Джулия Куин

Сэру Филиппу, с любовью

Перевод с английского В. Ю. Степанова.

О чем ДОЛЖНА МЕЧТАТЬ “нормальная старая дева”? Конечно, о браке! Что ДОЛЖНА СДЕЛАТЬ она, получив письмо с предложением руки и сердца от одного из самых завидных женихов лондонского света? Конечно, прийти в восторг! Но отнюдь не восторг вызывает у Элоизы Бриджертон предложение сэра Филиппа Крейна! По чести сказать, эта насмешливая красавица и вовсе собирается отказать сэру Филиппу - и откажет, если “этот наглец” в твердо установленные сроки не покорит ее сердце!…

Пролог

Февраль 1823 года, Глостершир, Англия

Словно по иронии судьбы, это случилось в такой же ясный, солнечный день.

Фактически это был первый солнечный день после целых шести недель беспросветно серого неба. Единственным погодным разнообразием было то, что мелкие, занудные дожди иногда сменялись снегом. Поэтому когда, наконец, солнце залило своим светом все вокруг, словно решив взять реванш за эти недели, даже Филипп, чье мрачное настроение, казалось бы, ничто не способно было развеять, почувствовал, что не может оставаться в четырех стенах при такой погоде.

Да и кто мог бы усидеть дома в такой солнечный день, особенно, когда он случается посреди долгой, мрачной, серой зимы?

Теперь, по прошествии месяца с того страшного события, Филипп недоумевал, как могло солнце, каким бы ярким оно ни было, вытянуть его из дома. Тем не менее, факт оставался фактом.

Собственно, то, что произошло, для Филиппа не должно было явиться такой уж неожиданностью. Чем еще все это могло кончиться? Со дня их с Мариной свадьбы прошло восемь лет - достаточный срок, чтобы как следует узнать жену.

Впрочем, в глубине души Филипп всегда знал, что рано или поздно все кончится именно так. Знал - но старался не думать об этом, тешил себя иллюзиями, что, даст Бог, все обойдется.

Филипп рассеянно уставился в пустой бокал, удивляясь, как это он опорожнил его, сам того не заметив. Однако он не чувствовал себя пьяным, несмотря на свое желание напиться и забыть…

Филипп посмотрел в окно. Солнце медленно клонилось к горизонту. День сегодня выдался такой же солнечный, как и тогда - это, должно быть, и навело его на грустные мысли… Должно же быть какое-то объяснение его настроению? Обязательно должно быть… Больше всего Филипп страшился беспричинной депрессии - он боялся стать похожим на свою покойную жену.

Марина, казалось, провела всю жизнь - во всяком случае, всю свою замужнюю жизнь - в беспричинной депрессии. Сколько ни напрягал Филипп память, он так и не смог вспомнить, как же звучит ее смех - скорее всего, он ни разу и не слышал смеха Марины.

Да, Филипп ожидал подобного конца. Но он не думал, что в этот день будет такое яркое, словно смеющееся над ним солнце.

Филипп закрыл глаза и прикрыл их руками, словно это могло защитить его от тяжелых воспоминаний…

***

– Признайтесь, не ожидали такого солнца, сэр Филипп?

Филипп зажмурился и подставил лицо солнечным лучам.

– Отличный денек! - пробормотал он. - Если бы еще не этот чертов мороз…

Майлз Картер, секретарь сэра Филиппа, поцокал языком:

– Мороз? Да не такой уж он и сильный, осмелюсь доложить! Озеро, по крайней мере, не замерзло, как следует - так, кое-где, местами…

Филипп неохотно отвернулся от солнца и открыл глаза.

– Во всяком случае, не весна! - все тем же тоном проворчал он.

– Разумеется, не весна, сэр. Не верите мне - справьтесь по календарю.

Филипп искоса посмотрел на Майлза:

– Я, кажется, плачу вам не за то, чтобы вы здесь упражнялись в остроумии, Картер!

– А неплохо бы было, сэр, - усмехнулся тот, - чтобы вы приплачивали мне и за это!

Филипп промолчал - оба знали, что на самом деле он сердится на секретаря лишь для вида, - затем Филипп поднялся и направился в оранжерею. Картер следовал за ним.

– Мне казалось, серое небо не так уж раздражает вас, сэр! - продолжал секретарь.

– Не раздражает - это еще не значит, что я не рад солнцу. - Филипп потянулся, чтобы размять спину, и на минуту задумался. - Позаботьтесь, любезнейший, о том, - продолжил он потом, - чтобы мисс Милсби непременно вывела детей на прогулку, только скажите ей, чтобы она одела их потеплее. Пусть наслаждаются солнцем - они и так уж слишком засиделись в четырех стенах.

– Не только дети, сэр, - вставил Майлз. - Мы все засиделись в четырех стенах.

– Разумеется. - Мысли Филиппа уже целиком были заняты оранжереей. Пожалуй, стоило бы сначала просмотреть почту, но Филиппу не терпелось проверить новые семена.

– Не смею вас больше задерживать, Майлз, - произнес он. - Я знаю, что торчать в теплице вы не любите - вам не по нраву жара. Разыщите мисс Милсби и скажите ей…

– В такой мороз, сэр, - перебил его тот, - я вообще-то не прочь был бы погреться в теплице.

– Вы считаете, - прищурился Филипп, - что мой фамильный дом недостаточно теплый?

– Все фамильные дома таковы, сэр.

– Пожалуй, вы правы, - вздохнул Филипп. Несмотря на постоянные подкалывания со стороны Майлза, Филипп не мог отрицать, что этот малый ему симпатичен. Он нанял Майлза полгода назад, чтобы тот помогал ему справляться с корреспонденцией - Филипп получал ежедневно целые горы писем, - и Картер, несмотря на молодость, неплохо выполнял эту работу. Филиппу даже нравился своеобразный юмор Картера. Никто другой из слуг не смел даже улыбнуться в присутствии Филиппа… а уж о Марине и говорить нечего.

Впрочем, иногда смех детей вызывал у Филиппа улыбку, но ведь то был совсем другой смех. Однако большую часть времени Филипп просто не знал, что сказать детям. Бог свидетель, он пытался найти с ними общий язык, но каждый раз ему казалось, что он либо слишком мягок, либо, напротив, чересчур авторитарен. Чаще всего Филипп просто отсылал от себя детей, спихивал их на няню или гувернантку… Так было проще.

– Что ж, Майлз, - рассеянно проговорил Филипп, - как вам угодно.

В устах хозяина, обращающегося к слуге, такая фраза звучала немного странно, к тому же Филипп, пожалуй, справился бы без Майлза даже лучше, чем с ним. Но Филиппу не хотелось пререкаться с секретарем: зачем портить самому себе такой солнечный день?

Он решил, что проведает детей во время их прогулки с мисс Милсби и расскажет им о каком-нибудь растении из тех, что растут вокруг; когда не знаешь, о чем разговаривать, самое безопасное - какая-нибудь нейтральная тема.

Войдя в теплицу, Филипп закрыл за собой дверь и с наслаждением втянул теплый влажный воздух. Изучая ботанику в Кембридже, Филипп когда-то был там одним из первых студентов. Со временем он стал бы, возможно, даже академиком, если бы не смерть брата.

Гибель Джорджа при Ватерлоо круто изменила судьбу Филиппа, сделав его в одночасье владельцем огромного поместья и обрекая тем самым на жизнь сельского анахорета.

Впрочем, такой вариант Филипп находил для себя не худшим. Быть владельцем поместья, но жить не в нем, а в городе совершенно не устраивало бы его. Здесь, по крайней мере, он может вволю предаваться своим научным опытам в относительно спокойной обстановке.

Филипп присел на скамью, глядя на объект своего теперешнего эксперимента - грушевое дерево, на котором он путем прививок пытался добиться более крупных и сочных плодов, правда, пока безуспешно. Новая ветка не только не прижилась, но из-за неудачной прививки, похоже, все дерево грозило безнадежно засохнуть - результат, которого он ожидал меньше всего.

Филипп нахмурился, но тут же заставил себя улыбнуться. Не стоит так сильно переживать из-за неудачи - в конце концов, все новое в науке всегда творилось методом проб и ошибок. Если проанализировать, то, по сути дела, большинство научных открытий было отнюдь не плодом долгой, кропотливой работы, а просто случайным везением или даже результатом какой-нибудь ошибки исследователя - хотя ученые, как правило, не любят признаваться в этом.

Хватит распускать нюни! Не удалось, так не удалось - нужно продолжать работу, только и всего. Надо просмотреть семена, отобрать из них те, от которых есть надежда получить максимальную всхожесть…

Вынув из кармана лупу, Филипп начал пристально разглядывать семена, как вдруг краем глаза уловил вдалеке движение чего-то красного.

Марина! Красный цвет всегда был ее любимым цветом - хотя, казалось бы, женщина, постоянно пребывающая в депрессии и целыми днями не покидающая собственной спальни, скорее должна была бы предпочитать что-нибудь более приглушенное.

Филипп поднял голову, но Марина уже скрылась из виду - должно быть, ее заслонили деревья… Филипп облегченно вздохнул. Марина редко выходила из дома, и он надеялся, что прогулка в такой ясный солнечный день хоть немного поднимет ей настроение… Может быть, Марина даже захочет увидеть детей. По заведенному ритуалу они общаются с матерью каждый вечер перед сном, но, конечно, этого недостаточно…

Впрочем, нельзя сказать, чтобы дети достаточно общались и с ним, отцом. И винить в этом Филипп может лишь самого себя. Казалось бы, он делает все, чего требуют от него обязанности отца… Но в глубине души Филипп знал, что его отношение к детям, по сути, сводится к тому, что он просто старается не быть с ними особо жестоким и грубым, не быть таким, каким был его собственный отец. А одного этого, разумеется, недостаточно, чтобы быть по-настоящему хорошим отцом.

Филипп вдруг решительно поднялся со скамьи. Семена подождут. Ему нужно сейчас быть со своими детьми, он должен сам повести их на прогулку, а не мисс Милсби, которая не умеет отличить ель от дуба, а розу от маргаритки. Конечно, дети не умрут, если он этого не сделает, но обязанности отца, в конце концов, не должны ограничиваться заботой о том, чтобы дети были одеты и накормлены…

Филипп снова посмотрел в окно, напомнив самому себе, что сейчас февраль. Ни мисс Милсби, ни он сам при всем желании не смогли бы обнаружить во дворе ни роз, ни маргариток. Но это не дает ему права манкировать обязанностями отца. Тем более, что прогулка на свежем воздухе, сопровождаемая лекцией о природе, - это как раз то, что из обязанностей отца удавалось ему, пожалуй, лучше всего.

Филипп решительно вышел из оранжереи и направился к дому, но, не пройдя и трети пути, вдруг остановился. Если детей на прогулку поведет он, то перед этим следует зайти с ними к их матери. Она, все так же пребывая в своем постоянном состоянии равнодушия ко всему на свете, скорее всего, не скажет и не сделает ничего, разве что потреплет их по голове, но все равно детям необходимо общение с матерью.

Ах да, он и забыл, что Марины сейчас нет в ее комнате… Значит, нужно будет разыскать ее во время прогулки. Может, она даже захочет присоединиться к ним… Это было бы лучше всего.

Но, поразмыслив, Филипп усомнился в том, что это хорошая идея. Он достаточно хорошо знал жену, чтобы понимать: если Марина вышла из дома - это еще не значит, что у нее хорошее настроение. Скорее наоборот - очередной тяжелый приступ хандры. А в таком случае детям лучше не встречаться с матерью.

Резко повернувшись, Филипп направился в рощу, в которой за несколько минут до того скрылась Марина. Шел он быстро, почти бежал - надо было догнать жену и определить, каково ее настроение. Если он поспешит, то, возможно, еще успеет вернуться в дом прежде, чем мисс Милсби выведет детей на прогулку.

Проследить путь Марины было легко. Земля была сырой, а Марина, очевидно, была в тяжелых ботинках, поскольку на земле четко отпечатались ее следы. Следы эти вывели Филиппа из рощицы на поросший травой склон.

– Черт побери! - едва слышно проворчал себе под нос Филипп, приложив ладонь ко лбу козырьком, чтобы защититься от слепящего солнца, и вглядываясь вдаль: не мелькнет ли где-нибудь красное пятно?

Но ничего не было видно ни рядом со старым заброшенным амбаром, ни в поле, служившем Филиппу в теплое время года для его селекционных экспериментов, ни у огромного валуна, где Филипп, бывало, любил играть в детстве.

Наконец, обернувшись к северу, Филипп увидел ее. Марина направлялась к пруду.

К пруду!

Филипп застыл на месте, глядя на удаляющуюся фигуру Марины - не столько от страха за жену, сколько просто от неожиданности ситуации. Марина никогда не купалась - во всяком случае, с тех пор, как Филипп ее знал. Он даже не знал, умеет ли она плавать. Более того, на памяти Филиппа Марина никогда даже не ходила в этом направлении, хотя о существовании пруда она, скорее всего, знала. Филипп машинально зашагал к пруду, словно подсознательно почувствовав опасность, которую боялся признать осознанно. Марина уже подошла к самому берегу, и Филипп побежал к ней.

– Марина!

Но если жена и слышала его, то никак не отреагировала. Не замедляя и не ускоряя движения, как бы механически, Марина заходила все дальше в воду.

– Марина! - Филипп буквально летел к пруду, но все равно оказался бы рядом с женой не раньше чем через целую минуту, а за это время могло произойти непоправимое. - Марина!

Его жена уже была в том месте, где, как знал Филипп, дно резко обрывалось. Через секунду ее красный плащ мелькнул на поверхности воды, а еще через мгновение скрылся и он.

Филипп снова и снова звал жену, хотя та, скорее всего, не могла его слышать. На ходу сбросив ботинки и плащ, Филипп с разбегу погрузился в ледяную воду. За ту минуту, что Марина пробыла под водой, вряд ли она могла утонуть, но сейчас была дорога каждая секунда.

Филипп купался в этом пруду бессчетное количество раз, он знал все малейшие изгибы дна как свои пять пальцев. Быстрыми, энергичными движениями он направлялся к тому месту, где обрывается дно. От обжигающе-ледяных струй не спасала и одежда, но Филипп не обращал на это внимания.

Он должен найти ее! Пока еще не поздно…

Филипп погрузился глубже. Глаза его плохо видели из-за мутной воды - должно быть, Марина, поскользнувшись, взбаламутила песок на дне.

Спасла Марину яркость ее одеяния. Сквозь пелену песка Филиппу все-таки удалось разглядеть красный плащ, трепещущий в подводных струях, словно воздушный змей.

Подхватив жену, Филипп поплыл к берегу. Марина не сопротивлялась - должно быть, была без сознания. Филиппа вдруг охватил ужас. А что, если он все-таки опоздал и в руках его теперь не более чем безжизненный труп?

Как только голова Филиппа поднялась над поверхностью воды, в грудь тут же, словно разрывая ее, устремился мощный воздушный поток - очевидно, за несколько минут пребывания под водой легкие уже успели приспособиться к дефициту воздуха и теперь не справлялись с его избытком. На минуту Филиппу стало не до Марины - не обретя ровного дыхания, он не смог бы выплыть сам, не то что вытащить жену, - но уже в следующую минуту он снова тащил ее.

Вот, наконец, и берег… Филипп имел слабое представление о том, как нужно делать искусственное дыхание, - до сих пор ему не приходилось никого вытаскивать из воды. Положив жену лицом вниз, он начал хлопать ее по спине. Поначалу Марина никак не реагировала, но затем закашлялась, и из ее рта вытекла мутная вода. Филипп перевернул ее на спину.

– Марина! - Он слегка похлопал ее по щекам. - Марина!

Она снова закашлялась, но затем, наконец, стала жадно глотать воздух. Душа Марины могла желать смерти, но тело инстинктивно цеплялось за жизнь.

– Марина! Слава Богу…

Филипп вздохнул с облегчением. Он давно уже не испытывал к Марине страстной, пламенной любви - может быть, он и раньше не любил ее по-настоящему… Но как бы то ни было, Марина - его жена, мать его детей… В глубине души Филипп надеялся, что где-то там, под черным коконом душевной болезни, все еще сохранилась прежняя Марина - доброжелательная и утонченная. Он не пылал к жене безумной страстью, порой хандра Марины бесила его - но, Бог свидетель, Филипп отнюдь не желал ее смерти.

Марина открыла глаза - но, казалось, ничего не видела. Наконец, словно осознав, где она и что с ней, она прошептала одними губами:

– Нет…

Филипп сам не ожидал, что это единственное слово вдруг вызовет в нем такое негодование.

– Марина, ты не можешь здесь оставаться! - едва сдерживаясь, произнес он. - Я отнесу тебя в дом.

– Нет!

Гнев Филиппа усилился. Да как она смеет отказываться от его помощи, как смеет убивать себя, забыв о своем долге матери, только из-за того, что сама не имеет вкуса к жизни?!

– Я отнесу тебя домой, - повторил он, довольно грубо подхватывая ее на руки. Теперь, когда она, по крайней мере, дышала, не было нужды обращаться с ней словно с хрупким цветком.

– Нет… - едва слышно продолжала шептать она. - Не надо… Я не хочу… Прошу тебя…

Холодный февральский воздух насквозь пронизывал Филиппа в его мокрой одежде. Ноги в одних чулках - он так и не обулся - закоченели на обледеневшей земле.

– Я отнесу тебя домой! - заявил он тоном, не терпящим возражений.

– Не надо. Я хочу умереть.

Филипп нес жену домой, и ее последние слова всю дорогу звучали у него в ушах.

“Я хочу умереть”.

Эти три слова словно бы выражали всю сущность Марины.

К ночи уже не оставалось сомнений, если крутой обрыв песчаного дна не смог стать причиной смерти Марины, ею стала ледяная вода. Приговор врача - воспаление легких - не оставлял никаких шансов на иной исход.

Принеся жену домой, Филипп в первую очередь с помощью миссис Харли, старой экономки, освободил ее от промокшей, обледеневшей одежды и завернул в стеганое одеяло на гусином пуху, бывшее, между прочим, восемь лет назад частью приданого Марины.

– Что случилось? - спросила миссис Харли, когда хозяин возник на пороге кухни с супругой на руках. Филипп специально не стал входить в дом с парадного входа, боясь столкнуться с детьми, хотя для этого ему пришлось сделать лишние двадцать ярдов.

– Марина упала в озеро, - мрачно изрек он. Миссис Харли недоверчиво, хотя и вполне сочувственно покосилась на Филиппа, и тот осознал: старая проницательная экономка, конечно же, все поняла. Миссис Харли работала на Крейнов со дня их свадьбы, и душевное состояние хозяйки давно уже не было для нее секретом.

Как только Марина была уложена в постель, миссис Харли, рискуя навлечь гнев хозяина, недвусмысленно прогнала его из спальни. Впрочем, Филипп и сам понимал, что ему тоже необходимо немедленно переменить одежду, если он желает избежать серьезной простуды. Переодевшись, Филипп, однако, вернулся в спальню жены.

Как не хотелось ему возвращаться туда! Как надоели ему капризы жены, перепады ее настроения, которые он безропотно терпел вот уже девятый год… Но ничего не попишешь - долг есть долг.

Филипп провел у постели Марины весь день, щупая ее покрытый испариной лоб, пытаясь уговорить Марину выпить горячий бульон… Когда Филипп понял, что уговорить жену не удастся, он стал пытаться влить ей бульон в рот насильно, но и это было бесполезно: Марина крепко стиснула зубы.

– Ты должна бороться за жизнь! - повторял ей он. Но Марина не хотела бороться за жизнь, не хотела жить. Через три дня она умерла.

Филипп понимал, что Марина, наконец, достигла того, чего хотела, но для него это было слабым утешением. Их с Мариной детям-близнецам было всего по семь лет. Как объяснить им, что мамы больше нет?

Филипп сидел в детской на детском стульчике, слишком маленьком даже для взрослого небольшого роста, не говоря уже о таком крупном мужчине, как он. Тем не менее, Филипп сумел каким-то образом на нем поместиться, хотя для этого ему и пришлось согнуться в три погибели. Но не от этого он сейчас чувствовал себя неловко - он с большим трудом заставил себя поднять голову, чтобы встретиться взглядом с детьми.

С трудом подбирая слова, Филипп объявил детям печальную новость.

Притихшие и нахмуренные, близнецы почти не задавали вопросов. Но не молчаливость детей показалась Филиппу самым странным в их реакции, хотя обычно Оливер и Аманда весь день носились по дому словно угорелые, ни на минуту при этом не закрывая ртов. Больше всего поразило его то, что новость, похоже, не была для близнецов неожиданной.

– Простите меня, - пробормотал Филипп, закончив свою немногословную сбивчивую речь.

– Твоей вины здесь нет, - серьезно произнес Оливер. От пристального, недетского взгляда темных глаз Филиппу стало не по себе. - Ты же не толкал ее, она сама упала в пруд!

Филипп молча кивнул, не зная, как еще ответить. Оливер, наверное, прав: в смерти жены отец не виноват. Но в этот момент Филипп остро чувствовал другую свою вину - перед детьми. Он всегда был недостаточно хорош в роли отца - просто плохо знал, что именно предполагает эта роль. И вот теперь ему предстояло заменить детям еще и мать…

– Теперь мама счастлива? - спросила Аманда.

– Надеюсь, что да, - кивнул Филипп. - Вы должны помнить о том, что теперь она следит за вами с небес, и вести себя хорошо, чтобы она всегда была счастлива.

На минуту, как показалось Филиппу, близнецы задумались над его словами. Стало быть, не все еще потеряно - его авторитет для них что-то значит…

– Я надеюсь, что мама счастлива, - проговорил, наконец, Оливер. - Может быть, теперь она не будет больше плакать… - По голосу мальчика, однако, чувствовалось, что на самом деле ему верится в это с трудом.

Сердце Филиппа екнуло - до сих пор ему и в голову не приходило, что дети, оказывается, слышали порой рыдания, доносившиеся из материнской спальни. Детская была как раз над спальней, но приступы истерики, как правило, случались у Марины поздно ночью, когда дети, как считал Филипп, уже давно спали.

Аманда тряхнула головой в светлых кудряшках.

– Я рада, что она умерла, - проговорила она, - если теперь она, наконец, счастлива.

Филипп промолчал. Хорошо ли это - радоваться чьей бы то ни было смерти? Но для Марины, должно быть, не было другого пути перестать быть несчастной.

Оливер и Аманда молчали, глядя в пол. Дети сидели на кровати Оливера, и Филипп обратил внимание, что ноги обоих не достают до пола.

“Как они еще малы… - подумал он. - Или, может быть, просто эти кровати для них велики? Как я раньше этого не замечал? А вдруг кто-то из них ночью свалится с кровати? Надо бы, пожалуй, купить другие, поменьше… Впрочем, вряд ли дети в таком возрасте могут свалиться с кровати. Или все-таки могут?… Какой я, должно быть, плохой отец - даже этого не знаю…”

Филипп закрыл глаза, словно это могло помочь ему отогнать дурные мысли.

“Должно быть, должно быть… Хватит уже из всего делать проблему - плохой отец, не плохой… Что тебе, в конце концов, мешает просто радоваться жизни? Эдак ты скоро - не дай Бог! - сам станешь, как Марина…”

Филипп открыл глаза и поднялся со стула.

– Ты уходишь? - спросила Аманда, подняв голову. Филипп посмотрел в ее глаза - небесно-голубые, как у матери, - подошел к дочери и взял ее руки в свои.

– Нет, - негромко проговорил он.

В огромных отцовских ладонях хрупкие детские ручонки казались совсем крошечными. Если бы Филипп мог стать тем сильным, надежным отцом, каким, должно быть, казался своим детям!

– Я никогда не оставлю вас, - словно клятву произнес он. - Мы всегда будем вместе.

***

Филипп посмотрел в свой бокал с виски. Тот снова был пуст. Филипп готов был поклясться, что наполнял бокал уже минимум четыре раза, но как он пил из него, хоть убей, не мог вспомнить. Не иначе, у него что-то с памятью…

Ну что ж! Филипп, пожалуй, не прочь был бы вовсе потерять память, лишь бы не вспоминать вновь и вновь подробности тех дней. Трудно сказать, какое из воспоминаний было ужаснее: его собственное отчаяние, когда он искал Марину в ледяной воде пруда, или взгляд миссис Харли, когда та спросила: “Ее больше нет?”

Самым ужасным воспоминанием, пожалуй, были взгляды его детей, горе и страх в их глазах…

Филипп поднес бокал к губам, допивая последние капли. Он пообещал тогда детям, что никогда не оставит их, и пока, слава Богу, держал это обещание. Но одного лишь факта его физического присутствия рядом с ними недостаточно. Здесь нужен человек, который знал бы, как найти с детьми общий язык, как заставить их быть разумными и послушными…

Филипп не мог найти им другого отца. Но он ведь может найти им новую мать! Пусть он не сможет жениться, пока не закончится срок траура - таковы приличия света! - но что мешает ему начать искать жену уже сейчас?

Филипп нервно поежился в кресле. Да, ему нужна жена. Любая. Она не должна обязательно быть красавицей, знать семьдесят рецептов супов или читать Аристотеля в подлиннике. Главное - чтобы она была веселой. Всего одна улыбка в день, один раскат звонкого, заразительного смеха…

И еще - чтобы она любила детей. Или хотя бы держалась с ними так, чтобы дети поверили, что она их любит.

Неужели желать этого означает требовать от жены слишком много?

– Сэр Филипп?

Филипп обернулся, мысленно ругая себя за то, что не запер дверь. В кабинет заглядывал Майлз Картер.

– Что, Майлз? - спросил Филипп.

– Вам письмо, сэр, - объявил секретарь, направляясь к нему с каким-то конвертом в руке. - Если не ошибаюсь, из Лондона.

Взяв письмо из рук секретаря, Филипп покосился на него. Почерк на конверте был явно женским.

– Благодарю вас, Майлз. Вы свободны.

Молодой человек удалился, и Филипп вскрыл конверт. Внутри оказался всего один листок. Бумага самая лучшая - стало быть, его неведомая корреспондентка либо богата, либо просто не умеет экономить.

Филипп начал читать.

“Сэру Филиппу Крейну.

Примите мои соболезнования по случаю смерти Вашей жены Марины, приходившейся мне кузиной. Несмотря на то, что в последний раз мы с Мариной общались много лет назад, я всегда помнила и горячо любила ее, известие о ее смерти потрясло меня.

С радостью откликнусь на Ваше письмо, если Вы пожелаете написать мне. Смею надеяться, что мои слова хоть немного смягчат горечь постигшей Вас утраты.

С искренним уважением, мисс Элоиза Бриджертон. Лондон, Брутон-стрит, 5”.

Филипп протер глаза, словно не верил им. Бриджертон? Что-то он не припомнит, чтобы у Марины была такая кузина… Но должно быть, и вправду есть, если он держит в руках это письмо…

Филипп вздохнул. После смерти Марины он получил очень мало писем с соболезнованиями - создавалось впечатление, что с тех пор, как Марина вышла замуж, большинство ее родных и друзей напрочь забыли о ее существовании. Впрочем, удивительно ли? Столько лет Марина практически не покидала своей спальни, почти не общалась с собственными мужем и детьми - что уж говорить о знакомых и родственниках? Мудрено ли, что они не часто вспоминали о ней?

Филипп машинально потянулся за пером и бумагой. Нужно ответить этой мисс Бриджертон, как того требует этикет… требует ли? Прожив большую, если не большую часть жизни сельским анахоретом, Филипп не мог похвастаться доскональным знанием великосветского этикета. Но как бы то ни было, мисс Бриджертон наверняка будет рада узнать, что Филипп благодарен ей за соболезнования.

Вздохнув еще раз, Филипп обмакнул перо в чернила.

Глава 1

Май 1824 года

На пути между Лондоном и Глостерширом. Полночь

“Дорогая мисс Бриджертон!

Спасибо Вам за Ваши проникновенные слова соболезнования по поводу кончины моей жены. Было очень любезно с Вашей стороны найти время выразить соболезнования джентльмену, с которым Вы никогда не встречались. В качестве благодарности разрешите презентовать Вам скромный засушенный цветок. Это всего лишь обычный Silene dioica (лихнис красный), но, когда он цветет, поля у нас в Глостершире представляют собой весьма живописное зрелище. К тому же данный экземпляр примечателен тем, что появился необычно рано для теперешнего времени года. Кроме того, этот цветок был любимым цветком Марины.

Искренне Ваш, сэр Филипп Крейн”.

Элоиза Бриджертон читала это письмо, несмотря на то что единственным освещением в карете был проникавший сквозь окна свет полной луны. Впрочем, она и так знала текст письма почти наизусть. Перечитанный много раз листок был уже основательно потрепан, а цветок - скорее, пожалуй, розовый, чем красный, - сохранялся теперь между страниц толстого фолианта, принадлежавшего брату Элоизы.

Получив это письмо от сэра Филиппа, Элоиза не очень удивилась. Правила хорошего тона требовали от джентльмена ответа на ее соболезнования. Правда, мать Элоизы обычно говорила, что та слишком серьезно относится к своей переписке.

Впрочем, часто писать письма подругам и друзьям для незамужней девушки вполне типично. Элоиза не видела ничего дурного в том, что сама она пишет едва ли не по десятку писем каждый день и получает столько же. Иногда Элоиза любила написать письмо кому-нибудь, с кем не общалась уже много лет - по случаю дня рождения, свадьбы, похорон, в общем, по любому подходящему поводу. Элоизе нравилось представлять себе, как удивится этот человек, получив письмо от дальней родственницы или давней, забытой знакомой.

Вообще говоря, Элоиза сама вряд ли могла бы объяснить, почему она так любит писать письма - от обширных посланий кому-нибудь из братьев или сестер, находящихся в данный момент не в Лондоне, до коротких формальных поздравлений или соболезнований далекой родне.

Откликались на ее письма многие - кто с радостью, потому что был для Элоизы близким другом, кто лишь из вежливости. Но никто еще не додумался вложить в письмо в качестве подарка скромный, но симпатичный полевой цветок.

Элоиза закрыла глаза, и перед ее мысленным взором снова возникли нежно-розовые лепестки. Ей трудно было представить столь хрупкий цветок в руках мужчины. Все четверо братьев Элоизы были крупными, широкоплечими, и в их могучих руках от цветка наверняка мгновенно не осталось бы ничего.

Заинтригованная письмом Филиппа (особенно необычным показалось ей то, что он знает латынь), Элоиза ответила ему следующим образом:

“Дорогой сэр Филипп!

Сердечное спасибо за подарок - цветок Ваш очень мил. Когда он вдруг выпал из конверта, это было для меня приятной неожиданностью и трогательным напоминанием о милой Марине.

Я также была приятно удивлена тем фактом, что Вы упомянули латинское название цветка. Осмелюсь полюбопытствовать: Вы занимаетесь ботаникой?

С уважением, Элоиза Бриджертон”.

Уже отправив письмо, Элоиза вдруг подумала, что было довольно дерзко с ее стороны закончить письмо вопросом - теперь бедный сэр Филипп будет вынужден непременно ответить на него!

И конечно, сэр Филипп не обманул ее ожиданий. Всего лишь через десять дней Элоиза получила ответ:

“Дорогая мисс Бриджертон!

Да, я изучал ботанику в Кембридже, хотя мне так и не удалось стать ученым со степенью. Я провожу эксперименты на растениях исключительно у себя дома, в Ромни-Холле, в оранжерее.

Полюбопытствую, в свою очередь: Вам тоже приходилось изучать какую-нибудь науку?

С уважением, сэр Филипп Крейн”.

Элоиза неожиданно почувствовала, что переписка с сэром Филиппом начинает ей нравиться - может быть, своей необычностью? - Элоиза не могла припомнить случая, чтобы практически незнакомый человек так жаждал вступить с ней в эпистолярный диалог. Как бы то ни было, получив письмо, она ответила почти сразу.

“Дорогой сэр Филипп!

Как говорится, Господь с Вами! - никакой науке мне никогда не приходилось обучаться. Пожалуй, единственным моим научным талантом можно назвать то, что я умею легко складывать в уме многозначные числа. Впрочем, если уж на то пошло, ум у меня скорее гуманитарный - люблю вот общаться с людьми, письма писать…

Ваш искренний друг, Элоиза Бриджертон”.

Когда Элоиза подписывалась так, на нее вдруг нашло сомнение: не слишком ли это смело - навязываться к практически незнакомому мужчине в друзья? Однако сэр Филипп сам, судя по всему, ищет повод продолжить общение - иначе бы не закончил свое письмо вопросом.

Сомнения Элоизы были развеяны через две недели.

“Дорогая мисс Бриджертон!

Я был рад прочесть, что Вы считаете себя моим другом. Живя в сельской глуши, я, к сожалению, не очень избалован человеческим общением - часто даже за обеденный стол садиться мне приходится в полном одиночестве. Не могу не признать, что Ваши любезные письма вносят приятное разнообразие в мою отшельническую жизнь.

Прошу принять в качестве моего скромного подарка еще один цветок - на этот раз Geranium pratense, более известный как герань луговая.

С глубокой признательностью за Ваше дружеское расположение,

Филипп Крейн”.

Элоизе хорошо запомнился тот день. Она тогда просидела в своей спальне, в кресле у окна, должно быть, целую вечность, рассматривая бережно засушенный скромный лиловый цветок. У нее вдруг мелькнула мысль: уж не собирается ли этот сэр Филипп завести с ней роман - на первых порах хотя бы по переписке?

Переписка их продолжалась около года - примерно в том же ключе. Но однажды Элоиза получила письмо, резко отличавшееся от всех предыдущих.

“Дорогая мисс Бриджертон!

Мы с Вами переписываемся уже в течение долгого времени, и, хотя мы ни разу не встречались, мне порою кажется, что я уже давно и хорошо знаю Вас. Надеюсь, что Вы испытываете те же чувства.

Простите мою дерзость, но я осмеливаюсь пригласить Вас в мое имение Ромни-Холл. Надеюсь, что после того, как Вы погостите у меня некоторое время, мы сможем понять, подходим ли мы друг другу, ибо я хотел бы тешить себя надеждой, что Вы сможете стать моей женой.

Уверяю Вас, что в моем доме Вы всегда можете рассчитывать на самый теплый прием. Чтобы Вам не скучать, в качестве компаньонки для Вас я намерен пригласить в Ромни-Холл мою тетю, почтенную вдову.

Смею надеяться, что Вы подумаете над моим предложением.

С уважением, Филипп Крейн”.

Элоиза решила не раздумывать над этим странным предложением. Прочитав письмо, она сразу же убрала его в ящик своего стола. Делать предложение женщине, с которой даже не знаком - можно ли это назвать серьезным?

Но потом Элоиза подумала, что ведь нельзя сказать, будто они с сэром Филиппом совсем не знают друг друга. Более того, за год переписки они сумели узнать друг о друге гораздо больше, чем иные семейные пары за долгую совместную жизнь.

Но как бы то ни было, лично они не встречались ни разу.

Для Элоизы это предложение руки и сердца было далеко не первым. Честно говоря, она даже не была уверена, что может с точностью сказать, сколько их было - кажется, шесть… Элоиза отвергла их все, хотя и сама не могла бы объяснить, по какой, собственно, причине. Должно быть, просто потому, что они… как бы это сказать…

Элоиза, наконец, нашла подходящее слово. Претенденты на ее руку не были идеальны.

Многие, возможно, упрекнули бы ее за то, что она, будучи уже не в очень юном возрасте, продолжает ждать прекрасного принца. Но ведь так хочется, чтобы…

Впрочем, Элоиза считала, что ее требования, если разобраться, не столь уж велики. Ей вовсе не нужен был неземной, идеальный мужчина - пусть он будет идеальным только для нее.

Элоиза жила не в безвоздушном пространстве - она отлично знала, о чем судачат все эти светские кумушки за ее спиной. “Что она о себе воображает? Не боится остаться старой девой?” Правда, ее уже можно было назвать старой девой. Двадцать восемь лет - возраст далеко не юный. Элоиза даже успела привыкнуть к подобным репликам за спиной - а иной раз и прямо в глаза.

Но Элоиза не унывала. Во всяком случае, до последнего времени.

Кто, собственно, сказал, что ей не суждено встретить того, единственного… Надо только набраться терпения и ждать - а пока просто наслаждаться жизнью. Почему бы, в конце концов, не радоваться жизни, когда у тебя такая замечательная семья и столько братьев и сестер, которых родители называли последовательно по буквам алфавита. Элоиза была пятым по счету ребенком, и ей досталась буква “Э”; за ней шли еще трое. Мать Элоизы была замечательной женщиной, единственным недостатком которой, пожалуй, было то, что она все время пилила дочь, убеждая ее в необходимости выйти замуж - впрочем, в последнее время она, похоже, смирилась с существующим положением. Статус Элоизы в обществе по-прежнему был высоким - все уважали Бриджертонов, а кое-кто, пожалуй, даже побаивался. Правда, последнее относилось исключительно к Бриджертонам-мужчинам - Элоиза считала, что уж она-то любима всеми. Общаясь с этой легкой, веселой девушкой, ее друзья меньше всего думали о том, что эта пташка уже засиделась в девицах.

По крайней мере, так было до последнего времени.

Элоиза вздохнула, почувствовав себя вдруг так, словно ей было не двадцать восемь, а гораздо больше. В последнее время она почему-то стала замечать, что на нее все чаще и чаще находят приступы грусти. Неужели все эти старые матроны правы и ей суждено остаться старой девой? Может быть, она просто слишком разборчива? Подумав, Элоиза решила, что дело совсем не в этом. Просто перед ней слишком живо стоят примеры ее женатых братьев и замужней сестры - все эти браки были заключены по страстной, пламенной любви, не всегда, впрочем, декларируемой - в свете не принято выставлять свои чувства напоказ, но Элоиза-то знала! Знала - и завидовала братьям и сестре белой завистью, терпеливо ожидая, когда сама встретит подобную любовь.

Впрочем, это не обязательно должна быть безумная, бурная любовь. Слепая любовь - это даже, может быть, и не всегда хорошо… Достаточно простой человеческой близости, взаимного уважения и понимания.

Но объяснить все это другим Элоизе было сложно. С матерью говорить было просто бесполезно: та твердила лишь одно: “Ты должна выйти замуж!” - и больше ничего не хотела знать и понимать. Разговор с братьями, пожалуй, тоже мало чем мог помочь. Старший, Энтони, скорее всего, попробовал бы решить проблему в лоб - нашел бы более или менее подходящего, с его точки зрения, кандидата и стал бы уговаривать беднягу жениться на его сестре. Бенедикт был человеком непрактичным, жил в каком-то своем, вымышленном мире, к тому же в последнее время не часто наведывался в Лондон, предпочитая столичной суете романтическое уединение тихого поместья. Колин же - это, как говорится, особая статья…

Лучше всего, пожалуй, поняла бы ее Дафна. Но каждый раз, когда Элоиза навещала сестру, та была слишком занята своим семейным счастьем и четырьмя очаровательными малютками, чтобы вникать в чужие проблемы. Франческа же и вовсе жила за тридевять земель отсюда - в Шотландии. К тому же проблемы Элоизы наверняка показались бы ей пустыми по сравнению с ее собственной бедой: Франческа недавно овдовела - и это в двадцать три года! Элоиза и сама чувствовала, что не вправе тревожить безутешную вдову по таким пустякам.

Может быть, именно поэтому переписка с сэром Филиппом так увлекла Элоизу - было в ней, в этой переписке, что-то невинно-грешное… Может же, в конце концов, быть у женщины хотя бы один маленький секрет! Однако в такой большой, шумной семье трудно было подолгу хранить секреты. Одна Хайасинт - младшая сестра Элоизы - могла дать сто очков вперед любому из шпионов его величества.

Впрочем, до сих пор Элоизе, похоже, удавалось скрывать от родных свою переписку с сэром Филиппом. Пачка его писем, перевязанная розовой шелковой лентой, надежно скрывалась под кучей других бумаг в ее столе.

Сэр Филипп был ее маленькой тайной. И поскольку до сих пор Элоиза ни разу не встречалась с ним лично, она могла рисовать в уме любой мужской образ, словно облекая то немногое, что удавалось ей узнать о нем из писем, в плоть. Если на свете когда-либо и существовал идеальный мужчина, то это был сэр Филипп - не реальный, а такой, каким рисовало его Элоизе ее воображение.

И вот теперь он хочет встретиться с ней… Встретиться?! Да что он, с ума сошел?

“Нет, - сразу твердо решила она, - никуда я не поеду!” Встреча с сэром Филиппом из плоти и крови могла лишь испортить их идеальный платонический роман.

Так Элоиза решила, получив то письмо. И пребывала бы, пожалуй, в этом своем решении, если бы вдруг не произошло одно совершенно невероятное событие.

Пенелопа Физерингтон, самая близкая подруга Элоизы на протяжении вот уже, наверное, двенадцати лет, вдруг вышла замуж. Но это было еще не самым неожиданным. Пенелопа вышла замуж за Колина - брата Элоизы! Если бы луна вдруг свалилась с неба и приземлилась прямо в ее саду, Элоиза и то бы, пожалуй, удивилась меньше.

Нет, конечно, она была рада за подругу - искренне рада… Как, впрочем, и за Колина. Для Элоизы эти двое всегда были самыми близкими на свете людьми, и, если они решили соединить свои судьбы, можно было только радоваться за них. И Колин, и Пенелопа вполне заслуживали того, чтобы быть счастливыми. Но почему-то после их свадьбы Элоиза вдруг начала все чаще ощущать какую-то отчаянную, щемящую пустоту…

Раньше, если Элоиза и задумывалась о том, что ей с ее разборчивостью грозит опасность навсегда остаться старой девой, перед ее мысленным взором вставал пример другой “старой девы” - Пенелопы. Пенелопа была ее ровесницей, и Элоиза могла утешаться тем, что она, по крайней мере, не одна такая - хотя и нехорошо, конечно, утешаться переживаниями подруги. Бог свидетель, Элоизе искренне хотелось, чтобы Пенелопа нашла, наконец, себе мужа, но шансов у той, казалось, не было никаких. Элоиза знала, что ее подруга и добра, и умна, и остроумна… но все же она была не той девушкой, на которую мужчины из высшего света обращают внимание. Если самой Элоизе предложение делали уже шесть раз, то бедняжке Пенелопе - ни одного. Мужчины словно вовсе не замечали ее.

Поразмыслив, Элоиза была вынуждена признаться себе, что она, пожалуй, лукавила, когда пыталась себя уверить, что мечтает о замужестве подруги. В глубине души ей все-таки хотелось, чтобы Пенелопа подольше оставалась для нее тем, чем была - самой лучшей подругой и товарищем по одиночеству.

Более того, эгоизм Элоизы простирался даже настолько, что ей никогда не приходило в голову задуматься, как же будет чувствовать себя подруга, когда она, Элоиза, выйдет замуж (конечно, Элоиза ничуть не сомневалась, что скорее произойдет это, чем свадьба Пенелопы).

Но судьба распорядилась иначе. И как ни радовалась Элоиза за подругу и брата, считая их идеальной парой, ее не покидало пронзительное чувство одиночества. Одиночество среди большой, любящей семьи, в огромном, шумном Лондоне…

“Самое большое одиночество, - вспомнилось Элоизе чье-то изречение, - то, которое человек испытывает порой среди шумной толпы или в кругу самых, казалось бы, близких людей…”

Странное и смелое предложение сэра Филиппа, ожидающее своего часа среди других его писем в шкатулке, которую Элоиза специально купила, чтобы запрятать эти письма подальше от самой себя, уже почти забытое, вдруг словно предстало перед ней в новом свете.

