Кох Альфред

Свинаренко Игорь Николаевич

Ящик водки. Том 1

Предисловие

Леонид Парфенов

Поработав в разных, как теперь принято говорить, «форматах», предисловие я пишу впервые. Позвали, видимо, из-за комментариев про триаду «торшер, фужер и радиола» и другие святыни предыдущей эпохи. Есть и личные мотивы.

Во-первых, авторы книги — мои товарищи. Во-вторых, я, как Кох, учился в Питере и, как Свинаренко, стажировался в ГДР. И там и там нас было больше чем по двое, но ни Ленгосуниверситет им. Жданова, ни саксонские Лейпциг — Дрезден еще не подозревали о вынашивании в себе новой российской государственности.

Предисловие к книжке, половина которой посвящена советским годам, наверное, стоило бы писать по советскому образцу: что хотели авторы сказать этим произведением? Но, по-моему, важнее не сказанное ими.

Вот они, выпивая и закусывая, перебирают год за годом: общаги, сессии, картошка, пьянки, гэбэ, комсомол. Но Кох уже про венгерскую экономическую модель чего-то там кумекает, а Свинаренко — ищущий внештатник областной мол одежки. И, получается, из прошлого росло их будущее — то есть нынешнее их настоящее. Вроде тогда и сейчас они жили одной жизнью. Я думаю, заблуждаются.

Свинаренко — прежде первое перо «Коммерсанта» — в последние годы написал несколько книжек. Теперь никто ничего не читает, но его сборник о главных наших тюрьмах «Русские сидят» — лучшее в отечественной очеркистике сегодня. Открытое письмо Коха энтэвэшникам: «Обманутые мальчики. Флаг из туалета» — читала более широкая публика. Это я к тому, что, владея русским письменным, авторы при письме попытку гармонизации своей биографии как-то спрятали бы или вовсе убрали бы.

Но книжка «Ящик водки» — это запись устной речи. Авторы не пишут, а говорят на диктофон. И проговариваются в своем невольном стремлении доказать: мол, каждый год — в общий итог. Но одной жизни в двух эпохах не выходит: хотя бы потому, что 83-й год не отличается от 82-го, а всего пятнадцать лет спустя 98-й от 97-го отличается очень-очень.

Оправдания — «зато трудности выковали характер» — восходят к совсем позорной кузнечной терминологии: людей закаляют как сталь, чтоб потом гвозди бы делать из этих людей.

Если книжку «Ящик водки» предъявить как «читайте, завидуйте» — боюсь, не позавидуют. Скорее подходит другой поэтический эпиграф: «Годы потрачены на постиженье того, что должно быть понятно с рожденья».

Последнее поколение советских людей, оно же — первое поколение несоветских. Можно гордиться пионерской миссией, можно изучать уникальный опыт, можно ему ужаснуться, использовать его, слава богу, нельзя. И водку ящиками нынешние хозяева жизни больше не хлещут.

Комментарий КОХА и СВИНАРЕНКО к предисловию

Две головы — лучше, три — еще лучше. Наш товарищ пишет в предисловии о том, про что мы не сказали. Мы же пишем в книжке про то, чего он не показал на ТВ про ту же эпоху. Иначе б не было смысла. А он есть. Вы его возьмете голыми руками. Какими берутся за бутылки с водкой, доставая их одну за другой из ящика.

ОБ АВТОРАХ

Железный Алик

АЛЬФРЕДА КОХА представляет его соавтор Игорь Свинаренко

Познакомились мы в приватной обстановке, на пьянке. После изредка встречались у общих знакомых. Я получил статус не репортера, но доброго знакомого. А он для меня тоже стал не newsmaker, но собутыльник. В итоге, когда я однажды приехал к нему с диктофоном, у нас получилось не интервью, а просто беседа. Странным в ней было то, что проходила она в трезвой обстановке. Пока говорили, я все волновался: вдруг сорвусь и скажу ему все, что стал о нем думать весной 2001-го — когда давили НТВ. Я не сорвался. На все мои вопросы про тот скандал он ответил исчерпывающе. Он эти мои вопросы, как это ни странно, снял. В общем, я узнал о жизни кое-что новое. А это уже неплохо… Итак, наш первый разговор.

Hostile take-over

Альфред Кох, 2002

— Слушай, Алик, а ты сейчас чем вообще занимаешься?

— Тем же, чем и раньше. У меня своя фирма…

— «Montes Auri»? Про нее говорят, что это так, офшорка, ничего серьезного. Вроде инвестиции там, но скромные. А деньги ты чем зарабатываешь? Ты раньше занимался brokerage — а сейчас?

— Бизнес, которым я зарабатываю, называется hostile take-over. Враждебное поглощение.

— Поглощение кого?

— Фирм. По заказу. Некий бизнес сначала контролируется одним человеком, а потом переходит к другому.

— То есть заказчик приходит к тебе и говорит: «Я хочу на этом рынке кого-то съесть».

— Да. И я ем. Я вот и есть та самая акула капитализма! Только я акула наемная. Ха-ха-ха!

— Это все происходит в рамках уставной деятельности фирмы «Монтес аури»?

— Не совсем. Зачастую мы временно нанимаемся на работу к заказчику.

— Ага, выходит, ты с НТВ работал по специальности! И в «Газпром-медиа» нанялся временно, на время выполнения заказа!

— Ну, конечно.

— Мне кажется, этих тонкостей никто не понял, кроме узкого круга специалистов… Что ж ты сразу не сказал? А то все подумали, что просто надо было сделать грязную работу. И взяли Коха — он ведь делает грязную работу не стесняясь. Ты вот расскажи, как все это происходит? Надо, видимо, найти слабые стороны, скупить векселя, переманить каких-то сотрудников. Что-то еще?

— В прессе немножечко наехать.

— Ой, извини, как же это я забыл…

— Юристы, финансисты и пиарщики — вот три составляющих.

— Еще, видимо, необходимы взятки госчиновникам. Без фамилий — ты можешь рассказать о приблизительных размерах взяток?

— Я бы не хотел… Это может повредить моему бизнесу.

— Хороший ответ. Вообще я надеюсь, у вас там дело не доходит до…

— Нет, нет. Сейчас этого уже нет.

— Скажи, пожалуйста, сколько ты фирм завалил? А сколько не далось?

— Мы продрочили пять фирм, а выиграли приблизительно тридцать… Ну вот считай: у одного только Гуся мы завалили 24 фирмы. Ты думаешь, легко?

— Ты ведь с партнерами работаешь; мы их назовем? — Нет.

— Похоже, у тебя повышенная потребность в адреналине, и ты ее удовлетворяешь на работе. Бокс, охота, экстремальный туризм — этим ты, видимо, не занимаешься?

— Нет. Мне на работе адреналина хватает.

— Вместо того чтобы переться в Африку, лететь с пересадками, мучиться, ты все делаешь без отрыва от производства, да еще на этом и зарабатываешь. Как ученый, который удовлетворяет свое любопытство…

— …за государственный счет.

— Я давно заметил, что главное в тебе — то, что ты боец. И вот теперь ты этим зарабатываешь на жизнь, да?

— Как профессиональный боксер.

— Это больше похоже на бои без правил. Какие тут правила? Хотя тебя, наверное, трудно поймать на нарушении, например, законов?

— Какие нарушения! Сейчас все юристами облепились… Мы каждый шаг свой с юристами проверяем — не только с нашими, но и с западными. Серьезная, полномасштабная война за поглощение — это очень дорогостоящее удовольствие.

— Но почему ты добиваешься успеха? Лучше используешь слабости людей? Лучше знаешь законы? У тебя больше задора?

— Ну это, знаешь ли, вопрос профессионализма. Естественно, и актерствовать приходится. Такой своего рода театр: сначала ты душишь в объятиях, чтобы они ничего не заподозрили, а потом в самый последний момент — кол в зад.

— То есть начинается все по-хорошему, с улыбками?

— Ну да. Сначала так: «Ну вот, вы знаете, у вас есть проблемка, должок, давайте это урегулируем».

— А они что, тебя не узнают? Типа — Кох пришел, тушите свет.

— Сейчас уже да. Приходишь к человеку, и он сразу понимает — ему черную метку выслали. (Смеется.)

— Какая красота! Мне дико нравится, прямо литература. Про тебя надо писать роман типа «Финансист». Ведь что получается. Ты уже сменил хозяев тридцати фирмам. Это тридцать одних только владельцев, плюс члены семей, плюс сотрудники — тысячи людей тебя ненавидят!

— Не тысячи, а миллионы! Которых, как утверждают мои оппоненты, я оставил без ваучеров, отстранил от участия в приватизации.

— В общем, есть кому платить за заметки про то, как ты все украл и испортил. Эти недовольные, в свою очередь, тоже могут использовать пиаровскую составляющую твоего же бизнеса…

— Да.

— Значит, если про тебя хорошо пишут, ты плохо работаешь?

— Да, да, да! (Смеется.)

— У тебя охрана какая-то усиленная?

— Нет. Один охранник с пистолетом. Автомобиль у меня не бронированный, обычный «Мерседес».

— Какие у тебя самые большие неприятности из-за твоей работы?

— Никаких. Мы же разбираемся абсолютно легально. Никому не угрожаем. Все делаем культурно. Я тебе могу сказать, что теперь время достаточно продвинутое, особенно после кризиса, он, конечно, был катализатором и позитивную роль сыграл.

— А с бандитами у тебя бывают неприятности? Это же их работа — поглощать фирмы, менять хозяев?

— Слушай, сейчас там так все перепутано с этими бандитами… Уже ничего не поймешь. Я тебя умоляю! У нас уже респектабельные бизнесмены больше на бандитов похожи, чем сами бандиты. И наоборот. Вообще как только какая-то деятельность становится в рамки закона, сразу перестает быть бандитской. Что касается бандитов, то сейчас даже они в рамках одной преступной группировки разбираются друг с другом при помощи адвокатов. Это я точно знаю.

— А зачем тебя нанимают? Почему нельзя все решить в суде?

— Суд — это нечто внешнее, это просто вершина айсберга, там все становится из тайного явным. Но ведь перед этим проводится колоссальная работа! Полгода может идти подготовка к нападению. Условно говоря, люди подтягивают обозы, осуществляют разведку, разминируют минные поля, режут колючую проволоку, снаряды таскают, лазареты устанавливают… А потом в суде появляется адвокатик, произносит пару фраз, и — опа! — завтра получите решение. Кто выиграл? Адвокат, что ли?

— Действительно… А что на Западе, там же тоже есть такой бизнес?

— Конечно. Вот, к примеру, в Америке в сфере hostile take-over работает известный мультимиллиардер Кирк Киркорян. Он принялся поглощать «Крайслер». Те всполошились, когда он до пяти процентов добрался… И откупили у него эти пять процентов — за два конца. Человек нажил денег. Когда поглощаемый видит, что все всерьез, он откупается от поглощающего.

— Вот я смотрю на тебя и думаю: есть фирма, там живые люди, у них жены, дети, они собачек любят. А тут ты приходишь и все им портишь…

— Я не отнимаю у менеджеров собачек.

— Хватит шутить. Есть некий человек, хозяин, и ты у него все отнимаешь. Тебе хоть жалко его — ну чисто по-человечески?

— Ну как ты думаешь, после того, что про меня писали в газетах, может у меня быть хоть какая-то жалость к людям? (Смеется.)

— А если серьезно! Ладно, человек не очень хорошо работал, где-то что-то проспал, прозевал, забыл… Не жалко?

— Нет. Если в рамках этой профессии руководствоваться жалостью, упадет качество бизнеса. Я приношу пользу экономике. Для нее лучше, когда бизнес переходит от слабых к сильным. Я фактически работаю на обострение конкуренции, а это — необходимая объективная потребность российской экономики.

— То есть ты что-то вроде санитара леса, хирурга, отсекающего гнилой орган?

— Конечно! Чтоб спасти весь организм, приходится иногда проводить болезненные операции. Слишком много собачек, слишком много чая, слишком много длинноногих секретарш, слишком много поездок на Антибы — это приводит, увы, к тому, что бизнес потихонечку умирает. Зачем же ему умирать, когда можно просто сменить хозяина — и дело дальше пойдет?

Из чиновников — в бизнесмены

— Альфред! Вот смотри. Сначала ты был ученым и получал, наверное, 100 долларов.

— Тогда все рублями мерили…

— Потом ты работал в правительстве и там получал уже долларов 500. Так? А потом вдруг внезапно говоришь: «Кстати, я — миллионер. Я что, разве не говорил вам об этом раньше?» Как так получилось? Это же очень интересно!

— Не внезапно. Я в отставку ушел в августе 1997-го, а про свои миллионы заявил в 2001-м! За четыре года можно же разбогатеть? Что тут непонятного?

— Для тебя это, может быть, новость, но, мне кажется, очень многие тебя воспринимают как человека, который поднялся на связях с властью, на использовании инсайдерской информации при торговле ГКО. Писали, что ты вроде на залоговых аукционах подсуживал… Там же много бюджетных денег, как известно. Трудно также понять, зачем серьезному человеку идти на 500 долларов и как он на них может жить. Иные бизнесмены обижаются: они начинали с торговли чебуреками и богатели постепенно, а ты как-то сразу. В глазах общественного мнения это немножко подозрительно. Понимаешь, о чем я говорю? Помнишь слова Форда: «Я могу рассказать про каждый заработанный цент — кроме первого миллиона». Ты тоже?

— Я про первый миллион могу рассказать все с точностью до цента. А вот дальше не хотел бы углубляться. Но про первый, в отличие от Форда, рассказать могу… Компетентным органам — если они заинтересуются. А общественности ничего рассказывать не буду, пошли они в жопу… Перебьются! Пусть умирают от любопытства…

— А компетентные органы больше не спрашивают? У тебя сейчас, значит, нет проблем с этими самыми органами? Все в порядке?

— Ну, я не знаю… Не буду зарекаться. Я вообще не хочу обсуждать моих отношений с правоохранительными органами. Это очень тяжелая, сложная, непростая тема. Если десять тысяч раз крикнуть: «Волки!», то появятся волки. Если без конца обсуждать мои отношения с прокуратурой, то они появятся, эти отношения. С ними бывает вообще все кончено, вот скажи мне? Пока Сталин был жив, иные представители русской интеллигенции по нескольку ходок сделали! По три, по четыре! И каждый раз им говорили: «Все, ребята! Теперь вы ни в чем не виноваты! Можете ходить с высоко поднятой головой!» Чего ты тогда меня спрашиваешь, закончено у меня или не закончено? Откуда я знаю!

— Ладно, обойдемся без рассказа про твой первый миллион. Но вот уходишь ты из правительства, и что дальше? Все на работу зовут?

— Нет… Я был слишком опасная фигура, для того чтоб меня приглашать на работу. Против меня были Гусинский с Березовским. А Гусинский с Березовским определяли политику Кремля. Брать меня, чтоб иметь проблемы с Кремлем? Теперь касаемо того, будто я украл что-то у государства. Ни одной копеечки государственного финансирования ни на каком этапе функционирования я не получал! Ничего не брал! В отличие от тех, кто начинал с чебуречных, я сначала восемь лет жизни угробил на то, чтоб создать условия для бизнеса в стране! Чтоб начинать можно было не с чебуреков, а, например, с brokerage. И я стал, так сказать, в масштабах абсолютно чебуречных торговать акциями. Вот и все! Теперь насчет разговоров про то, что государство мне помогло. В благодарность за что? И как государство мне могло помочь, когда против меня было возбуждено уголовное дело? Да Гусь с Березой просто не дали бы государству сделать это! Они бы размазали этот Минфин несчастный по стенке, это совершенно очевидно. Ни одному чиновнику не могло прийти в голову дать что-то Коху…

— Красивый рассказ!

— Меня не взял на работу ни «Онэксим», ни «Менатеп», ни «Альфа» — никто.

— Ты просился, а они не взяли?

— Нет. Понимаешь, в чем дело… Если бы я попросился на работу, они бы меня, может, взяли бы. Но я не просился, а они не брали. (Один Фридман поступил по-товарищески: дал мне работу консультанта в ТНК. Капитала я с этого не скопил, но у меня был некий заработок, который позволил не околеть с голоду. Я до сих пор там консультантом. Хотя в материальном плане это уже не так нужно…) Я не вышел на работу ни в одну из существующих структур. Не получил ни одной деньги бюджета. Это факт? Факт. Тогда — извините… Фактически я начал с тех самых чебуреков… И, кстати говоря, в 98-м пережил самый тяжелый кризис на взлете, а не тогда, когда есть некая подушечка, на которую планировать можно. И падать мне было тяжелее всех.

— Сколько ты потерял денег?

— Почти все. Не скажу сколько. Мои кредиторы в банке знают, я с ними рассчитался. Давно уже.

— Красивая бойцовская история…

Операция с НТВ

— Что тебя заставило этим заняться? Какая была необходимость?

— Я выполнял общественное задание.

— Кто тебе его дал?

— Так общество и дало! Есть некая конструкция, которая серьезно влияет на наши свободы. Эта конструкция называется пресса. Оказалось, что огромному количеству людей мешает та трактовка свободы слова, которую осуществлял господин Гусинский. Сначала мне казалось, что это одному мне мешает. И поэтому долго сидел тихо, спокойно, думал: наверно, вот это и есть свобода слова, «так вот он какой, северный олень»…

— И ты, как сознательный гражданин, терпел?

— Да. А потом оказалось, что никакая это не свобода слова. Первоначально ведь никто из нас не знал, что такое свобода слова на практике! Это как, сидя в тюрьме, невозможно понять, что такое свобода. Или, находясь в Америке, — что такое Советский Союз. Все представляли себе свободу слова в виде упрощенного клише, как на Западе… Помнишь, был такой анекдот: «Что такое групповой секс по-шведски? Это когда собираются группа мужчин и группа женщин и они все вперемешку трахаются. Что такое групповой секс по-польски? Это когда группа мужчин и группа женщин смотрят по телевизору фильм про то, как группа мужчин и группа женщин в Швеции трахается… Что такое групповой секс по-русски? Это когда собираются группа мужчин и группа женщин и один рассказывает, что в Польше он смотрел фильм, как группа мужчин и группа женщин…» Понимаешь, да? Вот так и с этой самой свободой слова…

— Он же, Гусинский, тебя и за писательство доставал на НТВ.

— Ну не только, почему… Он нас всех дрючил, но и конкретно мной лично занимался — как человеком, который нанес ему огромный ущерб. Тем, что залоговый аукцион по «Связьинвесту» я провел честным образом. А не так, как хотелось Гусю. Вообще поначалу настроение было сложное… Ты пойми, то, что Гусинский и его клевреты называли свободой слова, мне ужасно не нравилось. Но я-то всегда считал себя человеком глубоко, так сказать, демократическим по своей внутренней природе — любителем всех гражданских свобод. И тут вдруг одна из фундаментальных свобод мне активно не нравится. Свобода передвижения — нравится, свобода уличных шествий и демонстраций — нравится, а вот свобода слова — не нравится. Начал анализировать. Появились сомнения: либо «я не демократ», либо «это не свобода слова». А потом для меня оказалось совершенно приятным событием, что вот такая свобода слова не нравится никому, кроме Гусинского.

— Что значит — никому? Вон интеллигенция выходила митинговать…

— Да какая там интеллигенция! И потом, что такое вообще интеллигенция? Всего лишь самоназвание…

— Ну, не будем тут начинать спор. Значит, было тебе дано общественное поручение разобраться со свободой слова, и ты его выполнил.

— Да. Вряд ли какой-нибудь федеральный телеканал решится после этого использовать технологию шантажа и рэкета. Всякий, кто сейчас заимеет такую амбицию, подумает: тут один попробовал однажды, ох, и где он сейчас? Да, мало кто для свободы слова в России сделал столько, сколько я…

— А может, это были просто личные счеты? Мол, Гусь на тебя наехал, а ты ему при случае ответил.

— Безусловно, личный момент присутствовал. Но я пытался его использовать как некое эмоциональное топливо, чтобы двигаться вперед, а не как повод для разборки.

— То есть ты шел и удовольствие получить, и денег заработать? Это хорошо, когда в бизнесе есть еще личные интересы.

— В бизнесе личный интерес есть всегда. А насчет заработать — не совсем так. Это же долг не мне, а Газпрому. Меня наняли этот долг выбить, вот я пришел выбивать. И получал за это зарплату. Как нанятый менеджер, я, естественно, выполнял чисто бизнес-задачу: урегулировать долг. Но урегулировать долги-то можно разными способами. Например, можно было помочь Гусю найти кредиты. Но я считал, что этот бизнес должен быть отделен от Гусинского. Ибо Гусинский — зловредное явление для нашей страны.

— А раньше был всем хорош…

— Для меня — никогда.

— А тебе не страшно было тогда идти на НТВ на прямой эфир? Когда ты их закрывал?

— Не-а. Что я, на корову играл? И потом, я шел с аргументами в руках. Я думал: если телевизионщики эти аргументы не услышат, то хотя бы телезрители услышат. Нет, ну как ты себе это представляешь? Вот ты мне должен денег. А я тебе не нравлюсь. Но я не собираюсь тебе нравиться, у меня другая задача: отобрать у тебя деньги, которые ты мне должен. И когда я буду тебе утюг на брюхо ставить, то я тебе совсем перестану нравиться. У меня задача такая: деньги выбить. И вот я иду, типа, на разборку с этими людьми.

— Тебе Лесин подарил львиную шкуру. Эта шкура — знак, символ чего-то? Он тебе как бы передал пальму первенства? После операции с НТВ?

— Нет, это было задолго до этого.

Как-то я пришел к нему в кабинет, а у него на полу шкура лежит. Я ему говорю: «Подари!» Он и подарил.

— Ну да. Ты как раз новый дом обустраивал, да? Тебе нужен был интерьер…

Бундестаг с бундесратом и рейхстагом

— Альфред Рейнгольдыч! Вот когда ты говоришь про русскую жизнь, про русский вопрос, ты ведешь себя нестандартно. В подобных ситуациях инородцы (как мы с тобой) либо молчат, либо выступают великорусскими патриотами. Но, мне кажется, какие-то вещи про Россию можно понять, только будучи нерусским. Вот насколько важно для тебя быть немцем? Что это значит для тебя? Ты ведь родился в Восточном Казахстане, то есть в ссылке, а это — репрессии против немцев и так далее… Мне кажется, что ты как боец сформировался в тех условиях, когда тебе говорили: «А, ты немец, фашист — сейчас мы тебя будем бить!» Вот скажи, было это?

— Ну, конечно, фашистом в школе обзывали. Я в классе был один немец.

— И ты там занимался карате?

— Какое карате, меня оттуда во втором классе увезли на среднюю Волгу, в Тольятти. А там, да, я занялся дзюдо… Но могу сказать тебе, что в Восточном Казахстане национальные различия мало значили. Там мы скорее делились на детей тех, кто сидел, и детей тех, кто в охране. Там же рудники…

— Ты немецкий знаешь?

— Почти не знаю. Так, отдельные слова. У меня же мать русская, по-немецки в доме не говорили. А мои дети говорят по-немецки. Старшая ходила в немецкую гимназию, а теперь учится в Московской финансовой академии, факультет «Международные экономические отношения». Второй язык у нее английский. К младшей дочке ходит учительница…

— Ну так что же эта немецкость значит для тебя?

— Вообще быть Кохом Альфредом Рейнгольдовичем — это, как Парфенов подметил, все равно что бундестаг с бундесратом, да еще и с рейхстагом… Помнишь, тебе Фридман говорил — как еврей, он чувствует свою не избранность, но отдельность? Чувство отдельности! У меня абсолютно аналогичная ситуация. Может, поэтому мне с евреями легче, чем с русскими (задумчиво). Я попал в дурацкую ситуацию, когда меня и немцы за своего не принимают, и русские своим не считают. И вот это чувство отдельности, может быть, даже острее, чем у евреев, понимаешь. Я вообще один. Поэтому меня больше как-то тянет к людям… э-э-э… бикультурным. Вот к евреям меня тянет, которые живут в России, меня тянет к Йордану — русскому человеку с американским воспитанием… С коренными москвичами, вообще с коренными русаками, не получается у меня дружить. Мне Жечков и Григорьев из Запорожья больше понятны, чем человек родом из Курска откуда-нибудь или из Смоленска.

Я это говорю не в том смысле, что хочу в русских бросить камень, нет. Но мне вообще сложно общаться с людьми, которые относят себя к титульным нациям — например, со стопроцентными арийцами…

— Вот еще была поговорка: «Что русскому хорошо, то…

— …то немцу смерть».

— Да, да, да!

— Это Гоголь. «Мертвые души».

— Слушай, а ты, наверно, сравниваешь себя со Штольцем! А?

— С которым? У Гончарова он не так выпечен, как у Михалкова… Я с каким себя должен сравнивать, с гончаровским или с михалковским?

— О, какие ты тонкости… Ну, с каким-нибудь сравни.

— Когда я работаю, я Штольц, а когда сплю или ленюсь — Обломов. С чем это сравнить? Вот, к примеру, лев. Он двадцать часов в сутки спит, а четыре часа в сутки так охотится, что хватает и ему, и потомству.

— Да ни хрена он не охотится, это львицы его охотятся. Я только что из Африки, специально там выяснял.

— Да какая разница, кто именно!

— Да фактически никакой. Кроме той, что охотятся львицы, а лев спит, потом ему приносят еду, ему надо покушать, потом он должен оприходовать пятерых самок, опять покушать и спать дальше.

— Ну, все равно: за четыре часа — пятерых! Это не выходит за рамки моей концепции. Другой вон и за месяц пятерых не покроет.

— Ну да. Пока Обломов на диване лежал, Штольц и его невесту покрыл. Так про Штольца. Вот смотри. Ты тут строишь капитализм, проводишь приватизацию, отнимаешь фирмы у тех, кто плохо работает… И это все на фоне развалившихся колхозов, сонных райцентров, неубранного урожая. Да ты фактически ходульный образ немца, который обустраивает Россию! Учишь людей умываться, сморкаться, чистить ногти, работать, не пить. Ты — немецкий топор, который обустраивает русское тесто! (Лесков, правда, писал, что «немецкий топор застрянет в русском тесте».)

— Нет (смеется)… Мне бы самому топор какой-нибудь, чтобы мое тесто привести в порядок…

Кому нужна Россия?

— Алик! Мне кажется, впервые ты показал себя как властитель дум, когда в 97-м дал в Штатах интервью. Я процитирую опубликованную расшифровку: «Не вижу света в конце туннеля. Прогноз будущего России: сырьевой придаток. Безусловная эмиграция всех, кто умеет думать… Далее — распад страны на десяток маленьких государств. Мировое хозяйство развивалось без СССР, оно самодостаточно. Оно обойдется без России, у них там все есть. Да поймите же, Россия никому не нужна. Кроме самих русских, ее никто не спасет.

Ну какие, какие такие гигантские ресурсы имеет Россия?! Нефть? Да пожалуйста, существенно теплее и дешевле ее добывать в Персидском заливе. И сколько хочешь. Никель? Пожалуйста, в Канаде. Алюминий? В Америке. Уголь? В Австралии. Лес? В Бразилии.

Этот многострадальный народ страдает по собственной вине. Давайте не забудем — их никто не оккупировал. Никто не покорял. Их никто не загонял в тюрьмы. Они сами на себя стучали, сами себя сажали в тюрьму и сами себя расстреливали.

Россия должна расстаться с образом великой державы. Если Россия займет место в ряду Бразилии, Индии или Китая, то у нее есть шанс занять место в мировом хозяйстве. Если же она будет надувать щеки и изображать Верхнюю Вольту с ракетами, это будет смешно и рано или поздно лопнет». Конец цитаты. Значит, говоришь, Россия погибла? Пора сливать воду? Или просто ты сгоряча, в полемике, утрировал факты? Тем более у тебя было плохое настроение, ты остался без работы и выпил, видимо… Помнишь?

— Нет, я был не пьяный. Я был с работой, но — под следствием. Просто, понимаешь, надо иметь в виду обстановку, в которой я давал это интервью. Надо понимать, где и когда это было сказано и где тогда оказалась Россия. Это была осень 98-го года. Это был Примаков — премьер-министр, который самолеты разворачивает. Это был абсолютно исчезнувший с радаров Ельцин, это было полновластие «семьи», и это была цена восемь долларов за баррель. Восемь! Назовите мне, пожалуйста, страну с такими данными и с полным отсутствием репутации на Западе. У нас была репутация полных типа кидал, шансы на получение инвестиций были действительно нулевые. Скажите мне, какие может видеть перспективы здравомыслящий, спокойный, честный — прежде всего перед самим собой — человек?

— Ну, я не аналитик, но мне казалось тогда, что опять будет совок и вся та туфта, и остаток жизни пройдет зря. Я тогда думал, что вот, десять лет дали подышать — и опять за старое… Мне один товарищ сказал тогда, что хочет сына отдать на журфак. А я ему ответил: «Зачем? Все ведь кончено, нормальных газет больше не будет, а только советские». Все, поиграли и хватит…

— Что я и сказал! Мы уже все видели, но дети-то в чем виноваты?

— Но мы ошиблись, к счастью.

— Ой, ой, ой… Я хочу ошибиться! Давай мы лучше пессимистами будем, а? Я не хочу торопить события. Вот сейчас цена 15 долларов за баррель, и все забегали, уже хотят пересматривать бюджет, потому что в бюджете нижняя граница — 18. Как они его исполнять собираются? Мы же по-прежнему воюем в Чечне, причем амбициозно, все оборонные заказы проплачены, всем зарплату повышаем. Знаешь, легко говорить про реформы, когда у тебя цена 30 долларов за баррель. А когда цена была в наше время восемь долларов за баррель?

— Это когда ты рулил?

— Да, когда мы рулили. Помнишь анекдот, как Хрущев рельсы перекладывал? Сзади убирал, а перед паровозом ставил. Понимаешь? Вот и мы тогда так… Посмотрим, насколько хороши те исполнители, которых нанял Путин для выполнения своей программы реформирования. Сейчас есть великолепная возможность быть испуганным. К тому же тогда, в 98-м году — ну, положа руку на сердце! — у нас не было никаких оснований считать, что президентом станет 48-летний человек. Путина я знаю давно.

По Питеру. Тот же самый Володя Путин. Только, может, более сдержанный, немножко больше дистанция… Но в 99-м с вероятностью 90 процентов президентом становился Примус. На этом Гусинский, кстати, обжегся, он поддержал Примакова и… сам понимаешь. Я тогда в печати выступал с текстами типа «настала пора объясниться». Я не оправдывался, я просто писал: «Ребята, а давайте отставим в сторону неприятность того, что я сказал, давайте проанализируем элемент неожиданности». И дальше начинаю говорить: «А что такого неожиданного я сказал, чего вы все не знали? Что Россия сырьевой придаток — это, извиняюсь, для вас не новость. И она не в последнее время им стала, а всегда им была. Дальше… Русские сами себя сажали». А они что думали, что марсиане их сажали, что ли?

— Ну, видимо, это такая психологическая защита. Из психиатрии известно, что человек должен иметь оправдание всем своим поступкам. Когда оправдания нет, человек просто вешается. Врачи даже советуют психбольным все на кого-то свалить. Пусть лучше латыши, китайцы, белочехи будут виноваты…

— А, понятно. И еще грузины, да?

— Ну и грузины. Пусть будет хоть такая защита. Надо человека утешить, похвалить…

— Извини, не согласен… Есть замечательное слово — покаяние. Без покаяния не бывает прощения. А без прощения не бывает очищения. Пока не покаялись…

Репутация

— Алик! Я даже не знаю, кого народ больше не любит — тебя или твоего друга Чубайса.

— Кто не любит?

— Здрасьте! Как — кто? Ты про себя читал хоть одно доброе слово в прессе?

— Понимаешь, какое дело… Я не знаю, что там переживает Чубайс — он человек закрытый, мне трудно об этом судить, но я неоднократно говорил — и это не рисовка, не поза, — мне плевать, что про меня пишут. Мать звонит — ой, что написали! Я ее успокаиваю, а сам к себе прислушиваюсь: ничего не чувствую. Ты знаешь, я тебе искренне скажу: мне интересно мнение обо мне очень ограниченного числа близких людей. Для того чтобы в их глазах не упасть, я готов очень много сделать. Я готов убеждать, доказывать, оправдываться… перед людьми, которые для меня много значат. А что про меня думает абстрактная публика с еще более абстрактным журналистским сообществом — мне все равно… Допустим, в газетах пишут, что у меня совести нет. Может, репортеры так думают. Это их проблема. А среди моих деловых партнеров у меня репутация хорошая. Я слово держу, обязательства выполняю: взял в долг — так отдаю. После кризиса многие, которые считают себя порядочными, не расплачивались по абсолютно юридически корректным долгам, банкротились. А я по юридически корректным обязательствам все отдал. Понимаешь?

— Красиво. Но с другой стороны, у тебя нет профессиональной необходимости в любви публики. Ты же не рок-звезда.

— Да. И не народный избранник…

— И ты даже на бульдога не обижаешься? Когда про тебя пишут, что Кох — это бульдог, который проводит в жизнь чужие решения, невзирая ни на что.

— Это хорошо рифмуется, Кох — бульдог.

— Значит, не обижаешься?

— Да я ни на что не обижаюсь. Я даже на туберкулезную палочку (Коха) не обижаюсь.

— Ты помнишь, как я тебя поприветствовал, когда мы с тобой познакомились?

— Помню. Ты сказал: «Привет, коллега!» А я тебя спросил: «Ты что, тоже писатель?» Ха-ха-ха!

— Это было очень смешно, да. Громкое было дело! А теперь ты так про себя говоришь, как будто ничего не было — как будто и дело писателей, и квартирное из пальца высосаны, выдуманы репортерами… Давай-ка вспомним.

— Господи, я так много говорил уже обо всем этом, неужели еще может быть кому-то интересно? Молодой и зеленый, в тридцать три года, я приехал на работу в Москву. Год жил в гостинице, а семья — в Питере. Сам я не мог этим заниматься — я работал full time, двадцать четыре часа в сутки. После мне дали какие-то бумажки, я их подписываю, въезжаю в квартиру в сталинском доме, в бывшую коммуналку, в зассанный подъезд. Через некоторое время мне говорят — «ты эту квартиру украл»… Какие-то инструкции нарушены… Вы, говорят, недоплатили.

— По мне, эта история из всех твоих самая запутанная, но только формально. По сути же тут, мне кажется, все чисто: квартира у министра быть должна — и все. Не будет же он комнату снимать! Или в троллейбусе кататься, как Ельцин перед выборами! А что все-таки с писательским делом?

— А тут чего объяснять? Группа авторов, включая и нас с Чубайсом, написала книжку «Приватизация в России». Каждый получил 90 000 долларов в виде гонорара. Мы их отдали в фонд защиты частной собственности как благотворительный взнос.

— Да? Но ведь тогда даже Чубайс покаялся: виноват, слишком уж гонорар большой…

— Что значит — слишком большой? Я вот потом с ним чуть не поругался. Я ему сказал: вот ты считаешь, что гонорар большой, а я считаю, что он нормальный. Почему большой? Ну почему — большой?!

— Про тебя много писали разного. Из «Газпром-медиа» тебя выгнали за то, что ты 400 000 долларов уже почти украл. Братьям Черным ты продал по дешевке КрАЗ. Инвалида, который воспитывал тебя в Тольятти, ты обидел, обманул его доверие. Ты подставил своего товарища Фишкова, и, когда его посадили, ты смеялся очень неприятным смехом. Что там еще? Ты летал на Барбадос с Кагаловским и там придумал отмывать деньги в Bank of New York. С волошинской фирмой «Интраст» дела делал. Групповым сексом занимался в коммуналке на 1-й Магистральной улице и в ней же принимал наркотики, в частности кокаин. С бандитами подозрительная дружба у тебя какая-то. Потом еще прослушку где-то публиковали, и ты там говоришь, что ты — гомик. А еще, знаешь, ты пьяный все время.

— Не, ну классно? Классно, да? Тебе нравится?

— В целом — неплохо. Читателя развлечь удалось, а ведь это главная задача прессы.

Хочешь похудеть — спроси Коха как

— Вот ты с выпивкой завязал. У тебя что, были проблемы с алкоголем? Пил слишком много?

— Я пить не бросил. Я с удовольствием выпью. Просто не вижу смысла среди недели набухиваться просто так. Никогда не бухал в течение недели. Собственно алкашка мне очень нравится. Очень! Я люблю компании… Водки выпить под настроение… А в последнее время бурбон пью. «Джек Дэниелс», «Джим Бим»; со льдом бутылочку усидеть за вечер — запросто. А не пью просто потому, что решил похудеть. Вот. Потому что 95 кг — для меня это много. Надо согнать до 80. Я занимаюсь на тренажерах, тренируюсь тщательно… На дорожке, на велотренажере, и на лыжном, и на беге — довожу пульс до 150. Я все тесты прошел, у меня сгонка веса начинается где-то после 140 ударов в минуту. А с алкашкой на тренажеры залезать — потом весь день будет сердце болеть, мотор посадишь. Вообще если с похмелья ты залезаешь на тренажер, то мотор начинает колотиться уже на 130 — а это нагрузка, которая не дает аэробного эффекта для похудения. Так что выпил — тогда, значит, с утра забудь про физкультуру… Это первое. Теперь второе. Алкашка вызывает аппетит. А жрать после шести часов нельзя. А пьешь, как правило, после шести, соответственно начинается у тебя жор, и ты в двенадцать ночи сидишь с брюхом, полным баранины. Так что, если хочешь похудеть, завязывай с алкашкой, дядя. Что такое лишний вес восемь кило? Ну, представь, ты на базаре покупаешь восемь кг сала. Это, извиняюсь, слишком… Весь год — и во сне, и днем — таскать на себе эту гирю в сале! И это сало ты не просто как рюкзак таскаешь на себе, через это сало надо еще и кровь прокачать, его надо напитать кислородом — вот тебе и одышка, и наклониться не можешь, чтоб зашнуроваться. С такой нагрузкой на мотор я, типа, сокращаю себе пять—семь лет жизни наглухо. Так что тут дело не в алкашке, понимаешь. Вот ты свой хрен не видишь?

— Ну почему, в зеркале — легко.

— А я свой хочу видеть без зеркала.

— Зачем тебе?

— Хочу знать, какой он.

— Ну, ну… Какой он — про это тебе другие люди скажут…

— Тебе жалко людей, у которых нет денег?

— Таких, кто всю жизнь мечтает кошелек найти, как молодой Саша Корейко — конечно, таких не жалко. А если человек, допустим, просто не может заработать, потому что он сирота и ему пять лет, или потому что он раковый больной, или он старый, или у него в автокатастрофе или, не дай бог, на чеченской войне погибли все кормильцы, и человек просто не может работать — таких жалко.

— И Христа ради ты не подаешь?

— Ну, у церкви подаю, а когда на улице побираются — не подаю. На храм жертвую и много жертвую больным. Я об этом не люблю распространяться, я это делаю для себя. С максимальной анонимностью.

— А на паломничество ты способен?

— Я был и в Иерусалиме, и в Назарете, и на озере. Вместе со своей женой, мы специально поехали, это было именно паломничество.

— Тебя там пробрало?

— Да. У Гроба Господня… Но самое сильное впечатление было в пустыне. Это было где-то в районе Моссада. Я ночью ушел в пустыню и там несколько часов слонялся.

— Ты ведь крестился, уже будучи взрослым?

— Да. Уже при новой власти. Но относить себя к верующим начал намного раньше. Может, это и неправильно, но к обрядам я отношусь не очень аккуратно и, будучи православным, могу совершенно спокойно молиться в костеле. Я понимаю, что богохульствую…

— Ты уже несколько лет держишь пост. Насколько строго? Ты в пост вообще ничего себе не позволяешь из того, что запрещено, да?

— Алкоголь я в пост не употребляю и, чего жрать нельзя, того не жру.

— А скажи, пожалуйста, в пост жрешь ли ты фирмы?

— В пост — да. Я когда Гуся уделал, был ведь пост.

— Прямо под Страстную пятницу подгадали! Это как?

— Абсолютно нормально! Это ж было богоугодное дело…

ИГОРЯ СВИНАРЕНКО представляет видный политолог Андрей Ильницкий

Игорь Свинаренко интересен… да хотя бы тем, что сделал в журналистике замечательную, завидную карьеру. Он, кажется, не пропустил ни одного удовольствия, достижения или впечатления, которые возможны в этой профессии. Перечислим эти удовольствия.

1. Командировки, то есть путешествия за казенный счет. Он объездил почти всю Россию. И вообще все страны, которые его интересовали. Таких набралось штук тридцать, включая экзотику типа Австралии, Японии или ЮАР, а про Европу и Америку и говорить нечего. Репортер Свинаренко летал на самые яркие мировые события: вручение «Оскаров» в Голливуде, «Гран-при» «Формулы-1», памплонская фиеста, венецианский карнавал, ярмарка современного искусства в Париже и т.д. Бывал на войнах — в Чечне, Армении, на Балканах.

2. Встречи, как раньше говорили, с интересными людьми. Он брал интервью у весьма серьезных «звезд» — от Зыкиной и Черномырдина до Аллы Пугачевой и норвежского короля Харальда

Игорь Свинаренко, 2002 Пятого, это уж не считая президентов разных стран, чемпионов мира и гениев.

3. Карьерный успех. Он достигал самых высоких постов, какие бывают в журналистике — был главным редактором журнала «Домовой» и собкором в Америке. Вы можете возразить: но министром или хоть замминистра печати он ведь не был! Не был. Но министр — это все-таки уже за пределами журналистского ремесла.

4. Высшая профессиональная награда. Это национальная премия в номинации «Репортер года» (за 1998— 1999 годы).

Премия была ему присуждена Академией свободной прессы и институтом «Открытое общество» (Фонд Сороса). Лично Сорос ее и вручил. 5. Издание собственных книг. А их уже штук пять точно вышло.

Игорь Свинаренко родился в 1957 году в Донбассе. Его отец был первым коллекционером книг и главным матерщинником на всей шахте, что, может, и вызвало у будущего писателя интерес к печатному слову.

Газетную карьеру начал с простеньких заметок и бледных фотографий в «Макеевском рабочем», будучи школьником.

Журналистскую деятельность в начале творческого пути он успешно сочетал с увлечением креплеными винами, уличными драками (приводы в милицию, ножевое ранение) и отличной учебой в школе (окончил с золотой медалью). И это — вполне «гармоническое развитие личности».

Студентом журфака МГУ Свинаренко печатался в больших газетах и интенсивно путешествовал — от Сахалина и БАМа (производственная практика) до Берлина и Лейпцига (где учился год в университете). «Подает надежды», — так охарактеризовал студента Свинаренко его наставник Коля Гоголь, который в 1976 году занимал пост ответсека сахалинской областной газеты (сейчас в Москве издает разные журналы).

После, получив диплом, Свинаренко то работал в газетах, то бросал их; при цензуре это была довольно унылая служба. Оставляя перо, Свинаренко то и дело строил доменные печи, гнал самогон, возводил мосты, лежал на диване, сдавал бутылки, ездил в «шабашки», а также сеял разумное, доброе, вечное в подпольном христианском издательстве, — которое пришло в упадок после того, как в 81-м издатель Саша Сидоров (он же Розанов) был арестован КГБ.

Оставшись тогда без средств к существованию, Свинаренко вынужден был вернуться в газету, где приходилось заниматься литературной поденщиной, однообразие которой иногда удавалось нарушить. Так, работая в калужской газете, он в центральной печати обличал местных начальников, людей темных и недалеких. Те обижались, натравливали на него местный КГБ, ставили «вопрос о пребывании Свинаренко в партии» — пока случайно не выяснили, что он — беспартийный…

Одной из газет, в которых он работал, была «Комсомольская правда». Оттуда его в 90-м году уволили за профнепригодность, чем Свинаренко до сих пор гордится — ведь такой чести удостаиваются далеко не все журналисты.

В очередной раз оставшись без работы, он пошел в «КоммерсантЪ», который тогда был единственной в России независимой газетой, не проходящей цензуру. «Игорь Свинаренко — один из столпов Издательского дома „КоммерсантЪ“, такая же неотъемлемая его часть, как твердый знак, но важнее», — так в рубрике «Звезды прессы» писали о нем «Московские новости» (№ 3, 1996).

В интервью по случаю получения им журналистской премии он сказал: «Еще когда я был стройным юношей, я все про свою газетную работу придумал. С тех пор в рабочее время решаю две задачи: развлекаюсь сам и подаю сигнал порядочным людям, что они не одиноки. (…) Я чувствую себя начинающим репортером приблизительно 23-летнего возраста, несмотря на то что я такой взрослый и толстый» («Коммерсанты, 08.06.99).

Новая жизнь началась смертью Брежнева. Грохот, произведенный уроненным гробом с телом вождя, сравним в этом смысле с залпом «Авроры».

Мало кто знал, что застой на этом кончится… Авторы не знали. Один из них — Кох — подметал в то время улицы Ленинграда, в свободное время постигая экономическую науку в институте. Он мечтал: «Пройдет 20 лет, я буду преподавать в вузе. У меня будет „жигуль“, дача на 6 сотках, в отпуск буду ездить в Сочи, а изредка даже и в Варну!»

Второй автор — Свинаренко — был репортером областной калужской газетки. Он бойко сочинял заметки, пытаясь показать кукиш в кармане, увлекался чтением самиздата и дружил с девушками. Свою жизнь через 20 лет он видел такой: «Издам тонкую книжку очерков, накоплю денег и на них куплю горбатый „Запорожец“, а также разок съезжу в Париж по турпутевке». Давно уже эти мечты кажутся авторам смешными: жизнь оказалась куда богаче. Но настало ли счастье?

Бутылка первая 1982

— Алик! Давай ты первый рассказывай, чем ты лично занимался в год смерти Брежнева Л.И. Итак, 82-й год. Кто ты?

— Я в Питере на четвертом курсе учусь. А осенью начал работать вечерним дворником… Вечерний дворник — это не обычный дворник, который в шесть утра метет двор, снег расчищает, лед откалывает и поребрики чистит. Вечерний дворник работает только тогда, когда в течение дня что-нибудь такое навалило, что никак нельзя терпеть до утра. Обычный дворник не выйдет — у него смена закончилась. Вечерний дворник — человек аврала. Зарплата у него меньше, чем у обычного. Рублей так девяносто — сто двадцать. И работает он меньше. Зато случайно и по вечерам. Самая хорошая работа для студента или аспиранта. Такая работа передавалась «по наследству». От старших товарищей младшим. Мне она досталась на четвертом курсе. Проработал я пять лет. С 1982 года по 1987 год. Уже кандидатом наук был, а все работал. …А ты что делал в это время? — Я как раз прекратил эксперименты, закончил кочевую жизнь, решил бросить якорь в Калуге — восстановил паспорт, официально оформил развод с бывшей женой, встал на воинский учет, получил диплом… Который, после того как в 80-м году я окончил университет, все лежал в деканате. А я те два года работал в шабашках, в самиздате и даже в управлении «Донбассдомнаремонт».

— Ну, шабашки — это само собой. В 82-м меня уж на военные сборы послали, и я не мог шабашить.

Комментарий

Сборы проходили в городе с характерным названием Грязовец Вологодской области. Военно-учетная специальность у нас была «Начальник финансовой службы полка». Сборы длились два месяца. Там мы присягу принимали и офицерское звание получали. С тех пор у меня сложилось устойчивое представление о Советской Армии, которое в двух словах не передашь. Не вдаваясь в детали моей оценки боеспособности наших войск, которая за истекший период вряд ли повысилась, остановлюсь только на двух особенностях, которые меня обескуражили и которые, на мой взгляд, не имеют рационального объяснения и по сей день.

Первое. Я не понимал тогда и не понимаю сейчас, почему солдат может мыться только раз в неделю. Где это, в каком уставе написано, что раз в неделю? А если и написано, то почему написано? Грибок на ногах (сапоги-то б.у.), вонь, портянки в холодной воде толком не отстираешь, подворотничок тоже, я уже не говорю о кожных заболеваниях. Чудовищный фурункулез у рядового состава — обычное дело. Я все понимаю: закалка там, тяжело в ученье — легко в бою и т.д. Но почему солдат должен быть грязным — не понимаю. Отказываюсь понимать. Что, Родина именно этой жертвы требует от солдата? Именно в этом заключается священный долг? И ладно бы не было бани. Так ведь есть. Есть в городе Грязовце баня. И водили нас туда, но раз в неделю. Хорошо, летом можно и холодной водой помыться на улице. Хотя почему не сделать душ? А зимой? Что, генерала Карбышева исполнять? Где у Маркса с Лениным написано, что солдат должен быть грязным? Служба у солдатика и так нелегкая, так нет, придумали еще одно испытание — грязь. Причем казарму драят каждый день. Там от мытья полов аж мокрицы заводятся. Вот драит солдатик эту казарму, драит (больше заняться-то нечем, на стрельбище или там на ОФП офицерам вести солдат лень), а сам думает: «Ну ладно, казарма чистая, отсюда эпидемии ждать не надо. А зачем ее отсюда ждать, когда я сам и есть главный очаг эпидемии. Казарму моют два раза в день, а меня — раз в неделю».

Второе. Я не понимал тогда и не понимаю сейчас, почему солдат обязательно должен плохо питаться. Мало того, что его дембеля мордуют, так его еще и голодом морят. Вот смотрите. По раскладке, которую в финчасти мы хорошо знаем, вроде все получается нормально. Калории там, жиры, углеводы. Хотя можно было бы и получше. Но вот приходят продукты в часть. Офицеры с прапорщиками как стервятники на склад налетают. Всем мясца, маслица, крупы и т.д. — у всех же семьи, дети. Строго бесплатно, из солдатского кошта. На кухне — одни узбеки. Где у Маркса с Лениным написано, чтобы поварами были одни узбеки? Дембеля быстро выстраиваются в очередь — картошечки с сальцом пожарить. У молодых масло отбирают. Что остается солдатику? Непроваренный ливер с остатками навоза, скелетик хека, шрапнель (пардон, перловка)? Стоит солдатик в карауле, а карманы хлебом набиты. Так он и питается первые полтора года — одним хлебом. Ладно бы у государства на жратву солдату денег не было. Так ведь есть. Бюджет деньги-то выделяет. Короче, царство абсурда. Чем это отличается от зоны? Даже «солдатское кафе» — это тот же зонный ларек. Твердокаменные пряники и желтый чай. Все.

И вот служит солдатик в Красной Армии, голодает. Фурункулез, грибок, вонь. На стрельбище не водят. Матчасть не изучают. ОФП не занимаются. Раз в неделю в караул — склад охранять. А есть там что охранять-то? Не все еще сперли? А в промежутках — казарму драить. «Это и есть — священный долг?» — думает солдатик. Сторож и уборщица… Зачем?

Я, слава богу, в войсках провел всего месяц. Это были сборы после окончания военной кафедры МГУ, где нас учили спецпропаганде. На войне, если б таковая случилась, мне предстояло убеждать служащих бундесвера, что им лучше поскорей сдаться в плен. Аргументы предлагались такие:

1. Неизбежность победы СССР.

2. Преимущества социалистического строя.

3. Сохранение пленным жизни и возвращение на родину после войны.

4. Офицер в плену освобождается от общих работ — если при сдаче честно признался, что офицер. Если же он сначала на всякий случай перестраховался и представился рядовым, а потом, увидев, как другие офицеры культурно отдыхают в бараке, пока личный состав пашет в шахте или роет окопы, начинает доказывать, что он настоящий полковник, — ничто ему не поможет: Женевская конвенция учит нас, что такой человек весь свой срок будет пахать бок о бок с нижними чинами.

5. Еще один весомый аргумент. Офицер, если ему по форме одежды положено холодное оружие, не расстанется с ним и в лагере. Так, морской офицер сможет чистить ногти кортиком, а у кавалериста будет замечательная возможность табельной саблей рубить колбасу.

Все эти соображения мы собирались в случае чего донести до супостата посредством листовок или радиопередач.

Самой увлекательной дисциплиной военного курса был «Допрос военнопленного». Преподаватели делились с нами опытом: так, если клеммы полевого телефона загнать допрашиваемому под ногти больших пальцев на ногах, а после крутануть ручку, несчастный от боли будет орать как резаный. Однако нам не забыли объяснить, что, если применять спецсредства, достоверных разведданных не получишь… Если человек струсит, то будет врать, пытаясь угадать, чего тебе надо. А если он решит молчать, как партизан, и погибнет за родину, вам придется долго объясняться с разведотделом — отчего вы взяли под расписку военнопленного, а возвращаете труп врага.

В общем, нам таким манером вдалбливали простую мысль: надо с людьми договариваться по-хорошему.

Распорядок в лагерях был очень поучительный. Воскресенье — баня, понедельник — рытье окопов и стрельбы. После всю неделю мы, покрытые окопной грязью, чертили карты и слушали лекции.

Дождавшись воскресной бани, отмывались, с тем чтоб наутро поскорей перепачкаться на всю неделю вперед.

Помню, был у нас во взводе такой здоровенный курсант по фамилии Автократов — с филфака. Так в день на него тратилось пять-шесть пар сапог, а ходил он все равно в кроссовках. Происходило это так. Шагает взвод куда-нибудь по своим делам, а навстречу офицер.

— Стоять! А ну ты, который в кроссовках, бегом ко мне!

Автократов подбегает и пытается доложить.

— Молчать! — орет офицер. — Кто старший? Немедленно послать кого-нибудь бегом за сапогами для этого клоуна!

Комвзвода пытается что-то объяснить, но офицер слушать ничего не желает.

Приносят сапоги. Автократов пытается их обуть, но икры у него такие толстые, что в голенища не лезут. Офицер достает ножик и распарывает казенную кирзу.

Автократов обувает наконец эти опорки, на которые наползают распоротые голенища. Вид не очень уставной.

— Гм… Обувай обратно кроссовки. А что ж ты сразу не сказал? Только обмундирование испортили.

— Так я начал объяснять, а вы мне приказали заткнуться.

Объяснить это все сразу было невозможно. С каждым встречным офицером, который был не в курсе, приходилось всю мизансцену разыгрывать сначала.

Нам выдали тогда новые гимнастерки, правда, старинные — образца 1943 года, со стоячим воротничком. Их нашили про запас столько, что до сих пор никак не сносить. Погоны нам к ним выдали тоже диковинные: зеленые, байковые, с малиновым кантом.

Мы жили в каркасных палатках, в лесу, и вокруг лагеря ходила испитая бабка с рюкзаком, откуда доставала и продавала нам водку. Мы сливали ее во фляжку, которую положено было носить на ремне. Очень удобно!

На тех сборах я имел обыкновение ходить небритым, с расстегнутым воротом, со вчерашним подворотничком. Кроме того, сапоги я ни разу не удосужился довести до зеркального блеска, считая это лишним. В итоге, я то и дело получал наряды вне очереди (немало ночей простоял я под грибком, как бы позаимствованным с детской песочницы, со штык-ножом на поясе, покуривая и слушая ночной шелест леса) и остался этих нарядов должен Министерству обороны этак с десяток. Не успел все отбыть: служба, она ведь короткая — раз, и кончилась.

Моральная проблема. В тексте присяги, которую каждый зачитывал вслух перед лицом своих товарищей, держась за висящий на шее «Калашников», было что-то про партию и социалистическую родину. И что, теоретически теперь Зюганов может претендовать на то, чтоб по первому зову поднять меня на последний и решительный бой?

А что с теперешней российской армией, которой я никогда не присягал? Эта форма со всеми этими пришитыми к экзотическим камуфляжам пантерьими профилями кажется мне диковинной, заморской. Странно видеть ее на пацанах с рязанскими физиономиями — как будто они наемники или мы уже под управлением какого-то чужого правительства…

Кох: А вот в 81-м я шабашил. На строительстве Тольяттинского азотного завода. У одноклассника моей сестры был брат — бригадир монтажников. Я договорился, он меня взял в бригаду — монтажником-высотником. Два месяца. Я помню, заработал где-то под штуку.

— Вот тогда-то ты и начал делать деньги.

— Ха-ха-ха! Ой, ой, ой. Не надо из меня героя лепить. Пожалуйста.

— А налоги ты тогда платил?

— Бухгалтерия удерживала! Не было другого варианта…

— Ладно. И вот умирает Брежнев, а ты дворником трудишься.

— Вечерним дворником. Ну что, ну схоронили его. А что ты меня все расспрашиваешь? Это ж не интервью. Ты и сам расскажи свои ощущения. А я расскажу свои.

— А, ощущения? По поводу смерти Брежнева? Ну, значит, я… Я как знал, что кончается эпоха. Я бросил свои блуждания и таки поступил в газету. В Калуге. В комсомольскую. В отдел — ха-ха — рабочей молодежи и коммунистического воспитания. И вот я работаю, а тут дежурство по номеру. 11 ноября, объявили нам про Брежнева…

— Ты не забудь, 10 ноября не было праздничного концерта на День милиции. Я уж тогда понял: пожалуй, хрюкнул Ильич. Мне показалось — не к добру это: концерта нет.

— Что значит — не к добру?

— Ха-ха-ха. Мне жалко было деда, честно говоря. Да и гроб уронили…

— Но потом же писали, что не уронили, а это чуть ли не салют начался.

— Да ладно, конечно, уронили, вся страна это видела, и весь мир видел. Уронили гроб, он чуть не шлепнулся.

— А у меня на тот вечер был такой план: в 21.00 подписываю номер в печать — и иду в общежитие Калужского пединститута отмечать немецкий, кстати сказать, праздник Fasching. Ну, типа карнавала, сплошной разгул и разврат. Где наши напиваются и дерутся, там немцы чуть выпьют — и идут тихо-мирно девок трахать. Другая концепция. Фашинг — это такое узаконенное нарушение моральных устоев. Там заключаются браки, на одну ночь — причем бланочки есть специальные, все жестко, строго, официально: такой-то и такая-то вступают в брак с такого-то по такое-то, и фото участников.

