьют как хотят, а он, Ващанов, засадит сейчас сто пятьдесят капелек холодного коньячка и запьет его пепси-колкой… Очень для нервов полезно, между прочим…

Ровно в 19.30 Обнорский позвонил Ващанову от постового на центральном входе Большого дома. Подполковник послал за журналистом дежурного, пригладил челку, походил по кабинету, потом сел за свой стол и постарался успокоиться и сосредоточиться… Наконец дежурный привел гостя, и Геннадий Петрович встретил Андрея радушно и приветливо:

— Заходи, дорогой, садись… Мы для прессы всегда открыты, рады помочь чем можем, вот только со временем у нас — сам понимаешь… Работы много, мафиозные структуры совсем распоясались, пользуются понимаешь, несовершенством законодательства, оттого и беспредел, простому труженику уже по улице пройти невозможно стало…

Андрей покивал, потом вынул диктофон, взглянул на подполковника вопросительно — тот махнул рукой.

— Интервью, что ли, взять хочешь? Это пожалуйста… Обнорский неопределенно пожал плечами:

— Да я о разном поговорить хотел… А диктофон — это для удобства, чтобы в блокнот не записывать… Нет ли у вас, Геннадий Петрович, чего-нибудь интересного, свеженького?…

— Нет проблем, — улыбнулся Ващанов. — Вот вчера только задержали особо опасную группировку, контролирующую ларечников у станции метро «Удельная»… Интересует? Серегин неопределенно покрутил головой и вдруг спросил:

— Скажите, а есть ли в городе группировки, занимающиеся чисто антиквариатом и его контрабандным вывозом за рубеж?

Подполковник кашлянул и хмыкнул, скрывая охватившее его волнение. Ответил солидно:

— Есть, конечно, и такие группы. Но они в основном находятся в зоне оперативного внимания угрозыска… Мы-то больше оргпреступностью занимаемся — общество уже просто стонет от рэкетиров и вымогателей.

— Насчет угрозыска я в курсе, — вздохнул Андрей. — Сам недавно к ним чуть не залетел… — я договорился с искусствоведом Лебедевой, а ее убили в собственной квартире… Ну и меня чуть было в замес не утянуло — хорошо, следачка не отмороженная попалась, а то могли бы и в камеру сунуть, пока там еще разобрались бы.

— Лебедева… — задумчиво сказал Ващанов. — Я что-то слышал… Это на Рылеева, что ли? Проходило по сводке… Слушай, а чего это ты антиквариатом заинтересовался? Не иначе тебе Барон, покойничек, разные страшилки понарассказывал… Так?

Беззаботно хотел спросить Геннадий Петрович, вроде как со смешком, а не получилось беззаботности, и улыбка вышла какой-то кривоватой, и в голове напряг появился… И Обнорскому в последней фразе Ващанова странноватые нотки почудились — очень уж не вязалась шутливая форма вопроса с нервным напряжением, исходившим от подполковника… Андрей поднял голову, встретился глазами с Геннадием Петровичем и медленно ответил:

— Барон… Да, он кое-что говорил, про Эрмитаж намек бросил, что там, мол, половина экспонатов не подлинники, а копии… Собственно, больше он ничего и не сказал, а меня зацепило… Может, он это так просто сболтнул, для красного словца, а может быть, и нет… Я с коллегами на эту тему пообщался — оказывается, много всяких слухов про Эрмитаж ходит… Только слухи — они слухи и есть, на них материал не сделаешь…

— Это точно, — откликнулся Ващанов. — Слухов и у нас ходит много…

У Геннадия Петровича пересохло во рту — он понял, что сделал что-то не так, в чем-то прокололся… Пять минут назад он готов был поклясться, что Серегин пришел к нему душу облегчить, и вдруг — стенка какая-то появилась, спугнул он журналиста чем-то… А ведь знает этот писака что-то, точно знает, только говорить не хочет… Почему? Боится за себя? Не доверяет ему, Ващанову? А может быть, за парнем все-таки Комитет стоит, и этот Обнорский только прикидывается дураком, а на самом деле пробивает собеседника?

— Ты выпить не хочешь? — хрипло спросил Геннадий Петрович Серегина. Андрей покачал головой:

— Спасибо, но я же за рулем…

— А… — махнул рукой Ващанов. — Тогда понятно. Это причина уважительная. Надо будет тебе непроверяйку сделать, ты парень надежный, свой… Ладно, тогда и я грешить не буду. Пить в одиночку нам еще рано — так и до алкоголизма недалеко. А все нервы, понимаешь, работа у нас такая — сплошные стрессы. Позавчера вон задержали трех быков, так они утюгами шпарили мужика одного, владельца табачного киоска — он платить им не хотел… И такая вот пакость весь город захлестывает, тормозит нормальное развитие рыночных отношений… А ты говоришь — антиквариат…

Геннадий Петрович говорил все правильно и убедительно, но уж слишком как-то истово, словно на собрании выступал или на брифинге перед большой аудиторией журналистской. А потому снова послышались Обнорскому какие-то фальшивые нотки, неискренность какая-то. Поскольку Андрей сам был весь на нервах, то и собеседника своего чувствовал обостренно: от Ващанова шла нехорошая энергия, темная и злая… Это были всего лишь интуитивные ощущения, но Обнорский вдруг четко понял, что ничего рассказывать подполковнику не будет, хотя даже самому себе он не сумел бы сформулировать мотивов этого решения… Андрей решил сделать вид, что пришел только для обычного интервью, он состроил внимательную физиономию и серьезно спросил:

— Геннадий Петрович, не могли бы вы высказать, как говорится, компетентное мнение специалиста вот по какому вопросу. Чем наша отечественная мафия отличается от зарубежной?

Теперь дурака валяли оба, и хуже всего было то, что каждый ощущал неискренность собеседника. Ващанов откашлялся и, добавив в голос солидности, начал отвечать:

— Слухи о нашей мафии все-таки сильно преувеличены, не настолько уж она всесильна и всепроникающа, как многим кажется. Кстати, созданию такого мнения у обывателей во многом (иногда даже осознанно) способствует наша пресса. Я понимаю журналистов, у них профессия такая, им нужно так повернуть факт, чтобы он выгодно читался… Самое больное наше место — это недостаточность законодательной базы. Я ответственно заявляю, что если бы у нас были толковые, а главное, работающие законы, то мы бы покончили с организованной преступностью года за два-три, ну максимум — четыре…

— А насколько сильны позиции мафии во властных структурах и правоохранительных органах?

Ващанов уже взял себя в руки, поэтому на вопрос отметил, что называется, легко:

— Да, конечно, есть и у криминальных структур в нашей среде… я бы даже не сказал позиции — скорее просто отдельные зацепки… Милиция ведь всего-навсего слепок общества, поэтому в ней есть все те же самые проблемы… Но мы боремся с этими явлениями, причем боремся успешно. На прошлой неделе, например, нами был изобличен в противоправной деятельности старший участковый инспектор Василеостровского РУВД, некто Копытов. Этот, с позволения сказать, офицер фактически прикрывал незаконную торговую деятельность ряда ларьков, вступил в преступный сговор с местными рэкетирами. Этот альянс мог привести к очень тяжелым последствиям, но, к счастью, гнойный нарыв удалось вовремя удалить… Обнорский кивнул и выключил диктофон.

— Геннадий Петрович, я знаю, что вы человек занятой, и не хочу отнимать у вас много времени… Можно мне переговорить с кем-нибудь из оперативников об одной из последних операций? Мне важны впечатления очевидца…

— Для тебя, дорогой, можно. — Ващанов устал от разговора, потому охотно потянулся к телефонной трубке и связался с дежурным: — Алло, Ващанов на линии! Кто это? Белозеров, ты?… Так, слушай, найди мне кого-нибудь из оперов, пусть ко мне зайдет… Кого-кого, да любого давай, по кабинетам посмотри… Все, жду… Геннадий Петрович повернулся к Обнорскому, улыбнулся и пояснил:

— У нас практически каждому сотруднику найдется что рассказать… Буквально через пару минут в дверь кабинета Ващанова постучали.

— Да! — гаркнул Ващанов, и на пороге возник хмурый Степа Марков.

— Марков? — удивился Геннадий Петрович. — А что, все остальные разошлись уже? Степа непонимающе пожал плечами:

— Не знаю… Мне дежурный сказал зайти к вам срочно…

— Ну ладно, — вздохнул подполковник. — Знакомься, это Андрей Серегин, журналист, пишет по криминальной теме. Вы незнакомы?

— Нет, — синхронно покачали головой Обнорский и Марков.

Андрей даже сжался весь на стуле, не веря в такую удачу: он ломал голову, как бы выйти под благовидным предлогом на Маркова, а тут встречу сам Ващанов организовывает и санкционирует. Случайность? В университете Обнорского учили, что случайность — это всего лишь непознанная закономерность…

— Вот что, Степан, — значительно и веско сказал Ващанов. — Ты это… расскажи Андрею Викторовичу про задержание азербайджанцев на овощебазе… Ваш отдел, кажется, мероприятие проводил?

— Наш, — хмуро кивнул Марков. Ему совсем не хотелось общаться с журналистом, Степа задержался-то специально для того, чтобы поработать спокойно, пока никто не мешает. Отдел Никиты Кудасова размещался в одном кабинете, опера в буквальном смысле сидели друг у друга на головах, и спокойно разложить документы на столе можно было только в самом конце рабочего дня. Геннадию Петровичу тон Степы не понравился, и он счет необходимым сделать легкую накачку (совсем легкую, на полшишечки, как выражался подполковник):

— Ты брови-то не хмурь, Марков! Работу органов нужно пропагандировать! Шире мыслить надо, масштабнее! Население должно получать достоверную информацию! Или ты думаешь, Андрей Викторович сюда для собственного удовольствия пришел? А? Не слышу!

— Понятно, товарищ подполковник. Разрешите идти?

— Иди, — снизил тон Ващанов. — И все подробно товарищу журналисту расскажи. Что можно, конечно. А потом проводи его.

— Ясно, — кивнул Марков и направился к двери. Андрей встал со стула, пожал руку Ващанову и искренне сказал:

— Спасибо, Геннадий Петрович, вы очень мне помогли… Я могу потом позвонить вам, когда материал уже выписывать буду?

— Конечно, конечно, звони в любое время, — расплылся в улыбке Ващанов. — Тебе всегда поможем. Чем можем, конечно…

Когда за Марковым и Обнорским закрылась дверь, подполковник устало обмяк в кресле — словно мяч, из которого выпустили воздух. Правой рукой Геннадий Петрович осторожно помассировал сердце, подышал, открыв рот и запрокинул голову.

— Сука, — шепотом сказал он, глядя в потолок. — Суха хитрожопая…

Между тем Обнорский, кому адресовались эти слова подполковника, уже пристраивался у стола Маркова, тщетно пытаясь вытянуть ноги — весь кабинет был завален бронежилетами, какими-то ватниками и мерседесовскими покрышками, которые, как объяснил Степа, являлись вещдоками в одном деле.

— М-да, тесновато тут у вас, — хмыкнул, озираясь, Андрей. — Курить-то можно?

— Нет, — ответил Марков. — Лучше в коридоре. У нас там и банка стоит. Шеф не любит, когда в кабинете курят.

— А что так? — удивился Серегин. — Здоровье бережет?

— Да какое тут здоровье, — улыбнулся наконец Степа. — Наберешь тут… Нас в этом кабинете двадцать восемь человек. Когда один гриппом заболевает, через два дня весь отдел подхватывает… Просто Никита Никитич свое откурил уже — он двенадцать лет смолил, а потом бросил… Ну и теперь всех курильщиков гоняет. Говорит, баловство это.

— Понятно, — протянул Андрей. — Ну так что, пойдем перекурим, что ли? Заодно про овощебазу эту поговорим. Наша газета, правда, уже писала об этом…

В коридоре они проболтали минут двадцать, присматриваясь друг к другу, и, лишь вернувшись в кабинет, Андрей спросил наконец о том, что по-настоящему его интересовало:

— Слушай, Степан, а вы международными группировками занимаетесь?

— А почему ты спрашиваешь? — насторожился Марков.

— Да так… Я хочу темой контрабанды черного антиквариата заняться… Говорят, на Западе уже скоро нашими иконами камины топить начнут. Предложение спрос превышает.

— Возможно, — неопределенно ответил Марков. — А что тебя конкретно интересует?

— Я слышал от кого-то, что ты в свое время убийством Олега Варфоломеева занимался, художника-реставратора, — бросил пробный камешек Серегин.

— От кого слышал?

— Да не помню уже… Может, расскажешь про ту историю? Степа внимательно посмотрел на Обнорского и вздохнул.

— Это старые дела… И потом, я не Олегом занимался, а его братом Дмитрием… Он антикварщиком был, коллекционером… Олег погиб раньше, там самоубийство произошло… А Дмитрия Сергеевича действительно зарезали… Нехорошая история получилась.

— Почему? — быстро переспросил Серегин. Марков снова вздохнул, видно было, что отвечать ему не хочется, но вдруг опера словно прорвало:

— Почему-почему… Потому! Не дали ту мокруху раскрутить, понимаешь? Люди там серьезные оказались замешаны… Ты же про такое все равно не напишешь…

— Какие люди? — продолжал наседать Андрей и вдруг неожиданно для самого себя спросил наугад: — Антибиотик?

Степа вздрогнул и словно очнулся. Прищурившись, он посмотрел Обнорскому в глаза.

— Что-то ты больно много знаешь для журналиста… Откуда?

— Да ничего я не знаю! — с досадой ответил Серегин. — Я хотел Олега Варфоломеева найти, поговорить с ним — выяснилось, что он умер. А про брата его убитого я вообще ничего не знал, пока ты не сказал… А тебе странными такие совпадения не кажутся — сначала один брат погибает, потом другой, а?

— Кажутся, — буркнул Марков. — А дальше что?

— Ничего, — пожал плечами Андрей. — А ты не мог бы мне поподробнее про убийство Дмитрия Варфоломеева рассказать?

Степа задумался. Ему вспомнилось, как совсем недавно о том же самом спрашивал Ващанов… Теперь вот журналист этот той историей интересуется…

Все это показалось Маркову несколько странным, и он почувствовал какое-то смутное беспокойство.

— Рассказать-то можно, — медленно ответил наконец опер. — Только знаешь что… давай не сегодня… У меня сейчас с работой завал… Ты через пару дней позвони мне, тогда и поговорим… Ладно?

— Хорошо, — кивнул Андрей, не понимавший, отчего это у Маркова вдруг переменилось настроение. — Я позвоню.

Степа отметил пропуск Обнорского у дежурного и проводил Андрея до поста на первом этаже.

Возможно, если бы обстоятельства сложились по-другому, Марков действительно рассказал бы Серегину многое о той старой истории с убитым антикварщиком.

Но на следующий день в гувэдэшной столовой Степа пересекся с Гошей Субботиным, давним своим приятелем, тем самым, кстати, с которым они вместе убийство Дмитрия Сергеевича поднять пытались. С Гошей их тогда и в Читу вместе законопатили… Так вот Субботин за тарелкой супа рассказал Маркову возмущенно, как несколько дней назад нахватали они одного журналиста по теме убийства искусствоведа Лебедевой и как дура следачка Лидка Поспелова парня отпустила, вместо того чтобы колоть его до полной сознанки… Нет, Гоша не считал, что журналист сам кого-то мочил, но он явно знал что-то…

— Как фамилия журналиста? — напряженным голосом спросил Марков, забыв про суп.

— Серегин… Точнее, Обнорский… А что? — удивился Гоша.

— Да так… Ничего, — ответил Марков. — Просто интересно…

Интересно стало Степе настолько, что он напряг все свои оперативные возможности для наведения подробных справок о Серегине. Результаты, полученные им, давали много пищи для раздумий, потому что помимо всего прочего выявились две весьма странные связи Обнорского: с бывшим следователем прокуратуры Сергеем Челищевым (Серегин, оказывается, вместе с ним был в университетской сборной по дзюдо) и с бывшим старшим оперуполномоченным спецслужбы Евгением Кондрашовым. Поскольку и Кондрашов, и Челищев, уйдя из правоохранительных органов, занимались делами, мягко говоря, сомнительными, то и личность Обнорского предстала в совершенно неожиданном свете… Кондрашова Марков почти не знал, а вот Челищева… То, что Сергей ушел к Антибиотику[46], Степа переживал очень тяжело, этот поступок солидно подорвал веру Маркова в людей… И ведь Обнорский этот во время разговора об Антибиотике спрашивал… Неспроста, видать…

Сомнениями своими Марков поделился с шефом: Никита Кудасов, начальник пятнадцатого отдела ОРБ, оставался, пожалуй, единственным человеком, кому Степа верил безгранично…

Кудасов выслушал Маркова спокойно, информацию воспринял, сказал, что выводы делать рано, но про себя удивился, что за очень небольшой отрезом времени старой историей с глухим убийством антикварщика Варфоломеева поинтересовался сначала Ващанов, а потом журналист Серегин.

Что касается этого Серегина, то Кудасов был несколько раздосадован негативной информацией о нем. Парень работал интересно, и Никита Никитич даже жалел иногда, что так резко разговаривал с ним, когда журналист пытался наладить контакт. Да, видать, не зря оттолкнул его тогда, интуиция сработала…

Между тем Обнорский (естественно, не знавший о мыслях Степы и Никиты Никитича) находился в крайне угнетенном состоянии духа из-за сделанного им буквально накануне разговора Маркова с Кудасовым открытия…

В тот вечер Андрей засиделся в редакции допоздна — домой ехать не хотелось, звонить Жанне не позволяла совесть (в отношении женщин она у Обнорского то дремала, то вдруг просыпалась), к тому же Серегин лелеял мысль подъехать попозже вечером к Дзержинской прокуратуре и снова встретить и проводить Лидочку Поспелову… Поскольку мысли его все время продолжали возвращаться к умершему Барону, убитой Лебедевой и ко всей этой запутанной истории с «Эгиной», не было ничего странного в том, что Андрей достал диктофон, вставил в него кассету с записью беседы с Михеевым и включил машинку на воспроизведение…

Слушая глуховатый голос Барона, Обнорский закурил и начал привычный уже мысленный разговор с самим собой: «Интересно, почему Марков так внезапно замкнулся, когда речь о Варфоломееве зашла?… Степа знает что-то или по крайней мере догадывается… А братьев Варфоломеевых наверняка убрали с пробега, таких совпадений просто не бывает… За что убили Дмитрия Варфоломеева, более-менее понятно — антикварщик и все такое… А Олег? Его-то за что? Если он квасил сильно, то богатств в его доме не было, все алкаши — люди бедные… Значит, Олег знал что-то такое, что делало его потенциально опасным… „Эгина“… Может быть, все дело в этой проклятой картине?… Может быть, Варфоломеев-младший знал о готовящемся хищении, о попытке подмены подлинника копией?… Постой-ка… А может, он сам участвовал в этой афере? Ну да, он же реставрировал, он же и…» Андрей вскочил со стула и тупо уставился в окно — за стеклом холодно и угрюмо поблескивала черными холодными бликами Фонтанка. Машинально он перевел взгляд на продолжавший работать диктофон. Надтреснутый, чуть искаженный записью голос Барона как раз рассказывал об Ирине: «Для нее, для Иринушки моей, люди как картины всегда были, а картины — как люди, столько она мне всего про них рассказывала, даже про те, которые сама ни разу не видела… Помню, были мы с ней в Эрмитаже на выставке итальянского искусства шестнадцатого-двадцатого веков из собрания музеев Милана… Тогда три крупнейших миланских музея — Кастелло Сфорцеско, Пинакотека Брера и Галерея современного искусства — около тридцати шедевров в Питер прислали.

Ирина встала перед «Венецианскими любовниками» Бордоне — и плачет… Я говорю…» — Постой, — хрипло сказал вдруг Обнорский, как будто Барон мог его услышать. — Погоди…

Еще не понимая толком, что происходит, он почувствовал, как разом ослабели ноги, как бросило в жар голову. Лихорадочными движениями Андрей остановил диктофон, отмотал пленку немного назад и снова прослушал рассказ о совместном посещении Бароном с Ириной выставки в Эрмитаже…

Дослушав фрагмент до конца, он выключил диктофон и рухнул на стул, обхватив голову руками…

Нет, не зря, видно, мама в свое время заставляла его бегать на лекции по истории искусства в Эрмитаж, кое-что от них все-таки осталось в памяти:

«Спокойно, спокойно… Кастелло Сфорцеско, Пинакотека Брера и Галерея современного искусства… Около тридцати шедевров… „Венецианские любовники“ Бордоне… Но ведь это… Вспоминай, вспоминай!!» Андрей чуть не закричал вслух, но все же сдержался, он хотел было побежать в библиотеку, но вспомнил, что она уже закрыта. Обнорский даже застонал от досады — ему нужно был срочно проверить мелькнувшую в голове догадку, а памяти своей Андрей не доверял. Он снова вскочил со стула, не заметив, что опрокинул его, и заметался по кабинету словно безумный… «Кто может подтвердить, кто может подтвердить?! Жиртуев… Конечно, он должен знать, он же историю живописи преподает, он про все выставки все знает…» Трясущимися руками Андрей набрал номер родственника. Едва на другом конце провода сняли трубку, Андрей заорал, забыв даже поздороваться:

— Дядя Саша!! Это Андрей! Мне срочно, очень срочно нужна ваша помощь!! Когда в Эрмитаже была выставка из собраний музеев Милана?! Пинакотека Брера, Кастелло Сфорцеско и Галерея современного искусства… Около тридцати шедевров, там еще «Венецианские любовники» Бордоне были!

— Здравствуй, Андрюша, — спокойно ответил Жиртуев. — А что, собственно…

— Ради Бога, дядя Саша! — закричал Обнорский. — Я потом все объясню! Вы помните эту выставку?!

— Конечно. — В голосе Александра Васильевича проклюнулось удивление и беспокойство. — Эта экспозиция была ответной на эрмитажную, которая состоялась в Милане в семьдесят седьмом году… А итальянцы прислали нам двадцать шесть картин и четыре скульптуры. Произведения представляли в основном северные школы Италии, в первую очередь венецианскую. Это была эксклюзивная экспозиция, многие впервые тогда смогли увидеть некоторые холсты Веронезе, Тинторетто, Лотто и Морони…

— Год! — отчаянно зарычал Андрей. — Дядя Саша, какой это был год?!

— Семьдесят восьмой, естественно. — Ко всем прочим ноткам в голосе Жиртуева добавилось раздражение: он очень не любил, когда его перебивали. — А к чему, собственно, такая аффектация?! Я хотел бы…

— Потом, дядя Саша, — тихо сказал Андрей, и такая в этой короткой фразе прозвучала усталость, тоска и боль, что Александр Васильевич немедленно замолчал. — Я потом все объясню… Я знаю, что вел себя невежливо. Простите. Это у меня с нервами что-то… До свидания, дядя Саша. Вы мне очень помогли. И Обнорский, не дожидаясь ответа, повесил трубку.

Непослушными пальцами Андрей достал из пачки сигарету, поймал фильтр губами, а прикурить забыл — так и сидел несколько минут с незажженной сигаретой во рту…

Семьдесят восьмой год. Выставка в Эрмитаже, на которую пошел Юрка Барон со своей Ириной — искусствоведом из Эрмитажа. Только фамилия этой Ирины была не Лебедева, а какая-то другая. Ирина Сергеевна Лебедева, зверски убитая в своей квартире на Рылеева, родилась в тысяча девятьсот шестьдесят втором году. В семьдесят восьмом она никак не могла быть на выставке с Бароном, потому что еще училась в школе… Девятиклассница не стала бы плакать перед «Веницианскими любовниками» Бордоне. И любовницей вора она тогда быть не могла. Ну почти не могла — разные, конечно, бывают девятиклассницы… Но она совершенно точно не была в том году искусствоведом…

Обнорский щелкнул наконец зажигалкой, глубоко, как мог, затянулся и закрыл глаза.

«Я ошибся… Я вышел не на ту Ирину… Меня подвела ее фамилия — Лебедева… Барон свою Ирину Лебедушкой называл… Из-за меня погиб совершенно не причастный ко всей этой истории человек… Но почему? Почему Лебедева среагировала на пароль? Она ведь ясно дала понять, что понимает, о чем речь, когда я передал ей привет от Юрки, „главного эксперта по экспроприации антиквариата“… Почему?…» Ответ на мучивший его вопрос Серегин так и не смог найти, и загадка эта навсегда засела в его голове, словно вбитый по самую шляпку в мозг ржавый гвоздь. А отгадка-то была, как это ни странно, очень простой.

Дело в том, что месяца за два до встречи Андрея с Бароном Лебедеву пригласили в двенадцатый отдел УУРа. Этот отдел занимался как раз преступлениями, связанными с художественными ценностями и антиквариатом.

Оперативникам двенадцатого отдела понадобилась грамотная консультация специалиста по одному делу, к ним и направили Ирину Сергеевну. А непосредственно она контачила с оперуполномоченным Юрием Соболевым. Юре Лебедева очень нравилась, и он даже пытался за ней приударить. Ментовские ухаживания — известное дело — шутки, прибаутки, хохмочки. Юра Соболев не был исключением, и среди прочих разных хохмочек охмурительного характера была у него такая — Ирину Сергеевну он называл главным экспертом по убереженным от контрабанды шедеврам, а себя самого — главным экспертом по изъятию краденого антиквариата… Романа у Лебедевой с Соболевым не получилось, но оперские шуточки в памяти остались. Поэтому, когда Обнорский сказал ей пароль Барона, Ирина Сергеевна решила, что журналиста к ней направил Соболев… Такое вот дурацкое совпадение вышло… А когда Андрей сравнил ее глаза с глазами ренуаровской «Актрисы», Лебедева сочла это обычным комплиментом, началом ухаживания. Она ведь была очень красивой женщиной и привыкла к попыткам ухаживания даже со стороны совсем незнакомых ей мужчин…

И когда отморозки Гуся, ворвавшиеся в квартиру на Рылеева, начали ее насиловать, спрашивая постоянно про какую-то картину, Лебедева действительно не могла им ничего ответить… И сердце у нее остановилось от ужаса, боли и абсолютного непонимания того, что происходит… Шок оказался слишком сильным — нормальный и вполне приятный Ирине Сергеевне мир вдруг в одно мгновение вывернулся для нее самой чудовищной своей изнанкой… Вот и все…

В тот вечер Серегин не поехал встречать после работы Лиду Поспелову. Из редакции он поехал прямой домой и там сделал то, чего давно уже не позволял себе — напился до полного беспамятства. Это был, наверное, очень глупый поступок, проявление слабости и безволия. Но Обнорский был всего-навсего человеком, а не суперроботом. Он не знал, как по другому унять боль, страх, стыд и душившие его постоянно. Ему нужно было хоть ненадолго отключить мозг, чтобы не сойти с ума…

На следующее утро он не смог поехать в редакцию. Похмелье выдалось чудовищно тяжелым, и Андрей позвонил на работу, сказал, что заболел… И он не так уж был далек от правды. Похмелье — это симптом, указывающий на пьянство. А пьянство, по меткому замечанию Виссариона Григорьевича Белинского, есть не что иное, как русская болезнь непонятого одиночества…

Очень точное определение. Вот и Серегин мучился неизвестно от чего больше — то ли от похмелья, то ли от осознания своего одиночества… Во второй половине дня он слегка физически оклемался, но муки душевные, наоборот, усилились, и Серегин решил, что таскать дальше в себе всю осознанную им накануне информацию просто не сможет. Он попробовал дозвониться Степе Маркову, но того не оказалось на месте. Тогда Обнорский решил плюнуть на гордость и набрал телефон Кудасова. К сожалению, звонил он уже после того, как Марков поделился с Никитой Никитичем своими сомнениями относительно Серегина. Поэтому Кудасов отреагировал на звонок Андрея более чем холодно и предложение встретиться и поговорить на серьезную тему отклонил.

— Как-нибудь в другой раз, — сухо сказал Обнорскому Никита Никитич. — У меня сейчас очень много работы. И повесил трубку.

Андрей едва не заорал от досады. Но он уже готов был плюнуть на все свои амбиции и даже начал снова набирать номер Кудасова, чтобы сказать ему прямым текстом: у меня, мол, убойная информация, и если ты не захочешь со мной встречаться, то сам потом локти свои искусаешь, да поздно уже будет…

Телефон Кудасова оказался занятым. Слушая короткие гудки в трубке, Обнорский матерился вслух не стесняясь, поскольку, кроме него, никого в квартире не было. Андрей все ровно дозвонился бы до Никитича, если бы в его похмельных мозгах не родилась другая «удачная» мысль — связаться Женькой Кондрашовым, тот как раз оставил номер своего радиотелефона для экстренных ситуаций. А сейчас ситуация — экстреннее бывает конечно, но лучше не надо… и хрен с ним, с Никитой, в конце концов можно с Женькой все перетереть, глядишь, у него какая-нибудь идея появится… Кондрашову, несмотря ни на что, Обнорский верил почти как себе и знал, что Женька никогда его не сдаст и не подставит. Может быть, впишется и не во всякую запутку, но, по крайней мере, никогда не сдаст. А это уже много по нынешним-то временам…

В общем, позвонил Серегин на радиотелефон Кондрашову и, услышав Женькин голос, сразу сказал главное:

— Старый, это Андрей, у меня проблемы. Нужно срочно встретиться и поговорить. Долго поговорить. Пару часов минимум.

— Ебтыть, Андрюхин, ну до чего же вовремя, — вздохнул Кондрашов в свою радиотрубку. — Большие проблемы-то?

— Достаточно большие.

— М-да… Придурки тянутся друг к другу… Ты на удивление неоригинален. У меня тоже проблемы, но, надеюсь, проходящие…

— А что у тебя?

— У меня… э-э-э… работа… А твои-то заморочки терпят хоть дня три-четыре? Чтоб я свое говно разгрести успел?

— Н-не знаю, — неуверенно пробормотал Обнорский. — Может, и терпят… Скорее всего терпят, но только если не больше четырех дней…

— А что случилось-то? — Судя по помехам, Женя ехал куда-то в машине и разговаривал, сидя за рулем.

— Да так… Вписался я тут в одну очень говенную историю с антиквариатом и антикварами… Теперь не знаю, как из нее выписаться…

— Понятно, — протянул Кондрашов. — Да, антиквариат — это тебе не муха на палке. Ладно, не бзди, Капустин, выебут — отпустят…

— Не до шуток мне, старичок. Чувство юмора отбили — серьезно ответил Андрей.