День ото дня все нестерпимее становилась для Элоизы ставшая почти уже привычной ее одинокая жизнь - и все заманчивее казалось ей предложение сэра Филиппа.

И вот после того, как Элоиза однажды хотела проведать Пенелопу, но открывший ей дверь дворецкий заявил, что, к сожалению, мистер и миссис Бриджертоны не могут сейчас ее принять (причем тон дворецкого не оставлял сомнений в том, что являлось причиной), решение было принято. Пора, наконец, не ждать милостей от судьбы, а самой взяться за вожжи! Что толку посещать бал за балом, ожидая, когда перед тобой вдруг материализуется твой прекрасный принц? Ведь за целых десять лет поездок на эти самые балы уже можно было перевидать всех здешних мужчин, среди которых так и не нашлось ни одного достойного кандидата!

В конце- то концов, ее вовсе не принуждают выходить замуж за этого самого сэра Филиппа! Съездить посмотреть, подходит ли он ей -это ведь ни к чему не обязывает… А вдруг? Чем черт не шутит?…

Элоиза знала, что серьезные решения даются ей нелегко, но, если уж решение принято, ничто на свете не может ее остановить. К своей цели Элоиза шла решительно и упорно. Пенелопа однажды сравнила ее с собакой, которая если вцепится в кость, то ни за что ее не отдаст. А Пенелопе можно было верить: ее суждения о людях всегда бывали безошибочны.

Элоиза знала, что теперь, чтобы остановить ее, не хватит и объединенных усилий всего многочисленного семейства Бриджертонов, а Бриджертоны - могучая сила, если объединятся. Можно было считать счастьем Элоизы - и почти чудом, - что до сих пор ее желания никогда не шли вразрез с желаниями ее семьи, во всяком случае, в серьезных вопросах.

Элоиза знала, что семья вряд ли поддержит ее решение отправиться в гости к мужчине, с которым она до этого ни разу не встречалась. Энтони, скорее всего, потребует, чтобы сэр Филипп сам приехал в Лондон и встретился со всей семьей, а такой “сценарий” наверняка отпугнул бы любого потенциального жениха. Те, кто до сих пор делал Элоизе предложения, по крайней мере, более или менее знали, в какую семью им предстояло бы войти. Для бедняги сэра Филиппа это было полнейшей неизвестностью, тем более, что он, если верить его письмам, в последний раз появлялся в лондонском свете, когда был еще школьником.

Так что единственно возможным решением для Элоизы было самой отправиться в Глостершир и - к такому выводу она пришла после нескольких дней размышлений - в тайне от всех. Если бы родные “пронюхали” об ее планах, они наверняка были бы не в восторге. Элоиза была девушкой упорной и знала, что, в конце концов, все равно добилась бы своего, но зачем лишние сложности? Не говоря уже о том, что, даже разрешив ей ехать, родные наверняка навязали бы ей парочку каких-нибудь компаньонок, что было Элоизе совершенно ни к чему.

Элоиза нервно передернула плечами. Компаньонками, скорее всего, стали бы ее мать и Хайасинт. Попробуй влюбись, когда за тобой неотступно следит эта парочка!

Для побега лучше всего было воспользоваться балом, который в скором времени должен был состояться у Дафны. Бал предстоял грандиозный, гостей ожидались целые толпы. Если уж бежать, то проще всего это будет сделать посреди шума и всеобщей суматохи. Тогда ее исчезновение заметят, может быть, не раньше чем часов через шесть. Мать всегда требовала, чтобы на бал семья приходила без опозданий, даже заранее - значит, она, Элоиза, должна быть у Дафны самое позднее в восемь. Так как бал продлится до самого утра, то, если ей удастся улизнуть Пораньше, ее исчезновения, возможно, никто до утра и не заметит. А когда заметят, она уже будет на полпути к Глостерширу.

Осуществить план Элоизе удалось до невероятного просто. В тот момент, когда внимание всех было приковано к Колину - он собирался сделать какое-то грандиозное заявление, - Элоиза, извинившись, удалилась. Никто не придал этому значения, решив, что ей, должно быть, просто понадобилось посетить дамскую комнату. На самом же деле Элоиза направилась домой (благо до дома было недалеко), чтобы забрать из сада предварительно спрятанные там сумки с вещами. После этого ей осталось лишь завернуть за угол, где ее ждал заранее нанятый экипаж.

“Черт побери, - думала девушка, садясь в карету, - знать бы, что осуществить побег так легко, я бы сделала это еще много лет назад!”

И вот теперь Элоиза ехала одна навстречу неизвестности, прихватив с собой лишь несколько платьев на смену и пачку писем от джентльмена, с которым никогда не встречалась, но женой которого ей, возможно, предстояло стать.

Это приключение было захватывающим и пугающим одновременно.

Возможно, то было просто глупостью - самой большой глупостью, которую ей когда-либо приходилось совершать. А Элоиза привыкла считать себя здравомыслящей девушкой, не склонной к сомнительным авантюрам.

Но - кто знает? - может быть, не всегда надо смотреть на вещи трезво…

Элоиза поморщилась. Что пользы гадать, что ее ждет? Получится - так получится, нет - она ничем не обязана сэру Филиппу и имеет право в любой момент извиниться и покинуть его гостеприимный дом.

Элоиза попыталась вспомнить все, что ей удалось узнать о сэре Филиппе за год их переписки - выходило, что не так уж и мало.

Филиппу тридцать лет - он на два года старше ее.

Одно время он изучал ботанику в Кембридже.

Восемь лет он был женат на Марине, ее четвероюродной сестре. Значит, женился он на ней в двадцать один год.

Он шатен.

Все зубы у него свои.

Он баронет.

Он живет в поместье Ромни-Холл; у него большой каменный дом восемнадцатого века в окрестностях Тетбери, в Глостершире.

Он любит поэзию и читает научные трактаты. Романы и философские трактаты он не любит.

Ему нравится дождливая погода.

Его любимый цвет - зеленый.

Он никогда не был за пределами Англии.

Он не любит рыбу.

Элоиза вдруг нервно усмехнулась. Он не любит рыбу - надо же, она знает о нем и это! Если тебе известны наперед даже кулинарные привычки мужчины, самый резон выходить за него замуж!

А что сэр Филипп знает о ней такого, что вдруг заставило его сделать предложение практически незнакомой девушке? Элоиза попыталась вспомнить все, что ей когда-либо приходилось сообщать сэру Филиппу о себе.

Ей двадцать восемь лет.

У нее каштановые волосы. Все зубы - свои.

У нее серые глаза.

У Элоизы большая, дружная семья.

Один из ее братьев - виконт.

Ее отец умер, когда она была еще ребенком. Трудно поверить, но причиной его смерти был укус шмеля.

Она очень болтлива (“Господи, и зачем я написала ему об этом?!”).

Она любит читать стихи и романы, но никак не научные - не говоря уже, избави Бог, о философских! - трактаты.

Она никогда не была за пределами Англии, если не считать Шотландии.

Ее любимый цвет - темно-красный.

Она не любит баранину и терпеть не может кровяную колбасу.

Снова нервный смешок сорвался с губ Элоизы. Нечего сказать, прекрасную невесту представляла она собой!

Элоиза выглянула в окно, словно могла определить, где именно она в данный момент находится.

За окном тянулись бесконечные зеленые холмы. Подобный пейзаж можно наблюдать практически в любой точке старой доброй Англии.

Сложив письмо сэра Филиппа вчетверо, Элоиза снова засунула его под ленту, в общую пачку, а пачку убрала в сумочку. С минуту она сидела задумавшись, нервно барабаня пальцами по коленям.

Да и было отчего нервничать. Элоиза покинула родимый дом, привычный быт. Ей предстояло проехать едва ли не пол-Англии. И ни одна живая душа, кроме самой Элоизы, об этом не знала.

Даже сам сэр Филипп.

Элоиза так спешно покинула Лондон, что даже не удосужилась предупредить Филиппа, что едет. Не то чтобы она забыла написать ему письмо - просто почему-то все откладывала его написание, пока уже не стало поздно.

Была, правда, и еще одна причина… Если бы Элоиза предупредила сэра Филиппа, что едет к нему, то уже не могла бы отказаться от своего плана - это было бы невежливо. А так она в любой момент еще может передумать и повернуть обратно… Элоиза пыталась уверить себя, что поступила так потому, что в любой ситуации любит оставлять за собой право выбора окончательного варианта. Однако в глубине души она понимала, что причина не в этом: на самом деле ее просто немного пугала неизвестность.

Отъезжая все дальше и дальше от Лондона, Элоиза пыталась уверить себя, что сэр Филипп не обидится, если она явится без предупреждения. Разве не сам он пригласил ее погостить у него?

***

Филипп встал с постели и, подойдя к окну, раздвинул шторы. За окном смеялся новый - ясный и солнечный - день.

Ясный и солнечный…

Направившись в смежную с его спальней комнату, Филипп обнаружил там свою одежду, тщательно вычищенную и отглаженную слугами. Филипп распорядился, чтобы его одежду оставляли в этой комнате: после смерти Марины он не любил - хотя сам не мог бы объяснить почему, - чтобы слуги входили в спальню, нарушая его сон.

Филипп даже уволил Майлза Картера, хотя этот малый, казалось бы, делал все, чтобы после смерти жены стать Филиппу настоящим другом. Но почему-то все искренние попытки Майлза утешить хозяина приобретали обратное действие, и, в конце концов, Филипп решил расстаться со своим секретарем, снабдив его платой за полгода вперед и отличным рекомендательным письмом.

После смерти жены Филипп сильно изменился. Раньше он, бывало, остро чувствовал отсутствие необходимого ему собеседника, поскольку Марина чаще всего находилась в невменяемом состоянии. Теперь же Филипп, напротив, замкнулся в себе и не хотел никого видеть.

Порой Филиппа беспокоило, что такое состояние не совсем нормально, и, чтобы избавиться от этого, он пытался завязать хоть какой-то контакт с миром, лежащим за стенами его дома. Поэтому, получив письмо с соболезнованиями от некой мисс Элоизы Бриджертон, он словно ухватился за ниточку, связывающую его с таинственной незнакомкой из внешнего мира. Ответ на письмо мисс Бриджертон, в свою очередь, повлек ее ответ… и так продолжалось полгода, пока Филипп, наконец, не осмелел настолько, что решился сделать своей корреспондентке не то чтобы предложение, но нечто очень близкое к тому. Ответом была тишина, длящаяся вот уже целый месяц, особенно угнетающая его потому, что раньше Элоиза отвечала на его письма с завидной аккуратностью. Неужели он слишком поспешил?

Филипп нахмурился. Загадочная незнакомка Элоиза Бриджертон была, если разобраться, не такой уж и загадочной: из ее писем у Филиппа сложился образ открытой, бесхитростной и какой-то очень солнечной девушки. После вечно пребывающей в меланхолии Марины такая жена стала бы для него настоящим лучом света.

Филипп натянул грубоватую холщовую рубаху - этот день он собирался провести в оранжерее, с головой погрузившись в работу, а следовательно, не было смысла одеваться иначе. Но, как ни пытался Филипп сосредоточиться на мыслях о растениях и семенах, в голову упорно лезло другое. Почему все-таки эта Элоиза стала отдаляться от него? Уж не испугал ли он ее? А жаль, черт побери - лучшей кандидатки в жены Филипп не мог себе и представить. Впрочем, он заботится даже не о себе - детям срочно нужна мать, а то ему не всегда удается справляться с ними…

Филипп снова вздохнул. Эх, вот в этом-то и загвоздка… Какая женщина, взглянув хотя бы раз на этих маленьких монстров, согласится стать для них нянькой на всю жизнь - или, по крайней мере, до тех пор, пока они не повзрослеют.

Мисс Бриджертон двадцать восемь лет, и, судя по всему, она не замужем. Возможно, она уже отчаялась найти мужа, если переписывалась целый год с практически незнакомым мужчиной. А почему он ей, собственно, не пара? У него обширное поместье, он далеко не беден, и ему всего тридцать лет. Неужели ей этого недостаточно?

Ругаясь себе под нос, Филипп натянул шерстяные брюки, в которых обычно работал. Стало быть, мисс Бриджертон нужен лучший муж, если она не сочла Филиппа достойным даже того, чтобы отказать ему в письме…

Ба- бах!!!

Филипп с недоумением посмотрел на потолок. Откуда этот грохот? Несмотря на то что дому уже больше ста лет, он еще очень прочный… Дети, должно быть, уронили (а, скорее всего, нарочно бросили) нечто уж очень тяжелое, если заставили сотрясаться такой мощный потолок!

Ба- бах!!!

Новый грохот был еще громче прежнего. Но почему, собственно, он должен беспокоиться? Что бы там ни вытворяли дети, няня наверняка сейчас с ними, и приструнить их - ее обязанность. Иначе за что же он ей платит? А он уже через минуту наденет ботинки и выйдет из дома, и совесть его будет чиста, словно он ничего и не слышал - кто сможет сказать, раньше или позже он покинул дом, чем раздался грохот? С глаз долой - из сердца вон!

Никогда еще, наверное, Филипп не надевал ботинки столь быстро. Через минуту он уже сбегал по лестнице словно ошпаренный.

– Сэр Филипп! Сэр Филипп!

Черт побери! Дворецкий! Филипп сделал вид, что не слышит.

– Сэр Филипп!

– Проклятие! - пробормотал он себе под нос. Но не отвечать было невозможно, иначе слуги, чего доброго, решат, что хозяин оглох.

– В чем дело, Ганнинг? - проворчал Филипп, оборачиваясь. - Пожар?

– Вас желает видеть дама, сэр, - кашлянув, проговорил тот.

– Дама? - растерянно повторил Филипп. - Так это она здесь… э-э-э…

–

Грохочет? - пришел ему на помощь Ганнинг.

–

Да.

– Никак нет, это дети, сэр.

– Кто бы сомневался! - фыркнул Филипп. - Кто еще может так грохотать?

– Надеюсь, они ничего не сломали, сэр.

– Хотелось бы надеяться, но это было бы чудом.

– Вас желает видеть дама, сэр, - напомнил дворецкий. Филипп нахмурился. Как ему казалось, он никого сегодня не ждал. Кого еще черт принес в столь ранний час?

Ганнинг попробовал улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

– Удивлены, сэр? Разве у нас никогда не было посетителей? Ганнинг служил в доме с незапамятных времен - еще

задолго до рождения Филиппа - и привык обращаться с молодым барином почти запанибрата, как и большинство старых дворецких. Филипп давно привык к этому и уже не тешил себя надеждой что-либо изменить.

– Кто эта дама? - спросил он.

– Не знаю, сэр.

– Не знаете?

– Я не спрашивал, кто она такая, сэр.

– Не кажется ли вам, Ганнинг, что это входит в обязанности дворецкого?

– Спрашивать у гостей, кто они такие?

– Да.

“Пошли мне, Господи, терпения - еще пара минут подобного диалога, и меня хватит удар!”

– Я думал, - невозмутимо заявил тот, - вы сами выясните у нее это, сэр.

– Вы всерьез так думали, Ганнинг? - Филиппу казалось, что его покидают последние силы.

– В конце концов, она желает видеть вас, а не меня, сэр! Такая вольность со стороны дворецкого уже граничила с бунтом.

– Ганнинг, - стараясь не терять самообладания, проговорил Филипп, - все наши гости до сих пор желали видеть меня, а не вас. Но это не значит, что вы должны пренебрегать своими обязанностями.

– Вообще-то…

– Ладно, Ганнинг, хватит! - обреченно махнул рукой Филипп.

– Вообще-то в последнее время к нам никто не ездит, сэр. - Всем своим видом Ганнинг давал понять, что в их словесной битве победил именно он.

Филипп хотел было возразить, что к ним все-таки ездят, раз эта таинственная дама, к примеру, приехала, но препираться с Ганнингом не было смысла.

– Где она? - спросил Филипп.

– Я проводил ее в гостиную, сэр.

– Хорошо, - устало произнес Филипп, - я иду туда.

Лицо дворецкого вдруг ни с того ни с сего расплылось в улыбке. Филипп удивленно взглянул на него:

– С вами все в порядке, Ганнинг?

– Вроде бы да, сэр. А что?

– Да так, ничего, - пробормотал Филипп. Сказать Ганнингу, что его улыбка напоминает лошадиную, было бы все-таки не очень тактично.

Ворча себе под нос, Филипп направился в гостиную. Кого еще черт принес в эту пору?

Ганнинг был прав: вот уже год, как к ним никто не ездит. Все дальние и ближние родственники, друзья и соседи, кажется, давно уже выразили Филиппу свои соболезнования и теперь не спешили с новыми визитами. Филипп не осуждал их. Так, последняя гостья, почтенная леди Уинслет, перемазала себе все платье, усевшись на кресло, которое Оливер и Аманда перед тем вымазали земляничным вареньем. После этого у бедняги, должно быть, надолго пропало желание посещать Ромни-Холл. Так что вряд ли это она сейчас приехала. Да и Ганнинг бы ее узнал.

Все еще ругаясь про себя, Филипп раскрыл дверь гостиной - да так и замер на пороге.

Ганнинг предупредил его, что нежданный посетитель - дама. Но Филипп почему-то представлял себе какую-нибудь почтенную матрону, в крайнем случае особу средних лет.

Женщине же, представшей перед ним, судя по виду, не было и тридцати. Прелестные каштановые волосы, милое, доброе лицо… и огромные серые глаза.

Филипп давно уже перестал сходить с ума от одного вида красивых девушек - долгие годы несчастливого супружества способны отбить интерес к женщинам у кого угодно, да и сам он уже не юноша… Но сейчас Филипп чувствовал, что тонет в этих огромных серых глазах.

Несмотря ни на что. Даже на то, что слово “тонуть” должно бы по идее вызвать у него тяжелые воспоминания.

Глава 2

…и тогда - что, впрочем, вряд ли покажется тебе удивительным - меня словно прорвало. Я болтала без умолку, к тому же, насколько мне помнится, с огромной скоростью. Я знаю, что когда я волнуюсь, то начинаю болтать без умолку - и не могу ничего с собой поделать. Остается лишь надеяться, что в жизни мне не часто придется попадать в ситуации, где я буду так волноваться - иначе я рискую в один далеко не прекрасный день наговорить что-нибудь такое, чего потом уже не исправишь.

Из письма Элоизы Бриджертон своему брату Колину,

в котором она рассказывает о своем первом выходе в свет.

И тут гостья заговорила:

– Сэр Филипп? - И не успел он даже кивнуть, продолжала с невероятной скоростью: - Простите, что я явилась, не предупредив, но так получилось, к тому же если бы я послала письмо, оно наверняка бы пришло уже после моего приезда - сами знаете, как плохо у нас работает почта! - согласитесь, что тогда письмо уже было бы ни к чему…

Филипп заморгал, словно сыч, не в силах уследить за речью своей гостьи - та тараторила так быстро, что даже, казалось, не делала промежутков между словами.

– …долгий путь, к тому же всю ночь не спала, так что, надеюсь, вы меня простите, если я…

Филипп почувствовал, что у него начинает кружиться голова. Может быть, ему стоит присесть? Но не будет ли это невежливым?

– …с собой я взяла немного, но выбора у меня не было, и…

Речь гостьи продолжалась уже, должно быть, минут пять, а все еще не было видно конца даже первому ее предложению! Кончиться это могло только одним из двух - либо Филипп оглохнет, либо сама девица, захлебнувшись собственной речью, упадет в обморок.

– Послушайте, мисс… - робко начал он.

Но если мисс и слышала его, то не обратила на это ни малейшего внимания, продолжая тараторить что-то об извозчике, который, если только Филипп ее правильно понял, довез ее до самого его дома.

– Мисс! - повторил он уже громче.

– …и поэтому я… - Огромные серые глаза вдруг удивленно заморгали, словно их обладательница лишь сейчас заметила Филиппа. - Да, сэр?

Филипп уже успел забыть, о чем он собирался ее спросить.

– Э-э-э… кто вы, мисс? - с трудом выдавил он из себя. С минуту красотка удивленно смотрела на него.

– Элоиза Бриджертон, - проговорила, наконец, она. - Кто же еще?

Элоиза отлично понимала, что говорит слишком много и слишком быстро, но не могла ничего с собой поделать - когда она волновалась (а сейчас она не могла не признать, что волнуется), ей нужно было выговориться, чтобы выплеснуть свои эмоции. К тому же сэр Филипп - если огромный, напоминающий медведя мужчина, стоящий сейчас перед ней, и был сэр Филипп - оказался совсем не таким, каким Элоиза его себе представляла.

– Вы Элоиза Бриджертон? - переспросил мужчина. Элоиза посмотрела прямо в его изумленно округлившиеся темные глаза.

– Именно так, - подтвердила она довольно сердито. - Кто же еще?

– Простите, - пробормотал мужчина, - я вас не ждал.

– Если мне не изменяет память, вы сами меня приглашали!

– Если мне не изменяет память, на мое приглашение вы ничем не ответили.

Элоиза помолчала - нельзя было не признать, что сэр Филипп в чем-то прав.

– Прошу извинить - у меня не было времени, сэр. - Заметив его взгляд, словно говоривший “Это не оправдание!”, Элоиза поспешила добавить: - Я, кажется, уже упомянула об этом…

Филипп продолжал так смотреть на нее, что Элоизе стало немного не по себе.

– Я не понял ни слова из того, что вы говорили, мисс, - заявил он.

Элоиза почувствовала, как округляется от удивления ее рот.

– Вы хотя бы слушали меня, сэр? - спросила она, дивясь собственной наглости.

– Пытался, - тем же тоном произнес он. Элоиза закусила губу и сосчитала в уме до пяти.

– Прошу извинить меня, сэр, - потупившись, проговорила она. - Являться без приглашения действительно невежливо.

С минуту Филипп тоже молчал.

– Я принимаю ваши извинения, мисс, - объявил он, наконец.

Элоиза откашлялась.

– И разумеется, - продолжил он, - я рад вас видеть.

От взгляда Элоизы, однако, не укрылось, что сэр Филипп лихорадочно оглядывается вокруг, словно собирается воскликнуть: “Кто-нибудь, ради всего святого, спасите меня от этой девицы!” Показать ему, что она это заметила, было бы, разумеется, бестактно. Но сказать в ответ что-то надо. Только вот что? Элоиза, которая, как ей самой казалось, никогда не лезла за словом в карман, застыла в нерешительности, устремив взгляд почему-то на правую щеку сэра Филиппа.

Почувствовал ли он ее смятение или сказал это, желая избавиться от собственной нерешительности, только фраза сэра Филиппа прозвучала так:

– Это весь ваш багаж, мисс?

Порадовавшись в душе, что нашлась хоть какая-то тема для беседы (когда не знаешь, что сказать, лучше всего вести разговор о каких-нибудь незначительных вещах), Элоиза начала:

– Да, сэр. Видите ли, дело в том, что я…

Она вдруг осеклась. Стоит ли говорить сэру Филиппу, что она сбежала из дома посреди ночи, ничего никому не сказав? После такого заявления у него наверняка сложится не лучшее мнение о ней - и о ее семье. Элоиза сама не знала, почему, но почему-то ей казалось, что сэр Филипп будет не в восторге, когда узнает, что она убежала из дому, никого не спросясь. Скорее всего, он сразу же отправит ее обратно в Лондон. А Элоиза, несмотря на то что Филипп оказался совсем не тем романтичным мужчиной, какого рисовало ей ее воображение, вовсе не собиралась сдаваться. Не говоря уже о том, что если даже побег ее следует считать глупым поступком, возвращение будет выглядеть еще глупее.

– Да, это весь мой багаж, - кивнула она.

– Хорошо. Я… э-э-э… - Сэр Филипп снова начал лихорадочно оглядываться вокруг. На лице его читалось отчаяние, что Элоизе совсем не нравилось. - Ганнинг! - выпалил, наконец, он.

– Я Здесь, сэр! - Дворецкий появился так быстро, что у Элоизы возникло подозрение, что он их подслушивал.

– Ганнинг… э-э-э… будьте любезны, приготовьте комнату для мисс Бриджертон!

– Я уже приготовил ее, сэр, - заявил тот. Щеки Филиппа слегка порозовели.

– Благодарю вас, Ганнинг, - пробормотал он. - Мисс Бриджертон пробудет здесь… - Он выжидающе посмотрел на Элоизу.

– Две недели, - проговорила она, решив, что такой срок будет оптимальным.

– Две недели, - повторил Филипп, словно дворецкому требовался переводчик. - Постарайтесь, Ганнинг, чтобы она чувствовала себя здесь как дома.

– Разумеется, сэр! - кивнул тот.

– Что ж, отлично. - Элоизе показалось, что сэр Филипп чувствует себя как бы не в своей тарелке, а возможно, просто утомленным. Последнее, пожалуй, было даже еще хуже.

“И это в присутствии женщины, на которой он подумывает жениться!” - недовольно подумала Элоиза. Может быть, первое впечатление и обманчиво, но пока что прием, который оказывал ей сэр Филипп, не предвещал ничего хорошего.

Элоиза сдержанно улыбнулась ему.

– Не желаете ли присесть, мисс Бриджертон? - спросил Филипп.

– Спасибо, сэр, вы очень любезны.

Филипп уже в который раз растерянно огляделся вокруг, словно сам плохо ориентировался в собственном доме.

– Сюда, пожалуйста, - пробормотал он, указывая Элоизе на какую-то дверь.

Ганнинг кашлянул. Филипп обернулся к нему.

– Не хотите ли чем-нибудь подкрепиться, сэр? - спросил дворецкий.

– М-м-м… да, конечно… Конечно, Ганнинг, да…

– Может быть, чай с горячими булочками, сэр? - предложил тот.

– Прекрасно! - кивнул Филипп.

– А может, - продолжал дворецкий, - мисс Бриджертон предпочитает более плотный завтрак?

Филипп покосился на Элоизу.

– Спасибо, я обойдусь булочками, - проговорила она, хотя вообще-то не отказалась бы и от более плотного завтрака.

Взяв Элоизу под руку, сэр Филипп провел ее в соседнюю комнату и усадил на диван, обитый голубым в тонкую полоску шелком. Элоиза обратила внимание, что комната весьма аккуратно убрана, но мебель довольно потерта и, пожалуй, нуждается в замене. У Элоизы сложилось впечатление, что либо у хозяина какие-то денежные проблемы, либо ему просто безразлично, какое впечатление производит его жилище.

“Скорее последнее”, - решила она. Сэр Филипп не производил впечатления бедного человека. Приехав очень рано и выжидая, когда хозяин поместья соизволит проснуться, Элоиза прогулялась по парку, зашла в оранжерею… За растениями в своих владениях сэр Филипп, судя по всему, следил очень тщательно. Что, впрочем, не было удивительным, раз он ботаник. Просто, видимо, он, как и многие люди, одержимые наукой, не обращает внимания на внешнюю мишуру.

Однако женская рука в хозяйстве здесь наверняка не помешала бы.

Усевшись, Элоиза смотрела, как Филипп, согнувшись в три погибели, садится в кресло, изготовленное в свое время для человека явно другой комплекции, нежели его теперешний владелец.

Филипп явно чувствовал себя в этом кресле неуютно. Похоже, ему хотелось крепко выругаться, но присутствие дамы сдерживало его. Элоиза сочувственно посмотрела на него, но тут же подумала, что он сам виноват, до сих пор не позаботившись сменить кресло на другое, более удобное.

Элоиза дружески улыбнулась Филиппу, ожидая, что тот начнет разговор первым. Филипп откашлялся. Элоиза наклонилась вперед. Филипп снова откашлялся. Элоиза откашлялась в ответ. Филипп откашлялся в третий раз.

– Не хотите ли чаю? - произнесла, наконец, Элоиза.

– С удовольствием, мисс, - проговорил он.

Элоиза хотела было что-то ответить, но тут сообразила, что находится в чужом доме, и вообще-то чай должен бы предлагать хозяин. К тому же он уже его предложил.

– Я думаю, чай скоро принесут, - заметила она исключительно для того, чтобы хоть что-то сказать.

– Надеюсь, - эхом откликнулся он, снова поежившись в кресле.

– Простите, что я осмелилась приехать без предупреждения. - Элоиза уже извинялась за это, и сэр Филипп принял ее извинения, но нужно же было как-то поддерживать разговор! Новый знакомый Элоизы, видимо, был не из разговорчивых, но сама она молчать не привыкла.

– Ничего страшного, мисс! - ответил он.

– Не скажите… Это было не очень-то вежливо с моей стороны… Приношу извинения.

– Ей-богу же, мисс Бриджертон, все в порядке! Я рад вашему визиту, только немного…

–

Удивлены?

–

Да.

Она кивнула:

– Любой на вашем месте был бы удивлен, сэр. Прошу прощения за неудобства, которые я вам наверняка причинила.

Филипп уже хотел было - в который раз - ответить, что ничего страшного, но решил сменить тему и произнес:

– Хороший сегодня день, вы не находите? Солнечный… - Он посмотрел в окно, словно желая проверить, так ли это. - Вам нравится такая погода?

– Хорошая погода, - согласилась Элоиза.

– Но к вечеру, мне кажется, пойдет дождь, - заявил Филипп.

Элоиза молча кивнула, не зная, как еще ответить на это. Взгляд сэра Филиппа по-прежнему был устремлен за окно, и она решила воспользоваться этим, чтобы получше рассмотреть своего нового знакомого. До встречи с сэром Филиппом он представлялся ей не таким крупным, более привлекательным внешне и более цивилизованным. Письма его были романтичными и изысканными, и до встречи он представлялся Элоизе… как бы это сказать… более утонченным, что ли… Мужчина, сидевший сейчас перед ней, не был склонен к полноте, но все равно Элоиза предпочла бы, чтобы ее потенциальный избранник был поизящнее, не таким мускулистым. Глядя на сэра Филиппа, создавалось впечатление, что большую часть времени он занимается физической работой. Впечатление это подтверждалось еще и тем, что сейчас он был в грубых рабочих брюках и холщовой рубахе, даже без жабо или шейного платка. Несмотря на то, что сэр Филипп упоминал в одном из писем, что он шатен, Элоизе он почему-то рисовался с длинными светлыми волосами, словно у поэта, хотя Элоиза сама не знала, почему все поэты в ее воображении непременно были светловолосыми. Однако густые, находившиеся в “лирическом беспорядке” волосы реального Филиппа были именно такими, как он и описывал, - темными, почти черными. Глаза тоже были почти черными, глубокими. Выражение глаз определить не удавалось.

Элоиза поежилась. Ей не очень нравились люди, по глазам которых трудно было догадаться, что у них на уме.

– Вы, кажется, сказали, что провели в пути всю ночь? - спросил он.

– Да.

– Вы, должно быть, устали?

– Честно говоря, очень.

Филипп поднялся, галантно указывая на дверь:

– Может быть, вы желаете поспать прямо сейчас? В таком случае не смею вам мешать.

Элоизе хотелось спать, но чувство голода было сильнее.

– С удовольствием, - кивнула она, - но, если не возражаете, я все-таки сначала поем.

Филипп снова направился к своему маленькому креслу и уже согнулся было в три погибели, чтобы сесть в него, но в последний момент все-таки пробормотал:

– Извините! - и сел в другое, больших размеров. Элоиза ободряюще кивнула ему, словно говоря: “Не стесняйтесь!”

Филипп в который раз откашлялся.

– Хорошо доехали? - спросил он.

– Спасибо, неплохо, - откликнулась Элоиза, мысленно поставив один плюс Филиппу за то, что он хоть как-то пытается поддержать разговор. Поскольку теперь от нее требовалась какая-нибудь реплика, Элоиза проговорила:

– У вас очень милый дом, сэр Филипп!

Тот удивленно поднял бровь, очевидно, не поверив ее льстивым словам.

– И поместье очень живописное, - продолжала Элоиза. “Может быть, он просто не замечает, что мебель в доме уже следует поменять? Мужчины, как правило, не обращают внимания на подобные вещи…”

– Стараюсь, - произнес он. - Я все-таки ботаник, так что за растениями, по крайней мере, слежу… Рад, если вы оценили результаты моего скромного труда.

– Вы, должно быть, собирались и сегодня работать в саду? - спросила она, окинув взглядом его костюм.

– Да.

– Простите, если нарушила ваши планы.

– Ничего страшного, уверяю вас.

– Но вы, должно быть…

– Не надо извиняться, - перебил ее Филипп. - Все в полном порядке, ей-богу же! Я рад, что вы приехали, мисс Бриджертон.

Снова повисла долгая, напряженная тишина. Элоиза невольно поглядывала на дверь, ожидая, словно спасения, когда же появится Ганнинг с чаем.

Устав сидеть в напряжении, она откинулась на спинку дивана, положив поверх нее руку. Мать ее наверняка нашла бы такую позу вульгарной, но Элоизе и хотелось сделать что-нибудь как бы назло матери, раз уж она вырвалась из-под ее всевидящего ока. Покосившись на сэра Филиппа, Элоиза не без удовлетворения отметила, что он тоже смотрит на нее. Заметив это, Филипп смутился и перевел взгляд на ее руку.

Элоиза тут же поменяла позу на более приличную.

Она пристально смотрела на Филиппа, ожидая, когда же тот хоть что-нибудь скажет.

Филипп молчал.

Элоиза чувствовала, что тишина становится для нее невыносимой. Больше всего ее угнетало, когда люди молчат - Элоизе казалось, что это ненормально.

– Сэр Филипп, я… - начала она, еще не зная, что собирается сказать.

Но заканчивать фразу ей не пришлось. Откуда-то сверху вдруг раздался душераздирающий крик. Элоиза в панике вскочила на ноги.

– Господи, что это?! - вырвалось у нее.

– Ничего страшного, - вздохнув, произнес хозяин дома. - Мои дети.

– У вас есть дети? - удивилась она.

– А что, - усмехнулся Филипп, - это что-то меняет? - Слова его прозвучали недвусмысленно резко.

– Ни в коем случае! - поспешила заверить его Элоиза. - Я люблю детей, у меня у самой бесчисленное множество племянников и племянниц, и, смею вас заверить, все они, в свою очередь, без ума от меня. Тем не менее, сэр, - прищурилась она, - вам следовало бы упомянуть об этом в своих письмах.

– Неужели я не упоминал? - удивился теперь уже он. - Вы, должно быть, просто пропустили это, мисс!

Элоиза резко, даже, пожалуй, немного с вызовом, вскинула подбородок:

– Уверяю вас, сэр, этого бы я не пропустила!

Филипп в ответ лишь молча пожал плечами.

– Вы ни разу не упомянули о своих детях, - продолжала она. - Если сомневаетесь, я могу доказать вам это!

Филипп с недоверчивым видом скрестил руки на груди.

– Где мой багаж? - Элоиза решительно направилась к дверям.

– Одно из двух, мисс, - предположил он, - либо там, где вы его оставили, либо - что вероятнее - мои слуги уже о нем позаботились и он в вашей комнате.

Элоиза обернулась на пороге:

– Все ваши письма при мне, сэр. Если вы там найдете хотя бы одно упоминание о ваших детях, можете делать со мной что угодно!

Филипп изумленно уставился на нее:

– Вы сохранили мои письма, мисс Бриджертон?

– Разумеется, - кивнула она. - А вы мои разве нет?

– Видите ли… м-м-м… - замялся он.

– Все ясно! - укоризненно покачала головой Элоиза.

Филиппу часто казалось, что он никогда не сможет понять женщин, и, вопреки всем научным классификациям, он готов был отнести мужчин и женщин к двум разным видам, если не типам, живых существ. Филиппу часто приходилось испытывать растерянность перед женщинами, но такой сильной, как сейчас, пожалуй, еще ни разу.

– Кое-что, кажется, сохранил… - промямлил он. Элоиза смотрела на него все с тем же выражением.

– По-моему, даже большую часть, - поспешил добавить он.

Судя по виду Элоизы, она ему не очень-то поверила. “Да, у этой девицы, кажется, непростой характер!”

– Не то чтобы я их выбросил, - поспешно забормотал Филипп, - просто запамятовал, куда положил…

Элоиза еле сдерживалась, чтобы не сказать сэру Филиппу что-нибудь колкое.

– Ничего страшного, - произнесла, наконец, она. - В конце концов, это всего лишь письма…

По тону Элоизы, однако, чувствовалось, что она сильно обижена.

Филипп молчал.

Еще один пронзительный крик сверху, затем оглушительный грохот. Филипп поморщился. Неужели его отпрыски дошли уже до того, что начали крушить мебель?

Элоиза покосилась на потолок, словно боясь, что с него начнет сыпаться штукатурка.

– Может быть, вам стоит пойти к ним? - осторожно предположила она.

Филипп и сам понимал, что стоит, но, Бог свидетель, идти и выяснять, что же, собственно, натворили его чада, ему ужасно не хотелось. Когда дети выходили из-под контроля, справиться с ними не мог никто. Во всяком случае, ни один мужчина. Чтобы справиться с этими дьяволятами, нужно было ангельское - или женское - терпение. По крайней мере, Филипп чувствовал, что его собственное терпение истощилось уже давно - где-то с полгода назад.

– Сэр Филипп? - все так же осторожно проговорила Элоиза.

– Да-да, конечно, вы правы… - отрешенно пробормотал он, еще не окончательно очнувшись от забытья. Да, он должен пойти к ним. Толку от этого, скорее всего, будет мало, но не следует показывать мисс Бриджертон, что он не знает, что ему делать с собственными детьми - тем более, если он рассчитывает, что она заменит им мать.

– Извините, - произнес он и, пройдя мимо Элоизы, высунулся в коридор: - Оливер! Аманда!

Может быть, Филиппу это только показалось, но он слышал, как мисс Бриджертон издала саркастический смешок.

Филипп сердито посмотрел на нее, хотя это было и не очень вежливо с его стороны. Мисс Бриджертон явно давала ему понять, что она бы на его месте справилась с детьми гораздо лучше.

Стараясь не думать о ней, Филипп выбежал в коридор.

– Оливер! Аманда! - снова позвал он.

“Впрочем, - неожиданно пришло Филиппу в голову, - оно было бы и неплохо, если бы мисс Бриджертон действительно умела обращаться с детьми лучше, чем я”. Да что уж там - если бы это было так, Филипп был бы готов целовать пыль под ее ногами…

Дети, как ни странно, откликнулись на его зов, ибо уже сбегали по лестнице навстречу ему.

– В чем дело? - сердито потребовал отчета Филипп.

– Ты о чем, папа? - с невиннейшим видом спросил Оливер.

– По-моему, я слышал крик? - Брови Филиппа сошлись на переносице.

– Это Аманда кричала, - объяснил Оливер.

– Да, это я, - тем же невинным тоном, что и брат, призналась девочка.

Филипп ждал дальнейших признаний, но дети молчали. Поняв, что без наводящих вопросов они ничего не расскажут, Филипп проговорил, обращаясь к дочери:

– Я и сам понял, что это ты! Я хочу знать, почему ты кричала?

– Из-за лягушки, - пожал плечиками белокурый ангел.

– Какой еще лягушки, черт побери?

– У меня в кровати была лягушка, - сообщила она.

– Потрясающе! А как вышло, что в постели Аманды оказалась лягушка? - Вопрос был обращен к Оливеру - Филипп не сомневался, что это его рук дело.

– Я сама ее туда положила, - заявила вдруг дочь. Филипп перевел взгляд на Аманду:

– Сама? - Изумлению его не было предела. - Зачем?

– Я так хотела, - пожала плечами девочка.

– Хотела, чтобы в твоей постели была лягушка? - Этот разговор уже начал напоминать Филиппу бред сумасшедшего.

– Да.

– Господи, зачем?!

– Мне хотелось, чтобы она принесла лягушат.

– В твоей постели?

– А что? - не моргнув глазом, проговорила Аманда. - По-моему, там для нее хорошее место - тепло и уютно!

– Я помогал ей, - вставил Оливер.

– Не сомневаюсь, - усмехнулся Филипп. - Но зачем же тогда было визжать?

– Я не визжал, - уточнил Оливер. - Это Аманда завизжала!

– Я, кажется, и спрашиваю Аманду! - сурово произнес отец.

– Когда ты задавал вопрос, то смотрел на меня, - заявил Оливер.

“Пошли мне, Господи, терпения!”

– Итак, Аманда, - повторил Филипп свой вопрос, подчеркнуто обращаясь к дочери, - если ты, как утверждаешь, положила ее в свою постель сама, почему же ты тогда завизжала?

– Я успела забыть, что в моей постели лягушка.

– Я думал, она умрет! - воскликнул Оливер.

– Аманда? - встревожился Филипп.

– Лягушка. Она была какая-то больная… Потому мы и взяли ее в дом.

– Я, кажется, уже говорил вам, - тон Филиппа был суров, - никаких лягушек в доме!

– Ты говорил о жабах, папа, - поправил отца Оливер и посмотрел на сестру. Та подтверждающе кивнула.

– Не важно. Ни лягушек, ни жаб, никаких земноводных! Ясно?

– Даже если она умирает? - В глазах Аманды стояли искренние слезы.

– Даже если умирает.

– Но, папа… Разве тебе ее не жалко?

– Ты можешь лечить своих лягушек на улице, - смягчился он.

– На улице холодно. Она могла замерзнуть.

– Наверное, лягушки умеют как-то спасаться от холодов, иначе бы они не жили в нашем климате.

– Но, папа…

– Никаких “но”! Отныне больше ни лягушек, ни жаб, ни кузнечиков, ни сверчков, никаких животных. Ясно?

– Но, папа… - В глазах Аманды стояла такая боль, что Филипп отвернулся, не в силах смотреть в них. Восемь лет назад Филиппу и в голову не могло прийти, какая же это мука - быть отцом.

– И не надо на меня так смотреть! - строго проговорил он, но вовремя осекся. Голос его стал мягче. - В чем дело, Аманда?

– Никаких животных? А как же Бесси? - захлебываясь рыданиями, спросила девочка.

Бесси была спаниелем, горячо любимым всеми.

– Разумеется, Бесси останется, - поспешил заверить дочь Филипп. - Когда я говорил “никаких животных”, я, разумеется, не имел в виду ее.

– Почему же ты не сказал этого сразу? - Аманда успокоилась, но как-то уж очень подозрительно быстро. - Ты очень расстроил меня, папа!

– Аманда, прости меня, если это так.

Аманда кивнула, прощая Филиппа, но весь вид девочки говорил о том, что ее слезы - лишь спектакль, разыгранный, чтобы вынудить отца извиниться и тем самым одержать над ним маленькую победу.

Филипп готов был застонать, как от зубной боли. Нет, это невозможно - до каких пор дети будут вить из него веревки? Если они уже в восемь лет способны на такое, то что же будет дальше? Неужели взрослый и, как казалось самому Филиппу (если только человек может объективно оценивать собственный интеллект), неглупый мужчина не в состоянии справиться с двумя малолетними чудовищами, а не стоять перед ними с видом побитой собаки? Где же его родительский авторитет, в конце концов?

– Ладно, - пробурчал Филипп, в душе желая лишь одного - поскорее поставить точку в этом инциденте, - можете идти, вы свободны. Благодарите Бога, что мне сегодня не до вас - я очень занят.

С минуту близнецы смотрели на отца широко раскрытыми глазами.

– Весь день? - спросил Оливер.

– Что “весь день”? - Филипп уже соображал с трудом - голова его раскалывалась.

– Ты будешь занят весь день? - уточнил мальчик.

– Да, - отрезал Филипп.

– Я думала, ты с нами погуляешь… - с разочарованным видом, что, скорее всего, опять было игрой, протянула Аманда.

– Я же сказал, что буду занят! - нахмурился Филипп, хотя какой-то частью своего сознания он понимал, что погулять с детьми не мешало бы. Но ему хотелось хоть какое-то время отдохнуть от них, а то близнецы, чего доброго, доведут его до нервного срыва.