А я как раз накануне прочел в своей газете письмо одной немецкой студентки — она писала, как все хорошо в России, как ей все нравится. Я записал себе, как ее зовут, и думал: найду и буду с ней отмечать этот светлый праздник.

— А, ее любовь к Стране Советов так тебя возбудила!

— Стране советов и хохлов.

— К человеку, который хвалил нашу страну, у тебя возникало сексуальное чувство.

— Нет, ну я же германист. Был. Я же пятый курс проучился в Германии, в Лейпциге, на секции их журналистики, и у меня остались самые лучшие воспоминания о немецких девушках. Они вообще как бы другая нация, а мужики — они значительно хуже и скучнее. Пардон, я тебя не имел в виду. И вот поскольку я там никого не знал, а тут публикуется имя — и вроде как человек знакомый…

— Понятно. То есть не хочешь признаться, что к социализму у тебя было нездоровое чувство! Ты хотел его трахнуть!

— Да нет же, она писала про другое: что ей нравятся деревянные дома, которых у них в Германии нет.

Ты вот немец, и у тебя, я вижу, дом каменный.

— Но у меня на участке есть и деревянный. Во-о-н, видишь?

— Это во-о-н там, вдалеке? Там все еще твой участок?

— Ну. Значит, действие происходило в Калуге, да?

— Да. Которая гордится великим фашистом Циолковским.

— Почему это он фашист?

— Ну, так сейчас же опубликовали его труды без купюр. И, оказывается, у него не столько про путешествия к иным мирам и не про цеппелин…

— А что, неужели его «жиды заели»? Так банально?

— Не помню насчет жидов, но низшие существа — от коров до дикарей — ему не нравились, и он хотел их всех извести… Спасибо, икра чудесная…

— Воблячья.

— Продолжаю. Он хотел извести низшие существа и неправильные расы…

— Это какие?

— А ты сам не знаешь?

— Он что, был антисемит?

— Ну, там, по-моему, в основном было про негров. И азиатов…

— То есть не антисемит.

— Ну. Он мечтал лишних уничтожить и оставить только интеллект.

— А чем же ему индейцы Амазонии не угодили? Они ж у него есть не просят…

— Ты просто не знаешь, какой у него был идеал духовной жизни. И эволюции. Он полагал, что тело мешает духу развиваться. И мечтал все устроить так, чтоб в будущем от людей остались только мозги, заключенные в запаянную стеклянную колбу с воздухом и питательными веществами. И эти колбы будут летать, мыслить, обмениваться знаниями…

— А секс?

— Секс? (Свинаренко задумался.) Ну, видимо, им оставался только секс по сотовому телефону.

— Но так ты не достигаешь оргазма.

— Ну, не достигаешь. Только зачем ты дискутируешь со мной, если эта теория Циолковского? Я сам ее, может, не разделяю.

— Я с тобой не дискутирую, я уточняю параметры теории. Я-то не читал Циолковского.

— Так, по его теории, вот человек-то низшей расы и не получил бы удовольствия от жизни в колбе без яиц и вообще без всего. Чистый разум.

— Тогда, боюсь, что и я принадлежу к низшей расе.

— Даром что ариец.

— А это легко определяется — высшая или низшая. Не хочешь в виде шарика летать — значит низшая. Я думаю, и ты низшая.

— Не знаю, я в шарике не пробовал. Так вот я, вместо того чтоб пойти на немецкий праздник — причем не в виде мозга в колбе, а в виде юноши со всеми органами, — вместо того чтоб пойти в пединститут на праздник разврата — я сижу и жду, когда мне принесут полосы на подпись. То есть я отмечал праздник практически как мозг в колбе, причем на родине великого мечтателя. И сидел я долго, потому что никто не знал, как хоронить Брежнева — и как об этом извещать народ. Обком комсомола затребовал инструкции в обкоме партии, те — в ЦК. А там говорят — мы тоже не знаем, перезвоните нам часа в два ночи. Так они подняли архивы «Правды» за 53-й год — это был последний случай похорон действующего главы СССР — и оттуда слизали весь макет. Значит, рамка черная во всю полосу, и отклики трудящихся, что они скорбят и потому перевыполнят план, а партия еще теснее сплотится вокруг ленинского ЦК. Идиотизм, в общем, такой, что сегодня в это трудно поверить… Короче, это кончилось в пять утра. Ну, куда уж ехать? Там весь разврат, наверное, закончился. Я подумал: «Пожалуй, я сегодня уже чужой на этом празднике жизни».

— Человек и сам помер, и тебя поститься заставил. А у меня была такая история. Я никого не трогаю, пришел с института, мету двор, починяю, как говорится, примус, и тут ко мне подходит моя бригадирша с постной мордой и говорит: «Сейчас флаги будем ставить». В такие дырочки, знаешь? На домах были такие фиговины. И в них втыкали. А сама процедура не так трудная, как нудная. Потому что этих дырочек до хрена, этих флагов до хрена…

— Вы с бригадиршей занимались типа имитацией секса — засовывали флаги в дырочки…

— Меня бригадирша использовала как грубую мужскую силу.

— Во-во.

— Я должен был флаги таскать и лестницу, а она уже сама по лестнице забегала и эти флаги втыкала.

— Если б она знала, что за ней лестницу таскает будущий бывший вице-премьер, она б точно навернулась с той лестницы…

— Я снял с себя всякую ответственность и исполнял роль вьючного животного. Тащил лестницу и флаги. А бригадирша разукрашивала наш микрорайон по заданию райкома партии. Потом я с удовольствием смотрел телерепортаж про похороны. Мне очень понравилось. Ну не то, что гроб уронили, а вообще. Мы накупили с ребятами пи-и-и-ва, с-е-е-ли… Старик порадовался бы, если б нас увидел.

У Соловьева в фильме «Черная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви» есть сцена, когда в дурдоме смотрят похороны Брежнева. Очень сильная сцена. Советую посмотреть. Мы тогда очень похоже посидели.

— Что пили? «Битбургер» твой любимый?

— Не-не-не. Это «Жигулевское» было, без этикетки, где на пробке были выбиты цифры.

— Я и сейчас иногда «Жигулевское» покупаю — у него такой горьковатый вкус. Вкус, знакомый с детства [В детстве каждое лето я проводил в Жданове, у моря. Там жили мои дед с бабкой, по материнской линии — Иван Мацуев и Вера Ковалева. Дед, пролетарий и фронтовик, любил выпить. Помню, мы шли домой из гостей, он шатался и молча выслушивал ругань жены. Он был весьма покладистый и деликатный человек. Наутро после пьянки вел себя безупречно и начинал издалека: «Бабушка, дай рубль, а то внучок пива просит». Она давала, куда ж деться, и мы шли в пивную. Это был простенький стояк. Дед сверху вниз подавал мне блюдце с сушками, с кусками крупной соли на них и разрешал отхлебнуть пены с верха кружки. По прошествии 40 лет я замечательно помню слегка горький вкус густой пены и пронзительную соленость кристалла, намертво прилепленного к полированной поверхности маленького каменного бублика. Еще помнится чувство удивительной безмятежности, которое я испытывал с дедом в этих пивных походах. Он точно меня любил всерьез — вот, спешил поделиться со мной какими-то важными радостями жизни.

Еще дед Иван при мне презрительно комментировал официоз, пытался разъяснить понятия. До меня это доходило тяжело — еще долго в битве за меня побеждал мой партийный отец…]. Настоящее пиво.

— Ты мне рассказываешь? Я-то вообще в Жигулях вырос. С 1969 по 1978 год прожил в городе Тольятти Куйбышевской области. Это был очень сильный опыт. Автозавод еще строился, и город вместе с ним. Грязища непролазная. Народу понаехало — со всего Союза, за жильем. Русские, татары, мордва, чуваши, хохлы. На весь город — один кинотеатр. Культур-мультур — ноль. Я был единственный в Автозаводском районе мальчик, который окончил школу без троек. Любимое развлечение — драки квартал на квартал. Дрались вусмерть. Обрезками водопроводных труб, велосипедными цепками. Меня предки сдуру, т.е. не подумав, определили в музыкальную школу. Можете себе представить: среди такой «мужской» атмосферы бредет подросток с папочкой для нот. Да и фамилия какая-то не такая. Били каждый день. Пока я не бросил музыкалку и не записался в секцию самбо. Стало полегче. Как вспомнишь, так вздрогнешь. После школы полкласса сразу село. Некоторые уже вторую и третью ходку имеют. Некоторые в земле сырой. Меня господь сподобил поступить в Ленинградский финансово-экономический институт.

— А сейчас пьешь «Жигулевское»?

— Я — с удовольствием, конечно!

— Вот смотри, в 1982 году наметилась вся твоя дальнейшая жизнь.

— Да ничего там не наметилось.

— Нет, ты смотри. Во-первых, ты начал делать бабки, вон шабашил и дворничал. Второе, ты был причастен к государственным делам.

— Как это?

— Ну, государственные флаги на улицах развешивал. И третье: наведение порядка в стране. Для начала с метлой, в одном отдельно взятом питерском квартале… Слушай, ты там ничего тогда не приватизировал?

— Нет, в то время не давали. Дефицит был большой на приватизацию. Эх, как вспомню нашу квартирку на улице Красной Конницы, ныне Кавалергардская, — рядом со Смольным! Квартира коммунальная, крысы бегали… Пол проваливался, сырость. Окна во двор-колодец. Там было весело… У меня был сосед, мальчик, он в ПТУ учился. Правда, редко ходил туда, чаше косил. Решив, что является крупным гитаристом, он поставил себе звукосниматель на гитару, подсоединил ее к мощному динамику — и разучивал песню «Земля в иллюминаторе».

— Это он сочинил?

— Нет, сочинил кто-то другой. А он только разучивал. С утра, так часиков с десяти, он начинал распевку. Сто заходов подряд: «Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе» и так далее. Жена уже с ума сходила. Она говорила ему — ну прекрати, хочешь, я тебя покормлю.

— Чья жена?

— Моя.

— Вот эта же самая, что сейчас?

— Ну конечно, у меня одна-единственная жена.

— А как так получилось? У всех много, а у тебя одна.

— Ха-ха-ха. Пускай я буду хоть в этом оригинален. Это я так перед вами выделываюсь. Ха-ха-ха.

— А на самом деле, если не выделываться — ты чего бы хотел?

— В нынешней демографической ситуации, да и социальной я — за многоженство.

— Многоженство последовательное — или параллельное?

— Э-э-э… Параллельное. Я считаю, что жен бросать нельзя. Если уж приперло, любовь-морковь там, то можно просто параллельно с ними заводить других жен. Но поскольку теперешняя мораль протестует, то придумана какая-то идиотская система смены жен. А что с предыдущей делать? На помойку выбрасывать, что ли? Нельзя. Если она нашла себе какого-то кавалера, хорошо. А если не нашла? Тоже мне, взяли моду — жен бросать. Должен тащить до конца, до смерти. Я считаю. Понимаешь, да?

Тут, может быть, некстати, у меня возникло целое соображение следующего порядка. Вот наши великие предки, из новой и новейшей истории России, там Петр Первый, Екатерина Вторая, все Александры и пр., включая Столыпина, ведь они как смотрели на Россию. У них не было какой-то там рефлексии относительно политических и неполитических методов. Агрессор, мол, или не агрессор. Они думали о стране, о людях, о положении относительно других стран и народов. И вначале пришли к неутешительному выводу. Экономика — слабая, армия — слабая. Геополитическое положение — хуже не придумаешь: на задворках Европы, без выхода к морю, настоящая Азия (Китай, Индия) — тоже далеко. Экономически, как говорится, — зона рискованного земледелия. Неурожаи, голод. Семь-восемь месяцев в году страна скована снегами, еще два — распутица. Как быть? Понятно, что в тогдашних географических границах страна не имела сколько-нибудь приличного будущего. Плодородные земли — северное Причерноморье, Дон, Кубань, Терек, среднее и нижнее течение Волги, Урала, башкирские степи — все под постоянной угрозой нападения. Где турок, где крымчаков, где разных размеров ордынцев, всяких там горцев. Да и казачки царскую власть любят больше на словах, а на деле сами любители пограбить да погулять. Землю-то пахать палкой не загонишь. А заселишь мужиками, так те же казачки оберут до нитки, да еще и за собой сманят «в казаки».

И начал Петр Первый воевать с турками. С огромным трудом взял Азов. Да и отдал потом, не выстоял. В Молдавию с Валахией пошел («Прутский поход» называется), так в плен попал, жена потом его выкупала из плена. Дербентский поход тоже ничем закончился — Османская империя тогда еще сильная была, России не по зубам. Затеяли со шведами Северную войну. Почти двадцать лет воевали. Получила Россия доступ к морю. Торговлишку, какую-никакую, завела. Но ведь главного вопроса не решила. Как теперь модно говорить, «вопроса о продовольственной безопасности страны». Пахотных, плодородных земель-то не прибавилось. Да и порты нужны незамерзающие.

И вот взялась Екатерина Вторая снова воевать с турками. Поначалу плохо получалось, но потом развоевались (Потемкин, Орловы, Румянцев, Суворов) и пошло дело. Заняли все северное Причерноморье, Кубань, покорили Крым. Начали осваивать.

Построили порты. Торговые и военные. Одесса, Николаев, Севастополь, Новороссийск. Распахали землю. Собрали первые урожаи. Стало полегче. «Золотой век» Екатерины. А народу все прибавляется и прибавляется. Не хватает земли всех прокормить.

Дальше — больше. Плодородная Грузия. Да связь с ней плохая — Кавказ, горцы. А с юга — персы да те же турки. Снова воевать. Александр и Николай Павловичи, да уж и Александр Второй Николаевич — все отметились на Кавказе и в Закавказье. До Эрзерума дошли. Была идея Балканы присоединить да в Константинополе столицу сделать: слава Богу, на Балканах народ православный живет, он русского царя примет лучше, чем султана. Но тут уж европейские державы всполошились. Не дали. Англия с Францией ввязались в Крымскую войну и остановили нашу экспансию. Но Терек уже русский и безопасен. Грузия тоже в порядке. А народ все растет. Прибавляется. Опять не хватает земли.

Тогда собрался Александр Второй в поход в Азию. С детства будоражили его воображение рассказы Жуковского про походы Александра Македонского. Хорезм, Самарканд, Коканд, Фергана. Плодородные долины в междуречьях многоводных рек. Сказочные Согдиана и Бактрия… Прошли огнем и мечом. Перешли русские солдаты Амударью и Пяндж. Дальше Панджер, за ним перевал Саланг, а дальше — Пешавар, Кабул, владения британской короны. Остановились. Осмотрелись. Батюшки, завоевали-то сколько! А народ растет, прибавляется. Тут крепостное право отменили. Народ из деревень побежал. Кто в город, а кто и на новые земли. Провели первую перепись населения и ахнули: вот мы уже и самая большая страна в Европе.

Александр Третий да Николай Второй понастроили железных дорог. Осваивай народ Россию-матушку. Кто на юг, а кто и на восток. Тут и Транссиб поспел. Столыпин разломал крестьянскую общину. Началось освоение южной Сибири. Сделали прогноз населения на тридцать лет и дальше. Честный, не как Госплан. Четыреста миллионов человек будет жить в Российской империи в 1940 году! В 1980 — шестьсот миллионов. Каково?

«А потом пришел гегемон, и все пошло прахом». Когда говорят, что большевики провели индустриализацию и выиграли войну, нужно задать вопрос: «А какой ценой?» Ответ прост. Ценой примерно (!) пятидесяти миллионов убитых в войнах и лагерях и ста пятидесяти миллионов (!!!) неродившихся людей. То есть, говоря сегодняшними цифрами, не родилась еще одна Россия.

Ныне демографическая ситуация чудовищная. Население сокращается. Структура его ухудшается день ото дня. Народ стареет. Скоро, очень скоро на каждого работающего будет два пенсионера. Это несмотря на то что продолжительность жизни, особенно мужчин, не больше шестидесяти лет. Доля русского населения снижается. Есть еще один штрих к портрету страны: не за горами то время, когда Россия будет преимущественно мусульманской.

Даже той территории, которая осталась за Российской Федерацией после развала Советского Союза, нам много. Мы третий год подряд собираем пшеницы больше, чем можем съесть. Зерно пропадает. Пора признаться в страшном: население страны не в состоянии обслужить ее территорию. Для таких просторов нас мало. Попросту говоря, предыдущие триста лет перед Россией стояла задача подогнать территорию (прежде всего по качеству) под растущее население. Теперь ситуация обратная. Нужно население (теперь уже прежде всего по количеству) подогнать под размеры страны. Рассмотрим все возможные источники роста населения страны.

Конечно, нужно по всей эсэнговии собрать в Россию людей, которые именно ее считают своей Родиной. Да здесь, видать, потенциал почти исчерпан. Из Казахстана и Средней Азии все, кто хотел, уже, наверное, приехали. Да еще и таджиков прихватили. Из Закавказья тоже. С изрядной толикой грузин, армян и азербайджанцев. Из Прибалтики, несмотря на «ущемление прав русскоязычного населения», ехать не спешат, да и не приедут. Дурных нема. Они уж почти в Европе, а тут опять визы, бестолковость российская… ну, в общем, сами понимаете. Опять же в армию могут замести. И с Украиной вряд ли что получится. Разве на заработки приедут в Россию, а семьи везти насовсем — шалишь. Ни жилья, ни работы постоянной.

Давайте зададимся вопросом: а есть ли в мировой истории страна, которая также оказалась перед необходимостью резкого (в разы) увеличения населения для освоения своей территории? Ответ очевиден. Это — Соединенные Штаты Америки в XIX веке, после присоединения Луизианы, Техаса и Калифорнии, а также продвижения пионеров на Средний Запад.

Через океан от Америки была перенаселенная Европа, с ее войнами, свирепыми монархами, неурожаями, погромами, эпидемиями и прочими прелестями тогдашней жизни. Один неурожай картофеля в Ирландии — и, пожалуйста, получи Америка миллион граждан. Еврейские погромы в царской России — еще один миллион. Потянулись колонисты в Америку. В Землю Обетованную, где текут молочные реки и кисельные берега. Где землю раздают бесплатно, в собственность ~ кто быстрее доскачет, забьет колышек, пометит. Государство осознало позитивность этого процесса и создало эффективную бюрократическую машину натурализации колонистов. Кто был в музее иммиграции на Эллис-Айленде в Нью-Йорке, тот может оценить масштабы этого процесса.

Конечно, скажете вы, Старый Свет был в социальном и культурном плане достаточно близок к Америке. Действительно, он был преимущественно христианский, связанный с Новым Светом огромным количеством родственных и исторических связей. Приток такого населения не требовал преодоления культурного барьера между местным населением и приезжающими колонистами.

В России ситуация сейчас намного хуже. Потенциальные источники притока иммигрантов должны удовлетворять двум критериям. Жизнь людей должна быть беднее, чем в России, и перенаселенность не должна оставлять никаких шансов для более-менее сносных перспектив. Таким критериям удовлетворяет сегодня только Южная и Юго-Восточная Азия. Если быть более точным, то материковый Китай и Индия.

Индия обладает некоторыми преимуществами по следующим причинам. Во-первых, индусы более-менее представляют себе европейский строй мысли (спасибо британскому владычеству) и прилично говорят по-английски, что, хотя бы на первых порах, облегчит взаимодействие с ними. Во-вторых, индусы, как показала практика их поведения в других странах (США, Великобритания, ЮАР, нефтяные арабские страны), неагрессивны, стараются получить хорошее образование и работать в реальном секторе экономики.

Однако есть и существенные препятствия для стимулирования притока именно индусов. Прежде всего это российский климат. Потом, что индусу в России делать? Индустриальные центры и так страдают от относительной перенаселенности, а в глубинку, тем более сибирскую или дальневосточную, он не поедет ни за какие коврижки, поскольку, не обладая опытом выживания в наших условиях, не зная адекватной агрокультуры, он вряд ли обеспечит себе в России более заманчивые перспективы, чем в родной Индии.

Итак, остается Китай. Нужно иметь мужество признать: приток иммигрантов из Китая — неизбежность. Собственно, этот процесс идет уже давно, и счет китайских иммигрантов перевалил за миллион. Надо быть слепым, чтобы этого не заметить.

И действительно, чему здесь удивляться? Стало банальностью повторять: «Свято место, пусто не бывает». Пятьдесят — семьдесят миллионов китайцев, проживающих вдоль нашей дальневосточной границы, а напротив —¦ пустота (если есть миллион, то хорошо). Климат — не беда. Вряд ли на том, китайском, берегу Амура и Уссури он значительно мягче.

Культурный разрыв? А им-то что? Китайский шовинизм, за четыре тысячи лет существования китайского этноса и государственности, настолько стал элементом национальной менталъности, что китайцы не испытывают необходимости не только в межнациональном общении, но даже в формальных контактах с нашими государственными институтами.

Русский изучать — пустое дело. Для торговли на барахолке достаточно словарного запаса Эллочки-людоедки. Да и русский — явление временное: через десять лет, нас, китайцев, здесь будет абсолютное большинство, и вот тогда эти дикари будут сами изучать китайский.

Представление китайцев о разделении всего мира на Поднебесную и варваров сравнимо разве что с древнегреческим. Сознание собственной исключительности и цивилизованности в противовес остальному миру настолько сильно, что не требует доказательств. Это сродни нашей убежденности относительно какой-то особой российской духовности.

Агрессивная китайская экспансия на российский Дальний Восток напоминает порой какую-то разновидность оккупации. Это вам не индусы, которые чувствуют себя гостями. Это вполне дееспособные, легко адаптирующиеся, самодостаточные трудоголики, не гнушающиеся никаким бизнесом, будь то проституция, торговля наркотиками или, наоборот, вполне респектабельная мелкооптовая торговля, швейное дело или даже сельское хозяйство. Абсолютно здоровая, с точки зрения иммигранта, китайская всеядность расцветает махровым цветом на почве российской коррупции, разгильдяйства и лени.

Миграция больших масс китайцев на российскую территорию — процесс абсолютно объективный. Противостоять ему — все равно что пытаться остановить ураган. Действительно, что такое ураган? Это перемещение воздуха из области высокого давления в область низкого. Что такое китайская миграция на наш Дальний Восток? Перетекание людей из района их высокой концентрации в район, где плотность населения крайне низка. Этот объективный процесс нельзя остановить никакими, пусть даже самыми жесткими мерами государственного реагирования: многочисленные когорты и легионы не смогли противостоять Великому Переселению Народов, несмотря на их железную дисциплину, децимацию и прочие хорошо известные доказательства римской воли и мощи. Ну вспомните же Гумилева-младшего, Вернадского, пассионарность и ноосферу с саранчой. Это уже почти биология, химия, физика. Это же Второй закон термодинамики! Куда там государству, когда в действие вступают законы природы! Итак, либо драконовскими мерами государственного регулирования пытаться остановить китайскую миграцию и тогда получить ее практически в тех же объемах, но абсолютно нелегальную, в основном криминальную, порождающую межэтнические конфликты, ненависть и всплеск коррупции среди чиновников, которые хоть как-то соприкасаются с нелегальными иммигрантами. При нашей-то всеобщей скинхедской ксенофобии это чревато тотальной кровавой поножовщиной. Либо, наоборот, максимально облегчить процедуру легализации иммигранта, а все силы и средства бросить на создание быстрой и эффективной технологии адаптации и натурализации нового гражданина. Например, как говорится, в порядке бреда, почему всех новых граждан «призывного возраста» не забирать в армию?

Если процедура натурализации иммигранта будет простой и понятной, а на новой родине он сможет получить пустующую сейчас землю или работу, иметь возможность открыть свой, пусть маленький, бизнес, то мы получим в достаточно сжатые сроки миллионы лояльных и трудолюбивых граждан. Об этом свидетельствует опыт китайской иммиграции в США и другие страны. А уж тяга китайцев к образованию стала, наверное, общим местом… к комментарию Коха

О том, что китайская экспансия неизбежна, писал еще Чехов (Суворину, в 1890 году, из Благовещенска): «Китайцы начинают встречаться с Иркутска, а здесь их больше, чем мух… Китайцы возьмут у нас Амур — это несомненно, …все смеются, что Россия хлопочет о Болгарии, которая гроша медного не стоит, и совсем забыла об Амуре».

Поднимал тему и Солженицын — еще в те времена, когда китайские рестораны в Москве считались экзотикой. При этом он полагал, что китайцы все-таки отнимут у нас Сибирь и Дальний Восток, а не ассимилируются. Пример с населением прерий англичанами мне кажется как раз удачным в том смысле, что работает на нашу с Солженицыным версию. Приезжие англичане не ассимилировались с местным населением типа команчей, а, напротив, насадили в Новом Свете свою идеологию, привили там свой язык, свою веру и свои традиции. Чтоб это все удалось, они там провели этническую чистку. По справедливости, натовская авиация за это должна была бомбить Штаты с тем же усердием, что и Югославию. Но оставим в стороне вопросы морали и справедливости. Если посмотреть на вопрос цинично, то белые иммигранты построили на месте пустых унылых прерий с редкими вигвамами довольно приличную страну. Похоже, и китайцы собираются пойти по этому пути, при том что другого у них, боюсь, и нет. Я видел там у них, в Китае, новые прекрасные города, построенные в последние пять—десять лет. Это не картонные халабуды, в которых селятся в России русские же беженцы (русские беженцы — это звучит как-то по-оксюморонски; попробуйте себе представить беженцев американских или, к слову, китайских) из бывших союзных республик — я такие поселки видел в центральной России, — но современные мегаполисы с небоскребами и транспортными развязками. Не строят сегодня у нас таких городов. И не пашут на коровах по колено в воде, и не едят вареных куриных пальцев, и не возят урожай на грузовых велосипедах, как это легко делают китайцы. Надо также принять к сведению, что, по статистике, на одного русского приходится десять китайцев. Это куда более катастрофично, чем на десять девчонок — девять ребят. Пока что эти превосходящие силы китайцев размножаются очень вяло по причине жестких санкций к многодетным. В России такие санкции законодательством не предусмотрены, так что плодиться и размножаться они будут неуправляемо… В отличие от русских, которым размножаться никто не мешает — более того, нас к этому призывает титульная религия. Плодитесь, стало быть, и размножайтесь… Все условия созданы, ан нет…

Продолжение комментария

…Но все эти источники роста населения не исключают главного. Нужно рожать. Рожать и рожать. Нация должна понять, что у нее нет выбора. Либо она начнет рожать, либо в исторически короткие сроки исчезнет как самостоятельный этнос. Она состарится и вымрет. Ее ассимилируют, развезут, перекрестят. Мало того, что нужно рожать. Нужно рожать полноценных и дееспособных граждан. Людей, которые в состоянии обеспечить себе и своим детям достойную жизнь. Не алкашей и бомжей, лентяев и горлопанов-нахлебников, не лоханкиных с их «сермяжной правдой», а бодрых и уверенных в своих силах граждан. Граждан, которые видят, что качество их жизни есть функция от их труда.

Теперь давайте посмотрим на ситуацию с другой стороны. Вот есть семья. Двое половозрелых особей — мужчина и женщина. Живут они, поживают, добра наживают. Заводят ребеночка. Надоедают потихоньку друг другу. Сначала невинный флирт на стороне, затем — серьезные романы. И вот он уже разрывается на части. Тут — опостылевшая жена, а там — милая, единственная. Как же я не замечал раньше. Это и есть моя желанная, моя судьба, какой я был дурак, что женился на этой стерве, и т.д. Алкоголь. Неизбежный разрыв, развод с распиливанием шкафа.

Старая жена с ребятенком оставляется и предпринимается попытка устроить новую ячейку общества. Опять поначалу все прекрасно. Летний отдых, романтические вечера. Потом снова постылый быт, новое дитя, стиральная машина… Флирт на стороне. Ах, черт, «председательская» железа, подлая. Виагра. Она такая молодая, красивая. Какой я подлец! Она меня так любит. Пенсия. Старость. Смерть.

Подведем итог. Четверо людей произвели двоих детей. Причем один из них воспитывался в неполной семье (детская комната милиции, вечное безденежье, несчастная, рано состарившаяся на трех работах мать, ненависть к отцу-предателю). А все моногамность подлая. Моногамность — слишком большая роскошь для вымирающей нации. Особенно если эта нация находится под угрозой наступления другого энергичного этноса, не обремененного предрассудками.

Наиболее современный институт полигамии в исламских странах показывает его эффективность как с демографической, так и с материальной стороны. Здесь нет нужды описывать все особенности полигамного брака в его патриархальном варианте, но то, что этот вариант позволяет всем трем женщинам осуществить свое основное предназначение — стать матерью, и не один раз, — на мой взгляд, очевидно. Причем дети в таком браке не воспитываются ущербными, обиженными на весь мир. Они лишены глубоко скрытых комплексов, сформированных неполной семьей.

Вот такое вот рассуждение. Вдобавок практика идет впереди обычая, и внебрачные дети становятся все более рядовым явлением. Нужно институировать уже существующее явление. В конце концов, полигамный патриархальный брак, на мой взгляд, — более естественное явление, чем брак между гомосексуалистами или лесбиянками с правом усыновлять детей. Что ж они там навоспитывают?

Безусловно, такие браки должны быть сугубо добровольные. Но при здравом размышлении, что лучше: оставаться одной с ребенком на руках, а бывший муж и отец, в лучшем случае, раз в месяц придет и покажет ребенку козу, одарив семью потной сторублевкой, или находиться на почетной (и вполне легитимной, заметим, т.е. с правом на долю наследства) должности старшей жены?

Конечно, дамы-суфражистки сейчас замашут на меня руками и закричат о мужском шовинизме. Да будет им! Убежден, подавляющее число одиноких женщин, как брошенных «морально неустойчивыми» мужьями, так и не могущих соединиться с любимым, скованным брачными «кандалами», давно бы согласились на многоженство, если бы не наша пресловутая забота об их равенстве, обрекающая их на одинокую, нищую, а зачастую и бездетную старость. человеческие отношения. И дальше они выходили замуж и становились чудесными женами.

— Вот. 1982-й год — вот такой он был…

— И ты уже был женат.

— Я уже два года был женат, у нас уже дочка родилась! Я в девятнадцать лет женился! А ты был холостой и бегал за немками.

— Между прочим, это было большое светлое чувство, которое я пронес через года. Мы до сих пор семьями дружим.

Кох: Если подвести итоги, то бросание жен, на мой взгляд — это свинство? Если есть дети. А когда детей нет, это все фигня, это траханье, обставленное более церемониально…

— Вот, вот. У вас, у немцев, есть даже такое понятие Probeehe.

— А как это, пардон, по-русски? (Спрашивает Кох хохла.)

— Пробный брак. Это было в ГДР широко распространено. Там девушкам с четырнадцати лет разрешали пилюли.

— И пробный брак.

— Ну. И они имели право трахаться, имели право мальчика приводить домой ночевать. Иначе было ущемление прав человека.

— Понятно.

— И результаты были хорошие. С четырнадцати до двадцати девушки стояли на голове, гуляли напропалую — и с неграми… А потом немки говорили — ну, кроме же траханины, есть же еще душа, чувство и семья.

Комментарий Свинаренко

Таки это было большое и светлое чувство. Вы будете смеяться, но вечерами моя немецкая подруга играла для меня на скрипке. У нее была пятерка по русскому — видимо, благодаря мне. Примечательно, что, когда у меня было хорошее настроение, мы говорили по-немецки. Когда плохое — по-русски. Когда плохое было у обоих, каждый говорил на своем. Забавно, что она была коммунистка. Когда я против нее вел антикоммунистическую агитацию, она меня обзывала дураком, мы ссорились и спали порознь. Кончилось тем, что она уехала, вышла замуж за коммуниста, и теперь они оба безработные. Недавно она позвонила мне и рассказала, что четвертого ребенка назвала Свеном. «Тронут, — говорю, — тронут. Не ожидал…» — «Идиот, — ответила она, — это не в честь тебя! Просто мы его зачали в Швеции».

Свинаренко: Я был на тот момент временно холостой, это был промежуток между семейными жизнями.

— А ты сколько раз был женат?

— С паспортом — два раза. И еще несколько раз было то, что по суду признали бы законным браком.

— А, ведение совместного хозяйства.

— Ну да.

— А сколько у тебя детей и от скольких женщин?

— Дети, к счастью, у меня от одной жены. От теперешней.

— Так вот я тебе сообщаю, что, по всем моим понятиям, я не знаю, как у вас устроено, — вот у тебя одна жена и была. И есть. А остальные? Ну, спали, ну варили кашу вместе. Делов-то куча! «Сколько раз я делал это бесплатно…» У Хемингуэя помнишь это место? Развлечения мистера, не помню, Пупкина в Монтрё.

Этот рассказ называется «Развлечения мистера Уилера в Монтрё» из цикла «Посвящается Швейцарии». Мистер Уилер за несколько минут до отхода поезда предлагает кельнерше потрахаться за триста франков. Она наотрез отказывается. Он садится в поезд и уезжает. Ее мысли: «Вот урод. Урод, да еще какой противный. Триста франков за такой пустяк. Сколько раз я это делала даром. Да и негде тут. Если б у него хоть капля соображения была, он бы понял, что тут негде. И негде, и некогда. Триста франков. Ну и чудаки эти американцы». Его мысли (уже в поезде): мистер Уилер направлялся в Париж. Он был расчетлив, и женщины его не интересовали. На этой станции он бывал и раньше и знал, что наверху там помещений нет. Мистер Уилер никогда не рисковал.

Свинаренко: В том же самом Монтрё один наш с тобой товарищ лечился в клинике La prairie.

— От алкоголизма?

— Нет, от цирроза.

— А, чтоб продолжать пить дальше!

— Ты там был? —Нет.

— Там в клинике на первом этаже нормальный такой приличный кабак. Можно зайти выпить и закусить как положено. А можно кашки поесть на воде, морковок сырых — для здоровья. И, значит, он там отдыхает, лечит печень. Приезжают ребята его навестить. Он всех ведет в кабак, заказывает морковки и прочее говно и воду обезжиренную. А после приглашает к себе наверх — показать, как он живет. Открывает там холодильник, достает бутылку водки, режет колбаски копченой, и — ну, давайте махнем. Да ты что, у тебя ж диета! Он говорит: «Минуточку, я кашу съел? Съел. Теперь я могу отдохнуть? А потом я еще пойду на ужин кашу есть».

— И потом будет всем рассказывать, что лечил печень.

— Я, кстати, сейчас понял, что такое капитализм и приватизация. Вот смотри: у нас с тобой были две рыбки, маленькая и большая. Ты мне сразу сказал, что маленькая — круче. Я стал ее есть, думая еще кусок большой у тебя отъесть. Но ты большую сожрал быстрей, чем я маленькую.

— Нет.

— Я уж вижу.

— Вот кушай еще. (Кох достал из-под газетки еще одну маленькую рыбку.) Вот кушай. Две маленьких — это почти одна большая.

— А, то есть ты хочешь сказать, что приватизацию ты провел честно… Ну-ну… Так я ему тогда говорю: «Чего же ты при такой печени еще и водку жрешь с утра? Ты ж так помрешь, бросай пить». И он говорит: «Знаешь, мне все равно осталось жить два или три года».

— Ой, ой! Тоже мне, принц Гамлет.

— Это было лет восемь назад. И он говорит — вот попью года два, и все. Я говорю — постой, тут два нюанса есть важных.

— Ну да, а вдруг не умрет?

— Не. Во-первых, тебе никто не гарантировал даже этих двух лет. А во-вторых, не то даже плохо, что человек смертен…

— А что внезапно смертен.

— Ну да, внезапно смертен. Пошел поссать, думает, поссу, а потом что-то совершу в жизни…

— А Аннушка уже масло разлила. Не могу удержаться и не процитировать это место из булгаковского «Мастера и Маргариты»: «Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер…»

— Ну да. И ты пошел поссать и не вернулся.

В общем, товарищ мой задумался и… перевел разговор на другое. (Пауза.)

— Алик! Вот скажи мне… Ты так страстно говоришь про многоженство, что я задался вопросом: ты сам-то его практиковал?

— Нет. Нет, нет.

— А вот у меня…

— Опять же в моем смысле — жена, это только когда дети от нее есть.

— Ну да. А у меня был дружок, который уже в 82-м имел место быть. Так у него дети от трех жен. Это если не считать первую жену, потому что там уже дети большие. И вот однажды какая-то очередная его подружка вдруг залетает. То есть, по твоей терминологии, становится ну пусть еще не женой, но типа невестой. И он говорит: стоп! Вот у меня есть жена, от нее дети. И вот еще девушка забеременела. Рожать она не так чтоб хочет, но он-то как глубоко православный человек — даже сторожем в храме служил…

— Сторожем — это наш уровень!

— Ну… И вот он как человек православный… Никаких, значит, абортов.

— Это правильно.

— Это еще не все. Он еще решил: жить не по лжи.

— Опа. Это еще что такое?

— Ну, типа, если я поимел девушку…

— То я должен сообщить всем другим девушкам…

— Включая жену…

— Ой, какая глупость.

— Подожди, это еще не все, это только начало.

— Это где, в каком писании написано, что надо жене сообщать? Он же грешен не перед женой, а перед Господом! А он и так все видит, ему не надо докладывать…

— Но отец должен воспитывать своих детей?

— Должен.

— Семья должна жить вся вместе? —Да.

— Таким образом, решил он, пускай новая девушка рожает, а жить мы все будем вместе.

— У-ху-ху! Хэ-хэ!

— Я не вижу тут оснований для смеха. Что ты тут услышал смешного?

— Я радуюсь чужому горю. Ха-ха.

— Не зря про тебя писала какая-то газета, я сам читал, что ты смеялся неприятным смехом, когда у тебя товарища в Питере арестовали, то ли Финько, то ли Финштейн.

— Фишков это был, Фишков.

— Его арестовали, а ты смеялся.

— Да ну, чушь это. Он — мой близкий товарищ. Я переживал. Слава Богу, его потом выпустили.

— …так вот, он убедил жену, что надо не по лжи. И все вместе они уезжают в Сибирь жить.

— Сколько народу?

— Одна с двумя детьми, а другая — с одним. И он сам.

— А как он пользовал их?

— Я откуда знаю?

— Ну он же тебе описывал? В каком порядке… Или они втроем барахтались…

— У тебя одно на уме! А его другое волновало. Мы с ним обсуждали чисто богословскую сторону вопроса. Он думал: может, ислам принять?

— Так у него другого выхода не было.

— Но он говорил, не может, потому что любит Христа.

— Мусульмане тоже любят Христа.

— Ну не до такой же степени.

— Ха-ха-ха. Кто меряет степень любви? Она либо есть, либо нет.

— Ну что ты опять смеешься?

— Ладно, давай всерьез. Вот смотри. Читаешь Библию…

— …а там все многоженцы.

— Да. Авраам — у него жена и несколько наложниц. Причем дети от наложниц признавались вполне законными. Исаак, Иаков, Иосиф и так далее, вплоть до Соломона. «…Хотя между несколькими женами одного мужа возможны раздоры, вызываемые ревностью и семейными дрязгами, однако в действительности (курсив. — А.К.) жизнь часто устанавливает мирные отношения между ними, так как одна жена облегчает труд другой и содействует благосостоянию всех. Из Библии известно, что жены патриархов сами сводили своих мужей с наложницами…» Энциклопедия Брокгауза и Ефрона, т. 47, стр. 282—283, статья «Полигамия». И еще: «И было у Соломона семьсот жен и триста наложниц…» 3 Царств. 11:30. …А потом раз вдруг — и моногамия. Как этот переход произошел?

— Это очень просто. Я объясню тебе.

— Я весь внимание.

— Просто люди жили не по лжи, а сейчас все живут друг с другом, но всем рассказывают, что у них типа моногамия.

— Нет, но не возжелай жены ближнего и не прелюбодействуй — это же оставалось!

— Ну, возжелай жену дальнего. Кого-то дальнего себе. Шучу.

— Не возжелай жены — это значит не завидуй, потому что дальше идут верблюды, ослы и прочее. А вот не прелюбодействуй… Это да. Хочешь трахаться — женись.

— А если девушка незамужняя…

— Нет, это прелюбодеяние. Ты со мной по поводу христианских добродетелей-то не спорь…

— Я с тобой, будучи примерным семьянином, спорю чисто теоретически. И довожу до абсурда. Для ясности.

— Ты мне лучше скажи, как семья перешла от полигамной к моногамной. Читаешь, читаешь Священное Писание — ничего там нет про моногамию.

— А Христос?

— Христос вообще был холост.

— Ну он же не был девственником.

— Это неизвестно. Единственное, что он по этому поводу говорил — что если ты в мыслях прелюбодействовал, значит, ты и на самом деле прелюбодействовал. Я цитирую: «Вы слышали, что сказано древним: „Не прелюбодействуй“. А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в сердце своем» (Матф. 5:27 — 28).

— То есть он не видел разницы между реальным сексом и виртуальным.

— Вот проходит красивая попка. Ты думаешь — вот бы… И все, ты уже согрешил. Но если ты так не думаешь, то это уже проблема не этическая, а медицинская. Потому что тогда ты либо импотент, либо гомик. А вот дальше он говорит, на мой взгляд, важную вещь, которую многие не понимают. И которая снимает это противоречие. «Учитель! Какая наибольшая заповедь в законе?» Иисус сказал ему: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею, и всем разумением твоим». Сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя»; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки…» (Матф. 22:36 — 40). Вот весь закон и все правила.

— То есть ты е…шь свою жену — и его жену можешь вые…ть. В смысле возлюби ближнего твоего как самого себя…

— Ну да, ты договоришься до того, чтоб и его самого поиметь, еще и онанизм приветствуется. Только не надо богохульствовать! То, что ты сказал, мы вычеркиваем. Нет, он просто считает, что, если человек любит людей, делает им добро, то это значительно важней, чем возжелал он кого-то, не возжелал… Это все так… Моисеево изобретение. Помнишь знаменитый анекдот, когда Моисей на гору взобрался. Еврейский народ ждет внизу, в Синайской пустыне. Он там чего-то боролся, тыры-пыры, сполохи, дым… Возвращается и говорит: «Я принес вам завет от Господа. В нем, значит, сто двадцать заповедей». И начинает их зачитывать. Евреи слушали, слушали и говорят: «Моисей, иди ты знаешь куда. Иди опять с Богом договаривайся. Что-то нам не нравится. Раздвинул море — делов-то куча, и за это столько условий выкатил, что мы лучше обратно в Египет уйдем». Вот.

— И таки ведь вернулись в Египет. В ходе шестидневной войны.

— Моисей, значит, опять пошел, опять боролся. Вернулся и говорит: евреи, у меня две новости, хорошая и плохая. Хорошая такая — осталось всего десять заповедей. А плохая вот: прелюбодеяние осталось.

— Это очень жесткий анекдот… А вот же еще мормоны! И вдруг выясняется, что мормоны в ходе широкой дискуссии внутри себя начали на тот момент склоняться к отказу от многоженства.

Ну так вот. Поехал мой товарищ со своими женами в тайгу. Да что ж ты смеешься! Тебе палец покажи и ты смеешься… Так вот, сперва одна жена от него уехала, потом другая, потом он поехал в бывшую союзную республику и там еще родил кого-то… Он серьезно к этому подходил. Е…ться, искать правду, любить Христа — все он хотел совместить.

— Со второй-то заповедью, возлюби ближнего — что-то у него не очень. Все женщины от него несчастны.

— Но он-то хотел как лучше.

— А получилось как всегда… То есть не годимся мы для многоженства, так?

— Да?.. Значит, 82-й год. Что же касается карнавала в пединституте; то я пошел туда на закрытие — в марте 83-го.

— Ты уже в 83-й год залез!

— Так я на карнавал шел в 82-м, а дошел в 83-м.

— Об этом мы поговорим в следующий раз.

— А в Калуге, несмотря на продовольственную программу, в продаже были яйца и копченая мойва, и плавленые сырки…

— Коренные калужские продукты.

— Водка была всякая… Это меня с точки зрения haute cuisine вполне устраивало.

— Haute cuisine, это что такое?

— Высокая кухня это. По-французски. Как вот бывает haute couture.

— Ага!

— Ну, это то, чего, Лисовский жалуется, в Москве совершенно нет. И ему, чтоб покушать прилично, приходится переться в Париж… Или Лондон. А вот в Москве и Вене жрать просто нечего.

— Он в Берлине не был…

— Говорит, даже в Дар-эс-Саламе и то есть хорошая кухня, индусы завезли. А в Москве нету ничего.

— И Жечков то же самое.

— Да ладно!

— Да, он всегда говорит: дерьмо, жрать нечего. Нажрется, отвалится и, тонко-тонко икая, заявляет — дерьмо, жрать нечего. Ха-ха. Негде жрать. И в Питере. В Питере негде жрать вообще абсолютно.

— Щас я тебя подловлю: чревоугодие — смертный грех!

— Где это написано? Это монахи написали! Господь об этом не говорил.

— Да ладно! Тебя послушать, Господь вообще только имел в виду, чтоб ты пил, курил, по бабам бегал и вообще ни в чем себе не отказывал.

— Про курение он точно нигде ничего не говорил.

— Ну да, вот, по-твоему, так делай что хочешь, стой на голове…

— …только люби людей — и все. И Господа своего не забывай. И все!

— Ну-ну… Однако вернемся к 82-му году.

— Есть анекдот хороший про Брежнева. Сталин, совсем дряхлый, идет по коридору ЦК, его под ручки ведут. Михал Андреич Суслов ведет, молодой такой, сухой язвенник, а навстречу по коридору Брежнев. Сталин спрашивает: «Это кто такой?» — «Ну как же, Иосиф Виссарионович, это первый секретарь ЦК КП Молдавии». — «Какой красивый молдаванин!» — отвечает Сталин. А еще замечательный анекдот про Брежнева, один из моих любимейших. Брежнев собрал Политбюро и говорит: «Товарищи, должен вам сказать страшную новость: у Арвида Яновича Пельше — старческий маразм». — «Господь с вами, Леонид Ильич, что ж вы такое говорите!» — «Точно, точно! Иду я сегодня по коридору, говорю: „Здравствуйте, Арвид Янович“. А он мне говорит: „Здравствуйте, Леонид Ильич! Только я не Арвид Янович“. А это еще анекдот про Брежнева. Он говорит: „Господа, вы все жуткие свиньи, невоспитанные животные. Мне стыдно находиться в вашем обществе. Вчера на похоронах М.А. Суслова, когда заиграла музыка, я единственный пригласил даму на танец“. Ха-ха-ха.

— Так. Раз уж мы говорим об окончании эпохи Брежнева, то что же это за страна, где вот такой начальник, такие порядки — а все нормально себя чувствовали и были довольны.

— Довольны. Я своей молодостью очень доволен. Это была моя молодость, она была веселая, хорошая, глубокая. Она была насыщенная. Мне не о чем пожалеть, вспоминая свою молодость, хотя она в брежневско-андроповско-чернен-ковские времена проходила.

— Я о другом. Если страна могла вот так управляться — практически никак. Одна шестая часть суши и сверхдержава. И все говорят — это нормально. Так, может, сейчас это просто временный такой всплеск воли, который быстро угаснет? И снова будут танцевать на могиле Пельше, то есть Суслова, извините. Вот если ты сидишь с утра — ни хера не делаешь, пьешь пиво, икаешь. А потом вдруг пятнадцать минут поработал, причем эти пятнадцать минут ничего не значат, и опять за пиво. Ну, какой ты работник? Так и тут. Жили при Брежневе, всем все по барабану. А сейчас вон какой начальник строгий, умный. Всех строит, включая вертикаль. Но это ж может пройти, пролететь, как пятнадцать минут работы, — и опять все сядут пить пиво и на все ложить. И закусывать плавлеными сырками. —Ну.

— Так, может, опять все вернется?

— Ну и что? Как нам рассказывают наши друзья коммунисты…

— У людей черти лучше, чем у вас друзья.

— Ха-ха. Они говорят знаешь как? Русский народ уникальный, то да се, а потом они говорят историческую фразу: он — единственный из народов, который довольствуется малым. Очень-очень скромные потребности у этого народа…

— Да, потребности очень низкие.

— У кого, у тебя или у меня?

— У русского народа.

— А. Ты-то какое отношение имеешь к русскому народу?

— Я живу среди него.

— А у меня мать русская. Я еще и кровью повязан.

— Так это только по еврейским правилам русский, а так — немец.

— Ладно, вернемся в 82-й год.

— Я хотел бы подвести итог дискуссии о многоженстве и прелюбодеянии. Я вот сейчас придумал очень мощный аргумент…

— Ну-ка!

— Ну, вот какова была продолжительность жизни у тех персонажей, на которых ты ссылаешься? Мафусаил там…

— Ты имеешь в виду старцев-патриархов? Ну, жили они сотни лет! Авраам жил сто семьдесят пять лет.

— О'К, пусть будет сто семьдесят пять. Я чувствовал, что подходит великая мысль, и она пришла. Вот тебе сколько сейчас?

— Сорок один.

— А тебя больше сейчас на баб тянет, чем двадцать лет назад?

— Меньше.

— Во сколько раз?

Кох задумывается, взвешивает, потом говорит чеканно, уверенно:

— Раз в десять.

— Теперь представь, что в шестьдесят один год у тебя этот интерес еще в десять раз упадет, а в сто сорок один год сядешь писать, как кому положено трахаться и сколько надо иметь жен, ты вообще про это даже не вспомнишь. И ни слова про это не напишешь. После потомки будут говорить: не знаем ничего, нет про это никаких инструкций и ограничений! Нам Альфред Рейнгольдыч разрешил еб…ть все, что шевелится.

— Согласились. Гормональный фактор присутствует. Если вернуться к Новому Завету, так там Иисусу по разным версиям от тридцати трех до тридцати семи лет. В гормональном плане все в порядке. Поэтому и относится снисходительнее к вопросу о сексе.

— Вот, может, и Книгу надо все-таки читать не преждевременно, а в нужный момент. Не в десять лет и не в семнадцать, а, скажем, в шестьдесят.

— Не, ну там и другие примеры есть, когда царь Давид увидел эту… как ее…

— Суламифь.

— Нет, не Суламифь. Как ее… Батшева? Нет, это на иврите. По-нашему — Вирсавия! Она была жена одного из его хороших полководцев… (Это был Урия Хеттеянин. Некрасивая история у царя Давида получилась. 2 Царств. 11:1 —27.)

— …которого Давид отправил на верную смерть…

— Да, да. И еще самому главному (Иоаву) сказал: ты его в самое пекло отправь. И того убили. А Давид женился на Вирсавии. И это ему Бог не простил. Давид взялся Храм строить, а Господь ему сказал — э-э-э, похоже, только твоему сыну положено будет строить Храм. А тебе нельзя, греха на тебе много. И только царь Соломон, сын Давида (кстати, от Вирсавии) начал строить Храм.

— Суламифь у кого была? У Соломона?

— Ну, может быть.

Комментарий

Доподлинно неизвестно, была ли у царя Соломона жена или наложница по имени Суламифь. Как уже отмечалось, у него только жен было семьсот штук. Есть упоминание в Песни песней Соломона о некоей Суламите (по всей видимости, по имени города Сулам, откуда она родом) Песн. 7:1 — 14. Очень красивый и лиричный стих о любви и женской красоте. Все остальное, скорее всего, — плод фантазии Куприна.

Свинаренко: А ты помнишь, сколько ему было лет и сколько ей? Грубо?

— Суламифь — это у Куприна!

— А Куприн ее что, выдумал? Он ее списал с первоисточников. Я тебе о том, что она была несовершеннолетняя. И Соломон бы сейчас за нее зону б топтал, в Мордовии.

— Ну и что?

— А то, что ему б тоже не дали Храм строить. Ну разве если только на зоне — сейчас в местах не столь отдаленных много построено храмов.

— Знаешь этот анекдот? Слушай, я всегда считал, что за совращение несовершеннолетних — это тост, а это, оказывается, статья УК! Тем не менее еврейки быстро созревают, у них совершеннолетие наступает раньше.

— Это будет рассказывать адвокат Соломона, а у прокурора будет другое мнение. Это помнишь, как в кнессете жарко…

— Не, я другую версию этого анекдота слышал. Когда принцесса Диана увидела Рабиновича со своим мужем принцем Уэльским, оба без пиджаков, она говорит: «Принц, … твою мать, это Рабинович может без пиджака ходить. Но вы-то себя ведите как английский джентльмен».

— Вообще же 1982 год у нас какой-то бесславный получается. А как ты в это время себя представлял через двадцать лет? Двадцать лет спустя? Ты думал, что будет что?

— У меня была очень понятная биография. Поступлю в аспирантуру, защищу диссертацию, устроюсь работать, буду сначала ассистентом, потом старшим преподавателем, потом доцентом. Профессором мне вряд ли бы дали, по совокупности содеянного — в том числе и моими родителями… Так что сейчас я бы доцентом работал. Но это была бы неплохая позиция! Я был бы доктор, уже бы я защитился, сто процентов, и полставочки профессора в малопрестижном вузе, ну и я бы пятихаточку зарабатывал… В Варне бы отдыхал, в Прагу бы ездил, в Варшаву… Рига — Таллин. Сочи every year. Потом, значит, у меня был бы хороший автомобиль…

— «Волгу» бы взял.

— Нет, нет. До «Волги» я б не дослужился. А что-нибудь типа хороших «Жигулей» у меня бы было. Дача, думаю, да, была бы, шестисоточная. Под Питером, в хорошем месте. В Мге или в Луге…

— А может, ты был бы более счастлив, чем сейчас.

— Ну, во всяком случае, не менее.

— Наездов бы на тебя не было.

— Наездов бы не было… Но я был бы глупее.

— Почему?

— Я бы мир не знал.

— Какой?

— Весь!

— А сейчас ты знаешь, ну и что? Мудрый человек познает мир, не выходя со своего двора, утверждали древние китайцы.

— Нет, нет, это фигня. Ну вот летом прошлого года я посетил монастырь Сан-Мишель. В Нормандии, знаешь? У, какая красота… Я был в роще секвой в Калифорнии, это самые большие деревья в мире. Можно это понять, не увидев? Нельзя! А водопад Ниагара? А Капри? А Неаполь? А увидеть, как в неаполитанском ресторане эти официантки ничтоже сумняшеся объедки бросают в залив — и тебе обратно чистую тарелочку ставят? Вот тебе и Санта Лючия. А развешанное через улицу белье? На мотороллерах когда юнцы итальянские тебя обгоняют, подрезают? Ну, как это можно пропустить? Везувий? Ну, объясни мне, почему мы должны только догадываться, что это существует? И разглядывать фотографии? А в Лувре на Джоконду посмотреть? Походить по Елисейским полям, зайти в Латинский квартал? Пожрать в ресторанчике? Почему мы должны быть этого лишены?

— Но и сейчас большая часть населения России этого лишена! После того как вы провели свою приватизацию!

— Они сами себя этого лишили. Их государство этого не лишило. Они сами не смогли заработать. Да, может быть, государство не помогло им заработать, обобрало. Но оно, во всяком случае, им не запрещает в любой момент улететь в Париж!

— Но ведь, с другой стороны, какая главная задача? Спасти душу, помучиться. Страдания там… С тем чтобы…

— Полная херня — то, что ты говоришь. Где это написано? Ну где?

— Фарисей ты и книжник, вот ты кто!

— Никакой я не фарисей! Книжник, конечно! У нас книжная религия. У нас текст носит самодостаточный характер. Текст и есть наша религия. Вот этот вот текст, который называется Новый Завет, — это и есть наша религия. Вот что там написано — это свято, а чего там не написано — это все выдумки. Монах сидит, дрочит в своей келье, и мается, и потом заявляет всем: мол, все другие граждане, верующие в Господа нашего Христа, если вы не мучаетесь, как я, то вы не спасетесь! Ему ж обидно одному мучиться… Ему ж хочется, чтоб все мучились, тогда ему легче будет. Ну так и зачем же нам интерпретаторы? Давайте послушаем голос самого Господа!

— Но ведь он нам тоже известен в изложении репортеров — Матфея, Иоанна, Луки, Марка…

— Ну, хотя бы в изложении первой руки.

— Ты что, не знаешь, как репортеры пишут? Пойди почитай…

— Помнишь, как у Булгакова в «Мастере…», когда Иешуа зачитывают список его прегрешений? То-то, то-то. А Иешуа говорит — все, что здесь написано, это полное вранье. Ничего из этого я не говорил и не делал. Но тем не менее у нас нет другого выхода.

Комментарий

В «Мастере и Маргарите» об этом написано так:

«…Ты, например, лгун. Записано ясно: подговаривал разрушить храм. Так свидетельствуют люди.

— Эти добрые люди, — заговорил арестант и торопливо прибавив: — игемон, — продолжал: — ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной.

Наступило молчание. Теперь уже оба больные глаза тяжело глядели на арестанта.

— Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться сумасшедшим, разбойник, — произнес Пилат мягко и монотонно, — за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить.

— Нет, нет, игемон, — весь напрягаясь в желании убедить, говорил арестованный, — ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради (интересно, почему Булгаков здесь слово Бог написал с маленькой буквы? — Прим. А.К.) свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал».

Свинаренко: Ты ловко устроился! Делаю что хочу, ничего никому не должен, нигде ничего не написано, я должен только любить людей, и все… И привет. Ловко ты устроился!

— Это не я ловко устроился! Это так оно и есть. Ха-ха-ха-ха!

— А чем ты отличаешься тогда от…

— От кого?

— Ну вот от соседа своего, от генерала?

— А почему я должен от кого-то отличаться?

— Ну ладно, от язычника ты чем отличаешься?

— Ну, дяденька, это легко. Значит, слушай. В отличие от язычников, я верю в Бога единого. Вездесущего и всемогущего.

