Галина КУЛИКОВА

РУКОПАШНАЯ С КУПИДОНОМ

1

Чиновники беззастенчиво покушались на здание Независимого центра культуры, где граждане проводили досуг, и одну за другой засылали в центр комиссии, чтобы те нашли, к чему придраться. Не потому, что там, наверху, были против культуры. Ничего подобного. Просто культуру можно переселить в спальный район, ничего с ней не сделается. А освободившийся особняк выгодно сдать в аренду какой-нибудь крупной фирме.

Нынешняя группа проверки состояла из двух человек. И женщина, и мужчина были в очках и держали в руках по портфелю.

— Какие у вас сегодня мероприятия? — спросил мужчина, сверху вниз глядя на директора центра, Николая Ефимовича Шепоткова.

Маленький и толстый Шепотков бежал рядом с проверяющими и смотрел на них подобострастно, как собака, встретившаяся с хозяевами после долгой разлуки.

— Мероприятия? Э-э-э… Надо спросить у Лаймы, — ответил он.

— Это еще кто?

— Лайма Скалбе, наш распорядитель. Распорядительница, — уточнил он, открывая свой кабинет. — У нее все под контролем.

Лайма Скалбе действительно все держала под контролем. Коллеги по центру считали, что она так и родилась — в деловом костюме и с решительным выражением на лице.

— У Лаймы всегда все идет по плану, — еще раз заверил комиссию Шепотков. — Никаких эксцессов.

И тут помещение центра огласил истошный женский крик. К нему присоединился топот множества ног, грохот и высокий поросячий визг. Шепотков бросился к двери, толкнул ее ладошками и вывалился в холл.

— Что, пожар? — крикнул он, увидев толпу людей, несущуюся к выходу. — Не волнуйтесь, товарищи, мы оснащены огнетушителями! — На бегу он извернулся и заверил семенящих за ним ревизоров:

— Мы всем, чем надо, оснащены! На случай эксцессов…

Лайма Скалбе тоже услышала крик и поспешила на место происшествия. Мужская половина комиссии, увидев ее на лестнице, тихонько хрюкнула. Распорядительница была что надо — светленькая, длинноногая, большеглазая. Если бы не высокомерный вид, ее можно было бы назвать хорошенькой. Даже очень хорошенькой. Ревизор вздохнул. Он всегда считал, что карьеристки губят на корню собственную привлекательность. В самом деле: можно ли увлечься женщиной, которая разговаривает командным тоном и мгновенно принимает решения? Эта прилизала волосы и надела туфли на низком каблуке — специально, чтобы выставить на первый план свои деловые качества и завуалировать женские. Честное слово, глупо.

Лайма схватила за руку пробегавшую мимо расхристанную мадам, которая тонко подвывала на ходу, и требовательно спросила:

— Что случилось?

— Яков Семенович! Яша… — запричитала мадам, вырываясь. — Он забрался на крышу и собирается прыгнуть вниз! Ужас, ужас!

«Так я и знала, обреченно подумала Лайма. — Сегодня непременно должно было произойти что-нибудь отвратительное». Она еще утром поняла, что день не задастся. Ночью шел дождь, и пиджак Болотова, забытый на спинке стула возле открытого окна, безнадежно намок. Болотов рассердился и принялся Лайме выговаривать:

— Я точно помню, что после программы новостей попросил тебя повесить мою одежду в шкаф. Мне как раз позвонили, и я ушел в другую комнату. — Он перекладывал глазунью из сковородки в тарелку, аккуратно поддевая желтки лопаткой. При этом ни один не растекся: у Лаймы так никогда не получалось. — В доме должен быть порядок. Если разбрасывать вещи, жизнь превратится в хаос. У моей младшей сестры всегда все вверх дном. Когда она собирается на работу, дым стоит коромыслом. Тебе такое и не снилось.

Лайма едва заметно усмехнулась. Знал бы Болотов, в каком сумасшедшем доме она выросла! Ее мать была художницей, творческой личностью, и поэтому они жили, как хиппи. В доме постоянно ночевали посторонние, все они ели, пили и творили, не обращая никакого внимания на девочку. Уроки ей приходилось делать среди куч барахла, в комнатушке, пропахшей красками, олифой и растворителями.

В точности так жили сейчас ее бабка и тётка. Они собирали по помойкам ветхую мебель, приводили ее в порядок и расписывали цветами и фигурами фантастических животных. Некогда шикарная квартира с большим холлом, кладовками и лоджией стала похожа на разгромленный склад старых вещей. На сегодняшний день две эти женщины оставались единственными родственницами Лаймы. Она любила их, но жить, как они, отказалась категорически. И изо всех сил боролась с генами, которые то и дело подбивали ее на всякие глупости.

Болотов, педант и чистюля, высоко ценил Лайму именно за те качества, которые она приобрела в долгой и упорной борьбе с собой.

Встряхнув головой, чтобы отогнать посторонние мысли, Лайма поспешила вслед за бегущими людьми и остановилась рядом с вахтером, который топтался возле распахнутой двери на улицу. Снаружи собралась огромная толпа взволнованных людей.

— Яков Семенович! — закричал мужчина в клетчатой рубашке, сложив ладони рупором и задрав голову кверху. — Ты же взрослый человек! Подумаешь, Мишка тебя обставил! Это же не конец света. Из-за такого с крыши не прыгают.

Лайма не стала тратить время на то, чтобы своими глазами увидеть мятежного Якова Семеновича. Вместо этого она попыталась узнать у вахтера, в чем суть дела.

— Вот, клуб «Рыболов» в полном составе взбаламутился, — охотно объяснил тот. — Яков Семенович был уверен, что стал победителем конкурса — выудил из речки самую большую рыбину. А когда начали мерить — оказалось, что его улов только на второе место тянет. Вот он и психанул. Подсуживают, говорит. Старый дурак! Ему бы дремать в скверике с газеткой, а он вон что — с крыши сигать.

Лайма развернулась и побежала в свой кабинет, вызывать пожарных и милицию. Шепотков вместе с комиссией двинулся вслед за ней. И тут прямо им под ноги бросился огромный серый кот с черным ухом. Ревизор едва не полетел вверх тормашками на пол и раздосадованно воскликнул:

— Что это у вас?! Звери носятся, как в зоопарке!

— В малом зале заседает клуб любителей кошек, — на ходу пояснил Шепотков. — Есть еще клуб любителей домашних грызунов, они обычно собираются в красной гостиной. А собачники — те на терраске любят.

— Черт знает что, — пробормотала разгневанная комиссия, продолжая бег трусцой. — Развели культуру…

Наконец Лайма ворвалась в кабинет и бросилась к телефону. Быстро и деловито обрисовала ситуацию дежурному по городу. Шепотков и сопровождающие столпились тут же, жадно глядя ей в рот.

— Сто лет у нас ничего не случалось, — посетовал директор, обернувшись к ревизорам. — А вот вы пришли — и нате вам!

Не успел он закончить, как в кабинет постучали.

— Да! — хором крикнули все четверо. — Войдите!

Дверь распахнулась, и на пороге появилась молоденькая девица — растрепанная и несчастная. Глаза у нее были огромные и дикие, а к груди она прижимала младенца в цветастых ползунках и чепце с оборками.

— Лай… Лай… — начала девица, пытаясь отдышаться.

— Спокойно, мамаша, — сказала ревизорша. — Не надо нервничать.

— Да я… Да вот… Я так торопилась…

— Такое впечатление, — встрял Шепотков, — что вы бежали по дикому лесу и за вами гнались дровосеки. Ну, что вы стали как изваяние? Все в порядке, волноваться нечего. Несите своего ребеночка домой, мы тут сами разберемся.

— Это не мой ребеночек! — воскликнула девица, и в тот же миг Лайма ее узнала.

Девчонку звали Олесей, и служила она нянькой у Лайминой подруги Сони Кисличенко. На руках у няньки, без сомнения, сидел десятимесячный Петя, Сонин сын.

— Олеся, это ты! — испугалась Лайма. — Что случилось? Что с Соней?

— Софья Аркадьевна куда-то подевалась. Исчезла она, — выпалила девица, и крупные слезы покатились по ее пухлым щекам и обкапали ребенка. — Ее уже третий день как нету. А у меня билет на поезд, я к мамке собралась. Мамка меня встречать будет, как же я не приеду? Я уж и сумку сложила, и гостинцев понакупила, а хозяйка-то все не приходит и не приходит.

— И ты только сейчас об этом говоришь? — ахнула Лайма. — Уже три дня прошло!

— Откуда я знаю, почему ее нет, — немедленно ощетинилась девчонка, и слезы высохли на ее молодых щеках как по мановению волшебной палочки. — Она, может, по личным делам отсутствует. Уходила, вся из себя накрасилась и начесалась. — Олеся подошла поближе и сунула пухлощекого ребенка Лайме. Понизила голос и добавила:

— Папашу Петенькиного Софья Аркадьевна собиралась оповестить о том, что он — папаша. Он вроде как не в курсе был. Она говорила: «Трудно мне, Олесенька, одной сыночка поднимать. Не вытяну. Пусть этот негодяй тоже впрягается».

Лайма сомневалась, что Соня выразила свою мысль именно такими словами, но сейчас ее меньше всего интересовали частности.

— Ты кому-нибудь сообщила? — спросила она, легонько подбрасывая упитанного Петю, который подозрительно сопел у нее на руках.

— Да кому ж сообщать? — удивилась нянька. — У Софьи Аркадьевны мамы-папы под боком нет, она сама говорила, что далеконько вся ее родня, аж в Сибири.

— Почему же ты мне не позвонила? — не унималась Лайма. — Трое суток!

— Дак… Телефонную книжку я найти не могла, весь дом перерыла. А мне уж ехать! Тут я и вспомнила, как мы однажды мимо этого культурного дома проходили, а Софья Аркадьевна и говорит — вот тут моя подруга работает, Лайма. Ну, я вас в лицо-то пару раз видела и решила, что запросто отыщу. Петеньку в коляску положила — и бегом сюда. Ключи от квартиры вот…

Она шмякнула на стол связку ключей и посмотрела на Лайму с опаской — не воспротивится ли?

— Ты не можешь так уехать! — запротестовала та. — Надо пойти в милицию.

— Чевой-то не могу?! — завопила девчонка, наверняка ожидавшая возражений. — У меня и сумка собранная. Там стоит, возле коляски, у вахтера. В ней гостинцы и билет! Мамка меня будет ждать и сестры…

— Адрес свой оставьте, — встряла ревизорша. — Если что, вас милиция сама найдет. — Потом высунулась в распахнутую дверь, прислушалась и пробормотала:

— Все еще шумят.

— Надо поглядеть, как там этот дурень Яша, — оживился Шепотков. — Прыгнул или все еще на краю крыши топчется?

Ему совершенно точно не хотелось находиться в одной комнате с младенцем, а тем более, брать на себя ответственность за его судьбу. Поэтому он скоренько ретировался, а сумрачные ревизоры последовали за ним. Девчонка тоже попятилась, приговаривая:

— Адрес я вот тут написала, на бумажке… Я ж не дура, знала, что спросите. А в милицию мне зачем? Софья Аркадьевна ушла, ничего не сообщила… И когда придет, не сообщила. И не звонила даже. А больше я ничего не знаю. Так что в милицию мне ни к чему…

— Подожди! — крикнула Софья, пытаясь устроить сопящего Петю поудобнее. Он был тяжелый, как мешок с камнями, и норовил выскользнуть из рук.

Однако зря она кричала — девчонка улетучилась, словно дымок, подхваченный ветром. И даже дверь за собой захлопнула. Лайма не успела толком растеряться, как в кабинет снова кто-то постучал. Через минуту на пороге возникла сдобная толстуха, преисполненная горя.

— Все кончено, — сообщила она трагическим тоном и вытерла тыльной стороной ладони заплаканные глаза. — Яша сдох.

Лайма так изумилась, что едва не выронила ребенка.

— Простите… — пробормотала она. — Как — сдох? Умер?

— Умер, — подтвердила толстуха. — Скажите, как я буду без него?

Она упала на ближайший стул и принялась раскачиваться, словно шаман, творящий заклинание.

— Неужели пожарные не успели?

— Что могут сделать пожарные в такой ситуации?

— Господи! — воскликнула Лайма. — Мне так жаль.

— Мне тоже жаль, — простонала толстуха. — Мой дорогой, любимый Яша! От него остались только усы… — она заплакала. — Усы и хвост…

— Хвост? — изумилась Лайма. — Простите… Какой хвост? У Якова Семеновича был хвост?

— Почему вы называете мою крысу по отчеству? — вскинула голову толстуха. — Он был просто Яшкой. И его съели прямо на заседании клуба. Он выбежал из клетки, — пояснила она. — А тут кот. Серая скотина! Я и пикнуть не успела, как он вцепился в Яшу и потащил…

Лайма тоже села на стул. Ребенок принялся обсасывать нитку искусственного жемчуга, обвивавшего ее шею. Она машинально отобрала бусы, тогда Петька набрал в грудь воздуха и завопил так, что прибывшие к зданию центра милиционеры немедленно вооружились.

— Тю-тю-тю, Петенька, не плачь! Сейчас будем искать твою маму!

Лайма вскочила на ноги и начала расхаживать по кабинету, легонько потряхивая мальчишку. Перспектива ухаживать за ним в ближайшее время пугала ее невероятно. Все друзья и знакомые считали, что для Лаймы не существует неразрешимых ситуаций, что она сильная и храбрая. Лайма гордилась этим. Но младенец! Перед младенцем она ощущала подлинный трепет. Одно неловкое движение — и ему вполне можно что-нибудь отдавить или отломить. Ужас.

Толстуха, у которой съели любимую крысу, наконец ушла. Когда она открыла дверь, Лайма увидела, что перед входом в центр стоит пожарная машина и бегают спасатели в жилетах. Судя по всему, Якову Семеновичу так и не удалось сигануть вниз.

Ребенок тем временем продолжал вопить, и Лайма окончательно разнервничалась. Она решила, что нужно срочно звонить в милицию. Чтобы Соня бросила свое чадо на целых три дня? Невероятно. Она была не из тех мамаш, которые пускаются в долгие загулы. Ах, если бы эта дурочка Олеся пришла к ней раньше! Три дня… С Соней наверняка что-то случилось. Может быть, она в больнице? Без сознания?

О самом плохом вовсе не хотелось думать. Лучше не размышлять, а действовать. Стоит поговорить с Любой Жуковой — вдруг она что-то знает? Люба, Соня и Лайма дружили уже много лет и знали друг о друге все. Или почти все. Однако звонить куда бы то ни было с вопящим Петей на руках никак невозможно.

— И что мне с тобой делать? — в отчаянии спросила Лайма.

Петя продолжал надсаживаться, широко разевая рот и демонстрируя луженое горло. «Девчонка что-то говорила про коляску», — вспомнила Лайма и отправилась к вахтеру. Навстречу ей попался директор, вытиравший пот со лба.

— Фу-х, — возвысил он голос. — Сняли подлеца. Сопротивлялся, как зверь. И не скажешь, что пенсионер. Вот и верь, что им пенсии на прокорм не хватает. Откуда только силища?

— Николай Ефимович, мне надо уйти. Пристроить мальчика.

— Ладно-ладно, — засуетился тот. — Несите его поскорее прочь, а то у меня от него внутри все вибрирует. Оручий какой попался! Дайте ему какого-нибудь корма, что ли.

К счастью, в коляске оказался полный набор для усмирения младенцев, включая пустышку и погремушку. Лайма накрыла Петю простынкой и дала ему бутылочку. Он впился в нее с такой жадностью, будто голодал много дней подряд.

— Вот тебе корм, — пробормотала она, наслаждаясь благословенной тишиной.

На улице к ней подошел высоченный тип с грубым голосом и выпяченной грудью. Заступил дорогу и сообщил:

— Моя фамилия Пупырников. Я из команды спасателей. Вы тут распорядительница? Давайте решайте, как быть с самоубийцей.

— Извините, — Лайма толкнула коляску вперед. — Мне сейчас немного не до этого. Директор сам во всем разберется.

— Ну-ну, — пробормотал спасатель ей в спину.

Она не обратила на его «ну-ну» никакого внимания. Давно прошли те времена, когда ее можно было смутить или сбить с толку.

Что же делать дальше? Везти ребенка в машине страшно. Вдруг он по дороге скатится под сиденье? Или они попадут в аварию? Да мало ли что. Лайма решила пешком дойти до Сониного дома и там организовать штаб поиска. В крайнем случае, вечером можно будет подключить к розыску Болотова.

Алексей Болотов олицетворял собою то, к чему Лайма стремилась всеми фибрами души, — стабильность. В бурном море нынешней жизни он представлялся ей берегом, к которому можно прибиться. Эдакой тихой гаванью, где она будет защищена от ветров и бурь. Да, конечно, она сильная, но даже самое крепкое дерево может вырвать с корнем налетевший ураган. Труднее ему справиться с двумя деревьями, которые сплелись корнями.

Впрочем, до сих пор Болотов сплетаться корнями не спешил. Они встречались уже два года, но о женитьбе он даже не заикался. И вот неделю назад Лайма не выдержала и сама сделала ему предложение. Дело было вечером, после похода на концерт они собрались распить бутылочку вина. Болотов как раз притащил из кухни бокалы и ставил их на маленький столик, когда она сказала ему в спину:

— Знаешь, нам надо пожениться.

Он разогнулся и медленно повернулся к ней. На лице у него появилось такое изумление, как будто Лайма только что подкралась сзади и стукнула его по голове.

— Зачем? — спросил он и захлопал глазами. — Разве сейчас нам плохо?

— Нам хорошо, но будет еще лучше, — заверила она его.

— Не понимаю, почему. — Болотов пошел пятнами, словно аллергик, понюхавший герань.

Лайма не ожидала, что предложение пожениться его так потрясет. Растерянность ему совсем не шла. Он был высокий, широкоплечий, осанистый. Крупный нос, резко очерченные скулы и бескомпромиссный подбородок дышали силой. Карие глаза лучились теплом. Иными словами, выглядел он героически. Его вполне можно было принять за полярника, альпиниста или капитана дальнего плавания. Казалось, что он мужественен, отважен и великодушен. На самом деле Болотов был деловой, страшно нравственный и даже слегка занудный. Никаких дальних плаваний он не нюхал, в горы не ходил и совсем не любил кататься на лыжах. Должность заведующего отделом продаж его вполне устраивала.

— Видишь ли, мне хочется ребенка, — бесхитростно сообщила Лайма. — Да и тебе нужно обзавестись семьей. Для солидности. Ты же озабочен карьерным ростом, верно? А в такой большой корпорации, как ваша, на это очень даже обращают внимание.

Болотов сел на диван и некоторое время тупо смотрел в пол, пытаясь переварить мысль о женитьбе.

— Брак — это очень большая ответственность, — наконец заявил он.

— Мы оба — весьма ответственные люди. Ты не находишь? Кроме того, другие женятся…

— И разводятся.

— Мы тоже разведемся, если что, — ободрила его Лайма.

— Ну нет, — возразил он уже более твердым голосом. — Жениться, так жениться. У меня это будет на всю жизнь. Женитьба — процесс необратимый. Как в химии.

— Будем жить вместе, пока кто-нибудь из нас не выпадет в осадок, — согласилась Лайма.

Болотов юмора не оценили воскликнул:

— Боже мой, Лайма! Ты иногда просто поражаешь меня своим легкомыслием!

Лайма хмыкнула. Легкомыслие! Ненавистное слово. Ее мать навсегда отбила у нее желание совершать необдуманные поступки. Мать жила, как бабочка-однодневка, и глупо умерла, вывалившись на крутом повороте из мчащегося автомобиля. Не пристегнулась, не захлопнула дверцу, не подстраховалась… На похоронах женщины шептались: «Она была такая легкомысленная!»

Лайма старалась продумывать все серьезные шаги на несколько ходов вперед. Брак с Болотовым обкатывала в уме много месяцев и решила, что дело того стоит. Конечно, она в него не влюблена сейчас так, как в самом начале знакомства. Но это нормально. Сильные эмоции вредят браку не меньше, чем навязчивая теща и бдительная свекровь. Лучше пусть все будет спокойно и просто. Предсказуемо.

Лайма катила перед собой коляску с задремавшим Петей и внимательно смотрела по сторонам. Чужой ребенок — страшная ответственность! Насколько Лайма помнила, Соня постоянно с ним что-нибудь делала — кормила, переодевала, мыла, укачивала, посыпала детской пудрой, обтирала влажными салфетками… Не-ет, с младенцем ей ни за что не справиться. Что угодно, только не это.

На улице роскошествовало лето. Опьяневшее от вседозволенности солнце норовило заглянуть в каждое встречное окно и, отражаясь от стекол, слепило глаза и плавило мостовую. Старый асфальт казался безжизненным и бесцветным, а свежий, недавно уложенный сделался каким-то особенно черным и, казалось, собирался потечь густой рекой. Прохожие шли навстречу шаркающими походками, а воробьи валялись на газонах, словно подстреленные.

Пройдя сто метров, Лайма взмокла и уже готова была по-собачьи высунуть язык. К счастью, Сонин дом утопал в зелени, и она с наслаждением нырнула в тень, словно в прохладную воду. На скамейке возле подъезда никого не было, и навстречу никто не попался, так что ей пришлось самой затаскивать коляску в лифт.

В квартире Сони царил сумасшедший беспорядок, Лайма даже оторопела. За те три дня, что нянька оставалась здесь с ребенком одна, она успела насвинячить по полной программе. Лайма не знала, за что хвататься. Водруженный в кроватку, Петя хотел «на ручки» и орал при этом, как маленький ишак. Взгромоздившись «на ручки», он возился, пускал слюни, хватал Лайму за нос, лез ей пальцами в рот и мочил подгузники. Разговаривать по телефону не представлялось возможным.

Она все-таки исхитрилась набрать номер Любы Жуковой и прокричала в трубку:

— Люба, приезжай немедленно к Кисличенко. И привези кого-нибудь, кто сможет до завтра посидеть с ребенком. Или хотя бы до вечера.

— А где Соня? — немедленно спросила та.

— Соня три дня как не ночует дома. Скорее, Люба, я просто в отчаянии.

Она с трудом попала трубкой на рычаг и с Петей на руках принялась бродить по квартире — туда и обратно. Ходить просто так было глупо, да и страшные мысли сами собой лезли в голову. Чтобы не терять времени даром, Лайма решила по мере возможности обследовать помещение. Вдруг найдется какая-то записка или клочок бумаги с криво нацарапанным телефонным номером, или еще что-нибудь полезное? Что-нибудь, что поможет отыскать Соню или хотя бы подскажет, куда она отправилась три дня назад.

Записка нашлась сразу. Она лежала на журнальном столике, придавленная будильником. Впрочем, как выяснилось тут же, ее написала не Соня, а нерадивая нянька. «Софья Аркадьевна ушли в пятницу в восемнадцать часов. Оделись в синюю юбку и такой же жакет. Накрасились и уложили волосы. Сказали, что Петин папаша не знает, что он — папаша. Они решили ему сказать, чтобы он помог растить мальчика». Нянька говорила о Софье во множественном числе, что, вероятно, должно было продемонстрировать степень ее уважения к хозяйке.

Итак, в пятницу, в шесть часов вечера, Соня ушла из дому. А в половине седьмого Лайма засекла ее на троллейбусной остановке возле метро. Неужели она последняя видела ее целой и невредимой? Вернее, они с Болотовым вместе.

В пятницу после работы Алексей заехал в Центр культуры и предложил поужинать в каком-нибудь ресторанчике. Они сели в его машину и тронулись в путь. Движение было жуткое, автомобили еле плелись по шоссе, тычась друг в друга носами, поэтому-то Лайма и сумела разглядеть Соню на тротуаре.

— Ой, Кисличенко! — воскликнула она. — Алексей, давай ее подвезем. Смотри, какая толпа на остановке.

— Если только она не собирается на тот конец света, — проворчал Болотов, сворачивая в сторону и подавая короткий сигнал.

Он не любил попутчиков и никогда никого не подвозил, если не вынуждали обстоятельства. Лайма это отлично знала, но проигнорировать подругу просто не могла, Соня подбежала к машине и наклонилась к окошку.

— Ребята! воскликнула она. — Привет, привет! Вы куда?

— А ты куда? — задала контрвопрос Лайма. Соня выглядела нарядной и даже губы накрасила яркой помадой, чего обычно никогда не делала. И еще надела туфли на высоких каблуках. — Если не очень далеко, мы тебя подбросим.

— Класс, — сказала Соня и забралась на заднее сиденье. — Мне близко. Но только в другую сторону. Ладно, ладно, Леш, не дергайся. Я минутку с вами поболтаю и вылезу.

— Я и не дергаюсь, — пожал тот плечами. — Сонь, как скажешь, так и сделаем.

С подругами Лаймы он был терпелив, как добрый учитель с непонятливыми учениками. Лайме хотелось, чтобы он проникся к ним настоящей симпатией, но Болотов всегда был очень сдержан в проявлении чувств. Даже свою сестру он, казалось, навещает раз в месяц только потому, что так заведено между родственниками.

— Если тебе в другую сторону, чего же ты тогда тут стоишь? — засмеялась Лайма.

— Жду одного человека, — призналась Соня, поправляя прическу двумя руками.

От нее разило лаком для волос. Вероятно, она во что бы то ни стало решила донести себя до цели красивой.

— О-о! — буркнул Болотов. — Кажется, тут пахнет мужчиной.

— С чего ты взял? — зарделась она. — Ничего подобного.

— Сонь, это не тот стоматолог, который приглашал тебя в театр? Ты с ним встречаешься?

— Ну что ты! Я — натура романтичная, а отношения со стоматологом изначально лишены романтики — никогда не знаешь, о чем он будет думать во время поцелуя.

— Ладно, вы тут поболтайте, а я пока стекла протру, — Болотов стеснялся женских разговоров, как мальчик родительских нежностей. Его героические щеки порозовели, он добыл из-под сиденья тряпку, выбрался наружу и теперь сердито возил ею вокруг «дворников».

— Так кто он? — с улыбкой спросила Лайма. — Я его знаю? Скажи, Соня, я просто умираю от любопытства!

— Да, ерунда на самом деле. — Соня махнула рукой. Ее зеленые глаза затуманились заботой. — Я со своим школьным другом должна пересечься, отдать ему альбом со старыми фотографиями. Ему нужно для автобиографии. А потом поеду к Сережке, про Петю говорить.

— К Возницыну? — ахнула Лайма. — Так ты решилась?!

— Я его тут видела с одной, — зло ответила Соня. — Напомаженной. И подумала: а почему, собственно, я ему вольную подписала?

— Ты для него так надушилась? От тебя пахнет, как от парфюмерной лавки, честное слово.

— А мне нравится! Но с Возницыным у меня все — баста. Ничего личного. Однако я все время думаю о Петьке. Он подрастет и обязательно спросит, кто его папа.

— Я тебе сразу сказала, что за ребенка должны нести ответственность двое, — наставительно заметила Лайма. — А сколько ты упиралась!

— Теперь дозрела. — Соня схватила Лайму за руку и сильно сжала:

— Никогда, никогда не заводи ребенка одна.

— Я и не собираюсь, — заверила ее Лайма, мельком глянув на Болотова, который фальшиво насвистывал снаружи.

Влажно поцеловав ее в щеку и перепачкав помадой, Соня выбралась из машины и помахала рукой:

— Пока, Леш! Приятного вечера.

Усевшись за руль, Болотов озабоченно уточнил:

— Так ей точно с нами не по дороге?

— Точно. Она едет на рандеву с Возницыным.

Лайма торжествующе выпрямилась, рассчитывая на бурю эмоций с его стороны. Она рассказывала Алексею о том, как Соня поссорилась с Возницыным, как скрыла от него рождение сына.

— А-а, — пробормотал Болотов.

Лайма вздохнула. Нормальная мужская реакция: «А-а-а!» Не успели они тронуться с места, как затрещал сотовый телефон. Болотов прижал его к уху и грозно спросил:

— Да? — Некоторое время слушал, потом насупился и направил автомобиль к тротуару. — Я все понял. Еду.

Он повернулся к Лайме:

— Милая, прости меня! Мне нужно обратно в офис. Приехала делегация из Китая. Сегодня их никто не ждал, а они как снег на голову. Генеральный решил с ними встретиться, я должен быть там.

— Хорошо, — тяжело вздохнула Лайма. — Возвращайся. Работа есть работа.

— Я тебя даже до дому не довезу — впереди пробка, а я не могу терять ни минуты.

Лайма решительно прервала извинения, потрепала его по плечу, словно боец верного коня, и вылезла из машины. Вечер был приятным, и она дошла до дому пешком, купив себе по дороге мороженое и обляпав им нарядную блузку. Соню с тех пор она больше не видела.

* * *

Наоравшись всласть, Петя некоторое время громко сопел, потом сморщил крохотный нос и жалобно захныкал. Лайма покормила его пюре из баночки, напоила водой и уложила в кроватку. В дело наконец пошла пустышка, которую ребенок прежде упорно выплевывал.

И тут появилась Люба. Она вошла с солнцепека распаренная, похожая на статную деревенскую бабу, возвратившуюся с поля. На ней был длинный сарафан в цветочек, вокруг полного лица завивались кудряшки. Вид Любы вызывал умиротворение — сладкоголосая, она двигалась плавно, разговаривала медленно и смотрела ласково, словно все люди вокруг были ее шаловливыми детьми.

— Ш-ш! — приложила палец к губам Лайма. — Петя заснул.

— Что ты там болтала по телефону? — первым делом спросила Люба. — Будто бы Соня исчезла?

— Она действительно исчезла.

Лайма завела подругу на кухню, усадила за неприбранный стол и рассказала все по порядку. Люба стиснула перед собой руки.

— Ты звонила в милицию?

— Нет, ждала тебя. Впрочем, что туда звонить? Надо идти, писать заявление.

— Наверное. Может, проверить всех мужиков, с которыми Кисличенко водит шуры-муры?

— А ты знаешь их всех? — дернула бровью Лайма. — Нет, единственный, с кем бы я хотела поговорить до милиции, это Возницын. Именно с ним собиралась встретиться Соня в пятницу.

— Так поезжай к нему, — предложила Люба. — А я побуду с ребенком. У меня два дня свободных, возьму его на себя.

— Отлично, — пробормотала Лайма, почувствовав невероятное облегчение, — Если все дети так тиранят мамаш, как этот младенец, то рождаемость в стране будет и дальше стремительно падать.

2

Андрон Игнатьевич Хомяков был личностью сумрачной и носил свою значительную лысую голову на коротенькой шее. Сверху кожа плотно обтягивала череп, а вот на щеках и подбородке обвисала складками и стекала с тугого воротничка рубашки. Андрон Игнатьевич отличался незаурядным умом, что вовсе не отражалось на его сочном розовом лице. Глаза у Хомякова были круглыми, оловянными и никогда не бегали с предмета на предмет. На собеседника он смотрел в упор, да так страшно, будто собирался его расстрелять. В службе государственной безопасности, где Хомяков занимал нешуточный пост, у него была кличка не Хомяк, как можно было бы предположить, а Барс. Барса боялись, как настоящего дикого зверя. Если проштрафишься, он подкрадется пружинисто и бесшумно, а потом сиганет прямо на загривок и примется рвать зубами. Послужной список, отличия, незапятнанная репутация — всё в клочья.

Нынче вечером Хомяков отпустил шофера и двинулся в гордом одиночестве в обход торговых точек в центре города. Завтра его жена Ольга праздновала день рождения, а он затянул с подарком. Ни одна душа не знала, что затянул он специально — подгадывал поход по магазинам под определенный день. Покупка подарка — отличное прикрытие, просто замечательное. Он важно прохаживался вдоль прилавков, где под прохладными стеклами равнодушно сверкали драгоценности. Наконец решил, что пора делать покупку. Ожидая, пока продавцы упакуют выбранные серьги, как подобает, барабанил пальцами по столу и искоса поглядывал на часы. Назначенная встреча должна была состояться через двадцать минут.

Помахивая фирменным пакетом, Хомяков вышел из магазина и отправился в маленький ресторанчик за углом. Выбрал столик недалеко от окна, закурил и принялся внимательно оглядывать улицу. В зале почти никого не было, негромко чирикало радио, и Хомяков удовлетворенно откинулся на спинку стула. Подошел официант, он на минуту отвлекся, а когда поднял голову, то увидел, что к нему уже идут.

Двое молодых мужчин в светлых костюмах, оба блондины с одинаково мирными улыбками. Лица у них были гладко выбритыми, ладно слепленными, и, когда они приблизились, на Хомякова пахнуло летней свежестью, как будто эти двое только что вылезли из стога сена.

— Добрый вечер, Андрон Игнатьевич! — негромко поздоровались они и по очереди протянули нежные, как у девиц, ладони.

Хомяков ответил на рукопожатие, глядя на пришельцев круглыми глазами безо всякого выражения. Это их ни чуточки не смутило. Они по-прежнему улыбались ему — ласково и чуть снисходительно, будто знали про Андрона Игнатьевича что-то стыдное.

— Будете кофе? — спросил тот и, подумав, добавил:

— Или чай. На травах.

Один из блондинов щелкнул в воздухе пальцами, и официант подбежал к столику так поспешно, словно на него гаркнули.

— Два чая со льдом, пожалуйста.

Голос блондина шелестел, подобно разматывающимся лентам серпантина. От него веяло покоем. «Хорошо хоть сияния вокруг головы нет», — подумал Хомяков и от нетерпения притопнул под столом ногой. Его дешевый тупорылый ботинок противно скрипнул.

— Итак, Андрон Игнатьевич, вас устроило наше.., хм — вознаграждение?

— Вполне, — быстро ответил Хомяков.

Сумма действительно оказалась внушительной, а ему пообещали, что попросят о пустяке. Просители, или, вернее, покупатели услуг, синхронно навалились грудью на стол, чтобы оказаться поближе к физиономии Хомякова. Он мог бы поклясться, что чувствует их мятное дыхание.

— От вас требуется сущий пустяк, — вкрадчиво сказал тот из блондинов, что сидел слева. — Присмотреть за одним иностранцем, который на днях прибудет в страну.

— На днях? — безразличным тоном переспросил Андрон Игнатьевич.

— В субботу. В Шереметьево. Человек он непростой, но и страна у нас сложная. Не случилось бы чего.

— Его фамилия широко известна?

— Он прилетит под чужой фамилией. — Блондины посмотрели на Хомякова испытующе. Он промолчал. — Это автор священных откровений, его жизнь для множества верующих представляет необыкновенную ценность.

— Мусульманин? — отрывисто спросил Андрон Игнатьевич.

— Буддист. В прошлом. А ныне создатель собственного религиозного учения. Родом из Индии, — ответили блондины одними губами, и он тотчас расслабился.

Индус — что? Индус — это ладно. По нынешним временам индус для русского безвреден, как божья коровка для картофельной ботвы.

— У него что, своей охраны нет? — вслух поинтересовался Хомяков, бесшумно отхлебывая из чашки.

— Охрана осталась в Индии — в целях конспирации.

— Если конспирация соблюдена, что тогда беспокоит.., верующих?

— Нас беспокоит, — ответил один из блондинов, причислив себя к вышеназванной категории, — группировка неоатеистов, которая активно противится приезду нашего лидера. Есть информация, что на него готовится покушение.

«Зачем же он припрется?» — про себя подумал Хомяков и одним глотком ополовинил чашку.

— Лидер собирается организовать в нашей стране сеть курсов личностного роста, а также открыть отделение нашего международного университета. Но ему нужно воодушевить своих последователей. Они должны увидеть его и услышать.

— Как называется.., м-м-м.., движение?

Он хотел сказать «секта», но в последнюю секунду перефразировал.

— «Оставшиеся».

— Оставшиеся от чего? — Хомяков решил добраться до самой сути.

— Речь о будущем. Мы — те, кто выживет после ядерной катастрофы.

«Вы, значит, выживете, а мы, значит, сдохнем, — вознегодовал про себя Хомяков. — Свиньи какие».

— Чего вы хотите от меня? — Хомяков решил расставить точки над "и".

— Проследите за тем, чтобы в Москве с нашим лидером не произошло никаких неприятностей, — ответил блондин, сидевший слева. — Он должен выполнить свою миссию и благополучно возвратиться в Дели.

А тот, что сидел справа, добавил:

— Женщина, которая взяла на себя всю организационную сторону дела здесь, в Москве, несколько дней назад: трагически погибла. Ее звали Ольгой Удальцовой. Можно воспользоваться этим обстоятельством, чтобы под видом Ольги приставить к нашему лидеру своего человека.

Они обговорили детали и разошлись, довольные друг другом. "Отлично, — думал Хомяков по дороге домой. — Еще один самозванец, который собирается выколачивать бабки из русского народа. Новый мессия, автор божественных откровений, сеющий разумное, доброе и вечное через идиотские платные курсы и сомнительный — и тоже, естественно, платный! — университет. Впрочем, ему-то что? Если находятся дураки, желающие поклоняться другим дуракам, пусть поклоняются. На этом можно хорошо заработать — вот что главное.

К слову сказать, недавно зародившееся в стране движение неоатеистов беспокоило руководство. Но до сих пор не было никакой информации о том, что его деятели готовы перейти к открытой агрессии. Однако выгода от их активизации была налицо. По крайней мере для Хомякова лично. И он ее не упустит.

* * *

Лайма отлично знала, где живет Сергей Возницын. Некоторое время назад Соня собиралась за него замуж и жила в его квартире. Они с Любой Жуковой не раз ходили к парочке в гости с цветами и тортиками. Но союз двух сердец был недолгим: потенциальный муж страшно разочаровал подругу. По ее словам, он оказался ленивым, грубым и ограниченным типом. Соня выкладывала одну за другой ужасные подробности их совместного существования, и стало непонятно, как она вообще могла увлечься такой скотиной.

Лайма возвратилась к зданию Центра культуры за своей машиной и отправилась к дому бывшей Сониной любви. Не успела она зарулить во двор, как увидела, что Возницын собственной персоной выходит из подъезда и тяжкой поступью конкистадора направляется к своему красному автомобилю. Автомобиль смахивал на загнанного коня — пыльный, с помятым бампером и треснувшей фарой, он понуро дожидался хозяина.

Сам Возницын, в противоположность машине, выглядел чистым и свежим, словно хирург, подготовившийся к операции. Брюки разрубали воздух острыми стрелками, а пуговицы на отглаженной рубашке блестели, точно золотые монеты. Светлая челка, которой Возницын занавешивал левый глаз, имела здоровый блеск и шелковистость — вероятно, он только что вымыл голову.

Лайма подъехала вплотную к нему и, выбравшись из машины, торопливо окликнула:

— Сереж, подожди!

Возницын так резко замер, будто налетел на невидимое препятствие. Потом медленно развернулся и уставился на Лайму безумными глазами. Вытянул вперед руку, словно хотел остановить Лайму, и помотал головой. От удивления она и в самом деле остановилась, тогда он совершил обманный маневр, как лис, драпающий от собак, бросился к своей машине и нырнул за руль.

— Сергей! — завопила во все горло возмущенная Лайма. — Какого черта?!

Взревел мотор, и красный автомобиль, взбрыкнув, задом выпрыгнул со стоянки. Развернулся и, проигогокав, помчался прочь. «Ничего себе, — ахнула Лайма. — Он удирает!» Ей потребовались доли секунды на то, чтобы принять решение. Добежав до своей «девятки», она завела мотор и рванула следом. Чтобы не упустить Возницына, ей пришлось изрядно напрячься и пару раз нарушить правила, чего при других обстоятельствах она бы себе ни за что не позволила.

Закусив губу и стиснув руки на руле. Лайма мчалась по городу вслед за безумным красным автомобилем, который показывал на дороге настоящие чудеса. Вот уже они выехали за Кольцевую и понеслись в сторону Клина. В какой-то момент Лайме удалось нагнать беглеца, она посигналила, но тот раздраженно рявкнул и принялся вилять то вправо, то влево и едва не столкнул Лайму с дороги. Она почувствовала такую ярость, что, позабыв обо всем на свете, наподдала ему в зад своим бампером. Потом добавила еще раз, посильнее, и ей это так понравилось, что она даже расхохоталась вслух.

В ту же минуту рядом с ее машиной нарисовался автомобиль с синими номерами и проблесковым маячком и, гуднув, приказал ей прижаться к обочине. Когда милиционер с выкаченными от гнева глазами возник возле опущенного окна, Лайма все еще хохотала.

— Вы тут что?! — заорал милиционер. — В Техасе, блин? Устроили боевик, блин! Права!

Лайма все никак не могла справиться со смехом, но хохотать при милиционере было стыдно, и в попытке сдержаться она несколько раз громко булькнула. С таким точно звуком из пустой бутылки под водой выходит воздух. Потом подхватила с соседнего сиденья сумочку, но вместо прав достала оттуда пудреницу и несколько раз обмахнула, пуховкой лицо.

— Лейтенант! — наконец сказала она почти нормальным голосом, положив подбородок на тыльную сторону ладони так томно, точно они сидели в беседке, увитой плющом, на берегу синего озера, а вокруг благоухали розы, и проклятые соловьи надрывались так, будто их обещали ощипать на рассвете. — Не знаю, что вы подумали, но я всего лишь пыталась выяснить отношения со своим мужем.

Когда надо, Лайма умела пускать в ход женские уловки, которыми никогда не пользовалась для обольщения или «подогрева» верного Болотова.

— Так это ваш му-у-уж! — разочарованно протянул лейтенант и присвистнул:

— Здорово же он вам насолил, как я погляжу.

— Он просто негодяй.

— Что, зарплату не принес? — Страж порядка неожиданно пришел в хорошее расположение духа.

— Блудил, — коротко ответила Лайма. — И должен понести за это наказание. Можно, я поеду? А то он ускользнет.

— Вы бы лучше дома с ним разобрались, — посоветовал лейтенант и махнул рукой:

— Так и быть, поезжайте.

Лайма вздохнула и отвалилась от обочины. Пожалуй, Возницына ей теперь уже не догнать. Однако сдаваться не хотелось. Первая же развилка поставила ее перед нелегким выбором — направо или налево? Пришлось целиком положиться на интуицию. Разумнее, конечно, было бросить преследование, но азарт гнал Лайму вперед. С чего бы Возницыну убегать от нее? Почему он испугался? Он что-то знает о Соне? Вдруг он ее убил? Она рассказала ему о ребенке и потребовала помощи, а новоявленный папаша взбеленился и принялся буйствовать? Что, если он бросил в Соню графин или разбил о ее голову тяжеленное хрустальное блюдо, стоявшее на его журнальном столике в гостиной, такое огромное, что килограмм апельсинов выглядел в нем, как горстка леденцов.

Через пару километров Лайма увидела знакомый красный автомобиль. Он стоял на обочине перед въездом на мост, под которым крутилась темно-коричневая вода с островками грязной пены. Лайма не поняла — река это или запруда, однако мост был высоким, с металлическими заграждениями по обеим сторонам. Машины дружно бежали мимо, подпрыгивая на стыках, и сигналили Лайме, которая сбросила скорость и еле-еле ползла, затрудняя движение.

Возницына за рулем не оказалось. Впрочем, долго искать его не пришлось — он стоял на середине моста, на самом его краю и держался руками за перекладины. Роскошную челку мутузил ветер, и она перелетала с левого глаза на правый, а то и вовсе поднималась вверх, как хохол на голове какаду. Вся поза Возницына выражала глубокое отчаяние, его корпус устремился вперед, и Лайма ни на секунду не усомнилась, что Сергей вознамерился броситься в воду вниз головой.

Она остановилась поодаль, торопливо выбралась из машины и, встав от напряжения на цыпочки, двинулась к предполагаемому самоубийце. Когда она была уже совсем рядом, тот неожиданно оглянулся и, увидев свою преследовательницу, пронзительно закричал:

— Стой! Не подходи ко мне!

— Ты сошел с ума? — воскликнула Лайма, перекрикивая рев грузовика, протащившегося мимо. — Ты что это задумал?

— Отстань от меня! — голос Возницына сделался тонким-тонким, как у впавшего в истерику ребенка. — Уезжай отсюда. Дай мне умереть!

— Ну, здравствуйте. — Лайме показалось, что по ее спине вместо пота побежал сироп — так было горячо и липко. Легкие туфли стали весить пуд, и ноги немедленно вросли в асфальт. — Рано тебе умирать, парень!

— В самый раз, — выкрикнул Возницын, развернувшись к ней всем корпусом.

Она увидела, что в руке он держит желтую сетку с большим булыжником, просвечивающим сквозь ячейки. Ручки сетки были связаны веревкой. На конце веревка закручивалась в петлю. Вероятно, Возницын собирался надеть петлю на шею, чтобы сподручнее было идти ко дну.

— Прощай, Лайма, не поминай лихом!

Он поставил ногу на парапет и рывком поднял тело вверх. В одну секунду перед мысленным взором Лаймы пронеслось все, что должно последовать за его поступком. Спасатели, выловленный труп, допрос в милиции… И оставшаяся невыясненной правда о судьбе подруги.

— Что ты сделал с Соней? — крикнула Лайма и наставила на Возницына указательный палец. — Говори сейчас же!

— Какая Соня? — тусклым голосом просипел тот и подтянул поджарый зад повыше. — О чем ты вообще?

— Нет, голубчик, ты не прыгнешь! — прошипела Лайма и мощным прыжком добермана преодолела разделявшее их расстояние.

Возницын рванулся вперед, но она не дала ему ни одного шанса. Подскочила высоко вверх и схватила его одной рукой за воротник рубашки, а второй обняла за живот и дернула на себя. Он потерял равновесие, завалился назад и едва не грохнулся на землю вместе со своей авоськой. Однако не сдался и, как только обрел равновесие, попытался вырваться.

— Ах, так! — заревела Лайма, которую его громадный булыжник здорово стукнул по локтю. — Ты все равно останешься тут и поговоришь со мной!

Она отвела назад руку, сжала пальцы в жесткий кулачок, а потом резко распрямила локоть. Кулачок полетел Возницыну прямо в глаз. Возницын ухнул и откинулся назад, замахав руками. Авоська выпала из его руки и загрохотала по асфальту.

В этот момент возле них остановился заезженный вдрызг милицейский «газик», и из него полезли милиционеры.

— Все в порядке, лейтенант! — крикнула Лайма себе за спину, не удосужившись даже посмотреть, есть ли среди стражей порядка хоть один в указанном звании. — Это мой муж, мы с ним, видите ли, немного повздорили.

— Тьфу, — с чувством сказал у нее за спиной натруженный голое. — Поехали, ребята. Семейная ссора. — И немного громче:

— Надеюсь, вы обойдетесь без кровопролития.

Милиционеры исчезли в «газике», который сначала угрожающе рявкнул, потом простуженно чихнул и покатил восвояси.

— Ничего себе! — возмутился Возницын, всплеснув руками. — Это что же получается? Жена с мужем делай все, что пожелаешь?!

— Да, — подтвердила Лайма, которая и сама поразилась легкости, с которой удалось избежать второго подряд разбирательства. — Никто тебя не защитит, Возницын. Так что даже не пытайся скрыться от меня в реке. Ты не умрешь, пока не скажешь, где Соня.

— Откуда я могу знать, где твоя Соня? — обозлился Возницын, пытаясь подобрать сетку с камнем.

Лайма наступила ногой на веревку и прикрикнула:

— А зачем ты пошел топиться, если не из-за Сони?

— Я не собираюсь перед тобой исповедоваться! — фыркнул он, и его мясистый беспородный нос задрожал от избытка чувств. — Мои глубоко личные неприятности тебя совершенно не касаются! Ты мне никто, ясно?

— Я подруга твоей гражданской супруги, — немедленно возразила Лайма.

— Ха-ха-ха! — раздельно и с изрядной долей горечи прокричал Возницын. — Никому не нужен такой муж, как я. Я инвалид, Лайма. Настоящий инвалид!

— А выглядишь чудовищно резвым, — возразила та.

Вокруг них тем временем стали собираться люди. Откуда-то из соседнего перелеска вышли парень и девушка, супружеская пара выбралась из остановившегося автомобиля, да какой-то усатый дядька, кативший на велосипеде, прибился к бортику и теперь, громко сопя, слушал завязавшуюся перебранку. Как выяснилось через несколько минут, именно он вызвал по сотовому телефону спасателей, которые приехали в самый ответственный момент.

Возницын удрал-таки от Лаймы и, словно возбужденная обезьяна, взобрался на ограждение в обнимку со своей авоськой. Лайма пыталась схватить его за ботинок, но он лягался и громко выл. Спасатели, именно в эту минуту прибывшие на место происшествия, на секунду замерли, чтобы оценить обстановку.

— Сергей, прекрати паясничать! — дрожащим голосом уговаривала Лайма. — У тебя нет ни одного серьезного повода, чтобы кончать с собой.

— Откуда тебе знать? — провыл Возницын. — Я попал в аварию! Я больше не мужчина, у-у-у!

— Ты преувеличиваешь, — горячо возразила Лайма и уцепилась пальцами за резинку его носка.

Возницын художественно дрыгнул ногой:

— Я все равно, что кочан без кочерыжки! У меня никогда не будет детей, Лайма. Жизнь кончилась, у-у-у!

— О, господи! — подскочила та. — Ты беспокоишься о детях?! Возницын, слезай сейчас же! Будет тебе ребенок, обещаю! Уж с чем, с чем, а с ребенком я могу тебе помочь!

Тут к ним подошли спасатели, и один из них положил большую мозолистую руку Лайме на плечо.

— Спасибо, девушка, — проникновенно сказал он, — но не думаю, что сейчас подходящее время делать детей. Займетесь этим потом, когда он успокоится.

— Вы ничего не понимаете! — воскликнула Лайма и тут же ойкнула, потому что узнала этого типа.

— Вы?! — воскликнул спасатель, который тоже ее узнал.

Это был тот самый мощный детина по фамилии Пупырников, с которым они не далее, как сегодня утром, столкнулись в Центре культуры, когда упертый Яков Семенович вознамерился совершить полет с крыши.

— Я, — подтвердила Лайма. — А что?

— Как что? — возмутился тот. — Это, выходит, вы во всем виноваты. Вы их провоцируете, да? Они теряют из-за вас голову, да? То-то вы так взволнованы. Наверное, приятно, когда из-за вас кончают с собой?

— Мне никогда не хотелось, чтобы из-за меня кто-нибудь утопился. Чем говорить глупости, — потребовала она, — лучше сделайте что-нибудь.

Но никто ничего сделать не успел, потому что Возницын неожиданно издал короткий гортанный крик, оттолкнулся от опоры и, трепыхаясь в воздухе, словно жаба, схваченная за лапу, полетел вниз. Авоську с камнем он крепко сжимал в руке. Лайма тихонько взвизгнула и бросилась к парапету, чтобы увидеть своими глазами, как произойдет приводнение. В этот момент она так рассердилась на Возницына, что погрозила ему вслед кулаком и крикнула:

— Вот попробуй только утонуть! Утонешь, я тебя просто удушу!

Впрочем, если Возницын и в самом деле потерял мужскую силу, то неудивительно, что он решил утопиться. Дело в том, что его мать, которую Лайма видела всего один раз в жизни, гордилась своими корнями, переписывалась с архивами на всей территории бывшего Советского Союза в поисках ближних и дальних родственников и была форменным образом помешана на продолжении рода. Возницын волею судьбы оказался ее единственным ребенком, и она ждала от него наследников с таким нетерпением, точно ему выпала честь править каким-нибудь королевством. Вероятно, Возницын решил, что проще утопиться, чем пережить крушение мамашиных надежд. Так и так она сживет его со свету.

— Этому парню повезет, если там глубоко, — донесся до нее чей-то голос. — А если мелко, то все — размажет о дно.

Лайма охнула и крепко зажмурилась, чтобы не видеть самого страшного. В этот миг внизу раздался громкий «плюх», и спасатели забегали по мосту, словно муравьи, узревшие тлю. Оказывается, кто-то из них заранее спустился к воде и теперь плыл, мощно выбрасывая над водой крепкие, словно весла, руки.

Через четверть часа жалкий, облепленный сырой одеждой Возницын был извлечен из реки и препровожден к машине. Его шикарные волосы прилипли к щекам и лезли в нос, мешая дышать. Он шел, волоча за собой пустую авоську, и был удивительно похож на мокрую собаку.

— Возницын! — сказала Лайма, подобравшись к нему поближе. — Насколько я понимаю, ты не виделся с Соней в пятницу.

— Я не виделся с ней уже год, — плаксивым голосом ответил тот и хлюпнул носом. — Зачем я Соне теперь? У-у-у!

Спасатели громко переговаривались, сматывали какие-то веревки и крюки, которых Лайма раньше просто не замечала, и пытались оттереть ее от пострадавшего. Однако сделать это было не так-то просто: она продолжала трусить рядом и вытягивать шею, чтобы лучше видеть его.

— Я знаю, что сейчас не время говорить о важном, — крикнула она, когда на Возницына накинули сухое покрывало. — Но ты должен кое-что знать. Это кое-что я расскажу тебе в ближайшее время. Давай встретимся где-нибудь за чашечкой кофе.

— Ну, девушка, выдаете! — возмутился Пупырников, который, помогая Возницыну влезть в автомобиль, взял его за шкирку. — Нашли момент, чтобы назначить свидание. Человек, можно сказать, с того света вернулся, а вы тут со своими шурами-мурами!

— Вам не понять. — Лайма воинственно выпрямилась. — Вы даже не представляете, как важно мне остаться с этим человеком наедине.

— Во какая страсть, — пробормотал тот. — Даже завидно.

Лайма забралась в свою «девятку» и сердито хлопнула дверцей. Да уж, Возницына ей сегодня не достать. Спасатели зачем-то забрали его с собой, хотя купание, кажется, особо ему не повредило. Кроме того, жара на улице стояла неистовая, и ангина этому типу не грозила. Возможно, команде спасателей нужно выполнить некие формальности? Или со всеми несостоявшимися самоубийцами проводят беседу многомудрые психологи?

Красный автомобиль так и остался стоять на обочине. Издали его кривой бампер был похож на сардоническую усмешку. Возницын сказал, что не виделся с Соней год. Если это правда, то она так и не встретилась с ним в пятницу. Почему? Да, скорее всего, не встретилась. Ведь Сергей собирался топиться из-за того, что потерял мужскую силу и не сможет заиметь собственного ребенка. Значит, про Петьку он ничего не знает.

Перед тем, как ехать к Возницыну, Соня планировала увидеться с приятелем, чтобы передать ему фотоальбом. Да не просто с приятелем — со школьным другом. Это тоже зацепка! Пожалуй, стоит возвратиться в Сонину квартиру и вместе с Любой обыскать ее снизу доверху. Ненайденная нянькой записная книжка должна же где-нибудь лежать! Вдруг случится чудо, и Соня обнаружится у какого-нибудь воздыхателя? Может быть, она влюбилась и потеряла голову? Тогда почему сказала, что едет к Возницыну? Возможно, по дороге она встретила кого-то, кто изменил ее планы? Если это и есть тот самый одноклассник, его обязательно нужно найти. И как можно скорее.

* * *

Подполковник Дубняк смотрел на Андрона Игнатьевича глазами приговоренного к повешению. До сих пор он никогда не общался с ним лично — слишком разные у них были «весовые категории». И никаких точек соприкосновения. И вдруг Барс захотел с ним поговорить. О неоатеистах. Хуже темы для Дубняка не было. Дело в том, что один из его покровителей, Миловидов, принадлежавший к высшим политическим кругам, финансировал это новое и весьма перспективное движение. Не далее, как вчера, Дубняк встречался с его доверенным лицом. Миловидов с помощью неоатеистов был намерен ослабить или вовсе уничтожить уже существующие на территории страны секты, а также не допустить внедрения новых.

До него дошли сведения о том, что на днях в Москву под вымышленным именем прилетает Нанак Бондопаддхай — духовный лидер «Оставшихся». Эти «Оставшиеся» уже капитально окопались в Канаде, Южной Америке и в некоторых странах Европы. По оценкам экспертов, их доходы достигли астрономических сумм. Одни только курсы личностного роста множились, словно лабораторные мыши, и приносили колоссальные деньги. Неоатеисты готовы были приложить все силы, чтобы не допустить сектантов на территорию страны. Надо поспешить, пока кто-нибудь из отечественных охотников за легкой наживой не обеспечил «Оставшимся» серьезную крышу.

Дубняк должен был выяснить, когда и каким образом Бондопаддхай пересечет границу, или дать иную наводку, которая позволит людям Миловидова с ним расправиться. В России Бондопаддхай еще не успел развернуться и как раз ехал завоевывать сердца верующих. Хотя группа сторонников была уже сформирована и ждала его с распростертыми объятиями.

И вот теперь Дубняк получает личное указание от Барса держать Бондопаддхая под присмотром. Опекать его. Проследить, чтобы этот тип живым и невредимым уехал из страны. Как он может это сделать, не предав интересы Миловидова?! Миловидов просит — помоги уничтожить, а Барс приказывает — проследи, чтобы ничего не случилось!

— Это ведь вы комплектовали спецгруппу, которая предотвратила покушение на лауреата Нобелевской премии? — уточнил Хомяков, и его непроницаемые глаза на секунду хищно сверкнули.

— Я, — обреченно согласился Дубняк, не зная, куда деть руки. Если бы не выучка, его пальцы бегали бы по коленям, словно пауки, выпущенные из банки.

— Вы отлично справились. И запомните: это спецоперация. Секретный счет, особые полномочия. Указания будете получать лично от меня. Докладывать тоже лично мне. Сразу же сообщите о людях, которых подберете. И приступайте к делу немедленно. Связываться со мной будете вот по этому номеру.

Он показал Дубняку бумажку, подержал ее несколько секунд в воздухе, потом спрятал в карман.

— Никаких личных контактов. Надеюсь, два раза вам повторять не надо? Операция строго засекречена. — Дубняк позволил себе едва заметно двинуть бровью. — Есть сведения, что «Оставшиеся» связаны с ЦРУ. Нам не нужны неприятности. Мы не станем разбираться с Бондопаддхаем на нашей территории, и неоатеистам не позволим. Вам все ясно?

Дубняку было ясно, что он попал в переплет. С одной стороны, он должен сделать все, чтобы покушение на Бондопаддхая удалось и Миловидов остался им доволен. С другой — своими руками сформировать спецгруппу, которая защитит Бондопаддхая от смерти. Так приказал Барс, а с ним не шутят. Пропади все пропадом! Допоздна просидел он в своем кабинете, размышляя: стоит ли сообщать покровителю о возникших затруднениях или нет. И решил, что не стоит. Барс гораздо страшнее Миловидова.

По дороге домой, трясясь в старенькой «Волге» с широким сплюснутым носом, похожим на теннисный стол, он неожиданно родил потрясающую идею. А что, если создать плохую спецгруппу? Никуда не годную? Он ас в деле подбора кадров и уж как-нибудь сообразит, как соединить в одно целое людей, которые никогда не сработаются друг с другом. Нужно сколотить такую команду, которую с самого начала начнут распирать противоречия. Он назовет ее "Группа "У". Якобы — ударная группа. Или убойная. А на самом деле — убогая. Группа, которая провалит задание.

Дубняк воспрянул духом. Боже мой, да он гений! Осталось решить, как уйти от ответственности после того, как произойдет трагедия. Начнется «разбор полетов», и его запросто могут припереть к стене. Впрочем, если в ходе спецоперации главные действующие лица погибнут, все обойдется. Когда неоатеисты расправятся с Бондопаддхаем, а заодно и с группой "У", он, Дубняк, окажется в стороне. О его хитром маневре никогда не узнают.

"Итак, группа "У". Пожалуй, в деле должны участвовать три человека, — азартно размышлял он. — Два — слишком мало. Барс останется недоволен. А четыре — слишком много, это определенный риск. Четыре болвана в состоянии наломать дров. Значит, собираем тройку. Одним из трех человек станет женщина. Она заменит Ольгу Удальцову".

Назавтра с раннего утра Дубняк занялся делом, велев помощникам прогнать через внутренние поисковые системы заданные параметры. И ему повезло. Среди прочих личных дел, которые в результате оказались у него, затесалось такое, о котором Дубняк мог только мечтать. Женщина не являлась сотрудницей спецслужб, но однажды участвовала в спецакции. В спецакции, а не в спецоперации! Тогда им потребовался человек, говоривший на одном из диалектов языка хинди — аваджи. Дама, к которой они обратились, преподавала в задрипанном коммерческом институте английский язык. И вдобавок свободно говорила на аваджи. Сотрудники спецслужб связались с деканом, тот попросил преподавательшу прокатиться с ним в машине, куда подсадили индуса. Преподавательша только и сделала, что перевела несколько фраз.

И вот теперь ее досье попало на стол к Дубняку. Если что, он все свалит на помощников. Девица — дилетантка. Конечно, она станет отказываться от предложенной работы. Нужно прошерстить как следует личное дело, чтобы понять, чем можно ее зацепить. В этом деле Дубняку не было равных.

Он открыл компьютерный файл и уставился на фотографию. С экрана на него серьезно смотрела блондинка с забранными вверх волосами. Крутые скулы, маленький твердый подбородок и сдвинутые брови делали лицо по-мужски упрямым, а крупные, ярко-серые глаза и пухлые губы — обольстительным. Сочетание получалось взрывоопасным: от нее трудно было отвести взгляд.

— О-ля-ля! — пробормотал Дубняк себе под нос. — Девка из умненьких, с характером, с ней еще придется пободаться.

Он усмехнулся, представив себе, как она примется командовать мужчинами, которые окажутся у нее в подчинении. Как начнет разрабатывать стратегию своими заскорузлыми преподавательскими мозгами. И отдавать приказания, разрубая воздух белой ручкой с перламутровыми коготками на пальцах. Размышляя таким образом, Дубняк представлял свою жену, которая каждый вечер кричала из спальни: «Борик, дружок, принеси-ка мне чаю! И быстренько, быстренько!» В такие моменты он страстно ненавидел ее и даже пару раз представлял, как задушит завязками от пеньюара.

Вторым членом команды "У" должен стать увалень с завитушкой вместо мозгов. Кто-нибудь исполнительный и безынициативный. Но очень сильный. Эдакий танк, которым девица начнет управлять по своему разумению.

А вот третий… Третий, напротив, будет парнем непростым. И обязательно экспрессивным. Таким, который в любой момент может выйти из-под контроля. Который способен принимать нестандартные решения и идти наперекор указаниям руководства. Тут надо хорошенько подумать..,

Дубняк с головой погрузился в личные дела и так увлекся, что даже забыл пообедать. Только когда голод закорябался в желудке, словно еж в коробке, он всполохнулся и, вытянув короткие ручки над головой, хрустнул суставами. Голосисто зевнул, промокнул мутные слезинки, выступившие в уголках глаз, и улыбнулся мухе, которая весело разгуливала по секретным бумагам. Кажется, он нашел тех, кого надо. Вот они у него все тут, голубчики!

Гипотетически группа сформирована. Остался сущий пустяк: воплотить замысел в реальность. А потом выдернуть чеку и отшвырнуть эту «гранату» как можно дальше от себя.

3

Лайма Скалбе начала осознавать себя как личность именно в тот момент, когда развелись ее родители. Это событие стало для нее серьезным жизненным испытанием. В школе ее прозвали хохотушкой. Она росла подвижной, жизнерадостной и любила от души посмеяться с подружками. Буквально все ей было в радость — и учеба, и шефство над первоклашками, и помощь матери по хозяйству. И вдруг ее мир рухнул, сложившись, как карточный домик. Отец с матерью не ссорились, не выясняли отношений, но в один прекрасный момент посадили дочь напротив и объяснили, что больше не любят друг друга и жить будут отдельно.

Ее мама решила вернуться в Москву, к родственникам, которых у нее было видимо-невидимо. Однако никого из них Лайма не знала — ее отец не любил, когда к ним приезжали русскоговорящие гости. И вот они обрушились на нее все сразу — бабушка Роза, тетя Люда, дед Василий, двоюродные тетки, дядьки и племянники…

Испуганной, замкнувшейся в себе девочке бабушка Роза постоянно повторяла:

— В жизни всегда так: сначала посмеешься, потом поплачешь.

У бабушки была масса поговорок и умозаключений на этот счет. Если навалилось много хорошего, потом жди плохого. Смех до добра не доводит! Буйное веселье — к буйным слезам. За радостями обязательно следуют неприятности. Пожила сладенько — поживи гаденько.