— Понял, не дурак. Приду в трусах… Кстати, это мысль, насчет трусов-то…

— Да что ты хуйню какую-то плетешь?! — взорвался Обнорский. — Я тебе русским языком объясняю: у меня проблемы, а ты все смехуечки да пиздыхаханьки…

— Ш-ш-ш, — сказал Женя. — Экий ты стал нервный… Так вот, насчет трусов… Предлагаю через четыре дня в двадцать ноль-ноль в сауне на Матросова… Заодно и помоемся? А? Я там зарезервирую все заранее…

— Понял, приду в трусах, — мрачно откликнулся Серегин. — Если жопа цела будет…

— Да, ты уж постарайся, — хмыкнул Кондрашов. — И ни в коем случае не читай детективы на ночь. Психоз может начаться. Все, до встречи.

— Пока, — буркнул Андрей гудкам отбоя.

Несмотря на то, что Женька явно не отнесся к его просьбе достаточно серьезно, Обнорский почувствовал некоторое облегчение и, поворочавшись на своей тахте, даже смог уснуть на пару часов. Обычно не подводившая Серегина способность предчувствовать опасность в этот раз не проявилась никак.

Наверное, ангел-хранитель Андрея, спугнутый тяжким похмельем, отлучился куда-то…

Они оба сделали по ошибке — Женя и Андрей. Андрей совершенно напрасно брякнул по телефону про свои проблемы с антиквариатом и антикварами. А Женя вообще сотворил абсолютно недопустимую для бывшего опера дурость: назвал точное место и время их встречи через четыре дня. Но если ошибка Обнорского хотя бы частично объяснялась похмельной нехорошестью мозгов, то прокол Кондрашова вообще не поддавался никаким объяснениям. Возможно, Женя просто не придал особого значения тому, что кто угодно гипотетически может срубить информацию о нем. Кондрашов ведь не прятался в подполье, он был легалом, жил в известном адресе и был достаточно доступен — и для врагов, и для друзей.

Если бы его захотели, допустим, арестовать бывшие коллеги — они бы все равно достали… А может быть Женя, как и многие в 1992 году, еще питал иллюзии относительно невозможности прослушивания радиотелефонов…

Через четыре дня одному из них пришлось расплатиться за ошибку жизнью… Но это случится только через четыре дня. А пока Обнорский спал. И спал его ангел-хранитель…

* * *

Ващанов уныло смотрел в своем кабинете по изъятому на каком-то обыске видео американский боевик. Полиция Майами весело и уверенно, с огоньком и бойскаутским задором шла по следам торговцев наркотиками. Это увлекательное занятие американские копы разнообразили балдежами на шикарных пляжах в обществе совершенно умопомрачительных девок, удивительно похожих на двух валютных проституток из «Астории».

Несмотря на нагоняемую такими фильмами тоску, Геннадий Петрович часто крутил американские боевики у себя в кабинете. Подполковнику было приятно ощущать себя намного умнее режиссеров и сценаристов. После таких просмотров Ващанов казался себе очень хитрым и находчивым.

На этот раз провести до конца сеанс релаксации Геннадию Петровичу не удалось — в дверь постучали и в кабинет впорхнула секретарша Лерочка.

— Чего тебе? — хмуро спросил подполковник.

— Ой, Геннадий Петрович, — затараторила Лера. — Я отпроситься… Можно мне сегодня пораньше уйти по семейным? Я хоть сериал спокойно посмотреть смогу.

— Телевизор и тут имеется, — сварливо ответил Ващанов, но, взглянув в широко распахнутые умоляющие глаза секретарши, смягчился. — Ладно уж. В пять можешь идти. Если новых вводных не поступит… В дверь снова постучали.

— Ну кто там еще?! — рявкнул подполковник. — Прям как канализацию прорвало, честное слово…

В кабинет вошел Колбасов. Владимир Николаевич выглЯдел озабоченным чем-то и все время поглядывал на носок своего правого ботинка.

— А Володя… Заходи, заходи, — сбавил тон Ващанов. — Что у тебя?

Колбасов выразительно скосил глаза на Леру, которая почему-то не торопилась выходить из кабинета. Подполковник перевел взгляд на секретаршу:

— Тебе еще что-то?…

— Нет, Геннадий Петрович, — щебетнула Лера. — Так я пойду?

— Иди, иди, — закивал Ващанов, но внезапно передумал. — Стой!

Секретарша испуганно замерла у самой двери. Подполковник вылез из-за стола и, поправляя рамень на животике, неожиданно провозгласил:

— Даю тест на сообразительность! Обоим! Скоро всех сотрудников тестировать будем. Людей-то нет… Ну-ка быстро — что такое: висит груша, нельзя скушать? А?

Лера и Колбасов переглянулись и с полминуты молчали, потом Владимир Николаевич кашлянул и осторожно ответил:

— Тетя Груша повесилась?… Ващанов цыкнул зубом.

— Стереотипно мыслишь, Вова, шире смотри на вещи… А ты что скажешь?

Геннадий Петрович повернулся к Лере. Секретарша хлопнула глазами, с натугой покраснела и протянула с кокетством, которого от нее обычно ждали:

— Ой, ну вы нахал, Геннадий Петрович! Ващанов довольно подмигнул Колбасову, кивая на Леру.

— А?! Соображает… Ладно, ступай, Лерочка, ступай…

Секретарша гордо удалилась, хлопая тонкими икрами в широких голенищах сапог. Колбасов, прищурившись, смотрел на эти голенища, пока Лера не исчезла за дверью, и напряженно думал: «Где ж ты, сука, деньги на такие сапожки отсосала?» После того как дверь закрылась, Колбасов посмотрел Ващанову в глаза и тихо сказал:

— Геннадий Петрович, что-то мне порой кажется — сучара порядочная эта Лерочка… Все подслушивает, подсматривает, везде нос свой сует… Подполковник задумчиво сунул руки в карманы брюк и повернулся к окну.

Колбасов ударил по болевой точке, Ващанов уже давно подозревал, что секретарша стучит на него в Комитет. Особых оснований для таких подозрений не было, но подполковник знал что контора всегда любила вербовать секретарш…

Геннадий Петрович вернулся к столу и, садясь благодарно взглянул на подчиненного:

— Пожалуй, ты прав… Менять ее пора. Такова жизнь, Вовуня, никому верить нельзя, никому… Лера эта — мозжечок-то с ноготок, а туда же… Вот ведь блядь какая… А я тоже смотрю последнее время — все прислушивается, присматривается… Думал, кажется мне, а оказывается, и со стороны видно…

— Угу, — кивнул Колбасов, притопивший Леру исключительно за то, что она успешнее его прошла тест подполковника. Кивок снова уронил взгляд Владимира Николаевича на правый ботинок — и опер не удержался, нагнулся и колупнул носок сапожка указательным пальцем.

— Что ты там говнодавы свои ковыряешь?! — немедленно взорвался ставший очень раздражительным в последнее время Ващанов. — Ты бы еще в трусах у себя покопался!… Владимир Николаевич выпрямился и огорченно развел руками:

— Извините, товарищ подполковник… Ботинок мне эта сволочь испортила… Новый совсем. Позавчера только первый раз надел…

— Какая сволочь? — не понял Геннадий Петрович.

— Да Копытов, участковый этот коррумпированный с Васильевского… Мы его немножко поучили, а то он вздумал в полный отказняк пойти… И надо ж так, эта сука клыком своим поганым кожу мне на «колесе» распорол… Новые совсем ботинки…

Дошло до Ващанова не сразу, а когда дошло, то почему-то очень холодно стало в животе, хотя и был Геннадий Петрович не из слабонервных и за годы ментовке навидался всякого. Подполковник дернул кадыком и вдруг спросил тихо:

— Вова, ты когда маленьким был, ноги у кузнечиков не отрывал?

— Неа, — ответил Владимир Николаевич чуть обиженно. — Не отрывал… Да этот Копытов, товарищ подполковник, мразь законченная, вы же сами материалы читали… (Володя Колбасов трудился в тринадцатом отделе — отделе по борьбе с коррупцией. Этот отдел ОРБ ненавидели все менты города — правильные и неправильные. Потому что именно этот отдел сажал на нары и тех, и других.) — Да, — сказал Ващанов. — Читал… Конечно, Володя, все правильно.

Подполковник искоса глянул на опера и неожиданно почувствовал страх. С ним вообще в последнее время частенько стали случаться приступы холодного ужаса, но в данном случае Геннадий Петрович вдруг подумал о том, что вывернись ситуация как-то по-другому, и Володя Колбасов мог бы с такой же легкостью и об него, Ващанова, свои ботинки испортить… И так же расстраивался бы потом…

Подполковник и раньше в глубине души побаивался Колбасова. Ну не то чтобы даже побаивался, а так — опасался… Дело было в том, что числились за Владимиром Николаевичем два трупа. Вполне официальных, естественно, безо всякой там уголовщины — просто во время двух задержаний Колбасов счел необходимым применить оружие, и в результате два бандюгана ласты склеили…

Все правомерно было, все обоснованно, никаких претензий оперу никто не выказывал…

А вот Ващанову за все шестнадцать лет в органах ни разу стрелять в живого человека не приходилось. Когда он в операх бегал, время было другое: тогда любой выстрел (даже в воздух) считался событием чрезвычайным, немедленно назначалось служебное расследование и начиналась прокурорская проверка. Короче, в те времена опера предпочитали стволами только бутылки с пивом открывать, а стрелять себе дороже выходило…

Поэтому и поглядывал Геннадий Петрович на Колбасова с некой им самим не контролируемой опаской — так почти всегда смотрит никого не убивавший человек на того, кому кровушку чужую пролить довелось… Но опаска опаской, а при этом понимал Ващанов, что не обойтись ему без опера, потому что тот умел и мог делать то, чего не мог и не умел подполковник… А самое неприятное заключалось в том, что и Колбасов, кажется, начал понимать это.

Проскальзывало его понимание сквозь маску почтительного дисциплинированного подчиненного…

— Ладно, Володя, — устало подпер скулу рукой подполковник. — Рассказывай, с чем пришел. Или у меня в кабинете светлее, царапины на ботинках лучше разглядеть можно?

Колбасов виновато хмыкнул, но тут же приосанился, понимая, что принесенная им новость окажется для шефа чрезвычайно важной.

— Информация есть, Геннадий Петрович… Любопытная. Через три дня, в понедельник в двадцать ноль-ноль, Серегин-Обнорский и Кондрашов встречаются в баньке на Александра Матросова. Журналист собирается сообщить своему дружку кое-что важное об антикварах и антиквариате…

Опер смотрел Ващанову прямо в глаза не мигая, и подполковника слегка заколотило, потому что он очень хорошо понял цену этой информации.

— Хорошо, Вова, — севшим голосом сказал после долгой паузы подполковник. — Хорошо… Ты иди пока к себе, мне часок-другой подумать надо, а потом пошепчемся и решим все…

Лукавил Ващанов. На самом деле принципиальное решение он принял уже тогда, когда они с Колбасовым молча смотрели друг другу в глаза, а время ему было нужно лишь для отработки деталей…

Когда опер вышел, подполковник закурил и постарался спокойно еще раз все просчитать. Итак, Серегин и Кондрашов встречаются в бане для доверительного разговора.

Конечно, самое толковое было бы в этой ситуации просто проконтролировать встречу техническими средствами. Это если бы разработка журналиста была легальной. Да дело, если совсем по совести, не в прокурорской санкции, можно было бы обставиться и для прокурора, не впервой, как говорится… А вот что там в бане этот Обнорский болтать начнет? Своих-то личных возможностей для прослушивания у Ващанова не было, такие мероприятия осуществляла отдельная служба, и результаты никак не стали бы исключительной собственностью подполковника — с расшифровками могли ознакомиться и другие люди, у которых возникло бы много вопросов…

Можно было бы, конечно, слить информацию о предстоящем рандеву в сауне Палычу, а его ребятки без всяких глупых прокурорских санкций отлично срубили бы, о чем Андрюша с Женей покалякать решили… Но отдавать Антибиотику «полуфабрикат» не хотелось. Очень не хотелось. Палыч в последнее время стал меньше доверять подполковнику, а стало быть, Ващанову необходима была убедительная реабилитация. Геннадию Петровичу позарез нужно было показать не только свою полезность, но и необходимость, и даже незаменимость. А все это мог дать только конкретный, убедительный и осязаемый результат… О чем там Кондрашов с Обнорским в бане болтать будут — это еще бабушка сказала надвое. Интересный разговор у них сложится — все лавры себе Палыч заберет, а если туфта пойдет — виноватым Ващанов окажется… Ну и было еще одно обстоятельство: если Серегин действительно знает что-то об «Эгине», то было бы очень даже неплохо, если бы информацию эту снял с него именно Ващанов… Мало ли как дело повернется… Информация никогда лишней не бывает… Нет, подполковник не собирался крысятить картину, даже если все сложилось бы удачно… Но если именно он, Ващанов, принесет «Эгину» Палычу на блюдечке, тогда и цена за работу вырастет существенно вырастет…

Геннадий Петрович вздохнул. Раз такой расклад получается — что ж… Дорожка остается только одна…

Только одна. И, к сожалению, она очень узкая скользкая… Но ведь мы не всегда свои дороги выбираем. Иногда и они выбирают нас…

Колбасова к себе в кабинет подполковник вызвал только под вечер. Разговор предстоял долгий и вязкий, хотя Ващанов и был уверен в том, что опер и сам все прекрасно понимает. Взгляд иногда говорит больше чем длинная речь…

— Ты проходи, Вова, проходи, присаживайся. Умаялся небось? «Наполеончиком» побалуемся?

— Не откажусь, — скромно кивнул Колбасов. Геннадий Петрович сходил к заветному холодильнику, извлек оттуда пузатую черно-зеленую бутылку, быстро скрутил пробку, расплескал по двум стаканам золотистую жидкость.

— Ну, будем, что ли?… Они чокнулись, выпили коньяк, как водку, подышали потом тяжело, покряхтели. Закурили.

— Интересная штука жизнь, — издалека начал Ващанов. — Сплошные несправедливости вокруг. Тот, кто ворует, на Майами загорает, а ведь воруют, Вова, воруют по-черному… А кто-то до получки не дотягивает…

— Известное дело, — откликнулся Колбасов. — Кому — нары, а кому — Канары…

— Вот-вот, — кивнул Геннадий Петрович. — Ты бутербродик будешь?

— Можно…

Подполковник снова сходил к холодильничку, достал половинку батона, банку красной икры и начатую пачку масла. Бутерброды Ващанов смастерил сам и икорку намазывал на булку щедро, не жалеючи…

— Держи, Володя, подкрепись…

— Спасибо.

Вторые порции коньячка ушли в организмы еще лучше, чем первые: под икорку он хорошо уходит, коньячок французский… Если б еще клопами не пах. Но нет в мире совершенства…

— Меня что больше всего сейчас тревожит, Володя… — продолжил разговор Геннадий Петрович. — Законов у нас нормальных нет. Для более успешной — понимаешь, борьбы с организованной преступностью… А разные чистюли вроде Никитки Кудасова нашего руки боятся себе испачкать… А ведь вор-то, Вова, вор должен в тюрьме сидеть. И, заметь, любой ценой.

— Я тоже так считаю, — поддакнул чуть раскрасневшийся от коньяка Колбасов.

— Это хорошо, — кивнул Ващанов. — Масштабно мыслишь, Вова. По-государственному. Народ ждет от нас наведения порядка, и наша задача — этот порядок обеспечить. «Если враг не сдается — его уничтожают». Знаешь, кто сказал?

— Карл Маркс? — попытался угадать опер.

— Почти, — покрутил головой подполковник. — Сталин это сказал… Я тебе говорил, Вова, что ты в резерве на работу с большим объемом? Давай-ка за это еще по пятьдесят капель… Они выпили по третьей. Ващанов облизал губы и задал новый вопрос:

— Как ты думаешь, чем труд руководителя отличается от исполнительской работы?

— Ответственностью, — подумав, сказал Колбасов.

— Не только, Вова, не только… Еще — умением видеть перспективу. А бывает так, что перспективу эту и подстегнуть надо…

— Я понимаю, — закивал Владимир Николаевич.

— Вот и славно, — улыбнулся подполковник. — Слушай, да что мы с тобой все о работе да о работе… Так тоже нельзя. Однобоким человеком стать можно. У меня кроме работы — веришь, Вова, — и нет-то почти ничего… Одни служебные отношения. А это неправильно. Надо, чтобы рядом друзья были, чтоб не только по службе. Чтоб в трудную минуту проблемы помогли перемолоть, а в радостные — радость с другом делить приятнее… Понимаешь?

— Понимаю…

— Ну и ладно… Пойдем-ка, Володя, по коридору гуляем. Накурено тут у нас, пусть проветрится. — Разговор приблизился к слишком опасной черте, чтобы Геннадий Петрович рискнул остаться в своем кабинете. Мало ли какое говно могли «добрые люди» в щели понапихать? Та же Лера могла…

В длиннющем коридоре Ващанов взял Колбасова под локоток, и они неспешно побрели вдоль однотипных казенных дверей, — ни дать ни взять, Шерочка с Машерочкой…

— Разработку-то по Барону до конца довести надо, Вова, — очень тихо сказал подполковник. Почти прошептал. Колбасов молча кивнул, и Геннадий Петрович продолжил: — Я вот что думаю… Ты говорил: кому — нары, а кому — Канары… Самое неприятное, когда менты ссученные жировать начинают. Такие, как этот Кондрашов. Гниды продажные… Такие вообще жить на белом свете не должны…

Владимир Николаевич искоса вопросительно глянул на шефа. Подполковник подтверждающе прикрыл глаза.

— И суки такие действительно долго не живут. Помнится, этот Кондрашов Сибиряка сажал в свое время… Глубоко сажал, очень тогда Сибиряк расстраивался… А ведь он сейчас в городе, бандит этот… Как таких с половины срока на поселок выпускают — ума не приложу… Прогнило все, Вова… Так вот что я думаю, Владимир Николаевич… Сибиряк ведь наверняка спит и видит, как бы Жене Кондрашову должок вернуть… Представляешь, что случится, если Сибиряк вдруг заранее узнает точное время, когда его крестный в тихой, уединенной баньке париться будет?

— Ага, — кивнул Колбасов. — Все там в баньке и останутся… Да и хуй бы с ними.

— Ну… Володя, нельзя же так, — укоризненно покачал головой Ващанов. — Все-таки речь идет о жизнях человеческих… Хотя, с другой стороны, мы-то что сделать можем? В каждую бандитскую разборку не впишешься. Но!

Геннадий Петрович поднял вверх указательный палец и окончательно перешел на шепот:

— Есть и еще одна информация: у Обнорского с Кондрашовым отношения испортились. Да, да, Володя, испортились… А этот Обнорский мальчик непростой, тоже умеет кое-чего… Научился, сука, в Аравии своей… И мне так кажется, что этому журналисту ничего не стоит дружка-то своего порешить безжалостно… Удивился бы ты, Вова, если бы взял с поличным, что называется, нашего писаку над теплым трупиком убиенного кореша? А? Владимир Николаевич с уважением взглянул на подполковника.

— Нет… не удивился бы… Я б его сразу в камеру и определил бы… Ни одна блядь не пикнула бы.

— Вот-вот. — Ващанов приобнял Колбасова за плечи. — А в камере с ним и поработать можно было бы… Попрессовать маленько. В пределах разумного, конечно…

— Угу, — подхватил мысль Колбасов. — Как раньше говорили, без нарушений социалистической законности!

— Масштабно мыслишь, Володя… Сразу будущего руководителя видно… А как ты думаешь, из-за чего Обнорский может минут на сорок на встречу в баньке опоздать? Опер пожал плечами:

— Так ГАИ его, к примеру, стопорнуть может — документы проверить и машину ошмонать… Надо только устную ориентировку ребятам дать…

— Хорошо, Володя, хорошо… А времени-то хватит? До понедельника всего три дня осталось…

— Должно хватить, Геннадий Петрович… Тут от Сибиряка многое зависит… Но ему подскажут, и информация в его команде налажена как надо… Я думаю, он узнает про баньку вовремя…

— Ладно, Володя, пошли обратно в кабинет, в ногах правды нет, посидим, еще по стопарику дернем…

Подполковник, уже не стесняясь, вытер испарину со лба. Тяжелый все-таки был разговор, хорошо еще, что Вова все на лету схватывает, с полуслова понимает… И все равно Геннадия Петровича немного поколачивало — не о грибах ведь говорили… В Соединенных Штатах, где дебилы-полицейские со своими блядовитыми подружками по барам ходят, такой разговор классифицировали бы как заговор с целью убийства. Ну так то в Штатах. У них, у янки этих, все не как у людей… Войдя в кабинет, Ващанов обернулся к Колбасову и сказал в полный голос:

— Да, Володя, пока не забыл: возьми-ка вечерком в понедельник спецгруппу ОМОНа да пошерсти немножко притончики в районе улицы Матросова… Сигналы идут — совсем там бандюги обнаглели, житья простым труженикам не стало, оргии устраивают, пьянки… Урезонить надо.

— Сделаем, — уверенно сказал Колбасов. Ващанов наполнил стаканы коньяком.

— Ведь не за себя больно, Вова, за державу… Совсем братва оборзела — на прошлой неделе три заказухи было… Хотя, с другой-то стороны, бандит бандита валит… Может, поменьше их станет?

— Главное, чтобы простых честных людей это не касалось…

— Правильно, Володя. Наша задача в том и состоит, чтобы людям спокойно жилось… А люди у нас хорошие… Нигде в мире больше таких нет… Давай-ка, Вова, за страну нашу выпьем, за державу. Чтоб выправлялась и крепла! Они чокнулись и выпили до дна…

* * *

Бывший капитан милиции Евгений Кондрашов не случайно назначил встречу Обнорскому именно в баньке на Матросова — это было заведение с неплохой репутацией. Маленькая сауна всегда сдавалась только на одну компанию, и хозяева никогда лишних вопросов не задавали. Бандиты в эту точку наведывались редко, гораздо более частыми гостями были новоявленные бизнесмены со своими подружками и секретаршами. Заказ на баньку Женя сделал загодя — за два дня, иначе место было бы уже занято…

К сауне Кондрашов подъехал за полчаса до встречи, машину поставил во дворе дома напротив, чтобы не привлекать излишнего внимания к своей персоне. Его джип и так уже достаточно примелькался в городе…

Банька уже ждала гостей. Мужичок лет сорока пяти встретил Кондрашова, отрапортовал о полной готовности и убыл с инструкцией вернуться не раньше чем часа через четыре. Женя огляделся. Все действительно было в полном порядке — сауна уже раскочегарилась до положенных ста двадцати градусов, на деревянных креслах аккуратно лежали стопки чистых простыней, на одном столике уютно шумел самовар, на другом дожидались своего срока закуски, в холодильнике мерзло пивко с водочкой… Женя взглянул на часы и прислушался — из расположенного по соседству с банькой кафе доносилась музыка. До назначенного времени оставалось еще двадцать минут.

Кондрашов решил зайти в кафешку и дернуть бутылку пива, чтобы скоротать ожидание. Народу в баре было немного. Женя взгромоздился на высокий табурет за стойкой, принял от бармена вспотевшую бутылку «Хейникена», глотнул прямо из горлышка и устало прикрыл глаза… Неделя у него и впрямь выдалась бешеная — ментовская бригада прикрывала одного бизнесмена, затеявшего бартерную торговлю с Эстонией, тут, как назло, казанские на этого коммерсанта наехали, пришлось меры принимать да плюс еще физическую охрану барыге обеспечивать. А все это шло на фоне перманентного движения одних грузов в Эстонию и других в Питер. Так что мотался Кондрашов все эти дни в Ивангород и обратно, иногда и по несколько раз в сутки. Хорошо, если часов двадцать за всю неделю поспал… А тут еще Андрюха со своими проблемами. Опять в какое-то говно вляпался, все неймется ему…

— Спичек не будет?

Женя вздрогнул и открыл глаза. Перед ним стояла, держа незажженную сигарету в левой руке, грудастая брюнеточка с вполне симпатичной мордашкой.

Кондрашов чуть опустил взгляд — с кормой и талией у гражданочки тоже был полный порядок. Баб Женя любил и очень нервничал, если работа надолго отключала его от общения с прекрасным полом. Он картинно щелкнул зажигалкой «Зиппо». Брюнетка прикурила, но уходить не торопилась.

— Пивка не хочешь? — дружелюбно спросил Женя.

— Не пью, — тряхнула волосами девушка.

— А что так? Спортом занимаешься?

— И спортом тоже, — многозначительно улыбнулась брюнетка.

— А чем еще? — оживился Кондрашов.

— Ну… Я массаж хорошо делаю…

— Массаж? И все?

— Не все, — прищурилась девушка. — Но это будет уже дороже…

— Споемся, — кивнул Женя. — Заходи в баньку часа через два. Это через холл, а потом чуть вверх по ступенькам…

— Да, я знаю…

Брюнетка еще раз улыбнулась и отошла от стойки. Повеселевший Кондрашов не стал допивать пиво, соскочил с табурета и пошел в сауну…

Обнорский почему-то задерживался, стрелки Женькиных часов показывали уже десять минут девятого. Кондрашов хмыкнул и начал раздеваться. Аккуратно сложив одежду, он обмотал вокруг бедер белое махровое полотенце и в задумчивости посмотрел на холодильник. В этот момент в дверь постучали.

— Ну наконец-то, — пробормотал Женя и подошел к порогу. — Андрюхин, ты?

— Нет, это Надя, — отозвался голос брюнетки из бара. — Можно, я у вас вещи оставлю, а то там кафе закрывать решили.

Кондрашов пожал плечами и отдернул защелку. Дверь открыть он не успел — она сама с чудовищной силой ударила его. Оглушенный, Женя отлетел на середину предбанника и упал на четвереньки, тряся головой… Из сломанного носа на пол полилась кровь. В баньку вошел здоровенный мужик в потертой кожаной куртке и лыжной шапочке, за ним шмыгнула брюнетка Надя. Страшный удар высоким шнурованным ботинком в лицо заставил Кондрашова сначала распрямиться на коленях, а потом упасть навзничь. Мужик повернулся к девушке и кивнул на сауну:

— Проверь! Брюнетка скользнула к парилке, открыла дверь, заглянула внутрь.

— Чисто… Один он… Кончай, не тяни…

Ее начал поколачивать легкий озноб от возбуждения, она не мигая смотрела, как человек в кожанке, наклонившись, извлек из ножен, прикрепленных к правой голени под джинсами, длинный, матово блеснувший нож…

Женя был крепким парнем, два доставшихся ему удара любого другого человека просто вырубили бы напрочь (если не убили бы), но Кондрашов сознания не потерял… Бывший опер еще нашел в себе силы рвануться к креслу, на котором лежала его одежда, чтобы попытаться схватить спрятанный под рубашкой ТТ.

Женя почти дотянулся до ствола, но амбал оказался проворнее, он прыгнул Кондрашову на спину, левой рукой завернул ему голову вверх и полоснул ножом по напрягшемуся горлу… Женя захрипел и забился, киллер быстро соскочил с него, чтобы не измазаться хлынувшей потоком кровью… Кондрашов почувствовал страшную слабость, но боли не было, были только досада и горечь оттого, что все вышло так глупо… Последние мысли в гаснувшем сознании касались Обнорского: «Андрюхин… Он придет, они и его…» Кондрашов ватной, слабой рукой, перепачканной собственной кровью, схватил свой модный ботинок и попытался швырнуть его в окно. «Андрей заметит, должен понять…» Но ботинок был уже слишком тяжел для него и не долетел до стекла, ударившись о батарею под подоконником. А через секунду Женя дернулся в последний раз, всхлипнул и умер.

— Во, кровищи-то из него, — тяжело дыша, сказала брюнетка. — Прямо как с кабана…

— Не знаю, — хмыкнул убийца. — Кабанов не резал… Все, уходим… Он взял с кресла полотенце, протер им рукоятку и швырнул нож в лужу крови. Тем же полотенцем прошелся по ручке двери в сауне и направился к выходу…

* * *

Владимир Николаевич Колбасов сидел в неприметной «шестерке» напротив и чуть наискосок от входа в баньку, нервно покусывая верхнюю губу и время от времени поглядывая на часы. Когда на улице появились мужская и женская фигуры, он с облегчением вздохнул и вытер рукавом куртки лоб. Половина дела была сделана. Теперь оставалось только дождаться Обнорского — журналисту деться некуда, его «Ниву» должны перехватить гаишники, блокировавшие с трех сторон въезды на Матросова. Колбасова беспокоило только одно — Серегин почему-то не появлялся, сообщений по рации от патрулей ГАИ не поступало…

Они не должны были задерживать Обнорского, их задача заключалась только в том, чтобы притормозить журналиста под предлогом тщательной проверки машины и документов. Но Серегин не подъезжал, хотя время шло уже к половине девятого, и это обстоятельство заставляло Владимира Николаевича нервничать и ерзать на продавленном сиденье старенькой «шестерки»…

Между тем Обнорский был совсем рядом… Видимо, проснулся его ангел-хранитель и заставил свернуть во двор какого-то дома, не доезжая буквально нескольких десятков метров до гаишной засады… В этом дворе Андрей и запарковал свой вездеход и уже собрался было бежать к баньке, как его окликнул знакомый голос. Обернувшись, Серегин узнал Сашу Кривенца, с которым когда-то вместе они выступали на городских соревнованиях. Оказалось, что Саша жил как раз в том дворе, где Андрей поставил «Ниву».

Они слишком давно не виделись, чтобы расстаться сразу после рукопожатия и обмена первыми вопросами. Разговор о том, как у кого дела и кто как устроился, затянулся минут на тридцать, Серегин нервничал, все время поглядывал на часы, в конце концов извинился, записал Сашин телефон, оставил ему свои координаты и вприпрыжку побежал к бане…

Дни, прошедшие после последнего телефонного разговора с Кондрашовым, Андрей провел относительно спокойно — помогла работа: в редакции на нем висело несколько материалов, и Обнорский не разгибаясь отписывался, стараясь не забивать себе голову мыслями об истории с «Эгиной». Единственное, что Серегин успел сделать по рембрандтовской теме, — опросил помочь ему в «одном маленьком деле» заведующего отделом культуры их газеты Даню Данилова.