— Ну, это, признайся, не требует от тебя больших усилий.

— Э-э-э-э-э… Вообще это, согласись, не очевидно. Потому что хочется верить в бога воды, в бога моря, земли, ветра и огня.

— Никогда мне этого не хотелось. — Ну, во всяком случае, к язычеству склонно девяносто процентов людей. Потому что они верят в духов, в суеверия, бога жилища, в сверчка, в столоверчение, во всякую хрень! На бытовом уровне язычество вылезает каждый день. И потом, я не творю себе никакого кумира, кроме Бога. Никто для меня не авторитет. Не поклоняюсь никакому болванчику. Не приношу никаких жертв никому.

— Что значит — никому? Из людей?

— И из богов, потому что у меня Бог един и он, как известно, не требует жертв. Он сам принес своего сына в жертву. В этом принципиальное отличие христианства от других религий. В других религиях Бог требует приносить жертву ему, а в христианстве Бог нам принес жертву. Инверсия принципиальная…

— Но такая вера не требует от тебя больших усилий.

— А Господь всегда посылает испытания по силам. Никогда он непосильные испытания не посылает — потому что он запретил самоубийство. Если он пошлет испытание не по силам, то человек просто руки на себя наложит. А про бабки и остальное — это отдельный разговор, когда мы в 90-е залезем…

Главная тема — первый приход чекиста во власть, репетиция прихода Путина. Вторая главная тема — пьянство.

В этом году один из авторов — Кох — окончил институт и начал работать в Ленинграде, родном городе ВВП. Второй автор — Свинаренко — продолжил работу в калужской комсомольской газете и съездил в командировку в ГДР, где как раз в то время нес службу теперешний президент. Сейчас, с высоты сегодняшнего дня, они вспоминают, что видели и поняли тогда в этих двух принципиально важных географических точках, в которых гарант Конституции сделал длительные остановки на своем пути в Кремль.

Тема пьянства тут тоже не случайна — она задета потому, что в 1983 году советский народ получил дешевую водку «Андроповка».

Бутылка вторая 1983

— Значит, идет 83-й год, и ты, Алик, в колыбели революции и Путина, а я в Калуге, съездил в ГДР — на место его тогдашней службы. Мы как бы проводили рекогносцировку. Мы как знали…

Давай сначала коротко обозначим, чем кто из нас занимался.

— Я окончил институт. Был длинный такой запой, мы пару месяцев гуляли всей общагой, отмечали окончание учебы. Потом запой кончился, и я поступил в аспирантуру. Такая была история: я учился на экономической кибернетике, и меня зав. кафедрой пригласил в аспирантуру. На самом деле я немного лукавлю: я был иногородний, у меня не было ленинградской прописки. А у нас было на кафедре место целевое — от Красноярского университета. И поэтому я…

— …договорился с генералом Лебедем. Он жив еще был. Или с Дерипаской.

— Нет. Это ж 83-й год, ну что ж ты несешь! Понятно, что уговорить питерских мальчиков пойти в аспирантуру и защититься, чтобы потом поехать в Красноярский университет, — это было без шансов.

— А ты пошел, но знал, что отмажешься от Красноярска?

— Нет, откровенно говоря, не знал… В 83-м году я был довольно чистый, наивный мальчик. Несмотря на то, что год отработал дворником. А к водке пристрастился еще раньше.

— А ты был такой дворник, как в «12 стульях»?

— Нет. Хотя мне нравится выражение оттуда: «Теплая до вонючести дворницкая. Валенки дворника воздух тоже не озонировали». И потому агитация в аспирантуру шла среди иногородних…

— …ссыльных, репрессированных…

— Да, да! И поэтому выбор пал на меня. Меня пригласили, я с горем пополам сдал вступительные экзамены и кандидатский минимум. Причем прилично. По-моему, даже пятерку по английскому получил, при том что блестящим его знанием я не отличаюсь до сих пор… И вот получилось так, что назавтра после моего поступления зав. кафедрой возьми да умри.

— Die another day. Умри, но не сейчас.

— Ну. Меня пристегнули к какому-то профессору, который заниматься мной не хотел… И я целый год болтался без дела. И только в 84-м году меня прикрепили к реальному ученому.

— Слушай, а зачем ты пошел в науку?

— Как, во-первых, зачем? А во-вторых, ты опять сбиваешься на интервью, дяденька!

— А, сбиваюсь? Ну, это профессиональная деформация психики. Ладно. Что касается меня, то я в 83-м году все так же продолжал работать в областной калужской газете. Познакомился с немецкой девушкой, к которой я не дошел в 82-м по причине кончины лично Брежнева Л.И. И вот только в марте 83-го я добрался до нее, это был Rosen-montag — день, когда кончается сезон карнавалов. То есть то же веселье по той же схеме: пьянка, танцы, разврат — с выдачей свидетельства о браке, действительного в течение одних суток. Ну и вступил я в преступную связь.

— Отчего ж преступную? Мы ж в прошлой главе обсуждали, что это дело хорошее.

— Ну, значит, в связь непреступную. И еще что важно, меня в том году пытались завербовать.

— Опа! А почему именно тебя?

И еще интересно — на работу или стукачом?

— Стукачом.

— И ты сейчас, конечно, будешь утверждать, что тебя не завербовали.

— Само собой!

— Все так говорят.

— Я отказался. Но я не осмелился им назвать настоящую причину и потому юлил.

— Мое, не мое все это…

— Да. А про политические убеждения, которые у меня были совершенно противоположные службе в КГБ, — про это я сказать зассал.

— Да потому что они были тогда не противоположные! Ты что, родился — и сразу диссидент?

— Ну не сразу, но году в 81-м мне попал в руки «Архипелаг ГУЛАГ». И как только я его прочел, так сразу подпал под воздействие всей той риторики: ну, зверства большевиков и все такое прочее, ты понимаешь.

— Ну да.

— Меня т-а-а-к пробрало. И еще я попал в плохую компанию, где мне говорили: да если ты вступишь в эту партию, мы с тобой не то что здороваться не будем, мы с тобой срать рядом не сядем. Но в основном, конечно, Солженицын. До него я думал: ну дедушка Ленин любил детей, да хрен с ним, все нормально. И меня с детства так воспитывали, что чекисты и вообще вся эта публика — безусловно приличные люди… К тому же дед у меня был чекист…

— А, так у тебя дедушка был чекист?

— Да уж, не как у тебя, ссыльного… Натуральный чекист! Сначала он служил в райкоме комсомола. Но это было не как сейчас, то есть, я хотел сказать, не как в 83-м году. В 1919 году эта карьера вела по другому пути. Там с пистолетом под подушкой надо было спать… Потом дед в продотряде был, после в ЧОНе, пулеметчиком — можно себе представить, какие они там вопросы решали при помощи пулемета…

— Расстреливали.

— Вероятно. Потом его перевели в Харьков, в губчека. Показывают ему там казарму, столовую, в подвал заводят. Он говорит — что за вонища такая? Та, отвечают, привыкнешь. Мы тут тукаем. Тукаем — это что? Ну, заводим в подвал — и в затылок из нагана.

— А, и кровь гниет на стенах?

— Нет, кровь — она просто высыхает, а что гниет, так это мозги. (Гм, не слишком ли мы увлеклись чекистской темой, мы же вроде ничего не имеем против ВВП, а? — И.С.) Там всякие были истории… Как-то взяли одного братка-анархиста, а в ЧК как раз его брат служил. Так начальник ему и поручил привести приговор в исполнение. Но от греха отвело. Поскольку матрос схватил с пола пустую бутылку (тут надо приметить, что на трезвую голову мочить, видимо, трудно; глянь, Алик, как тут тема чекиста Андропова и его дешевой водки изящно загнулась) и этой бутылкой выбил брату глаз. Так что раненому брату пришлось оказывать медпомощь, а матроса, слава Богу, застрелили посторонние люди.

— Но до греха таки дошло — брат брату выбил глаз!

— Нет, не дошло: не убил же. Есть разница — в глаз дать или пристрелить.

Вот здесь у меня мозг отказывается что-либо понимать. Я когда смотрю на нашу историю с 1917 года по 1956-й, меня просто оторопь берет. Тут уж действительно поверишь в Гумилева-младшего с его фазами и стадиями развития этноса.

Логически я понимаю (но не приемлю) Гитлера. Действительно, чтобы сплотить народ вокруг фюрера, нужно придумать внешнего врага — в данном случае евреев, и повязать всю нацию кровью.

Мне понятен (хоть и неприемлем) пафос революции и гражданской войны: всех капиталистов и помещиков — к ногтю, в расход. Эксплуататоры поганые. Непонятно, правда, зачем еще в расход священников, профессуру, деятелей культуры. Но да бог с ними, это переборщили малость, от революционного куражу.

Но потом-то, потом! Ну закончилась гражданская война. Ну победили всех, кого хотели. Кого убили, кто сидит, а кто и уехать успел. Короче, никто не мешает строить Утопию. Но что тут началось! Доносы, анонимки, лжесвидетельства. Причем, зачастую, обоюдные. Да еще — брат на брата, сын на отца, жена на мужа, а муж на жену и т.д. и т.п. А уж сосед на соседа и товарищ на товарища — это как пописать. Достаточно любого повода — жена красивая, комнату в коммуналке нужно освободить, продвижение по службе, если его место будет вакантным. А можно и проще: он мне морду по пьянке разбил, а я на него анонимочку. Считаю своим долгом сообщить… Скрытый меньшевик… В порядке бдительности…

Распевал в туалете «Отче наш»… Доброжелатель. И нет касатика… Куда-то подевался. Ба-а… Да вот же он! Киркой размахался… Не остановишь. Сосульки на лоб свисли. Дистрофия… А вот он уже и прижмурился. Да вот же он, вторым слоем лежит, пересыпанный известкой. И зачем она, известка-то, в вечной мерзлоте?

А потом интереснее. Товарищи, это какое-то недоразумение! Я честный человек! Какой ты честный, сволочь! По зубам. В печень. Под Справка о реабилитации Альфреда Коха (расстрелян в 1938-м) дых. А вот зэк Пупкин, когда читал твой донос на него (в порядке ознакомления с материалами дела, перед приговором и, уж конечно, перед приведением его в исполнение), припомнил, что однажды вел с тобой контрреволюционные разговоры, так ты, падла, разделял его взгляды… Вот-вот. Чистосердечное признание — царица доказательств. Облегчает душу и удлиняет срок. И пошел столыпинский вагон… По шпалам… По железной дороге… Где мчится курьерский… Короче, в Воркуту.

Сколько убил и посадил Сталин и его подручные после гражданской войны? Ну, сто тысяч. Ну, двести. Больше не могли. Во-первых, больше у них не было врагов. Ни настоящих, ни мнимых. Во-вторых, больше человеческая память не может запомнить фамилий и образов людей, просто физически. А ведь убитых и посаженных были миллионы, десятки миллионов. Вот эти миллионы — это уже не злой диктатор. Это — творчество масс. Это энтузиазм и бдительность. Это доносы и анонимки.

И не Сталин с Молотовым и Берией по ночам в Кремле стреляли в затылок меньшевистскому отребью. Нет, это тысячи крестьянских парней, одетые в гимнастерки, стреляли в своих братьев.

Миллионы русских людей словом и делом уничтожали другие миллионы русских людей.

Вот часто говорят: евреи сделали революцию. Пусть так (хоть это и не так). Но ведь потом-то, потом, не евреи заставляли писать анонимки. Не евреи приводили приговор в исполнение. Это-то все добровольно, не из-под палки. Находясь в здравом уме и твердой памяти. Это-то все — народ-богоносец. Кстати, евреям досталось почти как чеченам с калмыками.

Иногда кажется, что включился какой-то механизм самоуничтожения этноса и как эпидемия заразил весь народ. Часто по телевизору показывают, как стая китов ни с того ни с сего вдруг начинает выбрасываться на берег. Добрые люди вручную, на лодках и катерах, утаскивают их обратно в море. А они снова выбрасываются. И снова и снова. Как горбуша после нереста отказывается жить. Как огромные стада антилоп несутся во весь опор к пропасти.

Как Господь уничтожил Содом и Гоморру, так и здесь будто бы дана команда: «Зарежьте друг друга и уничтожьте свой народ».

Если взять популяцию любого вида млекопитающего и десять процентов самых сильных и половозрелых самцов убить, а еще двадцать процентов самых сильных и половозрелых самцов и самок изолировать от популяции и друг от друга на весь репродуктивный период, то после такого эксперимента (антиевгеника какая-то) вопрос, что будет с популяцией, становится риторическим. Популяция в худшем случае вымрет, а в лучшем выродится и обмельчает.

Русский народ это сделал с собой. Сам. Добровольно. Оккупантов победил, а зависть к соседу — нет. А ведь сказано в Писании: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего. Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего; ни поля его; ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ни всякого скота его, ничего, что у ближнего твоего» (Исход. 20:16-17).

Вот за эту зависть к ближнему и донос на ближнего наказан народ самоистреблением.

В школе мы изучали такие слова, которые называются омонимы. То есть слова, имеющие одинаковое звучание, но разный смысл. Например, слова: замок, коса, нос, пол и т.д. Иногда мне кажется, что слово «русский» тоже стало омонимом. Оно имеет два смысла. Один (первый) — это название народа, населявшего нашу страну до 1917 года. Второй — это название русскоязычных европеоидов, населяющих ее сейчас. Это два разных народа. С разным отношением к друг другу, к своей истории и к своим задачам.

Свинаренко: А мой дед мне рассказывал: однажды ночью он просыпается от стрельбы в здании. Схватил ствол, побежал на выстрелы — это могло значить все что угодно. Забегает он с товарищами в комнату, а там комиссар школы, учебки, которая была при губчека. Сидит на кровати с дымящимся пистолетом и смотрит белыми глазами в стенку. Он в стенку палил. А, говорят товарищи, ничего страшного, на него иногда находит. Он раньше служил в линейной части и лично расстрелял семьсот с чем-то человек, после чего стал немного не в себе, так что его перевели на преподавательскую работу.

— А чего он стрелял-то?

— Это очень просто. Когда ты кого-нибудь убьешь, то этот человек к тебе потом приходит, как наяву… Вот эти семьсот человек и приходили к комиссару. И он по ним палил, как по живым, пока патроны не кончались. А забрать у него пистолет тоже нельзя — оперативная обстановка была сложная. Никак без пистолета, кругом же классовый враг.

— И к деду твоему приходили?

— Само собой. Дед рассказывал, даже когда на фронте — это уже на Второй мировой, в пехоте (он из ЧК после гражданской ушел и после всю жизнь работал на шахте), — так даже если немца, пардон, фашиста завалишь из пулемета, все равно является. Я эти рассказы в нежном возрасте воспринимал нормально, думал — все правильно, вот враг, не нравимся мы ему, не понятно, что замышляет, — ну так и пулю ему в затылок. Но тут подкрался Солженицын… Хотя дед и без Солженицына про все догадался. Он в 92-м году перед смертью мне сказал, показывая свои сухие старческие ладони: «Сколько я людей убил вот этими руками! Я всю свою жизнь, весь свой мозг отдал партии, мне сказали, что надо убивать для лучшей жизни — я и убивал. А теперь поздно, ничего не исправишь. И живем мы, как оказалось, хуже всех».

— А сейчас забывается все это! Помню, в начале 90-х, когда публикации пошли, народ зацепило. А сейчас забылось. И этот тезис: зато индустриализация!

— Да… Короче, в 83-м мне это все было уже неприятно. Глубоко неприятно. И я потому никак не мог с чекистами дружить. Отмазывался как мог — я и пью, и весь такой легкомысленный… У меня пороки написаны на лице…

— Ну да, лучше пусть возьмут парня с честным комсомольским лицом…

— Ну и я ж еще начитался книжек типа «Как вести себя на допросе». Там были всякие приемчики. К примеру, при всяком неприятном повороте беседы с чекистом надо задавать в ответ свои вопросы. Они сразу кипятятся: вопросы здесь задаем мы! А, так это, стало быть, не беседа, а допрос, в таком случае давайте протокол вести. И тогда придется письменно объяснять, по какому делу допрашивают, в качестве кого и кто вообще в чем обвиняется, и не противоречит ли это Конституции и Хельсинкскому акту, подписанному СССР, — ну и пошло-поехало. Они этого не любят, когда по существу.

Во всяком случае, не любили — кто знает, как у них сейчас. Ну, на моего деда в 1920-м такая риторика вряд ли б подействовала, это только в вегетарианские времена, в 83-м, могло сработать.

— И что, чекист сдал назад, извинился?

— Натурально. Ой, говорит, действительно, беседа это, давайте беседовать. Да я вообще его вычислил. Он назначил мне встречу на бульваре, я пришел на полчаса раньше и видел, как он бегает вокруг дома, ищет дворника и берет у него ключи от конспиративной квартиры. Это было забавно. А в назначенное время я подошел к нему, уже за ним понаблюдав из засады, так что было уже не так страшно.

— А как он на тебя пытался воздействовать? Как обрабатывал?

— У него был кое-какой компромат. Кто-то стукнул (я одного товарища подозреваю: он все мечтал в партию вступить, — журналистов же туда с трудом брали, — и он, видно, так зарабатывал рекомендацию), что у меня книжки запрещенные, ну и изъяли их. Там Бердяев был, Лев Шестов, еще кто-то — безобидные вещи. Я сейчас даже и вспомнить не могу. И вот чекист этот мне говорит: «Духи русской революции», книга кого-то из вышеперечисленных авторов, — антисоветская. «Да как же антисоветская, она до советской власти написана, после революции 1905 года!» Ну и что, говорит, ты должен был догадаться. Ладно, говорю, а почему тебе это можно читать, а мне нет? Он, конечно, не отвечает, гнет свое: давай, работай на нас, тогда простим. «Не могу!» — говорю. «А почему?» — Он думал, мне крыть нечем. Но я его спросил: «Вот для вас честь офицера — ведь не пустой звук? Ну. Тогда вы меня поймете. Я как лейтенант запаса (у нас военная кафедра была в университете) не могу стучать на товарищей».

— Ой ли! Так и сказал?

— Я тебе говорю! Так и сказал. Но, думаю, главное было вот что: я этой карьерой не очень дорожил, я советские газеты и так время от времени бросал, когда они меня доставали своей отвратностью. В обкоме калужском типы сидели еще те. Щеки надутые, как у индюков, вид умный делают, слова в простоте не скажут. Газетами и пропагандой там занималась дама, с виду — чистый Геббельс, тоже додумались, а? В общем, веселого было мало. Выгнали б из газеты, и хер с ней, поехал бы в шабашку. Подумаешь! Поэтому, наверное, они и отстали, поняли, что я не гоню. (Вот у людей служба была! Чем офицеры занимались! Надо ж было на меня майора тратить, у него зарплата раза в три больше моей была…) Ладно, мне на все было плевать. А как представишь себе бедных провинциальных интеллигентов, которые всерьез врастали в советскую жизнь, стояли в очереди на квартиру, на машину — когда на них так наезжали, многие, думаю, ломались. Эту схему много лет спустя мне изложил менеджер богатого ночного клуба. У них там одни девушки сразу начинают оказывать интимные услуги, а другие сперва только танцуют. Но когда неделя за неделей такая целка наблюдает, как легко ее подруга богатеет от проституции, то либо сдается, либо увольняется. Второе, конечно, очень редко бывает… А вот у вас, ссыльных немцев, как я посмотрю, что-то нету забавных историй про чекистов. Что же, не буду тебя за язык тянуть…

— Насчет вербовки ничего не могу рассказать. У меня была такая устойчивая репутация распиздяя-антисоветчика, что за всю мою жизнь меня ни разу никто не вербовал и не предлагал вступить в партию. Я был однозначно по ту сторону баррикад. Скорей, искали кого-то из моего окружения, чтоб на меня доносили. Что, впрочем, не помешало моему приему на работу в почтовый ящик в 1987 году.

— Не торопи события! Давай по порядку. Так, значит, Андропов пришел в 1982-м, а развернулся он в 1983 году.

— Ну да, в феврале 1984-го он уже крякнул. Да… Водка «Андроповка» за 4.70, и прогульщиков хватали в кинотеатрах. У вас хватали в Калуге?

— Да. Но я как репортер мог отмазаться — с ума сошли, я тут в пивной в засаде сижу с «Комсомольским прожектором», тихо! Смысл того года такой: это был первый приход чекиста во власть.

— Да.

Комментарий

«Мало быть выходцем из определенного города и определенных структур, надо ж еще быть высоким профессионалом и замечательным и увлекающим руководителем, и потом, западные аналитики, включая исследователей при больших госдолжностях типа Бжезинского, еще при советской власти утверждали, что в СССР разложились все государственные структуры, кроме КГБ. И что у нас один выход — ставить сотрудников КГБ на все опорные должности. Сейчас кому-то кажется, что мы переживаем новые времена… А все это уже было! Андропов пришел в Кремль из КГБ, и народ вздохнул с облегчением: „Наконец-то взялись за коррупционеров, небожителей, прожигателей жизни!“ Все было уже, понимаешь?» — это цитата из интервью, которое я для журнала «Медведь» взял у нашего товарища Володи Григорьева, который сейчас зам. министра печати.

Кох: Это был как бы Иоанн Креститель.

— Я хотел сказать «Креститель», но смолчал. А ты не подумавши ляпнул.

— Почему не подумавши?

— Ну какой из чекиста креститель?

— Ну не будешь же ты отрицать, что В.В. Путин — это Христос русской земли? Или ты против? В глаза, в глаза смотреть!

— Эк вас, ссыльных, колбасит…

— Просто, типа, спаситель.

— Только возраст он прозевал.

— А до скольких лет дожил Христос? Скажи же мне.

— Из предыдущих разговоров тебе должно быть известно, что срок земной жизни Христа был от тридцати трех до тридцати семи лет.

— А, да, действительно.

— Ты, может быть, сравнивая Путина с Христом, хочешь сказать, что оба непонятно чем занимались большую часть жизни?

— А потом сразу — оп, и вход в Иерусалим.

— Допустим… А кто у нас тогда сыграл роль осла, на котором произошел въезд?

— Паша Бородин! Ха-ха-ха!

— То есть можно сказать, что эпоха Путина началась еще в 1983 году, с явлением Андропова народу. Но не очень удачно.

— Почему — не очень удачно? В чем тут неудачность? Мне было по фигу, куда Андропов ведет страну, но я тогда говорил: смотрите, какое счастье на нас свалилось: вождь — и вменяем! Он отдает себе отчет в том, что говорит. Я так устал от Брежнева с этим его «сиськи-масиськи.

— А анекдот помнишь про «сосиски сраные»? Так он называл соц-страны. Но Андропов хоть и внятно говорил, ничего толком не сказал! Also sprach Saratustra. А ни хера-то особенного и не sprach. Да-а-а… Вот смотри, Андропову, чтоб завоевать популярность, было достаточно выпустить дешевую водку. Путину в этом смысле тяжелее, потому что дешевой водки и без него залейся. Уже такого нет, чтоб человеку месячной зарплаты едва-едва хватало на десять бутылок водки, спасибо партии за это. Уже человек может жрать по бутылке в день.

— Не нанося ущерба семейному бюджету.

— И Путину, чтоб понравиться народу, пришлось немного придавить еврейских олигархов.

Вот еще как можно сопоставить Андропова и Путина. Оба проходили через процедуру выборов. Но за первого я голосовал, а на выборы второго даже не пошел. С первым дело обстояло так. То ли в 1979-м, то ли в 1980-м были выборы в Верховный Совет СССР ли, РСФСР ли. Я как раз был лейпцигским студентом. Так вот, однажды в воскресенье в шестом часу утра в дверь моей комнаты громко постучали. Я открыл… Вошли люди в штатском, говорившие по-русски без акцента, велели мне быстро собраться — и пройти с ними. Куда ж деваться — пошел… Меня проводили в припаркованный у общежития автобус, куда очень быстро погрузили всех русских жильцов. «Всех, значит, взяли…» — подумал я.

Повезли нас в советское консульство. Там на входе под бюстом Ленина стояли пионеры в белых рубашках с галстуками, отдавали салют. Так вот те ребята в штатском провели меня до самых избирательных урн и проконтролировали, чтоб я без сбоя отдал свой голос за Ю.В. Андропова, выдвинутого, как сейчас помню, рабочими Горьковского завода телевизоров. (Может, это был намек на сосланного туда Сахарова, этакое напоминание о твердой руке?) Я и отдал… Что касается Путина, то я за него голосовать не ходил — поскольку выборов-то и не было никаких. Было — назначение. Какие ж выборы, если у конкурентов заведомо не было шансов? Если вы помните, «выборы» были объявлены так, чтоб никто к ним подготовиться не сумел. Причем, спасибо, меня ранним утром из койки никто не выдергивал… Надо заметить, что в тот день, когда состоялось всенародное одобрение назначения Путина президентом (что пресса называла избранием), меня и в стране-то не было. Был я в командировке в городе Сантьяго-де-Чили… Можно было взять открепительный талон и устроить свободное волеизъявление в русском посольстве, но, как я уже сказал, смысла в этом я не усматривал. И тут еще надо заметить, что я сам далеко не считаю это полезным делом — устраивать всенародное голосование. К поступку Путина я отнесся с пониманием. Точно так же я считаю, что и Сталин был прав, отстраняя крестьян от участия в выборах. Ну, какое они могли дать волеизъявление? После того, что устроили в гражданскую? Опять красного петуха пускать? И новую элиту вырезать? Чтоб это до сегодняшнего дня тянулось, как в Зимбабве?

Кох: Народная любовь стала дороже. Причем заметим: Ельцин тоже сделал водку дешевой, а народной любви не добился…

— Ну это не он водку дешевой сделал, она сама так пошла.

— Но условия-то он создал. Я, кстати, боюсь, что народная любовь будет и дальше дорожать, планка подниматься, и мало будет пары голов олигархических, чтоб добиться народной любви… Вот Ельцин потому и не добился народной любви, что голов не рубил.

— А без этого — какая народная любовь? Без этого ее, увы, не бывает…

— Это же очень грустно.

— А кого колышет, грустно или нет? Это — правда, и она — такая. Мне еще Валера Абрамкин, заслуженный зэк СССР, рассказывал, что в некоторых тюрьмах ему случалось видеть настоящую демократию. Все решается коллегиально, сходкой. Но если ситуация сильно затягивается во времени, люди устают, им это перестает нравиться. Тогда появляется некий пахан, и ему сдают власть. Абрамкин полагает, что у людей есть такая очень странная, но глубинная потребность — во внешней совести. Чтоб другие решали и избавляли людей от выбора, чтоб на кого-то постороннего можно было переложить ответственность. Плохо вышло — так это ты придумал, ты и виноват. Но и пасть не откроешь на начальника… Тогда есть баланс, есть равновесие в обществе. Вот при Брежневе — делай что хочешь, хоть на голове стой — а народ устал. Дайте ему твердую руку! И она находится. И дается.

— Самое страшное, когда твердая рука…

— …только чтоб мы не сбились на беседу двух демократов…

— Нет, нет. К тому же я ничего не имею против твердой руки. Когда она действительно твердая. Я значительную часть своего менталитета приобрел в Чили. Нам там передавали опыт министры, которые входили в правительство Пиночета.

— А кто вас возил?

— Виталик Найшуль, умный, глубокий парень.

— Знаю. Мы с ним ездили по зонам Пермской области.

— А… Ну, про Чили — это длинная история… Когда мы дойдем до 91-го года, мы на этом подробней остановимся. Твердая рука, которая по-настоящему тверда — это гармонично, это диктатура в полном, завершенном варианте. Пиночет не пытался мимикрировать, не изображал из себя демократа, которым не был. Он знал: нужно строить либеральную экономику — он ее строил, надо душить оппозицию — он ее душил, все, как положено.

— Ситуация, как у китайцев с компартией.

— Да.

— Там вон взяточников расстреливают, и экономика на подъеме.

Комментарий

Про сильную руку.

В 1983-м исполнилось десятилетие прихода к власти Пиночета. Я писал про это так:

«Тогда, в 73-м, я б с удовольствием поехал воевать в Чили — против Пиночета. С каким пронзительным чувством клацал бы я родным „Калашниковым“, с каким бы трепетом учил испанские словечки типа venceremos или по pasaran! Как бы я лез в бой, как не страшно было б умирать под простеньким самодельным красным флагом без опознавательных знаков! Как были б волнительны встречи с левыми девицами, которые туда, небось, тогда понаехали! Не успев еще остыть, отдышаться после 68-го парижского года! О-о-о… Казалось, это прекрасно, легко и красиво — быть левым и убивать тех, кто мешает установлению справедливости — в том виде, который тебе удобней. Да… Кто не был леваком в 20лет, у того нет сердца. Кто не стал консерватором к 30, у того нет ума. Как же это замечательно, что иногда Бог не дает сбыться нашим глупым мечтам!»

А дальше:

«Мне больно было думать, что нам, в отличие от чилийцев, не довелось в каком-нибудь 1973-м забрать власть у своих левых. Лишних 18 лет русские коммунисты у нас в стране, да и в половине остального мира, лезли навязывать чужим свои примитивные понятия, ненавидели всех, кто богаче и умней, грабили и делили награбленное, засылали диверсантов и убийц в приличные страны, подстрекали к войнам африканцев и афганцев, давили танками мадьяр и чехов… В общем, творили свои обычные мерзости. Могучий старик Пиночет избавил свою страну от унижений, неизбежных при коммунистической власти. Власть эту он сверг тогда, когда она его достала, когда ему противно стало терпеть. В отличие от восточных европейцев, которые дожидались разрешения от доброго иностранца Горбачева, дедушка Пиночет поступил по-мужски и рубанул сплеча.

А у нас не нашлось никого, кто б в те же годы привел страну в соответствие со здравым смыслом. Кому сил не хватило, кому ума, кому совести. Так как-то получилось…»

Кох: А вот гораздо хуже и опасней для нации в целом, особенно для такой незаконопослушной нации, как русские, когда твердая рука не является твердой. И в глубине души, сам перед собой, человек это понимает.

— Это ты про Андропова?

— Я сейчас говорю о другом человеке.

— А, есть такой человек, и вы его знаете.

— Да-да. И наверняка он в глубине души понимает, что никакая он не твердая рука. Что это свита играет твердую руку. А свитою он не управляет.

— Твердая рука — типа рукопожатие твердое, как никогда.

— А в свите есть твердые люди. Пускай они не шибко умные, но твердые… Знаешь, такая у них непреклонность, как у Николая Палкина была… И тогда, чтоб не упасть лицом в грязь перед свитой, нетвердая рука начинает играть твердую руку. И обычно переигрывает. Как тот прокурор у Войновича, который боялся, что все узнают, что он добрый — и, чтоб не узнали, всем выносил смертные приговоры. А сильный человек, который точно знает, что он сильный — ему не нужно казаться сильным. Понимаешь?

— Это как пидорас, который демонстративно ходит по блядям.

— Ну, это латентный пидорас. А настоящие пидорасы не скрывают, что они пидорасы.

— О чем мы и говорим — твердая рука, нетвердая.

— Так вот в этом смысле Андропов был сбалансированной личностью. Сильный мужик. Сбил корейский лайнер…

Зарубежные медиа говорили — уже тогда — про террористов и взрыв. Но вскоре начальник Генерального штаба маршал Николай Огарков признал, что советские истребители «остановили» авиалайнер двумя ракетами класса «воздух-воздух», и, как известно, обвинил южнокорейский самолет в шпионаже в пользу Соединенных Штатов. Никто в это не поверил, и дошло до того, что одиннадцать западных государств прекратили воздушное сообщение с Советским Союзом — правда, всего на два месяца.

Любопытно, что во время визита в ноябре 1992 года в Сеул президент Российской Федерации Борис Ельцин назвал ошибочными действия советского военного командования и выразил глубокое сожаление по поводу трагедии, разыгравшейся над Сахалином. А вскоре — в 1997 году — появились сообщения о том, что один из бывших высокопоставленных чинов японской военной разведки признался, что южнокорейский самолет выполнял-таки задание американских спецслужб: залетел к нам, чтоб привести в действие советскую систему ПВО и засечь радиолокационные станции. Настоящим самолетам-разведчикам это не удавалось — система их вычисляла сполоборота, не раскрывая себя.

Кроме самолета, был еще и теплоход. Пошли, пошли техногенные катастрофы — ни с того ни с сего. Спецы тогда в прессе блажили, что это только начало, но никто их не слушал.

7 июня 1983 года ТАСС передал сообщение: «От Нейтрального Комитета КПСС и Совета Министров СССР. 5 июня с. г. на Волге, вблизи г. Ульяновска, произошла авария пассажирского теплохода „Александр Суворов“, повлекшая за собой человеческие жертвы. Центральный Комитет КПСС и Совет Министров СССР выражают глубокое соболезнование семьям и родственникам погибших».

Случилось следующее. Теплоход пошел почему-то не в высокий пролет железнодорожного моста, как следовало, а в низкий. Верхняя палуба не вписалась по габаритам, и ее срезало — вместе с ходовой рубкой и кинозалом, до отказа набитым людьми. Как назло, именно в этот момент по мосту шел товарняк. Его так тряхануло, что на теплоход посыпались бревна и уголь.

В итоге погибли 176 человек.

После начали разбираться. Поскольку у поварихи как раз был день рождения, решили, что все по пьянке и вышло. Но потом подняли со дна Волги тела штурмана и рулевого, а алкоголя у них в крови не нашли. Свидетели после вспомнили, что штурман вроде был поглощен чтением дефицитного детектива. А пьянка, наоборот, спасла в тот вечер немало людей, которые выпивали в каютах, вместо того чтоб пойти в кино или дышать свежим воздухом на палубе. В прессе сообщалось о двух семьях, путешествовавших на том теплоходе — обе жены отказались от водки и в итоге погибли в кинозале в страшных мучениях.

Поскольку конкретных живых виновных не нашлось, дали десять лет капитану. Он отсидел шесть, вышел досрочно и на воле быстро помер от инфаркта; говорят, сильно переживал.

Свинаренко: Алик! Давай проведем мысленный эксперимент: а если б Андропов выжил?

— Тогда, может, мы б начали реформы чуть раньше. Я имею в виду — экономические. А с политическими были б в полной заднице, конечно. Вон как китайцы до сих пор ходят во френчах.

— Значит, это была репетиция Путина…

— Я не знаю! Нас пытаются убедить многие исследователи, что Андропов был сторонник каких-то преобразований в экономике а-ля либерализм. Но такого же рода легенды ходили и о Лаврентии Палыче! А Хрущ его расстрелял за то, что тот покушался на основы социализма…

— А Малюта Скуратов, случайно, не мечтал построить либеральную экономику? Твердая рука, русский патриот. Может, на Лубянке не Феликсу, а Малюте надо было памятник поставить?

— Экономические воззрения товарища Скуратова мне неизвестны. А насчет патриотизма… Когда патриотом называют человека, который истребляет собственный народ, — это мне не очень понятно… Да к тому ж не разрешает своему народу носить оружие — чтоб легче было давить. Не надо казаться сильным, а надо быть. Рейган из-за лайнера из штанов выпрыгивал — а Андропов спокоен: «Рейган? Кто такой? Почему не знаю?» Мне кажется, Андропов сбил лайнер не для того, чтоб американцам показать, какой он крутой, — а чтоб нам это показать. Подумай над этой версией…

— Подумаю… А еще он стихи писал.

— Да. Поддерживал имидж либерала и просвещенного человека.

Вообще, на мой взгляд, нет ничего более опасного для гражданского общества, чем спецслужбы у власти.

Я в данном случае не конкретизирую КГБ там или ФСБ, ЦРУ, МИ-6 или Моссад. Просто — спецслужбы.

Ведь что такое сотрудник спецслужб, если он хороший сотрудник спецслужб?

Во-первых, он хорошо усвоил, что он — элита нации. При этом не имеет значения, элита он на самом деле или не элита. Важно, что он убежден — элита. Так его учили.

Во-вторых, его приучили к конспирации. Он любит конспирацию, он верит в конспирацию, он ею живет. Он не понимает необходимости публичности власти. Он не верит, что политик может публично заявлять свои мотивы и они истинны. Его учили, что публичные заявления делаются только для отвода глаз, а на самом деле мотивы человека, как правило, низменны и просты: жрать, срать, совокупляться, над златом чахнуть. Он презирает людей.

В-третьих, его научили любить абстрактное государство и абстрактный народ. Просто как термин. При этом для него очевиден приоритет интересов государства над интересами народа. Или иначе: интересы государства и есть интересы народа, а у народа не может быть интересов, отдельных от интересов государства.

В-четвертых, именно в силу специфики спецслужб его приучили презирать закон. Нет такого преступления, на которое бы он не решился ради интересов этого абстрактного государства. Закон — это для плебеев, а он — элита. Он охраняет безопасность государства, населенного маленькими неразумными существами (народ). Ради безопасности этого народа он держит его в неведении относительно своих помыслов и действий и готов брать на себя страшные грехи. Плебеям этого не понять. Он небожитель, и для него есть один закон — его начальник.

Из этих четырех пунктов вытекает необходимость жесточайшего контроля властей над спецслужбами. Властей, не интегрированных со спецслужбами. Товарищ Сталин за тридцать лет своей власти трижды проводил чистки органов, убивая чекистов тысячами (волны Ягоды, Ежова, Кобулова-Меркулова). В США была крупная чистка ФБР после Гувера. Что-то аналогичное, я уверен, было во всех спецслужбах мира.

Если же спецслужбы находятся в подчинении структур, сформированных из выходцев из спецслужб, то есть людьми с описанной выше ментальностъю, то сама метода управления становится непрозрачной. Спецслужбы сами формулируют свои цели, сами ставят себе оценки (всегда почему-то очень высокие), сами себя награждают (секретными указами). Государство превращается в филиал спецслужб. Власть не опускается до полемики даже с конструктивной оппозицией, а на всякие неудобные вопросы отвечает: «Вот вы спросили, зачем мы заложили в бюджет инфляцию не 15, а 12%? Так позвольте вам заметить, что мы знаем истинные мотивы вашего вопроса. Вы ведь не интересуетесь инвестиционным процессом в стpaне. На самом деле вы прелюбодей и тайно посещаете любовницу. Так-то». (Занавес. Полемика закончена.)

Свинаренко: Так… Давай ближе к телу. Значит, в 83-м поехал я в Германию, с так называемым поездом дружбы — наш пролетариат повезли выпивать с ихним пролетариатом. Ну, встреча, речи с трибуны, банкет. Наутро меня поднимают наши: «Игорек, либо мы помрем, либо ты нам поможешь найти чем похмелиться». — «Так в чем проблема, вон через дорогу универсам, берите там что хотите и похмеляйтесь». — «Ну, так не бывает, сейчас же семь утра, еще не дают, надо с грузчиками договариваться…» Ладно, повел их в магазин. А там в широком ассортименте выпивка от пива до ликеров, и закуска любая — и все почти даром.

— Как оно и должно стоить. А то ведь нам наше правительство тогда объясняло, что делает огромное одолжение тем, что дает людям возможность выпить. Оно из этого сделало любимое развлечение народа, потому что водку тяжело было достать!

— …и мне мои пролетарии в гэдээровском универсаме говорят: «Что ж мы, дураки, поженились! Мы б могли на немках жениться и жить тут! Водка дешевая, пива навалом, девки дают, чего ж еще?» Люди родину готовы были продать за кусок салями, вот до чего их партия довела. Они переживали, плакали, блевали — в общем, непросто им было смотреть на жизнь ГДР. Заезжаем в деревню — мой пролетариат не верит, что деревня: как, там ведь дороги, фонари, водопровод и канализация. Тяжело было в социалистической Германии в этом смысле нашему пролетарию — не знаю, как с этим у Путина. А комитет тогда был очень строг, за нами присматривали, чтоб мы ночевали каждый в своей койке, — это, кстати, о кагэбэшниках в Восточной Германии. И чтоб повидаться с девушкой из местных, надо было такую конспирацию разводить…

— А перед кем они боялись, что ты потеряешь облик советский? На Запад оттуда не сбежать было, Штази из-под земли б достала… Что касается самих восточных немцев, то они прекрасно знали наш облик…

— Там глубже было. Нас как-то на 7 ноября, когда я в Лейпциге учился, вызвали в советское консульство — флаги там, пионеры, музыка — и толкнули с трибуны лекцию про то, что все немки б…и и вступать в связь с ними можно, но если кто женится — кранты, сразу отзывают в Союз и отправляют в армию. И все это подавалось под красным знаменем, перед бюстом вождя.

— А почему нельзя жениться?

— Ты меня спрашиваешь? Откуда я могу знать… Лично я не женился. Может, боялись, что наши туда повалят валом, потом начнут дальнюю родню перевозить… А скорей всего, чтоб избежать конфликтов и лишнего напряжения. Я вот помню, пару раз почти совсем было дрался с немцами в те времена, но они каждый раз отступали. Потому что они хотели просто слегка подраться, по пьянке, а я шел на них и рвал тельняшку на груди — типа иду на смертный бой, сейчас кому-нибудь горло перегрызу. Ну, тебе этого не понять.

— Скажи, пожалуйста, вот тогдашний уровень жизни ГДР выше был теперешнего российского или ниже?

— Мне кажется, у них было лучше. Там было товарное изобилие при высоких зарплатах.

— Ну насчет жратвы ладно, но шмотье их говенное было.

— Им нравилось. К тому ж западного товара было полно. Гэдээровские левые джинсы стоили 120 восточных марок, a Wrangler у фарцы — 160. Купи и носи себе. Ну, на машины была очередь, лет на десять. Но квартиры там только ленивым не давали. Я вспоминаю ту их жизнь — хорошо, уютно…

— Но почему ж они до сих пор не могут вписаться в западную жизнь? Присоедини Москву к ФРГ — через год все впишутся: и рабочие, и путаны…

— Хороший вопрос. Думаю, это потому, что у них была холодная гражданская война. Правительство ГДР давало понять своему народу — вот, мол, русские победили фашизм, стало быть, они круче. А ваши отцы и деды воевали за Гитлера, их надо стыдиться. И так власть воспитала в своем народе комплекс неполноценности страшный. В пьяном виде восточные немцы то и дело мне жаловались, что никто их не любит, и это 76 справедливо — за что ж их любить. Я их утешал, говорил, что и нас, хохлов, тоже не любят, но нам плевать. А западные немцы покаялись, стали евреям давать деньги и квартиры, и в кибуцы ездить. То есть западные немцы как бы искупили вину за фашизм. А восточные не искупили вину за коммунизм, потому что коммунизм — это типа замечательно.

— А, то есть вина без искупления? Не могу согласиться. Вон ведь сколько мы у них вывезли оборудования после войны, это разве не искупление?

— Ну это вы, капиталисты, все бабками меряете…

— А когда немок русские солдаты е…ли, это не личное искупление?

— Это, извиняюсь за каламбур, никого не е…т.

— И как так много брюнетов в Германии образовалось?

— Да ладно тебе.

— И духовно никаких прорывов. Ни литературы, ни кино у восточных немцев не было…

— А им все западное показывали, вещали из ФРГ. Думаю, Путин в ГДР смотрел то же, что и я. Те же фильмы. «XX век» Бертолуччи, «Кабаре» Боба Фосса, «Полет над гнездом кукушки» Милоша Формана… Это все шло у них в обычных кинотеатрах. Это, конечно, расширяло кругозор — в Союзе же совсем была дремучая жизнь. Что еще? Видимо, Владимир Владимирович покупал там ботинки «Саламандра» — совместное предприятие западных немцев с восточными. Ходил в пивные, ел там сосиски и свиную ногу, пил пиво…

— И поправился на этом всем. И денег скопил — привез оттуда «Волгу». А ты что привез?

— Да пару штанов, и все. Думаю, Владимир Владимирович меньше пил, чем я, потому и «Волгу» привез.

— И зарплата у него была побольше.

— Скорей всего. Я получал стипендию 448 восточных марок 50 пфеннигов, что по официальному курсу было 140 рублей. Но там этого хватало на три пары фирменных джинсов.

— Которыми ты фарцевал. —Нет.

— В глаза смотреть!

— Да пожалуйста. Смотрю. Нет, у меня там не джинсами все мерялось, а иначе. Я мог на свою стипендию выпивать 0,7 литра бренди каждый день и еще даже закусывать. По советским меркам, это была просто роскошь. Что можно сегодня сказать? У них в ГДР была красивая, веселая и легкая жизнь. Хотя у них там были и диссиденты, и Штази их давила…

— Ну, диссидентство в ГДР выражалось в перелезании через стену.

— Так, так… Тут, может, и зарыт самый важный момент: из ГДР все мечтали сбежать. И Путину, наверно, это было неприятно сознавать. Думаю, он чувствовал себя охранником на зоне: убери колючую проволоку — и все от тебя сбегут, никто тебя не любит… Это его так мучило — предполагаю я, надеюсь, его не переоценивая, — что он, став президентом, очень быстро создал такую ситуацию, что жить в России — это престижно. Не каждого еще пустят. А некоторых вообще вышлют. Они будут проситься обратно — их не возьмут. И люди поймут, что право жить в России еще надо заслужить. Отчасти это от опыта Стены. Помню это мощное чувство границы, видимой, реальной, ощутимой. Когда видишь два ряда колючей проволоки, а между ними ходят пограничники с немецкими овчарками… Причем ты видишь это издалека, к проволоке тебя и не подпустят. То есть Путин, сидя в ГДР во времена Андропова, о многом должен был задумываться. Никак не мог не задумываться.

— Да… Съездил ты, значит, в ГДР, а после вернулся в Калугу. Это ведь там жил плененный Шамиль?

— Да. С гаремом. Который к нему отошел согласно договору.

— А кому он еще мог отойти?

— Ну, красноармейцу Сухову. Или в госдоход. Вот тебе, кстати, и решение чеченского вопроса: Масхадов должен сдаться в Калугу.

— Но потом ведь Шамиль попросился на хадж в Мекку. Царь его отпустил, с сыновьями. И в дороге Шамиль помер. А сыновья там остались — в Туреччине. Какой-то сын Шамиля был главнокомандующим турецкой армией, когда шла война с Россией. Выученик генштаба! Царю присягал, ручку целовал! По-русски говорил лучше, чем по-аварски!

— Значит, какой вывод?

— Сколько волка ни корми… А х… у тигра все равно длинней.

— Это да… Однако вернемся к теме выпивки — в связи с «андроповкой», которой Юрий Владимирович ознаменовал свое восшествие на престол. Кто-то на это купился, а кто-то ж как гнал, так и дальше стал гнать…

— Самогонку я сам гнал лично. В 83-м как раз начал.

— Ну-ка, расскажи!

— А чего тут рассказывать? У себя на кухне, в коммунальной квартире, и гнал…

— Какой был рецепт у тебя? Я, например, уже забыл, хоть и гнал, а ты помнишь?

— Да, конечно, помню. Значит, наливается бутыль литров двадцать воды, туда пять кг сахара, туда крошишь буханку черного хлеба и палочку дрожжей, и дальше уже по вкусу. Можешь забродившего варенья ухнуть, можешь кипятком банку из-под меда сполоснуть — и тоже туда.

— А картошку не тер? Томатной пасты не добавлял?

— Нет, нет. А вот яблочки подгнившие — подберешь их в овощном, и через мясорубочку — это да.

— А потом шланг на горло, да?

— Шланг — обязательно. Далее перегонка. Скороварочка, на нее трубочка надевается, после химический змеевичок стеклянный, такой, знаешь, из лаборатории. Я какое-то время гнал, а потом просто начал брагу варить. А че тратить время — дешево и сердито. Она десятиградусная, кислушка, очень даже подходящая для студенческой жизни. Много можно выпить, пьешь целый день.

— Она типа Chablis по вкусу.

— Да, да. Chablis.

— И еще брага отдает французским шампанским. (Я его немало выпил, у меня в Шампани есть знакомый, ветеран Индокитая, так у него свой замок. К нему как заедешь, и пошло-поехало — с самого утра.)

— Да, замечал.

— Там ведь то же самое брожение, или, иными словами, ферментация. (Этот привкус кажется уникальным и страшно нравится людям с пробелами в жизненном опыте, которые не попили в свое время браги, как мы.) Заметь, в советском шампанском и тени нет бражного привкуса! Потому что, думаю, это простое вино, в которое закачивают углекислоту.

— Ну да, наши как бы хотели быть святей папы римского. Вроде у них халтура, а нам так нельзя… С брагой еще что? С ней нельзя медлить, надо выпить вовремя — когда перебродит, она уже никакая. Горьковатая.

— На этой стадии она похожа на сухой херес.

— Это зависит от добавок. Если брага чисто хлебная, она только хлебом пахнет… Еще в тот год я открыл «Гавана клаб». В расчете градуса на рубль он был даже эффективней «андроповки».

Комментарий

На 83-й пришелся пик моего пьянства. Это я помню очень отчетливо, поскольку в 84-м — накануне сухого закона — резко сократил потребление алкоголя на свою душу, поскольку дальше так жить было нельзя. (Это было первое решительное сокращение из последовавшей за этим череды.) Сам я тогда не гнал, пил главным образом казенную и портвейн типа «Кавказ». Отчетливо помню, он до сих пор стоит у меня во рту, вкус теплой водки, которой выпиваешь граненый стакан и после заедаешь теплым же куском розовой вареной колбасы на куске крошащегося черного хлеба. Жил я тогда, как и заметная часть советского народа, по такой схеме: с утра на работу, в 11.00 опохмелка, далее трудишься, а в 18.00 — в магазин, и вперед… Потребление шло так часов до двух-трех ночи. С походами за водкой к таксистам и в ресторан — ларьков же не было круглосуточных. За столом обыкновенно происходило обсуждение прочитанных книг и рассказывание поучительных историй из жизни (из широкого, но все же довольно ограниченного ассортимента), а также уговаривание девушек — это все наподобие «Декамерона». Было в целом весело и поучительно, но крепло ощущение, что жизнь проходит незаметно и зазря. Каждый день одно и то же. Виделось будущее — я лет через двадцать: спивающийся интеллигент сидит на голом матрасе, кинутом на железные кроватные пружины, кругом раскиданы разрозненные носки; он один, в комнате бедно, на полке драгоценные надоевшие книжки, денег нет, всем должен, начальство — тупые твари, за окном — какие-то сараи, воняет жаренным на маргарине хеком… Л хотелось замутить какой-то великий проект! Но когда выпьешь, вроде и ничего, легчает. Похоже, эту схему и укреплял своей дешевой водкой Юрий Владимирович…

Свинаренко: А ты по сколько тогда пил?

— Ну мы с товарищем могли бутылочку усидеть. Один я пол-литра тогда выпить не мог, это было бы для меня слишком. Да и сейчас слишком…

— Мне сейчас пол-литра тоже слишком, а тогда и литр хорошо шел. Весело было! Пили помногу. Работа журналиста-агрария к этому располагала. Бывало, приезжаешь в колхоз на «козле», чтоб сочинить бессмертный текст типа: «Вместе с тем оставляют желать лучшего темпы кормозаготовок. На голову КРС заготовлено по 13 ц условных кормовых единиц, в то время как…» А там председатель ожидает, стол накрыт, сало порезано, водка охлаждена, буфетчица накрашена, сиськи вывалила. Хотите, говорит, тут пообедаем, а нет, так на речку… Был у нас старейший журналист по кличке Бобер. И вот его жена на двадцать пятом году семейной жизни узнала, что, кроме зарплаты, бывает еще и гонорар. Она что-то такое подозревала, потому что зарплату всю до копейки мужик отдает, а каждый день пьяный. Но у него была отмазка — что ему из уважения за так наливают. Причем ему и из уважения тоже наливали! Жена, значит, узнала, вычислила гонорар, помножила его на двадцать пять лет и пришла в ужас. И вместе с тещей вломила своему Бобру. И выселили его. После чего теща выиграла в лотерею «Волгу». Назло зятю.

Но шутки в сторону. Что касается КГБ, я догадался, почему Ельцин чекистов разогнал. Так бы на его месте любой человек сделал, который бы взял себе труд немного над этим задуматься. Ну, ты помнишь — переименование, разукрупнение, переформирование, смена начальников… Фактически это был разгром КГБ. Даже я тогда за них вступался: ну ладно, гоните поганой метлой тех, кто диссидентам иголки под ногти загонял. Но там же кто-то шпионов и бандитов ловит, так пусть ловит! Только Ельцин быстрей меня сообразил, что произошло. Он сел и сказал: «Так, вот у меня есть могучая машина — КГБ. Чем она лично мне известна? Это тайная полиция, которая типа стоит на страже государства. Так почему ж мы в Беловежской Пуще это государство развалили и нам за это ничего не было? И почему Горбачев узнал об этом после американского президента?» Помнишь такое?

— Ну типа того, да… Допустим, это апокриф, но звучит хорошо. Может, он узнал не позже американского, но повлиять на это мог еще меньше, чем американский президент.

— Значит, вот какие варианты — почему комитет ничего не сделал. Вариант первый. Комитет не знал. Вариант второй. Чекисты знали, но не доложили Горбачеву. Первый вариант совсем плохой — дармоеды, зря ресурс жрали. Теперь по второму варианту. Знали, но не сказали — оттого что работали на регионального лидера, каковым тогда был Борис Николаевич. Так вполне вероятно, что завтра начнут на Шаймиева работать или на Абрамовича против Кремля… Или они тогда на американцев работали? Тоже занятно. А может, ждали, чем кончится, чтоб присоединиться к победителю? Или — вели свою игру? В общем, все варианты очень нехорошие, и по-любому комитет надо было упразднять. Такая спецслужба государству не нужна, вот Ельцин ее и разрушил — как структуру бесполезную и даже вредную.

— А вот такой вариант не предполагаешь? Они доложили Горбачеву, а он не принял решения. И все. Сами они действовать не могли, а Горбач в силу личностных особенностей ничего не предпринял.

— Ну ты сам-то веришь, что Горбач знал? Знал бы, так рявкнул бы что-то, хоть задним числом. Веришь ты в эту версию?

— Да не очень. Он же давал команды — и на штурм телецентра в Вильнюсе, и на разгон демонстрации в Тбилиси… У него кишка-то была. А этих что ему стоило накрыть в Беловежской Пуще? Взял бы да арестовал…

— Вот и выходит, что комитетчики только надували щеки, а сами ничего и не знали.

— Абсолютно с этим согласен. Если хочешь знать мое мнение, то я придерживаюсь первой твоей версии. Они не знали ничего! Они полные эти… ну… Они могут только на коммерсантов наезжать! А реально безопасностью страны они не занимаются вообще. Они ничего не могут и никогда не могли, даже во времена Андропова. Я считаю, что и в ЦРУ такие же, и в ФБР. Почитай шпионские книжки — там одна структура противодействует другой. Одна аннигилирует своими действиями другую. Вот и все. И если б их обеих не было, то и слава богу. А вот еще у комитетчиков есть тема, которая мне нравится. Я так врать перестал еще в средней группе детского сада! Они говорят: мы на самом деле знаем, где сидит Басаев, но у нас просто нет команды его взять.

— Ладно. Вот тебе еще версия. Допустим, в комитете поняли, что скоро все грохнется. Они сели заседать. Мол, давайте уйдем, и пусть власть возьмут демократы.

— Это ты про 91-й рассказываешь. Но при чем тут 83-й год?

— А при том, что в 83-м была репетиция. В 2000-м они взяли власть, но перед этим ведь в 91-м отдали. Как это могло происходить? Они забрали золото партии, выкинули из окна Кручину, управделами ЦК, который этим золотом ведал, и бабки пропали навеки. Золото вложили в бизнес, на который поставили либо чекистов, либо стукачей. А демократы пусть друг друга обольют грязью и все разворуют, покажут, на что способны…

— …а потом мы этим же бизнесменам-евреям подсунем нашего Вову Путина, они, как мудаки, приведут его к власти, и он их потом удавит.

— Ну, как? Красивая версия? Типа — довольны ли вы, граждане России, своими демократами? Не очень. Вот мы пришли с твердой рукой, и вы ведь счастливы? Счастливы. Но вот и не возникайте. (Надо бы на досуге триллер такой сочинить.)

— Не может такого быть.

— Ну как не может? Вон из рейха сбежали ведь ребята, золото увезли, спрятались.

— Но это было мозаично! Они ж не пришли снова, не вернулись в Германию через десять лет, не предложили никакой властной альтернативы оккупационным властям. Каждый ухватил свой кусок, и теперь они, кто еще жив, сидят по одному на виллах в джунглях…

— И ты всерьез это говоришь? Что комитетчики, наблюдая за растущей наглостью демократов, ничего не чувствовали своей жопой и не готовили отходных путей? Что не изучали жадно и страстно опыт нацистов, которые загодя переводили активы на другие континенты? И не пытались придумать, как бы избежать повторения ошибок нацистов, которые не смогли вернуться? Кстати, мы, может, недооцениваем их влияние. Я там, в Чили, выпивал с несколькими этническими немцами, родители которых были натуральные фашисты. Так эти ребята сплошь офицеры и генералы, при Пиночете были не последние люди, и никто сейчас точно не может сказать — а не на золото ли рейха построена чилийская экономика? Не его ли мозговыми ресурсами? Ну, пусть не на сто процентов…

— Ну, ладно, допустим. Все прекрасно — кроме одного. Для того чтоб такой проект поднять, тяжелый, сложный, с богатым андеграундом — нужен же был мозговой центр, должен быть руководитель проекта, некий моральный авторитет, который где-то за кулисами сидит и дергает за ниточки, и все работает… Кто он? Кто?

— Слушай, поскольку у нас во всем виноват Чубайс, то пусть он возглавит и этот проект. Ничего страшного, что как бы задним числом.

— Если б он этот проект возглавил, то его б сейчас не мордовали, как мордуют.