Лайма усвоила урок очень хорошо. Много смеяться — много плакать. А вот если контролировать себя и ничему сильно не радоваться, потом не придется и раскаиваться. Люди должны быть сдержанными и респектабельными… Как ее отец. Ведь у него все хорошо. Когда мама и Лайма ему надоели, он просто отправил их прочь, а сам продолжает жить так, как раньше.

Мама тоже должна была понять это. Однако она не желала меняться — как была веселой и взбалмошной, так и осталась. И если раньше отец как-то сдерживал ее порывы, то теперь без всякого контроля с его стороны она стала вести жизнь, по мнению Лаймы, возмутительную. Работала за крохотную зарплату учителем рисования, а в свободное время писала картины. Друзья-художники, друзья друзей-художников и их друзья протоптали дорожку в их дом. Лайма частенько чувствовала себя лишней в собственной квартире. Дед иногда забирал внучку к себе, когда бывал в Москве, но это случалось нечасто. Большую часть года он ездил по отдаленным странам, вставшим на социалистический путь развития, и лечил людей.

Девочка замкнулась в себе и отдавала все силы учебе и самосовершенствованию. Она была лучшей в школе — не только по обязательным дисциплинам. На факультативе, в кружке художественной самодеятельности, в музыкальной школе, в секции фигурного катания — везде. Ей удавалось все, за что бы она ни бралась. И уж теперь-то никому бы и в голову не пришло назвать ее хохотушкой. Большую часть времени ее губы были плотно сжаты, а подбородок упрямо вздернут.

С каждым годом росло раздражение на мать, которая должна была измениться после развода с отцом. А она!.. В старших классах Лайма превратилась в настоящую красавицу. Мальчики, влюблявшиеся в нее пачками, скрежетали зубами. Потому что красавица никому не отдавала предпочтения. В тот год, когда Лайма поступила в институт, мать трагически погибла. И вслед за ней умер дед Василий. Из пучины отчаяния Лайме помогла выбраться первая большая любовь. Она подарила свое сердце самому красивому юноше на факультете — Николаю Сметанину, или, как его называли девицы, Николя.

Николя неплохо учился и был старостой курса. Он играл на гитаре, замечательно пел и собирался покорить мир немедленно по получении диплома переводчика. Рядом с ним Лайма снова научилась смеяться от души. Ей казалось, что мир расцветает новыми красками, едва возле нее появляется Николя. Лайме потребовалось три года на то, чтобы завоевать его любовь. Когда наконец это случилось, папа, занимавший высокий пост в Министерстве иностранных дел, отправил сына в Англию по программе студенческого обмена. Николя помахал Лайме ручкой и сказал: «Ты же понимаешь, душа моя, что ради всяких глупостей я не могу рисковать своей будущей карьерой».

— Слишком он был веселый. Легкомысленный, — сделала заключение бабушка Роза, когда узнала о случившемся.

В тот же год тетя Люда потеряла работу и решила заняться реставрацией и росписью старой мебели. Мастерскую устроила дома, а бабушку Розу взяла в подмастерья. Квартира стремительно превращалась в подобие их с матерью жилища, и Лайма стала бывать там все реже и реже. К тому времени ее мировоззрение сформировалось окончательно. Никакая привязанность не должна превышать допустимых пределов. Иначе, когда тебя бросят, будет слишком больно. Влюбляться следует в человека предсказуемого — только с таким можно построить благополучную семью. Женщина должна быть независимой и твердо стоять на ногах. Чтобы никакие бури в личной жизни не могли сбить ее с ног.

Трудоустроиться с дипломом переводчика, не имея связей, оказалось непросто. Лайма работала там и сям — недолго и неплодотворно. Потом начала преподавать в вузе, но через некоторое время поняла, что не обладает педагогическим талантом. Зато организаторский талант у нее, несомненно, был. И еще — сильный характер. Это помогло ей занять место распорядителя в Центре культуры. Иными словами — заместителя директора. Зарплата была удовлетворительной, однако Лайма жаждала сделать карьеру и вынашивала честолюбивые планы. Но потом в ее жизни появился Болотов, и планы пришлось немного скорректировать.

Она, черт побери, решила стать замужней дамой и недавно сама сделала Алексею предложение. Он согласился. Лайма была уверена, что впереди у них — светлое будущее, дети и спокойная старость.

* * *

— Кисличенко тебе соврала, — говорила Люба Жукова с той веселой уверенностью, которая отличает взвинченных людей. В первую очередь им хочется утешить самих себя, поэтому они особенно убедительны. — Ни с каким одноклассником она на остановке не встречалась. Ты забыла, душа моя, что она не москвичка? Школа ее осталась в далеком сибирском городке. Откуда бы тут взяться ее однокласснику, а?

Они с Лаймой сидели на Сонином диване и глотали дорогущий зеленый чай, не ощущая его вкуса. Утомленный Петя, разметавшись, спал в кроватке. Пустышка время от времени подозрительно шевелилась у него во рту. В такие моменты подруги замирали и смотрели в его сторону круглыми глазами.

— Но зачем она мне соврала? — недоумевала Лайма громким шепотом. — Могла бы вообще ничего не говорить, я же не допытывалась.

— Просто сказала первое, что пришло ей в голову.

— Не думаю. Тебе бы пришло в голову, что на остановке нужно передать школьному другу альбом со старыми фотографиями?

— Да уж, это очень странно, — покачала головой Люба. — Ее одноклассник специально приехал за альбомом из Сибири?

— Мало ли… — протянула Лайма. — Может, у них намечается вечер выпускников и его командировали в Москву. Или он был тут проездом и заодно решил разжиться фотоальбомом.

— Ты сама в это веришь? — мрачно спросила Люба.

— Нет, — честно призналась та.

Лайма не знала, чему верить. Просто чувствовала, что Соня попала в беду. На душе было неспокойно и противно, точно Лайма совершила нехороший поступок, о котором узнали все друзья и знакомые.

Люба Жукова была единственной девочкой, с которой Лайма по-настоящему подружилась после переезда в Москву. А вот с Соней Кисличенко подружки познакомились шесть лет назад, когда вместе ездили отдыхать в Крым. Соня оказалась веселой, легкой на подъем и отзывчивой. После возвращения из отпуска они начали встречаться по выходным и в конце концов приняли ее в свою команду.

— Пока Петя спит, я схожу в милицию, — решила Люба. — Отделение поблизости.

— А может, я схожу? — с надеждой спросила Лайма, покосившись на кроватку. Отсюда была видна только просунутая сквозь прутья розовая нога с крохотными пальцами.

— Нет уж, лучше я. У меня преимущества. Не забудь, что я останусь с ним на ночь.

Люба допила чай, поправила волосы и вышла в коридор. Как только щелкнул замок, Лайма отправилась в спальню и принялась искать Сонину записную книжку. Книжка очень пригодится милиционерам. Без нее они вообще ничего не смогут сделать! Возможно, чтобы найти книжку, им придется обыскать дом. Соне это было бы неприятно.

Книжка завалилась за тахту и уже успела обрасти бархатной пылью. Вероятно, Кисличенко, по обыкновению, трепалась по телефону, лежа на животе и болтая в воздухе ногами. А потом просто спихнула ее на пол и не заметила. Нянька, ясное дело, не протирала пол, а если и протирала, то только на видном месте. Уж конечно, она не лазила за тахту. Тем более что поддержание чистоты не входило в ее прямые обязанности. Соня лишь иногда приплачивала ей за уборку.

К изумлению Лаймы, в книжке содержалось очень мало записей. Ей-то казалось, что Соня то и дело знакомится с мужчинами и ходит на свидания. Она была симпатичной, контактной и могла обаять даже ярого женоненавистника, который улыбался дамам только тогда, когда они уходили.

Вернулась Люба, и они вдвоем выписали все телефонные номера на бумажку, а книжку решили поскорее отнести милиционерам.

— Станем звонить всем абонентам подряд? — спросила Люба. — Сонька нам даст потом на орехи!

— Пусть поскорее наступит это «потом», — пробормотала Лайма, и тут зазвонил ее мобильный телефон.

Она шикнула на него, словно на брехливую собачку, и поспешила поднести трубку к уху.

— Лайма! — В телефоне возник обеспокоенный голос Болотова. — Я заехал в центр, а тебя нет. Мне сказали, что ты сегодня участвовала в спасении самоубийцы.

— Ну да, — неохотно согласилась Лайма, немедленно вспомнив, как она гналась за Возницыным. — Но все окончилось благополучно, его вытащили на сушу. Он был весь мокрый, но живой.

— Откуда его вытащили? — озадачился Болотов.

— Откуда, откуда? Из реки. — Лайма с напряженным вниманием наблюдала за младенческой ногой, которая согнулась в коленке и активно пошевелила большим пальцем.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— А что?

— Возле вашего центра нет реки.

— А-а-а! Ты имеешь в виду того, первого самоубийцу! С ним тоже все хорошо.

— Лайма, а у тебя — все хорошо?

— Чего у меня может быть хорошего? Ой, ты же еще не знаешь, что Соня Кисличенко пропала!

— Пропала? — переспросил Болотов озадаченно. — Кто тебе сказал? Ты уверена?

Лайма подумала, что сейчас он наверняка нахмурился. Он всегда хмурился, когда напряженно размышлял. Из-за этого казалось, что любая возникшая проблема радикально портит ему настроение.

— Я абсолютно уверена. Ее нянька, вся в слезах, притащила ко мне на работу ребенка, и теперь мы с Любой Жуковой его нянчим. И не знаем, что делать дальше. Вообще-то мы заявили в милицию, но все равно… У нас есть Сонина телефонная книжка…

— Я выезжаю, — коротко сказал Болотов.

— Вот за это я его очень уважаю, — пробормотала Лайма и пояснила для Любы:

— Ни одного лишнего вопроса. Просто: «Выезжаю!» — и все.

Конечно, он не догадался, что лучше постучать, и принялся жать на кнопку звонка. Петя немедленно проснулся и заревел.

— Чего это он так орет? — удивился Болотов, зарулив в комнату.

— Хочет к маме, — вздохнула Люба и, задрожав нижней губой, жалобно добавила:

— А мамы нету.

— Куда же она подевалась? Может, под машину попала? Вы обзванивали больницы? В Бюро несчастных случаев наводили справки? — Лайма с Любой виновато переглянулись. — Ясно, не обзванивали и справок не наводили. Сидели и кусали локти. Ладно, это я возьму на себя. А можно сделать так, чтобы он замолчал?

Болотов пальцем указал на младенца, и тот, на секунду перестав рыдать, уставился на него любопытными влажными глазами.

— Вот. Так гораздо лучше, — похвалил тот. — Гораздо.

В ответ Петя сделал столь глубокий вдох, что его маленькая грудь раздулась, как капюшон кобры. Потом натужился, покраснел и поднял такой ор, что Любины кудряшки немедленно встали дыбом.

— О-о! — сказал Болотов, изучающе глядя на мальчишку. — Придется мне пойти на лестницу.

Он действительно отправился звонить на лестницу и через некоторое время сообщил, что никакого несчастного случая с Соней не произошло.

— По крайней мере в скорбных местах нет ни ее самой, ни ее тела.

Люба украдкой перекрестилась, а Лайма, которая держала ребенка на руках, незаметно перевела дух. С трудом им удалось унять Петю и заинтересовать его плюшевым зайцем с обгрызенным ухом. Он подумал-подумал и активно принялся за второе, а у взрослых появилась возможность обменяться мнениями. Болотов почесал переносицу и спросил:

— А кто видел ее последней?

— Мы с тобой, — взволнованно ответила Лайма. — В пятницу на остановке. Перед тем, как ты решил отправиться на работу.

— Я не сам решил, меня вызвали, — обиженно заметил тот. — Кстати, когда я развернулся и поехал в офис, то посмотрел в сторону остановки. Специально, чтобы проверить, уехала Соня или все еще стоит. Так вот: ее там не было.

— Ты в этом уверен? — недоверчиво спросила Люба. — Ты ведь развернулся и, значит, возвращался уже по другой стороне шоссе. Кроме того, была пятница — машин полно, что ты мог разглядеть?

— Нет, я бы ее увидел, — заупрямился Болотов. — Машин действительно было много, но они еле-еле ползли. Я бы заметил Сонин ярко-синий костюм, уверяю тебя.

— Значит, поговорив с нами, она ушла очень быстро, — задумчиво сказала Лайма. — Ты не помнишь, сколько было времени?

— Отлично помню, — он потер по очереди ясный высокий лоб, потом мужественный подбородок и в заключение аккуратно причесанный затылок. — Когда мне позвонили из офиса, было без нескольких минут семь.

— Выходит, около семи Соня с кем-то встретилась и ушла с тем человеком, — заключила Люба, а прагматик Болотов возразил:

— Или ушла одна. Мы же не видели этого своими глазами.

— В руках у нее был пластиковый пакет, — вмешалась Лайма. — Полагаю, там и лежал фотоальбом. Соня сказала, что встречается со школьным другом, которому должна его отдать.

— А мне ты заливала, что она отправляется к Возницыну!

— Так и есть. Сначала — старый друг, потом Возницын.

— Интересно, для кого она напомадилась…

Люба удивленно взглянула на них, и Лайма пояснила:

— Соня очень хорошо выглядела. Накрасилась, туфли на каблуке надела. Собралась по полной программе.

— Для Возницына, — уверенно заявила Люба. — Она жалела, что его бросила. Возницын — ее тип мужчины. Кроме того, он отец ее ребенка.

— Почему вы в этом так уверены? — пожал плечами Болотов. — Она могла навешать вам на уши лапши.

— Зачем?! — хором возмутились подруги.

— Мало ли. Женщины часто врут просто потому, что им нечем скрасить жизнь. Такая своеобразная романтика. Может, с отцом своего ребенка ваша Соня встретилась в каком-нибудь баре и даже не знает, как его фамилия. Но чтобы вас тронуть, она заявила, что папаша — Возницын. С ним у нее были серьезные отношения, вы его отлично знали и могли ей от души посочувствовать.

— Есть же тесты на отцовство, — возразила Люба. — Нам она могла соврать, но обмануть Возницына ей вряд ли удалось бы.

— А она всем сказала, — подхватила Лайма, — что едет к нему для серьезного разговора. И няньке сказала, и мне!

— Мало ли, что она наплела, — не сдавался Болотов. — Женщина подобна продавцу на восточном базаре: так все приукрасит, что миллион отдашь за старый башмак.

Лайма покачала головой, а Люба, которая меняла извивающемуся Пете подгузник, неуверенно согласилась:

— У нас в самом деле нет никаких доказательств.

— И Возницын говорит, что он с Соней не встречался уже целый год… — растерянно согласилась Лайма. — Очень все это загадочно.

Она рассказала, как предполагаемый Петин папаша прыгнул в реку, держа в руках авоську с булыжником. Подробности преследования пришлось опустить, чтобы не шокировать Болотова.

В этот момент в прихожей прозвенел звонок, и все трое настороженно переглянулись.

— Может, милиция? — пробормотала Люба, мелкими шажками продвигаясь к двери. — Вдруг у них какие-то новости?

Однако за дверью обнаружилась не милиция, а Сонина соседка Поля, которую Лиза с Лаймой знали как особу чрезвычайно болтливую и назойливую. Она постоянно ходила по соседям с целью выяснить, кто чем занят, чем ужинает, что смотрит по телевизору, что новенького приобрел из мебели или посуды. Работала Поля ночной уборщицей и именно таким образом, вероятно, восполняла дефицит общения.

— Привет! — воскликнула она, вытягивая шею, чтобы заглянуть в комнату. — Что это у вас Петюня так голосит? С нянькой воюет? Ишь какой — наизнанку вывернется, а своего добьется! Настоящий мужик растет. Уважаю.

— Сони нет, — невпопад сообщила Люба.

— А где она? — Поля не собиралась уходить вот так сразу. Глаз у нее был наметанный, она точно знала, что интеллигентные люди ее за порог не вышвырнут. Тут можно вдоволь языком почесать.

— В том-то и дело, что этого никто не знает, — серьезно сказал Болотов, появляясь в коридоре.

— Ой! — зарделась Поля, которая каждого мужчину воспринимала как потенциального любовника. — Безумно приятно с вами познакомиться.

— Взаимно, — кротко ответил Болотов и сразу же спросил:

— Когда вы видели Софью в последний раз?

— А чего с ней случилось? — тут же вскинулась та. — Померла?

— Почему — померла? — пискнула Люба.

— А почему — в последний раз-то?

— Имеется в виду ваша с ней последняя встреча, — Болотов был само терпение. — Когда лично вы ее видели?

— А-а! — Поля, вертлявая и модно взлохмаченная, с чистыми, но обломанными ногтями, хлопнула себя по лбу. — Я-то ее видела в пятницу. Недалеко отсюда, возле метро. Там, где магазинчик «Подарки», знаете?

Поскольку все смотрели на нее молча, она поспешно продолжила:

— Девятый час уж был. Минут двадцать девятого. А она несется вся расфуфыренная. С хахалем, наверное, куда-то намылилась ехать. Прямо налетела на меня. Такая была взволнованная, ничего перед собой не видела.

— А почему с хахалем, Поля? — осторожно спросила Лайма. — С ней кто-то был?

— Был, — уверенно кивнула та. — Только я не знаю — кто. Не видала. Она к киоску за сигаретами метнулась. Назад голову повернула и крикнула: «Я быстренько!» Ну, будто кто в машине возле тротуара ее остался ждать.

— И вы не взглянули — кто там такой? — не поверил Болотов.

— А машину, машину запомнили? — разнервничалась Люба.

— Вроде белая была машина, вся такая здоровая, иностранная. И стекла темные! Но точно не скажу, в ней ли Соня ехала или нет — грузовичок к киоску подрулил, обзор мне закрыл, — с огорчением призналась Поля. — Не успела я засечь, кому Соня там крикнула… Но она вся такая была — ух! Точно: свиданка у нее случилась в тот вечер. А чего, она ночевать не приходит?

— Поля, а пакет у нее пластиковый с собой был? — осторожно поинтересовалась Лайма, не ответив на вопрос. — Такой белый пакет, красивый, с пеликанами?

— Не, — покачала головой Поля, нервно перетаптываясь. — Не было пакета. Только сумочка на плече висела. И шарф на шее.

— Какой шарф? — хором спросили Лайма и Болотов.

Никакого шарфа на Соне в пятницу они не видели. И вообще — кто станет надевать на себя шарф теплым летним вечером?

— Такой желтый, а по полю — закорючки черные. Красивый шарф, нежный. Прям настоящий шелк. Я его даже хотела потрогать. Но Соня так спешила, что мы и двух слов не сказали.

— Она, наверное, поздоровалась с вами? — предположила Люба. — Когда налетела?

— Ясное дело. Ой, говорит, Поля, это ты? Привет, я так тороплюсь, так тороплюсь! И все.

— Значит, она к киоску за сигаретами побежала, а вы… — подначил ее Болотов.

— А я в автобус села, он как раз подошел.

— Видели, какой марки сигареты она купила?

— Ну нет. Мне ехать надо было, а там на остановке и так толпа, я еле влезла. Пятница, вечер — чего вы хотите? Зачем я стоять-то буду?

— А вы из автобуса не посмотрели: что за машины у обочины припаркованы? — спросила Лайма. — Может, кроме той, белой с темными стеклами, еще какая-то приткнулась?

Почему-то ей казалось, что Поля по складу своего характера просто обязана была дознаться, с кем ее соседка ходит на свидания.

— Я хотела, — горячо заговорила та и даже всплеснула руками. — Но там кондукторша была — такая мымрища! Я еще ногу не занесла на ступеньку, а она уже протиснулась на заднюю площадку и граблю свою загребущую протянула. Пока я мелочь доставала, автобус уже от остановки далеко уехал, и я все на свете прозевала.

Когда раскрасневшаяся от волнения соседка ушла, Лайма топнула ногой:

— Нет, ну какое невезение! Если бы не стечение обстоятельств, у нас появилась бы зацепка!

— Почему Соня столько времени торчала на одном месте? — задумчиво спросил Болотов, косясь на активизировавшегося ребенка, который отшвырнул зайца и встал в кроватке на четвереньки. — Около семи мы с ней расстались, а около половины девятого она все еще болталась у входа в метро.

— Ага. Только на другой стороне шоссе, — заметила Лайма. — Магазин «Подарки» на другой стороне, не там, где мы с тобой останавливались и с ней разговаривали.

— Одно ясно — она была с мужчиной, — мрачно заметила Люба. — А с каким — неизвестно.

— С чего ты взяла? — удивилась Лайма. — Мало ли женщин сейчас водят машины? Я ведь вожу.

— Большая белая иномарка с затемненными стеклами, — задумчиво сказал Болотов. — Не похоже, чтобы за рулем такого транспортного средства сидела женщина, вам не кажется?

— Но Поля не уверена, что именно в ту машину села Соня! — напомнила Люба.

— Наверное, лучше пусть милиция разбирается. Они умеют расследовать, а мы нет, — высказалась Лайма.

— Милиция сто лет будет разбираться, — возразил Болотов. — А ребенка куда девать?

— Найдем новую няню, — в голосе Лаймы послышалась неуверенность.

— Оставить ребенка с незнакомой теткой? — возмутился тот. — Хорошие няньки на дороге не валяются. Попадется какая-нибудь вертихвостка…

— А с кем же его оставить? У меня работа, у Любы тоже.

— Надо вызвать из Сибири Сонину мать, — безапелляционно заявил Болотов. К детскому вопросу он отнесся со всей серьезностью.

— Нет у нее матери. У нее никого нет, все поумирали. Остались только дядья да двоюродные сестры, но у них свои семьи. Конечно, может, кто и приедет, если милиция потребует, я не знаю. Но Петьку все равно надо пристраивать прямо сейчас. Не ждать же неизвестно сколько.

— Попрошу-ка я о помощи свою маму, — неожиданно решила Люба. — Только она сюда не поедет, надо будет Петьку к ней отвезти. Вы как?

— Это другое дело, — серьезно кивнул Болотов. — Мама годится, у нее опыт. И человек она свой, верный.

— Рада, что ты доволен, — ехидно заметила Люба, выхватив из кроватки ребенка, который принялся грызть перекладины. — У него режутся зубы, надо купить ему пластмассовое кольцо.

— Как для собаки? — хмуро уточнил Болотов. — Вижу, вы понятия не имеете, как растить ребенка.

— Особенно я, — кивнула Люба. — У меня их всего двое.

— Ладно вам препираться, — вмешалась Лайма. — Я вот все думаю про желтый шарф. Откуда он взялся? Может, Соня купила его в каком-нибудь магазине поблизости от метро? Логично предположить, что это новая вещь. Вряд ли она, выходя из дому, положила шарф в пакет, чтобы надеть попозже. Может быть, стоит обойти все торговые точки вокруг станции? Вдруг продавцы ее видели? И не одну? Тогда мы хотя бы узнаем, с женщиной она была или с мужчиной.

— Или одна, — добавила Люба.

— Отличная мысль, — похвалил Болотов. — Хотя я уверен, что она была с мужчиной. Кто станет прихорашиваться и душиться только для того, чтобы поболтать с подружкой? Предлагаю заняться изысканиями завтра, сегодня все равно уже поздно. Раз Люба останется с мальчиком, мы с тобой будем действовать вдвоем. Милиции это дело передоверять нельзя. Милиция предпочтет сидеть и ждать, пока где-нибудь всплывет неопознанный труп, а потом примется таскать нас на опознания.

Люба вздрогнула, а Лайма серьезно кивнула, соглашаясь. Ей и в голову не могло прийти, что назавтра жизнь ее изменится самым радикальным образом, что она уже вся напружилась и готовится сделать кувырок через голову.

* * *

Прежде чем отправиться на работу, Лайма взглянула на термометр за окном. Опять — двадцать восемь градусов. Еще пару часов, и дышать станет решительно нечем. За несколько недель город пропитался жарой, словно пирог густым сиропом. Лайма надела легкое платье с вырезом на спине и вышла на улицу. Небо было ярко-голубым и казалось плотным, как парусина. От новенького тугого солнца отскакивали блики и прыгали по пыльным капотам. Сиденье в машине как будто намазали медом — оно противно липло к голой спине, а духота в салоне стояла убийственная. Лайма включила кондиционер и посмотрелась в зеркальце. Не-ет, недосыпать нельзя — все сразу отражается на физиономии. Это тебе не двадцать лет!

Вчера она сказала Болотову, что смертельно устала, и он уехал ночевать к себе. Вообще когда что-то случалось, Лайма предпочитала оставаться одна. «Ты как кошка, — негодовал будущий муж. — Забиваешься в угол и зализываешь раны. Ни погладить тебя, ни приласкать». Однако жизненный опыт показывал, что, если сделать мужчину плечом, оно немедленно попытается из-под тебя выскользнуть. Пусть лучше Болотову кажется, что Лайма не слишком ласковая, зато потом он не упрекнет ее в том, что она висит у него на шее.

К утру от Сони по-прежнему не было никаких известий. Зато проявилась милиция, и Лайма, волнуясь, выложила представителям правоохранительных органов все, что знала. Свои предположения тоже выложила. Однако успокоение не пришло. «Ничего, — думала она. — Сейчас переделаю главные дела на работе и все как следует обмозгую». Она понятия не имела, что у судьбы на нее другие виды.

Именно в этот день судьба приняла облик невысокого плотного человека с жидкими волосами, которые покорно лежали на голове, зачесанные слева направо. У него было круглое лицо с маленьким заостренным носом, твердый рот и блестящие, по-звериному проворные глаза. Человек стоял возле директорского кабинета, облокотившись о подоконник рукой, и смотрел, как Лайма дефилирует по коридору, стараясь не стучать каблуками.

— Здравствуйте, — приветливо поздоровалась она, подойдя поближе. — Ждете Николая Ефимовича?

Человек отрицательно покачал головой и без намека на доброжелательность ответил:

— Вас.

— Э-э-э… — пробормотала Лайма. — Хорошо. Тогда пройдемте в мой кабинет. И представьтесь, пожалуйста.

— Меня зовут Борис Борисович, — сообщил мужчина, наблюдая за тем, как она вставляет в замок толстый блестящий ключ и отпирает дверь.

Борис Борисович вошел вслед за ней в кабинет и буквально по пятам проследовал к столу.

— Я сяду, — сказал он и, не дожидаясь разрешения, устроился в кресле для гостей. Положил руки на подлокотники и замер.

Лайма невольно отметила, что у него дешевый костюм, но галстук и ботинки — высший класс. Интересно, кто он такой — член очередной комиссии?

— Чаю? — спросила Лайма. — Минералки со льдом?

— Спасибо, мне не хочется, — ответил Дубняк, потому что это был именно он.

Живая Лайма оказалась гораздо симпатичнее, чем на фотографиях. Раньше, когда она преподавала английский в захудалом вузе, у нее было совсем другое выражение лица — более смиренное, что ли. Сейчас она твердо стоит на ногах и смотрит немного свысока, но ему это только на руку. Ее командирские замашки помогут осуществлению его замечательного плана.

— Итак, я вас слушаю, — заявила потенциальная жертва, заняв рабочее место и сложив перед собой руки: бесцветный лак на ногтях, на запястье — узкие часы на темном ремешке и всего одно колечко на пальце.

Дубняк обежал взглядом кабинет. Все предметы на столе простые и изящные. Мебель светлая, с закругленными краями. Акварели на стене, пронизанные солнцем, рождают в груди щемящее ощущение счастья. Он бы никогда не смог сосредоточиться в такой комнате. Значительные дела должны вершиться в полумраке.

— Я вас слушаю, — еще раз повторила Лайма и, взяв ручку, нацелила ее на белый лист, словно незваный гость собирался ей что-то диктовать.

— Ваш центр временно закрывается, Лайма Айваровна, — сказал Дубняк и положил ногу на ногу. Лайма вскинула на него обеспокоенный взгляд. — И в связи с этим я хочу предложить вам работу. Очень ответственную работу, — добавил он.

— Почему же центр закрывается? — спросила хозяйка кабинета, и Дубняк поразился ее внешнему хладнокровию. Только глаза у нее потемнели, из дымчато-серых в считанные секунды превратившись в графитовые.

— Здание находится в аварийном состоянии.

— Вы имеете в виду протекший кран в мужском туалете? — холодно поинтересовалась она.

— Не в моей компетенции обсуждать такие вопросы, — парировал Дубняк.

— А что же тогда в вашей компетенции?

— Вы.

— Не понимаю.

Лайма была озадачена. Опыт работы с людьми многому ее научил, ее трудно было поставить в тупик. Но этот странный маленький человек сразу произвел на нее гнетущее впечатление. Взгляд у него был какой-то нехороший, словно он замыслил подлое дело и прикидывал, как ловчее с ним справиться.

— Объяснитесь, пожалуйста, — попросила она. Даже не попросила, а потребовала.

Дубняк достал удостоверение и подержал его у Лаймы перед носом, ни на секунду не выпуская из рук. Документом он дорожил. Не только потому, что отвечал за него головой, нет. Он давал Дубняку ощущение свободы. И почти безграничных возможностей в мире обычных людей. Всякая дверь открывалась с помощью этого документа. Всякий рот развязывался. И на эту девицу удостоверение тоже произвело впечатление.

— Ах, вон оно что, — пробормотала она и взглянула на своего визави более внимательно.

— Однажды вы уже участвовали в нашей операции, — Дубняк приосанился и торжественно заключил:

— Пришло время еще раз помочь своей стране.

— Ерунда! — неожиданно заявила Лайма. — Если бы я хотела стать разведчицей, то стала бы ею. У меня гуманитарное образование и ярко выраженное стремление выйти замуж. Вы не можете меня заставить.

— Конечно, нет! — замахал руками Дубняк. — Боже упаси! Мы никогда никого не заставляем.

Лайма насторожилась. Последние слова ей совсем не понравились. И интонации Бориса Борисовича тоже не понравились. Он уверен в том, что победит, на все сто. Неужели в службе государственной безопасности на нее есть какой-нибудь компромат? Чем она могла провиниться? Забыла заплатить за булочку в магазине? Задолжала за телефон? Задавила кошку депутата Государственной думы? У непрошеного гостя тем временем лицо сделалось таким умильным, словно ему только что вернули крупную сумму денег.

— А что я должна делать? — спросила Лайма, принимаясь барабанить пальцами по столу.

— Об этом мы поговорим, когда вы дадите свое принципиальное согласие.

— Не дам.

— Ну… Вообще-то… Конечно. В ближайшее время вы будете очень заняты…

— Чем это? — мрачно спросила Лайма.

Ей хотелось избавиться от этого человека как можно скорее. Он был, словно кусочек метеорита — не опасный сам по себе, но напоминающий о той страшной и неведомой силе, частью которой являлся,

— Вы же не бросите в беде вашу бабушку! Предстоят большие хлопоты, расследование, суд… Родственники потерпевшего требуют сатисфакции. Они во что бы то ни стало решили добиться того, чтобы ваша бабушка села.

— В тюрьму?!

— Она наехала на пешехода! В ее возрасте не следует водить автомобиль. Вероятно, она лет тридцать не сидела за рулем — и вот результат.

— Машину у нее угнали! — захлебнулась возмущением Лайма. — Она ведь подала заявление об угоне!

— Конечно. Задавила человека и подала. Чтобы избежать наказания. Бросила машину в чужом дворе, а сама отправилась домой и решила, что все как-нибудь утрясется.

— Вы не можете посадить в тюрьму старого человека! И к тому же невиновного!

— Почему это? — Дубняк сделал бровки домиком. — Она уже лет семьдесят как совершеннолетняя и должна нести ответственность за свои поступки. Конечно, — добавил он медовым голосом, — если вы вдруг передумаете и решите все-таки нам помочь… Мы тоже вам поможем.

— Вы меня шантажируете! — воскликнула Лайма.

— Просто прошу проявить благоразумие, не более того.

Лайма встала и прошлась вдоль стола, потирая лоб ладонью. Мысли брызнули в разные стороны, словно мальки из дырявого сачка. Что делать? Как поступить? Отдать бабушку Розу на растерзание родственникам пострадавшего? Суду? Бабушка этого не переживет. Конечно, она дама своеобразная, но у нее обостренное чувство справедливости. Если Розу обвинят в том, чего она не совершала, ее дух будет сломлен.

Бабушка Роза была особой взбалмошной и всегда напоминала Лайме состарившуюся Мэри Поппинс. Она повсюду ходила с зонтом, любила выражать недовольство вслух и, беззастенчиво пользуясь своими сединами, ухитрялась командовать всяким, кто попадал в поле ее зрения. Лайма представила себе бабушку на скамье подсудимых и с трудом проглотила подступивший к горлу комок. Нет, это невозможно! Этого нельзя допустить!

— А что за работу вы предлагаете? Мне опять придется переводить? — спросила она, глянув на довольного собой Дубняка.

Тот с жадностью наблюдал за сменой выражений ее лица и нутром почувствовал, что победил. В сущности, он в этом и не сомневался, но ему всегда нравился момент триумфа. Момент, когда другой человек признает свое поражение. Потрясающее ощущение!

— В том числе и переводить, — кивнул он. — Нужно встретить одного важного индуса, выдав себя за другую особу. И учтите — это задание государственной важности.

Лайма уставилась на него в полном недоумении:

— У вас что, не хватает сотрудников? Почему вы обращаетесь именно ко мне? Чем я заслужила такую честь?

— Все очень просто. Нам нужна женщина, которая владеет английским, латышским и диалектом хинди-аваджи. Редкое сочетание, согласитесь. Вы уникальны в своем роде. Ваш отец латыш, и до развода родителей вы жили в Латвии, потому говорите без акцента. Английским владеете свободно, и на аваджи умеете разговаривать. Кажется, своими знаниями вы обязаны деду? Он ведь был — как это сейчас называется — врачом без границ? Катался по всему миру…

— Меня научил его ассистент, — призналась Лайма, не представляя, насколько хорошо Дубняк знаком с ее биографией. — Но на аваджи я могу только немного говорить, а писать не умею.

— А нам и не надо, чтобы вы писали, — неожиданно жестко сказал Дубняк и переменил позу. Сполз на край сиденья, а руками уперся в столешницу. — Сядьте.

Лайма рухнула на свое место, он же поднялся на ноги и навис над ней, словно ворон над раненым воробушком. Она подняла на него полные муки глаза:

— Неужели некому выполнить задание, кроме меня?!

— Решительно некому. Женщина, чью роль вы должны сыграть, обладала одной отличительной чертой — у нее были необычайно красивые ноги. Вот эти-то ноги в сочетании со знанием языков и стали причиной того, что мы остановились на вашей кандидатуре. В качестве переводчика вас могла бы заменить только профессор Кошкодамская-Бряббе, но ей восемьдесят один год и ее нижние конечности давно потеряли товарный вид.

— Послушайте, Борис Борисович, — голос Лаймы уже дал слабину. — Я ведь могу не справиться… Я не готова…

Дубняк распрямил плечи, поднял повыше подбородок и торжественно сказал:

— Лайма, ваши ноги нужны родине.

— Хорошо, — выдавила она из себя, понимая, что, раз на нее пал жребий, ее так или иначе заставят выполнить задуманное. Разве сможет она противостоять государству? Ей заранее не оставили никакого выхода.

— Под вашим командованием будут находиться еще два человека, — выстрелил в нее Дубняк очередной порцией информации. — Иными словами, вы возглавите спецгруппу, которая должна охранять очень важную персону. Иностранца.

Лайма хотела что-то ответить, но от неожиданности икнула. Она возглавит спецгруппу?! Будет отвечать за безопасность важного иностранца?! Это какой-то параноидальный бред. Нет, этого не может быть. Какой-то фарс, розыгрыш!

Однако Дубняк стоял тут, рожа у него была весьма противная, и его слова совсем не походили на розыгрыш.

— А… А что я скажу своему жениху? — выдавила она из себя. — Бабушке? Тете? Лучшей подруге, наконец?

— Ничего не скажете, — отрезал Дубняк. — Вам придется вести двойную жизнь, так что приготовьтесь к трудностям. Через два часа за вами заедет машина. Человека, который будет вас сопровождать, зовут Вадимом. Он отвезет вас на конспиративную квартиру, где вы познакомитесь со своими подчиненными. А потом вам огласят цель операции, и вы втроем сможете обсудить детали.

— А-а-а… — проклекотала Лайма. Не Дубняк не дал ей вставить ни слова.

— И не вздумайте, — пригрозил он, — куда-нибудь сбежать. Иначе ваша бабушка окажется в тюрьме раньше, чем вы доберетесь до аэропорта.

Дубняк встал и, поправив пиджак, вышел из кабинета. Лайма же так и осталась сидеть за столом, уставившись в одну точку. Какого черта она учила аваджи?! И какого черта она болтала об этом направо и налево? В институте ей хотелось покрасоваться перед высоколобыми студентами, а потом, когда она начала преподавать, нужно было поддерживать свой престиж. Вероятно, декан сотрудничал с органами безопасности и поставлял им разнообразные сведения о сотрудниках. Вот так она и засветилась. Теперь уже поздно локти кусать.

Через два часа за ней приедут. И она никому не должна говорить о своей миссии. Придется постоянно лгать и изворачиваться, а она не умеет! И как быть с Болотовым? Она больше не принадлежит себе, а значит, и ему. Как объяснить перемены в их отношениях? А перемены обязательно будут. Болотов обидчивый и подозрительный, как, впрочем, почти все мужчины.

Лайма немедленно представила, как целует спящего Болотова в щечку, натягивает джинсы, прячет в сумочку пистолет и в мягких теннисных туфлях — чтобы не наделать шуму! — сбегает по ступенькам к подъезду, где ее ждет неприметный черный автомобиль. За рулем сидит Томми Ли Джонс или, допустим, Александр Абдулов. Не поворачивая головы, он спрашивает: «Куда поедем, босс?» Она скользит на заднее сиденье, аккуратным рывком захлопывает за собой дверцу и отвечает: «Поезжай прямо, парень. Дальнейшие указания потом».

Интересно, а ей действительно выдадут оружие? Наверное, нет — стрелять-то она не умеет! Ощущение такое, словно ее только что забрили в армию. Еще два часа вольной жизни — и все. А как же расследование? Бросить Любу одну? Оставить попытки отыскать Соню?

И, кстати, что там сказал нежданный и негаданный Борис Борисович про закрытие центра? Это просто уловка, или они и в самом деле проиграли битву за особняк? А может быть, центр закрыли спецслужбы? Специально, чтобы освободить ее от работы? Чтобы ей просто некуда было деваться?

Стоило ей об этом подумать, как в дверь постучали.

— Лайма! — плачущим голосом позвал Шепотков. — Ты уже все знаешь? — И всунул в кабинет свою неприкаянную голову.

Увидев, что она сидит за столом с расстроенным лицом, вошел и плюхнулся в то самое кресло, которое только что освободил Дубняк.

— Нам велено убираться к чертовой матери.

— Как же это, Николай Ефимович? — растерянно спросила Лайма. — Вроде бы ничто не предвещало… Как мы теперь будем?

— Всех сотрудников решено отправить в неоплачиваемый отпуск, — печально сообщил директор и потер грудь с левой стороны. Вероятно, его сердце не могло смириться с утерей руководящей должности. — Пока нам будут подыскивать новое помещение, можно немного отдохнуть… Последняя комиссия вроде бы не нашла никаких огрехов, а сегодня вдруг приезжает человек с бумагами и заявляет, что здание нужно ремонтировать или сносить. Поскольку мы не можем финансировать реконструкцию, нам предлагают выехать. Город, конечно, обещает найти что-нибудь подходящее…

— Какой-нибудь полуподвальчик, — подхватила Лайма. — И там мы устроим что-то вроде зооуголка. Станем разводить морских свинок и дарить их победителям конкурса на лучший рисунок. А по вечерам к нам будут приходить пенсионеры со своей доской для шахмат. Отличные перспективы!

— У меня нет никаких рычагов, — печально признал Шепотков. — Я обычный наемный работник, которого могут уволить в любой момент. Мы не зарабатываем больших денег. Может, нужно было сдавать помещения подо что-нибудь более прибыльное?

— Сейчас уже поздно локти кусать, — вздохнула Лайма. — Закрыли, так закрыли.

«Интересно, — подумала она. — А мне будут платить за сотрудничество со спецслужбами? Если нет, то на что я стану жить?» Ежемесячный доход у нее был не слишком большим, но и не позорным. Она не чувствовала себя бедной и не искала более высокооплачиваемую работу. Но остаться совсем без денег? Этого она позволить себе не могла — никакого запаса прочности у нее не было, потому что всю зарплату она проживала до копейки.

— А который сейчас час? — спросила Лайма, тревожно встряхивая рукой, словно ее часы вообще перестали показывать время. На самом-то деле они шли как обычно, просто Лайме стало сильно не по себе.

— Вы уже уходите? — опечалился директор. — Хотя вас можно понять. Поезжайте, я сам разберусь с бумагами. Хотите сразу забрать личные вещи?

— У меня здесь нет личных вещей, — призналась его распорядительница. — Все общественное.

Она и в самом деле никогда не ставила на стол фотографий, не сажала на шкаф плюшевых зайцев. Ей казалось, это все равно что исповедоваться первому встречному.

— Я уже поговорил с остальными, — вздохнул Шепотков. — Все в грусти и тоске. Один вахтер предлагает не сдавать позиций и устроить голодовку на Красной площади.

— Не думаю, что это хорошая идея, — призналась Лайма.

— Я тоже против. Но он сказал, что, если его не поддержат, он все равно пойдет голодать. Один. Правда, на всякий случай возьмет с собой надувной матрас. Вдруг ночью ударят заморозки?

Лайма закатила глаза. В такую жару при открытых окнах невозможно спать без вентилятора — какие уж тут заморозки? Впрочем, вахтера можно понять и простить: он провел веселое детство у пионерского костра, бурную молодость в комсомольских строительных отрядах, возводил плотины в дружественных странах Африки и Азии, а теперь вот засел возле парадной двери. Вероятно, нрав брал свое и ему по-прежнему хотелось подвига.

Чтобы как-то скоротать время, Лайма предложила Шепоткову разобрать папки с документами, которые хранились у нее в столе. Вдвоем они споро принялись за дело. Однако сосредоточиться по-настоящему никак не удавалось. Не доверяя собственным часам, Лайма то и дело спрашивала у директора, сколько сейчас времени, и в конце концов так разнервничалась, что у нее стали трястись руки, как у заправского алкаша.

Подумать только! Она — секретный агент. Выходит, ей придется рисковать собственной шкурой? Ее в любой момент могут заколоть ножом или скосить автоматной очередью, как картонную фигуру в тире. Пароли, отзывы, секретные телефонные номера, ночные погони — неужели все это у нее в перспективе? Или она преувеличивает? Задание окажется будничным и скучным. Она и еще двое незнакомых людей встретят особо важного индуса, сунут его в автомобиль, привезут в гостиницу и продержат там несколько дней. Потом посадят этого типа в самолет до Бомбея — и привет, задание выполнено!

Стрелка подползала уже к концу второго круга, Лайма смотрела на нее пристально, словно гипнотизер на вертлявого пациента. Возможно, как раз сейчас возле входа в центр остановился длинный автомобиль, ткнувшись грозной мордой в бордюр. Из него вышел суровый человек, который уже поднимается по лестнице. Она вскинула голову и уставилась на неплотно закрытую дверь. И тут из коридора донесся звук шагов. Кто-то неторопливо шел, поскрипывая ботинками. Шепотков, сидевший спиной ко входу, ни на что не обращал внимания-

Шаги приблизились, и Лайма так напряглась, что даже почувствовала дурноту. Взор ее затуманился, а комната неожиданно качнулась сначала влево, а потом вправо, как будто находилась в чреве корабля, который на всех парах несется в открытое море. У Лаймы перехватило дыхание, и тут…

В кабинет, быстро постучав, вошел Роберт Агашкин с букетом алых роз.

— Здрасьте! — поздоровался он так громко и весело, точно жизнь стелила перед ним бархатный ковер, а удача шла впереди и кланялась ему в пояс. — Лаймочка, я принес тебе цветочки!

Роз оказалось так много, что они скрыли почти всю верхнюю половину Агашкина. Нижняя половина состояла из замусоленных брюк и огромных замшевых сандалий, из которых во все стороны лезли такие же огромные агашкинские ноги.

— Боже ж ты мой! — изумился Шепотков, крутнувшись на стуле. — Вот это я понимаю — знак внимания!

— Здрасьте, — повторил персонально для него Агашкин, высунувшись из-за букета.

Это был молодой блондин с мягкими чертами лица и темпераментными глазами. В глазах сидела сумасшедшинка. Именно она придавала всему его облику некую карикатурность — его просто невозможно было принимать всерьез. Розовые полупрозрачные уши торчали с двух сторон, словно сомнительное украшение коротко стриженной головы.

Лайма, для которой появление Агашкина оказалось полной неожиданностью, обмякла в своем кресле.

Она чуть с ума не сошла от волнения, ожидая появления связного, а это, оказывается, вовсе не он, а так — сплошное недоразумение.

— Лаймочка! — воскликнуло недоразумение. — У меня важное дело, поэтому я решил нагрянуть неожиданно. Ты не сердишься?

— Она не сердится, — заверил его Шепотков, сгребая бумаги. — Оставлю-ка я вас вдвоем. Дело молодое…

— Нет-нет, — горячо возразил Агашкин, — Не уходите, будьте любезны. Я хочу, чтобы как можно больше людей знало о моих чувствах.

— О них и так знает полгорода, — подала слабый голос Лайма.

Пелена продолжала висеть у нее перед глазами, а сердце со страшной скоростью колотилось о ребра и, кажется, даже пыхтело, словно раскочегаренный паровоз.

Роберт Агашкин был ее давним воздыхателем. Еще в детстве, когда они вместе бегали по парку с рогатками, он заявил, что непременно женится на Лайме. Свою уверенность в положительном исходе дела он пронес через всю жизнь и вот наконец дозрел до предложения руки и сердца. Надо заметить, что более неудачный момент выбрать было просто невозможно. Лайма не знала, что с Робертом делать — накричать на него, выгнать с треском или просто рассмеяться.

— Лаймочка, почему ты так на меня смотришь?

Волнуясь, Агашкин всегда употреблял слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами. Сейчас он чертовски волновался. Шутка ли — он решил жениться.

— Лаймочка! Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Короче, предлагаю тебе руку и сердце. — И Агашкин пал перед ее рабочим столом на колени. Голова его оказалась как раз на уровне столешницы, и он положил подбородок на самый ее край. — Лаймочка, я люблю тебя безмерно!

— Ах, молодой человек, — откликнулся вместо нее взволнованный Шепотков. — Вы налетели просто как ураган. Даже я опомниться не могу, а уж девушка и подавно.

Комната продолжала качаться перед Лаймой, и, чтобы унять эту качку, она схватилась пальцами за край стола. Агашкина ей только не хватало! Сейчас придет связной, а тут у нее настоящий цирк. Дышать стало нечем, и она вяло обмахнулась ладошкой.

— Смотрите, молодой человек, как она взволнована! — продолжал наседать Шепотков. — Виданное ли дело: налетать, как смерч?

Для Агашкина сравнение со стихийным бедствием не являлось чем-то необычным. Нелепый и смешной, он имел кучу прозвищ, и все, как одно, были связаны с какими-нибудь катастрофами. Человек-авария, разрушитель, мастер-ломастер и так далее. Он уже давно перестал на это болезненно реагировать.

— Ох, Роберт, — простонала Лайма.

— Лаймочка, так ты согласна? — вкрадчиво спросил Агашкин, выудив из кармана коробочку с выпуклой крышкой, в которой, конечно же, лежало кольцо.

Не такое простенькое и славное, как у нее на пальце, а серьезное, исполненное достоинства кольцо с желтым бриллиантом. Когда коробочку открыли, бриллиант уставил свой холодный глаз в потолок, ожидая, когда им начнут восхищаться.

В этот самый момент обостренным слухом Лайма уловила, что по коридору к двери кабинета снова кто-то приближается. Шаги, кстати, были совсем иными, чем у Агашкина — более стремительными. Шепотков тоже их услышал и немедленно вскочил на ноги.

— Я задержу его, кто бы это ни был, — заверил он. — Такой момент нельзя повторить!

Лайма попыталась остановить услужливого директора, но из ее горла вырвался лишь невразумительный хрип, который Агашкин немедленно попытался истолковать в свою пользу.

— Это значит — «да»? — с агрессивной надеждой в голосе уточнил он.

Поскольку голова его так и стояла на столешнице, нижняя челюсть несколько раз клацнула о лакированную поверхность.

— Боже мой, — просипела Лайма, продолжая обмахиваться рукой. — Мне нечем дышать…

— Я тоже взволнован, — признался Агашкин, вскакивая на ноги. — Только, Лайма, ты должна сказать «да» более определенно. Я мечтаю услышать громкий и внятный ответ. Так — да? Лайма, скажи — да?

В этот момент в дверь всунулся Шепотков и крикнул:

— Тут ваш, значит, Лайма, друг пришел. — Подумал и добавил:

— Еще один. Впустить?

— Да! — воскликнула Лайма.

— Какое счастье! — завопил Агашкин и тут же принялся скакать по кабинету в припадке буйной радости. — Я могу назначить день свадьбы?

— Пожалуйста, поскорее! — попросила Лайма, вытирай пот со лба.

Обращалась она, естественно, к Шепоткову. Если она правильно поняла, приехал Болотов. Но как не вовремя! Почему он примчался в такую рань? Что ему тут надо? Никогда прежде он не являлся к ней на работу, а если заезжал, то всегда ждал ее снаружи, в машине. Потому-то директор центра даже не знает его в лицо.

В ней поднялась тяжелая волна раздражения против Алексея. Он не имеет права вмешиваться в ее жизнь! Она же не ездит к нему на фирму и даже никогда не звонит — только в самом крайнем случае. Лайма попыталась вспомнить, когда в последний раз произошел такой случай — и не смогла. То есть она вообще не звонила ему среди дня. Не дергала по пустякам, не отвлекала от важных клиентов. А он! Он почему-то посчитал возможным приехать без предупреждения и подняться прямо сюда. С какой стати?

Болотов вошел в кабинет такой гневный, что у Лаймы при взгляде на него еще сильнее испортилось настроение. Она ненавидела его гневного. В таком состоянии он был не способен вести конструктивный диалог, а только брюзжал и зудел. Вероятно, Шепотков сказал ему, почему нужно подождать за дверью, и он рассвирепел. Отлично. Просто здорово. Сейчас явится связной, а у нее тут скандал с двумя претендентами на руку и сердце.

— Что здесь происходит? — воскликнул Болотов, и сразу же стало ясно, что одним брюзжанием дело не ограничится. — Что вы тут делаете? Кто это такой?

— Это наш директор, — ответила Лайма, хотя Болотов, конечно, имел в виду не коротенького и пожилого Николая Ефимовича, а молодого и здорового Агашкина.

Агашкин отлично знал, что у Лаймы с Болотовым роман, но всегда делал вид, что не придает ему значения и рассчитывает просто переждать эту ее блажь, как бурную, но короткую летнюю грозу. Болотов, в свою очередь, тоже знал о существовании Агашкина, но никогда его не видел. Можно сказать, что Лайма его прятала. Прежде Болотов верил, что тот не заслуживает внимания. Но теперь…

— Здрасьте, — пробормотал Шепотков, раз уж его представили. — Я директор, но центр временно закрывается. Вернее, переезжает. Но пока неизвестно куда.

— Отлично, — пробормотал Болотов, по-прежнему не сводя глаз с Агашкина. И повторил, обращаясь непосредственно к нему:

— Так кто вы такой?

— Агашкин я, Роберт. Мы с Лаймой решили пожениться!

Его прозрачные уши из розовых стали малиновыми и теперь удивительно смахивали на кружочки малинового желе, которое Лайма подавала по воскресеньям к завтраку со взбитыми сливками.

— Удивительно, — ядовитым, не подходящим ему тоном откликнулся Болотов. — Мы с ней решили то же самое.

— Наше решение созрело позже, чем ваше, — парировал Агашкин, выставив вперед ногу с торчащими веером из сандалий пальцами. — Оно-то и вступает в силу.

— Ха-ха-ха! — затрясся восхищенный Николай Ефимович. — Чего только люди не придумают! Это вам, милый друг, не завещание, а чувства, материя тонкая. За них можно и по морде схлопотать.

Болотов, который ни с кем никогда не дрался, даже в детстве, предпочитая или переговоры, или бег по пересеченной местности, неожиданно подхватил его мысль:

— Хотите по морде, как вас там?

— Это Роберт, — слабым голосом сказала со своего места Лайма. — Я тебе про него рассказывала. На него можно не обращать внимания. Пожалуйста, сейчас не до этого.

— Лаймочка, но ты только что сказала мне «да»! — закричал оскорбленный Агашкин.

— Я сказала «да» не тебе, а Николаю Ефимовичу! — живо возразила Лайма.

— Я тут ни при чем! — испугался Шепотков, когда оба кандидата в женихи уставились на него с нехорошим изумлением. — Это просто неудачная формулировка. У меня жена, детки… Я чист, как этот.., как его…

— Эдельвейс, — подсказал Агашкин.

— Ну вот что! — воскликнула Лайма, усилием воли взяв себя в руки. — Прекратите ссориться. Алексей, почему ты здесь в такое время? Я тебя не ждала.

— Я вижу, — хмыкнул тот. — В сущности, я приехал сообщить, что сегодня с утра проверил все лотки и магазины неподалеку от метро. Но тебе сейчас явно не до этого!

Лайма всполошилась. Связной мгновенно вылетел у нее из головы. Неужели есть какие-то подвижки в их поисках Сони?

— Ты что-нибудь нашел? — воскликнула она и подалась вперед с такой заинтересованностью, что Болотов как-то сразу остыл.

В конце концов они еще не женаты, как он может ею распоряжаться? Но этот Агашкин! По рассказам Лаймы Алексей представлял его личностью карикатурной — каким-нибудь косым и хромоногим коротышкой, а он, оказывается, высокий блондин, да еще чертовски активный. Тем не менее Лайма сейчас смотрела не на Агашкина, а на него, причем во все глаза.

— Увы, — ответил Алексей, совершенно успокоившись. — В районе метро никто не торгует шелковыми желтыми шарфами с черными закорючками. Вообще никакими желтыми шарфами. Или Соня принесла его с собой, или ездила за ним специально в какой-то другой магазин, или… Или это чей-то подарок. В таком случае становится понятным, почему она сразу же повесила его на шею. Я лично склоняюсь к последней версии. Кто-то подарил ей шарф, и она немедленно его надела.

— Послушайте, молодежь! — весело заявил Николай Ефимович. — Пойду-ка я в свой кабинет. У меня дел по горло, а вы тут общайтесь. Кстати, — обратился он к Агашкину. — Может быть, вы тоже пойдете? Домой?

— Нет уж, — рявкнул тот. — Сначала я дождусь, пока уйдет этот.., этот… — Он никак не мог подобрать подходящее слово. Ничего-оригинального не придумал и выпалил: — Этот болван.

— Кто, я болван?! — вскипел Болотов.

Ему только показалось, что он взял себя в руки и остыл. На самом деле все в нем клокотало. Поэтому он схватил со стола папку с бумагами и, не задумываясь, швырнул ее в Агашкина. Папка ударилась о напруженное тело, глухо сказала: «Пум!», и на пол из нее полетели страницы с печатным текстом, утяжеленные официальными печатями и подписями.

— Швыряться?! — закричал в свою очередь Агашкин, бросился было на Болотова, но под ногу ему попалась плотная глянцевая страница, он поскользнулся и загрохотал на пол.

Лайма и Шепотков начали его поднимать, но тут дверь широко распахнулась, и в кабинете появился прилизанный узкоплечий тип, похожий на нуждающегося студента.

— Привет, — довольно нагло сказал он и показал частокол острых и длинных зубов, которыми можно было легко компостировать билеты. Обежал взглядом разбросанные по полу бумаги, заметил Агашкина на четвереньках и радостно спросил:

— Работаете?

— Здравствуйте! — Из пересохшего горла Лаймы, словно тяжелый бильярдный шар, выкатилось приветствие.

Она сразу поняла, кто пришел. Боже мой, это просто какая-то пародия на Джеймса Бонда! Но делать нечего — придется играть, по его правилам.

— Дорогуша, ты готова? — поинтересовался зализанный тип, который наверняка отзывался на имя Вадим. — Машина внизу. — И он покрутил на пальце ключи с хвостиком брелока. — Давай шевелись, подружка.

Вид у него был самоуверенный, даже наглый. Лайма посмотрела на него с неожиданным раздражением. Зачем ему понадобилось выдавать себя за ее приятеля? Придумал бы что-нибудь другое: например, приехал чинить компьютер или прочищать вентиляционные трубы. Или фантазии не хватило?

— Вы кто? — с невероятным апломбом, спросил Агашкин, продолжая стоять на четвереньках.

— Друг, — не моргнув глазом, ответил «студент». — Близкий друг.

— Лайма! — вскричал потрясенный Болотов. На его лице заходили желваки. — Что за игру ты затеяла? Как получилось, что у тебя образовалось сразу три очень близких друга?

Лайма моргнула. Родина родиной, но остаться старой девой ей не хотелось. Поэтому она набрала в грудь побольше воздуха и выпалила:

— Это мой брат.

Вадим перестал крутить ключи на пальце, шевельнул бровями и, вероятно, оценив обстановку, серьезно подтвердил:

— Ну да. Я брат.

— О! — протянул Болотов с кривой ухмылкой. — Что-то я о вас никогда не слышал.., брат.

В своем светлом щегольском костюмчике он был похож на ощетинившегося домашнего кота, который мордой к морде столкнулся с помоечным пронырой.

Проныра напустил на себя немного важности и ответил:

— Мы с Лаймой недавно нашли друг друга.

— Где же вы жили все эти годы?

— В детском доме, — быстро соврал тот. — В Хибинских горах. Мать отдала меня туда потому, что я постоянно болел.

— Алексей, я тебя очень прошу мне поверить, — сказала Лайма с нажимом, подойдя к Болотову вплотную. Взяла его за пуговицу рубашки и потянула на себя — для убедительности. — Я тебе потом все объясню. А сейчас нам с Вадимом нужно ехать по делу. Как только освобожусь, я тебе позвоню, хорошо?

— Лайма! — взвизгнул Агашкин. — Ты забыла обручальное кольцо! Мое кольцо! Наше с тобой кольцо!

— Возьми свое кольцо, — зловещим голосом посоветовал Болотов, поймав его за штаны, — и подари его своей собаке.

— Лайма, — негромко сказал Шепотков, схватив ее за рукав. — Ты хочешь оставить этих типов на меня? Прошу тебя, не делай этого! Их надо как-то отсюда выкурить. Боюсь, самому мне с ними не справиться. Они могут затеять драку и побить горшки с общественными традесканциями.

— У нас есть вахтер, — прошипела та, отчаянно переживая, что связному приходится так долго ждать. — Скажите ему, пусть выдворит их на улицу.

— Вахтер поехал за надувным матрацем, — напомнил директор. — А больше тут нет никого подходящего.

— Лайма, давай быстрее, — капризным тоном потребовал Вадим и первым вышел из кабинета.

Обреченно махнув рукой, она последовала за ним. У Джеймса Бонда оказалась слабая спина и острые лопатки, выпиравшие наружу, словно цыплячьи крылышки. Лайма шла позади, едва не наступая ему на ноги. Так было легче, чем идти рядом. О чем они будут разговаривать, идя рядом? О погоде?

Болотов, Агашкин и Шепотков остались в кабинете, и Лайма старалась не думать о том, чем может закончиться их столь близкое знакомство. Она позвонит Болотову потом, когда вернется… Если вернется. Если ее не отправят на подводной лодке в Персидский залив или не выбросят с парашютом над какой-нибудь пустыней Такла-Макан.

Возле входа их поджидала пыльная машина с затемненными стеклами. Вадим уселся за руль, а Лайма по собственному почину забралась на заднее сиденье. В салоне было душно, дыхание сбилось, и состояние чудовищного волнения снова накрыло ее с головой. Может быть, есть хоть какой-то шанс повернуть назад? Отказаться? Она полезла в сумочку за носовым платком, но он, как назло, куда-то задевался, и нечем было промокнуть лоб.

— Что вы там возитесь? — нелюбезно спросил Вадим, выруливая на шоссе.

Машину он вел аккуратно, ехал в среднем ряду и держал дистанцию. Его худые руки лежали на руле уверенно, как-то очень по-мужски.

— Потеряла платок, — коротко ответила Лайма.

Вадим потянулся к «бардачку» и достал оттуда упаковку бумажных салфеток.

— Утритесь, — бросил он через плечо.

Лайма почувствовала в его голове презрительное превосходство и немедленно ощетинилась.

— Зачем вы представились моим близким другом? — накинулась она на него.

— А что? Вы же не замужем.

— Но у меня есть жених! И он как раз находился в кабинете. Он ужасно рассердился. Понимаете, что вы наделали?

— Да ладно, — фыркнул тощий Джеймс Бонд. — Когда мужчина ревнует, женщина хорошеет. Можете теперь мечтать о примирении, это всегда успокаивает.

Лайма хотела поджать губы, но приступ головокружения ей помешал. Тогда она закрыла рот ладонью и пробормотала:

— Меня тошнит!

Вместо того чтобы затормозить или хотя бы обеспокоиться, противный тип меланхолично сообщил:

— В кармашке справа есть специальные пакеты. Раскройте один и суньте в него голову.

— Нет, мне уже лучше.

Лайма не знала, куда деть руки. Интересно, что же испытывают настоящие агенты, которые рискуют своей шкурой каждый день? Неужели они тоже подвержены приступам паники?

— Очухались? — спросил Вадим, ловко выкрутив руль на повороте.

Мимо проплывали старые дома, пришвартованные к тротуарам, словно огромные серые корабли. Лайма потеряла счет времени и перестала ориентироваться в пространстве. Безрадостно смотрела она через стекло на скверы и узкие улочки, наводненные пешеходами. Судя по всему, они находятся в самом центре города, где-то в районе Патриарших прудов.

— У меня во рту пересохло, — призналась Лайма, хотя ей было стыдно все время жаловаться.

— Внизу стоит сумка-холодильник, — сообщил Вадим. — В ней минеральная вода. Слева найдете стаканчики.

«У него, как в Греции, все есть, — раздраженно подумала она. — Не машина, а убежище». Вопросы, конечно, задавать бессмысленно. Да и что она может спросить? Куда вы меня везете? Что мне предстоит? Он скажет: «Потерпите, осталось совсем немного».

— Потерпите, — неожиданно подал голос Вадим. — Осталось совсем немного.

Лайма сжалась в комочек и затихла. Что, если у этих типов уже есть аппарат, сканирующий мысли? А она, как дура, сидит здесь и думает обо всем подряд! Надо немедленно отвлечься от личного, немедленно.

Стоило ей принять такое решение, как в голову полезла всякая ерунда. Оказывается, в ее подсознании скопилась куча совершенно неприличных вещей! Откуда что берется? Лайма подняла глаза и увидела, что Вадим с любопытством смотрит на нее в зеркальце заднего вида.

— Мы что, будем с вами вместе работать? — брякнула она недовольно.

Он пожевал губами, как древний старец, и наконец ответил:

— Не думаю,

Лайма хотела сказать: «Очень хорошо», но в этот момент Вадим снова резко вывернул руль, и ей, чтобы не свалиться, пришлось ухватиться за ручку. Наконец машина остановилась.

— Идите за мной и не задавайте вопросов, — приказал ее сопровождающий.

Они оказались в маленьком дворике, украшенном одной большой липой и клумбой с редко растущими белыми цветочками. Здесь никого не было, только в старой песочнице сидела кошка и таращилась на них с таким ужасом, будто они только что выскочили из кошачьей преисподней.

— Кыс-кыс, — сказала Лайма и тотчас поймала сердитый взгляд сопровождающего.

«Может, ему следовало с самого начала заклеить мне рот?» — подумала она раздраженно и прибавила шагу. Дом оказался древним, у него были такие ободранные стены, как будто его только что выкопали из песка археологи. Кроме всего прочего, сбоку висела табличка — «13». Не то чтобы Лайма так уж верила в примету, но все-таки… После подъема по лестнице, где пахло примерно как в гробнице Тутанхамона — тленом, — они остановились возле простой деревянной двери с криво пришпандоренной пластмассовой бляшкой. На ней красовались те же две цифры, что и на самом доме, — 13.