– Ты собираешься работать в оранжерее? - поинтересовался Оливер. - Мы поможем тебе!

“Ради всего святого, только не это! Они способны разрушить оранжерею в пять минут!”

– Не надо, - твердо заявил Филипп.

– Но, папа…

– Я сказал, не надо!

– Ну-ка, что здесь у нас происходит? - раздался вдруг из-за спины Филиппа веселый женский голос.

Филипп недовольно обернулся. Мало того, что эта красотка является к нему в дом без приглашения - она еще сует нос не в свое дело!

– Но позвольте, мисс Бриджертон!… - сердито начал он. Не обращая на него внимания, Элоиза тем же веселым тоном обратилась к близнецам:

– Ну и кто мы такие? А?

– А вы кто такая? - потребовал у Элоизы ответа Оливер.

Аманда смотрела на гостью, недоверчиво прищурив глаза, но особой враждебности не выказывала и даже, пожалуй, немного присмирела. Филипп отметил про себя, что мисс Бриджертон, кажется, уже делает попытку справляться с его детьми.

“Ну что же, - Филипп скрестил руки на груди, - посмотрим, как у нее это получится!”

– Меня зовут мисс Элоиза Бриджертон, - с достоинством сообщила гостья.

– Вы, случайно, не наша новая гувернантка? - с подозрением и сарказмом спросил Оливер.

– Нет. А что случилось с вашей прежней гувернанткой? - поинтересовалась Элоиза.

В этот момент Филипп закашлялся.

– Да так, ничего… - проговорил Оливер, поняв намек отца.

Элоиза почувствовала, что от нее что-то скрывают, но настаивать на раскрытии чужих секретов не стала.

– Я у вас в гостях, - пояснила она.

– Мы не хотим никаких гостей! - без обиняков заявил Оливер.

– Дети!!! - одернул его Филипп. Он не собирался защищать назойливую гостью, но позволять своим отпрыскам подобную дерзость он тоже не мог.

Близнецы продолжали пристально рассматривать Элоизу.

– Дети! - прогремел отец. - Немедленно извинитесь перед мисс Бриджертон!

Никакой реакции.

– Я сказал, немедленно!

– Извините, - выдавил из себя Оливер, хотя весь вид его говорил о том, что извиняться он и не думает.

– А теперь оба быстро в свою комнату! - так же строго скомандовал Филипп.

Оливер и Аманда подчинились отцовскому приказу, но вид у них был такой, словно победители здесь они. Инцидент, впрочем, можно было бы считать исчерпанным, если бы Аманда, дойдя до конца лестницы, неожиданно не обернулась бы, показав Элоизе язык.

– Аманда! - Филипп в бешенстве бросился было за дочерью, но той уже и след простыл.

С минуту Филипп был неподвижен, если не считать того, что от гнева он трясся всем телом. Руки его были сжаты в кулаки. От детей требовалось, в сущности, совсем немного - быть вежливыми и не отвечать вопросом на вопрос, а они и этого не могли! Чего же от них ждать дальше? И за что только Бог наградил его такими детьми, каких не пожелаешь и врагу?

Но еще больше, чем на детей, Филипп злился на самого себя - за то, что снова не смог с ними справиться, не повышая голоса, да и повысив, если честно, все равно не смог…

– Сэр Филипп!

Филипп словно очнулся от забытья. Черт побери, он уже успел забыть о присутствии мисс Бриджертон! Мало того, эта красотка стала свидетельницей его позора.

– Да? - резко обернулся он к ней.

– Ваш дворецкий принес чай, - проговорила Элоиза, направляясь в гостиную, где они только что сидели.

Филипп не имел ни малейшего желания составлять ей компанию. Ему хотелось пулей выскочить из собственного дома - иначе он сойдет с ума. На улице, правда, начинался дождь, но Филиппу было все равно - лишь бы подальше от этой дамочки, ставшей свидетельницей его полного бессилия в обращении с собственными детьми.

– Приятного аппетита, мисс Бриджертон, - угрюмо проворчал он. - Увидимся, когда вы отдохнете.

Не дожидаясь ее реакции, Филипп направился в оранжерею. В этот момент он готов был боготворить свои растения за то, что те никогда не задают вопросов и не высказывают ядовитых замечаний.

Глава 3

…я думаю, ты поймешь, почему я отвергла его предложение. Этот тип показался мне слишком грубым и неотесанным. Мне все-таки хотелось бы выйти замуж за того, кто обращался бы со мной если не как с королевой, то хотя бы как с принцессой. Может быть, ты скажешь, что я слишком многого требую, но на меньшее я не соглашусь.

Из письма Элоизы Бриджертон своей подруге Пенелопе Физерингтон, отправленного ею с посыльным почти сразу же после того, как Элоиза в первый раз получила предложение руки и сердца.

К полудню Элоиза окончательно убедилась в том, что совершила большую ошибку.

Совершать ошибки Элоиза не любила, и самым ужасным для нее было, когда ошибки приходилось признавать. Оставалось лишь, гордо закусив губу, тешить себя надеждой, что все как-нибудь образуется.

Когда сэр Филипп вдруг ни с того ни с сего, пробурчав себе под нос “Приятного аппетита!”, выбежал из дома, словно ошпаренный, Элоиза, наверное, минут десять стояла на месте с раскрытым ртом. Она ехала к нему через всю Англию, а этот тип сбежал, не пробыв с ней и часа!

Нет, Элоиза отнюдь не ожидала, что сэр Филипп влюбится в нее с первого взгляда и станет целовать ей ноги… Но мог бы, в конце концов, вести себя и повежливее! Сначала “Кто вы, мисс?”, словно был недоволен ее приездом, потом и вовсе “Приятного аппетита!” - и поминай как звали…

Чуть поостыв, Элоиза подумала, что Филипп, возможно, ни в чем и не виноват. Ведь это она придумала себе идеального сэра Филиппа, который влюбится в нее с первого взгляда, бросится к ее ногам и станет умолять стать его женой. Реальный же Филипп Крейн отличался от созданного ею образа как небо от земли. “Что ж, - горько вздохнула про себя она, - на ошибках учатся…” Но ощущать очередное разочарование в мужчине было щемяще грустно.

И самым ужасным было то, что винить Элоиза могла только себя. Сэр Филипп ни в чем не обманул ее - в своих письмах он не написал ни одной фразы, которая бы не соответствовала увиденному Элоизой. Если не считать того, что он все-таки должен был упомянуть о детях, если только всерьез собирался сделать ей предложение. К тому же отец он, судя по всему, неважный: детьми занимается лишь постольку, поскольку от них, увы, никуда не денешься. И то, как видно, все время старается найти какой-нибудь предлог, чтобы общаться с ними как можно меньше.

Элоиза обратила внимание на то, что дети буквально умоляли Филиппа провести этот день с ними. Ребенку, получающему должную заботу и внимание, никогда не пришло бы в голову молить отца об этом. Элоиза вспомнила собственное детство - небо и земля… Ее родители так опекали своих детей, что тем даже порой хотелось убежать от этой чрезмерной заботы.

О собственном отце у Элоизы сохранились самые нежные воспоминания. Правда, умер он, когда ей было всего семь, но Элоиза его прекрасно помнила. В памяти ее осталось много длинных, увлекательных сказок, которые он рассказывал ей перед сном. Еще ей запомнились поездки в Кент, долгие прогулки по бескрайним полям - иногда они ездили всей семьей, иногда отец брал лишь кого-то одного из детей, а остальным оставалось лишь завидовать этому счастливчику.

Как все это не было похоже на отношение сэра Филиппа к своим детям! Элоиза была уверена, что, не скажи она сэру Филиппу: “Вам следовало бы пойти к вашим детям”, - он и не пошел бы к ним. Даже по тому, как Филипп разговаривал с детьми, чувствовалось, что дети для него - неприятная обязанность, которую он охотно переложил бы на плечи гувернантки или жены, которую, похоже, и ищет в первую очередь именно для этого. От Элоизы не укрылось и то, что, общаясь с детьми, Филипп мечтал поскорее улизнуть от них.

Что ни говори, ее новый знакомый оказался совсем не таким, каким в представлении Элоизы должен быть ее будущий избранник. Мечты оказались только мечтами. Пора бы ей уже давно научиться смотреть на вещи трезво…

“Впрочем, - подумала Элоиза, - не стоит делать окончательные выводы о человеке, пообщавшись с ним всего полчаса. В конце концов, это беда Филиппа, а не вина, что он не умеет найти нужный подход к детям”.

Элоиза решительно поднялась с постели, так и не отдохнув после бессонной ночи. Но, как это бывает после достаточно сильных волнений, сон все равно не шел к ней, а просто лежать без действия ей было невмоготу - в таком состоянии ей не давали покоя мрачные мысли. Элоиза чувствовала, что если не встанет и не займет себя чем-нибудь, то просто сойдет с ума.

Элоиза распахнула окно, хотя на улице по-прежнему моросило. Но она чувствовала, что ей просто необходим свежий воздух. Да и ветра не было, а значит, дождь не будет заливать комнату.

Из окна своей спальни Элоиза могла видеть пресловутую оранжерею сэра Филиппа. Должно быть, сейчас он там - во всяком случае, в доме его не было слышно. Стекла оранжереи были матовыми, и сквозь них Элоиза могла видеть лишь смутные очертания растений.

“Каким мрачным мизантропом должен быть этот мужчина, если “общество” растений нравится ему больше, чем общество людей! - подумалось вдруг ей. - Вряд ли он даже способен поддержать интересную беседу…”

Как не был похож новый знакомый Элоизы на нее саму, никогда не закрывающую рта!

Но если он такой отшельник, то почему так старательно целый год поддерживал с ней переписку, зачем пригласил ее сюда, да и с какой стати подумывает о женитьбе, в конце концов?

Элоиза потянулась и вдохнула прохладный, влажный воздух полной грудью. Ее раздражало то, что она не знала, чем заполнить сегодняшний день. Хозяин дома до сих пор не соизволил - ни самолично, ни через кого-нибудь из слуг - известить ее о своих дальнейших планах. К столу ее тоже не звали, хотя время обедать, пожалуй, уже пришло.

Элоиза решила прогуляться, чувствуя, что ей больше невмоготу оставаться в этой душной комнате. Здесь она, чего доброго, доведет себя до истерики. Элоиза терпеть не могла чужих истерик, а уж самой оказаться в роли истерички для нее было смерти подобно.

Но потом она решила, что для того, чтобы развеяться, не обязательно выходить на улицу - для начала можно просто пройтись по дому. Элоиза так ничего сегодня и не ела, если не считать нескольких булочек и чая, и теперь чувствовала такой голод, что готова была все отдать за хлеб с джемом.

Поразмыслив о том, какое ей лучше надеть платье, Элоиза остановилась на одном из своих любимых - цвета персика: женственно, эффектно подчеркивает достоинства ее фигуры и в то же время не слишком фривольно. К тому же надевалось и снималось оно легко - не такое уж и малое преимущество, если учесть, что, сбежав из дома, Элоиза не прихватила с собой девушку-служанку, и одеваться и раздеваться ей теперь придется самой.

Одевшись, Элоиза подошла к зеркалу. Из зеркала на нее глядела если и не сказочная красавица, то вполне симпатичная девушка. Удовлетворенная, Элоиза решительно вышла в коридор.

И тут же нос к носу столкнулась с обоими отпрысками сэра Филиппа. По тому, как они отшатнулись от двери, можно было заподозрить, что все то время, пока Элоиза отдыхала, близнецы подкарауливали, когда же она, наконец, выйдет.

– Добрый день! - не подавая виду, что догадалась об этом, проговорила Элоиза самым вежливым тоном. - Рада вас видеть!

– А мы вас видеть вовсе не рады! - без обиняков заявила Аманда. Оливер, правда, ткнул ее при этом под ребра, но сестра не обратила на это внимания.

– Вот как? - подняла бровь Элоиза. - Но может быть, все-таки не откажетесь проводить меня в столовую? Сказать по правде, я немного проголодалась!

– Нет. - Оливер скрестил руки на груди.

– А, понимаю! - Элоиза попыталась сделать вид, что не обижена. - Вы хотите отвести меня в свою комнату и показать ваши игрушки? Я угадала?

– Нет. - Ответ прозвучал в унисон.

– Вот как? Но тогда, может быть, поводите меня по дому? Он такой большой, я могу в нем заблудиться!

– Нет.

– Но вы же не хотите, чтобы я заблудилась в вашем доме?

– Хотим, - буркнула Аманда.

– Хотите, чтобы я заблудилась?

Аманда кивнула. Оливер, по-прежнему со скрещенными руками, презрительно смотрел на Элоизу.

– Все это странно, дети! Зачем же вам тогда понадобилось караулить меня под дверью?

Ответом было молчание.

– А может, вы сами не знаете, где у вас в доме какая комната?

– Мы знаем дом, - процедил Оливер.

– Мы не маленькие! - поддержала его Аманда.

– Вижу, что не маленькие. Маленьких бы взрослые не оставили без присмотра. Ваш папа что, за вами совсем не следит?

– Он занят, - произнес Оливер.

– Очень занят, - кивнула Аманда.

– Он вообще очень занятой человек, - добавил ее брат.

– И на вас у него времени нет! - подытожила девочка.

Элоиза невольно рассмеялась - близнецы тараторили наперебой, словно торопились убедить ее, что их отец всегда занят.

– Понимаю, - сказала она. - Ваш отец слишком занят, чтобы следить за вами. Однако это не объясняет, что вы делали у меня под дверью. Не думаю, чтобы он послал вас ко мне вместо себя.

Близнецы помотали головами.

Элоиза немного задумалась. Ей всегда казалось, что она умеет находить общий язык с детьми - во всяком случае, все ее племянники и племянницы, как она уже говорила сэру Филиппу, были от нее без ума. И Элоиза решила поступить так, как если бы перед ней были ее племянники.

– Понимаю! - заговорщицки подмигнула она детям. - Вы хотите сказать, что умеете предсказывать погоду! Я угадала?

– Нет, - все так же односложно ответил Оливер. Аманда тихо хихикнула, но от слуха Элоизы это все-таки не укрылось.

– Нет? А жаль - эти занудные дожди уже начинают надоедать!

– Папа любит дождь, - заявила Аманда.

– Любит дождь? - удивилась Элоиза. - Странно!

– Папа не странный. - Оливер смотрел на Элоизу как на врага. - Он хороший! Я не позволю вам говорить о нем плохо!

– Я и не говорила о нем плохо. - Элоиза лихорадочно пыталась понять, что все это значит. Сначала ей показалось, что близнецы пытаются заставить ее вернуться домой. О планах отца жениться на ней они наверняка слышали и, должно быть, не хотят обрести мачеху. Когда сэр Филипп столь неожиданно покинул ее, то, прежде чем удалиться в свою комнату, Элоиза успела немного пообщаться с горничной, и та поведала ей, что в этом доме уже сменилось с десяток гувернанток.

Но если так, то почему же дети защищают отца перед ней? Если они не хотят ее брака с их отцом, то им, напротив, было бы выгодно, чтобы у нее сложилось о нем как можно более плохое мнение!

– Уверяю вас, - клятвенно произнесла Элоиза, - я не имею ничего ни против вас, ни против вашего папы - тем более, что я его, в сущности, мало знаю.

– Если вы посмеете чем-нибудь огорчить папу, - Оливер был мрачнее тучи, - то я… то я… - Захлебнувшись собственным гневом, мальчик умолк.

Элоиза присела на корточки, глядя ему прямо в лицо:

– Оливер, я готова поклясться, что не собираюсь ничем огорчать твоего папу!

Парнишка молчал.

– Аманда. - Элоиза повернулась к его сестре.

– Уезжайте отсюда. - Лицо девочки было красным от злости. - Мы вас не любим!

– Это ваше дело, но уеду я отсюда не раньше чем через неделю, - стараясь быть спокойной, заявила Элоиза. Детям явно не хватало внимания и заботы - но и хороших манер тоже. В их возрасте они должны бы уже понимать, как можно и как нельзя разговаривать со взрослыми.

Но тут произошло то, чего Элоиза ожидала меньше всего. Оливер с силой, неожиданной для восьмилетнего, обеими руками толкнул ее в грудь. Поскольку Элоиза перед этим присела на корточки, удержать равновесие ей было трудно, и она совершенно неграциозно приземлилась на пятую точку. Платье ее задралось, выставив на обозрение нижние юбки.

– Ну что ж, - сурово проговорила она, поднимаясь. Близнецы уже успели отойти на несколько шагов и рассматривали ее теперь с видом триумфаторов, хотя и не без некоторой доли страха, словно и сами не верили, что один из них посмел толкнуть непрошеную гостью. - Я вижу, вам еще следует поучиться хорошим манерам!

– Вы будете нас бить? - спросил Оливер.

Как ни храбрился парнишка, в голосе его Элоиза уловила нотки страха. “Должно быть, - подумала она, - кто-то его уже когда-то бил”.

– Нет, - заявила она. - Я вообще против того, чтобы бить детей, как и кого бы то ни было еще.

При этом Элоиза про себя решила, что кое-кого все-таки стоило бы побить - тех, кто бьет детей. Пусть сами попробуют оказаться в их шкуре.

На лицах детей отразилось явное облегчение.

– Впрочем, - продолжала Элоиза, обращаясь к Оливеру, - не мешало бы тебе напомнить, что ты первый меня ударил.

– Не ударил, а толкнул, - имел наглость поправить тот.

– Не важно. А вы знаете такое правило: “Не делай другому того, чего себе не желаешь”?

– Знаем, - кивнула Аманда. - Оно называется… это… как его… “золотое правило этики”.

– Вот видите! - улыбнулась Элоиза. - Оказывается, вы знаете не так уж и мало! - В глубине души Элоиза, однако, сомневалась, что этот первый преподанный ею урок хороших манер был усвоен детьми, но она надеялась, что ее слова заставят близнецов хотя бы немного задуматься.

– Но не кажется ли вам, - прищурилась Аманда, - что в таком случае вы должны вернуться домой?

Элоиза уставилась на нее, не понимая, какая связь между “золотым правилом” и тем, что она должна вернуться домой.

– Разве вы бы хотели, - спросила девочка, - чтобы в вашем доме появился кто-нибудь, кого вы не желаете видеть?

– В общем-то нет… - растерялась Элоиза. - Но при чем здесь…

– А мы не хотим видеть вас в нашем доме. Если вы не должны делать другому того, чего не желаете себе, значит, вам следует отсюда уехать!

– А ты, однако, умна! - поцокала языком Элоиза.

По взгляду Аманды она поняла, что девочке хочется согласиться с ней, но она не делает этого из чувства противоречия.

Элоиза снова присела на корточки, чтобы лучше видеть лица близнецов.

– Но учтите, что и я неглупа, - серьезно заявила она. Дети смотрели на нее широко раскрытыми глазами. Эта девушка была совершенно не похожа на всех взрослых, которых им до этого приходилось видеть.

– Надеюсь, мы поняли друг друга? - проговорила Элоиза, оправляя юбки.

Близнецы молчали, и Элоиза решила, воспользовавшись заминкой, убедить детей, что их молчание означает согласие.

– Ну, вот и отлично, - подытожила она. - Надеюсь, вы все-таки, наконец, покажете мне, где столовая? Я чертовски проголодалась!

– У нас сейчас уроки, - сообщил Оливер.

– В самом деле? Как интересно! Тогда бегите на них - вы, должно быть, много пропустили, торча тут у меня под дверью.

– Откуда вы знаете… - начала Аманда, но Оливер снова ткнул ее локтем под ребра.

Элоиза все-таки решила не оставлять незаданный вопрос без ответа.

– Считаю нужным сообщить вам, - пригрозила она близнецам, - что у меня семеро братьев и сестер, а следовательно, целая куча племянников и племянниц. Так что смею вас заверить: опыт общения с детьми у меня богатый, и на каждую вашу выходку я найду ответ.

Однако когда близнецы, наконец, удалились, Элоиза в задумчивости прикусила губу. Не стоило бы, пожалуй, заканчивать разговор подобным образом, словно дети объявили ей войну, а она приняла их вызов. Теперь Оливер и Аманда уж точно будут стараться сделать все возможное, чтобы превратить пребывание Элоизы в их доме в ад.

Впрочем, Элоизу это мало смущало. В конце концов, она родилась в семье Бриджертонов, а всякий, кто имел об этой семье хотя бы малое представление, знал, что с Бриджертонами шутки плохи.

Элоиза поежилась. Ей вспомнились истории, рассказанные горничной, о том, почему гувернантки в этом доме не задерживались. Одной дети подложили в кровать угрей, другой вылили на голову пузырек чернил, третья уселась на варенье, “заботливо” размазанное близнецами по креслу… Перспектива претерпеть нечто подобное от неуправляемых детей, Элоизе совсем не улыбалась. Если бы она знала, что в доме своего предполагаемого жениха она столкнется с подобными монстрами в облике невинных детей, Элоиза, пожалуй, еще десять раз подумала бы, стоит ли сюда ехать.

У Элоизы возникло желание тут же разыскать сэра Филиппа и спросить у него напрямую, не передумал ли он еще делать ей предложение, иначе зачем ей торчать здесь целую неделю или две, ожидая новых фокусов от его отпрысков? Одному Богу известно, на какие еще ухищрения способны эти маленькие чудовища - подложить ей в тарелку с супом мышь или паука, а может, насыпать в сахарницу вместо сахара соли.

Стоило Элоизе подумать о еде, как в желудке у нее забурчало. Нет, надо срочно что-нибудь съесть! И как можно скорее, а то близнецы, чего доброго, найдут способ подсыпать ей яда в тарелку.

***

Филипп понимал, что принял мисс Бриджертон не очень вежливо. Но если эта красотка рассчитывала на лучший прием, ей не следовало являться без предупреждения! Если бы у него было время подумать, как ее встретить, он заготовил бы какую-нибудь цветистую приветственную речь… С красноречием у Филиппа всегда были проблемы. Знала бы эта Элоиза, с каким трудом давалась ему каждая фраза в тех письмах, что он писал ей! Для того чтобы написать хотя бы с полстраницы, Филиппу каждый раз приходилось уничтожать массу черновиков, причем писал он всегда на лучшей бумаге, все время надеясь, что уж на этот раз он сразу напишет набело.

Бог свидетель, если бы Элоиза предупредила его, Филипп подготовился бы к встрече гораздо лучше. Он преподнес бы ей самые роскошные цветы, выращенные специально для нее - уж в чем, в чем, а в цветах Филипп знал толк.

Но мисс Бриджертон возникла перед ним внезапно, словно ниоткуда, и от неожиданности Филипп все испортил - может быть, даже необратимо…

В первый момент он даже и не понял, кто перед ним. Но его ли в том вина? Девушка, представшая перед Филиппом, была мало похожа на ту Элоизу Бриджертон, которую рисовало ему воображение.

Филипп знал, что мисс Бриджертон двадцать восемь лет и что она до сих пор не замужем. Почему? Не иначе как из-за каких-нибудь дефектов во внешности.

Представшая же перед ним девушка была вполне… Филипп задумался. Как же ее описать? Не идеальная красавица, однако нельзя отрицать, что весьма недурна собой - густые каштановые волосы, живые серые глаза, в которых отражаются ее жизнерадостность и проницательный ум… Главная “изюминка” в ней, пожалуй, не внешность, а именно это выражение ее милого, доброго лица. А как грациозно она склоняла голову немного набок, когда о чем-нибудь задумывалась… Одно совершенно ясно: мисс Бриджертон не была похожа на пустоголовую красотку. А какая у нее обворожительная улыбка…

Улыбнулась она ему, впрочем, всего лишь от силы пару раз. Конечно, он сам в этом виноват - кто велел ему держаться с гостьей таким букой?

Зачерпнув пригоршню земли, Филипп ссыпал ее в горшок, куда собирался посадить недавно купленное им экзотическое растение. Слишком утрамбовывать землю не надо, иначе растению будет трудно пускать корни. Интересно, приживется ли вообще этот капризный тропический цветок на северной почве туманного Альбиона?

Филипп рассеянно вытер руки о фартук, не зная, что делать дальше. Честно говоря, он возлагал на свой почтовый роман с мисс Бриджертон большие надежды. Ни времени, ни, признаться, желания долго и постепенно ухаживать за своей возможной женой у Филиппа не было. “Роман” в письмах и вести проще, и времени он отнимает меньше.

Филипп почему-то был уверен, что женщина, приближающаяся к тридцати, обеими руками готова будет ухватиться за любое предложение руки и сердца. Разумеется, свадьбе в любом случае должно предшествовать хотя бы короткое личное знакомство. Но мисс Бриджертон, несмотря на не такой уж юный возраст, казалось, еще не настолько отчаялась выйти замуж, чтобы вешаться на первого встречного.

И она, пожалуй, права. Еще достаточно молодая, красивая, умная женщина может позволить себе быть разборчивой при выборе мужа. А о Филиппе она пока знает не так уж и много. Да и что он может предложить ей? Не бог весть какое роскошное поместье в глостерширской глуши, падчерицу и пасынка, каких и врагу не пожелаешь, и самого себя - скучного анахорета и мизантропа… Он даже одеваться по моде не умеет, ведь большинство его костюмов - работа сельского портного, руководствующегося принципом “не ладно скроено, да крепко сшито”. А эта дамочка, видимо, привыкла к шумному столичному свету, театрам, балам, куче знакомых… Что из этого ей может предложить Ромни-Холл?

Филипп уже жалел, что сделал попытку познакомиться с Элоизой Бриджертон. Судя по всему, долго она здесь не задержится.

Филипп крепко выругался себе под нос. Черт побери, теперь придется искать новую претендентку - а где он ее найдет, скажите на милость? Все незамужние дамы в округе, разумеется, давно знали про близнецов - и ни одна из них, будучи в здравом уме, не согласилась бы стать мачехой этих маленьких монстров.

Единственную надежду Филипп возлагал на Элоизу Бриджертон - и вот, похоже, и с этой надеждой ему придется распрощаться.

Филипп поставил горшок с землей на полку, так сильно грохнув им, что тот чуть не разбился. Но нервы Филиппа были сейчас слишком взвинчены, чтобы он мог обращаться с горшками бережно.

Тяжело вздохнув, Филипп погрузил перепачканные землей руки в таз с водой, хотя та уже была довольно грязной. Он был зол на весь мир, и более всего на мисс Бриджертон - за то, что она отняла у него время, а если пока и не отняла, то наверняка еще отнимет. Но вечером она должно быть, уедет - чем еще может все это кончиться? Тем не менее, Филипп не оправдывал себя - он мог бы держаться с гостьей и повежливее. В конце концов, она не виновата, что он не умеет обращаться с собственными детьми, не виновата и в том, что сегодня он встал не с той ноги.

Вытерев руки о полотенце, висевшее у дверей, Филипп вышел на улицу, где по-прежнему моросил дождь, и направился в дом. У Филиппа не было с собой часов, но, по его расчетам, уже пора было обедать, а посидеть во время обеда за одним столом с мисс Бриджертон и обменяться с ней парой-другой вежливо-дежурных реплик, в конце концов, ни к чему его не обязывало.

Ведь пока она еще здесь, шансы Филиппа не потеряны. Мисс Бриджертон в любой момент может уехать так что другой возможности узнать ее получше может и не выпасть А вдруг все-таки окажется, что они смогут быть и не такой уж плохой парой…

Филипп вошел в дом с заднего крыльца, вытерев предварительно ноги о коврик, заботливо положенный у входа горничной. Одежда его была вся перепачкана после работы с землей. Слуги давно привыкли к подобному виду хозяина, но ради мисс Бриджертон Филипп решил все-таки умыться и переодеться. Вряд ли этой лондонской штучке понравится сидеть за одним столом с неопрятным, непричесанным мужчиной.

Филипп прошел через кухню, рассеянно кивнув кухарке, которая в этот момент варила морковь, и вдруг боковым зрением заметил что-то, задержавшее его внимание

– Мисс Бриджертон? - Удивлению Филиппа не было предела. Гостья сидела посреди кухни на грубом табурете, с аппетитом уплетая огромный сандвич с окороком, и, судя по всему, чувствовала себя как дома. - Что вы здесь делаете?

– А, это вы, сэр Филипп! - обернулась к нему Элоиза.

– Вам не следует есть на кухне! - Слова Филиппа прозвучали слишком резко, хотя он сам не мог бы объяснить, за что, собственно, он сердится на гостью - разве только за то, что она оказалась там, где он не ожидал ее встретить, и увидела его в столь непрезентабельном виде.

– Я знаю, - с набитым ртом проговорила Элоиза. - Но во-первых, я проголодалась, а во-вторых, соскучилась одна, и кухня оказалась единственным местом, где мне удалось найти еду и приятную компанию.

По тону Элоизы трудно было понять, сказано ли это в качестве претензии к хозяину или просто так; и Филипп на всякий случай решил не показывать, что задет.

– Мисс Бриджертон, я как раз собирался переодеться и пригласить вас к обеду, - проговорил он.

– Что ж, - отвечала она, - если так, то я буду рада переместиться в столовую и доесть свой сандвич там. Надеюсь, миссис Смит, - кивнула Элоиза кухарке, - не откажется сделать еще один для вас. Кстати, спасибо, миссис Смит, у вас получается очень вкусно!

– Я рада, - улыбнулась та и повернулась к Филиппу: - Разумеется, я с удовольствием сделаю сандвич и для вас, сэр.

Филипп застыл на месте, пораженный, как по-дружески общается миссис Смит с его гостьей. С ним кухарка никогда не была так приветлива.

– Тогда, если не возражаете, - поднялась с табурета Элоиза, - переместимся в столовую. Вы можете не переодеваться, сэр Филипп, - я не имею ничего против вашей домашней одежды.

Прежде чем Филипп успел что-либо сказать, они уже очутились в той самой гостиной, где утром завтракали. Сейчас они сидели друг против друга за маленьким круглым столиком, что Филипп нашел гораздо более уютным, чем обеденный зал с его огромным, длинным столом, за которым он обычно обедал - чаще всего, в полном одиночестве. Служанка принесла чайный сервиз, и вскоре мисс Бриджертон сама наливала Филиппу чай.

Филипп нахмурился. Ему не очень нравилось, что гостья уже начала хозяйничать в его доме, указывая ему, когда они должны обедать и где. Если эта бойкая девица станет его женой, то как бы не оказаться у нее под каблуком…

– Я уже имела удовольствие пообщаться с вашими детьми, - заявила мисс Бриджертон, поднося свою чашку к губам.

– Я знаю, - откликнулся он. - Я ведь при этом присутствовал!

– Я имею в виду - еще раз, позже.

Филипп вопросительно вскинул бровь.

– Когда я вышла из спальни, оказалось, что они поджидали меня под дверью.

Филипп напрягся. Подкарауливали ее под дверью? Зачем? Чтобы высыпать ей на голову мешок живых лягушек или, что совсем не лучше, дохлых лягушек? Если с гувернантками они вытворяли подобное, то вполне могут и с гостьей, которую, судя по всему, невзлюбили с первого взгляда.

– Смею надеяться, - усмехнулся он, - вы не очень пострадали, если, как я вижу, остались живы?

– Да нет, не очень… - улыбнулась Элоиза. - Можно даже сказать, что нам удалось достичь некоторого взаимопонимания.

– Взаимопонимания? - Филипп напрягся еще больше. - Что вы этим хотите сказать?

Элоиза промолчала, тщательно дожевывая бутерброд.

– Обо мне вам не стоит беспокоиться, сэр Филипп, - заверила она его, прожевав.

– Может быть, - поинтересовался он, - мне стоит беспокоиться о моих детях?

Улыбка гостьи была обезоруживающей.

– Ни в коем случае, сэр.

– Что ж, уже хорошо… - пробубнил Филипп, сосредоточившись на своем сандвиче. Немного погодя он вновь посмотрел на нее. - Мисс Бриджертон, - начал он, глядя ей прямо в лицо, - я должен извиниться за то, как я принял вас сегодня утром. Это действительно было не очень достойно.

Элоиза рассеянно кивнула:

– Ничего страшного. Это я должна извиниться, что явилась без предупреждения.

– Вы уже извинялись за это, мисс. А от меня вы извинений пока не слышали.

Элоиза улыбнулась ему. Лицо ее и вообще казалось Филиппу привлекательным, но когда она улыбалась, оно становилось просто обворожительным. Переписываясь с ней, Филипп пытался представить, как выглядит его корреспондентка, но он, конечно же, не ожидал, что при одном взгляде на нее у него будет кружиться голова.

– Я принимаю ваши извинения, сэр, - проговорила Элоиза. От взгляда Филиппа не укрылось, что щеки ее при этом слегка порозовели.

Филипп откашлялся и нервно заерзал в кресле. Господи, да что с ним такое, в конце концов, почему, когда она улыбается, он чувствует себя еще более неловко, чем когда она хмурится?

– Ну что ж, - вздохнул он, - теперь, когда с извинениями покончено, надеюсь, вы соизволите объяснить мне причину своего приезда.

Элоиза, отложив сандвич, посмотрела на него с изумлением - такой прямолинейности она не ожидала.

– Если мне не изменяет память, - усмехнулась она, - вас, кажется, интересует вопрос о браке!

– Это меня, - кивнул он. - Но я ведь спрашивал о вас!

– Из того, что я здесь, вы, думаю, можете заключить, что я тоже не прочь рассмотреть вас в качестве возможной кандидатуры.

Филипп пристально посмотрел на нее. От этого взгляда Элоизе стало не по себе.

– Вынужден признаться, мисс Бриджертон, - заявил он, - вы оказались не такой, какой я вас себе представлял.

– Можете называть меня просто Элоизой. Что ж, откровение за откровение - вы тоже оказались не таким, каким я вас представляла, сэр.

Филипп откинулся в кресле, с любопытством глядя на нее.

– А каким вы меня представляли? - прищурился он.

– А вы меня?

Филипп посмотрел на Элоизу, как бы давая понять, что заметил ее нежелание отвечать на его вопрос.

– Я не ожидал, мисс Бридж… Элоиза, - произнес он, - что вы окажетесь так красивы.

Элоиза почувствовала, как кровь приливает к ее щекам. Она знала, что сегодня, после бессонной ночи и всех волнений, она не очень хорошо выглядит, но знала она и то, что даже в лучшем своем виде ей далеко до тех женщин, которых в высшем свете считают идеально красивыми. Считалось, что женщины семейства Бриджертон недурны собой, но не более того. Элоиза и ее сестры пользовались успехом у молодых людей, но Элоиза знала, что это скорее потому, что они были веселыми и общительными, чем потому, что мужчины были очарованы их красотой.

– Ну что вы… - зарделась она еще сильнее. - Спасибо, сэр Филипп!

Филипп галантно склонил голову.

– Я не ожидала, сэр, - проговорила она, смеясь, - что моя скромная внешность произведет на вас такое впечатление!

Элоиза не преувеличивала - она действительно не ожидала этого. Не то чтобы ей прежде не приходилось слышать комплиментов от мужчин - в конце концов, она же не уродина… Но до сих пор никто не пожирал ее так глазами, как мужчина, сидящий сейчас напротив нее.

Элоиза поежилась, хотя ей отнюдь не было холодно - скорее наоборот, бросало в жар.

– Вы писали, что вы до сих пор не замужем, Элоиза, - произнес Филипп. - Почему? На то должна быть причина!

– Если вы думаете, что я не получала ни одного предложения, - сочла нужным поведать ему она, - то вы ошибаетесь.

– Думаю, получали, - кивнул он, как бы желая сказать, что для такой красивой женщины это исключено. - Но хотелось бы полюбопытствовать, почему такая женщина, как вы, решили остановить свой выбор… на таком, как я.

Элоиза посмотрела на него - посмотрела в первый раз по-настоящему с момента их встречи. Внешность сэра Филиппа была грубовата, к тому же он выглядел весьма неухоженным - явно не хватало внимательного женского глаза и женской руки! - но странным образом это делало Филиппа по-своему привлекательным. Волос его, похоже, давно не касался парикмахер, однако в их “лирическом беспорядке” была своя диковатая прелесть. Лицо Филиппа было заметно тронуто загаром - и это несмотря на то, что солнце в этом году очень редко баловало своим появлением. В сильной, мускулистой фигуре Филиппа и в его небрежной позе - он сидел сейчас в кресле, вытянув ноги, и Элоиза подумала, что в лондонском свете такую позу нашли бы слишком вольной, - была естественная грация.

Выражение лица сэра Филиппа говорило о том, что, привыкнув к простой, вольной сельской жизни, он не считает нужным следовать всем этим условным, чопорным манерам света. В то же время в этом выражении не было стандартного отпечатка того скучающе-самодовольного презрения к людям, которое Элоиза не раз замечала на лицах молодых людей из высшего света. Не было в отсутствии хороших манер у сэра Филиппа и сознательного вызова светским условностям - скорее всего, ему просто не приходило в голову задуматься, соответствуют ли его манеры общепринятому этикету или нет.

А вообще сэр Филипп Крейн, на взгляд Элоизы, являлся мужчиной, у которого не должно было бы возникнуть особых проблем с выбором жены. Почему же этот человек - по крайней мере, на данный момент - остановил свой выбор на ней, Элоизе Бриджертон?

– Я решилась на встречу с вами, сэр, - проговорила она, - потому, что, отвергнув несколько предложений руки и сердца, - Элоиза подчеркнула слово “несколько”, хотя, может быть, это было и нескромно, - я все еще надеюсь найти себе мужа. По вашим письмам у меня создалось впечатление, что вы неплохой кандидат. Было бы неразумно с моей стороны не воспользоваться шансом и не посмотреть, что из этого выйдет.

– Я вижу, вы очень практичная женщина, Элоиза! - усмехнулся он.

– А вы? - в тон ему ответила она. - В конце концов, инициатива исходила от вас! Позвольте же и мне полюбопытствовать, в свою очередь, - почему ваш выбор пал на меня? Не нашлось ни одной достойной кандидатки среди женщин в округе?

В ответ Филипп долго молчал и лишь усиленно моргал. Наконец, когда Элоиза уже не надеялась дождаться ответа, он произнес:

– Вы же сами сказали, что уже имели “удовольствие” видеть моих детей, Элоиза. - Филипп тяжело вздохнул.

Элоиза чуть было не подавилась сандвичем.

– Простите, сэр?

Филипп повторил свою фразу.

– Да, но… - Брови Элоизы вдруг удивленно поднялись. - Вы хотите сказать, что они уже успели распугать всех претенденток, сэр?

Он мрачно посмотрел на нее:

– Вы угадали, мисс.

– Да у вас вполне нормальные дети, сэр… - поспешила заверить его Элоиза.

– Им нужна мать, - вздохнул Филипп.

– И это единственное, что заставляет вас вести со мной разговор о браке? - фыркнула она. - Я-то думала, у вас найдется хоть что-нибудь поромантичнее!

Нахмурившись, Филипп взъерошил рукой и без того растрепанные волосы.

– Мисс Бриджертон… - начал он, - Элоиза. Буду с вами откровенен: на долгие, романтические ухаживания у меня нет ни времени, ни желания. Я не мастер нежных слов и не любитель прогулок под луной. На самом деле все очень просто и прозаично: мне нужна жена, моим детям - мать. Вот я и выбрал вас на эту роль.

– Какую? - поинтересовалась Элоиза. Филипп растерянно заерзал на стуле. Нет, он, должно быть, никогда не поймет женщин, если они даже изъясняются каким-то особым языком! Что, черт побери, означает это ее “какую?”?

– Простите, мисс? - переспросил он.

– На какую роль вы меня назначили, сэр? Матери ваших детей - или жены?

– Вообще-то на обе, - упавшим голосом проговорил он.

– А какая из этих ролей для вас важнее, сэр?

Филипп задумался. От того, как он ответит на этот вопрос, зависит, может быть, все его будущее. Если его ответ не понравится сейчас Элоизе, это может означать, что с надеждой на брак надо распрощаться.

– Признаться, я никогда не разделял эти две роли, мисс, - ответил он, наконец.

Выражение лица Элоизы стало серьезным.

– Понимаю, - задумчиво кивнула она. - Я считаю, что в этом вы правы, сэр.

Филипп с облегчением перевел дыхание, не заботясь о том, что это вышло слишком шумно. Надоумил ли его Всевышний или кто иной, но, кажется, ответ вполне удовлетворил собеседницу. Во всяком случае, не разочаровал.

Устроившись поудобнее в своем кресле, Элоиза потянулась за недоеденным сандвичем.

– Полагаю, - проговорила она, - мы можем продолжить обед, сэр? Если не ошибаюсь, вы довольно долго проработали в вашей оранжерее и, думаю, проголодались!

Филипп кивнул и откусил кусок от своего сандвича. Он вдруг почувствовал себя вполне довольным жизнью. Уверенности в том, что Элоиза Бриджертон захочет стать леди Крейн, у него по-прежнему не было, но если все же станет, то это, пожалуй, будет не так уж и плохо…

Но, как Филипп уже признался Элоизе, на долгие ухаживания он не был настроен. Но какое-то время хочешь не хочешь все-таки должно пройти… До их встречи Филипп представлял себе свою новую знакомую женщиной, уже оставившей мечту о прекрасном принце, а вместе с ней и чрезмерную разборчивость. Реальная же мисс Бриджертон, несмотря на не слишком юный возраст, оказалась не такой. И на него, Филиппа, судя по всему, эта дама смотрела не как на свой последний шанс, а всего лишь как на одного из кандидатов.

Тем не менее, чего-то в этой жизни ей, очевидно, все-таки не хватает. Ведь что-то заставило ее, бросив блестящий, шумный лондонский свет, пересечь пол-Англии ради встречи с неизвестным мужчиной, ждущим ее в далекой сельской глуши?

Но сейчас, глядя на милое, улыбчивое лицо, гибкую, грациозную фигурку, Филипп вдруг почувствовал, что ему, в сущности, не так уж и важно, что именно заставило эту девушку приехать к нему.

Главную задачу теперь он видел в том, чтобы убедить ее остаться.

Глава 4

…Весьма огорчило меня, милая Дафна, что с рождением третьего ребенка у тебя настолько прибавилось хлопот, что ты, по твоим словам, готова порой лезть на стену и что ни Амелия, ни Белинда не рады появлению новой сестры. Однако, советую тебе во всем видеть светлую сторону. Подумай, каково бы тебе было, если бы ты вдруг родила сразу двоих!

Из письма Элоизы Бриджертон своей сестре, герцогине Хастингс, через месяц после рождения ее третьего ребенка.

Филипп бодро шагал по направлению к лестнице через главный холл, по-прежнему вполне довольный жизнью, и насвистывал себе под нос. Долгий, задушевный разговор с мисс Бриджертон - нет, поправил он себя, с Элоизой, - окончательно убедил его в том, что она сможет стать для него неплохой женой. Элоиза произвела на него впечатление весьма неглупой особы. К тому же она, имея кучу племянников и племянниц, наверняка сумеет найти подход к Оливеру с Амандой.

“А еще, - мысленно отметил Филипп и улыбнулся, - эта девочка весьма недурна собой…” Во время разговора с Элоизой Филипп несколько раз ловил себя на том, что любуется ею, представляя себе, как будет держать в объятиях этот стройный стан, как страстно Элоиза будет отвечать на его поцелуи…

Филипп вдруг почувствовал, как в душе его - нет, в теле - с новой силой воскресают почти уже забытые ощущения… Черт побери, когда он последний раз занимался любовью? Лет восемь назад - прошла целая вечность…

Конечно, он мог бы в любой момент воспользоваться услугами женщин из местной таверны… Но все эти безликие, да к тому же изрядно потрепанные девицы совершенно не вдохновляли его. В таверну Филипп наведывался не так уж и редко, но исключительно ради горячего ужина и нескольких бокалов вина. Встретиться в таверне с девицей, с которой он переспал пару раз и утратил к ней интерес, ему совсем бы не хотелось. Да и понятие “супружеская верность” не было для Филиппа пустым звуком, хотя последний раз он спал с женой спустя полгода после рождения близнецов.