— Ага, мордуют, мордуют, и все грозно, напоказ — а он себя, несмотря ни на что, прекрасно чувствует. Интересно, сколько он бабок тратит на этот пиар — что его якобы все е…т со страшной силой. Это все конспирация, в которую так любят играться чекисты…

Слово в защиту чекистов.

При том, что я сам — махровый антисоветчик и пещерный антикоммунист и КГБ не люблю уже давно, тем не менее посмотрю на вопрос трезво и беспристрастно, как это мне вообще свойственно. И справедливости ради скажу, что огально охуивать, то есть, извините, огульно охаивать органы — дело некорректное. Все-таки они сделали немало полезного для своей страны.

Раз зашла речь о чекистах, давайте рассмотрим одно из поэтических определений, которыми их снабжали продажные пиарщики КПСС: рыцари революции. Что такое революция? Как ее описать? Можно использовать тоже поэтические термины: буря, вспышка народного гнева, кровавая жатва и прочая там чушь.

(Такая непонятка у нас часто встречается. Еще мне нравится термин «неуставные отношения». Представь, идешь ты, дорогой читатель, по улице, и вдруг к тебе подходят ребята, бьют тебя в лицо, забирают твой кошелек и имеют тебя в задницу. И говорят: «Старик, зря ты думаешь, что это хулиганство, грабеж и изнасилование. Это всего лишь неуставные отношения!» На гражданке такие номера редко проходят, а в армии — легко.)

Но давайте опишем происходившее строгими терминами, обозначим состав революции, перечислим деяния, без которых ее не бывает. Это, безусловно, убийство, грабеж:, разбой, — а как без них? А еще — терроризм («на белый террор ответим красным террором», а до того лирические герои советской литературы типа Желябова и забыл, как их там еще звали, и Сталин, Камо, Савинков и кто там еще был бомбистами-киллерами). Само собой, тут же и бандитизм, и организация преступного сообщества (преступной организации), и массовые беспорядки. Кроме того, посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля. Еще гарантированы такие вещи, как насильственный захват власти или насильственное удержание власти, вооруженный мятеж. А сколько говорено про принуждение к даче показаний (с применением насилия, издевательств и пытки) как неотъемлемую часть революционного процесса!

Вас тут может смутить порядок деяний — отчего-то сперва идет убийство, а после террор и только потом массовые беспорядки. Но я тут ни при чем — именно в таком порядке специалисты сочли необходимым перечислить эти деяния в действующем Уголовном кодексе. Вся революция в нем предусмотрена, пусть и в несколько произвольном порядке. Вот смотрите:

Статья 105. Убийство — от 6лет.

Статья 161. Грабеж: — от 1.

Статья 162. Разбой — от 3.

Статья 205. Терроризм — от 5.

Статья 209. Бандитизм — от 10.

Статья 210. Организация преступного сообщества (преступной организации) — от 7.

Статья 212. Массовые беспорядки — от 4.

Статья 277. Посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля — от 12.

Статья 278. Насильственный захват власти или насильственное удержание власти — от 12.

Статья 279. Вооруженный мятеж: — от 12.

Статья 302. Принуждение к даче показаний (с применением насилия, издевательств и пытки) — от 2 лет.

Совершив все эти деяния, участники незаконных вооруженных формирований победили, взяли власть. Как это описать в сегодняшних реалиях? Это как если бы отряды Басаева, разгромив федеральные войска и законные силовые структуры, заняли Кремль и начали бы пытать и зверски убивать пойманных на улице офицеров и православных священнослужителей. Да это, собственно, и делалось восставшим русским народом в самых широких масштабах без всякого бен Ладена.

А должно быть за это наказание? Ну, видимо, да. А как карать? Из всего содеянного один только первый пункт, то бишь ст. 105, уже может потянуть если не на расстрел, так на пожизненное. М-да…

Для любопытства попробуйте суммировать хотя бы минимальные сроки наказания. Вы будете смеяться, но получится ровно 74 года. 74 года лишения свободы! С 1917-го по 1991-й. Да, господа. Нравится вам это или нет, но революция — длинная череда преступлений. Это и разбой, и террор, и бандитизм. То, что в этом участвовал не один человек, а почти весь народ, только усугубляет вину — так членство в банде наказывается строже, чем индивидуальный бандитизм… В общем, люди, которые выступали на стороне революции — это уголовные преступники. Боевиками незаконных вооруженных формирований (объединенных в так наз. Красную Армию), воевавших под руководством полевых командиров типа террориста Котовского, перешедшего на сторону боевиков офицера Тухачевского (позже почти все перешедшие на сторону боевиков офицеры были расстреляны — как с ними поступили бы и сегодня, в наши вполне вегетарианские времена…) и проч., были главным образом крестьяне. Совершенно справедливо к ним было применено наказание в виде лишения свободы. Причем в лагеря были отправлены далеко не все. Подавляющее большинство отбывало срок в смягченном режиме — как на «химии», на поселении. То есть труд — да, конечно, принудительный. Паспорта зэку на «химии» не положено. Но все же режим относительно вольный: жить можно в отдельной избе, а не в лагере, и в город можно изредка отлучаться с разрешения лагерной, то есть, извините, колхозной администрации. Очень хорошо сюда ложатся и попытки введения в стране сухого закона. Ведь известно, что зэков водка до добра не доводит… Нет водки на зоне — и вопрос решен. На поселении иное: там можно и дихлофосом разжиться, так что сухой закон там обычно не удается…

Вообще мягкость наказания просто беспрецедентная. Мы должны радоваться тому, что наших предков всего лишь отправили на поселение, что Россию не разбомбили, как Югославию, в которой беззакония и преступлений накопилось поменьше, чем у нас…

Так вот. Порядок в стране какой-никакой, а наведен был. Виновные были вычислены — ими оказались крестьяне. Именно они, пойдя большей частью в Красную Армию, и решили вопрос типа демократическим большинством голосов. Чекисты и наказали виновных. Вы скажете: у них руки по локоть в крови, как же этими руками можно установить справедливость? А так, что чекисты — слепое орудие божественного промысла. Действия их по закону совершенно нехороши и неправильны, но по понятиям — бесспорны. Когда Тухачевский при поддержке авиации и артиллерии громил восставших тамбовских крестьян, он уподоблялся спецназу Минюста, который усмиряет восстание на зоне. В таких случаях неизбежны потери и огромное количество пролитой крови. Что же касается Антонова, который поднял тамбовских земледельцев, то он сыграл фактически роль пахана, поднявшего зону. Да, слепое орудие, которое Бог избрал для возмездия! В чекистах, следовательно, был глубокий смысл, — если, конечно, верить этой моей версии. Если да, то в новом свете предстает и главное, любимое оправдание чекистов — это типа не они виновны в так называемом сталинском терроре, поскольку они и сами друг друга интенсивно сажали и расстреливали. В этом есть логика: пустил ты кому без суда и следствия пулю в затылок — получи и сам от такого же, а после и с ним то же будет. И таким образом снимается главное противоречие: как же, не может же убийца и беззаконник вершить справедливость! По идее, в принципе — точно не может. Но в порядке исключения, ставши ненадолго слепым орудием, не ведая, что творит, по ошибке, — вполне может. И эта ошибка очень легко и быстро исправляется посредством казни палача другим палачом. Так что моя версия вполне обладает внутренней стройностью.

И потом, а какая ж была альтернатива? Ну ладно, не судить и не наказывать. Пустить все на самотек? Оставить все как есть? Чтоб и дальше воровали, и резали, и жгли? И чтоб продолжался весь тот беспредел шариатских судов, то бишь комитетов бедноты?

А так — нет, все ж боевики были призваны к порядку, чекисты им, сами того не желая, напомнили про Божий страх.

Да, по-хорошему, нужен бы настоящий суд, с соблюдением всех формальностей и процедур. Но откуда было взяться такому суду в дикой разрушенной стране — когда и сегодня, боюсь, все еще нет у нас такого суда? Формальности соблюдены не были и процедурные дела все, конечно, под вопросом, — но по понятиям-то все верно. За преступлением последовало возмездие, наказание. Лучше уж такой суд, чем никакого.

А вот и еще одно подтверждение, на уровне эмоций и личной жизни. Мой дед был чекистом и работал по полной программе, и крови на нем немало. Но при этом он был симпатичнейшим человеком. На фронт пошел добровольно, на шахте вкалывал, жил чрезвычайно скромно. В праздник мог выпить не стакан даже, но рюмку вина. Делал зарядку, возделывал свой сад, лично пытался внуков приобщать к труду. Убивал людей он на уровне партийного поручения, типа для блага будущих поколений. В нем была какая-то сверхнормативная тяга к справедливости и вера в то, что ее можно установить человеческими силами. Так, на старости лет, с тростью, волоча перебитую в 1941-м ногу, он в составе парткомиссии ходил с проверками по магазинам, мечтая пересажать всех завмагов-воров. Но ни в корыстолюбии, ни в садизме, ни в тяге к власти или порокам замечен не был. Я с легкостью могу представить себе миллион вот таких же ребят, которые приходили каждый день на работу в свои чекистские офисы и работали там по специальности, применяя табельное оружие, искренне полагая, что таким манером строят светлое будущее для новых поколений, то бишь для нас.

По этой же схеме и Сталин был тоже слепым орудием возмездия… В колхоз, в колхоз вчерашних бунтовщиков! И это еще даже очень гуманно, по совокупности содеянного… Возможно, сам Сталин даже догадывался об этом: все-таки Библию не читать он, обучаясь в семинарии, никак не мог. И урок со своим сыном, попавшим к немцам в плен, тоже не понять не мог — ибо черным по белому в Книге написано: до третьего и четвертого поколения будут отвечать дети за содеянное родителями. Так что в концлагерях для детей изменников Родины определенную логику увидеть при желании можно.

А вот и еще один аргумент: крестьянство как класс не только ненадежно — против царя бунтовало и устроило резню, значит, завтра и большевиков может начать резать и вешать и жечь, — но и экономически неоправданно. На кой ляд эти деревни с их хибарами, со всем идиотизмом деревенской жизни? Такое только Африке да нищей Азии присуще. Надо фермерские хозяйства строить (или закупать зерно в теплых странах, мы все-таки живем в зоне рискованного земледелия), а лишних крестьян разорять, чтоб они шли в города и работали, как люди, на заводах. Что и случилось при деятельном участии сотрудников органов.

Ну, чисто по-человечески это легко понять. Ну на кой ляд нужны вот эти раскиданные по всей стране боевики, которые только что перерезали полстраны? Нам совершенно плевать, во имя каких идеалов и в силу каких обстоятельств это творилось, но доверие к этой публике невозможно. Это то же самое, как ожидать лояльности и многолетнего добросовестного труда от чеченских боевиков, если они завтра сдадут часть оружия и запишутся в колхозы…

Застой дошел до крайности. Жизнь застыла. Люди охотно пили водку, запоем читали и живо интересовались параллельной культурой.

В принципе персонажи книги так могли бы обозначить ситуацию: «Есть две новости, одна плохая, другая хорошая. Советской власти на наш век хватит, но зато она такая вялая, что не мешает жить».

Бутылка третья 1984

— Итак, Алик, 1984 год. Так, кстати, называлась книжка нашего коллеги Оруэлла. И фактически этот парень всё угадал — потому что 84-й год был последним полным годом Совка, а в 85-м все поехало, посыпалось.

— Да… 84-й — это как раз апофеоз застоя! Помер Андропов. В феврале, обнимая аппарат «искусственная почка». Была такая легенда, что щелоковская жена (Щелоков — это был такой министр МВД) напросилась к нему на прием…

— …и подсыпала ему в чай соли тяжелых металлов? От них как раз почки отваливаются!

— Какие соли, какой чай! Она его из пистолета завалила! Прям в почку попала. Андропов же ее мужа посадил. Вот она и отомстила.

— Ты серьезно?

— Нет, конечно! Однако Андропов, как я понимаю, при всем при том был неглупый мужик. Мне кажется, он думал, что хоть пятерочку еще протянет. Иначе б не брался за дело. Если б он понимал, что обречен, то сам бы не пошел в генсеки, какого-нибудь преемника нашел бы. А так ввязался и начал решительно действовать — и корейский лайнер, и пятое-десятое… Но потом кряк — и сдулся. Я думаю, там у них что-то произошло…

— Он-то думал, что построит властную вертикаль.

— Да, думал, что построит, а оно вишь как вышло! Помнишь, в первой главе мы вспоминали про то, что…

— …человек внезапно смертен.

— Да, неожиданно… Так вот, по-моему, что-то у них там случилось… И срок его правления был резко и быстро сокращен.

— Так, так… Кто у нас руководил заговором? Чубайс.

— Это же шутка!

— А, да, точно, шутка, как же это я забыл… Так он, получается, разрабатывал операцию как чекист, но неправильно просчитал — и все провалилось.

— Неподрассчитал. Обосрался чисто.

— А что же у нас еще происходило в 84-м?

— 1984-й… Я начал писать диссертацию. Ходил в Дом архитектора до самого окончания аспирантуры. Я защищался по развитию городов, а там были очень хорошие семинары по моей теме. Как известно, Питер — это памятник архитектуры. Целиком. Особенно его исторический центр. И была полемика между прогрессистами и традиционалистами. Главный вопрос такой: можно ли в историческом центре строить современное здание. Со стороны прогрессистов, к коим я и себя относил, был очень интересный аргумент…

— …что если ничего не делать, не менять, не ремонтировать, то все рассыплется.

— Да, конечно, но это утилитарный аргумент! А в более широкой формулировке так: исторический центр Санкт-Петербурга на 70 процентов формировался из доходных жилых домов. А исторический центр любого современного города на 70 процентов состоит из офисных зданий. Соответственно, структура фондов не соответствует потребностям современного города. Так что доходные дома надо заменять офисными зданиями. Это раз. То есть все сносить и все заново строить. Ну, пускай даже с сохранением старых фасадов, это не имеет значения. Но они ж не давали ломать вообще! В том смысле, что надо сохранить перекрытия, инженерные сооружения и проч. Даже заклепки старые не давали трогать. Второе. Старые помещичьи квартиры, куда люди зимой приезжали из своих поместий, предполагали наличие единственного туалета на весь этаж. Потому что барыне и соответственно барину горшок приносили прямо к кровати. В современной жизни, когда не у каждого квартиросъемщика имеется прислуга, такой подход никуда не годится. Один сортир на этаж — этого мало. Значит, нужны новые стояки, новые фановые трубы… Дальше. Перекрытия деревянные нужно менять на железобетонные. Лифтов не было, а они нужны… Инженерия, телефония, Интернет — и это все тоже нужно, пусть даже в старых фасадах. В общем, куда ни кинь, а таки дом нужно ломать и снова строить.

— Ты хочешь сказать, что Лужков был прав, развалив всю московскую старину и заставив город новоделом?

— Конечно, прав. Безусловно! Он сделал это — и город живет! А не как Питер — город-музей… Ну, развалится этот музей, и все. Как Венеция… Ее через семьдесят лет никто не увидит, потому что она уйдет под землю. В смысле под воду… Но это только инженерная аргументация. А есть же еще аргументы архитектурного плана. Прогрессисты говорят так: «Вот если б вы, товарищи традиционалисты, жили сто пятьдесят лет назад, когда на месте Исаакия стояла совершенно другая церковь — вы бы не дали ее снести! Кстати, очень красивая была церковь, но небольшая, а до нее еще одна. Как же, как же, памятник архитектуры! Какой-нибудь там восемнадцатый век! И не получил бы Петербург Исаакиевского собора… Если бы вы, граждане традиционалисты, в свое время вышли со своими принципами на Невский проспект, то этот проспект не получил бы Дома Елисеева, Зингеровского дома книги…»

— И на хера тогда вообще вырубили леса и осушили болота, как можно было губить природу и строить там Питер!

— Совершенно верно! Где та грань, на которой развитие города должно остановиться, чтоб дальше его нужно было только сохранять? Я не очень понимаю… Если вы хотите, чтоб город жил и в нем было население, то это одна концепция. Но тогда он должен постоянно развиваться, в нем должно что-то происходить, строиться новые здания — пускай ошибочно! Какой-нибудь Корбюзье или Гауди все равно должны что-то строить… Понимаешь, да? А если это город-музей — то тогда надо, как в Венеции, где основное население живет на материке и приезжает на работу на лодочке, чтоб повозить туристов по каналам… Только миллионеры имеют квартиры в самой Венеции.

Они там неделю бамбук покурят — и сваливают на год…

— А зачем ты участвовал в таких абстрактных дискуссиях? Ты же вроде серьезный, даже прагматичный человек.

— Ну, это имело непосредственное отношение к теме моей диссертации. Я занимался разработкой математического аппарата по привязке промышленных объектов к конкретным пятнам застройки. И все эти концептуальные вещи были для меня очень важны. Что такое город, чем город от деревни отличается. Деревня, очень большая деревня, огромная деревня — ну вот чем она от города отличается?

— Способом производства?

— Ну перестань. А п.г.т. (поселок городского типа) тогда что?

— Хер его знает…

— То-то. В чем разница между Москвой и Питером? Да в том, что в Питере победила охранительная тенденция, а в Москве — девелоперская.

— А больше ведь и нет городов в России.

— Готов согласиться, что остальное — это поселки городского типа. Ну, может, Самару, Нижний и Казань, в которых есть исторический центр, условно можно отнести к городам.

— Ага, условно-досрочно. Да, ты возвышенные задачи решал. А я в 84-м возглавил в газете отдел сельской молодежи. Сделал головокружительную карьеру! Оклад мне подняли со 125 до 145. Значит, 145 долларов — то есть, что это я, какие доллары? Рублей было 145! Ну, и еще гонорара сколько-то выпиливал, всего выходило сотни две.

— Ну и у меня приблизительно то же. Аспирантская зарплата, дворницкое жалованье, и родители еще помогали. А как у вас в Калуге было со жратвой?

— Мойва, сыр плавленый, яйца. Так же всё.

— Ну да, стандартный набор провинции. А вот в Питере позже жрачка стала пропадать, в 84-м еще было все хорошо.

— Из Калуги в Москву ходила колбасная электричка — чтоб не соврать, три часа она шла.

— Как от Женевы до Куршевеля.

— Или как от Москвы до Парижа.

Трудовые будни. Редакция. лететь — когда три часа, выходит, когда три с половиной, как повезет… Я, как приезжал в Москву, сразу шел в так называемую сосисочную и съедал там пять тонких сосисок — как деликатес.

— Мой товарищ Витя Вексельберг в студенчестве подрабатывал на мясокомбинате и собственноручно изготавливал молочные сосиски. Так он до сих пор любит задавать вопрос на засыпку: «Из одного кг мяса сколько делается сосисок?» Вот ответь мне на вопрос!

— Гм. Пять.

— Двенадцать! И это по технологии! Если без воровства! Сосиски — это мясопродукт, в котором 1/12 часть мяса…

— Значит, сосиски можно в пост есть!

Идеологический фронт — Ну типа ТОГО. Это такая гомеопатия мясом.

— И вот твой Витя узнал это, у него появился в жизни стимул, он поднялся…

— Наверное…

— А если б его кормили пармской ветчиной…

— …с мелоном…

— …то он бы до пенсии так и стоял на конвейере в сосисочном цеху.

— Сою бы подносил и селитру.

— А у нас же еще были интриги, битва за завотдельское кресло. Такие страсти кипели. Поскольку я в начальники не лез, именно меня и поставили, чтоб никому не было обидно. Ну, дальше там уже надо было вступать в партию и из комсомольской газеты проситься в партийную… Это было, конечно, очень вяло, и я тоже подумывал пойти в какую-нибудь аспирантуру, для разнообразия. И подальше от обкомовской идеологии и тех типов, которые ее насаждали.

— …А вместо Андропова стал Устиныч. Мне, откровенно говоря, было старика жалко — такие плечи у него приподнятые, он без конца задыхался, помнишь, его на какие-то выборы привезли, и Гришин его под ручку держит?

— Помнишь, его снимали в ЦКБ, а декорации — под настоящий избирательный участок в Москве?

— А как он дышал тяжело, помнишь? Когда я поехал по своим аспирантским делам в Красноярск, у меня ж из тамошнего университета было направление — там уже стоял бюст Константина Устиныча, местного выходца, и даже мемориал начинали строить. Потом деньги кончились, и все бросили.

— И в 84-м же построили большой памятник Ленину на Октябрьской. Многофигурная композиция. Это был последний такой год…

— Удалой такой.

— И сегодня ужасаешься — какие ж ресурсы тратились на всякую ерунду! Вот ты сейчас строишь памятник царю, так цены приблизительно представляешь. Ленин на Октябрьской! Какие это бабки! Ресурс шел просто в никуда…

— А в ВПК они как вбухивали деньги? Думая, что он у них есть?

— А Африка? Я там негров допрашивал, помнят ли они, как транжирили наши бабки, как мы их учили? Нет, ничего они не помнят и не знают про Россию… Они думают, что у нас тут государственный язык — португальский. А у меня коммунисты забирали все деньги и отдавали этим неграм. Как только этот грабеж кончился, я купил машину, съездил в Париж, завел вторую пару ботинок…

— А Гавана одна чего стоит?

— В Гаване я пока не был. А вот в турпоездку Франция — Португалия я чуть не отправился как раз в 84-м году, он еще и этим знаменателен.

— Опа!

— Ну. 650, что ли, рублей это стоило. По Союзу журналистов, так было подешевле. А у меня как раз личная жизнь была запутанная, я устал от разборок — и придумал, как одним махом разрубить целый узел проблем: от наведения порядка в личной жизни до устройства на работу в настоящее СМИ (а не какой-то агитлисток для провинциальных бюрократов). Значит, такой был план. По Португалии я бы путешествовал как простой турист, а после в Париже, как говорится, выбрал бы свободу и остался б там на ПМЖ. На работу я б пошел устраиваться на радио «Эхо свободы».

— Ты хотел сказать — просто «Свободы».

— Да какая разница… В общем, там, на том радио, пора уже было проводить перестройку, и концепцию я в общих чертах перед поездкой набросал.

Комментарий

В принципе радио «Свобода» я тогда высоко ставил, круче была разве только ВВС. Но и недостатки станции видел. Этот вкрадчивый, недовольный, как бы из-за угла такой голос, думаю, многих отвращал от иностранного вещания на коротких волнах… Мне казалось, я смог бы их там тогда убедить в том, что дикторы должны переменить тональность на менее противную. И перестать злорадствовать и смаковать советские несчастья. По мне, им следовало изо всех сил изображать непредвзятость. А то ведь выходило так, что слушали голоса те, кто и так в принципе все знал и соглашался с оценками. А людей, к власти более лояльных, эта злобность отпугивала. Получалось, что это было радио для своих, для диссидентской и околодиссидентской тусовки. Та же советская пропаганда, только наоборот.

А таки лучше было б начинать издалека, разоблачать сперва какие-то мелочи, а уж после брать вопросы фундаментальные. По мне, так хороша б пошла передача типа «Для начинающих слушателей», в которой делалось бы допущение, что Ленин хороший и социализм в России бывает с человеческим лицом…

Комментарий

В 84-м в Калугу приезжал Окуджава. Когда-то, в 50-е, он там работал в газете со смешным названием «Молодой ленинец». И вот он пришел в редакцию, в Дом печати, где тогда еще работали его бывшие сослуживцы. Собрались в кабинете главного редактора «молодежки». Народу набилось — не протолкнуться. Наверно, грела не столько его слава — сколько то, что можно своими глазами посмотреть на свободного человека. Пишет и делает что хочет, и ему за это ничего, вот, жив-здоров, рассказывает про Париж, из которого недавно прилетел! Он был как человек с другой планеты. Совершенно фантастическая, по тем временам особенно, у него была открытость. Он легко рассказывал про то, как ходил в рейды с дружинниками, которые разрезали пойманным стилягам узкие штаны. И после ругал этих стиляг в газете. Ну, было такое, да — но никто ж человека за язык не тянул.

После узким коллективом повели Окуджаву к кому-то домой, и там церемонно пили почему-то не водку — но чай с вареньем, которого высокий гость, впрочем, не любил. В узком этом кругу Окуджава рассказал, как в Париже примерял к себе эмигрантскую жизнь: выходил из гостиницы и ходил по городу, представляя себе, что он уже не турист, но невозвращенец. Ощущения ему не понравились. Поэтому он каждый раз возвращался. Мне было тогда непонятно — как так человеку может не подходить парижская жизнь? Лукавит, наверно…

Окуджава приехал тогда на машине. Он тогда ездил на «Жигулях». Сперва несколько лет — без прав. Когда его ловили, говорил, что забыл права дома. Ему почему-то верили. Машина была ему дорога тем, что давала иллюзию свободы. Так и сказал — «иллюзию свободы». А ведь это таки точно!

Свинаренко: Но сперва ж надо было уехать… А ведь на все поездки нужно было испрашивать разрешение в райкоме КПСС по месту жительства. Даже беспартийным! На производстве характеристику подписывала тройка — то есть, пардон, треугольник. Так, парторг Миленушкина — симпатичная дама, юморная такая, — отказалась мне вписывать ритуальную формулировку «морально устойчив». Логика была такая: она соглашается, что на работе я вроде не устраиваю оргий, но за мое свободное время поручиться не может. Это, впрочем, мне не помешало собрать документы. Я фактически уже собирался в путь, меня уже начинало волновать — как я буду отдавать взятые в долг на эту самую поездку деньги. И придумал слать кредиторам с Запада джинсы или там еще что — в общем, натурой расплачиваться. Я, значит, уже английский подучивал и французский, как дурак, про Мегрэ читал адаптированные книжки.

При советской власти иностранные языки специально преподавали так, чтоб люди не могли разговаривать, слушать радио на иностранных языках и смотреть вражье ТВ там, где оно ловилось. А самое главное — чтоб человеку страшно было думать про эмиграцию. Ну, сбежит он туда, где он и так не очень нужен, да еще и без языка? Задумано тонко, выполнено с размахом. Миллионы граждан годами учили языки в школах и вузах, успешно сдавали экзамены, а умели разве только со словарем перевести текст про классовую борьбу. А ведь языки нелишне было б людям знать в свете всеобщей воинской повинности и наличия вероятного противника в ассортименте. Но — идеология тут пересилила соображения военной выгоды.

Еще несколько штрихов. При царизме широкие массы бывших гимназистов замечательно знали языки — хотя технических средств обучения еще не изобрели, а международные контакты были вялыми. Но в СССР же тыщами жили всякие беженцы, политэмигранты, студенты из разных стран — так что с хорошими преподавателями из числа носителей языка (языков) не было проблем. На радио и на ТВ вести внятные учебные программы никто не мешал… Учи — не хочу! Но — другие задачи ставились перед нами.

Объективности ради надо тут сказать, что зря наши комплексуют перед какими-нибудь голландцами и шведами, очень бойко болтающими по-английски. Все-таки для них английский — язык родственный (через латынь, которая торчит из всех почти европейских языков тут и там), как для русских — языки славянские. Последние у нас, правда, тоже не знают — но уже по другой причине: их не очень высокой практической ценности.

Свинаренко: И тут один знакомый, про которого все знали, что он близок к комитету, мне сказал такую вещь. Что я точно получу официальный отказ, а это все равно что волчий билет, и после даже в соц-страны не смогу ездить — куда сейчас меня, разведенного, пьющего и неблагонадежного, комитетчики выпускают с горем пополам. И что лучше мне заявление свое отозвать. Что я и сделал…

— Не удалось тебе сбежать на Запад. Хотя — это попытка неочевидная. Настоящее бегство — это когда тебя берут на границе, а у тебя на подошвах коровьи копыта или ботинки задом наперед, а перед этим еще скупка валюты…

— Ага, и секретного завода план, чтоб на первое время как-то перебиться.

— А такого ничего, насколько я понял, не было. Вялая у тебя была попытка бегства — вялая, как и вся тогдашняя жизнь. Как в анекдоте, когда кукурузник пикирует на сарай: «Яка держава, такий i теракт». Там мог быть и диалог типа: «Ну, зачем тебе бежать? Мы ж тебя все равно догоним…» Вообще 84-й год — самый пик вялости совка.

— Да, хилота. Какое-то бесконечное чтение антисоветских книжек…

— А я тогда читал Монтеня. И еще Руссо и «Хождение за три моря» (взрослая версия, не путать с адаптированным пересказом для детей). Как Афанасий Никитин индусок трахал, как в плен попал, потерял там счет дням и вынужден был Пасху по мусульманскому календарю праздновать…

— Это типа Федор Конюхов.

— Ну да. Если говорить о духовном совершенствовании, то 1984 год, как любой застойный год, в этом смысле много дал. Множество книг было доступно — тот же Фолкнер, Сэлинджер, Фицджеральд, Хемингуэй, например. А как тогда шла фантастика! Лем, Азимов, Брэдбери, братья Стругацкие, Уэллс наконец. Можно было читать и вчитываться.

— А я вот еще помню, как накопил денег и купил… нет, не дачу, но свитер. А потом еще накопил — и купил часы. Не как у тебя вот «Роллекс», «Восток» — за 32 рубля. Это меня сейчас умиляет.

— Не, ну слушай, масштаб потребностей был не тот! А степень эмоционального восприятия подарка та же самая.

— Ну да, за три моря хождение или за четыре, или пять, какая на хер разница.

— Когда понимаешь, где планка, а она была низко, то и «Восток» радовал не меньше, чем «Роллекс». Я сам жил на пределе нищеты, мы про это уже говорили, но нищим себя не чувствовал. Даже самые богатые люди тогда жили не намного лучше, чем я. Разрыв был куда меньше, чем сейчас.

— Вот ювелир Ананов, твой земляк, когда поднялся, то из коммуналки с семьей переехал в однокомнатную, и в уголке возле сортира…

— Сейчас угадаю: смастерил себе столик для работы, в этом уголке? Это я понимаю. Стол, за которым я написал свою кандидатскую, представлял из себя промежуток между книжным шкафом и подоконником — я заполнил его дном от детской кроватки и великолепно себя там чувствовал! Клееночка лежит, бумажки разложены, печатная машинка стоит, лампочка светит…

— После того, как мы узнали, что Набоков писал свои бессмертные сочинения, сидя на биде в совмещенном санузле (мне его сын Дмитрий рассказывал), — какое ж мы право имеем жаловаться на наши бытовые трудности?

— А в коммунальной квартире нельзя последовать примеру Набокова по двум причинам: во-первых, там не бывает биде.

— Ага. «Не стреляли, потому что, во-первых, не было снарядов».

— Но есть и вторая причина, и она тоже веская: соседи могли пиз…лей отвесить. За то, что санузел занял на всю ночь.

— А сейчас у тебя сколько тут на даче биде?

— Здесь у меня биде два. Так что одно биде я, как писатель, могу смело занимать. А могу и на унитазе сидеть.

— Унитазов в настоящий момент сколько у тебя?

— Сейчас я посчитаю… Раз, два, три… Четыре, пять, шесть…

— Но пишешь ты не на них, а на кухне.

— Нет, должен тебя разочаровать: я в кабинете пишу. Я, знаешь ли, пишу в кабинете, оперирую в операционной, а обедаю в столовой.

— Ха-ха-ха. Чисто профессор, б…, Преображенский!

— Да, я вернулся к этому идеалу, к этой вот примитивной старомодной схеме. Велосипед я не изобрел и изобретать не желаю. Срать стараюсь на унитазе, спать в спальне, тренироваться в спортзале, а плавать в бассейне.

— Вот только у профессора Преображенского, в отличие от тебя, не было своего бассейна. Да… Так вот Ананов себя чувствовал великолепно, ему к однокомнатной квартире оставалось только докупить «Жигули», джинсы, кожаный пиджак — и в Сочи.

— Нет, ну почему же, можно было и до двухкомнатной квартиры подняться. Да и от дома много зависит, одно дело панельный, другое — сталинский. И до дачи можно было дожить. И потом, Сочи разные — бывает частный фонд, а бывает Дагомыс. И в Дагомысе есть номер с соседом — а возможен «люкс»… И «Жигули» разные: «копейка» от «девятки-длинное-крыло» сильно отличается.

— А было у тебя в этот последний год чувство конца?

— Было. Было! Вот ты сам вспомни, вот это… (Кох имитирует прерывистое дыхание.) Ну это ж конец! Все, задыхается человек…

— Но все равно мы думали, что советской власти на наш век хватит…

— Но мы же чувствовали, что она меняется! По ТВ уже на Пасху шли «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады». Чтобы молодежь ночью на службу в церковь не шла. Чувствовали — уходит от коммуняк молодежь, уходит. Так вот вам, гадам, ваши западные Сан-Ремо. Только в церковь не ходите. Уже иногда раз-раз, да и «Машину времени» покажут. Уже «Кружатся диски» по ТВ. Ну, вспомни! Ну, уже было все! Хотя думал я, что всю жизнь придется жить тайным диссидентом, типа пытаться не цитировать классиков марксизма-ленинизма в своих статьях и диссертациях… Стараться (хотя бы — стараться) иметь чистую совесть. Но то, что машинка выдыхается, я чувствовал, чувствовал…

— А после, когда все кончилось, не было у тебя чувства: а чего мы выё…вались? Какой смысл в тех наших понтах? Были люди не глупей нас с тобой, вступали в партию, делали бабки и карьеры, и ничего страшного. Вон Игорь Малашенко, когда были те правила игры, в ЦК служил, а стали другие правила — пошел к Гусю нанялся… Все просто.

Свинаренко

Комментарий

Малашенко мне рассказывал (в Москве еще, когда сидел в богатом офисе Гусинского, в бывшем СЭВе — в диктофон рассказывал): «Не скрою, я и тогда жил хорошо. У меня был исключительно высокий социальный статус. Зарплата рублей двести восемьдесят! Двухкомнатная квартира в цековском доме! (В так называемом Царском Селе — я ее получил от Академии наук.) Должность ученого секретаря! Командировки, стажировки в Америке! Ну что ж, такие тогда были правила! О 'кей, я принял их и играл по ним. В этом отношении я конформист. Меня можно называть оппортунистом, а можно в позитиве назвать человеком мобильным. Для меня важно понимать правила игры! Я начинал как боец идеологического фронта. Участвовал в „холодной войне“ на стороне Советского Союза. Всю изобретательность ума тратил на то, чтоб переиграть американцев! Так мы играем в шахматы, я люблю этот образ, это и про ядерную стратегию тоже. Хотя, безусловно, мы потерпели поражение в „холодной войне“, и я очень сожалею, что этот факт никогда не был признан открыто. Я считал, что из „холодной войны“ надо выходить, абсурдность происходившего была очевидна… Но я, как в детском рассказе у Пантелеева, дал честное слово и стоял на часах. А теперь правила игры изменились… Мерилом успеха стали деньги? О'кей. Я играю. И я считаю, что действую достаточно успешно».

Не могу тут удержаться от того, чтоб не обозначить перекличку Малашенко с моим собеседником, я имею в виду знаменитое интервью Коха, которое цитировалось в начале книги — о том, что русские сами во всем виноваты, поскольку сами себя сажали и расстреливали. После того, как все внешние враги были побеждены. Так вот что мне Малашенко рассказывал в 1997 году: «Меня раздражают разговоры, что вот пришли нехорошие коммунисты и устроили революцию и тот режим. Как будто большевики были марсиане, прилетели на космических кораблях и изнасиловали бедную хорошую страну! На самом деле половина наших сограждан была готова посадить и содержать в лагерях другую половину — или вовсе расстрелять. Сколько было истрачено и промотано за десятилетия! А из ямы выбраться до сих пор не можем».

И вот еще два примера. Один мой коллега, старший товарищ, сильный профи, как раз в 84-м вступил в партию — и немедленно ушел на заметное повышение. Его тут же стал возить шофер на казенной «Волге», в том числе и на обкомовскую промтоварную базу, за дешевыми импортными шмотками. И вот он мне в то самое время говорил: «Старик, большевики — это всерьез и надолго. Поэтому надо с ними сотрудничать и брать свое». Он меня просто-таки стыдил за то, что я не вступаю в ряды… После он ушел в немедийный бизнес, поднялся и уехал со своей фирмой в бывшую социалистическую Европу. А вот еще один товарищ, чистейшей воды альтернативщик, со всеми феньками — церковный сторож, самиздат, гитара, самогоноварение, хиппизм, — где-то в 80-м мне сказал: «Через два-три года у нас в стране все изменится, мы будем путешествовать, зарабатывать деньги, вообще заживем как люди. Откуда я это знаю? Да так, просто чувствую». Ошибся он на три-четыре года, то есть практически, плюс-минус, в яблочко попал. Но после он, вот что странно, вот что досадно, так и остался альтернативщиком! (Были временные отступления, на уровне попыток заняться бизнесом и уходов, заходов в легальную коммерческую прессу, но его все равно выбросило в старую колею.) Тут просто ирония судьбы: одни ошибаются в прогнозах, неверно понимают ситуацию, но живут красиво при всех политических режимах. А другие все видят насквозь, на годы вперед, но это им не мешает перебиваться с хлеба на квас. Как говорил Чехов, цитируя по памяти Достоевского, чтоб жить по уму, одного ума мало…

Кох: А вообще я никогда не ставил такой задачи: быть успешным любой ценой. Это такой детский идеализм, который мне вдалбливали в голову еще черт знает с каких времен — и родители, и покойная тетка, и дядьки, которые сидели на шахтах… А вот папаша у меня коммунист был! Что ты! Карьеру делал… Он был как Малашенко. Партфункционером, правда, не был никогда — он чистый производственник. Но на партконференции, задрав штаны, ходил… Хотя по большому счету, чего ему было в коммунистах делать, они ж его законопатили за Можай в шестилетнем возрасте…

— Это ты ему так говорил?

— Нет, в принципе я его понимал, правила игры были такие. Сам себе пусть бы он задал этот вопрос! А мамаша — она была позлей, конечно.

— Ну и где у нас сейчас Малашенко?

— В Нью-Йорке; тоже нех…во. Вон куда кривая вывела, из ЦК-то КПСС… Я тебе не рассказывал, как я в разгар скандала с НТВ выступал в Вашингтоне в Никсоновском центре? Я им там говорил: «Как это так? Объясните мне! Вот я перед вами сижу, — я, Кох, который, будучи кандидатом наук, работал дворником, потому что как беспартийный и с репутацией соответствующей не мог на хорошую работу устроиться… А теперь кто же учит меня демократии? Сотрудник ЦК КПСС Малашенко и преподаватель Высшей школы КГБ Киселев. И вы недоумеваете почему-то по поводу меня — а не по поводу их!» Ха-ха-ха.

— И чем ваша беседа с американцами кончилась?

— Если ты помнишь, после нескольких моих и Бори Йордана поездок в Вашингтон в столице США как-то спал накал страстей по поводу того, что в России душат свободу слова. Мы там подробно объяснили, что такое свобода слова в исполнении Гусинского и сколько он брал денег, чтоб не наезжать…

— Ну и сколько?

— Говорят, пятьдесят лимонов в год у него такса была. Говорят! А сам я точно не знаю. Я, во всяком случае, не платил ему ни копейки. Может, поэтому он меня поедом ел в 97-м году? Но вернемся к тем временам, к нашему 84-му. Почему я не колебался вместе с линией? Наверно, это идеализм, в этом не было рационализма. Думаю, что так… А может, меня просто не принимали в эту игру, а напрашиваться не хотелось. Лень, да и противно…

— А Париж, он же стоит мессы?

— Нет, не стоит. Вот ты посмотри! Я себе наметил карьеру, в которой можно было, не сильно наступая себе на горло, что-то делать: ассистент, старший преподаватель, доцент, профессор… Можно было остаться беспартийным и неплохо себя чувствовать материально. И при этом хорошие книжки читать, с умными людьми общаться… Например, с моим покойным руководителем, профессором Овсиевичем. Бегать на лекции всяких мудрых стариков, знаешь, Панченко там, Гумилев. Лихачев иногда выступал. Заметь, это неплохой компромисс — в рамках той системы.

— А у меня тогда была интересная мысль — в конце концов пойти обратно работать сторожем или дворником и читать какие-то книжки, мне это казалось привлекательной перспективой. Браги выпил, ходишь в телогреечке… Погрузил чего-то, пришел домой, заварил чифир с сухарями и читай себе…

— А придет товарищ, он еще и «Агдамом» угостит.

— Да еще и идеалистка какая-нибудь даст, так и вовсе хорошо…

— Это ж была целая эпоха андеграунда!

— Да и сейчас Юрий Рост ходит в телогрейке и подпоясывается обрывком каната…

— Что, понты? Зарабатывает-то прилично, наверно.

— Да мало он зарабатывает. А еще меньше его это волнует.

— Многие именно из-за женщин пытаются состояться! Соперничество имеет важное значение… А вот и важная тема обозначилась: формирование российской интеллигенции в условиях безвременья. Фуфайка, книжки на макулатуру, аскеза, которая не воспринималась аскезой — она радостная была! Книжки, общение, «Агдам», курево. Анаша… Путешествия автостопом по всей России. Драные джинсы, хиппизм поздний, который на Западе уже отошел давно… Вспомни! Это ж позитив! К 84-му интеллигенция (ненавижу это слово), молодежь из андеграунда — она нашла противоядие против совка.

— В фашистской Германии тоже был ведь какой-то андеграунд.

— Нет, это плохая аналогия. Фашистскую Германию надо сравнивать со сталинской Россией. В одной стране все писали кипятком от товарища Гитлера, а в другой — от товарища Сталина.

— Римская империя?

— Едва ли. Мы знаем их нравы, но не знаем ментальное™. Я думаю, что самая близкая аналогия нашему тогдашнему застою — это современные Соединенные Штаты. Наряду с официальной политкорректной культурой, в которой люди носятся со звездно-полосатыми флагами, где среди ковбоев якобы встречались негры, существует и альтернативная культура, которая живет абсолютно параллельно. Там люди курят марихуану, слушают другую музыку, исповедуют белый расизм… И они друг другу не мешают, они не лезут друг к другу!

— Ну да. В Штатах, там везде в прессе истерия насчет политкорректности и здорового образа жизни. Я этого страшно боялся, когда ехал жить в Moscow, что в штате Пенсильвания. Приехал, пошел сразу в бар, выпить и перекусить. А там все пьяные, накурено, хоть топор вешай, и одна дама, которую я первый раз в жизни видел, подсела и начала мне рассказывать похабные анекдоты — причем не ради похабности, но юмора для! Так что зря нас пугали… Могу официально подтвердить, что альтернативная культура там очень заметна и сильна.

— Вот и мне так кажется. При застое у нас был официоз, потом его разрушила альтернативная культура. А сейчас официоз снова появляется! Так что опять нужно развивать альтернативную культуру. Показывать молодежи, что и как…

— И кто будет этим заниматься?

— Мы. Молодежь ведь сама не знает, как это делается, она жила в стране, в которой не было официоза и андеграунда. (Молодежь — это моя дочь, к примеру, старшая, она институт заканчивает.) А у нас есть ноу-хау. Мы сами все сформулируем, и они к нам перейдут.

— А есть ли у нас силы и желание этим заниматься?

— Неважно. Она и без нас формируется, я чувствую… Сейчас всем доступны мощнейшие технические средства, включая Интернет, чего при нас не было. Сейчас из Интернета можно списывать любую музыку, любое видео, тут же это записывать на диски и засаживать в CD-плейеры. Огромное количество факсов, принтеров, хуинтеров. Можно сделать любой дизайн, любую телепередачу.

— А мы-то их чему будем учить? Самогонку гнать?

— Самогонку гнать. Анекдоты травить. И пофигизму…

— А как ты собираешься совместить бизнес и пофигизм?

— Слушай, ну при чем тут бизнес? Какой ты странный! Ведь и в бизнесе существует тема доцента и старшего преподавателя! Если ты хочешь быть профессором-академиком политэкономии или типа там научного коммунизма — это одна история. А хочешь быть кандидатом, условно говоря, физмат наук — то можно обойтись без политкорректности.

— А, тут такая аналогия: либо ты сражаешься за «Славнефть» — либо ты хозяин двадцати киосков и доволен жизнью, так?

— Ну да. Или просто работаешь на security market — на рынке ценных бумаг. Тебя вообще никто не увидит: сидишь себе в Интернете, имеешь свой скромный заработок…

— Ну, там думать надо, в Интернете…

— Знаешь, чтоб стать кандидатом физмат наук, тоже думать надо. Причем даже больше, чем с научным коммунизмом. Это очень важная тема: создание альтернативной культуры, которая не противоречит официальной. Они развиваются параллельно, не мешая друг другу. Абуладзе, условно говоря, снимал «Покаяние», а Чхеидзе снимал «Твой сын, земля. Повесть о секретаре райкома». И никто никому не мешал. Помню, как тема альтернативной культуры звучала в 84-м году: в Питере возник рок-клуб, который объединил в себе Цоя, «Аквариум»…

— А потом она пропала, эта альтернативная культура.

— Она пропала вместе с официозом, альтернативу которому она представляла. Сейчас процесс повторяется… Потому что тот официоз, который гонят ОРТ с РТР, — он требует альтернативы.

— Ну у нас какой-то веселый выходит официоз, не как раньше, когда Брежнев по всем каналам шамкал. Сегодня у нас госканал пускает сериал про положительных братков («Бригада»), потом гонит порнуху («Широко закрытые глаза»)…

— …а в промежутке между этими веселыми рейтинговыми передачами госканал все равно нам рассказывает, какой чудесный у нас президент. Может, оно и так… Наверное, так… Скорее всего так… Но мне, по старой привычке, почему-то хочется услышать это от Солженицына, Войновича. Хотелось — от покойного Астафьева. Ведь Ельцина он хвалил. Ну, на худой конец (раз Толстого нет) от Шевчука. Вот потому и нужна альтернативная культура. Помнишь, Маркс что-то в этом роде говорил: «Идея, охватившая массы, становится материальной силой». Вот то же и с альтернативной культурой: чем больше масс она охватит, оттащит от параши с официозом — тем более материальной станет. Да никакой не Горбачев сделал перестройку, это полная туфта! Нет, никто не отнимает у Михаила Сергеевича его заслуг; согласен, да, это он штурмовал Тбилиси, Баку и вильнюсскую телебашню, — все как положено… Но Горбачев был бессилен интеллектуально что-то противопоставить официозу.

— При Черненко он себя неплохо чувствовал. Гнал нам про Ленина, про партию-херартию.

— Ну конечно! Перестройку сделал не Горбачев. Перестройку сделал андеграунд! Альтернативная культура! Все эти Гребенщиковы, Цои, Макаревичи, Шевчуки, всякие Митьки — как это ни банально, это именно они свалили официоз.

— Митьки свалили коммунистов? Голыми руками? Это ты как ученый-экономист мне рассказываешь?

— Ну, не одни только Митьки. Еще ж и цены на нефть пошли вниз! А это была основа нашего бюджета. Мы добывали при застое 600 млн. тонн нефти в год. А сейчас — 350… Нефть в хорошие годы, когда энергетический кризис был, шла по 40 долларов за баррель. Это были просто какие-то невероятные деньги! В три раза больше, чем сейчас! Но жили, конечно, хуже. Потому что все деньги …дячили в ВПК. А потом наши месторождения начали иссякать, их же варварскими способами разрабатывали! Мы стали добывать все меньше и меньше. (А арабы, Венесуэла и Мексика — все больше, платформы в Северном море появились.) К тому ж цены на нефть пошли вни-и-из. На автомобили стали ставить более экономичные двигатели… В общем, бюджет стал беднеть… Ну, это длинная история. Мы когда дальше по годам пойдем, я там подробней.

— Ты-то откуда это все знаешь? Ты же был простой аспирант.

— Так я ж после изучал, когда в правительстве работал! Я всю эту статистику видел!

— А, так ты назад откручивал!

— Конечно. Смотрел, где корни кризиса.

— Ты, значит, соображал…

— Ну. Я не верил в добронамеренность Горбачева! Я прекрасно понимал, что он зажат в тиски какими-то совершенно объективными причинами.

— Похоже на то… Иначе б он не был такой вялый и сдутый.

— Конечно. У него не было альтернативы! Надо было либерализовываться, чтобы дать толчок прогрессу… А такого впечатления, что сильно умный — такого он впечатления не производил.

— Ага… А ты, значит, ты хочешь сказать: типа раньше коммунальная кухня была кузницей культуры андеграунда. А теперь это у тебя на даче в бане такая кузница?

— У меня в бане. У тебя в журнале. У Бори Йордана на канале, которого попросили с НТВ через неделю после этого разговора. Где угодно! Вот Масяня, ее гоняют по ТВ — это и есть пропаганда альтернативной культуры.

— А тебе она нравится, эта Масяня?

— Не важно, нравится мне она или нет. Но мне нравится, что это другой язык, другая стилистика.

Мне не нравится, а дочка моя тащится.

— Мы давали эту Масяню в журнале «Медведь» еще до Парфенова. Я сам тоже этого не понимаю, но сочувствую идее.

— Нам какая разница — понимаем мы или нет? Mult.ru, где Масяня — сайт номер один по посещаемости.

— Я так понимаю, у тебя пошла такая блатная романтика сопротивления режиму.

— Да нету сопротивления! Это просто развитие параллельное. Сопротивляться бессмысленно — посадят, раздавят, как букашку. Мы вам не мешаем — вы нам не мешайте. Этим 1984 год от 83-го и отличается. 83-й — это было обострение противостояния андеграунда и официоза. Официоз в связи со смертью вменяемого лидера отступил и позволил развиваться андеграунду. Этих две культуры развивались параллельно. После альтернативная культура, постепенно превратившись в мейнстрим, сожрала официоз.

Тут нестыковка. Получается, и сейчас может сожрать! А Алик говорит — параллельно, мы вас не трогаем, вы нас не трогаете… А? Как же так? Очень важный вопрос! Зачем им надо, чтоб их еще раз сожрали? Скорей всего они как-то от этого постараются обезопаситься. Какими средствами предохранения?

Цензурой? Посадят кого-то? Вышлют из страны? Перекупят самых ярких людей из «альтернативки»? Замечательно эта схема обкатывается на ТВ. Когда придавливается неофициозный канал, всем долго, нудно и доходчиво объясняется, что журналисты с этого канала при малейшей попытке сопротивления станут безработными, причем всерьез и надолго. Пара месяцев на свежем воздухе, на холоде — и такие журналисты задумываются о жизни. И можно быть уверенным в том, что в следующую разборку никто из них не станет созывать митингов. Стало быть, схема изобретена и работает?

Свинаренко: Тут по логике должен быть комментарий Коха.

— Ну что ж. Раз ты так считаешь, вот тебе мой комментарий.

Комментарий

В годы застоя ты, да и все мы, как формировали свое представление о правде и неправде, о власти и народе, о справедливости? Из телевизора? Нет! Из книжек, из музыки, которую слушали, из кинофильмов, из общения друг с другом.

Тем не менее. Телевизор смотрели? Смотрели. Новости смотрели? Смотрели. Программу «Время» смотрели? Смотрели. Влияло это как-то на нас? Нисколько. Я вот почти всегда смотрел по телику первомайскую демонстрацию. И на ноябрьские — тоже. А что, поднимает тонус, хорошее настроение, сейчас гости придут. Пропагандистский эффект телевидения в пик застоя был нулевой.

Ну, застращают талантливых. Перекупят слабых из талантливых. Ну и что? Чем более однообразным будет ТВ, чем более безальтернативным оно будет, тем меньше ему будут верить. Смотреть будут. Там «Песня-2004», «Огонек», сериалы, «Окна». Все в порядке. Рейтингами нельзя поймать веру. Ведь не так устроено, что верю — смотрю, не верю — не смотрю. Наиболее правильной оценкой альтернативы является такая: смотрю — и стебаюсь.

По мере усиления пропагандистской составляющей в телевидении в ущерб информационной уменьшается влияние телевидения на настроения людей. Рейтинги не пострадают. Рекламные сборы, соответственно, тоже. Но электоральное поведение все меньше будет зависеть от позиции ТВ.

От официоза всегда пахнет тухлятиной! Эти деятели культуры, которые гуськом потянулись в «Единую Россию»! Фантастика! Лучшей антирекламы представить себе невозможно!

Диалог:

«— Я никогда не лизал жопу коммунистам!

— Почему?

— Потому, что они мне не нравились!

— А сейчас?

— А сейчас другое дело. Сейчас нравятся».

Каково? Это почти дословно. Такие, брат, дела.

Кох: А тогдашний мейнстрим выродился в чернуху, которую официально Госкино рожало на протяжении десяти лет — про стрельбу и бандитов. Там артисты в белых костюмах от Москвошвея на подержанных иномарках 1972 года издания изображали крутых бандитов и типа богатеев. Гафт какого-то вора в законе играл… Вот во что вылился совковый мейнстрим, вот на что тратились государственные деньги! А альтернативная культура чуть позже нарожала совершенно нормальные фильмы: «Такси-блюз», «Страна глухих». Это стало мейнстримом, уже подошли каннские фестивали и все прочие дела.

— Значит, тебе кажется, что 1984-й похож на наше время…

— Я считаю, что да. Потому что сейчас опять появился и очевиден стал официоз.

— Да, это точно. Он обозначился. Серые пиджаки, худые строгие офицерские лица… Как с букинистических плакатов…

— Я это чувствую. Предвестием официоза стал «Сибирский цирюльник».

— Там, помнишь, Михалков говорил — я хочу вам показать настоящую, типа хорошую Россию. А что мы увидели? Начальника юнкерского училища…

— …алкоголика. Запойного.

— Да ладно б он был алкоголик — так он еще и негодяй.

— А брат царя там — пидорас.

— Единственного порядочного человека — ну который главный персонаж — все сдают, причем в солдаты.

— А юнкера покрывают террористов.

— Ну да, это у него там как бы позитив. Как если бы сегодня курсанты помогали прятать гексоген ребятам, которые взорвали ларьки в переходе на Пушкинской. Или б к чеченским боевикам переметнулись. В общем, все в том кино твари и предатели родины… Ну и кинцо! Кстати, аналогичная ситуация была и с «Норд-Остом». Его подают как нечто патриотическое. А о чем там, если разобраться? Учитель предал и убил брата, и женился на его жене. Лучший ученик — такой же подлец и предатель — мечтает убить друга. Там находится только один порядочный человек, который чудом, каким-то противоестественным образом выжил, хотя подлец уговорил самых главных начальников этому герою не помогать… Никого не удивляет, что там в сюжете кругом одни твари! Что там все начинается с казни невиновного! С немоты! И это нам преподносится не просто как триллер — что еще бы ладно, — но как русский патриотический сюжет! Вот чеченцы, может, и хотели именно это подчеркнуть. Что у русских считается патриотическим сюжетом. Но широкая публика намека не поняла.

— Да, допустим. Но если это не патриотические вещи — с чем я соглашаюсь, — скажи мне тогда, что в твоем представлении — настоящая русская патриотическая книга! Что ж такое тогда русский патриотизм? Где он отражен? Дайте мне литературное произведение! «Железный поток»? «Разгром»? «Тихий Дон»?

— Гм. Может быть, «Бег», «Белая гвардия»? Нет, тоже не то.

— Ну так где? Где русский патриотизм показан талантливо и красиво?

— Может, нам с тобой, инородцам, не понять русскую душу?

. — Нет, давай все-таки определимся. Нам же в школе много чего задавали, мы столько прочли всего! Давай разберемся!

— «Как закалялась сталь»? Там человеку бабки не нужны, он строит узкоколейку, а потом ему ломают позвоночник и показывают пионерам. Гм. Или Маресьев — летчику отрезали ноги, а он все равно летает и воюет.

— Кстати, хорошая вещь — «Повесть о настоящем человеке».

— Так и я тебе о том же. Ты что думал, я шутки шучу?

— Человек бился с врагами. И ничего там нет плохого в тексте, кроме истеричного комиссара, который наезжал: «А ты же типа советский человек…»

— Что еще? «Чапаев»?

— Нет. Хотя — фольклорная такая вещь.

— «Молодая гвардия»?

— Ну это заказуха чистая. А чё ты в соцреализме роешься? Давай отойдем подальше!

— Бунин. «Деревня».

— Ага, тогда уж и «Утро помещика» Льва Толстого.

— Да-а-а… Платонов?

— Ну-у-у…

— Лесков?

— Посконный и домотканый?

— «Левша».

— О-о-чень патриотическое произведение.

— Его даже в школе проходят.

— Как обличение зверского царского режима.

— Но с блохой же он решил вопрос. Подковал, но она не прыгает, а наши все равно довольны. Царь там наградил кого-то… Шаламов?

— Плохо дело, если Шаламов — это позитивный патриотизм.

— Ну тогда слушай: «Один день Ивана Денисовича».

— Это да, патриотизм. Без дураков. Только не позитивный. А может быть, «Война и мир»? Хорошая вещь. Болконский, Безухов, тот же Николенька.

— А девушка трахается с негодяем Курагиным…

— …пока настоящие мужики воюют за родину… «Я был батальонный разведчик, а он писаришка штабной… а он спал с моею женой». Чисто Андрей Болконский.

— Ну и где же у нас позитив?

— Я тебе говорю, все равно «Война и мир». А еще сильно патриотическая вещь, — я считаю, воспитывающая охренительное отношение к русским людям, к России, к православию, — это «Казаки» Льва Толстого. Лукашка, вспомни, и девка эта, Марьяна, что ли. И «Севастопольские рассказы». Помнишь рассказы?

— Смутно очень. А Гайдар? «Судьба барабанщика». Там смелость, борьба, то да се… Папашу выпустили из лагеря…

— Да ну брось ты. Шпиономанией охваченная страна — патриотизм?

— Та-а-к. А что же у нас еще с патриотизмом? Платонов уже был, он не катит…

— Шукшин, например.

— Довлатов. Хотя нет — он эмигрант…

— Но ты же помнишь, как он описывал свою эмиграцию! Жена уехала, а ему скучно стало. Он думал — уё…вайте, а я тут без вас побухаю. Побухал — и стало тоскливо.