«У нашей службы безопасности отличное чувство юмора», — подумала Лайма. От страшного напряжения внутри у нее стало холодно, как в морозильной камере, и даже зубы заломило, словно она хлебнула ледяной воды. Вадим между тем нажал на кнопку допотопного звонка, и дверь немедленно распахнулась: вероятно, человек стоял с той стороны в полной боевой готовности.

— Ба! — проворковал он, отступая в сторону. — Кого я вижу!

Это был все тот же Борис Борисович Дубняк с лицом довольным и хитрым. Именно такими Лайма в детстве представляла себе злых волшебников, которые заманивают в лес маленьких детишек.

— Здрасьте, — сказала она мрачно. И нахмурила лоб. Пусть видит, что она не слишком-то рада встрече.

— Проходите сюда. — Дубняк ничуть не огорчился ее суровости. — Вам предстоит кое с кем познакомиться.

Лайма сделала глубокий вдох и, миновав коридор, шагнула в дверной проем. Перед ней предстала довольно большая комната: просто обставленная, но чистая, с веселыми занавесочками на окне. У стены стоял пышный диван, на котором устроились двое мужчин — один покрупнее, второй помельче. Тот, что покрупнее, немедленно вскинул глаза и уставился на Лайму. Потом пошевелился и одним рывком поднялся на ноги.

Он оказался высоким и мощным, а его кулак мог запросто снести чью-нибудь буйную голову одним ударом. Движения у него были медленные и плавные — тягучие. И глаза цвета ирисок тоже выглядели тягучими. Наверное, потому, что он очень неторопливо переводил взгляд с одного предмета на другой. На вид Лайма дала бы ему лет тридцать пять.

— Добрый день, — басом сказал здоровяк и зачем-то заложил руки за спину.

— Добрый, — пискнула она.

— Знакомьтесь, это — Лайма Скалбе, — радостным голосом сказал Дубняк, — а это — Иван Медведь.

— Ваша фамилия Медведь? — Лайма так удивилась, что не сумела скрыть изумления. Вопрос выскочил из нее слишком быстро. Осталось только покраснеть от неловкости.

— Да, — коротко ответил Иван и улыбнулся, сделавшись похожим на какого-нибудь рекламного булочника — вечного оптимиста с ямками на щеках.

Улыбаясь, он выглядел добряком, но впечатление могло быть обманчивым. Мощную его фигуру венчала крупная, красивой формы голова с маленькими, плотно прижатыми к ней ушами. Несмотря на круглые щеки, второй подбородок отсутствовал. «Вероятно, этот парень состоит из одних мускулов, — подумала Лайма. — Надеюсь, он не такой, как Пират».

Когда-то у их соседей по даче была собака по кличке Пират. Выглядел этот Пират милейшим существом, на всякого гостя поначалу глядел умильно и даже вилял хвостом, будто радуясь встрече. А потом, в самый неожиданный момент делал выпад и с грозным рычанием хватал незнакомца за ногу. Из-за такой непредсказуемости его все боялись и ненавидели.

— А это, — продолжил Дубняк, махнув рукой еще раз, — Евгений Корнеев.

Тип, на которого он указывал, продолжал сидеть на диване, не обращая на них никакого внимания. В руках он держал предмет, похожий издали на карманный тетрис или калькулятор.

— Корнеев! — вкрадчиво повторил Дубняк. — Оставьте свою пустышку и познакомьтесь с начальством.

— Есть, — рассеянно ответил тот и неуклюже поднялся, не отрывая тем не менее глаз от крохотного экранчика.

Дубняк сделал два шага вперед и уже протянул свою короткопалую, но от этого не менее грозную руку к его сокровищу, но Корнеев неожиданно ожил и быстро спрятал игрушку в карман. И встретился-таки взглядом с Лаймой. Та сглотнула.

У Корнеева была голливудская физиономия — такая красивая и лощеная, точно на нее только что навели глянец перед очередной съемкой. Особенно выделялись капризные, невероятной сочности губы и черные негодяйские усики, словно подрисованные жирным карандашом. Продолговатые глаза с длинными ресницами сулили тайну. Для полного счастья — смерть мухам и старухам! — Корнеев носил трехдневную щетину. Женщины должны были не просто валиться ему под ноги, но еще и корчиться в конвульсиях.

Впрочем, в мире не бывает ничего совершенного. Как выяснилось почти тут же, этот тип был подсажен на компьютер, точно наркоман на иглу. Половину суток он жил в виртуальном мире, «выныривая на поверхность» только тогда, когда его к этому вынуждали обстоятельства. Стоило выпустить его из поля зрения, как он немедленно уходил обратно.

Гораздо позже Лайма оценила, насколько Корнеев уникален. Он не был похож на программистов со сбитыми чайниками, которые постоянно думают только о платах, контактах, выделенных каналах и пугают вас непонятными терминами. Он погружался в компьютерное подпространство целиком и полностью, но только на время. Остальную же часть дня оставался чертовски милым парнем. То есть существовал одновременно в двух ипостасях, как доктор Джекил и мистер Хайд, превращаясь по очереди из одного в другого. Спрогнозировать момент, когда Корнеев отключится, было невероятно трудно, почти невозможно.

— Садитесь, — предложил Дубняк и указал Лайме на кресло, стоявшее против дивана: так она оказалась с новыми знакомыми лицом к лицу.

Лайма осторожно села, скрестив ноги в щиколотках, и, как пай-девочка, сложила руки на коленях, вся обратившись в слух. Дубняк устроился на смешной стул с гнутыми ногами, который, казалось, раскорячился под ним, как ослабевшая кобылка.

— Итак, дорогие мои, — начал он, — группа в полном составе. Первое и главное. Медведь и Корнеев, я обращаюсь к вам. Указаниям Лаймы будете следовать безоговорочно. Вы — подчиненные, она командир. Она принимает решения и несет всю ответственность за выполнение задания. Ясно?

Морозильная камера внутри Лаймы перешла в новый режим. Холод пополз из живота к ногам и сковал ступни. Если ей придется идти, она точно не сможет сделать ни шагу. Как она будет ими командовать?! Какие отдавать приказания?! Неужели Дубняк не понимает, что это полный абсурд?

Дубняк все отлично понимал и был так доволен, что даже поглаживал себя по коленке рукой. Медведь и Корнеев, конечно же, уверены, что эта штучка Скалбе — опытный сотрудник. Прошла огонь и воду и достигла определенных высот в профессии. Наверняка у нее железная воля и стальной хребет. Она стреляет с обеих рук без промаха, дерется, как Брюс Ли, и зубами может разгрызть наручники.

На самом же деле Лайма могла отжаться от пола четыре с половиной раза, а пробежав сто метров, падала на землю, вывалив язык до колен. Единственным физическим упражнением, которое она делала ежедневно и с удовольствием, был «велосипед». И то только потому, что он уменьшал объем бедер.

— Далее, — продолжал Дубняк строгим тоном. — Вы — секретное подразделение. Сверхсекретное. Суперсекретное. Ни за что, никогда, ни при каких обстоятельствах вы не должны раскрывать своей принадлежности к группе "У" — ударной группе.

На лице у Медведя появилось выражение: «Мог бы и не говорить, и так ясно». Корнеев хоть и улавливал смысл произносимых слов, но часть его сознания явно блуждала где-то далеко, в неведомых сферах. Поэтому один глаз у него был сосредоточенным, а второй мечтательным, как у девушки в святочную ночь.

Дубняк между тем продолжал, останавливая взгляд на каждом из членов новой группы по очереди:

— Связь будете держать непосредственно со мной. В крайнем случае меня заменит Вадим. — Он мотнул головой в сторону кухни, где с самого начала укрылся сопровождающий Лаймы. — Теперь поговорим о том, что вам нужно иметь для успешного выполнения задания. Во-первых, деньги.

Дубняк выложил на стол три пластиковые карты, на которых скрестились два любопытных взгляда — Лаймы и Медведя. Корнеев по-прежнему смотрел мимо.

— На каждом счету равное количество денег. Вам хватит их с избытком, если, конечно, в процессе достижения цели не придется покупать корабли и самолеты. Во-вторых, оружие.

Дубняк протянул руку к защитного цвета сумке на «молнии» и, не открывая, доставил ее на стол. Сумка глухо брякнула, и Лайма окончательно пала духом. Какое-нибудь снайперское снаряжение. Или пистолеты — каждому под мышку. Что она будет делать со своим? Она даже не знает, как правильно с ним обращаться, чтобы он случайно не выстрелил.

— Теперь, что касается самого задания. — Дубняк ненадолго замолчал, сосредотачиваясь. — Завтра днем в Шереметьево-2 вы встретите человека, который прилетит в Москву из Индии. Его имя… — Он достал из кармана бумажку и прочитал:

— Чаран Мегхани. С ним будет помощник — Пудумейпиттан. На помощника можете не обращать внимания, нам он неинтересен. Главное внимание — Мегхани. На самом деле человек этот носит другое имя. — Дубняк снова клюнул носом шпаргалку:

— Нанак Бондопаддхай.

«Я никогда в жизни этого не повторю», — трусливо подумала Лайма. Однако и у Медведя, и у Корнеева были одинаково спокойные физиономии. Может, они ее подстрахуют? Их же специально тренировали! Лайма живо вспомнила, как она с дедом играла в игру под названием «Наведи порядок». Дед выдвигал ящик письменного стола и считал вслух до двадцати, а Лайма смотрела, как сложены вещи. Когда она отворачивалась, дед менял местами карандаши с ручками, перекладывал записные книжки и ножницы, а потом звал Лайму, чтобы она все разложила по своим местам. Именно так, говорил дед, тренируют шпионов.

Вероятно, шпионов учат с одного раза запоминать цифры, названия и фамилии. Словно в подтверждение ее мысли, Дубняк достал зажигалку и сжег листочек-шпаргалку в пепельнице. А потом продолжил свою речь.

— Этот Нанак Бондопаддхай написал книгу откровений и стал у себя на родине новым пророком. И не только у себя на родине. У него уже есть сторонники во многих странах мира, в том числе и в России. Но есть и противники. До нас дошли сведения, что на святого человека готовят покушение неоатеисты — новая группировка, отвергающая все и всяческие религии. Ваша задача — предотвратить покушение. Дать возможность Бондопаддхаю выполнить свою миссию и проследить за тем, чтобы он живым и невредимым сел в самолет и отправился обратно в Индию. Его секта носит название «Оставшиеся». Он приехал, чтобы встретиться со своими приверженцами, поднять их дух и укрепить веру. А также открыть курсы личностного роста. Вы отвечаете за то, чтобы все это ему удалось. Пусть его миссия будет успешной.

В России сторонников Бондопаддхая возглавляла некая Ольга Удальцова, которая несколько дней назад погибла в автокатастрофе. Она не особенно светилась среди верующих и общалась с руководителями местных отделений исключительно через посредников. Тех, кто знал ее в лицо, мы временно удалили. Лайма Скалбе назовется Ольгой Удальцовой и будет выдавать себя за нее до тех пор, пока Бондопаддхай не улетит в Дели. Лидер «Оставшихся» никогда не видел Ольгу. Все, что ему известно о ней, это то, что Ольга говорит на аваджи, знает латышский и у нее красивые ноги.

Дубняк свистел, как соловей. Бондопаддхай мог знать только про ноги — просто потому, что ноги были выдающимися и о них в узких кругах ходили легенды. Но как-то же нужно объяснить свой выбор кандидатуры на роль Удальцовой! Не одними же ногами, честное слово. Дубняк перевел дух и очень внимательно посмотрел на Корнеева. Тот сунул руку в карман и на ощупь нажимал там какие-то кнопки. Было ясно, что земные дела волнуют его в самой незначительной степени. Корнеев полагал, что его тело должно функционировать конкретно для того, чтобы иметь прочную связь с компьютером. Поэтому только он давал телу пищу, воду и одежду.

«Я гений!» — уже не в первый раз подумал про себя Дубняк. Он лично нашел Корнеева в резервной группе аналитического отдела и попросил его — в обход установленных правил — внести в досье Ольги Удальцовой, которая, конечно же, находилась под присмотром службы безопасности, небольшие изменения. Именно Корнеев «заставил» Ольгу знать латышский и аваджи. Теперь, если Дубняка прижмут к ногтю, он сможет мотивировать свое решение привлечь Лайму Скалбе к операции совпадением важнейших жизненных параметров. Позже, когда Корнеева убьют, концы будут подчищены.

Несколько лет назад Корнеев пиратствовал в Интернете, ради любви к искусству вскрывая все базы данных, какие только можно было вскрыть, и ловко уходя от ответственности. Служба безопасности выловила этого типа, когда он взломал систему охраны крупнейшего банка. Да и попался он лишь потому, что банк в тот момент находился «под колпаком». Примененная Корнеевым тактика оказалась до такой степени уникальной, что ему немедленно предложили сотрудничество.

— Но я не так хорошо говорю на аваджи, чтобы взяться за перевод! — вставила словечко смятенная Лайма.

— Бондопаддхай отлично говорит по-английски, высшее образование он получил в Великобритании. На английском он и общается. Ваше знание аваджи — это просто страховка, понимаете?

— Понимаю, — отозвался вместо Лаймы Корнеев странным голосом.

Все посмотрели на него, но он только загадочно улыбнулся. Зубы у него оказались ровными и мелкими, словно их клали вручную — зернышко к зернышку.

— Бондопаддхай, — продолжал нечувствительный к обаянию Корнеева Дубняк, — должен пробыть в Москве неделю. Вот тут распечатка его расписания. Это те мероприятия, на которых он собирается присутствовать. О его приезде знают только члены секты, информация строго секретная. Вам предстоит сопровождать пророка во всех поездках. Всю эту неделю вы будете действовать самостоятельно. На связь выходите только в чрезвычайном случае. Вот номер телефона.

Он достал вторую бумажку, показал ее по очереди Лайме, Корнееву и Медведю, после чего привычным жестом схватился за зажигалку. Пламя отхватило от листка первый кусок, взвилось вверх и доело его в один присест. Оставшийся кончик Дубняк опустил в пепельницу.

— Вопросы есть?

— А если что-то случится с телефоном? — поинтересовался Медведь густым басом. — И ситуация будет сложная?

Ему хотелось как следует все понять. Чтобы выполнить задание хорошо, нужно основательно вникнуть в детали. Медведь вообще был страшно обстоятельным парнем, и для того, чтобы сбить его с толку, требовалось приложить немало усилий.

— Тогда… — Дубняк на секунду задумался. — Тогда решим вот как. Если прервется связь, в тот же день вас будет ждать мой человек возле Центрального телеграфа. Ровно в девятнадцать ноль-ноль.

— А пароль? — не отставал Медведь.

Лайма никогда не решилась бы спросить про пароль. Ей это казалось ужасно смешным. В жизни никто не использует пароли! Не может быть, чтобы сейчас, когда высокие технологии так глубоко внедрились в быт и, наверняка, в дело укрепления безопасности страны, люди узнавали друг друга по паролю.

— Придумайте сами, — велел тем не менее Дубняк. — Ну, давайте!

— Пусть Корнеев придумывает, — предложил Медведь, не поворачивая головы.

— А? — спросил Корнеев, услышав свою фамилию. —Что?

— Пароль, — сказала Лайма, просто чтобы не молчать. Она и так сидит тут, как чурка для изготовления Буратин, надо же себя хоть как-то обозначить.

— Пароль? — потусторонним голосом переспросил Корнеев и протер свои невероятные усики указательным пальцем. — А какой нужен пароль?

— Необычный, — подсказал Дубняк. — Чтобы ни с чем не спутать.

Корнеев пожал плечами:

— Ну вот, к примеру. Вопрос: «Вы страдаете болезнью Альцгеймера?» Ответ: «Нет, у меня склероз».

Медведь поднял брови в немом вопросе, а Лайма неопределенно кашлянула. Не могла же она в самом деле критиковать парня, который поступал к ней в подчинение и которого она еще совсем не знала! Ведь если бы ее саму заставили придумать пароль, она бы немедленно стушевалась. На ум приходил только славянский шкаф.

— Отлично, — пробормотал Дубняк, который одобрил бы что угодно, даже цитату из «Трех поросят». — Замечательно. Я сообщу это Вадиму. Вернее всего, с вами будет встречаться именно он. Только он или я. Потому что операция секретная.

— А зачем тогда пароль? — спросил Медведь, не меняя тона. — Вас обоих мы знаем в лицо.

Дубняк, которому надоели дополнительные вопросы, на секунду замер, потом пробормотал:

— Мало ли… Может, мы будем загримированы.

— А если на пароль ответит кто-то другой? — не отставал тот.

— Только он или я! — прикрикнул Дубняк, и Медведь заткнулся.

Лайма стала понимать, до какой степени парень все любит разложить по полочкам. Из-за этого у Ивана с порывистым Корнеевым впоследствии случались постоянные стычки.

Некоторое время назад при выполнении задания Медведь получил травму позвоночника, в целом был излечен, но кое-какие ограничения остались, и его уволили в запас. На следующий день после увольнения его подхватил расторопный Дубняк. И дал сверхсекретное поручение. Медведь, готовившийся к бесславному будущему, так воодушевился, что отнесся к предстоящей миссии с ужасающей серьезностью.

Нет-нет, группа получилась потрясающей! Просто несчастье какое-то, а не группа. А посмотреть со стороны — так не придерешься. Ему, Дубняку, ничего не грозит. Они переругаются друг с другом, задание, конечно, провалят и в конце концов падут смертью храбрых. Сказка!

— Каждый из вас будет жить двойной жизнью. Постарайтесь, чтобы две эти жизни никогда не пересекались. Даже если вы вечером возвращаетесь домой с простреленной ногой, должны шагать, как цапли на болоте, чтобы соседки на лавочке ничего не заподозрили.

— Ясно, — неожиданно откликнулся Корнеев.

В кармане у него что-то противно чирикнуло. Возможно, он подал голос как раз для того, чтобы заглушить звук.

— И последнее. — Дубняк потянулся к сумке с оружием и достал из наружного кармашка пакет. — Вот ваши документы.

— Зачем документы? — вырвалось у Лаймы.

Ей страшно не хотелось связываться с фальшивым паспортом. Что с ним делать? Заменить его на настоящий? Или носить с собой сразу два паспорта и доставать по мере надобности то один, то другой?

— Вы теперь Ольга Удальцова, не забыли? — строго спросил Дубняк и повернул голову к мужчинам:

— Для вас она — Ольга. Смотрите, не ошибитесь.

Как выяснилось на следующий же день, они могли называть ее хоть царицей Хатшепсут — индусы не различали нюансов русской разговорной речи, им все было до лампочки.

— Как мы будем поддерживать связь? — спросил Медведь. — Между собой?

— Здесь, в сумке — три мобильных телефона, зарегистрированных на подставных лиц. До определенного момента можете ими пользоваться.

«Интересно, когда наступит этот определенный момент, — подумала Лайма. — Неужели я сама должна это решить?» Дубняк тем временем раздал им телефоны и пояснил:

— В телефонной записной книжке вы найдете собственный номер и номера друг друга, больше там ничего нет, так что не запутаетесь. — И он хлопнул себя ладонями по коленям. — Итак…

Лайма, у которой от волнения кружилась голова, боялась, что не сможет твердо стоять на ногах. Еще бы пара минут, чтобы прийти в себя…

— Можно сказать вашему Вадиму, чтобы он больше не попадался на глаза моему жениху? — выпалила она, пытаясь выиграть время.

Дубняк повернулся к Лайме, несколько секунд смотрел ей в переносицу, после чего позволил себе удивиться:

— Конечно. А Вадим что, попадался? И что он ему сказал? Вашему жениху?

— Он назвался моим недавно найденным братом, выросшим в Хибинских горах.

Дубняк так удивился, что у него отвисла нижняя губа. И Медведь удивился, и даже потусторонний Корнеев поднял на Лайму вполне осмысленный взор. Впрочем, в тот момент она еще не подозревала о глубине пропасти, которая временами отделяет Корнеева от реальности.

— Как только вы посадите Бондопаддхая в самолет, можете считать свою миссию завершенной, — сообщил Дубняк, решив не комментировать действий помощника.

Вадим ему необходим, хотя и не посвящен в детали операции. А уж об истинных намерениях Дубняка не подозревала ни одна живая душа.

Когда они вышли в коридор, Дубняк сказал, обращаясь ко всем членам группы одновременно:

— Про этот адрес можете забыть. Сегодня вечером сюда въедет большая и дружная семья из Казахстана. Детишки, комоды, фикусы, цветной телевизор…

Лайма посмотрела на Медведя с Корнеевым и поежилась. Ну и ребята ей попались! Один — слишком сильный, а второй чересчур красивый. Интересно, что они думают о ней? Наверняка ничего хорошего. Приходилось ли им когда-нибудь подчиняться женщине? У нее уже был опыт усмирения мужчин, которые не желали ходить под начальником-женщиной. Но кто были те мужчины? Вахтер, да слесарь, да еще обиженный судьбой мастер спорта по шахматам на пару с выпивающим физкультурником. Тут же совсем другое дело. Задачка не из легких.

И еще. Если этого Бондопаддхая решили убить, то каким образом они смогут его защитить? Снайпер в любой момент способен подстрелить человека, и никакие телохранители его не спасут. Это же всем известно! Будь иначе, многие современные политики и бизнесмены остались бы в живых.

Лайма решила подумать об этом завтра. Возможно, мужская половина группы "У" знает, как организовать охрану важной персоны. Все-таки они настоящие специалисты, а не такие самозванцы, как она.

— Вадим вас подвезет, — обратился Дубняк к Лайме. — Выйдете из машины в людном месте, до дому будете добираться своим ходом.

Лайме меньше всего хотелось общаться с надменным Вадимом, но препираться по столь ничтожному поводу не имело смысла. Поэтому она коротко кивнула, соглашаясь.

— Выходите первыми. Как пришли. — И Дубняк хлопнул Вадима по спине, а Лайме просто кивнул.

Хотя она ни чуточки не удивилась бы, если бы ее он тоже хлопнул. Среди этих людей она никакая не женщина, а спецагент. А отношение ко всем агентам должно быть одинаковым.

Очутившись в подъезде, они с Вадимом гуськом спустились по ступенькам, попав из затхлого подъезда в духоту улицы. Во дворе почти ничего не изменилось. Только под липой нарисовалась молодая мамаша, а в песочнице вместо кошки сидел ребенок с совком наперевес. Увидев его, Лайма немедленно вспомнила про Петю Кисличенко. Судя по молчанию мобильного, его мать так и не объявилась. Уже не оставалось никаких сомнений в том, что Соня попала в беду.

— Отвезите меня к станции метро возле работы, — попросила она Вадима, когда они тронулись с места.

Именно отсюда в пятницу вечером исчезла Соня. До ее дома можно добраться пешком за десять минут. Вадим подвез Лайму к остановке и, не поворачивая головы, сказал:

— Дверцей сильно не хлопайте.

— Как я могу? — пробормотала Лайма.

Выбралась на улицу и смешалась с толпой. После встречи на конспиративной квартире все вокруг казалось ей странным и нереальным. Как будто она не обычная женщина, но должна это скрывать и маскироваться под обычную. Возможно, именно так чувствует себя инопланетянин, затерявшийся среди жителей другой планеты. Лайма ощущала некую отдельность ото всех. Отчуждение. Тайна жгла ее изнутри, словно она проглотила раскаленный уголек. Даже Любе Жуковой нельзя рассказать обо всем! А Болотов? Что делать с ним?

Как ни странно, дверь Сониной квартиры ей открыл именно Болотов. На руках у него сидел зареванный Петя с пустышкой во рту.

— Неужели это ты? — с иронией спросил жених, отступая в сторону. — А где же твой брат? Отправила обратно на Кольский полуостров?

— Привет, Алексей, — Лайма призвала на помощь всю свою выдержку. Поднялась на цыпочки и чмокнула его в щеку.

Петя немедленно схватил ее за волосы.

— Уй! — воскликнула, она, тряся головой. — Вы тут одни?

— Люба отправилась за детским питанием. Вечером мы повезем ребенка к ее матери, надо все собрать. Подгузники кончились. И кое-какие лекарства. Люба сама мне позвонила, потому что тебя найти не смогла.

— Из милиции никто не приходил?

— Нет, но мы поговорили с ними по телефону. — Болотов старался вести себя как ни в чем не бывало, но у него это плохо получалось. Он обиделся.

— Послушай, Алексей, — начала Лайма, бросив сумочку в кресло. — Я хочу тебе все объяснить. Про сегодняшний день. Про Агашкина и этого моего брата.

— Ну-ну, — сказал он, оседлав табуретку. Петю удалось усадить в кроватку и занять пластмассовой пирамидкой. — Я весь внимание.

Его целеустремленный подбородок задрался кверху в непроизвольном порыве с честью выдержать испытание. Вероятно, Болотов был уверен, что Лайма начнет вешать ему лапшу на уши.

— Этот тип, Вадим, действительно мой брат, только сводный. Конечно, ни в каком детдоме он не рос, просто хотел тебя позлить.

— Зачем?

— Потому что кретин, — с чувством ответила она. — Мой отец женился во второй раз и родил его. Я его раньше никогда не видела.

— Но ведь твой отец латыш. А эта морда отлично говорит по-русски.

— И в первый, и во второй раз мой отец женился на русской женщине, — смиренно пояснила Лайма. — Кроме того, я ведь тоже отлично говорю по-русски.

— А что ему от тебя надо? — продолжал докапываться Болотов.

— Вадим попал в трудную ситуацию и, конечно, стал разыскивать родственников.

— Ты дала ему денег?! — возмущенно воскликнул Алексей. — Да ведь он хлыщ! Это сразу заметно. Как только он вошел, я мгновенно понял: ему нельзя доверять. Он промотает твои кровные сегодня же вечером. Пойдет в казино или в ночной клуб развлекать девочек.

— Я предупредила его, что помогаю ему в первый и последний раз.

Болотов выразительно фыркнул. Он никогда не верил людям, которые обещали сделать что-то в последний раз. После первого последнего раза обязательно будет второй, потом третий, потом новая жизнь с понедельника… Все это он уже проходил.

— А про Роберта Агашкина ты знаешь, — продолжала Лайма. — Он просто недотепа. Немного назойливый, не без этого. Да, он притащил кольцо и сделал мне предложение, но я не давала ему ни малейшего повода, клянусь!

Лайме страстно хотелось узнать, что произошло в рабочем кабинете после ее ухода. Не подрались ли Болотов с Агашкиным? Впрочем, никаких следов насилия на лице Алексея не было заметно. Оставался, конечно, вариант, что он уложил несчастного Роберта с первого удара. Однако она решила обойти этот острый момент и позже выведать подробности у Шепоткова. Он оставался там, и, возможно, ему удалось уладить конфликт.

— Ну, хорошо, — смилостивился Болотов. — Забудем об этом. Я тебе сейчас расскажу, как провел день.

Он подробно описал свои скитания по магазинам в поисках желтых шарфов. Продавщицы готовы были ему помочь, но, к сожалению… «Еще бы! — подумала Лайма. — Как не помочь такому бравому парню?» Она залюбовалась его лицом, которое дышало благородством. В самом деле: Алексей приехал помогать Любе после работы, несмотря на то что невеста его сильно обидела. У него потрясающее чувство ответственности. И он будет отличным отцом. С ним спокойно можно оставить малыша, не опасаясь, что он что-нибудь забудет или перепутает.

— Мы с Любой обзвонили всех людей, номера которых нашлись у Сони в записной книжке, — сообщил Болотов. — Ты голодная?

— Нет, — ответила Лайма. Но не успела договорить, как желудок протестующе буркнул. — То есть да.

— Мы сварили пельмени из пачки. Пойдем на кухню, пока этот свиненыш не развопился.

Он явно проникся к крикливому Пете симпатией. Лайма чуть не прослезилась от умиления. Неужели она еще недавно раздумывала — выходить за Болотова замуж или нет? Она с благодарностью глядела на него и одновременно поглощала пельмени, сдерживая неконтролируемую жадность.

— Вижу, ты не успела перекусить. Жуй как следует.

Ее жених оттаивал на глазах. Хорошо, что он не злопамятный. Например, тот же Возницын, по рассказам Сони, мог дуться на нее двое суток. Замолкал и не разговаривал — хоть ты его стреляй. Такое поведение Лайме было бы тяжело вынести. Она все больше и больше убеждалась в том, что Болотов — подходящая для нее пара. Пусть ее сердце при встрече с ним и не замирает сладко.

— Так вы узнали что-нибудь путное? — спросила Лайма с набитым ртом. — У тех, кому звонили?

— Двое мужиков послали нас подальше, — со смешком ответил Болотов. — Но мне в конце концов удалось их урезонить. Короче: Соню никто из опрошенных не видел ни в пятницу, ни потом. И желтого шарфа никто не помнит. Скорее всего шарф новый, как я и предположил.

— Кто-то из этих людей может врать.

— Может, но остальные наверняка говорят правду.

— Не представляю, что делать дальше, — призналась Лайма.

— Я тут прикинул, — Болотов помассировал лоб. — Что, если еще раз позвонить Сониным родным и спросить о ее одноклассниках? Если кто-нибудь из них, кроме Сони, уехал в столицу, об этом наверняка известно всей деревне.

— Ну, это не деревня, раз там есть телефоны. Скорее небольшой городок. Кроме того, я не хочу звонить, — призналась Лайма. — В прошлый раз трубку взяла какая-то из Сониных двоюродных теток и принялась голосить так, что я чуть не умерла от жалости.

— Ладно, я сам позвоню, — вздохнул Болотов.

Лайме стало не по себе. Алексей проявляет себя с самой лучшей стороны, помогает им с Любой изо всех сил. Ей же придется обманывать его до тех пор, пока она не выполнит свою секретную миссию. Еще неясно, как развернутся события. Будут они с Медведем и Корнеевым охранять индуса по очереди или всем скопом? Сможет ли она приезжать вечерами домой или всю неделю проведет в гостинице?

— Самое ужасное, — она начала подводить базу под свое исчезновение, — что в ближайшие несколько дней мне придется много ездить. Нужно подобрать новое помещение. Я говорила тебе, что нас выселяют? Мы с Николаем Ефимовичем как раз обсуждали будущее центра, когда ты приехал.

— Я так и понял, — коротко ответил Болотов, и Лайма тут же насторожилась.

Что-то он слишком лаконичен. Нет, у них определенно что-то произошло с Агашкиным после ее ухода.

В этот момент вернулась Люба — грустная-прегрустная. Подруги обнялись и некоторое время стояли, громко сопя. Когда же расцепились, у обеих были мокрые глаза.

— Соня погибла, — шепотом сказала Люба. — Я чувствую. Петька — сирота.

— У него есть Возницын, — возразила Лайма дрогнувшим голосом. — Не верю, что Кисличенко нас обманула. Возницын все-таки отец. Мне кажется, Петька даже похож на него. Видишь, какие у него волосики? И чуб так и норовит упасть на один глаз.

— Сейчас повезем его к моей маме, а то мне завтра на работу — с кем его оставить?

— Надеюсь, у Татьяны Петровны крепкие нервы, — пробормотала Лайма.

— Если она терпела двух моих оглоедов, а маленькие они были те еще скандалисты, то уж с одним-то крикуном наверняка справится.

— Люба, я отвезу тебя с ребенком к Татьяне Петровне, — подал голос Болотов, — а вечером попробую дозвониться до Сониных родственников. Надо же что-то делать! Хотя бы то, что в наших силах.

— Милиция считает, что Соня загуляла, — сказала Люба. — Они расспрашивали соседей, Полю в том числе, и пришли к выводу, что одинокая мать пустилась во все тяжкие. Ребенок остался с нянькой. Кроме того, у нее есть верные подруги.

— Но Соня бы позвонила!

— Если бы она позвонила, ее бы уговорили вернуться. А она хочет погулять всласть — так они считают.

— Какая глупость, — фыркнула Лайма. — Соня никогда не гуляла по-черному. И каждый вечер возвращалась к Петьке.

— Ну… Не каждый вечер, — возразила Люба. — Но, конечно, и не пропадала надолго.

Они могли часами обсуждать случившееся, но для того, чтобы узнать, что произошло на самом деле, нужна была дополнительная информация. Но как ее получить?

Женщины собрали детские вещи, спустились вниз и сложили сумки в багажник машины. Люба с Петей на руках устроилась на заднем сиденье, а Болотов, прежде чем сесть за руль, подошел к Лайме и негромко спросил:

— Я потом приеду к тебе?

— Ой, нет, — встрепенулась она. — Я не домой. Мне еще кое-что нужно сделать… По работе. И я не знаю точно, когда вернусь. Давай сегодня ты переночуешь у себя. Кроме того, тебе предстоят важные телефонные переговоры…

— Ладно, — Болотов вздохнул и запечатлел на ее губах сухой короткий поцелуй.

Такие поцелуи особенно удавались ему, однако Лайма их не любила. Ей казалось, что они похожи на данное второпях обещание.

Конечно, Лайма соврала ему насчет работы. Но ей так хотелось побыть одной сегодня вечером! Тем более что было о чем подумать. Она — руководитель спецгруппы. Завтра прилетает Нанак Бондопаддхай, которого могут шлепнуть прямо в аэропорту. И она лично отвечает за его сохранность. Но как, как она будет его охранять и защищать? Висеть у него на груди наподобие ручной обезьянки? Может быть, эти два типа, которые поступили к ней в подчинение, знают что-нибудь такое.., специальное? А если нет? Вдруг они привыкли только тупо выполнять указания?

Открыв дверь своей квартиры, Лайма бросила сумку под вешалку и скинула узкие туфли. В квартире было душно и пахло полиролью. Она прошла к окну и распахнула его настежь. Сухой ветер ворвался внутрь и толкнул ее в грудь. На улице было темно, только фонари рассеивали анемичный свет, да по переулку, сверкая фарами, словно хищники звериной тропой, пробирались автомобили. В носу у Лаймы неожиданно защипало. Она даже не помнит, когда плакала в последний раз от жалости к себе. Из-за других иногда плакала, это правда. Но о себе…

Кажется, сегодня есть повод для рыданий. Ее завербовали спецслужбы, это неоспоримый факт. Выдали паспорт на имя Ольги Удальцовой и мобильный телефон, оформленный неизвестно на кого. Сумку с оружием взял Медведь. Когда они вышли в коридор квартиры номер тринадцать, он нес ее в руке. Увидев это, Лайма сразу почувствовала гигантское облегчение.

Группа "У" соберется завтра в Шереметьеве-2 у трапа самолета, который прилетает в пятнадцать ноль-ноль. Нужно выехать заранее, чтобы не опоздать. Вот будет номер, если она застрянет в пробке! Интересно, а как справляются с заторами на дорогах суперагенты? Носятся по разделительной полосе на мотороллерах?

Мысли ее были прерваны пронзительным звонком телефона. Она вернулась в комнату, положила ладонь на трубку и несколько секунд медлила. Если раньше всегда можно было предположить, кто звонит, то сегодня ситуация изменилась кардинальным образом.

— Алло, — ответила она и замерла, ожидая ответа.

— Это я, Лайма, — голос Болотова будто обжег ей ухо — такой он был темпераментный. — Я дозвонился родственникам Сони. И знаешь, что они мне сказали?

— Что? — Лайма готова была поверить, что Кисличенко появилась в родном городке. Соскучилась и махнула на родину, уверенная, что нянька позаботится о малыше.

— Можешь себе представить, что Игорь Государев — ее одноклассник?

— Игорь Государев? — не веря своим ушам, переспросила Лайма. — Певец?

— Вот именно. Известный певец! Он тоже давным-давно живет в Москве. Так что вполне могло статься, что Соня действительно встречалась с ним возле метро.

— Почему же она нам никогда ничего не рассказывала? Ни словом не обмолвилась! Все-таки интересно… Государев… Такой человек!

Болотов в ответ хмыкнул и назидательно произнес:

— В этом — вся ваша женская дружба.

— Слушай, как странно, — вслух принялась размышлять Лайма. — Государев мог бы пригласить Соню в ресторан, на худой случай — в какое-нибудь кафе. С чего бы ему назначать встречу возле метро? Тем более что сам он наверняка ездит на машине, а не на общественном транспорте.

— Скорее, его возят, — высказал свое мнение Болотов. — С другой стороны, Соня живет возле этой станции метро, ей удобно.

— Думаешь, она сама попросила его туда подъехать?

— Теперь есть, у кого спросить. — В его голосе слышалась законная гордость.

— Ты такой молодец, спасибо тебе, — с чувством сказала Лайма. — Даже не ожидала, что ты окажешь мне такую помощь.

— Это же твоя подруга! Если бы пропал мой друг, ты бы тоже не сидела сложа руки. Значит, завтра я постараюсь как-нибудь выйти на Государева. Не знаю, что из этого выйдет, но попробовать обязательно надо. Если не получится, сходим в милицию. Они ведь тоже что-то делают.

— Да, только нам не докладывают, — согласилась Лайма. — Жаль, что я буду занята. Ой!

— Что — ой? — насторожился Болотов.

— Я вспомнила, что сказала Соня по поводу детских фотографий. Будто бы они нужны ее однокласснику для автобиографии. Нет, это точно Государев! О нем постоянно пишут в журналах, публикуют снимки. А Кисличенко в детстве ходила в фотостудию и везде таскала с собой фотоаппарат, она сто раз мне рассказывала. Могла сделать какие-нибудь редкие кадры.

Болотов обещал звонить и держать ее в курсе. Они тепло попрощались, но Лайме показалось, что ее жених немного сердит на то, что она не позволила ему приехать. Не то чтобы они никогда не ночевали порознь, но для этого всегда были очень-очень убедительные причины. Не то что теперь.

Не успела она положить трубку, как позвонила Люба Жукова.

— Что у вас там случилось с твоим Болотовым? — требовательно вопросила она. — Мне было неудобно спрашивать при матери, но он весь день ходил как в воду опущенный.

— Господи, Люба, он столкнулся у меня на работе с Агашкиным.

— О! Теперь все ясно. Агашкин кого хочешь доведет до белого каления.

Когда мать перевезла Лайму из Риги в Москву, та не сразу нашла себе новых подруг. Самой близкой оказалась как раз Люба Жукова. Агашкин же, как верный рыцарь, повсюду следовал за девочками. Иногда он доводил Любу до бешенства, и она пару раз здорово его поколотила. Агашкин и до сих пор ее побаивался, а Люба относилась к нему покровительственно и с большой долей юмора. «Тебе хорошо, — говорила она Лайме. — Если семейная жизнь не задастся, всегда есть верный Роберт со своей корявой рукой и пламенным сердцем».

— Они хотя бы не подрались? — спросила она с подозрением.

— Я не знаю, потому что сразу ушла, — призналась Лайма.

— Молодец. А я-то ломала голову, что это Болотов так разошелся.

— Разошелся?

— Он был совершенно несносным! Орал на Петьку, орал на меня, все валилось у него из рук. И глаза у него были противные-препротивные! Я даже рассердилась. Лайма, может, тебе немного повременить с замужеством?

— Не выдумывай. У него был примитивный приступ ревности. Кроме того, Люба, я хочу замуж.

— Ну, раз хочешь… Только учти, дорогая моя, с мужчинами происходят странные метаморфозы: замуж выходишь за орла, а разводишься со свиньей.

— Мне не хочется думать о разводе загодя, — запротестовала Лайма. — Слушай, я тут подумала: может, еще раз встретиться с Возницыным? Надо же ему сказать, что у него скорее всего есть сын. Тем более, я обещала. А то вдруг он попытается утопиться еще раз и преуспеет? И тогда ребенок уже на сто процентов останется сиротой. Я себе этого не прощу.

— Я не против, расскажи ему, — согласилась Люба. — Встретимся завтра вечером?

— Не знаю, — промямлила Лайма. — Я позвоню, хорошо? Я тебе говорила, что нас закрыли? Наш культурный центр?

— Болотов мне сказал.

— Люба, ты знаешь Игоря Государева? — неожиданно спохватилась Лайма.

— Мы познакомились с помощью телевизора, — ответила Люба. — Конечно, знаю, Лайма. Кто ж его не знает! Как включишь телик, он со своей гитарой тут как тут. Во всех передачах он. А что?

— А то, что Государев — одноклассник Кисличенко. Самородок из сибирской глубинки. Приехал в Москву с тетрадочкой стихов, а теперь дает концерты в Кремлевском Дворце.

— Но Соня никогда нам ничего не говорила! — воскликнула Люба. — Не может быть, чтобы она не похвасталась!

— И тем не менее.

— Ну ничего себе! Постой-постой, так ты полагаешь, что это именно с ним Соня встречалась возле метро?

— И для него накрасилась и приоделась. Вполне может быть. Завтра Болотов попытается выйти на Игоря Государева и договориться с ним о встрече. Или хотя бы о телефонном разговоре.

— Ой, не знаю, не знаю, — протянула Люба. — Так просто до него не доберешься. Сама подумай — он известный артист. Представляешь, как его девицы осаждают?

— Одна радость, что Болотов — не девица. Надеюсь, у него что-нибудь получится.

Положив трубку, Лайма взглянула на часы. Звонить Шепоткову уже поздно. Может быть, попробовать связаться с Агашкиным? Нет, лучше не надо. Он тотчас решит, что она полюбила его крепко и на всю оставшуюся жизнь. А то еще примчится и будет совать в замочную скважину кольцо с бриллиантом. Агашкин совершенно не понимал, что женщины не любят, когда им силой доставляют радость. Он мечтал сделать Лайму счастливой вопреки всему.

Лайма некоторое время бродила по комнате, потом все-таки решилась и набрала домашний номер Шепоткова. Ответила ей супруга Николая Ефимовича, Арина, женщина суровая и в высшей степени подозрительная. Услышав женский голос, который попросил к телефону ее мужа, она невежливо спросила:

— А кто это?

— Лайма Скалбе, — кротко ответила Лайма.

— Иди, это твоя Скалбе-Балбе, — проворчала Арина, и Лайма услышала, как супруг зашипел на нее, словно гусь.

Потом он долго откашливался и наконец ответил:

— Алло.

— Алло, — тоже сказала Лайма. — Николай Ефимович, это Лайма. Извините, что беспокою вас дома… Но я очень нервничала сегодня, когда мне пришлось уехать.., с братом.

— Ничего страшного, — неопределенным тоном ответил Шепотков, и Лайма поняла, что он ничего ей не расскажет. Просто потому, что Арина стоит где-то рядом, вперив в него царственный взор.

Все-таки Лайма не захотела сдаваться и спросила:

— Как там вели себя мои друзья? Видите ли, до сегодняшнего дня они не были знакомы друг с другом, и я подумала, что они вряд ли найдут общий язык…

В ответ послышалось какое-то шуршание, хлопанье, кряхтение, потом щелчок, и, наконец, голос Шепоткова — не в пример более живой — прорезался где-то рядом:

— Я взял другую трубку и вышел на балкон, а то мои телевизор смотрят, — пояснил он. — Вы зря волнуетесь, Лайма. Ваши друзья отлично поладили друг с другом.

— Что вы говорите? — не поверила она. — Они что, пили на брудершафт?

— Нет-нет, ваш первый близкий друг…

— Агашкин?

— Он самый. Так вот. Он показал нам свое последнее изобретение — реактивную обувь. Между стелькой и подошвой есть резервуар, в который заливается топливо. Если включить моторчик, начинают работать двигатели, и ты поднимаешься в воздух. Невысоко — сантиметров на десять. И паришь! Правда, обувь еще не доработана, поэтому у Роберта не все получилось, но он так увлекательно рассказывал!

Лайма застонала. В детстве у Агашкина было прозвище — Самоделкин. Он постоянно что-нибудь изобретал и к тридцати двум годам стал обладателем полусотни патентов на изобретение. Изобретал он по большей части всякую дребедень, типа самовоспламеняющихся сигарет или чашек с подсветкой, и страстно любил демонстрировать свои шедевры на людях. При этом он обладал несомненным даром рассказчика, вернее, сказочника, и умел увлечь своей мечтой даже самого здравомыслящего человека.

— Мне все ясно, — мрачно сказала Лайма. — Они обсудили перспективы внедрения летающих ботинок в производство, прикинули бизнес-план и теперь будут вместе искать инвесторов.

— Откуда вы знаете?

— Да уж знаю.

Они с Шепотковым еще немного поговорили о дальнейших перспективах их Центра культуры и тепло распрощались.

— Как только я понадоблюсь, звоните, — закончила Лайма разговор.

Интересное кино! И Болотов, и Агашкин от нее без ума. Нечаянно встретившись, они сгорали от ревности и готовы были биться, как лоси. Но стоило им заговорить о Важном Деле, как все изменилось в один момент. Нет, определенно, никакая ревность не способна победить в мужчинах тщеславие!

4

Резкий звук заставил ее подпрыгнуть на постели. Был он какой-то диковинный — будто квакала лягушка и кто-то подыгрывал ей на баяне. Понадобилась целая минута, чтобы Лайма сообразила, что это звонит ее мобильный телефон. Тот самый, который ей вручили в доме номер тринадцать на конспиративной квартире. За окном все было темно-серым, словно наступила зима, и снег завалил улицы, и так не хочется вставать и идти на работу. Но потом Лайма взглянула на часы и сообразила, что еще не кончилась ночь — стрелки показывали четыре часа.

— Да, — просипела она страшным голосом. — Кто это?

— Медведь, — ответил ей шикарный бас.

— А чего вы звоните? — спросила Лайма, как-то сразу позабыв, что она командир спецгруппы.

— Ждем указаний.

— М-м-м, — пробормотала она. — Вот как?

Каких, на фиг, указаний они от нее ждут? Она постаралась сосредоточиться и, чтобы побыстрее проснуться, изо всех сил дернула себя за нос.

— Встречаемся завтра в аэропорту в половине третьего. — Ничего более умного ей в голову не пришло.

— Есть. Каким будем пользоваться транспортом?

Блин. Действительно, каким?

— Поедем на такси, как обычные люди.

— Нас слишком много для такси, — напомнил Медведь. — Гостей двое и нас трое. Пятеро. Да еще шофер. А два такси заказывать нецелесообразно. Любая непредвиденная ситуация разделит нас на две группы и ослабит.

Лайма поводила языком за щекой и важно заявила:

— Я отправлюсь с гостями на такси, а вы приезжайте на своем автомобиле, подстрахуете нас. За рулем будет Корнеев. Продумайте этот вопрос. Одна машина всегда должна находиться в нашем распоряжении.

Она гордилась собой. Как быстро сообразила! Возможно, мужчины действительно принимают решения с умом, но им никогда не превзойти женщин в скорости.

— А что с дислокацией? — не отставал настырный Медведь.

— Определимся на месте. Это все?

— Все.

— Тогда до встречи.

Лайма положила телефон на столик и посмотрела на него задумчиво. Дислокация, хм. Выходит, когда они завтра сойдутся в аэропорту, оба типа будут смотреть на нее выжидательно. А она должна сощурить глаз и по-мужски приказать: «Корнеев идет налево и прячется за пятую по счету колонну, а Медведь прикрывает нас с балюстрады». Ну, или что-нибудь в этом роде.

Сладкий сон улетел в открытое окно, помахав ручкой. Лайма села на кровати, поджав под себя ноги, уставилась в одну точку и принялась рассуждать. Прихлопнуть кого-нибудь в аэропорту может только фанат или камикадзе: тот, кому все равно, поймают его или нет. Киллер вряд ли станет стрелять в столь людном месте — охраны полно, да и с территории трудно выбраться. Скорее всего за Бондопаддхаем будут следить. Если у неоатеистов есть информация о времени его прибытия, его засекут у трапа. И уже не выпустят из виду. Выходит, на первых порах главная задача группы — оторваться от возможного «хвоста».

Решив так, Лайма забралась под одеяло и попыталась подумать о чем-нибудь приятном. Ничего не вышло. В голове теснились обрывки воспоминаний. Вот Соня Кисличенко в красивом синем жакете, пахнущая духами, чмокает ее в щеку и уходит навсегда, Агашкин сует ей в нос шикарный бриллиант и требует назначить день свадьбы. Болотов с Петей на руках открывает дверь и сурово хмурится. Борис Борисович Дубняк грозит ей пальцем и говорит: «Не вздумайте сбежать, а то ваша бабушка окажется в тюрьме…»

Бабушка Роза, конечно, никого не сбивала — машину у нее угнали.. Но что стоит человеку такого уровня, как Дубняк, немного «помочь» следствию? Да уж, ее крепко посадили на крючок.

Назавтра, выходя из дому, Лайма заперла за собой дверь, остановилась и несколько секунд смотрела на нее пристально. Скоро ли удастся сюда вернуться? На секунду ей стало страшно. Чтобы снова не впасть в панику, она решительно сбежала по ступенькам и вышла из подъезда — так сказать, в неизвестность.

Шофер таксист ей понравился — он ехал быстро, но очень аккуратно, и почти не разговаривал. Лайма решила попросить его подождать, чтобы на этой же машине отвезти Бондопаддхая в гостиницу. Ожидание влетит в копеечку, но разве им приказано экономить?

— Не вздумайте улизнуть, — предупредила она. — Даже если я сильно задержусь, не нервничайте. Я выйду непременно. Вот вам аванс.

Она заплатила ему из собственного кошелька довольно приличную сумму и, увидев, что он вполне успокоился, показала, где лучше остановиться. Потом сложила коленки и одним плавным движением вынесла ноги на улицу. По телевизору она видела, что именно так выходила из машины Катрин Денев, когда приезжала в Москву на кинофестиваль. Правда, Денев подавали руку ослепительные красавцы, а ей никто ничего не подал, но это неважно. В юбке до колен и изящной кофточке она чувствовала себя элегантной. Правда, сумка была великовата, но только в нее входило все то добро, которое Лайма таскала с собой. Единственной уступкой новому положению были туфли без каблука — вдруг придется убегать от врагов?

Когда она очутилась у входа в здание аэропорта, страх, который глодал ее все утро, куда-то исчез. Появился хороший, здоровый пофигизм. «Может, этого индуса пристрелят сразу же, — подумала Лайма. — Дубняк отругает меня и отпустит на все четыре стороны?» Она одернула юбку и вошла внутрь. Часы показывали ровно половину третьего.

Аэропорт всегда поражал Лайму обилием путешествующего народа. Сама она всего два раза в жизни летала в отпуск за границу и считала это настоящим приключением. Здесь же ходили люди с такими скучными и озабоченными лицами, точно международный перелет для них — все равно, что досадный поход в магазин за забытой пачкой соли. Только неуемные маленькие дети откровенно радовались переменам, они скакали и прыгали, дергая родителей за рукава и подолы.

Медведь стоял под электронным табло с бегущими строчками цифр и просматривал газету. Лайма могла бы поклясться, что он ее увидел. Однако не проявил никакой заинтересованности. С чего бы это? Она прошлась туда-сюда один раз, другой… Ноль эмоций.

Интересно, а где Корнеев? Остался в машине? Вряд ли. Они должны были встретиться все втроем и уже на месте решить, кто где расположится. Может, подойти к Медведю самой?

Лайма неторопливо направилась к нему, но не успела пройти и половину пути, как он сложил газету и двинулся в другую сторону. Интересно, что он хочет этим сказать? В тот же миг в сумочке заквакал мобильный.

— Э-э-э, — раздалось оттуда, и Лайма сразу поняла, что слышит Корнеева.

— Где вы? —Прошипела она. — Какого черта?

— Ш-ш!

— Что значит — ш-ш?!

— За вами следят, — ответил Корнеев. — Побродите тут пока, а мы посмотрим. — И он отключился.

У Лаймы внутри все похолодело. Каким образом неоатеисты смогли ее вычислить? Она ведь выехала из своей собственной квартиры еще Лаймой Скалбе, а не Ольгой Удальцовой! Что происходит?

Она принялась шнырять по залу ожидания, напоминая всполошенную мышь, которая случайно попала на сырный склад. Огромного труда при этом ей стоило не озираться по сторонам. Понятное дело: если она начнет оглядываться, преследователи попрячутся.

Неожиданно она увидела Корнеева. Он стоял у стойки, держа в правой руке стопочку таможенных деклараций — в белом полотняном костюме и узких очках, которые делали его еще неотразимее. Вокруг пускала слюни по меньшей мере дюжина баб, но он не обращал на них никакого внимания. В левой руке у него был зажат тот самый «калькулятор», которым он баловался накануне. Заметив, что Лайма смотрит на него, он скорчил страшную рожу и мотнул подбородком.

Лайма повернулась.., и лицом к лицу столкнулась с Робертом Агашкиным.

У него была растерянная физиономия, а в руках он держал большую плоскую коробку.

— Роберт! — ахнула она и тотчас увидела, что сзади приближается Медведь.

Корнеев поднял вверх указательный палец, вероятно, показывая, что преследователь один. Медведь кивнул и прибавил шаг.

— Лаймочка! — воскликнул Агашкин. — Я купил тебе свадебное плать…

Договорить он не успел, потому что Медведь был уже тут. Вероятно, он воспользовался каким-то приемом, призванным сбить Агашкина с ног, — сделал неуловимое движение руками и провел что-то вроде подсечки. Похоже, он ждал, что противник завалится назад: выставил вперед широкую грудь и растопырил руки, готовясь принять тело.

Вместо того чтобы потерять равновесие, Агашкин как-то странно чавкнул, потом загудел и затрясся мелкой дрожью. Из задников его ботинок неожиданно вырвалось короткое пламя, рявкнуло и погасло. Агашкин подпрыгнул, замахал свободной рукой, подпрыгнул еще раз и, не удержавшись, повалился на пол. Пламя жалко пшикнуло и умерло. Агашкин сел, растерянно глядя по сторонам.

— Ни черта себе! — воскликнул подошедший Корнеев. — Что это было?

— Отвлекающий маневр, — проворчал Медведь, взяв Агашкина за шкирку. — В коробке у него наверняка пушка или трубка с ядом.

— Спокойно. Отпустите его! — приказала Лайма намеренно грубым тоном. — Неужели вы не можете отличить бандита от безобидного обывателя?

— Лаймочка! — простонал Агашкин, с ужасом взирая на тяжелую тушу Медведя, нависшую над ним. — Что это?

— Не все ли тебе равно, Роберт? — прошептала она, наклоняясь к его уху. — Катись отсюда, пока тебе не оторвали ноги вместе с ценными ботинками. Эти типы шутить не любят. Понял?

— Хорошо, хорошо, — заволновался Агашкин, суетливо отряхиваясь. И, обращаясь к Медведю, капризно потребовал:

— И не надо на меня так кровожадно смотреть, я ведь не куриный окорочок!

— Пшел, — сказал Корнеев и, подтолкнув Агашкина в спину, посмотрел на Лайму. — Коробку точно не будем открывать?

— Я знаю, что в ней, — ответила она. — Господи, у нас совсем нет времени!

— Откуда он взялся? — лениво спросил Медведь. Судя по его позе, он не собирался торопиться до тех пор, пока все не станет ясно.

— Следил за мной от самого дома, — вынуждена была признаться Лайма. — Он… Э-э-э… Питает ко мне нежные чувства.

— Тьфу, — сказал Корнеев. — Может быть, стоит догнать его и что-нибудь в нем испортить?

— Это тебе не твоя пукалка с клавишами, — буркнул Медведь. — Испорчу я тебе! Потом доставай тебя из кутузки.

— Вы с ума сошли! — воскликнула Лайма. — Через десять минут самолет. Я запрещаю вам ругаться.

— Есть, — сказал Корнеев и посмотрел на свой «калькулятор».

— Что это у вас? — не выдержала Лайма. Подумала и прибавила:

— Доложите.

— Комп, естественно.

— Вы с него глаз не сводите. Почему?

— Как — почему? — опешил он.

— Для чего он вам сейчас нужен? — уточнила Лайма, и Корнеев удивленно ответил:

— Чтобы жить. — Он сунул ей в нос свою игрушку и показал экранчик, по которому что-то бегало и пикало. — Как без этого-то?

— Ясно, — сказала Лайма, которая использовала компьютер только для того, чтобы печатать внутриведомственные справки.

Она понятия не имела, каким образом он функционирует. И если вдруг на экран одна за другой начинали выскакивать плашки с тарабарскими вопросами, нажимала «О'кей» до тех пор, пока все не прекращалось. Когда она пыталась пройти ликбез у приходящих программистов, они смотрели сквозь нее, призрачно улыбаясь.

— Какие есть указания? — вернул ее к действительности Медведь. Его маленькие уши побагровели — вероятно, от негодования.

Он жаждал четкости и быстроты, а они с Корнеевым тянули время и отвлекались по пустякам. Лайма поняла, какие чувства его обуревают, только когда глазки-ириски приклеились к ее лбу.

— Предлагаю понаблюдать за нашим гостем издали, — поспешно сказала она. — Если противник осведомлен о месте и времени его появления в стране, он где-то тут. Нам нужно его вычислить и затем оторваться от преследования.

Медведь согласно кивнул, а Корнеев пробормотал, нажимая на крохотные кнопки со скоростью высоко квалифицированной машинистки:

— А что будет делать тем временем гость? Если мы, вместо того чтобы его встретить, начнем за ним следить?

— Я его встречу, — отрезала Лайма. — Встречу и некоторое время продержу здесь, в аэропорту. Свожу его в кафе, в конце концов. Ваша же задача — распознать противника.

— Принято, — откликнулся Корнеев и отключился: глаза слились с экраном и потухли.

— А если противник будет вооружен? — продолжал допытываться Медведь. — И решит напасть?

— В этом случае действуйте по обстоятельствам.

— Ясно, действуем по обстоятельствам.

* * *

Нанак Бондопаддхай был орошен дорогим парфюмом, одет в европейский костюм кремового цвета и мягкие замшевые туфли с дырочками. На воротничке легкой рубашки красовалась изящная вышивка. «И ведь наверняка все — ручной работы», — подумала Лайма, улыбаясь, как заведенная.

Новый пророк держался важно, словно павлин в заповедном саду. Несмотря на невысокий рост, смотрел надменно, полуприкрыв глаза с тяжелыми коричневыми веками. На его оливковой щеке темнела большая родинка, похожая на кусочек бархата. По-английски он говорил чисто и правильно, на Лайму смотрел одобрительно и несколько раз подчеркнул, что возлагает особые надежды на свой визит в «эту богатую и обширную страну».

Помощник его оказался довольно забавным типом. Невысокий, в белом балахоне и свободных штанах, он постоянно что-то лопотал и размахивал руками. Глаза у него были круглыми, а рот маленьким, похожим на сморщенную вишню.

Лайма честно выучила его имя — Пудумейпиттан. Скорее, это была фамилия. Лайма так и не решилась выговорить ее вслух. Нового пророка, к слову сказать, она тоже никак не называла. Только в самом начале, когда выловила его возле ограждения, вежливо поинтересовалась:

— Господин Мегхани?

— Иес, — подтвердил тот и протянул ей руку тыльной стороной вверх, как делают женщины, рассчитывая на поцелуй.

На его мизинце сидел перстень с крикливым камнем. Лайма легонько потрясла драгоценные пальцы и на всякий случай сделала книксен. Со стороны она наверняка выглядела как дура.

Бондопаддхай привез с собой высокий и узкий чемодан, похожий на сейф на колесиках. За чемоданом приглядывал помощник и грохотал им так, словно таскал за собой гроб с костями. В кафе, куда Лайма привела их, индусы заняли центральный столик, и пророк слегка оттаял, когда увидел в непосредственной близости смазливую девицу в обтягивающем платьице и с голыми коленками. Она сидела прямо напротив, заложив ногу на ногу, и курила, далеко отставив локоть и выпуская дым поверх выпяченной нижней губы.

— В вашей стране очень красивые женщины, — заявил Нанак, одобрительно улыбаясь.

«Да уж, — подумала Лайма. — Женщины красивые, это факт. А вот к мужикам, по-моему, лучше и не приглядываться».

— У вас есть время немного осмотреться, — сказала она любезно. — Кроме того, очень важно не допустить обезвоживания организма после перелета. Заказать вам минеральную воду или сок?

Бондопаддхай заказал и воду, и сок, и кофе — решил комплексно бороться с обезвоживанием. Когда Лайма с тем же вопросом обратилась к его помощнику, тот замер на своем стуле и долго не мигая смотрел ей в рот. В конце концов Лайма плюнула и велела принести ему чаю с лимоном. Не понравится — сам будет виноват.

Ни Медведь, ни Корнеев не подавали признаков жизни, и она вся извертелась, потому что Бондопаддхай стал обращать пристальное внимание на девицу за соседним столиком. И улыбаться ей как-то уж слишком сладко. Физиономия его подобрела и очеловечилась, в глазах зажглись чарующие огоньки, и Лайма всерьез обеспокоилась. Девица затушила сигарету и, сложив ладошки под подбородком, принялась строить пророку глазки. Лет двадцати двух — двадцати трех, прехорошенькая, с распущенными по плечам светло-рыжими волосами, ярко накрашенными губами и точеным носиком. Глаза у нее были подведены так, что казались в два раза больше положенного.

Когда зазвонил мобильный телефон, Лайма схватилась за него с облегчением.

— Сходите в туалет, — предложил Медведь безапелляционным тоном. — Продвигайтесь прямо и налево. Там я вас перехвачу. Корнеев присмотрит за нашим восточным сокровищем. Надо посоветоваться.

Лайма извинилась перед гостями и сказала:

— Еще несколько минут, и мы можем трогаться в путь.

— Напишите, в какой гостинице мы остановимся, — потребовал Бондопаддхай, доставая из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку.

— А вам зачем?

— Я привык все сверять по карте, — важно заявил он, доставая из внутреннего кармана пиджака карту Москвы, приобретенную, вероятно, в бюро путешествий. Заметил, что Лайма колеблется, и прикрикнул на нее:

— Я, кажется, попросил! Почему вы медлите?

Лайма неохотно нацарапала название гостиницы с зарезервированными номерами и быстро двинулась по проходу к выходу из кафе. Сказать по правде, ей было не по себе. Оставить одних двух этих гавриков! Следовало сказать Медведю, что без нее они будут абсолютно беззащитными. О том, как она сама в случае опасности сможет их защитить, Лайма даже не задумывалась. Но уж Корнеев как наблюдатель точно не внушал ей никакого доверия. Он наверняка даже не смотрит в сторону подопечных, а таращится на свою игрушку.

От кафе до туалета было рукой подать. Еще издали Лайма увидела мощную фигуру Медведя, который выделялся среди прочих своей величиной и могучестью. Лицо его казалось рассеянным и глуповатым — вероятно, он изображал послушного мужа, которого жена таскает за собой по всему аэропорту. А может, у него всегда такое лицо — Лайма ведь его почти совсем не знает.

— Их двое, — без предисловий сказал Медведь, когда Лайма подошла поближе. — Они обмениваются знаками, значит, из одной шайки. Но действуют независимо. Вероятно, один страхует другого.

— Покажите, — попросила Лайма, поражаясь тому, как в этой толпе Медведю с Корнеевым удалось вычислить каких-то там преследователей.

— Один в магазинчике покупает журналы — вон тот, в желтой рубашке. А второй вошел вслед за вами в кафе и занял столик неподалеку от стойки. Такой маленький, с мерзкой бороденкой. Не заметно, чтобы они собирались нападать. Скорее всего эти типы в самом деле должны выследить нашего.., друга.

— Называйте его Мегхани, — посоветовала Лайма.

— Как только мы поселим Мегхани в гостинице, они начнут действовать.

— Значит, надо не дать им добраться до гостиницы. — Медведь кивнул. — Есть какие-нибудь соображения?

— Вот если бы… — задумчиво протянул он.

— Ну-ну.

— Вот если бы им захотелось в туалет… По очереди… Я бы не сплоховал.

— А в туалете не слишком много народу? — засомневалась Лайма.

— Это не имеет значения, там кабинки есть, — ответил Медведь и посмотрел на нее выжидательно. Командир все-таки, должна что-нибудь придумать.

Командир потопталась на месте и деловито спросила:

— Значит, по очереди? Сколько вам нужно времени на одного?

— Пять минут.

— Ладно, будьте.., в боевой готовности.

Она хотела сказать «на шухере», но в последнюю минуту решила, что Медведь ее не поймет. Люди, которые относятся к жизни слишком серьезно, обидчивы, как дети.