Дельце это было вовсе пустяковым — найти в Эрмитаже искусствоведа, женщину, о которой Обнорский знал только то, что зовут ее Ирина, что лет ей где-то около пятидесяти, что она одинока и фанатично любит свою работу. Для Данилова навести справки в Эрмитаже, где он имел в связи с профилем своего отдела колоссальные связи, не составляло труда. Андрей наплел ему какую-то правдоподобную ерунду, объяснявшую крайнюю конфиденциальность поиска: якобы эта самая Ирина, вполне возможно, его, Серегина, родственница, незаконнорожденная сестра его дедушки… Даня был человеком крайне деликатным, к Обнорскому относился с симпатией, а врожденная интеллигентность не позволяла ему подробнее интересоваться пикантными семейными тайнами. Данилов пообещал разузнать все, что возможно, ко вторнику. Учитывая то, что встреча с Кондрашовым должна была состояться в понедельник вечером, Андрея это вполне устраивало…

Колбасов ждал, что Серегин подъедет на своей «Ниве», поэтому едва не прозевал журналиста. Только когда знакомая, с характерной сутуловатостью фигура в зеленой куртке, рванув дверь, быстро вошла в баньку, до опера дошло, что мышка уже в мышеловке. Оставалось только захлопнуть дверцу, а для этого нужно-то было всего-навсего подать сигнал омоновцам, ждавшим команды на начало шмона в двух автофургонах за углом, через квартал от «шестерки» Колбасова. И тут Владимиру Николаевичу круто не повезло: его милицейская рация вдруг зафонила, затрещала и захрюкала, видимо откуда-то пошла очень сильная радионаводка, — техническое обеспечение даже в ОРБ было весьма и весьма слабым. Колбасов выматерился, выскочил из «Жигулей» и побежал к автофургонам…

Обнорский толкнул ногой дверь в предбанник — она оказалась почему-то открытой, но удивиться ничему Андрей уже не успел, потому что в следующее мгновение увидел неподвижное обнаженное тело Женьки в луже крови.

Задохнувшись, Серегин сделал шаг вперед… Ему довелось видать слишком много трупов, чтобы он мог ошибиться, но Андрей все же дотронулся до откинутой в сторону руки Кондрашова. Пульса не было, хотя тело еще хранило тепло ушедшей жизни.

— Да что же это… А?! Женя?! Что же это?!

Обнорский не сразу понял, что говорит вслух, словно Кондрашов мог услышать его и ответить. И мертвый друг не отвечал…

Серегин не помнил, сколько простоял над телом Женьки. Он, вероятно, был в шоке, и время для нег перестало делиться на минуты, секунды и часы.

«Телефон… — пришла вдруг в голову мысль. — Телефон. Надо вызвать милицию… И „скорую“». Андрей выбежал из баньки и, прыгая через ступеньки, понесся к двери в кафе. Заведение было уже закрыто, на его бешеный стук никто не прореагировал. Матерно выругавшись, Обнорский выскочил на улицу и помчался к ближайшему телефону-автомату, располагавшемуся на левом углу дома напротив. Едва он добежал до будки, как ко входу в баньку с отчаянным визгом тормозов подлетели два автофургона, из которых как горох посыпались люди в масках и камуфляже, с оружием в руках. Впрочем, один был в гражданке — свет фонаря упал на его лицо, и Андрей узнал оперуполномоченного из ОРБ Владимира Николаевича Колбасова… Когда опер вбежал в подъезд, Обнорский медленно вышел из будки и, не оглядываясь, завернул за угол дома. Он очень спокойно и непринужденно прошагал до следующего двора и лишь тогда бросился бежать…

Минут через двадцать бешеного бега он оказался в каком-то темном дворе и рухнул на мокрую лавочку у детской площадки. Отдышавшись, Андрей закурил постанывая, обхватил голову руками и попытался про считать ситуацию.

Наверное, со стороны он казался — сидит мужик на лавке, что-то бормочет себе пьяно, покачивается из стороны в сторону — ясное дело, нажрался где-то… Привычная картина в русских городах…

Серегин отшвырнул в темноту окурок, несколько вздохнул и выдохнул холодный воздух, выпрямился… Сердце понемногу успокаивалось, но все тело колотило как в лихорадке… Разные, конечно, бывают совпадения… Женька был еще теплым, но, допустим, кто-то еще до Обнорского обнаружил его труп и вызвал милицию… Приехали бы из отделения местного, ну из РУВД… Но Колбасов и спецназовцы… Они-то как могли появиться так быстро? Только если специально ждали… И ведь по чистой случайности они Андрея над телом Кондрашова не прихватили…

Обнорский вспомнил свое задержание и последовавший за ним допрос в прокуратуре — тогда Лида Поспелова тоже фамилию Колбасова называла… Так что же получается — ОРБ ему, Серегину, специально крутую подставу готовило?

Выходит, что так… Андрей был слишком возбужден и потому совершил типичную для большинства обывателей ошибку — он отождествлял конкретного человека (в данном случае Колбасова) с той организацией, в которой этот человек работал…

«Зачем им это нужно?… Зачем?… Лебедева… Теперь Женька… Зачем? Неужели „Эгина“? А что еще? Господи ты боже мой…» Ему стало холодно, он встал, но, постояв немного, снова сел. Куда пойти? Если ему действительно готовили подставу, то возвращаться домой нельзя — там его встретят. К родителям тоже не сунешься… А если к Жанне податься? Нет, там тоже могут ждать… Если за него взялись круто, то близкие друзья, родственники и постоянные любовницы обязательно будут контролироваться… Падать можно только в тот адрес, который никому в голову не придет… А где же его взять-то, такой адрес?…

Андрей начал прикидывать различные варианты и вдруг затрясся от неожиданной мысли.

Через мгновение он уже выбежал на улицу и, озираясь, стал ловить такси или частника.

* * *

Следователь прокуратуры Дзержинского района Лида Поспелова привыкла возвращаться домой поздно. После развода с мужем, с которым она училась на юрфаке ЛГУ, ее не тянуло в пустую квартиру — слишком остро там чувствовалось одиночество. Нет, у нее были, конечно, мужчины и после развода но ничего серьезного не получилось, потому что все четверо ее любовников работали в правоохранительной системе, да к тому же у троих имелись жены с детишками, а четвертый, не обремененный семьей, оказался запойным… И как-то так получилось, что Поспелова очутилась в ситуации, в которую не так уж и редко попадают красивые и гордые женщины — все мужики вокруг почему-то начали считать, что у нее чуть ли не полк поклонников, ухажеров и крутых-прекрутых возлюбленных, а на самом-то деле никого не было, и только самолюбие мешало иногда ответить поощрительной улыбкой на откровенно вожделенный взгляд какого-нибудь оперюги или следователя. А у этих идиотов решительности недоставало пойти дальше раздевания глазами — они считали, что такой орешек, как Лида, им не по зубам… Поспеловой оставалось только принимать еще более неприступный, гордый вид и глушить себя работой.

Постепенно слухи о ее поклонниках сменились рассказами о том, что она попросту фригидная «в ноль» — потому, дескать, и муж ее бросил.

В этот понедельник Лидия Александровна возвращалась домой около десяти часов вечера. Она торопливо стучала каблучками по асфальту и зябко ежилась на холодном ветру. Хотелось поскорее подняться к себе, выпить горячего чаю, почитать чего-нибудь и уснуть, не думая об одиночестве, которое, видно, на роду ей писано… Когда Лида еще училась в университете, какая-то цыганка пристала к ней на улице и напророчила, что жизнь будет долгой, но несчастливой…

В последние дни она часто вспоминала Обнорского — этот парень, несмотря на все свое хамство самомнение, чем-то понравился ей, может быть, он совсем не испугался ее, следователя… А ведь многие крутые мужики, попав к ней на допрос, очень быстро утрачивали свою крутость… К тому же этот журналист так смотрел на нее, что у Лиды даже заболела грудь, потом приехал, встречал после работы, до дому довез… Это было, конечно, очень приятно, но не могла же она взять и броситься на шею человеку, с которым в тот же день познакомилась. К тому же познакомилась, допрашивая его по делу об убийстве. А этот Обнорский — он явно запал на нее, на чашку кофе напрашивался… Бабник он, наверное, самый настоящий бабник…

Поспелова даже не замечала, что, думая об Обнорском, она как-то совсем не задавалась вопросами о его причастности к делу Лебедевой. А ведь ей с самого начала показалось, что журналист что-то знает… Странная тогда история получилась: этот оэрбэшник Колбасов сначала гарантировал, что Обнорский на первом же допросе потечет. И что у них на парня много чего есть интересного, а на поверку-то пшик пустой вышел… Хотя связи у Обнорского и впрямь были странными… Да и сам он странный какой-то: сначала смотрел сумасшедшими глазами, а потом как в воду канул. Наверное, тоже оказался из тех, у кого запала на одни слова и взгляды хватает…

Подходя к своему подъезду, Лида открыла сумочку и начала нашаривать ключи от квартиры. Вдруг какая-то темная фигура выступила из кустов и преградила ей дорогу:

— Добрый вечер…

Голос прозвучал хрипло и угрожающе. Поспелова ойкнула, отпрянула назад, потом вспомнила, что в сумочке у нее лежит табельный ПМ. Оружие она нащупала как раз между косметичкой и записной книжкой. Вытаскивая пистолет, выронила ключи на асфальт.

— Не подходить… Буду стрелять…

Даже ей самой стало очевидно, что ее голос звучит совсем убедительно — дрожит и срывается, да и рука с пистолетом трясется. Следователю Поспеловой никогда не приходилось применять оружие, раньше работники прокуратуры и не получали его, только из-за общего обострения криминогенной обстановки им недавно выдали табельные «Макаровы».

Человек из кустов среагировал на направленный на него ствол весьма своеобразно — чуть сместился вправо и вперед, потом как-то странно крутанулся против часовой стрелки, левой рукой подшиб вверх кисть Поспеловой, сжимающую пистолет, и Лида не успела даже ахнуть, как ее «макарончик» выскочил из ладони. Ей стало очень страшно, но тут незнакомец сказал знакомым голосом с непередаваемыми саркастически-издевательскими интонациями:

— Чтоб оружие стреляло, его с предохранителя снимать надо, Лидия Александровна… Поспелова переступила с ноги на ногу и неуверенно спросила:

— Обнорский, это вы?

— Я… — Андрей сел на лавку, стоявшую перед подъездом, и, поблескивая в темноте белками глаз, спросил: — Вы, наверное, не ожидали увидеть меня здесь? По вашему разумению, я сейчас должен был бы находиться совсем в другом месте, верно?

Журналист говорил как-то странно, казалось, что он вот-вот сорвется и перейдет на крик. Лидия Александровна растерянно оглянулась — во дворе, кроме них, не было ни души. Но испуг прошел, и потому она ответила уже без дрожи в голосе:

— С чего вы взяли, что я вообще о вас думала?… Вы что, пьяны?…

— Трезв как стеклышко, — усмехнулся Серегин, продолжая вертеть пистолет в руках. — Хотя, возможно, мне и надо было бы выпить… Чтобы крыша не поехала…

Он вдруг выщелкнул обойму из рукоятки «пээма» и быстро передернул затвор — патрона в патроннике, естественно, не оказалось. Андрей хмыкнул и загнал обойму обратно.

— Да, так вы, конечно, много навоюете… И зачем только ствол с собой таскаете? Вы ж ходячий подарок для бандитов…

— Вот что! — вспыхнула Поспелова. — Вы выбрали неудачное время для шуток, Обнорский… Я устала хочу спать. Отдайте пистолет!

— Нет проблем, — пожал плечами Серегин. — Я вам — пистолет, а вы мне что? За так теперь и кошка не чихнет…

— Вы! — сказала Лида. — Вы!…

И вдруг всхлипнула. Она думала об этом придурке, хотела даже, чтобы он позвонил, а он… Отобрал табельное оружие и теперь сидит выделывается, довольный собой… Очень Поспеловой стало обидно, и она еле сдержала почему-то подступившие к глазам слезы. Обнорский, видимо, что-то почувствовал, потому что быстро встал с лавки, шагнул к женщине и протянул пистолет ручкой вперед.

— Держите — мой вам совет — никогда не доставайте оружие, если еще не решили, будете стрелять или нет… А достали — так стреляйте, хоть в воздух… Вы меня простите, Лида… Я… У меня большие неприятности… И мне подумалось, что вы можете быть в курсе…

— Я? — удивилась Поспелова. — Почему я?

— Да та-ак, — неопределенно протянул Андрей. — Была такая мысль…

Он не стал ей объяснять, что, убежав от бани, в которой убили Женьку и чуть было не поймали его самого, принял было дикое и насквозь авантюрное решение — подкараулить ее, Поспелову, у дома (либо ввалиться к ней домой) и учинить допрос с пристрастием, выяснить, какое все-таки Колбасов имел отношение к его задержанию… А заодно поинтересоваться, не в курсе ли Лидия Александровна насчет того, каким это образом Владимир Николаевич Колбасов оказался вдруг в нужное время в нужном месте с двумя фургонами омоновцев.

Затея была абсолютно безумной, но ведь и Андрей был в шоке, после того как нашел зарезанного Кондрашова… Вот и пришла ему в голову мысль, что следователь Поспелова вполне может что-то знать… В конце концов, она ведь спрашивала на допросе о Женьке.

Пока Серегин добирался до дома Лидии Александровны, пока ждал ее в холодном и мокром дворе, шок постепенно проходил, и Андрей уже сам не совсем понимал, для чего, собственно, поперся к Поспеловой. Допрос с пристрастием — это, конечно хорошо, но ведь провести его можно только после того как совершишь конкретное уголовное преступление — нападение на представителя власти… И вообще…

Короче, если бы Лида появилась минут на двадцать позже, она скорее всего вообще не столкнулась бы с Обнорским. Поспелова молча взяла пистолет у Андрея, на мгновение их руки соприкоснулись в темноте и Лида ощутила, что Серегина бьет мелкая дрожь наверное, продрог здесь во дворе, ее поджидаючи…

— Вы дрожите, — сказала Лида и вдруг абсолютно неожиданно для самой себя добавила: — Знаете что… давайте я вас чаем напою. А заодно вы мне о своих проблемах расскажете… Заодно объясните, при чем здесь я… Идет?

Обнорский обалдело смотрел на нее и молчал. Лицо Поспеловой скрадывала темнота, понять, что оно выражает, было просто невозможно. Андрей вздохнул и неуверенно пробормотал:

— Спасибо… но я, честно говоря, не знаю… Неудобно…

Он как-то уже подзабыл, что еще час назад собирался брать в плен Лидию Александровну. А она, почувствовав его мандраж, совершенно оправилась от своих страхов. И даже усталость прошла — перед Обнорским стояла красивая, уверенная, знающая себе цену женщина. Эта женщина улыбнулась и с чуть заметной иронией в голосе спросила:

— Что же вы так растерялись-то? В прошлый раз, помнится, вели себя увереннее. На кофе набивались…

Андрей смущенно опустил глаза и вдруг закашлял в кулак — он провел на холодном ноябрьском ветру уже более двух часов, а куртка у него была так себе, хороша только для ранней осени…

— Пойдемте, — решительно сказала Поспелова. — Нечего тут на холоде стоять. Мне ко всему прочему еще только простуды не хватает…

Лида жила в маленькой однокомнатной квартирке, впрочем, кухня была довольно просторной — целых одиннадцать квадратных метров, хоть танцуй, как говорится. Кухня, естественно, служила Поспеловой и кабинетом, и столовой, и комнатой отдыха — на холодильнике стоял маленький цветной телевизор, а рядом с угловым диваном на табуретке примостился неплохой двухкассетный магнитофон. А в комнате Лида только спала, там был вечный беспорядок, поэтому первое, что она сделала, войдя в квартиру, это плотно закрыла дверь в комнату. Обнорскому совершенно необязательно видеть не убранные в шкаф блузки, колготки и халат.

На кухне Обнорский сел на угловой диванчик, а Поспелова быстро поставила чайник на плиту, вынула из буфета чашки с блюдцами и какое-то печенье, извлекла из холодильника банку малинового варенья.

Несмотря на то, что в квартире было довольно тепло, озноб у Серегина не прошел, а усилился, его поколачивало так, что он испугался, не слышно ли, как стучат его зубы… А перед глазами Андрея все время фокусировалась одна и та же картина — мертвый голый Женька Кондрашов в луже крови на полу в уютной баньке… Лида видела, что с парнем творится что-то неладное, поэтому поспешных вопросов не задавала; она все-таки была достаточно опытным следователем и знала: если человек находится в таком состоянии, лучше его сначала не трогать, отойдет чуть-чуть, тогда, может быть, и сам все расскажет…

Пока шли приготовления к чаепитию, они почти не разговаривали, обменивались лишь ничего не значащими фразами, выкурили по сигарете и больше поглядывали друг на друга, словно ждали чего-то. Лида уже не сомневалась, что у Андрея действительно случилось что-то очень серьезное — от него шла плотная волна боли и тоски…

Обнорский чувствовал себя абсолютно не в своей тарелке, после того как осознал бредовость идеи допроса с пристрастием. О чем говорить? Все-таки Лидия Александровна была следователем, и Андрей не знал, насколько ей можно довериться. А заигрывать и флиртовать Серегин просто не мог, слишком уж это было бы цинично — Женькин труп еще, наверное от бани увезти не успели…

Поэтому Андрей молчал, хмурился и не знал, куда деть трясущиеся руки. Когда чай наконец был готов, Андрей смог выпить только полчашки, потому что его вдруг прямо перекосило всего от приступа головной боли. Обнорский молча выскочил из-за стола в прихожую, где на вешалке висела его куртка, нашарил в кармане таблетки анальгина. Вернувшись в кухню, он вылущил из упаковки две таблетки и запил их теплым чаем. Виновато взглянув в глаза Поспеловой, пробормотал:

— Извините, Лида… Я… я не наркоман… Просто с головой что-то… У меня бывает иногда… Поспелова кивнула, улыбнулась участливо:

— Я понимаю, вы говорили… Вас ранило когда-то давно… Вы были в Афганистане?

— Нет, — качнул головой Андрей. — В Афгане я не был… Я же на арабском отделении учился… Это меня в Южном Йемене приголубило. Сначала осколком, а потом один хороший парень мне почти в то же самое место из «Макарова» засадил… Интересный был человек, и главное — добрый… Теперь снится мне все время, когда у меня пакость какая-то начинается…

— Южный Йемен? — удивленно приподняла плечи Лида. — Это рядом с Саудовской Аравией? Совершенно забыла географию… А там, в Йемене этом, что — тоже наши войска были? Мы что — воевали там?

— Хрен его знает, что мы там делали, — сморщился досадливо Обнорский. — Кому сейчас это все нужно?… Ерундой мы там занимались. Надо было не интернациональный долг выполнять, а фарцовкой заниматься и валютой спекулировать, готовить, так сказать, плацдарм для новой России…

Таблетки еще не успели подействовать, боль у левого виска становилась все сильнее, и голос его по степенно угасал, переходя в шепот… А потом и вовсе замолчал, прикрыл глаза и откинулся на спинку дивана, уперся затылком в стену, потому что прошел на свой пик. Обнорскому было так больно, что он уже не думал о правилах приличия, он и сосредоточился только на одном — лишь бы не застонать… Поспелова тоже замерла с чашкой она неотрывно смотрела на подрагивающие веки Серегина, на его покрывшийся бисеринками пота лоб, и внезапно на нее нахлынула волна почти материнской нежности к этому странному, вдрызг измученному парню…

Лида тихонечко поставила чашку на стол, наклонилась вперед и вдруг совершенно неожиданно для себя положила ладонь на горячий лоб Андрея.

Обнорский вздрогнул от этого прикосновения, но глаза не открыл и не отстранился… Несколько секунд они не шевелились, а потом Поспелова начала осторожно поглаживать его лоб и виски, ее прохладные пальцы словно забирали в себя боль Андрея… Незаметно к ее правой руке присоединилась левая, они разглаживали морщины у глаз Обнорского, бережно ерошили его черные, с редкой проседью волосы… Со стороны все это выглядело достаточно странно: едва знакомые люди (да и познакомившиеся, между прочим, не где-нибудь, а на допросе) — и вдруг такие, можно сказать, нежности. Но Лиду и Андрея никто ведь не видел… А в жизни случается много очень странных и подчас совсем необъяснимых вещей…

Боль начала потихоньку стихать. Обнорский, по-прежнему не открывая глаз, осторожно повернул голову и коснулся ее руки губами — сначала один раз, потом другой… Она не отвела рук, продолжала гладить его по голове, словно не замечая его нежных поцелуев. Лида наклонилась к нему еще ближе, он почувствовал на своем лице ее легкое дыхание, бережно приобнял ее за плечи и поцеловал в найденные ощупью мягкие губы… Она чуть напряглась, сделала даже робкую попытку отстраниться, но Андрей не пустил — он целовал ее все сильнее и сильнее, и в конце концов Поспелова не выдержала, подалась к нему, застонала глухо и начала отвечать на поцелуи… И вот тут случился какой-то провал во времени и пространстве, потом не могли вспомнить, почему очнулись уже не на кухне, а в комнате, в абсолютно развороченной и перебуровленной постели… Стоит ли при этом говорить, что из одежды на обоих приходились пара сережек, перстенек да крест на серебряной цепочке…

С полминуты они обалдело смотрели друг на друга в темноте комнаты, словно не понимали, что собственно говоря, произошло… Обнорский очнулся первым.

— Вот это да, — сказал он и глупо улыбнулся. — Ну ни фига ж себе… (Андрей, надо сказать, особо большим тактом никогда не отличался, сказывалось все-таки долгое пребывание в армии. Бесчувственным чурбаном он, конечно, не был, но часто мог сказануть что-нибудь этакое… Ну, не совсем уместное, что ли…) Поспелова от его слов дернулась, попыталась прикрыться перекрученным в жгут одеялом.

— Боже мой… Что это? Как же я?… О Господи… Обнорский закрыться ей не дал — навалился всем телом, схватил за руки и снова начал целовать с какой-то запредельной, сводящей его самого с ума нежностью.

— Нет, нет, не надо, Андрюша, не надо, — исступленно шептала Лида, видимо вступив в антагонистическое противоречие с собственным телом, потому что ее руки говорили обратное — они словно сами по себе гладили Серегина по спине, а ноги разошлись в стороны и согнулись в коленях…

А потом снова случился провал во времени и пространстве, и когда они вернулись в реальность, то оказалось, что Лида лежит на животе, уткнувшись лицом в мокрую подушку, а Андрей закрывает ее сверху, целуя в затылок, в то самое место, где заканчивались пушистые завитки светлых волос… Обнорский осторожно скатился с нее, лег рядом и притянул Лиду к себе. Она всхлипнула и открыла глаза.

— Ты, наверное, думаешь, что я блядь? Да? Что я с каждым могу вот так вот — сразу… Да?

— Лидушка… Ну что ты мелешь… Что ты мелешь, хорошая моя… — Андрей стиснул ее крепко-крепко, до хруста и снова начал целовать. — Ну что ты, Лида, — грубоватые утешения частично помогли — она была в его руках, но все равно продолжала бормотать сквозь всхлипы:

— Не думай обо мне плохо… Пожалуйста… Я… я совсем не такая… Я…

— Ну конечно не такая… — Андрей погладил ее по волосам. — Ну что ты? Почему я о тебе плохо думать должен? Зачем же ты меня-то раньше времени в сволочи записываешь? Лидушка, нежная моя…

Потом они снова начали целоваться — нежно, страстно и до исступления долго, а потом… Ну что может случиться после нежных, и страстных, и долгих поцелуев голой женщины и голого мужчины, лежащих, заметим, при этом в постели? Ежику понятно что. Вот оно и случилось, и при этом сознание у них уже не отключалось… Ненадолго оторваться друг от друга они смогли лишь в четвертом часу ночи.

Лида, покачиваясь, как пьяная, добрела до кухни, взяла там пепельницу, сигареты, бутылку минеральной воды и вернулась обратно. Когда они наконец закурили, было четыре часа утра. Курили молча. С первыми затяжками перед глазами Обнорского вновь появился окровавленный Женькин труп, а Лида, видимо почувствовав, что мысли Андрея ушли к чему-то очень тяжелому и страшному, тихо лежала рядом, поглаживала его по плечу.

— Андрей… — осторожно позвала она, когда огоньки на сигаретах доползли до фильтров. — Ты говорил, у тебя какие-то серьезные проблемы появились… И что ты думал, будто я в курсе… Что случилось? Ты можешь рассказать?…

Она недоговорила, но Обнорский явно уловил подтекст: «Теперь можешь рассказать, после всего, что случилось между нами?…» Серегин тяжело вздохнул, загасил в пепельнице сигарету и забросил руки за голову.

— Рассказать… Понимаешь, долго очень рассказывать придется… Я… Пять дней назад я договорился о встрече с одним своим другом. Мне нужен был его совет, возможно, не только совет, но и реальная помощь… Сегодня… точнее, уже вчера… я приехал на место встречи… И немного опоздал — знакомого встретил в том дворе, где машину парковал… А когда пришел туда, где мы встретиться договорились, а там уже мой приятель лежал… Убитый… Зарезанный…

Поспелова охнула и поднесла руку ко рту, даже в темноте было видно, как расширились ее глаза. Обнорский невидяще смотрел в потолок и продолжал говорить:

— Он еще теплый был… Я выскочил на улицу — милицию вызывать… Только в будку заскочил — она тут как тут, родимая… Только не гэзэшники районные, не опера из отделения… а два фургона спецгруппы ОМОН под руководством офицера ОРБ… Они как будто знали… Ну а потом я побежал… И в конце концов прибежал к тебе… Вот и все.

Лида помотала головой, приходя в себя от услышанного. Но она ведь была все-таки не просто женщиной, а следователем прокуратуры, поэтому сконцентрироваться ей удалось довольно быстро… Она взяла из пачки, лежавшей у кровати, новую сигарету и спросила:

— Почему ты решил, что я в курсе?

Изменение интонации не ускользнуло от Андрея, он скосил на Лиду глаз и после паузы ответил вопросом на вопрос:

— Лида… Тогда на допросе — почему ты меня об отношениях с Женькой Кондрашовым спрашивала? Кто тебе вообще подсказал о нем спросить? Откуда информация? Ты можешь рассказать?

В подтекст последнего вопроса он интонационно добавил не произнесенное слово «теперь» — точно так же, как она только что. Поспелова опустила глаза.

— Это служебная информация… Я не могу…

— Вот видишь, — тяжело усмехнулся Андрей. — Не можешь…

Они какое-то время молчали, и тишина становилась все более густой и напряженной. Потом Лида спросила:

— Друг которого ты нашел мертвым… это Кондрашов?

— Да, — глухо ответил Обнорский. — Это был Женька… И снова наступила тяжелая тишина. Наконец Поспелова кашлянула и предложила:

— Тебе не кажется, что лучше было бы рассказать мне все? Все с начала и до конца?

Если бы не обращение на «ты» и не обстановка, в которой был задан этот вопрос, можно было бы решить, что Лида работает — ее интонация очень напомнила Обнорскому памятный допрос в кабинете с Ван Даммом на стене…

Возможно, Андрей и рассказал бы ей все. Возможно… Если бы не вспомнил в этот момент одну ночь в сентябре 1990 года в Триполи. Тогда тоже одна красивая женщина в постели попросила его рассказать, почему он сомневается в самоубийстве Ильи Новоселова. Воспоминания о последствиях его рассказа были еще слишком свежи…

Андрей вздрогнул. Как причудливо моделирует иногда жизнь ситуации, повторяя почти с невероятной точностью то, что уже было… Нет, конечно, снаряд не может дважды попасть в одну воронку… И Лида Поспелова — это совсем не Лена Ратникова… И все же… Андрей даже зажмурился — так явственно увиделось ему вдруг лицо Лены… Он закурил и сказал хрипло:

— Лида… Я… я понимаю, ты — работник прокуратуры… Но для меня ты не только следователь, пойми… Я никаких преступлений не совершал, клянусь тебе в этом всем святым, что у меня есть… Но… но рассказать тебе сейчас все я не готов… Мне нужно подумать… Я не могу рисковать еще и тобой…

— Почему? — вскинула голову Поспелова. — Ты что, считаешь, что я…

— Да ничего я не считаю, — с досадой мотнул головой Обнорский. — Завтра… Вернее, уже сегодня я должен получить кое-какую информацию… Надеюсь, что получу… Тогда я встречусь с одним человеком… и многое прояснится… Возможно, прояснится, и тогда ты поймешь… Дай мне этот день… Пожалуйста…

Лида покачала головой, не соглашаясь, но Сереги закрыл ей рот поцелуем — она забилась, протестуя но, конечно, голой женщине очень тяжело протестовать, когда на нее наваливается не безразличный ей голый мужчина… Было уже около пяти утра, когда Андрей, задыхаясь, сказал:

— Лидушка… Хорошая моя… Давай поспим хоть пару часов… День будет очень тяжелым… Дай мне пожалуйста, этот день… А вечером я все равно приду к тебе. Больше мне идти некуда, я думаю, меня ищут по всем адресам…

Поспелова не ответила, и Обнорский, проваливаясь в сон, посчитал ее молчание знаком согласия… …Утром они, конечно, едва не проспали — Лиде нужно было бежать на работу к девяти утра. Лихорадочно одевшись, они успели лишь выпить по чашке кофе и выкурить по сигарете. Перед уходом Лида Поспелова предприняла еще одну попытку образумить Серегина:

— Андрей, я думаю, тебе все-таки нужно все рассказать представителю государственных органов. Не доверяешь мне — хорошо, я не единственный следователь. Но рассказать нужно, если ты не хочешь…

— Нет, — усмехнулся Обнорский. — Для любого другого мой рассказ будет просто как бред… Да и для тебя тоже… Я просто хочу сегодня кое-какие доказательства подсобрать… Чтобы голословным не быть… Мы же договорились, что ты даешь мне день…

— Мы ни о чем не договаривались, — качнула головой Лида. Андрей вздохнул.

— Лидушка… Ну поверь ты мне… Не арестовывай меня сейчас, пожалуйста… У тебя для этого все есть, я знаю, даже пистолет в сумочке. Поспелова вспыхнула:

— Ты… Ты иногда бываешь просто невозможным со своими дурацкими шуточками!… Пойми, я помочь тебе хочу!

— Понимаю, — кивнул Андрей. — Я сам больше хочу себе помочь. И в камеру не хочу. Дай мне сегодняшний день, Лида…

Поспелова долго внимательно смотрела на него, потом вздохнула и выдвинула один из ящиков буфета. Пошарив там, она извлекла запасной комплект ключей от своей квартиры и протянула Андрею.

— Я тебя буду очень ждать. Постарайся… Постарайся, чтобы я не обманулась в тебе… Андрей взял ключи и сжал их в кулаке.

— Лидушка… Я… Спасибо тебе, Лидушка…

* * *

Когда Обнорский говорил Поспеловой о кое-какой информации, которую должен был получить, он имел в виду обещание Дани Данилова навести справки об искусствоведе Ирине из Эрмитажа. Настоящей Ирине. Шансов на то, что Даня свое обещание выполнит, было много, но… Всегда существуют эти проклятые «но»… Загвоздка заключалась в том, что в этот вторник Данилов был дежурным по выпуску, следовательно, он уже с десяти утра должен находиться в редакции… Поймать Даню в день дежурства по телефону было бы просто нереально — он будет мотаться по кабинетам, вышибать из всех материалы в номер, потом сядет с бильдредакторами думать о макете, потом… В общем, Даню нужно было ловить живьем. И это, конечно, не составило бы труда, если бы не события минувшего вечера. Андрей считал, что ОРБ ищет его по всему городу. Стало быть, и на работе ему появляться опасно. Вряд ли там оэрбэшники засаду оставят, да она там и не нужна. Достаточно предупредить милиционеров на вахте из вневедомственной охраны: мол, если появится Серегин, задержите. Или сообщите… Так что в редакцию идти нельзя… Хотя почему, собственно… Ведь кабинет Дани на первом этаже, туда проход свободный, не надо через пост идти, удостоверение показывать… Даня еще всегда радовался, что ему не приходится пропуска посетителям выписывать.