В депрессию Марина впала после рождения детей. И прежде нервная и склонная к меланхолии, после родов она окончательно замкнулась в своем мрачном, страшном мире. От реального человека словно осталась одна бледная оболочка, которая ходила, ела и пила - а чаще просто целыми днями лежала в постели без движения и без еды. Смотреть на это Филиппу было порой невыносимо.

Он знал, что какое-то время после родов врачи рекомендуют женщинам воздержание, и готов был терпеливо ждать. Но ожидания его не были вознаграждены. И дело было даже не в том, что Филипп не смел настаивать на близости против воли жены - его самого уже не тянуло к женщине, не получающей от этого никакого удовольствия и не способной доставить удовольствие ему.

Собственно говоря, после рождения близнецов это было всего один раз. Решив - или, скорее, понадеявшись, - что жене уже немного лучше, Филипп осмелился прийти в ее спальню. Марина не отказала ему, но при этом тело ее за все время акта было неподвижно, словно труп, а сознание и чувства, казалось, вовсе отсутствовали. У Филиппа осталось лишь отвратительное ощущение, словно он изнасиловал ее, хотя никаких возражений от Марины он не услышал.

С тех пор Филипп не предпринимал новых попыток. Потребность в близости для него все же была не настолько сильна, чтобы удовлетворять ее с женщиной бесчувственной, словно труп.

После того, оказавшегося последним, акта Филипп вернулся в свою комнату. Его тошнило и трясло, он чувствовал себя подонком. Он вел себя как животное, пытаясь вызвать в Марине хоть какую-то ответную реакцию, а когда это не удалось, со злостью свалил всю вину на нее.

Филиппа испугало, что он был так груб с женой и едва удержался, чтобы не ударить ее. Филипп словно обнаружил в себе кого-то другого, ненавистного ему самому человека, о существовании которого он раньше и не подозревал.

Но что толку вспоминать о прошлом? Марины больше нет, а Элоиза совсем другая. Может быть, он и не знает о ней всего, но вряд ли эта женщина станет пугаться и вздрагивать, случись Филиппу всего лишь, скажем, уронить на пол шляпу, не станет она и запираться в своей комнате на полдня, безудержно рыдая в подушку и отказываясь от еды. Представить себе Элоизу такой Филипп просто не мог. Эта женщина умела радоваться жизни и смело встречала повороты судьбы.

И этого было вполне достаточно, чтобы она могла стать его женой.

Вынув из кармана часы, Филипп посмотрел на них. Он сказал Элоизе, что ужин будет в семь и что он подойдет к ее комнате, чтобы проводить в столовую. Не стоит, пожалуй, появляться слишком рано - этим он выкажет свое нетерпение.

Но и опаздывать Филипп не хотел - Элоиза, чего доброго, решит, что она ему безразлична.

Закрыв крышку часов, Филипп опустил их в карман. Черт побери, он ведет себя словно влюбленный по уши подросток! Он, взрослый мужчина с университетским дипломом, считает минуты до встречи с женщиной, с которой расстался не более получаса назад!

Но думая так, Филипп поймал себя на том, что снова машинально полез за часами. Без трех минут семь. Отлично! Как раз две минуты на то, чтобы подняться по лестнице, и еще одна - больше не надо, - чтобы подождать Элоизу у двери.

Филипп улыбнулся, попытавшись представить себе Элоизу в вечернем платье. Хорошо бы оно оказалось голубым - голубое ей наверняка пошло бы.

Впрочем, он был бы рад увидеть ее в любом платье, а еще бы лучше вообще без него… Поймав себя на этой грешной мысли, Филипп усмехнулся.

Филипп готов был увидеть ее в любом виде, но когда она предстала перед ним, он был поражен. Элоиза была вся в белом. Нет, не в белом платье - она была с головы до ног обсыпана чем-то похожим на муку. Черт побери, этого еще не хватало!

– Оливер! Аманда! - вскричал он.

– Оливер с Амандой давно убежали! - усмехнулась Элоиза, глядя на него воспаленными глазами - единственным, что не было покрыто толстым слоем муки.

“Что ж, их счастье”, - подумал Филипп. Если бы дети сейчас оказались здесь, Филипп мог бы сделать с ними неизвестно что.

– Мисс Бриджертон! - Филипп протянул руку, чтобы помочь ей очистить лицо, но лишь размазал муку. - Ради Бога, простите…

– Сэр Филипп, - резко проговорила она. - Раз и навсегда - не извиняйтесь больше за своих детей!

– Хорошо. Но уверяю вас… обещаю… что впредь… Голос Филиппа вдруг оборвался - Элоиза посмотрела на него взглядом, перед которым спасовал бы любой мужчина, обладай он даже смелостью самого Наполеона.

– Сэр Филипп! - Голос Элоизы звучал тихо, но взгляд был таким, словно она собиралась броситься на него. - Прошу извинить меня - ужинать в таком виде я, сами понимаете, не могу.

Филипп инстинктивно попятился назад.

– Я не ошибся - это снова проделки моих детей? - осторожно уточнил он.

– Чьи же еще? - В голосе Элоизы, однако, не было сарказма. - И разумеется, эти маленькие трусы тотчас же убежали.

– Далеко наверняка не могли убежать! - проворчал себе под нос Филипп, однако решил ничего не предпринимать. Пусть лучше Элоиза даст выход своему раздражению, а он будет пытаться разговаривать с ней так, словно ничего не произошло.

Может быть, это и не было лучшим решением. Но как бы она, чего доброго, не задушила его.

– Я думаю, им наверняка захочется посмотреть на результаты своих “трудов”! - усмехнулся Филипп.

Элоиза закашлялась, распространяя вокруг себя тучи муки.

– Они смеялись, когда высыпали на вас муку? - спросил он.

– Ведро свалилось прямо мне на голову. В таком состоянии я не могла ничего слышать!

– Разумеется, - забормотал Филипп, - не могли… - Взгляд его упал на большое железное ведро, валявшееся на полу. - Вы не ранены, Элоиза? - с тревогой спросил он.

– Вроде бы нет.

– Разрешите посмотреть. - Рука Филиппа потянулась к ее вискам, но Элоиза отстранилась. - Стойте смирно, - приказал он и дотронулся до ее висков. Прикосновение было интимным - при других обстоятельствах Филипп себе такого не позволил бы. Но сейчас он чувствовал, что, не будь Элоиза вся в муке, он едва ли удержался бы, чтобы не поцеловать ее.

Элоиза попыталась освободиться.

– Ей-богу же, сэр, со мной все в порядке! Мука весила больше, чем ведро!

Филипп поднял ведро и подержал в руке, прикидывая его вес. В принципе довольно легкое, серьезных увечий не нанесет… Но все равно мало кому захочется получить этой штукой по голове.

– Уверяю вас, сэр Филипп, жизни моей ничто не грозит!

Филипп откашлялся.

– Я полагаю, вы желаете принять ванну? - осведомился он.

– Я желаю, чтобы вы повесили этих маленьких мерзавцев! - прошипела она себе под нос, впрочем, так тихо, что Филиппу это, скорее всего, просто послышалось. Как бы то ни было, но этот прискорбный инцидент, похоже, не повлиял на общительность Элоизы.

– Я распоряжусь, чтобы вам ее приготовили, - проговорил он.

– Ванну? Не беспокойтесь - перед тем как выйти, я приняла ванну и вода еще не остыла. Ничего страшного, если я искупаюсь в ней еще раз.

Филипп поморщился. Да, дети вмешались как никогда “вовремя”.

“Господи, чем я прогневал тебя?! Когда же, наконец, ты мне даруешь покой?!”

– И все-таки, - добавил он, - я велю слугам, чтобы вам подлили горячей воды.

Повисла долгая, напряженная пауза.

– Пойду распоряжусь, - проговорил, наконец, он.

– Да, прошу вас, - отозвалась она.

Филипп направился было в холл, чтобы разыскать горничную, но, завернув за угол, обнаружил, что за сценой уже с интересом наблюдали с полдюжины слуг. Должно быть, они даже заключили друг с другом пари, что сделает Филипп с близнецами, когда обнаружит их.

Филипп не мешкая переключил их внимание на заботу о ванне для мисс Бриджертон. Слуги разбрелись, а Филипп вернулся к Элоизе. Он взял ее за руку, не боясь испачкаться - он уже был весь в муке.

– Простите меня ради Бога, - проговорил он, хотя на самом деле едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. Приступ бешенства, овладевший Филиппом в первый момент, когда он увидел Элоизу, уже прошел, и теперь его разбирал смех.

Элоиза удивленно посмотрела на него. Во взгляде ее явно читалось недоумение по поводу того, чем могла быть вызвана перемена в настроении Филиппа.

Филипп тут же попытался напустить на себя более серьезный вид.

– Может быть, вам стоит вернуться в вашу комнату? - осторожно предложил он.

– И куда мне прикажете сесть? - парировала она.

Филипп помолчал. В иронии Элоизы была логика: в какое бы кресло она сейчас ни села, оно оказалось бы очень сильно, если не безнадежно, перепачкано мукой.

– М-м-м, да, конечно… Ну что ж… - пробормотал Филипп, сам не зная, что он хочет этим сказать.

Он поглядел на дверь, к которой, судя по всему, и было прикреплено близнецами злополучное ведро. Несмотря на то, что Филипп, естественно, был возмущен очередным безобразным поступком детей, в глубине души он не мог не восхищаться их изобретательностью.

– Как им удалось это сделать? - задал он вопрос скорее себе, чем Элоизе.

Та недовольно поморщилась:

– А что, это имеет какое-то значение?

– Нет, нет, - поспешил уверить ее он, - поступок моих детей я одобрить не могу. Однако не могу и не воздать должного их изобретательности. Куда они поместили это чертово ведро?

– На верх двери, конечно же.

– Простите? - переспросил Филипп, не понимая, почему “конечно же”.

– Вы думаете, - фыркнула она, - я не знаю этой шутки? У меня все-таки, как я уже, кажется, упоминала, целая куча племянников! Шутка-то старая как мир - слегка приоткрываешь дверь, ставишь ведро на ее верх, твоя “жертва” открывает и…

– И вы что же, не видели и не слышали, как они это сделали?

Элоиза выразительно посмотрела на него.

– Ах да, простите… - смутился Филипп. - Я и забыл, что вы в тот момент, должно быть, принимали ванну.

– Вы хотите сказать, - взгляд Элоизы был убийственным, - что я сама виновата, раз не видела и не слышала?

– Разумеется, нет, - заторопился он так, словно она и впрямь собиралась его убить, и жизнь его зависела от скорости ответа. - Не смею вас задерживать - понимаю, что вам надо переодеться.

Элоиза молчала.

– Так я могу рассчитывать на вашу компанию за ужином? - напрямую задал Филипп вопрос, волновавший его сейчас больше всего.

Элоиза рассеянно кивнула - в данный момент ее, очевидно, заботило исключительно то, как ей очиститься от муки, постаравшись не очень перепачкать все вокруг. Тем не менее, Филипп был рад и этому едва заметному кивку - он вселял в него надежду, что Элоиза, по крайней мере, не собирается тотчас же покинуть его дом.

– Я велю кухарке позаботиться о том, чтобы ужин не остыл, - пообещал он. - А сам я займусь тем, чтобы дети получили по заслугам.

Филипп повернулся, чтобы идти, но тут в спину ему прозвучали слова Элоизы:

– Прошу вас предоставить это мне, сэр Филипп.

Он резко обернулся.

– Что именно вы собираетесь с ними сделать?

– Не беспокойтесь, - усмехнулась она, - бить не буду!

Филипп никогда не верил, что он, сэр Крейн, способен испугаться женщины, но взгляд Элоизы заставил его поежиться. В этом взгляде было что-то демоническое.

– Мисс Бриджертон! - Филипп попытался взять себя в руки, причем почти в буквальном смысле: он скрестил руки на груди. - Я полагаю, что как отец я имею право, точнее, обязан знать, что вы собираетесь сделать с моими детьми.

– У меня есть несколько вариантов, но я еще пока не знаю, на каком из них остановить свой выбор.

– Смею я хотя бы надеяться, - мрачно усмехнулся он, - что вы оставите их в живых?

– Уверяю вас, сэр, - в тон ему ответила Элоиза, - они останутся не только живы, но и без малейшей царапинки.

С минуту Филипп неподвижно смотрел на нее, но затем его губы медленно растянулись в удовлетворенной улыбке. Он был уверен, что детей следует наказать - хотя ни в коем случае не физически - и что мисс Бриджертон сумеет-таки изобрести именно тот вид мщения, который послужит близнецам уроком - то, чего долгие годы тщетно добивался Филипп. Разумеется, женщина, у которой хотя и нет своих детей, но имеется куча племянников, сумеет это сделать самым искусным способом. Филипп уже был почти рад, что его отпрыски устроили с мисс Бриджертон эту коварную шутку, которая, если даст Бог, обернется в конечном счете против них же самих. Как говорится, нет худа без добра.

***

Оглушительный визг Аманды раздался как раз в тот момент, когда Филипп и Элоиза приступили к ужину.

От неожиданности Филипп уронил ложку прямо в тарелку с черепаховым супом. Элоиза же выглядела спокойной, если не считать небольшого тревожного румянца на щеках.

Как ни в чем не бывало она отправила ложку с супом в рот.

– Ничего страшного с ней не произошло! - уверила она Филиппа, вытирая губы салфеткой.

Филипп приподнялся.

– Может быть, мне следует… - начал он.

– Я подложила ей рыбу в кровать, - заявила Элоиза, пытаясь скрыть улыбку.

– Рыбу? - Удивлению Филиппа не было предела.

– Да. Довольно крупную.

Филипп закашлялся - воображение мигом нарисовало ему нечто никак не меньшее акулы.

– М-м-м… - пробормотал он, - позвольте полюбопытствовать, а где вы взяли эту рыбу, Элоиза?

– У миссис Смит, - произнесла она столь прозаично, словно кухарка Филиппа снабжала ее рыбой уже который год.

Филипп снова опустился на стул, убедив себя, что не стоит все бросать и бежать на помощь Аманде, хотя поначалу у него было именно такое желание - малышка кричала, словно ее резали.

Однако Аманда вполне заслуживала этого после того, что она и ее брат так скверно поступили с мисс Бриджертон. Заставив себя успокоиться, Филипп зачерпнул ложку супа, но вдруг замер и поднял глаза на Элоизу.

– А что вы подложили Оливеру? - спросил он.

– Ничего.

В глазах Филиппа был вопрос.

– Это заставит его быть в напряжении - все время ждать, когда же я что-нибудь ему подсуну, - объяснила Элоиза.

Филипп посмотрел на нее, не скрывая своего восхищения и в очередной раз убеждаясь, что его гостья весьма неглупа.

– Будьте готовы, Элоиза, - предупредил он ее, - что они непременно постараются отомстить вам.

– Я буду начеку, - откликнулась Элоиза таким тоном, словно это ее мало волновало.

Неожиданно она посмотрела Филиппу прямо в глаза, так что тому стало не по себе.

– Я полагаю, - проговорила Элоиза, - что вашим детям известно, с какой целью вы пригласили меня в свой дом?

– Я никогда не говорил им ни о чем подобном.

– Я так и думала, что вы не станете с ними об этом говорить! - пробормотала она.

Филипп, нахмурившись, взглянул на нее, стараясь понять, произнесены ли ее слова с целью задеть его.

– Я считаю, что не стоит посвящать детей в мои личные дела, - заявил он.

Элоиза пожала плечами. Этот невинный жест необъяснимым образом привел Филиппа в бешенство.

– Мисс Бриджертон, - сурово произнес он, - простите, но я не нуждаюсь в ваших советах относительно того, как мне вести себя с собственными детьми.

– По-моему, о сем предмете я пока еще ничего не говорила! - обиженно заявила она. - Хотя надеюсь, вы понимаете, что в том случае, если я все-таки стану вашей женой, вам придется прислушиваться к моим советам, сэр.

– Но до тех пор, пока вы ею не стали, - отрезал Филипп, - я бы настоятельно просил вас держать ваши мнения при себе.

Сурово взглянув на него, Элоиза переключилась на суп - но, не съев и пары ложек, снова подняла глаза.

– Осмелюсь все же высказать свое мнение - дисциплина у ваших детей хромает на обе ноги, сэр.

– Вы полагаете, - прищурился он, - мне это неизвестно?

– Но похоже, вам неизвестно, что добиться успеха можно скорее лаской, чем строгостью. Не кажется ли вам, что Оливеру и Аманде не хватает любви?

– Вы хотите сказать, - глаза Филиппа сузились еще больше, - что я недостаточно их люблю?

– Упаси Бог, у меня нет оснований так думать, сэр. Осмелюсь, однако, заявить: у меня сложилось впечатление, что вы не уделяете им должного внимания.

– Простите, мисс, но ваше впечатление кажется мне превратным.

– Скажу напрямую, сэр. Похоже, вы полагаете, что вполне достаточно свалить всю заботу о детях на жену или гувернантку… Но не кажется ли вам, что детям - не только мальчикам, девочкам тоже! - не помешало бы влияние отца?

В глубине души Филипп и сам так считал, понимая, что он, увы, не идеальный отец, однако он терпеть не мог, когда кто-то другой осмеливался намекнуть ему на это.

– Вы здесь всего лишь один день, мисс! Согласитесь, что этого времени маловато для столь глобальных обобщений.

Элоиза возмущенно фыркнула.

– Для того чтобы сделать их, мне вполне хватило того, что я наблюдала при первой встрече с вашими детьми, сэр. Бедняжки едва ли не на коленях умоляли вас побыть с ними хотя бы полчаса, а вы упорно ссылались на свою занятость.

– Насколько я могу припомнить, ни о чем таком они не просили! - начал Филипп, но тут же осекся, покраснев до корней волос - это была уже явная ложь. Правда же состояла в том, что он действительно почти не видит собственных детей. И пожалуй, больше всего его пугало то, что его гостья успела понять это за столь короткое время.

– Вы ничего не знаете ни о моих детях, - мрачно заявил он, - ни обо мне.

Элоиза молча встала и направилась к дверям.

– Подождите! - в отчаянии окликнул ее Филипп, недоумевая, как же это произошло: еще час назад он уже почти не сомневался, что Элоиза станет его женой, а теперь она собралась возвращаться в Лондон!

В этот момент Филипп уже готов был раскаяться, что когда-то произвел на свет этих двух монстров. Ни от кого он так в жизни не страдал - буквально едва ли не каждый день, - как от этих “невинных” созданий. Вот и сейчас главным камнем преткновения между ним и Элоизой явились они - точнее, его собственная неспособность и нежелание справляться с ролью отца.

– Простите мою резкость, Элоиза, - проговорил Филипп, желая в этот момент лишь одного - чтобы она осталась. - Не уезжайте, прошу вас!

– Извините меня, сэр, но мне совсем не нравится, когда меня считают идиоткой!

– Элоиза, если я хоть что-нибудь понял за то время, что вы были здесь, так это то, что менее всего вас можно назвать идиоткой!

С минуту Элоиза молча смотрела на Филиппа, затем подошла к нему и взяла за руку.

– По крайней мере, Элоиза, - Филипп не хотел показать ей, что он ее умоляет, - хотя бы дождитесь, когда Аманда спустится вниз.

Элоиза вопросительно посмотрела на него.

– Разве вы не хотите увидеть ее реакцию на вашу месть? - спросил он. - Я бы на вашем месте не отказал себе в таком удовольствии!

Элоиза уселась на прежнее место - или, скорее, позволила Филиппу усадить себя. Не прошло и минуты, как в комнату буквально ворвалась Аманда. За нею по пятам неслась взъерошенная нянька.

– Папа! - вскричала девочка, бросившись к отцу на колени и уткнувшись лицом ему в живот.

Филипп неловко обнял ее - ему редко приходилось ласкать детей, и он уже успел забыть то ощущение, которое возникает, когда ребенок прижимается к тебе.

– В чем дело, малышка? - стараясь, чтобы его голос прозвучал нежно, спросил он.

– Это она! - заявила Аманда, указывая пальчиком на Элоизу. Слово “она” было произнесено так, словно речь шла как минимум о самом дьяволе.

– Мисс Бриджертон? - уточнил отец.

– Она подложила мне рыбу в кровать!

– После того, как вы с Оливером высыпали на нее муку, можно считать, что вы с ней квиты.

Рот девочки округлился - не столько от обиды, сколько от удивления:

– Но ты же мой папа!

– Да, ну и что?

– Ты должен быть на моей стороне!

– По-моему, Аманда, я должен быть на твоей стороне, только когда ты права.

– Но она подложила мне рыбу!

– Да, ты пахнешь рыбой. Тебе не мешало бы как следует умыться, а еще лучше - принять ванну.

– Не хочу я ванну! Я хочу, чтобы ты наказал ее!

– Аманда, мисс Бриджертон взрослая, ее нельзя наказать, как ребенка.

Аманда смотрела на отца, словно не могла поверить, что он не на ее стороне. Губы ее дрожали.

– Я хочу, чтобы ты прогнал ее! Немедленно!

Филипп опустил дочь на пол. Несмотря ни на что, он был доволен тем, как разворачиваются события, словно само присутствие Элоизы вселяло в него спокойствие - сейчас ему не хотелось, как обычно в таких случаях, отшлепать Аманду или отослать ее прочь.

– Извини, Аманда, - терпеливо проговорил он, - но мисс Бриджертон моя гостья, а не твоя и останется здесь до тех пор, пока я этого хочу.

Элоиза громко кашлянула.

– Точнее, пока она сама этого хочет, - поправился он. Личико Аманды задумчиво скривилось.

– Разумеется, - сурово добавил отец, - это не означает, что вы с Оливером вольны все это время издеваться над ней, как вам вздумается.

– Но… - начала Аманда.

– Никаких “но”!

– Но, папа…

– Я что, неясно выразился?

– Но она вредная!

– Это почему же? Потому что подложила тебе рыбу? Честно говоря, я жалею, что у меня до сих пор не хватило ума сделать с тобой что-нибудь подобное!

Аманда в ужасе попятилась от отца.

– Возвращайся в свою комнату, Аманда.

– Там пахнет рыбой!

– А кто в этом виноват?

– Я не могу спать в такой кровати!

– Не можешь - спи на полу.

Дрожа всем телом, Аманда пятилась к двери.

– Но… но… - пыталась она что-то сказать.

– Что? - поторопил ее Филипп.

– Но почему она наказала меня, а не Оливера? Это несправедливо - высыпать на нее муку придумал он!

Филипп недоверчиво поднял бровь.

– Вернее, мы с ним вместе придумали.

Филипп усмехнулся:

– За судьбу Оливера не беспокойся - мисс Бриджертон наверняка придумает что-нибудь и для него!

Это, должно быть, удовлетворило Аманду, ибо она, буркнув себе под нос “Спокойной ночи, папа!”, удалилась, не дожидаясь, пока ее заберет няня.

Весьма довольный собой, Филипп тут же с аппетитом принялся за суп. Он не мог вспомнить, когда в последний раз выходил из конфликта с детьми победителем. Он взглянул на Элоизу.

– Бедный Оливер! - Филипп усмехнулся. - Он теперь наверняка места себе не находит, гадая, что же такое вы приготовили ему!

– Я думаю, он сегодня всю ночь глаз не сомкнет! - Элоиза с трудом сдерживала улыбку.

– Ни на минуту! - усмехнулся ей в тон Филипп, а затем нахмурился: - Умоляю вас, будьте осторожны, Элоиза, - ждите от них новых трюков!

– Оливера я пока оставлю в покое - по крайней мере, сегодня. Я лучше придумаю что-нибудь тогда, когда он будет меньше всего этого ожидать.

– Пожалуй, так действительно будет лучше! - кивнул Филипп.

– А еще лучше было бы держать его в постоянном напряжении! - хмыкнула Элоиза. - Но тогда это будет несправедливо по отношению к Аманде - она начнет считать, будто ей еще повезло, что она так легко отделалась.

– Ненавижу рыбу! - поморщился Филипп.

– Знаю, вы об этом мне писали.

– В самом деле? - удивился тот. - Странно, что-то не припомню…

– Что странно, так это то, почему же тогда у миссис Смит оказалась рыба. Впрочем, может быть, она собиралась приготовить ее для кого-нибудь из слуг.

Воцарилась тишина, но на этот раз не напряженная, а уютная, какая-то домашняя. Время от времени она, правда, прерывалась ничего не значащими репликами, но и это казалось Филиппу очень милым. Что ни говори, эта девушка наверняка стала бы ему неплохой женой!

Пока была жива Марина, Филиппа не покидало ощущение, что он вынужден все время ходить по дому на цыпочках, чтобы, упаси Бог, не нарушить ее покоя. С Мариной Филипп жил в постоянном напряжении, в ожидании ее новых капризов, подлаживаясь под очередной перепад настроения жены. Иногда Филиппу казалось, что Марина немного оживала, и это вселяло в него некоторую надежду, но каждый раз все заканчивалось лишь новым приступом депрессии.

Брак с Элоизой, может быть, и не будет идеальным, но уже сейчас ясно: такое, как с Мариной, с ней вряд ли случится, это просто не вяжется с ее веселым, общительным характером.

Филипп не мог припомнить, чтобы он когда-нибудь с кем-нибудь обсуждал вопросы воспитания детей, словно дети были исключительно его личной заботой. И, конечно, не с Мариной - та сама доставляла хлопот не меньше детей. После кончины жены Филипп даже почувствовал облегчение, хотя, конечно же, нехорошо радоваться смерти…

С Элоизой все будет по-другому - Филипп был уверен в этом.

Он снова посмотрел на сидевшую напротив него женщину, которая так неожиданно ворвалась в его жизнь. В мерцающем пламени свечей волосы Элоизы казались почти огненного цвета. Девушка почувствовала взгляд Филиппа, и в глазах ее засветились озорные огоньки, словно блики от свечей.

“Да, - снова и снова убеждал себя Филипп, - эта девушка именно то, что ему нужно… Умная, находчивая, решительная…” Вообще-то это не те качества, какие обычно привлекают мужчин в женщинах, но Филиппу сейчас необходим кто-то, кто пришел бы и навел порядок в его поместье. Многие вещи требуют вмешательства - хозяйство, поведение детей… и тот налет грусти, который, казалось, до сих пор, даже через год после смерти Марины, лежит здесь на всем.

Филипп готов был уступить роль главы семьи жене - лишь бы она изменила все это. Тогда, может, и ему не придется больше убегать на целый день в уединение своей оранжереи, чтобы не видеть и не слышать ничего вокруг…

Но готова ли Элоиза Бриджертон взять на себя такую роль? Филиппу очень хотелось надеяться на это.

Глава 5

…уверяю тебя, мама, ты должна наказать и Дафну. Несправедливо, что только меня ты на целую неделю лишила пудинга на ужин. В конце концов, придумала-то все она.

Из записки, оставленной девятилетней Элоизой на туалетном столике своей матери, Вайолет Бриджертон.

“Как странно все изменилось… - думала Элоиза. - И как быстро - всего за один день!”

Сэр Филипп показывал ей свою портретную галерею. Он предложил Элоизе осмотреть дом с явной целью продлить этот вечер, чтобы еще немного побыть вместе. Во всяком случае, Элоизе хотелось верить в это - как и в то, что этот человек сможет стать для нее подходящим мужем.

Элоиза улыбнулась. Слово “подходящий”, возможно, и лишено романтики, от него не веет бурной страстью, но, в конце концов, само знакомство их было довольно необычным. Да, особенно и не до романтики, когда тебе уже под тридцать…

Впрочем, нельзя было сказать, чтобы романтика в этом вечере совсем уж отсутствовала. В приглушенном свете свечей сэр Филипп казался Элоизе более привлекательным, таинственным и даже, пожалуй, немного опасным. Черты лица его, при ярком свете казавшиеся не очень определенными, сейчас от падавших теней стали рельефнее, словно у статуй, которые Элоиза видела в Британском музее. Филипп стоял рядом с ней, поддерживая своей огромной рукой под локоть, и словно занимал собой все пространство вокруг.

Это ощущение казалось Элоизе странным, восхитительным и немного пугающим.

И оно же странным образом вселяло в Элоизу уверенность. Стало быть, все-таки не зря решилась она на этот сумасшедший поступок - убежать из дома в глухую ночь в надежде на счастье с мужчиной, которого никогда не видела. Во всяком случае, Элоиза все еще не могла сказать определенно, был ли ее поступок ошибкой. Ведь иногда случается, что какой-нибудь безумный шаг оказывается в конечном счете более верным, чем холодный расчет.

И уж конечно, Элоизе совсем не хотелось вернуться в Лондон разочарованной, объясняться с родными, оправдываться и выглядеть при этом полной идиоткой.

Элоиза уже успела убедиться, что Филипп, может быть, и не так красноречив, как ей хотелось бы, но, во всяком случае, умеет быть вполне приятным собеседником.

Элоиза по-прежнему не могла бы сказать, что хорошо знает своего нового знакомого. Но то, как Филипп отнесся к ее проделке с рыбой, уже говорило ей о многом. Во-первых, он не так уж сильно связан всеми этими светскими условностями. Будь на месте Филиппа кто-нибудь из представителей лондонского высшего света, он наверняка пришел бы в ужас от поступка Элоизы - не потому, что она посмела издеваться над несчастными детьми, а потому, что в свете подобное поведение считается неприличным. Во-вторых, сэр Филипп, узнав о мести Элоизы, не встал на защиту своего отпрыска - значит, родительский инстинкт все-таки не заглушает в нем чувства справедливости и простирается не настолько, чтобы считать, что его ребенок заведомо прав.

Элоиза, с удовлетворением отметила про себя, что, похоже, она уже начала производить хорошее впечатление на своего возможного жениха. Чем черт не шутит? Да, предложение, или, скорее, если можно так выразиться, предложение предложения сэра Филиппа было довольно дерзким, но ведь нельзя сказать, чтобы они совсем уж не знали друг друга - как-никак все-таки год переписки…

– Мой дед, - произнес Филипп, указывая на большой парадный портрет.

– Симпатичный мужчина, - проговорила Элоиза, хотя в полумраке не могла рассмотреть портрет как следует. Она перешла к другой картине. - А это, по-видимому, ваш отец?

Филипп кивнул. Элоиза с удивлением отметила, что губы его при этом дрогнули.

– А ваш портрет здесь есть? - спросила Элоиза, чтобы избежать вопросов об отце, о котором Филиппу почему-то явно не хотелось говорить.

– Он там.

Элоиза последовала за Филиппом и вскоре увидела портреты двух мальчиков. Один, лет двенадцати, очевидно, и был Филиппом в детстве, другой, постарше, - его братом.

– А что случилось с вашим братом? - осторожно спросила она, предположив, что того, видимо, уже нет в живых - иначе бы Филипп, как младший, не унаследовал этот дом и титул баронета.

– Ватерлоо, - коротко ответил Филипп.

Элоиза дотронулась до его руки. Жест был неосознанным - в нем была инстинктивная, извечная женская, материнская жалость.

– Как жаль! - проговорила она. С минуту Филипп молчал.

– Никому не было так жалко его, как мне, - наконец, сказал он едва слышно.

– Как его звали? - спросила Элоиза.

– Джордж.

– Вы тогда, должно быть, были еще очень молоды, - проговорила Элоиза, мысленно подсчитывая, сколько лет было Филиппу в 1815 году.

– Мне тогда был двадцать один год. Мой отец пережил Джорджа всего на две недели…

Элоиза вспомнила себя в двадцать один год. Уже тогда вокруг поговаривали о том, что ей пора выходить замуж - девушка из приличной семьи к этому возрасту уже должна быть замужем, так принято в свете. Тогда Элоиза и сама всерьез думала, что она уже взрослая, но теперь, с высоты прожитых лет, ей казалось, что двадцать один - слишком юный возраст, чтобы взваливать на себя бремя семейной жизни.

– Марина сначала была помолвлена с Джорджем, - произнес Филипп.

С губ Элоизы сорвался вздох, рука ее отпустила руку Филиппа.

– Я не знала, - проговорила она.

– Теперь это уже не важно, - пожал он плечами. - Хотите увидеть ее портрет?

– А он здесь есть? Хочу!

Элоиза ответила так не из вежливости - ей действительно вдруг захотелось увидеть портрет Марины - в конце концов, они ведь были сестрами, хотя и четвероюродными, и в последний раз виделись много лет назад. Марина и Элоиза были ровесницами и одно время довольно часто встречались на семейных празднествах, но сейчас Элоиза, как ни напрягалась, не могла толком вспомнить, как Марина выглядела - в памяти всплывал лишь смутный образ с темными волосами и светлыми - должно быть, голубыми, - глазами. Как бы то ни было, близкими подругами они с Мариной никогда не были. Даже тогда, когда им было примерно столько же, сколько Оливеру и Аманде сейчас, уже было видно, какие они разные. Элоиза была бойким, подвижным ребенком, с характером, пожалуй, скорее мальчишеским - лазала по деревьям, лихо съезжала по перилам, всегда ввязывалась во все игры и забавы своих братьев и сестер. Марина же была тихой, задумчивой девочкой. Элоизе вспомнилось, как однажды она тащила Марину за руку, пытаясь вовлечь в какую-то игру, но та предпочла сидеть в уголке с книжкой. Хотя у Элоизы создалось впечатление, что и читать-то эту книжку Марина вовсе не читала - та почему-то все время была открыта на тридцать второй странице. Элоиза сама не знала, почему этот странный эпизод из детства так врезался ей в память. Должно быть, потому что она, девятилетняя, тогда была не на шутку удивлена: как можно в такой погожий, солнечный день сидеть в душном, темном углу с книжкой, которую к тому же и не читаешь?

– Вы помните ее? - словно прочитав ее мысли, спросил Филипп.

– Довольно смутно. - Элоиза не стала рассказывать Филиппу про эту самую тридцать вторую страницу, хотя не могла бы объяснить, почему. Возможно, потому, что этот эпизод с книжкой был, собственно, единственным отчетливым воспоминанием Элоизы о Марине.

Филипп подвел Элоизу к портрету. Живописец изобразил Марину сидящей на диване в красном платье, пышные юбки которого занимали собой едва ли не все пространство картины. На коленях ее сидела Аманда - разумеется, на картине она была младше, чем теперь. Оливер стоял рядом в позе, которую обычно заставляют принять ребенка, - мрачный и серьезный, словно маленький взрослый.

– Она была красивая, - проговорила Элоиза.

Филипп молчал, неотрывно глядя на портрет покойной жены.

“Любит ли он все еще ее? - думала Элоиза. - Любил ли он ее когда-нибудь?”

Она решила, что это совсем не очевидно. Марина вначале была помолвлена с Джорджем - скорее всего, тоже не по любви, а из каких-нибудь соображений, связанных с титулом или деньгами. Филипп как бы получил невесту брата в наследство вместе со всем, что изначально причиталось Джорджу. Так что, возможно, о любви здесь речь не шла. Впрочем, могло быть и так, что Филипп полюбил ее позднее, уже после женитьбы…

Филипп продолжал стоять неподвижно, и Элоиза смотрела на его профиль. То ли в выражении его лица появилось что-то необычное, то ли тени на него падали как-то по-особому, но Элоизе вдруг невыносимо захотелось отвести взгляд от Филиппа, словно она подсматривала за чем-то, не предназначенным для постороннего глаза, - и в то же время что-то неудержимо притягивало ее взгляд к его лицу. Трудно было догадаться, что именно Филипп чувствовал, но ясно было одно - он до сих пор не оправился от смерти жены. Со дня ее смерти прошел год - срок, считающийся в свете достаточным для окончания траура. Но достаточный ли для того, чтобы изгладить из памяти скорбь по безвременно ушедшему любимому человеку?

Филипп обернулся и, встретившись взглядом с Элоизой, явно почувствовал себя неловко и опустил глаза. Элоизе тоже стало не по себе - они с Филиппом стояли футах в десяти друг от друга, но ей странным образом казалось, будто она прижимается к нему всем телом. Элоизе хотелось немного отойти, но она словно приросла к месту. Чтобы как-то разрядить обстановку, девушка перевела взгляд на портрет Марины, но от этого не почувствовала себя более уютно.

– Элоиза! - прошептал Филипп так тихо, что она почти не слышала его голоса, а лишь видела движение губ.

И этот едва различимый шепот словно разбил какую-то преграду между ними. Элоизе даже почудилось, что она услышала, как ломается эта преграда, хотя та, разумеется, была нематериальной и звуков производить не могла. Или, может быть, это был просто скрип дерева за окном, раскачиваемого ветром? Как бы то ни было, в этот момент Элоиза будто очнулась, и к ней вернулась способность двигаться и мыслить.

– Должно быть, ваши дети очень скучают по ней, сэр, - проговорила она исключительно для того, чтобы взять себя в руки и завязать хоть какой-нибудь разговор.

С минуту Филипп молчал.

– Поначалу им очень ее не хватало, - произнес, наконец, он.

Это показалось Элоизе странным. Стало быть, теперь дети уже успокоились? Но выяснять подробности она не решилась.

– Я знаю, каково потерять кого-нибудь из родителей, - сказала она. - Помню, как я переживала, когда умер мой отец, а я ведь тоже была тогда еще ребенком.

– Простите, - пробормотал Филипп, - я как-то… не подумал об этом. Конечно, понимаю вас…

– Я сама не часто говорю на эту тему, - вздохнула Элоиза. - В конце концов, это было так давно…

Филипп медленно подошел к ней.

– Вы тогда долго по нему скучали? - задал он вопрос.

– Мне кажется, - прошептала она, - полностью оправиться от этой потери нельзя никогда. Хотя я давно уже, разумеется, не вспоминаю о нем каждый день…

Элоиза отвернулась, наконец, от портрета - мрачный взгляд кузины словно проникал в самую душу, и выносить это с каждой минутой становилось все труднее.

– Но я думаю, - медленно проговорила она, - что моим старшим братьям было еще труднее пережить смерть отца, чем мне. Особенно Энтони - он самый старший и был тогда уже почти взрослым. Они с отцом были очень близки. Как и отец с матерью - они очень любили друг друга…

– А как перенесла смерть мужа ваша мать? - решился спросить Филипп.

– Сначала она плакала целыми днями - точнее, ночами, потому что не хотела, чтобы мы это видели. Но скрыть что-то от детей, когда их, этих детей, семеро, сами понимаете, довольно сложно.

– Подождите… - прищурился Филипп, - как семеро? Если мне не изменяет память, вы писали, что вас восемь?

– Хайасинт родилась уже после смерти отца. Когда он погиб, мама была на девятом месяце.

– Господи! - вырвалось у Филиппа.

Реакция Филиппа была предсказуемой. Элоиза сама поражалась, как удалось тогда матери пережить смерть горячо любимого мужа, отца ее детей.

– Все случилось так неожиданно! - тяжело вздохнула Элоиза, словно речь шла о том, что случилось вчера. - Он умер от укуса шмеля - представляете, от укуса шмеля! Впрочем, - добавила она, немного помолчав, - не хочу утомлять вас подробностями. Если не возражаете, пойдемте лучше отсюда - здесь все равно темно, и мне трудно как следует рассмотреть портреты.

Правда, Элоиза немного кривила душой: темнота была здесь ни при чем. Просто всякий раз, когда речь заходила о смерти ее отца, Элоизе становилось не по себе. А полумрак и лица ушедших людей, глядевшие с портретов, только усугубляли ее состояние.

– Сэр Филипп, - проговорила она, - мне хотелось бы видеть вашу оранжерею.

– Сейчас, ночью? - удивился он.

– Завтра, днем. - Элоиза не отказалась бы пойти туда и сейчас, но предлагать это Филиппу сочла неудобным.

– Можно и сейчас, - словно прочитав ее мысли, откликнулся он.

– Но сейчас темно, мы ничего не сможем увидеть!

– Кое-что сможем, - возразил Филипп. - Тем более, что сегодня полная луна.

Элоиза, еще за минуту до того горевшая решимостью, теперь засомневалась.

– Но на улице холодно… - поежилась она.

– Наденьте плащ. Или, может быть, вы боитесь темноты? - предположил он.

– Ничуть, - поспешила заверить его она. Однако Элоизу выдала неуверенность, прозвучавшая в голосе.

Филипп вскинул бровь, словно давая понять, что ей не удалось его провести.

– Сэр Филипп, - вспыхнула Элоиза, - я надеюсь, вы уже успели убедиться, что я не самая трусливая женщина в мире!

– Успел, - признал он.

– Так что не надо строить таких предположений.

В ответ Филипп лишь поцокал языком.

– Ведите меня! - потребовала Элоиза.

– Как здесь тепло… - блаженно протянула Элоиза, когда за ними закрылась дверь оранжереи.

– Обычно здесь бывает еще теплее. Стекло позволяет солнечному свету воздействовать на растения и сохраняет тепло. Просто последние несколько дней было довольно пасмурно, и воздух здесь успел уже немного остыть.

Сам Филипп довольно часто заходил в оранжерею по ночам - иногда, когда ему не спалось, он брал фонарь и снова шел возиться со своими любимыми растениями. Оранжерея была для него своеобразным убежищем, где он мог укрыться, чтобы лишний раз не видеть тяжелого зрелища, которое представляла его жена, а после ее смерти - прятаться от детей. Но до сих пор он еще ни разу не приглашал кого бы то ни было в оранжерею ночью. Впрочем, если уж на то пошло, то и днем он предпочитал трудиться без чьей-либо помощи.

Но если раньше Филипп ни ночью, ни днем почти не замечал ничего, кроме своих растений, то сейчас он, казалось, смотрел на мир глазами Элоизы. Он словно впервые увидел таинственную, мистическую красоту ночной природы, мягкое волшебное серебро лунного света… Посещение оранжереи днем, в сущности, мало чем отличалось от прогулки по какой-нибудь аллее - с той лишь разницей, что здесь вместо привычных тополей или лип попадались экзотические заморские экземпляры, среди которых встречалось немало и таких, какими не каждый английский селекционер мог бы похвастаться. Но это днем… Сейчас же оранжерея казалась сказочными джунглями.

– Что это? - спросила Элоиза, заметив несколько глиняных горшков, из которых торчали какие-то ростки.

Филипп подошел к ней ближе. Ему нравилось, что Элоиза проявляет интерес к его занятиям - и, кажется, неподдельный… Обычно же посетители его оранжереи если и задавали какие-то вопросы, то лишь из вежливости.

– Здесь у меня горох, - ответил он.

– Какой горох?

– Самый обыкновенный, какой мы едим. Я провожу эксперименты - хочу добиться, чтобы стручок стал больше, тогда и горошины будут крупнее.

Элоиза склонилась над горшком. По росткам пока еще невозможно было сказать, что из них получится - Филипп высадил семена всего неделю назад.

– Чтобы горошины стали крупнее? - удивилась она. - Разве такое возможно?

– Честно говоря, -признался Филипп, - я не слышал, чтобы до меня кто-нибудь этим занимался. А я вот решил попробовать - и уже год как пытаюсь…

– И пока безуспешно? - участливо спросила Элоиза.

– Ну, нельзя сказать, чтобы уж совсем безуспешно, но все-таки не так, как бы мне хотелось.

– Понимаю, - посочувствовала Элоиза. - Помню, я как-то пыталась вырастить розы - в результате ни одна не прижилась…

– Розы - капризное растение. Гораздо капризнее, чем горох.