Когда она вошла в кафе, то увидела, что рыжая девица с голыми ногами уже сидит за столиком Бондопаддхая и улыбается, как маленькая хищница. Только этого еще не хватало! Если индус станет волочиться за каждой юбкой, забот на них навалится хоть отбавляй. Интересно, на каком языке они общаются?

Как выяснилось через минуту, они общались на языке жестов. Рыжая нахалка едва-едва говорила по-английски, что не мешало ей укреплять знакомство.

Оглядев ее издали, Лайма завернула к стойке и попросила стакан томатного сока.

— Я принесу, — пообещал официант, порхая вокруг и гремя приборами.

— Нет, я хочу прямо сейчас, — сказала Лайма вздорным тоном, который отлично знаком всем, кто постоянно работает с клиентами.

— Как скажете.

Он налил ей полный стакан сока и поставил на салфетку. Лайма взяла стакан в руки и громко отхлебнула. Потом повернулась и поискала глазами первого врага — одного из двух неоатеистов, которые охотились за Бондопаддхаем. Как сообщил Медведь, тот сидел за столиком рядом со стойкой. В настоящий момент враг жадно пожирал картофель фри. Бороденка у него в самом деле была мерзкая — узкая, длинная и спутанная, похожая на водоросли из аквариума. Над хитрыми глазками нависал морщинистый лоб, плавно переходящий в обширную лысину. Когда он жевал, кожа на голове двигалась взад и вперед.

«Что ж, — подумала Лайма. — Неприятному человеку всегда приятно сделать гадость». Она двинулась по проходу, зацепилась за ножку стола и, громко ойкнув, вылила на бородача полстакана сока. Вернее, сок попал на стол, отскочил от поверхности и обдал врага веером мелких брызг. Лайма немедленно заверещала, стала приседать и тыкать в бородача салфетками — будто страшно расстроилась.

— Все нормально, все нормально, — забормотал он. Вскочил на ноги, зыркнул в сторону Бондопаддхая и быстро вышел из кафе, бросив на стол несколько купюр.

По тому, как он отряхивался по дороге, можно было не сомневаться, что он прямиком направился в уборную. Лайма довольно ухмыльнулась. Вот как все оказалось просто. Медведь будет ею доволен. Минут через пять она обольет соком второго шпика, хотя стакан и придется тащить к газетному киоску. Но она справится. А пока можно вернуться к индусам и разобраться с рыжей.

— Привет! — сказала Лайма девице, добравшись наконец до своего столика.

И улыбнулась преувеличенно широко — как хозяйка, увидевшая на пороге своего дома табор гостей с чемоданами.

— Добрый день. Я — Ника. — Девица протянула руку, и Лайма вынуждена была ее потрясти. — То есть Вероника Елецкова. Но все зовут меня Ника.

Девица была сильно надушена и озонировала воздух не хуже, чем какой-нибудь освежитель. Ее ищущие любопытные глаза так и шныряли по сторонам.

— Мы подружились, — сообщил Бондопаддхай, не скрывая самодовольства.

— Я так рада! — соврала Лайма. Села на свое место и с неподдельным интересом спросила:

— Вы только что прилетели или улетаете?

— Прилетела, — охотно пустилась в объяснения Ника. — У мамы здесь подруга, она обещала поводить меня по магазинам. На самом деле я живу под Ярославлем. Ездила в Египет по путевке. Вот — возвращаюсь домой, отпуск закончился. Так жалко! Хочу заодно Москву посмотреть, мне домашние разрешили на денек задержаться.

На поверку девица оказалась не такой щукой, как Лайме почудилось. Просто дурочка, которая купилась на внимание импозантного иностранца. Для нее индус-экзотика.

— Господин Мегхани в Москве с деловым визитом, — посчитала нужным сообщить Лайма.

Услышав свое фальшивое имя, Бондопаддхай приосанился, а его помощник залопотал что-то нечленораздельное. Поскольку Лайма его вовсе не понимала, то не стала и внимания обращать.

— У меня дома сынишка, — продолжала откровенничать Ника. Вероятнее всего, она чуть-чуть робела перед Лаймой, поэтому хотела снискать ее расположение. — Костик. Ему всего годик. А папы у нас нету.

«Ну, Бондопаддхай вряд ли захочет стать Костику папой, — подумала Лайма. — Впрочем, какое мое дело?» Она посмотрела на часы и встала:

— Нам через пять минут ехать. Вы пока попрощайтесь, а я сейчас.

Магазинчик, где торговали печатной продукцией, находился неподалеку от кафе — как раз на полпути к туалету. Он состоял из стоек и прилавков, на которых были разложены газеты, книги и журналы. И от остального зала был отгорожен металлическими перильцами. Человек в желтой рубашке стоял возле этих самых перилец и копался в стопке брошюрок с кроссвордами. Очень удобно стоял — соком его можно облить даже снаружи.

Лайма огляделась по сторонам и заметила Корнеева, который оказался совсем близко: сидел через столик от них и меланхолично жевал сосиску. «Надеюсь, он начеку», — подумала она. Подошла к стойке и сказала официанту:

— Еще один томатный сок.

— Вам не хватило? — с иронией спросил он.

— Конечно, не хватило! Вы же видели, что я его пролила, — с обидой ответила Лайма. — Дайте мне соку. Сейчас же.

Официант зашел за стойку, вскрыл новый пакет и перевернул над стаканом, не долив примерно на два пальца.

— Лейте до конца, — потребовала она.

— Вам же хуже, — пробормотал он, но приказание выполнил.

— Включите в счет, — гордо сказала Лайма и двинулась к выходу из кафе.

— Эй, вы куда это? — удивился официант.

— Не ваше дело! Что вы ко мне пристали? — она повысила голос. — Туда, куда мне надо.

Официант предпочел с ней не связываться и ретировался, помахивая полотенцем. Лайма вышла из кафе и, держа стакан двумя руками перед грудью, осторожно двинулась вперед. Когда она была на полпути к цели, к ней внезапно подскочил незнакомый испуганный мужчина в сбитом набок галстуке. Глаза у него выкатились из орбит, по лицу градом катился пот.

— Пожалуйста! — закричал он. — Дайте мне стакан! Там моей жене плохо.

Лайма только зубами успела щелкнуть, когда мужчина вырвал у нее из рук стакан и убежал, петляя, словно заяц. Пока он это проделывал, несколько капель сока выпрыгнуло из посудины и шлепнулось ей на туфли. Лайма тоскливым взором посмотрела на человека в желтой рубашке, который по-прежнему копался в газетах, и вернулась обратно в кафе.

— Налейте мне минералки, — обратилась она к официанту, который, завидев ее, сразу же двинулся к стойке.

— А куда вы дели стакан? — подозрительно спросил он.

— Его тоже включите в счет.

— Отлично. Значит, минералки, — пробормотал он. — Вот.

Лайма взяла минералку и тем же путем отправилась обратно. Но не успела сделать нескольких шагов в направлении магазинчика, как к ней подошла маленькая бабушка в сарафане до полу и жалобно попросила:

— Дочка, дай водички! Мне бы таблетку запить…

Бабушка была такая хорошая, чистенькая и несчастная, что Лайма не смогла ей отказать. Вздохнула и молча отдала воду.

«Отлично, — подумала она и посмотрела на мужика в желтом с пронзительной тоской. — Может, подойти и просто плюнуть ему на пиджак? Быстрее получится». Однако плеваться в общественном месте — значит привлекать к себе внимание. Еще скандал поднимется! Это лишнее, решила Лайма и снова отправилась за водой.

Официант, завидев ее без стакана, упер руки в боки и смотрел, как она приближается, чрезвычайно пристально.

— Минералки, — потребовала Лайма, подойдя вплотную к стойке и навалившись на нее грудью. Взгляд ее как бы заранее предупреждал, что спорить бессмысленно.

— Вы разоритесь на стаканах, — предупредил юноша и ухмыльнулся. — Может, вам в одноразовый налить, в пластиковый?

— Все равно, — гордо ответила Лайма, схватила минералку и быстрым шагом двинулась по накатанной дорожке к магазинчику.

Облить этого типа надо во что бы то ни стало! Она сделала один шаг, второй. Люди обтекали ее с двух сторон, дорога была свободна. Не успела Лайма возрадоваться, как неизвестно откуда прямо на нее выскочила перепуганная молодая мамаша со щекастой девочкой на руках и пискнула:

— Моя малышка проглотила пуговицу! Пожалуйста, дайте водички! Скорее!

— Откуда вы знаете, что она проглотила? — мрачно спросила Лайма.

Мамаша сердито засопела, потом протянула руку и вцепилась в стаканчик.

— Дайте же воду! — крикнула она.

Завладела стаканчиком и стала совать его девочке в нос. Девочка смотрела на нее, не моргая, как маленький совенок.

— Пуговицу необязательно запивать, — пробурчала Лайма. — Она и так отлично проскочит.

Оглянулась назад, на кафе. Пропасть какая-то! Идти за очередным стаканом? Уж прямо и не хочется — все равно отберут. Как же загнать этого дядьку в туалет? По собственному почину он неизвестно когда туда отправится. Может, атеисты вообще писают раз в сутки… «Испачкаю его чем-нибудь! — решила она. — Как это я раньше не сообразила?»

Она бегом добежала до кафе и постучала ладонью по стойке.

— Вы что, пожар тушите? — спросил официант, возникая возле нее, словно по мановению волшебной палочки. — Опять воды?!

— Нет, я уже напилась, — обрадовала его Лайма. — У вас есть пирожок с повидлом? — И посмотрела на него с вызовом.

Было ясно, что, если пирожка не окажется, официанту сильно не поздоровится. Он хмыкнул и с большим чувством ответил:

— Есть!

Полез под стойку, добыл симпатичный, с коричневой корочкой пирожок, положил его на тарелку и с ерническим поклоном преподнес Лайме.

— Тарелки не надо, — сказала она.

Завернула пирожок в салфетку и пощупала пальцами. Пирожок был жирненький, упругий, до краев наполненный повидлом, в общем, то, что надо! Если прокусить его где-нибудь сбоку, а потом нажать пальцами, повидло выдавится и им можно будет обмазать типа в желтой рубашке. С довольной улыбкой на лице Лайма вышла из кафе в зал аэропорта. Здесь ничего не изменилось — все та же суматоха, сотни озабоченных людей курсируют в разных направлениях, сидят на скамейках, стоят в очередях.

Тип в желтой рубашке, к счастью, до сих пор не покинул свой пост. Вероятно, оттуда ему удобнее всего наблюдать за входом в кафе. Лайма прижала руку с пирожком к бедру и, упрямо наклонив голову, двинулась в заданном направлении. Всякого, кто проходил слишком близко и случайно встречался с ней глазами, она одаривала взглядом повышенной свирепости.

Однако свирепость не помогла. В паре метров от магазинчика ее остановил неизвестно как проникший на территорию аэропорта чумазый подросток — тощий, словно глист, с огромными глазами, в которых сосредоточилась вся мировая скорбь. Штаны едва держались на выпирающих тазовых косточках, а короткая футболка страшно обтягивала ребра.

— Тетенька! — сказал подросток жалобным голосом. — Пожалуйста…

Он еще не успел договорить, а Лайма уже потеряла над собой контроль. В глазах у нее потемнело от ярости, и, наставив на попрошайку указательный палец, она завопила:

— А-а! Я знаю, что ты хочешь!!! Ты хочешь мой пирожок! Так вот — фиг тебе, а не пирожок! — И она показала мальчику кукиш. — Я его не дам, понятно?! — Лайма затопала ногами, и в уголке ее рта выступила слюна. — Не дам! Это мой пирожок! Я его купила! Он нужен мне!

Люди останавливались и смотрели на нее, кто с изумлением, кто со смехом. Но ее уже понесло.

— Почему всем хочется то, что принадлежит мне?! Я покупаю — и тут же все на это зарятся!!!

Какой-то дядька с журналом под мышкой покачал головой и удивленно воскликнул:

— Бывают же такие жадные люди!

— А если бы у вас отобрали пирожок?! — немедленно набросилась на него Лайма. — Посмотрела бы я, что бы вы сделали! И нечего меня стыдить! Мне не стыдно, не стыдно!

И тут все захлопали, засмеялись, и непонятно откуда появился оператор с камерой в руках. И вышли все, с кем Лайма только что имела дело — мужчина со сбитым на сторону галстуком, бабушка в сарафане, мамаша с девочкой на руках. Невысокая девица в бриджах и огромных очках подскочила и потрясла Лайму за руку.

— Поздравляем! Вас снимали скрытой камерой для передачи «Посмеемся вместе»! — сообщила она таким голосом, точно у Лаймы был день рождения и ей сделали сюрприз. — Все получилось просто замечательно! Вы так вопили — супер! Нам всем очень понравилось.

Лайма некоторое время озадаченно смотрела на девицу, потом сказала:

— Ха-ха! — отступила и спрятала пирожок за спину. — Так это все было не по правде? Класс! Обманули дурочку, как лисицы курочку!

Потом оглянулась и увидела, что все посетители магазинчика, торгующего прессой, улыбаются и смотрят на нее. И дядька в желтой рубашке тоже смотрит и тоже неуверенно улыбается. Тогда она боком-боком подошла поближе и неловко махнула рукой в его сторону. Слетевшее с пальцев повидло попало дядьке точно в глаз. Он не успел даже ахнуть.

— Ха-ха-ха! — громко и ненатурально засмеялась Лайма, и люди вокруг захохотали вслед за ней, потому что думали, будто это очередной трюк, а дядька в желтом — подставной.

Дядька схватился за глаз, испачкал руки и, конечно, заорал:

— Вы что?! Вы в своем уме?! — И помчался в туалет.

— Вас снимала скрытая камера! — крикнула Лайма ему в спину.

После чего попятилась, развернулась и дала деру. Влетела в кафе и первым делом отыскала глазами Бондопаддхая. Он по-прежнему был тут, только придвинулся к рыжеволосой Нике на максимально близкое расстояние. Кажется, они вообще не разговаривали, а только смотрели друг на друга, хихикая и подмигивая. Помощник пророка что-то лопал, низко наклонив голову над тарелкой.

Не успела Лайма сделать и шага в их направлении, как ей позвонил Медведь.

— Уходим, — сказал он тревожным тоном. — Не знаете, что с Корнеевым? Он не отвечает.

Лайма в испуге вскинула голову и увидела, что Корнеев сидит на своем месте и смотрит куда-то в стол. Глаза у него стеклянные, рот приоткрыт, очки съехали на кончик носа.

— По-моему, он в коме, — испугалась она, бросилась было к нему, но тут же заметила, что смотрит Корнеев вовсе не в стол, а на свой микрокомпьютер, и пальцы его, словно бешеные, бегают по клавишам. — Нет, с ним все в порядке.

— Жду вас у выхода. Не медлите!

Медведь отключился, и Лайма промчалась по проходу к своим индусам.

— К сожалению, — громко сказала она, обращаясь прежде всего к Нике, — нам надо ехать. И очень быстро. Время не ждет! — Потом перешла на английский:

— Господин Мегхани — прошу на выход.

Бондопаддхай немедленно поднялся, жующий помощник вскочил вслед за ним. Лайма беспомощно посмотрела на Корнеева, не представляя, как же его незаметно оживить.

— Прошу! — Она еще раз показала рукой на дверь.

Бондопаддхай двинулся к выходу, а Лайма подскочила к Корнееву и толкнула его в плечо:

— Уходим!

Ноль эмоций. Лайма наклонилась и заглянула ему в лицо. У Корнеева был вид чучела, которому таксидермист не смог придать осмысленный вид. Она слышала, что некоторые компьютерщики бывают безумно странными и умеют отключаться от окружающей действительности, но своими глазами никогда не видела ничего подобного.

Если попытаться сейчас отнять у него компьютер, можно спровоцировать истерику или припадок буйной ярости. Что же делать? И компьютеры, и компьютерщики оставались для нее тайной за семью печатями. Обучена она была минимуму. Чтобы выйти из программы, нужно нажать кнопку «Esc», а чтобы перезагрузиться, — одновременно «Ctrl», «Alt» и «Delete».

Бондопаддхай обернулся в дверях и удивленно приподнял брови.

— Проходите на выход! — с улыбкой повторила Лайма и прошипела в сторону Корнеева:

— Корнеев, эскейп! Вы меня слышите? Очнитесь! Контрл, альт, делит!

— А? — спросил Корнеев и поднял на нее глаза.

— Уходим, быстро. Бегите в машину!

Когда они выкатились из здания аэропорта, Лайма немедленно увидела своего шофера, который ходил вокруг машины и легонько пинал колеса ногой.

— Туда! — скомандовала она и даже позволила себе подтолкнуть Бовдопаддхая под локоть.

Подскочила к шоферу и радостно сказала:

— А вот и я с гостями!

Они загрузили чемодан в багажник и забрались в машину. Довольный шофер, вырвавшись на шоссе, прибавил скорость и стал насвистывать. Лайма понятия не имела, в каком автомобиле находятся Корнеев и Медведь. Надо же — даже не спросила! Начнут догонять, не поймешь — свои или чужие.

— Мы едем в ту гостиницу, название которой вы для меня написали? — неожиданно спросил Бондопаддхай. В его голосе слышалась озабоченность. — Я хочу именно в нее. Устройте это!

— Ладно, — покорно ответила Лайма.

Настоящая Ольга Удальцова была бы, пожалуй, расстроена тем, что пророк не расспрашивал ее о своей «пастве», не беседовал с ней на религиозные темы и вообще вел себя, как обычный турист, — даже засматривался на девиц. Ей-то самой даже лучше — врать приходится меньше.

Когда они подкатили к гостинице. Лайма облегченно вздохнула. Ей казалось, что половину дела они сделали. Разве могла она вообразить, что самое интересное еще только начинается?

5

Иван Медведь всю свою жизнь ходил в подчиненных. В отличие от подавляющего большинства людей командовать он не любил, хотя и дослужился до звания подполковника. Биография его умещалась на одном листке. Он был старшим ребенком в многодетной семье. Отец, отковавший шестерых детей, не вынес тягот жизни и запил. Он окончил свой путь в сугробе, замерзнув насмерть в обнимку с бутылкой. Мать — слабая и болезненно-добрая женщина — осталась с детьми одна. Иван, которому к моменту смерти кормильца уже исполнилось пятнадцать, помогал ей изо всех сил.

Но вот подросли сестренки-близняшки и сняли с плеч подростка заботы по дому. Как раз в это время дальний родственник предложил матери помочь устроить сына в военное училище. Удачнее предложения было и не придумать! В училище Иван, отличавшийся могучим телосложением, чувствовал себя на своем месте. Дальше последовали Военная академия и Афганистан. Повоевать он не успел, получив серьезное ранение в первом же бою.

Возвратившись в Москву, Медведь попал в распростертые объятия службы безопасности и был направлен в Казахстан, где просидел несколько лет на военной базе. Затем его переместили в другой регион, повысив в должности, но оставив на той же рутинной работе. Со сменой руководства о нем вспомнили, призвали в столицу и включили в активно действующую группу. На первой же операции он был ранен вторично и с поврежденным позвоночником попал в госпиталь.

Единственное, что примиряло его с увольнением в запас, — это откровенная радость матери, которая день и ночь молилась о здоровье своего сыночка. Мать Иван боготворил. Каждый вечер он звонил ей по телефону, чтобы узнать, как она себя чувствует и не нужна ли ей помощь. Братьев и сестер любил беззаветно и помогал им всем, чем только мог. Племянники и племянницы могли вить из него веревки.

А вот к врагам родины Медведь был беспощаден. Человеком он вырос невероятно ответственным, и долг перед Родиной исполнял так, как велело сердце. А сердце велело ему нести службу, не щадя себя.

Когда Дубняк только представил ему Корнеева, Медведь невероятно напрягся. Знал он таких парней! Красавчики с завышенным мнением о себе и собственных способностях и с заниженной жизненной планкой. Они ни к чему не стремятся и никогда не добиваются особых высот. Надежды, которые возлагают на них родные и учителя, так и остаются несбывшимися. Им не хватает пороху реализовать свои мечты, и в конце концов они становятся злыми и нервными.

Однако Корнеев оказался совсем не таким. Медведь немного пригляделся к нему и понял, что, пожалуй, они найдут с ним общий язык. А вот сможет ли он поладить со своим командиром? Будь на то его воля, он бы запрещал брать на службу красивых женщин. Она отдает тебе приказ, ты смотришь на нее, а думаешь совершенно не о том.

Нет, конечно, он не собирается флиртовать с командиром группы. Он и вообще-то не умел флиртовать. Как-то так получалось, что женщины сами заводили с ним отношения. Эта Лайма заводить отношений с подчиненными не станет, вот уж точно. Характер у нее не тот. Внутри у таких женщин — стальная арматура, а сердце бьется в раз и навсегда заданном ритме.

Когда Иван служил в Казахстане, он целый год был женат. А потом узнал, что хорошенькая супружница сразу по окончании медового месяца принялась изменять ему направо и налево. Разразился страшный скандал, последовал развод, и жена возвратилась под крылышко к родителям. Иван долго не мог примириться с мыслью о ее предательстве и тяжко терзался. Что в нем было не так? Чем он не угодил Тане?

В конце концов Танины подружки раскрыли ему глаза, сказав, что он слишком хороший и доверчивый, слишком правильный, слишком преданный и что грех было бы ему не изменять. Медведь так ничего и не понял. В конце концов решил для себя, что женщины — существа особые, их лучше держать на расстоянии. Не сближаться. Он заводил себе подружек и очень быстро расставался с ними. Ведь за такого хорошего, доверчивого, правильного и преданного парня всякая девица немедленно собиралась замуж. Но до сих пор ни одна так и не преуспела.

* * *

— Конечно, неоатеисты рано или поздно нас обнаружат, — сказал Медведь, который занял весь диван в апартаментах Бондопаддхая.

Лайма и Корнеев сидели на стульях. Сам пророк скрылся в спальне и хлопал там дверцами шкафов. Вероятно, не доверял горничным развешивать свои костюмчики. Помощник Пудумейпиттан стоял посреди комнаты и разговаривал сам с собой. Причем говорил он взахлеб и так быстро, будто бы кто-то направлял ему в рот струю воды из сифона, а он отплевывался.

— Чего ему надо? — спросил Медведь. — Пудди, чего тебе надо?

Пудумейпиттан повернулся к нему и заверещал еще громче.

— Ну его к черту, — отмахнулся Корнеев. — Кстати, предлагаю перейти на «ты». Боевые товарищи не могут «выкать», это нонсенс.

Сейчас он выглядел, как человек, который утром вылезает из теплой постели, пьет кофе, проглатывает тост, целует в щечку жену, треплет по головке ребенка и отправляется на службу. А не как тот, кто просыпается головой на клавиатуре и, допив глоток вчерашнего кофе, ослабевшими руками запускает компилирование написанной накануне программы на Ассемблере.

— Ладно, — согласилась Лайма. — Переходим на «ты». Я еще хотела спросить, как мне лучше вас обоих называть.

— Петя и Гоша, — немедленно сострил Корнеев и, добыв из кармана сотовый телефон, принялся жать на кнопки.

— Спорим, что он у тебя подключен к Интернету, — сказал Медведь.

— И спорить не надо, — буркнул тот. — Кстати, нам с вами для связи дрянь выдали, а не трубки. Самые фиговые.

— Тогда я буду вас называть Иван и Евгений, — решила Лайма.

Оба повернулись и странно посмотрели на нее.

— Ну, я не знаю… — стушевалась она. — Может, у вас другие пожелания?

— Нет, — сказал Корнеев. — Других пожеланий нет. Вот когда мне было девять лет, я хотел, чтобы меня звали Эдуардом. А потом это как-то само собой прошло.

— Так ты считаешь, — Лайма осторожно опробовала на Медведе местоимение «ты», — что неоатеисты нас вычислят?

— Проще пареной репы. Конечно, у них на это уйдет некоторое время. Что им надо? Проверить все московские гостиницы. Выяснить фамилии иностранцев, зарегистрировавшихся во второй половине дня. Отсеять европейцев. Терпение и труд!

— Значит, нам со временем придется куда-то переехать? — испугалась Лайма.

— Конечно, придется. Не сидеть же неделю на одном месте, если за тобой охотятся со снайперской винтовкой.

— И куда же мы повезем наших подопечных?

Медведь посмотрел на нее недоуменно. Мол, ты начальник, ты должна знать.

— Все решения мы будем принимать коллегиально, — заявила Лайма, испугавшись, что ее авторитет упадет, если она признается, что не владеет ситуацией.

— А-а, — протянул Медведь. — Ладно.

— Мне нужно знать ваше мнение по каждому отдельному вопросу, — чуть более уверенно добавила она.

— Жека, что ты думаешь по этому поводу? — спросил Медведь. — Куда мы их повезем?

— Что? — переспросил Корнеев, с головой ушедший в чтение электронной почты. — Да отвезем куда-нибудь. Не вопрос.

Лайма достала из сумочки распечатку с планом мероприятий, которые предстояло посетить Бондопаддхаю, и, заглянув в нее, сообщила:

— Завтра утром он встречается с верующими в кинотеатре «Спутник». Нам надо подготовиться к этой поездке.

— Нет, елки-палки! — хлопнул себя по коленкам Медведь. — Как это может быть? Парень приезжает в страну под чужим именем, а потом идет встречаться с верующими!

— Он встретится с ними инкогнито, — успокоила его Лайма. — Только самые близкие приверженцы знают о его визите.

— Если неоатеисты следят за этими «Оставшимися», кто-нибудь из них обязательно припрется в кинотеатр.

— Его не пустят.

— Тогда они постараются пристрелить нашу птичку с какой-нибудь прилегающей к кинотеатру крыши.

— Значит, ты поедешь туда заранее и проверишь все подозрительные места.

Прежде чем запустить Бондопаддхая в апартаменты, Медведь опустил жалюзи и обследовал все углы, а Корнеев целых полчаса искал «жучки», разгуливая по комнатам с какой-то усатой дрянью. Затем они вдвоем загерметизировали швы вентиляционных отверстий, с помощью специальных железок укрепили дверь, развинтили, а потом свинтили телефонный аппарат.

Несмотря на уверенный тон, каким Лайма отдала распоряжение, никакой уверенности она на самом деле не чувствовала. Что-то ее напрягало. Но что именно? Она некоторое время смотрела на свои туфли, потом вскинула голову и сказала:

— Подождите. Если неоатеисты знают, что Бондопаддхай прилетел в страну под именем Мегхани, — а они это знают, раз встретили его у трапа! — значит, они вычислят нас прямо сегодня! Обзвонят гостиницы и спросят: не останавливался ли у вас господин Мегхани?

— Жека, объясни, — потребовал Медведь.

Корнеев промычал что-то нечленораздельное.

— Жека!

Корнеев вздрогнул и уронил очки на колени. Поднял глаза и рассеянно ответил:

— Я зарегистрировал пророка и его помощника по другим документам.

— По каким — другим? — опешила Лайма. — Откуда другие документы? Нам же не давали.

— Ну… Я сегодня ночью немного поколдовал…

«Неужели можно сделать фальшивые документы на компьютере? — подумала Лайма. — Похоже, они и людей скоро начнут подделывать на компьютере?»

— Ничего получились книжечки, симпатичные, с визами. Все, как положено.

— Для гостиницы сойдет, — словно подслушав ее мысли, сказал Медведь. — Но кинотеатр меня смущает. Думаю, нужно смотаться туда прямо сейчас. Мне и Жеке. Завтра утром будет уже слишком поздно — не успеем подготовиться.

— А Евгению обязательно ехать? — спросила Лайма, которая не хотела оставаться с индусами одна.

Вот если бы индусы сами ее охраняли — другое дело. Перед ее глазами пронеслись сцены тысяч кинофильмов, просмотренных за последние годы. В комнату врываются люди в камуфляже с автоматами наперевес и — тра-та-та! — укладывают всех, кто в ней находится. Главное, они никогда не рассматривают — не затесался ли кто-нибудь посторонний. А она-то даже не посторонняя, она — спецагент, который должен в одиночку отразить натиск врагов, сколько бы их там ни было.

— Конечно, мне ехать обязательно, — откликнулся Корнеев. — Я отыщу в базах города план застройки, и мы в два счета определим наиболее удачные места для засады. Сообразим, где может спрятаться снайпер. А потом прикинем, как довести пророка до кинотеатра так, чтобы его не кокнули.

— А как это ты прикинешь? — заинтересовалась Лайма.

— Спросим у компа, он рассчитает нам такой путь, по которому можно безопасно попасть в кинотеатр. Куда пули не долетят.

«Спросим у компа!» — восхитилась про себя Лайма.

— Не волнуйся, до утра можно жить спокойно, — заверил ее Медведь, — никто в этот номер не вломится.

— Вы что, до утра не вернетесь?! — в ее голосе послышались интонации истеричной жены.

— Вернемся, конечно, вернемся. Жека, дай «ствол».

Корнеев полез в рюкзачок, который принес из машины, и добыл оттуда аккуратный сверток.

— Возьми, — он протянул сверток Лайме.

Ее первой реакцией было — отказаться. Усилием воли она заставила себя протянуть руку и взять оружие. Вероятно, это все-таки пистолет. Ствол. Естественно, что же еще? И куда его девать?

— Спрячь в сумочку, — посоветовал Медведь. — На себе негде.

Он окинул ее всю сосредоточенным взором, и Лайма немедленно захлопнула коленки, как моллюск створки раковины. Черт побери, надо переодеться в брюки. Не дело это — служить родине в юбке. Правда, за годы работы в вузе, а потом в Центре культуры она так привыкла к юбкам и пиджакам, что брюки теперь считала чем-то неуютным, противоестественным.

— А гранаты у нас нет? — напряженно спросила она.

Граната казалась ей более действенным и простым в обращении оружием. Вытащил чеку, бросил в дверь — и привет, бандиты.

— Не думаю, что неоатеисты, — весело заявил Корнеев, — решатся на открытое выступление: ворвутся в гостиницу, устроят стрельбу. Скорее всего они будут действовать очень аккуратно. Я тут кое-что про них нарыл. Надо же знать своих противников. Почитай, пока нас не будет.

Он протянул Лайме несколько распечаток, и она важно кивнула в ответ. И все-таки было жаль, что в их арсенале не оказалось гранаты. Она бы чувствовала себя гораздо спокойнее.

Как только Медведь и Корнеев вышли из номера, Лайма закрыла дверь на замок, подтащила к ней кресло и села, скрестив руки на груди. Бондопаддхай, который, конечно, и в голову не брал, что в этой «обширной и гостеприимной стране» кто-то может охотиться за его скальпом, появившись из спальни, был сильно удивлен той позицией, которую Лайма заняла в его номере.

— Вы не хотите пойти к себе и отдохнуть?

Они сняли еще один, смежный номер, чтобы отсыпаться там по очереди.

— Нет, — ответила она, с замиранием сердца ожидая, что этот тип сейчас выразит желание пойти погулять. — Я должна быть рядом с вами. Ваша жизнь бесценна для верующих.

Получилось достаточно высокопарно для того, чтобы Бондопаддхай растрогался.

— А я, пожалуй, пойду прилягу. Перелет был долгим.

В этот момент в коридоре загрохотало что-то железное, послышалось чертыхание, звон стекла и вскрик: «Машка, менеджер тебя убьет!» Из чего можно было сделать вывод, что горничная уронила поднос. Лайма и пророк вздрогнули, а Пудумейпиттан внезапно упал на пол, закрыл голову двумя руками и затрясся.

— Что с ним? — обеспокоилась Лайма.

— Боится нападения, — объяснил пророк. — Однажды мы оба оказались под огнем, когда террористы ворвались в кафе. Это было в Германии в позапрошлом году. С тех пор он сильно нервничает, если слышит громкие звуки.

Пудумейпиттан нервничал не так, как обычно нервничают мужчины. Он не мрачнел и не ходил по комнате, насупясь и не отвечая на вопросы. Лежа на полу лицом вниз, он неожиданно принялся выть так тонко и пронзительно, что сердце Лаймы сжалось до размеров сливовой косточки.

— Боже! — воскликнула она. — Неужели нет никакого способа его успокоить?

— Он сам успокоится, — махнул рукой Бондопаддхай и как ни в чем не бывало отправился спать.

В дверь тем временем настойчиво постучали. Лайма отодвинула кресло и спросила:

— Кто там?

— Горничная, — ответил испуганный голосок. — У вас все нормально?

Лайма опасливо приоткрыла дверь и, убедившись, что это действительно горничная, позволила ей взглянуть на валяющегося посреди комнаты Пудумейпиттана.

— Наш гость молится своему богу, — сказала она.

Гость между тем продолжал голосить, а для полного счастья начал еще вскидывать и опускать голову, трескаясь лбом о паркет. Увидев, что индус вопит сам по себе, а вовсе не потому, что его пытают, горничная совершенно успокоилась и строго заметила:

— Скажите ему, что после одиннадцати у нас не молятся.

— Обязательно скажу, — фальшиво улыбнулась Лайма.

Пудумейпиттан неожиданно затих на полу, она заперла дверь, но не успела усесться в кресло, как зазвонил мобильный телефон. Не тот, который ей выдал Дубняк, а ее собственный. «Болотов» — высветилось на экранчике.

— Привет, Алексей! — напряженно сказала Лайма.

Чувствовала она себя при этом так, как будто Болотов застал ее в постели с другим мужчиной. Лайма даже покраснела и села очень прямо, как школьница, которой сделали замечание. Господи, она так долго выстраивала свою жизнь! Все раскладывала по полочкам, училась вести себя самым достойным образом, добивалась уважения коллег… И вот — пожалуйста: сидит в гостинице с двумя индусами, за которыми охотятся убийцы, в сумке у нее пистолет и фальшивый паспорт. А ночевать она собирается в обществе двух агентов безопасности.

— Послушай, он согласился на встречу! — воскликнул Болотов, который, конечно, даже не догадывался о ее душевных терзаниях.

— Кто? — не поняла Лайма.

Жених выскочил из другой ее жизни, словно кукушка из часов, и она никак не могла сообразить, о чем он толкует.

— Государев согласился встретиться, — уже спокойнее повторил тот. — Только одно «но». Он согласился встретиться или с тобой, или с Любой. Со мной не желает. О вас он знает от Сони. Ну, о том, что вы ее лучшие подруги. А я для него — темная лошадка.

— Может быть, он подумал, что ты — журналист?

— Дурочка, журналистов он должен встречать с распростертыми объятиями. Чем больше о нем пишут всякой ерунды, тем шире круг его почитателей. Думаю, он просто не хочет подпускать к себе незнакомого человека. Может, я маньяк и брызну ему в лицо кислотой?

— Давай позвоним Любе… — горячо начала Лайма, но Болотов тут же перебил ее:

— Люба опять сидит с Петькой — Татьяна Петровна уехала на ночь к сестре. У той что-то там случилось — не то сердце прихватило, не то аппендицит. Короче, я договорился, что на встречу придешь ты.

«Как всегда! — подумала Лайма. — Он договорился! Поистине: когда господь хочет проверить женщину на прочность, он окружает ее мужчинами».

— Когда и где? — спросила она, одним глазом наблюдая за Пудумейпиттаном, который наконец поднялся на ноги и, как ни в чем не бывало, стал прихорашиваться перед большим зеркалом, заключенным в тяжелую раму.

— Сегодня в девять в ресторане «Рококо». Знаешь, где это?

— Сегодня? — ахнула Лайма. — Но…

— Ну, смотри сама, — поначалу теплый голос Болотова охладился до комнатной температуры.

Вероятно, он был от себя в восторге, а она этот восторг не разделила. Еще бы! Он прилагал усилия, добывал номер телефона, дозванивался, умолял каких-то людей о содействии, наконец соединился с самим Государевым, умащивал его…

— Конечно, я поеду. — Лайма постаралась взять себя в руки. — Нельзя упускать такой шанс. Где мы его потом возьмем, этого типа? Он может отправиться на гастроли или вообще раздумает с нами разговаривать.

— Вот и я про то же, — откликнулся Болотов.

Корнеев с Медведем уж точно вернутся в гостиницу к вечеру, и она сможет ненадолго отлучиться. В конце концов, она не должна спрашивать ни у кого разрешения, Она командир.

— Во сколько ты сегодня вернешься домой? — неожиданно поинтересовался Болотов. — Ты вообще где?

— Ну… Я смотрю помещения. Совеем замоталась.

В этот момент дурацкий Пудумейпиттан издал гортанное восклицание и громко заговорил, обращаясь к собственному отражению в зеркале.

— Кто это там у тебя? — с подозрением спросил Болотов. — Ты с иностранцами?

— Нет, это радио, — бодро соврала Лайма. Ах, как не любила она врать! Как глупо и неуютно она себя при этом чувствовала. Но ведь врала, врала! — Мне еще сегодня нужно будет после встречи с Государевым подъехать к бабушке Розе. Ее снова вызывали в милицию по поводу угона…

Она всегда подшучивала над девицами, которые накручивали километры беспомощной лжи, а потом ловились на пустяках. А сейчас сама превратилась в одну из них.

— Что это вдруг ты озаботилась Розиными проблемами? — удивился Болотов, который отлично знал, что у нее с бабкой и теткой столь же прохладные отношения, как и у него с сестрой.

— Она постарела, — коротко ответила Лайма. — И ей нужна моя помощь.

— Значит, тебя сегодня не ждать, — сухо подытожил он.

— Не жди, пожалуй.

— А завтра?

— А завтра посмотрим.

— Кстати, — неожиданно сказал он. — Мы до сих пор так и не назначили день свадьбы. Ты вообще-то об этом думала?

— Конечно, я думаю об этом постоянно, — успокоила его Лайма. — Мы все обсудим с тобой в ближайшие выходные.

Она спрятала телефон и хмыкнула. Болотов ревнует. Заговорил о дне свадьбы! Точно ревнует. У мужчины возникает желание удержать женщину, только если есть опасность ее потерять. В другое время он индифферентен, как удав, переваривающий кролика.

Лайма подобрала под себя ноги и принялась читать распечатки, которые дал ей Корнеев перед уходом. Неоатеисты позиционировали себя как серьезная социально-политическая сила. Их лидер, тип по фамилии Цыбучко, удивительно смахивал на обряженного в костюм поросенка — абсолютно лысый, короткошеий, с крохотными круглыми глазками и яростно вздернутым носом, похожим на розетку.

Лайма бегло прочитала его биографию, перевернула лист и уперлась взглядом в снимки цыбучкиных товарищей по партии. Их физиономии, словно специально взятые из одного с ним хлева, оказались такими же расплывшимися и неприятными. «Ничего удивительного, — подумала Лайма. — Все потому, что до руководства всякой партией люди добираются с помощью нечеловеческих усилий».

Лайма внимательно изучила основополагающие документы, которые разъясняли, зачем создана партия неоатеистов, с кем и за что она собирается бороться и к чему прийти. Все это было так утомительно, что Лайма незаметно для себя задремала. И проснулась от стука в дверь.

— Это мы, — донесся до нее знакомый густой бас.

Она так обрадовалась, что не смогла придать своему лицу подобающе серьезное выражение. Медведь с Корнеевым, сказать по правде, были рады не меньше, что застали ее и индусов в добром здравии. Медведь даже рискнул заглянуть в спальню Бондопаддхая.

— Боишься, что его вынесли через окно? — поинтересовался Корнеев, складывая вещи на журнальный столик.

— Мало ли, — туманно ответил тот.

— Может, не надо к нему входить? — испугалась Лайма. — Вдруг он спит голый?

— Ничего, я это переживу.

— Ты переживешь, а он нет, — хмыкнул Корнеев. — Впадешь в немилость, будешь сидеть в коридоре.

Медведь все-таки рискнул и проверил. Пророк спал, как младенец, вытянувшись поверх покрывала, и шевелил во сне пальцами ног — быстро-быстро, будто его щекотали.

— Сейчас выдрыхнется, потом всю ночь гулять будем, — предположил Корнеев, раскрывая на коленях плоский чемоданчик. — Хочешь посмотреть, чего мы достигли?

— Да, — обрадовалась Лайма. — И чего?

— Вот. — Он дождался, пока осветился экран, потом открыл файл и мотнул на него подбородком. — Смотри, тут изображен кинотеатр. Вокруг — жилые дома.

— А что это за пунктирные линии?

— Это траектории пуль, которые можно выпустить вот отсюда. И отсюда. И еще отсюда. Короче говоря, все подступы к этому хренову кинотеатру простреливаются со всех сторон. Если мы завтра повезем туда нашего приятеля, внутрь сможет попасть только его труп.

Лайма растерянно переводила взгляд с Корнеева на Медведя и обратно. Не было заметно, что те сильно расстроены. Зато она сама расстроилась безмерно: вот они и попали в ситуацию, когда ей как руководителю группы нужно принимать решение. Но какое?!

— У вас есть соображения? — на всякий случай спросила она очень спокойным тоном.

Таким точно тоном Лайма разговаривала с руководителем шахматного кружка, когда узнала, что он всю ночь оставался в здании Центра культуры вдвоем с молоденькой методисткой.

— Ну… Есть одно, — неохотно ответил Корнеев. — Тебе Иван расскажет, хорошо? А у меня тут… В общем…

Он склонился над своим компьютером, как над любимой девушкой, глаза его в последний раз осмысленно блеснули и почти мгновенно сделались марсианскими.

Не дожидаясь дополнительных вопросов. Медведь сказал:

— Мы подумали, что завтра вместо пророка нужно будет отвезти в кинотеатр кого-нибудь другого. Подставное лицо. Для проверки. Если подставной пророк проскочит, мы завезем туда настоящего.

Лайма некоторое время переваривала информацию, потом осторожно заметила:

— Но ведь этого другого могут убить.

— Ну да, — согласился Медведь. — Само собой. В этом-то вся трудность. Никто же не согласится участвовать в таком опасном эксперименте.

— Значит, этот вариант не годится, — заметила Лайма.

— Почему? Можно взять какого-нибудь типа… Такого — бэ-э-э! — мерзкого.

Лайма вытаращила глаза и несколько секунд смотрела на Медведя молча, потом сглотнула и сказала:

— Это плохой план.

— Но другого у нас нет.

— Может, загримировать.., пророка? — подумала она вслух. — Одеть его женщиной?

— Думаю, его все равно шлепнут. Он слишком смуглый. Почему я и предлагаю — взять кого-то вместо него. Из белого сделать смуглого гораздо легче, чем наоборот. Кроме того, наш пророк безумно гордый, сразу видно. Вряд ли он согласится вырядиться бабой.

— Значит, вообще не надо везти его на встречу с верующими! — неожиданно ожил Корнеев. — Ну его к черту, пусть всю неделю в гостинице сидит.

— Я уже об этом думала, — призналась Лайма. — Не получится. Нам четко сказали — гость должен остаться доволен своим визитом. Он приехал поднимать дух своих приверженцев, а мы его к ним не пустим! На что мы тогда годимся?

— Ладно… Мы с Жекой еще помозгуем, — неопределенно сказал Медведь.

Лайма посмотрела на него с подозрением. На секунду у нее промелькнула мысль, что они с Корнеевым уже что-то придумали. Но мысль ушла и забылась, потому что ее уже теснили другие, более насущные.

— Я тоже помозгую, — пообещала она. — Попробую что-нибудь предпринять. Только для этого мне нужно будет ненадолго отлучиться.

Медведь забеспокоился. Его внимательные глаза сделались темными, как сургуч.

— Отлучиться? — переспросил он, наклонив голову. — Надолго?

— Вернусь до полуночи. Я могу на вас положиться?

— Да, но я считал, что одному из нас необходимо выспаться.

— Спите по очереди, — отрезала Лайма.

Счастье, что она работала руководителем и без труда умела напускать на себя строгий вид. Когда Лайма разгуливала по Центру культуры с такой вот, как сейчас, физиономией, к ней никто не решался подступиться. Медведь тоже стушевался и больше не стал лезть к ней с вопросами. Лайма была этому безумно рада.

Встречу с таким человеком, как Игорь Государев, не перенесешь и не отложишь. Кроме того, она и сама была заинтересована в том, чтобы увидеться с ним как можно скорее. Чем больше проходило времени со дня исчезновения Сони, тем сильнее нервничала Лайма. Ну, выходные — ладно. Но потом прошел еще день, и еще…

Очутившись на улице, она почувствовала себя очень уязвимой. Так, наверное, могла бы чувствовать себя черепаха, лишившаяся панциря. Или рыцарь, снявший доспехи и неожиданно оказавшийся лицом к лицу с вооруженным врагом. Лайма двинулась широким шагом в сторону метро, и на глаза у нее неожиданно навернулись слезы. Как же так случилось? Согласившись на ужасную авантюру службы безопасности, она попала в неволю! Она больше не принадлежит себе. Ей надо постоянно поглядывать на часы и успеть вернуться до полуночи, как Золушке с бала. Только все это не ради прекрасного принца, а ради заносчивого индуса, который знать не знает о ее героизме. За что ей это? Чем она провинилась? Почему другие живут себе спокойненько и никто не заставляет их проявлять героизм?

Господи, как ей удается навешать на себя одновременно столько проблем? Удивительное качество, которым отличается вся ее семейка по женской линии — и бабка, и тетка.., и мать ее была такой же — всем помогала: кому надо, и кому не надо. Окружающие очень быстро к этому привыкли и постоянно ждали от нее поддержки и помощи. Она должна была все бросать ради них и их проблем. «Она и бросала, — подумала Лайма. — Мама очень любила людей. И меня тоже очень любила».

Мысль была новая и неожиданная. До сих пор Лайма всегда настраивала себя против матери, будто та провинилась перед ней — в том, что жила не так, и умерла непозволительно рано. А сейчас вдруг все показалось Лайме другим. Мать жила ярко, легко, весело… Может быть, то, что сама она ввязалась в дело государственной важности — вовсе не так плохо? Может, все наоборот? Ее ошибки, срывы, влипание в истории — это и есть настоящая жизнь? И в ней надо вариться с удовольствием, как луковице в кипящем котелке?

Лайма вдохнула воздух полной грудью. И почувствовала облегчение, несмотря на то, что на языке осталась приторная сладость автомобильных выхлопов. Так, размышляя о своем, она добралась до ресторанчика, где ее должен был ждать Игорь Государев. Или это она должна его ждать? Может, он специально опаздывает, чтобы подчеркнуть свою значимость?

Государев был талантливым исполнителем, песни писал для себя сам, и они немедленно становились хитами. Недавно его сольные концерты прошли в Кремлевском Дворце, он собирал полные залы и без устали гастролировал по стране. Со стороны он выглядел умным, стильным и слегка потасканным. На сцену выходил в светлых штанах и черной водолазке, держа гитару так осторожно, точно это его первенец. Его голос был приятным, песни красивыми и оригинальными, и Лайма с удовольствием слушала их в машине, когда разъезжала по делам. Но как, интересно, он поведет себя при встрече? Будет выпендриваться?

Государев сидел за небольшим столиком в центре зала в свободной позе, далеко отставив правую ногу, словно вот-вот собирался положить на нее гитару. Лайма подошла к нему решительным шагом и сказала:

— Добрый день, меня зовут Лайма Скалбе, вы назначили мне встречу.

— Привет, — поздоровался певец, подняв голову.

Окинул ее быстрым любопытным взглядом, после чего встал и подал руку. Лайма протянула ему свою, и он пожал ее крепко и дружелюбно. На его узком лице, похожем на морду доброго коня с крупными трепетными ноздрями, появилось внимательное выражение.

— Очень приятно познакомиться, — искренне произнесла Лайма. — Хотелось бы сказать, что Соня много о вас рассказывала, но… Она не рассказывала ничего. Я даже не знала, что вы — ее одноклассник.

— Соня — молодец, — похвалил он. — Вела себя с достоинством. Иной раз старые друзья бывают столь утомительны…

Он сделал такое горестное лицо, как будто утомительные друзья были их общей проблемой и Лайма уж точно должна разделить с ним печаль по этому поводу.

Зал, в котором они оказались, был хорошо освещенным, нарядным, от белизны скатертей резало глаза, а массивные хрустальные солонки выглядели настоящим украшением интерьера. На каждом столе горела свеча в пузатом подсвечнике, распространяя вокруг себя тонкий лимонный аромат.

— Мне бы хотелось угостить вас ужином, — великодушно изрек Государев.

Лайма нутром чуяла, что он затеял игру в демократа. Пытается выглядеть свойским парнем, но потуги уж слишком явственны.

— В сущности, у меня не так много времени, — ответила она и посмотрела на часы. — Поэтому я ограничусь чашкой кофе.

— Что ж. — У Государева дрогнул подбородок, и как-то сразу стало понятно, что он оскорбился. — А я поужинаю, пожалуй. Весь день в бегах… Репетиции, концерты… Вы же понимаете.

— Конечно-конечно! — воскликнула Лайма, прикидывая, как бы польстить певцу, чтобы он немного расслабился. — Я до сих пор не могу поверить, что вы согласились встретиться со мной. Это так благородно с вашей стороны…

Государев тотчас приосанился, как старый ловелас, которому улыбнулась семнадцатилетняя дурочка. Но потом оттаял и сочувственно спросил:

— Так что там за проблемы у Сони? Ваш друг что-то говорил такое… Не то она впала в депрессию, не то заболела…

— Хуже, Игорь, — мрачно ответила Лайма. — Она исчезла. С прошлой пятницы никто ее не видел и ничего о ней не слышал.

— Как так? — Государев прижал подбородок к шее, сделавшись похожим на драматического артиста, который изображает крайнее изумление. — С прошлой пятницы? Но это так давно! А как же мальчик? У нее ведь сын? Наверное, нужна моя помощь? Я, конечно, чем могу…

— С мальчиком все в порядке, не беспокойтесь. В общем-то, я как раз хотела вас спросить про прошлую пятницу. В тот день я видела Соню на остановке возле метро. Она поджидала вас. Чтобы отдать фотографии.

Лайма очень надеялась, что ее фраза не прозвучала как обвинение.

— Ну да! — воскликнул Государев весьма эмоционально. — Так и есть! — Он схватил со стола пачку сигарет, точным движением вытряхнул одну и сунул в рот. Повертел в руках зажигалку, но не закурил. — Мы договорились встретиться, но я не сумел подъехать. И был ужасно этим расстроен, потому что у Кисличенко не оказалось мобильного телефона и я не смог ее предупредить. Чувствовал себя ужасно. Ведь это мне нужны были фотографии, это я просил ее прийти. И сам же не появился, представляете?

— Да уж… — пробормотала Лайма. — А она принесла для вас целый альбом. Она ведь любила фотографировать, у нее детских снимков целый воз. Как же вы обошлись?

— Пришлось довольствоваться собственным архивом, — пожал плечами Государев. — Я ей звонил-звонил вечером, но без толку.

— А она не вернулась домой, — сказала Лайма и посмотрела на него внимательно.

— Господи… Вы что, намекаете, что, если бы я приехал, с ней бы ничего не случилось?!

Государев наконец выбил огонек и пустил струю дыма в сторону, скривив набок рот.

— Я не намекаю, — успокоила его Лайма. — Как можно вас обвинять, вы что? Кстати, а почему вы договорились встретиться на остановке? А не в кафе каком-нибудь?

— Это все Соня! — обиженно воскликнул Государев. — В пятницу она собиралась на свидание и вырвать часик для меня отказалась наотрез. Я в ее планы не вписывался никак.

Лайма напряглась. Как бы заставить этого типа припомнить все в точности, слово в слово? Прошло не так уж много времени, кроме того, Сонины слова его задели.

— Она сама сказала, что собирается на свидание? — безразличным тоном спросила она, делая первый осторожный глоток кофе.

Кофе оказался вкусным, густым и горьким, и ей было жалко выпить его одним махом — хотя чашка была просто игрушечная. Аромат от него шел волшебный.

— Ну да. — Государев энергично кивнул головой. — Она так и сказала накануне, когда я ей позвонил. У меня, мол, завтра вечером свидание с потрясающим мужиком. А ты, говорит, совершенно не вписываешься в мой график со своими дурацкими фотографиями. Юмористка.

Вот так-так! Свидание с потрясающим мужиком… Что-то не верится, чтобы Соня назвала Возницына «потрясающим мужиком». Таким он был для нее больше года назад, когда их отношения только начинались. Глупо было бы думать, что старые чувства к ней вернулись. После всего, что между ними произошло, после того, как Соня скрыла от Сергея рождение Петьки…

— А она не говорила, что это за потрясающий мужик? Новый знакомый или старый друг? Может быть, имя называла? Ну… Обмолвилась случайно.

— Ни слова больше не сказала, — Государев пронес сигарету над пепельницей, уронив в нее высокий столбик пепла. Курил он красиво, сигарету постоянно вертел в пальцах, приковывая внимание к своим рукам. — Мы просто обсудили время и место встречи. Это я согласился подстроиться под нее, понимаете? Не она под меня, а я под нее.

— Понимаю, — вздохнула Лайма. — А вы случайно не проезжали мимо той станции метро еще раз? Тем же вечером, но позже?

— Нет, — покачал головой Государев. — Не знаю, к чему вы клоните, но я сидел в звукозаписывающей студии, и там была еще куча народу.

— Я ни к чему не клоню, — успокоила его Лайма. — Просто пытаюсь найти людей, которые могли видеть, с кем Соня встречалась в ту пятницу. Кстати, — оживилась она. — Свидание с тем потрясающим парнем должно было состояться у метро, да? Почему она велела вам подъехать именно туда?

Государев глубоко затянулся и, пыхнув в нее дорогим дымом, пожал плечами:

— Не знаю, почему. Возможно, она собиралась ехать на свое свидание как раз на метро. А может, и нет. Не могу сказать.

Больше Лайма от него ничего путного не добилась. В последний момент она вспомнила про желтый шарфик и спросила, не видел ли он когда-нибудь на ней такую вещь.

— Шарфик? — Государев наморщил высокий лоб. — Не помню. Да мы и встречались с ней последний раз сто лет назад. В гости друг к другу не ходим, а случайно столкнуться нам просто негде.

— Понятно, — кивнула Лайма. — У вас разные тусовки.

— Вот-вот! — расцвел артист и тут же снова нахмурился:

— Может, надо что-нибудь? Ну… Не знаю. Назначить вознаграждение за сведения о Сонином местонахождении? Это ведь иногда помогает?

— Помогает, — кивнула Лайма. — Вы обдумайте этот вопрос и позвоните мне, ладно?

Она нацарапала для него номер своего мобильного телефона. Артист сказал на прощание:

— Я бы вас подвез, но мой ужин еще не готов… Я так голоден, что просто в глазах темно.

— Да что вы, что вы! — замахала руками Лайма. — Кстати, а вы сами водите машину?

— Сам, — гордо ответил Государев. — С шоферами я не уживаюсь. Если уж совсем устаю, вызываю такси.

— У меня старенькая «девятка», — вздохнула Лайма, втайне рассчитывая на ответную откровенность. — Еле-еле дышит. Пришлось в ремонт отдать, масло потекло.

— Я свою «девятку» давно продал. Взял себе недавно крутую иномарку, вы же понимаете — положение обязывает. Каждая собака смотрит: а на чем это у нас Государев ездит? Люди такие любопытные, прямо как белки! Верите ли — их интересует даже марка моего холодильника, что уж там говорить об автомобиле!

Лайма полюбопытствовала, какого цвета иномарка, и Государев сообщил, что черного. Вопрос был задан просто так, на всякий случай. Потому что из головы у нее не шли слова Сониной соседки Поли. О том, что Соню, возможно, поджидала большая белая машина с тонированными стеклами. В автомобилях Поля совсем не разбиралась и даже показать на фотографиях из автожурнала похожую машину не смогла.

Выбравшись из ресторана. Лайма немедленно позвонила Любе Жуковой, чтобы поделиться новостями.

— Петька все орет? — сочувственно спросила она.

— Ты себе не представляешь! — ответила Люба. — Я замучилась так, как будто вагоны разгружала. Ношу его на руках, а он с каждым днем все тяжелее и тяжелее делается. Мне кажется, мои дети так быстро не росли.

— Люба, я чувствую себя свиньей, — призналась Лайма. — Это я должна сейчас сидеть с Петькой!

— Не ты должна, а Соня, — возразила та. — Родная мать.

Лайма рассказала ей о встрече с Государевым так подробно, как только могла.

— Думаешь, он не врет? — спросила Люба. — Наверное, ты бы почувствовала, да?

— Понимаешь, он постоянно играет на публику. Пойди разбери — врет или нет. Не знаю. Даже если врет — как его разоблачить? После нас с Болотовым только соседка Поля столкнулась с Кисличенко возле метро. С тех пор о ней ни слуху ни духу.

— Прямо хоть объявление в газету давай, — вздохнула Люба. — Кто видел женщину, соответствующую описанию, там-то и тогда-то, просьба обратиться к нам.

— Государев предложил назначить вознаграждение за любые сведения о Соне, — вспомнила Лайма. — Хорошо бы, не передумал. Вдруг это поможет?

— Вознаграждение? По телевизору объявят? Да мы захлебнемся в звонках! Нам с тобой такого понарасскажут!

— Одно я могу пообещать тебе твердо, — решительно закончила Лайма. — То, что я завтра встречусь с Возницыным и все ему расскажу про Петьку. Он сам должен решить — нужен ему ребенок или нет. Если нужен, пусть проходит тесты на отцовство и тоже впрягается в этот воз. А если не нужен, мы хоть рассчитывать на него не будем.

— Я на него и так не рассчитываю, — призналась Люба. — На твоего Болотова я больше полагаюсь. Он себя проявил просто героически. Сегодня притаранил подгузники и две коробки всякого пюре. Потратился, конечно. Еще накупил детской косметики — тальк, шампунь, мыльце… Это он через Петьку о тебе заботу проявляет, учти. Надеюсь, у вас все нормально?

— В общем, да. Просто у меня сейчас очень напряженный период, и Алексею это не нравится.

— Ну вы же решили пожениться! — сказала Люба снисходительно. — Он чувствует себя ответственным. Ему уже хочется верховодить.

Совершенно неожиданно Лайма представила себя в фате и белом приталенном платье, а Болотова — в элегантном черном костюме и длинных, словно морда крокодила, штиблетах. Они идут по широкой аллее, а вокруг стоят гости, все улыбаются, машут руками… Наверное, ее жизнь волшебным образом изменится с этого дня. «А действительно, что изменится, когда мы поженимся? — подумала Лайма. — Только одно. Если сейчас я могу сказать Алексею: „Сегодня не приезжай“, то после свадьбы — фиг на постном масле. Он постоянно будет торчать в квартире, и деться от него станет решительно некуда. Счастье первой близости мы уже давно пережили, и свадьба, выходит, превращается в пустую формальность. Вот почему я не испытываю никакого восторга!»

Когда она сказала об этом Любе, та воскликнула:

— Не испытываешь восторга перед свадьбой? Это подступает старость, моя дорогая! Женщина должна выскакивать замуж по молодости, пока она еще плохо знает мужчин. Стоит в них разобраться, ее замуж калачом не заманишь. Так что в наши дни старая дева — это не повод для насмешек, а пример для подражания!

— Нет-нет, Люба, я еще не хочу в старые девы, — заверила ее Лайма. — Просто Болотов немножко скучный.

— Ого! — изумилась та. — С каких это пор ты заскучала? Постоянно зудела, что тебе нужен положительный, правильный, надежный… А теперь тебе с ним скучно!

— Вижу, Алексей успел покорить твое сердце, — вздохнула Лайма. — Ладно, не переживай, все мои сомнения — от нервов. Вот разыщем Соню, тогда все наладится. Жизнь войдет в привычную колею, страсти утихнут, Болотов снова станет самым лучшим и родным…

Она говорила не слишком уверенно. Уже тогда что-то подсказывало Лайме, что ее взбрыкнувшая жизнь еще не скоро войдет в привычную колею.

* * *

Пудумейпиттан сидел на стуле возле окна и смотрел на улицу, словно маленький мальчик, которого родители оставили дома одного. Время от времени он разражался длинными тирадами, но все относились к ним с тем же равнодушием, что и к ворчанию воды в трубах.

— Что-то случилось? — спросила Лайма, едва переступив порог номера. У Медведя с Корнеевым были такие пристыженные и растерянные физиономии, что ей стало не по себе. — Признавайтесь. Вы научили пророка играть в покер и выиграли у него дом в Калькутте? Или что?

Медведь напыжился и промямлил нечто невразумительное, а Корнеев, двинув бровью, объяснил:

— Наш подопечный привел в номер девицу.

— Как?! — опешила Лайма. — Девицу?! Где он ее взял?

— В аэропорту, — коротко ответил Корнеев. — Это та самая, с которой вы все вместе пили кофе.

— Ника Елецкова? Боже, но зачем вы ее впустили?!

— Попробовали бы мы ее не впустить, — повел бровью Корнеев. — Пророк обещал нам страшные вещи. Просто гад. И он так орал, ты не поверишь.

— И пытался драться.

— Пришел представитель администрации проверять, кто шумит. Нам такие проверки совсем ни к чему, верно?

— Эта Ника из-под Ярославля, — неожиданно заявил Медведь. — Хороший город. Поэтому она не представляет опасности.

— Под Ярославлем тоже водятся неоатеисты! — воскликнула Лайма. — Кроме того, она могла соврать про Ярославль!

— Ты же не выгнала ее из-за столика в кафе аэропорта, — напомнил Корнеев. — А мы решили не выставлять Нику из номера. Тем более что Бондопаддхай был и в самом деле настроен весьма решительно.

— Но откуда она узнала, в какой гостинице он остановится?.. О, господи!

Лайма вспомнила, что сама написала для Бондопаддхая название гостиницы, в которую его повезут, и мгновенно замолчала. Какая она дура! А ведь тоже испугалась скандала, когда пророк принялся надуваться, словно жаба.

— Наш подопечный снял для Ники соседний номер. Потребовал вызвать сюда консьержа, подписал бумаги и расплатился с помощью кредитной карты. Рожа у него при этом была ужасно самодовольная. Обольститель хренов.

— Надо думать, — пробормотала Лайма. — Впрочем, нет худа без добра. Теперь можно не опасаться, что ему захочется пойти в ночной клуб или еще куда-нибудь.

— Когда появилась эта ярославская Барби, — признался Корнеев, — мы просто опешили. Пришлось ее проверить по всем статьям.

— В каком смысле — проверить?

— Насчет наличия оружия, яда и всего прочего.

— О! Надеюсь, она не была шокирована?

— Она? Боже упаси. — Корнеев потер глаз и предложил:

— Давайте спать по двое. Сначала ты с Иваном, потом — ты со мной.

— А потом вы с Иваном, — насмешливо подхватила Лайма. — Нет, что-то у меня нет никакого желания с вами спать.

— Я же выражаюсь фигурально, — обиделся Корнеев.

— Все равно. Я лягу тут, на диванчике.

— И лучше не раздеваясь, — себе под нос пробурчал тот. — Иначе я не смогу сосредоточиться на нашей общей безопасности.

Корнеев преувеличивал. Ни одна кокетка не могла помешать ему сосредоточиться. Единственной женщиной, покорившей его сердце, была Лара Крофт — расхитительница гробниц, очаровательная и бесстрашная, персонаж компьютерной игры.

С родителями Корнееву не повезло. Ученые, специалисты по тропическим болезням, они родили сына просто потому, что ребенок, по их мнению, это обязательный атрибут брака. Пока Женя был маленьким, мать занималась научной работой в одном из закрытых столичных институтов. Когда он подрос, родители оставили его на попечение бабушки и всецело отдались науке, которая звала их в жаркие и, что не менее важно, далекие страны.

Жене нравилось быть одному, копаться в ученых книжках, читать технические статьи в журналах. Однако интуитивно он чувствовал, что, если будет сторониться одноклассников, они устроят ему веселую жизнь. Быть отвергнутым ему не хотелось, и в школе он старался завоевать как можно больше симпатий. Выбрал себе кумира из выпускного класса, которого считал невероятно удачливым, и вел себя, как он: подшучивал над девчонками, но никогда не обижал их, дружил с учителями, но никогда не подлизывался, следил за своей внешностью, но никогда ни перед кем не красовался. К седьмому классу его все обожали.

Бабушка Жене досталась добрая, покладистая и тихая. Выписанная в Москву из далекой деревни, она то и дело терялась в гулких комнатах большой профессорской квартиры. Женя хорошо учился, отличался завидным аппетитом и вовремя ложился спать. Бабушка чувствовала себя спокойно. Родители держали сына на телефонном контроле и финансово подпитывали его увлечение радиоэлектроникой. Женя собирал сложные приборы и переписывался с редакцией журнала «Наука и жизнь». Когда в стране появились персональные компьютеры, он внезапно понял, какие горизонты открываются перед ним.