— Бродский? «Лучше жить в глухой провинции у моря»? Тоже вяло насчет патриотизма.

— А его все время требует власть! Дайте нам патриотизма, что ж вы такие непатриоты! А вот что самое интересное: Лев Толстой написал, как мы сейчас установили, больше всего патриотических вещей, а режим его ненавидел. Даже от церкви отлучили. Он чуть ли не в революционерах ходил. Странно, да?

— Вот ты, Алик, сравниваешь наш застой со Штатами; то есть ты считаешь, что и в Штатах все грохнется?

— Я думаю, что да! Они уже всех достали своей политкорректностью. Врут сами себе, корежат свою историю, выдумывают сказки о том, чего с ними никогда не случалось. Забыли про все! Например, про то, что в холокост американцы приняли что-то типа закона о запрете въезда в страну евреев. Только в исключительных случаях. Эйнштейн там или Оппенгеймер. Ладно — Франция, ее победил Гитлер; но и Англия отказала евреям во въезде! Гитлер готов был их выпустить, он сперва не собирался их уничтожать! (Что, правда, все равно его не оправдывает.) Людям бежать было некуда! Евреев отправляли в концлагеря потому, что так называемые цивилизованные страны не пускали их по пятой графе…

Комментарий Свинаренко

«К идее массового уничтожения пришли не сразу. Поначалу была цель освободить Германию от евреев. Потом была присоединена Австрия, которую тоже надо было освободить от евреев. Их можно было согнать на восточные территории, но этому противились местные власти. Как один из вариантов рассматривался Мадагаскар; Эйхман целый год пропагандировал эту идею, но морями правила Британия, и Эйхману велено было перейти к плану физического уничтожения», — писал мой знакомый Нильс Кристи, видный норвежский криминолог («Борьба с преступностью как индустрия», Идея-Пресс, 1999.) Под восточными территориями тут понимаются, видимо, оккупированные земли, в том числе и СССР… Правда, из текста той книги непонятно, что имеется в виду под местными властями, которые противились — не то немецкие военные, не то гражданские менеджеры из туземцев.

Кох: А сколько у них вранья про негров? Самый яркий образ этого их вранья про американскую историю — это негр-ковбой. Да если б негр попытался влезть в техасские ковбои, в те времена, в девятнадцатом веке, он был бы линчеван мгновенно. Я был потрясен, когда в фильме «Робин Гуд, король воров» напарником Кевина Костнера был негр! Да еще с таким блестящим английским! Ну, да, он не негр, он мавр — но с какой стати мавру сидеть в Палестине, в арабской тюрьме, что он там потерял? Я сегодня с утра посмотрел «Игры разума». Так там у них в Принстоне якобы есть черный профессор математики! Индус — верю, китаец — верю. Но зачем это вранье с негром? Негр — профессор математики! В Принстоне! Я специально туда поеду на него посмотреть! Хотя что там профессор, вон в фильме «Deep Impact» у них вообще президент — негр… Я ничего не имею против негров… Неплохие ребята. Но зачем вранье?

— Да брось ты, никакая это не политкорректность. Это они так тонко издеваются над неграми. А негры не видят, где подъебка.

Комментарий

Меня это тоже смешило. Особенно на том фоне, что русские у них в кино — сплошь бандиты. Я даже написал про это в газете:

«Заметный процент русского зрителя смотрит и обижается: почему они нас искажают и показывают такими bad guys? Может, пожаловаться на Голливуд? Были ж, наверно, прецеденты? Обязательно кто-то жаловался, все же слышали про политкорректность. Вот ирландцы, баски, арабы, которые в американском кино почти сплошь отрицательные персонажи, террористы, жаловались?»

— Нет, не жаловались, — объясняет мне Юля Дашевски, бывшая москвичка, а теперь сотрудница голливудской Motion Picture Association (она отвечает за связи с прессой).

— А итальянцы после множества фильмов про итальянскую мафию?

— Нет!

— А вообще кто-нибудь жаловался?

— Было дело! Чернокожие американцы, борясь за свои права, требовали, чтобы их не смели показывать в черном свете в фильмах. И ведь ребята своего добились! Теперь в фильмах почти все прокуроры, судьи, высшие чины ФБР и ЦРУ, генералы, даже в исторических лентах про события двухсотлетней давности — черные!

Жалобы, надо вам сказать, прекратились. Афроамериканцы довольны. Похоже, они не догадываются, что это над ними так тонко издеваются.

Стоит нам только захотеть… И мы тоже будем ridiculous. Требовать от Голливуда, чтоб про бывшую империю зла (которая, впрочем, и теперь не сахар) он не снимал жутких боевиков — это все равно как если бы евреи пришли к губернатору с просьбой запретить еврейские анекдоты.

Еще про негров. В своей книжке про Америку я когда-то написал:

«Русские очень похожи на американцев (вам про это обязательно кто-то уже говорил). Но только, конечно, не на всех. А на каких же? На тех, которые живут не только в Америке, но и в ряде других стран, где их тоже можно наблюдать…

…Они страшно самобытны и не желают учиться у более успешных соседей, перенимать их полезные привычки. Они полагают, что кто-то обязан о них заботиться, окружать социальной заботой. Там, где они живут, много винных лавок, маленьких и сумрачных. Пара-тройка местных толпится там у прилавков, ожидая, не нальет ли еще кто — добавить. Штукатурка на их домах облупленная, а асфальт на дороге весь в выбоинах. Они любят петь и плясать, и это их искусство благосклонно принимается в разных странах. Национальные их поделки из дерева хорошо раскупаются иностранцами на сувениры. А промтовары они делают такие плохие, что самим тошно. Экономика их держится в основном на добыче полезных ископаемых. Их начальники совершенно замечательно берут взятки… По этому показателю они занимают верхние строчки в мировых рейтингах. Еще эти начальники любят увозить казенные средства в цивилизованные заграницы и там прятать. Кроме добывающих, неплохо развиты у них и некоторые очень вредные производства, которые богатые иностранцы с удовольствием у них размещают. Вообще же они не сильны в производстве, зато охотно берутся что-нибудь распределять. Законы они не очень уважают, предпочитая им свое понятие о справедливости. Отношения с полицией у них вообще как-то не складываются. Никому не придет в голову оставить на ночь новый дорогой автомобиль возле их дома — не угонят, так непременно что-нибудь отвинтят, ну или просто стекло разобьют из «классовых» чувств.

Слабые их стороны и недостатки часто пытаются объяснить их рабским прошлым; от рабства их очень поздно освободили — многих в 60-х годах прошлого века, а иных значительно позже. Но и позже их массово использовали на принудительных работах, часто только за харчи — и они это успешно терпели.

А как их освободили, так многие не хотели от хозяев уходить. Но после все же как-то разбрелись и стали вроде жить каждый своим умом… Правда, после Второй мировой войны они редко упускали возможность ввязаться в какую-нибудь локальную войну — и эти войны были бессмысленные, бесполезные и заведомо проигрышные.

Они не очень любят улыбаться, им кажется, что так они унижаются перед чужими — и им спокойнее, когда лица их насуплены.

Вообще они не очень обязательные, пообещают — забудут сделать, сделают — так плохо… Они обыкновенно переходят дорогу на красный, когда другие стоят и ждут.

С особым гордым чувством они относятся к автомату Калашникова…

Вы с какой строчки уже знали, про что это я? Про то, что мы с неграми — близнецы-братья? Помните, Михалков-Кончаловский пересказывал слова кого-то из великих: русские потому мучаются вечными вопросами, что у них кожа белая; а будь она другого цвета, им легче бы было найти свое место в мире… Родство наше внутреннее с неграми не скрыть. Все равно вылезет».

Свинаренко: Я в Штатах и ЮАР расспрашивал белых, как они воспитывают детей в смысле отношения к черным. Вот типичная ситуация. Дети говорят: «Мама, ты что, дура, не видишь, что они тупые? Что они только пьют и воруют, и играют в баскетбол, а работать не хотят?» Мама им в ответ врет, что негры такие же люди, как и белые. Дети чувствуют, что она врет — и перестают доверять маме. Ситуация совершенно тупиковая. Если, мол, негры такие же, как белые, — значит, им надо доверять, как своим, а это может привести к очень печальным последствиям. Если там кому-то не нравятся негры, об этом говорят только со своими — та же схема, по которой у нас раньше рассказывали политические анекдоты. Я там наблюдал ситуации, когда дети, только окончив школу, впервые слышали от взрослых расистские высказывания. А так — все врут.

— Точно, и когда на этом фоне мы увидели Тарантино — какой, помню, был приятный шок! Ну вспомни! Он же появился, пробился, «Оскара» получил! А Ларе фон Триер — тоже появился и пробился. А тот же Мендес? Достаточно традиционен, но всякие идеи новые подает… «American beauty» вспомни…

— Значит, ты думаешь, и у них идет этот процесс?

— Конечно. Я это чувствую. Когда бываю в Нью-Йорке. Идет постоянное обновление. Я не чувствую, допустим, рэпа, и в то же время мне не понятен успех на Западе нашей группы «Тату» — я чувствую, что я этого не догоню. Но точно так же, когда я слушал Led Zeppelin, родители говорили мне, что я совсем спятил… А сейчас их поставь моей дочке, она скажет — ну, зачем старье… Это — понятно. «Ландыши, ландыши, светлого мая привет…»

Кстати, пока не забыл, раз уж про молодежь пошла речь. Чего не понимает тот же Путин, как мне кажется… Что для них, для молодежи — он всего лишь брэнд. Путин раскручен, как брэнд! Чисто коммерческими рекламными способами. Как трафарет Че Гевары. Молодые не революционный пафос Че любят, а вот это сочетание черного, красного и беретки. Так вот и Путин для них — прикольный штымп. «Мочить в сортире», приемчики карате знает. А он думает, что он типа уже народом любим! Но стоит ему, как брэнду, выпасть, выйти в тираж — типа как водка «Распутин» — и все. А он думает, что добился народной любви. Но эта любовь — как к кока-коле!

Комментарий

Немножко по этой теме, тоже о взаимодействии СМИ и власти. О влиянии последствий этого взаимодействия на электоральное поведение.

Сначала достаточно пространная цитата из книги Пола Джонсона «Современность. Мир с двадцатых по девяностые годы», т. 2, стр. 254:

«…Похоже, что Америка странно предрасположена к таким спазмам мазохистских политических эмоций, в которых теряется чувство перспективы и национальных интересов. Вспышка ксенофобии в 1918—1920 гг. была делом рук правого крыла демократической партии. Антикоммунистической паникой в конце 40-х и начале 50-х годов руководили главным образом консервативные республиканцы. Уотергейтская охота на ведьм, в отличие от них, проводилась либералами в СМИ. На их взгляд, настоящим оскорблением со стороны Никсона была его популярность. Вопреки тому, что он еле победил в 1968 г ., Никсон успешно обращался как президент через головы тех, кто формировал общественное мнение, и через доминирующих в Конгрессе демократов к немодным, трудно выражающимся „средним американцам“, любящим свою семью, посещающим церковь, патриотичным, работящим и анти-либерально настроенным. 3 ноября 1969 г . он произнес исключительно успешную речь, в которой призвал поддержать его международную политику тех, кого он называл „великим, молчаливым большинством моих приятелей — американцев“. Тогда это положило конец кампании „уничтожения Никсона“, проводимой средствами массовой информации. Что касается кампании в 1972 г ., Никсон был доволен, что демократы определили своим кандидатом ультралиберала Джорджа Макговерна. Никсон говорил своему персоналу: „Перед вами ситуация, в которой СМИ истеблишмента Восточного побережья наконец-то имеют кандидата, который почти полностью отвечает их взглядам… Истинная идеологическая симпатия „Нью-Йорк Тайме“, „Вашингтон пост“, „Нью-суик“ и трех телевизионных сетей… на стороне амнистии, азарта, абортов, конфискации богатств (кроме их собственных), массового увеличения расходов на социальные нужды, одностороннего разоружения, ослабления нашей обороны и капитуляции во Вьетнаме… Наконец страна поймет, действительно ли то, что в последние пять лет поддерживают СМИ, представляет точку зрения большинства“. Так или иначе, но Никсон одержал безусловную победу на выборах, получив в избирательной коллегии 521 голос против 17 и обеспечив себе 60,7 процента голосов избирателей… (Кстати, он победил и на Восточном побережье. — Прим. А.К.)

В средствах массовой информации многие чувствовали себя не просто униженными триумфом Никсона, но и напуганными. Один влиятельный редактор сказал: «Нужно пустить кровь. Мы должны быть уверены, что никто больше и не подумает снова сделать нечто подобное…»

До Никсона СМИ действовали исключительно осмотрительно при огласке каких бы то ни было президентских проступков. Хорошо настроенные журналисты оберегали Рузвельта от разглашения его любовных историй. Делали то же самое и для Кеннеди, скрывая тот факт, что пока он был президентом, держал в Вашингтоне квартиру для своих любовниц, одну из которых делил с гангстером… «Вашингтон пост» фактически помогла Линдону Джонсону очернить его главного обвинителя — сенатора Джона Уильямса. В то время как, будучи президентом, Линдон Джонсон брал взятки…

СМИ не проявляли такое снисхождение к Никсону. Как раз наоборот…

…Вьетнам, где на карту были поставлены мир всего земного шара и жизнь многих американцев, стал мнимым, а для Никсона и настоящим, оправданием для многих подозрительных действий. В секретности он видел первостепенную причину успеха. В 1971 г . большинство секретных правительственных документов («Документы Пентагона») были похищены и переданы в «Нью-Йорк Тайме», которая опубликовала их… Для Никсона, как говорил один из его коллег, эта публикация была «вызовом элитарной, никем не выбираемой прессы, верховной власти выбранного демократическим путем правительства. На карту была поставлена мораль…» (конец цитаты).

А потом был уотергейтский скандал, раскрученный все той же прессой.

Какой вывод можно сделать из этой обширной цитаты? Их два.

Вывод первый. Победить на выборах можно и без поддержки прессы. Причем сокрушительно. Как Никсон в 1972 году. Как Ельцин в 1991-м.

Вывод второй. Власть СМИ, а это реальная четвертая власть, нелегитимна. В те времена, когда формировались принципы трех властей и принцип сдержек и противовесов, а это вторая половина восемнадцатого века, никто — ни Джефферсон, ни Франклин, ни Вашингтон — не мог предполагать такого влияния, которое впоследствии получит пресса. Все три традиционных власти (исполнительная, судебная, законодательная) так или иначе черпают (или делают вид, что черпают) свою легитимность в опоре на волеизъявление народа. И лишь вновь народившаяся четвертая власть никак от него не зависит.

При этом на жизнь этого самого народа она влияет самым непосредственным образом и зачастую сильнее, чем все три остальные. Что может сделать правительство, парламент, суд и прокуратура? В худшем случае может посадить в тюрьму или убить. Пресса же может значительно больше. Она может изменить сознание.

Поэтому, на мой взгляд, Путин все делает правильно. Он ставит прессу под контроль вполне легитимной исполнительной власти. Принципы классической демократии восстанавливаются. Опять — три власти, принцип сдержек и противовесов, все понятно, как работает. Нет сбоев в работе конституционных основ, вызванных шумами СМИ.

А народ, спросите вы? А что народ. Народ будет вести себя так, как он обычно себя вел в этой ситуации. Он будет относиться к СМИ (и к ТВ в частности, и в самой большей степени) как к правительственному дацзыбао, в которых, помимо положенной развлекухи, услышит и прочитает оценку правительством работы правительства. «Илично дорогой Леонид Ильич…» Если хвалят Пупкина — значит на повышение готовят, если ругают — то не жилец, скоро уволят. А что, в определенном смысле даже информативно.

Но, я здесь не побоюсь повториться, для принятия электорального решения мнение этих СМИ для народа станет — ноль. Зачем корячились, уважаемые?

Все понятно и хорошо. А за правдой и мнением народ пойдет в другое место, к другим источникам. Что из этого получится, один бог знает. Как бы не кровь и поножовщина. Ведь эти альтернативные источники никто не контролирует, да и контролировать их невозможно. У них нет даже такого удалого хозяина, как Гусь. И лицензию не отберешь, поскольку ее нет. Вылезет какой-нибудь новоявленный Кашпировский и будет на стадионах проводить «сеансы» (прям по фене). А потом раз — и к топору. Эффект самых невинных СМИ может быть абсолютно непредсказуемым. Я уверен, московские власти не ожидали такого «бессмысленного и беспощадного бунта», который произошел после показа на уличных мониторах матча Россия — Япония. Я лично был в шоке.

Для того чтобы контролировать самиздат, в Совке приходилось держать огромную машину подавления с КГБ, доносами и психушками. Сейчас это невозможно в принципе. Даже если предположить, что это в планах.

Сегодня потребность людей в самиздате резко сократилась, поскольку всю необходимую информацию можно легко найти в легальных СМИ. Но если по мере «врастания КГБ в капитализм» свободный доступ к независимым источникам информации будет ограничен, а соответственно (эти две вещи, безусловно, связаны) доверие к официальным СМИ будет падать, то разовьется такой тотальный самиздат, в значительной степени анонимный, что результаты воздействия этого самиздата на головы наших граждан, как я уже говорил, предсказать невозможно, как невозможно было предсказать результат футбольного матча.

Я перечислю только несколько слов, которых не существовало в легендарные времена застойного самиздата.

Видеомагнитофон, DVD-плейер, CD-плейер, спутниковое телевидение, кабельное телевидение, Интернет, персональный компьютер, дискета, сотовый телефон, ксерокс, факс, принтер, мини-типография, поездки за границу… Уф, по-моему, достаточно. Если что и забыл, так это только лишний раз доказывает, что если начнется тотальный самиздат в наше время, то бороться с ним будет невозможно, даже если сильно сочувствовать этой идее. А степень воздействия и охват этого тотального самиздата будет таков, что невинный застойный самиздат будет напоминать «детскую игру в крысу».

И, самое, на мой взгляд, главное, этот самиздат в значительной степени будет не оппозиционно-политический (хотя и такой тоже), а это будет такая абракадабра в духе «Аум сенрикё» плюс «все чиновники-пидорасы».

Мне — страшно. А вам?

Свинаренко: Да любой начальник думает, что добился народной любви.

— Нет, мне кажется, Ельцин такого про себя не думал. Он понимал, он эту трагедию осознавал. Посмотрел рейтинги свои перед выборами 96-го года — и все понял. Тогда и поднялся… Кстати, а что на международной арене было в 84-м?

— Как что? Да Олимпиада же! В Лос-Анджелесе.

— Точно! Как сейчас помню, мне принесли майку с символикой лос-анджелесской Олимпиады, хорошую майку, американскую и по достаточно сходной цене… И я типа зассал ее покупать — ну как я ее надену? Как? Надену, пойду — и тут же мне ласты скрутят… Что ж, скажут, вы себе такое позволяете…

— Там какая-то интрига была, с этими Олимпиадами.

— Ну, они не поехали в Москву из-за Афгана, а мы, типа в отмазку, к ним не поехали.

— Мы что-то с этого поимели?

— Ничего не поимели. Они там отбегали свое, отпрыгали, а потом в 86-м Тернер с Горбачевым смастырили Игры доброй воли, чтоб их опять соединить, этих спортсменов.

— То есть это была такая последняя реальная попытка удавить Соединенные Штаты.

— Абсолютно беспомощная. Но и их попытка удавить Совок в 80-м году была тоже беспомощная. Потому что атлеты из многих стран приехали, просто ходили под белым олимпийским флагом, а не под флагом страны. А спортсмены США потеряли олимпийский цикл… Ну, Рейган! Он же тоже был ортодокс из ортодоксов…

— Сказал, что сломает империю зла — и сломал! Видимо, он посмотрел на наших сонных, полумертвых начальников и сказал — эту публику я сделаю одной левой.

— Но и, как мы уже обсудили, с нефтью случилось непредвиденное.

Комментарий

Самый конец 84-го года я провел на курсах в ВКШ — так называемой Высшей комсомольской школе, это напротив усадьбы «Кусково». Я туда поехал с радостью, на работу ж не ходить. А на лекциях я иногда бывал. Как сейчас помню, нам рассказывали, что в СССР появились индианисты — такие фэны краснокожего образа жизни, которые отпуска проводили в вигвамах под кличками типа Бешеный Бизон (вот вам, пожалуйста, и еще одно направление альтернативной культуры). Из этого вытекало, что надо усилить воспитательную работу среди молодежи. Помню, выступал перед нами один телефункционер, впоследствии, как водится, большой демократ. Его спрашивают: а что вы станете делать, если американцы, как обещают, начнут через спутник транслировать свои телепередачи на наши комнатные антенны? Ответ был такой: а мы этот спутник собьем ракетой.

Заявление громкое, но голословное. Общий же тон этих курсов подтверждал, — правда, я это только задним числом сообразил, — что Совок сдувается. Нам там много рассказывали про психологию, про то, что беседы с подчиненными иногда лучше проводить за журнальным столиком в углу кабинета, сидя в креслах — как бы на одном уровне. То есть партия уже не приказывала, а уговаривала. Сюда же и история про моего знакомого Колю, комсомольского функционера: ему объявили, чтоб собирался на работу в глухой Износковский (красивое название) район, с формальным повышением в должности, и он вынужден был согласиться. А на другой день объявил, что не поедет — типа жена против, не хочет детей сдергивать. Так функционеру за это ничего не было! И жене ничего не было. Теперь, наверно, они часто про ту ситуацию вспоминают.

Свинаренко: А мне, не поверишь, выпадали дежурства по всем номерам, как хоронили генсеков. И система постепенно отладилась! Навели порядок… Вот смотри. С Брежневым я в пять утра номер подписал. С Андроповым — в двенадцать ночи. А с Черненко — в 21.00, строго по графику. Поскольку уже все болванки были готовы, все написано — что типа партия еще тесней сплотилась вокруг ленинского ЦК. Уже лежал готовый отклик передового кузнеца на смерть генсека — откуда он, кстати, знал, гад, что Черненко помрет? У меня был морально-нравственный облик неважный, и как-то некрасиво получалось, что именно я на такие дежурства попадаю… Я ходил по редакции такой пьяный, счастливый, гордый… Хотя — что же это мы вперед забегаем? В 84-м Черненко же был практически жив…

80-е. Свинаренко был стройным, кудрявым, счастливым и гордым

Коммунисты вырубают по всей стране виноградники. Несмотря на это, Кох, встретившись с Горбачевым в Ленинграде, испытывает «монарший восторг».

Михаил Сергеич поднимает свой рейтинг, выбросив на рынок новые товары — «ускорение и перестройку».

Провинциальный партаппаратчик Ельцин переезжает в Москву и, готовясь к борьбе с фаворитом, проводит маркетинговые исследования и задумывает рекламные поездки на троллейбусах. Но Совок по-прежнему казался вечным.

Размышления о природе и особенностях русского бунта и отличие его от бунта, к примеру, американского.

Бутылка четвертая 1985

— Итак, Алик, поехали. Значит, перво-наперво, чтоб началась так называемая перестройка и все такое прочее, надо было помереть лично Константину Устинычу Черненко.

— Это случилось 10 марта 1985 года.

— А тебе и его тоже было жалко, как и предыдущих персонажей?

— Да, жалко. А что, мне поэтому должно быть стыдно?

— Ладно, ладно… А сам ты чем в то время занимался?

— Я в аспирантуре учился. Мне наконец дали нормального руководителя. А то я целый год ведь болтался как говно в проруби — у меня был такой полупартийный ученый, который без конца занимался докладами то в обком, то в горисполком. И вот нормальный ученый из института социально-экономических проблем. Звали его Борис Львович Овсиевич. Он еще на полставочки работал в Ленинградском филиале математического института им. Стеклова и у нас в финэке на полставочки — профессором. Он уже помер, царство ему небесное. И вот для отработки этой полставочки ему дали двух аспирантов — меня и Леню Лимонова. Собственно, тогда-то я и начал писать диссертацию. Потому что в 84-м году занимался дурью какой-то.

— Как и весь советский народ. Но тут Горбачев пришел. Его назначили начальником похоронной команды, когда Черненко помер, и все поняли: он! Выбор сделан…

— Я помню, как он всех удивил тем, что на трибуну демонстративно ставил стакан молока.

— Не помню молока. И потом, почему обязательно молоко? А может, это был тройной одеколон разбавленный? Цвет тот же… Непрозрачная белая жидкость. Если куском сахара закусить, то и ничего. Потом, правда, отрыжка сильная, такая цитрусовая. Послевкусие.

— А помнишь, слухи ходили, что он по-английски умеет говорить? Что он весь из себя такой западный? И баба у него была не толстая, как у всех, а изящная…

— Ну. И она его и всех прочих пыталась отвратить от пьянства — как всякая жена в России.

— Сизифов труд!

— У всех Сизифов, а Раисе Максимовне, царство ей небесное, эта борьба удавалась. Не только своему не дала пить, а и всем прочим — за компанию.

— Да он, говорят, вообще не склонен…

— А я читал, что привык там у себя на юге пить красное, и потому водка ему не казалась такой уж жизненно важной.

— У меня папаша тоже с юга, из Краснодарского края, и он в Тольятти тоже пытается выращивать виноград — с упорством маньяка. Сахара виноград не набирает, получается кислятина, которая прокисает тут же.

— А ты скажи, пусть перегоняет. Будет нормальная чача. Да. Так, значит, вступает в должность Горбач, и в апреле он в первый раз делает программное заявление — на пленуме, что ли. Он начал что-то такое говорить…

— Типа так дальше жить нельзя.

— Ну. У Андропова интонации были живые, а этот еще и смысл вложил какой-то человеческий. Вот, мол, вы на кухнях треплетесь, а я вам о том же типа с трибуны скажу.

Надо работать, не пудрить мозги никому, ставить вменяемых людей на должности…

— А не позже ли это все началось? Надо разобраться. О, вспомнил, я же генерального секретаря вот практически как тебя видел!

— Ну-ка, с этого места подробнее.

— Слушай. В Питере есть такая площадь Восстания. Там раньше стоял памятник Александру III (скульптор Паоло Трубецкой), который сейчас во дворе Русского музея. Такой основательный всадник на основательном же першероне. Помнишь?

— Ну. В шапочке такой круглой, аська называется.

— А напротив была церковь, которую потом снесли, и на ее месте поставили станцию метро «Площадь Восстания». В эту церковь ходил академик Павлов. Даже в советское время он, лауреат Нобелевской премии, ходил туда молиться каждый день. Ему, как человеку заслуженному, не возбранялось молиться. А как только он помер, церковь и снесли.

— Вот интересно как! Глянь, формальности соблюдены, политкорректность налицо.

— Старику не мешали! В этом гуманность советской власти проявилась.

— Во, во. А сейчас, кстати, отметили шестидесятилетие со дня смерти Вавилова — и в Питере на том месте, где он хранил образцы элитного зерна, теперь ставят резиденцию дорогого вождя и любимого руководителя.

— Да-да! Говорят, коллекция миллиарды долларов стоит.

— Ее даже в блокаду не съели.

— А сейчас уничтожат.

— Лучше бы Арманду Хаммеру продали. Как мы любим.

— Так он помер давно. —А.

— А еще в 85-м году было сорок лет Победы. И в ее честь на ватрушке — ну, на клумбе, где был раньше памятник Александру III — воткнули такой обелиск.

— Фаллический.

— Ну, он больше на стамеску похож.

— Которая тоже, в общем, является фаллическим символом. С элементами совершенно порнографической точности: там есть некоторая фаллическая сплюснутость.

— Короче, обелиск — наподобие того, что на Пляс де ля Конкорд. Не египетский, но тоже из монолита. Так вот, на открытие этого памятника, на майские в Питер приехал Горбачев. Он как раз тогда начал ходить в народ. И тут появился собственной персоной на углу Лиговского и Невского. Там еще аптека была… А я как раз мимо прошел! Я только подстригся на Суворовском и шел пешочком в институт. И вижу — Горбач идет ровно на меня! Так я…

— Не томи! Ну, что ты ему сказал?

— Да ничего. Я был в десяти метрах от него. Можно было при проворстве определенном подойти и потрогать рукой. Но вместо этого я забрался на фонарный столб. И смотрел оттуда.

— А зачем ты на столб залез? Типа — ты выше его?

— Нет, нет! Чтоб получше разглядеть!

— А поближе-то ты почему все-таки не подошел?

— Ну… Мне, собственно, его не о чем было спрашивать.

— А теперь задним числом представь, что ты сегодняшний говоришь с ним тогдашним — и?..

— Мне сегодняшнему с ним тогдашним говорить тем более не о чем. Ну посуди сам. Если я ему расскажу, что случится дальше, после 1985 года, то он мне не поверит, а его тогдашнего слушать мне сегодняшнему — уволь. Все эти его благоглупости.

Давай я тебе расскажу, что я тогда испытал — мы же говорим об ощущениях эпохи! Так вот, я испытал ровно те чувства, которые испытал Петенька Ростов, увидев государя. Помнишь это место в «Войне и мире»?

— Нет. Ну-ка, давай ты мне это освежи в памяти! (вернее, Л.Н. Толстого)

Итак, Л.Н. Толстой, «Война и мир», книга третья, глава 21-я:

«…За обедом государя Валуев сказал, оглянувшись в окно:

— Народ все еще надеется увидеть ваше величество.

Обед уже кончился, государь встал и, доедая бисквит, вышел на балкон. Народ с Петей в середине бросился к балкону.

— Ангел, отец! Ура, батюшка!.. — кричали народ и Петя, и опять бабы и некоторые мужчины послабее, в том числе и Петя, заплакали от счастья. Довольно большой обломок бисквита, который держал в руке государь, отломившись, упал на перилы балкона, с перил на землю. Ближе всех стоявший кучер в поддевке бросился к этому кусочку бисквита и схватил его. Некоторые из толпы бросились к кучеру. Заметив это, государь велел подать себе тарелку бисквитов и стал кидать бисквиты с балкона. Глаза Пети налились кровью, опасность быть задавленным еще более возбуждала его, он бросился на бисквиты. Он не знал зачем, но нужно было взять один бисквит из рук царя и нужно было не поддаться. Он бросился и сбил с ног старушку, ловившую бисквит. Но старушка не считала себя побежденною, хотя и лежала на земле (старушка ловила бисквиты и не попадала руками). Петя коленкой отбил ее руку, схватил бисквит и, как бы боясь опоздать, опять закричал «ура!» уже охрипшим голосом.

Государь ушел, и после этого большая часть народа начала расходиться.

— Вот я говорил, что еще подождать, — и так и вышло, — с разных сторон радостно говорили в народе. Как ни счастлив был Петя, но ему все-таки грустно было идти домой и знать, что все наслаждение этого дня кончилось…»

Кох: Короче, Петя Ростов испытал монархический восторг. И я, и я испытал! Я, двадцатичетырехлетний аспирант, испытал монархический восторг… И долго-долго еще был под впечатлением. Толпа рассосалась, я пошел к институту. И что-то во мне такое происходило: я любил царя. Потом я такого больше никогда уже не испытывал. Даже когда с Ельциным разговаривал… или с Путиным…

— Я тебя вполне понимаю. Я это помню! Типа — вот страна, родина, сейчас мы сделаем что-нибудь для России… Помню, получил письмо от знакомой девушки, которой незадолго до того излил свои верноподданнические восторги. Она была удивлена моим пафосом, который ранее мне был совершенно не свойственен. А еще помню, как мы с товарищем смотрели ТВ в апреле 85-го и бухали, а там Горбач. Я подумал — а далеко ли он зайдет? Не демонтирует ли он, часом, коммунизм?

— Ну, в 85-м этого еще не было видно. Еще ситуацию описывали на уровне социализма с человеческим лицом.

— Это да, но мне мечталось, что он такой же, как мы!

— А, гримаса истории! Общались как-то. Хотя… он же учился в университете в одной группе со Зденеком Млынаржем, одним из авторов Пражской весны. Они ж, наверно, что-то там обсуждали. Хотя в моем представлении Горбачев — достаточно бессистемный человек. Мыслил он тогда по части образами. Например, социализм с человеческим лицом — хорошо звучит! И чтоб компартия сохранилась, и чтоб ее народ любил, и все работали, и каждый на своем месте. И чтоб никого не сажали и в психушке уколы не делали.

— Что он думал — нам неизвестно. Давай его обсуждать по делам. Вот 17 мая 1985 года было опубликовано историческое постановление о борьбе с алкоголизмом.

— И понеслось — виноградники стали вырубать…

— С чего это все-таки?

— Да там много было… исследований. И Лигачев еще как-то участвовал…

— Ну ты как экономист — скажи!

— Для экономики это абсолютно деструктивная вещь.

— Но ведь с водки же бюджет обычно питается!

— Это только финансовая сторона! Есть же и другие: ментальность, отношение народа к власти и так далее. Мы уже говорили, что Андропов это хорошо поймал — наоборот, дешевую водку дал. А этот взял — и виноградники порубал! Ну, водку отними, ладно, а виноградники зачем вырубать?

— А это как заставлять богу молиться… Помнишь анекдот-притчу, как полицию заставили переводить слепых через дорогу. На другой день по всей стране полиция ловила инвалидов, била их дубинками и тащила через дорогу. Те орали, что им вообще-то в другую сторону надо, и тогда составляли протоколы о сопротивлении властям. По той же приблизительно схеме: давайте, типа, бороться с алкоголизмом! Давайте. А вот для начала вырубим-ка мы виноградники!

— Как раз накануне у чехов закупили несколько десятков пивзаводов. И все оборудование — под нож, в металлолом.

— Но кое-где таки пустили в дело. Но перепрофилировали эти линии под квасной концентрат. А тот густой, и из банки не лился. Банку приходилось распиливать ножовкой. Может, действительно в нашей стране невозможно принять красивый указ? Ты их потом сколько принял?

— Много.

— И что, тоже каждый раз до идиотизма доходило?

— Указы разные бывают. Запрещающие указы, как правило, работают плохо. Как вода находит дырочку, так и народ все равно находит какое-то противодействие. А есть указы, которые отменяют существующие запреты. Вот они всегда хорошо выполняются.

— То есть хорошо бы пошел указ об отмене борьбы с алкоголизмом?

— Вот, помню, в 91-м, что ли, году, когда уж совсем голодуха началась, Ельцин выпустил указ о свободной торговле.

— В декабре 91-го. И сразу на Тверской выстроились бабушки и стали торговать шпротами и майонезом с зеленым горошком. Я там, помню, к Новому году затарился.

— И менты этих бабушек в одночасье перестали гонять, и сразу жрачки кругом полно стало откуда ни возьмись! Этот указ, кстати, спас страну.

— А тот указ по алкоголизму — его, разумеется, сразу стали подкреплять идеологически. Прессой в том числе. И я тоже вынужден был бороться с алкоголизмом.

— Ну, расскажи, расскажи!

— Во-первых, я своим товарищам-журналистам смеялся в лицо. Журналисты ведь — самая пьянь. Всегда была, исторически.

— И военные.

— А военные журналисты — это вообще особо. У меня был знакомый репортер из военной газеты, так он разорился на такси. Он даже до метро не мог дойти — все время пьяный, небритый, туфли на босу ногу… Галстук забыл, фуражку потерял… В общем, до первого патруля. Невыносимые условия создали человеку. Выйти из дома — это для него была целая история.

— А у меня был знакомый офицер — капитан Иващенко (на сборах). Так он выработал систему — как себя обезопасить от патрулей. Он все время раскачивался! Даже трезвый! И когда шел пьяный, считали, что это у человека такая походка.

— Это на сборах, где все свои. А в Москве попробуй-ка!

— А на каком основании ты товарищам смеялся в лицо?

— Поскольку я, сам утомленный пьянством, добровольно сократил потребление алкоголя на свою душу.

— Это ты в который раз снизил? Ты же уже снижал ранее!

— Ну, второй или третий. И после снижения 1984 года дошел до такой стадии, что мог дня три или даже четыре не пить. Это была по тем временам страшная экзотика. А остальную братву колбасит, люди мучаются, не знают, где бухла взять! А я над ними издеваюсь: «Ну что, попали, алкоголики? Так вам и надо! Мы, приличные люди, пьем по праздникам, а не как вы!»

Старые записи. Даже как-то кощунственно это все звучит… Но из песни слов не выкинешь!

Апрель 85-го. «Субботник. Пьянка, но небольшая. Грандиозную удалось предотвратить».

Июнь 85-го. «Выходные. Сижу дома и пишу очерк. Уже 11 страниц готово. Я сейчас в хорошей форме. Надо эту форму любой ценой сохранять. Хорошо, что вышли ограничения с питьем».

Октябрь 85-го: «Я в хорошей форме. Продолжать в том же духе. Не пить! Я и не пью. Уже давно. Пью помалу и редко».

Свинаренко: И еще мы рейды проводили по пьянству и алкоголизму, прессу ж заставляли. Так я придумал такую форму рейдов, чтоб они приносили пользу людям. Идет, значит, рейдовая бригада в кабак, берет водку и закуску. Все пьют, а я только делаю вид: наливаю в рюмку минеральную воду (ну вот как мы у Парфенова в «Намедни» пили воду под видом водки и картинно морщились). Потом требуем счет. Ну, там, как обычно, написано: 40 и 40 = рубль 40 и т.д. Проверяем счет, требуем менеджера, или как это раньше называлось. Кабацкие орут, что мы пьяные и ничего не соображаем, скандалим. И тут поднимаюсь я в белом костюме: «Кто пьяный, я? Вы ошибаетесь. Вот сейчас мы запротоколируем проверку, и я поеду в медвытрезвитель проверяться на алкоголь». Борьбу с пьянством я повернул в мирное русло, превратил ее в борьбу за справедливость.

А за водкой ездили в какие-то отдаленные райпо, где выдавали бутылки по счету — как патроны. Вместо водки часто подсовывали коньяк. Или Habana Club.

— Habana Club — хорошая вещь! Она была даже дешевле русской водки. На разницу можно было купить еще бутылочку пепси-колы. А когда Habana Club (т.е. ром) бодяжишь с пепси-колой, и пить легче, и вкусней получается, чем водка. Я лет через десять только узнал, что таким эмпирическим способом мы пришли к хорошо известному и банальному коктейлю, который называется «Куба либре». Но я еще ж и самогоноварение на тот момент продолжал! Хлебную гнал. Поскольку водка пропала, то я с особенным рвением упорствовал в грехе. Куплю — хорошо, а нет — у меня кислушка есть.

— Анекдоты были: «Остановка „Начало очереди к винному“. Следующая остановка — „Винный магазин“».

— И частушки. «Водка десять, мойва семь, ох…л мужик совсем». И стихи: «Стала жизнь тяжелою, стала жизнь несладкою. Что же ты наделала, голова с заплаткою?»

— Помнишь, мальчик спрашивает: «Папа, раз водка подорожала, ты теперь меньше будешь пить?» — «Нет, сынок, это ты будешь меньше есть». Да… Вот еще что интересно — как партаппаратчики на местах воспринимали тогда происходившее. С того первого горбачевского пленума возвращается в Калугу секретарь обкома. И сразу случилось беспрецедентное. Впервые в жизни главный калужский коммунист собрал не журналистское местное начальство, чтоб ему пошептать на ухо, а всю прессу. И не у себя, а в Дом печати лично пришел. Народу набилось, люди толпятся, на головах друг у друга сидят — как на картине «Ленин и план ГОЭЛРО». Мы подумали — ну, началось… Сейчас типа скажет: «Ладно, поваляли дурака, и хватит. Больше не будем щеки надувать, своих придурков расставлять, начинаем серьезно работать и искать нормальных людей, которые что-то умеют. И не надо больше „Голос Америки“ слушать — теперь вы сами будете про все писать». Но секретарь нам рассказывал про другое — где какая делегация сидела, как они рассматривали Горбача, что давали в буфете… В общем, перестройка на него произвела глубокое впечатление. — Ну, Горбач только пришел, в 85-м еще маразм крепчал…

Комментарий Свинаренко

О! Вспомнил! Мы говорим — вот, 85-й, перестройка, туда-сюда, высокая лексика и блатная романтика политической борьбы. А ведь на конец 85-го пришелся еще один наезд на меня провинциальных комитетчиков… Причем жесткий и агрессивный — опять речь шла о вербовке. Опять книжки какие-то изъяли… Возмутительно, да? Кругом перестройка и разгул демократии, а тут… Ну чего привязались, как не стыдно, да и зачем им такой клиент, как я? Глупо вроде. Но если вернуться к нашей второй главе, где мы говорили про КГБ, то логика в том давнем наезде есть. Им, возможно, дали указание провести последний призыв перед уходом в подполье. Причем брать надо было самых неожиданных персонажей, на которых никто б и не подумал. Типа меня. Чтоб потом проводить политику комитета. Никому бы и в голову не пришло, что такого парня кто-то дергает за ниточки — причем кто!

Кох: Только первые маячки появились, что вот-вот что-то забрезжит. Но надежду Горбач дал сильную!

— Дал. И поэтому мы как-то не придали значения тому, что он сразу пошел рубить виноградники.

— А он на Лигачева это спихнул. Он любил спихивать. Типа — я не знал, я был в Монголии. Нам же давали утечки, что это борьба внутрипартийных группировок. А сам он все время между струйками бегал, еще в ЦК.

— А Ельцин был тогда?

— Не помню. Давай посмотрим! (Залезли в Интернет.) Ага! Он с 85-го по 87-й был в МГК.

— Вот оно что! Мы еще не знали, а они уже тогда начали мериться…

— Не знаю, не знаю… В 85-м этого противоречия еще не было!

— Но Борис Николаевич уже присматривался, учился — как ездить на трамвае…

— Нет, он начал демократией увлекаться, когда его в отставку отправили. Когда на пленуме подвергли резкой критике и сказали: «До свидания, дорогой товарищ». В 85-м один Горбач солировал.

— А остальные понимали, что на этом рынке Горбач занял лидирующее положение и надо активно заниматься маркетингом, что-то придумывать… Да, вот еще! Я почему сбавил потребление алкоголя? Не только от усталости. Но и из трансцендентальных соображений: хотелось выйти за пределы наличного бытия, поднять какой-то серьезный проект. И вот я начал печататься в московских больших газетах. И слегка критиковать местную власть. Представляешь, открывает секретарь обкома «Советскую Россию», а там написано: «В Калужской области до хера отдельных недостатков». И моя подпись. Шок! Меня, бывало, вызывали в обком для строгих бесед. Какой-нибудь начальник рассуждает вслух: «Вот смотри, кто ты и кто я. Ты — мелкий служащий, ты даже ниже инструктора стоишь в иерархии. А я тебе — царь, бог и воинский начальник. Ты весь в моей власти. И вдруг я получаю орган ЦК, а там написано, что я — практически говно. Я теперь обязан писать им ответ на бланке: „Спасибо за критику, правильно вы мне указали, обещаю к годовщине революции принять меры…“ И выходит, что это я перед тобой так унижаюсь! Разве это справедливо? Не по понятиям это…» Я ему объяснял, что тут ничего личного, это как раз именно по понятиям, типа бандиты же не обижаются на ментов, что те их ловят. Потом еще заметка выходит. Они не могут меня уесть напрямую и потому заходят с фланга — обкомовская бригада десять дней работала по моим следам и написала десять страниц опровержения: неверно интерпретировал, не с теми говорил, злобно не отразил явные успехи, исказил политику, неверно осветил и проч. Вызвали меня на бюро обкома и сказали, что пора уж поставить вопрос о моем пребывании в партии. Я им ответил, что такая постановка вопроса для меня большая честь, потому что я в этой партии никогда и не состоял. «Как, — спрашивают, — ответственный секретарь газеты — и беспартийный? Ладно, иди. А вот вы, секретарь парторганизации газеты, останьтесь, с вами будет отдельный разговор…»

Еще я вспомнил важное событие 85-го года: одна девушка мне не дала. Это случилось 10 июля.

— Что, такое с тобой в первый раз случилось? Ты даже дату запомнил…

— Да нет, не в первый, конечно. А дату совершенно случайно запомнил, так вышло. И еще, может, потому, что она это сделала с особым цинизмом. После прошли годы, и эта девушка мне звонит.

— Ой, батюшки!

— Звонит — хочет устроиться на работу! Приходит…

— А ты ей говоришь: «Помнишь, ты мне не дала?»

— Нет, я сказал: «Какие ж вы, бабы, корыстные люди! Только материальной выгоды для! А когда я был молодым, подающим надежды, бедным…» Не взял я ее на работу. И еще пристыдил.

— «И всю тебя мне тоже не надо».

— Не надо. А что, значит, еще у нас было в 85-м?

— Да больше и ничего. Был просто какой-то неясный оптимизм. А конкретных представлений о том, куда двигаться дальше, не было.

— Все и говорили — оттепель!

— Ну да. Еще даже ничего не публиковали. Все на уровне острой партийной критики. Не более.

— Лигачев был злостный партаппаратчик. А Ельцин обычный партаппаратчик.

— Не звучал еще. А на международной арене что было? Рейган — и больше ничего.

— Ничего. А личная жизнь?

— Ну что, я женат был. Дочке уже пять лет… Чего ж тогда обсуждать личную жизнь — мою жизнь с женой.

— Кухня, перины — что интересного?

— Какие перины! Соломенные матрасики.

— А куда ты ездил?

— Каждое лето, как из ружья, я ехал к отцу на Волгу и там проводил все лето. Строили дом папаше. Дом кирпичный в итоге построили настолько большой, что родителя обвинили в нарушении партийной этики и чуть из партии не исключили. Объявили выговор и с работы выгнали. Он куда-то в УКС устроился. Получилось как? Он купил дом, мы в нем поначалу даже пытались жить, но после оказалось, что это невозможно — дом без фундамента, нижние венцы прогнили… В старом доме всего одно лето прожили, а потом таки снесли его. Зато очень красивое место! С участка видно Волгу, пароходы идут…

— А нельзя было жить в старом и тем временем строить новый?

— Где ж там второй дом строить? Участок всего-то 12 соток.

— Стало быть, у вас все шло по горбачевскому плану! Типа — вот, будем перестраивать, чтоб с человеческим лицом… А после один хер сносить пришлось. Ну-ну…

Комментарий Свинаренко

Я в те годы ездил только в командировки по стране — в Кузбасс какой-нибудь, в Рязань, в Иваново, в Вильнюс, в Питер, кстати. Брал отпуск в своей калужской газете — и вперед. Калужские начальники были страшно мной недовольны… Редактор газеты пытался перед ними выслужиться. Он, к примеру, не давал мне отгулов, ни под каким предлогом. А ну как я в этот день сделаю заметку в большую газету, а там опять поклеп? Я придумал, однако, безотказный ход: стал сдавать кровь. А донору за каждый стакан крови положено два отгула, по закону, вынь да положь. Так вот с утра бежишь на станцию переливания, тебе втыкают в вену толстенную иголку — а ты как бы работаешь невидимым кистевым эспандером, чтоб кровь легче вытекала. Ну вот, а после в редакцию со справочкой: а ну-ка мне два отгула! Так редактор, вот ведь человек, их мне давал тут же. «Мне, — говорю, — не нужно сегодня! Сегодня я отработаю!» «Нет, — отвечает, — по закону я имею право один отгул тебе сразу дать. Вот я тебе и даю. А один останется…» Я себе свободу покупал буквально кровью. А он мою кровь выплескивал на землю. А ведь считал себя не то что порядочным, а и вовсе принципиальным человеком. Как сейчас помню — все пытался изобразить мудрую улыбку. Наверно, в каком-то фильме про секретаря парткома подсмотрел. Еще так улыбались артисты в фильмах на пролетарскую тематику — типа старый мудрый рабочий.

Сегодня, когда журналистское ремесло в стране в упадке, почти на нет сошло, кругом один пиар, про это очень, очень странно вспоминать…

Кох: Есть разные пути. Один прошла Чехия, другой — мы, третий — Китай. Вот тебе три сценария.

— Наш путь — самый в никуда.

— Почему? Я так не считаю.

— Не считаешь?

— Не считаю.

— Ну, вяло ведь у нас пошло и вяло идет!

— Получилось то, что получилось. Я считаю, что Горбачев человек не шибко-то добронамеренный, но и не злонамеренный. Он хотел, чтоб и волки были сыты, и овцы целы, а так не бывает.

— Ну вот видишь. И я о том же, что ни туда, ни сюда. Но ты, значит, думаешь, что могло быть и хуже?

— Могло! Маразм бы крепчал, ситуация в экономике ухудшалась бы в силу объективных причин, гайки бы закручивались, закручивались, закручивались… Застой бы совсем обленился и совсем испаскудился. Я не исключаю того, что случились бы бунты…. Это только кажется, что вот есть народ, 150 000 000 (а тогда почти 300 000 000 человек) и что всю палитру его мнений якобы представляют политические партии — от КПРФ до СПС. Ну, в 85-м и такого деления не было, тогда были только правые и левые, причем со знаком наоборот. Но я убежден, что это не так. На самом деле в человеке сидит что-то от бога и что-то от дьявола. Я думаю, что божественное в человеке — это некая пленочка, которая обволакивает дьявола, сидящего внутри.

— Ты думаешь, все настолько плохо?

— Да. Это не Инь и Ян.

— Только пленка?

— Да… Только тонкая пленка! Налет цивилизации, способность жить в общежитии, выстроить некий социальный мир… А если этого дьявола выпустить, то его потом загнать обратно очень тяжело. Очень тяжело! Вот в гражданскую войну выпустили, и потом потребовались жуткие репрессии, чтоб загнать его обратно. Ты сам про это писал в комментариях.

— Да что — я! Еще Кюстин про это писал, про русский бунт.

Из записок знаменитого маркиза де Кюстина о России [1]..

«Недавно в одной отдаленной деревне начался пожар; крестьяне, давно страдавшие от жестокости помещика, воспользовались суматохой, которую, возможно, сами и затеяли, и, схватив своего супостата, посадили его на кол, а затем изжарили живьем в пламени пожара; они почитали себя невиновными в этом преступлении, ибо могли поклясться, что злосчастный помещик хотел сжечь их дома и они просто-напросто защищались. Чаще всего в подобных случаях император приказывает сослать всю деревню в Сибирь».

Бунт кончился тем, что «со всех сторон подоспели значительные военные силы. Уже с раннего утра уезд, где зародилось восстание, был окружен; по всем деревням наказывали каждого десятого; наиболее виновных приговаривали не к смерти, а к ста двадцати ударам кнута, и они погибали; остальных затем сослали в Сибирь».

«Если кому-нибудь когда-нибудь удастся подвигнуть русский народ на настоящую революцию, то это будет смертоубийство упорядоченное, словно эволюции полка. Деревни на наших глазах превратятся в казармы, и организованное кровопролитие явится из хижин во всеоружии, выдвигаясь цепью, в строгом порядке; одним словом, русские точно так же подготовятся к грабежам от Смоленска до Иркутска, как готовятся ныне к парадному маршу по площади перед Зимним дворцом в Петербурге». Если это не вставлено позднейшими умниками, то Кюстин таки точно тонкий человек. Он много чего написал такого, что нам о себе и неоткуда было узнать — мы ж лишены возможности на себя глянуть со стороны.

А вот еще один иностранец.

«Петр сам допрашивает этих преступников (стрельцов) под пыткой; затем, по примеру Ивана Грозного, он делается их судьей и палачом; он заставляет бояр, сохранивших ему верность, отрубать головы неверным боярам, которых только что приговорил к смерти. С высоты своего трона он бестрепетно наблюдает за казнями; более того, сам он в это время пирует, смешивая с чужими муками собственные наслаждения. Захмелев от вина и крови, держа в одной руке чарку, а в другой топор, он в течение часа сносит собственноручно двадцать стрелецких голов и, гордый своим страшным мастерством, приветствует каждую смерть новым возлиянием. В следующем году в ответ то ли на бунт царевых янычар, то ли на жестокую расправу с ними во глубине империи разгораются новые восстания. Верные слуги Петра приводят в цепях из Азова в Москву восемьдесят стрельцов, и снова царь собственноручно отрубает им головы, причем бояре его обязаны во время казни держать казнимых за волосы»

(История России и Петра Великого, сочинение господина графа де Сегюра. Париж: Бодуэн, 1829).

Чем нам интересны эти иностранцы? Своим холодным взглядом. Нашим ведь сразу хочется себя, своих как-то оправдать, приукрасить, чего-нибудь про богоносцев вплести ни к селу ни к городу, что и среда заела, климат виноват и проч. В этом я вижу принципиально важную особенность русского мозга: увидев некую проблему, он сразу нервно кидается искать причину и оправдание. То есть русский человек не исправляет, не решает проблему, а подходит к ней с философского бока. Это еще не страшно. Страшное же я вижу в том, что, найдя ответ на отвлеченный вопрос, он совершенно успокаивается! Считает, что уже долг свой выполнил! И утрачивает к теме интерес! Вопрос остается нерешенным, а люди довольны — и ситуацией, и собой. К примеру, вот все эти рассказы про бунты. Русские мыслители — и серьезные, и бытовые, кухонные — осмысление бунта сводят к исконной тяге этноса к свободе и справедливости. И — всё. Что же до иностранцев, то их больше занимает практическая сторона проблемы. Они, например, могут сделать промежуточный вывод — типа русских понять невозможно, они непредсказуемы (чем наши, кстати, по какой-то странной причине усиленно гордятся). И вывод окончательный: русским нельзя доверять — своих вон как увлеченно и легко режут, так отчего ж им и чужого не приморить. Русские тут страшно могут обидеться: мало ли кого мы в сердцах можем прибить, чего ж тут такого!

Ну да хватит цитировать иностранцев и их комментировать, я теперь от себя пару слов скажу. Пушкин для описания русского бунта взял два эпитета: бессмысленный и беспощадный. Тут надо прямо сказать, что он другого-то, нерусского, бунта не видел, будучи совершенно невыездным. А русский бунт видел вялый — когда декабристы выступили. Настоящего же, пугачевского, он и сам не видел, опоздав родиться, и судил о нем ну вот как мы о событиях октября 1917 года и последующих. По вот эту красивую фразу насчет русского бунта уже двести лет как помнят и цитируют. Хотя и Французская революция была жестокой… Но в ней был смысл! Менялась менее прогрессивная форма правления на более тонкую, и производственные отношения менялись с последующим ростом производительности труда! А в русском бунте главное не то, что он беспощадный, — везде так, а то, что он бессмысленный. Не зря именно это слово на первом месте. Бессмысленная трата времени и ресурсов, включая людские. Ничего, кроме смены персонажей у руля и у кормушки. Таким образом, можно сказать, что революций в России и не было никогда. Ибо что такое революция? Это скачок в развитии, «глубокие качественные изменения в развитии каких-либо явлений природы, общества или познания». Другое дело — русский бунт: пограбили, поубивали в свое удовольствие, а после наводить порядок и снова приступать к работе, наверстывать упущенное и восстанавливать разрушенное. Видимо, главное отличие бунта от революции в том, что он не дает роста производительности труда. Он как буйство футбольных фанатов — бесполезная трата времени и ресурсов. С возвращением в ту точку, в которой находились до бунта.

Это как бы русская версия карнавала, когда все дозволено и можно смеяться над начальниками, плевать на нормы морали. Более близкие к карнавальной ситуации скоморохи у нас не приветствовались, так что вместо игры в бунт выходил чисто бунт.

Кох: А Лев Толстой? Он писал про народ-богоносец, который конокрадов в Тульской губернии ловил и жег заживо, не дожидаясь полиции.

— Разве в 85-м возможен был бунт?

— Я не говорю именно про 85-й, но вообще тогда, в тот период, было возможно и такое направление! У, что бы было! Там самое главное — переступить. Когда толпа переступит, когда кровь почувствует… То уж ее не остановить — только пулей, только расстрелами. А слова «Люди, одумайтесь!» не помогут.

Комментарий

Эх, Игореша! Нашел кого цитировать. Астольфа де Кюстина. Он в России-то и года (1839) не прожил. Его мемуары — смесь слухов, анекдотов и переданных через десятые руки фактов. А вот тебе настоящие историйки. Сейчас ты получишь. Я не шучу! Ты уверен, что ты готов?

Тогда — держись… Путешествие в русский бунт начинается…

Для разминки — крестьянские бунты в Украине в 1648 году:

«…холопы, вооружившись чем попало, составляли загоны и действовали вразброд по собственному почину и на свой страх. Они назывались также казаками; но случалось, что Хмельницкий даже не знал об их существовании. Как только такой загон появлялся в известной местности, крестьяне присоединялись к нему и врывались в дом своего пана. Тут уже все гибло: и старые, и молодые, и слуги, если только они были не православные; имущество же грабилось и делилось между участниками. Пограбив помещичьи усадьбы, они обращались на укрепленные замки, осаждали, брали их; наконец, выдерживали целые сражения, если опомнившиеся от испуга шляхтичи успевали организовать какой-нибудь отпор. Чем большее сопротивление встречала такая шайка или такой отряд в своем опустошительном движении, тем более жестокой была расплата. Женщин нередко насиловали на глазах мужей, младенцев разбивали о стены, доставшимся же живыми в плен полякам придумывали всяческие казни: их резали, вешали, топили, распиливали пополам, сдирали с живых кожу и так далее…

…Еще страшнее народная месть разразилась над евреями… И вот почти разом сгинуло… почти все еврейское население Украины…»

(Цитируется по: В. И. Яковенко «Богдан Хмельницкий. Его жизнь и общественная деятельность». 1902 г .)