– Тем не менее, розы у вас здесь, как я успела заметить, в изобилии.

– Цветами я не занимаюсь, - махнул рукой Филипп.

– Не занимаетесь? Но мне показалось, они вполне ухожены…

– Это дело садовника.

– У вас есть садовник? - удивилась она. - Я думала, вы все делаете сами…

В недоумении Элоизы для Филиппа не было ничего нового: практически любой его гость, узнав, что у такого увлеченного ботаника есть еще и садовник, был несказанно удивлен.

– Что здесь странного? - пожал плечами Филипп. - Портниха тоже, в конце концов, утюжит платья не сама - на то у нее есть помощницы!

С минуту Элоиза задумчиво молчала, затем двинулась дальше. Остановившись рассмотреть еще какое-то растение, она упрекнула Филиппа, что тот не прихватил с собой фонарь.

– Что-то вы сегодня раскомандовались! - усмехнулся он. Элоиза обернулась, уже готовая было произнести что-нибудь колкое, но улыбка Филиппа была такой обезоруживающей, что вся ее обида тотчас прошла.

– Ничего не поделаешь, - рассмеялась она в тон ему, - придется вам, Филипп, если мы все-таки поженимся, смириться с тем, что я женщина решительная. Впрочем, по моим письмам вы могли бы это понять…

– Я это понял, - подмигнул он. - Иначе почему, вы думаете, мой выбор пал на вас?

– Вам нужна жена, которая будет командовать вами? - Элоиза, казалось, была искренне удивлена. Она подошла к Филиппу поближе. - Впервые вижу такого мужчину!

То ли от дразнящего тона Элоизы, то ли от ее близости и от романтической лунной ночи, но Филипп вдруг почувствовал, что у него начинает кружиться голова. Да, он действительно искал жену, которая смогла бы “прибрать к рукам” его детей и уже достаточно запущенное за год холостяцкой жизни хозяйство, но сейчас Филиппу меньше всего хотелось думать об этом. Как вообще можно думать о чем-либо постороннем, когда эта женщина смотрит на тебя так, словно хочет, чтобы ты ее поцеловал?…

Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Филипп подошел совсем близко к Элоизе.

– Что это? - спросила она, указывая на какой-то росток.

– Растение, - рассеянно пробормотал он.

– Сама вижу, что растение! - усмехнулась она. - Вопрос, како… - Посмотрев на Филиппа, Элоиза вдруг осеклась: в его глазах горел огонь, какого она в них еще не видела.

– Можно мне поцеловать вас? - напрямую спросил он. Филипп остановился бы, если бы Элоиза произнесла “нет”, но он старался дать ей как можно меньше возможности это сказать, подойдя почти вплотную.

– Можно? - повторил он. Губы его были так близки к ее губам, что для осуществления своего желания Филиппу достаточно было малейшего движения.

Элоиза молча кивнула. Филипп нежно, почти неощутимо коснулся губами ее губ. Так целуют женщину, на которой собираются жениться.

Руки Филиппа нежно коснулись ее шеи… Бог свидетель, он хотел большего - гораздо большего…

Язык Филиппа, несмотря на слабый протест Элоизы, скользнул между ее губ. Ощущение было восхитительным, от него кружилась голова, но все равно это было еще не то, чего хотел Филипп. Ему хотелось прикоснуться к ней всем телом, почувствовать ее тепло, раствориться в ней…

Одна рука Филиппа обхватила талию Элоизы, другая потянулась ниже… Он прижал ее к себе, с наслаждением ощущая ее нежное, по-женски мягкое тело. Давно, очень давно его руки не касались женского тела…

Филипп хотел ее. Он чувствовал, что воздерживаться более не в силах, но все-таки был вынужден смирить себя. Сделать это сейчас, сегодня же было бы слишком рано. Какое-то время в любом случае должно пройти. А пока ему ничего не остается, кроме как наслаждаться той долей близости, которую он сейчас может себе позволить.

“Которую мы можем сейчас себе позволить”, - мысленно поправил себя Филипп. Ибо он чувствовал, что Элоиза отвечала на его ласки - сначала неуверенно, потом все более и более распаляясь. Филиппу нравилось ощущать в своих руках молодое, упругое девичье тело, вдыхать пьянивший его аромат… Никогда еще Филипп не испытывал такого блаженства. Если одно прикосновение к ней уже способно вызывать у него такую бурю эмоций, то что же будет, когда…

Длинные волосы девушки растрепались, и одна непокорная прядь обвилась вокруг левой груди, соблазнительно обрисовывая ее. Губы Филиппа скользнули ниже, к ее шее, и Элоиза выгнула спину, чтобы ему было удобнее - или, скорее, непроизвольно отвечая на его ласки, подчиняясь древнему и вечному женскому инстинкту. Филипп начал опускаться на колени, скользнув губами по ложбинке на груди Элоизы.

И тут она вдруг резко отпрянула от него.

– Простите, - прошептала она. Руки ее машинально потянулись к вороту платья, хотя с ним все было в порядке.

– Ты… вы, - опомнился Филипп, - сожалеете о том, что произошло? А я так ничуть!

Глаза Элоизы округлились от столь недвусмысленного заявления, но Филиппу было все равно. Пора бы ей уже понять, что он не мастер изящных выражений и привык изъясняться напрямую.

Но то, что он услышал, изумило его.

– Я тоже, - сказала Элоиза.

– Что, простите? - не понял он.

– Я тоже не сожалею о том, что произошло, Филипп.

Впрочем, для женщины, которая только что целовалась и не сожалеет об этом, голос ее прозвучал слишком сухо. Таким голосом обычно разговаривают чопорные школьные учительницы, а не молодые мечтательные особы.

– Я, собственно, - продолжала она, - сказала “простите”, потому что не знала что сказать. А молчать я не люблю.

Филипп еще утром успел заметить, что Элоиза не из тех женщин, что любят молчать.

Он поцеловал ее снова.

– Сэр Филипп!

– Иногда, - улыбнулся он, - молчать тоже неплохо!

– Вы хотите сказать, - насторожилась Элоиза, - что я слишком болтлива?

Филипп пожал плечами. Ему нравилось ее поддразнивать.

– Уверяю вас, - с горячностью проговорила Элоиза, - что дома я обычно еще болтливее!

– Еще болтливее? Даже трудно себе представить…

– Сэр Филипп!

– Тише! - Он дотронулся до ее руки. Элоиза отдернула было ее, но Филипп уверенно взял ее за руку.

***

Проснувшись на следующее утро, Элоиза чувствовала себя так, словно все еще пребывала во сне. Отправляясь в свое путешествие, она готова была ожидать чего угодно, но только не того, что они с Филиппом в первый же вечер станут целоваться.

Не ожидала она и того, что поцелуй ей очень понравится.

Наконец, Элоиза пробудилась, должно быть, окончательно, ибо вдруг ощутила сильное и весьма прозаичное желание что-нибудь съесть.

Элоиза направилась в столовую, не зная, обнаружит ли она там Филиппа. Принято ли у него рано вставать или он спит до самого обеда? Странно было не знать привычки человека, за которого собираешься замуж…

А если он там и ждет ее, чтобы приняться за свою яичницу (или что он там ест на завтрак)? Что тогда она должна сказать ему при встрече? Не обмениваться же пустыми светскими фразами с человеком, с которым так страстно целовалась не далее как вчера?

А вдруг, увидев его, она только и сможет, что едва пробормотать “Доброе утро!”? Чего тогда будут стоить все ее вчерашние уверения в собственной болтливости?

Эта мысль заставила Элоизу рассмеяться. Она, Элоиза Бриджертон, никогда не лезущая за словом в карман, способная часами разговаривать ни о чем, оказывается, может потерять дар речи при одном только взгляде на Филиппа Крейна?

Один поцелуй, похоже, изменил все.

Подойдя к двери, Элоиза посмотрела наверх - не стоит ли там снова ведро? Вряд ли Оливер и Аманда захотят испробовать свой трюк во второй раз, но Бог их знает… Во всяком случае, получить еще один мучной душ в планы Элоизы не входило. Но как бы то ни было, после инцидента с рыбой можно было ожидать, что близнецы в долгу не останутся. Какую месть они готовят? Наверняка подложат ей что-нибудь скользкое и мерзкое…

Элоиза осторожно приоткрыла дверь - на нее ничего не посыпалось. Немного осмелев, она вышла в коридор. День обещал быть солнечным; незадолго до этого Элоиза смотрела в окно - кое-где на небе виднелись тучи, но было похоже, что они должны развеяться.

– Черт побери!

Этот возглас вырвался у Элоизы в тот самый момент, когда нога ее задела за веревку, пересекавшую коридор. Споткнувшись на полном ходу, Элоиза с размаху полетела на пол, не успев даже вытянуть перед собой руки, чтобы защитить от удара лицо.

Элоиза упала все-таки не совсем лицом вниз - в последний момент она успела немного повернуть голову. Элоизу тут же пронзила жгучая боль, ей казалось, что лицо ее охвачено огнем.

С минуту Элоиза лежала не шевелясь, надеясь, что боль утихнет, как бывает обычно с ушибленным пальцем ноги - острая боль длится лишь первые несколько мгновений, а затем сменяется вполне терпимой.

Но боль не стихала. Ушиблено было не только лицо - еще и колено, и бедро. Элоиза чувствовала себя так, словно ее жестоко избили.

Медленно, с большим усилием она заставила себя подняться на четвереньки. Держась одной рукой за разбитую щеку, другой Элоиза нащупала стену.

– Элоиза!

Голос принадлежал Филиппу. Но Элоиза была не в силах не то что разогнуться - даже посмотреть вверх.

– Господи, Элоиза! - Филипп мчался к ней по лестнице, перемахивая через три ступеньки. - Что случилось?

– Я упала. - Элоизе не хотелось, чтобы голос ее звучал жалобно, но на иную интонацию она сейчас была не способна.

С нежностью, неожиданной для такого крупного мужчины, Филипп отнял ее руку от щеки.

– Вам нужно приложить кусок сырого мяса, - авторитетно заявил он.

Элоиза посмотрела на него сквозь застилавшую глаза влажную пелену. Не то чтобы она плакала, жалея себя, - слезы выступили на глазах от удара.

– У меня синяк? - спросила она.

– Пока еще нет - он, как правило, образуется позже. Но появиться он может, и пребольшой.

Элоиза попыталась улыбнуться, но у нее получилась лишь жалкая ухмылка.

– Очень больно? - сочувственно спросил Филипп.

Элоиза кивнула. От нежной заботы Филиппа ей еще сильнее захотелось расплакаться. Она вспомнила, как однажды в детстве умудрилась свалиться и подвернуть щиколотку. Тогда она не проронила ни слезинки, пока доковыляла домой. Но стоило ее матери пожалеть ее, как у Элоизы тут же слезы хлынули в три ручья.

Филипп осторожно дотронулся до поврежденной щеки. Это прикосновение заставило Элоизу поморщиться, и лицо Филиппа стало суровым.

– Ничего страшного, - уверила она его.

“И в самом деле, - усмехнулась Элоиза про себя, - ничего страшного! Дня через три заживет”.

– Как это случилось? - спросил Филипп.

Картина произошедшего была весьма проста: Элоиза налетела на веревку, натянутую на ее пути. Чьих это рук дело, ей было абсолютно ясно.

Элоизе, однако, не хотелось рассказывать об этом Филиппу. Сейчас он в таком состоянии, что, узнав правду, накажет детей так жестоко, что Элоиза потом никогда не простит этого себе. Оставить без наказания близнецов, конечно, нельзя, но наказание не должно быть чрезмерным.

Однако Филипп уже заметил веревку, натянутую между ножками двух столиков, - очевидно, близнецы притащили ее сюда специально ради этого трюка.

Филипп опустился на колени, дотронулся до веревки, а затем задумчиво повертел эту веревку в руках. И обернулся к Элоизе. Во взгляде его не было вопроса - все было предельно ясно.

– Я не заметила ее, - попыталась оправдаться Элоиза, хотя это, пожалуй, тоже было излишним.

Филипп пристально смотрел на нее, словно не в силах был отвести взгляд. Пальцы его по-прежнему машинально теребили веревку, пока та не лопнула.

У Элоизы перехватило дыхание. В том, что Филипп порвал веревку, даже не осознавая силы своих рук, было что-то страшное. Впрочем, может быть, силы его удвоила злость, как это иногда бывает.

– Сэр Филипп! - прошептала она, но сейчас он ничего не слышал.

– Оливер! - гаркнул он. - Аманда!

– Я уверена, что они не хотели причинить мне серьезных травм. - Элоиза, сама не зная почему, вдруг стала защищать близнецов.

– Меня не волнует, чего они там хотели! - Филипп был мрачнее тучи. - Посмотрите сами: вы приземлились совсем недалеко от лестницы! Еще пара шагов - и вы бы упали лицом на ступеньки!

Элоиза огляделась вокруг. Лестница действительно была близко, но все же не настолько, чтобы она смогла бы оказаться там.

– Они за это ответят! - Голос Филиппа был спокоен, но это спокойствие было пострашнее любого крика.

– Со мной все в порядке! - пыталась заверить его Элоиза. Острая боль действительно уже прошла, но сказать, что с ней все в порядке, было со стороны Элоизы все-таки некоторым преувеличением. Она еще раз убедилась в этом, когда Филипп стал ее приподнимать. Элоиза невольно вскрикнула.

Это разозлило Филиппа еще больше.

– Я отнесу вас в постель, - заявил он. Возражать Элоиза не стала.

На лестнице появилась служанка, очевидно, прибежавшая на шум. Увидев разбитое лицо Элоизы, женщина охнула.

– Принесите кусок сырого мяса или что-нибудь еще, что можно приложить к синяку! - скомандовал Филипп.

Служанка кивнула и кинулась исполнять приказание. Филипп на руках отнес Элоизу в ее комнату.

– Вы повредили еще что-нибудь, кроме лица? - спросил он, укладывая ее на кровать поверх покрывала.

– Я ушибла бедро, - призналась она, - и локоть.

– Надеюсь, - нахмурился Филипп, - вы ничего не сломали?

– Нет.

– Точно? - забеспокоился он.

– Ей-богу же, сэр!

– Вам нет нужды называть меня “сэр” после того, как мои дети вас едва не убили. Позвольте мне посмотреть, действительно ли вам не причинено вреда. - Несмотря на протест Элоизы, он ощупал ушибленную руку, касаясь ее при этом очень бережно.

– Слава Богу, кажется, все в порядке. - Филипп резко выпрямился и решительно направился к дверям. - Близнецов сюда, ко мне, немедленно! - приказал он, обращаясь, должно быть, к кому-то из слуг, кто был неподалеку. Элоиза знала, что до этого Филипп уже звал детей, но стоило ли удивляться, что те не спешили явиться?

– Филипп, - громко и не менее решительно, чем он сам, произнесла Элоиза. - Пострадала я, поэтому предоставьте мне право наказать их!

– С какой стати? - фыркнул Филипп, явно не собираясь ей уступать. - Это мои дети, и наказывать их - моя обязанность. Сказать по правде, давно пора!

Элоиза смотрела на Филиппа с нескрываемым ужасом. Лицо его исказилось до неузнаваемости, он с трудом сдерживал себя. Да, отшлепать детей не мешало бы, но казалось, что Филипп сейчас готов был их убить.

– Вы готовы простить им это? - спросил он.

– Не стоит так все драматизировать! Через пару дней у меня все заживет, я даже и не вспомню…

– Дело не в этом, - так же резко бросил Филипп. - Если бы я… если бы я не… - Он запнулся, сам не зная, что хочет сказать. Взгляд его был устремлен в потолок, словно Филипп пытался прочитать там ответ на какой-то мучивший его вопрос.

Потом он посмотрел на Элоизу. В глазах его было нечто, чего она уж никак не ожидала в них увидеть.

И в этот момент Элоиза поняла, что означает его сердитый тон, его с трудом сдерживаемая злость…

Филипп злился не на детей - или, по крайней мере, не только на детей. Его гнев и презрение были направлены на самого себя.

Глава 6

…Ты не должна была позволять ему целовать тебя. Кто знает, не проявит ли он после этого в следующий раз еще большие вольности? Но что сделано, то сделано, и, раз уж это случилось, ответь мне, пожалуйста, тебе это понравилось?

Из записки, подсунутой Элоизой под дверь своей сестре Франческе в тот вечер, когда та познакомилась с графом Килмартином, за которого через пару месяцев вышла замуж.

Близнецы, наконец, явились, сопровождаемые служанкой. Увидев их, Филипп отошел, почти отшатнулся к противоположной стене, опасаясь, что если будет стоять к ним близко, то не удержится и пустит в ход кулаки.

Но, пожалуй, еще больше боялся он того, что потом будет об этом жалеть.

Поэтому Филипп просто стоял, скрестив на груди руки, и пристально смотрел на детей. Казалось, он добился своего: под суровым взглядом отца дети явно чувствовали себя неуютно, гадая, что у него на уме.

Наконец, Оливер не выдержал этого напряжения.

– Папа! - дрожащим голосом проговорил он.

Глядя на детей, Филипп произнес то, что в данный момент казалось ему самым важным:

– Вы видите, что вы сделали с мисс Бриджертон?

Близнецы кивнули, хотя почти не смотрели на Элоизу.

Под глазом у той уже начал наливаться синяк.

– По-вашему, - Филипп был мрачен, словно грозовая туча, - то, что вы сделали, ничего не значит?

Дети молчали. Эта тишина казалась Филиппу невыносимой. Но тут она была нарушена служанкой - той самой, которую он посылал за куском мяса.

– Сэр, - проговорила она, появляясь на пороге с тарелкой, на которой лежал довольно большой кусок.

Кивнув, Филипп взял у нее мясо и показал его детям.

– Вы, случайно, не голодны? - Дети молчали. - Благодарите Бога, что я не заставил вас его съесть!

Он подошел к Элоизе и осторожно присел на краешек кровати. Девушка хотела взять мясо, но Филипп мягко, но настойчиво отстранил ее руку и, положив мясо ей на щеку, привязал его бинтом, чтобы Элоизе не пришлось пачкать руки, поправляя его.

Закончив, он подошел вплотную к дрожащим от страха близнецам. Те смотрели в пол, не поднимая глаз на отца.

– Посмотрите мне в глаза! - тоном, не терпящим возражений, приказал Филипп.

Оливер и Аманда подняли глаза - в них был страх. Это, в свою очередь, испугало самого Филиппа - он не знал, как себя вести в такой ситуации.

– Мы не хотели, чтобы она ушиблась! - пробормотала Аманда.

– Не верю! - Голос Филиппа был ледяным, лицо выражало бешеную ярость. Таким отца близнецы еще не видели. Даже Элоиза нервно поежилась в своей кровати. - Вы только хотели, чтобы она упала? - Сарказм Филиппа был еще страшнее, чем злость. - А вам не пришло в голову, что упасть, не ушибившись при этом, довольно сложно?

Молчание.

Филипп покосился на Элоизу, которая в этот момент, чуть сдвинув мясо, осторожно трогала щеку. Синяк ее стал еще страшнее - огромным и черным.

Нет, так дальше продолжаться не может! Близнецы, наконец, должны понять, что к людям нужно относиться с уважением, - понять раз и навсегда. Только вот как этого добиться?

Филипп кивнул на дверь:

– Вы пойдете со мной.

Он вышел в коридор. Дети оставались на месте.

– Я не ясно сказал? - окликнул их он.

Близнецы, бледные и перепуганные, последовали за ним. Филипп молился про себя, чтобы суметь удержаться и не превысить родительской власти.

Элоиза пыталась убедить себя, что это ее не касается, но поневоле прислушивалась к тому, что происходит за пределами спальни. Она не знала, куда Филипп повел детей - может, в детскую, может, на улицу, а может, просто в соседнюю комнату. Но одно было ясно: наказание им предстоит суровое.

Элоиза тоже считала, что наказать близнецов следует - они уже достаточно взрослые, чтобы отвечать за свои поступки, тем более совсем не невинные, и все-таки она переживала и боялась за них. Когда они выходили из ее спальни, вид у них был такой, словно отец вел их на казнь. Ей вдруг вспомнился вчерашний вопрос Оливера, обращенный к ней: “Вы будете нас бить?”, - вспомнилось, как он при этом в испуге отпрянул от нее…

Неужели Филиппу действительно случалось бить своих детей? Элоиза тут же решила, что на Филиппа это не похоже. Такой не станет бить детей - ну разве только легонько шлепнет разок-другой…

Элоиза знала это. Знала потому, что вчера целовалась с Филиппом, отвечала на его поцелуй. При всей своей страстности (чего у Филиппа не отнимешь - Элоиза понимала это своим женским чутьем) он был нежен и тактичен с ней. Если бы в этом человеке была склонность к жестокости, Элоиза почувствовала бы это.

Прошла, как ей показалось, вечность - и, наконец, на пороге спальни снова возникли Оливер и Аманда - притихшие, с покрасневшими глазами. За спинами их маячил по-прежнему мрачный сэр Филипп.

Медленно, очень медленно дети подошли к ее кровати, встав слева - наверняка нарочно: на левой щеке Элоизы лежал кусок мяса, и, значит, она не могла их видеть.

– Простите нас, мисс Бриджертон, - чуть слышно прошелестели они.

– Громче! - скомандовал Филипп.

– Простите, мисс Бриджертон!

Элоиза молча кивнула.

– Мы больше не будем, - пообещала Аманда.

– Хотелось бы верить! - усмехнулась Элоиза. Филипп откашлялся.

– Папа сказал, - произнес Оливер, - мы должны это… как его… загладить свою вину.

– Вы любите конфеты? - вставила Аманда.

Элоиза, повернув голову, посмотрела на нее и удивленно заморгала здоровым глазом.

– Конфеты? - переспросила она. Аманда кивнула.

– Люблю, - проговорила Элоиза. - А разве есть кто-то, кто их не любит?

– У меня есть коробка лимонных леденцов, - сообщила девочка. - Правда, мне их подарили несколько месяцев назад, но, думаю, они все еще хорошие. Хотите, я их вам отдам?

Элоиза сглотнула слюну, пытаясь избавиться от ощущения комка в горле. Тон, которым Аманда произносила все это, звучал явно вымученно. Нет, с этими детьми явно что-то не в порядке! Вернее, сами-то они, скорее всего, нормальные, но ненормальны условия, в которых они живут. Исходя из своего богатого опыта общения с племянниками и племянницами, Элоиза понимала, что именно с этими детьми не так - они не чувствовали себя счастливыми! Когда у взрослого имеется куча проблем, мешающая ему быть счастливым, это, конечно, тоже плохо, но считается более или менее нормальным, поскольку встречается, увы, не так уж и редко. Для детей же это совсем ненормально. Сердце Элоизы сжималось от жалости к этим детям, в этот момент она готова была простить им все.

– Спасибо, Аманда, - сказала она. - Оставь конфеты себе.

– Но мы должны как-то загладить вину, - проговорила девочка, покосившись на отца.

Элоиза хотела было ответить, что это вовсе не обязательно, но, увидев выражение лица Аманды, передумала. Загладить было нужно: во-первых, потому, что на этом настаивал Филипп, а значит, Элоиза должна была поддержать его из тех соображений, что, если она все-таки станет его женой, дети не должны привыкать к тому, что отец говорит одно, а мачеха - другое. Во-вторых же - и это главное, - детей нужно приучить к тому, что за свои проступки нужно платить.

– Хорошо, - промолвила Элоиза. - Тогда я бы попросила вас, пожалуй, провести как-нибудь со мной целый день.

– Провести с вами целый день? - удивилась Аманда.

– Да. Как только мне станет получше, я попрошу тебя и Оливера подарить мне день. Я в Ромни-Холле впервые, а вы, должно быть, прекрасно знаете здесь все уголки, так что сможете мне все показать. Только, чур, без сюрпризов - в мои планы, честно говоря, не входит становиться калекой.

– Хорошо, - энергично кивнула Аманда. - Обещаем без сюрпризов.

Оливер молчал.

– Оливер! - сердито сдвинул брови отец.

– Обещаю, - пробормотал тот, - этот день будет без сюрпризов.

– Оливер! - Подойдя к сыну, Филипп схватил его за ворот и приподнял над полом. - Не только этот день, но и все остальные! Раз и навсегда! Понял? Повтори!

– Ладно. Обещаю оставить мисс Бриджертон в покое раз и навсегда.

– Ну, не совсем уж в покое… - Элоиза подмигнула Филиппу, как бы предлагая ему отпустить ребенка. - Надеюсь, по дому вы меня все-таки проведете!

Близнецы улыбнулись. Но если улыбка Аманды была довольно дружелюбной, на лице Оливера она скорее напоминала оскал.

– Вы свободны, - сказал Филипп детям. Те мигом вылетели из спальни Элоизы.

В комнате повисла долгая, напряженная тишина. Оба - и Элоиза, и Филипп - растерянно смотрели вслед близнецам. Элоиза вдруг почувствовала страшную усталость, словно она попала в ситуацию, в которой не знаешь, как повести себя.

С губ Элоизы сорвался нервный смешок. Кого она, в конце концов, хочет обмануть? Она действительно попала в ситуацию, в которой не знает, как себя повести.

Филипп подошел к ее кровати и замер в неподвижности.

– Как вы, Элоиза? - спросил он.

– Признаюсь честно, - усмехнулась она, - если я не освобожусь сейчас от этого вашего мяса, то, боюсь, мне станет еще хуже!

Филипп подал ей тарелку, на которой служанка принесла мясо. Вытащив его из-под повязки, Элоиза снова положила его на тарелку, поморщившись, когда оно шлепнулось с характерным звуком.

– Полагаю, сэр, - проговорила она, - мне надо умыться. Запах у этого мяса, согласитесь, довольно неприятный.

– Только сначала позвольте мне осмотреть ваш заплывший глаз. - Он осторожно оттянул ей веко. - Так-так, ясно… Посмотрите наверх!

– Простите… но разве вы в этом разбираетесь? - удивленно спросила она, подчиняясь его приказу.

– Немного. В молодости я увлекался боксом, так что порой мне приходилось иметь дело с подбитыми глазами. - Его пальцы дотронулись до ее виска. - Теперь посмотрите направо.

– Значит, вы умеете драться? - еще больше удивилась она.

– Довольно неплохо. - Элоиза не поняла, к чему относится эта реплика - к умению Филиппа драться или к состоянию ее глаза, и спросила об этом.

– Закройте глаз, - вместо ответа потребовал Филипп.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Я сказал, закройте глаз!

Элоиза закрыла оба - ведь когда закрываешь один, это неудобно и ты поневоле сжимаешь веки слишком плотно.

– Вы не ответили на мой вопрос! - снова повторила она.

– Вам никогда не говорили, что порой вы бываете слишком настойчивы? - поинтересовался он.

– Мне говорят это все время. Но это единственный мой недостаток.

– Единственный? - недоверчиво усмехнулся Филипп.

– По крайней мере, единственный крупный. - Элоиза открыла глаза. - Но вы так и не ответили на мой вопрос!

– Я уже успел его забыть.

Элоиза хотела было еще раз повторить вопрос, но тут до нее дошло, что Филипп шутит - вопрос он, конечно, помнит.

– Не открывайте глаз, - проворчал он. - Я еще не закончил.

Элоиза подчинилась.

– “Довольно неплохо” означает, что я довольно неплохо научился драться. Но, слава Богу, применять свое умение мне приходилось только на спортивных соревнованиях.

– Однако, как я понимаю, больших успехов в этом виде спорта вы так и не добились.

– Можете открыть ваш глаз.

Элоиза открыла глаза и заморгала - с закрытыми она не подозревала, что Филипп стоит так близко от нее. Заметив ее смущение, он отступил на шаг.

– Да, больших успехов я так и не добился, - признал он.

– Почему?

– Не придавал этому значения.

– Ну, как? - спросила Элоиза.

–

Вы о чем? О вашем глазе?

–

Да.

– Не думаю, - произнес Филипп, - что здесь можно что-то сделать, чтобы остановить синяк.

– Когда я упала, я, кажется, ударилась не глазом, а щекой…

– Для того чтобы под глазом образовался синяк, вовсе не обязательно им ударяться. Насколько я понимаю, ударились вы вот этим местом. - Филипп коснулся ее лица - действительно в месте удара, но так нежно, что Элоиза не почувствовала боли. - Достаточно близко к глазу, чтобы там образовался кровоподтек.

– Неужели мне предстоит несколько недель являть собой столь страшное зрелище? - поморщилась Элоиза.

– Недель? - пожал плечами Филипп. - Думаю, все пройдет гораздо быстрее!

– Рассказывайте это другим! - Элоиза недоверчиво посмотрела на него. - У меня все-таки есть братья, так что на синяки я в свое время насмотрелась. Помню, Бенедикт однажды пару месяцев ходил с синяком…

– А что с ним случилось? - полюбопытствовал Филипп.

– Честно говоря, причиной тому был другой наш брат.

– Дальше можете не рассказывать, - усмехнулся он. - У меня у самого был брат…

– Понимаю. Да, парни порой бывают невыносимы. - В голосе Элоизы, тем не менее, Филипп уловил нотки нежности к братьям.

– И все-таки, я думаю, вам недолго придется ходить с синяком, - повторил он, помогая ей встать и подойти к умывальнику.

– Как знать… - Элоиза зачерпнула пригоршню воды и ополоснула лицо.

– Мне кажется, - заявил Филипп, - стоит все-таки пригласить вам компаньонку.

– Да, вы упоминали о ней в вашем письме. Но я об этом почти забыла.

– А я нет.

Взяв полотенце, Элоиза осторожно вытерлась.

– Простите, - проговорила она, - в этом, конечно, моя вина.

– В чем? - не понял Филипп.

– Я так торопилась покинуть Лондон, что не подумала о том, что вам надо было подготовиться к моему приезду.

Филипп насторожился. “Так торопилась покинуть Лондон?” Почему? Может быть, она чего-то недоговаривает? На Элоизу, во всяком случае, на тот ее образ, что успел у него сложиться - открытую, бесхитростную, разговорчивую, если не болтливую, - это вовсе не было похоже, но как знать… Может быть, дома у нее случилось что-то, что заставило ее все бросить и бежать к человеку, с которым она никогда до этого не встречалась?

– Я уже отправил письмо своей двоюродной бабушке, - сообщил Филипп, помогая Элоизе снова добраться до кровати, хотя девушка явно хотела обойтись без его помощи, - вчера утром, вскоре после того, как вы появились. Но думаю, приехать она сможет никак не раньше чем в четверг. Живет она, правда, не очень далеко отсюда - в Дорсете, но она не из тех, кто способен мгновенно сняться с места. Ей надо собраться, упаковать вещи… ну, знаете, - Филипп неопределенно помахал рукой в воздухе, - как обычно женщины…

– Четверг уже скоро, - кивнула Элоиза, - всего через четыре дня. Да и нельзя сказать, чтобы мы здесь были совсем одни - у вас столько слуг…

– Тем не менее, - заявил Филипп, - если о вашем визите ко мне, не дай Бог, прослышат какие-нибудь злые языки, ваша репутация может пострадать.

Глубоко вздохнув, Элоиза пожала плечами:

– Что случилось, то уже случилось. К тому же если я вернусь домой в таком виде… - Она показала на свой злополучный синяк.

Филипп рассеянно кивнул, снова задумавшись. Почему эта девушка словно бы совершенно не дорожит своей репутацией? Филипп мало вращался в свете, но, насколько он знал, большинство незамужних женщин - как молодых, так и старых, - очень дорожат ею…

Она не дорожит своей репутацией… Она вдруг срывается с места и едет к нему… На минуту у Филиппа мелькнула мысль: а вдруг репутация этой девицы уже подпорчена и ей теперь просто нечего терять?

Но эта непрошеная мысль тут же сменилась новой: а должно ли, собственно, его это волновать?

Филипп нахмурился, раздумывая над этим вопросом. В конце концов, цель его абсолютно прозрачна: ему нужна мачеха для детей и хозяйка в доме. А чистота, романтика, идеалы - всю эту дребедень он оставляет зеленым юнцам.

Мужчине его возраста, за плечами которого уже один брак, не до цветочков-лепесточков, не до клятв в любви до гробовой доски. Все, что ему нужно, - это женщина, жизнь с которой была бы простой, спокойной и четко распланированной. Конечно, Филипп был рад обнаружить, что Элоиза Бриджертон недурна собой, даже способна вызвать у него весьма сильное сексуальное желание, но будь она даже страшнее горгоны Медузы, он готов был жениться и на такой - лишь бы она смогла стать практичной хозяйкой и хорошей заменой матери детям…

Если Элоиза и не девственница, то, при условии, что это все в прошлом и ему, Филиппу, она будет верна, это не должно его волновать. Не должно… почему же тогда все-таки волнует?

Как ни пытался уверить себя Филипп, что это ему безразлично, это беспокоило его - как беспокоит мелкий камешек, попавший в ботинок, или легкий насморк - вроде бы и пустяк, а все равно неприятно.

Как бы то ни было, Филиппа не покидало подозрение, что Элоиза что-то от него скрывает. Не обязательно нечто глобальное, может быть, и мелкое, но что-то здесь явно существовало.

Элоиза зашевелилась, устраиваясь поудобнее в постели.

– Может быть, мне лучше уйти? - предложил Филипп. - Вам, должно быть, нужен отдых?

– Может быть, и нужен, - вздохнула она, - но я не чувствую себя уставшей. Я только что встала, день еще только начинается - сейчас всего-то от силы восемь утра…

Филипп покосился на часы, стоявшие на тумбочке:

– Вообще-то уже девять.

– Разница невелика, - передернула плечами Элоиза. - Все равно день еще только начинается. - Она взглянула в окно. - И дождь, кажется, перестал…

– Может быть, вы хотите посидеть в саду? - предложил Филипп.

– Тогда уж лучше погулять по саду, - поправила она. - Я не люблю сидеть на одном месте. Но к прогулкам, думаю, я пока не готова - мое бедро еще болит. Пожалуй, все-таки стоит денек поваляться в кровати…

– Несколько дней, - уточнил он.

– Может, вы и правы, одного дня недостаточно. Но, боюсь, такого долгого бездельничанья я просто не выдержу.

Филипп улыбнулся. Да, Элоиза не из тех женщин, которые могут сидеть часами в своей комнате за книгой, вышиванием или за чем там еще женщины коротают время. Как не похоже это (слава Богу!) на Марину, которая из-за своей депрессии просто целыми днями ничего не делала…

– Что ж, мисс Бриджертон, - проговорил он, - если не хотите валяться, а гулять вам рановато, остается одно - действительно посидеть в саду. Возьмите, если хотите, какую-нибудь книжку…

В глазах Элоизы Филипп увидел разочарование. Он знал его причину - Элоиза явно надеялась, что он составит ей компанию. Филиппу же хотелось и остаться с ней, и в то же время оказаться где-нибудь подальше от Элоизы, чтобы всякий раз, когда взгляд его упадет на ее синяк, не казнить себя за то, что отшлепал своих детей. На душе у Филиппа было муторно оттого, что он был вынужден это сделать.

Хотя делал он это далеко не в первый раз (Филипп даже успел вычислить периодичность, с которой дети вытворяли свои фокусы, - примерно раз в две недели), прибегать к этой мере для Филиппа было едва ли не самой неприятной из всех его обязанностей. Однако он просто не знал, как еще подействовать на своих непослушных отпрысков. Филипп и так прощал им слишком много мелких шалостей. Когда же они приклеили волосы спящей гувернантки к подушке или когда перебили все горшки в его оранжерее - этого простить было никак нельзя. Правда, в случае с горшками близнецы пытались уверить его, что перебили их нечаянно, и, будь на месте Филиппа кто-то другой, он, возможно, и поверил бы им, но Филипп-то отлично знал, какими прекрасными актерами могут быть его дети.

Вот Филипп и пытался доступным ему способом заставить детей вести себя хотя бы немного поприличнее. Делал он это нечасто и не использовал ни розог, ни чего-либо другого. Как мог он слишком сурово наказывать детей, когда всякий раз при воспоминании о собственном детстве и о тех методах воспитания, какие применял его отец, Филиппа до сих пор бросало в холодный пот? Прошло много лет, а он все еще отлично помнил, как они с братом тряслись от страха от одного присутствия отца.

Но если отец Филиппа был слишком жестким, если не сказать жестоким к детям, то Филипп в противоположность ему был слишком снисходительным отцом. Поэтому, должно быть, его меры до сих пор не дали никаких результатов - близнецы как вели себя из рук вон плохо, так и ведут…

Филипп порой говорил себе, что с детьми надо обращаться более жестко. Однажды он даже пошел на конюшню и взял было кнут…

Филипп поежился, словно отгоняя это неприятное воспоминание. Это случилось тогда, когда близнецы приклеили волосы мисс Локхарт к подушке. Филипп не нашел иного способа освободить беднягу, как остричь ее почти наголо. Никогда еще - ни до, ни после - Филипп не испытывал столь бешеного гнева на собственных детей. Должно быть, рассудок его на время помутился - иначе чем объяснить, что он тогда взялся за кнут?

Но кнут словно жег ему руки, и Филипп бросил его, испугавшись, что еще минута - и он повторит то, что однажды с ним сделал его отец.

Дети тогда так и остались ненаказанными. Весь остаток дня Филипп провел в своей оранжерее, но работать не мог, все валилось у него из рук. Он презирал себя за то, что едва не сделал, и за то, чего он никак не мог сделать. Не мог заставить своих детей хотя бы немного слушаться.

Да, Филипп осознавал, что он не знает, как должен поступать отец - может быть, с его характером ему просто не дано быть отцом. Видимо, одним мужчинам природа или Бог дает это, а другим нет.

А может быть, он не умеет быть хорошим отцом потому, что его отец был далек от идеала, и Филипп просто не видел перед собой достойного примера? Иногда у Филиппа даже было ощущение, что над ним с рождения тяготеет какое-то проклятие.

И теперь Филипп пытается найти детям мачеху, чтобы та смогла повлиять на них так, как не может он, - и готов поручить эту роль Элоизе Бриджертон…

Может быть, когда, наконец, появится женщина, достойная заменить детям мать, он перестанет казнить себя за то, что он плохой отец?

Филиппу была нужна хозяйка в доме и мачеха для детей - только и всего. Но все изменилось, когда в его доме появилась Элоиза Бриджертон. Филипп не мог бы объяснить, что, собственно, так привлекает его в этой девушке, но каждый взгляд на нее заставлял его испытывать безумную страсть - подобного Филипп не мог и припомнить. А когда он увидел ее лежащей на полу, то испытал настоящий ужас. В ужас его повергла мысль о том, что могли сделать близнецы с Элоизой, но еще больше он испугался, что из-за идиотских шуточек его неуправляемых детей она может навсегда уехать из его дома…

Когда Филипп увидел мисс Локхарт с приклеенными к подушке волосами, первой его реакцией был бешеный гнев на детей. Когда же перед ним предстала распростертая на полу несчастная Элоиза, главным, что он почувствовал, был страх за нее - и страх этот не проходил, пока Филипп не убедился, что Элоиза не получила серьезных травм.

В планы Филиппа вовсе не входило так привязываться к будущей жене, и он просто не знал, что ему теперь делать с этой неожиданно вспыхнувшей страстью.

Провести это утро в саду с Элоизой было бы для него блаженством - даже несмотря на то что в ее теперешнем состоянии она не сможет, как вчера, ответить на его поцелуй…

Но Филипп понимал, что какое-то время ему надо побыть одному, привести в порядок свои мысли… а может, и вообще ни о чем не думать. Мысли сейчас вызывали у него лишь головную боль, смущение и злость. Необходимо было занять руки и голову привычной работой - иначе он рисковал и вовсе сойти с ума…

Может быть, Филипп и уходил от решения проблемы. Но по-другому поступить он еще не был готов.

Глава 7

…Я очень скучаю. Колин, ты должен вернуться домой. Никогда я еще так не скучала, как сейчас без тебя. Еще минута - и я не выдержу этой скуки. Ради Бога, вернись! Видишь, я уже начала повторяться - третий раз пишу про скуку, а это верный признак того, что я действительно ее испытываю.

Из письма Элоизы Бриджертон брату Колину, когда тот путешествовал по Дании. На это письмо Элоиза так и не получила ответа.

Весь остаток дня Элоиза провела в саду, лежа в роскошном и очень удобном шезлонге, привезенном, как она решила, из Италии - по ее наблюдениям, ни англичане, ни французы, какими бы искусными мастерами они ни слыли, все же не умели делать такую удобную мебель, как итальянцы.

Элоиза не привыкла подолгу отдыхать в шезлонгах, на диванах и кушетках. Но поскольку Филипп, похоже, на весь день предоставил ее самой себе, да к тому же она была не совсем здорова, Элоизе не оставалось ничего другого.

Ровным счетом ничего другого, кроме как лежать в уютном шезлонге, не думая ни о чем и наслаждаясь природой. О чем, скажите на милость, ей думать? Не о том же, что маленькие чудовища сэра Филиппа (Элоиза готова была поклясться, что в письмах своих он ни разу о них не упоминал) наградили ее синяком, а сам Филипп на весь день покинул ее!

А день сегодня очень неплохой - безоблачное небо, легкий, приятный ветерок… В такой день можно позволить себе не думать ни о чем.

Но никогда еще Элоиза не испытывала такой скуки. Сидеть весь день неподвижно и смотреть на облака было не в ее характере. Натура Элоизы требовала хотя бы какого-нибудь действия - прогуляться по дорожке, посмотреть на растения в саду, только не сидеть, бессмысленно уставившись на горизонт.

А если уж и сидеть в шезлонге, то хотя бы не одной, а в чьей-нибудь компании. Вдвоем даже смотреть на облака было бы веселее - один мог бы сказать другому: “Смотри, вон то облако похоже на кролика, а то на овечку, правда?”

Но сэр Филипп занят, как всегда, в своей оранжерее - со своего места Элоиза могла видеть оранжерею и мелькавший время от времени за ее стеклом силуэт. Ей хотелось бы присоединиться к нему хотя бы уже потому, что его растения все-таки интереснее, чем облака.

Но понравится ли это Филиппу после того, как он весьма прозрачно намекнул ей, что желает побыть один? Филиппа явно не устраивала ее компания, и это казалось Элоизе очень странным. Ведь они уже начали так хорошо ладить - и вдруг он ни с того ни с сего заявляет, что его ждет работа, и бежит от своей гостьи, словно от прокаженной. Странный мужчина!

Элоиза взялась за книжку, которую прихватила с собой из библиотеки Филиппа. Нужно хотя бы почитать, а то эта скука ее совсем доконает!

Но Элоиза открывала книгу уже в четвертый раз и все никак не могла сдвинуться с первой страницы. Мысли ее были слишком далеки от того, что она пыталась прочитать.

Что ж, сама виновата - взяла первую попавшуюся книжку, даже не посмотрев на ее название. Ну что это такое? “Папоротниковые растения”? Неудивительно, что она не понимает в этой книге ни строчки! Не хватало еще, чтобы Филипп увидел ее с этой книжкой - подумает, что она и вправду интересуется ботаникой, как и он. Придется ей тогда выслушивать от него научную лекцию о том, чем размножение папоротников отличается от размножения каких-нибудь мхов…

Элоиза все-таки заставила себя прочитать пару страниц, но, попроси ее кто-нибудь пересказать прочитанное, она не смогла бы этого сделать и под дулом пистолета. То ли действительно текст был слишком заумным, то ли просто мысли ее были заняты другим…

Нет, это невозможно! Отложив книгу, Элоиза поднялась и решила немножко пройтись - хотя бы для того, чтобы проверить, в каком она состоянии. Походив немного и убедившись, что злополучное бедро болит не так уж сильно, Элоиза направилась к густым зарослям шиповника, росшего неподалеку. Склонившись над одним из цветков, Элоиза понюхала его. Бутон еще не полностью раскрылся, для этого было еще слишком рано - ведь еще только май, - но уже имел запах и…

– Эй, что вы здесь делаете, черт побери?