Так… Значит, нужно шмыгнуть к Дане в кабинет в середине дня, когда выше вероятность, что он об Ирине уже что-то узнает. Кабинет свой Данилов никогда не запирает. Дождаться его и… Там видно будет.

Андрей понимал, конечно, что рискует. Но идти милицию или прокуратуру с пустыми руками он просто не мог. Не поверили бы его словам — нужно был дать какое-то конкретное подтверждение. К тому же после смерти Женьки история с «Эгиной» стала еще и личным делом для Обнорского. А в том, что смерть Кондрашова как-то связана с картиной Рембрандта, со смертью Лебедевой, братьев Варфоломеевых и возможно, еще каких-то людей, которых Серегин пока не знал, он не сомневался… Появление Колбасова с омоновцами у баньки довело количество «случайных совпадений» до критической массы… …У «Лениздата» Андрей появился около часа дня. Тщательно проверяясь, он осмотрел подступы к главному входу. Не заметив ничего подозрительного, дождался, пока толпа прохожих станет погуще, слился с ней и шмыгнул в дверь Дома прессы, скидывая на ходу куртку — его натовка была слишком приметной.

Стараясь идти спокойно, не торопясь, он дошагал до кабинета Дани, вошел и, задыхаясь, рухнул в кресло у стола. Теперь нужно было ждать, дергаясь от каждого скрипа в коридоре…

Ждать пришлось около получаса, и Андрей хотел было уже начать разыскивать Даню по местному телефону, когда Данилов заскочил-таки в свой кабинет.

— О, Андрей, здравствуй. — Даня, казалось, совсем не удивился, увидев Серегина. — Ты меня ждешь?

— Тебя, — кивнул Серегин. — Удалось узнать что-нибудь насчет Ирины?

Замотанный дежурством Даня уставился было на Обнорского непонимающими глазами, и у Андрея ђкнуло сердце — он решил, что Данилов просто забыл о его просьбе. Но тут до Дани дошло, о чем идет речь, он хлопнул себя по лбу и извлек из кармана пиджака аккуратно сложенный листочек бумаги.

— Вот, я еще вчера узнал… Там были две женщины, которые могли бы тебя заинтересовать: Вальцерович Ирина Борисовна, но она умерла три года назад, Гордеева Ирина Васильевна… Она, наверное, и есть та, что тебя интересует. Тут я ее телефоны записал…

— Сколько ей лет? — замирая, спросил Серегин. — Она искусствовед?

— Пятьдесят три, — улыбнулся Даня. — Искусствовед. Подходит?

— Подходит, Даня, — с облегчением вздохнул Андрей. — Можно, я ей прямо от тебя позвоню?

— Можно, конечно, — пожал плечами Данилов. — Только все равно не дозвонишься. Она как раз с понедельника в командировке — в Москве… Там научная конференция по поводу реконструкции Третьяковки и еще что-то… Гордеева должна вернуться только к концу недели…

— Спасибо, — упавшим голосом поблагодарил Андрей и ухватил собравшегося уже убегать Даню за лацкан пиджака. — Слушай, старик… У меня к тебе маленькая просьба — не говори никому, что я сегодня в редакцию приходил… Ну, мало ли кто поинтересуется…

— А-а… — округлил глаза Данилов. — Что, случилось что-нибудь?…

— Да понимаешь, — начал на ходу врать Обнорский, — попал я тут в историю… Короче, трахнул я одну бабу из прокуратуры — думал, так просто, пошалили-разбежались, а она запала… И достает меня теперь — жуть просто… Не знаю, куда деться от нее. Заврался уже весь. Сказал вчера по телефону, что мне… что я в Одессу уезжаю на пару дней… Ну а она же следачка, ее так просто не надуришь… Я боюсь, что проверять меня начнет. Баба — ураган, она и ментов сюда прислать может… А мне, понимаешь, надо отлежаться где-нибудь спокойно, о вечном подумать… Ты там начальству нашему ляпни — мол, я действительно в Одессу махнул, друг у меня там заболел… Лады? Выручай, старик…

Серегин гнал совершенно наглую и дешевую туфту, но интеллигентного и воспитанного Даню, ни разу не произнесшего при Андрее ни одного матерного слова, настолько шокировала сексуальная разнузданность Обнорского, что он и не подумал ни в чем усомниться — лишь покраснел, обалдело кивнул и выскочил из кабинета…

Андрей выждал еще минут пятнадцать, выкурил сигарету и принял решение покинуть «Лениздат». Что ему делать дальше, он еще не решил, но в Доме прессы находиться было достаточно опасно… …Если бы он ушел из «Лениздата» без этого пятнадцатиминутного ожидания, у него, возможно, не возникли бы дополнительные, и очень большие, проблемы.

Но, как говорится, если бы да кабы… Откуда было знать Обнорскому, что, после того как минувшим вечером Колбасов упустил его в бане, у Геннадия Петровича Ващанова состоялся крайне тяжелый разговор с Антибиотиком? Не знал он, естественно, что Виктор Палыч, которому надоело ждать результатов от подполковника, решил довести дело до конца уже без помощи заместителя начальника ОРБ… После того как зеленый от ужаса Ващанов поведал о своем очередном проколе, Антибиотик пригласил на беседу Черепа — начальника своей контрразведки. Гену отпустили домой гадать о своей участи и потеть от страха, а Череп с Виктором Палычем приняли решение взять Серегина и выпотрошить из него все, что он знает… И правда — сколько же можно рассусоливать-то, в конце концов…

Была уже глубокая ночь, когда Череп приступил к разработке операции по поимке Обнорского. По всем перспективным адресам, где он мог появиться, были направлены засады из двух-трех человек, снабженные четкими инструкциями: парня такой-то внешности взять, но взять только живым; в крайнем случае, если он попытается уйти, стрелять по конечностям… На пробивку адресов возможного появления Серегина ушло почти все утро, а к его дому люди были посланы сразу же. На остальные точки засады поехали ближе к часу дня, в том числе и к «Лениздату», хотя сам Череп очень сомневался, что журналист после событий минувшего вечера рискнет появиться на работе.

Поэтому к Дому прессы он послал двух не самых умных и не самых подготовленных быков. Дефицит кадров, знаете ли… Так вот, эта парочка добралась «Лениздата» на своем старом «форде» лишь около двух часов дня — за пять минут до того, как Серегин вышел из кабинета Данилова. Вот так уж повезло им всем троим встретиться… …Выскочив на улицу, Андрей быстро огляделся и повернул к Большому драматическому театру, рассчитывая через Апраксин переулок выйти к Сенной и сесть там на метро. Он почти дошагал уже до входа в БДТ, когда сзади раздался тяжелый топот и его за плечо схватила чья-то крепкая лапа — назвать рукой, эту пятерню ни у одного нормального человека язык не повернулся бы.

— Слышь, это… стой!

У Серегина все оборвалось в груди, он понял, что сгорел, и скорее инстинктивно, чем осознанно, рванулся вперед, одновременно нанеся ребром стопы удар назад… Преследователь явно не ожидал этого, удар пришелся в прикрытый кожаной курткой живот, он выпустил плечо Обнорского и грузно сел на задницу прямо под ноги своему напарнику…

Андрей бросился бежать, сзади раздался чудовищный мат и какое-то рычание, а в голове у Серегина билась только одна мысль: «Вот теперь — жопа… Сопротивление сотрудникам милиции при задержании… Это — жопа…» Он думал, разумеется, что задержать его пытаются оэрбэшники…

Между тем уроды Черепа быстро пришли в себя и побежали за журналистом, свернувшим на хорошей скорости в Апраксин переулок…

Обнорский несся, как заяц, огибая шарахавшихся от него людей, и лишь на середине переулка догадался свернуть налево — в проходные дворы. Надо сказать, что проходные дворы у Апраксина — это целый мир с давней историей.

Когда-то, еще до революции, этот район считался одним из самых криминогенных в Петербурге, сюда даже полиция боялась заглядывать, вокруг Сенной концентрировались публичные дома, малины и игорные притоны, а рискнувший идти в лабиринты проходных дворов случайный прохожий зачастую просто исчезал там навеки без следа… Да и в наше время райончик этот отличается дурной славой…

Нырнув в первую арку, Андрей оглянулся, чтобы хоть мельком увидеть своих преследователей. Их внешний вид заронил в его душу крепкие сомнения относительно причастности этих парней к правоохранительным органам — внешность у обоих была, что называется, характерная… Характерная для быков из расплодившихся по городу группировок. Впрочем, в последнее время и многие сотрудники милиции стали косить под бандитов — те же стрижки, тот же прикид. Да и рожи такие же, если уж совсем честно… Сомнения Андрея разрешил грянувший ему вслед выстрел и ударившая в асфальт у его ноги пуля — за ним явно гнались не менты… Менты не стали бы сразу стрелять, они сначала крикнули бы: «Стой, стреляю!» и потом бабахнули бы вверх… И главное, Обнорский автоматически отметил, что били по нему не из «Макарова», состоявшего на вооружении питерской милиции, а из ствола какого-то другого, меньшего калибра. Андрей достаточно стрелял из ПМ в офицерский период своей жизни, чтобы узнать голос «макаронины»…

Перед поворотом во второй проходняк он снова оглянулся — второй преследователь приотстал метров на десять от первого, снова вскидывавшего черный пистолет… Выстрел! Крошки асфальта под ногами, нырок в арку…

Обнорский, задыхаясь и чувствуя, как закололо в правом боку, проскочил короткий тоннель арки и резко ушел влево по стене дома. Он даже сам не успел понять, что хочет сделать: тело его начало жить словно бы самостоятельной жизнью, быстро вспоминая рефлексы, выработанные когда-то в йеменском спецназе инструктором рукопашного боя палестинским капитаном Сандибадом…

Первый бандит, выскочив из темной арки во двор, даже не успел увидеть Андрея, потому что Обнорский, ждавший, прижимаясь к стене, ударил его в горло ногой… Он ударил на звук шагов и не промахнулся: ряженый парень начал подламываться в коленях и падать на асфальт, но упасть ему Андрей не дал, подскочил ближе к быку, перехватывая своей левой правую руку с пистолетом и заодно прикрываясь бесчувственной тушей от второго… В следующую секунду пистолет бандита (это был ТТ) был уже у Серегина, он навел его на второго преследователя и хрипло заорал:

— Бросай ствол, сука!

В ответ бабахнул выстрел, от которого первый дернулся и навалился на Обнорского, потому что Андрей моментально присел и инстинктивно дважды нажал на курок. Он не целился, но расстояние было слишком маленьким для промаха. Да и учили когда-то Серегина на совесть — в Йемене он стрелял из разных положений и навскидку, и по звуку, и по силуэту, и по шороху.

Андрей стряхнул с себя дергающееся тело первого, вздохнул несколько раз со всхлипом и подошел ко второму. Подполковник Громов мог бы гордиться своим учеником — несколько лет не упражняясь в стрельбе, после сумасшедшего бега, из незнакомого пистолета Обнорский всадил одну пулю парню в лоб, а вторую в грудь… Обалдело покрутив головой, Андрей быстро обыскал труп, все еще страшась найти милицейские корки. Вместо этого он обнаружил паспорт, триста немецких марок, радиотелефон и удостоверение охранника ИЧП «Глория». Чуть ли не у половины бандитов города на руках были удостоверения охранников каких-то сомнительных фирм. Серегин аккуратно отер паспорт о штаны убитого, чтобы не оставлять своих отпечатков пальцев, и сунул его вместе с удостоверением обратно в карман распахнувшейся куртки. Марки Обнорский забрал себе — он уже понимал, что на него началась откровенная охота без правил, а стало быть, деньги могут пригодиться…

Первый бандит, когда к нему подошел Андрей, был еще жив. Пуля напарника угодила ему в позвоночник между лопатками, она же по иронии судьбы и привела парня в чувство после удара, которым его вырубил Обнорский. У быка пузырилась на губах розовая пена, он тяжело сипел и царапал пальцами асфальт Андрей присел рядом и ткнул ствол раненому в ухо: — Кто вас нанял? Зачем? Говори, падаль!!

— Ч-череп… — прошептал браток.

— Череп? — удивился Серегин, не знавший этой клички. — С кем он? Живо!

— С… с… Па-алычем… — Парень вдруг икнул, выгнулся дугой, дернул несколько раз руками и затих, а его широко раскрытые серые глаза начали медленно стекленеть…

Отшатнувшись от покойника, Андрей встал и хотел было бежать прочь, но все же заставил себя вытащить из кармана носовой платок, быстро обтер ствол и сунул его в правую ладонь быка.

Серегин не особо надеялся, что этот трюк сможет кого-то обмануть, но все же… А тащить тэтэху с собой явно не стоило — в случае чего пистолет все равно не поможет. Время… Ему нужно было попытаться хотя бы выиграть время…

Двор, через который пробежал Обнорский, оставив за собой двух мертвых бандитов, был абсолютно пуст. А к выстрелам живущие здесь люди в последнее время привыкли и, услышав их, бросались не к окнам, а в глубь темных комнаток… …До станции метро «Площадь Мира» Андрей добежал очень быстро и там сразу затерялся в людском водовороте. Еще через полчаса он шагнул на эскалатор на станции «Площадь Ленина — Финляндский вокзал». Через десять минут Обнорский уже открывал дверь в квартиру Поспеловой. Когда он сел на кухне и закурил, радио проникало три часа дня…

До четырех часов дня он просидел на кухне, глядя в одну точку, смоля сигарету за сигаретой и пытаясь осмыслить случившееся. Получалось это плохо, мысли разбегались, его начал колотить озноб, он явно заболевал и держался только усилием воли… Потом он вспомнил о бумажке, которую дал ему Данилов, вынул ее из кармана джинсов, разгладил и прочитал вслух:

— «Гордеева Ирина Васильевна».

Тут вспомнилось все! Москва! Она — в Москве, на конференции в Третьяковке, значит, и ему нужно туда! Он должен, должен найти Ирину, прежде чем оэрбэшники и люди Палыча доберутся до него! Потому что Ирина Васильевна — его последний шанс. Если он его не реализует… Никто не поверит его рассказам, да и, судя по сегодняшним раскладам, не дадут ему ничего никому рассказать… Значит, из Питера надо уходить, и уходить немедленно…

Андрей заметался по квартире, нашел карандаш и листок бумаги, написал крупно: «Лидушка! Прости, не дождался тебя. Мои проблемы стали еще больше. Мне нужно еще два дня. Очень тебя прошу — верь мне. Я очень хочу тебя увидеть. А.О.».

Оставив записку посередине кухонного стола, он положил сверху ключи от квартиры, хлебнул воды из чайника и ушел из дома Лиды, захлопнув за собой дверь.

На улице он нашел телефон-автомат и позвонил домой. Трубку сняла мама, и Андрей закричал, не давая ей говорить:

— Мам, привет! Это я! Тебя очень плохо слышно! Слышь, мам, я на пару дней в Одессу съезжу, очень надо! Не волнуйся, а как вернусь — сразу позвоню! Ну, пока, мам! И повесил трубку. Если телефон прослушивают, пусть ищут его в Одессе.

Глядишь, и найдут… Он зло усмехнулся, застегнул куртку и побежал ловить машину…

Женькина смерть, два трупа на Апрашке и страшное нервное напряжение последних недель словно отшвырнули Обнорского в прошлое, в ту жизнь, от которой он пытался спрятаться на мирной журналистской работе… Временами Андрею казалось, что он сходит с ума: пока он ехал на частнике до площади Победы, откуда начиналось Московское шоссе, ему пару раз померещились за окном автомобиля то ли йеменские, то ли ливийские пейзажи…

На Московском шоссе он голосовал минут сорок, пока его не подобрал какой-то молодой мужик-дальнобойщик, притормозивший свой «КамАЗ» метрах в десяти уже за Обнорским. Андрей добежал до машины, встал на ступеньку, открыл дверь.

— До Москвы возьмешь, брат? Шофер покачал головой.

— Я до Калинина… Да садись, оттуда электричкой в златоглавую добраться можно. Или попутку поймать… Что платим?

Обнорский влез в кабину, хлопнув дверью, залез в карман и, молча вынув двести марок, протянул их водителю. Шофер, увидев деньги, только присвистнул:

— Ой-оей… Ты что, миллионер?

— Нет, — качнул головой Андрей. — Какой миллионер… Журналист я… Просто у меня в Москве друг заболел, мне туда надо срочно.

— А… — трогая машину, понимающе протянул шофер. — Друг — это святое… Хороший друг-то?

— Служили вместе, — пожал плечами Серегин. Водитель помолчал немного, потом вздохнул и вернул Андрею одну сотенную бумажку.

— Возьми… Тут и так много… Меня Толей зовут, а тебя как, журналист?

— Андрей, — улыбнулся Обнорский. — Спасибо, Толя.

Шофер попался разговорчивый, уже через пять минут он затеял разговор о волновавших его проблемах большой политики:

— Слушай, вот ты как журналист объясни мне: они что, там, наверху, совсем головой ебанулись?… Дальше началось обсуждение проблем приватизации и хода рыночных реформ.

Андрей отвечал с трудом: ему то казалось, что он весь горит, то его начинало трясти от холода.

Шофер Толя обратил внимание на его состояние часа через два. Внимательно глянув пару раз на Обнорского, он покачал головой и сказал:

— Друг, говоришь, у тебя заболел? А ты сам-то как чувствуешь себя, а, журналист?

— Херово, — честно кивнул Андрей. — Простыл, видать…

Толя матюгнулся, остановил машину, достал термос с горячим чаем, заставил Обнорского выпить какие-то еще таблетки. У Серегина уже не было сил отказываться, после горячего питья его потянуло в сон, и он вырубился еще до того, как «КамАЗ» снова тронулся с места…

Как они доехали до Калинина, Андрей не помнил. Он ненадолго очнулся, лишь когда Толя осторожно сгружал его с машины, приговаривая:

— Слышь, журналист, ты не бзди, все будет в порядке… У меня же здесь хата — сейчас уложим тебя, оклемаешься… Жена моя — она баба с понятием… Где ж тебя так?

— Спасибо, — прошептал Обнорский одними губами. — Я заплачу… У меня есть деньги.

— Дурак ты, журналист, — с сердцем сказал Толя. — И деньги твои дурацкие… Нешто я не русский — человеку хорошему не помочь…

Потом его попоила горячим чаем с малиной Толина жена Вика — ее лица Андрей разглядеть толком уже не смог, оно было как в тумане… А потом Толя отвел его к застеленному дивану, и Андрей словно упал в какую-то черную яму…

* * *

В это же самое время в Питере, несмотря на позднюю ночь, Виктор Палыч проводил «оперативное совещание» в ресторанчике «У Степаныча» на Охте. В потайном кабинете, кроме самого Антибиотика, присутствовали еще трое — в темном углу сидел, прикрыв глаза, Череп, перед столом на двух поставленных рядком стульях ерзали, как провинившиеся школьники, Виталий Амбер и Михаил Монахов. В кабинете стояла нехорошая тишина. Наконец Виктор Палыч поднял глаза и глянул поочередно на Амбера с Монаховым.

— Ну что… Обосрались со своим Рембрандтом? А ведь я еще тогда, в восемьдесят восьмом, говорил: обспермыкаетесь с этой «Эгиной»… Не делают так лавэ[47], мудрено больно… Не-ет, вы же у нас умные, только я — дурак… Ну а что теперь? Мокруха на мокрухе, а толку-то… Столько жмуров навертели, на выходе — один пар пердячий… Все жадность, жадность человечья…

— Виктор Палыч, — робко попытался возразить Монахов, — дело-то чистое было… Если бы тогда этот миллионер в Швейцарии не помер, мы бы уже давно…

— «Если бы, если бы»… — озлился Антибиотик. — Когда Ганс этот дуба дал, надо было сжечь картину от греха… Все равно на нее покупателя не найти — слишком приметная… «Нет, мы найдем». Нашли, мать вашу… Дождались… Амбер и Монахов виновато молчали, а Череп равнодушно почесывался в своем углу.

— В общем, так, — подвел итоги Антибиотик. — Про «Эгину» эту я слышать больше ничего не желаю, она моих нервов не стоит… Похоже, парнишка этот, Серегин, знает, где она… Так наши милицейские друзья считают… Осталось писаку найти. А потом обоих в топочку — и Серегина-попрыгунчика, и Рембрандта… Только где его искать? Шустрый мальчик оказался… Маме сказал, что в Одессу отбыл…

— След сбрасывает, — тихо и безразлично констатировал Череп. Антибиотик покосился в его сторону, но промолчал — «начальника контрразведки» он и сам втайне побаивался.

Тяжелую паузу нарушил сам Череп. Все тем же негромким бесцветным голосом он сказал, обращаясь то ли к Виктору Палычу, то ли куда-то в пространство: — Ерша с Гогой похоронить надо… И еще деньги нужны — людей заряжать, на журналиста ориентировать…

— А это вот у них возьмешь, — кивнул на Монахова с Амбером Антибиотик. — У антикварщиков наших… Из-за вас, красивые мои, мы в блудняк влетели, вам и приговор оплачивать…

Амбер с Монаховым согласно закивали: мол, какие вопросы, босс… Но Виктор Палыч уже отвернулся от них и спросил Черепа:

— Что про Гогу с Ершиком думаешь? Людей во дворе поспрошали?

— Там два дома расселенных, под капремонт — покачал головой Череп. — Никто ничего не видел.

— Так что… Может, они действительно того… мочканули друг дружку? Череп улыбнулся:

— У Ерша на горле гематома под кадыком… Утром еще нормальный был — сам инструктировал… А Гога от него в пяти метрах лежал… Да и зачем им, даже если промеж них непонятка какая случилась, зачем на Апрашку-то бежать было?… «Форд» на Фонтанке бросили… Мальчонки работа… За ним они гнались…

— Способный юноша, — дернул щекой Антибиотик. — Найди мне его! Кончать пора с этой бодягой, других дел под завязку! Город наизнанку выверни!

Череп кивнул и хотел что-то сказать, но тут в разговор неожиданно встрял Амбер:

— Я же говорил — сразу нужно было этого Серегина брать! Эта сволочь из упертых, он давно нам уже гадил, только раньше по-мелкому больше…

Не ко времени вылез со своим мнением Виталий Витальевич — Антибиотика всего аж перекосило от его слов.

— Говорил, говорил… Ты много чего говорил! Самому работать чище надо было, а не на парня все валить! Следов бы не оставили, он бы и не гадил… За что его сволочить — он свою работу делал!

Такие неожиданные выверты были вполне в характере Виктора Палыча, в данном случае очень уж он был зол на Амбера с Монаховым. Посмотрев на притихших антикварщиков, Антибиотик раздраженно махнул рукой:

— Ступайте! Толку от вас…

После того как Амбер и Монахов вышли из кабинета, Череп улыбнулся и сказал задумчиво:

— Город я прочешу… Только нет сейчас Серегина в Питере…

— С чего ты решил? — удивился Виктор Палыч. Череп пожал плечами:

— Интуиция… Чувствую я его… К этим словам своего «начальника контрразведки Антибиотик отнесся серьезно.

Интуиция бывшего подполковника КГБ не раз подсказывала верные решения, потому и ценил старик Черепа…

— Если он не в Питере… то где? — помолчав, спросил Виктор Палыч. Бывший комитетчик потер виски и ответил не сразу:

— Я читал его досье… Большинство его связей прежних в Москве, там в основном все его сослуживцы осели… Было бы неплохо и там бреденьком пройтись… Но столица не наша территория… Наши возможности там ограничены… Может быть, вы через свои каналы попробуете?

Череп знал, что говорил. Антибиотик, конечно, доверял «начальнику контрразведки». Доверял насколько мог, а полностью мог Виктор Палыч верить только себе и Богу. И то говорят же: на Бога надейся, а сам не плошай. Так что полностью Антибиотик верил только себе. Поэтому Череп, занимавшийся вопросами обеспечения внутренней безопасности империи Виктора Палыча, не знал некоторых особо ценных «внешних агентов» Антибиотика. И, надо сказать, не стремился узнать. Череп никогда ничем не интересовался по личной инициативе…

— Через мои, говоришь, каналы?… — задумчиво переспросил Виктор Палыч. — Ладно, надо будет подумать… А ты ступай, работы много еще…

После ухода Черепа Антибиотик действительно задумался надолго… Что, если интуиция комитетчика не подводит, и Серегин действительно в Москву ушел? В златоглавой Гурген банкует… Его напрямую помочь не попросишь… И не потому, что Гиви откажет, нет, он, наоборот, землю рыть начнет, но журналиста, если найдет, первым выпотрошит… С Гургеном у Антибиотика в последние годы отношения вообще сложились довольно занятные: ненавидя друг друга много десятков лет, они тем не менее сотрудничали в тех сферах, где это выгодно было обоим. Оба были достаточно умны, чтобы не начинать открытых боевых действии друг против друга, понимали, что в любом конфликте потери несут обе стороны… Да и убери один другого — свято место, как известно, пусто не бывает… Лучше уж иметь дело с тем, кого хорошо знаешь, хотя ненавидишь. А насилие — оно всегда породит лишь ответное насилие. Но при всем при этом, не переходя к войне открытой, Гурген и Антибиотик воевали друг с другом тайно, пытаясь путем сложных интриг и комбинаций нанести экономический ущерб друг другу, для таких игр и тому и другому требовались прежде всего хорошие источники информации — и они время от времени появлялись…

Разведывательная война между московской и питерской империями протекала, конечно, не так интенсивно, как между США и Советским Союзом, но и не так уж чтобы совсем вяло. В 1991 году Череп предъявил, например, некоему Леше Дуборезу (одному из бригадиров Виктора Палыча) то, что он москвичам постукивал. Стоит ли говорить, что Леша через день трагически погиб в автокатастрофе — разбился в лепешку по пьянке якобы в своем «мерседесе». А в Москве через месяц после этого несчастья выпал из окна номера на тринадцатом этаже гостиницы «Космос» некто Вася Любер, достаточно близкий Гургену паренек… Так вот они и жили, Гурген с Антибиотиком, не давая скучать друг другу…

А в самом начале 1992 года предложил Гурген Виктору Палычу конкретную тему на долю — раздербанить кредит на поллимона бакинских[48], изначально предназначавшийся для закупки сельхозтехники для маленькой, но гордой Чечни. Тема Антибиотику понравилась — риску мало, а навар жирным выходил… Без Виктора Палыча Гурген никак обойтись не мог, потому что бабки прокручивать через Ригу надо было, а Питер, как ни крути, ключ ко всей Прибалтике… И завертелось все, как по писаному… Все, да не совсем… В Питере интересы Гургена в операции с этими авизовками фуфлыжными представлял некто Бесо — не просто доверенный человек, но и фактически его правая рука. Виктор Палыч принял этого Бесо как положено — и «Хванчкарой» поил, и в баньке парил и даже танцовщицей одной из «Мюзик-холла» дал на время попользоваться…

Когда денежки (уже настоящие, зеленые то есть) пошли с курьерами тремя партиями из Риги в Питер, вот тут и вышла непонятка. Одна из машин с курьерами была расстреляна под Гатчиной — курьеры, соответственно, погибли, а дипломат со ста пятьюдесятью тысячами баксов исчез… Гурген был вне себя, Антибиотик тоже… А больше всех горевал и убивался Бесо. Партию денег из расстрелянной машины именно он должен был принять в Питере и переправить затем в Москву… Розыском похищенной валюты занялись и москвичи и петербуржцы, но именно человек Антибиотика в Таллинне получил информацию, что через три дня после расстрела курьеров в одном эстонском банке был открыт счет на имя племянника Бесо. И на счет этот легло сто сорок тысяч долларов. Бесо тогда еще не уехал из Питера — поиски вел, координировал их, так сказать. С мешком на голове и в наручниках помощника Гургена привезли на потаенную дачу Виктора Палыча под Ореховом. Там Антибиотик бил Бесо ногами, бил долго и мастерски, а притомившись, задумался… Конечно, можно было бы за Бесо предъяву Гургену выкатить, но стоило ли? Деньги-то пропали как раз те, что в Москву идти должны были, стало быть, Бесо кинул прежде всего самого Гургена… И потому тот только спасибо должен сказать Виктору Палычу за то, что помог крысятника поймать…

И состоялся у Антибиотика с Бесо долгий разговор, а потом помощник Гургена уехал в Москву. А еще через пару недель люди Гены Ващанова накрыли убийц курьеров: один тогда при задержании погиб, а второй — второй в Крестах повесился…

С тех пор появился в белокаменной у Виктора Палыча верный человек из самого близкого окружения Гургена. Бесо служил исправно, боялся за свою шкуру-то, жизнь отрабатывал — помог позже партию кокаина от Гургена увести, дал наколку Антибиотику на два выгодных контракта… Ну и другую разную информацию подкидывал. А власть у Бесо в Москве была большая. Не такая, конечно, как у Гургена, но все-таки… Виктор Палыч нарадоваться не мог на своего крестника, и капали на счет Бесо все в том же Таллинне денежки зеленого цвета — цвета надежды и процветания. Потому что еще великий дедушка Ленин заповедовал, что работать надо не на энтузиазме, а при помощи энтузиазма. А Ленина Виктор Палыч очень уважал.