Добровольный узник дома в Староконюшенном переулке внезапно превратился в исследователя, перед которым открыт весь мир. И не нужно никуда уезжать, оставлять друзей, расставаться с любимым городом. Достаточно запереть дверь в свою комнату на задвижку и выйти в Интернет.

После школы Корнеев поступил в технический вуз и окончил его с отличием. Устроился работать в научно-исследовательский институт, но ничего стоящего в его стенах так и не сделал. Время от времени у него появлялись подруги. Одна из них дотянула даже до звания невесты, но дальше этого дело не пошло. Корнеев был не приспособлен для брака. Вот если бы его жена купила второй компьютер, установила локальную сеть и появилась на экране монитора, у них, пожалуй, могло бы что-нибудь получиться. Но женщины отчего-то предпочитали Корнеева в натуральном виде. Он же так и не научился отдавать им всего себя.

К тому моменту, когда его изловила служба безопасности, на счету Корнеева была столько же разбитых сердец, сколько взломанных баз данных.

Лайма Скалбе показалась ему слишком холодной. Замороженная тушка трески, честное слово! Но после недолгого общения с ней он понял, что ошибся. Их командир — не слишком компетентная барышня, которую заставили взять на себя непосильную задачу. Кажется, она напугана, но прячет свой страх изо всех сил. Корнеев решил, что поведет себя с ней благородно, хотя его то и дело подмывало вывести ее из равновесия. Именно поэтому он и посоветовал командирше не раздеваться, когда она заявила, что ляжет спать на диванчике.

В ответ Лайма бросила на него насмешливый взор и отправилась в ванную комнату. Бондопаддхай несколько раз подавал признаки жизни, требуя то одно, то другое. Наконец дело дошло до ужина, и они вдвоем с Никой Елецковой слопали чертову прорву еды, запив ее дорогущим шампанским.

Под утро Бондопаддхай высунулся и заявил, что на завтрак желает роган-джош — и точка. Корнеев влез в компьютер и возвестил:

— Роган-джош — это баранина карри. Ничего себе пророк — жрать барана на завтрак! Так вся святость жиром обрастет.

Лайма очень нервничала по поводу грядущего мероприятия в кинотеатре «Спутник». Кроме того, свою ночную вахту несла из рук вон плохо. Пока Медведь с Корнеевым набирались сил, ей постоянно казалось, что в окно кто-то заглядывает. Или подкрадывается к двери. Она несколько раз даже ложилась на пол, чтобы попытаться в щелку увидеть ноги. А еще противный Пудди постоянно бегал в туалет, пугая ее своими белыми одеждами.

Наутро Корнеев и Медведь стали собираться в поход.

— Значит, вы на разведку, — в сотый раз повторила Лайма, наблюдая, как они расправляются с кофе.

Медведь глотал его, как пиво, заедая кусками колбасы, а Корнеев отхлебывал понемножку, одновременно отщипывая от булки крохотные кусочки.

— На разведку, — подтвердил он. — Посмотрим, как там эти «Оставшиеся» готовят зал. Может, что-нибудь придет в голову.

Часов в семь утра Ника Елецкова проследовала в собственный номер, помахав Лайме ручкой. Лайма улыбнулась ей заговорщической улыбкой старой дуэньи и сладким голосом спросила:

— Вы же собирались походить по магазинам?

— Успеется, — ответила та и удалилась, качая бедрами.

Томный Бондопаддхай два часа принимал ванну, а потом умащивал себя ароматическими маслами.

— Придется везти его завтракать в индийский ресторан, — предупредила Лайма. — Кто ему тут изготовит баранину карри?

Корнеев весело пробежался по клавишам компьютера и сообщил:

— Неподалеку есть подходящее заведение. Не высший класс, правда. Больше похоже на кафе, чем на ресторан…

— Сойдет, — обрадовалась Лайма. Ей не хотелось далеко уезжать от гостиницы.

— Тогда мы заберем вас прямо оттуда, — сказал Корнеев, подумав. — Как только все разведаем, так сразу и позвоним.

Лайма зыркнула на него с подозрением. Что-то в нем было не так. И в Медведе тоже что-то было не так. Обычно он смотрел на нее, не мигая, обстоятельно. Теперь же его взгляд ускользал в сторону с проворством юркой рыбки.

— Почему ты в очках? — спросила Лайма Корнеева. — В первый раз ты был без очков и очень хорошо себя чувствовал.

— Я надевал контактные линзы, — признался тот. — Но потом у меня началось воспаление. Прямо не знаю, что за беда. Глаза стали слезиться, вот я и перешел на очки. Если ты боишься, что я промахнусь, когда придется стрелять, то напрасно. Я ориентируюсь на тепло тела, как паук.

Лайма совсем не боялась, что он промахнется. Ей казалось, что главное — начать палить, а попадешь или не попадешь — дело десятое. С напряженным вниманием наблюдала она за тем, как мужчины экипировались: перчатки, шнурованные ботинки, черные футболки и штаны. В наличии имелись еще черные шапочки, которые они спрятали. И оружие, так и оставшееся в сумке, выданной Дубняком. Между ними было только одно различие — на футболке Корнеева в центре груди было нарисовано маленькое красное сердечко. «И здесь он форсит!» — удивилась Лайма, но вслух ничего не сказала.

— Ну, не поминай лихом, — пробасил Медведь, приложив руку к воображаемому козырьку.

— И будь начеку, — подхватил Корнеев. — Старые атеисты мне всегда не нравились. Думаю, новые ничуть не лучше.

Ника Елецкова уже привела себя в порядок и вернулась согласовать с Бондопаддхаем дальнейшие планы. Завтракать в индийском ресторане она категорически отказалась. Поворковала с пророком, подержала его за пуговицу рубашки, поцеловала в мягкие губы и снова ушла в свой номер, цокая каблуками, как подкованная лань.

Во второй раз заперев за ней дверь, Лайма подошла к зеркалу и внимательно посмотрела на свое отражение. В принципе ничего ужасного, могло быть и хуже.

Когда Бондопаддхай привел себя в надлежащий вид, она вывела его вместе с помощником на улицу и попросила швейцара кликнуть машину. Возле гостиницы всегда стоял пяток частников, надеющихся заработать на иностранцах. К ним подкатила старенькая, но чистенькая машина, и индусы забрались на заднее сиденье.

— Кого-то забыли? — спросил бодрый водитель, заметив, что Лайма постоянно оглядывается.

— Просто размышляю, что показать своим гостям на обратном пути.

— Могу организовать вам экскурсию по городу, — оживился тот.

— Нет, спасибо, у нас уже есть.., экскурсионный план.

Мысль о том, что скоро придется ехать в кинотеатр, неожиданно так испугала Лайму, что у нее даже руки затряслись. Вчера она размышляла об этом мероприятии слишком абстрактно, но теперь… Как там сказал Корнеев — все подступы простреливаются?

Она повернулась и посмотрела на умиротворенную физиономию Бондопаддхая. Может, навешать ему лапши на уши, чтобы он сам отказался от выступления? Сказать, например, что все его сторонники заболели черной оспой. Или скопом перешли в другую веру. И собрание, мол, не состоится. Нет, нельзя. Дубняк четко определил, что пророк должен успешно завершить свою миссию. И улететь в Дели с чувством выполненного долга.

Ресторанчик оказался маленьким, с полутемным залом, украшенным парчовыми занавесями. Пахло здесь приятно, но Лайма не доверяла обонянию. Однажды она уже была в индийском ресторане. Ее накормили сильно перченной курицей и безумно перченными лепешками. Она выпила литр минералки, но рот так сильно жгло, что ей показалось, будто минералка тоже с перцем.

Гостей проводили к столику, расположенному неподалеку от барной стойки, за которой суетился юркий человечек, лучащийся радушием. Высоко вверху, на кронштейне, был закреплен работающий телевизор с громко включенным звуком. Шел один из новых отечественных телесериалов, в главных ролях были заняты красавицы-актрисы, и Бондопаддхай с удовольствием поглядывал на экран. Потом с тем же выражением он стал поглядывать на Лайму. Вероятно, грандиозный успех у Ники Елецковой поднял его очень высоко в собственных глазах.

Лайма напустила на себя вид монахини, на глазах у которой поцеловалась влюбленная парочка, и с большой осторожностью поддела вилкой желтый, приятный на вид рис.

— Передаем срочный выпуск новостей, — сообщила у нее над головой взволнованная дикторша. — Полчаса назад на автозак, который вез к зданию суда заключенного, было совершено вооруженное нападение. В результате чего на свободе оказался опасный маньяк и убийца Петр Синяков. Разоружив охрану, злоумышленники посадили преступника в ожидавший их автомобиль и скрылись с места происшествия.

Петр Геннадьевич Синяков обвиняется в убийстве восьми женщин. Во время ведения следствия он признался в преступлениях, которые совершил в течение двух лет на территории Орловской и Тульской областей. Сегодня должно было состояться второе слушание по делу Синякова, однако до здания суда он так и не добрался.

Свидетелями нападения на автозак стали несколько прохожих. В самый последний момент к месту происшествия по невероятной случайности подъехал автомобиль одной из съемочных групп нашего канала. Оператор с камерой выскочил из машины, но успел снять лишь одного из бандитов, после чего был отправлен им в нокаут. Сейчас мы покажем эксклюзивные кадры, которые передал наш корреспондент.

Лайма донесла наконец вилку до рта и положила рис в рот. И тут на экране появился мужчина, одетый в черные штаны, футболку, перчатки и шапочку с прорезями для глаз. Поскольку надел он эту шапочку прямо на очки, из прорезей торчали две линзы, делая его похожим на рыбу-телескоп. Преступник разинул рот, исторг из себя короткий воинственный клич и размахнулся. После чего изображение несколько раз вздрогнуло, перевернулось и исчезло. Похоже, что оператор выпрыгнул из машины прямо на бандита, и тот мгновенно вывел его из строя.

Когда Лайма увидела нападавшего, горло ее сдавил спазм. А заметив на его черной майке красное сердечко, она в ужасе вскочила, отбросила стул, выпучила глаза, присела и выплюнула рис изо рта с характерным звуком заевшего насоса. Рис веером разлетелся по сторонам, к счастью, не задев никого из посетителей. Пострадал только Пудумейпиттан. Однако на него это не произвело особого впечатления. Своей птичьей лапкой он схватил салфетку и быстро вытерся, что-то проверещав.

Бондопаддхай погрозил пальцем подлетевшему официанту и важно сказал по-английски:

— Вы должны были предупредить даму, что в блюде много специй.

Дикторша между тем вернулась к биографии Синякова. Затем на экране замелькали лица важных людей, которые высказывали самые разные предположения о том, кто мог похитить опасного преступника. Синяков, убийца-одиночка, ранее несудимый, никогда не попадал в поле зрения правоохранительных органов. У него нет связей в преступном мире, и какие силы могли организовать побег, было неясно.

Кое-как прокашлявшись, Лайма полезла в сумочку за телефоном, но у нее тряслись руки, и она никак не могла его оттуда выудить. Тогда, чтобы ускорить процесс, она принялась выкладывать на стол вещи. Сначала возле тарелки оказалась пудреница, потом толстенький органайзер, ручка, связка ключей и в довершение всего — пистолет. Увидев оружие, официант попятился и, стукнувшись спиной о стойку, ускакал на кухню, выпучив глаз, как пришпоренный конь.

Пророк тоже заинтересовался пистолетом и жадно потянулся к нему, но Лайма, не придумав ничего лучше, сильно шлепнула его по руке.

— Ай! — воскликнул он, отдернул длань и прижал ее к груди так, как это делает кошка, попавшая лапой в воду. Глаза у него стали круглыми и обиженными.

Ни Медведь, ни Корнеев на вызовы не отвечали.

— Зачем вы это сделали? — спросил Бондопаддхай, поглядев на нее так, будто бы он сидел на троне, а Лайма стояла, согнувшись в поклоне у его подножия. — Как вы посмели? Кто дал вам право?

— Не надо цапать, что не просят, — ответила Лайма по-русски, а лотом «перевела»:

— Смиренно прошу прощения, я перепутала вашу бесценную руку с рукой вашего помощника Пудумейпиттана. Поэтому позволила себе остановить ее поступательное движение. Нижайше прошу простить меня.

Бармен слушал их во все уши, едва не выпрыгнув из-за стойки.

— Я обеспокоен тем, что вы носите с собой оружие.

— Но ведь я охраняю самое ценное, что есть у «Оставшихся». Ваша жизнь находится всецело на моем попечении. Ради вашей безопасности я готова на все.

— Хорошо, — смилостивился пророк и неожиданно пощекотал Лайму под подбородком. — Будем дальше кушать наш завтрак.

Он заказал тефтели в йогурте, курицу в апельсиновом соусе и еще какие-то диковинные блюда, от которых шел чудесный сливочный дух. Лайма выпила четыре чашки кофе и четыре раза просмотрела новости. Все каналы показывали нападавшего, который вырубил незадачливого оператора. Лайма ни секунды не сомневалась, что это чудовище под шапочкой — Евгений Корнеев и что второго злоумышленника, оставшегося вне поля зрения камеры, свидетели опишут как здоровенного дядьку с широкими плечами и огромными ручищами. Она даже догадывалась, зачем им понадобился Синяков. И приготовила фразу, которую прокричит, как только кто-нибудь из этих типов ответит на звонок: «Как вы посмели действовать без моей санкции?!»

Примерно через час ее сумочка начала подпрыгивать и вздрагивать на коленях. Наевшийся до отвала Бондопаддхай сидел на стуле, прикрыв глаза и тихонько постанывая. Лайма ни о чем у него не спрашивала, опасаясь, что он не стонет, а поет.

— Алло! — сказала трубка басом.

— Как вы посмели действовать без моей сан… — взвизгнула она, но не успела довизжать до конца, потому что Медведь ее перебил.

— Забирай индусов и прячься. Немедленно! Сейчас! — рявкнул он и отключился.

Лайма вскочила и забегала с трубкой по ресторану, держа ее перед собой и выкрикивая:

— Куда я спрячусь?! Вы спятили! Мне некуда их деть! Вы болваны! Как вы посмели?!

Трубка отвечала ей бешеным пиканьем, как будто нервничала не меньше собеседников. Все, кто был в ресторанчике, перестали жевать и с любопытством смотрели на Лайму. В конце концов она упала на стул и, сжав виски руками, приняла решение. Она будет таскать индусов по городу, пока оставшаяся часть группы "У" не вернется из самоволки. Можно пойти в кино, спуститься в торговый центр на Манеже, показать им Большой театр, в конце концов.

Однако Бондопаддхай неожиданно выкинул фортель. Он заявил, что должен ехать на встречу со своими сторонниками. И был настроен столь решительно, что Лайма растерялась. Никакие уговоры на него не действовали, он рвался на улицу и требовал автомобиль. Угомонился он только тогда, когда уселся в такси и получил заверение, что они немедленно, сию же секунду отправляются в то место, куда должны прийти верующие, чтобы лицезреть его.

— Поезжайте в сторону ЦУМа, — приказала Лайма шоферу. — Постарайтесь попасть, в пробку. Чем дольше мы будем ехать, тем больше я вам заплачу.

— Очень хорошо, — пробормотал шофер и свернул в ближайший переулок.

Однако не успели они как следует поплутать, как снова позвонил Медведь. Теперь его голос был не в пример спокойнее.

— Что там у тебя? — спросил он сочувственно, словно догадался, какую бурю пришлось пережить Лайме.

— Он хочет к верующим! — с отчаянием в голосе воскликнула она. — Мы в машине.

— И куда вы направляетесь?

— В ЦУМ.

— Н-да? Ты думаешь, тебе удастся обратить в его веру покупателей в ЦУМе?

— Я не знаю, что делать. Он решил выступить перед своими сторонниками — и баста! Он думает, что я везу его на собрание.

Свои претензии по поводу похищения убийцы Синякова она решила приберечь на потом. Сейчас ее больше интересовало, как самой выпутаться из патовой ситуации.

— А вы где? — спросила Лайма, стараясь изо всех сил, чтобы в ее голосе не прозвучали плачущие интонации.

— Мы едем в автобусе, — откликнулся Медведь после некоторой заминки. — Пришлось взять автобус, больше ничего не было. Наша машина немножко.., поломалась.

— Что мне делать с пророком? — снова спросила Лайма.

— Вези его к ЦУМу, мы сейчас тоже подъедем туда и что-нибудь сообразим.

Шофер такси так хорошо исполнил поручение, что возле универмага они оказались очень даже не скоро. Лайма сразу заприметила большой автобус, ставший на прикол возле тротуара. В кабине неподвижно сидел водитель. У него был такой вид, будто его стукнули по голове чем-то тяжелым, но упасть он еще не успел. Круглыми невидящими глазами смотрел он в неведомую даль, подобно капитану корабля, перенесшего жестокий шторм. Передняя дверца автобуса оказалась открыта, и по ступенькам им навстречу спустился Медведь. Ничего необычного в его облике Лайма не заметила.

— Милости просим, — воскликнул он и рукой указал, куда Бондопаддхаю с помощником нужно двигаться.

Оба индуса оглядели автобус с некоторой опаской, но все же не стали возражать против приглашения и охотно полезли внутрь. Лайма последовала за ними. В салоне они обнаружили скрюченного Корнеева, который сидел, прикрыв лицо рукой.

— Ты ранен? — бросилась к нему Лайма. — Что случилось?!

Тот убрал ладонь, посмотрел на нее воспаленными глазами и, хлюпнув носом, сказал:

— У меня глаза слезятся. Я ничего не вижу.

— Боже мой, но надо же что-то делать! Купить лекарство хотя бы.

— Мы не можем ничего купить, — мрачно сказал Медведь. — У нас денег нет.

— Как, а карточки? — спросила Лайма, холодея. — Пластиковые карты, которые нам дали?

Она решила, что, отбивая убийцу Синякова у правоохранительных органов, они потеряли все — автомобиль, оружие, документы и пластиковые карты в том числе.

— Они бесполезны, — мрачно ответил Корнеев. — Ни на одной из трех нет ни копейки. Наши счета аннулированы. Кто-то добрался до них.

* * *

То, что это сделал сам создатель группы "У", им и в голову не пришло. Утром этого дня Дубняк явился в управление позже обычного. И первое, что увидел, — фотографию Хомякова в траурной рамке.

— Барс умер! — сказал ему один из сотрудников шепотом, будто Хомяков мог услышать и как-то навредить ему за то, что он говорит о его смерти вслух. — Ночью, в постели. Совсем не мучился, как это ни странно. Говорят, мозговой удар. Р-раз — и все!

— Все там будем, — пробормотал Дубняк, думая о том, что его время придет не скоро. Он еще поживет в свое удовольствие.

Вот так-так! Барс кончился. Кто же теперь будет курировать операцию по охране Нанака Бондопаддхая? Помощники Барса? Его заместитель? Преемник?

Дубняк в тревоге посмотрел на часы. Бондопаддхай должен приехать в кинотеатр «Спутник» через несколько минут. Людей Миловидова Дубняк проинформировал об этом заранее. Вынужден был проинформировать после того, как они потеряли индуса в аэропорту. Дилетанты хреновы! Дубняк был уверен, что достаточно сказать им, каким рейсом и под каким именем Бондопаддхай прибывает в страну, — и дело в шляпе. Ничего подобного. Им оказалось этого мало, их надо водить за ручку и растолковывать, что к чему.

Однако на этот раз осечки не будет. Миловидов нашел серьезного человека, который умеет попадать точно в цель с большого расстояния. Дубняк снова сообщил его людям, где и когда появится пророк. Они разделаются с ним. Сегодня. Сейчас.

Миловидов был не в курсе, что Дубняк заплатил кое-кому, чтобы после снайперского выстрела вокруг кинотеатра началась паника. В этой панике должны погибнуть еще три человека — двое мужчин и одна женщина. Они не смогут выйти из переделки живыми — программист, девица-дилетантка и один неполноценный сотрудник, списанный в запас.

Дубняку предстояла короткая деловая поездка по городу. Он воспользовался этим, чтобы позвонить. Выбрался из машины и зашел в магазин — будто за сигаретами. Набрал номер и приложил трубку к уху.

— Дядя нас покинул, — сказали ему. — Все хорошо.

Дубняк забрался обратно в салон, с удовольствием закурил и откинулся на спинку сиденья. Дядя нас покинул! Это значит — Бондопаддхай мертв. "Надеюсь, — подумал он, — члены группы "У" тоже мертвы!"

Однако его благостное состояние было нарушено через несколько часов. Посредник Миловидова просил срочно связаться с ним. Услышав его голос, Дубняк сразу понял, что все провалилось.

— Вы дали нам ложную информацию, — прошипел посредник.

— Этого не может быть, не выдумывайте, — отрезал он.

— Смотрите новости, — выплюнул тот и бросил трубку.

Новостные каналы действительно передавали очередное сенсационное сообщение. Около полудня возле кинотеатра «Спутник» собралось несколько сотен человек, записавшихся на курсы личностного роста. Когда людей запустили внутрь, к зданию подъехал автомобиль с докладчиком. Но едва он вышел из машины, прозвучал выстрел, и докладчик упал замертво. Начались беспорядки, неразбериха, неизвестные люди подняли стрельбу. А когда дым, что называется, рассеялся, выяснилось, что погибший — не кто иной, как убийца Синяков, похищенный сегодня при переезде из тюрьмы на судебное заседание.

Лицо Синякова оказалось покрыто специальным косметическим средством, известным как «автозагар», издали он выглядел смуглым и был одет в балахон, напоминающий восточную одежду. Правоохранительные органы пытаются выяснить подоплеку дела. О развитии событий будет рассказано в следующих выпусках новостей.

Сводка новостей произвела на Дубняка сильное впечатление. И когда зазвонил телефон, номер которого знали только члены группы "У", он отключил его. Он еще не был готов к разговору. Ему нужно проанализировать ситуацию и понять, как действовать дальше.

Что, черт возьми, произошло? Эти типы притащили в кинотеатр вместо Бондопаддхая загримированного серийного убийцу? Но как им это удалось? Выходит, все члены группы "У" живы и здоровы. И идиотский Бондопаддхай тоже.

К сожалению, Дубняк не мог бросить группу на произвол судьбы, что сделал бы с превеликим удовольствием. Он должен играть свою роль дальше. Барс умер, но операция наверняка находится у кого-то на контроле. Этот кто-то в ближайшее время проявится, и Дубняку придется отчитываться за свои действия.

Единственное, что он может сейчас сделать, — это оставить спецгруппу без связи и без денег. Тогда им будет гораздо труднее противостоять людям Миловидова. Дубняк позвонил помощнику и отдал распоряжения, касающиеся секретных денежных счетов. Проделав это, он затаился, обдумывая, как помочь группе "У" в ближайшее время бесславно закончить свое существование.

6

— Пророк не должен знать, что его последователей распугали в кинотеатре, как кур, — сказал Корнеев, прикладывая к глазам салфетку сомнительной чистоты. — Часть забрали в кутузку, и кроме того…

Он зыркнул на Лайму и замолчал.

— Я все знаю, — прошипела она. — Вы вырвали Синякова из рук закона и повезли его в «Спутник». Вы это еще вчера придумали!

— На суде его разорвала бы толпа безутешных родственников тех, кого он отправил на тот свет, — мрачно сказал Медведь. — Кроме того, нам всем было велено проявлять инициативу.

— И согласовывать ее со мной! — возразила Лайма. — А вы что сделали? Вы оставили в неведении своего командира.

— Командир, — примирительным тоном сказал Корнеев, — мне нужны капли для глаз. У нас с Иваном не оказалось мелочи. Пока суд да дело, он мог бы сбегать в аптеку.

Лайма молча полезла в сумочку и, придерживая пистолет указательным пальцем, стала копаться в ней так сосредоточенно, будто в первый раз увидела ее содержимое. Кошелька в сумке не оказалось.

— Не пойму, куда он делся, — растерянно сказала она. — Может, я его выронила в ресторане?

Она ужасно расстроилась. Как можно быть такой растяпой? Стыдно перед подчиненными. Она вообще вела себя, как обычная истеричная дамочка. Срывалась, нервничала… Лайма вспомнила, как орала на Медведя по телефону, чувствуя свою полную и абсолютную беспомощность… Бр-р!

— Можно завести в аптеку Бондопаддхая и купить капли по его кредитной карте, — наконец придумала она.

— Не всякая аптека их принимает, — возразил Корнеев. — Но можно попытаться.

Однако пророк категорически отказался идти куда бы то ни было, пока ему не предъявят верующих, для которых он подготовил пламенную речь. Он надулся, расправил плечи — вероятно, пытался их запугать. Однако его поза произвела впечатление только на его же помощника, который сжался в комочек и дрожал показательной крупной дрожью.

— В сущности, — задумчиво сказал Медведь, лениво наблюдая за тем, как люди, одетые в пестрые шорты, рубашки и платья, текут по тротуарам, — можно доставить человеку такое удовольствие. Хочется ему сказать речь — пусть скажет.

— Где? — простонала Лайма. — Нужно помещение. И нужны последователи.

— Необязательно, — возразил Корнеев, продолжая с остервенением тереть глаза.

Даже с красным носом и оплывшей физиономией он выглядел восхитительно. Лайма понимала, что найдется целый взвод девиц, которые с радостью бросятся осушать его слезы.

— Достаточно будет того, чтобы пророк думал, что это его последователи, — осторожно сказал он.

— Да кто станет его слушать?! Разве неподготовленный человек согласится сидеть и внимать всяким.., всяким.., откровениям… — нашлась она, — в течение часа или двух?

— Кажется, я знаю, где можно найти таких людей, — сказал Медведь. — Смотрите сюда.

Автобус стоял возле тротуара прямо напротив большого рекламного щита, оклеенного разнообразными афишами. Анонсы выступлений знаменитых артистов, объявления о премьерах на известных сценах, а также небольшой плакат Театра абсурда под названием «Галлюцинация».

— Сегодня в шестнадцать ноль-ноль, — процитировал Медведь, — спектакль под названием «Вход после смерти».

— А что? — оживился Корнеев. — Здорово! Прекрасная идея. Выдадим пророка за бенефицианта, на таком специфическом спектакле публика спокойно проглотит все, что бы он ни изобразил.

— Но в театре же есть артисты! — неуверенно возразила ему Лайма. — Как мы их уговорим уступить нам сцену?

— Девушка! радостно воскликнул тот. — У нас есть автобус, оружие и огромная нужда. Неужели мы не справимся?

— Справимся, — уверенно кивнул Медведь. — Мы должны справиться. — И напомнил:

— Это наше задание.

— Только мне потребуются глазные капли, — удрученно напомнил Корнеев. — Где их взять?

— Действительно, — с мрачной интонацией спросил Медведь. — Где взять глазные капли людям, у которых есть автобус, оружие и огромная нужда?

* * *

— Откуда вы взяли автобус? — шепотом спросила Лайма, когда они тронулись в путь.

Шофер выполнял команды беспрекословно и вообще держался так, точно он ведет машину, повинуясь шестому чувству, сам же нем, глух и слеп.

— Когда возле кинотеатра началась стрельба, он как раз проезжал мимо, — тоже шепотом ответил Корнеев.

— И что?

— Мы просто попросили его нас подвезти.

— Вероятно, вы произвели на него сильное впечатление, — пробормотала Лайма. — Шофер знает, куда ехать?

— Я на компе маршрут просчитал, ему только надо вовремя руль поворачивать.

— Аптека! — крикнул Медведь, едва автобус втиснулся в один из глухих переулков, которые вели к театру «Галлюцинация». — Подходящая! Народу совсем никого.

— Господи, спаси и помилуй! — пробормотала Лайма, испытывая сильное желание забраться под сиденье и затаиться. — Пусть нас пронесет, пусть нас пронесет…

— Пошли, — приказал Медведь и хлопнул водителя по плечу:

— Если что — гони. Понял?

Водитель молча кивнул, будто они были разбойники, а он у них — подельник, и открыл переднюю дверь. Воодушевленный Медведь и подслеповатый Корнеев подошли к аптеке и на несколько секунд задержались перед входом. Потом огляделись по сторонам и одновременно натянули свои жуткие шапочки.

В аптеке действительно почти никого не было. Только хмурый дядечка с отвисшим животом поверх брючного ремня бродил вдоль стеллажей и, дыша открытым ртом, пытался отыскать подходящее лекарство для своего заложенного носа. Аптека была коммерческой, товаров — море, и дядечка запутался. Однако просить о помощи продавщиц не хотел — считал, наверное, что они слишком молоденькие, слишком легкомысленные для того, чтобы дать ему по-настоящему дельный совет.

— Возьмите вот это средство, — попыталась все же проявить заинтересованность одна из девиц. — Немецкий препарат, не имеет противопоказаний. В нем есть насадка для ингаляций. Вы брызгаете в горло…

— У меня заложен нос, — отрезал дядечка.

— Тогда, думаю, вам подойдет венгерское лекарство. Или вот, посмотрите, хорошая мазь. Положительно действует на слизистую…

— Я не люблю мази, — еще более сердитым голосом ответил тот. — Не сбивайте меня. Мне кажется, в вашей аптеке нет средства, которое может спасти меня от насморка.

Именно в этот момент дверь распахнулась и в проеме показался огромный мужик в черной маске с прорезями для глаз. В руке у него был пистолет, который он и наставил на стоявших плечом к плечу продавщиц.

— Не двигаться! — хриплым басом крикнул мужик. — Это нападение!

Тотчас из-за его спины появился второй бандит и навел оружие на единственного в аптеке покупателя.

А потом коротко бросил через плечо:

— Мне нужны глазные капли. Есть у вас что-нибудь? От воспаления.

Продавщицы, прибившиеся одна к другой, как соломинки, попавшие в ручей, дрожащими голосочками ответили хором:

— Есть!

— Сколько стоит флакон? — небрежным тоном поинтересовался Корнеев.

— Двенадцать рублей.

— Дайте два, — потребовал он.

— А имеются ли у вас белые халаты и респираторы? Или кислородные маски? Или что-нибудь подобное? — встрял Медведь. — Нам три комплекта. В пакет положите. И суньте туда прозрачные резиновые перчатки. Хирургические. Три пары. Ясно?

Одна из девушек дрожащими руками достала требуемое и выложила на прилавок.

— Посчитайте, — велел Медведь.

— Что?

— Посчитайте, сколько все это стоит.

— Четыреста пятьдесят рублей, — сказала девушка тонюсеньким голоском.

— Ну ты, колобок, — Корнеев ткнул дядьку с насморком пистолетом в брюхо. — Это ограбление. Плати давай.

— Что — плати? — не понял тот, отступая к стене.

— Четыреста пятьдесят рублей плати. Мы тебя грабим, понял?

Дядечка достал из кармана бумажник, выхватил оттуда пятисотенную купюру и трепещущей рукой протянул ему.

— В кассу заплати за нас, — велел Корнеев. — Шевелись. А вы, девочки, пробейте нам чек.

Девочки пробили чек и дали пузатому сдачу.

— Мерси, — сказал Медведь. — Приятно было познакомиться. И, пожалуйста, не сразу вызывайте милицию, подождите минуты две. А то я вернусь и все вам тут испорчу.

Он погрозил им пистолетом, и девицы дружно закивали. Дядька тоже закивал. Когда он понял, что эти типы перед уходом могут в него выстрелить, ему вдруг стало так страшно, что у него немедленно прошел насморк и он задышал сильно и свободно, словно легкоатлет после тренировки.

Корнеев подбросил пистолет в воздух, тут же ловко поймал его и сказал:

— Адью.

Они с Корнеевым, пятясь, вышли на улицу, а потом влезли в автобус. Двери за ними немедленно захлопнулись, и огромная тупомордая машина рванула с места так, что пассажиров вжало в сиденья, точно космонавтов. Когда рев ее затих вдали, продавщицы бросились к телефону. Дядечка же направился к выходу.

— Вы куда? — закричали девочки. — А милиция?

— Я не хочу в милицию, — заявил тот. — Я хочу домой.

Через два квартала он встретил жену, которая бегала за свежими булочками.

— Ну, что, Коля! Купил что-нибудь от насморка?

— Нет, — ответил тот. — Ничего не купил. Я заплатил четыреста пятьдесят рублей, и меня избавили от насморка за один сеанс. Лечение шоком.

— Боже мой! — обрадовалась жена. — Новая технология? Запатентованная?

— Отнюдь. Шоком лечат без патента.

Тем временем девушки-аптекарши дождались заведующую, которая выходила пообедать, рассказали ей все и стали звонить в милицию.

— У нас ограбление! — звонко закричала та, которую звали Ниночкой. — Грабителей было двое. Нет, денег из кассы не взяли. Наркотиков тоже не просили. Чего хотели? Капли для глаз.

— Народ совсем обнищал, со вздохом сказал один патрульный другому, трогая машину с места. — Из-за глазных капель на аптеки нападают.

Тем временем взбесившийся автобус, чудом избежав столкновения с неудобно припаркованными машинами, пропахал переулок, стрелой пронзил две прилегающие к нему улицы и со скрежетом затормозил возле Театра абсурда, который находился в полуподвале старого дома и располагал достаточно вместительным залом.

Сегодня в кассе были проданы почти все билеты. Пьеса «Вход после смерти» принадлежала перу молодого драматурга, носившего невероятно стильные имя и фамилию — Герман Схлынь. По случаю премьеры Герман лично пришел за кулисы, чтобы подбодрить актеров и сказать несколько лестных слов режиссеру.

Зал уже гудел, люди рассаживались по своим местам, шелестели программками, высказывали всевозможнейшие предположения относительно постановки. Были тут и журналисты, прикормленные главрежем, они обещали дать коротенькие рецензии в своих изданиях, и Герман заранее трепетал — понравится ли им?

Когда он в очередной раз прошел мимо гримерок туда и обратно, дверь служебного входа внезапно распахнулась, и в помещение вошли двое мужчин с усталыми лицами. На них были белые халаты, перчатки и маски, приспущенные к подбородку. Герман понял, что это врачи, и как-то сразу перепугался. Появление медиков не сулило ничего хорошего. Может быть, заболела прима? Или у режиссера прихватило от волнения сердчишко? Однако лекари не бежали целенаправленно в какую-то комнату, а медленно двигались прямо на Германа.

— Где дирекция? — спросил высокий и мощный врач, в руках у которого была сумка защитного цвета.

— Вон там, а что случилось? — разнервничался Схлынь. — Сегодня идет моя пьеса…

Высокий врач подошел к нему поближе и сказал:

— Моя фамилия Смирнов.

— Схлынь, — ответил тот.

— Что значит — схлынь? — обиделся врач. — Посылаешь меня, да?

— Ну что вы?! — испугался драматург. — Схлынь — это моя фамилия. Я только хочу узнать, что случилось.

— ЧП случилось, дорогой Схлынь, — вздохнув, ответил доктор. — Строители меняли трубы особой важности, одна лопнула, и в воздух попали ядовитые испарения. Вы тут уже все надышались, так что.., ничего хорошего.

— Надышались? — ахнул Герман. — Но я ничего не чувствую!

— Никто ничего не чувствует, — подал голос второй врач, очень красивый молодой человек с красными от усталости глазами и щетиной на лице. — А потом вдруг — раз, и отек легких. Летальный исход.

— А что же делать?!

— Во-первых, немедленно покинуть помещение. Мы возьмем пробы и проведем детоксикацию. Надеюсь, ясно?

— Но моя пьеса! Сегодня премьера! Приехали журналисты…

— Да, о вас, безусловно, напишут все газеты. «Смерть после спектакля. Всех актеров и зрителей увезли в морг. Драматург скончался в страшных мучениях».

— Боже мой! — схватился за голову Герман и, высунув язык, быстро подышал. — Мне кажется, я ощущаю какой-то сладковатый привкус!

— Немедленно на выход! — приказал доктор не допускающим возражений тоном. — Внизу стоит автобус, забирайтесь в него и ждите остальных. Попросите водителя открыть окна, дышите глубоко. На счет: раз-два-три делайте вдох, на четыре-пять-шесть — выдох. Все ясно? Действуйте.

Герман, словно выпущенный из неволи ослабевший заяц, выкатился на улицу и, петляя, побежал к автобусу. Возле автобуса стояли какие-то люди со смуглыми лицами и с любопытством наблюдали за ним. Красивая медсестра со светлыми волосами и неземными ножками помогла ему вскарабкаться в салон и, усадив неподалеку от водителя, ласково спросила:

— Затруднения дыхания не чувствуете? Слизи нет? Кажется, вам повезло.

Герман начал громко дышать, считая вслух, чтобы вдох случайно не получился короче выдоха. Через несколько минут из служебного входа, словно тараканы из продезинфицированного подвала, побежали артисты и технический персонал. Часть из них уже успела загримироваться и надеть костюмы и парики. Прохожие останавливались и глазели на странную пеструю толпу, качали головами, но ни один не попытался узнать, что случилось. Русский народ воспитан в здоровом пофигистском духе: раз бегут — значит, так надо.

Возле театра действительно все перекопали, что, собственно, и натолкнуло членов группы "У" на блестящую мысль. Двое рабочих, которые только что вылезли из люка и что-то бурно обсуждали, пиная ногами шланги и провода, тянущиеся, на посторонний взгляд, неизвестно откуда и неизвестно куда, стояли как раз на пути эвакуируемых.

— Ах вы, гады криворукие! — воскликнула массивная костюмерша Тася, пробегая мимо них с подобранными юбками. — Глаза б мои вас не видели!

Поскольку ее слова были обращены, несомненно, к ним, рабочие онемели от такой наглости.

— Эй, тетка, полегче на поворотах, — неуверенно сказал бригадир.

Трусивший следом за Тасей старый драматический артист, волею судьбы заброшенный в театр «Галлюцинация», возмущенно воскликнул:

— Да вас под суд надо отдать, сволочи!

Рабочие оторопело переглянулись.

— На людей-то вам наплевать! — поддержал коллег несущийся вприпрыжку осветитель. — Раскопают, раскопают и роются. У, подонки!

Подонки проводили глазами последнего влезающего в автобус сотрудника театра, потом снова посмотрели друг на друга.

— Чего это они, а? — изумленно спросил рабочий у бригадира.

Тот только руками развел:

— Интеллигенция…

Когда поток беженцев иссяк, Медведь всунулся в кабину и сказал шоферу:

— Покатаешь их два часа по вольному ветру, привезешь обратно и выгрузишь. И тогда можешь быть свободен.

Тот молча кивнул и с трудом проглотил комок, застрявший в горле.

— Но смотри! — прикрикнул Медведь. — Нарушишь слово — я твой драндулет из-под земли достану!

Шофер снова кивнул и повернул ключ в замке зажигания.

Корнеев возвратился к двери служебного входа, открыл ее и, сделав широкий жест рукой, пригласил индусов:

— Прошу вас! Путь свободен.

Услышав гул голосов в зале, Бондопаддхай страшно возбудился и потребовал зеркало. Медведь распахнул для него одну из гримерок и напутствовал:

— Красота — это страшная сила. Так что лови момент. Верно, доктор Корнеев?

Доктор Корнеев, уже успевший погрузиться в общение со своим мобильным телефоном, рассеянно сказал:

— Да-да.. Момент силы равен произведению силы на ее плечо.

— Боже мой, — разнервничалась Лайма. — Я так волнуюсь! Вдруг у нас ничего не получится и пророка закидают тухлыми помидорами?

— Не закидают, — заверил ее Медведь. — Публика приличная. Сегодня премьера, в зале полно журналюг.

— Премьера?! — ахнула она. — Какой ужас! Значит, здесь присутствует драматург?

— Его нет, он поехал с артистами. Так что нам никто не сможет помешать. Интересно, долго ли наш индусский друг рассчитывает развлекать народ?

Лайма широким шагом прошла по коридору к сцене, свернула за угол, сделала два робких шага и чуть-чуть отодвинула занавес. И испугалась. Зал оказался не таким уж маленьким, как ей представлялось, лица людей, пришедших на спектакль, предвкушали праздник. Зрители переговаривались, обмахивались программками, зачитывали вслух фамилии исполнителей главных ролей, разглядывали светильники на стенах, сверлили глазами занавес.

Лайма попятилась и бросилась обратно к Медведю. Схватила его за локоть и горячо заговорила:

— Думаю, выход нашего пророка надо как-то обставить. Зрители не будут сидеть и пялиться на него больше пятнадцати минут. Или даже десяти. Я бы не стала.

— Ну…

— На сцене должно происходить какое-то действие, Иван, понимаешь?

— Какое действие? — переспросил Медведь.

Он вообще не вникал в слова, а просто глазел на нее. Лайма раскраснелась, один длинный локон выбился у нее из прически, губы пылали, словно она бегала за занавес целоваться. И еще от нее пахло чем-то приятным, ванилью, может быть.

— Не знаю, какое действие! — Она нетерпеливо разрубила воздух ладонью. — Нам придется выйти на сцену и привлекать к себе внимание.

— Как?

— Я прошу тебя придумать — как! Это нужно сделать любыми средствами. Хоть стриптиз показать!

— Стриптиз? Оригинально.

— Лучше мужской. Пусть Корнеев разденется, тогда все женщины в зале останутся до самого конца.

— А почему Корнеев?

— Потому что он очень красивый, ты не заметил?

Корнеев прислонился к стене и продолжал колдовать над телефоном. Медведь обернулся и обозрел его с ног до головы, словно портной, которого попросили пошить костюм и он прикидывает, что за фигура у клиента.

— Красивый, — задумчиво повторил он.

— А ты мужественный, — немедленно добавила Лайма, чтобы он, не дай бог, не обиделся. — Ты тоже можешь показать стриптиз.

— Нет, пусть лучше Жека, — решил Медведь. — Я могу показать пантомиму. Хотя…

— Отлично! — обрадовалась Лайма. — Только бы пророк не оборачивался слишком часто. Мы поставим его на самый край сцены, пусть говорит. Но позади должно все время что-то происходить.

В этот момент Бондопаддхай появился из гримерки. С ходу нельзя было понять, как он наводил красоту, кроме того, что сдобрил губы блеском.

— Я готов, пойдемте, — приказал он Лайме и ткнул рукой в сторону коридорчика, ведущего к сцене. — Вы выходите первая.

— Объявлять?

— Переводить! Вы же будете переводить? Или в вашей стране все люди говорят по-английски так хорошо, что поймут божественные откровения?

— Еще и это, — пробормотала Лайма и повернулась к Медведю:

— Ничего не поделаешь. Я пойду переводить. А вам с Корнеевым придется проявить инициативу.

— Проявим, — пообещал тот. — Сообразим. В крайнем случае, я раздену Жеку.

— Я расскажу людям о том, как на меня снизошло откровение, — поделился своими планами Бондопаддхай.

— Очень хорошо, — похвалила Лайма, и тут в зале захлопали.

Медведь посмотрел на часы и воскликнул:

— Пора! Мы и так уже на пять минут задержались.

— Ваши сторонники ждут! — обратилась Лайма к Бондопаддхаю, слегка поклонившись. Она всегда кланялась, когда боялась, что он начнет с ней препираться.

Тот выпятил грудь и мелкими шажками, точно надувший зоб голубь, пошел на звук аплодисментов. Лайма проводила его взглядом и тут увидела валяющуюся на полу программку. Она подобрала ее, развернула и быстро пробежала глазами.

— Господи, Иван! Посмотри, сколько тут действующих лиц! Принц Маргион, Атлетиус, какая-то Элоиза… Иван, это катастрофа! Монолога Бондопаддхая будет мало! Лучше бы я прочитала саму пьесу, честное слово.

— А что? И отлично. Такая задумка режиссера, — неожиданно ожил Корнеев. — Один несет всякую белиберду по-английски, а второй вслух читает диалоги.

— Пьесу мы не успеем найти, — покачал головой Медведь.

— Я в гримерке видел томик Мольера, — вспомнил Корнеев. — Возьми его с собой и цитируй чего-нибудь оттуда. — Он широким шагом сходил за книгой и сунул ее Лайме в руки:

— Держи. По крайней мере не опозоримся.

— Кто-нибудь умеет раздвигать занавес? — испугалась Лайма, прижав книжку к животу.

— Мне это раз плюнуть, — успокоил Корнеев. — Я открываю занавес, и ты выходишь.

Он действительно быстро выполнил обещанное, и метры малинового плюша с приятным стрекотом начали расползаться по сторонам, обнажив пустую сцену. Сцена, к счастью, была освещена, и в зале горели светильники на стенах.

— Свет! — ахнула Лайма. — Надо погасить свет в зале.

— И так сойдет, — махнул рукой Медведь. — Это ж Театр абсурда, тут что угодно можно выкаблучивать.

— Вы вот что. Вы мне с Корнеевым реплики подавайте, — зачастила Лайма, которая испытывала подлинный ужас. В животе у нее от этого происходили бурные сражения. — Я как будто Элоиза, запомнили? Пока пророк будет в грудь воздух набирать, вы спрашивайте: «Элоиза, а как ты думаешь, пойдет сегодня дождь?» Ну и всякую подобную же чепуху. А я как-нибудь выкручусь.

— Пошла! — скомандовал Медведь, заступив дорогу Бондопаддхаю, который от нетерпения приплясывал на месте. — Минуточку, маэстро. Сейчас дело дойдет и до вас.

Завидев Лайму в белом халате, зал зааплодировал.

Просеменив на середину сцены, она тоненько прокашлялась и сделала вдох, но вместо того, чтобы что-нибудь сказать, замерла в неподвижности. Она не знала, что говорить. Какие-то простые слова у нее были заготовлены, но в тот момент, когда десятки глаз уставились на нее, причем Лайма видела каждого зрителя очень отчетливо, потому что зал был освещен приглушенным светом, все вылетело у нее из головы. Повисла трагическая пауза… И тут из-за сцены раздался голос Корнеева, громко провывший:

— Элоиза! Кто войдет сюда после смерти?

Лайма вздрогнула, сделала выдох и радостно сообщила:

— Нанак Бондопаддхай! — И захлопала в ладоши.

Зал тоже неуверенно захлопал, но когда на сцену выплыл вышеозначенный гражданин, захлопал в три раза громче. Бондопаддхай отлично смотрелся в свете рампы, и на лице у него застыло выражение монаршего величия. Лайма решила, что он вполне тянет на роль принца Маргиона, и с подобострастной миной обратилась к нему:

— Принц, вы так долго обдумывали свою речь. Говорите, подданные ждут!

Она поклонилась, разведя руки в стороны. Томик Мольера едва не выскользнул из потных пальцев. Ни о чем не подозревающий Бондопаддхай самостоятельно выдвинулся на самый край сцены, сложил руки перед собой и заговорил. Его плавная речь полилась, словно медовая река. Лайма, с глупой улыбкой наблюдавшая за залом, поняла, что многие зрители, в какой-то мере владеющие английским, напряженно вслушиваются, пытаясь понять хоть что-нибудь. Наконец пророк сделал паузу и выжидательно посмотрел на нее.

— Э-э-э, — пробормотала переводчица. Потом, не глядя, открыла на середине книжку, которую держала в руке, и зачитала:

— Послушайте, друг мой! Вы нахал, вы человек, с истинной наукой ничего общего не имеющий и подлежащий изгнанию из республики ученых.

Бондопаддхай кивнул и заговорил немного быстрее. Когда он сделал паузу, Лайма продолжила:

— Да, я приведу тебе веские доводы и сошлюсь на Аристотеля, этого философа из философов, в доказательство того, что ты человек невежественный, невежественнейший, невежествующий, изневежествовавшийся и так далее и тому подобное. — Пробежала глазами неподходящий кусок текста и закончила словами:

— Я скорей сдохну, чем с тобой соглашусь, и буду отстаивать мое мнение до последней капли чернил.

Между тем Корнеев, который быстрее всех сообразил, что долго такое, с позволения сказать, представление идти не может, перебежал на другую сторону кулис и поманил пальцем Пудумейпиттана. Тот переминался с ноги на ногу, но, заметив, что его зовут, страшно взволновался. Корнеев начал строить ему рожи и загребать руками, изображая, как тот ему нужен. Пудумейпиттан сделал робкий шаг на сцену, и тут Медведь толкнул его мощной рукой между лопаток. Бедняга вылетел на подмостки, растопырив «крылья», словно петух, которого поддели ногой и отшвырнули с дороги.

В этот момент, будто по заказу, откуда-то сверху свалился плохо закрепленный жестяной поднос, исполнявший в театре роль гонга, размером с колесо «КамАЗа», и с невероятным грохотом поскакал по сцене. Бондопаддхай подскочил, обернулся и отпрыгнул в сторону. Лайма тоже отпрыгнула. А вот Пудумейпиттан повел себя, как кот, застигнутый над куском украденного мяса. Он присел, закрыв голову руками, тонко закричал что-то вроде «Ма-у-у!» и вместо того, чтобы пасть на пол и начать биться об него головой, как он это уже проделывал в гостиничном номере, бросился к шторке, служившей в театре задником. Совершил ловкий прыжок, вцепился в ткань пальцами и быстро-быстро полез наверх.

В публике робко засмеялись.

— Вы, вероятно, желаете знать, — поспешно прочитала Лайма, перевернув пару страниц, — являются ли выражения «субстанция» и «акциденция» синонимами «бытия» или же они имеют двойной смысл?

Бондопаддхай, который вряд ли желал знать нечто подобное, с рассерженным лицом продолжал следить за тем, как гигантская жестянка заканчивает посреди сцены свое «дыр-дыр-дыр».

— Ну так как, принц? — повысила голос Лайма. — Как? Считаете?

И, когда он взглянул на нее, еще раз поклонилась. Бондопаддхай вздохнул и, посмотрев на болтающегося между небом и землей помощника, снова повернулся к публике. Зрители взирали на него с доброжелательным вниманием, и он немного оттаял. И снова заговорил. Голос его набирал силу, раскатывался по залу, он взмахивал руками и так увлекся, что забыл про переводчицу окончательно. Поскольку Пудумейпиттан начал подвывать на шторке в глубине сцены, Лайма подошла и дернула за ее край. Помощник неожиданно сорвался и, словно груша, шлепнулся вниз. В публике снова робко засмеялись. Пудумейпиттан поднялся на ноги и, трусливо оглядываясь на хозяина, поскакал за кулисы.

Незадолго до этого через служебный вход в театр проникли две балерины, опоздавшие к началу спектакля. Они ураганом пронеслись к костюмерной, некоторое время возились там, после чего, одетые, как два маленьких лебедя, поспешили к сцене. И здесь наткнулись на Медведя с Корнеевым.

— Когда наш выход? — спросила одна балерина, поправляя волосы.

— Музыка готова? — перебила ее вторая.

— Можете выходить, — разрешил Корнеев, отступая в сторону. — А музыки не будет.

— Так Герман Схлынь решил, — поспешно добавил Медведь. — Он вообще внес в пьесу ряд изменений.

Балерины выглянули на сцену и удивились:

— А что это за артисты?

— Второй состав. Как только я махну рукой, начинайте.

— Но там же еще разговаривают, — попыталась возразить первая. — Это не наш выход.

— Начинайте! — прошипел Медведь. — Иначе вы рассердите Германа. Он сидит в зале и наблюдает за вами. И-и-и… Раз!

Бондопаддхай, грозно насупив брови, рассказывал своим «сторонникам» о вере, об откровениях, о будущих мучениях, уготованных неверующим… И тут на сцену, стуча пуантами, выбежали две балерины в пачках с сосредоточенными лицами. И принялись синхронно подпрыгивать и вертеться, перемещаясь от одного конца сцены к другому. Бондопаддхай, услыхав шум позади себя, обернулся и так откровенно изумился, что в публике засмеялись уже громче.

Лайма открыла заложенную пальцем книгу и прочитала:

— Ах, принц, нынче все перевернулось вверх дном, весь мир окончательно погряз в разврате! Всюду царит чудовищная распущенность — блюстители порядка в нашем государстве должны бы сгореть со стыда оттого, что они терпят это недопустимое и позорное явление.

Балерины продолжали шумно носиться по сцене, словно две большие птицы, попавшие в маленькую комнату. Сделав последнее па, они убежали, оглядываясь через плечо. Бондопаддхай подошел к Лайме и негромко спросил:

— Что это такое?

— Маленькая техническая неувязка, — ответила она тоже шепотом. — Выражение неконтролируемого восторга со стороны верующих. Можете продолжать.

Бондопаддхай несколько секунд глядел на нее холодным взором, но потом совладал с собой и снова обратился к слушателям. Стоило ему повернуться лицом к залу, как на сцену за его спиной вышел Корнеев с мрачным лицом. Остановился, грозно обозрел публику и выставил одну ногу вперед, словно собирался декламировать стихи. Лайма втянула голову в плечи. Корнеев, сопя, снял медицинский халат и бросил его на пол. Потом погладил себя двумя руками по животу и стянул через голову черную футболку — ту самую, в которой похищал убийцу Синякова, с красным сердечком. Грудь у него оказалась волосатая, мускулы рельефные, и по залу пронесся еле слышный выдох.

Бондопаддхай, почувствовав, что настроение публики неуловимо изменилось в лучшую сторону, возвысил голос, выбросил руки вверх и стал сопровождать свои слова быстрыми движениями пальцев, будто бы сеял что-то или развевал по ветру.

Корнеев между тем наклонился и расшнуровал ботинки. Снял один, потом другой и аккуратно, носок к носку, поставил их слева от себя. Бондопаддхай перевел дух и бросил на Лайму косой взор. Она поспешно подступила к нему и прочла, зарулив в другую пьесу:

Чтоб властелина зреть, чья слава выше меры,

К вам, смертные, сейчас я вышла из пещеры.

Не кажется ли вам, что воды и земля

Чтить новым зрелищем должны здесь короля?

Женщины в зале стали привставать с места, чтобы лучше видеть Корнеева. Бондопаддхай решил, что им не терпится услышать продолжение речи, и понесся дальше, делая взмах правой рукой, затем левой рукой. В довершение всего он прикрыл глаза, и Лайма смогла перевести дух.

Корнеев снял с себя носок и, попрыгав на одной ноге, с трудом справился со вторым. Засунул их в ботинки. Теперь на нем остались только черные брюки, и он с задумчивым выражением на лице взялся за «молнию».

И тут на сцену тяжкой поступью вышел Медведь и тоже потащил с себя футболку. Зал охватил неподдельный восторг. Мужчины, прежде сидевшие со скептическими лицами, завозились, заулыбались во весь рот, женщины заерзали и захихикали.

Бондопаддхай с полуприкрытыми глазами вещал о несомненной угрозе и возможности остаться в живых и начать новое, прекрасное существование с его личного благословения. Насколько Лайма поняла, суть выступления все-таки была агитаторская. Сводилась она к следующему. После ядерной катастрофы, которая неминуемо случится, на земле останутся лишь его, Бондопаддхая, приверженцы. И то не все, а только те, кто находится на определенном уровне духовного развития. Чтобы его достичь, следует пройти несколько ступеней обучения. Где? На курсах личностного роста, естественно, которые откроются в нескольких российских городах в ближайшее время. «Фу, как пошло, — подумала Лайма. — Неужели кто-то действительно поймается на эту удочку?»

Бондопаддхай сделал глубокий выдох, открыл глаза, повернулся… И увидел, что прямо позади него стоят Медведь и Корнеев — один в черных боксерских трусах с лампасами, а второй — в кокетливых белоснежных трусиках «унисекс» французского производства, купленных, впрочем, в лучшем магазине мужского белья. Он так удивился, что даже сделал шаг назад, очутился на краю сцены, отчаянно замахал руками и начал валиться вниз. Два молодых человека из первого ряда сорвались с места и поймали его в самый последний момент. Лайма бросилась следом и, вытянув голову, спросила сверху:

— Принц, с вами все в порядке?

Корнеев с Медведем, чтобы не стоять просто так, сделали несколько приседаний. Потом перешли к наклонам вниз и в стороны, когда на сцену неожиданно выскочил потрясенный драматург. Его сердце почуяло неладное, он высадился из носившегося по улицам автобуса и своим ходом добрался до театра.

— Друзья! — крикнул он во весь голос, обращаясь к публике. — Я Герман! Я автор этой пьесы! Вернее, не этой пьесы, а той, которая тут не шла. Но меня обманом заманили в автобус и заставили дышать ртом!

— Ребята, а трусы снять? — крикнула из зала какая-то бесшабашная дамочка. — Давайте, не останавливайтесь!

И тут зал грохнул. Публика хохотала так, что в лампах накаливания дрожали язычки. Потом кто-то несколько раз хлопнул в ладоши, другой поддержал его, и наконец публика разразилась громовыми аплодисментами.

— Кланяйся, — крикнула Лайма Герману, пытаясь перекрыть поднявшийся шум.

— Но я тут ни при чем!

— Раз хлопают, надо кланяться.

Вся честная компания тем временем убралась за кулисы. Медведь с Корнеевым проворно оделись, Бондопаддхай забрался по боковой лесенке на сцену и теперь бегал вслед за возбужденной Лаймой, выкрикивая гневные слова. Пудумейпиттан следовал за ним, извергая из себя сто неразборчивых слов в минуту.

Специальный корреспондент газеты «Столичные штучки», присутствовавший на премьере, опустил голову и азартно строчил в своем блокноте: «Мы все говорим на разных языках, рядимся в разные одежды. Живем, совершая нелепые поступки и обнажая душу и тело перед абсолютно незнакомыми людьми. Кто-то предъявляет претензии к работе правительства и правоохранительных органов, кто-то занят только собой и своими личными переживаниями. Но если мы не задумаемся о будущем, о том, куда нас ведут страшные научные открытия, не станем заниматься самосовершенствованием, своим духовным развитием, всех нас в конечном итоге ждет ядерная катастрофа».

7

— Он заподозрил неладное, — заметил Корнеев, имея в виду Бондопаддхая, которого они завели пообедать в маленький, но весьма респектабельный ресторанчик. — Почувствовал, что в театре было что-то не то.

Пророк и в самом деле сидел хмурый и раздраженный, словно государственный чиновник при исполнении, и ковырял вилкой крабовый салат. Лайма, которая вообще не чаяла, что им удастся завершить эпопею с выступлением перед «верующими», напротив, находилась в приподнятом настроении.

— Пусть думает, что хочет, — ответила она, — но первый пункт программы мы выполнили.

— Ценой невероятных усилий, — добавил Корнеев. — Теперь-то мы точно знаем, что за этим типом ведется настоящая охота. Мы из кинотеатра «Спутник» еле ноги унесли.

После представления, данного в театре «Галлюцинация», перед ними остро встал вопрос отсутствия денежных средств. Корнеев вздохнул и сказал, что ситуация критическая, и это развязало ему руки.

— Я перевел немного денег на одну из наших пластиковых карт, — сообщил он.

Лайма даже не спросила, откуда он их взял. И у Медведя ничего не стала спрашивать, когда тот отправился, как он сам выразился, добывать не засвеченный транспорт. «Лишний контроль может только навредить делу», — решила она. Как говорится: чем меньше знает командир, тем преданней ему солдаты.

Медведь пригнал к ресторану симпатичный миниавтобус и похвалился:

— Даже документы на него есть.

Бондопаддхай забрался в салон, упал на заднее сиденье и громко известил Лайму:

— Я должен вступить в контакт со своими последователями. Вы не дали мне сойти к людям.

— Тоже мне, Будда хренов, — проворчал Корнеев. — Сойти, видишь ли, ему не дали.

А Медведь обернулся к нему и немедленно заявил:

— Мы — твои последователи. Чего тебе еще надо?

Бондопаддхай посмотрел на него исподлобья и пошевелил бровью. Лайма поспешила заверить пророка, что все идет по плану и у него еще будет время пообщаться с народом.

В настоящий момент путь их лежал на Тверскую улицу. Ведь Дубняк четко сказал — если оборвется телефонная связь, в тот же день в семь вечера их будет ждать либо он сам, либо его помощник Вадим возле Центрального телеграфа. Время поджимало, поэтому завезти Бондопаддхая в гостиницу они уже не успевали.

— Борис Борисычу не понравится, что мы притащили подопечного с собой, — вслух подумала Лайма.

Корнеев, который уселся за руль, беспечно откликнулся:

— А мы его не станем из машины доставать, пусть сидит тут, в окошко смотрит. Спроси, как ему столица нашей Родины, нравится?

Лайма с сомнением взглянула на Бондопаддхая и решила, что лучше ни о чем не спрашивать. Пудумейпиттан вообще не интересовался красотами города — он забился в угол и смотрел четко на свои коленки.

— Странный народ, — пожал плечами Медведь. — Если бы я поехал путешествовать, то уж все обсмотрел бы.

Он вспомнил, как возил маму в Венгрию, как они жили в гостинице возле озера и ходили по вечерам гулять по городу. Все-все рассматривали, на каждую мелочь обращали внимание… А эти?

— Индусы вообще не как мы, — согласился Корнеев со знанием дела.

— Он европеизированный индус, — напомнила Лайма. — Учился в Лондоне.

— Ага, втиснулся в ту самую щель между Востоком и Западом, о которой все мы наслышаны. Кстати, парковаться тут негде, придется свернуть в переулок.

Они действительно свернули и встали перед учреждением, из которого выходили озабоченные люди.

— Все оставайтесь на своих местах, — в очередной раз взял на себя инициативу Медведь, — а я пойду на разведку.

— До семи еще десять минут, — напомнила Лайма.

— Ничего — похожу, осмотрюсь.

Только очутившись в толпе возле телеграфа, Медведь сообразил, что не помнит в лицо помощника Дубняка. Он видел его мельком в коридоре, когда тот уводил Лайму, но больше, конечно, смотрел на нее, чем на него. Корнеев тоже его вряд ли помнит. Медведь немного подумал и решил, что не станет возвращаться к машине и пускаться в объяснения. Попробует справиться сам. В конце концов, может, на встречу придет Дубняк. Да и Вадим, как бы он сейчас ни выглядел, обратит на себя внимание. Хотя бы тем, что станет слоняться возле входа.

Бондопаддхай, которому не объяснили причины задержки, закрыл глаза и делал вид, что дремлет. Его помощник сидел тут же, как статуя, олицетворяющая покорность. Корнеев достал ноутбук, мобильный телефон, через который подключался к сети, и погрузился в нирвану. Одна только Лайма не знала, куда себя деть — постоянно смотрела то на часы, то в окно. Но было слишком далеко, чтобы увидеть что-нибудь стоящее.

— Уже четверть восьмого, — сообщила она Корнееву через некоторое время.

— Мг-м, — ответил тот, не поднимая глаз.

Лайма вздохнула. Вот только что был человек — и нет его. Сидит приставка к компьютеру, даром что хорошо выглядит.

— Половина восьмого, — обеспокоенно заявила она, сдерживая порыв встать и идти.

— М-м-м… — снова пробормотал Корнеев, исполняя на клавиатуре замысловатый пассаж.

— Ну вот что, — отчеканила Лайма, обращаясь к его макушке. — Я выйду и поищу Ивана. А то что-то он задерживается.

Она выпрыгнула из машины и захлопнула за собой дверцу. Корнеев не пошевелился. «Надеюсь, если Бондопаддхай решит бежать, он ему все-таки воспрепятствует», — пронеслось у Лаймы в голове. Другое дело, что пророку бежать было некуда и незачем.

Медведя Лайма увидела еще издали. Он занимался тем, что подходил к каждому мужчине, задержавшемуся возле входа на телеграф, и, нависнув над ним, грозно спрашивал:

— Эй, ты страдаешь болезнью Альцгеймера?

Люди отшатывались от него, а один даже покрутил пальцем у виска. Тогда Медведь схватил его за грудки, прижал спиной к стене и грозно вопросил:

— Альцгеймером не страдаешь, значит… А склероз у тебя есть?

В конце концов неудачи так его разъярили, что, подступив к очередному прохожему, он рыкнул, сжав кулачищи:

— А ну, признавайся, чем болеешь, сволочь?!

Подоспевшая Лайма услышала, как бедолага перечисляет:

— Вегетососудистая дистония, холецистит да плюс глаукома…

— Не то, не то! — сердился Медведь. — Врешь небось, как сивый мерин.

Лайма подошла сзади и решительно взяла его под руку.

— Иван, — сказала она проникновенно. — Отпусти товарища, и пойдем.