От неожиданности Элоиза чуть было не свалилась в колючий куст, но от новой травмы ее спасло то, что в последний момент она все-таки смогла взять себя в руки. Она обернулась.

– Ах, это вы, сэр Филипп! - удивленно проговорила Элоиза, хотя, собственно, трудно было ожидать, что это мог быть кто-то другой.

– Вы, кажется, собирались отдыхать! - Взгляд Филиппа был суровым.

– А я что делаю? - пожала плечами она.

– Но вы должны были сидеть в шезлонге!

– Мне стало скучно, - призналась Элоиза.

– Но ведь вы, по-моему, собирались читать книгу?

– Я ее уже всю прочитала, - солгала его гостья. Филипп недоверчиво посмотрел на нее.

– При вашем состоянии вам нужно сидеть! - Филипп был все так же суров.

– Ей-богу же, сэр, со мной все в порядке! - Элоиза легонько потерла бедро. - Уже не болит - разве что только чуть-чуть…

С минуту Филипп пристально смотрел на нее, словно хотел что-то сказать, но не знал, что. Судя по его виду, он покинул свою оранжерею в большой спешке - руки его и рубаха были перепачканы землей, земля под ногтями… Встретив подобного субъекта где-нибудь в Лондоне, Элоиза, пожалуй, была бы перепугана не на шутку, но здесь, в сельской глуши, неухоженность Филиппа придавала ему даже некоторое очарование. Было в нем что-то первобытное в хорошем смысле этого слова…

– Мисс Бриджертон, я не смогу работать, если не уверен, что с вами все в порядке! - проворчал он.

– Тогда не работайте! - фыркнула Элоиза.

– Но то, чем я занят, нельзя бросить на середине! - Филипп сейчас напоминал Элоизе упрямого ребенка.

– Хорошо, тогда я буду присутствовать при вашей работе. - Не дожидаясь ответа Филиппа, Элоиза направилась мимо него к оранжерее. Может быть, такая навязчивость и не очень вежлива, но как еще они решат, смогут ли подойти друг другу, если не будут общаться?

Филипп хотел было схватить ее за руку, однако вовремя вспомнил, что его руки перепачканы землей.

– Мисс Бриджертон… - начал он.

– Разве я не смогу вам пригодиться в качестве помощницы? - передернула плечами она.

– Спасибо, не надо, - не терпящим возражений тоном произнес Филипп.

Элоиза остановилась и в упор посмотрела на него.

– Сэр Филипп, - проговорила она, - могу я задать вам один вопрос?

Обескураженный таким поворотом разговора, Филипп лишь слегка кивнул.

– Почему вчера вы были… совсем другим?

Филипп недоумевающе посмотрел на нее.

– Простите, не понимаю! - пробормотал он.

– Сэр Филипп, - Элоиза едва удерживалась от того, чтобы скрестить руки на груди и заговорить менторским тоном, - у меня создается впечатление, что сейчас передо мной совсем другой человек - не тот, с которым я вчера сидела за ужином, который водил меня по дому, показывая портреты, а потом по оранжерее… Тому, как мне показалось, нравилась моя компания!

Филипп с удивлением посмотрел на нее.

– Мне нравится ваша компания, мисс, - сказал он, наконец.

– Тогда почему вы оставили меня одну? Я скучаю уже целых три часа!

– Не три часа - вы преувеличиваете, - невозмутимо отрезал он.

– Ну, два…

– С тех пор как я покинул вас, прошло всего сорок пять минут.

– Хорошо, пусть будет по-вашему - сорок пять минут… - Не по-моему, а так, как есть на самом деле.

– Хорошо, - согласилась Элоиза, понимая, что Филипп, скорее всего, прав - трех часов уж никак не прошло.

– Мисс Бриджертон! - произнес Филипп. Тон его был все так же резок.

“Он явно избегает называть меня Элоизой. Как не похож его голос на тот, каким был вчера, когда он называл меня по имени и целовал…”

– Мисс Бриджертон, - продолжал Филипп, - как вы и сами могли бы догадаться, после того, что случилось сегодня утром, у меня плохое настроение. Не желая отравлять его и вам своей кислой физиономией, я поспешил покинуть вас.

– Понятно. - Элоиза была немного задета высокомерием, прозвучавшим в его тоне.

– Ну вот и хорошо, - проговорил Филипп.

Но Элоиза так не думала. Несмотря на ее ответ, единственное, что ей было понятно, - это то, что Филипп явно чего-то недоговаривает. Нет, это правда - сегодняшний инцидент и в самом деле испортил ему настроение, но, похоже, есть и еще какая-то причина, почему он избегает ее общества.

– Пожалуйста, - проговорила Элоиза, - оставайтесь, если хотите, наедине с вашей работой.

Филипп внимательно посмотрел на нее.

– А что собираетесь делать вы? - спросил он.

– Ну, прогуляюсь по саду…

– Нет, - категорически заявил он, - гулять вы не будете.

“Так- то он заботится обо мне! -недовольно подумала Элоиза. - Что это за командный тон?!”

– Сэр Филипп, смею заверить вас, что со мной все в порядке. Выгляжу я, может, и неважно, но чувствую себя вполне…

– Лучше бы было наоборот, - проворчал он, - чувствовали бы вы себя хуже, но выглядели бы получше!

Элоиза поморщилась. Да, со своим огромным черным синяком на бледном лице она действительно выглядела так, что способна была напугать кого угодно, но стоило ли Филиппу ей об этом напоминать?

– Что ж, - усмехнулась она, - если мой вид вас пугает, то постараюсь не попадаться вам на глаза!

Филипп молчал, но был явно недоволен - от взгляда Элоизы не укрылось, как вздувается жила у него на виске. Элоиза отметила это не без злорадства - стало быть, ей удалось-таки задеть его за живое!

– Я пойду, сэр Филипп. - Элоиза повернулась и направилась в ближайшую аллейку.

– Подождите! - Одним прыжком Филипп оказался у нее на пути. - Я запрещаю вам гулять!

Элоиза хотела было спросить: “И как вы этого добьетесь? Уж не свяжете ли меня?”, - однако в последний момент она все-таки прикусила язык: а вдруг ему и впрямь придет в голову воспользоваться этой идеей?

– Сэр Филипп, - проговорила она, - я не понимаю, почему… Что вы делаете, сэр?!

Подхватив Элоизу, словно пушинку, Филипп понес ее к шезлонгу, ворча себе под нос что-то о женском упрямстве. Дойдя до шезлонга, Филипп довольно грубо опустил на него Элоизу.

– Лежите здесь! - строго скомандовал он.

– Вы не смеете приказывать мне! - Элоиза была вне себя.

– Черт побери, Элоиза, с вами не хватит никакого терпения!

Элоиза нахмурилась.

– Как мне еще заставить вас не покидать этого шезлонга? - уже немного остыв, проговорил он.

– Вы не сможете меня заставить.

– Хорошо, черт с вами - гуляйте где хотите, хоть отправляйтесь пешком до самой Франции… Я умываю руки!

– Пешком до Франции? От Глостершира?

– С вашим упрямством вы дошагаете и до Индии! С вашего позволения, мисс.

И Филипп удалился, оставив Элоизу в том самом шезлонге, с которого она встала минут десять назад. Элоиза была так поражена его внезапным уходом, что даже забыла о своем намерении прогуляться.

***

Если поначалу Филипп еще сомневался, что, встретив Элоизу в саду, повел себя как идиот, то отказ гостьи разделить с ним ужин окончательно уверил его в этом. Элоиза заявила, что предпочтет поужинать в своей комнате. После того, как Филипп покинул ее и ей пришлось провести день в одиночестве, этот жест был явно демонстративным.

В результате Филипп сейчас сидел за столом один. Впрочем, к этому ему было не привыкать. При жизни Марина почти не покидала своей спальни, а после ее смерти и вообще некому было разделить с Филиппом трапезу. Казалось бы, ужин в одиночку не был для Филиппа чем-то из ряда вон выходящим. Так почему же сейчас, когда рядом нет Элоизы Бриджертон, он не знает, куда деться от щемящей тоски? В течение всего ужина Филипп был молчалив, угрюм, ворчал на ни в чем не повинных слуг только потому, что причина мрачного настроения хозяина для них не была секретом - они знали, что мисс Бриджертон отказалась с ним ужинать.

Ворча что-то себе под нос, Филипп рассеянно жевал бифштекс. Он пытался убедить себя, что хозяин не должен обращать на слуг внимания, но быть объектом сплетен - пусть даже в кругу собственных слуг - было малоприятно. Те, что не прислуживают ему сейчас за столом, наверняка уже смакуют все подробности инцидента у себя на кухне…

Филипп сердито отправил в рот еще один кусок бифштекса. Интересно, съел ли кто-нибудь из слуг ту злополучную рыбу, которую Элоиза подложила Аманде?

Филипп все еще сидел за ужином, лениво ковыряя пудинг, хотя уже был сыт после супа и бифштекса. Но он не спешил подниматься из-за стола - а вдруг Элоиза все-таки передумает и присоединится к нему? Хотя надежда, конечно, была слабой, учитывая ее упрямый характер…

Наконец, когда уже не осталось сомнений, что к ужину она не явится, Филипп стал размышлять, не пойти ли ему самому к ней.

Филипп был убежден, что Элоиза хотела бы, чтобы он пришел к ней, но пришел с извинениями. И даже не обязательно произносить их вслух, надо только своим видом дать понять, что он признает вину.

И Филипп был готов на это, он готов был переступить через свою гордость. Он даже готов был умолять Элоизу выйти за него замуж на коленях, если бы она хоть одним словом обмолвилась, что согласна остаться и заменить его детям мать.

Да, Филипп готов был это сделать. Более того, он хотел бы сделать это сейчас же, не откладывая. И если медлил, то не из-за нерешительности - просто не знал, как именно это сделать.

Эх, если бы он был таким, как Джордж - покойный брат! Привлекательный, галантный мужчина, Джордж не сомневался в своей неотразимости для женщин. Он не стал бы беспокоиться, что слуги станут сплетничать о нем за его спиной - и не потому, что ему не было до этого дела, а потому, что суждение слуг о нем всегда было неизменным.

“Сметлив же, однако, наш молодой хозяин!” - говорили обычно они, одобрительно кивая головами.

Филипп же, в противоположность брату, рос тихим, задумчивым и гораздо меньше, чем Джордж, подходил на роль отца семейства и хозяина огромных владений. Филипп намеревался навсегда покинуть Ромни-Холл и осесть где-нибудь поближе к Кембриджу. Джордж же, как предполагалось, должен был вступить во владение отцовским поместьем, жениться на Марине и произвести с ней на свет с полдюжины очаровательных детей, которые смотрели бы на Филиппа как на чудаковатого дядю, живущего где-то далеко от них и с головой погруженного в одному ему понятные эксперименты с растениями.

Но человек, как говорится, предполагает, а Бог располагает. Все изменилось в одночасье - красавцу и ловеласу Джорджу суждено было погибнуть на поле брани в далекой Бельгии, а Филиппу - обосноваться в Глостершире, как бы унаследовав судьбу, которую все прочили его старшему брату.

Англия, в конце концов, вышла победительницей из той войны… Но что радости в этом было Филиппу, если отец отозвал его из университета? Против увлечения Филиппа ботаникой Томас Крейн не возражал, считая, что раз поместье достанется старшему сыну, то младшему придется зарабатывать на жизнь своим трудом - пусть тогда будет, как он сам хочет, ученым. Теперь же, когда Филиппу предстояло стать наследником большого хозяйства, отец решил, что университетская наука ему ни к чему - пусть лучше постигает премудрости управления поместьем.

По сути дела, отец задался целью сделать из Филиппа второго Джорджа - Джордж всегда был его любимчиком. Но Филипп-то понимал, что они с братом абсолютно разные.

А потом у отца случился сердечный приступ. После этого он стал угасать буквально на глазах и очень скоро умер. В глубине души Филипп подозревал, что понимает, в чем причина смерти отца. Крейн-старший был явно растерян, не зная, как вести себя с сыном - тот стал взрослым, и теперь его уже не положишь на колено и не задашь порку. А обращаться с детьми по-иному Томас, по-видимому, не умел.

Так Филипп стал сэром Филиппом, баронетом, со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями, которых, Бог свидетель, он вовсе не хотел.

Без сомнения, Филипп любил своих детей. Но как с ними обращаться, как их воспитывать? Этому ведь ни в каком университете не учат… Филипп чувствовал, что дети словно все время ускользают от него.

Что же касается поместья, то здесь Филипп мог быть спокоен. Видимо, не зря он все-таки обучался ботанике в университете: применив свои знания, Филипп добился того, что поля стали давать такие урожаи, каких не было и при покойном отце.

Филипп тяжело вздохнул. В этом-то и штука - с растениями, увы, гораздо проще: привил, удобрил как надо - и полный порядок… А вот с детьми… Едва ли не каждый день приносил новые сюрпризы, по сравнению с которыми прежние были уже мелкими и невинными шалостями, хотя, казалось бы, после приклеенных волос мисс Локхарт и подбитого глаза Элоизы трудно было что-нибудь придумать. Филипп пытался воздействовать на детей и по-хорошему, и по-плохому… Но каждый раз, что бы Филипп ни делал, это оказывалось совсем не тем, что было нужно, и не давало никакого результата, если не считать потрепанных нервов.

Так было всегда - до вчерашнего вечера. В первый раз, наконец, Филипп нашел нужные слова, нужный стиль поведения, чтобы приструнить Аманду. И помогло ему в этом, как ни странно, присутствие мисс Бриджертон. То, что она была рядом, словно придавало Филиппу уверенности, ясности в мыслях, спокойствия в поведении. Главным, пожалуй, было то, что, взглянув на ситуацию ее глазами, Филипп впервые заметил в ней смешную сторону. До этого увидеть ее ему, очевидно, мешал гнев, мутивший его разум.

И это тоже убеждало Филиппа в том, что Элоиза должна остаться и стать его женой. Значит, он должен немедленно пойти к ней и попытаться помириться.

Должен ли? Нужны ли здесь объяснения, не рискует ли он лишь испортить все еще больше? Стоит ли возвращаться к этому случаю - ведь, по сути дела, он не стоит и выеденного яйца? Может, лучше просто забыть о нем?

***

Элоиза проснулась рано - впрочем, в этом не было ничего удивительного, если вспомнить, что вечером она легла уже в половине девятого. На душе у нее было муторно. Не успела она вчера послать Филиппу записку, чтобы он не ждал ее к ужину, как сразу же начала жалеть о том, что обрекла себя на добровольное заточение.

Весь прошлый день Элоиза злилась на Филиппа, потому и не могла мыслить здраво - эмоции, как известно, заглушают разум. Элоиза терпеть не могла ужинать в одиночку, когда тебе нечего делать, кроме как сидеть, уставившись в стоящую перед тобой тарелку с картошкой. Это в сто раз хуже, чем общество сэра Филиппа, даже если он в гнуснейшем настроении.

Был в недовольстве Элоизы и практический момент: несмотря на все их с Филиппом размолвки, Элоиза пока не сделала окончательного вывода, что они не подходят друг другу. Для того чтобы склониться к тому или иному решению, нужно изучить Филиппа получше. А как она это сделает, если они не будут общаться?

Да, большую часть времени Филипп выглядит мрачным, нелюдимым медведем, но Элоиза же видела, каким он может быть, когда улыбается! Она вдруг поняла, почему многие молодые леди без ума от ее брата Колина, который самой Элоизе казался вполне заурядным. Все дело в его обворожительной улыбке…

Стоило Филиппу улыбнуться, как он преображался. В глазах его начинали играть озорные искорки, взгляд становился лукавым, словно его обладателю были известны некие тайны бытия, недоступные простым смертным. Взгляд Филиппа выражал мудрую, немного грустную иронию.

Элоизе не раз приходилось видеть обворожительные мужские улыбки - все-таки она же привлекала к себе внимание мужчин. Но Элоиза принадлежала к гордому, независимому семейству Бриджертонов и имела достаточно сильный иммунитет, чтобы не таять от взгляда каждого встреченного ею привлекательного мужчины.

По крайней мере, так было до сих пор… Но в улыбке сэра Филиппа было что-то особенное. В ней была некая застенчивость, словно бы он не привык улыбаться женщинам. Было в этой улыбке и что-то еще, говорившее Элоизе, что, если им с Филиппом все-таки суждено будет стать мужем и женой, он будет всю жизнь дорожить ею. Полюбить ее он, возможно, так и не полюбит, но ценить ее достоинства, несомненно, будет.

Именно поэтому Элоиза не спешила собирать вещи и уезжать, несмотря на то что поведение Филиппа казалось ей не особенно вежливым.

Почувствовав урчание в желудке, Элоиза поспешила в столовую, однако лакей сообщил ей, что хозяин уже позавтракал и покинул дом. Элоиза решила все-таки не делать из этого вывода, что Филипп по-прежнему намеренно избегает ее общества. Просто, должно быть, он подумал, что она встанет не слишком рано, и не стал ждать ее.

Элоиза решила поискать Филиппа в оранжерее, но и там его не было. Куда же он пошел? Но вместо того чтобы выяснять это, Элоиза вдруг решила провести время в другой компании. Оливер и Аманда ведь обещали как-нибудь посвятить ей день, не так ли?

Элоиза решительно направилась снова к дому. Почему бы, в конце концов, не погулять с ними сейчас?

– Не хотите искупаться?

Оливер посмотрел на Элоизу словно на сумасшедшую.

– Я лично хочу, - проговорила она. - А вы как?

– Нет, - проворчал мальчик, словно маленький старичок.

– А я хочу! - заявила Аманда.

Брат, покосившись на нее, скорчил недовольную гримасу, но и Аманда не осталась в долгу - показала ему язык.

– Я люблю купаться, - продолжала девочка, - и Оливер тоже. Просто он все еще злится на вас, потому и не признается.

– Не думаю, что это хорошая идея, мисс, - проронила няня.

Элоизе сразу не понравилась эта мрачная дама неопределенного возраста. Вид у няни был такой, словно она находила садистское удовольствие в том, чтобы тянуть детей за уши и выкручивать им руки. Куда смотрел Филипп, нанимая для детей такую няню?

– Почему? - пожала плечами Элоиза. - Вода сейчас уже теплая - весна в этом году выдалась очень ранняя. Искупаться будет и приятно, и полезно для здоровья.

– Тем не менее… - начала няня, явно недовольная, что какая-то неизвестно откуда взявшаяся девица посмела покуситься на ее авторитет.

– Обещаю, что время пройдет для них с пользой, - заявила Элоиза. - Я расскажу им о чем-нибудь, это заменит им урок. На данный момент, если не ошибаюсь, они лишены гувернантки?

– Да, она ушла, после того как эти маленькие чудовища приклеили…

– Из-за чего бы она ни ушла, - прервала ее Элоиза, не собираясь выслушивать, что они сделали с гувернанткой, - я думаю, после ее ухода на вас легла двойная нагрузка. Неужели вы не хотите, чтобы я вам помогла? На сегодня вы можете быть свободны, мисс! Неужели вас это не радует?

– Откровенно говоря, - призналась та, - отдохнуть денек я бы не отказалась. Съездила бы в город…

– Хорошо. Считайте, что это решено. - Элоиза мысленно поздравила себя с маленькой победой. - Желаю вам приятно провести время, мисс.

Дама, все еще ошеломленная, поспешила к выходу. Элоиза, не дожидаясь, пока она передумает, закрыла за ней дверь. Затем она с победным видом повернулась к детям.

– Вот здорово! - не скрывая своего восхищения, воскликнула Аманда. - Вы молодец, мисс Бриджертон!

Оливер лишь слегка кивнул, по-прежнему выдерживая характер, но, судя по всему, он тоже был согласен с сестрой.

– Ненавижу мисс Эдвардс! - поморщилась Аманда.

– О взрослых так не говорят, - одернула ее Элоиза, хотя в душе была готова поддержать девочку.

– Она такая мерзкая! - фыркнул Оливер.

– Мы бы хотели, чтобы к нам вернулась мисс Милсби, - заявила его сестра. - Но она не может - ухаживает за матерью. Она больна.

– То есть, - пояснил Оливер, - Аманда хотела сказать, что больна ее мать, а не мисс Милсби.

– Я поняла, - кивнула Элоиза. - И давно здесь эта мисс Эдвардс?

– Очень давно, - вздохнула Аманда. - Пять месяцев.

– Мне кажется, - начала Элоиза, - она не такая уж и плохая, эта мисс Эдвардс…

– Она ужасная! - перебил ее Оливер.

Элоиза понимала: она должна повторить, что о взрослых так говорить нельзя, но защищать эту Эдвардс ей совершенно не хотелось.

– Не важно, - махнула она рукой. - Как бы то ни было, этот день вам предстоит провести со мной.

Робко шагнув вперед, Аманда взяла ее за руку.

– Вы мне нравитесь, мисс Бриджертон! - призналась она.

– Ты тоже мне нравишься, - заявила Элоиза, с удивлением почувствовав, как на глазах ее выступают слезы.

Оливер молчал. Элоиза не обижалась на это - со временем и он оттает, как и его сестра. Неудивительно, что эти дети так нелюдимы - мать оставила их. Не бросила - умерла, но ведь лишиться матери так тяжело, особенно, в столь юном возрасте.

Элоиза отлично помнила, как долго, в течение нескольких месяцев, она не могла прийти в себя после смерти отца, как цеплялась все время за мать. Элоиза тогда постоянно старалась держать мать за руку или хотя бы просто быть рядом с ней, словно боялась, что и мама может уйти вслед за отцом.

Удивительно ли, что дети принимали в штыки новую няню? Прежняя, мисс Милсби, возможно, была их няней с младенчества, и пережить после смерти матери еще и разлуку с любимой няней наверняка было для них вдвойне тяжело…

– Простите нас! - проговорила Аманда, покосившись на подбитый глаз Элоизы.

– Ничего, пройдет, - улыбнулась та. - Синяк мой страшен только на вид, а чувствую я себя нормально.

– Выглядит ужасно! - покачал головой Оливер. “Кажется, парнишка уже начал оттаивать!” - не без удовлетворения отметила про себя Элоиза.

– Да, - гордо кивнула она, - но для меня он словно боевой шрам для бойца, гордящегося своей победой!

– Вы считаете себя победившей? - скептически скривился Оливер.

– Конечно, - не моргнув глазом, заявила Элоиза. - Всякий, кому удалось вернуться домой с войны, уже может считать себя победителем.

– Выходит, дядя Джордж проиграл войну? - задумчиво спросила Аманда.

– Брат вашего отца?

– Да, - кивнула девочка. - Он погиб, когда мы еще не родились.

Элоиза задумалась: а знают ли они, что их мать должна была стать женой Джорджа? Скорее всего, нет.

– Ни в коем случае, - поспешила она заверить детей. - Ваш дядя герой!

– Значит, папа не герой? - заключил Оливер.

– Ваш папа не мог пойти на войну, потому что у него было много обязанностей дома… Но это слишком серьезный разговор, лучше пока отложим его. Сегодня такой солнечный день, давайте искупаемся?

– Давайте! - хором воскликнули дети.

Через несколько минут Аманда и Оливер, переодевшись в купальные костюмы, уже бодро шагали вслед за Элоизой к пруду.

– А по пути займемся арифметикой! - предложила она. К удивлению Элоизы, это предложение было встречено с бурным восторгом. Впрочем, близнецы даже не ожидали, что выяснять, сколько это шесть плюс восемь, будет совсем не скучно, а очень даже интересно…

Глава 8

…как я завидую мальчикам, что они ходят в школу! Мы же, девочки, вынуждены заниматься дома, с гувернантками. А наша новая гувернантка мисс Хавершэм - такая зануда, она по сто раз заставляет нас повторять одни и те же примеры… Бедняжка Хайасинт бьется в истерике всякий раз, как только услышит слово “семь” (почему именно семь, а не шесть - не понимаю). Просто не знаю, что бы с ней сделать! Может, вылить ей на голову бутылку чернил - я хочу сказать, мисс Хавершэм, а не Хайасинт, хотя и Хайасинт вообще-то тоже не помешает.

Из письма Элоизы Бриджертон брату Грегори, начавшему учиться в Итоне.

Вернувшись из сада, Филипп был весьма удивлен, когда обнаружил, что в доме стоит тишина. Это было совершенно необычно - визги детей и звуки опрокидываемой мебели для Филиппа уже давно стали привычным делом.

Он решил, что, видимо, дети на прогулке с мисс Эдвардс, а Элоиза еще спит. Хотя вообще-то странно - уже скоро десять, а она не из тех, кто проводит полдня в постели.

Филипп посмотрел на букет роз в своей руке. Целый час он выбирал самые красивые. В Ромни-Холле было три розария, и на этот раз Филипп ходил в самый дальний, где выращивали розы ранних сортов. Филипп не только тщательным образом отобрал самые красивые, но еще и обломал у них все шипы, чтобы Элоиза случайно не укололась.

Вообще- то Филипп не занимался цветами -он больше любил возиться с другими растениями, но решил, что Элоиза больше обрадуется букету роз, чем ветке какого-нибудь плюща.

Филипп поспешил в столовую, ожидая, что стол уже накрыт, а Элоиза скоро спустится. Но увидев пустые тарелки, Филипп понял, что его гостья уже позавтракала. Некоторое время он в нерешительности стоял посреди столовой с букетом в руке, не зная, что ему делать. Где же все-таки Элоиза?

– Доброе утро, сэр! - Горничная, появившаяся с тряпкой в руке, вывела его из неподвижности.

– Доброе утро, Мэри. Будьте любезны, принесите вазу. - Филипп предпочел бы вручить цветы Элоизе лично, но не бегать же по всему поместью с букетом в руке, разыскивая ее!

Горничная повернулась было, чтобы идти, но Филипп остановил ее:

– Мисс Бриджертон, как я понимаю, уже позавтракала?

– Да, сэр.

– Вы, случайно, не знаете, где она?

– Пошла на прогулку с детьми, сэр.

Филипп изумленно округлил глаза:

– На прогулку? С Оливером и Амандой? Сама, по своей воле?!

Горничная кивнула.

– Интересно! Надеюсь, они еще не успели убить ее?

– Сэр Филипп! - насторожилась девушка.

– Шутка, Мэри, шутка! Кстати, Мэри… - Филипп вдруг запнулся - он даже не был уверен, правильно ли называл имя горничной. А вдруг она не Мэри?

Девушка кивнула, но по выражению ее лица он не мог определить, правильно ли называет ее или она не поправляет его из вежливости.

– А куда именно они пошли, вы не знаете? - спросил он.

– Мне кажется, сэр, на пруд купаться.

Филипп похолодел.

– Купаться? - Филипп сам не узнал своего голоса, как будто произнес это слово не он, а кто-то другой.

– Я так подумала, сэр. Во всяком случае, дети были одеты в купальные костюмы.

“В купальные костюмы… Господи!”

Со дня смерти Марины Филипп старался не приближаться к злополучному пруду, всегда обходя его за версту. И детям он строго-настрого запретил подходить к пруду. Он так и сказал их няне… сказал ли? Филипп готов был поклясться, что предупреждал об этом мисс Милсби, но говорил ли он об этом с мисс Эдвардс? Возможно, что и забыл…

Филипп вдруг, бросив цветы на пол, с бешеной скоростью вылетел из дома.

***

– Кто войдет в воду последним, тот рак-отшельник! - кричал Оливер, с разбегу врезаясь в воду. Когда вода, однако, достигла его пояса, он был вынужден немного затормозить.

– Я не рак-отшельник! - кричала Аманда, вбегая в воду за ним и поднимая целый фонтан брызг. - Это ты рак-отшельник!

– Ты гнилой рак-отшельник!

– А ты дохлый рак-отшельник!

Элоизе, наверное, следовало бы сказать, чтобы дети не дразнились, но сейчас ей совсем не хотелось прибегать к нравоучениям. Поскольку купального костюма она с собой не взяла - кто же знал, что он ей понадобится? - Элоиза вошла в воду в платье, подоткнув его выше коленей. Стесняться было некого - здесь ее никто не видел, кроме двух восьмилетних детей, которые к тому же были слишком заняты своей игрой, чтобы обращать внимание на ее голые ноги.

За время прогулки Элоиза не могла не заметить, что дети теперь уже относятся к ней с большим доверием, чем раньше. Всю дорогу до пруда они весело шутили и смеялись. Конечно, с детьми нужно было еще много заниматься - они очень нуждались в человеческом тепле. Мать их умерла, отец с ними почти не общался, любимая няня ушла, а ее место заняла эта мымра Эдвардс… Слава Богу, что у Оливера есть сестра, а у Аманды, соответственно, брат - они все-таки могут общаться друг с другом…

Как знать, может быть, скоро Элоиза действительно заменит им мать…

Элоиза закусила губу, словно этим могла пресечь подобный ход мыслей. Она до сих пор еще не приняла окончательного решения. Да, Оливеру и Аманде она, как Элоиза уже почувствовала, нужна, и взять на себя эту трудную роль она готова, но ведь брак с Филиппом предполагает не только это… Не за детей же она, в конце концов, выходит замуж!

– Не заходи слишком глубоко! - крикнула она, увидев, что Оливер отдаляется от нее.

Оливер сделал недовольное лицо, но Элоиза поняла, что на самом деле он просто, по своему обыкновению, “выдерживает характер”. Как бы то ни было, приказу он подчинился и отошел на более мелкое место.

– А вы зайдите поглубже, мисс Бриджертон! - предложила ей Аманда.

Сама Аманда остановилась на довольно мелком месте, где она могла даже сесть на дно. Девочка так и сделала, но вдруг завопила:

– Ой, как холодно!

– Ты же знаешь, что вода холодная! - фыркнул ее брат. - Кто же велел тебе садиться?

– Но моим ногам не холодно - они уже успели привыкнуть.

– Ничего страшного, - ухмыльнулся Оливер, - попа твоя тоже сейчас привыкнет!

– Оливер! - нахмурилась Элоиза. - Выбирай выражения!

– Он прав, - засмеялась Аманда, - попе моей уже не холодно.

– А почему вы не купаетесь, мисс Бриджертон? - спросил Оливер. - Вы едва ноги замочили! Плывите сюда!

– Я без купального костюма, - объяснила Элоиза, должно быть, уже в десятый раз.

– Да вы, наверное, плавать не умеете!

– Не беспокойся, умею! Хочешь заставить меня испортить платье? Это мое лучшее утреннее платье, если не считать двух еще более красивых!

Аманда посмотрела на нее, прищурившись:

– У вас очень красивое платье, мисс Бриджертон! Если это не самое лучшее, то какие же те два?

– Спасибо, Аманда! - откликнулась Элоиза на комплимент и задумалась о том, кто же подбирает платья Аманде. Должно быть, все та же пресловутая мисс Эдвардс. Нельзя сказать, чтобы она одевала девочку безвкусно, но лучше было бы предоставить право выбора самой Аманде.

– Если хочешь, мы можем посетить с тобой магазин, - сказала Элоиза девочке. - Подберем тебе что-нибудь подходящее.

– В самом деле? Вот здорово! - Аманда обрадованно захлопала в ладоши. - Спасибо, мисс Бриджертон!

– Вот девчонки! - поморщился Оливер. - Одни наряды на уме!

– Ты так говоришь, потому что ты еще маленький, - усмехнулась Элоиза. - Когда-нибудь ты изменишь свое мнение о девочках.

– Кто, я? Да ни за что на свете!

Элоиза снова улыбнулась, глядя на Оливера. Пройдет еще много времени, прежде чем он поймет, что в девочках есть что-то и помимо красиво заглаженных складок на платье.

Оливер незаметно подкрался к сестре и плеснул в нее водой.

– Прекрати! - завизжала та. Оливер плеснул еще раз.

Аманда поднялась и угрожающе двинулась на брата. Тот попятился от нее. Вскоре они уже гнались друг за другом, оглашая окрестности веселым смехом. Оливер держался на расстоянии от Аманды, не удаляясь, однако, от нее слишком далеко.

– Я все равно тебя поймаю! - пообещала Аманда, отплевываясь.

– Не заплывайте слишком далеко! - крикнула им Элоиза. Но она уже понимала, что беспокоиться ей не о чем: оба - отличные пловцы. Сама же Элоиза научилась плавать уже года в четыре, как и все ее братья и сестры. В детстве они проводили бессчетные часы, купаясь в пруду их кентского имения. Так продолжалось, пока был жив отец. После кончины Эдмунда Бриджертона его вдова предпочитала большую часть времени проводить в городе. Элоиза не могла сказать, было ли это связано с тем, что поместье вызывало у матери слишком много воспоминаний, или же ей городская жизнь была больше по вкусу.

Самой же Элоизе Лондон и лондонское общество вполне нравились - по крайней мере, до сих пор. Теперь же, плескаясь в живописном пруду с двумя озорными ребятишками, Элоиза вдруг поняла, как много она потеряла, будучи лишенной деревенской жизни. Не то чтобы она приняла решение покинуть Лондон, но и пожить иногда ради разнообразия в деревне тоже не помешает…

Аманда, наконец, догнала брата и взобралась к нему на спину, заставив погрузиться под воду. Элоиза насторожилась, но уже через несколько секунд поняла, что беспокоиться, как бы дети не захлебнулись, нет оснований - они, судя по всему, отлично ориентировались в воде. Вскоре головы близнецов уже показались над поверхностью. Оба, отплевываясь и стараясь вдохнуть побольше воздуха, грозились победить один другого. Борьба разгоралась не на шутку.

– Осторожно! - призывала Элоиза не потому, что всерьез беспокоилась за детей, а потому, что должна была играть роль строгого взрослого. Эта роль была непривычной для нее - племянники и племянницы, во всяком случае, воспринимали Элоизу как тетю, которая разрешает им многое из того, чего не велят родители, - можно даже сказать, что они считали ее почти равной. - Оливер! Не дергай Аманду за волосы!

Оливер послушался, но тут же потянул сестру за ворот купального костюма. Для Аманды это было еще хуже - она начала задыхаться и кашлять.

– Оливер! Прекрати немедленно!

Оливер, как ни странно, снова подчинился, Аманда же, мгновенно воспользовавшись этим, опять влезла брату на спину, увлекая его под воду.

– Аманда! - забеспокоилась Элоиза. Аманда словно и не слышала ее.

Элоиза поняла, что единственный способ прекратить драку - это не кричать на детей, а подплыть к ним и разобраться на месте. Но тогда, разумеется, платье ее промокнет до нитки.

– Аманда! Прекрати немедленно! - предприняла Элоиза последнюю попытку уладить все словами.

Аманда на этот раз подчинилась, и на этом все бы и закончилось, если бы Оливер не завопил:

– Аманда Крейн, сейчас я тебя…

– Нет, ты этого не сделаешь! - строго перебила его Элоиза. Она не знала, что именно собирается сделать Оливер с сестрой, но интуиция подсказывала ей, что наверняка ничего хорошего. - Прекратите немедленно драку!

Суровый тон приказа подействовал на детей. Они присмирели.

– Ну вот и отлично! - подытожила Элоиза.

– Во что же нам тогда играть? - шмыгнул носом Оливер. Элоиза задумалась. Как ни пыталась она вспомнить, во что же она сама в детстве играла с братьями и сестрами в воде, в памяти всплывало только одно - подобного рода драки.

– Может быть, отдохнем на берегу? - предложила она. - Я обещала мисс Эдвардс, что время пройдет с пользой для вас. Так что можем заняться арифметикой.

Дети дружно запротестовали.

– Хорошо, - сказала Элоиза. - Что предлагаете вы?

– Не знаю, - проговорил Оливер. Аманда же и вовсе промолчала, лишь пожав плечами.

– Придумайте что-нибудь! Не стойте в воде без движения - вы можете замерз…

– Немедленно выйдите из пруда!!!

Элоиза была так напугана грозным ревом, что, оступившись, свалилась в пруд. Все ее надежды не замочить платье тут же улетучились. Слава Богу, падая, Элоиза успела опереться о дно руками, иначе не избежать бы ей новых травм.

– Сэр Филипп? - удивленно проговорила она, выплевывая воду.

– Немедленно выходите из пруда! - Филипп с разбегу влетел в воду.

– Сэр Филипп, - проговорила Элоиза, поднимаясь на ноги, - зачем… - Голос ее сорвался.

Но Филипп, схватив обоих детей под мышки, уже тащил их к берегу. Элоиза с ужасом наблюдала, как грубо он бросил их на траву.

– Я, кажется, говорил вам, - свирепо прорычал он, - никогда, ни при каких обстоятельствах не подходить к пруду?! Говорил или нет?!

Филипп вдруг замолк, захлебнувшись собственным гневом. Таким Элоиза его еще не видела.

– Но это было в прошлом году, - робко попытался возразить Оливер.

– Разве я брал свои слова назад?

– Нет, но я думал…

– Что ж, ты думал неправильно. Возвращайтесь в дом - вы, оба. Немедленно!

Весь вид Филиппа красноречиво говорил о том, что спорить с ним сейчас бесполезно. Перепуганные насмерть, дети побежали к дому. Филипп неподвижно смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду. Лишь тогда он повернулся к Элоизе. Под его взглядом она невольно попятилась.

– Что вы себе позволяете, черт побери? - прорычал он. На какое-то время Элоиза утратила дар речи.

– Мы позволили себе небольшой отдых, - проговорила она, наконец, может быть, с большим вызовом, чем следовало бы. - Что в этом плохого, сэр?

– Я, кажется, ясно сказал, что не хочу, чтобы дети подходили к пруду!

– Мне вы этого не говорили, сэр Филипп.

– Вы сами должны были знать!

– Каким же, по-вашему, образом я должна была об этом узнать, сэр? Я не скрывала от няни, куда мы с детьми собираемся идти и зачем, но она ни словом не обмолвилась о том, что это запрещено вами.

По выражению лица Филиппа Элоиза поняла, что он не может привести ни одного убедительного аргумента в свою пользу, и это особенно злит его. Элоиза еще более укрепилась в своем давнем убеждении, что скорее солнце взойдет с запада или дважды два перестанет равняться четырем, чем кто-нибудь из мужчин хоть раз признает, что был в чем-то не прав.

– Сегодня очень жарко… - начала Элоиза и вдруг осеклась. Хотя она и была абсолютно уверена в своей правоте, спорить с сэром Филиппом было бесполезно.

– Мне хотелось попытаться помириться с детьми, - тем не менее, сказала она. - У меня нет желания все время бояться, что они подобьют мне и второй глаз!

Элоиза сказала это, чтобы заставить Филиппа почувствовать себя виноватым, и, по-видимому, добилась своего - от взгляда ее не укрылось, что щеки Филиппа покрылись краской стыда. Он проворчал себе под нос что-то неразборчивое.

Элоиза ждала, не скажет ли он еще что-нибудь - теперь уже членораздельное. Но Филипп молчал, уставившись на нее, и Элоиза, вздохнув, заговорила сама:

– Сэр Филипп, ради всего святого, объясните мне, что плохого в том, что дети немного отдохнули от уроков?

– А? Что? - вздрогнув, пробормотал он, словно только что очнулся от забытья.

– Я говорю, что плохого в том, что дети искупались?

– А вам не приходило в голову, что вы подвергаете их опасности?

– Опасности? Каким же образом?

Филипп не ответил, он лишь молча смотрел на нее.

– К вашему сведению, - заявила она, - я отлично умею плавать, сэр Филипп!

– Что мне за дело до того, - фыркнул он, - что вы умеете плавать, если мои дети не умеют!

Элоиза заморгала, не веря собственным ушам.

– Смею вас заверить, - проговорила она, - ваши дети - отличные пловцы! Честно говоря, я думала, что вы сами их учили…

– Что? - недоверчиво переспросил он. Элоиза вскинула голову:

– Разве вы не знаете, что ваши дети умеют плавать, сэр?

Филипп похолодел. Ему казалось, что кровь застывает у него в жилах, дыхание замирает в груди, что он превращается в безжизненную статую.

Что могло быть хуже этого? Его дети, оказывается, отлично умеют плавать, а он даже не знает об этом! Какие еще доказательства нужны для подтверждения того, что он никудышный отец! Он не знает о своих детях элементарных вещей!

Настоящий отец должен знать, умеют ли его дети читать и писать, или, скажем, ездить на лошади. И умеют ли они плавать.

– Я… я… - только и смог выдавить из себя Филипп, не зная, что сказать.

– С вами всё в порядке, сэр? - насторожилась Элоиза. Филипп кивнул - или ему только показалось, что он кивнул? Фраза Элоизы словно молотом стучала в его ушах, повторяясь на тысячу ладов: “Разве вы не знаете, что ваши дети умеют плавать?”

Дело было не только в смысле фразы. Дело было в тоне, которым она была произнесена. Помимо искреннего удивления, Филипп уловил в этом тоне еще и некоторое пренебрежение.

Филипп словно только теперь прочувствовал всю глубину своего незнания - незнания собственных детей. Его дети растут, взрослеют, меняются - и все это проходит мимо него! Он видит своих детей каждый день, но при этом совершенно их не знает, словно они чужие. Не знает, например, какой у них любимый цвет. Розовый, голубой, зеленый? Само по себе это, может быть, и не столь важно - подумаешь, любимый цвет! - но важно то, что он этого не знает.

Нет, он все-таки ужасный отец - пожалуй, даже ничуть не лучше, чем был его собственный. Конечно, Филипп никогда не избивал своих детей до полусмерти, как, бывало, покойный Томас Крейн. Но Томас, по крайней мере, всегда знал, чем занимаются его дети, что они любят, к чему стремятся… Филипп же избегал своих детей - он старался найти какой-нибудь предлог, чтобы поменьше общаться с ними. А когда все-таки общался, то выходил из себя, кричал на них и добивался результата, противоположного тому, какого хотел. И это еще больше убедило его, что общаться с детьми ему надо поменьше.

– Филипп! - Подойдя к нему, Элоиза коснулась его руки. - С вами все в порядке?

Филипп смотрел на нее невидящими глазами.

– Вы нездоровы? - В голосе Элоизы слышалась забота. - Может быть, вам лучше пойти в дом?

– Со мной…

Филипп хотел сказать: “Со мной все в порядке”, - но слова будто застряли у него в горле. Потому что это была бы неправда - с ним не только не все было в порядке, но Филипп чувствовал, что все, абсолютно все было совершенно не так. С появлением Элоизы весь его ставший уже привычным уклад жизни словно был перевернут с ног на голову, а может, с головы на ноги… Порою Филипп даже начинал сомневаться в своем собственном существовании.

Большим усилием воли он заставил себя посмотреть на Элоизу - но та, закусив губу и сложив руки на груди, смотрела куда-то на небо, будто не замечая его.

Взгляд Филиппа проследовал за ее взглядом, но ничего не увидел, разве что облако, наползавшее на солнце. И в воздухе сразу же стало холоднее.

Элоиза невольно поежилась. Филипп же вдруг почувствовал жуткий, ни с чем не сравнимый холод.

– Вам нужно пойти в дом! - заявил он, словно забыв о том, что за минуту до этого то же самое Элоиза говорила ему. Схватив ее за руку, он потащил Элоизу за собой.

– Филипп! - Она едва поспевала за ним. - Не стоит беспокоиться, со мной все в порядке! Немного прохладно, но не более того.

Он дотронулся до ее открытых плеч:

– Прохладно? Вы холодны как лед! Вот, наденьте! - Он начал стягивать с себя пиджак.