И как же обойти вниманием Степана Тимофеевича Разина. Крестьянский бунт под его предводительством, Астрахань, 1670 год:

«…Шумно и весело праздновали казаки свою удачу в Астрахани. Ежедневно шла гульба и попойки. Стенька Разин постоянно был пьян и в таком виде решал судьбу людей, в чем-либо провинившихся и представленных ему на суд: одного приказывал утопить, другого обезглавить, третьего изувечить, а четвертого, по какому-то капризу, пустить на волю. …Он же велел взять поочередно обоих сыновей убитого князя Прозоровского… Старшего, 16-летнего, он спрашивал, где таможенные деньги, собиравшиеся с торговых людей. „Пошли на жалованье служилым людям“, — отвечал княжич и сослался на подьячего Алексеева. „А где ваши животы?“ — продолжал он допрашивать и получил ответ: „Разграблены“. Обоих мальчиков Стенька велел повесить за ноги на городской стене, а подьячего — на крюке за ребро. На другой день подьячего сняли мертвого, старшего Прозоровского (16 лет) сбросили со стены, а младшего (10 лет) живого высекли и отдали матери…»

(Цитируется по: Иловайский Д.И. «Отец Петра Великого». 1894 год.)

А вот характерный отрывок из «Истории Пугачева» А. С. Пушкина. 1773 год, окрестности Оренбурга:

«…Между тем за крепостью уже ставили виселицу; перед ней сидел Пугачев, принимая присягу жителей и гарнизона. К нему привели Харлова, обезумленного от ран и истекающего кровью. Глаз, вышибленный копьем, висел у него на щеке. Пугачев велел его казнить и с ним прапорщиков Фигнера и Кабалерова, одного писаря и татарина Бик-бая…

… Наконец мятежники ворвались в дымящиеся развалины. Начальники были захвачены. Билову отсекли голову. С Елагина, человека тучного, содрали кожу; злодеи вынули из него сало и мазали им свои раны. Жену его изрубили. Дочь их, накануне овдовевшая Харлова, приведена была к победителю, распоряжавшемуся казнию ее родителей. Пугачев поражен был ее красотою и взял несчастную к себе в наложницы… Вдова майора Веловского, бежавшая из Рассыпной, также находилась в Татищевой: ее удавили. Все офицеры были повешены. Несколько солдат и башкирцев выведены в поле и расстреляны картечью…»

А может быть, посмотрим на бунт XX века? Поехали…

Н. Крышевский так описывает поведение матросов в Крыму в 1918 году (Архивы русской революции, т. 13, стр. 107—108):

«…Наутро все арестованные офицеры (всего 46 чел.) со связанными руками были выстроены на борту транспорта, и один из матросов ногой сбрасывал их в море, где они утонули. Эта зверская расправа была видна с берега, там стояли родственники, дети, жены… Все это плакало, кричало, молило, но матросы только смеялись. Среди офицеров был мой товарищ, полковник Сеславин, семья которого тоже стояла на берегу и молила матросов о пощаде.

Его пощадили — когда он, будучи сброшен в воду, не пошел сразу ко дну и взмолился, чтобы его прикончили, один из матросов выстрелил ему в голову.

Ужаснее всех погиб шт.-ротм. Новацкий… Его, уже сильно раненного, привели в чувство, перевязали и тогда бросили в топку транспорта «Румыния»…»

А вот А. И. Деникин в своих знаменитых «Очерках русской смуты» пишет:

«…смертника вызывали к люку. Вызванный вылезал наверх и должен был идти через всю палубу на лобное место мимо матросов, которые стаскивали с несчастного одежду, сопровождая раздевание остротами, ругательствами и побоями. На лобном месте матросы… опрокидывали приведенного на пол, связывали ноги, скручивали руки и медленно отрезывали уши, нос, губы, половой орган, отрезали руки… И только тогда истекавшего кровью, испускавшего от нечеловеческих страданий далеко разносившиеся, душу надрывающие крики — русского офицера отдавали красные палачи во власть Черного моря…»

Чтобы не сложилось у тебя превратного представления о какой-то особой жестокости матросов или о всеобщей ненависти именно к офицерам, вот тебе другой отрывок. Из доклада К. К. Краснушкина в казачий отдел ВЦИК, Дон, 1919 год («Судьбы русского крестьянства». Книга Первая):

«…Трибунал разбирал в день по 50 дел… Смертные приговоры сыпались пачками, причем часто расстреливались люди, совершенно невинные, старики, старухи и дети. Известны случаи расстрела старухи 60 лет — неизвестно по какой причине, девушки 17 лет — по доносу из ревности одной из жен, причем определенно известно, что эта девушка не принимала никакого участия в политике… Достаточно было ненормальному в психическом отношении члену трибунала Демкину заявить, что подсудимый ему известен как контрреволюционер, чтобы трибунал, не имея никаких других данных, приговаривал человека к расстрелу…»

Белые, разумеется, тоже в долгу не оставались. Также жгли красно-пузых в топках, вырезали на спинах звезды… Красные в ответ казакам резали на ногах лампасы… В общем, уровень озверения с обеих сторон достигал пугачевских кондиций… Нет, не смягчаются нравы…

Но, может быть, конец XX века нас порадует разгулом милосердия и смягчения нравов? Смотрим — Т.Н. Трошев «Моя война. Чеченский дневник окопного генерала»:

«…о том, что их ждет в плену у „добрых“ чеченцев, особо не задумывались. Приведу здесь слова капитана Сергея Н., томившегося восемь месяцев в яме под Шали: „Об одном просил бога — быстрее умереть…“ Об избиениях, садистских пытках, публичных казнях и прочих „прелестях“ чеченского плена говорить можно долго — читателя этим не удивишь. Но вот отрубание голов, снятие кожи и скальпов с живых солдат, распятые тела в окнах домов — с таким федеральным войскам впервые пришлось столкнуться в Грозном…»

Простые русские парни тоже в долгу не остаются. Доподлинно неизвестно, насиловал ли Буданов Эльзу Кунгаеву перед тем, как ее задушить, или нет (непонятно только тогда, почему они оба оказались абсолютно голыми, когда зашли вызванные Будановым солдаты). Во всяком случае, суд этого не установил. Но суд совершенно точно установил, что уже мертвую ее насиловали солдаты, которым было дано указание ее закопать, и даже засунули ей в половой орган черенок лопаты. Это, конечно, не скальп с живого человека, но физиономия озверения здесь тоже, по-моему, довольно хорошо проглядывается.

Отсутствие нравственного прогресса за последних пять веков настолько очевидно, как и наличие прогресса технического. Таким образом, опасность превращения христианнейшего народа в стадо обезумевших зверей сегодня так же актуальна.

Кох: Мне кажется, можно формализовать условия, при которых возникает бунт. Не хочется ссылаться на Ленина…

— Почему же? Ссылайся, хрен с ним.

— …но он писал, что революционная ситуация возникает тогда, когда есть объективные и субъективные предпосылки. Объективные — это (тут оба автора хором цитируют классика) «повышение выше обычного нужды и бедствий народных масс». Налицо была эта предпосылка особенно в 88-м, в 89-м. Выше обычного! И здесь с субъективными есть тонкость. Верхи не могут, низы не хотят — это больно общо. Народное стремление к бунту, как и все прочее животное, подсознательное, что сидит в каждом из нас, — страсть к насилию. Поливание друг друга газировкой в Думе, полемика в прессе, драка с женой, пейнтбол, секс, политическая борьба — тоже некий эрзац бунта. Потенциал агрессии, который есть в каждом индивиде, должен иметь выход… То же самое и с потенциалом агрессии целого народа. Его тоже нужно во что-то сублимировать, давать выход. А иначе случится бунт.

На моей памяти Россия стояла на пороге бунта два раза. Первый — в 1991 году, когда был ГКЧП. И второй раз — в 1993 году, расстрел Белого дома. Оба раза погибли люди. В первый раз — трое, и случайно. Во второй раз — около 140, и совершенно не случайно.

Однако масштабных бунтов удалось избежать. Сразу оговорюсь, что такой исход серьезного противостояния получился едва ли не впервые в русской истории. Почему?

На мой взгляд, вольно или невольно, но властям удалось направить народную агрессию в сравнительно мирное русло. Народу дали суррогат бунта — легальную политическую борьбу. Каждый вечер на экранах телевизоров и в других СМИ люди видели, как чиновники, политики, народные избранники поливают друг друга грязью. Наносят друг другу чудовищные оскорбления. Обвиняют во всех смертных грехах. Трахаются. Дерутся. Пьяные как свиньи. Великое множество абсолютно свободных СМИ предложило народу политиков на выбор. От коммуниста-сталиниста до либерала-анархиста. От черносотенного державника до воинствующего русофоба. По воскресеньям митинги на любой вкус и цвет. Череда референдумов и выборов. Барух Эльцин. Банду Ельцина под суд. И так далее.

И — получилось. Бунт не состоялся. Произошла сублимация звериной жестокости в интернетовскую «стрелялку». Имитация бунта оказалась прививкой от бунта настоящего.

Наши цари, включая Ленина и Сталина (да и Хрущева с его Новочеркасском), были готовы противопоставить стихийной народной агрессии превосходящую ее по жестокости организованную машину государственного террора. Они были готовы утопить любую попытку бунта в море народной крови. И не раз это делали.

Нынешняя власть, фактически отменившая легальную политическую борьбу, явочным порядком введя «закон об оскорблении величества», готова к проявлениям неповиновения?

Вот упадут цены на нефть, повысится выше обычного нужда и бедствие — и что? Механизм сублимации агрессии фактически демонтирован. Будем стрелять? Топить в крови? А?

«Борьба нанайских мальчиков» в Думе не отражает и 10 процентов спектра народного мнения.

Имитацией бунта можно остановить настоящий бунт. Имитацией бунта является реальная, гласная и легальная политическая борьба, а не имитация политической борьбы, когда за позволением на критику Кремля бегают в Кремль же. Имитация имитации это уже вторая производная, это не работает.

Прошу не считать данный комментарий призывом к бунту. Просто мне страшно.

Кох: Вот почему в 17-м году прежняя власть потеряла власть? Созрели объективные предпосылки, это да. Но самое главное, власть не давала народу сублимировать свою агрессию во что-то.

— Привет, а война с немцами?

— А никто ж не хотел этой войны! Никто не хотел воевать, люди не понимали, за что борются. На нас никто не нападал, мы сами напали.

— Чтоб получить проливы! Был смысл!

— Да ты поди объясни темному крестьянину, на что ему эти проливы! Вот когда фашисты на нас в 41-м напали, там все было понятно. Правы, — не правы, хотел Сталин первый напасть или нет, это мы только сейчас разбираем. А тогда все было ясно. И то сколько народу сдалось в плен! Пропагандистски так развернули ситуацию, что вот враг напал, а мы невинные овечки. И… получилось! А когда никто не нападал, когда сами напали, да еще из-за каких-то сраных сербов?

— Они ж типа братья.

— А татарину они братья? А кавказским туземцам? Дикая дивизия там сотнями ложилась — какие они ей, сербы, братья? А немецкие генералы, которые у царя в генштабе сидели и командовали нашими войсками, учили, как с немцами воевать? Вон у Борьки Йордана дед — полковник генштаба, воевал в Первую мировую против немцев же, сам немец прибалтийский — ну, какие ему братья сербы?

Комментарий

Когда был последний балканский кризис, я перед началом наземной операции в Косово аккредитовался в штабе войск НАТО в Скопье — столице Македонии.

Я тогда писал: «Уж кто сербам самые ближайшие и дорогие братья, так это македонцы. И что ж они, Свинаренко все как один? Не сказать. Вот, например, ночь, центр македонской столицы Скопье. Как раз народ расходится с дискотек. И я задумчиво смотрю на ребят призывного возраста, которые со своими подружками уходят в темноту — причем не против НАТО партизанить, но предаваться мирным восторгам любви. А в эти минуты через венгерскую границу пробираются на помощь братьям-сербам, которых они отродясь в глаза не видели — ну кроме Гойко Митича, — голодные русские добровольцы, имеющие при себе смену белья и пять долларов на карманные расходы…

— Совести у натовцев нету! — возмущается остановленный мной на улице македонец. — Это ж надо! Да как они смеют?! НАТО своим солдатам даже овощи и воду везет самолетами из-за океана! Они своих фермеров обогащают, а по справедливости должны у македонских крестьян еду покупать! Да это подрыв нашей экономики!

Я пытаюсь сочувствовать, но это выходит неубедительно — ведь минуту назад этот же прохожий требовал от России в моем лице поставок зенитных ракет СС-300.

— Нашу экономику из-за них лихорадит! — продолжает он. — Хорошие курвы (так здесь ласково называют проституток. — И.С.) стоили 40 долларов, а НАТО взвинтило цены до 150. Плюс еще курвам принято давать бакшиш — ну, золото, кольца…

— Так это ж вроде инвестиции, то есть положительный фактор для экономики, так?

— Да, положительный! Так после бомбежек Белграда этих негодяев не пускают в город! И такая важная отрасль сферы обслуживания загибается!

— Ну и?..

— Так пусть побольше русских добровольцев приедет! Им же хорошо платят! Что, бесплатно? Да вы шутите! Так не бывает.

Полицейский на выходе из лагеря беженцев дергает меня за майку со словом Moscow и, преданно смотря в глаза, говорит слова, к которым я привык за эти дни:

— НАТО — но гуд. НАТО — капут! Русия не помога? Что проблем?

Я решительно останавливаюсь, пора поговорить с ними начистоту, пришло время наконец объясниться:

— Ты сколько получаешь? 500марок? И дом у тебя свой? И машина есть? Хорошо. А твои русские коллеги живут в степи, в вагончиках, после того как их выгнали из Европы. И зарплата поменьше твоей, и вся задержана. Климат у нас мерзкий, да еще Чечня, президент (тогда эту должность занимал Ельцин Б. Н.) в больнице живет который год, от коммунистов житья нет. Тошно! А тут еще ты и требуешь от меня начать мировую войну. Молодец, нашел момент!

Я говорил с ним резко на правах старшего брата. Он слушал молча, и его дружки тоже. Помолчав, они достали из сумки полдесятка крашеных яиц, оставшихся от недавней Пасхи — видимо, в рамках гуманитарной помощи нашим бедным офицерам».

Еще я там, в македонской столице Скопье, пошел в болгарское посольство, послушать — они ж братья ближе нашего. У нас вон настроения, добровольцы собираются, а вы как? Какое у вас братство?

И вот я начал болгар расспрашивать, как они стремятся на помощь братскому сербскому народу. А они мне отвечают: как нас достали уже эти сербы, мы из-за них в НАТО не можем вступить и в ЕЭС, потому что войны все время: примешь, а потом вступайся за нас да разрушенное восстанавливай. И войны были балканские между ними, и Македония у них спорная территория, до сих пор не могут поделить. Оба раза сербы болгар кинули. И территории забрали. Это тоже еще в начале XX века. Мы, кстати, в то время тоже чуть не ввязались в те балканские войны. Пронесло…

11-я Балканская война (9.10.1912 — 30.5.1913) — между Балканским союзом (Болгария, Сербия, Греция, Черногория) и Турцией. По Лондонскому мирному договору 1913 года потерпевшая поражение Турция теряла все свои европейские владения, кроме Стамбула и небольшой части Вост. Фракии. 2-я Балканская война (29.6 — 10.8.1913) — война Болгарии против Греции, Сербии и Черногории, к которым присоединились Румыния и Турция. Завершилась поражением Болгарии, которая по Бухарестскому мирному договору 1913 года уступила Румынии Юж. Добруджу, Греции — Юж. Македонию и часть Зап. Фракии, Сербии — почти всю Сев. Македонию. Балканские войны привели к обострению международных противоречий, ускорив начало Первой мировой войны.

Кох: А эта знаменитая история — когда австрийцы спрашивают, а что вы, сербы такие крутые, когда вас вон там пару миллионов всего? Те отвечают, что с русскими их двести миллионов.

Вот тебе впечатление из детства. Ходит по двору мальчонка и всех достает, потому что у него есть старший брат, который может навешать. И этот мальчишка залупается и по делу, и не по делу. Ему следовало бы навалять, но никто его не трогает — с братом не хотят связываться. Тогда люди приходят и говорят этому старшому брату: «Ты уйми своего брательника, достал уже». А брательник что должен сказать? «Да пошли вы, я все равно его защищать буду?» Ведь что получилось с той войной? Замочили Франца-Фердинанда не в Сербии, а в Сараево, на австрийской территории. И что сделал Гаврила Принцип? Свинтил, спрятался в Сербии. Австрияки говорят: «Выдайте нам его!» А сербы отвечают: «Мы проведем расследование, у нас суд присяжных, демократия и все такое». Те говорят: «Хорошо, а можно наших следователей включить в бригаду?» — «Никак нельзя, суверенитет». — «Да ведь наследника замочили, вы чё!» — «Все равно никак нельзя». — «Ну мы тогда на вас нападем!» — «А мы тогда русским пожалуемся, и русские на вас нападут». И что это, как не потворство терроризму? Вот если бы сейчас, условно говоря, наследника президента США какой-нибудь арапчонок завалил и спрятался бы где-то в Ираке, и американцы б сказали: «Выдайте нам этого арапчонка!» — Ирак не выдает, а привлекает Россию…

— Это как если бы при живом Ельцине застрелили Немцова в бытность его наследным принцем! Как Ельцину было бы обидно!

— Ну, я не буду комментировать убийство Бориса Немцова, дай бог ему здоровья.

Комментарий

Снова из моих балканских записок:

«Не обученный языкам таксист сделал мучительное лицо и изъяснил мне свои чаяния на языке жестов.

— Русия! — сказал он, сжимая кулак. — Америка! — это открытую ладонь. А после кулаком хлопнул от души по ладони и спросил:

— Когда?

И денег не взял. Руку, дающую ему 100 динаров, он отвел словами: «Не треба». Это он сказал на македонском, который в данном случае совершенно совпал с украинским. Так вот я что-то не помню, чтоб меня в Украине возили бесплатно за то только, что я — репортер из России».

Свинаренко: А не был ли и Советский Союз террористическим государством? СССР подавлял чехов и венгров, слал оружие в Африку, поддерживал партизан Мозамбика и Анголы, которые нападали на ЮАР, диверсантов тренировали в наших военных училищах — курдов, палестинцев и прочих…

— А ты в Вест-Пойнт поезжай посмотри, сколько там иностранцев учится!

— Ну и что?

— Ничего. Я думаю, это общемировая практика. Тем более если речь идет о сверхдержавах. Они любят-любят какого-нибудь Бокассу, а потом оказывается, что он детей ел.

— Вот не надо лишнего наговаривать. Он ел только взрослых. Что мне еще нравится, так сама терминология: «Усиление выше обычного нужды и бедствий». То есть бывает некий хороший, нормальный уровень нужды и бедствий.

— Ага. Вот я тебе приведу в пример черную общину Лос-Анджелеса. Живет она в своей обычной нужде и стандартных бедствиях. А потом два полицейских отделали черножопого…

— Ты хотел сказать — черножопого афроамериканца.

— Да. Избили — и началось такое! Почище всех этих бунтов в черных гетто Детройта и южных городов…

— Да там не нужда и бедствия, там неправый суд был, и негры возмутились!

— А ты видел видеозапись? Нет? О-о! Все началось с видеозаписи… Вот смотри: у нас место негров в московской комьюнити занимают кавказцы. Допустим, ты кавказец. И ты прекрасно понимаешь, что такое московские менты, как с ними себя нужно вести и так далее. Потом ты, будучи азербайджанцем, выпиваешь водочки, встречаешь трех ментов на патрульной машине и, пьяный, начинаешь их обкладывать: «Эй, вы, пидорасы сраные!» Они ему: «Ты поаккуратнее, парень». А он еще громче орет: «Я, говорит, ложил на вас!»

— Они ему, кажется, дубинку в жопу засунули?

— У меня таких данных нет. По моим сведениям, они его втроем начали метелить. И это все — на видеокассете.

— А кто записывал?

— Да кто-то из соседнего здания.

— У нас, видишь, прокурор для видео позирует с блядями, а у них менты перед камерой негров мочат. Разные менталитеты, что и говорить.

— И теперь представь себе, идет суд над этими ментами. А те говорят — да он типа оскорблял при исполнении, вот мы его и отмудохали. Суд говорит: «Ты, парень, вел себя антиобщественно, и они тебя призвали к порядку, а бился ты головой сам об асфальт, чтоб подставить ментов…» И тут приносят видеозапись… Вот посмотрите, пожалуйста!

— И дальше что?

— А дальше их, полицейских то есть, конечно, посадили. А в черных гетто начался бунт.

— А с чего бунт? Посадили же.

— Так посадили, только когда бунт начался. А бунт начался, когда эту кассету по ТВ показали. Что тут сказать? Я, белый человек, не рискнул бы пидорасить полицейских в Нью-Йорке. Тем более будучи пьяным — плохо кончится. Я бы не рискнул пидорасить ментов и в Москве! Не стал бы. Пьяный. Ночью. Один.

— Вот ты рассказываешь, а у меня всплыло в памяти очень теплое воспоминание о московских ментах. Это было при советской власти еще. Едучи с похорон, мы с товарищами зашли в подъезд с бутылкой, добавить. А кто-то из соседей стуканул, вызвали ментов, те нас забрали в отделение возле Савеловского вокзала и заперли в обезьяннике. И сигареты забрали! Я говорю — верните, а они не дают. Я орал, требовал начальника, и пришел некий офицер. Я ему говорю — вот, у людей горе, а твои менты нас ни за что забрали и курево отняли. Так вот если однажды этих твоих ментов будут убивать, я их спасать не возьмусь, потому что менты твои неправильные. Таких ментов нам не надо.

Он меня выслушал, пошел, навел справки о случившемся и велел выпустить.

— «Такие же люди, иногда и милосердие стучится в их сердца».

— В ментовке! Пьяный! Ночью! Качает права! И ему — ничего! 85-й год: наивное, красивое время… Мы тогда думали, что люди лучше, честнее, что они работящие, могут себя в чем-то ограничивать, от чего-то отказаться для общей пользы…

— Мое поколение шло в армию, когда Афган начался; кого выгнали из института, тех туда забирали. К 85-му они уже возвращались. Эти посиделки, рассказы, как они там воевали… Был у меня такой товарищ — Вася, которого выгнали из института за пьянку, и он загремел под фанфары в Афган. Вернулся… Женился сразу, детей завел… Жена рассказывала, как он по ночам вскакивал: «Рота, в ружье!» И сам он вспоминал: «Хрясь, танком забор смел, въехал в кишлак, а там в дом, стена заваливается — и видно, что в комнате люди молятся. Я из пулемета, и всех их положил». — «А на хрена?» — «Они ж душманы!» — «А с чего это взял?» — «Ну я же вижу!» Вот так…

— Ну, «афганцы» погоды не делали. А в целом тогда наивный был народ, доверчивый, он не ожидал от себя ни Баку, ни Сумгаита — все нормально, все добрые и чудесные.

— И Горбачев думал: «Мой народ меня любит».

— И пролетариат еще гордился тем, что он якобы самый передовой класс. Они думали, что быть рабочим — это не просто железки таскать и пьянствовать, но еще и создавать историю современности. Они искренне думали — вот я-то рабочий человек, я — лучший, а ты-то кто?

— Интеллигентик в очках.

— Это было, было у людей! Рабочим — почет и уважение, квартиры и санатории… А когда пролетариев избавили от иллюзии, что они передовые, это был страшный удар по психике. Вдруг оказалось, что ниже пролетария никого нет в обществе!

— Ну, только крестьянин.

— Крестьянин хоть сыт, пьян и нос в табаке. А у пролетария — ничего нет. Только вчера он считал себя крутым! А там вслед за пролетариями рухнули также поэты и писатели, которых раньше слушали, открыв рот… Ожидали правды от ТВ, от вождя лично — будучи взрослыми людьми. В тот год даже у таких людей, как мы — да что там мы, — даже у таких людей, как ты, были самоотверженные чувства, мысли про общественное благо. Это наивное время длилось сколько еще?

— Где-то до 89-го.

— Съезд же был, да! А потом еще был всплеск на путче в 91-м.

— На этом втором всплеске я и пошел во власть. В 90-м году мэром избрался, ну и так далее. А спад был в 87 — 88-м.

— В связи с тем, что жрать было нечего.

— Да. И как-то все в болтовню уходило в основном.

— Тогда все начальники говорили — вот надо два-три года перебиться, а потом настанет счастье. Горбач говорил такое, нет?

— Нет, только Борис Николаевич. Говорил — на рельсы лягу… Шоковая терапия…

— Наивное, доверчивое, красивое время. Никогда больше такого не было.

— Да-а-а. А помнишь «Московские новости», такая газета была? Егор Яковлев там был главный редактор? Так ее ж было не купить! Я знал один стенд у Финляндского вокзала, специально туда ездил на метро и читал стоя. А гласность, кооперация — это уже позже.

— А в 85-м чистый базар шел.

— Самый робкий.

— А как мы обозначим обычный уровень нужды и бедствий? Зарплаты хватает на еду?

— Я не знаю, как определить. Вот в 83 — 84-м я жил на самом пределе нищеты. Крысы бегают, сосед по коммуналке пьяный, еле сводили концы с концами. Но мы же не считали себя нищими! У нас порог нужды и бедствий ниже обычного был! Если б я сейчас так жил, я б себя считал нищим. А тогда — не считал. У меня 200 рублей и у жены 130 — и нормально.

— Да, это важно. К деньгам в то время сравнительно слабый интерес был. Согласись!

— Тогда этого стыдились. Хотя я — нет. У меня было много друзей фарцовщиков, и поэтому я как-то уже начал к этому относиться толерантно. Хотя люди, которые постарше меня на десять — пятнадцать лет, они этого и представить не могли.

— Да хоть меня возьми: «Да чтоб я фарцевал, не бывать такому!»

— А я предпринимал некоторые попытки. Хотя и опасно это было…

— Вон Лисовский говорит, что фарцу презирал. Предпочитал вагоны разгружать.

— Все мы разгружали. Я не очень, кстати, понимаю московскую идеологию. Мне некоторые олигархи рассказывали, что они коммунистами были и в то же время возле «Березки» ломщиками стояли. Ведь мальчики из элитных московских семей. Такого у нас в Питере не было.

И самих денег тоже не было. Я нашел в старом блокноте такие записи: «Накопил 250 рублей. Таких денег у меня никогда в жизни не было». «Сдал бутылки на 9 рублей». Но, с другой стороны, я понимал, что сам выбрал такой вариант жизни. Никто не заставлял меня после школы поступать на журфак, я вполне мог учиться в Донецке. На товароведа, на стоматолога, к примеру. С медалью меня что в торговый, что в медицинский взяли бы без экзаменов. Что мне помешало выбрать прямой и ясный путь к быстрому богатству? Кто знает. Но тут самое странное вот что: я не жалею, что не стал состоятельным зубным протезистом. Или, к примеру, нефтяником. Когда говорят, что не в деньгах счастье, это всегда звучит как-то неубедительно. Но мне в юности казалось и сейчас кажется, что в случае выигрыша можно взять деньгами — а можно и еще чем-то. Разумеется, за деньги можно купить много приятных вещей и услуг. Но я видел людей, которым деньги не принесли ничего, кроме серьезных неприятностей, а кому-то сильно сократили жизнь — их самих или близких им людей. Я сам однажды в 1993 году был невероятно близок к тому, чтоб потонуть в океане у побережья Австралии, меня довольно далеко унесло отливом. Я чудом выплыл, из последних сил и упал на песок, дыша как загнанный конь. И ведь точно мог бы потонуть — а кто-то бедный и несчастный после этого еще бы пятьдесят лет жил, не выбираясь за пределы своей Ивановской области, не имея денег на богатые путешествия…

С другой стороны, видел я и людей, которые без больших денег живут замечательно и собой довольны. Смотришь — полмира человек объездил на казенные бабки, девушки ему даром дают, квартира у человека, дача, семья, дети, почет и уважение, все ему наперебой норовят налить… Смотришь на таких людей и понимаешь, что счастье точно не в деньгах.

А один человек мне рассказывал о своем удивительном опыте, когда он в Нью-Йорке, чужом для него городе, заработал много денег: «Самое страшное, когда у тебя в кармане толстая пачка долларов, ты можешь до хера чего купить — а ты никому не нужен…»

Свинаренко: Значит, интерес к деньгам…

— …был на уровне удовлетворения минимальных потребностей.

— Что это было — затянувшееся детство?

— Хрен его знает. Никто ж нас не готовил к капитализму. Он сам появился.

— А сейчас бы ты смог жить бедно? Или сказал бы: «Убейте меня лучше».

— А что это за такой эксперимент? Я не очень понимаю. Какая такая острая необходимость жить бедно? У меня нет такой необходимости. И потом… Меньшиков, например, был один из самых богатых людей России…

— Он спиздил же там все в Питере.

— Ну какая разница…

— Что значит — какая разница?

— Ну что тут такого — спиздить?

— Ну как что? Настроил себе дворцов на бюджетные деньги. Во красавец!

— Кхэ-кхэ. И царь все знал. И сам в этих дворцах жил.

— Фактически Меньшиков в Питере занимался приватизацией. Ха-ха-ха.

— Там нечего было приватизировать на болоте. Он все построил, а потом спер. Ну, да неважно!

— Ты меня смешишь — как так не важно?

— Ну, хорошо, скорей всего он был вор. А потом его сослали в Березов. Говорят, он там хорошо себя чувствовал. Дрова рубил, баню топил. Правда, денег не было.

— Да… Березу — в Лондон сослали, а этого — в Березов.

— Я это к тому, что вон какие люди в ссылке жили, и ничего. Или вон Климентьев, из Нижнего, которого Боря Немцов законопатил. Посадили его в тюрьму, он там год, что ли, посидел, и далее на поселение. Дом купил там, телогреечку надел и в ней прогуливался, воздухом свежим дышал, а за ним охранник ходил.

— Один мой товарищ рассказывал, что если тут обратно будет советская власть, то он все равно в России останется. Он готов с «БМВ» сесть на «Москвич» и ездить бомбить, поскольку он на Западе столько времени провел и понял, что там ему скучно и не хочется ему там жить.

— В этом смысле нищета меня не страшит. Детей только жалко. Сам я из дерьма вылез, в дерьмо и залезу. Мне не западло в телогрейке походить.

— А что дети? Отчего тебе их жалко?

— Они родились уже в хорошей жизни и к другой не приспособлены.

— Может, надо их и к той жизни готовить тоже?

— А зачем?

— Вон Бунин — дворянин и то косил, с крестьянами тусовался, жрал с ними тюрю.

— Ну понятно. И тем не менее, когда перед ним встал выбор, свинтил во Францию. Почему-то не захотел вместе с народом косить. А какая-нибудь Цветаева из той же оперы оказалась в Елабуге. — Бунин еле отгавкался, когда крестьяне приехали его жечь в 17-м. Он на всякий случай, для очистки совести, сам не веря в успех своей затеи, вышел на порог и наорал на крестьян — типа вон отсюда, быдло и твари. Они по старой памяти и ушли, солнцем палимые.

Комментарий

Цитаты из «Окаянных дней» Бунина:

«Как распоясалась деревня в прошлом году летом, как жутко было жить в Васильевском! И вдруг слух: Корнилов ввел смертельную казнь — и почти весь июль Васильевское было тише воды, ниже травы. А в мае, в июне по улице было страшно пройти, каждую ночь то там, то здесь красное зарево пожара на черном горизонте. У нас зажгли однажды на рассвете гумно и, сбежавшись всей деревней, орали, что это мы сами зажгли, чтобы сжечь деревню. А в полдень в тот же день запылал скотный двор соседа, и опять сбежались со всего села, и хотели меня бросить в огонь, крича, что это я поджег, и меня спасло только бешенство, с которым я с матерными словами кинулся на орущую толпу».

И еще там же, снова про бунт:

«Если б теперь и удалось вырваться куда-нибудь, в Италию, например, во Францию, везде было бы противно — опротивел человек! Жизнь заставила так остро почувствовать, так остро и внимательно разглядеть его, его душу, его мерзкое тело. Что наши прежние глаза — как мало они видели, даже мои!»

«В мирное время мы забываем, что мир кишит этими выродками, в мирное время они сидят по тюрьмам, по желтым домам. Но вот наступает время, когда „державный народ“ восторжествовал. Двери тюрем и желтых домов раскрываются, архивы сыскных отделений жгутся — начинается вакханалия. Русская вакханалия превзошла все до нее бывшие…»

«…вырвавшись из этого разливанного моря страшных, несчастных, потерявших всякий образ человеческий, буйно и с какой-то надрывной страстью орущих дикарей, которыми были затоплены буквально все станции, начиная от самой Москвы и до самой Орши, где все платформы и пути были буквально залиты рвотой и испражнениями…»

Еще Бунин цитировал Достоевского, которого вообще, кстати, по ошибке допустили в советскую школу:

«Дай всем этим учителям полную возможность разрушить старое общество и построить заново (интересно уже, что будет дальше? То-то же! — И. С), то выйдет такой мрак, такой хаос, нечто до того грубое, слепое, бесчеловечное, что все здание рухнет под проклятиями всего человечества прежде, чем будет завершено…»

Далее Бунин добавлял от себя обреченно:

«Теперь эти строки кажутся уже слабыми».

Свинаренко: Бунин все понял и тут же отвалил — сперва в Москву, а оттуда через Одессу и в Париж. И тем не менее не думаешь ли ты, что все же надо детям давать и другой экспириенс, не только богатой жизни, но также и простой?

— Что, ходить вместе с ними косить? Куда?

— А как американские миллионеры на лето отправляют детей работать официантами? Ты знаком с таким опытом?

— Нет. В книжках читал, а в жизни не видел.

— А я видел. В Штатах — не тут, конечно.

— Тебе повезло…

Перестройка крепчала. Ускорение росло. Гласность зашкаливала. Даже Чернобыльскую катастрофу рассекретили через каких-нибудь пару недель. Но дружбу народов все еще усиленно пиарили — даже после «событий» в Алма-Ате, где казахи били русских.

Событие года — Сахаров вернулся в Москву… Может, это и было точкой невозвращения: отец водородной бомбы, он же главный диссидент страны, выпущен на волю и предъявлен легальной прессе. Вот она, вседозволенность! Где белое, где черное, кто друзья, а кто враги — не понять. Все смешалось в доме Облонских. Так гибнут великие царства. Sic!

Бутылка пятая 1986

— Сначала, Алик, давай ты рассказывай про свою жизнь.

— Я продолжал писать диссертацию.

— А чё-то ты ее долго писал! Уже которую главу подряд ты мне про нее рассказываешь!

— Писал, сколько положено, — три года. С 83-го по весну 86-го. А где-то в феврале 87-го я защитился.

— Ну, и какие открытия ты сделал в своей диссертации? Для науки, для страны?

— А в кандидатской не надо делать открытий.

— Да ладно!

— Достаточно новизну продемонстрировать.

— Что, любой долбоеб может сесть и написать диссер и защитить?

— Конечно, если есть какая-то новизна.

— Достаточно, значит, написать то, чего еще не писали до тебя.

Мы, репортеры, это делаем каждый день!

— Да, да… В этом смысле мы все кандидаты наук. Но не надо утрировать; все-таки написать диссертацию — это непростая работа!

— А, ну да, кандидатский минимум сдать по научному коммунизму!

— Например. Минимум надо сдать по философии…

— Марксистско-ленинской.

— Нет, по всей.

— Ладно — по всей!

— Я тебе клянусь! Как сейчас помню, Аристотеля мы учили и Маха, и бритву Оккама…

— Давай про бритву расскажи.

— Это принцип экономии мышления. Ну, грубо… если есть возможность доказать некий постулат несколькими способами, то самым истинным признается тот, что короче. Зачем объяснять сложно, если можно объяснить просто? Был такой Оккам, и он говорил, что все лишнее надо отсекать.

— А вот Лев Толстой, видно, до Оккама работал.

— Ну, он граф, сидел у себя в имении, работал… Пописывал…

— Ага, он сначала пройдет по деревне, трахнет всех, потом попишет немного, потом попашет землю. Неплохо устроился!

— Мне не очень нравится образ, который ты себе избрал: выглядеть идиотом.

— При чем тут — идиотом? Известно ведь, что он пол Ясной Поляны отымел. Что население там похоже на него. Вообще известно ли тебе, что он очень любил это дело?

— Ну, это каким-то образом проскальзывало. Заметим, он в этой беде не одинок.

— И за это жена ему вламывала.

— Да.

— Толстого все ведь попрекали, что он начал проповедовать здоровый образ жизни — то есть не здоровый, а, напротив, воздержание — тогда, когда он трахнул несколько десятков тысяч человек.

Он говорил: вы все живете неправильно, совокупляетесь без конца, жрете мясо. А надо есть морковки и думать о вечном. Ему отвечают: дедушка, когда нам будет семьдесят лет, мы тоже будем кушать морковки и бросим совокупляться! Он говорит: нет, вы начинайте прям сейчас, пока вам еще всего хочется! Ему снова отвечают: старый, так нечестно, давай мы лучше сперва поразвлечемся с твое. И людей поубиваем на войне… А вот если бы ты сам приступил к воздержанию в двадцать лет, мы б тебя, может, и послушались…

— Слушай, это мы уже обсуждали!

— Ну. Так тема ж вечная.

— Такая же вечная, как и банальная. Это даже Ильф и Петров в «12 стульях» обсуждали. Что, когда Толстой писал «Войну и мир», он ел мясо.

Комментарий

И.Ильф, Е.Петров. «Двенадцать стульев». Глава XIX. «Уважайте матрацы, граждане».

«…Лиза всплакнула.

— Лев Толстой, — сказал Коля дрожащим голосом, — тоже не ел мяса.

— Да-а, — ответила Лиза, икая от слез, — граф ел спаржу.

— Спаржа — не мясо.

— А когда он писал «Войну и мир», он ел мясо. Ел, ел, ел! И когда «Анну Каренину» писал — лопал! Лопал! Лопал!

— Да замолчи!

— Лопал! Лопал! Лопал!

— А когда «Крейцерову сонату» писал — тогда тоже лопал? — ядовито спросил Коля.

— «Крейцерова соната» маленькая. Попробовал бы он написать «Войну и мир», сидя на вегетарианских сосисках?..»

Свинаренко: А, ты хочешь сказать, тебя не интересуют вечные темы, потому что ты не собираешься жить вечно.

— Это тоже из Ильфа и Петрова: «Мне не нужна вечная игла для примуса, потому что я не собираюсь жить вечно!»

— Толстой вот, значит, писал без бритвы Оккама. А Чехов, который трахался не меньше Льва Толстого, лишнее все же отрезал. Но он, правда, насчет этого особо не распространялся.

— Как — не распространялся? А в письмах?

— Ну, разве только в письмах. Но он не брался никого учить, полагал, что это — личное дело каждого.

— Лев Толстой, кстати, тоже не распространялся насчет этого своего пристрастия. Он, наоборот, кричал на всех площадях: «Перестаньте это делать, что за глупости!»

— А Чехов писал: «Буду умирать и внукам своим расскажу, как ебал индуску в пальмовом лесу при лунном свете».

— Японку! Японку!

— Нет, японку — это в другой раз. А в этот раз он обладал именно индуской. Но Чехов действительно отсекал этой бритвой лишний базар. В отличие от некоторых. Так на чем мы остановились? А, вспомнил. Короче, ты стал кандидатом наук. А я не стал. Кстати, почему? Чего мне для этого не хватало? Наверно, это мне казалось пресным по сравнению с репортерской службой — быть ученым. Да мне б и усидчивости не хватило. Хладнокровия в разборке фактов…

— Нельзя сказать, что я сильно усидчивый. Если дело нравится, ты не замечаешь, как движется время. Вот я, допустим, вчера редактировал нашу четвертую главу — и не заметил, как два часа пролетело. Нельзя сказать, что такой же драйв был и когда я диссертацию писал — хотя временами и там тоже… Когда есть драйв, когда тебе нравится то, чем ты занимаешься, то нельзя сказать, что это усидчивость. А если еще и бабки платят за то, что я и так готов делать… Вот если ты молодой человек и тебе все время хочется е…ся, и ты е…ся — ты трудолюбивый, что ли? Или ты бухаешь, если тебе бухать нравится… Ушел в запой, день пьешь, другой, третий — какой трудолюбивый парень, а? А потом бросил пить, потому что устал.

— А есть версия, что человек вообще не способен делать то, чего не хочет. Его проще убить. И когда он говорит, что делает что-то для родины, для детей или для жены — он просто чисто врет, чтоб показаться альтруистом. И набить себе цену. И чего-то стребовать взамен.

— У меня интересная мысль появилась. Вот говорят: русские — ленивая нация, а, условно говоря, какие-нибудь англичане — это трудолюбивая нация. Я тут, заметь, намеренно не называю немцев.

— Или хохлов.

— Да. Так вот, если трактовать трудолюбие как умение заставить себя заниматься нелюбимым делом… То какие ж тогда англичане несчастные люди! Они ж все подряд занимаются делом, которое им не нравится!

— А что у них были за дела? Подумаешь! Бить кнутом индусов на плантациях, плавать на пароходах…

— Да ладно тебе — на пароходах! А у ткацкого станка? Во время промышленной революции?

— Но альтернативой-то была голодная смерть!

— Вот именно. Но это трудолюбивая нация. А у нас под страхом голодной смерти — бунт! Головы рубят! Круглые сутки! Потому что нравится людям!

— Дело в том, что англичане, как и прочие европейцы, были поставлены в такие условия, что либо трудиться, либо помирать голодной смертью. В России же был и третий вариант — самый приятный. Вот ты говоришь — бунт. Когда люди бунтовали в Англии, то сразу приезжала полиция и всех вешала.

— У нас тоже приезжала полиция и всех вешала!

— Но у нас можно было сбежать на Дон. Страна огромная! Большая протяженность плохо охраняемых границ, обильная территория, наличие казачества повсеместно от Хортицы и Дона до Уссури — это создало вот такой менталитет: не нравится что — зарезал барина и бежать.

В Европе все поделено, территория освоена, каждый мент знает всех воров в своем околотке… Это как во французских детективах, когда сидит комиссар и размышляет: «Кто ж украл? Жан сидит, Роже завязал, значит, остается только Мишель». Едет к Мишелю, зная его адрес и адрес его подружки, и тот сразу сдается, потому что бечь ему некуда… Я эту тему осмысливал в Каталонии, где был на годовщине отмены права первой ночи. Там ведь сеньор трахал всех невест. Вот так и воспиталась эта европейская законопослушность. Потому что тысячу лет сеньор имел всех абсолютно невест, и тысячу лет народ понимал, что сеньор имел, имеет и будет иметь…

— Это Лассаль. «Женщина и социализм». Или Бебель?

— Не помню. Это же не я ученый, а ты. А я больше забыл, чем ты знаешь! Хорошая, кстати, фраза…

— Ха-ха-ха!

— Так, значит, получается такая картина… Европейский менталитет в отличие от нашего сформировался таким оттого, что человеку просто деваться было некуда!

— Не согласен. А прыгнуть в корабль — и в пираты? По сути, это те же казаки…

— Это у нас при разреженности власти и повсеместном бездорожье человек мог из любой точки России ночью лесами и задами пробраться к казакам. На Дон или Уссури. А там столько кордонов и ментов!

— Не согласен.

— О'кей. Вот у нас две версии — твоя и моя. Ты думаешь, что в Европе можно было, как у нас, резать и бегать, а я думаю, что там не побегаешь.

— В жизни всегда есть место подвигу. Отчего ж нельзя было из любого европейского города добраться до порта и там записаться к пиратам?

— А что, в порту прям-таки сидят пираты и их не вешают?

— В кабаках они там сидят и нанимают людей под видом невинных матросов… Ты что, книжек не читал?

— Что книжки! У нас всегда была гарантия в виде диких просторов, а там не было. Там тебя могли поймать и опознать. И пирата в порту в первую очередь будут искать…

— Но тут возможна такая тонкость. Человек мог уйти на Дон — или в пираты, — еще не убив, за пять минут до того, как он мог убить. И он принимал решение — уйти пока не поздно, пока его еще не ловят. Мне кажется, именно вот так основная масса на Дон уходила — за пять минут до поножовщины: «Выйду в чисто поле или в чисто море, а там острова какие-то… Барбадос…» Вот мы с женой были в музее пиратства, это под Бостоном, в бухте Провиденс — занятно. Кстати, корсары — это официальные пираты, которые под короной ходили. Дань правительству платили и получали возможность безнаказанно грабить иностранные суда.

— Но ты согласишься, что и плотность полиции, и неотвратимость наказания — это в Европе всегда было ярче выражено, чем в России.

— В какой период? Надо еще разобраться…

— Да всегда… Но давай мы в свой период вернемся. Вот ты уже практически закончил писать диссертацию. Шел по прямой дороге, и все было тебе ясно…

— Нет. У меня были проблемы с трудоустройством! У меня не было ленинградской прописки, я был прописан в области. И меня никто не брал на работу. Уже став кандидатом наук, я продолжал трудиться дворником. Ну, формально еще не был я кандидатом, но аспирантуру уже закончил и ожидал неминуемой защиты — моя очередь подходила.

— Ты фактически был ущемлен в правах.

— Да не был я ущемлен. Меня все устраивало! Кстати говоря, когда я после защитился и пошел работать в НИИ, мне родители перестали помогать — все, я уже закончил учебу, самостоятельный человек. И мы стали жить хуже, чем когда я работал дворником!

— А я в 86-м году все так же работал в калужской газете, но уже много печатался в больших газетах — «Собеседник», «Комсомолка», «Советская Россия». Тогда это было круто. Они были не то что сегодняшние газеты, а настоящие, качественные, высокие — типа как «КоммерсантЪ» в начале 90-х.

— А чего они на тебя обратили внимание? Много ж вас таких провинциальных журналистов… Ценили твое острое перо? Ты уловил дыхание перестройки?

— Когда пошла перестройка, то ЦК начал директивно требовать от центральных газет — давать материалы поострей. А где взять поострей? Естественно, с мест. А ну, что-то вроде пропечатайте отдельные недостатки! Люди говорят — ага, пропечатаем, а нас завтра на цугундер…

— А тебе это было до фени?

— Ну. Это ж развлечение, острые ощущения.

— А, это как сейчас — Кремль критиковать нельзя, но поскольку мы взяли курс на демократию, то критиковать кого-то надо. Ну давайте местных царьков. А кто положение на местах знает лучше, чем местные журналисты? Вот давайте возьмем самых талантливых из них, в частности Свинаренко…

— Ну, к примеру.

— Все можно критиковать, кроме президента, типа — жена цезаря вне подозрений. А вот губернаторов отметить — милое дело. И министров. Вот поэтому сейчас все изгаляются, какие они плохие. Вон Наздратенко кто только не пнул! В этом смысле мы вперед пошли…

— Да. Раньше только дворников — таких, как ты — критиковали, а теперь можно и министров. Безнаказанно причем! А комсомольским газетам и тогда дозволялось больше — типа пар в свисток, все такое… Была, конечно, логика — основы не надо трогать. У меня вот был любимый персонаж — дояр Витя Иванов.

— Типа как у Лаэртского — дояр Федя Мощнорукий?

— Это было в районе, чтоб не соврать, в Мосальском, что ли. И я про него дал серию здоровенных заметок в разных газетах. Там пафос был такой. Этот Витя, шустрый такой парень и многодетный отец… Так его ноу-хау было в чем? Что он, с одной стороны, не пил, а с другой — не воровал. Обычно ж доярки разворовывают все — от комбикорма до молока, а этот был такой преувеличенно честный. Имеется в виду надой от голодных коров, оставшийся после воровства коровьего комбикорма. А у Вити коровы были сытые, молока получалось много, и он его еще к тому же не крал. Фантастика! Лисовский и сегодня жалуется, что доярки воруют (у него не только куры в его «Моссельпроме», но и коровы есть как попутное производство)! Молоко воруют. И Лисовский никак их не может упросить, чтоб они просто воровали, а не разбавляли оставшееся молоко водой — чтоб не видно было. Потому что такое молоко повышенной жидкости не принимают на молокозавод, его могут взять только на переработку в какой-нибудь сыр, причем за отдельную плату. И вот Лисовский призывает доярок воровать открыто, чтоб он не попадал на дополнительные бабки. Спиздили, говорит, и отдыхайте спокойно, оставьте все как есть. Не делайте лишней работы! А они не слушают. И доливают.

— Ну, тут Геннадий Андреич Зюганов мог бы дать разъяснение. Он утверждает, что народ русский очень совестлив. Он водой разбавляет от совестливости!

— И вот в итоге Витя ничего не брал — ни кормов, ни молока, — и молока у него выходило до ебени матери.

— Ему коллеги темную не устраивали?

— Ну там же бабы, он как-то отбивался. Но начальство ему срезало расценки — а то если платить честно, он бы сильно много зарабатывал. Больше первого секретаря обкома! Что было бы не очень политкорректно. И была такая инструкция, что каждому по итогам года устанавливали личные расценки — и в результате все зарабатывали примерно одинаково. Такой был идиотизм. Ну, ты это лучше меня должен знать, ты ж ученый-экономист. Так Витя пытался убедить начальников, что надо платить по справедливости. Вот стоит тонна молока столько-то — и платите за каждую тонну, и плевать, сколько всего надоено. Но, конечно, никто не мог на это пойти. Ведь тогда пришлось бы признать, что Витя Иванов — единственный честный колхозник во всей Калужской области. Или если уж совсем глубоко копать, так он вообще мог согласно уставу колхоза отделиться от общественного хозяйства и выйти из него со своим паем, и насрать ему было б на нормы и расценки, он бы торговал своим молоком на рынке по рыночным же ценам. Короче, все неприятности Вити были оттого, что он, желая честно трудиться за справедливую плату, тем самым автоматически посягнул на устои. А ваша советская экономическая наука позволяла Витю так об…вать, чтоб его еще и опускать. И про это я немало написал, но ничем это, понятно, не кончилось.

— Человека как об…вали, так и будут об…вать.

— О, слышу голос не мальчика, но кандидата экономических наук… Короче, такие заметки в редакциях охотно хавали. А ругать разрешали только обком комсомола, который не желает помочь новатору. Новшество же было в том, чтоб не воровать, — это, кстати, на кандидатскую тянет. Ну, крови нам с Витей немало попортили потом местные начальники. Кстати, Калуга — красивый, милый город, я всегда это говорил, но местные начальники были такие темные, такие нудные, что все впечатление портили… А еще была такая тема. Один видный менеджер теперешней журналистики — большой демократ, разумеется, — помню, бегал по кабинету и рвал на себе волосья. Типа, что за заметку я ему принес, я его этим подставляю! Да как же подставляю, она ж не опубликована еще, только мы с тобой вдвоем ее и прочли. А он орет — нет, это подстава, вдруг узнают, кого он пригрел. Значит, заметку зарубили следующую. Некий — кстати, тоже кандидат экономических наук — в Туле создал так называемый рабочий клуб, там он вечерами собирал пролетариев и с ними разбирал производственные вопросы. На него сразу наехали, исключили из партии, и он летал там как сраный веник. Я написал — ну чего пристали к человеку, пусть он занимается с пролетариями и рассказывает им что хочет, все равно они не поймут. Смешно сказать, ему вменили аморалку: развелся с женой, а потом женился. Чего он как член партии не имел права делать.

— Почему? Коммунисты что, католики?

— Да, католики. Более того — пошли они на …! Ты ко мне чего пристал? Я, что ли, устав КПСС сочинял?

— Я тоже против разводов, но хочу понять… Они же отрицали брак!

— Ну да, Коллонтай там резвилась с матросами… Ленин — с Инессой Арманд там… И так далее.

— Коммунисты действительно были свернутые на семейной теме. Но я хочу понять причины! Ты можешь мне объяснить?

— Могу!

— Давай.

— Э-э-э… Человек должен, по коммунистической версии, привыкать к тому, что он полностью принадлежит партии. И она руководит им тотально. А когда он разводится, то он как бы ставит свои эмоции и инстинкты выше партийной дисциплины.

— Не понял.

— Ну как? Начальство ему не велит разводиться, а он, б…, лезет разводиться.

— Да мне не понятно, какое их дело!

— А то дело, что если ты с женой разведешься, то можешь по инерции заявить: «Да пошли вы вообще все на …». Над тобой уже просто утрачивается контроль.

— Так…

— Я считаю, такая схема была. Это как ты пришел в монастырь, постригся — вот и сиди, молчи. Школа послушания: сказали тебе — иди делай. И не рассуждай, о чем тебе не положено. Вот если завтра отомрет семья, то тебе об этом объявят с трибуны съезда КПСС.

— Все равно мне не понятно.

— Ты меня зря ставишь в такую позицию, что я тебе должен отвечать за КПСС. Да на хер она мне сдалась!

— Но ты как инженер человеческих душ должен понять, почему коммунисты возлюбили институт семьи. Тот самый, который в конечном счете и разрушил социализм.

— Как — разрушил? Почему именно этот институт?

— Потому что он привел к обособлению части имущества. К частнособственническим инстинктам. К защите именно своих детей, а не всех подряд. Семья разрушила коммунизм! Почему крестьянин не хотел своих быков вести на колхозный двор? Да потому что у него была семья…

— Тут, может, еще быть такая линия. Когда русский мужик разводится с женой, начинает жить один, он тогда перестает бриться, с утра пьет водку, кладет на все, на работу не ходит — известные все дела.

— А, так это у них был утилитарный подход?

— Вполне возможно!

— «Поскольку мы, коммунисты, с пьянством русского народа справиться не можем, пусть с ним справляются жены!» Так?

— Конечно! Ты что, не замечал такого? Женатый человек всегда умыт, приличный такой, а разведется—и все, он уже как скотина… Уже у него на квартире начинают собираться местные алкоголики, уже мебель вся распродана, бутылки выкидывают в окно, кого-то трахают в уголку на старом пальто… Приют уже, короче, блатных и нищих.

— А на работу — забили.

— Конечно. И член партии уже неотличим от бомжа.

— А что говорить тогда про беспартийных?

— Беспартийным вообще конец. Русский мужик — он как дитя. За ним мать сначала ходит, по сусалам дает, в школу заставляет ходить. Потом жена принимает эту эстафету — берет на себя эту благородную неблагодарную миссию… А не дай бог человек остается без хозяйки — слово «хозяйка» тут ключевое, — пиздец ему. Он бесхозный. И статистика подтверждает: человек женатый живет дольше, и у него здоровье крепче. А почему? Да просто жена не дает ему пить, не пускает слишком часто на блядки! Как-то пытается его ограничивать и держать в рамках. Вот так и партия.

— Которая стала защитником мелкобуржуазных устоев.

— Ну а других-то и не бывает, давай скажем об этом прямо!

— Ну почему, бывают еще крупнобуржуазные устои! А кроме этих двух других нету, это точно…

— А тот миссионер от экономики, ну, тульский, самое смешное, он после развода быстро осознал свою ошибку — и женился обратно на все той же жене. Он пытался им доказать, что морально он перед партией чист. Даже когда он с женой состоял во временном разводе, он все равно не имел никого, а только мозги пролетариям засирал насчет экономики. А ему говорят: по сути, ты прав, а формально ты ведь развелся, а после женился. Вот видишь — они его одну жену рассматривали как двух отдельных женщин. Короче, ту заметку порвали и выкинули. И теперь сегодня мне старые товарищи, бывшие начальники, говорят — что ж ты нам приносил такие скучные заметки, а интересные не приносил — они не помнят, как панически они тогда боялись интересного. Они забыли, какими они были трусами пятнадцать лет назад! Забыли, на что у них тогда хватало ума!

— Так там крамола была в том, что он временно развелся? Чем им та заметка не нравилась?

— Мне тот начальник объяснил. От рабочего клуба, говорит, один шаг до независимых профсоюзов, а от тех уже полшага до посягательства на шестую статью Конституции.

— О руководящей и направляющей?

— Да… Прежде вся фронда в рамках комсомольской прессы проходила, а тут я почувствовал, что уперся в стену. Ниже талии нельзя, ну никак. Это талия, а жопу — нельзя трогать. Ну за сиськи похватать можно — вот типа такой был предел легальной критики. Жопу же девичью не тронь… Понятно?

— Да.

— Вот так оно и шло. Мелкие перепалки с калужскими функционерами… И бурная личная жизнь. Я ж как раз был не женат. Приключения, разборки — это утомляло. Ты женатый, ты уж забыл, как это — на любовном рынке выступать как добыча… Ты как человек, на тот момент женатый, ничего не можешь рассказать о своей личной жизни…

— Не могу… А вот знаешь, в древнем мире государства делились на теократические и светские. Теократическое было как устроено? Владелец государства и народа — это господь. Люди поклонялись учению, и главными были жрецы и военачальники. Другой тип — это светское государство. Во главе стоял вполне светский император, который вполне светскими методами управлял. Потом стали придумывать, что он бог или полубог.

— Типа полукровка.

— Да. Так вот, если говорить о системе управления, то нынешний режим я отношу к светскому государству. Во главе император, его особа не подлежит критике. А все остальное можно критиковать в пределах разумного. И там какой-то позитив рождается. А коммунизм — это было теократическое государство. Вот вы товарища Брежнева в принципе можете критиковать сколько угодно, но вы поймите, что он сам по себе — дерьма кусок. Он же просто проводник воли божества, священного учения. И когда он раскрывает рот, то это не он лично говорит, не какой-то плотский человек из Днепродзержинска, и, критикуя его, вы уже покушаетесь на основы, на нашу религию. Сам товарищ Брежнев ничего не стоит, он просто проводник и жрец. Он оракул! Ему сказали — он передал.

— Такая типа весталка.

— Да. Точно, Сивилла. Поэтому коммунизм в российском исполнении был теократическим государством. Абсолютно религиозным! И поэтому он не принимал религиозных деятелей других религий вообще. Потому что он с ними на одном поле конкурировал!

— Я тебе скажу, что некоторые русские батюшки современные, когда их спрашиваешь: «А почему надо стоя молиться в русских православных храмах, в то время как другие конфессии разрешают молиться сидя? Да и православные на Балканах — тоже сидя», — так батюшки на это отвечают, что люди приходят в храм не для получения удовольствия, но чтоб совершать подвиг самоотречения. И ведь где-то мы это уже слышали, про подвиг! Вот этот аскетизм, горящие глаза, требование самоотречения… Вот потому большевизм в России и пошел так хорошо!