Поскольку кадром Бесо был очень ценным, то по разным пустякам Антибиотик его не дергал — запалить опасался. Но с этим Серегиным случай выходил особый — всю эту дурь с «Эгиной» требовалось закончить как можно быстрее…

Проклята, на самом деле, эта картина, что ли? От нее одно только беспокойство, покойников куча, траты бешеные и большой риск — а ну как ситуация из-под контроля выскочит? Да и выскочила уже, если по совести-то говорить…

После долгих размышлений Виктор Палыч подвинул к себе телефонный аппарат и начал набирать московский номер… Недоверчивость Антибиотика в данном случае сыграла с ним злую шутку. Подключи он в свое время Черепа к вербовке Бесо — и удалось бы избежать серьезной ошибки. Кто-кто, а уж бывший комитетчик хорошо знал древнюю как мир методу подсовывания противнику ложного агента через тщательно смоделированный компромат. Потом такой агент начинает гнать дезу, которую противоположная сторона счастливо хавает за чистое. Такие дела еще в древнем Китае проворачивали, справедливо ведь в Библии написано насчет того, что нет, мол, под солнцем ничего нового…

Бесо никогда не предавал Гургена, ничего не крысятил и патрона своего не кидал. Он специально подставился Антибиотику, а тот не срубил запутку. Вот как оно бывает…

Но Виктор Палыч этого не знал, поэтому не сомневался, что Бесо поможет найти в Москве журналиста…

* * *

Обнорский пришел в себя только в среду днем очнувшись, не сразу смог вспомнить, где он находится — чужая квартира, незнакомые запахи, слабость во всем теле… Но когда к нему в комнату заглянула Виктория, жена дальнобойщика Толи, события последних двух суток пронеслись перед его глазами, как при ускоренном просмотре видеокассеты. И Андрей сразу же засобирался в Москву. Толя с супругой еле смогли его отговорить, убедили только тем, что дальнобойщик в пять утра в четверг и сам должен на «КамАЗе» ехать в златоглавую за новым грузом и прихватит с собой Андрея. Обнорский даже не знал как ему и благодарить этих людей за приют и тепло, впрочем, когда добро делается от чистого сердца, за него и благодарить-то как-то неловко… По крайней мере Серегину стало очень неуютно под взглядами Вики и Толи, когда он попытался заплатить марками за гостеприимство… В результате расплачиваться Обнорскому пришлось тем, что он весь вечер рассказывал супругам разные журналистские сплетни про всяких знаменитостей (репортеры знают их во множестве), а Вика и Толя только ахали и требовали новых рассказов под чаек… Андрей рассказывал легко, а сам в это время думал, как ему в Москве найти Ирину Васильевну Гордееву и как построить с ней разговор. Ирина Васильевна была последним шансом для Обнорского — так он считал. Найдет он Рембрандта — все, победителя не судят. Не получится ничего — очень высока вероятность залета в камеру в Крестах, может быть, в ту же самую, в которой Барон сидел… Потом следствие, конечно, разберется, вопрос только — как именно оно разберется? Доходили до Серегина слухи о существовании в Питере некой «Верховной бригады» — своеобразного кооператива действующих следователей следственного управления ГУВД и прокуратуры. Эти следаки, пользуясь тем, что при коммерческих спорах решении в Арбитражном суде приходилось ждать очень долго, выработали целую систему «помощи». Предположим, один бизнесмен кинул другого. Обиженный обращался в «Верховную бригаду», и там за пятьдесят процентов от суммы брались возместить ущерб — кидалу забивали в камеру и отпускали с миром только после погашения долга. А если упорствовал, то продолжал сидеть на нарах, причем по делу, не имеющему никакого отношения к истинной причине его посадки… Многое знал Обнорский о питерской милиции, а потому хотел обезопасить себя.

Как ни крути, а на нем два покойника висели, — вроде никто не видел, как он стрелял тогда в Апрашке, но все-таки… Да плюс Женька, зарезанный непонятно кем, да плюс Лебедева замученная… Как говорится, бывают расклады и хуже, но значительно реже…

Ранним утром в четверг Толя привез Андрея в Москву. В столице шел дождь холодный и мелкий. Обнорский сердечно попрощался с шофером и нырнул в метро. В Третьяковку идти было еще рано. Андрей прикинул в уме разные варианты и решил позвонить Сереге Вихренко. Казалось, это было только вчера: Ливия, офицерское общежитие, где Шварц (такое необычное прозвище было у Сереги) делил квартиру с Андреем… А ведь на самом деле с тех пор полтора года прошло.

К счастью, Шварц был еще дома, и Андрей сразу же поехал к нему. Серега жил в хорошей трехкомнатной квартире у станции метро «Юго-Западная»…

Они встретились как братья, словно и не было разлуки, долго обнимались, потом Шварц погнал Андрея в душ, выдал чистое белье и рубашку, а сам начал хлопотать насчет завтрака. В общем, делал все, что положено делать одному переводяге для другого, заехавшего в гости, пусть и неожиданно… За чаем Андрей спросил:

— Чем занимаешься, Серега? Все бандитствуешь?

Шварц хмыкнул. (В свое время он, вернувшись из Ливии, уволился из армии и занялся самым обычным рэкетом, сколотив вокруг себя небольшую группу таких же бывших офицеров. Звал он к себе и Андрея, но тот отказался.) — Да ты понимаешь, Палестинец, как дело-то обернулось… В девяносто первом мы еще как-то крутились сами, и бабки падали, и темы появлялись. Тогда в Москве еще просторно было, с другими пацанами краями расходились… А в марте девяносто второго накатили на нас круто… Проще говоря раком поставили… Тут, оказывается, серьезные люди порядок наводить стали… Есть в Москве такой Бесо может, слышал? Андрей покачал головой:

— Я московские темы плохо знаю, мне питерских хватает. Шварц кивнул и продолжил рассказ:

— Короче, пришли от этого Бесо люди и чисто конкретно все объяснили — либо мы под них уходим, либо… Сам понимаешь… Ну, деваться-то некуда было, пришлось под черножопых идти… Сергей вздохнул и закурил сигарету.

— В результате не так все страшно оказалось — они из нас охранную контору слепили, легальную, с оружием, все как надо. «Тайфун» — может, слышал? Нет? Ну не важно… В общем, занимаемся мы все тем же самым, только вроде как на законных основаниях. Ну и долю отстегиваем, ясное дело… Я в нашей конторе отделом заведую… Короче, за что боролись, на то и напоролись… Завьялов со мной, Антонов, Луговой… Не все остались, правда, часть ребят ушла… А из уволившихся сразу две тусовки сложилось — одни вроде нас крутиться стали, другие в гостиницы пошли швейцарами. В «Интурист», в «Пенту»… Там знание языков нужно… Но я-то сразу себе сказал, что халдеить не буду. А ребята — ничего, погоны сняли, теперь разным папикам двери открывают, ножкой шаркают… Жить-то надо… А военные переводяги почти не нужны никому больше. Просрал товарищ Козырев все, за что раньше советской кровушкой проплачено было… Ладно, что об этом… Ты-то у нас какими судьбами? Выглядишь, если честно, херовенько… Пил, что ли?

— Да я по работе в Москву — человека одного на интервью раскрутить надо, — махнул рукой Обнорский. — Сейчас и побегу уже.

— Ну да, ты же у нас журналист, — хмыкнул Шварц. — Как, не жалеешь еще?

— Как тебе сказать… — замялся Андрей. — Давай вечерком побазарим, ладно?

— Лады, — кивнул Шварц. — Я часиков в шесть нарисуюсь, ну да у меня и ключи запасные есть, так что ты вольный казак, делай свои дела — и приезжай. Баги, йа-Фалястыни?

— Баги, — улыбнулся Обнорский. — Шукран, йа-ахи…

До Третьяковки Серегин добрался около одиннадцати утра, и тут удача наконец улыбнулась ему. Заместитель директора музея по науке, взглянув на журналистское удостоверение, кивнула и сама отвела его в зал, где проходил семинар искусствоведов. Как раз объявили перерыв, и уже через пять минут Андрею показали на немолодую сухощавую женщину, сказав, что она и есть Ирина Васильевна Гордеева, искусствовед из Эрмитажа… Обнорский едва только глянул на нее — сразу понял, что наконец-то нашел ту, которую искал… Более того, лицо Ирины Васильевны было ему почему-то знакомо, но сколько он ни напрягал память, так и не вспомнил, что действительно мельком видел эту женщину на Южном кладбище — она, когда все разошлись, прошла мимо могилы Барона…

Чувствуя, как заколотилось у него сердце, Андрей подошел к Гордеевой и негромко сказал:

— Простите… Вы — Ирина Васильевна Гордеева?

— Да, — кивнула женщина, тревожно прищурившись за стеклами очков. — А вы… у вас ко мне какое-то дело?

Обнорский облегченно вздохнул и закашлялся, мотая головой. Ирина Васильевна с удивлением смотрела на странного парня, пока он наконец не поднял снова на нее глаза.

— Ирина Васильевна… Вам привет от Юры — главного эксперта по экспроприации антиквариата… Гордеева вздрогнула, лицо ее стало вдруг очень несчастным и беззащитным, она сняла очки и прошептала:

— Вы… вы знали Юру?

— Знал, — кивнул Андрей. Он посмотрел в ее близорукие, совсем не такие красивые, как у Лебедевой глаза и тихо добавил: — Он еще просил передать вам… что у вас глаза, как у ренуаровской «Актрисы». — У Ирины Васильевны затряслись губы, и она еле удержалась, чтобы не всхлипнуть… На них уже начинали обращать внимание, и Обнорский предложил отойти к окну. Там Ирина Васильевна достала из сумочки платочек и промокнула выступившие на глазах слезы. Наконец она взяла себя в руки, улыбнулась через силу и сказала:

— Я вас слушаю, молодой человек… Юра… Он еще просил что-то передать?

— Да, Ирина Васильевна… Он сказал мне, что у вас находится подлинник Рембрандта — «Эгина».

Гордеева испуганно оглянулась, но к их диалогу никто не прислушивался. Она помолчала, потом внимательно посмотрела на Серегина.

— Простите… кто вы? Я даже не знаю, как вас зовут… И чего вы хотите? Обнорский смутился и полез в карман за своим удостоверением.

— Извините… Наверное, с этого начать нужно было… Я журналист… А с Юрием Александровичем я познакомился, когда интервью с ним делал. Может быть, читали? «Юрка Барон».

— Да, конечно… — горько улыбнулась Ирина Васильевна. — Так, значит, Серегин — это вы… Спасибо вам… Вы очень хорошо про Юру написали… Он таким и был. Спасибо… Я когда статью вашу прочитала, даже сама хотела вас найти…

Она резко зажмурилась, а потом запрокинула голову назад, останавливая новые слезы. Серегин, закусив губу, отвернулся и сказал глухо:

— Ирина Васильевна… Я понимаю, вам тяжело… Но есть дело, которое мы должны с вами сделать… Я об «Эгине»… Ее надо вернуть туда, где ей и положено быть… Этого хотел и Юрий Александрович… Вы поможете мне?

— Конечно… — Она снова промокнула глаза платочком. — Я и сама… Просто я не знаю, что делать… А Юра предупреждал, что за этой картиной охотятся очень страшные люди, которые не остановятся ни перед чем… Вы это понимаете?

— Я это очень хорошо понимаю, — ответил Обнорский. — Может быть, даже слишком хорошо…

— Так что же вы предлагаете? — Ирина Васильевна постаралась взять себя в руки и теперь смотрела на Андрея с надеждой, с верой, что он действительно знает выход из тупика, в котором она оказалась.

— Что предлагаю? — Специально разработанного плана у Серегина не было. — Я так понимаю, что «Эгина» в Питере?

— Да, — кивнула Гордеева. — У меня на даче, в Соснове…

— И вы не побоялись ее там оставить? — удивился Обнорский.

— Юра считал, что там она будет в наибольшей безопасности… Кому придет в голову ее там искать… Ну и он еще дополнительные меры безопасности предпринял… Чтобы чужой взять не мог…

— Хорошо, — кивнул Андрей. — Вы когда в Питер возвращаетесь?

— Сегодня уезжаю. Завтра мне с утра на работу обязательно нужно. — Гордеева вздохнула — словно всхлипнула. — У меня теперь ничего, кроме работы, и не осталось.

Обнорскому очень хотелось сказать этой разбитой горем немолодой женщине что-то утешительное, но он по опыту знал, что в такой ситуации у человека может запросто начаться истерика, поэтому и говорить начал достаточно сухо и деловито:

— Стало быть, так… Я к вечеру в пятницу тоже постараюсь в Питере быть… А утром мы с вами поедем к вам на дачу и заберем «Эгину». Поедем порознь, вы мне сейчас адрес дадите… Потом вернемся — и сразу ко мне в редакцию, в «Лениздат»… Черт, мы по субботам не работаем… Но это не важно, там я сразу обзваниваю всю городскую прессу — и мы устраиваем большую пресс-конференцию… С телевидения приедут, с радио… И в милицию сразу звоним… Тогда уже ни у кого ничего замять не получится — слишком много свидетелей будет… Есть, правда, вариант, что у вас небольшие проблемы начнутся: при желании на вас навесить укрывательство краденого можно… Но, я думаю, мы вас отобьем, ведь преступного-то умысла у вас не было…

— Не беспокойтесь обо мне, Андрюша. — Она легонько дотронулась сухими длинными пальцами до его локтя. — Я уже теперь ничего не боюсь.

— Хорошо, — ободряюще улыбнулся ей Обнорский. — Давайте я запишу ваш телефон в Питере и адрес дачи… Я вам в пятницу вечером обязательно позвоню — для подтверждения, что все в порядке.

Она продиктовала ему телефон и адрес и вдруг спросила, будто вспомнила о чем-то очень важном:

— Ой, Андрюша… А как же мы повезем-то ее из Соснова? На чем? Это же огромная ценность… Страшно…

— На электричке повезем, — пожал плечами Серегин. — Там мы меньше на себя внимания обращать будем. Кому в голову придет, что Рембрандта так вот везут?… Ничего, проскочим…

— А может быть, лучше сразу милицию вызвать?

— Нет, — жестко ответил Андрей. — Милицию мы на пресс-конференцию пригласим… Чтобы и у них дороги назад не было… Милиция у нас, Ирина Васильевна, теперь настолько всякая и разная… У меня возможности убедиться были…

— Хорошо, хорошо, — закивала Гордеева. — Вам, конечно, виднее… Значит, я буду ждать в пятницу вечером вашего звонка… Я вам верю… Не знаю почему, но я вам очень верю.

— Спасибо. Да… И вот еще что… Вы, когда в Питер вернетесь… вы постарайтесь быть как-то понезаметнее, что ли… Не привлекайте к себе лишнего внимания… Я не думаю, чтобы вас сейчас специально искали, но все-таки… Ладно?

— Ладно, — печально улыбнулась Ирина Васильевна. — Я постараюсь сделать все как надо…

Они поговорили еще минут десять о разных деталях того, что им предстояло сделать через два дня, потом перерыв закончился и Гордеевой нужно было возвращаться в конференц-зал. Прощаясь, Андрей чуть задержал ее руку в своей:

— Простите, Ирина Васильевна… Дурацкий вопрос… А эта «Эгина»… она что, точно подлинник?

— Да, — без тени сомнения ответила Гордеева. — Это Рембрандт.

— Я вот только одного тогда не понимаю, — пожал плечами Андрей. — Кому же она предназначалась? Кто бы смог ее купить? Зачем нужна вообще была вся эта афера?

— Юра тоже не мог понять этого, — вздохнула женщина. — Он предполагал, что для «Эгины» был покупатель где-то за границей… Михаил Монахов мог его найти… Это ведь у него на квартире Юра… картину… — Она запнулась на мгновение, виновато взглянула на Андрея и продолжила: — Нашел. Потом по каким-то причинам сделка могла расстроиться, а нового покупателя найти было очень трудно… Рембрандта ведь очень тяжело продать незаметно…

Они попрощались, и Андрей пошел к выходу. На него вдруг обрушилась страшная слабость, даже зашатало от усталости.

Выйдя на улицу, он решил ехать к Шварцу домой — бродить по осенней Москве не хотелось, да и сил для этого совсем не было. К тому же Обнорский очень не любил Москву — в этом городе и уклад, и люди, и просто аура очень отличались от того, к чему он привык в Питере. В Москве Андрея всегда раздражал базарно-торговый дух, которым пронизано было все. Он понимал, конечно, что дух этот шел скорее всего не от москвичей, а от приезжих.

Москвичей-то в столице теперь на улицах редко встретить можно, а вот приезжие — они повсюду устанавливали свои правила и заставляли играть по ним весь город. Даже питерские бандиты казались Серегину более интеллигентными и, если хотите, более шармовыми, чем московские. Хотя, в общем-то, бандит и в Африке бандит…

Спустившись в метро, Обнорский вспомнил, что хотел заехать на Домодедовское кладбище посидеть у могилы Илюхи, но на дальнюю поездку действительно не было сил, и он решил навестить Илью с утра пятницу, а в Питер уехать дневным поездом.

В квартире Шварца он сразу завалился на диван и уснул, баюкая себя тем, что осталось продержаться совсем недолго… В субботу все должно кончиться…

В три часа дня телефонный звонок подбросил его с дивана. Звонил Шварц, это был их условный сигнал — два звонка и трубка вешается, потом еще один звонок — и только на третий раз можно было брать трубку.

— Алло, — сонно сказал Обнорский. — Серега?

— Старик! — В голосе Вихренко слышалась тревога. — Ты дома? У тебя все в порядке?

— Все, — удивленно пробормотал Андрей. — А что такое?

— Никуда не уходи, жди меня! — приказал Шварц и отключился.

Серегин пожал плечами, пошел на кухню и поставил на плиту чайник. Голос Сереги ему очень не понравился. Что могло случиться?

Вихренко подъехал минут через сорок, вошел молча, без улыбки, сразу закурил, усевшись на кухне, и посмотрел на Андрея как-то странно.

— Слушай, Палестинец… Ты в какое говно вляпался?

— А что? — мгновенно напрягся Обнорский. — С чего ты взял, что я вляпался?

— Да так, — усмехнулся Шварц. — Тут вот какое дело… К нам в контору сегодня с утра Бесо приезжал… Я тебе говорил о нем… Так вот, они с шефом нашим, с Селиверстовым, терли что-то долго… Бесо потом уехал, а шеф носиться стал как угорелый… Ближе к часу собрал нас всех у себя… И знаешь, что он нам сказал?

— Что? — спросил Андрей, уже предчувствуя новые серьезные осложнения. И не ошибся.

— А сказал он следующее… Появилась информация, что в Москву из Питера мог сдернуть некий журналист Андрей Серегин, в девичестве Обнорский, бывший военный переводяга… Так вот, этот Серегин сволочь порядочная, его хорошие люди в Питере ищут, которым он задолжал круто… И этим хорошим людям из Питера надо помочь… Смекаешь? Обнорский молча кивнул, и Шварц продолжил:

— А поскольку этот Обнорский — он же Серегин — бывший переводяга, то, вполне возможно, объявится он у кого-нибудь из своих корешей. И при этом шеф очень нехорошо как-то на меня вылупился… Я, конечно, морду чайником скроил — мол, знать ничего не знаю… Короче, ищут тебя, Палестинец. И если кто что про тебя услышит — велено сообщить незамедлительно. Вот такие пироги, брат. Так в какую запутку ты влез, Палестинец? Говоришь, на интервью в Москву приехал? Чудны дела твои, Господи…

Андрей покрутил головой и с чувством выругался. Шварц молча ждал разъяснений. Обнорский быстро прикинул, что можно рассказать Сереге, и наконец сказал:

— Спасибо, братишка… Я… я действительно попал, что называется, в непонятное… Причем не за свое… Ты не обижайся, я тебе всего рассказывать не буду, долго говорить придется, да и сам я не все понимаю… Короче, был у нас в Питере такой вор старый — Барон… Помер он недавно. В тюрьме. Перед смертью так уж вышло, что попал к нему я — интервью взял. Хорошее интервью, можно сказать, сенсационное — воры в законе ведь с прессой не общаются напрямую… Ну и попросил этот Барон жену его найти, точнее — сожительницу… Я бы и не стал, может быть, никого искать, да купил он меня — сказал, что женщина эта расскажет мне одну сенсационную историю и доказательства представит… Ну вот. Барон этот помер, а я его женщину найти попытался… Тут и началось… Найти-то я ее нашел, да только ничего она мне не рассказала — не успела… Убили ее…

Шварц крякнул и достал новую сигарету. Андрей мельком глянул на него и отвел глаза. Нет, дело было не в том, что он не доверял Сереге… Просто не хотел Обнорский делать его носителем опасной информации и оттого говорил полуправду… Ну и, опять же, все-таки давно они со Шварцем не виделись, мало что с человеком произойти могло… Доверие штука нежная и скоропортящаяся… Серегин тоже закурил и продолжил:

— А после того как она погибла — начались гонки за мной… У меня такое впечатление сложилось, что один питерский босс решил, будто я что-то знаю. Или что покойница передать мне что-то успела… не знаю… Бегаю пока, как заяц… Только успеваю через подставы перепрыгивать.

— Угу… — Вихренко почесал стриженый затылок. — И долго прыгать собираешься? Пока не поймают? Так ведь все равно поймают… Судя по нашему шухеру, серьезных ты людей раздрочил… Это ж надо так в Питере насрать умудриться, чтоб в Москве завоняло… Кстати, а сюда-то тебя каким боком все же занесло? Просто пересидеть решил?

— Как тебе сказать, — хмыкнул Обнорский. — Пытался я тут человека одного найти… Должен был он мне кончик ниточки бросить, чтоб запутку я свою размотал…

— Ну и как, нашел?

— Нет, — покачал головой Андрей. — В Питер он уже вернулся… Стало быть, и мне надо возвращаться… Я хотел завтра с утречка от тебя сняться, чтобы на дневной поезд успеть. Но раз такие дела у тебя в конторе — пожалуй, надо прямо сейчас сваливать… А то — как бы и у тебя, Серый, жопа не задымилась… Ведь — как я понимаю — по-хорошему-то, тебе бы сейчас меня сдать коллегам твоим надо было бы… Чтобы без проблем обошлось… Да и наведаться к тебе могут, наверное, с проверочкой. А?…

— Не мети пургу!! — нахмурился Шварц. — Что я, блядь вокзальная, чтобы тебя сдавать?! Кабы ты, Палестинец, не таким задроченным судьбою был — ей-богу, словил бы от меня в жбан за такие базары!

— Да ладно тебе, — улыбнулся Обнорский. — Это я так… в шутку сказал… А валить с хаты все равно надо…

— Шуточки у тебя! — никак не мог успокоиться Вихренко, но в конце концов все же не выдержал тоже усмехнулся: — Шутки пьяного Мишутки… А насчет того, чтобы валить, — не психуй, они так быстро тебя вычислить все равно не смогут… До завтра-то всяко запас есть… Дерганый ты какой-то стал… Совсем как в Триполи перед отъездом…

— Задергаешься тут, — вздохнул Андрей. — Быстро же меня в Москве искать начали… Я-то ведь в Питере мулю прогнал[49], что в Одессу подался… Ты уверен, что тебя трясти не будут?

— Уверен, — кивнул Шварц. — По крайней мере сегодня не будут. Они все-таки не Комитет…

Бывший старший лейтенант Советской Армии Сергей Вихренко, по прозвищу Шварц, недооценивал своих новых хозяев, полагая, что их оперативные возможности не идут ни в какое сравнение с возможностями бывшего КГБ СССР.

На организацию Гургена, в которой Бесо был далеко не последним винтиком, работало много людей из самых разных ведомств. Заканчивался 1992 год, страна захлебывалась диким коктейлем из вседозволенности, продажности и безнаказанности, который назывался почему-то демократией, и то, что раньше считалось святая святых, теперь можно было достаточно легко купить по не очень дорогой цене… Еще утром, когда Андрей только приехал к Сергею, люди Бесо получили доступ к загрифованному досье Обнорского. Не к его личному делу офицера, а к другой папочке, в которой были собраны достаточно любопытные документы, и в том числе — список его наиболее устойчивых и близких связей… Одной из таких связей как раз и был Сергей Вихренко, поэтому уже в середине дня его квартиру плотно контролировали профессионалы очень высокого уровня… Возвращаясь домой, Шварц не обратил внимания на зеленый «Москвич»-каблук, стоявший у подъезда. А между тем в этой машине находились два оператора, фиксирующие каждый шорох в его квартире. Когда личность гостя Шварца была идентифицирована, старший группы немедленно связался с Бесо. Тот, соответственно, тут же доложил все Гургену… У Обнорского была, в принципе, возможность, уйти — чисто гипотетическая, конечно… Реализована она могла бы быть только в том случае, если бы покинул квартиру немедленно после возвращения Шварца… Но Андрей, подумав, решил, что, пожалуй не стоит впадать в психоз и бросаться в бегство, ночь-то он может провести у Сереги спокойно…

— Ладно, Палестинец, — махнул рукой Шварц. — Хватит о грустном. Разговорами сыт не будешь. Давай-ка ужином займемся… Глядишь, и базары веселее станут… Ужин ребята приготовили быстро — что может быть у холостяка в холодильнике?

Сплошные полуфабрикаты. И овощи оказались. Ну и бутылка джина нашлась, естественно. Они выпили по первой, утолили первый голод, но разговор веселее не стал. Шварц все время о чем-то думал, вздыхал и наконец сказал с горечью:

— Жизнь — говно! Вернулись, блядь, в Союз, называется… В столицах с тобой живем, а все равно: закон — тайга, и прокурором в ней — медведь… Ставят нашу Россию-маму раком — все, кому не лень… А кому лень — под тех она сама ложится…

— Смутное время, — задумчиво кивнул Андрей. — Помнишь, ребята-китаисты рассказывали, что в древнем Китае проклятие такое было: «Чтоб ты жил в эпоху перемен». Говорят, по-китайски «эпоха перемен» обозначается теми же иероглифами, что и «интересное время»…

— Да, времечко сейчас интересное, — усмехнулся Вихренко. — Вся беда в том, что общегосударственной идеи нет и общественную мораль упразднили. Слушай, Палестинец, я все спросить тебя хочу… Что ты мне недоговорил — твое дело, только за дурака меня не держи… Зачем тебе все это надо? Зачем ты на мушке дергаешься? Ради чего?

Обнорский пожал плечами и бросил в рот четвертинку помидорины с веточкой укропа. Жуя, начал отвечать, медленно подбирая слова:

— Понимаешь… Все, что я делаю, я делаю в первую очередь для себя… Мне трудно это объяснить… Просто я знаю, что если буду жить как-то по-другому, мне будет очень плохо… Я себя уважать перестану, дерево мне будет… Ну как тебе объяснить… Ну, предположим, я иду по улице и вижу, что здоровенные кабаны пристают к женщине… Ситуация мутная — то ли ее изнасиловать хотят, то ли она сама этого хочет… Если я вписываюсь, то и в первом варианте, и во втором получаю неприятности. В виде мордобоя с непонятным итогом. Драться я не люблю… Опять же — одежда рвется и пачкается, про возможный ущерб организму даже не говорю… А вписываться все равно надо — знаешь почему? Потому что, если пройдешь мимо, отвернешься, — потом так противно будет, хоть топись… Понимаешь? Будто сам себе в душу насрал… Лучше уж честно пойти и свои законные пиздюли огрести — зато на сердце как-то спокойнее будет… Другое дело — я давно уже специально для себя никаких приключений не ищу… Но иногда они меня сами находят. Судьба, видать… Давай-ка еще по одной… Они снова выпили, помолчали, а потом Андрей продолжил:

— Ты вот говоришь — национальная идея… По-моему, единственная возможная сейчас национальная идея — это единение просто порядочных людей. Не на политической платформе, а именно на принципе обычной человеческой порядочности… Беда России в том, что все пидормоты в ней в стаи сбиваются, а нормальные мужики — каждый сам по себе… Вот как мы с тобой: посидим, выпьем, за жизнь поговорим — и снова врозь.

Шварц нахмурился, потянулся к бутылке… Третью рюмку приняли, как обычно, молча и не чокаясь. А потом Вихренко вдруг сказал:

— Знаешь что?… Давай-ка, Палестинец, я с тобой вместе в Питер съезжу… Все тебе полегче будет… Ствол в конторе возьму — разрешение у меня есть. Рассказывать мне не хочешь, чего там у тебя замутилось, — не надо, но одного я тебя не отпущу! Обнорский растерялся и сразу начал отговаривать Сергея:

— Шварц, ты не понимаешь, во что вписываешься! Тут такие темы, что…

— Да иди ты в жопу! — разозлился Вихренко. Понимаешь, не понимаешь… Я, может, тоже не хочу переживать, что мимо прошел, когда девочку в подворотне раком ставили… Не ты один такой… И вообще… Тошно мне тут… на разных папиков сладких пахать… Я тебе про наших, которые в гостиницы подались, говорил… Халдеями их называл… А я сам-то…

Сергей недоговорил, стиснув зубы, словно от сильной боли… Посопев, он взглянул Обнорскому в глаза:

— Короче, Палестинец… Бери меня с собой. Точка.

Андрей почесал в затылке, подумал… А ведь и вправду не помешал бы надежный человек рядом — тем более со стволом… Все-таки придется из Соснова не картошки мешок везти, а холст кисти Рембрандта… И вообще… С другой стороны, Шварц не дитя неразумное, охочее до приключений… Раз сам захотел в чужие проблемы вписаться — значит, вправду допекла его жизнь в златоглавой… Можно ли отталкивать человека, который хочет доброе дело сделать?

— Ладно, — медленно кивнул Серегин. — Может, оно к лучшему… Спасибо, брат. Только не спрашивай пока ни о чем. Что мог, я уже тебе рассказал.

— Спасибо не булькает, — откликнулся повеселевший Вихренко. — С тебя сто грамм и пончик!

У обоих разом повысилось настроение, у Обнорского даже подозрительно защипало в глазах, и он подумал, что нервишки-то стали совсем ни к черту…

Они просидели за столом еще долго, бутылку уговорили до конца, но дальше пьянствовать не стали, потому что утром нужно было вставать рано — Андрей хотел заехать к Илье на Домодедовское кладбище, а Шварцу нужно было утрясти вопросы с отгулами в его охранной конторе. Спать они легли около полуночи в разных комнатах. И уснули быстро и глубоко…

Тем временем, пока еще продолжался дружеский холостяцкий ужин, расшифрованная информация об их разговоре уже легла в виде аккуратно распечатанных листов перед Гиви Чвирхадзе, более известным Москве как Гурген. Он пробежал крупно напечатанный текст быстро, но споткнулся об упомянутое Обнорским погоняло Барон. Гурген отложил от себя листки и надолго задумался. Настолько надолго, что его помощник Бесо даже забеспокоился — никогда он не видел своего патрона в таком странном состоянии, с таким отрешенно-печальным лицом… А Гурген вспоминал молодость, воркутинский лагерь и свои слова, сказанные Юрке Михееву: «Я долг помню. Юра… Отплачу тем же, если доведется… Дай Бог, чтобы не довелось»… Ему действительно не довелось оказать Барону услугу, сопоставимую со спасением его жизни тогда, под Воркутой… Да Михеев никогда и не попросил бы ни о чем…

Однако Гиви Чвирхадзе вовсе не страдал сентиментальностью и, вспоминая прошлое, не забывал о настоящем. Настоящее имело свои законы, и выживал в нем тот, кто сильнее, умнее и рациональнее… Вот именно, рациональнее… А рациональность, как известно, очень часто идет вразрез с сентиментальностью…

Гурген понял, что журналист Серегин, которого так ищет Витька Антибиотик, каким-то образом оказался связанным с покойным Бароном. Возможно, этот парень даже исполнял последнюю волю Юрки… И при этом наступил каким-то образом на мозоль Витьке… Все это так… Но теперь предстояло понять, что выгоднее сделать: отдать мальчика по-тихому Антибиотику, чтобы авторитет Бесо в его глазах поднять, или выпотрошить журналиста из любопытства — узнать, что там ему на самом деле Барон поручил, или… Или помочь пареньку?