– Со мной все в порядке! Я пойду в дом, но вовсе незачем так спешить! - Пиджак Элоиза, однако, накинула. - Я могу идти сама, Филипп!

Он снова так дернул ее за руку, что Элоиза едва удержалась на ногах.

– Быстрее! Я не хочу за вас отвечать, если вы простудитесь!

– С чего бы я должна простудиться? Сейчас все-таки не зима - май как-никак!

– Да хоть июль! Вы же вымокли до нитки! Если вы сейчас же не переоденетесь…

– Да переоденусь, не беспокойтесь! Но я, кажется, не парализована - вам нет нужды меня тащить, Филипп. Здесь до дома-то всего десять минут ходьбы! За это время я, уж наверное, не умру!

Элоиза не могла себе представить, что лицо человека может мгновенно побелеть, как бумага, словно из него разом ушла вся кровь, но именно это вдруг случилось с Филиппом.

– Филипп! - Элоиза была перепугана не на шутку. - Да что с вами? Боже мой!

С минуту Филипп молчал.

– Я не знаю, что со мной, Элоиза! - прошептал он, наконец, одними губами.

Элоиза взяла его за руку и вгляделась в его лицо. Филипп казался совершенно растерянным, словно, играя в пьесе, вдруг забыл свою роль. Глаза его были раскрыты и даже устремлены на нее, но, похоже, Филипп сейчас не видел ничего, кроме стоящей перед его мысленным взором картины какого-то давнего и ужасного события.

Элоиза смотрела на Филиппа, и сердце ее разрывалось. В жизни ей пришлось пережить несколько тяжелых моментов, и она знала, что мрачные воспоминания могут иногда напасть на человека ни с того ни с сего и даже ввести его в состояние столбняка, ворваться кошмаром в сны… Порой, когда Элоиза гасила на ночь свечу, она боялась, что ее снова будет преследовать тот же сон…

Элоизе пришлось пережить смерть отца, когда ей было всего семь. Она видела, как он умирал, и до сих пор отчетливо помнила, как метался отец по постели в бреду, как пытался что-то сказать, но с губ срывался лишь хрип, как, задыхаясь в предсмертных судорогах, жадно ловил ртом воздух, как, наконец, странно дернувшись, застыл. Элоиза тормошила неподвижного отца, колотила детскими кулачками в бесчувственную грудь, надеясь, что отец очнется, скажет что-нибудь, хотя бы посмотрит на нее… Теперь Элоиза понимала, что не сразу поняла тогда, что отец уже был мертв.

Справиться с горем, непосильным для неокрепшей детской психики, Элоизе помогла мать. Каждую ночь Вайолет подходила к постели дочери,, долго сидела рядом, успокаивая ее, объясняя, что тоска Элоизы по отцу, невозможность смириться с его потерей - это совершенно нормальная реакция.

Элоизе и сейчас временами остро не хватало отца, но мудрое время, как известно, лечит любые раны. Во всяком случае, ночные кошмары уже лет десять как перестали мучить ее.

Элоиза не знала, что творилось в душе у Филиппа. Но если ее собственное горе было уже далеко в прошлом, то для Филиппа, судя по всему, рана была еще свежей. К тому же рядом с Элоизой в самое трудное время была мать - Филипп же сейчас был вынужден переживать свое горе в одиночку.

– Филипп! - произнесла Элоиза, дотронувшись до его щеки.

Филипп стоял неподвижно, как статуя, и только пальцы Элоизы ощущали его дыхание.

– Филипп! - повторила она, шагнув к нему еще ближе. Элоизе хотелось прогнать его боль, разгладить складки на лбу… Хотелось увидеть того Филиппа, каким он - Элоиза это знала - был на самом деле…

– Филипп! - в третий раз прошептала она, вложив в это слово все - сочувствие, понимание, заботу о нем. Филипп по-прежнему не реагировал, но Элоиза была убеждена, что он ее слышит.

И она не ошиблась - рука Филиппа медленно, осторожно и так вдумчиво коснулась ее руки, словно Филипп хотел запечатлеть это прикосновение в своей памяти.

Поднеся руку Элоизы к губам, Филипп поцеловал ее - страстно и в то же время трепетно, благоговейно. Затем, не отпуская руки, он прижал ее к своему бьющемуся сердцу.

– Филипп? - снова повторила Элоиза. Это прозвучало как вопрос, хотя Элоизе и не нужно было ни о чем его спрашивать.

Свободной рукой Филипп притянул Элоизу к себе - нежно, но уверенно. Приподняв пальцем ее подбородок, он посмотрел ей в глаза.

– Элоиза! - прошептал он.

Их губы слились в поцелуе, гораздо более страстном, чем тогда, ночью, в оранжерее. Филипп словно хотел вобрать в себя всю Элоизу - ее чувства, мысли, тело и душу. Ему казалось, что он умрет без нее, что она ему нужнее, чем пища, чем воздух…

Элоиза не могла бы назвать себя очень опытной в искусстве целоваться. Но она знала одно: как бы ни сложились дальше ее отношения с Филиппом, этот поцелуй она не забудет никогда.

Филипп притянул ее еще ближе к себе. Рука его двигалась по спине Элоизы, опускаясь ниже… Филипп прижимался к ней всем телом. У Элоизы перехватило дыхание - никогда еще у нее не было такой близости с мужчиной.

– Я хочу тебя, - прошептал он.

Губы Филиппа скользили по ее щеке, по шее, к ложбинке на груди… Они щекотали Элоизу - и эта щекотка была приятной, возбуждающей.

Элоизе казалось, что она тает от прикосновения его губ. Она уже не помнила, где она и для чего она здесь.

Единственное, что она знала, - это то, что она тоже хотела Филиппа. Элоиза была готова отдаться ему прямо здесь и сейчас, она чувствовала, что ничто - ни светские условности, ни девичья честь, ни то, что их могут увидеть дети, - не в силах остановить ее.

Ничто, кроме одного. Филипп сейчас не просто хочет ее - она нужна ему как средство, позволяющее избавиться от чего-то, что сейчас мучит его. А Элоизе не хотелось быть таким средством при всем ее сочувствии Филиппу.

Элоизе не хотелось выполнять роль средства. Она хотела сама по себе представлять для Филиппа ценность.

Усилием воли Элоиза заставила себя вырваться из сладких объятий.

– Филипп, нет! - прошептала она. - Не надо… не сейчас…

Элоизе казалось, что Филипп не отпустит ее так просто. Но он тут же опустил руки.

– Прости… простите, - пробормотал он. Филипп тяжело дышал и выглядел так, словно с трудом соображал, где он и что происходит. Трудно, однако, было сказать, что явилось причиной этого - головокружение от поцелуя или растерянность от бури эмоций, которую ему сегодня пришлось пережить: страх за детей, тяжелые воспоминания, внезапный приступ страсти…

– Не надо извиняться. - Элоиза попыталась оправить платье, хотя это было бесполезно - будучи мокрым до нитки, оно лишь липло к телу. В глубине души она понимала, что этот жест на самом деле попытка справиться со своим телом, с теми новыми, непривычными ощущениями, которые ему, этому телу, только что довелось испытать. К тому же Элоиза боялась, что, если она не займет свои руки хоть какой-то работой, они снова против ее воли потянутся обнимать Филиппа.

– Возвращайтесь в дом, - медленно, хриплым голосом произнес он.

Глаза Элоизы округлились от удивления:

– А вы разве не идете?

Филипп помолчал.

– Вы правы, - отрешенно проговорил он, наконец, - вы вряд ли замерзнете. Май как-никак…

– Да, но… - Элоиза запнулась, сама не зная, что собирается сказать. Ей хотелось услышать что-то от Филиппа, но тот снова замолчал.

Элоиза направилась к дому, но ее вдруг заставил обернуться голос Филиппа.

– Мне нужно подумать, - проговорил он.

– О чем? - Вопрос, может быть, и был невежлив, но Элоиза знала за собой привычку совать нос не в свое дело.

– Не знаю… - Филипп беспомощно пожал плечами. - Обо всем.

Молча кивнув, Элоиза продолжила свой путь. Но растерянный взгляд Филиппа еще долго преследовал ее.

Глава 9

…мы все скучаем по папе, особенно в такие дни. Но подумай о том, что тебе повезло больше, чем мне, - ты все-таки знал его целых восемнадцать лет. Я же мало помню его - была еще слишком мала. Больше всего я жалею о том, что отцу не суждено было увидеть меня взрослой - посмотрел бы, какой я стала.

Из письма Элоизы Бриджертон брату, виконту Бриджертону, по случаю десятой годовщины смерти их отца.

Элоиза нарочно опоздала в этот вечер к ужину. Не то чтобы намного - Элоиза терпеть не могла, когда кто-то приходит не вовремя. Но сейчас ей не хотелось прийти раньше Филиппа и гадать, нервно ломая пальцы, будет он на ужине или нет. Лучше уж появиться так, чтобы либо увидеть его за столом, либо понять, что он уже не придет. Ужин был назначен на семь, и Элоиза решила, что ей лучше всего прийти минут десять восьмого.

Когда Элоиза вошла в гостиную, которую она должна была пройти, прежде чем попасть в столовую, часы показывали ровно семь десять. К ее облегчению, Филипп стоял у окна и даже был облачен в вечерний фрак, может быть, и не последнего фасона, но вполне элегантный и очень неплохо на нем сидящий. Как уже успела заметить Элоиза, Филипп предпочитал одежду строгих черно-белых тонов. Носил ли он до сих пор траур по Марине или просто ему нравился такой стиль, как, скажем, братьям Элоизы, которые тоже не любили фраки ярких расцветок, несмотря на то что те были нынче в моде?

Взгляд Филиппа был обращен за окно, и Элоизе даже показалось, что он ее не заметил. Но тут Филипп обернулся и шагнул ей навстречу.

– Элоиза, - проговорил он, - я должен принести извинения за свое поведение у пруда.

Тон Филиппа был сдержанным, но взгляд его не мог обмануть Элоизу - в нем явно читалась страстная мольба о прощении.

– Не стоит извиняться, Филипп, - откликнулась она.

Элоиза задумалась. Для нее дело было не в том, чтобы прощать или не прощать Филиппа - простить его она была готова, - а в том, что она совершенно не понимала, что же, собственно, произошло тогда у пруда.

– Я был слишком возбужден… не отдавал себе отчета… Простите меня! - повторил он.

Элоиза молчала, пристально глядя на него. Она чувствовала, что Филипп пытается ей что-то объяснить - но какая-то причина мешала ему сделать это. Наконец, откашлявшись, он произнес:

– Дело в том, что в этом пруду едва не утонула Марина.

С губ Элоизы сорвался невольный вскрик. Она запоздало прикрыла рот рукой.

– Марина плохо плавала, - пояснил Филипп.

– Какая жалость! А вы…

Элоиза запнулась. Как задать свой вопрос, чтобы не показаться излишне любопытной и не обидеть Филиппа? Не сумев изобрести никакой обтекаемой формулировки, Элоиза спросила напрямую:

– А где в этот момент были вы?

– Я вытащил ее из пруда, - прозвучал ответ.

– Слава Богу, - облегченно вздохнула она. - Бедняжка, должно быть, перепугалась до смерти!

Филипп ничего не ответил - даже не кивнул.

Элоизе снова вспомнился отец, умерший, можно сказать, у нее на руках. Самым обидным было то, что она, Элоиза, ничем не могла ему помочь. Элоиза была не из тех, кто пассивно созерцает жизнь - она всегда была человеком действия. Ей нравился активный образ жизни, нравилось решать какие-то проблемы, давать людям советы, как им стоит себя повести в той или иной ситуации… Чаще всего, однако, это была просто игра. Но в тот момент, требовавший от Элоизы настоящего действия - в момент смерти отца, - она оказалась бессильна.

– Слава Богу, что вы спасли ее! - повторила Элоиза. - Было бы ужасно, если бы вы не смогли этого сделать!

Филипп как-то странно посмотрел на нее. Элоиза поняла, что ее слова прозвучали для него банально. Но это произошло потому, что она не объяснила, что, собственно, имела в виду, и Элоиза поспешила это сделать:

– Я хотела сказать, это было бы ужасно… для вас. Я хотела сказать, тяжело стоять и видеть, что человек умирает, а ты не можешь ничего сделать… Я это знаю, - добавила она, тяжело вздохнув. Вид Филиппа, скорбно притихшего перед ней, настраивал Элоизу на откровенный разговор.

Филипп вопросительно поднял на нее глаза.

– Мой отец умер, можно сказать, у меня на руках, - проговорила она, предваряя его вопрос.

Элоиза мало с кем делилась этим - пожалуй, кроме членов семьи Элоизы, лишь ее самая близкая подруга Пенелопа была посвящена в подробности. Разумеется, о самом факте смерти Бриджертона знали все, кто хоть как-то соприкасался с его семьей, но лишь очень немногим было известно, что Элоиза присутствовала при его кончине.

– Какой ужас! - вырвалось у Филиппа.

– Согласна. - Элоиза опустила глаза. - Это действительно ужасно.

– Я не знал, что мои дети умеют плавать, - произнес вдруг Филипп.

Фраза эта показалась Элоизе настолько не имеющей связи с предыдущим разговором, что она решила уточнить, не ослышалась ли она.

– Что? - переспросила девушка.

– Я не знал, что мои дети умеют плавать. Я даже не знаю, кто их научил…

– Разве это так важно? - пожала плечами Элоиза.

– Важно, потому что научить их должен был я.

Элоизе трудно было смотреть в лицо Филиппу. Никогда еще ей не приходилось видеть огромного, взрослого, сильного мужчину таким беспомощным и потерянным. Это разрывало Элоизе сердце и странным образом тянуло ее к Филиппу. Если человека так сильно заботят его дети - пусть даже он совершенно бессилен что-либо сделать для них, - значит, это уже не плохой человек. Элоиза знала свой недостаток - воспринимать мир в черно-белых красках, не различая полутонов. Но в том, что Филипп Крейн не может быть плохим человеком, она была уверена. Может быть, он и не лишен недостатков, но сердце у него все же доброе.

Правда, в одном они с ним очень расходились. Филипп, похоже, был из тех, кого всякого рода жизненные неурядицы легко могли выбить из колеи. Элоиза же не любила долго размышлять над проблемой - точнее, понимала, что в этом нет пользы. Проблему надо либо решать, либо, если понимаешь, что не сможешь ее решить, смириться с этим.

– Что ж, - проговорила Элоиза исключительно для того, чтобы подытожить этот странный разговор, - теперь уж вы не можете повернуть время вспять, Филипп. Кто бы ни научил ваших детей плавать, теперь они уже не могут разучиться.

– Разумеется, вы правы, - кивнул он. - Но раз уж не я научил их плавать, я должен был бы, по крайней мере, знать, что они это умеют. А я и этого не знал.

– Еще не все потеряно, Филипп.

Филипп непонимающе посмотрел на нее:

– В каком смысле? Разве не вы сказали, что упущенного уже не вернуть? Или вы предлагаете мне научить их какому-нибудь виду плавания, которого они еще не знают - на спине, например?

– Я не имею в виду конкретные вещи, которым вы должны их учить, Филипп. - Голос Элоизы был слишком резок - не желая, чтобы в нем прозвучала жалость к Филиппу, она “перегнула палку” в противоположную сторону. - Я хотела сказать, что у вас еще есть время узнать своих детей получше. Уверяю вас, на самом деле они замечательные - я уже успела убедиться в этом.

Филипп недоверчиво покосился на нее.

– Конечно, - кивнула она, - иногда они не очень хорошо ведут себя…

Филипп откашлялся.

– Хорошо, - призналась Элоиза, - не иногда, а почти всегда, и, честно говоря, из рук вон плохо. Но все, что им нужно, - это немного больше внимания с вашей стороны, Филипп.

– Это они вам сказали? - удивился он.

– Разумеется, нет, - улыбнулась она, поражаясь его наивности. - Они этого не скажут, хотя бы потому, что еще малы и не умеют как следует выражать свои мысли. Но уверяю вас, почувствовать это мне было нетрудно.

Они вошли в столовую. Лакей услужливо выдвинул для Элоизы стул, и она села. Филипп уселся напротив нее. Он потянулся к бокалу вина, но почему-то не спешил подносить его к губам. Вид у него был такой, словно он не считал их разговор законченным.

Элоиза отпила глоток из своего бокала.

– Им это понравилось? - спросил, наконец, Филипп. - Я имею в виду купание?

– Очень! - улыбнулась она. - Я думаю, вы должны как-нибудь сами сходить искупаться с ними, Филипп.

На минуту Филипп почему-то закрыл глаза.

– Не уверен, что я смогу это сделать, - проговорил он, когда открыл их.

Элоиза молча кивнула, давая понять, что знает причину такого ответа.

– Тогда, я думаю, - сказала она, - вам следует пойти на какой-нибудь другой пруд. Есть здесь другой пруд поблизости?

Филипп проглотил ложку супа.

– Пожалуй, это неплохая идея, - произнес он. - Надо бы подумать, куда я могу с ними пойти…

В выражении лица Филиппа было что-то настолько наивно-детское, чистое - ранимость, неуверенность в себе, в правильности своих действий, - что сердце Элоизы заныло. Ей захотелось дотронуться до руки Филиппа, но она не могла этого сделать. Даже если бы она перегнулась через весь стол, ей надо было бы преодолеть еще как минимум фут. Поэтому Элоиза просто улыбнулась, надеясь, что ее улыбка подействует на Филиппа ободряюще.

Филипп отправил в рот еще одну ложку супа и вытер губы салфеткой.

– Надеюсь, вы присоединитесь к нам? - взглянул он на Элоизу.

– Почту за честь, - улыбнулась она, словно он приглашал ее как минимум на прием к самому королю. - Сказать по правде, я бы почувствовала себя брошенной, если бы вы пошли без меня.

– Весьма польщен, - смутился Филипп, - но, честно говоря, я приглашаю вас не без умысла. Мне кажется, что в вашем присутствии дети будут вести себя гораздо лучше.

Элоиза хотела было сказать, что сама она далеко в этом не уверена.

– Уверяю вас - начала она, но Филипп прервал ее на полуслове.

– Я рад, что вы согласились, - сказал он.

– Спасибо! - улыбнулась Элоиза, решив, что спорить с ним бесполезно. Филиппу, очевидно, нужно было ее общество - ведь он так редко общался с детьми, что, если бы вдруг предложил пойти куда-нибудь с ними, это выглядело бы странным.

Как бы то ни было, против прогулки Элоиза не возражала.

– Так, может, завтра же и осуществим наш план? - предложила она.

– Почему бы и нет? - подхватил ее идею Филипп. - Если погода будет такой же хорошей, как сегодня, а, думаю, она вряд ли переменится…

Элоиза поглядела на него, отправляя в рот ложку супа. Куриный бульон с овощами был бы всем хорош, если бы не был немного недосолен.

– Вы умеете предсказывать погоду? - усмехнулась она. У Элоизы был двоюродный брат, всерьез веривший, что он способен предсказывать погоду, но всякий раз, когда Элоиза, полагаясь на него, не брала с собой зонтик, она оказывалась вымокшей до нитки.

– Разумеется, магическими способностями я не обладаю, но можно же ведь… - Филипп вдруг запнулся и резко вытянул шею. - Что это было?

– Вы о чем? - не поняла Элоиза. Но, едва задав этот вопрос, она и сама услышала то, что насторожило Филиппа - возбужденные голоса в коридоре, приближающиеся быстрые шаги, испуганный возглас дворецкого…

Элоиза вдруг все поняла.

– Господи! - Ложка выпала из ее руки и угодила в суп, забрызгав все вокруг.

– Что за черт?! - Филипп вскочил на ноги, решительно намереваясь защищать свой дом от непрошеных пришельцев.

Элоиза невольно усмехнулась, хотя, казалось бы, в такой ситуации ей должно было быть не до смеха. Если бы Филипп знал, кто сейчас ворвался в его дом, он наверняка поубавил бы свой пыл.

А Элоиза это знала. Сказать, что те, с кем сейчас неминуемо лицом к лицу предстояло встретиться Филиппу, были разъярены до последней степени и до такой же степени неразумны, значило не сказать ничего. Не говоря уже о том, что силы этим четверым было не занимать. Элоиза не была даже уверена, что Филипп после предстоящей схватки - а в том, что схватка будет, она не сомневалась ни на секунду, - останется в живых.

– Элоиза! - послышался властный голос одного из вторгшихся в дом.

Филипп вопросительно посмотрел на нее.

Элоиза почувствовала, как кровь холодеет в ее жилах. Она не знала, сможет ли пережить то, что ей сейчас предстоит, не убив кого-нибудь из непрошеных гостей, пусть даже каждый из них приходился ей близким родственником.

Пальцы Элоизы нервно вцепились в край стола. Шаги - точнее, бешеный бег - с каждым мгновением становились все ближе.

– Это кто-то из ваших знакомых? - спросил Филипп.

– Это мои братья, - упавшим голосом произнесла Элоиза.

***

Не успел Филипп опомниться, как уже был прижат к стене. Горло его сжимали две пары рук. Как ни сложно было Филиппу о чем-либо думать в таком состоянии, он все же подумал о том, что Элоиза в общем-то должна была его предупредить, что подобное возможно. Предупредить хотя бы за пару часов.

Впрочем, если бы Элоиза и предупредила его, то это мало чем бы помогло - ведь он был один против четверых огромных, сильных и, судя по всему, разъяренных мужчин.

Братья! Пожалуй, Филиппу стоило бы хорошо подумать, прежде чем заводить роман с девушкой, у которой четверо братьев.

Так- то оно так. Но вряд ли, даже как следует подумав, Филипп мог бы себе представить, что эти четверо окажутся так взбешены и так сильны. Удивительно, как он еще жив…

– Энтони! - выкрикнула Элоиза. - Немедленно прекрати!

Энтони - если того, кто держал Филиппа за горло, действительно звали Энтони, - в ответ лишь сжал его еще сильнее.

– Бенедикт! - обратилась Элоиза к другому брату - самому крупному из всех. - Не сходи с ума!

Второй из сжимавших горло Филиппа немного ослабил хватку. Остальные двое просто стояли рядом, с презрением глядя на хозяина дома.

Тот, кого Элоиза назвала Бенедиктом, посмотрел на нее. И это было роковым для Филиппа - нетрудно было предположить, что подумает этот здоровяк, увидев огромный синяк под глазом у сестры.

Издав нечеловеческий рев, Бенедикт снова сгреб Филиппа - на этот раз такой медвежьей хваткой, что даже на несколько дюймов оторвал его от пола. Если до этого Филипп просто ощущал некоторый дискомфорт, то теперь решил, что ему, похоже, приходит конец.

– Прекратите! - Элоиза вцепилась в волосы Бенедикта, пытаясь оттащить его от Филиппа. Здоровяк отпустил свою жертву, поскольку был вынужден отбиваться от сестры, но Энтони по-прежнему крепко держал Филиппа.

Филипп, как ни сложно ему было это сделать в его положении, покосился на Элоизу. Вцепившаяся в волосы брата, с искаженным от ярости лицом, она сейчас меньше всего была похожа на ту милую девушку, какой была еще пару минут назад, - сейчас она напоминала горгону Медузу. Хуже того, увидев сейчас ее, горгона Медуза сама бы, пожалуй, окаменела от страха.

– Кто-нибудь, - взревел Бенедикт, - ради всего святого, уберите ее!

Никто из братьев не поспешил к нему на помощь. Более того, тот, что стоял прислонившись к стене, наблюдал за сценой с нескрываемым любопытством.

Филипп задыхался, у него потемнело в глазах, однако он не мог не отметить, как мужественно держится Элоиза. Лишь незаурядная женщина отважилась бы вступить в схватку с таким огромным мужчиной, к тому же крайне разъяренным.

Перед лицом Филиппа вдруг возникло лицо Энтони.

– Это ты ударил ее?! - прохрипел тот. Спрашивать было бессмысленно. Состояние Филиппа

не позволяло ему не то что ответить, но даже помотать головой.

– Нет! - заявила Элоиза, мгновенно отпустив волосы Бенедикта. - Филипп меня пальцем не тронул!

Энтони недоверчиво посмотрел на сестру:

– Это правда, Элоиза?

– Никто не виноват, - проговорила та, снова вцепляясь в волосы Бенедикта. - Это произошло случайно.

Братья переглянулись - похоже, они не очень верили ей.

– Ради Бога, не сходите с ума! - взмолилась она. - Подумайте: разве стала бы я его защищать, если бы это он меня ударил?

Слова Элоизы, очевидно, образумили братьев. Во всяком случае, Энтони отпустил Филиппа, и тот осел на пол, словно сдувшийся воздушный шар.

Четверо братьев! Сообщала ли когда-нибудь ему Элоиза, что у нее четверо братьев? Наверняка нет - иначе он ни за что бы не сделал предложения этой женщине. Лишь тот, кто сам себе враг, согласился бы породниться с такой семейкой!

– Филипп! - Элоиза в испуге бросилась к нему. - Господи! Что вы с ним сделали?

– Скажи лучше, что он сделал с тобой! - потребовал кто-то из братьев - кажется, тот, кто первым нанес Филиппу удар в подбородок, перед тем как прижать его к стене.

– Сначала ответьте, что вы здесь делаете! - с вызовом проговорила Элоиза.

– Защищаем честь нашей сестры, - отрезал тот, что ударил Филиппа.

– Защитник нашелся! - фыркнула та. - Тебе еще нет и двадцати! Молоко на губах не обсохло!

Парень действительно выглядел самым молодым из братьев.

“Если это младший, - решил Филипп, вспомнив, что рассказывала ему Элоиза, - то имя его должно начинаться на “Г”. Гилберт? Нет, не Гилберт. Гевин? Опять нет…”

– Вообще-то мне двадцать три! - обиделся парень.

– А мне двадцать восемь. Я помню тебя еще в пеленках. Так что обойдусь и без твоей помощи!

“Грегори!” - вспомнил, наконец, Филипп имя парня. Элоиза упоминала о нем в одном из своих писем. Но если Филипп это вспомнил, значит, Элоиза сообщила ему о своих братьях. Просто, должно быть, он не придал тогда этому факту значения. Так что винить он может лишь самого себя.

– Он хотел ехать выручать тебя один, - произнес стоявший у стены - единственный, кто ни разу не атаковал Филиппа. - Мы, разумеется, не могли этого допустить и поехали с ним. - Из всех четверых этот, пожалуй, нравился Филиппу больше всех, особенно после того, как удержал Грегори, кинувшегося было на Элоизу. Младший, пожалуй, был наиболее горячим из всех.

– Вам не стоило сюда ехать, - фыркнула Элоиза.

– А что, скажи на милость, мы должны были делать, - проворчал Энтони, - когда ты вдруг сбежала неизвестно куда, не сказав никому ни слова?! Посоветовалась бы хоть с нами, прежде чем принимать идиотские решения!

– Как будто я не знаю, что бы вы мне посоветовали! - огрызнулась сестра.

– Уж во всяком случае, - усмехнулся тот, кто удерживал Грегори (Филипп вспомнил и его имя - Колин), - не бежать сломя голову посреди ночи к незнакомому мужчине, да еще и на край света!

– Прекратите, ради Бога! - завизжала вдруг Элоиза, и крик ее резанул и без того болевшие уши Филиппа.

Болевшие? Разве его били по ушам? Филипп не мог вспомнить всех подробностей - атака четверых на одного была слишком внезапна.

– Оставайся на месте! - погрозил Энтони Филиппу пальцем. Приказ, впрочем, был излишним - Филипп в любом случае не смог бы подняться с пола. - А ты, - обратился Энтони к сестре; голос его звучал мрачно - так говорил бы покойник, если б мог разговаривать, - скажи нам, будь любезна, каким местом ты думала - головой или задницей, - когда убегала к нему? - Энтони был так зол, что не стеснялся в выборе выражений.

– Почему это вас так волнует? - взорвалась Элоиза.

– Ты хоть понимаешь, что собственноручно погубила свою репутацию?! Черт побери, Элоиза, - голос Энтони стал мягче, - ты хотя бы можешь себе представить, как мы переволновались?

– В самом деле? - с невинным видом пожала плечами она. - А я думала, вы моего отсутствия даже не заметите!

– Элоиза, - снова посуровел Энтони, - подумай о матери! Представь себе ее состояние!

Эти слова, похоже, возымели свое действие.

– Я не подумала… - упавшим голосом проговорила Элоиза.

– Вот именно - не подумала! - произнес Энтони тоном человека, который вот уже лет двадцать фактически выполняет роль главы семьи. - Задать бы тебе хорошего ремня!…

Филипп начал подниматься, вдруг найдя в себе силы - мысль о том, что Элоизу и впрямь будут бить ремнем, взбесила его. Он не сразу понял, что Энтони просто поддразнивает сестру.

– Ты куда? - прикрикнул на него Бенедикт. Филипп снова безвольно опустился на пол.

Поскольку за этим последовала пауза, Филипп усмехнулся:

– Я полагаю, наше знакомство состоялось, джентльмены?

– Да, Филипп, извините, - засуетилась Элоиза, - познакомьтесь: это мои братья.

– Это я уже понял, - сухо произнес он.

Элоиза посмотрела на Филиппа, взглядом давая ему понять, что сожалеет о происшедшем. Выглядело это так, как если бы избитому до полусмерти человеку как ни в чем не бывало сказали: “Извините, мы погорячились!”

Элоиза, указывая на братьев по очереди, назвала их:

– Это Энтони. Это Бенедикт. Это Колин. А это Грегори. Первые трое старше меня, а Грегори - моложе.

Грегори взглянул на Элоизу так, словно готов был ее задушить - ему явно не понравилось, что она снова упомянула о его возрасте. Филипп, однако, был даже рад этому - пусть Грегори переключит свой гнев с него, Филиппа, на кого-нибудь другого - пусть даже на Элоизу.

– А это, - указала Элоиза на Филиппа, обращаясь к братьям, - сэр Филипп Крейн. Впрочем, вы, кажется, и сами уже поняли.

– Это нетрудно было вычислить, - скривился Колин. - В ящике твоего стола мы обнаружили письмо от него.

Филипп посмотрел на Элоизу. В ее глазах явственно читалось: “Какая же я идиотка - не позаботилась запрятать это чертово письмо подальше!”

– В следующий раз, - ухмыльнулся Колин, - не будь, по крайней мере, так беспечна, если хочешь сохранить тайну!

– Хорошо, постараюсь! - вздохнула Элоиза.

– Я могу встать? - спросил Филипп, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Нет! - хором рявкнули все четверо - трудно было сказать, кто громче.

Филиппу ничего не оставалось, как подчиниться. Ему не хотелось признавать себя трусом - тем более, что силой его природа не обидела, к тому же когда-то он занимался боксом. Но одному против четверых… Надо все же реально смотреть на вещи!

– Откуда у тебя этот синяк? - уже спокойнее спросил Колин.

– Я же сказала - несчастный случай!

Колин задумался на минуту.

– А нельзя ли рассказать поподробнее?

Помявшись в нерешительности, Элоиза покосилась на Филиппа. Лучше бы она этого не делала, так как это лишь усилило подозрение братьев, что синяк - его работа.

Элоиза поняла, что лучше рассказать все как есть, иначе Филиппу не поздоровится. Ни один брат не простил бы того, кто награждает его сестру синяками, а братья Элоизы и вовсе готовы были убить любого, кто только посмеет ее хоть пальцем тронуть.

– Расскажите им, как все было, Элоиза! - посоветовал ей Филипп.

– Это его дети, - выдавила из себя Элоиза. Филипп вздохнул с облегчением. Если за себя он еще мог бояться, то за отпрысков своих мог быть спокоен - вряд ли эти четверо, при всей их воинственности, станут бить малолетних детей, что бы те ни натворили.

– У него есть дети? - спросил Энтони, пристально, но, впрочем, уже не так враждебно глядя на Филиппа. Было похоже, что эта новость затронула какие-то струны в душе Энтони.

– Двое, - кивнула Элоиза. - Близнецы, мальчик и девочка, восьми лет.

– Мои поздравления! - улыбнулся Энтони Филиппу.

“Скорее сожаления!” - усмехнулся про себя Филипп, вслух, однако же, произнес:

– Спасибо!

Взгляд Энтони потеплел.

– Они… скажем так, были не в восторге от моего визита, - начала Элоиза, - и…

– На их месте, - вставил Энтони, - я тоже был бы не в восторге!

Элоиза кинула на него уничтожающий взгляд.

– Они натянули веревку на моем пути, - продолжала она. - То есть сделали то же самое, что ты, Колин, - она покосилась на него, - сделал со мной в 1804 году.

– Ничего себе! - присвистнул тот. - Ты и дату помнишь!

– Она все помнит! - усмехнулся Бенедикт.

Элоиза сердито посмотрела теперь уже на него. Филиппа вся эта перепалка уже начинала забавлять, несмотря на то что шея его все еще болела.

Элоиза снова перевела взгляд на Энтони.

– Я споткнулась и упала, - проговорила она таким тоном, словно гордилась этим.

– И ударилась глазом? - удивился тот.

– Вообще-то я упала на бедро. Но, падая, не успела опереться о пол руками, так что ударилась еще и щекой. А синяк распространился на глаз.

Энтони пристально посмотрел на Филиппа:

– Это правда?

– Клянусь могилой брата! Не верите - спросите у детей, они подтвердят.

– Ладно, верю, - махнул рукой Энтони. - Можете встать. - Суровый тон его, однако, был смягчен уже тем, что он перешел на вы. Энтони протянул Филиппу руку.

Филипп, не желая конфликтовать с ним, воспользовался его помощью. Поднявшись, он все еще с некоторой опаской окинул взглядом братьев Бриджертон. Если они предпримут новую попытку атаковать его, что вполне возможно, судя по тому, как они на него смотрят, то это не сулит Филиппу ничего хорошего.

Он решил, что выбор у него невелик - либо попрощаться с жизнью, либо жениться на якобы опозоренной им Элоизе. И решать его судьбу предстоит именно этим четверым. Филипп живо представил, как братья Элоизы обсуждают между собой его несчастную судьбу…

Энтони, как старший, обвел братьев суровым взглядом, словно говорящим: “Молчать! Говорить буду я”.

– Может быть, - обратился он к Филиппу, - теперь вы нам расскажете, что, собственно, здесь происходит?

Филипп покосился на Элоизу. Вид у нее был такой, словно ей хотелось вмешаться, но в последний момент она все-таки почла за благо не делать этого. В покорном молчании Элоиза присела на стул.

Энтони пожирал Филиппа хищным взглядом, ожидая его рассказа. “Нет худа без добра”, - решил Филипп. Стычка с братьями Бриджертон, по крайней мере, показала ему, как можно добиться послушания от собственных детей. Если бы Филипп посмотрел на них так, как сейчас смотрит на него Энтони, они бы у него мигом присмирели.

– Говорите, - сказал Энтони. - Надеюсь, Элоиза больше не будет нас перебивать.

Филипп посмотрел на Элоизу. Чувствовалось, что внутри у нее все кипит, но она все-таки находила в себе силы сдерживаться. Для такой эмоциональной женщины, как она, это было равносильно подвигу.

Филипп начал свой рассказ. Коротко, но по возможности полно он объяснил, почему Элоиза оказалась в Ромни-Холле. Он поведал об их переписке, начиная с первого письма мисс Бриджертон, в котором она выражала свои соболезнования по поводу смерти Марины. Братья слушали его молча, лишь один раз Колин воскликнул:

– А мы-то удивлялись, что это она все время пишет в своей комнате?

Филипп вопросительно посмотрел на него.

– Нет-нет, мы не шпионили за ней, - поспешил заверить его тот. - Просто часто замечали, что у нее все пальцы в чернилах - с чего бы это?

И Филипп продолжил рассказ.

– Вот так все и получилось, - добавил он под конец. - Я не скрывал, джентльмены, что ищу новую жену. А ваша сестра, по ее письмам, показалась мне девушкой неглупой. Вот только дети мои, увы, встретили ее на первых порах… - Филипп задумался, как бы выразиться помягче, - с меньшим, чем мне хотелось бы, восторгом, но, как мне кажется, сейчас они уже начали находить с Элоизой общий язык. И первые результаты дают мне надежду, джентльмены, что ваша сестра сумеет добиться от моих детей послушания.

– Это Элоиза-то? - недоверчиво фыркнул Бенедикт. Судя по взглядам остальной троицы, они вполне разделяли его скептицизм.

Если до сих пор Филипп еще мог в душе посмеиваться над подтруниванием братьев над Элоизой, то теперь ему было не до шуток. Братья Элоизы явно недооценивали свою сестру!

– Джентльмены, - решительно сдвинул брови Филипп, - смею заверить вас - ваша сестра прекрасно умеет найти подход к детям! И я попросил бы вас впредь говорить о ней в более почтительном тоне!

Лишь произнеся эти слова, Филипп понял, что говорить этого не следовало бы. Гнев братьев далеко еще не остыл, и любая попытка спора с ними могла в любой момент вызвать новую вспышку эмоций. Но и безучастно слушать, как насмехаются над Элоизой ее родные братья, он тоже не мог.

Энтони - несомненно, главный в этой четверке - смерил Филиппа ледяным взглядом.

– Нам с вами нужно поговорить, - сурово отчеканил он. - Наедине.

– Я полагаю, сначала вы должны поговорить с сестрой, - робко предложил Филипп. Мысль о том, что жизненно важные для Элоизы решения могут быть приняты без ее участия, была для него нестерпима. Да и Элоиза этого бы не потерпела.

Она с благодарностью посмотрела на Филиппа.

– Я поговорю с ней, - откликнулся Энтони. - Если не возражаете, прямо сейчас.

Возражать Филипп не собирался - какой в этом смысл, когда на тебя смотрят четыре пары сердитых глаз.

– Вы можете пройти в мой кабинет, - сказал он, обращаясь к Энтони. - Ваша сестра вас проводит - она знает, где он.

Филипп снова пожалел, что сболтнул лишнее - не стоило, пожалуй, упоминать, что Элоиза уже успела освоиться в его доме.

Как бы то ни было, Энтони и Элоиза покинули комнату, оставив Филиппа с остальными братьями.

– Не возражаете, джентльмены, если я присяду? - спросил Филипп, полагая, что разговор ему, скорее всего, предстоит долгий.

– Садитесь, - бросил Колин таким тоном, словно хозяином в доме был он.

Бенедикт и Грегори по-прежнему прожигали Филиппа взглядами. Колин, судя по всему, тоже не спешил заводить с ним дружбу, хотя, как показалось Филиппу, в обычном своем состоянии он, должно быть, самый мягкий и дружелюбный из братьев.

– Прошу вас, джентльмены, - указал Филипп на стол, на котором так и стоял почти нетронутый ужин, - угощайтесь.

Бенедикт и Грегори посмотрели на Филиппа так, как будто он предлагал им яд. Колин же, взяв с тарелки печенье, пристально разглядывал его, словно прикидывая, стоит ли отправлять его в рот. Наконец, откусив кусок, он блаженно зажмурился:

– М-м-м! Вкусно, однако! Сказать по правде, джентльмены, я чертовски проголодался!

– Как ты можешь в такой момент думать о еде? - нахмурился Грегори.

– А я всегда думаю о еде! - пробурчал тот, дожевывая печенье и осматривая стол в поисках чего-нибудь еще. - А о чем, по-твоему, я должен думать?

– Подумал бы хотя бы о своей жене! - фыркнул Бенедикт.

– А с чего ты взял, - усмехнулся тот, - что я о ней не думаю? Сам, между прочим, вытянул меня сюда, хотя отлично знаешь, что я с гораздо большей охотой провел бы эту ночку с ней, а теперь…

Филиппу хотелось поподробнее расспросить Колина о его жене, но не мог придумать вопроса, который не прозвучал бы бестактно. Так ничего и не придумав, он взял со стола бутерброд и откусил кусок.

Колин последовал его примеру, отправив бутерброд в рот чуть ли не целиком - в отличие от Филиппа он явно не собирался соблюдать приличия.

– Мы с Пенелопой поженились всего недели три назад, - объяснил он Филиппу с набитым ртом.

Филипп выразительно поднял бровь.

– Так что наш медовый месяц еще в самом разгаре! - пробубнил Колин.

Филипп кивнул, не зная, что ему следует на это ответить.

– И, честно говоря, мне чертовски не хотелось покидать жену! - усмехнулся Колин, наклоняясь к Филиппу ближе.

– Понятно, - откликнулся тот.

– Колин, ты хотя бы сначала прожевал как следует! - проворчал Грегори. - Мистер Крейн ни черта, поди, не понял из того, что ты тут бубнишь!

Колин холодно посмотрел на брата.

– Не беспокойтесь, я все понял, - проговорил Филипп, протягивая Колину тарелку спаржи, которую тот, не раздумывая, взял. - Мистер Бриджертон сказал, что скучает по жене.

– Вот именно! - подтвердил тот, снова выразительно посмотрев на Грегори.

Филипп взглянул на Бенедикта, который уже некоторое время не участвовал в разговоре, но выглядел так, словно только и ждал, когда же настанет время снова бить Филиппа. Вид его не предвещал ничего хорошего.

Филипп перевел взгляд на Грегори. Тот тоже стоял в воинственной позе, скрестив руки на груди и едва сдерживаясь, чтобы не заскрежетать зубами. Трудно было, однако, сказать, на кого направлена его злость - на Филиппа или на братьев, считавших его зеленым юнцом.

Филипп снова посмотрел на Колина. Тот как ни в чем не бывало трудился над едой, умудряясь в то же время строить глазки молоденькой служанке, принесшей ему тарелку супа.

– Я. Скучаю. По жене, - отрывисто пробурчал он с набитым ртом и, глядя на Филиппа, ткнул себя кулаком в грудь.

– Черт побери, - взорвался, наконец, Филипп, - если вы собираетесь меня убить, джентльмены, может быть, не стоит тянуть время?!

Глава 10

…ты просто не можешь представить себе, Пенелопа, как тебе не повезло - ведь у тебя одни сестры! С братьями куда веселее!

Из письма Элоизы Бриджертон своей подруге Пенелопе Физерингтон, написанного после ночной верховой прогулки в Гайд-парке с тремя старшими братьями.

Энтони сидел за столом в кабинете Филиппа с таким видом, словно хозяином здесь был он.

– Выбор у тебя невелик, сестренка! - медленно процедил он. - Выйдешь замуж за него либо через неделю, либо через две.

– Энтони! - Глаза Элоизы округлились от возмущения.

– У тебя есть другие варианты? - невозмутимо усмехнулся тот. - Поделись, я приму их во внимание!

Элоиза терпеть не могла, когда брат разговаривал с ней в таком тоне, словно он - умудренный, знающий жизнь человек, а она - упрямый, неразумный ребенок. Уж лучше бы он кричал и брызгал слюной - по крайней мере, это означало бы, что Энтони признает, что и он - обычный человек с присущими ему человеческими страстями.

– Я не понимаю, - прищурился Энтони, - в чем здесь, собственно, проблема? Не для того ли ты и ехала сюда, чтобы выйти за него замуж?

– Нет. Я ехала сюда для того, чтобы посмотреть, годится ли он мне в мужья.

– Надеюсь, ты пришла к такому выводу?

– Я пробыла здесь всего два дня. Согласись, это слишком короткий срок, чтобы как следует узнать человека!

– Этого достаточно для того, - Энтони со скучающим видом рассматривал ногти, - чтобы твоя репутация была погублена!

– Это почему же? - фыркнула она. - Разве кто-нибудь еще, кроме членов семьи, знает, что я здесь?