— Да… Приучили к подвигу…

— Даже термины те же! Большевики действительно работали на этом поле. Смирение плоти… Зачем вам жрать колбасу? Вон морковок поешьте, и хватит. То есть большевизм эксплуатировал вековые привычки народа. И, кстати, ты вот говоришь, что большевики защищали семью. Именно они запретили аборты! В 1937 году. Товарищ Сталин это сделал. Хотел укрепить — семью не семью, но нравственность.

— Ему в семинарии вдолбили в голову представления о правильном и неправильном.

— Так, так… Ничего не забыли из 86-го? А, постой, Чернобыль же еще был в 86-м. Это случилось перед майскими, какого-то там апреля. А объявили после праздников.

— Только потому, что голоса начали верещать чуть ли не на следующий день. Тучи же пошли.

— А я с 1 по 3 мая того года находился на рыбалке на речке Рессета. Это на юге Калужской области. На границе с Брянской.

— С Бря-я-нской!

— Да, Брянской! Ха-ха-ха! Которую потом объявили зоной поражения! Рыбалка наша заключалась в том, что целыми днями мы сплавлялись на резиновых лодках, причем течение слабое, еле заметное — и закидываешь спиннинг. Щучки там, окуня… Целый день на воздухе! Вся радиация твоя! Вся пыль на голову сыпется! Так мы плыли по чернобыльской зоне… Коля Низов, главный наш рыбак и заводила, он все выходные и отпуска — обязательно на речке. Помер в расцвете лет, что-то у него с кровью было, ему и полтинника не стукнуло. Не шутки это — плавать по чернобыльским местам.

— Да… А я в 87-м, когда устроился в «ящик» работать и у нас был отдел радиологической защиты для, возможно, подлодок, поскольку институт был минсудпромовский, — так идешь мимо отделения…

— И сразу у тебя не стоит.

— Не-е-е… Каждый день — некролог, портретик… При исполнении… Кандидат наук… Их целыми лабораториями отправляли в Чернобыль радиологическую защиту ставить — и все они помирали…

— А Коля помирал, говорил — похороните мои кроссовки походные на речке, где рыбачил. И что ты думаешь — похоронили.

— Еще история. У меня подружка была в молодости, ее папаша был заядлый грибник. Он все грибочки ей из южной Белоруссии возил. А это ж зона заражения! Она говорила нам: «Ой, да ерунда все это! Вы больше газетам верьте. Чудесные грибочки! Не обращайте внимания! У нас в Белоруссии все едят». А через год раз — и помер папаша… Рак. Такие дела… — А второй рыбак из той команды, Гриша, учитель, все детей на эту речку возил из своей школы. Там же окопов полно осталось, блиндажей, гильзы ржавые, все как положено… Значит, детей патриотически воспитать, а заодно рыбки половить, побухать. И дети, небось, там тоже хлебнули Чернобыля. Вот наши жалуются — почему такое на Западе настороженное отношение к русским. А мы ж им не сказали, что у нас там взрыв был. Что облако идет. Ну, чего от такой публики ждать? Как на нее надеяться? Фактически мы против них устроили ядерный теракт. С элементами схемы Александра Матросова.

— Нет, тут глубже. Они думали: мало того, что нам не сказали, так они и своим не сказали! К тому времени Совок уже был достаточно изучен, и что Западу не сказали — это было им понятно, это нормально, там все-таки датчики есть. Да и не должны были им говорить, по тем понятиям — на то и враги! Но вот своим… Вот тогда-то западники и припухли по-настоящему. «Они своих готовы за…ить, лишь бы остаться у власти! Что уж про нас, несчастных западников, говорить», — думали те.

— И детей выгнали на демонстрацию! Вместо того чтоб сказать: дети, сидите дома, дышите через марлю. А взрослые — бухайте, чтоб радионуклиды вывести.

— А еще лучше — уматывайте. Как можно дальше. Но — не сказали. Потому что у них свой народ — уже не свой. Они относились к людям, как к станкам, к машинам.

— Не ко всем! Очень важная деталь, которая меня в те годы просто сразила. Объявлять они особенно ничего не объявляли, но сделали принципиально важную вещь. Обычно если член КПСС хотел свалить из захолустья, то его по полной программе истязали, что он бросает фронт и прочее. И пугали, что с учета не снимут и вообще могут из партии выгнать, и прощай, карьера. А по районам, которые тогда пострадали, было решение: коммунистов снимать с учета без разговоров. И не лезть к ним с пафосом. Какой мощный факт! Что это было? Попытка спасти кадры? Цинизм — типа простая публика пусть загнется, а эти пусть спасаются? Или они стали переходить от партии нового типа к партии старого типа? Но в целом они всегда стояли на позиции, что идея важней людей…

— Какая идея? Народ умрет, и кому эти идеи выдавать?

— Вот я тебе скажу. Не в том ли самом году вышел фильм «Иди и смотри»?

— Элема Климова? Мне он показался слабым. Ужастик, да и все. «Иваново детство» сильнее и без кишок наружу.

— Да не в этом дело. Сейчас что ни возьмись смотреть, все слабым кажется — даже «XX век», от которого когда-то кипятком ссали. Я про другое, про то, как меня обкомовские мочили за рецензию на то кино.

— А что ж ты написал?

— Там был эпизод, как партизаны поймали каких-то фашистов и повели расстреливать. И один немецкий офицер говорит: мы вас ненавидим, и хоть вы нас расстреляете, а все равно наши победят, а вы козлы и полностью не правы. И вот я пишу: смотрите, парень за идею готов отдать жизнь. Это же вроде позитив. Но проблема вот в чем: а вдруг идея — полное дерьмо? Может, тогда не стоит за нее отдавать жизнь людей? И вот меня вызывают в обком. Ну что, говорят, мы знали, что вот это твое разоблачение отдельных наших недостатков до добра не доведет. Вот ты уже и до прямой апологии фашизма докатился. Уже у фашистов находишь позитив… Я им говорю — эй, ребята, вы чего? Они отвечают — мы тут не дураки сидим, мы понимаем, какую ты идею имел в виду — типа какую ж еще…

— Ты б им сказал: «Вот вы себя и выдали!»

— Ага. Смешно. А тут же сидит мой редактор и тоже на меня наезжает. Я ему говорю — уж ты-то молчи! А он еще сильней брови насупливает. Я же поскольку догадывался насчет повестки дня, то приготовился. И достал подписную полосу, где стоит его автограф: в печать. И вот хватило ж совести на меня наезжать! Так что западники тогда не зря на нас обижались. Русские так ждут чужого доверия, при том, что сами себе не очень доверяют. И это не очень красиво. А что касается Чернобыля, так я тебе скажу — это чисто по ведомству Чубайса: это ж РАО ЕЭС!

— Нет, нет, нет! Атомные станции к Чубайсу не относятся, это Росэнергоатом.

— Это отговорка. Вечно ты Чубайса кидаешься защищать ни за что ни про что. А про энергетику я еще вспомнил вот что. Ты давно не был в ресторане «Узбекистан»?

— Недели две назад был. Я же чебуреки люблю.

— А заметил ты там в меню такое блюдо: шашлык из лампочек?

—Нет.

— Ну как же так? Из лампочек — это значит из яиц.

— Шашлык из яиц? Они сначала отваренные, что ли?

— Да бычьи это яйца! Бычьи! Так я сразу подумал — «лампочки Ильича». Это что касается энергетики…

— Хорошо… От вечно живого… Яйца на вертеле… А я люля больше люблю… Особенно на Брайтоне они хороши…

— Я туда люблю заезжать, на Брайтон. Пельмени, водка, прилавки плексигласовые…

— Ты обратил внимание, что там нет супермаркетов?

— Потому что в супермаркете легче спереть.

— Наверное.

— Значит, по Чернобылю все ясно… Он забил гвоздь в гроб коммунизма.

— Да, это была колоссальная материальная потеря. Огромные деньги были потрачены, чтоб хоть какие-то последствия ликвидировать. Но если бы не было сделано то, что сделано, было б еще хуже. Сколько людей было угроблено! Говорили же, что тридцать миллионов человек погибнет от последствий. И смертельная рана была Совку нанесена в смысле доверия к власти. Народ начал понимать масштабы катастрофы и масштабы предательства. И народ сказал: извиняюсь…

Сталин, после того как Алоизыч его подставил, через месяц и то вышел и сказал: «Братья и сестры, мол, спасайте меня!» А Горбач не вышел и не сказал: «Спасайте!» Вот его и не спасли…

Свинаренко

Комментарий

Сейчас я тут процитирую Грачева, который в то время служил у генсека пресс-секретарем:

«…подлинный масштаб трагедии был осознан руководством страны лишь несколько дней спустя. Во-вторых, это был первый и поэтому особенно зловещий сигнал, дурное предзнаменование. Знак беды, навсегда пометивший перестройку. Система взорвалась, как мина со сложным механизмом в руках неопытного сапера.

… Чернобыль превратился в жесткую проверку обещаний перестройки, и прежде всего одного из наиболее обязывающих — обещания гласности.

Озадаченное молчание Политбюро, пытавшегося уяснить для себя истинные размеры трагедии, попытки местных украинских властей, действовавших по привычному рефлексу, приуменьшить ее масштабы, чтобы «не огорчать Москву», ведомственный испуг тех, кто отвечал за конструкцию и эксплуатацию реактора, — все эти мелкие конъюнктурные хлопоты и заботы растерянных, не понимающих до конца всего, что случилось, людей затянулись в один узел аппаратных и ведомственных интересов и интриг, который можно было разрубить, только проявив необходимую политическую волю.

Горбачев молчал в течение 14 дней. И хотя на уровне практических шагов реакция руководства была вполне адекватной случившейся трагедии, ни страна, ни внешний мир не имели полной ясности о том, что в действительности произошло. Хотя из-за вселенского характера катастрофы с первого дня было понятно, что скрыть ее не удастся, чтобы признать это, Горбачеву, видимо, требовалось взять чисто психологический барьер. Тот самый, который так и не смог преодолеть Ю. Андропов (находившийся, правда, между жизнью и смертью) в дни, когда советская ПВО сбила южнокорейский пассажирский самолет. Выступив по телевидению с обращением к стране и наконец-то откровенно рассказав о том, что произошло, Горбачев сделал важное для себя открытие: «чистосердечное признание» не только смягчило последствия удара, нанесенного политическому и моральному авторитету перестройки, но и развязало руки для более решительных действий в сложившейся экстремальной ситуации.

…Облегчив душу, он с энтузиазмом убеждал членов Политбюро: «Мы действуем под контролем своего народа и всего мира. Поэтому не будем ни от чего уклоняться. Скажем откровенно о том, что произошло, — от нас ждут этого люди и у нас, и за рубежом». Пауза, взятая для размышлений над знамением Чернобыля, не прошла для него даром.

…Уже не по поводу Чернобыля, отвечая на заседании Политбюро В. Чебрикову, возражавшему против публикации повести Василя Быкова «Знак беды», бдительно усмотревшему в ней «подкоп под коллективизацию», Горбачев шумел: «Да, перекосы будут. Все уплывет в потоке, который образуется. Будет и пена, и мусор, но все это знак весны, обновления, спутники демократизации. А ее маховик надо раскручивать… Не надо бояться. Главное, народ реагирует, поднимает голову. Бить по ней, опять командовать — значит изменить демократии».

Свинаренко: Это была репетиция крушения Советского Союза. Такая генеральная репетиция в костюмах.

— Да, да! Первый прогон! Академики стрелялись, если помнишь.

Александров, президент Академии наук, в отставку ушел… После, как водится, награждение непричастных и наказание невиновных.

— А сколько сперли денег тогда под это дело? Скажи мне как ученый-экономист.

— Механизм воровства средств в Совке мне не понятен. Ну, как можно было тогда всерьез красть? Ведь не было тогда офшора у чиновников. Ну, спиздил кто-то на дачу, на новую модель «Жигулей»… Усушка, утруска, пересортица… Помнишь, в «Бесприданнице» был эпизод? Там появился человек, он сорил деньгами, а потом пришли полицейские, сказали, что он из кассы украл, и забрали его…

Комментарий

А.Н. Островский. «Бесприданница». Действие первое, явление второе.

«…Вожеватов. Да, смешно даже. У ней иногда слезинки на глазах, видно, поплакать задумала, а маменька улыбаться велит. Потом вдруг появился этот кассир. Вот бросал деньгами-то, так и засыпал Хариту Игнатьевну. Отбил всех, да недолго покуражился: у нее в доме его и арестовали. Скандалище здоровый! (Смеется.) С месяц Огудаловым никуда глаз показать было нельзя…»

Свинаренко: Радиация как политический образ, дешевый такой.

— Да ну, при чем тут радиация? Ты не пробовал палочку дрожжей бросить в нужник? Говна раз в десять больше становится. Можно уже не удобрять. Это не ядерный взрыв был, а говно. Из всех щелей поперло. Совок уже смердил на весь мир.

— И был еще съезд КПСС. Если ты помнишь.

— Да? Съезд?

— Как приятно, что можно это все забыть: съезды всякие, разную прочую херню… Изыди, сатана! Так опять съезд. И опять приехал секретарь обкома, и опять созвал журналистов.

— А, точно — 28-й съезд. Там коммунисты за демократию, Руцкой…

— Не помню. Так приехал, значит, секретарь. Мы ждем — ну, что скажет?! А он сказал, что им там объяснили: критика должна быть, но обязательно — конструктивная. В общем, все оставалось, как было.

— Да их переделать невозможно! Горбачев, даже если б он захотел что-то изменить, не смог бы никогда. Никогда! Этих «с мест» невозможно было заставить работать по-другому! Их только бабками можно взять! Бывших первых секретарей, которые нынче губернаторы, как в коммерческое русло повернули? За счет бабок! А то им что говорили: закрыть распределители, отобрать машины, куда-то баллотироваться… Думает: ты, мол, изберись председателем облсовета, тогда мы тебя и первым секретарем назначим. Было, было! А тот: «На хера мне такое? Я по трупам лез, товарищей предавал, кагэбэшникам барабанил — для чего? Для того чтоб я, моя жена, мои дети отоваривались в закрытом распределителе, жрали хорошую ветчину и балыковую колбасу»…

— …вредную для здоровья.

— Вредную. Кушали хорошую «Посольскую» водку. Получали заячьи шубки без очереди. А ты, сука, хочешь, чтоб я еще шел на выборы. К тем товарищам, которых я продавал. Так нельзя правила игры менять! И еще он бы мог добавить: обращаю твое внимание, Михал Сергеич, что сам ты избираться всенародно не готов. Ты хочешь, чтоб тебя специально подобранные депутаты избрали, на съезде, а уж никак не всенародно!

— Ну да, Горбачев нарушил важное правило ведения переговоров. Когда у человека что-то хочешь забрать…

— …взамен ему предложи что-то другое.

— А Горбач им не предложил ничего. И в этом была слабая сторона его как бизнесмена.

— Коммунисты всегда страдали от отсутствия этой сбалансированной позиции. Они говорили — ты отдай, а потом, может быть, если останешься живой, нам надо посоветоваться… А если не отдашь, мы гарантируем, что тогда ты живой точно не останешься. Товарищ Сталин, он же с этими партийными кадрами не церемонился.

— Да… То есть у человека были только запреты: бухать, блядовать, разводиться, иметь хорошую дачу — ничего нельзя. А теперь еще и в обкомовский магазин не ездить… А на хера ж тогда? Что ж можно?

— А я тебе отвечу. Можно — казенную дачу, пока ты занимаешь эту должность! И кухарку свою е…ть, пока ты начальник! А когда ты перестанешь им быть, то и кухарочка тебе сделает ручкой… Пока ты крупный начальник, тебе можно за границу ездить, и — о чудо! — даже в капстраны. И поэтому ты должен за свою должность держаться до тех пор, пока у тебя сердце бьется. И делать то, что тебе говорят, не рассуждая. Потому что без этой должности ты известно чего кусок, понял? А потеряешь должность, так дачу тебе позволено будет иметь только на шести сотках. И без зимнего отопления и без бани, — ты ж не какой-нибудь директор промтоварной базы.

— Помню, была версия, отчего именно шесть соток: якобы вычислили, что с такого клочка семья в нашем климате точно не прокормится и потому не сможет плюнуть на государство.

— Вот и неправда! Оказалось, что может прокормиться! На шести сотках некоторые российские дачники обеспечивают урожайность, которой могли бы позавидовать голландцы, французы и немцы! По картофелю, по овощам, по ягодам…

— Да, была советская статистика—в так называемых личных подсобных хозяйствах производилась треть картошки и половина всего мяса в стране. Я это отчетливо помню, как бывший журналист-аграрий. Да… А функционерам выдавали разные приятные вещи не в собственность, а типа напрокат. Этот институт был моден при советах — лыжи напрокат, телевизоры, палатки, мебель… А этим — дачи давали и машины.

— Лизинг.

— Этот бизнес сейчас возрождается, судя по рекламе! В этом, может, и есть смысл — снял себе дачу, и ладно, зато не надо ремонтировать и все такое прочее… А книги тогда какие ты читал?

— В 86-м? Я перечитывал Герцена, «Былое и думы». Интересная книга!

— Гм… Я ее последний раз брал в руки в 81-м, когда в Польше были разборки с «Солидарностью».

— Там впервые в официальной литературе, рекомендованной для чтения, я прочитал критику Маркса, например.

— Не помню. Типа он все наврал или что?

— Я в первый раз ознакомился с тезисом, что движущей силой всех революций является зависть. Это у Герцена прямо написано!

— То есть не забота о светлом будущем грядущих поколений, а именно так?

— Да… Зависть… Еще Герцен нас учил, что учение Маркса — это идеология лавочников… Вот… Там много чего интересного!

— Не зря его в Лондон сослали… Как Березу… Который у нас типа наследник «Колокола».

— Да ну, я тебя умоляю! Это как если бы создатель военных поселений Аракчеев вдруг неожиданно эмигрировал в Лондон и начал бы Николая Первого критиковать… Примерно из той же серии. Человек, который чуть голову не положил, утверждая теперешний режим у власти, потом вдруг воспылал к нему такой ненавистью… И стал вдруг говорить — ай-ай-ай, караул…

— Он же еще автомобили пиздил. Вон дело какое-то опять завели.

— Ну, было и было… У правоохранительных органов к Березе разное отношение в разные времена. На нашей памяти дело «Аэрофлота» закрывали за отсутствием состава каких-либо претензий к Абрамычу. А потом вдруг они обратно возникли, да? Он один воровал — или с кем-то еще? А если с кем-то еще, то они ведь продолжают владеть этим заводом? Или как? У меня к Березе сложное отношение, но давайте объективно смотреть — так же не бывает.

— Но он веселый парень.

— Веселый.

— Никто еще так не развлекал русскую публику, как он! И размах у него есть. А еще в 86-м было много текстов про НЛО… Якобы в Штатах с 47-го года хранились обломки сбитой тарелки с трупами инопланетян.

— Это я помню. Потом выяснилось что русские давно летающую тарелку изобрели, и она есть. Где-то в Саратове… Блоху подковали. Она хоть и сдохла…

— … но летает. А ты что думаешь об инопланетянах?

— Меня эта тема по большому счету никогда не волновала. Я не думал об этом. Цель какая — думать об этом?

— Ну, свалить на них что-то — убийство Листьева или Собчака.

— А ты уверен, что Собчака убили? Что он не своей смертью помер?

— О, вот видишь, ты даже не говоришь: «Что ты несешь, что ты мелешь, да кто б его мог убить?!» Ты чисто конкретно спрашиваешь, уверен ли я… Он умер в такой момент подходящий…

— Но ведь в своей постели…

— Ну да. И Сталин тоже в своей постели практически. Гораздо интересней та версия, где охрана боялась к Сталину войти, врачи боялись лечить, Политбюро боялось, что он выживет, ТАСС боялся объявить, что вождь коньки откинул…

— Дыхание Чейн-Стокса. У Сталина вот именно такое было перед смертью, об этом сообщалось.

— Ладно. А Чумак тебя тоже не волнует?

— Меня — нет. Но меня волнует, что Чумак волнует большое количество россиян. Это — да.

— Мне рассказывал один человек, который с Чумаком устраивал концерты…

— Концерты — хорошее слово!

— Ну короче, они стадионы арендовали. Чумак выступает, а товарищи уже бухают, организаторы. И Чумака зовут выпить. А он говорит — не могу, у меня сейчас второе отделение будет, надо к народу идти. И ему дают совет — что сказать публике. Чумак выходит на сцену и говорит в микрофон: «А теперь, перед началом второго действия — двадцать минут лечебного молчания».

— Ха-ха-ха.

Комментарий

Кстати, с этих концертов начался Мавроди и все остальные пирамиды. Лоходром. Будь моя воля, я бы всех, кто ходил на Кашпировского с Чумаком, покупал билеты МММ и всяких разных «Хопров», освидетельствовал, признавал ограниченно дееспособными и лишал избирательных прав.

Я уверен, что список этих гавриков и гавриков, которые голосуют за Жирика и коммуняк, коррелирует на 99 процентов. Ну они реально ненормальные.

Как с этой Властилиной. Обманула тысячи людей. Поймали — посадили. Отсидела — вышла. Далее внимательно: приехала обратно к себе в Подольск, открыла такую же контору — лоходром, — и опять народ повалил к ней тысячами со своими сбережениями!!!

Все. Ее больше сажать нельзя. Надо всю эту публику, которая к ней ходит, срочно в дурдом. Срочно! Как нет? А если они завтра чего-нибудь подожгут? Или зарежут кого-нибудь? Они же за свои поступки не отвечают. Это очевидно. Они ведь потом опять скажут: а куда государство смотрит? Почему оно нам опять позволило свалять дурака? Оно что, не знало, что мы дураки и есть?

Свинаренко: И дальше спокойно бухают. А сколько людей избавилось за эти двадцать минут от хронических заболеваний, бросило пить, перестало изменять жене… Или жена им. Все-таки большинство населения страны — не взрослое, оно на стадии североамериканского негра или сельской девочки, которая ходит к гадалке, — это люди, которым нужны простые конструкции, нужны мифы. Ну, как ты им будешь объяснять про современную экономику? Только время потеряешь. Надо им дать Чумака, пусть лечит. Надо дать Березу — вот, он один украл, а все прочие — русские и честные. Надо им дать Ельцина — наш мужик, с утра выпил, весь день свободный. Спел, сплясал, доволен собой, и пошли все на хер. Простые конструкции. А для вас, яйцеголовых, надо конструкции посложней — с Чейн-Стоксом, с диссертациями, надо в Гарвард ездить, — повыпендриваться, короче. Есть у тебя чувство, что страна состоит из двух разных народов? Что, как говорил классик, в каждой национальной культуре есть как минимум две национальные культуры? А может, и три, но две-то точно? Чумак — это наше, это вековая мечта русского народа! Зачем жечь усадьбы, когда барин сам от всего откажется и будет ездить на троллейбусе, как ранний Ельцин? Понимаешь, от чем я говорю? —Да.

— Вот эти вековые чаяния, о которых нам вещает Геннадий Андреич Зюганов, они у нас в полный рост стоят! И живая вода, которую для партии и народа заряжает Чумак, и сестра Аленушка, которая закозлила братка Иванушку, и гуси-лебеди, и березки… Вот все тут — все есть! Иванушка — это Рыбкин, который чего-то там с Березовским тер, и Лебедь, который с Березой работал, с Гусем вообще понятно, это НТВ, само собой… Все русские мифы тут включены. Над самым святым, короче, надругались. Инопланетяне прилетят и всех развлекут. Свершится чудо, и Чумак всех вылечит задаром, никакого не надо законопроекта о медицинском страховании. Функционеры отдадут дачи и распределители сиротам. Сбыча вековой мечты была как никогда близко!

— Про две культуры — это хорошо. Я помню, у Ильфа и Петрова было про две культуры: типа один на льдине мерзнет, а другой придумывает фокстрот «Один на льдине». Не помню, где это было, но я найду…

Комментарий

И.Ильф, Е.Петров. «Золотой теленок». Глава девятая. «Снова кризис жанра».

«…Чем только не занимаются люди!

Параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими вещами. В большом мире изобретен дизель-мотор, написаны «Мертвые души», построена Волховская гидростанция, совершен перелет вокруг света. В маленьком мире изобретен кричащий пузырь «Уйди-Уйди», написана песенка «Кирпичики» и построены брюки фасона «Полпред»….

В советское время, когда в большом мире созданы идеологические твердыни, в маленьком мире замечается оживление. Под все мелкие изобретения муравьиного мира подводится гранитная база коммунистической идеологии. На пузыре «Уйди-Уйди» изображается Чемберлен, похожий на того, каким его рисуют в «Известиях». В популярной песенке умный слесарь, чтобы добиться любви комсомолки, в три рефрена выполняет и даже перевыполняет промфинплан. И пока в большом мире идет яростная дискуссия об оформлении нового быта, в маленьком мире уже все готово: есть галстук «Мечта ударника», толстовка «Гладковка», гипсовая статуэтка «Купающаяся колхозница» и дамские пробковые подмышники «Любовь пчел трудовых»…»

В наше время появились календарики с нарисованными настроениями Владимира Владимировича и песенки типа «за нами Путин и Сталинград…».

И. Ильф и Е. Петров это описали так (там же. Глава тринадцатая. «Васисуалий Лоханкин и его роль в русской революции»):

«…Наконец Севрюгов совершил то, что совершенно сбило с толку… Он нашел затерянную среди торосов экспедицию, успел сообщить точное ее местонахождение, но после этого вдруг исчез сам. При этом известии земной шар переполнился криками восторга. Имя Севрюгова произносилось на трехстах двадцати языках и наречиях, включая сюда язык черноногих индейцев, портреты Севрюгова в звериных шкурах появились на каждом свободном листке бумаги. В беседе с представителями печати Габриэль д 'Аннунцио заявил, что только что закончил новый роман и сейчас же вылетает на поиски отважного русского. Появился чарльстон: „Мне тепло с моей крошкой на полюсе“. И старые московские халтурщики Усышкин-Вертер, Леонид Трепетовский и Борис Аммиаков, издавна практиковавшие литературный демпинг и выбрасывавшие на рынок свою продукцию по бросовым ценам, уже писали обозрение под названием „А вам нехолодно?“…»

Свинаренко: Алик, а каким тебе виделось будущее страны?

— Ну, я, как человек, который всей душой поверил в перестройку…

— Это стеб, что поверил?

— Какой стеб?! Это чистая кристальная правда! Я-то думал, что вот, наконец… Мы все как один человек, наконец-то коммуняки осознают, сколько они вреда принесли своему народу… Но не вешать же их на фонарных столбах, они и сами готовы перестроиться. Они начнут перестройку с себя! Я думал, что все теперь о'кей!

— А у тебя были при советской власти эротические мечты?

— Типа?

— Ну как у меня. Иду я, к примеру, по улице и вдруг вижу — толпа народу, и ящики стоят, длинные и короткие. Из длинных винтовки раздают, а из коротких — патроны. Ну, говорят, вот, берите, кто готов идти бить большевиков.

— Не, не было такого.

— …и я беру винтовку, двести патронов, и иду… Это, видимо, навеяно большевистской же пропагандой, так описывали 1918 год обычно, только там белых предлагалось идти бить, ибо социалистическое отечество было в опасности… Аркадий Гайдар чего-то такое описывал… Мне очень живо это представлялось! Я помню, как в детские годы ходил в тир и там стрелял из мелкашки, затвор там такой как бы взрослый, винтовочный, — клац-клац. Патроны были чуть не по пять копеек! Но только я, в отличие от Караганова, мечтал не про то, чтоб львов бить в Африке, а коммунистов на родине.

— Не, у меня такого желания бунта не было. Все-таки немецкая кровь, дисциплина… Ordnung.

— Да, нас учили на военной кафедре, что немцы обычно твердо стоят на договоренном. Их еще древние римляне считали хорошими солдатами. Вербовщики напаивали пьяных германцев и давали им, пьяным, подписаться — а после наутро предъявляли. И немец, похмельный, даже не предпринимал попыток доказать, что его надули: типа я был в жопу пьяный, ничего не помню, это не считается. Нет! Пьяный, ссаный — это его личные проблемы. Подписал — значит, подписал: все. И идет умирать за Рим. За рейх — первый рейх это был или какой? Значит, не было у тебя такого, ты думал, что все рассосется и будет хорошо?

— Да, да, да. Я так думал. Ну а что, все более или менее рассосалось…

— И теперь пожинаешь плоды своей догадливости.

— Да. Но и молю Бога, чтоб у нас не было срыва в бунт. Потому что русский бунт, как известно, бессмысленный и беспощадный. Тема бунта тебе, как я посмотрю, не дает покоя.

— Не дает. Вот я тут выезжал с Садового на Кутузовский, а там пробка, и непонятно отчего. А когда вдруг мент забегал нервно туда-сюда, стало ясно, что это для Путина дорогу освобождают. Кого-то это возмущает, но я к этой мере предосторожности спокойно отношусь.

Я понимаю, как чечены мечтают его достать. И я с ужасом подумал: а вдруг они его достанут? Что тогда начнется в стране? Не дай Бог!

— По Конституции, его место займет Касьянов. Кстати, по телику показывали, как одна женщина родила в автомобильной пробке, которая образовалась, пока Путина пропускали. Муж роды принимал. А врачиха по телефону службы 911 руководила его действиями.

— Да хрен с ним, с Касьяновым. А что произойдет с экономикой? С рублем? С очередями? С армией? С порядком на улицах? Да еще вдруг там будет чеченский след? А? Страна — неуправляемая…

— Не знаю… Почему я должен это представлять?

— Ну как? Вон даже в Америке убивали президентов!

— Ну и что? Что-нибудь от этого менялось? Вон даже Линкольна убили — и что? Что, Север как-то изменил свое отношение к рабовладению? К Югу? Или после убийства Кеннеди Америка встрепенулась, начала давить Кубу? Свергла Кастро? Что случилось? Ничего… Хотя — когда убили Александра Второго, стало хуже. В том числе и тем, кто его убил. А может, и лучше? При Александре Третьем экономический рост был офигенный. «Политика малых дел» и все такое. Опять же войн не было.

— Кстати, насчет Александра Второго: за тысячу лет в России был один вменяемый руководитель, которого волновала судьба вверенного ему народа… При всем нашем уважении лично к Владимиру Владимировичу мы должны признать, что…

— …что Боба Бимона еще никто не побил.

— Да… Что отец родной у этого бедного народа был один. И никто так не лез народ освобождать.

— И никто для народа не сделал большей поганки, чем революционеры из «Народной воли». Которые для этой воли старались.

— Ну тут же «Народная воля» — в кавычках! Как «Правда».

— А еще помнишь, были Игры доброй воли…

— Да. Кстати. Бомжей выслали и проституток, салями продавали. Чисто было в Москве…

— А как они определяли — проститутка или нет?

— Ну, так в отделении милиции при отелях все ж знали. И тех проституток, которые слабо работали на комитет, вяло стучали — их выслали из города: на время. У нас на курсе в университете была девушка, она подрабатывала путаной (удачно совмещала две древнейших профессии, ха-ха). Надевала, кстати, комбинезон на голое тело, которое рельефно торчало из-под, и шов шел прямо по… э-э-э… осевой линии организма. Она как-то хотела взятку дать преподавателю, экзамен не могла сдать, так он заорал, что ее блядские деньги ему не нужны. Он, видно, тоже работал на комитет и знал, кто из девушек чем занимается.

— Симпатичная?

— Ну, сегодня б она тянула долларов на 300—400. А на тех Играх впервые, кажется, засветилось CNN. А после и на войне в Ираке, и на нашем путче, и на обстреле Белого дома… Мы думали, что отобьемся за Олимпиаду, и все. Никто ж не знал, что мы вскармливаем CNN! Это чудовище, которое теперь мечтает показать конец света в прямом эфире!

— Ну да. И комментатор объявляет: «А вот уже и мертвые встают из своих могил. Чтобы присутствовать на Страшном суде. Смотрите внимательно — вдруг в кадре мелькнет ваш прадедушка».

— И дальше: «После рекламной паузы в прямом эфире выступит Адольф Гитлер. Оставайтесь с нами!»

— «Что-то вы какой-то обожженный, Адольф Алоизыч! И бензином от вас несет, фу!»

— И его пудрят, как обычно перед эфиром. Тебя, кстати, пудрили, когда позвали в прямой эфир НТВ мочить?

— Ну вообще начало конца света, первые его кадры мы уже видели — 11 сентября 2001 года.

— Через пятнадцать лет после создания CNN. Но у нас, кстати, тоже отыграли опыт CNN…

— А, с «Норд-Остом»?

— Хм. Нет, в первый раз — с прокурором Скуратовым и его подружками.

— Не было там прямого эфира!

— Ну да, запись… Задним числом, к торжественной дате…

— Но эффект присутствия был.

— И национальный вопрос там был затронут. Татарский… А деньги тогда, в 86-м, какие были — старые?

— Старые-старые.

— Был, конечно, полный застой. Но ангелы уже немножко вострубили.

— Ангелы вострубили, и там уже публикации пошли робкие, на уровне оправдания Бухарина.

— Фактически была сорвана первая печать — я имею в виду, ядерная энергетика перестала быть делом узких спецов, мирный атом — в каждый дом…

Комментарий Свинаренко

Здесь я допустил неточность. Первая печать к атомной энергетике, кажется, никакого отношения не имела:

«И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырех животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить».

То есть сперва были сорваны все семь печатей, а после семь ангелов принялись трубить.

«Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод.

Имя сей звезде «полынь»; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки»

(Откровение Иоанна Богослова).

Широкая публика была тогда не в курсе, что чернобыль — это в том числе и название разновидности полыни. Но читатели Евангелия донесли эту информацию до людей недостаточно эрудированных, и это вызвало некоторый всплеск интереса к книге.

К комментарию Свинаренко

Чернобыльник — народное название полыни (см.), обычно Artemisia vulgaris (обыкновенной полыни); реже Ч. называют виды мари (Che-nopodium). (Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. 1903. СПб. Том 76.)

Была также в ходу частушка:

На недельку до второго

Жид уехал в Комарове.

А Иван-дурак, как трактор,

Ремонтирует реактор.

Разбираясь с Чернобылем и звездой Полынь, я в том же тексте наткнулся и на такую фразу:

«Шестой Ангел вылил чашу свою в великую реку Евфрат: и высохла в ней вода, чтобы готов был путь царям от восхода солнечного».

Мрачновато это выглядит на фоне войны с Ираком, которая назначена на ближайшее будущее…

Свинаренко: Ну, первая проблема этого рода была в Японии, но что нам заграница? Там печать была только надорвана, а сорвана-таки в России, ну, в СССР на тот момент. Хотя нет — первая печать была сорвана так: помазанник Божий убит своим народом, и народ спокоен. Убийц предъявляют пионерам.

— Да ну, это так не воспринималось! Ну эксплуататор, ну замочили.

— Ладно. Тогда первая печать — это полет в космос. Не было такого указания — летать в космос. Сказано было — хлеб в поте лица, плодитесь и размножайтесь.

— Нет. Запреты были, но чтоб Господь сказал, что все, что он прямо не разрешил, того нельзя — такого не было.

— Ладно. С Чернобылем я вот еще что подумал. То, что власть так себя повела, — это частное проявление большого закона. Я вот что заметил… Где у негров и у русских суверенитет — там тоска, и голод, и воровство. Власть к своему народу относится как к чужому.

— Мой любимый Пол Джонсон писал о том, что неграм нельзя давать суверенитет, потому что они друг друга мочить будут.

— А про русских он такого не писал?

—Нет.

— Боюсь, мы про это первые напишем. Это такая крамола, так некрасиво, что даже как-то неловко… Варягов бы каких позвали, что ли… Вот, за тысячу лет только один руководитель высшего звена — я все про Александра Второго — проявил заботу о своем народе. И в итоге плохо кончил… Но даже и не это меня беспокоит, что его убили, это его личная проблема! Моя проблема другая — что он был исключением! А остальные 980 лет страна управлялась людьми, которые вели себя как чужие! Их волновало все что угодно, кроме блага подданных! У всех риторика, как у Зюганова: да, мы обосрались и семьдесят лет вели страну непонятно куда, и жили хуже всех, и бездарно отдали власть непонятно кому; а теперь еще раз пустите нас к власти, и на этот раз мы точно не обосремся… Таким образом, можно сказать, что государственный суверенитет русских ни к чему хорошему не приводил. То есть суверенитет хорош только в виде исключения, при наличии Александра Второго. А если его нет, кто ж тогда должен командовать? Какие-то мифические варяги?

— Ну, варяги не думали, что им придется управлять такой страной…

Комментарий

Справедливости ради надо сказать, что русские, в общем, и не рвутся управлять своей страной — может, что-то чувствуют… Они страну то и дело кому-нибудь спихивают. У нас обыкновенно правят, грубо говоря, варяги. Те же самые мифические варяги, киевские незалежные князья, цари и царицы немецкого происхождения, еврейские комиссары, грузинские семинаристы, днепропетровские аппаратчики… Все было, и ничего хорошего из этого не вышло. Особого внимания заслуживают попытки введения внешнего управления или его элементов — как с фирмами, где кризис и обвал. Я имею в виду Антанту, при помощи которой белые намеревались восстановить в стране законность. Антанта попыталась что-то наладить… Но после оставила эти попытки. Антанта ушла из России в двадцатые — как какая-нибудь Pizza Hut из Москвы в 98-м, испугавшись временных трудностей. Стало ясно, что в России не только самоуправление не работает, но и внешнее тоже не срабатывает. Действительно, какой-то третий путь — ни внутрь, ни наружу. Классическим поводом для введения внешнего управления был дефолт 98-го, но никому и в голову не пришло поставить об этом вопрос. Зачем? Только время терять…

Свинаренко: Ну и какую же властную альтернативу мы можем предложить России? Россия каждый раз управляется как бы чужими людьми, — они бабки поделили и разбежались, а крестьяне всякие и пролетарии — да ну их как бы… А?

— Ой! Прям как в застойной «Литературке» — если бы директором был я. Каждый русский интеллигент (сразу Васисуалий Лоханкин представляется) должен предложить властную альтернативу… Альтернативу чему? Или кому? А не представляешь альтернативы, значит, не интеллигент. Не думаешь над вековечными вопросами и т.д. Ну, да делать нечего, Игореша требует…

Рассуждения о власти в третью неделю Великого Поста с двусторонней пневмонией и плевритом (восемь дней без курева, задница как дуршлаг от уколов антибиотиками)

Рассуждение первое (конфуцианское)

Конфуций. «Изречения». Глава 12 «Янь Юань»:

«…7. Цзыгун спросил о том, в чем состоит управление государством. Учитель ответил:

— Это когда достаточно еды, достаточно оружия и есть доверие народа.

— А что из названного можно первым исключить в случае необходимости? — спросил Цзыгун.

— Можно исключить оружие.

— А что из остающегося можно первым исключить в случае необходимости? — снова спросил Цзыгун.

— Можно исключить еду. Смерть издревле никто не может избежать.

Когда ж народ не верит, то не устоять…»

Похоже, еду с оружием мы уже давно исключили. Но вот феноменальный уровень доверия народа нынешней власти, который не могут объяснить ни ее адепты, ни ее противники, — он вполне в русле конфуцианских установок. В этом смысле нынешняя власть действует правильно. Путь к сердцу народа лежит не через желудок. Что бы там ни кричали Маркс и Энгельс. Народная любовь вещь неуловимая и трепетная. И она часто переходит в лютую ненависть. А вот обратно — с трудом. Проверено экспериментально. Сами знаете.

Конфуций. «Изречения». Глава 13. «Цзылу»:

«…2. Чжунгун стал управляющим у Младших и спросил о том, что значит быть правителем.

Учитель ответил:

— Будь примером для своих подданных, не вини за малые поступки, выдвигай достойных и способных.

— А как узнать достойных и способных, чтобы их возвысить? — спросил Чжунгун. Учитель ответил:

— Возвысь тебе известных, А тех, кого не знаешь, — Отринут ли другие?»

Тут вроде все понятно и технологично. Возвысь своих друзей-товарищей. Не особенно их ругай за взятки и коррупцию. И получится все чи-ки-чики.

Так все и делается, в соответствии с указаниями старика Конфуция. Но вот в конце — подковырка. Страшная подковырка. Опасная подковырка. А те, кого не знаешь, куда пойдут? Что будут делать? О чем думать? Какому правителю служить? А вдруг среди них есть тоже достойные и способные? И мужественные и храбрые? И самоотверженные? Отринут ли их другие (правители)? Не зреют ли в их сердцах гроздья гнева? А вдруг они не меньше известных и возвышенных любят Родину? И переживают за нее? Может, их посадить от греха подальше? А то как-то неуютно. Временно все как-то.

И дальше, в этой же главе: «… 14. Когда Жань вернулся с заседания, Учитель спросил:

— Почему пришел так поздно?

— Обсуждали одно государственное дело, — ответил ученик.

Учитель возразил:

— Это дело не могло быть государственным. В противном случае я бы слышал о нем. Хотя нигде и не служу».

Вот здесь у нынешних — все мимо кассы. Все что-то темнят, шушукаются. Секретики у них вечно. На лице — печать государственной нужды. А что за нужда — нам неведомо. Тайна! А раз так, то, значит, и нет никакой государственной нужды. А есть обычная человеческая нужда. Какая-то там. Большая или маленькая. Сугубо личная. О ней и сказать-то совестно. Вот и шушукаются промеж собой. Ходят друг к дружке. По нужде.

И в заключение. Конфуций. «Изречения». Глава 17. «ЯнХо»:

«…18. Учитель отметил: — Плохо, когда фиолетовый цвет затмевает ярко-красный; плохо, когда мелодии удела Чжен портят возвышенную музыку; плохо, когда краснобаи губят государство…»

Здесь без комментариев. И так все ясно. И грустно.

Рассуждение второе (античное)

Платон. «Государство». Книга первая. «О справедливости как выгоде сильнейшего»:

«…Устанавливает же законы всякая власть в свою пользу: демократия — демократические законы, тирания — тиранические, так же и в остальных случаях. Установив законы, объявляют их справедливыми для подвластных — это и есть как раз то, что полезно властям, а преступающего их карают как нарушителя законов и справедливости…»

Вот она — мощь разума античных гигантов! «Установив законы, объявляют их справедливыми». Можно даже сказать: «…объявляют их справедливостью».

Вот тут давеча Госдума закон об автогражданской ответственности приняла. Так там все владельцы автомобилей обязаны их застраховать.

Ха! Все, да не все. Вернее, почти все. Все, кроме государства. То есть если в тебя въехала госмашина, то тебе заплатят — шиш! Даже если у тебя машина застрахована. Поскольку страховая компания с государства денег не получит. Так-то! Даешь трехцветные номера! Это называется справедливость. Поэтому сидите и не пиздите, граждане автовладельцы.

Вообще-то это неконституционно и является чистой дискриминацией по форме собственности. Кстати, государевы люди не платили налогов только в средневековье. Уже в новое время, не говоря уже о современности, они уравнялись со всеми другими гражданами. То, что государство выделило себя и освободило от автогражданской ответственности, это прорыв в средневековье! Сейчас даже английская королева платит налоги, не говоря уже о страховке в частных страховых компаниях. Дискриминация по любому признаку — дикость. С чем и поздравляем наших народных избранников. Они, наверное, забыли, что их народ избирал, а не Сурков.

В этом же контексте интересно проанализировать нацистские «Нюрнбергские законы». Тоже — сама справедливость. Как ее понимает власть.

Аристотель. «Политика». Книга пятая (Е):

«…VII. 9. Но самое главное при всяком государственном строе — это посредством законов и остального распорядка устроить дело так, чтобы должностным лицам невозможно было наживаться. За этим с особой тщательностью должно следить в государствах олигархических. (…)

14. Тремя качествами должны обладать те, кто намерен занимать высшие должности: во-первых, сочувствовать существующему государственному строю; затем иметь большие способности к выполнению обязанностей, сопряженных с должностью; в-третьих, отличаться добродетелью и справедливостью, соответствующими каждому виду государственного строя. (…)

20. Но самое важное из всех указанных нами способствующих сохранению государственного строя средств, которыми нынче все пренебрегают, — это воспитание в духе соответствующего государственного строя. Никакой пользы не принесут самые полезные законы, единогласно одобренные всеми причастными к управлению государством, если граждане не будут приучены к государственному порядку и в духе его воспитаны, а именно если законы государства демократические — в духе демократии, если олигархические — в духе олигархии; ведь если недисциплинирован один, недисциплинированно и все государство….»

Ну, то, что воровать на казенной должности нельзя, понятно. Забавно, правда, что это уже давно (2500 лет назад) поняли, а противоядия не придумали.

Интересно здесь вот что. Оказывается, добродетель и справедливость, по мнению Аристотеля, бывает разная. Одна — для демократии, другая — для олигархии, а для тирании — вообще третья. И все это разные добродетели и справедливости.

Вот, допустим, добродетельный человек из тиранического государства. Какой он?

Он любит тирана. Ну просто обожает его.

Он с радостью отдает свой последний кусок на всякие начинания тирана и вообще отождествляет тирана и страну. Для него интересы тирана и есть интересы страны.

Он необычайно любит все военное. Железные легионы. Пыль походов. Трофеи. Стойкость. Жертвенность.

Ненавидит оппортунистов, всякие дискуссии, оппозиционность.

Не верит в частную жизнь. Частная жизнь, по его мнению, это удел неудачников.

Служение государству, «державе», как теперь модно говорить, есть цель настоящего мужчины.

Кстати, вопреки расхожему мнению он отнюдь не аскет. Он с удовольствием потребляет земные блага, считая, что они ему положены в обмен на любовь и преданность.

Теперь представим, что такой человек оказывается на какой-нибудь высокой государственной должности в условиях демократии.

Будет ли он, по Аристотелю, сочувствовать государственному строю? Вряд ли. Ему будет казаться, что здесь, при демократии, все понарошку. Понарошку кричат депутаты, понарошку журит начальство, понарошку нужно быть честным.

Да и система приоритетов здесь какая-то чудная. Все говорят, что нужно сделать то-то и то-то, чтобы легче было торговать, ремеслами заниматься, овец пасти. А про державу никто не думает. И, о ужас, нас уже никто не боится. А раз не боятся — значит, не уважают. А это поважнее набитых животов, дорогие товарк…, ой, извините, сограждане.

Вот Аристотель был учителем Александра Македонского. Молодой человек был сыном царя Филиппа и, соответственно, воспитан в тираническом духе. Да и завоевывать ему предстояло Персию, т.е. страну, в которой народ с молоком матери впитал тираническую ментальность. Отгадайте, какой государственный строй посоветовал Аристотель установить на завоеванных Александром территориях? Правильно, тиранию. Как вы догадались? При том, что сам Аристотель воспитывался в духе афинской демократии и для себя другого строя не видел.

Сейчас, в нашей лучшей из демократий значительную часть государственных должностей занимают люди вполне тиранического склада. Или, как они себя называют, «державники». Смогут ли они не соскользнуть в болото тирании? Очень сомнительно, хоть и не дай бог.

Флаг — демократический, герб ~ монархический, гимн — тиранический. Как говорил бессменный автор текстов к гимну: «Получился ералаш!» Иными словами, полное нарушение законов Аристотеля. Что из этого выйдет? Опять Америку открываем.

И в заключение этого рассуждения.

Аристотель. «Политика». Все та же пятая глава (Е):

«…IV 1. (…) В демократиях перевороты чаще всего вызываются необузданностью демагогов, которые, с одной стороны, путем ложных доносов по частным делам на состоятельных людей заставляют этих последних сплотиться (ведь общий страх объединяет и злейших врагов), а с другой стороны, натравливают на них народную массу…»

Ну, тут ни отнять, ни прибавить. Обратили внимание: они тут совпадают с Конфуцием. Тот про краснобаев, этот про демагогов… Неспроста это…

Рассуждение третье (христианское)

Послание к римлянам Святого апостола Павла. Глава 13:

«1. Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены.

2. Посему противящийся власти противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение.

3. Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро и получишь похвалу от нее.

4. Ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, в наказание делающему злое.

5. И поэтому надобно повиноваться не только из страха наказания, но и по совести.

6. Для сего вы и подати платите, ибо они Божий служители, сим самым постоянно занятые.

7. И так отдавайте всякому должное: кому подать, подать; кому оброк, оброк; кому страх, страх; кому честь, честь…»

Ничего себе, а? Это получается, и Чингисхан, и Гитлер — все от бога? А что ж тогда преподобный Сергий Радонежский благословлял на битву Христово воинство Дмитрия Донского? И инока Пересвета послал с ним?

Это, получается, про эсэсовцев сказано: «Хочешь ли не бояться власти? Делай добро и получишь похвалу от нее». Выходит — доноси на партизан (чтоб их повесили), выдавай евреев (чтоб их сожгли). Тогда получишь похвалу.

Нет! Мое представление о христианской добродетели здесь с апостолом Павлом не совпадает. А вот наши иерархи который год блеют: «Всякая власть от Бога… Нет власти не от Бога…»

С принятием христианства и начали все монархи, даже лучшие из них, воспитывать покорность народа на павловском Послании римлянам. Вот характерный отрывок из Манифеста Александра Второго от 19 февраля 1861 года (об отмене рабства):

«…Но общий здравый смысл не поколебался в том убеждении, что по естественному рассуждению свободно пользующийся благами общества взаимно должен служить благу общества исполнением некоторых обязанностей, и по закону христианскому всякая душа должна повиноваться властям предержащим (Рим. XIII, 1), воздавать всем должное, и в особенности кому должно, урок, дань, страх, честь (7); что законно приобретенные помещиками права не могут быть взяты от них без приличного вознаграждения или добровольной уступки; что было бы противно всякой справедливости пользоваться от помещиков землею и не нести за сие ответственной повинности…»

Но были и другие случаи. Когда, призывая Господа, свергали существующую власть, временно «забыв» про «послание римлянам». Вот, например, Декларация независимости от 4 июля 1776 года, принята единогласно всеми тринадцатью Соединенными Штатами Америки:

«…Поэтому мы, представители Соединенных Штатов Америки, собравшись на Генеральный конгресс и призывая Всевышнего быть свидетелем искренности наших намерений, именем и властью доброго народа наших колоний торжественно во всеуслышание объявляем, что наши соединенные колонии отныне являются, и по праву должны быть, свободными и независимыми Штатами, что они полностью освобождаются от верности Британской Короне и что всякая политическая связь между ними и государством Великобритания полностью расторгается, и что, как свободные и независимые штаты, они полномочны объявлять войну, заключать мир, вступать в союзы, вести торговлю и совершать все другие акты и начинания, которые по праву могут совершать независимые государства. В подтверждение настоящей Декларации, с твердой верой в покровительство Божественного Провидения, мы даем взаимный обет жертвовать своими жизнями и своим состоянием и свято блюсти нашу честь…»

Трудно назвать отцов-основателей США безбожниками. И, конечно же, они знали про это послание Павла. Так где же истина? Как быть? А вся проблема в Павле. Этот великий промоутер Христова учения, который и не Павел никакой, а Саул, фарисей и сын фарисея, ни разу не только не разговаривавший, но и не видевший Христа, был одержим, как фанатик, одной идеей — нести христианство язычникам.

Христианское учение в руках этого даровитого и образованного человека отличается такой смелой самобытностью, что это дало повод некоторым исследователям видеть в его богословии нечто отличное от первоначального Христова учения, так называемый павлинизм, как нечто совсем иное, чем простое христианство.

Апостол Павел, предчувствуя, что следствием распространения христианства среди язычников будут жуткие репрессии в отношении приверженцев новой веры, и прежде всего от римлян, попытался смягчить удар, как бы говоря: «Мы будем платить налоги, мы признаем, что ваша власть от Бога, пожалуйста, не бейте нас!» Именно поэтому процитированный пассаж есть только в послании римлянам. Больше нигде ничего подобного нет.

Этим, возможно, он выиграл время. Потому что, когда гонения все-таки начались, община уже окрепла, вера систематизировалась и оказалась способной не только устоять под ударами язычников, но и в конечном итоге стать государственной религией Великого Рима.

Таким образом, подобные заявления Павла нужно рассматривать как тактический ход в борьбе за сохранение паствы и учения, а не как программную вещь на все времена. Ссылки наших монархов и иерархов на Павла в этом контексте по меньшей мере недобросовестны.

А что же сам Христос? Что он говорил о светской власти, как он учил к ней относиться?

Да ничего не говорил. Врать он не хотел, да и не умел, а правду говорить… сами знаете, чем это все кончается. Строго говоря, и без программных заявлений Христа относительно власти эти самые власти быстро раскусили что к чему и распяли его.

Но все-таки вытащить из него прямую речь на эту тему они очень даже хотели. Вот характерный отрывок:

«…15. Тогда фарисеи пошли и совещались, как бы уловить Его в словах.

16. И посылают к Нему учеников своих с иродианами, говоря: Учитель! Мы знаем, что Ты справедлив, и истинно пути Божию учишь, и не заботишься об угождении кому-либо, ибо не смотришь ни на какое лицо;

17. Итак, скажи нам: как Тебе кажется? Позволительно ли давать подать кесарю или нет?

18. Но Иисус, видя лукавство их, сказал: что искушаете Меня, лицемеры?

19. Покажите Мне монету, которою платится подать. Они принесли ему динарий.

20. И говорит им: чье это изображение и надпись?

21. Говорят ему: кесаревы. Тогда говорит им: итак, отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу…»

(Матф. 22).

По всей видимости, фарисеи хотели вынудить Христа высказаться совершенно определенно против уплаты подати Риму и, следовательно, совершить уголовное преступление, прямо карающееся смертной казнью. Разгадав их замысел, Христос ответил красиво, туманно, но не погрешил против истины. Характерно, что этот эпизод есть в трех из четырех канонических Евангелиях, что большая редкость. Вот как это описано у евангелиста Марка:

«…13. И посылают к Нему некоторых из фарисеев и иродиан, чтобы уловить его в слове…

15. Но Он, зная их лицемерие, сказал им: что искушаете Меня? Принесите мне динарий, чтобы Мне видеть его…»

(Марк. 12).

А вот евангелист Лука:

«…20. И наблюдая за Ним, подослали лукавых людей, которые, притворившись благочестивыми, уловили бы Его в каком-либо слове, чтобы предать его начальству и власти правителя…

23. Он же, уразумев лукавство их, сказал им: что вы Меня искушаете?..»

(Лука. 20).

Очевидно, что фарисеи, а уж подавно и все остальные, кому он проповедовал, прекрасно знали, что Христос не признает власти Рима и, уж во всяком случае, против уплаты податей кесарю. Есть один Царь — Господь, ему и нужно поклоняться. Как это контрастирует с Павловым смирением: «…существующие власти от Бога установлены…», «…поэтому надо повиноваться…».

Вот тут Геннадий Андреевич записал было Христа в коммунисты. Так вот шиш вам, товарищ Зюганов. Никакой он не коммунист. Христос — анархист. И как всякий анархист, конечно же, идеалист. Значительно ближе к Христу, и при этом более реалистичен, Мартин Лютер («О светской власти. Первая часть. „В какой мере ей следует повиноваться“):

«…Поскольку весь мир зол, и среди тысячи едва ли найдешь одного истинного христианина, то люди пожирали бы друг друга, и некому было бы защитить женщин и детей, накормить их и поставить на службу Богу, и мир опустел бы. Вот почему Бог учредил два правления: духовное, которое образуют христиане и благочестивые люди при помощи Святого Духа во главе с Христом, и светское, сдерживающее нехристиан и злых, заставляющее их, хотя бы против воли, сохранять внешний мир и спокойствие…»

Далее Лютер объясняет, что не все крещеные — христиане:

«…Ведь мир и большинство людей — нехристиане и таковыми останутся, хотя все одинаково крещены и называются христианами. Настоящие же христиане живут друг от друга, как говорится, не рукой подать. Поэтому невозможно, чтобы христианский порядок распространялся на весь мир, или на целую страну, или на большую группу людей. Ведь злых всегда гораздо больше, чем благочестивых…»

И, хотя Лютер признавал печальную необходимость светской власти как меньшее зло, призванное обуздать большее, тем не менее он эту светскую власть отнюдь не идеализировал (там же, вторая часть «Как далеко простирается светская власть»):

«…Знай же, что с сотворения мира мудрый князь — птица редкая, и еще более редок князь благочестивый. Обыкновенно они либо величайшие глупцы, либо крупнейшие злодеи на земле…»

Таким образом, Лютер не всякую светскую власть считал учрежденной Богом, а лишь ту, которая справляется с той функцией, для которой она и создана, а именно «…они должны быть теми, кто бы разыскивал, обвинял, мучил и убивал злых, защищал, прощал добрых, отвечал за них и спасал их. Но это справедливо только тогда, когда они не руководствуются своекорыстными интересами, а только помогают закону и власти, посредством которых принуждают злых…» (там же, первая часть).

Итак, отнюдь не всякая власть от Бога. Например, своекорыстная — от лукавого. И действительно, если властитель хочет исполнить Божие предначертание светской власти и защищать, спасать добрых и наказывать злых, но при этом еще хочет стать посредством этой власти богатым, то он как бы служит сразу двум господам. Но ведь сказано в Писании:

«…никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному будет усердствовать, а о другом не радеть. Не можете служить Богу и маммоне…»

(Матф. 6. 24).