Гурген думал, и никто не решался его побеспокоить. Наконец он махнул рукой, подзывая к себе Бесо:

— Вазмы лудей, пуст Рэзо даст… Зайдыте к малчикам… Разбудыте… Я патом тоже заеду… Пагавару…

Бесо молча кивнул и кинулся выполнять распоряжения. А Гурген все сидел за столом, вспоминал, думал и чему-то улыбался…

Было около четырех часов ночи, когда Обнорский спавший на диване в гостиной, вдруг проснулся, слов но кто-то толкнул его в плечо. В квартире было темно и тихо, но Андрея не покидало ощущение, что за несколько секунд до того, как он проснулся, по комнате кто-то прошел…

«Шварц, что ли, в сортир бегал?» — подумал Серегин, успокаивая сам себя. Но почему тогда так усиливается чувство тревоги? Почему кажется, что в квартире чужие люди? Со сна ему мерещится, что ли? Андрей откинул в сторону одеяло и попытался сесть, но натолкнулся лицом на холодный ствол, и в ту же секунду в глаза ему ударил скол света из мощного фонаря.

— Тыха! Сыды тыха!…

К ослепленному Обнорскому подскочил еще кто-то, и на его руках щелкнули наручники.

«Вот и все… вот и все… нужно было уходить», — колотились в черепной коробке тоскливые обломки мыслей.

— Кто вы? — попытался было спросить Андрей, но ствол, который держал в руках невидимка, легонько ударил его по губам.

— Тыха, тыха… Малчи… Гаварыт будэшь, кагда скажу… В спальне Шварца послышалась какая-то возня и вскрик, заглушенный ударом… Потом оттуда кто-то вышел, усмехнулся в темноте:

— Резо! У нас порядок, готов, как огурчик!

— Харашо, — откликнулся невидимый Резо. Он отошел от кровати, и через пару секунд в комнате зажегся свет.

Андрей, моргая, смотрел на непрошеных гостей — огромного кавказца и трех русских. На лице кавказца не отражалось никаких эмоций, он стоял, чуть покачиваясь, и равнодушно смотрел в окно, а русские глумливо скалились, разглядывая Обнорского, сидевшего на диване в одних трусах и наручниках…

Это очень унизительно — сидеть голым перед чужими недобрыми людьми, такая ситуация очень давит на психику… В свое время в гестапо активно практиковали допросы обнаженных людей — без одежды человек чувствует свою полную незащищенность…

— Дайте хоть штаны надеть, — угрюмо буркнул Обнорский.

Русские заржали в ответ, но кавказец спокойно кивнул. Андрей с облегчением напялил джинсы, едва не запутавшись в штанинах — одеваться со скованными руками было очень неудобно…

— Кто вы? — снова попытался было задать вопрос Серегин, но кавказец тихо, но очень веско сказал — как посоветовал:

— Рот закрой…

И поскольку сказано это было очень убедительно, Андрей решил не нарываться… Ситуация оставалась абсолютно непонятной — его никто ни о чем не спрашивал, один из русских спутников Резо зашел снова в комнату Шварца, двое других протопали на кухню и, судя по звукам, занялись там приготовлением чая (или чефиря), а кавказец сел верхом на стул, положив на спинку огромные лапы — в одной он продолжал сжимать пистолет… Минут через десять Резо закурил, перехватил жадный взгляд Обнорского, улыбнулся и кинул ему сигарету. Андрей подобрал ее скованными руками, сунул в рот.

— Прикурить дашь?

У него в голове мгновенно раскрутился безумный план — сейчас эта горилла подойдет к нему близко, щелкнет зажигалкой, наклонится, горло его будет совсем рядом… Только бы не промахнуться… А там — подхватит ствол и…

Резо усмехнулся и швырнул дешевую пластмассовую зажигалку. Андрей вздохнул и закурил. Похоже, влип он по-настоящему… Примерно минут через сорок в кармане у Резо зазвонил радиотелефон.

Кавказец, кивая, сказал несколько коротких фраз по-грузински. Закончив разговор, он крикнул тем, кто гремел посудой на кухне:

— Эй, биджо! Двэр аткрой!

Кто-то суетливо метнулся в коридор, щелкнул замками… Через пару минут в комнату вошел невысокий плотный мужчина в длинном и явно очень дорогом пальто. Вошедший был лыс, совсем не молод, а его вислый нос и лохматые брови свидетельствовали о том, что родные края этого человека находились гораздо южнее Москвы… Едва лысый переступил порог комнаты, Резо почтительно вскочил и что-то сказал по-грузински. Человек в пальто махнул рукой, подавая знак оставить его с Обнорским наедине. Безмолвное распоряжение было исполнено мгновенно…

Андрей смотрел на новое действующее лицо и лихорадочно пытался сообразить, что, собственно, происходит. Между тем Гурген (а это был именно он) уселся на стул, на котором до него сидел Резо, и не мигая уставился на Обнорского. После минутной игры в гляделки Гурген еле заметно улыбнулся и спросил:

— Страшна?

— Есть немного, — пожал плечами Андрей, потому что врать было бы просто смешно: кому, интересно, не будет страшно в таком вот положении?

— Сытуацыю счытаыш, прыкыдываыш, как уйты? — В голосе пожилого кавказца послышалась ирония, и Обнорского это завело; поскольку он считал, что терять ему уже нечего, то и ответил дерзко:

— Вам бы, дедушка, в цирке работать — угадывателем мыслей… Такой талант в землю зарываете… Гурген хмыкнул:

— Хамыш? Зачэм? Серегин снова пожал плечами и опустил голову.

— Что вам от меня надо?

Кавказец вопрос, естественно, проигнорировал, продолжая с интересом рассматривать Обнорского (так, наверное, зоолог рассматривает незнакомый ему доселе вид ящериц) и о чем-то думая. Потом он прищелкнул языком и спросил:

— Зачэм Вытька Антыбыотик тэбя взять хочит? А?

— Не знаю, — покачал головой Обнорский. — Вы бы сами у него спросили… Гурген нахмурился, но потом снова улыбнулся:

— Я тыбэ нэ враг… Скажи, откуда ты Барона знал?

Андрей вздрогнул и удивленно покосился на кавказца. Мало того что он назвал кличку Михеева — в последней фразе еще и акцент куда-то подевался…

Инстинктивно Андрей понял, что терпение этого лысого старика не стоит испытывать — оно небезгранично, а стало быть, нужно что-то ему рассказать…

— У Барона я брал интервью… Я журналист… Юрий Александрович был очень интересным человеком… Когда мы с ним встретились, он в тюремной больнице лежал… Ну а потом он попросил найти его женщину…

Запинаясь и тщательно подбирая слова, Обнорский рассказал кавказцу примерно ту же самую версию, что и Шварцу накануне вечером.

Гурген одобрительно кивал во время рассказа, не говоря ни слова. Он прекрасно понимал, что журналист многого недоговаривает, и размышлял, какое ему принять решение… Парень ему понравился, но это ни на что повлиять не могло. Эмоциональные категории не берутся в расчет там, где речь идет о серьезном бизнесе… Так что ж делать с мальчиком? Отдать его Витьке?

Определенный смысл в этом есть — у Бесо позиции сильнее станут… С другой стороны, этот парень явно знает что-то такое, что Антибиотику поперек горла… А мальчик упертый, с характером, с Витькой ему, конечно, не совладать, но… Кое-какой ущерб ему он нанести сможет… По крайней мере, подергаться заставит, понервничать… А именно сейчас Гургену были очень выгодны нервные волнения Антибиотика: намечалось одно деликатное дело с питерским бизнесменом, и хорошо было бы, если бы на первых порах Витя нос в ту тему не засунул… Пусть бы он отвлекся на кого-нибудь… Хотя бы вот на этого Серегина… интересно, что он все-таки знает? Что сказал ему Барон?

Узнать-то можно… Резо этому мальчику язык быстро расплетет… Но тогда потом журналиста мочить придется — не отпускать же инвалида… Стоит ли его секрет таких трудов? Что интересного мог сказать ему умирающий старик?

Какой-нибудь косяк[50] на Витьку повесил, наверное, да попросил место тайничка своего бабе передать… Что там быть может, в таком тайничке? Так, пыль и плесень… Зачем же тогда Витька за парнем гоняется? Да хотя бы и от азарта… Антибиотик всегда был азартным и заводным. Гурген даже удивлялся время от времени — откуда у русского такой темперамент?…

Гурген потер нос — нужно было принимать решение. Журналист на диване затих — дошло до него видимо, на каком тонком волоске его жизнь висит… И снова вдруг вспомнился Гургену воркутинский лагерь, молодые глаза Юрки Барона и штабель бревен, которые вполне могли его, Гиви, похоронить…

— Я абязан был Барону, да… Он был мужчына… Ты мынэ правду нэ сказал… Нэ нада… Я тыбэ атпускаю… Рады памяты Юрки… Долгы платыт надо… Ныкто сказать не может, что Гурген долг не платыт…

— Вас зовут Гурген? — переспросил Обнорский. Но кавказец не удостоил его ответом, он помолчал и продолжил:

— Мынэ от тебэ нычего нэ нада… Луды далжны друг другу памагат… Так? Если мынэ помощь нужна будэт — ты мнэ тоже поможыш?

Гурген, улыбаясь, смотрел на растерявшегося Серегина. Журналист неуверенно кивнул:

— Помогу, конечно… Только в чем?

— Нэ важно, — махнул рукой Гурген. — Пока нэ важно…

Он что-то гортанно крикнул, и появился Резо. Гурген показал на Андрея пальцем и произнес несколько грузинских фраз. Резо кивнул, взял Обнорского за плечо, легко поднял с дивана и подтянул к двери в кухню. Андрей успел обернуться через плечо — лысый кавказец входил в комнату Шварца.

Вихренко сидел на своей кровати точно в такой же позе, что и Обнорский некоторое время назад. Различие было только одно — на правой скуле Сергея красовался впечатляющий кровоподтек. Гурген посмотрел на парня, улыбнулся тонкими губами:

— Ты… Ты пачиму нэ сказал шефу, что журналист здэс? Тэбе гаварыли… Шварц дернул скованными руками и глухо ответил:

— Андрей мой друг…

— И многа у тэбя… друзэй?

— Друзей много не бывает…

Вихренко опустил голову и сжал зубы, пытаясь унять противную дрожь. Гурген долго смотрел на него молча, потом сказал:

— Харашо… Сэгодня ты втарой раз радылся… Помни, кто тэбе жизнь надарил… Паедыш с ним в Питер… Вырнешься — расскажыш все мыне… Убегать не пробуй… Найдем… Понял?

— Понял, — тихо ответил Сергей, и Гурген кивком велел стерегущему снять с парня наручники…

Через пять минут ребята остались в квартире одни. Они сидели на кухне и долго молчали, растирая затекшие от браслетов запястья и дымя сигаретами… Наконец Вихренко сказал:

— Этот… лысый… Он велел все рассказать ему, когда я вернусь в Москву… Кто он такой, а, Палестинец? Крутой папа… Обнорский пожал плечами:

— Его вроде Гургеном зовут?

— Гурген?! — Шварц присвистнул. — Если это тот Гурген, про которого я слышал… Да, Андрюха, серьезные у тебя запутки… Гурген пол-Москвы контролирует… Я охуеваю с тебя, старый…

— Ничего, — упрямо сжал губы Серегин. — Нам бы только до субботы дотянуть… А там тебе ничего специально Гургену рассказывать не надо будет… Он сам все узнает из средств массовой информации… Сергей удивленно посмотрел на него, но Андрей лишь махнул рукой.

— Потом, потом… Все потом… Давай-ка собираться потихоньку… Все равно заснуть уже не сможем…

Они по очереди сходили в душ, привели в порядок квартиру, позавтракали, а потом Андрей сказал, что хочет поехать на Домодедовское кладбище. Шварц кивнул, они договорились встретиться в десять тридцать на Лениградском вокзале у бюста Ленина — нужно было успеть взять билеты на Питер, и, кроме того, Обнорский хотел еще позвонить Ирине Васильевне на работу…

У могилы Ильи Андрей успел только выкурить сигарету — больше времени не было. Могила, несмотря на новую ограду и хорошую мраморную плиту, вид имела неухоженный, видимо, никто сюда не приходил… Андрей вздохнул, перекрестился и пошел прочь…

На встречу Шварц не опоздал — в его конторе никаких проблем не возникло, ему легко дали неделю отгулов, шеф, бывший полковник милиции Селиверстов, выписал Вихренко липовую командировку в Питер, выдал проездные. Ствол Сергей взял сам, благо у него имелся подписанный в Министерстве внутренних дел документ, разрешающий постоянное ношение оружия. В то время получить в Москве такую ксиву не составляло особых проблем. …Ирине Васильевне дозвониться так и не удалось, и ребята погрузились в поезд буквально за пять минут до отхода. Андрей нервничал, но успокаивал себя тем, что позвонит Гордеевой домой вечером, уже из Питера… Собственно, так ведь и договаривались…

В креслах дневного поезда ребят, почти не спавших ночью, сморил сон, поэтому дорога до Питера не показалась долгой…

Около девяти вечера Андрей уже набирал домашний номер Ирины Васильевны, стоя в будке телефона-автомата у Московского вокзала:

— Алло? Ирина Васильевна, это Серегин… У вас все в порядке? Слава Богу… Я звонил вам после одиннадцати на работу, но поймать не смог… Нет, все нормально… Так, Ирина Васильевна, слушайте меня внимательно: сейчас к вам подъедет один парень, это мой друг… Зовут его Сергеем, у него короткая стрижка и на правой скуле ссадина… Сережа нам поможет в наших завтрашних делах… Нет, я буду ночевать в другом месте… Да, а Сергей у вас… А утром вы с ним вместе поедете в Сосново… Да, на дачу к вам… Там ждите меня… Я доеду самостоятельно… Да, чтобы к вам лишнего внимания не привлекать… Да… Ну а потом как договаривались… Берем все что нужно и в город… Да… Завтра выходной, но своих коллег я собрать смогу, было бы что им показать… Хорошо… Хорошо… Ну все, до встречи… Сережа едет к вам… Андрей повесил трубку, вышел из будки и кивнул Шварцу:

— Все в порядке, езжай к Гордеевой, а утром сосранья с ней вместе в Сосново, на дачу… Ты там осторожнее… Мало ли что… Ты поглядывай…

Вихренко, которого Обнорский все же в поезде посвятил вкратце в историю похищенной из Эрмитажа «Эгины», кивнул и легко похлопал себя по левому боку:

— Не бзди, все будет ништяк!

— Сплюнь! — испуганно посоветовал Серегин. Шварц улыбнулся и трижды сплюнул через плечо… Они вместе спустились в метро — им нужно было на одну и ту же ветку, только Андрей выходил на «Финляндском вокзале», а Шварцу предстояло ехать до «Площади Мужества»…

Выйдя из вагона, Обнорский помахал Сергею рукой — тот улыбнулся в ответ, двери закрылись, и электропоезд с гулом втянулся в тоннель. Андрей пошел к эскалатору, не понимая, почему у него так защемило сердце от прощальной улыбки Шварца…

Он шел к Лиде Поспеловой и готовился к тому, что она не пустит его в свою квартиру. Как ни крути, а он обманул ее, сбежав в Москву… Лида открыла дверь сразу после звонка, будто специально ждала в прихожей.

— Ты?

— Я.

Обнорский шагнул в квартиру и попытался обнять женщину, но она вырвалась из его рук, отскочив к кухне.

— Ты… Как ты мог? Я не знала, что и думать!

— Лида… — Андрей закрыл за собой дверь и привалился к ней спиной. — Завтра ты все поймешь. Уже все… Я нашел того человека, которого искал. Подожди немного… Всего несколько часов осталось… Меня ищут?

Поспелова смотрела на него с каким-то непонятным выражением а глазах, тяжело дышала и теребила узенький поясок халатика.

— Ты… Что ты со мной делаешь? Воронцовой[51] из меня не получится, я тебе сразу говорю!

— Лидушка… — вымученно улыбнулся Обнорский. — Так ведь и я не Червонец… Ну что ты? Скажи — меня ищут? Поспелова долго не отвечала, потом тяжело вздохнула и покачала головой.

— Не знаю… Сторожевики вроде бы на тебя не ставили. Но мне звонили из ОРБ, просили повестку тебе по месту жительства направить… На допрос тебя вызвать… С предупреждением об ответственности в случае неявки… У них к тебе, как там выразились, оперативный интерес имеется… Господи… Я же не имею права тебе это говорить! Поспелова закрыла лицо руками, а Обнорский жестко спросил:

— Кто звонил? Колбасов? Лида молча кивнула. Андрей усмехнулся.

— Ничего… Завтра все закончится… Должен же у всей этой истории с живописью конец быть. Завтра, Лида, у меня будет большая пресс-конференция… И ты все поймешь… А сейчас — прости меня за наглость, но я очень хочу есть. И еще я хочу спать. С тобой.

Поспелова покраснела, отвернулась и пошла готовить. Андрею на скорую руку что-нибудь поесть. Обнорский разулся, снял куртку и, зайдя в кухню, сел за стол. Он очень устал, глаза закрывались сами собой, он прижался затылком к стене и то ли прошептал, то ли подумал: «Завтра… Завтра все должно кончиться…»

* * *

Бывший подполковник КГБ, которого лишь немногие люди в окружении Антибиотика знали как «начальника контрразведки», тоже надеялся, что вся история с «Эгиной» закончится в субботу. Но его надежда базировалась, естественно, на совершенно других, нежели у Обнорского, соображениях…

Дело в том, что Череп, помимо прочих весьма ценимых Антибиотиком достоинств, обладал невероятной интуицией и острым аналитическим умом.

Когда произошло убийство Лебедевой, он, пожалуй, был единственным из команды Виктора Палыча, кто заподозрил, что в данном случае имела место быть «ошибка в объекте» и именно из-за этого замученная женщина не выдала никакой информации о картине… Сомнениями своими Череп делиться ни с кем не стал — сказалась комитетская школа, приучившая его не торопиться с выводами и уж тем более с докладами начальству по поводу имеющихся мнений… Бывший комитетчик взялся еще раз за исходные, базовые данные о гипотетической жене Барона — те самые, которые запомнил и передал Ващанову Колбасов. Если отбросить всю шелуху, позиций было только две — женщину зовут Ириной и по профессии она искусствовед. Подумав, Череп вычислил третью примету — Обнорский пошел после похорон Барона не куда-то, а в Эрмитаж… И вышел там на Лебедеву… Может быть, журналист сам ошибся?.

Ирина, искусствовед, Эрмитаж… Но почему именно Лебедева?… На всякий случай Череп решил проверить всех Ирин-искусствоведов во всех крупнейших музеях города. Таких женщин оказалось несколько десятков, а если быть точным — сорок три «единицы». Проверить нужно было каждую, но экс-подполковника не путала кропотливая работа. Несколько дней он потратил на получение фотографий и объективок на женщин, и тут ему просто повезло. Повезло? Но удача, как известно, приходит к тем, кто ее добивается…

На похоронах Барона велась скрытая видеозапись всех, кто пришел на могилу Михеева. Потом попавшие в кадр делились на категории и отрабатывались — сначала методом исключения, потом путем установки личности… Нескольких отфиксированных человек идентифицировать не удалось. Одной из таких отфиксированных, но не установленных и оказалась Ирина Васильевна Гордеева, сотрудница Эрмитажа, — она попала в объектив, хотя непосредственно к могиле не приближалась… Череп даже просматривая видеозапись буквально по кадрику, посчитал ее случайной фигурой, но профессионально запомнил лицо…

Экс-комитетчик доверял своей интуиции и поэтому, сличая изображение женщины на кладбище и фотографию из личного дела Гордеевой, понял, что попал в точку… Но и после этого открытия не стал он спешить с докладом Антибиотику. Вместо этого он поставил квартиру Ирины Васильевны на «технический контроль», но, к его сожалению, сама Гордеева находилась в Москве в командировке… В пятницу она вернулась, и Череп подогнал к ее дому еще и пару человек для наружного наблюдения, приказав немедленно сообщить ему, если будет что-то интересное… Бывший чекист не хотел рисковать, ему нужен был верняк, Палыч прав — слишком много проколов в последние месяцы, а все из-за того, что жалели время на более тщательное изучение объектов… В десять вечера в пятницу на Черепа свалилась убойная информация — Гордеевой звонил некий вернувшийся из Москвы парень, который направил к женщине своего дружка и договаривался о поездке на следующий день к ней на дачу в Сосново, чтобы что-то там забрать… Так вот, этот звонивший представился Серегиным…

В таком раскладе уже никакими совпадениями не пахло. Череп немедленно попытался связаться с Антибиотиком, но поймать Виктора Палыча ему не удалось — старик как раз собирался съездить на уик-энд в Финляндию, видимо, его машина уже вышла за пределы радиуса действия радиотелефона… Надо было действовать самому. Тщательно все взвесив, Череп решил, во-первых, сформировать бригаду из четырех-пяти человек и сориентировать их на захват «Эгины» и ликвидацию Гордеевой, Серегина и неизвестного Сережи, а во-вторых — срочно связаться с Ващановым и напрячь его на оперативное прикрытие в случае возникновения каких-либо осложнений. В свое время Виктор Палыч показывал Черепа и Ващанова друг другу, но они никогда не контачили напрямую, поэтому на уговоры Геннадия Петровича ушло много времени: действующий подполковник в отличие от бывшего трясся, как осиновый лист, боялся подставы и провокаций и вообще показался экс-комитетчику очень… э… э… неадекватным. Однако положительный результат все же был достигнут: Череп с Ващановым простились в 23.00 во дворике дома Геннадия Петровича — Ващанов согласился беседовать только на улице. Формирование группы сопровождения и захвата тоже не обошлось без проблем.

Как назло, Череп сам разрешил оттянуться пару дней самым своим проверенным бойцам. Они ведь тоже должны были иногда отдыхать по-людски. Антибиотик, кстати, не раз повторял: «Людей беречь надо, к живому человеку запчастей не купишь». Братки попадали в норы, не забыв отключить радиотелефоны. В результате акцию пришлось поручать группе некоего Ганса — это был далеко не лучший вариант, но за отсутствием гербовой пишут, как известно, на простой…

Ганса Череп инструктировал лично и отдельно от его людей. Инструкции были просты: принять утром в субботу от бригады наружного наблюдения два объекта — мужчину и женщину; сопроводить их (видимо, на электричке) до дачи женщины (точное местонахождение дачи неизвестно, предположительно — поселок Сосново), там дождаться, пока к ним присоединится второй мужчина, журналист по фамилии Серегин, и произвести захват всех троих. Далее: мужчин ликвидировать, женщину допросить на предмет выдачи картины под названием «Эгина»…

По уму, конечно, нужно было бы дать этим троим возможность взять картину из тайника и выйти с нею из дома и только тогда брать их, но… Субботний день, народ на улице… Да и Ганс этот — не высшего класса профи… Вечная беда с исполнителями — толковый исполнитель, кстати говоря, ценен иногда не меньше аналитика. Классных профессионалов по грязной работе не так уж и много…

После обнаружения «Эгины» Ганс должен был немедленно отзвониться на радиотелефон Черепа и ждать его прибытия…

Своих людей Гансу предстояло собрать и проинструктировать самому, без посвящения их в подробности предстоящей акции. После инструктажа распускать людей по домам Череп запретил. Ганс заверил бывшего комитетчика в том, что все понял, и начал вызванивать своих бойцов… Казалось, Череп предусмотрел все и спланировал операцию правильно, естественно, с учетом реальных возможностей. Однако в России, как известно, вообще трудно что-либо планировать — слишком много проявляется на этапе претворения плана в жизнь неучтенных факторов. Таких, которые и предугадать невозможно…

В данном конкретном случае таким фактором стало наличие в группе Ганса парня, являвшегося агентом оперуполномоченного ОРБ Степана Маркова… Агент этот трудился под псевдонимом Котов, но в жизни он носил, конечно, совсем другую фамилию… Этот Котов начал работать на Маркова относительно недавно — всего лишь месяц назад, а к группе Ганса он примкнул месяцем раньше…

Крови на парне еще не было, поэтому Степа надеялся с его помощью окучить со временем всю бригаду… Однако вышло по-другому…

В ночь с пятницы на субботу Котов позвонил на связной телефон и оставил убойную информацию для Степы — вся группа Ганса отправляется утром куда-то в пригород, предположительно в Сосново, для участия в какой-то разборке. В этой разборке Гансу и его людям следовало замочить какую-то бабу, ее мужика и еще какого-то парня — журналиста Серегу — бывшего то ли афганца, то ли африканца… Этот Серега к месту разборки должен будет подъехать отдельно, потому что он якобы в бегах, ищут его и менты, и деловые. Второй возможности перезвонить у Котова не будет, так как Ганс всю группу собирается держать у себя на глазах на какой-то хате, адреса которой Котов не знает…

Поскольку Марков не давал агенту номера своего домашнего телефона, то и всю информацию получил в пересказе связника — отставного подполковника милиций, чей телефон Степа давал на случай экстренной связи. Вот и выпал такой случай, да Котова уже не достать и не расспросить подробнее…

Проклиная все на свете, Марков позвонил домой Кудасову, поднял его с постели и коротко изложил суть проблемы. Никита Никитич только крякнул и сказал Степе:

— Подъезжай на базу, помозгуем…

* * *

…Ирина Васильевна и Шварц поднялись в субботу в шесть утра, а уже в семь вышли из дома. Они решили ехать до Соснова электричкой от Финляндского вокзала, поэтому, пройдя метров триста от дома Гордеевой, спустились в метро на станции «Площадь Мужества».

Ирина Васильевна любила ездить в метро. Раньше любила. Потому что именно в метро познакомилась с Юрием Александровичем, с Юрочкой… Было это в 1973 году, в октябре… Ира Гордеева, аспирантка-заочница Академии художеств, возвращалась домой после дня, проведенного в Публичке. Пересаживаясь с одной ветки метро на другую на станции «Площадь Восстания», она заметила ревущего на лавке мальчишку лет шести.

— Что с тобой, маленький? — подошла к малышу Ира.

— По-ооте-е-ряллся!… — И кроха зарыдал еще громче…

Из путаного рассказа мальчугана выяснилось, что он с родителями возвращался домой после дня рождения дяди Паши, где папа с мамой, видать, хорошо выпили. В вагоне метро мальчик (его звали Толей) заснул, а родители, наверное, вышли, забыв его в вагоне… Проснувшись и увидев, что папы с мамой рядом нет, Толя испугался и выскочил на первой же станции… У Иры сжалось сердце.

— Ничего… Найдем мы твою маму… Она достала из сумочки платок и стала вытирать мокрые щеки малыша… Ира очень любила детей. Даже «очень» совсем не то слово… В студенческие годы она сама могла стать мамой, но…

Парень, которого она любила и который говорил ей слова любви, отказался жениться, узнав, что Ира беременна… И она сделала аборт. Операция прошла неудачно… Как потом Ира казнила себя за то, что не оставила ребенка… Нерастраченную материнскую нежность она лишь изредка могла дарить чужим детям…

— У маленькой мамы большие проблемы? — раздался над нею с мальчиком веселый, чуть глуховатый голос.

Ира подняла глаза — перед ней стоял симпатичный сухощавый мужчина интеллигентного вида, в светлом плаще, в костюме, при галстуке. Незнакомец улыбался, но не насмешливо, а скорее с сочувствием.

— Могу я чем-то помочь?

— Не знаю, — пожала плечами Ира. — Тут такая история — малыша родители потеряли…

— Как потеряли? — удивился незнакомец.

— Да вот, оказывается, и такое случается…

Она пересказала мужчине всю короткую историю мальчика Толи, и человек в плаще только головой покачал.

— Понятно… Не плачь, Толя, это у тебя не горе, а горюшко… Тут мы поможем… М-да… Горе-то у тебя в другом… Ладно, пойдем-ка, друг, в пикет милиции. Там тебя уже ждут, наверное…

Мужчина легко подхватил Толю на руки и зашагал к эскалатору. Ира пошла за ним… По дороге к пикету незнакомец представился, звали его Юрием Александровичем, а работал он геофизиком в одном закрытом НИИ… В милиции все вышло так, как и предсказывал Юрий Александрович, — информацию о потерявшемся мальчике уже передали по всем линиям метро, протрезвевшие родители ждали своего сына на станции «Пушкинская». Новый знакомый предложил Ире проводить ее до дома, она согласилась… На следующий день они встретились снова и долго гуляли по Васильевскому острову — Юрий Александрович хорошо знал русскую классическую литературу, читал наизусть стихи Есенина, Блока, Некрасова… Что особенно удивило Иру — он неплохо разбирался в живописи, особенно в западноевропейской… Его родители умерли перед войной, и вырос Юрий Александрович в детском доме — это обстоятельство еще больше тронуло Ирину Васильевну, потому что через детдом пришлось пройти и ей… В сорок четвертом году ее отец погиб на Белорусском фронте, а маму убили в сорок девятом уличные грабители: она отказалась снять с себя сережки и колечко — подарок мужа…

В детском доме, правда, Ира прожила недолго, всего два года… Но именно там она пристрастилась к чтению — библиотека в казенном заведении была, как ни странно, хорошая, многие книги остались еще от собрания графа Костецкого, в чьем бывшем имении и располагался детдом… Особенно нравилось маленькой Ирочке читать книги по истории живописи… Погружаясь в чтение, девочка уходила в другой мир — прекрасный и чистый, как мечты ребенка… «Это от Бога — уметь читать», — говаривала учительница литературы Екатерина Николаевна, очень любившая девочку.

В пятьдесят втором году в детдоме случилась беда — к детишкам стал наведываться местный партийный босс Матвей Семенович, усиленно интересовавшийся девочками постарше… Однажды Матвей Семенович подловил тринадцатилетнюю Ирочку и стал грубо тискать ее едва наметившуюся грудь…

Девочка еле сумела вырваться и убежать, и в тот же вечер она рассказала все Екатерине Николаевне. Возмущенная учительница литературы отправилась к Директору детского дома, а через два дня за ней приехали два угрюмых милиционера… Екатерина Николаевна исчезла из Ириной жизни. А еще через три дня Гордеева сбежала из детдома… Она ушла тайком и отправилась в находившийся под Ленинградом поселок Сосново, где жила ее тетка, двоюродная сестра отца…

Тетка держала двух свиней, гусей и кур и, в общем, не бедствовала, но особой щедростью не отличалась — сироту она приняла, но поставила условие: работать, работать и работать… Так прошло еще четыре года, а потом Ира уехала в Ленинград, где поступила сначала на библиотечный факультет Института культуры, а потом, через два года, сдала экзамены в Академию художеств, на искусствоведческий…

Шесть лет она прожила в общежитиях, бедствуя, как церковная мышь, одни глазищи у нее и остались от недоедания, но училась Ирочка отлично.