Иван вздрогнул и посмотрел на нее настороженно. Надо же — потерял над собой контроль. Что это с ним? Давно такого не случалось, еще со времен женитьбы. Оттого, что Лайма рядом, ему было как-то не по себе. Так уж сложилось, что женщина в присутствии красивого мужчины проявляет все свои достоинства, мужчина же в присутствии красивой женщины — одни недостатки.

— Никто не пришел, — сообщил он, хотя и так все было ясно. — Интересно, что это значит?

— Что бы это ни значило, надо уходить отсюда, — сказала Лайма. На открытом месте ей вдруг сделалось ужасно неуютно. — Не стоит тут светиться.

Они быстро прошли в переулок и забрались в машину.

— Жека, гони, — велел Медведь и решительно опустил крышку ноутбука.

Корнеев вскинул голову, агакнул и переместился за руль. Бондопаддхай, которому до смерти надоело сидеть в машине, злым голосом принялся отчитывать Лайму. Он-то полагал, что его встретят здесь как почетного гостя, а с ним обращаются, как с каким-то нищим. А он миллионер, известный человек, он не намерен и дальше терпеть подобное отношение…

— Ворчит? — спросил Медведь у Лаймы. — Давай все-таки скажем ему, что его хотят пришить. Вежливее будет.

— После того, как мы из-за него мучились?! В театре? Ни за что.

Она достала из сумочки свой мобильный телефон и увидела, что ей уже много раз звонили — и Болотов, и Люба. Любе она обещала, что сегодня обязательно встретится с Возницыным и поговорите ним о ребенке. Как же быть?

— Что, если вы поедете в гостиницу, а я подтянусь туда немного позже? — спросила Лайма весьма суровым тоном. — У меня есть обязательства, которые я просто не могу игнорировать.

Медведь хотел сказать, что не время сейчас исполнять какие-то другие обязательства, кроме тех, что налагаются службой, но сдержался и промолчал. Он же не командир группы, поэтому приказывать не может.

— Я бы вышла у метро, — добавила Лайма и, обернувшись к Бондопаддхаю, пояснила:

— Вас отвезут в гостиницу, хорошо?

— Они не говорят по-английски, — развредничался тот. — Как они узнают о моих пожеланиях?

— У меня есть телефон, о'кей? Если что — мне позвонят, и я устраню все недоразумения.

— Вы должны показать мне помещение, в котором будет работать университет. Мне сказали, что оно находится в очень хорошем месте.

Лайма немедленно представила, как они тащат пророка смотреть помещение, которое наверняка простреливается со всех сторон, как и кинотеатр «Спутник», и содрогнулась. И тут по задворкам ее сознания прокралась нехорошая мысль: может, этому пророку ногу сломать? Загипсовать и положить его в больницу. А когда подойдет срок, отправить в Дели. Пусть там долечивается.

Мысль Лайма отогнала, а вслух сказала;

— Конечно-конечно, не о чем беспокоиться. Сегодня отдыхайте, а завтра утром все обсудим.

Корнеев затормозил возле метро, Лайма выскочила наружу и помахала рукой всем сразу. Дождалась, пока машина сольется с потоком транспорта, отошла в сторонку и позвонила Болотову. Звонить было немножко страшно, потому что предстояло объяснять, почему они вечером не встретятся. И сегодня, и завтра, и, вероятно, послезавтра. До тех пор, пока Бондопаддхай не уберется в Дели.

— Лайма? — Болотов так обрадовался, что у нее заныло сердце. Надо же — приложила столько усилий, чтобы его удержать, а теперь бросила. Интересно, так всегда бывает у секретных агентов: работаешь на родину в ущерб личной жизни. — Я тебе звонил, а ты не подходила. Я, между прочим, соскучился.

Он сказал это сухим тоном, и Лайма почувствовала, что его следует немедленно смягчить. Но прежде спросила:

— О Соне ничего нового?

— Ничего. А у тебя? Ты встречалась с Возницыным?

— Двигаюсь в его направлении. Раньше никак не могла, ну никак.

— Может, мне тоже сорваться — и к тебе? Потом вместе поедем домой…

Он забрасывал удочку аккуратно, чтобы не спугнуть рыбку раньше времени. Что бы эдакое придумать? Да так, чтобы этой придумки не на один раз хватило.

— После Возницына я поеду к бабушке с тетей, — нашлась Лайма.

В конце концов, только ради бабушки она стала членом команды "У", поэтому можно все свалить на нее, не стыдно.

— Это так необходимо? — Голос Болотова стал еще суше. Таким сухим, что перед мысленным взором Лаймы возникла потрескавшаяся земля.

— Неужели я променяла бы тебя на бабушку, будь у меня выбор? — воскликнула Лайма с горячностью. — Я так соскучилась по тебе!

— Правда? Тогда давай завтра встретимся.

— Но…

— Днем, — отмел ее возражения Болотов. — Просто выпьем по чашке кофе. Я хоть посмотрю на тебя, такую занятую.

— Я согласна, — ответила Лайма.

Конечно, она не может предсказать, как сложится завтрашний день, но на чашку кофе, вероятно, сумеет вырвать полчасика.

— Тогда я тебе утром позвоню. Или ты звони, если с Возницыным возникнут какие-то проблемы.

Лайма пообещала не пропадать и отключилась. Фу-у, как тяжко врать-то. Врешь и чувствуешь, как твоя ложь собирается над головой, будто туча.

Поездка по городу без Бондопаддхая показалась Лайме на удивление приятной. Несмотря на то что она уже отвыкла от общественного транспорта, количество людей, набивающихся в вагоны метро и в автобусы, казалось ей просто невероятным.

А вот и дом Возницына. Лайма не знала, как правильно повести разговор. Обрушить на Сергея информацию сразу или начать издали? Она решила, что сориентируется на месте, и бодрым шагом пересекла двор. Подъезд был оснащен домофоном, но Лайме удалось проскочить внутрь вместе с женщинами, тащившими тяжелые сумки. Женщины вошли в лифт, а она взбежала на второй этаж и, не медля ни секунды, надавила на кнопку звонка.

— Кто там? — раздался из-за двери молодой мелодичный голос.

«Девица? — изумилась Лайма. — Интересно. Кто она такая? Вряд ли человек, потерявший мужскую силу и едва не утопившийся из-за этого, сумел обзавестись хорошенькой утешительницей».

— А Сережа дома? — спросила Лайма от растерянности совершенно по-детски. Как будто ей восемь лет и она пришла звать Возницына во двор играть в салочки.

— Нет, а кто его спрашивает? — Девица, ясное дело, не хотела открывать незнакомке.

— Это… Это его старая подруга, Лайма.

— Старая подруга? — возмущенно переспросила девица, щелкнула замком и немедленно распахнула дверь.

Распахнула — и уставилась на Лайму с негодованием. Та, в свою очередь, тоже уставилась на нее. Девица впечатляла. Коротко стриженная брюнетка, маленькая и стройная, она была одета в яркое трико и выглядела, как цирковая гимнастка.

— Здрасьте, — пробормотала Лайма. Просто потому, что это она пришла в гости. — Так Сережи нет? А когда он будет?

— Это вас совершенно не касается, — запальчиво ответила девица.

— Как это — не касается? Я к нему по важному делу.

— Все важные дела можете обсуждать со мной. Я его жена.

Лайма невероятно удивилась и даже отступила на несколько шагов от двери, а глаза у нее расширились так, словно она стояла в зоопарке перед клеткой с тигром, которая неожиданно открылась, и тигр пошел прямо на нее.

— Жена? — глупо переспросила она. — Какая жена?

— Законная, — хвастливо ответила девица.

— А… А можно… — Лайма подбородком указала на квартиру. — Войти и поговорить?

— Ну… Что ж. Валяйте.

Она пропустила Лайму внутрь и повела на кухню.

— Меня зовут Марина, — сказала она, рисуясь. Села и положила одну стройную ножку на другую.

— И давно вы с Сергеем женаты? — спросила Лайма, глядя на нее доброжелательно.

— Недостаточно давно, чтобы он успел запретить всем старым подругам звонить и приходить сюда.

— Нет, ну все-таки? — настаивала Лайма.

Марина, ожидавшая, что с ней вступят в конфронтацию, вздернула подбородок:

— Всего несколько дней, а что?

— Забыла вас предупредить, — Лайма уже справилась со своими эмоциями. — Между мной и вашим мужем никогда не было романтических отношений. Мы просто знакомые. И у меня к нему действительно важное дело.

Марина посмотрела на нее с подозрением, но потом все же смягчилась:

— Его услали в командировку в Воронеж. Так что он раньше, чем дня через три не вернется. А что случилось-то?

— У Сергея остались кое-какие обязательства, — серьезно сказала Лайма. — Которые мне все-таки лучше обсудить с ним с глазу на глаз. Если вы не возражаете, я позвоню через пару-тройку дней.

— Не возражаю, — ответила Марина уже безо всякой враждебности. — Может быть, чаю?

— Давайте, — сразу же согласилась Лайма, которой не хотелось уходить, не вызнав побольше подробностей о женитьбе Возницына. — А у вас пышная была свадьба — с фатой, длинным платьем, с тучей гостей?

— Ой, нет, все произошло спонтанно, — оживилась новобрачная, хлопоча над чашками. — Мы два месяца назад подали заявление в загс, а потом я раздумала выходить замуж.

— Ну да! — изумилась Лайма, которая немедленно представила себя в такой же ситуации. Сначала она завлекла Болотова во Дворец бракосочетаний, заставила написать заявление, а через пару недель дала от ворот поворот. Или еще лучше: они с Болотовым выходят из шикарного лимузина — она в белом веночке, с букетом роз в руках — и идут к входу во Дворец. А там их, ясный пень, встречают Бондопаддхай под ручку с Пудумейпиттаном, одетый шафером Медведь и ухмыляющийся Корнеев, который разбрасывает конфетти.

Лайма потрясла головой, чтобы прогнать наваждение, и спросила:

— Почему же вы раздумали? Рассорились с Сергеем? Немудрено: он ужасно импульсивный тип.

— Мы не рассорились. Видите ли, — Марина села, аккуратно обмакнула чайный пакетик в кипяток и делано легкомысленным тоном закончила:

— Просто я не могу иметь детей. Сергей, конечно, уверяет, что все это ерунда…

Вероятно, Марина по-своему решила бороться со своей бедой — говорить о ней так, будто она не такая уж страшная. «Только этого еще не хватало! — раздосадованно подумала Лайма. — Если Возницын признает Петьку своим сыном, девица малыша возненавидит. Да и Сергей вряд ли обременит молодую жену ребенком от другой женщины. Скорее сдаст его мамочке. Если вообще признает свое отцовство. В принципе его мамочка — это тоже неплохо. Какая-никакая, а все же — родная бабушка».

— Ну и… Когда я сказала, что раздумала выходить за него замуж, он знаете, что устроил?

— Что?

— Он решил утопиться.

Лайма, уже набравшая чаю в рот, от неожиданности едва его не выплюнула. С трудом проглотила и спросила сдавленным голосом:

— Утопиться?! Как это?

— Вы не представляете. — Было ясно, что Марина и волнуется, и одновременно испытывает удовольствие. — Погнал на своей машине за Кольцевую, остановился у первого попавшегося моста… И — сиганул. Ну, конечно, приехали спасатели, потому что глубина там была ого-го! Привезли его домой, он мне в ноги кинулся: если не выйдешь, говорит, за меня, я все равно утоплюсь.

«Ну и скотина! — растерялась Лайма. — Так кому же он врал: ей или мне? Или для меня он всего лишь несколько видоизменил мотив самоубийства? С какой стати? Мог бы вообще ничего не говорить! Он не обязан был передо мной исповедоваться. Когда он висел там, на мосту, на перекладинах и выл, то казался чертовски убедительным!»

— И я сдалась, — закончила Марина и развела руками, чтобы показать, насколько бессильна оказалась она перед любовным пылом Возницына. — На следующее утро мы взяли пару свидетелей, поехали в загс и зарегистрировали брак. Потом Сережка заставил меня собрать вещи и переехать к нему. В общем, все получилось интересно, не как у всех.

— Я потрясена, — честно призналась Лайма. — Это для меня полная неожиданность. Но я вас, конечно, поздравляю. Надеюсь, у вас будет прекрасный брак.

Она кривила душой, потому что отлично помнила все, что рассказывала Соня о Возницыне. Одна его привычка тушить окурки в цветочных горшках чего стоит. Или переключать телевизионные программы через каждые две секунды: туда-сюда, туда-сюда… Или расшвыривать одежду после прихода домой — носки на столе, штаны на комоде. А еще его манера кидать тапочками в будильник… Кроме того, Лайма сама видела, как Возницын пьет воду прямо из-под крана, высовывая язык, словно домашний кот.

В общем, она многое могла бы поведать новобрачной, но решила воздержаться. Конечно, надо бы отомстить Возницыну за его штучки, но Марина тут уж точно ни при чем.

— Извините, что затрагиваю такую тему, — промямлила Лайма. — Но все-таки, когда вы решили не выходить за него… Чем вы руководствовались?

— Ну как чем? — Марина округлила карие глаза, обрамленные густыми, похожими на мех ресницами. — Глупо даже спрашивать. Сережка молодой, ему любая женщина детей нарожает. А я…

— А он разве не попадал в автокатастрофу? — глупо моргнула Лайма, вспомнив про «кочан без кочерыжки». — И у него самого проблем со здоровьем никаких?

— Не-ет, с чего вы взяли? У него-то как раз все хорошо. И автокатастрофа — это, конечно, преувеличение. Бампер ему помяли да фару кокнули. Все никак не поменяет.

Лайма закусила губу и некоторое время смотрела в пустую чашку. Потом поставила ее на стол и поднялась на ноги:

— Когда он появится, обязательно скажите ему, что я заходила по важному делу. Он знает мой телефон, пусть позвонит.

— А в какой области лежит это ваше важное дело? — не удержалась и спросила молодая жена. — Это что-то, связанное с работой?

— Вовсе нет. Но вы не волнуйтесь. Еще может так случиться, что к вашему мужу мое важное дело не имеет никакого отношения.

— Ну и ладно, — с некоторым вызовом сказала Марина.

Лайма просто кожей чувствовала, каких усилий стоит ей держаться вежливо и тактично. «Молодчина, — подумала она. — Я бы тоже так поступила». Впрочем, Лайма однажды видела прежнюю подругу Болотова, его бывшую сокурсницу. Пришла бы такая гусыня с поджатыми губками к ней «по важному делу», она бы, пожалуй, не удержалась и устроила сцену.

Очутившись на улице, Лайма немедленно позвонила Любе Жуковой и все ей выложила.

— Уверена, что ты спровоцировала скандал! — с удовольствием сказала та. — Поверь моему опыту: ничто так не обновляет семейные отношения, как внезапное появление старой подруги мужа.

— Люба, я знаю, что тебе нравятся душераздирающие истории, но ты не обратила внимания на самое главное, — остудила ее пыл Лайма. — Пойми: Возницын обманул меня! Он сказал, что решил топиться, потому что попал в автокатастрофу и не может иметь детей.

— Ну?

— Что — ну? На самом деле автокатастрофа — фикция, и детей он в состоянии наделать, сколько его душе угодно.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что он придумал эту байку специально для меня. Смотри: если он пошел топиться потому, что не может иметь детей и останется без наследника, значит, он не знает о существовании Петьки, верно? Значит, Соня ничего ему не говорила, и они не встречались в пятницу.

— Господи! — ахнула Люба. — Полагаешь, что они все-таки встречались? Но Сергей не хочет, чтобы об этом знали, и придумал такую вот легенду?

— Самая лучшая отмазка, разве нет? Я мгновенно на нее купилась. Я поверила в его россказни. Еще бы: парень висит на мосту и рыдает, ты бы не купилась?

— Лайма, его надо поймать и прижать к стене. Немедленно.

— Жена сказала, что он уехал в Воронеж.

— Врет!

— Конечно, он мог ее обмануть. Не думаю, что Воронеж они вместе изобрели. Вообще девчонка мне понравилась. Кажется, она ни в чем не замешана.

— Откуда ты знаешь?! Может, они вдвоем все обтяпали? Взяли и что-нибудь сделали с Соней… И закопали ее в лесу.

— Но зачем, Люб? Какой у них может быть мотив?

— Не знаю, — раздраженно ответила та. — Давай сдадим их милиции.

— Это называется оговором, — пробормотала Лайма. Милиция сейчас ну никак не вписывалась в ее распорядок жизни. — Какие у нас доказательства того, что Возницын врет? Мое слово против его слова.

— Но следователи так и ловят преступников! Сопоставляют показания, понимаешь?

— Они станут что-то сопоставлять, если найдут.., тело. — Лайма с трудом вытолкнула из себя последнее слово.

— Все равно, мы должны им все рассказать про Возницына. Получается, что он состряпал себе алиби.

— Давай поговорим об этом завтра? — предложила Лайма. — Кроме того, хотелось бы посоветоваться с Алексеем. Мы с ним встретимся днем за чашкой кофе, я ему все расскажу.

— Вы с Болотовым снова перешли от совместной жизни к свиданиям в кафе? — удивилась Люба. — Что у вас там происходит?

— Да ничего, абсолютно ничего. Просто у меня сейчас очень серьезные проблемы на работе, и еще бабушка… Я же тебе рассказывала! Разве это так удивительно?

— Конечно, удивительно, — отрезала Люба. — Когда у меня возникают проблемы на работе, я не выгоняю своего мужа на улицу.

— Люб, ну это не телефонный разговор, — проныла Лайма.

«Скажу ей, что после того, как мы с Болотовым решили пожениться, я испугалась замужества. Предсвадебный синдром. Или что я подозреваю жениха в измене. Хочу удостовериться в серьезности его чувств. Наплету что-нибудь! Правду-то говорить нельзя».

Она сунула телефон в специальный карманчик в сумочке и двинулась к остановке. И тут вдруг ей страстно захотелось заехать домой — принять душ, переодеться. Стирать белье в гостиничном номере и сушить его на батарейке не очень-то приятно, особенно в присутствии оравы мужиков, с которыми приходится иметь дело. Поддавшись порыву, Лайма подняла руку, поймала машину и рванула к себе.

Квартира встретила ее родными запахами и родной обстановкой. Вот ведь удивительно: когда приходишь сюда каждый день, ни на что не обращаешь внимания. А стоит только отлучиться, и дом кажется средоточием мира, лучшим местом на свете. Не успела она вылезти из душа, как заквакал ее второй, шпионский мобильный. Она пробежала через комнату, оставляя на полу мокрые следы, схватила его и приложила к уху.

— Где ты находишься, Лайма? — донесся до нее напряженный голос Медведя.

— А вы где находитесь? — не растерялась она.

— Мы удираем из гостиницы. Там полно милиции. Ты не представляешь себе, что творится на нашем этаже.

— А чего хочет милиция? — как-то сразу испугалась Лайма.

— Голову Бондопаддхая. Вот что она хочет, — сдавленно ответил Медведь. — Ника Елецкова похищена. В связи с этим пророка желают допросить с пристрастием. На допрос ему являться ни в коем случае нельзя — он прилетел в страну по одним фальшивым документам, а по другим — тоже фальшивым — зарегистрировался в гостинице. Теперь понимаешь? Так что мы пока крутимся по городу и ждем твоих распоряжений.

Лайма открыла рот и уставилась в окно невидящим взглядом. Они ждут ее распоряжений! Господи, помилуй и спаси! Однако постаралась взять себя в руки и сказала:

— Встречаемся через час возле памятника Маяковскому. Там и поговорим. Успеете?

— Отчего ж не успеть? — буркнул Медведь и отключился.

Лайма натянула джинсы, кое-как напялила кофту и стала тереть волосы полотенцем. Поняла, что на это потребуется слишком много времени, швырнула его на диван и бросилась звонить Болотову. По домашнему телефону он не ответил, зато ответил по сотовому.

— Как я рад тебя слышать! — воскликнул он и задал тот же самый вопрос, что Медведь минуту назад:

— Ты где находишься?

— Далеко, — соврала Лайма. — Послушай, Алексей, тут такое дело. В наш Центр культуры приехали иностранцы…

— Так вы же закрылись.

— В том-то и дели! Мы закрылись, а они приехали. Финансирования никакого, а людей надо же куда-то поселить.

— Ты хочешь, чтобы я обеспечил их материально? — не скрывая скепсиса, спросил Болотов.

— Нет, Алексей, я хочу попроситься переночевать на твоей даче.

— С иностранцами?

Лайма даже рассердилась. Долго он будет переспрашивать? Времени совсем нет.

— Ну да.

— Но, Лайма… — Она слышала, как он тяжело задышал, раздумывая.

Неужели Болотов такой жлоб, что откажет ей? Она знала, что он страшный собственник, но мирилась с этим, старалась особенно к нему не цепляться. Он не любил возить пассажиров в своей машине, не любил, когда брали его вещи, когда просили почитать его книги или посмотреть его фильмы. Не то чтобы он жадничал. Это был, скорее, не нравственный, а гигиенический аспект. Отчего-то именно сейчас Лайма вспомнила о том, как Болотов целуется — почти не разжимая губ. И кончик его языка при этом похож на холодную улитку, которая при первом же резком движении убирается обратно в раковину.

— Я в принципе не против, — наконец выдавил из себя он. — Но ты туда просто не попадешь. Дело в том, что я сейчас очень далеко от дома и вернусь только утром. А дача заперта на ключ. Дверь там ого-го. И забор высоченный. Не полезут же твои иностранцы через забор.

Лайма неожиданно сообразила, что у нее нет ключей от квартиры собственного жениха. У него от ее квартиры — есть, а у нее нет. Не слишком-то справедливо. Она никогда не бывала у Болотова дома без него. Он же мог явиться к ней в любое время. И частенько так и делал — являлся и торчал, сколько вздумается, ждал ее. Иногда жарил яичницу или отбивные. Мог прибить сломавшуюся полочку или приклеить отошедший уголок обоев. И никогда не спрашивал на это разрешения. Возможно, он инспектировал ее вещи и рылся в ее бумагах.

— Да, — уныло согласилась Лайма, — мои иностранцы через забор не полезут.

— Ты что, обиделась? — всполошился Болотов. — В принципе… Если я прямо сейчас дуну в город, то приеду часам к двум ночи. Возьмем ключи, в три с чем-то сможешь положить свою компанию в постель.

Лайма представила, как они уговаривают Бондопаддхая прилечь на заднем сиденье, а потом трясут его до трех ночи по дорогам, и немедленно отказалась:

— Ну нет. Это слишком сложно, я поищу какой-нибудь другой выход. Однако спасибо за предложение.

— Так мы пьем завтра вместе кофе? — спохватился он.

— Пьем, я же обещала.

Лайма бросила трубку и набрала бабушкин с теткой номер. В конце концов, к кому же еще обращаться в трудную минуту?

— Бабушка, это я, — сказала она, когда услышала знакомый голос с надменными интонациями. — Лайма.

— Я догадалась, — ответила та. — У меня других внучек нет. Попробовал бы кто-нибудь посторонний назвать меня бабушкой. Ну? И что у тебя за проблемы?

— Мне нужно где-то разместить на ночь пятерых людей, — сказала Лайма. Вдаваться в подробности или придумывать подходящую легенду было некогда.

— Фу-х, — фыркнула Роза. — Ты что, работаешь на Красный Крест?

— Бабушка, — перебила Лайма, выдавая отчаяние. — Я обратилась к тебе потому, что нахожусь в тупиковой ситуации. Придумай что-нибудь поскорее.

— Ну… Может быль, тебе подойдет избушка возле Тарасовки?

— Избушка? — осторожно переспросила Лайма. — Это что, совсем дикое место? Воду нужно кипятить на костре?

— Есть электричество. Там один государственный институт собирался строить поселок, подвели свет, воду, а потом землю у института отобрали. Пока суд да дело, строительство остановили. Осталось несколько халупок. Мой хороший друг владеет одной из них. Можешь воспользоваться.

— А ключ? — немедленно спросила Лайма, давая, таким образом, свое поспешное согласие. — И подробный план проезда?

— Приезжай, получишь и то, и другое.

— Хорошо, — обреченно сказала Лайма.

Почувствовав эту обреченность, бабушка несколько секунд молчала, потом неохотно бросила:

— Ладно, черт с тобой, сама привезу. Куда надо ехать?

— Но тебе нельзя водить машину! — ахнула Лайма.

— Ты думаешь, я дура? Поймаю таксомотор.

— Через полчаса я буду возле памятника Маяковскому, — выпалила внучка. — Спасибо, бабушка.

Она проверила, не забыла ли чего, кое-как собрала сырые волосы в пучок, мазнула по губам помадой и выскочила на улицу. Ее машина стояла во дворе, нежно прижавшись к бордюрчику. «А, была не была! — подумала Лайма. — Все равно у меня с собой два паспорта, буду пользоваться то одним, то другим по мере надобности».

* * *

Корнеев загнал микроавтобус на платную стоянку, оставил Медведя сторожить индусов, а сам отправился разыскивать Лайму.

— Разомну ноги, — объяснил он, глядя в сторону.

Медведь промолчал. Ему хотелось самому встретить Лайму. Увидеть, как она идет через площадь. Подстраховать, если что. Пусть она командир, но он несет за нее личную ответственность. Странное, очень мужское и очень неуместное чувство.

Корнеев выбрался на асфальт; потянулся, сведя лопатки и вскинув подбородок, потом снова подобрался и, хищный и изящный, мягкой поступью двинулся прочь. Медведь проводил его ревнивым взглядом. Тогда, в театре «Галлюцинация», Лайма заметила, что Жека красивый. По его мнению, ничего особенного, бывают и получше. Втайне Медведь признавал неземную красоту только одного мужчины — американского артиста и мастера айкидо Стивена Сигала. У него и фигура, и мышцы, и все.

Корнеев почувствовал напряженный взгляд напарника на своей шее и усмехнулся. Лайма, конечно, вносит в их жизнь возбуждающее разнообразие. Если бы группу возглавлял мужик, все было бы иначе. Легче и скучнее, вот как все было бы. К Лайме он с самого начала отнесся с симпатией, не более того. Живые женщины ужасно утомительные, с ними нужно возиться. Возиться ни с чем, кроме компьютера, Корнеев не любил. Однако Иван совершенно ни к чему начал входить в роль опекуна Лаймы. Наде было его порывы как-то уравновесить. Поэтому Корнеев и настоял на том, чтобы подежурить у памятника.

Лайму он увидел еще издали. Она стояла рядом с пожилой дамой и что-то оживленно с ней обсуждала. Дама выглядела эксцентрично. На ней были укороченные белые штаны в обтяжку, кроссовки и длинная футболка. Седые, коротко стриженные волосы аккуратно уложены. А лет ей — батюшки! — никак не меньше восьмидесяти. Ухоженных старушек Корнеев раньше видел только за бугром, у нас такие не водились. И все-таки она наша, отечественная. Он по губам определил, что говорит старушка по-русски. Корнеев замедлил ход, решив выждать некоторое время.

В этот момент Лайма вскинула голову, увидела его, покраснела и запнулась. Старушка тоже повернулась и немедленно Корнеева засекла.

— Это твой новый молодой человек? — спросила она Лайму с удивлением.

Несколько секунд она оглядывала его с ног до головы. У Корнеева появилось ощущение, что он стоит голый перед врачом, который примеривается, к какому такому месту на его теле приложить кругляш фонендоскопа, Наконец вынесла вердикт:

— Ничего себе. По крайней мере, он лучше, чем прежний. — Она имела в виду Болотова, разумеется. — Тот тоже был красивый, но мне не нравилось его выражение лица. Я вообще не люблю людей, которые живут так, будто делают остальным большое одолжение. А этот — настоящий пират. Надеюсь, он горячий, ты этого заслуживаешь.

— Бабушка! — сконфузилась Лайма.

Корнеев прищурил глаза.

Интересно, и зачем это она притащила сюда свою бабку? Они не должны смешивать работу и личную жизнь, Дубняк сказал им четко. Правда, неизвестно, куда он подевался, этот Дубняк. На звонки не отвечает, связного к телеграфу не прислал. История.

— Меня зовут Роза, — представилась старушка. — Буду рада, если вы приедете ко мне на чай.

— Евгений, — расшаркался «пират». — На чай приеду обязательно.

Она была совсем не такая, как его собственная бабушка, но он считал, что перед старыми дамами обязательно нужно расшаркиваться, как бы они себя ни вели.

— Ну ладно, я ухожу, — сказала старушка и, дождавшись от Лаймы поцелуя в щеку, кивнула Корнееву:

— Приятно было познакомиться.

После чего повернулась и пошла по направлению к метро.

— У меня не было другого выхода, — сдавленным голосом сказала Лайма, оправдываясь. — Она дала мне ключ от дачи своего приятеля.

— Ладно.

Корнеев не собирался делать ей замечаний. Тем более что сам ничего предложить не мог. Дачи у него не было, а везти всю честную компанию в свою квартиру он посчитал опасным. Светить собственное жилье не стоит. За ним лично неоатеисты не следят, зато на Бондопаддхая могут выйти каким-нибудь замысловатым способом.

— А где наши? — С лица Лаймы медленно стекал румянец и исчезал в вырезе кофточки.

— Вон там, на стоянке.

Корнеев двинулся к микроавтобусу, подстраиваясь под ее шаг. Она успела где-то переодеться и теперь была в джинсах, которые только подчеркивали ее соблазнительную фигуру. Лучше бы уж оставалась в юбке, Бондопаддхаю довольно ее коленей и лодыжек, а то еще раскатает губу. Индус, конечно, держался в рамках, но то, что он на самом деле похотливый индюк, Корнеев понял сразу. Одна его выходка с Никой Елецковой чего стоит!

Ника сейчас занимала и все мысли Лаймы. Ей не терпелось узнать, что же произошло в гостинице. Как это — Нику похитили? Кто похитил? За нее что, потребовали выкуп? И при чем здесь Бондопаддхай?

Как только Лайма оказалась в салоне микроавтобуса, она немедленно обрушила все вопросы на Медведя. Просто потому, что именно он вводил ее по телефону в курс дела. Хотя Корнеев тоже мог бы ей все объяснить. Однако он не проявил инициативы и молча довел ее до стоянки.

— Мы приехали, — начал живописать Медведь. — Поскольку я слишком заметный, на разведку пошел Жека.

Лайма серьезно кивнула, хотя сердце у нее екнуло. Она бы никогда в жизни не пошла на разведку в гостиницу. Просто впластмассилась бы туда вместе с индусами, и все. Там бы их и повязали.

— Я с собой из дому бороду прихватил, — продолжал Медведь.

— Бороду? — до глубины души изумилась Лайма. — Какую бороду?

— Накладную. Она всегда выручает. Попробуйте бородача побрить — другой человек получится. Ну, мы бороду Жеке приделали, он белый халат надел и «дипломатку» взял. Пошел туда, вроде как врач. Покрутился там и все выяснил у персонала. Эта Ника, оказывается, по приезде в Москву должна была остановиться у подруги своей матери. А не в нашей гостинице, как ты сама понимаешь. Безголовая оказалась барышня, даром что у нее ребенок маленький.

Это замечание про маленького ребенка Лайме как-то сразу не понравилось. Но она промолчала. Ее мучают свои демоны, не дело смешивать сметану с песком. Соня — это Соня, а Ника — совсем другое.

— Так вот, подруга матери выяснила, что самолет в Москву прилетел и Ника числилась в списке пассажиров. Только неясно, куда она потом делась. Женщина подождала до утра, затем стала обзванивать морги и больницы. И тут Ника ей позвонила. Она вроде как истерически кричала, что ее куда-то заманили и хотят убить. Умоляла ей помочь. Но где она находится, выяснить так и не удалось.

— А похитители? Что она сказала о похитителях? Что-нибудь такое выкрикнула, может быть? «Они в масках!» или «У них пистолеты!».

— Она кричала: «Он хочет меня убить!» Значит, он один и он — мужчина. А теперь — самая плохая новость. Когда Ника позвонила и стала кричать, подруга матери, конечно, испугалась. Она была сбита с толку, но все же спросила что-то вроде того: «Кто тебя похитил? Что это за человек?» И та ответила: «Я познакомилась с ним в аэропорту».

— Нам не везет, — сделала вывод Лайма. — Бондопаддхай по уши в дерьме. Он тоже познакомился с Никой в аэропорту. А потом еще притащил ее в гостиницу, снял для нее номер и сам его оплатил. В одном мы можем быть абсолютно уверены — он не мог ее похитить.

— Но милиция об этом не узнает, — заключил Медведь.

— По крайней мере от нас, — вступил в их диалог Корнеев. — Мы не можем раскрыть свое инкогнито, это ведь ясно. А в ином случае как мы объясним поддельные документы и все остальное?

— Мы крупно влипли, — подтвердил Медведь. — Думаю, милиция быстренько выяснит, что в гостинице под чужим именем зарегистрировался именно господин Мегхани, который прилетел в Москву в тот же день, что и Ника Елецкова. В кафе их видела куча народу. Его начнут искать, и если найдут…

— Даже если его не найдут, — мрачно заметил Корнеев, — улететь обратно в Дели по расписанию он не сможет. Его, безусловно, отловят в том же Шереметьеве.

— Господи боже? — ахнула Лайма.

Тяжкая повинность, которая должна была продлиться всего неделю, на глазах превращалась в ужас без конца. Их секретная миссия будет считаться выполненной только в том случае, если Бондопаддхай благополучно отбудет на родину. А если нет…

— Связь с руководством прервана, — напомнил Медведь, как будто они могли об этом забыть. — И появится ли она, неизвестно. Телефон отключен.

Оба члена команды повернулись и посмотрели на Лайму, которая изо всех сил впилась ногтями в ладони. Нельзя, чтобы в ее глазах подчиненные увидели ужас. Как быть? Что делать? Решать надо прямо сейчас. На заднем сиденье возвышается надутый Бондопаддхай — какой-никакой, все ж таки пророк, за которого они несут персональную ответственность. Путь в Дели для него откроется только в одном случае — если милиция обнаружит Нику Елецкову. Или ее похитителя.

— У нас есть только один выход, — вслух сказала Лайма. — Найти Нику.

— Мы не сможем, — тотчас отреагировал Медведь. — У нас связаны руки.

— Не у всех, — парировала Лайма. — Сделаем вот как. Вы сейчас поедете в одно укромное место и затаитесь там. А я отправлюсь в гостиницу и попытаюсь разузнать побольше. Потом подтянусь к вам, и мы устроим большой совет.

— Хорошо, — первым согласился Корнеев. — Только ты должна перво-наперво как-то успокоить нашего приятеля. Ему все происходящее явно не нравится. Он рвался к входу в гостиницу, как конь к реке. Пришлось его даже пугнуть.

Лайма представила, как они вдвоем с Медведем «пугнули» Бондопаддхая, и сдавленно кашлянула. В голове ее тем временем рождалась очередная врака.

— Мой господин, — обратилась она к пророку таким тоном, точно была Волькой, а он — стариком Хоттабычем.

Бондопаддхай вздрогнул и посмотрел на нее очень внимательно.

— Я должна сообщить вам важную новость. Ваши сторонники множатся. Узнав о том, что вы приехали в Москву, из провинции потянулись караваны верующих. Они заполняют гостиницы в надежде увидеть вас хотя бы одним глазком. Там же, где мы провели предыдущую ночь, толпы верующих оккупировали улицу. Мы опасаемся за вашу безопасность, поэтому вынуждены были увезти вас оттуда.

Бондопаддхай, поначалу слушавший ее с недоверием, в конце концов приосанился.

— Завтра, — продолжала Лайма смиренным тоном, — состоятся ваши тайные выступления перед верующими, которые организует руководство нашего штаба в Москве. Вы готовы к испытаниям?

Бондопаддхай был готов.

— Всего-то и делов, — пробормотала Лайма, когда он, повеселев, вступил в беседу со своим помощником.

— Что ты ему сказала? — спросил Медведь.

Они с Корнеевым делали вид, что не знают английского, потому что им неохота было общаться с индусом. А Лайма почему-то не подумала о том, что секретные агенты без знания языка — это прошлый век. Она вообще вела себя так, словно впервые выполняла задание. Масса вещей ускользала от ее внимания. Но Медведь все равно не имел ничего против нее. Мало ли, где и как ее использовали до этого? Женщина она яркая и сексапильная, может, она добывала сведения, обольщая каких-нибудь шишек? Это будет посложнее и поопаснее, чем охранять придурочного индуса, который объявил себя пророком и уже заработал на этом деле бешеные бабки.

— Я укрепила его веру в себя, — объяснила Лайма. — Сколько сейчас времени?

— Почти десять, — ответил Корнеев, зевнув. — Спать хочу.

— Пока светло, я отправляюсь в гостиницу. Вот вам ключ от домика.

Лайма объяснила Корнееву, как проехать к Тарасовке, и сунула ему в руки схему, тщательно прорисованную бабушкой Розой.

— А как ты сама будешь потом добираться? — спросил Медведь.

— Обо мне не беспокойтесь, — отрезала Лайма. — Лучше пожелайте удачи.

— Удачи, — немедленно откликнулся Корнеев. — Только тебе нельзя появляться в гостинице в таком виде. Тебя немедленно опознают.

Лайма почесала переносицу и вздохнула:

— Мне нужны деньги, чтобы преобразиться.

Корнеев добыл из рюкзачка внушительную пачку банкнот и сунул ей.

— Много, — запротестовала она. — Вам для себя тоже нужно что-нибудь оставить.

— Не нужно, я еще могу достать.

Лайма не хотела вникать в то, с каких счетов он утягивал эти деньги. Ей было не до того, Корнеев наверняка знает, что делает.

Однако обещание, данное Бондопаддхаю, тяготило ее. Оказавшись за рулем своей машины, она некоторое время сидела неподвижно и смотрела сквозь лобовое стекло на вечернее шествие пешеходов. Тротуар вдоль широкой улицы — это та зона терпимости, где плечом к плечу движутся добродетельные матери семейств и женщины легкого поведения, бизнесмены и бездельники, трудоголики и алкоголики, праведники и негодяи. Вглядываясь в людское ассорти, Лайма перебирала в уме всех своих знакомых и наконец остановилась на Романе Чичкине.

Роман после третьего курса бросил медицинский институт, почувствовав в себе такую сильную жажду духовного роста, которую просто не могли удовлетворить московские преподаватели. Полгода он жил на Тибете, после чего сам себя возвел в ранг биоэнерготерапевта и подготовил курс лекций на тему «Мысли, возвращающие здоровье. Тренинг для всех». В сущности, тот же Бондопаддхай, только местного розлива. И калибр у Чичкина был, конечно, не тот — до Канады и Южной Америки он не добрался.

Лайма извлекла его телефон из недр записной книжки времен своей молодости, листы которой превратились от старости в желтый пергамент. К счастью, Роман оказался дома и, сообразив, кто звонит, обрадовался. Когда они обменялись отрывочными сведениями о своей жизни — кто, где, когда, — Лайма сказала:

— Рома, я по важному делу. Ты готов за деньги провернуть небольшую аферу?

— А какие деньги? — немедленно поинтересовался Чичкин вкрадчивым голосом.

— Хорошие, Рома. В обиде не будешь. Тысяча зелёных тебя устроит?

— Хм.

— Рома, не «хм», а завтра надо организовать несколько твоих лекций в разных местах.

Чичкин несколько секунд думал, потом озадаченно спросил:

— А деньги за что?

— За то, что ты выступишь не как ты, а как переводчик одного индуса.

— А смысл? — удивился Роман.

— Я должна была организовать этому парню выступления и не смогла. Все провалила к чертовой матери, и теперь у меня неприятности. По-русски этот тип не разговаривает. Ты представишь его высоким специалистом в своей области. Он будет нести всякую чушь не по-нашему, а ты вместо того, чтобы переводить, прочтешь свою лекцию. Ну как?

— Как? — воскликнул Роман. — Да просто потрясающе! Сейчас обзвоню кое-кого и договорюсь. А в эту тыщу зеленых сколько входит лекций?

— Три. Можно четыре. И лучше, чтобы они длились часа по два. Сумеешь?

— Раз плюнуть. Во сколько начнем?

— Давай после полудня. Запиши номер моего мобильного и продиктуй свой. Да, Рома, всю выручку от выступлений тоже можешь забрать себе.

— Какая ты добрая, — пробормотал Чичкин, записав телефон. — Если бы все старые знакомые возвращались в мою жизнь с деловыми предложениями, я бы жил в Калифорнии.

8

Когда Лайма вошла в гостиницу, на ней был темный паричок, маленькое черное платье, туфли на шпильке и крохотная сумочка с блестками. Алые губы сложены сердечком. Двинулась она прямиком к ресторану, и швейцар, открывший перед ней дверь, проводил ее долгим взглядом. Такие ножки достойны самого пристального внимания. Тот, кто будет угощать эту мадемуазель, рискует потерять голову еще до конца ужина.

Лайма тем временем напряженно размышляла. О поисках Ники Елецковой можно узнать что-нибудь толковое только от персонала гостиницы. Наверняка служащих допрашивали с пристрастием. Кроме того, они все, как пить дать, обменивались сплетнями и догадками. Хорошо бы ей заполучить менеджера или администратора, они могут знать больше, чем мелкая сошка.

Она вошла в ресторан, дождалась метрдотеля и спросила капризным тоном:

— Какого черта тут нет моего приятеля?

— Не могу знать, — откликнулся тот. — Впрочем… Он проживает в нашей гостинице? Вы звонили ему?

— Он не отвечает. — Лайма устроилась за свободным столиком и положила подбородок на руку. — А час назад, когда я разговаривала с ним по телефону, он бормотал что-то про милицию. У вас тут что, террористы?

Она говорила громко, и метрдотель перепугался, как бы их не услышали другие гости. Поэтому наклонился к Лайме и быстро сказал:

— Что вы, что вы! Какие террористы, упаси господь.

— Если не террористы, — еще громче спросила Лайма, — то почему его нет?

— Вероятно, его и в самом деде допрашивает милиция, — совсем скис метрдотель. — У нас небольшое происшествие.

— А ну-ка, — она схватила его за рукав. — Сядьте и расскажите, в чем дело.

— Я не имею права. — Лоб молодого человека покрылся крупными каплями пота. — Садиться за стол с клиентом нам строго запрещено. Меня немедленно уволят.

— Но как же я все узнаю?! — возмутилась Лайма, словно он обещал рассказать ей на ночь сказку и в последний момент обманул. — А у вас есть какая-нибудь комната для персонала? Где мы могли бы уединиться?

— Но я…

— Так и знала, что без террористов дело не обошлось. Они теперь всюду. Безопасных мест вовсе не стало!

— Пройдите вон туда, пожалуйста. Слева дверь. Только не сразу вслед за мной, хорошо?

— Ладно, киса, — откликнулась Лайма. — И не трясись, я тебя не съем. Если мой приятель попал в переделку, я должна быть в курсе. Вдруг ему нужно алиби?

Метрдотель отошел от нее и шмыгнул в дверь слева от стойки. Лайма некоторое время изучала меню, потом поднялась и пошла вслед за ним. Бармен и спешащий мимо официант удивленно посмотрели на нее, но не посмели остановить. Дамочка держалась так, что с первого взгляда было ясно — каждый пустяк способен вывести ее из равновесия. А им ли не знать, какими эти расфуфыренные дуры бывают крикливыми!

— Итак, киса. — Лайма схватила метрдотеля за бабочку, которая оказалась приделанной к простой резинке и громко щелкнула, вернувшись на свое место. — Говори правду. Я способна вынести все, что бы ни случилось. Мой приятель попался на игре в карты?

— Не знаю, на чем он попался, — зашипел молодой человек.

Он был некрасивый и напоминал крысу, превращенную в человека посредством волшебства: морда длинная, заостренная, а от взгляда темных и хитрых глаз хотелось немедленно спрятаться. Однако Лайма сделала над собой усилие и придвинулась к нему поближе.

— А что тогда? Чего ты скрытничаешь?

— У нас похитили постоялицу, — выдавил из себя метрдотель. — Сегодня утром. Она позвонила по телефону и просила о помощи.

— Ее похитили из вашей гостиницы? — уточнила Лайма.

— Нет, из гостиницы она к тому моменту уже ушла. Швейцар ее отлично запомнил.

— Ну… — протянула Лайма. — Она не могла уйти с моим приятелем. Хотя… Он такой юбочник! Во сколько она ушла?

— Примерно в десять часов. Но через несколько минут вернулась. Видно, что-то забыла. А потом уже вышла и больше не вернулась.

— Примерно в десять… Мой приятель так рано не встает. В десять! Это просто курам на смех.

— Я убежден, что ваш приятель тут совершенно ни причем.

— Откуда такая уверенность? И вообще: при чем здесь ваша гостиница, если эта девица отсюда ушла? И только потом ее похитили?

— Потому что… Она познакомилась с похитителем в аэропорту. Подозревают одного индуса. Он привез ее сюда, снял для нее номер, провел с ней ночь, а утром поехал катать по городу. И завез куда-то. Видно, маньяк. Сдерживался-сдерживался, а потом… Крыша у него поехала.

— Зачем было катать ее по городу? — удивилась Лайма. — А не прикончить прямо тут, в номере?

— Да кто ж его знает? Впрочем, может, это совсем и не индус. Индус на такси ездил. А утром в переулке видели белый автомобиль… Иностранный…

Иностранный автомобиль. Белый. С тонированными стеклами. Вероятно, именно в таком уехала в никуда Соня Кисличенко.

— И наверняка с тонированными стеклами! — азартно воскликнула Лайма и тут же спохватилась. — В кино негодяи всегда прячутся за такими.

— Да-да, вы верно заметили — тонированные стекла. Машина какая-то непонятная. Вроде старая. Но вид еще имеет. Пожилые женщины, которые ее видели, совсем не разбираются в марках автомобилей. Девчонка села в нее, а потом снова вылезла и в гостиницу побежала. Явно что-то забыла.

Метрдотель увлекся и стал выкладывать все, что знал о преступлении, — благо Лайма внимательно слушала.

— Ну… Необязательно ее похитил тот, кто сидел в этой машине. Как она, кстати, была одета? Шикарно? Так, как я?

— Ну что-о-о вы! — Хитрый молодой человек всплеснул руками. — Вы неподражаемы.

— Да? — Лайма повела плечиком. — Значит, она оделась простенько? Выходит, это не ее ухажер в машине сидел. Может, кто другой?

— Швейцар говорит, на ней был коричневый костюм. И еще, когда она возвращалась, то повязала желтый шарфик. Желто-черный, — поправился он. — Яркий такой.

Лайма думала об этом. И даже вопросы задавала наводящие. Но когда метрдотель сказал про шарфик, едва не свалилась со стула. Что же это такое, а? Два одинаковых исчезновения! Но какое отношение Ника Елецкова имеет к Соне Кисличенко?! Никакого, ровно никакого. Только одно их связывает — они обе знакомы с ней, Лаймой. За обеими приехал белый автомобиль с тонированными стеклами. Обе получили в подарок желтый шелковый шарфик. И обе исчезли.

Вернее, Ника Елецкова не совсем исчезла. Она звонила и умоляла о помощи. Говорила, что ее хотят убить… Бедная, бедная Ника! Неужто она погибла?! А Соня?

Лайма схватилась руками за голову и едва не расплакалась.

— Вам плохо? — испугался метрдотель.

— Чего же здесь хорошего? — напустилась на него Лайма. — У вас тут полный бардак. Уж лучше я пойду.

— Идите, — обрадовался он.

— И ужинать у вас я не стану.

— Не надо.

Он семенил за ней до самого выхода и даже дверь придержал, хотя она не собиралась давать ему на чай и он это отлично знал. «Надеюсь, она не встретит по дороге своего приятеля и он не затащит ее обратно», — с надеждой подумал метрдотель и обмахнулся полотенцем. Бывают же такие женщины! Выглядят, как богини, а чувствуешь себя с ними, как в аду.

Лайма тем временем остановила свой взгляд на швейцаре. Это был пожилой дядечка с услужливой спиной и мягкими руками. На лице у него посверкивала улыбка, которой он умел придавать разнообразные оттенки — в зависимости от того, кто проходил в дверь. Лайме он улыбнулся, как положено: мало ли, с кем она хороводится? Греха не оберешься.

— Ну что, — вполголоса спросила она, подойдя поближе, — схватили того индуса? Или милиция по-прежнему рыщет по этажам?

Пусть думает, что хочет. Что она тут живет, а он ее просто не запомнил. С женщинами всегда так. Надела новое платье, волосы распустила — другое лицо. Он ни за что не рискнет задавать вопросы.

Швейцар действительно не рискнул. Они здесь, в гостинице, все утро муссировали слухи о случившемся. И милиция опять же постояльцев опрашивала. Может, и эту тоже на допрос возили.

— Ищут, — негромко ответил он. — Найдут обязательно. Куда у нас иностранцу деться? Да еще с желтой мордой. Не станет же он жить в лесу, верно? Как виза кончится, его и схватят…

— А я ведь тоже утром видела эту.., пропавшую, — неожиданно сказала Лайма. — Когда она вернулась ненадолго. Меня милиция про шарфик спрашивала. Так я узор забыла. То ли там запятые были нарисованы, то ли пауки…

— Такие штучки, — швейцар оживленно поводил указательным пальцем по воздуху, рисуя на нем узоры. — Как улитки, знаете? Закрученные.

— Вот такие?

Лайма достала из сумочки крохотный блокнот и нарисовала что-то вроде скрепки.

— Почти, — сказал швейцар и вырвал у нее ручку. — Они более круглые. — И ловко изобразил закорючку. — Яркий шарфик, заметный.

— Верно, — кивнула Лайма. — Я еще подумала — зачем надевать такую желтизну, прямо глаза режет.

Она дала швейцару сто рублей и еще потрепала его по плечу. Вдруг придется сюда вернуться? Так пусть в следующий раз он будет добр к ней.

Очутившись на улице, Лайма поправила сумочку на плече и расслабленной походкой направилась за угол. Машину пришлось припарковать в ближайшем переулке. Оставлять ее прямо перед входом в гостиницу не хотелось — мало ли кто обратит на нее внимание. Запомнит номер… Этого нельзя было допустить.

Уже стемнело, зажглись фонари, забегала-замигала реклама. Освещенные витрины выглядели в сто раз привлекательнее, чем днем. Разодетые в пух и прах манекены таращились на Лайму огромными раскрашенными глазами. Переулок был почти пуст и освещен кое-как. Все учреждения, расположенные здесь, давно закрылись. Где-то впереди, возле маленького ресторанчика, хохотали девицы, которых задирала компания молодых парней.

До машины оставалось всего-то несколько шагов, когда от стены дома отделилась темная фигура. Сильная рука метнулась вперед, схватила Лайму за шиворот, рванула, крутанула и притиснула к холодному камню. Высокий мужчина навалился на нее всем телом, а его пальцы сомкнулись на ее шее. Лицо, приблизившееся к ней в полумраке, было злым. Злым — больше она ничего не разобрала. Не поняла — молодой он или старый, красивый или урод. Он представлял для нее опасность — это было единственное, что проникло в ее сознание.

— Закричишь — пожалеешь, — прошипел незнакомец и еще сильнее сдавил ей горло.

Перед глазами замелькали красные точки, пошли алые круги. Лайма с тоской подумала о Медведе и Корнееве. Ах, если бы они были рядом! И про пистолет, который остался в машине, потому что не влезал в ту крохотную сумочку, которую она купила. Незнакомец еще подналег, Лайма захрипела, и глаза у нее полезли из орбит. Только тогда он ослабил хватку, взял свою жертву в охапку и, пока она не опомнилась, протащил несколько метров к стоящей поблизости машине.

Машина была белой, обтекаемой, и Лайма так испугалась, что едва не рухнула на асфальт.

— Двигай задницей! — приказал нападавший, рванул дверцу и в несколько тычков засунул ее на заднее сиденье.

И сам втиснулся следом, продолжая наваливаться на нее всей своей тушей. От него пахло пряным одеколоном, и казалось, именно из-за этого аромата совсем нечем дышать. Лайма полулежала в салоне, левая нога неудобно вывернулась, а незнакомец все наседал на нее, причиняя невероятную боль.

Мимо медленно прошелестела машина, мазнув светом фар по его лицу, и Лайма сквозь выступившие слезы увидела блеснувшие каштановые волосы, широкий нос и плотные прямые губы. Глаза, сердитые, пристальные, были прямо тут, в сантиметре от ее глаз. Его взгляд показался ей таким страшным, что Лайма завыла.

— Цыц! — прикрикнул мужчина. — Откроешь рот, только когда я скажу, ясно?

Она кое-как кивнула, понимая, что влипла. И это не шутки, не игра. Ей угрожают. Возможно, на нее набросился киллер, наблюдавший за гостиницей. Он нанят неоатеистами. Наверное, типы, которых Медведь нейтрализовал в аэропорту, делали фотографии. И у них есть ее портрет — висит где-нибудь в зале для общих собраний членов партии, пришпиленный к стене большой красной кнопкой. И киллер узнал ее, несмотря на маскировку. Боже мой! Сейчас он начнет выяснять, куда спрятали Бондопаддхая. Станет ее пытать… Прижигать кожу огоньком зажигалки… Резать ножом… И она все ему расскажет. Она не выдержит боли. В преддверии пыток Лайма сильно зажмурилась и сделала последний, отчаянный рывок.

Незнакомец немедленно сгреб в кулак ее волосы и.., сдернул парик. Настоящие локоны — светлые и длинные — высыпались ему на руки.

— Прекрасно, — пробормотал он. — Роковая брюнетка внезапно превращается в томную блондинку.

Лайма решила, что обязательно укусит его за палец, как только представится такая возможность. На самом деле ей даже хотелось, чтобы он оказался неоатеистом. Неоатеисту нужна информация, и он не разделается с ней сразу. Но если это тот самый маньяк, который похитил Соню и Нику, ей конец. Действительно конец. Она умрет, и ее тела, вероятно, даже не найдут никогда. Наверняка этот тип топит женщин в болоте или сжигает в какой-нибудь огромной печи…

Она сомкнула ресницы и обмякла от ужаса.

— Так-то лучше, — похвалил незнакомец и отбросил ее парик в сторону. Он пролетел над спинкой переднего сиденья, как взлохмаченная ворона, и нырнул вниз. — Поднимайся, поговорим.

Поговорим? Лайма немедленно распахнула глаза и, повозившись, кое-как села, вытащив из-под него ногу. Нога болела сильно, словно ее пилили. Но ей даже в голову не пришло жаловаться. Когда находишься в смертельной опасности, начинаешь по-другому ощущать свое тело. Терпишь такую боль, которая в обычных обстоятельствах кажется непереносимой.

Незнакомец сел прямо, хотя по-прежнему держался настороже, готовый кинуться на нее и снова лишить воли. Теперь, когда глаза привыкли к полумраку, она смогла его рассмотреть. Он был некрасивым, но привлекательным. «Сила всегда привлекательна», — невольно подумала Лайма. А в этом типе все дышало силой. Не так, как у Медведя, мышцы которого разрывали рубаху, а гигантский рост говорил сам за себя. Здесь сила была скрыта, сдавлена, словно тугая пружина, втиснутая в маленькую коробочку.

— Кто ты такая? — жестко спросил мужчина.

Глаза его кровожадно сверкнули, словно он склонился над ней с кривым кинжалом. Губы, коричневые в темноте, казались вылепленными из глины.

— А ты кто такой? — пискнула Лайма.

— Я спросил первый. Кроме того, у меня преимущество. Это ты сидишь в моей машине, а не я в твоей.

— Что тебе от меня надо?

Больше всего на свете Лайма боялась, что это тот самый белый автомобиль, который увозил женщин в никуда, а напротив нее — тот самый мужчина, что их похищал.

— Что ты знаешь про Нику Елецкову? — зловещим тоном продолжал тип.

— Ничего не знаю!

— Нет, знаешь.

Он схватил ее руку и сжал так, что косточки соскочили с насиженных мест с неприятным хрустом.

— Ой!

— Не «ой»! — Незнакомец снова начал наваливаться на нее, не зная, вероятно, другого способа подавить чужую волю, кроме как применить физическое насилие. — Ты шастала по гостинице и расспрашивала про Нику. Кто тебя послал? На кого ты работаешь?

— На… На Бондопаддхая! — выпалила Лайма, не в силах переносить эту пытку ужасом.

Незнакомец отшатнулся от нее и озадаченно переспросил:

— Это что еще за хрен с горы?

— Пустите меня… — Он снова надавил ей на руку, и косточки хрустнули еще раз, жалобно. — Это индус, которого подозревают в похищении Ники! Но он тут совершенно ни при чем. Я здесь для того, чтобы снять с него подозрения.

Выложив всю правду. Лайма неожиданно расплакалась. Какой из нее секретный агент?! Ее нужно отдать под трибунал, потому что она прямо сейчас, здесь, на заднем сиденье чужой машины, предала свою родину!

— Послушайте, что вы ревете? — раздраженно спросил незнакомец. Раздраженно и немножко виновато.

И по его тону Лайма мгновенно поняла, что никакой он не убийца, что он не наденет ей на шею желтый шарфик, не увезет за тридевять земель и не прикончит. У этого типа есть какой-то интерес к Нике Елецковой, вот и все. Может быть, он ее брат, или сват, или жених на худой конец. И он еще спрашивает, почему она ревет?!

— Вы меня покалечили! — выдавила из себя Лайма, проглотив несколько горьких слезинок, попавших ей в рот. Подавилась этими слезинками и истерически закашлялась.

— Да кто вас калечил?!

Лайма уже достаточно хорошо соображала, чтобы заметить, как он перешел с бандитского «ты» на вполне приемлемое «вы».

— Вы мне сломали ногу-у-у! И раздавили кости на руке-е-е!

— Вам вообще не поздоровится, — уже не слишком убедительно пригрозил он, — если вы не выложите все начистоту.

— Сначала скажите, кто вы! — выпалила Лайма, вытирая тыльной стороной ладони нос, из которого текли реки.

— Фамилию назвать? Что вам это даст? И не ставьте мне тут условий.

— Я тоже хочу найти Нику, не меньше вас. А может, даже больше.

— Чтобы обелить этого, как его? Банзая? — насмешливо переспросил мужчина. — Мне казалось, у сбежавшего индуса совсем другое имя.

— Неважно, — буркнула Лайма, не имевшая понятия, под какой фамилией Корнеев зарегистрировал Бондопаддхая в гостинице. — Главное ведь — не как его зовут. А то, что мы наконец разобрались. У нас с вами общие цели.

Общие цели! Она нашла верную формулировку и обрадовалась, потому что верная формулировка играет большую роль в мире деловых людей. В том, что этот тип — деловой человек, Лайма ни на секунду не усомнилась. Он выглядел таким на вид и даже на ощупь. Его одежда была чистой и неуловимо пахла стиральным порошком. Льняная рубашка — прохладная и свежая. И еще галстук. С распущенным узлом, съехавший набок, но очень красивый, это можно разглядеть даже в полумраке машины.

— Если вы пообещаете поделиться информацией, я вас отпущу, — великодушно сообщил тип и добавил:

— Меня зовут Геннадий Борисович.

— А меня Лайма Айваровна, — неохотно представилась она.

— Вы что, тоже индуска?!

— Мы можем выйти из этой машины? — вместо ответа спросила Лайма. Даже не спросила, а потребовала.

— Надеюсь, вы не собираетесь бежать? — проворчал Геннадий Борисович, открыв дверцу и вывалившись на улицу. — В таком случае мы начнем все сначала.

У Лаймы появилось искушение нырнуть в свою машину, достать пистолет и пальнуть в воздух. Но тогда появится милиция, а это не в ее интересах. А если не палить, а просто показать Геннадию Борисовичу пистолет, он его отнимет на счет «раз», даже сомневаться не приходится. Кроме того, этот тип сам мог стать для нее источником ценной информации. А ведь именно ради информации она сегодня рисковала своей шкурой в гостинице.

— Я согласна с вами поужинать, — сказала Лайма, неожиданно ощутив зверский голод. Вероятно, организм израсходовал на борьбу все силы и теперь требовал подкрепления. — Кажется, впереди какой-то ресторан. Можно обсудить все в цивильных условиях.

Он подал ей руку и не слишком аккуратно вытащил из машины. Он был зол. На себя, на нее, на весь белый свет. Никогда в жизни он не угрожал женщинам и уж точно никогда на них не нападал. Он был раздавлен собственным бессилием. От бессилия, оказывается, можно озвереть по-настоящему. Дома рыдала мать, милиция своих действий не комментировала, а он метался возле гостиницы в попытках выяснить хоть что-нибудь.

И тут увидел ее. Она шла и виляла задницей. Вероятно, думала, что выглядит, как Мэрилин Монро в роли Душечки. Он вошел вслед за ней в ресторан и наблюдал за тем, как она повела на допрос метрдотеля. А потом подмазывала швейцара.

Она не обращала на него никакого внимания. То есть вообще никакого. Она была явно чем-то ошарашена. Она что-то узнала. Нечто такое, что произвело на нее оглушительное впечатление. Он тоже должен был узнать это. Девица ему не понравилась. Конечно, у нее и ножки, и все остальное… Типичная пожирательница мужчин. Он решил, что не станет с ней церемониться.

Без черного парика она выглядела совершенно иначе. Как она сказала, ее зовут? Лайма?

— Послушайте, Лайма, — Геннадий обратился к ней намеренно раздраженным тоном. — Не думайте, что вам удастся меня одурачить. Или вы все выкладываете начистоту, или я везу вас в милицию.

Милиция ее совершенно точно не вдохновила. В глазах сверкнул ужас, коленки подогнулись. Чёрт, она что — беглая преступница? Член банды? Или любовница какого-нибудь отморозка, который полностью подчинил ее своей воле и прислал сюда? Почему она так боится милиции?

Они вошли в полупустой ресторан, и славная девушка в белоснежном переднике проводила их за столик под здоровенной пальмой с острыми листьями, похожими на торчащие во все стороны ножи.

— Меню, пожалуйста.

Девушка улыбнулась, и Геннадий Борисович улыбнулся в ответ. Потом открыл меню и принялся его изучать. Лайма сидела неподвижно и таращилась на него. От созерцания Геннадия Борисовича по ее коже поползли мурашки — медленно и чувственно. Не было в нем ничего эдакого, и Болотову, если говорить о внешности, он и в подметки не годился. Но… Но сердце Лаймы неожиданно превратилось в быстро тающий шарик пломбира. Или нет — как это пишут в любовных романах? — в истекающий соком плод манго. Она сидела и чувствовала, как этот сок наполняет всю ее странной истомой. Вот именно в такого типа она могла бы влюбиться. С первого взгляда.

Никогда, никогда в жизни ни один мужчина не нравился ей именно так — биологически. Это всегда был осознанный выбор. Результат размышлений, помноженный на личную симпатию. Так происходило и в школе, и в институте. Вася Судаков нравился ей потому, что лучше всех играл в футбол, и когда она пошла с ним в кино, все мальчишки ее резко зауважали. Миша Лиханов потому, что был самым красивым юношей в старших классах, и ей завидовали все девчонки. А ее первая взрослая любовь Николя потому, что умел ухаживать, как в кино — с цветами, романтическими уикендами, вставанием на колени…

Болотов был выбран тоже с чувством, с толком и расстановкой. Он ей нравился, конечно. Ей даже казалось, что в начале знакомства она потеряла от него голову. Они с Болотовым чрезвычайно подходили друг другу. У Лаймы был свой, внутренний список качеств, которыми должен обладать мужчина ее жизни. Болотов отвечал если не всем, то почти всем пунктам в списке.

Но никогда ничего похожего Лайма по отношению к Болотову не испытывала. Отчего-то ей захотелось приблизиться к Геннадию Борисовичу и поправить ему галстук. Отвести прядь волос со лба. Поцеловать в твердые губы.

— У вас что, нет аппетита? — спросил предмет стремительно охватившего ее вожделения, вскинув голову.

Он чувствовал, что она не сводит с него глаз, и все ждал, когда ей надоест его рассматривать. Но ей все не надоедало и не надоедало.

— Пусть мне принесут рыбу, — произнесла Лайма трагическим голосом.

— Я в самом деле вам что-то повредил? — сердито спросил Геннадий Борисович.