И, как обычно, в заключение этого рассуждения:

«…2. И сказал: на Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи;

3. Итак, все, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте; по делам же их не поступайте, ибо они говорят, и не делают;

4. Связывают бремена тяжелые и неудобоносимые и возлагают на плечи людям, а сами не хотят и перстом двинуть их;

5. Все же дела свои делают с тем, чтобы видели их люди; расширяют хранилища свои и увеличивают воскрилия одежд своих;

6. Также любят предвозлежания на пиршествах и председания в синагогах;

7. И приветствия в народных собраниях, и чтобы люди звали их: «учитель! учитель!»…»

(Матф. 23).

Как они все совпадают, эти мудрецы. Опять про демагогов и краснобаев. Теперь к ним еще фарисеи прибавились. Как, практически, синоним.

Рассуждение четвертое (синтетическое)

Фридрих Ницше. «Человеческое, слишком человеческое (книга для свободных умов)». Отдел восьмой: «Взгляд на государство»:

«…460. Великий человек толпы.

Легко дать рецепт того, что толпа зовет великим человеком. При всяких условиях нужно доставлять ей то, что ей весьма приятно, или сначала вбить ей в голову, что то или иное было бы приятно, и затем дать ей это. Но ни в коем случае не сразу; наоборот, следует завоевывать это с величайшим напряжением или делать вид, что завоевываешь. Толпа должна иметь впечатление, что перед ней могучая и даже непобедимая сила воли; или по крайней мере должно казаться, что такая сила существует. Сильной волей восхищается всякий, потому что ни у кого ее нет, и всякий говорит себе, что, если бы он обладал ею, для нее и для его эгоизма не было бы границ. И если обнаруживается, что такая сильная воля осуществляет что-либо весьма приятное толпе, вместо того, чтобы прислушиваться к желаниям своей алчности, то этим еще больше восхищаются и с этим поздравляют себя. В остальном такой человек должен иметь все качества толпы: тогда она тем менее будет стыдиться перед ним, и он будет тем более популярен. Итак, пусть он будет насильником, завистником, эксплуататором, интриганом, льстецом, пролазой, спесивцем — смотря по обстоятельствам…»

Короче, опять про все тех же демагогов, фарисеев и краснобаев. А вот еще одно место, буквально про нас нынешних (там же):

«…449. Мнимые делатели погоды в политике.

Подобно тому, как народ втайне предполагает, что тот, кто умеет разбираться в погоде и предсказывает ее за день вперед, сам делает погоду, — так даже образованные и ученые люди с суеверной верой приписывают великим государственным деятелям, как их собственное дело, все важные перемены и конъюнктуры, наступившие во время их правления…»

Нынешняя власть, бесстыдно приписывая своим мнимым достоинствам хорошую погоду, установившуюся временно над территорией, которой она волей случая управляет, пытается демонстрировать перед публикой силу воли.

На самом деле, хорошо усвоив принцип «разделяй и властвуй», нынешний наш правитель, разбив власть предержащих на несколько враждующих партий, самой логикой этого разбиения заставил их зорко следить друг за другом и ревниво не допускать успехов конкурирующей партии.

Таким образом, сцепившись мертвой хваткой, враждующие партии устроили политический цугцванг и страна погрузилась в пучину паралича, а каждая из партий озабочена лишь укреплением своих позиций. И как всякий паралич, он сопровождается словесным поносом в такой тяжелой форме, что у большинства публики создается впечатление титанической работы.

Уж действительно, краснобаи, демагоги, фарисеи и сверхчеловеки погубят нас.

Хватит трепаться и бздеть. Сделайте же хоть что-нибудь. Пусть вы ошибетесь. Воистину, не ошибается тот, кто ничего не делает.

Велика ли честь получать на шару народную любовь в порциях, достойных античного триумфатора, когда даже самые великие государи получали взамен свободы — смерть.

Делать то, что считаешь нужным, не ожидая за это благодарности — вот та альтернатива, на которую никак не может решиться нынешняя власть.

Если, правда, она вообще считает нужным хоть что-нибудь делать.

Очень сожалею, но «укрепление вертикали власти», т.е. раздувание госаппарата и пристраивание на хлебные должности своих приятелей, делом назвать у меня лично язык не поворачивается.

Свинаренко: Волнения в Алма-Ате еще были. Казахи били русских. Это ж все южные республики — у них в Лос-Анджелесе был бунт, а у нас — в Казахстане. Исконные ваши немецкие земли, кстати. Черный юмор… Ты будешь смеяться, но я своим товарищам, которые там жили, поехали туда из России работать, говаривал: «Бросайте вы там все и валите обратно в Россию!» Они смеялись, говорили: я ничего не понимаю. Один там даже какие-то земли взял, начал выращивать чего-то, и у него потом все забрали — на том основании, что земля казахская, а он — гойская морда. Откуда я это все заранее узнал — не могу сказать. Редкий случай, когда я предугадал ход общественного развития.

Комментарий Свинаренко

В связи с теми «событиями» я тут процитирую свой текст про русских, русскоязычных беженцев — они из Алма-Аты переместились в Липецкую область. Беженцы про 86-й год вспоминали так: «Они (казахи) шли по городу под зелеными знаменами и кричали солдатам: „Ванька, зачем ты сюда пришел?“ В троллейбусе едешь, так казахи прям над ухом говорят: „Ну, покажем русским!“ Город стал в одночасье какой-то чужой. Я поняла, что это все превращается в заграницу, и стала накручивать мужа — надо уходить. Кстати, рядом с нами в Казахстане жили ссыльные чеченцы — вот уж никогда не думала, что повторю их судьбу…»

«У нас в совхозе русскую школу закрыли, так пришлось перебираться в Алма-Ату. Там все было нормально с русским языком и со школой был порядок. Жили, правда, в общежитии. Но на квартиру я был в очереди первый. А потом очередь отменили… Тогда корейцы и немцы поехали на свои родины, а мы — на свою».

А вот показания беженца, который в той, в прошлой жизни был милицейским сержантом. Именно в 86-м он и замыслил отъезд: «Помните, что тогда было в Алма-Ате? Побоище! Машины жгли, плиты разбивали на площади и кидали осколками, по дому правительства из ракетниц стреляли. Обкуренные были, пьяные… Теперь им там памятник стоит — пантера. Три дня это продолжалось! Мы, милиция, не справились тогда своими дубинками. Так туда работяг привезли с предприятий, и они разобрались с этими…»

Послушаем дедушку Солженицына:

«Что вообще сказать об этих национальных движениях, таких бурных в республиках? Ну-у, попробовали бы что-нибудь подобное русские, в России! В России подобного нет, а уже какой шум идет…

Как образовывался Казахстан? Как только Ленин разделался с Колчаком, он сейчас же учредил огромнейшую Киргизскую автономную область. И в нее включил эти все четыре казачьих войска непокорных, особенно Уральское, которое воевало с большевиками наиболее упорно с 17-го года. И непокорную Южную Сибирь.

Потом, с 36-го года, эта автономия стала называться Казахской Союзной Социалистической Республикой. И вот строили мы ее — посылали туда специалистов, из бюджета страны посылали финансовые вливания, то есть за счет России, Украины, Белоруссии. Создали там промышленность, всю эту организацию, структуру, все это создали.

И дальше: шли туда раскулаченные. Раскулаченные здесь лишились родины, поехали туда, там устроились — теперь лишились родины там. Потом мы слали туда ссыльные народы, потом целинников-энтузиастов… И все теперь — «иностранцы»…»

Свинаренко: В том году потонул «Нахимов». Шуму было!! Это вообще был образ красивой жизни, элитного отдыха. Не средиземноморский круиз, но все же. Мои родители на нем как-то сплавали… Один мой товарищ, Юра, окончил торговый институт и распределился на «Нахимов», в ресторан, типа зам. директора. И какое-то время на нем плавал. Он рассказывал о полноценном отдыхе на борту — по полной программе, по всем направлениям. При его-то запасах коньяка… Вот. А незадолго до катастрофы этот мой товарищ перевелся на берег…

Комментарий Свинаренко

Вот что гласило официальное сообщение. «31 августа 1986 года при выходе из Новороссийской бухты пароход „Адмирал Нахимов“ (год постройки — 1925) столкнулся с балкером „Петр Васёв“ и затонул через 7—8минут. Погибли 423 человека из тех, кто был на борту, плюс позже еще два водолаза».

Этот пароход интересен главным образом тем, что он — трофейный. Прежде он назывался «Берлин». Впервые он затонул под своей девичьей фамилией еще в 1945-м — его торпедой потопила подлодка. Второй раз «Берлин» потонул в 1947-м, сразу же после того как его подняли со дна.

Любопытно, что теплоход официально был признан не подходящим для перевозки пассажиров: по соображениям безопасности. Черноморское пароходство решило отправить «Нахимов» в последний рейс, с тем чтоб после списать на металлолом. И отправило — с 1000 пассажиров на борту. Зачем, почему — ни тогда, ни сейчас это непонятно. Но последним рейс действительно стал…

Свинаренко: Еще у нас тогда потонула лодка. История очень показательная для того времени. Она фактически про демократию — как ее понимали тогда советские люди. Подчиненные, обнаружив неисправность, должны были по уставу доложить о ней и действовать согласно инструкции. Вместо этого они проявили инициативу на местах. Благодаря такому вот проявлению демократизации затонуло такое очень сложное, дорогое и опасное сооружение, как подлодка с ядерными ракетами. В тот раз, к счастью, экипаж остался цел и понес только незначительные потери.

Комментарий

Атомная подводная лодка К-219 проекта 667АУ из состава Северного флота затонула 6 октября 1986 года в результате пожара. Дело было в 4890 милях к северо-востоку от Бермудских островов.

При попытках спасти лодку погибли восемь человек. Остальных спасли и доставили сперва на Кубу, а после домой.

Ситуация развивалась по классической схеме. Еще на берегу обнаружилось, что неисправна крышка ракетной шахты. Но ремонтировать крышку, как водится, не стали. В походе в шахту соответственно потекла вода. Ответственный за это дело офицер Петрачков про аварию начальству не рассказал, а датчики аварийной сигнализации отключил. Лодка шла под водой и заполнялась водой же втайне от командира. У нас такие бывают офицеры, что никаких диверсантов и террористов врагу не надо! Чтоб она не утонула, Петрачков решил все-таки продуть шахту сжатым воздухом — и продул. Дули так сильно, что дефектную крышку вообще сорвало. Ладно крышка! Но еще ж повредилась, между прочим, и ракета, да не. какая-нибудь, а с ядерной боеголовкой (всего таких на борту было шестнадцать), которая стояла в шахте. Из сломанной ракеты стало вытекать в лодку топливо. Течет оно, течет… А командиру все еще ничего не докладывают! Видимо, думали — авось обойдется как-нибудь… Единственное, о чем командира подлодки проинформировал Петрачков, был тот факт, что датчики (которые он сам же и отключил) не действуют. Для проверки датчиков решено было всплыть. Пока всплывали, в шахте случился взрыв — а чего еще ждать от смеси ракетного топлива со сжатым воздухом… Разгерметизировался прочный корпус лодки, в ней начался пожар. Несмотря на все усилия, предпринятые Петрачковым, лодка еще долго не могла затонуть. Трое суток она горела и заливалась водой. Спасти ее не удалось. Но самое важное было сделано: ядерный реактор заглушили. Это ценой своей жизни выполнил матрос Преминин. (После его посмертно наградили Золотой Звездой.) Личный состав покинул борт лодки. Последняя, «практически не имея повреждений», затонула на глубине пяти с половиной километров. Как обычно в таких случаях, была версия, что причиной взрыва послужило столкновение К-219 в подводном положении с американской АЛЛ «Аугуста», но версия эта довольно вялая.

Свинаренко: Так, что еще было? Постановление по переброске северных рек. Сколько тогда про это писали! А что это вообще такое? Снова ведь возобновились дебаты по этому перебросу — то ли это путь к счастью, то ли разграбление России. Те же интонации, что в истории с толлингом и петтингом. Ты, Алик, как вице-премьер, должен в таких тонких вещах разбираться. Или ты тоже не волокешь?

— Честно говоря — не волоку. На мой взгляд, все это большая панама.

— Еще у нас из ссылки выпустили Сахарова. Это был барометр, конечно. Вот только что мы про него слушали «голоса», и вот вдруг на тебе — советские газеты запросто пишут. Тогда стало понятно, что так называемая перестройка зашла далеко… Были такие мысли, что сейчас всех партийных погонят, а призовут к служению диссидентов, — их же было полно тогда. Чем дольше человек типа сидел за правду, тем выше ему дадут пост. И вот они соберутся в кучу, быстро примут правильные красивые законы — и вперед, к светлому будущему! И как-то тогда не просто было сообразить, что публике нужно одно, а яйцеголовым — другое, и разговаривать им между собой и не о чем…

В ссылку Сахарова отправили в 1980-м. К Олимпиаде вычистили Москву от бомжей, проституток, а заодно и от опального академика. Ангажированные наблюдатели называли это «актом отчаяния брежневского режима».

Советским бюрократам, на чью долю выпало решение сахаровского вопроса, трудно было завидовать. Ну действительно, что с ним делать?! Сначала тем, кому следует, пришла в голову мысль его усовестить. Было организовано «Заявление ученых ФИАНа». Слепили некий текст и собрали под ним несколько сот подписей. Там были замечательные фразы типа: «А.Д. Сахаров, несмотря на неоднократные предупреждения руководства и коллег по работе… выступил во вред делу разрядки международной напряженности. В своем интервью иностранным корреспондентам в Москве 21.08 он обратился с призывом к капиталистическому миру оказать давление на Советский Союз с целью изменить сложившиеся нормы жизни у нас в стране, призвал капиталистические страны соглашаться на политику разрядки только в том случае, если СССР допустит вмешательство в свои внутренние дела. Его высказывания послужили толчком к очередной антисоветской кампании в реакционной западной прессе, что наносит ущерб делу разрядки международной напряженности. Мы решительно осуждаем подобные действия академика А.Д. Сахарова. Мы целиком и полностью одобряем программу мира, принятую XXIV съездом КПСС и практические шаги Центрального Комитета КПСС и Советского правительства, предпринятые для ее осуществления. Ученые и все сотрудники Физического института надеются, что академик А.Д. Сахаров прислушается к критике, задумается над отрицательными последствиями своих заявлений, вернется к активной научной работе и прекратит деятельность, недостойную советского ученого». Восхитительные строки! Сахаров сочинил на это ответ, который партком обещал опубликовать. Вот цитата: «Я утверждаю, что решение проблем мирового значения — мира, среды обитания, уровня жизни, свободы, самого сохранения человечества и человечности — возможно лишь на пути глубокого встречного процесса сближения капиталистической и социалистической систем. Я утверждаю при этом, что истинная плодотворная разрядка невозможна без создания условий взаимного доверия, открытости, гласности, демократического контроля в обеих сближающихся системах.

Я считаю такое открытое выражение мнения в важнейшем международном вопросе своим нравственным долгом, так же как открытые выступления в защиту свободы убеждений, национального равноправия, прав политзаключенных и узников тюремных психиатрических больниц. Я призываю к немедленной политической амнистии и к демократическому решению проблемы свободы выезда. С последним вопросом я обратился также с открытым письмом к Конгрессу США.

Моя позиция встречает понимание и одобрение самых широких кругов почти во всем мире. Лишь в нашей стране была, к сожалению, развязана кампания «осуждения», которая своими чертами дезинформации и мелочных придирок никак не способствовала росту престижа страны. Эта кампания действительно вредила разрядке. По моему мнению, эта кампания — попросту позор».

И это все — в дремучем 1973 году! Бред какой-то! Невозможно поверить, что это написал родной отец нашей советской водородной бомбы! « Что-то у него с головой, это жиды его попутали, подослали к нему Елену Боннэр», — это я вам цитирую одного офицера КГБ СССР. В общем, до публикации этого текста страна наша дозрела только в 1991 году. Неудивительно, что Сахарова попытались нейтрализовать.

И вот настал июнь 1986-го. Некто Дюрр, немецкий — это, Ашк, тебе привет — профессор, написал письмо Горбачеву. И отдал его в советское посольство в Бонне.

Текст достоин цитирования. Да и профессор, конечно, был не случайный, не простой. Автор коротко перечислил свои регалии:

«Я поддерживаю контакты и с Комитетом советских ученых в защиту мира, против ядерной угрозы при АН СССР, который объединяет 25 выдающихся и активных ученых под руководством Евгения Велихова, вице-президента АН СССР».

После пару комплиментов Горби: «Разумное и целенаправленное поведение завоевало для Вас немало симпатий в Западной Европе».

Замечательно и то почтение, с которым профессор взирает на нашего генсека — августейшую особу: «Простите мне смелость моего обращения. Меня побудила к нему Ваша новая решимость улучшить шансы на мир в нашем мире». Не хватает только обращения «Ваше Величество».

И по существу:

«Я не знаю непосредственных причин его (Сахарова) принудительного пребывания в Горьком, но должен усиленно подчеркнуть, что многие граждане ФРГ и особенно те, кто искренне поддерживает разрядку между военными блоками, весьма обеспокоены неразрешенным „делом Сахарова“.

Не прошло и месяца, — вы будете смеяться! —ив июле наши посольские передали профессору ответ! Правда, устный, но очень мощный. Они сказали о «положительной реакции на это письмо со стороны М.С. Горбачева» и даже о «возможном положительном решении».

И вот в декабре 1986-го Сахаров вернулся в Москву…

А как тогда ждали возвращения Солженицына! Какой мощный потенциал восторга в этом был скрыт! Вот, соберутся в Москве титаны мысли, отцы русской демократии, и такое настанет счастье, что весь оставшийся мир нам позавидует. Но Солженицын все не ехал. Нет, он не говорил: «Отстаньте, зачем я вам? Все равно вы будете врать, воровать, лениться, пьянствовать, предавать, преклоняться перед Западом, сниматься на видео в саунах, сходить с ума из-за денег, двигать Мавроди в президенты…» Такого он не говорил. Исаич долго к нам не ехал под благовидным предлогом — вот, книжки начатые надо дописать; щадил нас. Но потом он, конечно, не выдержал и, как всякий порядочный человек, приехал. Ну и что, сильно ли он нужен русским?

Такое впечатление, что Солженицын знал тогда это все наперед, как он знал, например, что коммунизм рухнет. А что ж сегодня он знает про нас и про страну такое, что мы поймем с новым опозданием?

Комментарий

Сахаров. Смешной нелепый старик. А, впрочем, он был в то время совсем не старый — 64 года. Выглядел плохо. Больной весь. Голодовки, нервотрепка и т.д. Силком кишку с питательным бульоном впихивали. В целях укрепления демократии.

Оказался совсем не оратор. Заикался, говорил банальности. Метал бисер перед… сами знаете кем. Его социальные теории были абсолютной калькой с заезженных к тому времени западных теорий конвергенции. Эти теории родились в 60-е годы, когда Запад обосрался от успехов Совка в космосе и разгула т.н. «национально-освободительных движений».

Гэлбрейт, Ростоу и пр. гаврики родили эту теорию как реакцию левой профессуры на укрепление коммунистического блока. Главный тезис этой теории был капитулянтским — Совок вечен, значит, надо с ним как-то уживаться. Отсюда, потом появился «социализм с человеческим лицом» и паскудная «рой-медведевщина».

К моменту появления Сахарова как активной политической фигуры, т.е. в 70-х, эти идеи уже подванивали, а в 80-е, под ударами неоконсерваторов, они уже были прочно похоронены и даже не смердили.

В этом отношении Сахаров был неисправимый шестидесятник. Как, впрочем, и Горбачев.

Кстати, о Горбачеве в связи с Сахаровым есть один пикантный эпизодик.

Рабочая запись заседания Политбюро ЦК КПСС 29 августа 1985 года

«…Че бри ко в. …По мнению специалистов, если Сахарову дать лабораторию, то он может продолжить работу в области военных исследований. Поведение Сахарова складывается под влиянием Боннэр.

Горбачев. Вот что такое сионизм!..»

Ветеран Великой Отечественной войны, лейтенант медицинской службы, имеющая ранение, Елена Георгиевна Боннэр — агент мирового сионизма! А что, мысль достойная автора перестройки и нового мышления. Ну да бог с ним. Мы сейчас не об этом.

Сейчас мы о Сахарове. Да, взгляды, даже по тем временам банальные, затрапезные какие-то. Мы уже к тому времени читали книжки и похлеще. Тот же Солженицын, например.

Но ведь чем-то меня Сахаров тронул. Какую-то струнку в моей цинической душе задел. Чем же?

Попробую ответить. С высоты сегодняшнего дня это сделать проще. Во-первых, потому, что сам стал умнее. Во-вторых, потому, что прочитал его «Воспоминания» и многие вещи, которые тогда только чувствовал на уровне интуиции, сейчас начал понимать.

Прикосновение первое

Во-первых, какая-то невероятных масштабов скромность. Причем скромность не только чисто бытовая, но и скромность на уровне эмоций. Он как бы стеснялся своих чувств. Боялся показать людям свои переживания. Считал, что публике это не должно быть интересно. Вот как, например, он описывает свою первую любовь.

«…Для контроля своих определений я отдал какое-то количество сомнительных образцов в химическую лабораторию. Некоторые из этих анализов поручили Клаве. То ли по неосторожности, то ли из-за неисправности вытяжного шкафа она отравилась сероводородом. Этот инцидент послужил одним из толчков к нашему сближению зимой 42/43 года.

(Д. Сахаров. Воспоминания. Глава 4. «На заводе в годы войны».)

Это все. Каково? Так описано событие, которое определило его семейную жизнь на многие годы. Эта женщина подарила ему троих детей, которых он сильно любил.

Вы думаете, что его, двадцатилетнего юношу, не обуревали страсти? Ошибаетесь. Наверняка обуревали. Просто он думал, что неприлично показывать людям свои переживания. Некрасиво это. Людям неинтересно, а ты лезешь со своими эмоциями. Люди будут просто из вежливости читать.

Или вот как он описывает там же свое поступление в аспирантуру.

«…В конце декабря 1944 года мне пришел вызов в Москву в ФИ АН, к известному физику-теоретику Игорю Евгеньевичу Тамму, для экзаменов в аспирантуру. Вызов был послан после того, как мой папа обратился к Игорю Евгеньевичу с соответствующей просьбой (тогда же я послал свои работы). И.Е. знал папу еще с 30-х годов и относился к нему с большим уважением и доверием…»

Вот как бы обычный человек описал это событие. Он бы написал правду. Мол, я послал Тамму свои работы. Тамм прочитал, обалдел и срочно вызвал меня в аспирантуру, несмотря на то что шла война и я нужен был на оборонном заводе с изобретенными мною приборами контроля качества снарядов.

Но человек такой патологической скромности, как Сахаров, этого написать не мог. Физически. Не мог — и все. Он, наверное, подумал — как это я напишу, что Тамму понравились мои работы? Еще решат, что я хвастаюсь, какой я талантливый и умный. Нет, лучше я напишу, что я поступил в аспирантуру по протекции. Читатель меня поругает, скажет, и Сахаров такой же, как все, но зато никто не скажет, что я хвастун и страдаю манией величия. Наговорить на себя — это правильно, сказать как есть, то есть назваться великим ученым — нескромно, нельзя. Нельзя до чесотки, до судороги. Вот нельзя, и все.

Третий эпизод. Как Сахарова включили в группу, которая занималась оборонной тематикой.

«…Что касается моей кандидатуры, то до меня дошел рассказ, что якобы директор ФИАНа академик СИ. Вавилов сказал:

— У Сахарова очень плохо с жильем. Надо его включить в группу, тогда мы сможем ему помочь…»

Ну вот нормальный человек будет это рассказывать? Что его по блату включили в привилегированную группу для того, чтобы помочь решить жилищный вопрос? Нормальный — нет. А Сахаров — да.

Берия, зная о его таланте и его работах, лично просил включиться в оборонные исследования. Берия. Лично. Сам. Просил (!). Вам это понятно? Вам понятно, а ему говорить об этом — нескромно. Лучше я себя унижу и расскажу, что по блату. Как вам этот исусик? Вот уж воистину «царство мое не от мира сего».

Я, когда учился в Питере, часто сталкивался в среде старой профессуры с подобным поведением. У меня мой научный руководитель был схожего склада. В любом помещении старался затеряться, исчезнуть, не попадаться никому на глаза. Уступал место даже студентам. Кланялся всем, как китайский болванчик. Скромный был — не передать. Я только через год работы с ним узнал, что он на равных с Канторовичем (лауреат Нобелевской премии). Это целая этика, теперь уже утерянная. Ее очень коротко и образно определил покойный академик Панченко, наш питерский гуру: жить надо незаметно.

Прикосновение второе

Во-вторых, масштаб духовного перерождения Сахарова. Вот не дал бог таланта описать это. Так сошлюсь на великих.

«…Создатель самого страшного оружия XX века, трижды Герой Социалистического Труда, как бывают генеральные секретари компартий, и заседающий с ними же, допущенный в тот узкий круг, где не существует „нельзя“ ни для какой потребности, — этот человек, как князь Нехлюдов у Толстого, в какое-то утро почувствовал, что все изобилие, в котором его топят, есть прах, а ищет душа правды, и нелегко найти оправдание делу, которое он совершает.

…Уже тут мы узнаем ведущую черту этого человека: прозрачную доверчивость, от собственной чистоты… Как ребенок не понимает надписи «эпидемическая зона», так беззащитно побрел Сахаров от сытой, мордатой, счастливой касты — к униженным и оскорбленным. И кто еще мог это, кроме ребенка? — напоследок положил у покидаемого порога «лишние деньги», заплаченные ему государством «ни за что», — 150 тысяч хрущевскими новыми деньгами, 1,5 миллиона сталинскими…»

(А.И. Солженицын. «Бодался теленок с дубом». Третье дополнение. Декабрь 1973 года).

Масштаб нравственного прыжка поражает, особенно на фоне четкого понимания нашей собственной неспособности на что-нибудь подобное.

Вот откуда это взялось? Вот жил человек. Сухой технарь. Сытый, успешный. Почет, уважение…

А потом вдруг раз! Не могу молчать! И правду-матку. Прямо им в рыло. И плевать что будет. Нате, выкусите. И сдачи не надо, и пальто не надо!

Прикосновение третье

В-третьих, он удивлял невероятной стойкостью. Совершенно беззащитный. Физически слабый. Не приспособленный к тяжелому быту. Весь какой-то задерганный, картавый, заикающийся. Но — абсолютно стойкий. Никакие уговоры и угрозы не действовали. Ничего.

Видимо, его мозг ученого воспринимал политический компромисс с совком как интеллектуальное фиаско. Как научное малодушие. Действительно, если решение найдено, т.е. совок — дерьмо, то зачем же делать вид, что это не так? Разве не вы, Лаврентий Павлович, учили нас, что если мы видим, как некое научное направление идет в тупик, то тут же нужно докладывать по инстанции, с тем чтобы не тратить народные деньги? Так тут же ровно тот случай!

Да… Милые старые профессора… Абсолютно компромиссные в быту, незаметные и компанейские, они были фанатично непреклонны, когда вопрос касался дела. А дело было поиск истины. Это было их понимание науки. С ними ни о чем нельзя было договориться на основе компромисса. Только полностью и с аргументами в руках — доказать. Если доказал — они твои. И за тобой пойдут хоть куда. Мой — даже стилистику правил в тексте моей диссертации. Говорил, что если он руководитель, то текст должен интересно читаться, иначе он подписи не поставит.

Вот и Сахаров такой. Однажды поняв, что социализм — это не будущее человечества, а его беда, тысячу раз перепроверив эту свою гипотезу, он пришел к выводу о ее истинности. Все, дальше было проще его убить, чем заставить думать иначе. По себе знаю, с такого рода людьми — не договоришься и не запугаешь. А эти кагэбэшники всех по себе мерили, вот и полезли к нему со своей клизмой.

Вместо вывода

Сахаров умер вовремя. Если бы он жил сейчас, его бы затравили еще сильнее, чем раньше. Он был бы некоей нравственной инверсией нынешнему духовному мейнстриму.

Старик был скромный, нравственно мощный и по-спартански стойкий. Как это контрастирует с героем нашего времени: фанфароном, конформистом и лизоблюдом.

А так чтобы в общественных науках он что-нибудь новое сказал, так нет, не было этого. Наверное, в физике он был сильнее.

— Алик! А что это мы все о возвышенном? Где проза жизни? Почему у нас про деньги так мало?

— Про деньги я тебе в следующем томе все подробно объясню. Я тебе, может, даже расскажу, как заработал свой первый миллион. И как потратил. Как раз под водку разговор.

Приложение

Альфред Кох

Демобилизация

Люблю Отчизну я,

Но странною любовью!

Не победит ее рассудок мой.

Ни слава, купленная кровью,

Ни полный гордого доверия покой,

Ни темной старины далекие преданья,

Не шевелят во мне отрадного мечтанья…

М. Ю. Лермонтов

В мае был я в Анталии. Турция. Гулял и думал. Пятьсот пятьдесят лет назад здесь заканчивалось существование огромного и великого государства. Под натиском турок-сельджуков пала Византия. Огромная империя, преданная братьями-христианами, буквально разваливалась. Небоеспособная наемная армия, состоящая больше чем наполовину из арабов и турок, не оказывала никакого сопротивления своим братьям по вере. Города сдавались практически без боя. Последним был взят осажденный Константинополь. На долгие века над Святой Софией османы воздвигли полумесяц. Он и сейчас там красуется над христианскими мозаиками и фресками. Безответственность, с которой наблюдал христианский мир за этой трагедией, обернется битвой на Косовом поле, осадой Вены, набегами крымчаков… Так исчез Второй Рим.

А в это время, далеко на севере, уже не одно столетие питающийся принесенной с юга мудростью греческих монахов, возник Третий Рим — Москва. Русские великие князья, провозгласив себя наследниками византийской традиции, велели называть себя — цари. Окружили себя византийским великолепием и началось: «Мы есть Третий Рим, и четвертому не бывать!»

Солдаты этого Третьего Рима, в меховых шапках, с кривыми саблями, в татарском конном строю — лавою, наученные горьким опытом Батыева нашествия, ворвались в Казань, Астрахань, вышли на просторы Сибири и дошли до Аляски. Эти русские конкистадоры типа Ермака Тимофеевича, состоящие наполовину из разбойников и искателей приключений (как это всегда и бывало), пришли на родину Чингисхана и уперлись в Великий океан и Китайскую стену тогда же, когда земли майя, ацтеков и инков превращали в Латинскую Америку Кортес и Писарро.

Экспансия продолжалась не одно столетие и завершилась покорением Крыма и кавказскими войнами. Преодолев в жутком походе солончаки и пустыни Средней Азии, русские войска вошли в Хорезм и Бухару. На долгие годы южной оконечностью Российской империи стала затерянная в пустынях Кушка (южнее Туниса). Но и это еще не все!!!

Растоптав где хитростью, а где кровью польскую «незалежность», Третий Рим пришел в Варшаву. Обильно полив русской кровушкой и забросав пушечным мясом Нарву, подмял южную Прибалтику и как «логичный трофей» присоединил Финляндию. Шутка сказать — Берлин брали (и не раз)! По Парижу казаки с калмыками маршировали, а в двадцатом веке Прага с Веной — вообще не в счет.

В конце девятнадцатого века начинается проникновение на Балканы. А как же, помощь братьям-славянам! Турецкое иго и все такое прочее. Опять начинается — горы трупов. Герои Плевны. Герои Шипки. Герои, герои, трупы и герои. Не беда, что болгары нас после этого дважды предали. Не беда, что сербы безответственно втянули в Первую мировую войну. Братья-славяне — да и все тут. Они ведь так жалобно стонали под турецким игом!

И вот лидер кадетов Милюков (профессор, между прочим, образованный человек, с гордостью носил кличку Дарданелльский) заявляет наконец то, что так долго ждали русские сердца: «Водрузим крест на Святую Софию!» Что тут началось! Патриотический угар! Дамы ходят в национальных нарядах. В архитектурную моду входит псевдорусский стиль. Воодушевление дикое. Пятьсот лет экспансии объяснены! Мы же Третий Рим. Наша столица должна быть в Константинополе. Ничего материального! Это низко. Цель у империи всегда сакральна. Она спрятана внутри Мирового Духа! Мы, как древние крестоносцы, спасаем Гроб Господень! Ищем священный Грааль! Что после? Катастрофа… Революция. Брестский мир. Гражданская война. Горы трупов. Трупы, трупы, герои и трупы.

Опять возрождение империи. Заключительный акт. Скованные чудовищной волей сухорукого грузина советские войска, неся огромные потери, берут Выборг, вместе со своими полусумасшедшими подельниками раздирают Прибалтику и Польшу. А потом, в кровавом исступлении, схватившись с этими самыми подельниками из Тысячелетнего Рейха, устраивают кровопролитие, деля награбленное, над трупом истерзанной Польши. И опять горы, Гималаи трупов. Трупы, герои, трупы и герои. Четыре года тотального кошмара, и — советские войска в Берлине. Еще одно неимоверное усилие — Квантунская армия капитулировала. Создана невероятная империя — Советский блок. Но… Высшая точка развития всегда одновременно и начало упадка. Империя иссякла. Просуществовав еще сорок лет по инерции, она тихо развалилась на тридцать государств.

Ни одна империя за всю историю мира не просуществовала так долго, как наша — пятьсот лет. Ни одна империя за всю историю мира не достигла таких ошеломляющих результатов экспансии, как наша. Шутка сказать, но даже сейчас Россия, всего одно из тридцати государств бывшего Советского блока и одно из пятнадцати, входивших в Советский Союз — самое большое по территории государство мира!

Ни в одном государстве население на протяжении пятнадцати поколений не существовало в условиях примата экспансии.

Вас не удивляет, когда русский чиновник любого уровня на вопрос, кто его идеал государственного деятеля, не задумываясь, отвечает: «Петр Первый»?

Но почему? Почему не Александр Второй? Почему человек, ценой невероятных жертв отвоевавший для России Ингерманландию, которая так ничего и не дала ей в экономическом плане (Екатерине Второй все равно пришлось отвоевывать у турок черноморские земли для незамерзающих портов), россиянам дороже, чем человек, без единого выстрела давший 90 процентам русских людей свободу, запретивший торговать ими как скотом, освободивший их от необходимости двадцатипятилетней рекрутчины, заменивший ее пятилетней воинской повинностью, давший стране суд присяжных и зверски убитый так называемыми «революционерами»?

А потому что крутой! Потому что так с нами и надо: бороды стричь, бошки рубить да на кол сажать. Настоящий государственный деятель должен быть в латах, в пороховом дыму, с вострой сабелькой на толстозадом скакунчике. Только таких деятелей мы признаем. И памятники им ставим до сих пор. А вот Александру Освободителю один всего памятник стоит. Да и тот в Хельсинки. На центральной площади. Те его помнят. С благодарностью. Площадь, кстати, называется Сенатской. Вам это ничего не напоминает? Что-то я не припомню у нас памятника декабристам.

Ни для кого экспансия не стала настолько органичной и само собой разумеющейся. Экстенсивность, как неизменная спутница долгой экспансии, стала национальной традицией. Экстенсивность чувствуется во всем. В подходе к решению экономических проблем. В способе ведения войны. В освоении пространства.

Даже неподвластное человеку время используется экстенсивно. Десять лет туда — десять лет сюда. Стандартное выражение: «Мы уже не успеем, а вот наши дети, быть может, внуки, увидят». Человеческая жизнь — ничто, да и сам человек ею не очень дорожит. Средняя продолжительность жизни, снизившаяся ниже шестидесяти лет, никого не волнует. Ну шестьдесят, ну восемьдесят, какая разница?

Государство столетия требовало от подданных единственной жертвы — жизни. И подданные с удивительной легкостью научились ее отдавать. Всегда готовые пролить свою и чужую кровушку за Россию, никто уже и не задумывается — почему Россия все время требует все новых и новых жертв?

Жизнь отдавать научились, а налоги платить — нет. Да и как научиться, если платить их не с чего. Все было государственным и раздавалось государством. Царь жалует шубу с царского плеча, деревеньку с крепостными, Государственную премию, талон на приобретение «Москвича». Для экспансии нужна централизация ресурсов.

Накопительство не в почете. Да и зачем копить, если в любой момент могут убить. Как в одном из самых печальных и глубоких анекдотов: «А вдруг завтра война, а я устал?» Аскеза — добродетель россиянина. Достаток, даже не богатство — подозрительная аномалия.

Когда всплывает в памяти ряд национальных героев, все сплошь полководцы — Дмитрий Донской, Суворов, Кутузов и т.д. Суворов вообще, кстати, национальный феномен. Он зачислен в безусловные защитники Отечества. Интересно, когда это он его защищал? Когда громил турок, завоевывая турецкие и татарские земли? Нет. Россия до этого никогда не владела Северным Причерноморьем (за исключением маленького городка Тмутаракань, и то только до XII века). Или когда усмирял Польшу? Или, может быть, когда гонял ногайцев по кубанским плавням? Или когда в Альпах с наполеоновскими генералами схватился? Опять нет. Так какой же он защитник? Типичный генерал агрессивной империи. Очень талантливый. Но никак не защитник и спаситель.

Практически ничего простым россиянам неизвестно о купцах Строгановых, смутно — о Демидовых. Спроси любого, кто такой Савва Морозов, 90 процентов ответят — помогал большевикам.

Да что там купцы, бог с ними. Где русский Мартин Лютер? Может быть, патриарх Никон? Сослал боярыню Морозову, спалил протопопа Аввакума. Дальше — тишина. Что думал? Чего хотел? За что боролся? Почему в конце жизни оказался в опале? Сие неведомо.

Кто такой патриарх Тихон? Какой университет окончил Ломоносов? Кто строил Транссиб? Почему Столыпин разрушал крестьянскую общину? Зачем Александр Невский ездил в Орду? Неизвестно, да и неинтересно.

История небывалой страны как история битв, восстаний и походов известна всем. История страны как история реформ и постепенных преобразований, как история человеческого духа известна кучке чудаков, таких же странных, как собиратели спичечных этикеток.

Все это и есть имперское сознание. Экспансия стала стержнем национальной аксиоматики. «Кодекс поведения строителя великой империи» породил не только экстенсивность решений, но чрезвычайную зависимость от коллективных стереотипов поведения. Быть как все. Не высовываться. И одновременно: куражиться, надсадно демонстрировать свое ухарство. То есть: смотрите на меня, я хороший солдат, дисциплину понимаю, но я еще и чрезвычайно удалой, мне можно поручать опасные задания. А там, глядишь, лычки, звездопад на погоны. На худой конец погибну героем. Как говорил известный персонаж: «Может, меня наградят…. Посмертно!»

Необходимо также публично демонстрировать свое пренебрежение к чуждым стандартам поведения. Например, быть немножко антисемитом. Или не любить хохлов (почему хохлов?) [Интересное наблюдение, которое, я думаю, знакомо многим, кто бывал в так называемом дальнем зарубежье. Приехав туда, наш человек первое время ведет себя крайне настороженно, нервно, пытается все время «не ударить в грязь лицом». Покрикивает на жену, одергивает детей: «Не стой здесь, неудобно, люди смотрят». Делает кучу глупостей, например, чрезвычайно дорогостоящие покупки. Как сказал один мой знакомый: «…ведет себя как человек, который боится эрекции в общественной бане». Потом, обнаружив, что на него никто не смотрит и до него никому нет дела, расслабляется и начинает делать то, что для него совсем не свойственно — отдыхать.

Видимо, в мозгу у нас есть какая-то область, ответственная за поведение «а-ля рюс». Эта область очень сильно влияет на весь мозг, заставляя его постоянно быть в напряжении. И вот когда ты оказываешься в обстановке, где все твои «прыжки и гримасы» никому не интересны, твой мозг начинает глубоко и сладостно наслаждаться покоем.

И тут на горизонте появляется русская компания. А то и несколько. Все. Конец. Отдых насмарку. Первое время ты прикидываешься человеком, не понимающим по-русски. Но по неуловимому выражению лица, походке или непонятно еще чему тебя разоблачают. И… Труба зовет… Мозг включается на полную силу. Понеслось. Споры о политике. «Все воры и взяточники». Водка стаканами. Преферанс до утра. А то и драка.

И вот что удивительно: практически всем участникам такого «отдыха» не хочется так тяжело и опасно для здоровья отдыхать. Но… «не дай бог, что люди скажут, что мы, не русские, что ли? Так положено…» Кем положено? Когда положено? Не рассуждать! Положено.

Сколько раз мы все слышали краем уха отрывок чьего-то разговора: «…были этим летом с мужем в Испании (Италии, Турции, Греции, Кипре и т.д.), кругом одни русские, совсем не отдохнули…»].

Всем вместе делать то, что каждый в отдельности считает глупостью, если не подлостью, и есть стиль поведения солдат империи. Империя дает разные приказы, и их нужно выполнять. Не задумываясь. Если задумываться, то можно свихнуться или, не дай бог, руки на себя наложить. Поэтому лучше быть — как все. Не лезь: что тебе — больше всех надо? Сиди и молчи в тряпочку.

Сейчас, когда империя перестала существовать, сложившийся стереотип поведения деструктивен. Он дезориентирует человека. Мир перестал быть для него позитивным и логичным. Все происходящее производит на него угнетающее впечатление нравственного упадка и деградации.

Общество должно сформировать другие правила, в рамках которых человек был бы способен на поведение, осознаваемое им, как соответствующее общественной норме.

Основой этих правил поведения, на мой взгляд, должны стать инверсии имперско-коммунистических принципов. Эти инверсии давно хорошо всем знакомы. Однако в силу культурной традиции они имеют сильную негативную окраску, поэтому при всей их простоте артикуляция этих принципов производит шокирующее впечатление, и потребуется время для того, чтобы общество восприняло их как норму.

Например, простой и понятный принцип: никто никому ничего не должен. Естественно, как всякая максима, этот принцип нуждается в смягчении и ограничении рамок его действия.

Допустим, человек должен платить налоги. Но тогда и налоги должны быть разумными и не снижать стимулов к позитивному труду.

Допустим, человек должен уважать старших. Но и тогда старшие должны быть достойны уважения своим опытом, умом, достоинством. А просто так уважать за то, что кто-то больше тебя прожил витков Земли вокруг Солнца, почему?

Нельзя обижать слабых. Согласен, но только в том случае, если слабые не используют этот принцип и не садятся на голову, как Фома Опискин у Достоевского в «Селе Степанчикове».

Гражданин должен защищать Отечество. А если Отечество собирается не защищаться, а нападать? А если не в армии, а во внутренних войсках, т.е. не для защиты Отечества, а в полиции? Отечество тебя кормило, поило, а ты!.. А если не кормило и не поило? Не лечило и не образовывало? Не защищало? А если я его буду защищать, как оно лечит, это нормально? Принцип «должен» возникает только в обе стороны. Я тебе должен, поскольку ты мне должен. И оба признают этот обмен обязательствами эквивалентным. А так просто, по факту, ни с того ни с сего, действительно никто никому ничего не должен.

Империя всегда культивирует у подданных немотивированное чувство долга. Это чувство, впитанное с молоком матери, воспринимается ими как норма. Сравните два высказывания. Горбачев в 1986 году на вопрос западного корреспондента о возможности свободных выборов в Советском Союзе совершенно искренне ответил: «В 1917 году наши отцы уже сделали свой выбор» — и что-нибудь в духе: «…еще мой отец служил старому герцогу, и я, дворянин, не нарушу отцовской клятвы! Честь имею!..» — «Партия сказала: надо, комсомол ответил — есть!» — «Есть такое слово: надо!» — «Труба зовет!» И т.д. и т.п. Вся эта феодальная романтика, вся эта железная поступь легионов Третьего Рима теперь не востребована. Однако люди живут по безнадежно устаревшим статьям общественного договора. «Нет уж вы, пожалуйста, берите нашу верность, нашу самоотверженность», — говорят они. «Ах, она вам не нужна? Вам нужно, чтобы мы сами о себе заботились и отвечали за свое благополучие? Вам нужно, чтобы мы были не подданными, а гражданами?» — сетуют они. «Вы какие-то ненастоящие. Может, царя подменили?» — ужасаются они своему выводу [2]. Михаил Леонтьев как-то очень верно заметил, что если человек, который в течение нескольких лет залезает в шахту, добывает уголь и ничего за эту работу не получает, то это у него не работа, а хобби. Вспомните пантелеевского мальчика, которого товарищи, играя в войну, поставили часовым и про него забыли.

Шахтерам никто ничего не должен. Ни государство, ни налогоплательщики. Но и шахтеры ничего никому не должны! Как говорится: «Война закончилась, всем спасибо, все свободны…» Но они воспринимают это по-другому. Мой дед копал уголь, мой отец копал уголь, и я буду копать уголь. Вокруг, на многие сотни километров — пустые деревни. Сажай картошку, выращивай поросят, заведи корову, прокорми себя, детей… Нет, я не такой, чтобы нарушить клятву. Я не изменю старому герцогу. Что ни говори, а царь ненастоящий. Что за напасть такая — воля? Перегородим-ка мы лучше Транссиб. Мы заставим этих господ в Москве выполнять заветы отцов.

Помимо прочего, это еще и хорошее оправдание собственной душевной (не физической) лени: чего мне о себе заботиться, если обо мне должны (!) позаботиться?

Еще один принцип (тоже инверсия) — никто никого не обязан любить. Тут уж самый прожженный прагматик закипает праведным гневом: как это нас никто не любит?

Ваш покорный слуга на собственной шкуре испытал почти физиологическое неприятие этого тезиса, когда осенью 1998 года в интервью заявил, что Россия никому не нужна, кроме ее самой. Что тут началось… Ну это уже из другой оперы.

Здесь же важна абсолютная, всеобщая уверенность, что мы всем интересны, нами втайне восхищаются и даже если в открытую ненавидят, то в глубине души жутко завидуют. Дальше идет довольно нудное, набившее оскомину еще со школьной скамьи, перечисление, чему завидуют: нашим просторам (отдельно — лесам, полям и рекам), нашей духовности, нашей великой истории, нашей культуре и т.д.

Сами мы этого ничего не ценим и не любим (зачастую, применительно к истории и культуре, и не знаем), но уверены, что другие, антиподы, должны знать и, что важно, любить. А главное, они должны, просто обязаны любить и хотеть нас — широкоплечих, голубоглазых шатенов, добрых (?) и щедрых(???)!. Это под сомнение не ставится. Это аксиома. Это стержень нашей ментальности [3]. Причем мы освобождены от необходимости платить той же монетой, как та красавица, за которой увиваются тысячи женихов и она просто физически не может ответить всем взаимностью, но капризничает, устраивает ухажерам испытания в любви, проявляет жуткий эгоизм. Это представление о всеобщей любви к нам сублимируется в странный тезис о неизбежности желания нас покорить. Уже стало банальностью говорить о том, что Россия — это женщина. Так вот ее, влажную, теплую, спросонья, все норовят обуздать, покорить, ею овладеть. Это не обсуждается. Факт.

К сожалению, ничем не могу порадовать. Нас не любят. Нас даже не ненавидят. Мы всем безразличны. Нас немного побаиваются, поскольку наслышаны о нашей вполне реальной непредсказуемости. А так нет, не любят.

И вообще: никто никого не обязан любить. Хочешь — люби, не хочешь — не люби. Не мешай любить другим. Не заставляй любить других.

— Вы любите Сартра?

— Нет, я не люблю Сартра.

— Как? Интеллигентный человек должен любить Сартра!

Вот пример классической имперской идиотии, воспринимаемой нами как норма: «…должен любить…» Этих два глагола у человека с нормальной психикой не могут идти друг за другом. Еще раз. Никто, ничего, никому не должен. Никто не обязан никого любить.

Можно перечислять эти инверсии до бесконечности. Каждый за себя, один бог за всех. Никто тебе не поможет, если сам себе не поможешь. Живи сам и не мешай жить другим.

Есть и народные мудрости, которые смогли устоять под напором абсурдных норм поведения. Дружба — дружбой, а табачок — врозь. На бога надейся, а сам не плошай. И много других, воспитывающих бодрость и сметливость, самостоятельность и индивидуализм.

Но инверсия имперской ментальности представляет собой лишь необходимое, но не достаточное условие нормального развития. Она лишь дает человеку систему координат, в рамках которой он воспринимает разворачивающиеся в мире события конструктивно. У него складывается впечатление позитивности происходящего.

Необходимы еще и топливо, энергия, которые будут питать механизм созидательного функционирования общества. И здесь, безусловно, правы братья Стругацкие, когда устами своего героя в «Пикнике на обочине» говорят: «Добро можно делать только из зла, потому что его больше не из чего делать…»

Экспансия — вот топливо для созидания. Есть ли в мировой истории примеры созидательной экспансии?

Наиболее известным примером такой экспансии является «покорение Дикого Запада» американскими колонистами. Продвижение на Запад, через бескрайние прерии к тихоокеанскому побережью Северной Америки является впечатляющей эпопеей реализации энергии людей, и одновременно сам процесс этой колонизации выработал такие нормы общежития, которые процесс общественного прогресса сделали саморегулируемым.

Покорение Дикого Запада воспитало в людях такие базовые ценности, которые позволяют и сейчас, больше чем через сто лет после его окончания, поддерживать в американском обществе необходимый динамизм, способность хладнокровно встречать вызовы времени. «Великая американская мечта», одинокий ковбой, бесконечные голливудские истории индивидуального успеха — вот образцы, столь близкие сердцу простодушного простого американца.

Надейся только на себя. Во всех твоих несчастьях виноват только ты сам. Если ты много работаешь — тебе должно повезти. Никогда не унывай и не опускай рук. Обстоятельства никогда не бывают выше нас. Твое счастье — в твоих руках. Эти простые принципы настолько очевидны для американца, насколько они не очевидны для нас [4].

Безусловно, в отечественной истории также есть аналогичные примеры. Это прежде всего казачество. Принципы казачьей вольницы, выработанные веками на первоначальной основе братства степных маргиналов, создали потрясающий субэтнос, способный адаптироваться в любой обстановке, воспринимающий жизнь позитивно, осознающий, что жизненные трудности — это нормально. Конечно, русские в целом, как нация, чрезвычайно адаптивны. Но в этой адаптивности всегда был и есть сильный элемент обреченности, «подставленности» ударам судьбы. И, пожалуй, только у казачества суровая среда была не поводом для рефлексии, а объектом преобразования.

Этот субэтнос, никогда не знавший рабства, сообщество вооруженных хлебопашцев, впитал в себя все лучшее, что выработали скифы, сарматы, половцы, татары и русские за тысячелетия проживания в Великой Степи.

Сейчас этот образ жизни в значительной степени разрушен, и задачей этой статьи не является анализ причин и последствий этого разрушения. Однако сам факт «расказачивания» (именно так это называлось в большевистских декретах) является еще одним чудовищным преступлением большевиков перед человечеством и русским народом в частности. Кстати, характерно, что для уничтожения казачества большевики активно использовали чеченцев. Какая неожиданность, не правда ли? Кто бы мог подумать. Надо ли здесь говорить, с каким удовольствием те это делали?

Другим примером позитивной экспансии являются православные монастыри. Монастырская культура всегда сочетала в себе как духовное, так и экономическое начало. Вокруг монастырей складывалось специфическое пространство, жизнь в котором протекала всегда более интенсивно, чем за его пределами. И ананасы, и дыни на Соловках — это ведь не вымысел. Я сам лично видел изощренную систему ирригации (к сожалению, разрушенную) на Валааме. В каждом губернском городе было несколько монастырей. Они и по сей день стоят полуразрушенные, как древние обломки ушедшей под воду Атлантиды.

РПЦ, имеющая значительные финансовые источники в результате предоставленных ей льгот по импорту сигарет и алкоголя (?!), тем не менее инвестирует их так, что развитие монастырей остается как-то на обочине.

Третий пример — это так называемые «немецкие колонисты», приглашенные Екатериной Великой для освоения новых, отвоеванных у турок земель в южной России. Эти колонисты не были вполне немецкими. Это были немцы, австрийцы, чехи, голландцы, французы. Это были малоземельные или безземельные крестьяне, городская беднота, сектанты, которые поехали в Россию в поисках новой жизни примерно по тем же причинам, по которым в это же время начал нарастать поток переселенцев из Европы в Северную Америку.

Они очень быстро освоили земли, которые до этого никогда не знали плуга, завезли в Россию новые сельскохозяйственные культуры, свои методы ведения хозяйства. Это был экономический эксперимент, который завершился блестящими результатами.

Что стало с этими колонистами после сталинского «окончательного решения», я думаю, никому рассказывать не надо.

Или, например, тот масштабный процесс выделения на отруба и переселения в Сибирь, который начался в результате столыпинской аграрной реформы и разрушения крестьянской общины. Миллионы людей потянулись из центральной России в Сибирь и Казахстан, обустраивались там и буквально через несколько лет дали столько товарного хлеба, что цены на него резко упали. На долгие десятилетия точкой сравнения уровня экономического развития стал 1913 год. Ленин в то время говорил, что если столыпинская реформа будет закончена, то социальная революция в России будет не нужна — крестьянский вопрос будет решен путем реформ.

Однако Столыпина убили и реформу прекратили.

Все это, безусловно, является замечательными эпизодами российской истории. Той настоящей истории, которая не является историей войн и битв, а является историей человеческого труда и созидания. Неудивительно, что империя последовательно уничтожала эти проявления созидательной экспансии, индивидуальной ответственности и предприимчивости.

Что отличало всех тех людей, которые бежали от нищеты и произвола на юг в татарскую степь, в казаки-разбойники в XIV—XVII веках? Что заставляло идти людей в монастыри, в жесткую, аскетичную жизнь на протяжении всей истории России? Что двигало людьми из Австрии и лоскутной Германии идти в неизвестность, в дикую Московию в XVIII—XIX веках? Почему, бросив пусть и убогий, но достаточно стабильный общинный быт, люди шли на хутора и в далекую, непредсказуемую Сибирь в начале XX века?

Ответ на все эти вопросы прост — этим людям нечего было терять. Для этих людей неизвестность была лучше, чем их текущая жизнь. Эти люди верили в себя, в свои силы, в свои способности. Эти люди знали: они не пропадут, если им не будут мешать. Если их не будут грабить. Если им дадут жизнь и свободу. Если у них будет земля. Если их существование не будет ограничено абсурдными условностями. Если от них не потребуют жертв, за исключением тех, которые они сами готовы принести ради собственного благополучия и благополучия своих детей [5].

Есть ли сегодня, в текущей российской действительности такие группы людей, и где их искать?

Думаю, что есть.

Это прежде всего беженцы и вынужденные переселенцы. Из «горячих точек» и стран СНГ. Та политика, которая сейчас проводится в отношении их, является воплощением абсурда и чиновничьей тупости. Сотни тысяч людей посажены на полуголодное бюджетное содержание, а им надо лишь только дать возможность трудиться. Чтобы прямо смотреть в глаза своим детям. Чтобы чувствовать себя полноценными людьми, а не нахлебниками.

Семиреченские казаки хотят переселиться из-под Алма-Аты. Почему им не помогают? Почему не дадут земли?

Огромные лагеря беженцев в Ингушетии. Это же потенциальные рассадники нищеты и ненависти. Необходимо дать этим людям шанс. Дайте людям шанс состояться.

Если этим людям не дать шанса самореализоваться, то они повторят историю лагерей палестинских беженцев, которых безысходность толкала в армию Арафата. В случае с Израилем это еще можно объяснить отсутствием земли. Но как это объяснить в России? Земли навалом. Она зачастую пустует. Почему ее не отдать им?

Земельный вопрос, в который раз за историю России, становится тормозом для прогресса страны. Когда нам надоест наступать на одни и те же грабли?

Как-то съехал я на земельный вопрос. Конечно же, не только в этом проблема. Как говорится, разруха не в туалете, разруха в головах. Ну да ладно, вылил я еще раз порцию яда. Авось простите, православные. А может, и не простите. «Хорошо начал, солдат, плохо кончил». Поверьте, не со зла. А вообще… Что это я расписался? Надо закругляться.

Рецептов нет. Есть ощущение потока истории. Догадка. Жест. Подсознательное понимание правды. Не могу аргументировать. Лишь вера. Вера. Люди. Проснитесь. Вы свободны. «Свободны. Свободны. Свободны, наконец».

Демобилизация.

Конец первой книги

Примечания

1

Книга называется «Россия в 1839 году»

2

Помните, как у Чехова в «Вишневом саде», старый Фирс говорил: «Это было еще до несчастья…» — «До какого несчастья?» — спросили у него. «До воли», — ответил старый слуга…

3

Вспоминаются плакаты сталинско-застойной эстетики, где, символизируя дружбу народов, «тевтонской свиньей» выстроились представители пятнадцати «братских» республик. С крыльями «свиньи» все было ясно: там стояли, чередуясь полами, представители всех (кроме РСФСР) республик в национальных костюмах. Причем по мере удаления от центра уменьшалась лояльность этноса Старшему Брату. Крылья замыкали, как правило, представители прибалтийских республик. Но в центре стоял загадочный персонаж в штатском. Наличие в центре человека в штатском объяснялось просто — это русский. Я почему-то сразу так и понял. Хотя впервые задался этим вопросом лет в пять. Так вот, этот русский в штатском был широкоплечий шатен. Говорят, до Второй мировой он был блондином, но потом перестал. Отгадайте, почему?

4

Как это контрастирует с нашим: «среда заела…», «плетью обуха не перешибешь…», «от работы кони дохнут», «дураков работа любит…», «а что я могу сделать…».

5

Разве перечисленные «если» не есть лозунги природного либерализма? Что еще необходимо для доказательства «невыдуманности» либеральной идеологии?

Content

Кох Альфред и др Ящик водки. Том 1

Предисловие Леонид Парфенов

ОБ АВТОРАХ

Бутылка первая 1982

Бутылка вторая 1983

Бутылка третья 1984

Бутылка четвертая 1985

Бутылка пятая 1986

Приложение

Альфред Кох Демобилизация

Примечания