Когда она уже заканчивала пятый курс, умерла тетка в Соснове, неожиданно оставив двоюродной племяннице дом и все хозяйство… Живность и скотину Ира раздала соседям, а в Сосново наведывалась редко — в основном летом… В Питере у нее сначала появилась комната в общежитии, а потом, когда она уже работала в Эрмитаже, ей выделили квартиру… Но это было уже после того, как она познакомилась с Юрой… Он долго обманывал ее, выдавая себя за геофизика… Ира чувствовала, что Юрий Александрович чего-то недоговаривает, переживала, мучилась… Иногда он исчезал надолго, говорил, что уезжает в экспедиции, потом снова появлялся… И встречался с ней все время тайно, объясняя это секретностью своей работы… Однажды она не выдержала, заплакала, попросила рассказать все как есть, объяснить, почему он выдает себя не за того, кем является на самом деле… Юрий Александрович долго молчал, а потом начал рассказывать… Он говорил долго — вечер и целую ночь, только тогда она и поняла, какая страшная у него была жизнь…

Была? Нет, он не бросил свое ремесло ради нее, говорил, что экспроприировать богатых жуликов — его призвание… Ира плакала, несколько раз даже пыталась порвать с ним, но… Всегда приходил день, когда он снова появлялся в ее жизни…

Любила она его? Конечно, любила… Вопреки всему — страшась и стыдясь своей любви…

Когда он сел в семьдесят восьмом, она попыталась освободиться от своего чувства, перешибить его связью с одним приличным человеком — профессором из университета. Не вышло ничего. Вор Юрка Барон казался ей умнее, интеллигентнее и тоньше профессора истории. А еще — честнее и мужественнее… Это было настоящим безумием. И когда Юрий Александрович вернулся из Коми АССР, она больше не пыталась прогнать его из своей жизни… Может быть, все бы у них и сложилось по-другому, если бы появились дети… Но детей у Ирины Васильевны быть не могло… Так они и жили — вроде вместе, но одновременно и порознь, потому что Барон не впускал ее до конца в свою жизнь — слишком там много было такого, от чего он хотел уберечь Ирину Васильевну… Втайне она даже желала, чтобы он поскорее состарился, чтобы захотел наконец угомониться и хоть немного пожить спокойно… Не сложилось… Весной девяносто второго он снова исчез и появился только в сентябре — неузнаваемо изменившийся, больной… Тогда и принес Юрий Александрович с собой эту проклятую картину… Через несколько дней он снова ушел — говорил, что ненадолго, на несколько недель, а оказалось, что навсегда… …Спускаясь вместе со странным парнем по имени Сережа на станцию метро «Площадь Мужества», Ирина Васильевна не замечала, что по ее щекам бегут слезы… Юра очень любил ездить в метро. Почему? Это Гордеева поняла только недавно, посмотрев какой-то фильм про разведчиков… В метро легче было заметать следы и уходить от наблюдения…

Шварц заметил, что с его подопечной творится что-то неладное, и немедленно начал ее утешать и отвлекать от мрачных мыслей разными смешными и грустными переводческими байками. Он болтал без умолку до самой посадки в электричку, поэтому не обратил внимания на двух словно приклеившихся к ним с Гордеевой парней. Эти парни сели в тот же вагон электрички, один из них время от времени выходил в тамбур якобы покурить, а на самом деле доставал там трубку радиотелефона и что-то шептал в нее…

Дом Ирины Васильевны в Соснове находился на самой окраине поселка. Соседние дома несколько лет назад купили горожане для своих дачных нужд. Новые соседи наведывались в Сосново в основном только в дачный сезон, а с конца октября избы пустовали до следующей весны…

Гордеева с Вихренко вошли в дом, так и не заметив за собой слежку. Парни из электрички, проводив их взглядами, прошлись по улочке, оценивая обстановку, доложились по радиотелефону. Минуг через десять к ним подъехала раздолбанная синяя «девятка», из которой вышли Ганс и еще один парень — как раз тот самый, который числился в картотеке ОРБ под псевдонимом Котов…

После короткого совещания Ганс приказал одному из прибывших на электричке отогнать машину подальше, а оставшимся показал на двор пустого дома, примыкавший к участку Гордеевой…

Они прождали в засаде около часа — Серегин не появился. Тогда Ганс, нервничая, связался с Черепом и получил условный сигнал на начало активных действий. Дальнейшее ожидание было слишком рискованным…

* * *

Никита Кудасов и Степа Марков мерзли, прохаживаясь перед перроном Финляндского вокзала. Степа совсем задубел, потому что «гулять» они начали с семи утра…

Ночью, встретившись с Кудасовым на базе (так они называли свой кабинет на Литейном, 4), Марков рассказал начальнику пятнадцатого отдела об информации, которую передал Котов. По Степиным предположениям, журналистом Серегой, которого собирались мочить в пригороде, предположительно где-то под Сосновом, был не кто иной, как Серегин-Обнорский… Правда, это было всего лишь предположением… Марков с Кудасовым не поленились съездить к Обнорскому домой — там, естественно, никто не открыл… Они вернулись на базу и проанализировали ситуацию еще раз: исходных данных для четкого оперативного вмешательства в намечающуюся разборку было явно недостаточно… В конце концов, Котов мог и не о Серегине говорить… Но некоторые совпадения настораживали… Почему агент сказал, что журналист Серега бегает и от ментов, и от деловых? Несколько дней назад стало известно об убийстве бывшего капитана спецслужбы Евгения Кондрашова. Труп обнаружил, кстати, Володя Колбасов, опер из тринадцатого отдела, проводивший плановое мероприятие со спецгруппой ОМОНа на улице Матросова…

Этим убийством отдел Кудасова напрямую не занимался, но, учитывая, что покойный имел тесные связи с Обнорским, Никита Никитич поручил Маркову найти журналиста и побеседовать с ним. Однако найти Серегина не удалось — на его работе отвечали, что он уехал на несколько дней в Одессу, эту же информацию подтвердила и мать Обнорского, к которой Марков специально заезжал. Она же, кстати, волнуясь, сообщила Степе, что по поводу Андрея к ней уже приходили из милиции. Маленькая худенькая женщина все пыталась добиться от Маркова объяснений: что случилось, что происходит? Но Степа и сам не понимал ничего толком, только интуиция подсказывала ему, что Обнорский, судя по всему, влетел в какую-то серьезную запутку… И какие такие «сотрудники милиции» им уже интересовались? На работе Степа проверил на всякий случай — в официальном розыске Андрей не числился…

В ночь с пятницы на субботу, точнее — уже ранним утром субботы, Кудасов и Марков в кабинете пятнадцатого отдела думали, что делать с полученной от Котова информацией. В результате они решили сориентировать посты ГАИ на выездах из города на задержание машины Обнорского, если таковая появится, а сами — сами отправились на Финляндский вокзал. Они хотели попытаться перехватить Серегина там, если он решит уезжать из города электричкой: поскольку Котов сообщил, что парень бегает, то он мог поостеречься ехать на своей машине… Еще двух оперативников, знавших Обнорского в лицо, Кудасов безжалостно лишил сладкого субботнего сна и отправил на платформу Девяткино — Андрей мог стартовать и оттуда… В их плане было много дыр, но ничего лучшего придумать они не могли, поэтому и мерзли на вокзале…

Даже промозглой поздней осенью многие горожане рвутся из Питера за город, чтобы хотя бы пару деньков подышать свежим воздухом, отдохнуть от городской суеты и шума. Субботним утром Финляндский вокзал напоминает растревоженный муравейник вне зависимости от времени года — к перронам шагают рыбаки и огородники, старушки с тележками, начинающие художники с мольбертами и эстеты-алкаши с полными сумками выпивки. Отцы семейства волокут в электрички не проснувшихся еще толком детишек, в зале ожидания тусуются бомжи. В общем, вокзал живет полнокровной жизнью, провожая и встречая представителей чуть ли не всех слоев Петербурга… Впрочем, нет, конечно, не всех слоев — бандиты, новые русские коммерсанты и чиновники предпочитают передвигаться на комфортабельных автомобилях — ну и… доброго, как говорится, им пути… Автомашины-то, между прочим, улетают в кювет с трассы намного чаще, чем электрички сходят с рельсов…

Шел уже десятый час, а никаких результатов дежурство Маркова и Кудасова не давало. Андрея не было. Он либо вообще не появлялся на вокзале, либо… Либо они упустили его в людской толчее…

В половине десятого Марков подошел к Кудасову и вопросительно вскинул брови. Степа откровенно дрожал и чуть ли не засыпал на ходу. Никита Никитич предусмотрительно оделся потеплее, но бесплодное ожидание и его здорово вымотало.

— Когда следующие электрички? — сипло спросил Кудасов.

— В 9:40, 10:08 и 10:34, — так же сипло ответил Марков.

— Ждем до десяти тридцати четырех и уходим, — решил начальник пятнадцатого отдела, и они снова разошлись со Степой в разные концы предперронной площадки.

Стрелки часов двигались к десяти, когда Марков заметил знакомую сутуловатую фигуру в зеленой куртке — Обнорский бежал к электричке, лавируя в потоке людей.

Он бежал и матерился, потому что опаздывал — утром он просто не услышал звонка будильника, видимо, простуда еще не вышла из него окончательно… Ну и опять же ночь с Лидой Поспеловой прошла бурно, выяснение отношений сменялось поцелуями, поцелуи — криками и упреками… Угомонились поздно, а будильник у Лиды был старенький…

Марков шагнул ближе к Кудасову и показал глазами на Обнорского. Никита Никитич кивнул: вижу, мол, вижу…

Андрей так и не успел добежать до поезда — оэрбэшники взяли его в коробочку перед самым перроном. Серегин дернулся было, сгруппировался для броска, но, узнав Маркова с Кудасовым, как-то обмяк…

Никита Никитич плотно взял журналиста за левый локоть и тихо, но очень убедительно сказал:

— Андрей Викторович, есть необходимость с вами побеседовать, пройдемте…

— А в чем дело?! — вскинул подбородок Серегин. — У меня билет… Я опаздываю… Давайте как-нибудь в другой раз поговорим… Если хотите — можно даже сегодня во второй половине дня… А сейчас я опаздываю…

— Мы знаем, что вы спешите. — Лицо Кудасова было абсолютно непроницаемым. — И тем не менее… Пройдемте…

— На каком основании? Локоть отпустите! Я же сказал, что опаздываю!

— Если тебя интересуют основания, — вмешался в разговор Марков, — то сотрудники милиции имеют право задержать любого гражданина на предмет установления его личности…

— Ну да, — усмехнулся Серегин. — А то вы меня не знаете…

— Степан! — укоризненно качнул головой Никита Никитич и вновь обратился к Андрею: — Поверьте, сейчас вы только отнимаете время и у нас, и у себя…

— Понятно, — вздохнул Обнорский. — Раньше сядешь — раньше выйдешь…

— Зачем же так? — улыбнулся Кудасов. — Мы хотим просто поговорить… Это, кстати, в ваших же интересах…

Серегин пожал плечами — спорить было бесполезно, эти двое вцепились в него, как клещи… Неужели провал? ОРБ все-таки вычислило его…

Они прошли в помещение дежурной части линейного отдела внутренних дел на станции Санкт-Петербург — Финляндский вокзал. Кудасов показал дежурному удостоверение, попросил предоставить кабинет. Оробевший дежурный мигом вызвонил одного из оперов, и через пару минут Обнорский, Марков и Никита Никитич уже сидели в маленькой казенной комнатушке.

— Курить-то можно? — мрачно спросил Обнорский, глядя в стену.

— Пожалуйста, — подвинул ему пепельницу Кудасов. — Вы, наверное, удивлены нашей сегодняшней встречей? Андрей закурил и хмыкнул, пряча глаза в облаке сигаретного дыма.

— Я в последнее время уже как-то отвык удивляться…

— Почему?

— Да какая разница почему?! — В голосе Серегина прорвалось откровенное раздражение. — Могу я узнать причину задержания?!

— Андрей Викторович, — засопел Кудасов, разгоняя дым рукой, — куда вы собирались ехать?

«Неужели знают?! Откуда? Как?» Андрей перевел взгляд с Никиты Никитича на Маркова и ухмыльнулся:

— Прогуляться хотел в выходной день…

— По лесочку за грибами? — с иронией подхватил Степа.

— Нет, — безмятежно ответил Обнорский. — Просто решил погулять… Воздухом подышать…

— Мы полагаем, вы собрались ехать до Сосново? — с нажимом спросил Кудасов. Андрей еле заметно вздрогнул, но снова улыбнулся:

— Сосново? С чего вы взяли? У меня определенной цели не было, я сам не знал, на какой станции сойду…

— Андрей Викторович, — Никита Никитич потер воспаленные красные глаза, — у нас нет времени для шуток… С кем вы должны были встречаться в Соснове?

— Я? В Соснове? Да ни с кем я встречаться не собирался, говорю же — погулять хотел, природой полюбоваться…

— Ну да, — кивнул Степа. — Ты, наверное, морж, любишь прогулки под холодным дождем по берегу озера…

— Свежий воздух полезен для здоровья, — хрипло сказал Андрей и закашлялся.

— Оно и видно, — кивнул Кудасов. В кабинете повисла тягостная пауза, потом Никита Никитич вздохнул и сказал:

— Послушайте… Ваше положение представляется нам достаточно опасным…

— Да? Чем же? Боитесь, что я простужусь? Кудасов пропустил сарказм Андрея мимо ушей и продолжил:

— У нас есть информация… С вами кто-то хочет разобраться… Возможен самый негативный исход… Вы понимаете меня?

— Разобраться… — протянул Обнорский и откровенно усмехнулся. — Вот оно как… А за что, собственно, со мной разбираться?

Прищурив глаза, он внимательно смотрел то на Маркова, то на Кудасова и не верил ни тому, ни другому… Почему он должен был им верить? Потому что они в ОРБ служат — вместе с Вовой Колбасовым? Под началом подполковника Ващанова…

— Андрей Викторович, — Кудасов доброжелательно улыбнулся, — мы ведь хотим вам помочь… Давайте поговорим серьезно и откровенно…

— Давайте, — с готовностью кивнул Серегин — только о чем?

— Что ты придуриваешься?! — не выдержал Марков. — Ты что, не веришь нам? Мы тебя тут, между прочим, с семи утра ждем.

— Степа-ан… — прогудел Никита Никитич, а Обнорский улыбнулся:

— Вот в это я как раз верю… Кудасов чуть подался к Андрею и сухо спросил:

— Вы можете сказать что-либо по факту убийства бывшего капитана милиции Евгения Кондрашова? По-моему, вы приятельствовали…

— Женя убит?!

Серегин и сам почувствовал фальшивость своего возгласа. Он вытащил из пачки еще одну сигарету, выгадывая время, медленно закурил и отрешенно подумал:

«Надо соскакивать… Уходить надо… Иначе — камера… Или даже что-нибудь похуже… Но как они узнали? Как?…»

* * *

Получив от Черепа отмашку на начало активных действий, Ганс, однако, торопиться не стал — его люди сосредоточились во дворе пустого дома и наблюдали за избой Гордеевой. Дрон и Лабаз — те, которые ехали в электричке, — сообщили, что у парня, сопровождавшего старуху, скорее всего при себе ствол — брать в этой ситуации дом лобовым штурмом было чревато.

Шплинт — парень, ехавший с Гансом в машине — откровенно мандражировал, все время беспокойно озирался, бестолково вытягивал из-за пояса пистолет, а потом засовывал его обратно… Ганс думал, а время шло…

Скорее всего они просто вломились бы в дом, и там неизвестно как бы еще все повернулось, но судьба распорядилась по-своему… Через полчаса после полученной от Черепа санкции дверь в доме Гордеевой отворилась, и во двор вышел сопровождавший ее парень. Ганс поднял руку…

Вихренко вышел за дровами — в доме было холодно, а небольшой имевшийся внутри запас поленьев печка сожрала, почти не дав тепла…

Когда Сергей зашел в сарай, Ганс махнул рукой, и все четверо бесшумно перепрыгнули через забор во двор Гордеевой. Быстро оглядевшись, Ганс кивком показал Лабазу и Шплинту на сарай…

Сергей накладывал поленья правой рукой на изгиб левой, когда сзади ему почудился какой-то шорох. Стремительно обернувшись, он увидел совсем близко два черных силуэта. Сергей пригнулся и ударил тяжелым поленом по голове ближайшего к нему человека, а потом, выронив дрова, метнулся в сторону, выхватил из-за пояса «макаров»… Выстрелить он не успел — снабженная глушителем «беретта» Лабаза дважды плюнула ему в грудь. Вихренко упал на спину, выгнулся всем телом и захрипел… Третьего выстрела — в голову — он уже не почувствовал… Лабаз высунулся из сарая и махнул рукой Дрону с Гансом.

— Эй, — шепотом позвал он, — этот готов… Шплинту, сука, поленом голову расхуячил…

Ганс и Дрон быстро заскочили внутрь, бегло глянули на бесчувственного Шплинта и, подсвечивая себе зажигалками, деловито ошмонали мертвого Вихренко.

— Смотри-ка! — удивился Дрон, рассматривая удостоверение частного охранника. — Москвич…

— Ладно! — оборвал его Ганс. — Ксивы и ствол забери и привали его дровишками. Пусть отдохнет, падла…

Дрон обрушил на тело Вихренко поленницу, потом вместе с Лабазом они подхватили Шплинта и двинулись за Гансом к дому…

Ирина Васильевна как раз набрала в чайник воды и собралась ставить его на плиту, когда за ее спиной стукнула входная дверь.

— Сейчас согреемся, Сережа, — не оборачиваясь, сказала Гордеева. — Русские печи разогреваются долго, зато потом…

— Была бы помоложе, кошелка старая, я б тебя погрел, — хохотнул незнакомый голос. Ирина Васильевна стремительно обернулась, роняя чайник на пол.

— Ну что вылупилась, манда горбатая? — сказал ей Ганс. — Встречай гостей… Рот только закрой, чтобы вафля не залетела… Эй, Дрон, посади-ка бабулю на стульчик…

Через минуту Ирину Васильевну, так и не пришедшую в себя от шока, привязали тонким капроновым шнуром к тяжелому деревянному стулу.

— Где «Эгина», старая? — тихо спросил Ганс, закуривая сигарету и наклоняясь к самому лицу Гордеевой. Ирина Васильевна вздрогнула и, раскрыв глаза, затрясла головой.

— Я… Я не понимаю… Кто вы?… Что вам нужно?!

— Ага, — кивнул Ганс. — Бабуся в Космодемьянскую поиграть решила… Блядь ты старая! «Эгина» где?!

Он с остервенением вдавил ей в кисть зажженную сигарету, и Ирина Васильевна тонко закричала, срывая голос.

— Дрон! — рявкнул Ганс. — Заткни пасть этой дуре! Она щас весь поселок на уши поставит!

Дрон подобрал с пола у печки какую-то тряпку и забил ее Гордеевой в рот, а для надежности, чтоб не выплюнула, обмотал голову тугой капроновой петлей…

— Так, — сказал Ганс, закуривая новую сигарету. — Пусть бабушка пока дойдет, попреет… Давайте-ка, соколики, хату ошмонаем… Глядишь, и сами обойдемся, без наводочки… Верно я говорю? А, пучеглазенькая?

Он посмотрел в расширявшиеся глаза Ирины Васильевны и захохотал — словно залаял…

Дрон с Лабазом начали обыск, а Шплинт по-прежнему лежал без сознания на диване.

* * *

Кудасов и Марков никак не могли раскрутить Обнорского — разговор шел уже часа полтора, кабинет заволокли сизые клубы сигаретного дыма, заставлявшие Никиту Никитича недовольно морщиться, а результатов не было — журналист то откровенно дурковал, то пытался натурально врать, то просто молчал, глядя в стенку.

С каждой минутой Андрей нервничал все больше и все чаще поглядывал на дверь. Наконец он тяжело вздохнул и помотал головой:

— Все! В сортир отведите!

— Что? — не понял Степа. — Зачем?

— Срать хочу, — откинулся на стуле Обнорский. — Очень. Кабинет могу загадить. Марков еле слышно матюгнулся сквозь зубы и выглянул в коридор:

— Дежурный! Пришлите сержанта! Сопроводить надо товарища…

Сержантик явился через минуту — молодой, довольный собой и службой розовощекий парень. Серый от усталости Кудасов посмотрел на него, кивнул на Андрея.

— Отведи в туалет, потом обратно сюда… Смотри, чтобы не сбежал…

— Куда он, на хуй, — хохотнул было сержант, но осекся под тяжелым взглядом Никиты Никитича. — От меня не сбежит, товарищ майор!

Сержант извлек из-за пояса наручники, застегнул один браслет на своей левой руке, другой — на правой Обнорского.

— Прошу!

— М-да, — сказал Андрей, поднимаясь. — Спасибо за впечатления… Вижу заголовок грядущего материала: «Как сержант журналиста какать водил»…

На его шутку никто не среагировал. Кудасов и Марков молча смотрели друг на друга и ждали, пока останутся одни — надо было посоветоваться и решить, что делать дальше…

Сержант торжественно провел Серегина к местному толчку. Перед тем как зайти в благоухающее заведение, Андрей оглянулся — в дежурке было оживленно, двое патрульных приволокли толпу цыганок с детишками, от их пестрых одеяний рябило в глазах, гвалт стоял, как на Кондратьевском рынке…

Зайдя в туалет, Обнорский смущенно кашлянул и посмотрел своему конвоиру в глаза:

— Слушай, брат… Ты что же, над очком меня держать будешь? Отцепил бы ты меня, ей-богу… Куда я сбегу отсюда?… Хотя дело твое, конечно, нравится — нюхай…

Страж порядка подумал и важно кивнул, потом отвернул левый лацкан кителя — там английской булавкой был подколот к сукну ключ от наручников Сержант освободил запястье Обнорского и еще раз важно кивнул.

— Спасибо, — вежливо сказал Андрей и ткнул большим пальцем правой руки сержанта под диафрагму.

Парень открыл рот, выпучил глаза, но вздохнуть уже не смог, начал подламываться в коленях, норовя упасть на пол. Серегин бережно взял его под мышки, подтащил к водопроводной трубе и застегнул на ней свободный браслет.

Затем он забрал у служивого ключ от наручников, вынул из кобуры ствол и положил все это хозяйство на подоконник так, чтобы сержант не мог до них дотянуться.

— Ну ладно, — сказал Обнорский милиционеру, медленно сползавшему по трубе к полу. — Вот мы с тобой и покакали… Извини, если что не так…

Сержант отвечать не стал — он продолжал беззвучно открывать и закрывать рот, пытаясь, видимо, глотнуть хоть немного воздуху…

Серегин тихо вышел из туалета, уверенным шагом дошел до дежурки, пролез, матерясь вслух, через цыганок и покинул гостеприимное заведение… В кабинете Марков с Кудасовым спешно обменивались впечатлениями.

— Знает он все, — горячился Степа. — Колоть его надо! Что мы с ним миндальничаем?! Кудасов задумчиво почесал затылок и вдруг обеспокоенно сказал:

— Степа, загляни-ка в туалет. Что-то мне…

Марков без слов пулей выскочил в коридор и в два прыжка достиг двери в сортирчик. С его появлением прикованный к трубе сержантик обрел наконец голос:

— Я застрелю его, суку! — завыл он, дергая плененной рукой. — Отстегните меня!

— Идиот! — зарычал Степа и рванулся обратно к кабинету. — Никита Никитич! Ушел!

Сквозь цыганок они прошли, как регбисты через команду противника, а потом выскочили на площадь Ленина и закрутили головами.

— Вот он! — закричал Марков. — В машину садится! Обнорский действительно садился в этот момент в «Москвич» зеленого цвета. Водитель согласился за сто марок пулей доставить Андрея в Сосново…

Пока Кудасов с Марковым добежали до своей припаркованной напротив книжного лотка «шестерки», «Москвича» уже и след простыл.

— Ну что? — спросил Степа, судорожно запуская мотор.

— Давай по Приозерскому, — махнул рукой Никита Никитич. — Проверим нашу удачу… Жми, Степа! На светофоры не смотри… «Москвич» они догнали уже на самом выезде из города.

— Они! — Степа облегченно вздохнул. — Все, теперь не уйдут! Он включил спецсигнал, а потом сказал в микрофон матюгальника:

— Водитель автомашины «Москвич» 31-40! Немедленно остановитесь! Немедленно остановитесь!…

Водитель «Москвича» испуганно дернулся и хотел было поворачивать к обочине, но Серегин закричал ему:

— Жми на газ, дурак, это бандиты сзади! Но водитель Андрею, судя по всему, не поверил — он резко затормозил и завизжал как резаный:

— Я на такое не подписывался! Не подписывался!

Серегин скрипнул зубами и выскочил из машины; бежать уже не имело смысла — в двух шагах от него стоял Марков — злой как черт, со стволом в руке.

— Тебе что, мудаку, по-русски не понятно? Может, надо было дяденьке, — Степа кивнул на водителя, — колеса прострелить?

— Андрей Викторович, — веско сказал подошедший Кудасов, — вы ведете себя неразумно… Куда вы собрались ехать? Куда?

Обнорский, тяжело дыша, переводил взгляд с одного на другого. Мысли мелькали и гасли.

«Нужно обязательно добраться до Соснова и забрать картину… Потом… потом разберемся в наломанных дровах… Победителей не судят… А эти двое… Тоже, небось, на Палыча шустрят… Шварц… В Соснове ждет Шварц, у него есть ствол… Что мы, с Серегой двух ментов не осилим? Картина… Это самое главное… А потом разберемся…» — Ладно! — кивнул Андрей. — Раз вы такие любопытные — поехали! Только говорить будем уже на месте!

— А где место-то? — поинтересовался Степа.

— В Соснове, — буркнул Серегин и направился к машине оэрбэшников…

* * *

В доме Гордеевой все было перевернуто вверх дном. Шплинт, еще не пришедший в себя, неподвижно лежал на диване, Ганс сидел верхом на стуле напротив Ирины Васильевны и ласково улыбался. У его ног стояла принесенная из машины канистра с бензином и алюминиевая кружка. Дрон простукивал печку, а Лабаз, откинув две половицы, спускался в подпол.

— Ну что, бабуся, — сказал Ганс. — Прикинем наши перспективы? Если ребята ничего не найдут — я очень расстроюсь… Будем тогда из тебя жареную птицу делать… Песню знаешь: «Жареная птица в руки не давалась, жареная птица долго отбивалась»… Кружку бензинчика на башку — будешь у нас вместо лампочки… Как тебе, нравится идея? Блядюга ты старая! Все равно найдем…

— Эй! — донесся глухо голос Лабаза из подпола. — Кажись, нашел!

Гордеева повернула голову — подскочивший к дыре в полу Дрон принимал подаваемый ему снизу длинный металлический ящик наподобие легкого несгораемого шкафа или стандартного сейфа для охотничьего ружья. Ящик был, судя по всему, не очень тяжелый, в его дверцу какой-то удалец вварил цифровой кодовый замок вместо обычного. Увидев сейф, Ирина Васильевна забилась на стуле и замычала что-то через кляп. Из глаз ее потекли слезы…

— Да не расстраивайся ты так, бабка, — развеселился Ганс. — С ценностями надо расставаться легко… Зато теперь мучиться не придется… Мы ж не живодеры. Он с интересом осмотрел ящик и спросил Дрона:

— Открыть сможешь? Ты ж у нас вроде из рабочих…

— Легко! — сплюнул на пол Дрон. — Мы на Кировском заводе сами типа таких гробиков делали… Запор там — смех один…

Он вышел в сени, прихватил там топор и молоток, вернулся в комнату, начал, сопя, загонять лезвие топора в щель между дверцей и стенкой ящика. Ирина Васильевна снова замычала и затрясла головой.

— Ну-ну, бабанька, не пыли… Ишь разошлась как… Все уже… Поздно пить «боржоми», когда почки наебнулись… Ганс достал из-за пазухи радиотелефон и набрал номер Черепа.

— Алло! У нас, кажись, все… Бабушка пока с нами, внучка одного на поезд посадили, ждем второго, но он пока не приехал… Опаздывает, засранец… Да… Нормально… Посылочка вроде у нас, сейчас посмотрим… Нет, сами нашли… Бабушка место запамятовала…

Дрон со скрежетом поддел дверцу, внутри ящика что-то щелкнуло, и Ганс, не отрывая трубку от уха, заинтересованно повернул голову.

— Ой! Чево это?! — удивленно спросил стоявший на коленях у сейфа и внимательно наблюдавший за работой Дрона Лабаз.

Ответить ему уже никто не успел — чудовищной силы взрыв, казалось, подбросил весь дом, чуть ли не оторвав его от фундамента…

Это был последний привет от Юрки Барона, заминировавшего свой простенький сейф противотанковой гранатой. Секундой позже бабахнула канистра с бензином, и через несколько минут дом Ирины Васильевны уже пылал, как сухая елка… Или — как погребальный костер…

* * *

…До Соснова они доехали часа за полтора — Степа выжимал из «шестерки» все силенки. В дороге молчали. Обнорский делал вид, что дремлет, искоса поглядывая на офицеров из-под опущенных ресниц.

— Дальше куда? — буркнул Марков на въезде в поселок.

Обнорский не ответил. Бледный как смерть, он смотрел из окна «шестерки» поверх крыш домов туда, где поднимались к серому небу рваные клубы черного дыма…

Степа выругался и, не спрашивая уже больше ничего, рванул по направлению к пожарищу…

Там уже было полно людей — пожарные, милиция, две бригады «скорой помощи» и просто зеваки завороженно смотрели на ревущее пламя… Дом, видимо, горел давно, потому что крыша уже обрушилась, а стены стояли так, символически…

Пожарные матерились, вода из их брандспойдов то била в огонь, то почему-то ужималась до тоненьких, слабых струек…

Выскочив из машины, Обнорский с сумасшедшей надеждой посмотрел на приколоченную к забору соседней избы табличку с номером дома и названием улицы… Прочитав, он двинулся к огню, ступая как зомби…

В разношерстной толпе на улице суетился подполковник Ващанов. Увидев Андрея, Геннадий Петрович весь как-то странно перекосился и бросился наперерез журналисту.

— Обнорский? А вы как здесь? — Взгляд подполковника перескочил на подходивших Маркова с Кудасовым, и у Ващанова расширились глаза. — Назад, назад, Обнорский! Посторонним доступ закрыт!