Ему было сорок два года, он возглавлял строительную фирму и имел хорошую деловую репутацию. Месяц назад развелся с женой — профессиональной охотницей за банковскими счетами — и пребывал в дурном расположении духа. В свободное время занимался самоанализом, пытаясь понять, каким образом попался на ее удочку. Она была недалекой и хитрой и при этом сладкой, как медовая пастилка. Когда он ее целовал, ему казалось, что она тает на его коже и проникает прямо в кровь. Он был уверен, что после близости с ней уровень сахара в его крови угрожающе повышается. После развода ему стало сниться, что жена наклоняется над ним, ее светлые длинные волосы падают ему на лицо и душат.

У этой Лаймы волосы были точно такие же. И губы она красила с уловкой — так, чтобы они казались более пухлыми. Раньше он заглядывался на сочных и беззастенчивых девиц, но теперь они вызывали у него только легкую тошноту. Он видел их насквозь. Они были ему неинтересны.

— Вы сломали мне руку, — заявила она. — И ногу.

— И голову, — насмешливо подхватил он. — Перестаньте нести чушь. Заказывайте свою рыбу и приступайте к повествованию.

Официантка приняла заказ, обстреляв взглядами Геннадия Борисовича и ни разу не посмотрев на Лайму. Она обожала рассматривать успешных, хорошо одетых мужчин, питающихся в ресторанах. Они были для нее все равно что герои телесериалов, так непохожие на вечно нетрезвого скандалиста-мужа, который вот уже десять лет обитал в ее квартире.

— А какое вы имеете отношение к Нике Елецковой?

— Я ее муж, — выпалил он.

— Врете, — парировала Лайма. — Она сама сказала мне, что у нее нет мужа.

— Сказала вам?! Когда вы ее видели? Где?

— Сначала ответьте на мой вопрос, и я вам все расскажу. Какое вы имеете отношение к Нике?

— Я сын лучшей подруги ее матери. Геннадий Шаталов. Именно у нас должна была остановиться Ника после возвращения из Египта.

— Вот оно что… А я — Ольга Удальцова, переводчица того индуса, которого подозревают в похищении.

— Вы же сказали, что вас зовут Лайма? — удивился он.

— Я соврала. Я ведь не знала, можно ли вам доверять.

Выходило так, что теперь она ему доверяет, и Шаталов негромко хмыкнул по этому поводу.

— Так как вы познакомились с Никой? — поспешно спросил он, стараясь не обращать внимания на ее потрясающую внешность.

Растрепанная копна волос, черное вечернее платье с глубоким декольте, разлетающиеся брови и глаза, как эпицентр стихийного бедствия, от которых хочется немедленно бежать. И смотрит она на него как-то странно. Как будто они когда-то были любовниками, разлученными по прихоти злой судьбы, и вот теперь увиделись снова.

— Я встретила индуса в аэропорту в три часа дня. Повела его в кафе, потому что машина еще не подошла и нужно было потянуть время. Ваша Ника сидела за соседним столиком и строила моему индусу глазки.

— Она всегда была не в меру кокетливой, — пробормотал Шаталов.

— Ну, не знаю. Ничего общего с кокетством это не имело, — отрезала Лайма. — Она нагло завлекала мужчину.

— А вы, конечно, так никогда не делаете, — ухмыльнулся собеседник. — Вам лично это кажется противоестественным.

«Интересно, за кого он меня принимает?» — вяло подумала Лайма. Впрочем, ей все равно. Связываться с мужчиной, от которого теряешь голову, нельзя ни в коем случае. Почувствовав свою власть, он обязательно начнет тебя унижать или, в лучшем случае, распоряжаться тобой. Управлять. Особенно опасен именно тот мужчина, которому тебе хочется подчиниться. Лайма чувствовала, что готова подчиниться Геннадию Борисовичу без всяких условий. И ее это пугало. Пугало и захватывало.

— Строить глазки и набиваться на близкое знакомство — не одно и то же, — возразила она.

Шаталов надулся, словно в лице Ники Елецковой она оскорбила его самого.

— Значит, она набивалась на знакомство, — подытожил он злым голосом.

— Потом я ненадолго вышла, — кивнула Лайма. — А когда вернулась, Ника уже сидела рядом с господином Мегхани и держала его за руку.

— Вы сказали, его зовут Банзай, или как там? — Шаталов честно пытался во всем разобраться.

— Лучше называйте его Чаран Мегхани. Просто у индусов много имен. Так вот, чтобы вы не путались, остановимся на укороченном варианте.

— Ладно, — согласился он. — Остановимся. А ваш индус что, разговаривает по-русски?

— Вы прямо как маленький, — вздохнула Лайма. — Чтобы заарканить мужчину, необязательно с ним разговаривать.

— То есть они сидели и пялились друг на друга?

— Вот именно. А когда я вернулась и села напротив, Ника начала ко мне подлизываться. Рассказала, где живет, что у нее есть маленький ребенок и нет мужа. Потом я снова вышла… Пока меня не было, Мегхани сообщил Нике название гостиницы, в которой для него зарезервировали номер. Но я ничегошеньки об этом не знала. И когда вечером она приехала и забралась к нему в постель, я была несколько.., шокирована.

— Знаете, мне что-то не нравится ваш индус, — признался Шаталов.

Ему принесли говядину с запеченной картошкой, политую брусничным соусом. Он воткнул в нее вилку с выражением ярости на лице.

— Господин Мегхани поступил как джентльмен — он снял для Ники отдельный номер, — парировала Лайма. — Не поставил ее в неловкое положение перед администрацией.

— Ладно-ладно, — остановил ее Шаталов. — Индус — чистое золото. Рассказывайте дальше.

— Дальше мне нечего рассказывать. Наутро вашей Нике предложили поехать позавтракать, но она отказалась. Собиралась идти делать покупки. Больше мы ее не видели. Я повезла господина Мегхани в ресторан, потом мы ездили в театр и в аптеку. Посмотрели Центральный телеграф… В общем, весело проводили время. Он постоянно был у меня на глазах.

— Тогда какого черта он скрылся? — воскликнул Шаталов.

Тембр его голоса действовал на Лайму сокрушительно. Он томил ее. Лайма все время сглатывала, как будто у нее болело горло и она проверяла, далеко ли продвинулось воспаление.

— Это я его спрятала. Потому что… Потому что он имеет отношение к одной религиозной организации, и у него есть враги. Если он сейчас объявится в милиции, у него возникнут серьезные неприятности.

— Но он должен помочь найти Нику! Он что, не понимает, что его идиотские неприятности не идут ни в какое сравнение с похищением женщины?!

— Успокойтесь, Геннадий Борисович. Господин Мегхани ничего не знает о Нике. Он виделся с ней последний раз тогда же, когда и я. Я лично отвечаю за его невиновность.

— Тогда я ничего не понимаю! — Шаталов наклонил голову и потер лоб. Потом поводил ей из стороны в сторону, пытаясь разогнать усталость.

Лайма немедленно представила, как она подходит к нему сзади, кладет руки на шею и начинает массировать затекшие мышцы. По телу ее прошла крупная дрожь вожделения. Просто ужас. Ее никогда не распирало подойти и потрогать Болотова. Вероятно, тот не выделял тех опасных летучих веществ, которые сводят ее с ума. Зато Геннадий Борисович испарял эти вещества в избытке, словно большая лужа.

— Чего вы не понимаете? — спросила она, жадно оглядывая его с ног до головы.

— Когда Ника звонила моей матери, то успела сказать, что познакомилась с напавшим на нее типом в аэропорту. Она все время говорила — «он». Не называла его по имени. Почему? Я полагаю, просто потому, что имя сложное, индусское, и она его не запомнила.

— Ерунда. Просто она была в шоке. Не могла сообразить, что следует сказать в первую очередь. Она хотела, чтобы ее спасли, и вовсе не думала о том, как облегчить поиски преступника.

— Но именно с вашим Мегхани она познакомилась в аэропорту!

Лайма вздохнула.

— Вы с Никой, вероятно, давно не встречались.

Он вскинул голову, и несколько каштановых прядей упало ему на лоб.

— Действительно давно.

— Вы плохо представляете себе ее сегодняшнюю.

— На что это вы намекаете?

— Я ни на что не намекаю, я говорю прямо. Ника могла познакомиться в аэропорту с кем-нибудь еще. После того, как мы с господином Мегхани уехали. Или до того. На мой взгляд, она не торопилась убраться оттуда. Что довольно странно, потому что после долгого перелета всегда хочется вырваться в город. И отдохнуть тоже хочется.

— Ну, хорошо. Допустим, она познакомилась с кем-то еще. Милиция должна была выяснить это. Ее же видели с вами и с вашим индусом. Значит, и с тем, вторым, должны были видеть.

— Необязательно, — возразила Лайма. — Господин Мегхани не замышлял ничего плохого, поэтому не прятался. А настоящий преступник знал, что ему нельзя светиться. Он мог заговорить с Никой так, что никто не обратил на него внимания. В очереди за багажом, возле расписания, на стоянке такси.

— Ну, хорошо. Допустим, индус ни при чем. А теперь признайтесь: что вас так поразило в рассказе метрдотеля? Вы вышли из ресторана сама не своя. Я болтался поблизости, но вы на меня даже не взглянули.

— Поразило? Да все поразило, — соврала Лайма.

На самом деле ее поразило совпадение деталей в истории исчезновения Ники Елецковой и Сони Кисличенко. Но она не была готова к тому, чтобы выложить Геннадию правду. Если рассказать ему про Соню, он захочет влезть и в то дело тоже, и тогда неминуемо столкнется с Болотовым или с группой "У". Она не могла этого допустить.

— Меня поразило, что Ника вышла из гостиницы без шарфа, а вернулась в шарфе. То есть она повязала его в машине.

— Я знаю про шарф, — кивнул Шаталов. — Вероятно, он принадлежал ей. Перед выходом из гостиницы она сунула его в карман, потому что опаздывала. А когда вышла из машины, надела.

— А я думаю, что у нее никогда не было желто-черного шарфа в гардеробе, — возразила Лайма. — И вы, кстати, легко можете это выяснить. Позвоните ее родным и спросите.

— А если она купила его в Египте?

— Можете быть уверены — не купила. Шарф подарил ей тот тип, что сидел в машине.

— С чего вы взяли?

— Я предполагаю. Если женщина собирается надеть к костюму шарф, она делает это сразу, перед зеркалом, заметьте. А что вам известно про автомобиль?

— Почти ничего. Он большой, белый, с затемненными стеклами. Свидетельницы не смогли определить марку даже приблизительно.

— Да разве его марка может что-нибудь нам дать? — удивилась Лайма. — Наверняка она ходовая, не будет же милиция проверять все белые машины в городе.

— Почему бы нет? Я сам стал бы проверять. Но информации слишком мало.

Лайма доела рыбу, вкуса которой не почувствовала, и запила ее чашкой кофе. Что еще она может спросить у Шаталова? Так сразу и не сообразишь.

— Вы оставите мне номер своего телефона? — поинтересовалась она. — На всякий случай. Вдруг что случится? Обменяемся информацией.

И сердце у нее застыло в ожиданий, как будто они встретились на дискотеке и теперь могут расстаться навсегда.

— Конечно, оставлю. А вы оставите мне свой.

— С одним условием. — Лайма посмотрела на него проникновенно. — Вы не сдадите меня милиции.

— Но они потратят на вашего индуса столько сил!

— Не волнуйтесь за милицию. Там работают не идиоты, они начнут разрабатывать разные версии. В конце концов я сделаю анонимный звонок и скажу, что у Мегхани есть алиби и он предоставит его, когда настоящий преступник будет найден.

— Боже, какие сложности!

Лайма заставила себя подняться. Та нога, которая пострадала во время борьбы в машине, неловко подвернулась. Она схватилась за край стола и скривилась от боли.

— Это преступление — ходить на таких «шпильках», — пробурчал Шаталов, которому ни за что не хотелось признавать, будто он и в самом деле ей что-то там повредил.

— Я надеваю «шпильки» только для дела: когда собираюсь кого-нибудь охмурить. Высокие каблуки — это именно то, что пробуждает в мужчинах низменные инстинкты.

— Вот моя визитка. — Шаталов достал из нагрудного кармана лощеный прямоугольник.

— А мой телефон запишите куда-нибудь.

Лайма быстро продиктовала цифры. Он достал блокнот, зафиксировал номер и приписал внизу: «Ольга Удальцова». Лайме стало грустно. Ну вот, он даже не узнает ее настоящего имени. Но другого выхода нет. Она не станет засвечивать свою настоящую жизнь. Она еще собирается в нее вернуться.

Они вышли из ресторанчика в душную ночь, и Шаталов вынужден был взять Лайму под руку, потому что она сильно хромала.

— Пожалуй, мне стоит отвезти вас домой, — решил он.

— Я еду не домой.

— Тогда я отвезу вас не домой.

— Это слишком далеко даже для вашего благородства.

Она сильнее оперлась о его руку. Ее локоть был таким гладким и горячим, что у него раскалились подушечки пальцев. Лайма охнула, и он поддержал ее за талию. Она немедленно напряглась и почти тотчас расслабилась, как кошка, которую погладил незнакомец.

— Как же вы поведете машину? — спросил он и быстро откашлялся, почувствовав, что голос сел.

— Я сниму туфли.

В переулке никого не было, и грустные фонари еле-еле цедили свет, словно дремали на своей верхотуре. Шаталов подвел Лайму к ее машине и глупо заметил:

— Вот мы и пришли.

Они остановились и одновременно повернулись друг к другу лицом. У Лаймы появилось ощущение, что она внезапно помолодела лет на пятнадцать. Она — совсем девчонка, влюбленная до головокружения, до истерики, до мурашек по коже, до ночных побегов из дому.

— Геннадий, — сказала она задушенным голосом.

— Да?

Он придвинулся совсем близко и сильно и часто дышал, словно только что вынырнул из воды.

— Поцелуйте меня.

Он выпустил воздух через плотно сжатые зубы.

— Вы уверены, что вам это надо?

Лайма потянулась и обняла его за шею.

— Мне надо.

Он хотел сказать — черт с вами, поцелую, но вы не должны думать, что это всерьез. Я поцелую и уеду, потому что по горло сыт алчными и сладкими женщинами. Я поцелую вас просто потому, что вы так сильно этого хотите. Я доставлю вам удовольствие.

Но ничего не сказал, а обхватил ладонью ее затылок и наклонил голову. Ее руки оказались между ними, и она сильно надавила ему на грудь, как будто отталкивала. Мелькнули широко открытые глаза, полыхнувшие ведьминым костром. Влажные разомкнутые губы показали краешек зубов, словно в приоткрытом пиратском сундуке матово блеснули жемчужины.

На вкус она оказалась совсем не сладкой. Капля горькой миндальной эссенции, добавленная в коньяк. Рот пылал, словно его сначала обожгли, а потом залили ароматным маслом. Внутри этого огненного удовольствия возник и окреп яростный вихрь, который ударил ему в голову.

Она оторвалась от него, глубоко вздохнула и сказала:

— Как хорошо, что вы напали на меня сегодня.

Села в машину, завела мотор и поехала прочь. Он стоял посреди дороги, засунув руки в карманы, и провожал ее сосредоточенным взглядом.

* * *

Вместо того чтобы ехать в Тарасовку, Лайма отправилась домой. Вошла в пустую, задохнувшуюся от духоты, измученную дневным солнцем квартиру, скинула туфли, швырнула сумочку в кресло, распахнула окно и упала животом на постель — руки и ноги в разные стороны. Ей хотелось плакать и смеяться одновременно. Смеяться как-то не получилось, а слезы хлынули сами. Все это время она загоняла поглубже внутрь боль потери. Она потеряла Соню, конечно, потеряла. И Ника Елецкова — такая молодая, такая живая — никогда не вернется к маленькому мальчику, который ждет ее под Ярославлем.

Лайма заснула, всхлипывая. Усталость утянула ее на дно глубокого колодца, из которого она вынырнула через несколько часов, на рассвете. Подсознательно она была настроена на Бондопаддхая, как чуткий радар на вражеский самолет. Ей нужно появиться в Тарасовке к утру, и странно, что никто из ее команды не позвонил и не поинтересовался, куда она делась.

Она достала свой секретный мобильный, но потом снова спрятала обратно. Наверняка они спят, оставив часового, и ее звонок никого не обрадует. «Поеду так, — решила Лайма. — Если бы группа переместилась в другое место, меня бы поставили в известность».

Перед тем как отчалить, она влила в себя две кружки кофе без молока и сахара и разжевала безвкусную булку с сыром, скорчившимся в целлофановом пакете. После вчерашних приключений на руке осталась пара синяков, а в душе — убежденность в том, что она каким-то образом виновата в гибели Сони Кисличенко и Ники Елецковой. Вслух Лайма не стала бы этого утверждать, но в душе была уверена, что обе погибли. Вряд ли Соня и Ника когда-нибудь встречались. Единственное, что их связывало, — это знакомство с ней, с Лаймой. Но кто преступник? Зачем он это делает? И при чем здесь она?

Размышляя, Лайма вела машину на довольно большой скорости, надвинув на глаза солнцезащитные очки. Вдоль шоссе пролетали черные кособокие деревеньки и коллективно засеянные поля — иллюстрация непрезентабельной сельской жизни. Время от времени в их длинную серую вереницу вторгались дачные поселки богачей, похожие на розочки с праздничного торта. Они утопали в мясистой зелени и пышных цветах, точно растительность интенсивнее и веселее росла именно за наличные.

Вот наконец нужный поворот. Несколько километров узенького рваного асфальта, испещренного буграми и подозрительными выпуклостями. Казалось, его положили прямо на дерн, оставив внизу шишки и камни. Лайма аккуратно сползла на проселок, который убегал в зеленые дебри, раздвигая кустарник и теряясь в подлеске. Массивные сосны торчали из земли слишком часто, словно свечи, воткнутые в именинный пирог пенсионера. Жиденькое серое утро здесь, под их кронами, казалось мрачным, солнце никак не могло вырваться из-за горизонта, чтобы смести всю небесную грязь на задворки.

Еще немного, и должно появиться жилье. Лайма снизила скорость, потому что увидела впереди знакомый микроавтобус. Он был оставлен прямо посреди дороги. Вернее, в конце дороги, потому что передними колесами стоял уже на траве. Дальше начиналась тропка — такая узкая и хилая, точно ее протоптало семейство ежиков, курсирующих от норы до соседнего прудика.

Не выходя из машины, Лайма достала мобильный и набрала номер Медведя. Телефон оказался выключен. Тогда Лайма позвонила Корнееву. Тот же результат. Она почувствовала себя ужасно неуютно. Медведь носил мобильник на поясе штанов, а Корнеев в кармане рубашки. Что могло заставить их отключиться?

Лайма стала ругать себя за то, что не позвонила еще вчера, перед тем, как лечь спать. Как она могла поступить столь легкомысленно? Она никуда не годный агент. Достав из «бардачка» пистолет, завернутый в тряпицу, Лайма развернула его и спрятала под футболку, заткнув за пояс юбки. Может, и зря она не надела штаны, но в юбке было привычнее. Холодный металл коснулся голой кожи, и появилось ощущение, что в живот дышит зверь, способный в любую секунду отгрызть кусок ее тела. Лайма аккуратно прихлопнула дверцу машины. Вышла на тропинку и крадучись двинулась вперед. Глаза ее шныряли по сторонам, словно у американского поселенца, опасающегося нападения индейцев.

Домик, описанный бабушкой Розой, стоял на пригорке — хорошенький, ухоженный, с высоким крылечком. В окнах было темно, вокруг — тихо. На всякий случай Лайма решила обойти его по кругу и приблизиться со стороны двора. Несколько раз из зарослей папоротника с гортанными криками вылетали птицы, и тогда она приседала, ожидая самого худшего. Но ничего не случилось, и ей удалось подобраться к дому живой и невредимой. Подойдя к задней двери, Лайма поскребла ее ногтями, потом постучала согнутым указательным пальцем.

Дверь открылась неожиданно. Медведь одним стремительным движением обхватил Лайму за плечи и втянул внутрь. Корнеев, стоявший тут же, заперся на засов. Глаза у обоих были горячечные, будто они только что участвовали в знатной потасовке. В глубине мрачной и убого декорированной комнаты на продавленном диванчике рядком сидели Бондопаддхай и Пудумейпиттан, напоминая испуганных детей, которых родители оставили на вокзале сторожить чемоданы.

— Как тебе удалось сюда пробраться?! — шепотом спросил Медведь, глядя на Лайму с недоумением.

— А что? — не поняла она. — Здесь гадючье болото, и меня должны были закусать до смерти бешеные змеи?

— Мы так надеялись, что ты не приедешь. Нас окружили, — сказал Корнеев. — Их так много, что мы даже растерялись. Боюсь, пророку живым отсюда не выбраться. Мы, конечно, будем защищать его до последней капли крови, но у них автоматы.

— У кого? — Лайма позеленела.

— Полагаю, это и есть неоатеисты. Они одеты в защитные костюмы и маски. Залегли вокруг дома. Не представляю, почему тебя не сцапали.

— Вероятно, решили, что она не представляет для них никакой угрозы, — высказал предположение Медведь. — Или хотят положить всех сразу. Может, подожгут дом.

— Но как они вас выследили? — Лайма задрожала мелкой дрожью.

Закончить жизнь в избушке возле Тарасовки, отстреливаясь от неоатеистов, не казалось ей таким уж заманчивым. Она собиралась отправиться на тот свет лет в девяносто, в окружении внуков и правнуков, с любимой кошкой в изголовье кровати.

— Вот! — вскинул брови Медведь. — Зришь в корень. Думаю, у нас проблемы со связью. Дело в том, что ночью позвонил босс.

— Борис Борисович? — Лайма была поражена. — Он что-нибудь объяснил? Почему не отвечал на звонки и не прислал связного?

— Они с помощником выполняли другое задание, вот в чем дело.

— И после его звонка появились эти… — подхватил Корнеев. — Вероятно, нас прослушивают. Мы снова вышли на связь с боссом, но он заверил, что с его телефоном все в порядке.

— А подкрепление? Он не может прислать подкрепление?

— Да ты что? — охладил ее Медведь. — Это же секретная операция. Если влипнем, никто нас выручать не будет. А то ты не знаешь.

Лайма не знала.

— Телефоны мы отключили, чтобы заодно и тебя не светить, — сказал Корнеев. — Давай сюда свой, мы его отрубим. Он ведь может служить маячком для врагов.

— Зачем им маячок, — пробурчал Медведь, — убийцы давно тут. Ну и много же их!

— Они уже открывали огонь на поражение? — спросила Лайма. — Обстреливали дом?

— Нет, только подбираются.

— Что будем делать?

Она старалась не показывать своего страха, но руки тряслись так, что пришлось втиснуть их в тесные карманчики юбки. Тут же напомнил о себе пистолет, и Лайма с облегчением отдала его Медведю.

— Пусть побудет у тебя.

— Я готовлюсь к вылазке, оставь пистолет у себя, — сообщил он. — Вы с Корнеевым пороху не нюхали в отличие от меня. Я умею незаметно подобраться к врагу и.., обезвредить.

— Может быть, не надо.., обезвреживать? — струсила Лайма. — Мы не знаем их истинных намерений.

— Полагаешь, они хотят пригласить нас на вечеринку со стриптизершами? — хмыкнул Корнеев. — Нет, они сидят в засаде. И сидят по-серьезному.

— Отсюда видно хоть одного?

Корнеев подал ей маленький цилиндрик, оказавшийся подзорной трубой, и подвел ее к окну.

— Стань вот так, — велел он. — Смотри пристально вон на тот куст. Если хватит выдержки, сможешь его засечь.

Лайма приставила трубу к правому глазу. Труба немного поплясала у нее в руках, потом все-таки замерла и немедленно показала Лайме врага. Враг был страшный. На голове — черная каскетка, глаза под пластиковыми очками, плотно прилегающими к лицу, рот и нос закрыты специальной маской. Экипировка будь здоров. Он высунулся на несколько секунд и снова скрылся среди листвы. На том месте, где только что была его голова, только тускло блеснул в лучах восходящего солнца кончик автоматного ствола.

Лайма почувствовала, что ноги у нее сделались ватными, и в тот же миг увидела второго. Этот выглядел еще более загадочно. В пятнистом костюме, с фашистской каской на голове. Под каской тоже были очки, а сама она оказалась раскрашена зелеными и розовыми горошками.

— Ладно, я пошел, — сказал Медведь. — Вылезу через подвальное окно прямо в ту крапиву. Им не поздоровится.

Он надел на себя пояс, к которому была прикручена всякая всячина — нож, веревка, фляга, металлический крюк… Махнул им рукой и, открыв люк, спрыгнул вниз, в черноту. Некоторое время повозился там и затих. Вероятно, пробрался к окну и вылез на улицу.

Лайма содрогнулась и спросила слабым голосом:

— А как наши индусы? Ни о чем не догадываются?

— Пророк ничего, — ответил Корнеев, не отводя глаз от чернеющего проема. — А с Пудди пришлось повозиться: он постоянно вопил, как попугай капитана Флинта.

Лайма оглянулась на Пудумейпиттана и увидела, что тот сидит с вытянувшимся лицом и вытаращенными глазами смотрит в пол.

— Что вы с ним сделали?

— Потом расскажу. Главное, теперь можно быть уверенным в его абсолютной безвредности.

— Хорошо, — пробормотала Лайма, и тут на улице раздались крики, шум и несколько странных сухих выстрелов.

Бондопаддхай встревоженно заерзал на диване, а Корнеев с Лаймой стремглав бросились к окну. Картина, представшая их глазам, поражала воображение. По поляне, словно какой-нибудь Полкан, носился Медведь, а от него, как куры, разбегались в разные стороны люди с автоматами в руках. Медведь вопил, и люди тоже вопили, причем среди этих воплей отчетливо слышался женский визг.

Корнеев оттолкнул Лайму и, крикнув: «Запри за мной дверь!», рванул на подмогу Ивану. Однако, когда он выскочил на улицу, схватка уже закончилась. Медведь выстрелил в воздух, и дюжина врагов замерла на месте с поднятыми руками. Лайма оглянулась на Пудумейпиттана, который, по идее, должен был свалиться на пол и выть, однако он сидел все в той же позе и никак на опасные звуки не реагировал. «Кастрировали они его, что ли?» — подумала Лайма.

Впрочем, размышлять было особо некогда. Вместо того чтобы запереть дверь, как велел Корнеев, она вслед за ним вывалилась во двор.

— Ты! — приказал Медведь самому толстому из противников, ткнув в его сторону пистолетом. — Снимай свой намордник.

Тот выполнил приказ и сбросил маску. Под ней оказалось молодое и мясистое, насмерть перепуганное лицо хомяка, которого прижали к стенке террариума. Круглые глазки уставились на пистолет со священным ужасом.

— Мужики, вы что? — жалобно спросил хомяк и скрестил ноги, как будто боялся обмочить штаны. — Вы чего вообще, а? Кто вы?

— Я тебе скажу, кто мы! — начал Медведь, надвигаясь на него, но тут Лайма вспомнила о своих правах командира группы и, выступив вперед, негромко сказала:

— Отставить. С пленными я поговорю сама.

Она подошла к толстячку и ласково спросила:

— Ребята, вы что здесь делаете?

— У нас командная игра, — ответил тот трясущимися губами. — Пейнтболисты мы. Здесь наша база. Это — как бы мост. Мы должны его удерживать в течение определенного времени.

От облегчения Лайма едва не расхохоталась.

— А оружие у вас, значит, стреляет шариками с краской?

— Ну да. Не пулями же! — Толстяк обиженно засопел. — Мы думали, вы из наблюдателей. Пропустили вас, чтобы не запачкать.

Медведь громко засопел и стал витиевато ругаться. На настоящей войне его ранило в первом же бою, а второе ранение он получил в ходе своей первой секретной операции. Да, у него не слишком большой опыт. Но так лажануться…

— Иван! — прикрикнула Лайма. Рычать на зарвавшихся мужчин она умела хорошо. — Выводи наших подопечных. У пророка сегодня пара-тройка встреч с поклонниками. Я обо всем договорилась. Кроме того, надо что-то решить со связью. А вы, ребята, можете продолжать свои игры через… — она вскинула часы к глазам, — пятнадцать минут. Ничего страшного. Просто вы нарвались на серьезные военные учения. Ошибочка вышла с выбором местности.

Пейнтболисты сбились в кучку, прижимая к себе спортивное оружие, и смотрели на них затравленно. У девиц, вылезших из-под масок, личики были известково-белыми.

Корнеев, словно двух бедных овечек, прогнал мимо них индусов. Те шли гуськом, кося на все происходящее коричневыми оленьими глазами. Пудумейпиттан по-прежнему молчал, что Лайму совершенно поразило. По узкой тропинке они двинулись к автомобилям. Обсуждать, в сущности, было нечего — все и так ясно.

Ребята со спортивными автоматами побрели за ними — вероятно, хотели убедиться, что они уедут.

— Пусть Иван ведет твою тачку, — внезапно предложил Корнеев. — Индусов нужно успокоить, а это ты одна умеешь.

— Пусть ведет, — согласилась Лайма.

Она надеялась, что за время пути Медведь оттает и перестанет смотреть исподлобья. Она догадывалась о его состоянии и понимала, что дружеское похлопывание по плечу тут не поможет. Кинула ему ключи от машины, подождала, пока он проедет немного вперед, и уже поставила ногу внутрь микроавтобуса, чтобы одним рывком забросить тело внутрь, когда рядом с ее головой просвистела пуля и дзенькнула о металл. В ту же секунду взревел мотор, и Корнеев бросил машину вперед, завопив что-то неразборчивое. Лайма едва удержалась в салоне, вцепившись пальцами в спинку сиденья. Дверца, оставшаяся открытой, бешено заездила влево-вправо.

Микроавтобус, подпрыгивая на ухабах, стремительно рвался к выезду из леса. Корнеев изо всех сил жал на сигнал, чтобы Медведь понял, что случилось ЧП. Медведь понял и прибавил скорость. Лайма сумела-таки захлопнуть дверь и оглянулась назад. Позади них, на дороге, стояли два человека в черном, держа в вытянутых руках по пистолету. Пистолеты плевались пулями.

— Только бы в колесо не попали! — закричал Корнеев, бросая микроавтобус то к одной обочине, то к другой. — Надень мне очки! Я должен хорошо видеть.

— Черт! — закричала Лайма, еще раз обернувшись назад. — Откуда они взялись?

Люди в черном перестали стрелять и вывели из зарослей бузины мотоциклы. Перекинули через седла обутые в высокие башмаки ноги. Движения у них были скупыми и хорошо выверенными. Они не суетились и действовали слаженно. Если бы не пейнтболисты, отправившиеся поглазеть на их отъезд, группу "У" скорее всего перестреляли бы еще на подступах к автомобилям.

Медведь умчался далеко вперед, освобождая путь. Цепляясь за сиденья, Лайма подобралась к Корнееву поближе, протянула руку и схватила очки, которые ездили по приборной доске. Потом прицелилась и взгромоздила их ему на нос. Как раз в этот момент микроавтобус выпрыгнул с проселка на узкую асфальтовую дорогу. Это было самое неприятное место — безлюдное, где бандиты могли действовать, ничего не опасаясь. Дальше, на шоссе есть шанс наткнуться на милицейский патруль. И вообще дорога с плотным движением не располагает к долгим погоням со стрельбой.

— Поднажми! — крикнула она, хотя понимала, что Корнеев и так знает, что делать.

Сзади нарастал рев моторов — мотоциклы оказались мощными, и еще несколько пуль цокнуло по кузову машины. Корнеев начал выписывать замысловатые кренделя и неожиданно высоким голосом крикнул:

— Командир! Я ничего не вижу! Боже мой, все расплывается перед глазами!

Бондопаддхай с помощником давно уже легли на пол и обнялись, словно молочные братья. На каждом вираже их катало по полу, как два незакрепленных огнетушителя.

— Я же надела на тебя очки! — взвизгнула Лайма, сообразив, что он едет змейкой потому, что перестал ориентироваться в пространстве.

— Они не помогают! — продолжал вопить Корнеев. — Все уплывает, не понимаю, где верх, где низ! Мы едем прямо в небо!

— Держи педали! — крикнула Лайма и, перевесившись сзади, навалилась на руль. Ее попа оказалась на уровне его головы, и Корнеев удобно прижался к ней ухом.

Ее руки легли поверх его рук. И тут впереди показался выезд на шоссе. Медведь выскочил туда первым — очень легко, очень ловко, не создав аварийной ситуации. Возможно, им с Корнеевым тоже повезет?

— Поворачиваем налево, Женя! — скомандовала Лайма. — Притормаживай!

Корнеев резко нажал на тормоз, а она вывернула руль. И все бы получилось, будь шоссе пустым и тихим. Но именно в этот момент к перекрестку приближался автомобиль, перевозивший директора ближайшего совхоза, а за ним, поскрипывая «уключинами», тащился милицейский «газик», ведомый майором Кривцовым. В другую сторону двигался внедорожник с весело оскаленной мордой. Микроавтобус, словно резвый олень проскакал прямо между ними, не удержался на асфальте, захватил передними колесами песок на обочине, потерял скорость и немедленно получил от тормозящего с визгом внедорожника ощутимый удар в зад.

От этого удара Бондопаддхай с Пудумейпиттаном выкатились на середину салона, а Лайма, висевшая поперек спинки водительского сиденья, не удержала равновесия и нырнула головой вниз, к педалям, где и окостенела от потрясения. Сейчас она напоминала рулон обоев, поставленный на попа. В довершение всего юбка упала ей на голову, обнажив симпатичный зад, обтянутый розовыми трусиками.

Майор Кривцов вывалился из своего «газика» и побежал к месту аварии. Водитель внедорожника тер лоб, матерился и выл. В микроавтобусе никто не подавал признаков жизни. Кривцов добежал до кабины и заглянул внутрь. Моргнул. Потом потряс головой, не веря своим глазам. За рулем сидел водитель, держа в одной руке очки. Другой рукой он обнимал за талию женское туловище с задранной юбкой, стоявшее справа от него вверх ногами.

— Всякого я в своей жизни повидал, — пробормотал майор, отступая. — Но с таким развратом сталкиваюсь впервые.

Не успел он договорить, как за его спиной нарисовался огромный Медведь. В руках у него была упрятанная в холщовый мешочек бутылка красного вина, которую Лайма припасла для Болотова к его дню рождения. Медведь взял бутылку за горлышко, прицелился и аккуратно чпокнул Кривцова по голове.

— Жека, уходим! — крикнул он, поймав майора под мышки и положив на асфальт.

— Я ослеп, — простонал Корнеев. — Даже в очках ничего не вижу!

— Ты сегодня утром вставил контактные линзы, болван, — рявкнул Медведь. — У тебя перебор с диоптриями. Брось очки и жми на газ!

— Сначала надо командира вытащить, — продолжал нудить Корнеев.

И тут из-под сиденья донесся рассерженный голос Лаймы:

— Выполняй, черт тебя дери! Брось очки и жми на газ.

9

Около полудня в ресторанчик с милым названием «У Манечки» ввалилась компания возбужденных личностей, которые разговаривали слишком громко и выглядели слегка потрепанными и помятыми, как будто всю ночь провели в дороге. Лохматая блондинка в сбившейся набок юбке свободно разговаривала по-английски с двумя иностранцами, один из которых что-то капризно верещал, а второй, напротив, вел себя очень спокойно. Он первым занял место за столиком и сложил руки перед собой. Физиономия у него была вытянутая, как у лошади, которая начала жевать траву, увидела что-то непонятное, да так и замерла в неподвижности.

— Меню, пожалуйста! — проговорил официант зажигательным, подогревающим аппетит тоном. — Желаете прохладительные напитки?

Пока он спрашивал, блондинка засунула руку под футболку и вытащила оттуда пистолет, который Медведь вернул ей, как только они въехали в город. Положила его на стол и пальцем подтолкнула к огромному широкоплечему типу:

— Возьми его, Иван, он мне сидеть мешает.

Иван накрыл пистолет крабоподобной лапой и быстро спрятал. Потом с шумом подвинул стол на себя и потребовал басом:

— Официант, принесите блюдечко!

— Пустое? — уточнил тот на всякий случай.

— Пустое, — подтвердил он. — И побыстрее.

Официант сбегал за блюдцем, просеменив через зал, водрузил его на стол и остановился поблизости — посмотреть, что будет дальше. Иван повернулся к иностранцу, похожему на лошадь, подвинул к нему блюдце и потребовал:

— Давай!

Ничего не произошло.

— Пудди, плюнь! — присоединился к требованиям Ивана тип с наглыми усиками. Взял блюдце и сунул несчастному Пудди в нос.

Тот продолжал сидеть, как сидел, а на блюдце даже не посмотрел. Тогда второй иностранец встал, подошел к упрямому Пудди сзади, одной рукой обнял его за горло, а другой полез ему в рот.

Официант содрогнулся. В раздвинутых губах иностранца блеснуло что-то круглое, металлическое.

— Что это у него? — испуганно спросил он, отступая на шаг.

Мужик с наглыми усиками бросил на него косой взгляд и коротко ответил:

— Граната.

Перед глазами у бедняги все завертелось. Он попятился и, незаметно выскользнув из зала, со всех ног побежал на улицу. Соседняя дверь вела в ювелирный магазин, на пороге которого денно и нощно топтались два вооруженных охранника. С ними у официанта сложились самые теплые дружеские отношения. Один из охранников немедленно откликнулся на призыв о помощи и бросился в ресторан.

— Вот этот! — официант пальцем показал на Пудумейпиттана, таращившего глаза на пустое блюдце.

— А ну-ка встал! — завопил охранник, вспотев от напряжения. Выхватил оружие и наставил на беднягу Пудди. — Встал и вышел на улицу! Руки назад!

Все сидевшие за столом повернулись и изумленно уставились на нежданного гостя. Вместо того чтобы послушаться, Пудумейпиттан наклонил голову, произвел странное движение нижней челюстью и, не дотрагиваясь руками до рта, выложил на блюдце лампочку мощностью шестьдесят ватт. Лампочка оказалась не слишком большой, но целой, и было непонятно, каким образом он ухитрился ее не раскусить.

— Господи! — воскликнула блондинка удивленно-радостным тоном. — Лампочка! А я-то все думала, почему у него такое просветленное лицо.

— Не напрягайся, приятель! — обратился к охраннику Медведь успокаивающим тоном. — «Пушку» убери. Наш друг на спор засунул в пасть лампу. Разве это запрещается?

Охранник спрятал оружие и сплюнул на пол:

— Придурки, твою мать…

Когда он убрался восвояси, к столику приблизился дрожащий официант. Он наивно рассчитывал, что перед ним начнут извиняться. Не тут-то было. Тип с наглыми усиками поднял блюдце и, протянув ему, спросил:

— Лампочка не нужна? Правда, она обслюнявленная, но вы можете вкрутить ее в каком-нибудь чуланчике.

Официант отрицательно помотал головой, кое-как нацарапал в блокноте заказ и попятился. Однако Корнеев не дал ему уйти, а прищелкнул пальцами и потребовал:

— И вот еще что, милейший. Принесите даме водки.

— Ты что, с ума сошел?! — зашипела Лайма. — Не буду я водку, я тебе что, лесоруб? За кого ты меня принимаешь? Приличные женщины водку не пьют;

— Хорошую — пьют, — возразил Корнеев и поглядел на нее снисходительно. — Спокойно, командир. Тебе специальную дамскую водку подадут, мягкую и приятную. У тебя стресс, надо расслабиться.

После чего снова обратился к официанту:

— «Довгань Дамскую легкую» тащи. Надеюсь, ты сейчас не станешь блеять, что у вас ее нету?

Официант блеять не стал, он спрятал глаза и пошел спиной через зал, ступая с носка на пятку, точно танцевал диковинный танец. Корнеев проводил его долгим взглядом. Лайма кое-как пригладила волосы и уже решила поискать в сумке зеркальце, но тут в ресторане появился Рома Чичкин.

Он остановился на пороге, огляделся и направился к шумной компании деловой поступью. Официант, благополучно добравшийся до стойки, наклонился к бармену и прошептал:

— Во, еще один. Надеюсь, у этого во рту только зубы.

На Роме был щегольской костюм и душные коричневые ботинки. Спокойное, значительное лицо говорило о том, что он привык производить хорошее впечатление в любом обществе. Однако, когда Лайма поднялась ему навстречу, Чичкин не смог сдержать удовольствия и расплылся в улыбке. Приятно, когда тебя обнимают красивые блондинки!

Лайма познакомила Рому с Медведем и Корнеевым, потом широким жестом указала на Бондопаддхая, словно на редкий бриллиант, выложенный на бархатную подушечку.

— Вот, Рома, знакомься. Господин Мегхани. Именно его мы повезем сегодня на выступления. Надеюсь, у тебя все получилось?

— Конечно, — кивнул Чичкин. — Выезжаем прямо сейчас. Первая лекция пройдет в пошивочном цеху крупного предприятия, нас уже ждут.

* * *

Оказавшись на территории этого крупного предприятия, члены группы "У" разом расслабились. Попасть сюда неоатеистам или нанятым ими убийцам было решительно невозможно. Высокий каменный забор, охрана, шлагбаум, пропускная система и чертовски запутанная планировка. Чтобы отыскать нужный корпус, им пришлось пройти несколько километров по страшной, «сталкеровской» местности, изобиловавшей странного вида металлическими конструкциями и гигантскими предметами неизвестного назначения. Навстречу то и дело попадались группки рабочих, усталых, прокопченных, с белыми глазами на хмурых физиономиях.

— Здесь производят что-то вредное, — высказал предположение Корнеев.

— Как пить дать оружие, — поддакнул Медведь.

— А в пошивочном цеху сострачивают парашюты.

— Если бы это было секретное предприятие, — возразила Лайма, — нас бы сюда не пустили.

— Если бы нас сюда не пустили, — эхом откликнулся Корнеев, — мы бы сразу поняли, что это секретное предприятие. Настоящие секретные предприятия всегда скрываются под видом обычных.

Рома Чичкин, слушая их, только посмеивался. Бондопаддхай, потрясенный величием и непонятностью увиденного, был тих и торжественен. А уж когда они наконец добрались до цели и он увидел своих «последователей», его охватил подлинный трепет. Несколько сотен женщин в одинаковых халатиках, с туго повязанными косынками, волнуясь и шумя, словно маленькое море, ждали, пока индус начнет лекцию. Лицо лектора отразило всю полноту чувств и пошло темными кирпичными пятнами. На что Медведь заметил:

— Пророк готов.

— Сила вдохновения мужчины, — сказал Корнеев, — прямо пропорциональна массе восхищающейся им женщины. А тут этих баб несколько тонн. Думаю, мы спокойно можем оставить их ненадолго одних и устроить военный совет.

Роман договорился, и им выделили скучный кабинет со скрипучей мебелью, стены которого оказались увешаны вырезками из местной газеты, отпечатанной на чудовищной бумаге с черными зернистыми фотографиями. Все люди, попавшие на газетные полосы, были похожи на чумазых шахтеров, только что вылезших из забоя. Начальница какого-то производства, чье изображение оказалось у Медведя прямо над головой, выглядела особенно дико. Казалось, что перед тем, как сфотографировать, ее обуглили на костре, а потом заставили показать в объектив устрашающе белые зубы.

Лайма перевела взгляд на пыльное окно, которое бомбили настырные мухи, обозрела пейзаж и положила ладони на стол.

— Итак, — начала она. — Приступим.

После чего подробно рассказала Медведю с Корнеевым о том, что ей удалось узнать в гостинице об исчезновении Ники Елецковой. Про встречу с Шаталовым она тоже рассказала, но, разумеется, без подробностей.

— Я попросила его не сообщать в милицию мою фамилию, — закончила она. — Но слова он мне никакого не давал. Так что лучше мне сейчас паспортом Ольги Удальцовой не пользоваться. Что вы думаете по этому поводу?

— «Глухарь», как говорят менты, — подал голос Корнеев. — Вот что думаю лично я. С такими скудными исходными данными на удачу рассчитывать глупо. Мы не знаем Нику Елецкову — ни ее прежнюю жизнь, ни круг ее общения, ни характер… Вообще ничего.

— Подождите, я еще не дошла до самого главного, — сказала Лайма, внутренне холодея.

Ей придется рассказать о Соне, другого выхода нет. Здесь она может предоставить им не только дополнительную информацию, но и реального подозреваемого — Возницына, который уехал в Воронеж или, что более вероятно, где-то скрывается.

— Еще до того, как мы с вами встретились, — выдавила из себя Лайма. — За несколько дней до этого… При схожих обстоятельствах исчезла моя близкая подруга. Ее увезли от станции метро на белом автомобиле с тонированными стеклами, а на шее у нее был желтый шарфик с черными завитушками.

Корнеев невольно присвистнул, а Медведь так резко откинулся на спинку стула, что едва не выломал ее с мясом. Спинка хрустнула и напряглась.

— Немедленно выкладывай все до конца, — велел Медведь, возбужденно глядя на Лайму. — Тебе, значит, угрожает опасность, а ты, значит, молчишь.

— Мне? — переспросила Лайма. — Мне угрожает опасность? С чего ты взял?

— С того он взял, — подхватил Корнеев, сделавшийся на редкость мрачным, — что ты знакома с обеими жертвами похищения.

— Из этого не вытекает, что следующей похитят меня, — возразила Лайма. — Соня моя подруга, а Нику Елецкову я знаю столько же, сколько и вы. Пять минут пообщались за столиком в аэропорту да еще в гостинице обменялись кивками.

— Ты прекрасно понимаешь: за этим что-то стоит.

Корнеев сегодня демонстрировал чудо перевоплощения. Одержимый программист исчез, уступив место нормальному мужчине с нормальными реакциями. Такой Корнеев Лайме нравился необычайно. Впрочем, когда они решили записать самые важные пункты своих рассуждений, он немедленно достал из кармана мини-компьютер.

— Итак, мы имеем дело с одним и тем же похитителем. Даже сомневаться нечего. Детали-то совпадают! Нужно понять, почему именно эти две женщины привлекли преступника? Есть ли между ними что-то общее? Лайма, вопрос к тебе. Ты хорошо знаешь Соню, и ты разговаривала с Никой. Напрягись. Что может их объединять?

— Маленькие дети! — тотчас выпалила Лайма. Вот что трогало ее больше всего. — Два крохотных существа, оставшиеся без мам. Может быть, конечно, это совпадение…

— Совпадения бывают только в геометрии, — отрезал Корнеев. — Что ты знаешь об этих детях?

— Сониному Пете десять месяцев, а Никиному Косте год. Вот, собственно, и все…

— А папаши?

— Папаш нет, — с легким изумлением констатировала Лайма. — Об этом я как-то не подумала. Полагаешь, преступника интересуют матери-одиночки?

— Вполне вероятно. Какая-нибудь психическая травма, — пожал плечами Медведь. — У всех маньяков есть серьезные психические травмы. По крайней мере так утверждают их адвокаты.

— Может быть, преступник рос в неполной семье и мать его истязала? Отца не было, заступиться за него никто не мог… И поэтому он решил, что все матери-одиночки заслуживают смерти.

— Но почему он решил это именно сейчас? — воскликнула Лайма. — И почему именно Соня и Ника ему особенно не понравились?!

— Ты уверена, что они не были знакомы друг с другом? — спросил Корнеев. — Возможно, они вели бурную переписку или хотя бы обменивались открытками на Рождество? Жизнь иной раз спутывает людей, как компьютерные провода, образуя одну большую страшную кучу.

Лайма немедленно придумала, как это выяснить. Позвонить Шаталову и попросить его узнать у родных Ники, слышали они когда-нибудь такое имя — Соня Кисличенко? Наверняка там уже проверили и письма Ники, и рождественские открытки. Шаталов, конечно, вцепится в нее мертвой хваткой. Начнет допытываться, кто такая Соня. Но делать нечего, и Лайма сказала:

— Позвоню-ка я тому типу, с которым встретилась возле гостиницы.

— Только пользуйся, пожалуйста, своим собственным телефоном, — предупредил Медведь. — С рабочими явно что-то не то. Мы не можем рисковать.

Лайма достала визитку Шаталова и набрала номер — медленно, чтобы соскакивающие с кнопок пальцы не выдали ее волнения. Несколько долгих гудков, и он ответил:

— Да.

Это «да» показалось ей восхитительным. Наполненное, эмоциональное, бархатистое «да». Секретарша, которой он по телефону раздает поручения, должна постоянно грызть кончик носового платка, чтобы сдержать чувства.

— Геннадий? — спросила Лайма низким голосом, представив его сидящим за огромным столом в кабинете.

Вокруг разложены бумаги, на мониторе болтаются таблицы со сложными экономическими расчетами, в недопитом чае плавает раздавленный ложкой кружок лимона, секретарша подсовывает ему стопку документов, требующих срочной подписи, а он сидит и думает о ней, о Лайме. И когда вдруг звонит телефон и он слышит знакомый голос, сердце его подпрыгивает, переворачивается и неловко шлепается на прежнее место.

— А, это вы, — сказал Шаталов. — Что вам нужно?

Лайма приняла удар всем своим солнечным сплетением и целую секунду переводила дыхание. Потом сощурила глаза и быстро и четко объяснила, что именно ей от него нужно. Всего-то кое-какая информация.

— Это в наших общих интересах, — напомнила она.

— А что за Соня Кисличенко? — конечно же, спросил Шаталов. — Кто она такая?

— Просто одна тоненькая ниточка, за которую я хочу потянуть.

— Я тоже хочу потянуть за эту вашу ниточку, — безапелляционным тоном заявил он. — Если родные Ники слышали о ней, вы выложите мне все.

— Я подумаю. — Сейчас с ним говорила огромная куча женской гордости. Можно сказать, гора. — Вы сначала узнайте, а потом уже ставьте условия.

Положила трубку и, чтобы лишить Медведя и Корнеева возможности давать комментарии, воскликнула:

— Еще эти шарфики! Они не дают мне покоя. Какая-то глупая, чрезвычайно театральная выходка. Пригласить женщину на свидание, подарить ей шарфик, потом увезти и…

— Похоже на женский замысел. — Медведь достал из стаканчика карандаш и дочесал переносицу. — Что, если в машине сидела женщина?

— Когда Ника Елецкова просила о помощи, она говорила о преступнике — «он».

— Может, быть, преступление срежиссировала женщина? — высказал предположение Корнеев. — За рулем сидел мужчина, который только выполнял чужую волю.

— Но зачем вообще нужны эти шарфики? — воскликнула Лайма.

— Чтобы задушить. Должно быть, преступника это волновало. Только представьте: жертва едет к месту убийствам готовой удавкой на шее.

— Ты знаком с психологией преступников? — хмыкнул Медведь.

— Можно зайти в сеть и познакомиться, — тут же предложил Корнеев. — Существуют и мемуары убийц, и серьезные психологические труды, и еще много всякого разного.

— У нас времени нет, — отрезала Лайма. — Бондопаддхаю скоро улетать в Дели. Осталось всего ничего. Если ты погрязнешь в мемуарах, он не попадет на родину. И наша миссия провалится.

Протянула руку, взяла листок бумаги, достала из пластмассового стаканчика желтый маркер — не иначе, здесь кабинет какой-нибудь местной шишки! — и закрасила все белое поле. Потом черной ручкой нарисовала по полю круглых «улиток».

— Судя по всему, вот так выглядят эти самые шарфики. Сделаны они из легкой, скорее всего шелковой ткани.

— Их могут продавать на любом вещевом рынке, — подхватил Корнеев. — Турецкая или вьетнамская продукция, никем не контролируемая. Узнать, откуда они взялись, просто невозможно.

— Единственное мы знаем точно: шарфики подарены убийцей, — согласился Медведь. — Ника из гостиницы никуда не выходила до тех пор, пока не села в автомобиль.

Медведь пытался представить себе, как все происходило. Как Ника походкой модели проследовала через гостиничный холл, улыбнулась швейцару и, семеня на высоких каблуках, заторопилась к ожидающему ее автомобилю. Тем временем воображение Корнеева работало в другом направлении.

— А что, если обе женщины получили эти шарфики по почте? — вслух подумал он. — А преступник познакомился с жертвами через Интернет?

— Исключено, — отрезала Лайма. — У Сони не было компьютера. Она вообще не умела им пользоваться.

— Не может быть, — пробормотал потрясенный Корнеев. — Бедная женщина…

Из цеха тем временем донеслось до них женское улюлюканье, сменившееся бурными, даже можно сказать, яростными аплодисментами. Потом снова все стихло — вероятно, Бондопаддхай продолжал показывать класс.

— Давай сосредоточимся на твоей подруге, — предложил Медведь. — Допустим, она действительно встречалась с этим, как его? С Возницыным. Ему не хотелось брать на себя заботы о ребенке, и он ее убил.

— Мог бы просто послать подальше, — высказался Корнеев. — Делов-то.

— Но он же маньяк, — напомнил Медведь. — У него крыша с креном. Решил, что убьет — и точка. Задушит шарфиком.

— Ну? — Корнеев лениво тыкал пальцами в клавиши компьютера.

— Что — ну? Назначил встречу, накинул на шею шарфик и убил. Тело закопал в лесу.

— А при чем тогда тут Ника Елецкова? — робко спросила Лайма.

— Попалась под горячую руку, — не растерялся Медведь. — После того, как ты встретилась с Возницыным и он сообразил, что ты знаешь о том, что ребенок его, он решил убить и тебя тоже. Стал за тобой следить.

— Господи, спаси и помилуй!

— Сел тебе на хвост и доехал до аэропорта. А там понял, что тебя не достать, ты все время с нами. И уедешь наверняка не одна. Но он уже завелся! И тут ему под руку попадается Ника Елецкова. Он с ней случайно знакомится. И понимает, что она очень похожа на Соню. Маленький ребенок, то-се. Говорит — давайте встретимся завтра. Где я вас найду? В условленный час подъезжает к гостинице, надевает Нике на шею шарфик и везет в лес.

— Ловко, — признал Корнеев. — И глупо. Похоже на детскую страшилку.

— Кроме того, у Возницына нет белого автомобиля с тонированными стеклами, — подхватила Лайма.

— Откуда ты знаешь? Может, вторая машина у него в гараже спрятана?

Лайма и в самом деле не знала, но решила, что милиция обязательно должна была проверить гаражи всех Сониных знакомых.

— Минутку, может быть, это глупо, — сказала она. — Но вот что я вдруг вспомнила… Соня, когда мы встречались с ней в пятницу, была очень сильно надушена. Запах был убийственный, я чуть не задохнулась. Но ей очень нравилось. И Ника Елецкова тоже душилась чрезмерно. В аэропорту я это сразу почувствовала.

— Отсюда вывод, — сказал Корнеев. — Маньяку не нравится, когда матери-одиночки сильно душатся. И он истребляет их почем зря.

— Погодите-погодите, — остановил их Медведь. — А мы ведь кое о ком забыли.

— О ком? — хором спросили Корнеев с Лаймой.

— Ну как же? А тип с коробкой в огнедышащих кроссовках? Чертов поклонник. Который выследил Лайму и приперся в аэропорт?

Корнеев немедленно хлопнул себя ладонью по лбу:

— Я же думал про него? А потом снова выпустил из виду.

— Агашкин? Роберт? — подскочила Лайма. — Но это просто смешно! Да он же безвреден, как маленький жучок!

— В нем килограммов восемьдесят, — не согласился Корнеев. — С таким жучком не так-то просто сладить. Может, он не жучок, а жук? Ты хорошо его знаешь?

— Да я… — задохнулась Лайма. — Да он… Да мы вместе в казаков-разбойников играли! С уроков сбегали! Да вы что? Агашкин — маньяк! Нет, он, конечно, со странностями, но…

— Мы не можем его игнорировать, — перебил ее Медведь. — И вот что я предлагаю. Жека поедет вместе с Бондопаддхаем и Романом на следующее выступление, а мы с тобой отправимся к Агашкину и вывернем его наизнанку. Все согласны?

— Я согласен, — кивнул Корнеев. — Только с одной оговоркой. Это ты поедешь с Бондопаддхаем, а я отправлюсь о Лаймой и всех, кого следует, выверну наизнанку.

— Почему это? — тупо спросил Медведь.

Корнеев бросил на него суровый, очень мужской взгляд и ответил:

— Ты знаешь, почему.

Лайма, витавшая в облаках, положила закрашенный под «желтый шарф» листочек в свою записную книжку и спросила:

— Ну так что? Звонить Агашкину?

— Зачем ему звонить? — сквозь зубы спросил Медведь.

Он капитулировал сразу, и Корнеев по этому поводу укоризненно сложил руки на груди, как строгий отец, поймавший отпрыска на лестнице с сигаретой.

— А как же иначе мы узнаем, где он сейчас находится? — удивилась Лайма. — Агашкин такой моторный, дома редко сидит.

Однако, вопреки ее словам, объект как раз был дома. Услышав Лайму, он так разволновался, что ей даже пришлось отставить телефон подальше от уха, чтобы он не прокричал ей голову насквозь.

— Лаймочка! Я счастлив, просто счастлив! Я тебе понадобился? Понадобился!

— Роберт, мне нужна техническая консультация. Вернее, моему знакомому. По работе. Что, если мы с ним подъедем к тебе на чашечку чая? спросила Лайма.

Тон у нее был уверенный. Она ни секунды не сомневалась, что Роберт примет ее с распростертыми объятиями. В конце концов, где-то в недрах его холостяцкой берлоги лежит кольцо с бриллиантом, которое он возжаждал надеть на ее безымянный палец.

— Он согласен, — объявила Лайма, закончив разговор. — Можно ехать. Только… — Она внезапно вспомнила про свое обещание среди дня встретиться с Болотовым. — По дороге мне нужно пересечься с одним человеком… На полчаса! — умоляюще добавила она. — Всего чашечка кофе.

Корнеев пожал плечами:

— Ты командир. Раз надо — значит, выпьешь.

Лайма встала и отошла к окну, подсознательно ища уединения.

— Алексей, это я! — придав своему голосу легкомысленный оттенок, пропела она. — Как ты, милый?

Медведь и Корнеев молча переглянулись. Корнеев задрал брови, а Медведь поспешно опустил глаза. Лайма их не видела. Взгляд ее был устремлен в голубое небо, заляпанное облаками, словно клочьями пены, вылетевшими из таза с бельем.

— Хорошо. Да, через час. Отлично. «Леонсия»? Знаю это кафе. Правда, у меня совсем немного времени… Ты тоже занят? Ну, до встречи! Целую.

Не успела она отключиться, как телефон зазвонил прямо у нее в руке.

— Это Шаталов, — услышала она недовольный голос. — Ольга, вы меня слышите?

— Слышу, — ответила она и медленно опустилась на стул. — Что вы хотите мне сказать?

— Кое-что хочу, но при личной встрече.

— Но… Видите ли…

Она решила, что встречаться с ним не стоит. Вообще никогда. Она станет вешаться ему на шею и вообще может выкинуть любой фортель. В его присутствии она себя не контролирует. Почувствовав это, он сразу же начнет ею командовать. Он уже командует.

— Мне нужно десять минут. Можем встретиться через.., час.

— Через полтора часа, — быстро сказала Лайма. — В кафе «Леонсия». Знаете его? Да-да, именно там. О, вы тоже бывали! У нас с вами одинаковые вкусы. У нас с вами вообще очень много общего. Как будто между нами протянута нить. Отлично, буду вас ждать.

— И ты еще спрашивал, чем компьютер лучше женщины, — шепотом сказал Корнеев Медведю. — Хотя бы тем, что он не может позвонить и навешать тебе лапши на уши.

* * *

Кафе «Леонсия» было дорогим, стильным и наполовину пустым. Посетителей обслуживали только молодые люди с внешностью Антонио Бандераса. Лайма насчитала целых пять Бандерасов в белых костюмах с золотыми пуговицами. Один из них проводил ее за столик возле окна, отодвинул стул и подал меню. Потом наклонился и сказал заговорщическим шепотом:

— Сегодня у нас чудесные фирменные «Тирамису». Рекомендую.

Лайма немедленно заказала «Тирамису» и кофе, просто для того, чтобы официант не дышал ей в ухо. И тотчас увидела Болотова. Он как раз продвигался к входу в кафе походкой успешного человека, у которого не случилось ни одного сбоя в распорядке дня.

Сегодня он был в бежевом, и Лайма неожиданно поняла, что соскучилась. Вон что получается! Выходит, они с ним уже сроднились, как муж и жена. И что бы там ни чувствовали на стороне, истинную нежность приберегают друг для друга. Поэтому, когда Болотов подошел и поцеловал ее в щечку. Лайма размякла и пробормотала:

— Как же я рада тебя видеть!

Болотов заметил, что тоже рад, повозил стулом, устраиваясь поудобнее, и с вызовам спросил:

— Ну и где же ты ночевала со своими иностранцами?

Глаза у него были вредными и подозрительными, и с Лаймы немедленно слетело благодушие.

— Сняла для них номер в гостинице. Николай Ефимович сумел найти деньги.

— Замечательно, — тон у Болотова был менторский. — А то придумали — таскать чужих людей по своим квартирам и дачам. Это нецивилизованно — раз, и неприятно — два.

— Я рада, что мне удалось избавить тебя от неприятностей, — сказала Лайма, которой уже расхотелось делиться с ним новостями.

Кроме того — чем делиться? Разве сразу сообразишь, что ему можно говорить, а что нельзя? И особо рассиживаться некогда — вот-вот явится Шаталов. Она посмотрела на часы и сказала:

— Жаль, что у тебя мало времени.

— Не настолько, чтобы не выпить чашку кофе.

Он поднял голову в поисках официанта. Бандерасы ходили между столиками и смотрели на посетителей жгучими глазами бандитов, направленных в кафе на исправительно-трудовые работы. Болотов картинно щелкнул пальцами и заказал «эспрессо». Лайма уже ела свой торт, начав с верхнего слоя крема. В уголке рта у нее застряла шоколадная крошка. Болотов, вывалив на нее все свое раздражение, тотчас оттаял. Взял салфетку и нежно стер крошку, перегнувшись через стол.

— Так что там насчет дня нашей свадьбы? — спросил он. — Я практически готов.

— Как это — практически? — искренне удивилась Лайма.

— Не придирайся к словам. Обычно мужчины говорят, что они не готовы жениться, я же у тебя такой особенный, что заявляю о полной и абсолютной готовности.

Физиономия у него сделалась умиротворенной. Как будто они сидели в собственном саду под вишней и ковыряли ложечками в креманках. Лайма поняла, что он всегда считал себя неотразимым. Ее счастливым билетом. А что? Это так и есть. Все женщины будут ей завидовать.

— Тебе не нравится кофе? — спросила она.

— Почему?

— Ты медленно пьешь. Прошло уже пятнадцать минут, а ты выпил всего половину чашки.

— Мы же не на скорость его пьем. И, кстати, не уходи от ответа.

— Хорошо, давай назначим свадьбу на конец августа.

Конец августа всегда был для нее как Новый год. Некий рубеж, когда заканчивались отпуска и начинался нормальный рабочий период. В конце августа они поженятся и с сентября заживут одной семьей.

— Но ты должна понять, Лайма, что, если мы сочетаемся браком, это уже навсегда, — предупредил жених. — Все изменится бесповоротно.

Лайма не успела прочувствовать, как это — все бесповоротно изменится, когда увидела за окном Корнеева. Он вышел из машины, подкрался поближе и теперь строил ей обезьяньи рожи. Тряс рукой с часами и показывал на них пальцем.

— Ну, — сказала она, хлопнув ладонями по столу. — Кажется, тебе пора. Мне тоже надо отправляться.

— Тебя подвезти?

— Нет, я с шофером. Николай Ефимович выделил мне личный транспорт. Приходится много ездить, смотреть помещения…

Тут Болотов обернулся и увидел Корнеева, который приплюснул нос к стеклу, сделавшись похожим на поросенка Хрюшу.

— Господи боже, что это?! — отшатнулся он.

— А! Это и есть мой шофер, — легкомысленно ответила Лайма. — Не может жить без руля. Очень переживает, когда приходится стоять в ожидании.

— Надеюсь, у него с нервной системой все в порядке? — пробормотал Болотов. Встал и сказал:

— Ну, если ты меня гонишь, я пойду. Скажи только, когда закончится твоя эпопея с поисками помещения? Я уже отвык ночевать один. Или ты специально, — он хохотнул, — разжигаешь во мне страсть?

— Давай созвонимся ближе к вечеру, — улыбнулась Лайма. — Тогда все и обсудим.