Серегин, не слушая, отодвинул рукой заместителя начальника ОРБ и снова шагнул вперед. Тогда Геннадий Петрович крикнул двоим омоновцам:

— Да отведите же его!

Бойцы с закинутыми за спину автоматами подскочили к Андрею, он дернулся в их руках, но через мгновение обмяк и ссутулился. Омоновцы перевели его через дорогу, и там Обнорский сел прямо на землю, опустив лицо в колени…

Между тем Ващанов, рыская глазами, пытался разобраться в ситуации и понять, как в Соснове оказались Кудасов с Марковым. Заметим, что Никита Никитич хотел бы задать своему начальнику точно такой же вопрос, но… Субординация — она и в Соснове субординация…

— Кудасов? Ты что здесь делаешь? — Губы подполковника прыгали и как-то неестественно блестели.

— Работаю… — неопределенно пожал плечами Никита Никитич, которому с каждой минутой обстановка вокруг дома казалась все более и более странной. И откуда Ващанову здесь взяться?

— Как работаешь? — Геннадий Петрович крякнул и вытащил из кармана «Беломор». — Ты же выходной сегодня…

— Да… Видать, не до выходных. — Кудасов глянул через плечо Ващанова на горящий дом и спросил: — Что здесь?

— Хуй знает! — выдохнул подполковник и суетливо потер руки. — Ладно, раз уж ты все равно работаешь… Давай-ка дуй на базу, организуй там проверку людей по картотеке, мы тут список составили… Вова! Из толпы вынырнул Колбасов, подбежал.

— Звали, Геннадий Петрович?

— Да, — кивнул Ващанов. — Ты это… отдай Никите Никитичу список людей, чтобы он проверку начать мог на базе… А мы тут с тобой поработаем…

— Какой список? — не понял Колбасов.

— Вова! — заорал подполковник. — Если ты список потерял, я тебя…

— Ага, — врубился Колбасов, шаря по карманам куртки. — Выпал где-то…

— Быстро найди и восстанови! Владимир Николаевич метнулся обратно в толпу, а Ващанов повернулся к Кудасову.

— Сейчас поднесет… Ну и давайте на базу, а там я тебя найду, поговорим…

— Геннадий Петрович, — попросил Кудасов, — разрешите поприсутствовать… Место осмотреть, с людьми потолковать…

— Лишнее, — махнул рукой подполковник. — Мы тут сами управимся, с Вовой… Давай бери Маркова — и в Питер… А журналист, он что — с вами был?

— С нами, — кивнул Кудасов. Показалось ему или нет, что Ващанов вздрогнул? И почему он так явно хочет убрать его, Никиту Никитича, с места происшествия?

Любой, даже самый зеленый опер знает: залог раскрытия преступления чаще всего — в грамотном осмотре места происшествия и в правильной отработке свидетелей и очевидцев…

— Не с теми ты, Никита, контакты заводишь, — нехорошо улыбнулся Геннадий Петрович. — Славы небось захотелось… Бери своего… писателя и езжай… Слушай только его поменьше… У парня не язык, а помело… Одно слово — журналист… Он-то здесь каким боком?

— Не знаю, — уклончиво ответил Кудасов. — Мы его по дороге подобрали.

— А-а, — протянул подполковник. — Бежал, стало быть, на жареное… Как это они все узнавать успевают…

Из толпы снова выскочил Колбасов, держа в руке смятый листок бумаги с несколькими накарябанными на нем фамилиями.

— Вот… Действительно выронил.

— Все, Никита, езжай. — Ващанов передал список Кудасову и улыбнулся. — Да, Обнорскому передай — я с ним потом отдельно побеседую…

Кудасов кивнул, отвернулся и пошел к «шестерке», за рулем которой сидел угрюмый Марков…

Они подъехали к продолжавшему сидеть на земле Андрею, Никита Никитич распахнул дверь:

— Поехали. До города довезем. Обнорский безучастно поднял голову, потом поднялся и сел в салон…

Ващанов с Колбасовым проводили «шестерку» глазами, затем Владимир Николаевич сплюнул и тихо сказал:

— Журналиста-то зря отпустили, Геннадий Петрович… Надо было до кучи его…

— Хуйню порешь, Вова, — раздраженным шепотом откликнулся подполковник. — Он с Никитой и Марковым приехал… Надо сначала выяснить, что он им наплел… Конкретики-то у нас нет никакой… Пока… Даже если и пизданул писатель чего-нибудь — так то слова одни… А прихвати мы его — Никитка задуматься может… Он и так, сука, чует что-то… Нам Обнорскому предъявить нечего… Из бани ты сам его упустил… А теперь… — Ващанов кивнул на огонь. — Если парень не совсем больной, он и сам молчать будет… В его же интересах… Соображать надо, Вова… Кончилось все… И слава Богу, что хоть так…

Геннадий Петрович вздохнул со всхлипом и мелко, будто таясь кого-то, перекрестился…

* * *

До города они ехали молча. Лишь на выезде из Соснова Марков попытался было расспросить Обнорского:

— Ты нам ничего рассказать не хочешь?

— Нет, — угрюмо мотнул головой Серегин, видевший, как Ващанов о чем-то долго беседовал с Кудасовым и как подбегал к ним дважды Колбасов. Андрей не верил оэрбэшникам, думал, что они везут его на Литейный, чтобы потом сунуть в камеру. А ему было уже все равно. У него не осталось ни страха, ни боли, ни сил на какие-либо другие чувства. Обнорский считал, что Кудасов с Марковым специально по команде Ващанова притормозили его в Питере…

— Слушай, старичок! — завелся Степа. — Что ты целку-то из себя строишь? Ты же рвался сюда? Что тут за разборка была?

— Я ничего не знаю, — мертвым голосом ответил Серегин. — Про разборку в Соснове вы сами мне сказали… Вот и спрашивайте друг у друга…

— Да ты… — дернулся было Степа, но Обнорский перебил его, вскинув подбородок:

— Что я? Что?! Сюда ты должен был рваться! Ты!! Твоя контора как называется? ОРБ? Я б вас по-другому назвал…

— Это как же?

— Не важно… — Андрей снова угас. — Не будет у нас разговора… Не о чем мне рассказывать. По крайней мере — вам…

— Да если б не мы… — чуть не заорал Марков, но Кудасов остудил опера:

— Степан! Оставь его в покое! Не хочет разговаривать — не надо…

Никита Никитич всегда следовал старой оперской заповеди: если посадил зерно — не бегай каждый час и не ковыряй пальцем, надеясь увидеть росток, только испортишь все… Придет время — росток сам покажется, если зерно живое было… У Финляндского вокзала Степа притормозил, и Никита Никитич сухо сказал Андрею:

— Мы на Литейный… Вам, наверное, здесь будет удобнее выйти — метро все-таки…

Обнорский какое-то время недоуменно смотрел на Кудасова, потом безразлично кивнул, вылез из машины и, не попрощавшись, зашагал прочь… Кудасов посмотрел ему вслед, а потом негромко сказал Маркову:

— Вот что, Степа… Клубочек этот неплохо было бы размотать… Тут что-то очень серьезное накручено… Ты займись этим… только осторожно… Парень-то явно знает много… И вот что… Он сейчас в шоке, теребить его бесполезно… пока… Я другого опасаюсь — как бы с ним плохого чего не случилось… Проконтролировать надо. Давай-ка помозгуем, как над ним ядерный зонтик[52] раскрыть… Через агентуру поработаем…

— Ключики-то у него есть от всех этих запуток, — задумчиво кивнул Марков, — вот только почему он отдать их не желает…

— Поживем — увидим. — Кудасов потер красные глаза и скомандовал: — Поехали на базу…

* * *

…Лида Поспелова, открыв дверь Обнорскому, даже отшатнулась, увидев его лицо — Андрей, казалось, похудел за один день и состарился, и только глаза горели каким-то диким, фанатичным огнем…

— Андрюша, — растерянно сказала Поспелова, отступая в прихожую, — ты… Что случилось? Серегин не ответил, прошел на кухню, сел за стол, закурил и долго молчал. Лида подошла к нему, теребя поясок халата, и испуганно спросила:

— Ты… У тебя состоялась пресс-конференция?

— Что? — Андрей словно очнулся. — Пресс-конференция?…

Он улыбнулся страшной улыбочкой, от которой у Лиды побежали по спине мурашки, и сказал каркающим голосом:

— Пресс-конференция… Не было никакой пресс-конференции… И не будет уже.

— Почему? — Поспелову не держали ноги, и она присела на табуретку.

— Потому, — ответил Обнорский и закрыл глаза.

Лиде стало очень плохо, она просто физически почувствовала, что с Андреем произошло что-то очень страшное.

— Андрей… — Женщина попыталась взять его за руку, но он отдернул ладонь.Андрюша… Я прошу тебя… Я требую рассказать мне все!

— Нет. — Серегин спокойно покачал головой.

— Но почему?! Почему? Мне кажется, я имею право… — Она почти кричала, но Обнорскому, казалось, было все равно.

— Почему? — переспросил он и наконец взглянул на нее. — А потому что за моим рассказом — смерть! Понимаешь? Смерть! А я не хочу, чтобы и ты…

Андрей поднялся недоговорив и шагнул к выходу. Лида попыталась ухватить его за рукав, но Обнорский резко вырвался: — Не дотрагивайся до меня!

— Почему?! Почему, Андрюша?! — Она резко зажмурилась, не понимая, что происходит, но слез все же удержать не смогла. — Почему?!

— Потому что смерть на мне, — глухо ответил Серегин. — Смерть! Я к кому ни притронусь… Проклятый я, наверное… Одного понять не могу — как земля-то еще меня носит…

— Андрей! — отчаянно закричала Поспелова. — Если ты сейчас уйдешь… я больше никогда не пущу тебя!

— Я не собираюсь возвращаться, — качнул головой Обнорский. — Прощай. Прости меня, Лида… Он шагнул на лестничную площадку и захлопнул за собой дверь… На улице было уже темно — в конце ноября в Питере темнеет очень рано…

Андрей вышел на набережную Невы, постоял, бездумно глядя в черную воду, закурил и пошел к Литейному мосту… Ему было… нет, это даже нельзя назвать словом «плохо»… Ему было так… В общем, не дай Бог никому…

Журналистское расследование закончилось… Одного только Андрей не мог понять: как же так получилось, какие высшие силы допустили, что за информацию в этом расследовании он все время расплачивался не своей, а чужой кровью? Почему же он-то остался жив?…

Впрочем, это, наверное, ненадолго. Так и должно быть… Душа у него и так уже умерла… Или, точнее, ее убили… Очень хотелось заплакать, но слез не было… Словно выгорело все в груди, осталась только горькая зола…

Он шел покачиваясь, как пьяный, и даже не пытался закрыться от резких порывов пронизывающего ноябрьского ветра…

Эпилог. Сентябрь 1993 года. Государственный Эрмитаж

Даже в будние дни в Эрмитаже, который часто называют главным музеем России, посетителей хватает. Правда, по залам ходят в основном приезжие.

Петербуржцы если и заглядывают в свои музеи, то обычно в выходные, да и то… Коренной петербуржец считает, что раз музеи у него, как говорится, под боком, то посетить их он всегда успеет. Так жители курортных южных городов иногда относятся к морю — чего в нем каждый день плескаться…

Бродивший по залу западноевропейской живописи черноволосый, чуть сутуловатый парень тем не менее был коренным петербуржцем. Звали его Андрей Обнорский, а работал он заведующим криминальным отделом городской «молодежки». Точнее — бывшей «молодежки».

Парень явно кого-то ждал, время от времени посматривая на часы. Он подошел к одной из картин и внимательно начал ее разглядывать — на холсте изображалось похищение Зевсом царевны Эгины, табличка свидетельствовала, что над полотном трудился великий Рембрандт. Обнорский долго рассматривал картину с каким-то странным выражением на лице. Казалось, на него накатил внезапный приступ головной боли — Андрей поморщился и закрыл глаза…

В конце ноября 1992 года, когда в поселке Сосново погибли Шварц, Ирина Васильевна Гордеева и четверо неизвестных, ему казалось, что жизнь кончилась. Он и не верил больше никому, ничего не боялся — потому что ничего уже не хотел и ничего ни у кого не просил, потому что никто ему не мог дать самого главного: избавления от мук совести… Андрей считал что Лебедева, Кондрашов, Гордеева и Вихренко погибли из-за него, — и никто не мог убедить его в обратном. Более того, их смерти оказались абсолютно напрасными, потому что настоящая — рембрандтовская, а не варфоломеевская — «Эгина» погибла в огне…

Позже он удивлялся, как не сошел с ума в те дни… Ему казалось, что Бог отвернулся от него… Так кто же поддержал его тогда?

Пару недель после пожара в Соснове Обнорского пытались дергать в разные прокурорские и милицейские кабинеты, но он наглухо включил дурака, везде тупо повторял, что ничего не знает, ничего не видел и вообще сам ничего не понимает… Разговаривал с ним и Ващанов — подполковник остался доволен этим разговором и потухшими глазами Серегина, Геннадий Петрович посоветовал Андрею не лезть в разные сомнительные авантюры и обещал всегда помогать с «объективной информацией», необходимой для «любого нормального криминального журналиста». В конце концов от него все отстали…

Андрей и сам даже не мог толком объяснить, что с ним происходило, — словно какое-то реле в голове перегорело… Окружающую действительность Серегин воспринимал вяло и равнодушно… Это в какой-то мере и спасло его — иначе, вполне возможно, Андрей учинил бы какую-нибудь скверную вещь над своим организмом…

В середине декабря, когда шок стал чуть-чуть проходить, Обнорский ненадолго встрепенулся. Он даже попытался изложить на бумаге все, что случилось с ним в ноябре. Для кого он пытался писать? Андрей и сам не знал этого…

Письменную исповедь свою он тогда довести до конца не смог — стали ему чудиться голоса погибших, а перед глазами вставали их лица… Они словно упрекали Андрея за его гордыню и за то, что он хотел самостоятельно раскрыть тайну «Эгины», руководствуясь в том числе и своими журналистскими амбициями… Кто сказал, что плата своей кровью — самая страшная? Самая страшная плата — это чужая кровь, пролитая ради твоих идей и планов…

Утверждение это, естественно, распространяется лишь на тех, в ком осталась хоть капля совести, а потому не касается, например, политиков.

Серегин политиком не был, поэтому тяжело запил и словно снова усыпил свой мозг, залил его водкой…

Нет, иногда он появлялся в редакции и даже выполнял норму строкажа, но материалы, которые он сдавал в печать, писал словно не Серегин, а кто-то другой. Исчезло из них что-то, что раньше задевало читателей за живое, за что они (читатели то есть) прощали Андрею огрехи стиля и некоторую неуклюжесть пера… Обнорский стал обычным криминальным репортером, действовавшим по простой схеме — побольше крови, ужасов, спермы, а в конце материала — торжество справедливости и арест злодеев… Ну а если не арест, то уверенность в неизбежном аресте… А еще из его статей напрочь исчезла аналитика…

Пил он почти каждый вечер, меняя компании и женщин, у него появилось много знакомых, его стали в самых разных кругах принимать как своего парня…

Короче, потихоньку-полегоньку начал Обнорский превращаться в заурядную сволочь. Скорее даже не в сволочь — в ничтожество.

Очнулся он по-настоящему только в марте 1993 года… Может быть, наступившая весна сумела разморозить его душу? Трудно сказать… Но только дошло до Андрея в один прекрасный день, что если уж суждено было ему уцелеть тогда, в ноябре девяносто второго, то, наверное, не выполнил еще журналист Серегин всего, предначертанного ему в этой жизни.

Медленно, очень медленно возвращались к нему силы и надежды, он словно выздоравливал понемногу от тяжелой болезни…

И в марте 1993 года он все-таки заставил себя записать на бумаге все, что смог узнать о проклятой картине Рембрандта и о событиях ноября девяносто второго… Он писал все честно и откровенно, не щадил себя и тщательно отделял факты от предположений и умозаключений… Рукопись получилась довольно объемной, работал над ней Обнорский почти месяц, а потом упаковал пачку листов в пластиковую папку и спрятал до поры в глухой деревне в Вологодской области — там его родители еще в восемьдесят девятом году купили ветхий домишко…

Эта рукопись стала началом большой работы. День за днем по крупицам, по песчинкам и капелькам стал он собирать свое собственное досье на человека, о котором впервые услышал от умирающего Барона — на Антибиотика…

Информации было крайне мало, а та, что попадала к Обнорскому, отличалась порой противоречивостью и явным неправдоподобием, но он фиксировал все, тщательно маскируя и «легендируя» свой интерес во время встреч с источниками. Андрей еще не знал, для чего он делает эту черную и неблагодарную работу, но день ото дня в нем крепла уверенность, что делать это необходимо.

Он часами просиживал в библиотеке, изучал все доступные ему материалы об организованной преступности: анализировал, делал выписки, думал — и расширял свою базу данных.

Кстати, и в газетные его публикации словно вернулось второе дыхание — Серегин вновь стал получать читательские письма со словами благодарности и поддержки, хотя он вроде бы и старался избегать откровенно скандальных и жареных тем.

Он почти не отдыхал, а когда совсем выбивался из сил, напоминал себе о страшной цене расследования, не доведенного до конца, — осознание этой несправедливости помогало ему находить новые силы…

Он по-прежнему работал один — вера в людей возвращалась к нему гораздо медленнее, чем надежда.

И все же работа над досье двигалась, очень медленно, но двигалась, и Бог его знает, сколько бы она еще съела времени, если б не встреча с Сергеем Челищевым, которая произошла в июне 1993 года.

К тому времени Андрею казалось, что он довольно много уже знает о роли, которую играл в империи Антибиотика его бывший приятель и товарищ по университетской сборной. Встретившись с Черным Адвокатом, Обнорский даже не хотел сначала протягивать ему руку, но Сергей заставил выслушать себя…

Они проговорили долго, и Андрей не пожалел об этом разговоре. Пожалел он о другом — о том, что не встретился с Серегой раньше. Челищев, оказывается, шел примерно к той же цели, что и Серегин, и если бы пути их пересеклись немного раньше… кто знает, как бы все повернулось… Но тогда, в июне 1993 года, Сергей уходил в бега.

На прощание Челищев передал Серегину свое досье на империю Антибиотика и рассказал, что еще один экземпляр оставил в 354-м отделении связи Выборгского района, оттуда папку должен был забрать представитель Генеральной прокуратуры, куда Сергей направил «залегендированное» письмо. А еще Челищев посоветовал Андрею попытаться все-таки наладить контакт с начальником пятнадцатого отдела ОРБ Никитой Кудасовым. Челищев считал его одним из самых честных офицеров и знал, как боялся и ненавидел его Антибиотик. Челищев и сам бы вышел на Кудасова, но не успел — весной девяносто третьего погиб Степа Марков, через которого хотел действовать Сергей.

Челищев сказал, что он, Катя и Олег уходят за границу, но пообещал через какое-то время связаться с Андреем… Они обнялись, как в старые добрые времена, и Сергей ушел из жизни Обнорского навсегда: в конце июня девяносто третьего Серегин узнал, что Челищев и Званцев убиты на каком-то хуторке под Лугой, а Катя исчезла бесследно…

Серегин надеялся, что «заработает» оставленный на почте для Генпрокуратуры экземпляр досье, но месяцы шли, а ничего не происходило, более того — Антибиотик стал даже мелькать на телеэкране… И тогда Андрей понял, что пришла пора действовать. Не было у него уже сил ждать…

* * *

Серегин открыл глаза и снова посмотрел на картину. На лице Эгины не было заметно скорби по поводу ее похищения и грядущего изнасилования.

— Андрей? Я не очень опоздал? На работе задержали… Обнорский вздрогнул.

Никита Кудасов подошел к нему абсолютно неслышно, словно ступал по ковру, а не по паркету.

— Ничего, — улыбнулся Серегин. — Я тут пока живописью любовался.

— «Эгина»? — Кудасов свел брови, словно вспоминал о чем-то. — Слышал я кое-что об этой картине… Он остро взглянул на журналиста, и Андрей кивнул:

— Да, у этого полотна занятная история… Никита Никитич, я вот почему попросил вас оторваться от дел и…

— Андрей, — прервал его Кудасов, — может быть, перейдем на «ты»? Для удобства общения?

— Хорошо… Спасибо… Да, так вот… Вас… тебя интересует информация об Антибиотике?

На этот раз вздрогнул Кудасов — он даже оглянулся, но в зале, кроме них и старенькой смотрительницы, никого не было.

— О каком Антибиотике?

— О том самом! — жестко ответил Обнорский. — Не надо, Никита… Я имею в виду Виктора Палыча…

— Ну, — кивнул Кудасов. — Предположим, что интересует… Смотря что, конечно… Андрей усмехнулся:

— Мне кажется, что то, чем располагаю я, заинтересует тебя однозначно… Не знаю, насколько важно для тебя то, что удалось собрать мне самому, большая часть этой информации тебе наверняка известна… Хотя… Историю с «Эгиной», — Обнорский кивнул на полотно, — может быть, и тебе было бы интересно послушать.

— С «Эгиной»?

— Да… Ноябрь девяносто второго… Как я теперь понимаю, ты мне тогда спас жизнь… Кстати, спасибо…

— Ничего, — улыбнулся Кудасов. — Я надеялся, что до тебя когда-нибудь это дойдет…

— Дошло, — хмыкнул Серегин. — Ладно, об этом после… Про Сергея Челищева ты, конечно, слышал?

— Ну, — Кудасов стал очень серьезным. — Слышал… И что?

— Ничего, — ответил Андрей. — Он перед гибелью оставил мне одно любопытное досье…

— Где оно? — быстро спросил Никита.

— Оно у меня. — Обнорский смотрел Кудасову прямо в глаза. — Я готов отдать его тебе. При одном условии.

— Каком? Андрей глубоко вздохнул, выдерживая паузу.

— Условие мое простое — я не хочу выступать в этом матче в роли зрителя. У меня к Виктору Палычу свои претензии есть, личные… Стало быть, бери меня в игру.

Кудасов растерянно посмотрел на Обнорского. Журналист ответил ему прямым взглядом.

— А не хочешь — буду искать себе другую команду… Только жить я так больше не могу… Оэрбэшник долго не отвечал, а потом спросил:

— Тогда, в ноябре… Почему ты не захотел ничего рассказывать нам со Степой?… Андрей грустно улыбнулся:

— Ноябрь тот длинным был… Сначала я хотел, да вы слушать не стали… А потом я вам верить перестал… Сложная там запутка вышла…

— А теперь, значит, веришь?

— Теперь верю… Ты меня не подначивай, Никита, я сам себя исподначивал всего… Иногда нужно много времени, чтобы понять простые вещи…

— Ладно. — Кудасов чуть сжал локоть Обнорского… — Сдается мне, разговор нам предстоит долгий… Давай-ка перебазируемся в одно хорошее место, там никто не помешает… Заодно и кофе попьем…

Андрей молча кивнул, они повернулись было к выходу, но тут в зал вошла большая группа посетителей во главе с экскурсоводом. Экскурсовод — молодая симпатичная барышня в очках — с ходу затараторила:

— Обратите внимание на одну из жемчужин эрмитажной коллекции западноевропейской живописи — «Эгину» кисти великого Рембрандта. История этого полотна уникальна — в восемьдесят пятом году оно было практически уничтожено рукой не совсем психически здорового человека, но ленинградские реставраторы смогли дать бесценной картине вторую жизнь, и в восемьдесят восьмом году она снова заняла свое место в экспозиции…

Внезапно девушка сбилась, натолкнувшись на странный взгляд какого-то черноволосого парня, стоявшего у самого выхода. Барышня смутилась, поправила очки, а парень отвернулся и, догоняя своего спутника, быстро вышел из зала…

Примечания

1

Поставить — обворовать (жарг.).

2

Сламщик — шулер (жарг.).

3

Катран — место игры (жарг.).

4

Обнос — подготовленная квартирная кража (жарг.).

5

Прокладка — посредник, используемый втемную (жарг.).

6

Погоняло — прозвище (жарг.).

7

Рыжье — золото (жарг.).

8

ОРБ — оперативо-розыскное бюро, особое подразделение милиции, переименованное позднее в РУОП — региональное управление по борьбе с организованной преступностью.

9

«Особая инспекция» — жаргонное название Инспекции по личному составу — подразделения, входившего организационно в службу кадров и занимавшегося вопросами внутренней безопасности. Инспекция проводила разработки сотрудников милиции, подозревавшихся в коррупции и совершении должностных преступлений.

10

Старшими братьями в милиции до сих пор называют сотрудников ФСБ — бывшего КГБ. В Большом доме на Литейном, 4 милиция занимала первые три этажа, а комитетчики, которых после переименования их организации начали дразнить федерастами — все остальные, как и положено старшим братьям.

11

Ходка — пребывание в зоне (жарг.).

12

Глухарь — преступление, раскрыть которое нет перспектив. В Москве такие называют висяками (жарг.).

13

Открысячивать — скрывать (жарг.).

14

Уголок — двадцать пять рублей (жарг.).

15

Бэхи — сотрудники ОБХСС — отдела борьбы с хищениями социалистической собственности (жарг.).

16

Поднять обнос — раскрыть квартирную кражу (жарг.).

17

Приземлить — арестовать (жарг.).

18

Блудняк — авантюрная ситуация с непредсказуемыми последствиями (жарг.).

19

Лох разведенный — потерпевший (жарг.).

20

Статья 218 УК РФ предусматривает уголовную ответственность за хранение и ношение оружия и боеприпасов.

21

Снегири — старое блатное прозвище сотрудников милиции, ныне не употребляющееся. Снегирями милиционеров называли в 40-50-е годы: тогда их форма была синей с красными околышками фуражек и петлицами.

22

Пристяжь — воровская свита (жарг.).

23

Общак — тайная воровская касса, предназначенная для «грева зоны и блага воровского», а также для решения некоторых других вопросов тактического характера. Часто ошибочно считают, что общак — нечто вроде большой заначки. На самом деле общак — это своего рода мини-банк, коммерческое предприятие, где деньги не лежат мертвым грузом, а работают, крутятся, приумножаются… Суммы, сосредоточенные в лагерных общаках в 60-х годах, были поистине огромными, эти деньги, между прочим, тратились не только на бытовые нужды заключенных, но и на решение проблем на воле.

24

Лаврушники — презрительная кличка воров — выходцев с Кавказа (жарг.).

25

Пиковая масть — еще одно название кавказских воров, более уважительное (жарг.).

26

БУР — барак усиленного режима. Иногда старые воры так называют ШИЗО — штрафной изолятор.

27

Шмон — обыск, проверка (жарг.).

28

Маслята — патроны (жарг.).

29

Стаканы — маленькие камеры в допросном коридоре Крестов, наподобие деревенских уборных, с иллюминатором в двери. В Крестах контролеров, сопровождавших подследственных на допросы в камеру, на прогулки, категорически не хватало, в этом смысле стаканы были очень удобны, там заключенный мог дождаться, пока подойдет его очередь и освободится контролер. Случалось, что людей забывали в стаканах на несколько часов — и случайно, и умышленно. Иногда в стакан могли запихнуть сразу двоих — например, мужчину и женщину, чтобы те смогли решить свои сексуальные проблемы. Такого рода услуги, естественно, оплачивались контролерам по особому тарифу.

30

ИВС — изолятор временного содержания.

31

Малява — письмо (жарг.).

32

Отдыхать на даче у хозяина — находиться в зоне (жарг.).

33

Фуфел — половой член (жарг.).

34

История Олега Званцева, лидера одной из преступных группировок Петербурга, рассказана в романах «Адвокат» и «Адвокат-2», изданных в 1998 году одной книгой.

35

Обиженные, или опущенные — в советских и российских зонах так называли категорию заключенных — пассивных педерастов общего пользования (жарг.).

36

Даги — дагестанцы (жарг.).

37

Областная тюремная больница находится в Петербурге, недалеко от Александро-Невской лавры. Это учреждение обслуживает не только Петербург и область, но и почти весь Северо-Западный регион. Основана в XIX в. тюремным врачом Ф.Гаазом. Газа — разговорное, бытовое название.

38

Комок — комиссионный магазин (жарг.).

39

Спецура — специальная служба уголовного розыска, занималась раскрытием преступлений, совершенных на территории СССР и России иностранцами, а также против иностранцев.

40

Ментовская бригада — в те годы некое неформальное объединение бывших и действующих сотрудников правоохранительных органов, занимавшихся обеспечением безопасности некоторых коммерческих структур. Часто ментовская бригада действовала полубандитскими, а иногда и откровенно бандитскими методами.

41

Имеется в виду картина Ренуара «Портрет артистки Жанны Самари», 1877 год.

42

Лечить — обманывать (жарг.).

43

Инвестигейтор — расследователь (англ.). Так в США, Великобритании и многих других странах называют журналистов, ведущих собственные независимые расследования, совсем необязательно, кстати говоря, связанные с криминалом.

Вообще-то «расследователь» — это не вполне адекватный перевод, скорее инвестигейтор — исследователь, а не расследователь. Но в российской традиции независимый журналистский поиск до сих пор касается, как правило, именно криминальных аспектов жизни нашего общества в целом и отдельных его представителей в частности. В нашей стране журналистское расследование строится на совершенно других принципах, нежели следствие или дознание в прокуратуре, милиции или ФСБ. Журналист не является субъектом оперативно-розыскной деятельности, за ним нет аппарата или системы, а в своих расследованиях он рассчитывает, как правило, только на самого себя.

44

Шишбешники — игроки в нарды (жарг.).

45

Подставные — люди, исполняющие роль статистов при опознании.

46

О Сергее Челищеве рассказывается в романах «Адвокат» и «Адвокат-2», изданных в 1998 году одной книгой.

47

Лавэ — деньги (жарг.).

48

Бакинские — доллары (жарг.).

49

Мулю прогнать — сообщить ложные сведения (жарг.).

50

Косяк — поступок, дискредитирующий того, кто его совершил (жарг.).

51

Имеется в виду история старшего следователя по особо важным делам прокуратуры Ленинграда Натальи Воронцовой и ее подследственного Сергея Мадуева, которому Воронцова передала в камеру наган для реализации плана побега. Мадуев, по кличке Червонец, убежать из Крестов не сумел. Воронцова была изобличена и осуждена. Подробнее эта невыдуманная история рассказывается в книге «Бандитский Петербург» (глава «Червонец»).

52

Ядерный зонтик — негласная защита, базирующаяся на запугивании возможных противников опекаемого жестокими силовыми акциями в случае попыток нанесения ему какого-либо вреда.

Content

Вор

От автора

Пролог

Часть I. Вор

Часть II. Инвестигейтор

Эпилог. Сентябрь 1993 года. Государственный Эрмитаж

Примечания