Болотов встал, нежно поцеловал ее в губы и пошел к выходу. Распахнул дверь на улицу и оказался лицом к лицу с Шаталовым. Шаталов для него был ноль, пустое место. Поэтому он преспокойно пропустил его внутрь и вышел, не оглянувшись.

Лайма вздрогнула. Надо же — ирония судьбы. Они столкнулись нос к носу: мужчина, от которого у нее мурашки по коже, и тот, за кого она собирается замуж.

Смешно, конечно, но Шаталов тоже оделся в бежевое. Его густые каштановые волосы были небрежно откинуты со лба, каменный подбородок подчеркивал жесткость взгляда.

Расторопный Бандерас бросился навстречу новому посетителю, но тот пресек его порыв на корню:

— Спасибо, меня уже ждут. — И прямиком проследовал к столику Лаймы.

— Геннадий, — выдохнула та, приподнявшись и снова упав на стул. — Это вы.

— Это я, — ответил Шаталов, усевшись на место, которое только что освободил Болотов. Поерзал и сказал:

— Чертово солнце! Нагрело стул, сидеть невозможно.

Лайма покраснела и, чтобы скрыть замешательство, спросила с вызовом:

— Так вы узнали хоть что-нибудь?

— Узнал. Узнал, что ни о какой Соне Кисличенко родственники Ники Елецковой никогда не слышали.

— Жаль, — пробормотала Лайма, на которую опять стало накатывать знакомое ощущение неконтролируемого восторга.

Господи, с чего она взяла, что хочет замуж за Болотова? Разве можно выходить замуж за одного мужчину, когда так сильно волнует другой? Черт с ним, пусть управляет ею. Она согласна.

Шаталов, не подозревавший о тех тектонических сдвигах, которые производил в ее мозгу и гормональной системе, сердито сказал:

— А теперь давайте повествуйте, кто такая эта ваша Соня Кисличенко.

На самом деле ему хотелось схватить Лайму за плечи и трясти до тех пор, пока вся информация не вывалится из нее, словно золото из волшебного барашка. Почему он решил, что она действительно переводчица и может обеспечить индусу алиби? А если она соврала? Он даже не знает, как ее по-настоящему зовут — Ольга? Лайма? Или какая-нибудь Катаржина? Он был знаком с одной полькой, Катаржиной, как две капли воды похожей на нее. Такой же красивой и несговорчивой. Только полька никогда его так не бесила. И он не обращал внимания на всякие мелочи — как она облизывает губы, барабанит по столу пальцами с аккуратными ногтями машинистки, кидает взгляд из-под ресниц — неожиданно, словно вонзает нож.

— Ну… — пробормотала Лайма. — Соня Кисличенко — моя подруга.

Шаталов изумился:

— Вы что, у нее не могли спросить, знает ли она Нику Елецкову?

— Не могла. Потому что Соня тоже исчезла. Еще до вашей Ники. Ее увезли в белом автомобиле с тонированными стеклами. В прошлую пятницу.

— Что?! И вы только сейчас мне об этом говорите?!

Он наклонился вперед, и Лайма заметила, что его широкие ноздри так быстро и мелко трепещут, словно в носу сидит стрекоза. Тогда она живо возразила:

— Мы с вами только вчера познакомились. Что же, я должна была сразу исповедоваться?

— Вы просто дура. В какие игры вы играете? Я уже жалею, что не рассказал о вас милиции. Сегодня же продиктую им номер вашей машины.

— Машина краденая, — парировала Лайма. — И вообще. Я вам все наврала. Я никакая не Ольга Удальцова, и видеть вас больше не хочу. Я думала, вы мне поможете, а вы только выспрашиваете. Зря я вас вчера поцеловала.

Она вскочила и собралась уходить. Однако Шаталов тоже встал и преградил ей дорогу.

— Это я вас поцеловал. — Она шагнула влево, он тоже шагнул влево. Она шагнула вправо, он повторил маневр. — И при условии, если вы не будете морочить мне голову, мы сможем это при случае повторить.

— При случае? — ахнула Лайма. — Да еще с условием? Нет уж, благодарю покорно. Целуйтесь с другими дурами. С меня хватит.

— Куда это вы собрались? Я вас не отпускаю. Выкладывайте все, иначе милиция будет здесь через пятнадцать минут.

— Идите к черту!

Она оттолкнула его двумя руками и рванула к выходу.

— У меня есть номер вашего телефона! — предупредил Шаталов.

— Он тоже краденый! — бросила Лайма через плечо. — И не забудьте заплатить по счету.

Чертыхаясь, он расплатился и ринулся вслед за ней. Однако тут на его пути встал Корнеев, надвинувший на нос темные очки.

— Спокойно, дядя, — сказал он, поигрывая мышцами. — Дама отчаливает, а вы ей не препятствуйте. И тогда ваша печень останется на привычном для нее месте. О'кей?

Шаталов отступил и засунул руки в карманы. Стервозная девица уже сидела в машине. Второй раз она уезжала в никуда, а он сердито смотрел ей вслед.

* * *

Роберт Агашкин открыл дверь, немедленно узнал Корнеева и отпрыгнул назад, словно в лицо ему полыхнуло огнем.

— Лаймочка! — В его голосе звучала укоризна. — Ты говорила, что придешь с другом!

— Это и есть мой друг. — Она ступила в коридор, заставив хозяина квартиры попятиться. — У нас очень-очень важное дело.

Перед этим она взяла с Корнеева двадцать пять честных слов, что он не будет ничего делать с бедным Робертом и позволит ей самой вытянуть из него все сведения, которыми тот располагает. Корнеев давал свои честные слова, но выглядел при этом, как кот Базилио, хитрый и коварный.

— Ну хорошо, — смирился Агашкин. — Проходите. Не обращайте внимания на беспорядок, я выполняю один важный заказ.

Они вошли в комнату, ступили на длинный ковер с затоптанным ворсом и замешкались, не зная, куда деться. Все сидячие места были заняты какой-то дребеденью: рулонами бумаги, линейками, пружинами, гвоздями, молотками, деревянными чушками и прочим и прочим. Были тут даже куча камней на газетке, отвратительно воняющая бутыль с зеленоватой жидкостью и ведро с обойным клеем. На диване лежал драный кот по кличке Палтус, злой и кусачий. Корнеев сказал: «Кыс-кыс», и кот приоткрыл амбразуры глаз ровно на миллиметр, чтобы поточнее прицелиться, если вдруг что.

Агашкин вбежал вслед за гостями и сказал:

— Такая интересная штука получается, вы не поверите! Основа конструкции уже готова, вот только я грузило не могу найти подходящее.

— Ты что, решил усовершенствовать удочку? — спросила Лайма.

— Тут другое! Меня дружинники попросили сделать орудие для обороны. Не холодное оружие, заметьте, а именно орудие. Чтобы не убило, но могло испугать бандитов.

— А при чем здесь грузило? — поинтересовался Корнеев, шныряя глазами по сторонам.

Вдруг этот тип действительно маньяк и удастся заметить что-нибудь любопытное? Что-нибудь, что позволит уличить Агашкина, припереть его к стене.

— Это будет нагрудный кастет, — азартно поведал изобретатель. — Хотите посмотреть?

Лайма собиралась отказаться и уже открыла рот, но Корнеев ее опередил.

— Конечно, хотим. Еще бы! Нагрудный кастет? Вероятно, что-то потрясающее. Раз кастет нагрудный, он, стало быть, находится на груди?

— Вот именно! — возликовал Агашкин, смахнув с носа упавшую прядь волос. — Какой бандит ожидает подобного подвоха?! Поскольку теперь лето и жарко, я пристроил его под легкий жилет на «молнии». Иначе, конечно, его не спрятать. Люди, смотрите сюда!

Агашкин встал посреди комнаты, и его светлое, улыбчивое лицо покрылось румянцем удовольствия.

— Если я ме-е-е-едленно расстегну «молнию» на жилете, ничего не случится. Видите?

Он сопроводил свои слова длинным движением руки, уводя металлическую «собачку» вниз. Лайма и Корнеев смотрели на него во все глаза. Агашкин снова застегнулся до самого горла и радостно закончил:

— Но если я дерну «молнию» резко, то — р-р-раз! — он дернул, — враг получит мощный удар в грудь!

Из-под «молнии» совершенно неожиданно для зрителей выпрыгнула огромная металлическая пружина с острым концом и, покачиваясь, зависла в воздухе, перпендикулярно агашкинскому телу. Вероятно, пряталась она в некоем подобии коробки, привязанной к его груди двумя эластичными ремнями.

— Браво! — восхитился Корнеев и пару раз хлопнул в ладоши. — Почти так же гениально, как третья рука комиссара Жюва.

— А эта штука должна проткнуть бандита насквозь? — изумилась Лайма. — Или как?

— Нет-нет, — принялся объяснять Роберт, поспешно освобождаясь от изобретения. — Она должна его оттолкнуть от жертвы нападения. Я же сказал — это кастет. Просто недоделанный.

Корнеев решил, что Агашкин и сам слегка недоделанный. Хватило пятнадцати минут, чтобы он уверился в его невиновности. Тогда, в аэропорту, он не сумел в нем как следует разобраться, но сегодняшнего представления было достаточно. У этого типа есть сдвиг, но не в ту сторону. Маловероятно, что в разгар изобретательской горячки он охотится за женщинами на большой белой машине. Кстати, откуда ему взять эту машину? Что-то не похоже, чтобы у этого чуда-юда водились денежки.

— На конце пружины будет груз, — продолжал объяснять Агашкин. — Я возьму какую-нибудь штуковину, засыплю свинцовой стружкой, залью эпоксидкой и прилажу к ней. Конечно, кастет будет слегка выпирать, но что поделаешь? Жизнь дороже, верно? Вы когда-нибудь были дружинником? — обратился он к Корнееву.

— Никогда, — с чувством ответил тот.

— Ты обещал нам по чашке чаю, — напомнила Лайма, изнемогая от нетерпения.

— Ах, да! — спохватился ее воздыхатель. — Пойдемте тогда на кухню.

Кухня выглядела не в пример чище, и стол покрывала накрахмаленная и наглаженная скатерть. Все мисочки, кастрюльки и тарелки стояли в ряд, сложенные стопками. Чашки хозяин добыл из навесной полки и ловко расставил перед гостями.

— Так по поводу чего вы хотите проконсультироваться? — спросил он, водрузив на плиту мокрый чайник, который тут же начал громко трещать.

— По поводу Сони Кисличенко, — бухнула Лайма. — Видишь ли, она ушла куда-то в прошлую пятницу и до сих пор не вернулась.

— Я знаю, — кивнул Агашкин. — Ко мне из милиции приходили. Я им все рассказал.

— Что — все? — уточнила Лайма.

Корнеев сидел тихо и не вмешивался. Чего вмешиваться, если командир справляется? Пожар, как говорится, идет по плану.

— Я с Соней в пятницу встречался, вечером. Возле метро.

Лайма так удивилась, что уронила ложку. Ложка поскакала по полу, и на шум немедленно явился Палтус, подошел и стал ложку обнюхивать — вдруг съедобная? Или ей рыбу ели?

— Роберт! Но почему же ты мне не сказал, что видел Соню?!

— Да ты не спрашивала.

— Но мы же с Любой ее ищем! — Она намеренно не назвала Болотова, чтобы не задеть чувства Агашкина. — Мы же добываем сведения!

— А я против того, чтобы вы их добывали, — запальчиво сказал Роберт и посмотрел на Лайму с некоторым испугом — не обиделась ли? — Рискуете собой совершенно напрасно. Вы же не сыщицы, верно?

— Роберт, что ты рассказал милиции? — вопрос Лайма задала ледяным тоном, чтобы он понял, как она недовольна.

— Ну… Я рассказал, что пригласил Соню поужинать. — Он опустил глаза.

— Ты?! Но почему? — Лайма даже головой помотала, словно что-то мешало ей соображать здраво и нужно было это что-то немедленно из головы вытрясти. И добавила жалобно:

— Я ничего не понимаю.

— Ну ладно, ладно! — Агашкин вскочил и принялся бегать взад и вперед: от окна к холодильнику. Бегать было особенно негде, поэтому получалось сплошное мельтешение, как в мультиках. В довершение всего он начал размахивать руками и едва не снес на пол всю посуду и горячий чайник в придачу.

— Ладно-ладно, — еще раз повторил он. — Это не я, это она пригласила меня поужинать.

— Соня?! — Лайма изумилась еще сильнее. И растерянно посмотрела на Корнеева.

Корнеев пожал плечами. Он не видел в приглашении на ужин никакого криминала.

— Но потом, когда мы встретились…

— Возле метро?

— Возле метро, — подтвердил Агашкин. — Она сказала, что обстоятельства изменились и ужин переносится на следующий день.

Лайма промолчала, поэтому следующий вопрос задал Корнеев:

— Почему? Почему переносится?

— Потому что ей срочно нужно было поговорить с Возницыным по поводу ребенка.

— А вот это мне определенно не нравится, — неожиданно заявил Корнеев. — Она всем на свете сказала, что едет к Возницыну. Зачем? С какой целью она трещала об этом направо и налево?

— Думаешь, Соня к нему не поехала? — Лайма ожила и занервничала. — И говорила это так — для отвода глаз?

— Зришь в корень, — похвалил он. — Она ждала кого-то другого.

— А сколько было времени, когда вы встретились? — спохватилась Лайма. — И когда расстались?

— Ну… — Агашкину неожиданно понравилось, что Лайма так заинтересовалась. — Времени было.., около восьми, точнее не помню. Мы минут пять проговорили, и она убежала.

— Куда убежала?

— Не знаю. Спустилась в подземный переход. Больше я ее не видел.

— А сам ты куда делся? — Лайма не могла остановиться, вопросы вылетали из нее, словно она готовилась к допросу заранее.

— Сам я дождался автобуса и поехал домой. Мне без пересадок, ты же знаешь.

— Послушай, Роберт, сядь, пожалуйста, попросила Лайма. — И ты нам чаю обещал.

— Обещал, — согласился Агашкин. — Только вы мне не даете сосредоточиться.

Он налил наконец им чаю и выставил на стол вазочку с конфетами. Корнеев немедленно взял горсть, быстро развернул все бумажки и закидал конфеты в рот. Запил их половиной чашки чаю и громко глотнул.

— Роберт, ты не обижайся, просто я хочу во всем разобраться, — сказала Лайма. — Поэтому так наседаю.

— Я и сам хочу разобраться, — ответил тот и неожиданно замер, уставившись в одну точку.

— Что? — спросил Корнеев. — Что-то вспомнил?

— Обезьяна, — пояснил Агашкин и указал пальцем на подоконник.

Корнеев повернулся и посмотрел. Там стояла здоровенная бронзовая фигура — обезьяна на подставке. Хвост торчал в сторону, словно ручка ковша.

— Хорошая вещь, — похвалил Корнеев.

— У нее голова снимается, — пояснил Агашкин. — А в голове — тайник.

Лайма немедленно сделала стойку, решив, что в тайнике может быть какая-нибудь вещь, принадлежащая Соне. Вдруг она здесь все-таки ужинала и засунула в обезьяну записку, которая все объяснит?

— То есть я хочу сказать, — продолжал хозяин квартиры, — что голову можно разделить на две части. И одну часть использовать в качестве грузила для моего нагрудного кастета. В пустую половинку головы насыплю свинцовой стружки…

— Зальешь эпоксидкой, — подсказал Корнеев. — А почему именно полголовы?

— Дак целая будет выпирать! И станешь ходить выпуклый, словно у тебя кокосовый орех под жилеткой!

— Об этом я как-то не подумал, — признался Корнеев.

Ему сделалось весело, и он с удовольствием думал о том, что Медведь сейчас охраняет Бондопаддхая, которого Рома Чичкин повез в спортклуб, а потом собирается тащить в какое-то министерство. Все телефоны по обоюдному согласию они вырубили, и засечь их местонахождение у врагов не было никакой возможности.

— Роберт! — воскликнула Лайма.

В голосе ее слышалось отчаяние, и Корнеев немедленно настроился на серьезный лад. Зря он развеселился. Если Бондопаддхай не уберется в Индию в срок, будет считаться, что задание они не выполнили. Вдруг это как-то повлияет на его, Корнеева, карьеру? Сейчас все так удобно, хорошо. Дубняк пообещал, что, если эта операция удастся, его вернут обратно в аналитический отдел. Иными словами, он будет сидеть дома, в родном креслице, за родным компьютером и оттачивать мастерство. А вот что с ним станется, если группа провалит операцию?

— Лайма, не злись, я сам переживаю за Соню, — Агашкин умоляюще сложил руки перед собой. — Я даже поехал сегодня утром к Возницыну, хотел все у него выведать. Встречался он с ней или не встречался…

— И что? — Корнеев сделал стойку, разве что лапу не поджал, подобно охотничьему псу. — Он был дома?

— Я его в окне видел. А когда в дверь позвонил, мне какая-то девица сказала, что Сергея нет. Дескать, он в Воронеже.

— А он, выходит, все-таки дома? — уточнил Корнеев.

— Я же говорю: видел его в окно. Он как раз занавески задергивал. Утром такое солнце было! Жарило, хоть на пляж отправляйся, ныряй в реку и живи под водой.

Командир и боец переглянулись. По крайней мере, стало ясно, куда лежит их дальнейший путь.

— Роберт, — напоследок спросила Лайма. — В тот раз, когда мы встретились в аэропорту…

— Извини, — пробормотал Агашкин. — Я подумал… Я просто…

— Ты следил за мной?

— Ну да. Конечно, следил.

— А потом сразу уехал? Или все-таки вернулся? Для меня было бы лучше, если бы ты вернулся.

Агашкин мог бы стать кладезем полезной информации. Однако ее надежды не оправдались.

— Вы же напали на меня, чуть не побили. А я тебе платье купил. Думаешь, мне хотелось его после этого показывать?

— Роберт, — жалобно протянула Лайма.

— Я тебе его потом покажу! — воскликнул Агашкин радостно.

Корнеев покосился на Лайму и ухмыльнулся. Если она соберется выходить замуж, этот парень устроит на свадьбе что-нибудь поистине грандиозное. Жениха ему было заранее жаль.

* * *

— Ха! — воскликнул Корнеев, задрав голову вверх. — У него окно открыто.

— Конечно, жарко же, — кивнула Лайма. — Кто станет сидеть с закрытыми окнами? С ума сойдешь.

— Ты отправишься к двери и позвонишь, — распорядился Корнеев. — Даже если Возницын не захочет открывать, наверняка он прокрадется в коридор. Это психология! Или вскочит с дивана, станет прислушиваться. В общем, отвлечешь его внимание.

— Но как ты в квартиру заберешься?!

— Окно над крышей подъезда, — Корнеев был лаконичен.

— Но ведь белый день!

— Да ладно тебе. Окликнут снизу, скажу — ключи забыл, всех делов. Ты, главное, в дверь звони, не переставая. Поняла?

Он вдруг поймал себя на том, что распоряжается, как начальник. А Лайма вовсе не возражает. Она иногда как будто забывает, что у них — секретная операция, а она ею руководит. Теперь понятно, почему Медведь обращается с ней покровительственно. Вот он и сам тоже не удержался и съехал к отношениям «сильный мужчина — слабая женщина». Это дело надо прекращать. Поэтому, когда Лайма попросила: «Ты только не тяни!», он четко ответил:

— Есть.

Лайма вошла в подъезд, допыхтела до возницынской двери, прицелилась пальцем в кнопку звонка, помедлила немного — и начала жать! Она жала и слышала, как звонок заливался, и пел, и выдавал трели, неожиданно сип и начинал все сначала. Самое интересное, что в голове у нее в этот момент не было ни одной мысли. Поэтому, когда дверь широко распахнулась, она подпрыгнула от неожиданности.

— Входи, — предложил Корнеев, шевельнув своими проходимскими усами. — Гостем будешь.

— А где Сережа? — растерялась Лайма.

— В комнате сидит. Переживает.

Лайма переступила порог, захлопнула за собой дверь и прошла по коридору. С опаской заглянула в комнату и увидела Возницына, привязанного к стулу поясом от халата. Глаза у него были круглыми, как подставки для стаканов, а парализованный ужасом рот разинут и перекошен на сторону. Вероятно, он решил, что его пришли убивать, и, как говорят медики, испытал сильное душевное потрясение.

Когда Лайма появилась в поле его зрения, Возницын дернулся, мыкнул что-то, потом затрясся и проблеял:

— Ла-а-айма! Это ты?

— Это я, — подтвердила Лайма. — Значит, ты в Воронеже, да?

— Я тебе сейчас все объясню!

Сообразив, что убивать его никто не собирается, он обмяк, словно осаженное тесто, но все еще косил мутным глазом на Корнеева, который присел на диван, достал сигарету и теперь озирался в поисках пепельницы.

— Вон там возьмите, в стенке! — подсказал Возницын. И снова обернулся к Лайме. — Я же не знал, что все это так важно!

— Ну и сволочь же ты, Сергей, — удивилась она. — Ты год прожил с Соней. А когда она пропала, ты не сообразил, как важно ее найти?

— Я испугался, — быстро ответил Возницын. — Вот ведь решила же ты, что я в чем-то виноват! И милиция так могла решить. Мне нужно было как-то защищаться?!

— Ты знаешь, что Петька — твой сын? — грозно надвинулась на него Лайма.

— Знаю, — неохотно признался тот. — Соня мне сказала.

— Вот гад.

Возницыну не понравилось, что его обозвали гадом, поэтому он перешел на пафосный тон:

— Если с Соней что-нибудь случилось… Что-нибудь плохое… Я его к себе возьму. Клянусь.

— Пошел ты со своими клятвами, — рассердилась Лайма. — Рассказывай давай, что в пятницу произошло. Только правду говори.

— А что в пятницу произошло? — Возницыну было страшно неудобно сидеть с вывернутыми наружу руками, но он боялся попросить, чтобы его освободили. — Ровным счетом ничего.

Корнеев лениво курил и после каждой затяжки стучал по сигарете указательным пальцем, сбивая микроскопическую полоску пепла в хрустальный розан. У Возницына в квартире вообще было много хрусталя. Лайма знала, что это прихоть его мамочки, которая обожала все искрящееся и монументальное. Если она вдруг возьмется за Петькино воспитание, он у нее наверняка будет писать в хрустальный горшок.

— Как это — ничего?! — возмутилась Лайма. — Только ленивый не знал, что Соня в пятницу вечером поехала к тебе важные вопросы решать. Она всем рассказала.

— Да она наврала! — рассердился Возницын, а рассердившись, перестал бояться Корнеева и крикнул ему:

— Развяжите меня!

Корнеев вопросительно глянул на Лайму, и та кивнула. Тогда он подошел и одним ловким движением распустил узел. Возницын немедленно сцепил руки перед собой и принялся их сосредоточенно мять, словно пытался прощупать каждую мелкую косточку.

— Наврала она все, мы с ней не встречались в пятницу! Она за неделю до этого ко мне приезжала. Сказала про Петьку, я обещал помогать. Что я — не человек, что ли?

— Вы поругались, — констатировала Лайма.

— Конечно, я обиделся! Ты бы не обиделась? Петьке уже десять месяцев, а я его ни разу на руках не держал!

— А откуда же ты, Сереженька, узнал, что Соня исчезла именно в пятницу? Кто тебе сказал? С нами ты отношения не поддерживал, милиция до тебя тогда еще не добралась… А меня увидел — топиться поехал. Спектакль разыграл, как по нотам. Алиби себе обеспечивал. Так откуда? Откуда ты узнал?

Возницын забегал глазками по стене, словно ехал в поезде и следил за проносящимися мимо столбами.

— Да ладно, черт с тобой, скажу. Все скажу, только отстань. Олеся мне рассказала. Позвонила и выложила все. Что Соня ушла в пятницу и не возвращается. Что она Петьку тебе собирается нести…

— Как?! — ахнула Лайма. — Ты знаком с Петькиной нянькой?! Она тебе звонила? Она же сказала, что ни одного телефона не нашла! И как ты с ней ухитрился познакомиться, а?

— Я же не дурак, Лайма! Когда я узнал, что у Сони сын, то сразу сообразил, что он мой.

— Но у Кисличенко туча поклонников!

— Да ладно тебе. Мы с ней целый год прожили. А ребенка она от другого, что ли, родила? Так не бывает. Я все ждал, когда же Соня позвонит и поставит меня в известность. Не дождался.

— И тогда ты проявил инициативу и познакомился с Петькиной нянькой.

— Да, а что? Мать всегда говорила, что у меня должен быть наследник.

— Ничего, все очень мудро. Так что там с нянькой?

— Подарил ей пару склянок духов на праздники, браслет из искусственного жемчуга, коробку конфет. Она мне позволяла немного коляску по парку покатать.

— Да ты бы сразу мне все это рассказал! Зачем врал? — закричала Лайма. — Я из-за тебя столько времени зря потратила!

— Какого времени-то? — буркнул Возницын.

— Я тебя подозревала! Если бы я тебя не подозревала, то искала бы другую кандидатуру на роль преступника. Другого человека, с которым Соня встречалась в пятницу вечером.

— Да знаю я, с кем она встречалась! — желчно сказал Возницын. — Тоже мне — тайна замка Шпессарт! С этой задницей она встречалась!

Лайма изумленно посмотрела на Корнеева, как будто тот должен был сразу все понять.

— Простите, — вкрадчиво спросил Корнеев. — Какую конкретно задницу вы имеете в виду? В Москве проживает их несчетное количество.

— Я имею в виду Государева, кого же еще!

Возницын весь истекал желчью. Если бы можно было вывернуться наизнанку, демонстрируя свое презрение к «заднице Государеву», он бы, без сомнения, так и сделал.

— Мы ходим по кругу, — обреченно сказала Лайма. — С Государевым я разговаривала, он все отрицает. Он вообще.., мало виделся с Соней в последнее время. Да и она им не особенно интересовалась. Мы с Любой даже не знали, что они в одном классе учились. Соня рассказать нам забыла.

— Чего-о-о?! — Возницын по-черепашьи вытянул вперед голову — словно высунул ее из-под панциря — и еще раз повторил с той же интонацией, сильно щуря глаза:

— Чего-о-о?! Забыла вам рассказать? Да ты что, Лайма? Сонька в Государева влюблена, как кошка! Она ведь в Москву вслед за ним приехала. И ради него. Только ради него. Он для нее — идол. Все равно, что Джон Леннон, понимаешь? Она все его песни наизусть знает. Вела себя, как идиотка. В подъезде караулила, по телефону названивала. А ему на нее — плевать!

— Но он же… Он сказал, что не встречался с Соней, — расстроилась Лайма. — Что назначит вознаграждение…

Неужели ее так легко обвести вокруг пальца? Наверное, легко. Они с Государевым находятся в разных весовых категориях. Он — звезда, а она — секретный агент по случаю. Притом начинающий агент. Она не смогла разобраться. Надо же — каков! Казался таким искренним… Ни одной фальшивой интонации, ни одного подозрительного жеста!

— Я его ненавижу! — разбушевался Возницын.

Вскочил и принялся бегать по комнате. Схватил с полки журнал, раскрыл на середине и со всего маху шмякнул на столик перед Корнеевым:

— Вот он, гадина, улыбается! Как можно было в такую гадину влюбиться?!

Лайма осторожно подняла журнал и заглянула в него. На развороте обнаружилась статья, посвященная Государеву. Интервью с экскурсом в прошлое. Текст сопровождали фотографии — в том числе и детские, школьные. Игорь Государев — первоклассник. Пятиклассник, восьмиклассник… На всех снимках симпатичные ребята, мальчики и девочки. А Соньки ни на одной нет.

— Это Кисличенко фотографировала, — решительно заявила она и посмотрела на обложку журнала. Вчерашний. Значит, Государев действительно встречался с Соней в пятницу и получил вожделенный альбом с фотографиями. И пакет с пеликанами, в котором он лежал, должен быть у него дома. Возможно, Игорь сунул его под вешалку. Или в ящик, куда складываются все ненужные пакеты. Или на балкон. Если ворваться туда с Корнеевым и Медведем, можно его найти. И тогда уж Государеву не отвертеться. Он расскажет, что сделал с Соней. Зачем надел ей на шею желтый шарфик. Почему вообще решил с ней расправиться. И про Нику Елецкову расскажет. Потому что Ника никак, ну никак не вписывается в схему.

Корнеев, который читал ее мысли, затушил окурок и сказал:

— Ребенок у Сони может быть от Государева. Ты ведь говорила, что она не боялась рожать одна, без мужа, верно? Насколько я знаю, незамужние женщины не боятся рожать только от горячо любимых мужчин.

— Ребенок мой! — строго сказал Возницын. — У меня заключение врачебное есть. Он мой, а не Государева.

— Ну… — Корнеев провел по усам указательным пальцем. — Соня могла наврать Государеву. Допустим, между ними что-то было. Было и прошло. А она хотела продолжения. Хотела, чтобы он все время рядом был. Вот и соврала, что Петька — его сын. Государев наверняка никакой экспертизой не озаботился. Но ситуация ему не понравилась.

— И он Соньку убил?! — Лайма все не хотела верить в такое. — А почему бы просто не отказаться от ребенка?

— Ваша Соня, как я понимаю, девица настырная. От самой Сибири его преследовала. Надоела ему в конце концов. Все логично.

— А Ника Елецкова? — тотчас спросила Лайма. — Ее Государев зачем убил?

— Не знаю. Может, Нику не он убил. Может, кто-то видел, как Соню увозили, а потом под это похищение подделался. И машины тоже могут быть разные. Разных марок. Свидетели-то так ничего по поводу марок и не сказали.

Кто мог подделаться под первое похищение? Кто еще встречался с Соней в тот вечер? Они оба одновременно подумали о Роберте Агашкине и его невинной физиономии. «Да, и еще Поля все видела, — вспомнила Лайма. — Поля, соседка. А я даже не узнала про нее ничего».

— Поедем к Государеву домой! — вскочила она. — Ты можешь из своего компьютера узнать, где живет этот хмырь? Как раз сейчас самое время — начало восьмого, все домой возвращаются.

— Он же артист, у него работа только начинается, — возразил Корнеев.

— Тогда узнай заодно его домашний телефон, мы позвоним и все выясним. Тянуть нельзя, ты же понимаешь?

Корнеев понимал, поэтому согласился.

— Вы уже уходите? — спросил Возницын с надеждой.

— Уходим, — успокоила его Лайма.

Но уйти они не успели, потому что зазвонил телефон Корнеева. Он ответил, некоторое время молча слушал, потом сунул телефон в карман и доложил:

— Это Иван. Они закончили выезды и на обратном пути завернули к телеграфу. Там был Вадим. Через час нам назначена встреча. Ехать далеко, так что не теряй времени.

10

Дубняк смотрел на посредника, который приехал к нему от самого Миловидова, и медленно наливался ненавистью. Посредник это чувствовал и сильно нервничал. Он был молод, тщательно одет, не менее тщательно причесан и в целом похож на выпускника юридического вуза, навсегда приклеенного к своему портфелю.

— Я не верю, Андрей Павлович, — со зловещим пришепетыванием сказал Дубняк, — что наши с вами общие друзья не в состоянии справиться с такой малостью. Я вам в третий раз даю координаты Бондопаддхая, и в третий раз вы проваливаете дело. Вы проворонили индуса в аэропорту, потом в кинотеатре и последний раз в лесу. В лесу! Уж лучше места, казалось, не найти. Нет. Все сорвалось. Кого вы нанимаете для выполнения задания? Шелупонь зеленую?

— Отчего же, не шелупонь, — ответил Андрей Павлович, и его кадык, похожий на острую куриную косточку, сделал быструю ходку к подбородку и обратно. — Сегодня все будет по-другому. Мы нашли верного человека.

— Мало того, чтобы он был верным, — ласково принялся поучать Дубняк. — Нужно, чтобы он был еще и опытным. Не правда ли?

— Правда, — кивнул посредник. — Он опытный.

Дубняка радовало, что киллер, которого наняли в этот раз, действует один. Только с одиночками стоит иметь дело. Он не знал, сколько тому заплатили — о таких вещах не спрашивают. Но если бы узнал, пошел бы пятнами от злости. За такие деньги профессионалы не работают. Миловидову, несмотря на свое высокое общественное положение, не удавалось нащупать нужные каналы. И он вынужден был довольствоваться тем, что наклевывалось само.

На этот раз наклюнулся человек, назвавшийся Филом. Дубняк облегчил ему задачу до предела. В половине девятого вся команда "У" вместе с двумя индусами приедет на оговоренное место. Дубняк тоже будет там. Место идеальное. Перекресток двух крохотных улочек в спальном районе. В середине — маленький газон. На газоне — липа и скамейка под ней. Вот там Дубняк и будет ждать свою команду. Они подъедут и выберутся наружу. И двинутся к скамейке. Возможно, кто-то из них останется в машине, чтобы охранять индусов. Если так, то вместо одного выстрела киллеру предстоит сделать два. Но это неважно, он справится. Никто его там не ждет — вот в чем дело. Эффект неожиданности.

Если бы он мог использовать своих людей! Своих против своих. Но он не смел. Потому что затишье часто бывает обманчивым. Пока все молчат, но, как только что-нибудь случится, объявится преемник Барса и потребует отчет. И вот в этом случае у Дубняка должна быть прикрыта задница. Поэтому своих против своих он не использовал, занимался самодеятельностью. Жаль, что люди Миловидова ничего не сделали в лесу. И теперь группу "У" придется оставить. Распустить к чертовой матери. Это риск, конечно. Но не убивать же их всех прямо посреди города, да еще там, где будет находиться он лично?

На перекрестке пешеходов быть не должно. Одну улицу, по которой подъедут автомобили, перекроют неоатеисты. Если вдруг объявится какой-нибудь шальной пешеход, его завернут. После перекрестка эта улица упирается в тупик. Оттуда тоже ждать некого. Та, что идет поперек, занята складскими помещениями. В такое время все склады закрыты. Сторожей там нет. Значит, успех будет зависеть исключительно от мастерства киллера. Если он не криворукий и не кривобокий, все получится. Бондопаддхай наконец умрет. Он, Дубняк, отработает свои трудные денежки и завоюет очередную благодарность покровителя.

Ему казалось, что он учел все. Абсолютно все — даже погоду принял в расчет. Одного он не мог знать: в то время как Лайма и Корнеев отъезжали от дома Возницына, вслед за ними двинулся маленький замухрыжистый автомобильчик, за рулем которого сидел Роберт Агашкин.

На Агашкине была надета футболка, а поверх футболки — светлый жилет на «молнии». В то время как Лайма и Корнеев обрабатывали Возницына, Роберт прилаживал к своей нагрудной пружине половину обезьяньей головы. Он чувствовал, что Лайме угрожает опасность, и решил не спускать с нее глаз. Корнеев ему очень не понравился. Такой тип ничего не умеет, кроме как махать пистолетом. Поэтому Агашкин решил поторопиться со своим изобретением. Засыпать свинцовой стружкой свой кастет ему было уже некогда, и он приспособил полголовы бронзовой обезьяны прямо так. Кроме того, он, как и Дубняк, тоже рассчитывал на эффект неожиданности. Для того чтобы сделать обезьянью голову пострашнее, он нарисовал ей быстросохнущей краской кровавые глаза с черными зрачками посредине. Получилась не обезьяна, а настоящее чудовище.

Когда машина Лаймы, изрядно попетляв, свернула в узкий переулочек, Агашкин понял, что, если он сделает то же самое, его заметят. Зарулил в пустой дворик, выскочил и побежал бегом. Он не оборачивался, поэтому не видел, как позади него появились какие-то люди с яркими заградительными знаками и перекрыли улицу.

Тем временем Дубняк сидел на лавочке и изо всех сил старался не покачивать ногой. Люди его положения не нервничают. Все будет нормально. Фил уже здесь, он уверен.

Члены группы "У" приехали на встречу порознь. Индусов привез Медведь. Из машины он не выходил, вероятно, оценивал обстановку — прислушивался и приглядывался. Дубняка он видел, конечно, но никаких попыток сближения не предпринимал и по телефону ему не звонил.

Минут через десять подкатил второй автомобиль. Однако остановился он довольно далеко от перекрестка. Остановился и замер. Из него тоже никто не шел, и Дубняк начал сердиться. Они должны быть более бесхитростными, эти дилетанты! Чего они там мудрят?

Он поднял руку и посмотрел на часу. Этот его жест послужил сигналом. Из одной машины вышли Лайма и Корнеев, из другой — Медведь. Они убедились в том, что здесь безопасно. Они не оставили никого для прикрытия. Дубняк ликовал.

Когда троица подошла и встала напротив, он тоже встал. Девчонка просто красавица. С его стороны это страшно гуманно — оставить ее в живых.

— Поздравляю, — сказал Дубняк. — Я в курсе того, сколько атак вам пришлось отбить. Ваша группа показала высокий класс. Следующее задание также будет непростым.

Лайма чуть не завопила: «Какое следующее задание?!» — и сдержалась только колоссальным усилием воли. Не сейчас. Бондопаддхай еще тут, за их спиной. Вот отправят они его в Дели, тогда она заявит со всей ответственностью…

— В следующем месяце в Москву приезжает всемирно известная актриса. Есть сведения, что ее хотят похитить и потребовать грандиозный выкуп у правительства. Вы будете ее охранять. Но об этом позже.

Ерунда все, блеф, про актрису он на ходу придумал. Просто для того, чтобы занять чем-нибудь их мозги. Сейчас появится Фил, прозвучит выстрел или несколько выстрелов, Бондопаддхай упадет бездыханный, и группа будет распущена как недееспособная. Никаких следующих заданий. Дубняку очень хотелось обернуться назад, чтобы проверить, как там путь отступления — по-прежнему свободен? Он не станет болтаться здесь после нападения на Бондопаддхая.

Дальше все происходило, как в кино. Откуда-то — непонятно откуда! — появился высокий человек в кепке. Несмотря на жару, на нем была длинная черная куртка. Он вынырнул прямо возле машины с индусами. Лайма увидела его первой. Вместо того чтобы достать оружие и броситься вперед, как подобает командиру группы, она громко завизжала:

— Ребята! Атас!

И все равно — Фил успел бы выстрелить. Ему и нужно было сделать-то всего несколько шагов. Но тут, откуда ни возьмись, ему навстречу выскочил какой-то странный тип с перекошенным лицом. С криком: «Получи!» — он рванул «молнию» жилетки. На груди у него сидело какое-то чудовище с красными глазами. Почуяв волю, оно сгруппировалось и прыгнуло прямо на Фила, ударив его в солнечное сплетение. Рука, которая метнулась за оружием, застыла на взлете и похолодела. Фил медленно опустил глаза. Чудовище алчно тыкалось ему в грудь, собираясь, вероятно, загрызть его до смерти. Фил почувствовал, что ему не хватает воздуха, разинул рот, чтобы ухватить его побольше, закачался, прижал руки к бокам и солдатиком упал на асфальт,

Когда Медведь, Корнеев и Лайма подбежали к несостоявшемуся убийце, он уже был неопасен. Врачи подъехавшей через некоторое время «Скорой» констатировали инфаркт. Лайма от напряжения разрыдалась, а Агашкин все сражался со своим нагрудником, в тщетных попытках засунуть обезьянью башку обратно. В суматохе Дубняк исчез. Когда члены группы "У" спохватились, было уже поздно. Они принялись названивать ему по секретному номеру, но телефон не отвечал. Группа "У" осталась по этому поводу в некотором недоумении.

Решено было как можно скорее устроить большой совет, но тут Лайме позвонила Люба Жукова. Люба рыдала и не могла связать двух слов.

— Да что случилось?! — закричала Лайма, испугавшись до колик. — Говори сейчас же!

— Петю… Петеньку… Украли-и-и!!!

— Как украли? Кто?! Да подожди, не реви. Может, это Возницын? Он все знает про Петьку, он запросто мог…

— Возницын тут, рвет на себе волосы-ы-ы! — продолжала стонать Люба. — Что делать, что делать? Пришли сюда хотя бы своего Болотова!

Лайма принялась звонить Болотову, но он оказался недоступен. Это «недоступен» нередко сводило Лайму с ума. Как так — недоступен? Он нужен ей как воздух! Она стала звонить их общим знакомым, и кто-то из них высказал предположение, что Болотов мог отправиться на дачу.

— Он сказал, что ты сегодня не ночуешь дома, и решил подышать свежим воздухом.

Лайма никогда в жизни не была у Болотова на даче. Дача принадлежала ему и его сестре Рае. Они ее не делили, а выезжали за город все вместе или по очереди. Лайма не представляла, как это она явится туда, а там сестра Алексея, ее муж, их дети… А когда их там нет, остаются их комнаты, вещи… Неудобно. Вот когда они поженятся…

Кажется, Болотов говорил, что на даче есть телефон. Но номера этого телефона Лайма не знала. Подсказать его могла бы сестра Алексея, но Лайма не знала и ее номера тоже. Зато ей было известно, где сестра живет. Однажды они заезжали туда — завозили вещи из прачечной, которые Рая просила брата забрать.

— Мальчики! — обратилась Лайма к Медведю и Корнееву жалобным голосом. — Беда приключилась. Ребенка Сони Кисличенко украли. Мне надо ехать.

— Тебе надо поспать, — отрезал Медведь. — Куда ты собираешься мчаться?

— Мне надо в Отрадное.

— Тю-ю! Это знаешь, сколько трястись? Давай так. Я тебя повезу, а ты пока подремлешь.

Лайма согласилась, хотя спать совершенно не хотела — адреналин! Корнеев пообещал найти для индусов хорошее убежище. Они договорились, как будут связываться друг с другом, и разъехались.

Как только выбрались на шоссе местного значения, Медведь приказал Лайме «дремать». Она зевнула и на всякий случай завела будильник — в мобильном телефоне есть такая удобная функция. Лайма редко пользовалась ею. Обычно она заводила механический будильничек с резными стрелками, который тикал в ее квартире на прикроватном столике.

Она действительно задремала и проснулась от толчка. Медведь с сожалением констатировал, что они приехали. Лайма энергично растерла лицо руками и полезла из машины.

— Я здесь побуду, — пообещал он. — Дождемся, когда Жека позвонит и скажет, куда нам ехать.

Лайма кивнула и на прощание махнула ему рукой. Медведь махнул в ответ, оторвав на секунду свою громадную лапу от руля.

Рая жила в девятиэтажке с крохотным двориком. Во дворике были разбиты клумбы, а в палисадниках росла сирень. Зелень казалась чахлой и пыльной. Она жаждала дождя, а его все не было. Лайма тоже жаждала дождя. Ей хотелось встать под гигантскую небесную лейку и промокнуть с ног до головы. Вместе с водой в землю уйдет вся грязь, вся боль, которые так мучают ее. Возможно, тогда черная полоса в ее жизни завершится и начнется белая — прекрасная и удивительная.

Рая открыла дверь и растерянно сказала:

— А Алеши у нас нет… Он по делам уехал.

— По делам? — Лайма не смогла скрыть своего разочарования. — А я думала — он на даче. Мне сказали, он хотел туда поехать…

Рая была красивой женщиной с печальными глазами. Она казалась тихой и слегка пришибленной. Хотя с такой выигрышной внешностью могла бы выглядеть броско. Лайма полагала, что красивые женщины по определению не могут быть пришибленными. Однако поди ж ты…

Внезапное появление Лаймы сестру Болотова явно расстроило: она постоянно вытирала руки о передник и не приглашала ее в комнату, так и держала в коридоре.

— Телефон на даче? — переспросила она. — Да, там есть телефон. Я вам сейчас номер скажу.

Лайма полезла в сумочку, достала записную книжку, и тут из нее вылетела бумажка, которую она недавно разрисовала фломастером под «желтый шарф». Яркая бумажка резанула взгляд и спланировала прямо Рае под ноги. Она наклонилась и подняла ее. И спросила:

— Что это у вас такое.., смешное?

— Так, — Лайма пожала плечами. — Это я изображала. Узорчик на ткани.

— Надо же. Бывает же такое.

— Что бывает? — насторожилась Лайма.

У нее внезапно засосало под ложечкой. Как будто предстояло сдавать экзамен, а она всю ночь просидела над билетами, и голова чугунная, и в желудке тянущая пустота.

— У моей мачехи было такое платье. Ну в точности такое. Оно у нас на даче висит в шкафу. Алексей отчего-то не хочет его выбрасывать.

— Платье вашей мачехи? — шепотом повторила Лайма. — Нет. Не может быть.

— Я ее почти не знала, потому что меня после маминой смерти сразу отправили к бабушке в Смоленск. А Алеша остался с отцом и с мачехой. Они, кстати, отлично ладили. Он ее очень любил и, когда мачеха с отцом погибли, горевал сильно.

Лайма стояла и тупо смотрела на нее, не в состоянии сформулировать ни одного вопроса. Она не могла говорить. И думать не могла. И ничего не чувствовала — вообще. Именно в этот момент в ее сумочке запищал мобильный телефон. Он пищал, а она не обращала на него внимания.

— Лайма, — робко сказала Рая. — Вас вызывают.

— А? Что?

Лайма очнулась, достала телефон и нажала на кнопку.

— Извините, — с трудом выговорила она. — Это я завела будильник. А у него звонок совсем другой. Не похож на телефонный. Там другая мелодия. Вот я ее и не узнала.

И замерла с открытым ртом. Она внезапно поняла, что разгадка все это время была у нее под носом. А она все прохлопала!

— Лайма! — Рая не знала, что и думать. — Что у вас случилось?

— У меня случилось.., всякое. Вы можете мне сказать, как позвонить на дачу? И как туда доехать, хорошо? Я поеду.., прямо сейчас.

— Конечно, поезжайте. Но лучше сначала позвонить. Я не думаю, что Алексей отправился именно на дачу. Он сказал, что у него деловое свидание. И у Павлуши моего машину напрокат взял. Он иногда берет ее, когда едет на важную встречу.

— Белая? — спросила Лайма.

— Кто?

— Машина. Машина вашего мужа — белая? И большая?

— Да, большая и белая, с тонированными стеклами.

На лестничную площадку Лайма вышла на негнущихся ногах и ступала так осторожно, точно боялась расколоть хрустальные туфельки. Остановилась между этажами и набрала номер Шаталова. Он имеет право знать.

— Геннадий, — проговорила она в трубку, когда услышала его голос. — Это Лайма Скалбе.

Он даже не спросил, почему она снова превратилась в Лайму — почувствовал по ее голосу, что случилась беда.

— Я вам нужен? — спросил он.

— Да. Очень.

Она стала объяснять ему, как проехать на дачу Болотова, и он постоянно повторял:

— Я знаю. Понял. Я прекрасно ориентируюсь. Буду там через полчаса.

— Только не вздумайте соваться один! — испугалась Лайма. — Дождитесь меня. Я приеду с человеком.., специально обученным.

— Вместо овчарки, что ли? — буркнул Шаталов. — Ладно, обещаю. Буду ждать вас и обученного человека.

Он отключился, и Лайма побежала вниз по ступенькам — все быстрее и быстрее.

— Иван! — закричала она, ворвавшись в салон автомобиля, словно обезумевшая птица. — Это ужас, форменный ужас! Я знаю, кто похитил Нику Елецкову и мою подругу Соню!

Индифферентный Медведь удивился и спросил:

— А почему тогда ты плачешь?

— Потому что это мой будущий муж!

— А ты разве собираешься замуж? — обалдел Медведь. Потом подумал и добавил:

— Не может быть.

— Может, может, Иван! Я это поняла, когда у меня будильник зазвонил. Я все сразу поняла! Болотов Соньке свидание назначил возле метро. Но, чтобы не попасть под подозрение, должен был обеспечить себе прикрытие. Он заехал за мной на работу и якобы повез ужинать. А сам завел будильник в мобильном телефоне. Когда будильник сработал, он телефон сразу выключил и к уху приложил — как будто ему кто-то позвонил, понимаешь? А Соню мы встретили случайно, она в тот вечер еще кучу свиданий назначила до встречи с Болотовым — улаживала разные проблемы.

— Нет, — честно признался Медведь, выруливая на шоссе. — Ничего не понимаю.

Светофоры в честь позднего времени мигали желтыми глазами и не мешали мчаться с захватывающей дух скоростью.

— Ну как же ты не понимаешь?! — закричала Лайма. — Он всегда Соньке нравился! Но мне и в голову прийти не могло, что она согласится с ним встретиться. Мы ведь такие подруги!

У нее все тело ходило ходуном — и ноги, и руки, и даже голова тряслась, норовя клацнуть челюстью и прикусить Лайме язык. Она изо всех сил старалась подавить дрожь, зажимала пальцы между коленей и с силой вдавливала затылок в спинку сиденья.

— Он сам с собой в пятницу по телефону разговаривал! Не было никакой китайской делегации. Ему нужен был предлог, чтобы высадить меня посреди дороги. Он высадил и поехал к сестре — позаимствовать большую белую машину с тонированными стеклами. Вернулся на ней к метро уже к назначенному времени, подобрал Соню и…

— Что — и? — спросил Медведь, который никогда не бросал фразы на середине. — Убил ее, да? И спрятал тело.

— Наверное. И шарфик ей подарил из того же материала, что и платье его мачехи. Вот почему Соня так долго болталась возле метро. Сначала она встретилась с Государевым, потом с Агашкиным, а потом… Потом ее увез Болотов. Поверить не могу!

— Это детская травма, — со знанием дела заявил Медведь. — Адвокаты так потом и скажут.

— Про травму я ничего не знаю, — простонала Лайма. — Ничегошеньки! Он всегда казался мне образцом здравого смысла, эталоном нормальности! Иван, вот скажи: разве можно жить с маньяком и не понять, что он маньяк?!

— Можно, — кивнул головой Медведь. Его непрошибаемое спокойствие странным образом успокаивало Лайму, хотя в самом начале ей даже хотелось его стукнуть. — У них часто бывают счастливые семьи. Я читал про это.

— Я собиралась создать счастливую семью с убийцей!

— А зачем он похитил Нику Елецкову? — пробубнил Медведь. — Зачем она ему понадобилась?

— Я не знаю!

— А почему ты решила, что он сейчас на даче?

— Потому что там забор очень высокий. Он сам мне сказал. И я подумала — нет лучше места, чтобы кого-нибудь убить, а тело спрятать. Ни одна живая душа не увидит.

— А чем твоему бывшему будущему мужу не понравилась твоя подруга? — продолжал допытываться Медведь. — Он ее на свидание пригласил зачем?

— Я не знаю! — простонала Лайма.

И тут снова зазвонил телефон.

— Лайма, он нашелся! — закричала Люба Жукова так громко, что Лайма от неожиданности икнула. — Петька нашелся! Его, оказывается, бабка похитила!

— Какая бабка? — не поняла она.

— Родная! Мамаша Возницына. Сережка с ней поделился переживаниями, ну она и подсуетилась. Утащила ребенка прямо из коляски.

— И теперь он писает в хрустальный горшок, — пробормотала Лайма.

— Что?

— Ничего, Люба. Я просто радуюсь. Да, кстати, я сейчас еду к Болотову на дачу — убийцу Сониного ловить.

— Убийцу? — ахнула Люба. — А кто убийца-то? Ты что — знаешь?

— Конечно, знаю, — ответила Лайма. — Убийца Болотов. Люба, ты ведь помнишь: я колебалась — выходить за него или нет. Все-таки колебалась.

— Ты с ума сошла! Какой тебе Болотов убийца! Он лучший мужик из всех, кого я знаю! Он столько с Петькой возился! Что же ты думаешь: сначала он Соню убил, а потом стал ее сына нянькать?

Лайма именно так и думала. Изощренное коварство Болотова с каждым километром становилось для нее все яснее и яснее. Он словно раздвоился в ее сознании. Один Болотов был прежним — педантичным, правильным, умным. А второй… Второго она боялась. Даже увидеть его боялась! Если бы они встретились один на один, Лайма просто умерла бы от ужаса.

На повороте к дачному поселку стояла машина, возле которой отирался Шаталов. Они посигналили ему, он тотчас же прыгнул за руль, тронулся с места и пристроился им в хвост. Медленно, один за другим, они докатили до высоченного забора, за которым скрывался дом Болотова. Шаталов первым выбрался из машины, и Лайма тоже выбралась. Подошла к нему и быстро сказала:

— Я могла бы влюбиться в вас с первого взгляда.

— Чего же не влюбились? — спросил тот, глядя ей в переносицу. — Я так ждал.

— Сначала — дело, потом — личное. Заметили? Стыдливое «личное» всегда стоит в планах последним пунктом. А должно быть первым.

— А как мы внутрь попадем? — поинтересовался Шаталов, отметая опасную тему. Однако продолжал смотреть на Лайму в упор, ел ее глазами, как недавно она его в ресторане.

— Там звонок есть.

В этот момент возле них вырос Медведь. Шаталов окинул его восхищенным взглядом, потряс за руку и с чувством сказал:

— Рад, что я вас дождался. Действительно рад.

Они подошли к калитке и прислушались. Из-за забора доносились неясные голоса, — мужской и женский. Женщина смеялась тоненько, короткими приступами. Мужчина что-то говорил и говорил — не останавливался. Поверху тянуло вкусным дымком.

Лайма сделала вдох и надавила на кнопку звонка. И через минуту услышала до боли знакомый голос:

— Кто там?

— Мы, — ответила она, и Болотов резко распахнул дверь. Наверное, просто от неожиданности распахнул, от изумления.

Как только он это сделал. Медведь совершил рывок и ворвался на территорию, а хозяин отлетел далеко в сторону. Следом за Медведем во двор просочился Шаталов, а уж потом и Лайма. Они увидели дом с освещенной верандой, свет от которой падал на траву и накрывал куполом мангал с шашлычками, столик, накрытый на двоих, и плетеные стулья с высокими спинками. На одном из них сидела симпатичная молодая женщина с красивой прической, в светлом платье и с желто-черным шарфом на шее. Сидела и изумленно таращила глаза.

— Еще одна! — воскликнула Лайма испуганно. — Но мы успели. Господи, как мы вовремя…

— Что происходит? — ахнула женщина. — Кто это такие? Алешка?

Медведь повернулся к Болотову, который обрел равновесие и смотрел на них издали с вызовом, засунув руки в карманы.

— Ну, что, Алешка, — передразнил ее Медведь. — Расскажи, кто мы такие.

— Я вас никогда не видел, — огрызнулся тот и перевел взгляд на Лайму.

Она увидела, что глаза у него совершенно дикие, как у зверя, которого травили собаками и он долго бежал, но наконец понял, что предстоит умереть.

— Ах, какое несчастье, — передразнил Медведь. — Да-да-да, он же нас раньше никогда не видел.

— Это что, бандиты? Лешенька? — продолжала пищать женщина.

Она стала поджимать ноги, словно вновь прибывшие были крысами и собирались грызть ее ботинки.

— Дурочка! — цыкнула на нее Лайма. — Он хотел вас убить. Он шарфик вам не просто так подарил. Шарфик — это знак смерти. Верно, Алексей?

— Какого черта ты приехала? — строго спросил Болотов вместо ответа. Он взял себя в руки и сделался таким, как прежде. И это было гораздо, гораздо страшнее. — Ты ведь очень занята, или я что-то не правильно понял?

— Я действительно была занята — искала похитителя Сони. Где она? Ты ведь ее убил, да? — Болотов сделал несколько шагов назад, и лицо его исказилось, словно от горя. — Ты ведь болен, да?

— Это ты во всем виновата! — закричал он совершенно неожиданно. — Если бы не ты со своими матримониальными планами, все было бы хорошо! Я уже почти вылечился! Но ты сказала, что мы должны пожениться, что ты хочешь детей… Это было невыносимо, невыносимо!

— От чего ты лечился-то? — спросил Медведь. — Ты кто — шизофреник или другой какой фрукт?

— Сам ты шизофреник! Я просто мучился воспоминаниями… Ненавистью…

— Это все из-за мачехи, — пояснила Лайма Шаталову. Но сказала это довольно громко, и Болотов взвился:

— Да, из-за мачехи! Из-за нее! Отец работал в ночную смену, а она надевала свое лучшее платье, делала прическу, красила губы, душилась и уходила развлекаться. Я оставался один, мне было страшно, я плакал по двенадцать часов. И выл, и был в ужасе. Мне казалось, что все черти из ада пришли за мной! Все фантастические чудовища хотят отведать моего тела! Я помню, как умолял ее, как ползал на коленях… Она только хохотала. А когда я попробовал пожаловаться отцу, она заперла меня в ванной комнате. Она избила меня. Такие женщины не могут воспитывать детей! Понимаешь, Лайма, не могут!

Его случайная подружка, сидевшая на плетеном стуле, тихонько сползла на траву, потом встала и попятилась, не сводя глаз со своего «милого» знакомого.

— Вы обращались к врачу? — спокойно поинтересовался Шаталов. — К психотерапевту? Вы ведь не бедный человек, верно?

— Врач мне помог, — закивал Болотов. — Он сказал, что я должен похоронить прошлое. И я хороню его. Остался последний заход. Последний лоскут материи. Все, что осталось от той змеи…

— Я поняла, — глаза Лаймы стали пугающе огромными. — Ты разрезал выходное платье мачехи на шарфы. И когда тебе встречалась какая-нибудь женщина…

— Не какая-нибудь! — Изо рта Болотова полетела слюна. Он сделался таким омерзительным, что хотелось отвести глаза. — Не какая-нибудь, а та, что не достойна воспитывать своего ребенка! У нее дома малыш — один, беззащитный, а она наряжается и идет, видите ли, гулять! Развлекаться! Я решил, что перед тем, как жениться, мне нужно очиститься. Врач велел мне простить. Простить и похоронить прошлое. Сегодня я собирался похоронить последний шарф. Вы мне помешали.

Глаза его сверкнули хищным блеском.

— Похоронить вместе с женщиной, — добавил Шаталов. — Верно?

Болотов вытянул руку в направлении предполагаемой жертвы и обвиняющим тоном заявил:

— Она бросила дома крошечную девочку. Никто не пожалеет, если я задушу ее.

— Вы их прямо тут хоронили? — будничным тоном спросил Медведь. — В саду, верно?

— За кого вы меня принимаете? — возмутился тот. — Я что, по-вашему, сумасшедший? Хоронить трупы в своем саду! Я закапывал их на сельском кладбище. Там полное и абсолютное запустение.

— Алексей, а как ты познакомился с Никой? — спросила Лайма, взглянув на вытянувшегося в струнку Шаталова. — Ты ведь ее убил, верно?

— И это тоже из-за тебя! — заорал Болотов. — Все из-за тебя! Я должен был очиститься перед свадьбой, а свадьбу придумала ты! Ты сама!

— Откуда ты узнал о Нике? — настаивала Лайма.

Болотов выпрямился и повел плечом, приходя в себя. Немного сбавил тон.

— Я приревновал, подумал, что у тебя другой мужчина. Что ты решила прежде, чем выйти замуж, сравнить меня с кем-нибудь. Ты села в такси, а за тобой пристроился этот Роберт. Я подумал, что вы едете порознь в целях конспирации и где-то пересечетесь. Так я попал в аэропорт. И там увидел ее… Нику. Сначала она кокетничала с тем мужиком, которого ты опекала, с иностранцем. Я дождался, когда вы уедете, и подошел к ней. Она покупала булку и газированную воду. И от нее несло духами, как от моей мачехи, когда та уходила на всю ночь. Я ненавижу запах духов!

— А я думала, у тебя аллергия, — пробормотала Лайма.

— Мы разговорились. Ника без стеснения поведала, что дома у нее маленький сынишка. А она ездила развлекаться за границу. И теперь побудет немного тут, хочет погулять по Москве. Она назвала мне гостиницу, в которой собиралась ночевать, и я назначил ей свидание. Я еле дотерпел до утра.

Алексей говорил быстро, захлебываясь. У него столько всего накопилось на душе! А они трое стояли и жадно слушали. И та, которую он собирался убить, тоже слушала. Оцепеневшая, словно кролик перед удавом. От нее сильно пахло духами, и после признания Болотова она начала судорожно обмахиваться ладонями, чтобы разогнать удушливый аромат.

— Нужно было сразу вызвать милицию, — прошептала Лайма. — Это же признание! Вдруг позже он начнет от всего отказываться?

— Не начнет, — покачал головой Шаталов. — Ему стало легче, гораздо легче.

Выговорившись, Болотов разом потерял силы. Рухнул на деревянную скамейку возле дома, уронил голову на руки и затих. Лишь время от времени он издавал еле слышные мучительные стоны, от которых у Лаймы леденела кровь.

Когда приехали представители правопорядка, кроме стонущего Болотова, они обнаружили во дворе дачи только жертву несостоявшегося покушения и Шаталова. Он согласился прикрыть Лайму, потому что она сказала, что живет по фальшивому паспорту.

— Сейчас не время и не место, — заметил Шаталов, сдержанно прощаясь с ней. — Но когда все закончится, мы обязательно встретимся.

— Речь, кажется, шла о поцелуе и каких-то условиях?

— Никаких условий, — отрезал тот. — Мы поцелуемся безусловно.

* * *

Аэропорт сегодня казался Лайме кастрюлькой кипящего супа из ролика, рекламирующего бульонные кубики. Все здесь булькало, клубилось, толкалось и переворачивалось. Они еле-еле поспели в срок — на дорогах выставили кордоны, во все машины лезли назойливые милицейские, которым приходилось долго объяснять, что на заднем сиденье — лица дружественной индийской, а не подозрительной кавказской национальности. За время пути Корнеев раздал кучу денег, и Лайма старалась не думать о том, с каких счетов он их уворовывает. Потому что итог ее размышлений был довольно странным: чтобы спасти родину, надо сначала ее обокрасть.

Когда самолет с Бондопаддхаем и Пудумейпиттаном на борту оторвался от земли и врезался в безмятежное небо, Лайма от избытка чувств едва не задохнулась. Ей все время чудилось, что сейчас взвоет сирена, по полю побегут люди, станут махать флажками, и пророка притащат обратно в обнимку с шикарным чемоданом на колесиках. Подведут к ним и заулыбаются: «Ошибочка случилась. Он останется еще недельки на две».

— Аминь, — громко сказал Корнеев.

А Медведь удивленно спросил:

— Что, все? Можно идти?

Лайма повернулась к ним лицом, глубоко вздохнула и не смогла сдержать радостного возбуждения:

— Ну, мальчики…

— Минуточку, командир, — Корнеев убил ее радость одним своим тоном. — Мы ведь не доложили боссу, что выполнили задание. И группу он пока не распустил.

— Но ваш босс не выходит на связь! — возмутилась Лайма.

— Наш босс, — поправил Медведь.

Они стояли и смотрели на нее стальными глазами, в которых четко и ясно отражалось ее ближайшее будущее.

— А если связь не восстановится? — осторожно спросила Лайма.

— Начнем действовать самостоятельно, — заявил Медведь. — Следующее задание мы уже получили. Босс сказал, что в Москву прилетает всемирно известная актриса, которую хотят похитить ради выкупа. Мы с Жекой накупили киножурналов, проштудировали их и пришли к выводу, что речь, несомненно, идет о Сандре Барр.

Сандра Барр! Единственная и неповторимая. Кусок крепкой плоти, целиком натуральный продукт, снабженный вместо этикетки ярким и бескомпромиссно красивым лицом. Изящная, стильная, живая, без намека на внутренний конфликт. Совершенная. Рожденная побеждать, потрясать и очаровывать. Женщина, которая снится. Ее столько раз фотографировали, что просвещенное человечество уже впитало в себя ее мимику — каждую крохотную морщинку, изгиб губ, миллиард улыбочек и улыбок. Камера определенно была околдована Сандрой и мгновенно улавливала тот особенный, присущий только ей шарм, который приводил зрителей в трепет.

— Мы не должны допустить, — строго сказал Корнеев, — чтобы Сандру Барр похитили в Москве. Разразится международный скандал. Голливуд пойдет войной на «Мосфильм».

— Наша группа будет действовать, — подтвердил Медведь.

Лайма хотела разрыдаться, но потом подумала, что не доставит им такого удовольствия. Мужчины, однажды видевшие женские слезы, жаждут их все больше и больше, как львы, попробовавшие человеческого мяса. «Они ждут, когда я заплачу? Что ж».

— Что ж, — вслух сказала Лайма. — Завтра устраиваем большой совет. Утром. Обговорим детали.

Она отвернулась и не заметила, как Корнеев поднял руку и показал Медведю "V" — виват, знак победы.

Content

Галина КУЛИКОВА
РУКОПАШНАЯ С КУПИДОНОМ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10