– Пока еще нет. Но, как говорится, нет ничего тайного, что не стало бы явным. Сама знаешь, как быстро распространяются сплетни…

– Вообще-то сэр Филипп пригласил для меня компаньонку, - вспомнила Элоиза.

– Она здесь? - поинтересовался Энтони таким тоном, словно речь шла о чем-то самом обычном - скажем, о том, что будет на ужин, или о том, поедут ли они завтра охотиться.

– Она скоро должна приехать.

– Ну что ж, - усмехнулся Энтони, - считай, что тебе не повезло - мы приехали первыми.

– Да уж, не повезло, так не повезло! - проворчала себе под нос Элоиза.

– Что? - переспросил Энтони, делая вид, будто не расслышал, но Элоиза знала, что он слышал каждое ее слово.

– Энтони! - взмолилась Элоиза, хотя не могла бы сказать, чего, собственно, она от него хочет.

Энтони посмотрел на нее. Глаза его гневно сверкнули, и Элоиза пожалела, что осмелилась спорить с ним. Уж лучше бы он продолжал разглядывать свои ногти.

Она инстинктивно отступила на шаг. Элоиза слишком хорошо знала своего брата: когда Энтони в подобном состоянии, от него можно ожидать чего угодно.

Тем не менее, когда Энтони заговорил, голос его, как ни странно, звучал довольно спокойно:

– Разговор будет короток, Элоиза: никто не просил тебя заваривать эту кашу. Так что сама теперь и будь любезна ее расхлебывать!

– Ты требуешь, чтобы я вышла замуж за человека, которого почти не знаю? - в отчаянии прошептала она.

– Ой ли? - прищурился Энтони. - Судя по тому, как ты его только что защищала, ты уже неплохо успела его узнать!

Энтони загонял ее в угол, не давая отвертеться, и это больше всего бесило Элоизу.

– Не стану скрывать, за то время, что я здесь, я действительно кое-что о нем узнала. Но этого недостаточно, чтобы так сразу выходить замуж!

Однако Энтони был не из тех, кто быстро сдается:

– Хорошо, скажи, сколько тебе надо? Неделю? Две?

– Прекрати! - поморщилась Элоиза. - Когда ты на меня так орешь, я просто не в состоянии ничего соображать.

– Да соображать ты вообще никогда не умела - будь в твоей голове хоть немного мозгов, ты не сбежала бы к этому типу!

Элоиза, сложив руки на груди, словно это могло ее защитить, смотрела невидящими глазами куда-то в пространство, мимо Энтони. Она не могла ничего возразить брату, и это убивало ее.

– Хорошо. - Тон Энтони немного смягчился. - Тогда скажи мне, что ты собираешься делать в сложившейся ситуации?

– Не знаю, - упавшим голосом, словно зомби, проговорила Элоиза, понимая, как нелепо она выглядит со стороны, и злясь на себя за это.

– Ты отдаешь себе отчет, - снова посуровел Энтони, - в какое положение ты поставила нас всех? Что, скажи на милость, прикажешь нам теперь делать?

– Ты задаешь одни вопросы! - фыркнула Элоиза. - Если ты такой умный и знаешь, что делать, так скажи, а если не знаешь, не обвиняй в этом меня!

– По-моему, я уже сказал, что тебе надо делать - выйти за него замуж! Иного выхода я не вижу!

– Это насилие, Энтони! Мне не нравится, что ты разговариваешь со мной в таком тоне!

– А ты ожидала, что мы будем тебя по головке гладить? - усмехнулся он. - Ты убежала посреди ночи, никого не предупредив…

– Я оставила записку! - перебила его Элоиза. Энтони недоверчиво посмотрел на нее.

– Вы ее не нашли? - удивилась она. - Я точно помню, что оставила ее на столике в коридоре, рядом с китайской вазой…

– И о чем же говорилось в этой таинственной записке?

– Чтобы вы не волновались и что я свяжусь с вами в течение месяца…

– И больше ничего? И ты считаешь, что после этого мы не должны были волноваться?

– Я не знаю, - пожала плечами Элоиза, - почему вы не нашли ее!

Может быть, она смешалась с другими бумагами?

– Мы решили, что тебя похитили, - заявил Энтони. Элоиза опешила. Она представить себе не могла, что ее семья подумает такое, как и то, что ее записку не найдут.

– Ты знаешь, - Энтони грозно сдвинул брови, - как подействовало твое исчезновение на маму?

Элоиза похолодела. Не в силах что-либо произнести, она лишь помотала головой.

– Сначала ее чуть не хватил удар. А потом она пошла в банк - догадываешься, зачем?

– Нет, - едва слышно прошептала она.

– Чтобы проверить, - Энтони с грозным видом подошел вплотную к сестре, - в каком состоянии находятся ее счета - на тот случай, если тебя действительно похитили и нам понадобятся деньги для выкупа.

Элоиза невольно попятилась - в голосе брата звучала такая ярость, какой она в нем просто не предполагала. Ей хотелось снова сказать: “Я оставила записку!” - но это ее не спасло бы. Элоиза чувствовала себя виноватой и понимала, что, убежав, она поступила по-детски. Оправдываться перед Энтони означало бы выставить себя в еще более глупом виде. Сейчас ей меньше всего хотелось выглядеть взбалмошной, упрямой девицей.

– Сказать по правде, - продолжал Энтони, - первой, кто понял, что же произошло на самом деле, была Пенелопа. Мы попросили ее осмотреть твою комнату - она там ориентируется гораздо лучше, чем любой из нас.

Элоиза кивнула. Пенелопа раньше была ее лучшей подругой - собственно, она оставалась ею и сейчас, после того как вышла замуж за Колина. Прежде подруги проводили бесчисленные часы в комнате Элоизы, болтая обо всем на свете. Переписка с сэром Филиппом была единственным секретом, которым Элоиза не поделилась даже с лучшей подругой.

– А где она нашла письмо? - полюбопытствовала Элоиза, хотя теперь эти подробности уже не имели значения.

– Оно валялось у тебя под столом. В нем еще был засушенный цветок…

– Цветок ничего не значит, - поспешила объяснить Элоиза. - Просто сэр Филипп - ботаник…

– Что? - не расслышал Энтони.

– Сэр Филипп - ботаник, - повторила она. - Учился в Кембридже. Может быть, даже стал бы академиком, если бы его брат не погиб при Ватерлоо…

Энтони кивнул, обдумывая услышанное и отметив про себя, что Элоиза знает о гибели брата Филиппа.

– Элоиза, - произнес он, - если бы ты сказала мне, что сэр Филипп жестокий человек, который способен тебя ударить, унизить, уверяю, я бы не стал настаивать, чтобы ты дала согласие на брак. Но как я понял, это не так. А других причин быть не должно. И прежде чем ты ответишь что-нибудь, подумай над тем, что я сейчас скажу. Элоиза, ты - из Бриджертонов. И за кого бы ты ни вышла замуж, какую бы фамилию ни носила в браке, ты сама знаешь, что все равно останешься одной из Бриджертонов. А мы, Бриджертоны, всегда и во всем руководствовались лишь соображениями чести и достоинства не потому, что этого от нас требует свет, а потому, что мы сами такие.

Элоиза кивнула, с трудом сдерживая слезы, наворачивающиеся на глаза.

– Спрашиваю в последний раз, - брови Энтони грозно сошлись на переносице, - если есть какая-то причина, не позволяющая тебе стать женой Филиппа Крейна, назови ее. Есть такая причина?

– Нет, - прошептала Элоиза. Она была не готова к тому, что все так повернется, что ей уже сейчас придется отвечать на этот вопрос - не только Энтони, но и самой себе, - но, раз уж так случилось, Элоиза ответила, не колеблясь: - Такой причины нет.

– Я так и думал, - облегченно вздохнул брат.

Элоиза стояла молча, не зная, что еще сказать. Она отвернулась от Энтони - он все равно знал, что она плачет, но Элоизе не хотелось, чтобы брат видел ее слезы.

– Я выйду за него, - проговорила она, всхлипывая. - Но мне хотелось… хотелось бы…

Энтони помолчал, ожидая продолжения: он понимал, что сестре в ее состоянии сейчас трудно разговаривать. Но Элоиза продолжала молчать, и Энтони спросил:

– Так чего бы тебе хотелось, Элоиза?

– Хотелось бы, чтобы это был брак по любви, - прошептала она так тихо, что сама едва слышала себя.

Энтони, тем не менее, отлично расслышал ее слова - он всегда славился своим удивительным слухом.

– Я понимаю тебя, - сухо произнес он, кивнув. - Но что теперь делать - раньше надо было думать!

В эту минуту Элоиза готова была возненавидеть брата.

– Ты должен знать, о чем я говорю, - попыталась объяснить она. - Ты сам в свое время вступал в брак по любви!

– Да будет тебе известно, - тон Энтони давал понять, что ему не очень нравится, что разговор перешел на его персону, - что я женился на Кейт потому, что нас с ней застукали в весьма щекотливой ситуации, а человек, который нас заметил, едва ли не самый большой сплетник во всей Англии.

Элоиза закусила губу. Со дня свадьбы Энтони прошло так много времени, что она уже и не помнила, при каких обстоятельствах был заключен этот брак.

– Я не любил тогда свою жену, - заявил Энтони. - А если и любил… - голос его стал мягче, в нем появились ностальгические нотки, - если и любил, то еще не осознавал этого.

– Как бы то ни было, - заключила Элоиза, - можно сказать, что тебе все-таки повезло в браке, Энтони.

“Как знать, может быть, и мне с сэром Филиппом, в конце концов, так же повезет!” - подумалось ей.

– Ты права, - улыбнулся вдруг Энтони, словно вовсе и не сердился на нее только что.

– Я, должно быть, ужасная эгоистка! - Проговорила Элоиза. - Когда Пенелопа вышла замуж, мне было очень одиноко… я думала только о себе… Боже мой, какая же я эгоистка, Энтони!

– Все нормально, Элоиза. - В улыбке Энтони сквозила какая-то светлая грусть. - Ты не эгоистка. И ты знаешь это.

Девушка посмотрела на брата, пораженная внезапной переменой, произошедшей в кем. И перемена эта пришлась как нельзя более кстати: если бы Энтони снова начал кричать на нее, произнес еще хотя бы слово повышенным тоном, Элоиза не выдержала бы и сорвалась на него. А это могло бы испортить отношения между сестрой и братом раз и навсегда.

– Конечно, - поспешила заверить она Энтони, - я была рада за Колина и Пенелопу… то есть и была, и сейчас рада…

– Я это знаю, - кивнул он.

– Но я и завидовала их счастью. А я не должна была им завидовать!

– Это, может быть, и правда не очень хорошо, Элоиза, но это естественно. Все люди грешны…

– После этой свадьбы Пенелопа стала мне, по сути дела, сестрой… Я не должна была им завидовать!

– Ты же уже сказала, что радовалась за нее!

– Да. Сказала. Сказала - и действительно радуюсь.

Энтони улыбнулся, терпеливо выжидая, чтобы она продолжала.

– Но после их свадьбы я вдруг почувствовала себя очень одинокой… и старой. - Элоиза посмотрела на брата, пытаясь определить, действительно ли он понимает ее. - Я никогда раньше не боялась остаться старой девой, а тут вдруг…

– Господи, откуда такие мысли, Элоиза? Молодая, красивая…

– Я, конечно, допускала такой вариант - я могу остаться старой девой, - но раньше почему-то это не особенно пугало меня. Должно быть, я успокаивала себя тем, что Пенелопа тоже останется старой девой и всегда будет рядом со мной. Конечно, это не очень хорошо, когда у тебя какие-то проблемы, утешаться тем, что у другого такие же…

– Я думаю, - усмехнулся Энтони, - Пенелопа сама не ожидала, что когда-нибудь выйдет замуж! Честно говоря, я и представить себе не мог, что они с Колином поженятся. Вроде бы знали друг друга много лет, и, хотя и дружили, никакой особой любви между ними не было, а потом вдруг вспыхнула… Но, как говорится, неисповедимы пути Господни!

Элоиза кивнула, задумавшись, способна ли она сама к внезапно вспыхнувшей любви. Пожалуй, вряд ли - она всегда жила рассудком, а не эмоциями.

– Я рада, что они поженились, - в сотый раз повторила Элоиза.

– Я это знаю, - снова кивнул Энтони.

– Мы с сэром Филиппом, - Элоиза кивнула на дверь, хотя Филипп, скорее всего, находился сейчас этажом ниже, в столовой, - переписывались почти год. Затем он вдруг заговорил обо мне как о своей возможной жене. Поначалу эта идея показалась мне безумной. Жениться на женщине, которую даже ни разу не видел - кто на это способен? И я ничего не ответила ему.

Помолчав, Элоиза продолжала:

– Но все вдруг изменилось, когда Колин и Пенелопа внезапно поженились. После этого я уже стала смотреть на предложение сэра Филиппа другими глазами. Я еще раз перечитала его письмо… Теперь оно уже не казалось мне письмом сумасброда, способного вдруг загореться идеей жениться на почти незнакомой ему женщине. Та форма, в которой было выражено его предложение, показалась мне взвешенной и тактичной. Это даже не было, собственно, предложение руки и сердца - Филипп просто предлагал мне погостить у него и познакомиться поближе, а там видно будет… И я все чаще стала ловить себя на том, что склоняюсь к мысли: а чем черт не шутит? Я убрала его письма подальше в стол, словно желая спрятать их от самой себя, но мне стало казаться, что они прожигают стол изнутри…

Энтони слушал молча и лишь держал сестру за руку, словно давая ей почувствовать, что он все отлично понимает.

– Я должна была что-то сделать, совершить, наконец, поступок… Мне надоело ждать, когда же судьба соизволит улыбнуться и мне!

– Элоиза, - голос Энтони звучал напряженно, - меньше всего я боюсь того, что…

– Энтони!

– Нет, дай мне договорить! - Энтони сильнее сжал ее руку. - За тебя я могу не беспокоиться - ты меньше всего похожа на тех, кто пассивно ждет милостей от судьбы, Элоиза. Ты всегда была человеком действия. Мне ты все-таки можешь верить: как-никак я - не люблю хвастаться, но это действительно так! - вырастил тебя, был для тебя, можно сказать, вторым отцом, хотя порой и сам был не рад, что мне досталась эта ноша.

Элоиза почувствовала, как у нее защемило сердце. Энтони был прав: после смерти отца он, по сути дела, стал им для своих сестер и братьев и многие годы безропотно нес нелегкую ношу. Лишь сейчас Элоиза осознала это в полной мере и в порыве чувств сжала руку Энтони.

– Ты всегда берешь быка за рога, Элоиза, - произнес он. - И всегда отлично знаешь, чего хочешь от жизни. Тебе самой может казаться, что это не так, но поверь - мне со стороны видно лучше.

Закрыв на минуту глаза, Элоиза покачала головой:

– Во всяком случае, идея сэра Филиппа показалась мне не лишенной смысла. И вот я здесь…

– Что ж, - задумчиво проговорил Энтони, - идея, пожалуй, и впрямь неплохая. Твой Филипп, кажется, человек порядочный…

Элоиза усмехнулась, хотя, казалось бы, сейчас ей должно было быть не до смеха:

– Когда это ты успел сделать такой вывод? В тот момент, когда душил его?

Энтони посмотрел на нее с видом превосходства:

– Зря смеешься, сестренка! Во время драки можно многое узнать о своем сопернике. Твой Филипп боролся по-честному!

– Зато вы не по-честному. Четверо на одного!

– А я и не говорю, - хмыкнул он, - что мы боролись по-честному!

– Энтони, ты неисправим!

– И это говоришь ты, после того как заварила такую кашу?

Элоиза почувствовала, что краснеет.

– Хорошо. - Деловой тон Энтони свидетельствовал о том, что он собирается резко сменить тему. - Поступим, я думаю, следующим образом. Ты собираешь вещички, и мы все едем в Май-Коттедж, побудем там с недельку…

Май- Коттедж -так называлось поместье Бенедикта в Уилтшире - находился недалеко от Ромни-Холла. Бенедикт проводил там большую часть года с женой и тремя очаровательными сыновьями. Уютный дом был хотя и не очень большим, но вполне мог, помимо хозяев, вместить еще с полдюжины Бриджертонов.

– Твой Филипп может навещать тебя там каждый день. - Фраза Энтони была произнесена, однако, таким тоном, словно Филипп не просто может, а категорически обязан являться каждый день в Май-Коттедж.

Элоиза кивнула.

– Если к концу недели, - продолжал Энтони, - я решу, что он подходящий муж для тебя, вы поженитесь.

– Ты уверен, - прищурилась она, - что за неделю сможешь как следует узнать человека?

– Как правило, недели для этого достаточно, - ничуть не сомневаясь, изрек Энтони. - В крайнем случае двух.

– А если сэр Филипп сам не захочет жениться на мне? - предприняла Элоиза последнюю попытку.

– У него нет выбора, если только ему дорого его доброе имя.

Элоиза молчала.

– Надеюсь, - Энтони пристально посмотрел на нее, - мы поняли друг друга, сестренка?

Элоиза кивнула. План Энтони показался ей довольно разумным - по крайней мере, разумнее, чем то, что могли бы предложить остальные братья. В конце концов, за неделю многое может произойти, и если она все-таки решит не выходить замуж за Филиппа, то за это время она успеет что-нибудь придумать, чтобы избежать этой свадьбы.

Да, за неделю многое может произойти - вспомнить хотя бы, как все изменилось для Элоизы за прошедшую…

– Может быть, - улыбнулся Энтони, - стоит вернуться в столовую? Ты же так и не поужинала, а если мы не поторопимся, Колин съест не только то, что на столе, но и весь дом с хозяином в придачу! Впрочем, что касается хозяина, по мне, лучше бы он его и вправду съел - не тратиться на свадьбу…

– Энтони!

– Шутка, Элоиза, шутка! Поторопись, если хочешь убедиться, что твой Филипп все еще в числе живых!

***

– Уверяю вас, ребята, - говорил Бенедикт в тот момент, когда Элоиза и Энтони входили в столовую, - эту девицу из таверны надо было видеть! Я еще ни у одной бабы не видел таких больших…

– Бенедикт! - строго прервала его Элоиза. Он резко обернулся к ней.

– Извини, сестренка! - Бенедикт покорно вытянул по швам руки, которые только что демонстрировали немыслимые размеры интересных частей тела девицы из таверны. - Я не знал, что ты здесь.

– Ты ведь, насколько мне известно, женат! - с сарказмом напомнила ему Элоиза.

– Что же мне теперь, - фыркнул он, - вообще не смотреть на женщин? Может, прикажешь и глаза завязать?

– Конечно, если не умеешь смотреть на них без вожделения!

– Элоиза, - важно заметил Грегори, - есть вещи, которые, если ты мужчина, просто невозможно не замечать - это происходит против твоей воли.

– Подтверждаю, - вставил Энтони. - Я тоже там бывал и видел собственными глазами - такое и впрямь невозможно не заметить!

Элоиза переводила взгляд с одного брата на другого, тщетно пытаясь отыскать в этом бедламе хоть какой-нибудь признак здравого смысла. Взгляд ее упал на Филиппа, и Элоиза не без удивления отметила, что, пока она препиралась в его кабинете с Энтони, сам Филипп уже успел не только найти общий язык с остальными ее братьями и перейти с ними на ты, но и изрядно приложиться с ними.

– Сэр Филипп! - попыталась привлечь его внимание Элоиза.

Филипп в ответ лишь пьяно ухмыльнулся:

– Я знаю, о ком они говорят. Сам не раз бывал в этой таверне. Да, Люси действительно славится на всю округу своими формами!

– Известно, - усмехнулся Бенедикт. - Я - вы же знаете, ребята! - живу здесь неподалеку, в часе езды верхом, а если будешь погонять как следует, выйдет и того меньше.

Грегори запанибратски подмигнул Филиппу:

– Признайся, Филипп, а сам ты когда-нибудь с этой Люси… того?

Элоиза поморщилась. Это уже выходило за всякие рамки.

– Грегори!!! - во весь голос крикнула она, перекрывая пьяный шум. Меньше всего ей хотелось бы знать, имел ли дело сэр Филипп с какой-то девицей с огромными грудями. Не говоря уже о том, что мужчинам вообще не следует обсуждать подобные вопросы в присутствии дамы.

Филипп, тем не менее, помотал головой:

– Эта Люси замужем, в конце концов! Да и я до недавнего времени был женат.

– Мне кажется, - прошептал Энтони на ухо сестре, - этот парень тебе подходит. Во всяком случае, в том, что он будет тебе верен, можешь не сомневаться.

– Я рада, что ты так думаешь, - негромко ответила она.

– Я видел Люси, - заявил Энтони. - Нужно действительно быть очень стойким мужчиной, чтобы суметь устоять перед ее чарами. Если сэр Филипп действительно сумел, это делает ему честь.

– А ты разве не устоял? - напрямую спросила Элоиза, глядя брату в глаза.

– Да ты что! - скривился он, как от боли. - Моя Кейт, если бы узнала, спустила бы с меня семь шкур!

– Я спрашиваю не о том, что сделала бы с тобой Кейт, если б узнала - об этом нетрудно догадаться, - а о том, устоял ли ты перед чарами этой Люси.

– Честно говоря, - прищурился он, - было у меня с ней пару раз… Но сказать по правде, я пошел на это только ради того, чтобы дружки не говорили, что я под каблуком у жены. Надеюсь, Кейт ты об этом не скажешь?

– Ну, Энтони, признаться, не ожидала я от тебя! - покачала головой Элоиза. - Ладно, не скажу…

– Правильно, - кивнул он. - Зачем огорчать бедняжку - она меня любит без памяти…

– Ты лучше скажи, - вздохнула Элоиза, - что нам делать с этими красавчиками?

Филипп, Бенедикт и Грегори, судя по их виду, были уже сильно пьяны. Колин выглядел потрезвее, но это потому, что больше налегал на еду, чем на вино.

Энтони усмехнулся:

– Не знаю, что ты собираешься делать, я же собираюсь присоединиться к ним!

Элоиза так и осталась стоять в дверях, глядя, как Энтони садится за стол и наливает себе бокал вина. Тема Люси и ее огромного бюста была, должно быть, наконец, исчерпана, ибо разговор сейчас шел о боксе. Филипп объяснял Грегори какой-то прием - и вдруг резко ударил его в лицо.

– Извини, приятель! - Филипп дружески похлопал его по спине. - Уверяю тебя, это скоро пройдет. В конце концов, вы меня отдубасили еще похлеще!

– Ничего страшного, старик! - пробормотал Грегори, потирая челюсть.

– Сэр Филипп! - громко провозгласила Элоиза. - Можно вас на минутку?

– Разумеется. - Филипп встал, хотя, по большому счету, и он, и остальные должны были встать сразу же, как только в комнату вошла дама.

– В чем дело, Элоиза? - Филипп подошел к ней.

– Я боялась, что они вас покалечат! - призналась она.

– Как видите, нет! - Было ясно, что Филипп выпил уже не менее трех бокалов вина.

– Вижу, - покачала она головой. - Непонятно только, почему!

Вместо ответа Филипп указал жестом на стол. Энтони доедал то немногое, что еще оставалось после Колина - оставалось только потому, что не было замечено им. Бенедикт раскачивался на своем стуле, пытаясь балансировать на двух его задних ножках. Грегори сидел с закрытыми глазами, бормоча себе под нос какую-то мелодию и думая, очевидно, все о тех же безразмерных прелестях Люси.

Филипп, снова повернувшись к Элоизе, красноречиво пожал плечами.

– Когда это вы успели подружиться? - фыркнула она.

– Сам не знаю, как это вышло. Помню только, что я сказал им: “Если вы собираетесь убивать меня, джентльмены, может быть, не будем терять время?” Это, очевидно, и растопило лед между нами.

Элоиза удивленно уставилась на него. Нет, она, должно быть, никогда не научится разбираться в мужской психологии! Если женщин Элоиза за свои двадцать восемь лет все-таки научилась хоть как-то понимать, то мужчины едва ли не каждый день удивляли ее все новыми сюрпризами.

Элоиза пристально смотрела на Филиппа, Филипп - на нее. Так они стояли молча в течение нескольких минут, пока, наконец, не заметили, что все это время за ними пристально наблюдал Энтони. Это, должно быть, немного протрезвило Филиппа, ибо он произнес:

– Элоиза, нам с вами придется пожениться.

– Я знаю, - тихо проговорила она.

– Если мы этого не сделаем, ваши братья шутить не будут - они меня действительно убьют!

– Ну, положим, вы преувеличиваете, хотя и не так уж сильно. Но поймите меня правильно, сэр, мне все-таки не хотелось бы, чтобы вы женились на мне исключительно ради того, чтобы остаться в живых, хотя, видит Бог, вашей смерти я, разумеется, не желаю.

Филипп в ответ лишь пробормотал что-то неразборчивое.

– Сколько же вы выпили? - спросила Элоиза, чтобы переменить тему.

– Да вообще-то не так уж и много, - рассеянно пробормотал Филипп. - Всего-то три, от силы четыре…

– Три или четыре чего? Бокала или бутылки?

Филипп смотрел на нее так, словно сам не знал ответа на этот вопрос.

Элоиза окинула взглядом стол и насчитала на нем четыре винных бутылки. Три из них были совсем пусты, четвертая - наполовину.

– Когда это вы успели? - удивилась Элоиза. - Мы с Энтони, кажется, отсутствовали не так уж и долго!

– Не судите меня строго, Элоиза, - потупился Филипп. - Мне пришлось выпить с вашими братьями, иначе бы они и впрямь убили меня.

Элоиза вдруг почувствовала себя безумно уставшей - от пьяных мужчин, от разговоров о замужестве, от всего и от себя в том числе. Силы ее были на исходе. Еще минута - и она взорвется…

– Энтони! - громко проговорила она. - Если уж мы решили ехать в Май-Коттедж, то я не вижу смысла тянуть с этим!

Энтони даже не поднял на сестру глаз, продолжая жевать.

– Угу! - было единственной его реакцией.

– Энтони! - сердито повторила Элоиза. - Ты, должно быть, не понял: я еду сейчас же!

Сердитые нотки в голосе сестры подействовали, наконец, на Энтони. Он поднялся из-за стола:

– Хорошо, Элоиза.

Никогда еще Элоиза не испытывала такого желания поскорее сесть в экипаж. Впрочем, через пару минут она уже сидела в нем.

Глава 11

…терпеть не могу мужчин, которые способны напиваться до потери человеческого облика! Так что ты, надеюсь, понимаешь, почему я отвергла предложение лорда Уэсткотта.

Из письма Элоизы Бриджертон брату Бенедикту, после того как она отвергла второе предложение о замужестве.

– Не верю! - всплеснула руками Софи Бриджертон, жена Бенедикта, женщина настолько субтильная и хрупкая, что казалась почти бесплотной. - Не может быть!

– Говорю тебе, - Элоиза откинулась в шезлонге с бокалом лимонада в руке, - это истинная правда! А затем они напились до беспамятства…

– Неудивительно! - усмехнулась Софи. - Мужчины все такие: хлебом не корми, дай только напиться!

Элоиза вдруг поняла, что именно больше всего действовало ей на нервы вчера вечером - спевшаяся компания пьяных мужчин. Вчера вечером ей так не хватало трезвой, разумной женщины, с которой она могла бы вволю поперемывать этим мужчинам кости.

– Готова поспорить, - прищурилась Софи, - мой муженек снова завел разговор об этой пресловутой Люси!

– Ты ее знаешь? - удивилась Элоиза.

– Да ее вся округа знает! Еще бы - такую стоит один раз увидеть, чтобы запомнить навсегда!

Элоиза безуспешно пыталась вообразить, что же все-таки представляет собой эта загадочная Люси.

– Честно говоря, - вздохнула Софи, - мне даже жаль бедняжку. Не говоря уже о том, что ей приходится страдать от повышенного мужского внимания, иметь такой бюст, мне кажется, не очень-то хорошо и для здоровья. Он такой большой, что, наверное, тянет ее к земле!

Элоиза попыталась скрыть смешок, но он все-таки прорвался.

– А Поузи даже однажды спросила у нее напрямую, не тяжело ли ей ходить с таким бюстом…

Рот Элоизы округлился от удивления. Поузи была сводной сестрой Софи, жившей у Бриджертонов до своего замужества и теперь обитавшей с мужем, веселым деревенским священником, всего в нескольких милях от Бенедикта и Софи. Поузи была едва ли не самым компанейским человеком, какого Элоизе приходилось когда-нибудь встречать. Такая способна была завязать дружбу с кем угодно, в том числе и с грудастой красоткой из таверны.

– И что она сказала? - спросила Элоиза.

– Кто, Поузи?

– Нет, эта Люси.

– Этого Поузи не говорила. Люси - прихожанка Хью, и делиться ее секретами означало бы нарушать тайну исповеди.

Элоиза решила: то, что Поузи не сплетница, делает ей честь.

– Мне, впрочем, и нет до этого дела, - заявила Софи тоном женщины, не сомневающейся в том, что муж ее любит. - Я знаю, что Бенедикт никогда не прельстится другой женщиной.

– Разумеется, - кивнула Элоиза. О том, как безумно любят друг друга Софи и Бенедикт, в их семье ходили легенды. Собственно говоря, Элоиза и отвергала до сих пор всех претендентов на ее руку потому, что каждый раз перед ее мысленным взором, как идеал, вставал пример брака Бенедикта и Софи. Элоизе все-таки хотелось сильных, пламенных страстей, хотелось выйти замуж по любви, а не потому, что у ее избранника три особняка, шестнадцать арабских скакунов и сорок две охотничьих собаки (именно это в первую очередь сообщил о себе один из сватавшихся к ней).

– Хотя, - продолжала, лукаво прищурившись, Софи, - поглядывать на нее он все-таки поглядывает… Но осуждать его у меня язык не поворачивается: мужчины есть мужчины, и ни один из них, думаю, не сможет сдержаться и хотя бы не обернуться, если мимо него пройдет такая пташка.

Элоиза хотела было что-то ответить Софи, но в этот момент вдруг заметила сэра Филиппа, направляющегося к ним через лужайку.

– Это он? - прошептала Софи.

– Он, - кивнула Элоиза.

– Симпатичный, ничего не скажешь! - одобрила Софи.

– Вроде бы, да, - рассеянно согласилась Элоиза.

– “Вроде бы”? - усмехнулась Софи. - Ты хочешь сказать, что до сих пор не удосужилась оценить его внешность? Рассказывай это другим, Элоиза, меня ты не обманешь - мы с тобой давние подруги, уж кому, как не мне, знать тебя вдоль и поперек!

Элоиза хотела было возразить, что подруги они с Софи не такие уж давние - ведь девушки познакомились всего за две недели до того, как Софи вышла за Бенедикта, но прикусила язык - это было бы все-таки не очень вежливо.

– Да, - кивнула она, - его можно назвать симпатичным, если тебе нравятся мужчины с простой, грубоватой внешностью.

– Как будто я не знаю, что именно этот тип мужчин тебе-то как раз и нравится! - фыркнула Софи.

Элоиза почувствовала, как краска стыда приливает к ее лицу.

– Не стану отрицать, в таких мужчинах есть своего рода шарм, - проговорила она.

– Смотри, - воскликнула Софи, - он принес цветы!

– Чего и следовало ожидать - он увлекается ботаникой.

– От этого ни его поступок, ни букет не перестают быть милыми. Посмотри, с каким вкусом подобраны цветы!

– Неудивительно, - проворчала Элоиза. - Раз он разбирается в цветах, то ему и карты в руки.

– Элоиза, - поморщилась Софи, - прекрати!

– Что я должна прекратить?

– Ты все время почему-то пытаешься принизить сэра Филиппа. Чем, в конце концов, он перед тобой провинился?

– Вовсе я не пытаюсь его принизить! - фыркнула Элоиза, в глубине души, однако, признавая, что действительно несправедлива к бедняге Филиппу. Но ее все еще бесило то, что ее братья - пусть из самых лучших побуждений - посмели распоряжаться ее жизнью, вот она и отыгрывалась на ни в чем не повинном Филиппе.

– Как бы то ни было, - заявила Софи, - цветы очень милы, даже если он выбирал самые лучшие из восьми тысяч экземпляров.

Элоиза вяло кивнула. В этот момент она готова была презирать себя. Ей хотелось быть вежливой с Филиппом, встретить его приветливой улыбкой, но, как ни старалась, она не могла переломить себя.

– Бенедикт так и не рассказал мне всех деталей, - посетовала Софи. - Сама знаешь, как обычно разговаривают мужчины: что тебе больше всего интересно, этого-то как раз и не скажут! - Софи, казалось, совершенно не замечала того, что Элоиза не в духе, или, может быть, делала вид, что не замечает.

– А что тебе интересно? - спросила Элоиза.

Софи посмотрела на Филиппа, прикидывая, насколько он далеко от них, успеет ли она спросить у Элоизы то, что хочет. Наклонившись к уху подруги, Софи прошептала:

– Скажи, это правда, что до того, как ты убежала к этому Филиппу, раньше ты его вообще не знала?

– Лично - нет, - уклончиво ответила Элоиза.

Элоизе казалось, что со стороны ее история может показаться глупой, и она не спешила рассказывать ее даже такой близкой подруге, как Софи. Кто бы мог подумать, что девушка из рода Бриджертонов способна вдруг ни с того ни с сего убежать к практически незнакомому мужчине?

– Ну что ж, - подытожила Софи, - можно сказать одно: с чего бы ни началась эта романтическая история, закончилась она как нельзя лучше!

Элоиза промолчала, подумав о том, что история эта могла бы закончиться и получше. С момента встречи с Филиппом Элоиза подозревала, что конец истории может быть таким - она выйдет замуж за сэра Филиппа, но она и представить себе не могла, что выйдет за него подобным образом. И одному Богу известно, что готовит ей этот брак. При всей симпатии к сэру Филиппу Элоиза не могла бы сказать, что влюблена в него, как, впрочем, и он в нее, насколько она могла судить. Во всяком случае, пока. Может быть, им суждено полюбить друг друга в дальнейшем…

Но, наблюдая за тем, какими влюбленными глазами Бенедикт смотрит на Софи, Элоиза все больше склонялась к выводу, что совершает ошибку.

Достаточным ли поводом для брака является то, что сэру Филиппу необходима мачеха для его детей?

И, в конце концов, почему вообще считается, что каждый человек непременно должен жениться или выйти замуж, иметь детей? А если этот человек так и не встретит свою любовь? Не лучше ли в таком случае вообще оставаться одиноким?

Однако единственным способом ответить на эти и многие другие мучившие ее вопросы для Элоизы было выйти замуж за сэра Филиппа и посмотреть, как дальше пойдет жизнь…

А если жизнь пойдет плохо? Что тогда ей остается?

Какой выход у замужней женщины? Лишь один - смерть, но в планы Элоизы на ближайшие лет эдак… сие отнюдь не входило.

– Мисс Бриджертон!

Словно очнувшись, Элоиза подняла голову. Над ней стоял Филипп.

– Мисс Бриджертон, эти цветы для вас.

Почему от присутствия Филиппа у Элоизы вдруг начала кружиться голова?

– Спасибо, - проговорила она, принимая от него букет и поднося к лицу. - Какой чудесный запах!

– Прекрасные орхидеи, сэр! Позвольте спросить, где вам удалось их найти? - полюбопытствовала Софи.

– Сам вырастил, - немного смущенно ответил он. - У меня оранжерея.

– Ах да, конечно! Элоиза говорила мне, что вы ботаник. Я тоже в общем-то развожу цветы, но, думаю, до ваших научных изысканий мне далеко. Должно быть, поэтому они у меня и гибнут…

Элоиза подумала о том, что еще не представила Софи и гостя друг другу. Она откашлялась, привлекая к себе внимание.

– Сэр Филипп, - проговорила она, - познакомьтесь с Софи, женой Бенедикта.

Наклонившись, Филипп поцеловал руку Софи.

– Сэр Филипп Крейн, к вашим услугам, миссис Бриджертон.

– Можно просто Софи,, - улыбнулась та. - В конце концов, вы ведь уже почти член нашей семьи, не так ли? Так что не вижу смысла во всех этих формальностях.

Элоиза покраснела, когда Софи заявила о том, что Филипп - почти член семьи.

– С братьями Элоизы, как я понимаю, вы уже успели сойтись, - продолжала Софи. - Я слышала, вчера у вас было грандиозное застолье…

Филипп вдруг закашлялся.

– Честно говоря, - проговорил он, - я предпочел бы не вспоминать подробностей…

– Удивительно, что после того, что было, вы еще помните какие-то подробности! - усмехнулась Элоиза. - Осмелюсь полюбопытствовать: голова у вас после вчерашнего не болит?

– Не то слово - просто раскалывается! - признался он.

– Чего и следовало ожидать, - подытожила Элоиза.

– Элоиза! - одернула ее Софи.

Элоиза и сама понимала, что ей не следует принимать Филиппа подобным образом. Могла бы, в конце концов, и простить его за вчерашнее - хотя бы в благодарность за эти прекрасные орхидеи…

– Как чувствует себя Бенедикт? - спросила она у Софи.

– Проснулся довольно рано, - пожала плечами та, - но все утро ходил хмурый. А что до Грегори, то он еще и не вставал.

– Как видите, - улыбнулся Филипп, - мой случай еще не худший вариант!

– Я бы даже сказала, что лучший, - улыбнулась в ответ Софи, - если не считать Колина, но он почему-то всегда утром чувствует себя нормально, сколько бы накануне ни выпил - видимо, таков организм… А Энтони не в счет - он единственный из всех почти не пил.

– Можно сказать, что ему повезло! - усмехнулся Филипп.

– Не хотите ли выпить чего-нибудь освежающего, Филипп? - спросила Софи, поправляя шляпку. - Лимонада, например?

– Буду весьма благодарен.

Софи поднялась и пошла в дом.

Оставшись наедине с Элоизой, Филипп почувствовал себя неловко. Он и никогда-то не был разговорчивым, а в данной ситуации, казалось, и вовсе язык проглотил.

– Я рад вас видеть, Элоиза! - произнес он исключительно ради того, чтобы хоть что-то сказать.

– Я вас тоже.

Филипп опустился в кресло. Оно было маловато для него, как и большинство кресел.

– Элоиза, - начал он, - я чувствую себя обязанным извиниться за свое вчерашнее поведение…

Элоиза вгляделась в его глубокие карие глаза, затем, потупившись, опустила взгляд на сочную зеленую траву лужайки. По тому, что она прочитала в глазах Филиппа, она поняла, что он искренен в своем раскаянии, как и в своих намерениях. Элоиза по-прежнему не могла сказать, что знает человека, которому по прихоти судьбы предстояло вскоре стать ее мужем, но, как ей казалось, сэр Филипп из тех, кто если уж говорит, что раскаивается, то искренне. Тем не менее, тон Элоизы, когда она заговорила, был достаточно отстраненным:

– Я не в первый раз наблюдаю мужские застолья, Филипп. В конце концов, у меня ведь четверо братьев - успела повидать и не такое…

– Но я же понимаю, что вел себя вчера не лучшим образом. Поэтому спешу заверить вас - вчерашний вечер был исключением, злоупотреблять спиртным мне несвойственно.

Элоиза кивнула, давая понять, что принимает его извинения. Повисла пауза.

– Элоиза, - произнес, наконец, Филипп, - со вчерашнего вечера я успел многое обдумать…

– Я тоже, - призналась она.

Филипп ослабил свой шейный платок, словно тот душил его.

– Пожениться мы теперь, во всяком случае, обязаны, - проговорил он.

Филипп не сказал ничего нового по сравнению с тем, что уже знала Элоиза, но то, как именно он это сказал, прозвучало, на ее взгляд, просто ужасно. И лицо Филиппа, и его голос оставались абсолютно бесстрастными. Казалось, Элоиза была для него какой-то загадкой, которую ему предстояло разгадать. Или, может быть, это ей только показалось, а была лишь деловая манера, с которой Филипп говорил о неизбежности брака. Неизбежность эту Элоиза и сама отлично осознавала, и все-таки было бы лучше, если бы Филипп не упоминал о ней вслух. По спине Элоизы пробежали мурашки.

Всю свою жизнь - по крайней мере, взрослую жизнь - Элоиза прожила, самостоятельно распоряжаясь собственной судьбой, и чувствовала себя самой счастливой девушкой на свете, потому что ее родные никогда не препятствовали ей в этом. И сейчас, когда после стольких лет свободы братья вынуждали ее выйти замуж, пусть даже за человека, к которому она не испытывает никакой антипатии, Элоиза почувствовала себя глубоко несчастной.

И это состояние усугублялось тем, что она чувствовала, что во всем виновата сама. Элоиза злилась на себя, и это заставляло ее бросаться на окружающих.

– Я, со своей стороны, - мрачно произнес Филипп, - постараюсь сделать все, чтобы вы были счастливы в этом браке, Элоиза. И смею надеяться, что вы станете хорошей матерью моим детям.

Элоиза промолчала, заставив себя лишь слегка улыбнуться. При всем своем сочувствии детям Филиппа, как не хотелось ей вступать в брак только потому, что им нужна мать!

– Я приложу все усилия, - так же формально, как и Филипп, после продолжительной паузы ответила она, - чтобы оправдать ваши надежды.

– Что ж, - подытожил Филипп, - можно считать, что все решено.

“Все решено”. Элоизе хотелось плакать, кричать от бессилия, кусать губы в кровь… Все решено. Обратного пути нет. И что самое ужасное - винить в том, что все так получилось, ей некого, кроме себя самой. Кто, в конце концов, заставлял ее мчаться посреди ночи к Филиппу, не предупредив никого, в том числе и его самого, не дождавшись даже, пока Филипп пригласит для нее компаньонку? Элоиза так торопилась сама решить свою судьбу, что в этой спешке даже не подумала, что все может выйти как раз наоборот… Что ж, Энтони прав: она сама заварила эту кашу, и расхлебывать последствия придется ей. Все решено.

– Ну что ж, отлично! - выдавила она из себя.

– Вы, кажется, не рады? - забеспокоился Филипп.

– Я вполне рада.

– По вашему виду этого не скажешь.

– Уверяю вас, сэр, я рада, рада, как никогда! - взорвалась Элоиза.

Филипп что-то пробормотал себе под нос.

– Что? - переспросила Элоиза.

– Вы о чем? - сделал вид, будто не понял, он.

– Вы, кажется, что-то сказали, сэр!

– Вам почудилось.

– Уверяю вас, нет.

Филипп сердито посмотрел на нее:

– Если бы я хотел, чтобы вы услышали, я бы произнес это вслух.

– Но если вы не хотели, чтобы я слышала, зачем вообще было говорить?

– Потому что я не мог держать это в себе.

– Так что же именно вы сказали, сэр? - потребовала она.

– Может быть, не надо? - Филипп всей пятерней нервно теребил волосы.

– Надо. Если мы действительно собираемся стать мужем и женой…

– Точных своих слов я уже не помню. Что-то об отсутствии у женщин здравого смысла…

Филипп знал, что не стоило бы говорить этого вслух. Это прозвучало бы невежливо в любой ситуации, тем более сейчас. Но Элоиза вынудила его, пристав буквально с ножом к горлу.

Филипп не ожидал от Элоизы безумной радости по поводу предстоящего брака, влюбленных взглядов, нежных слов… Но быть хотя бы немного повежливее она бы уж могла постараться, в конце концов!

Да и с чего она так на него взъелась? Что они вынуждены пожениться - так это ей и без того известно… Могла бы, между прочим, и быть ему благодарна за то, что он, как истинный джентльмен, готов жениться на ней после того, как якобы опозорил - хотя его-то вины здесь вовсе нет! Другой на его месте мог бы и отказаться…

– Что ж, - ни с того ни с сего сказала вдруг Элоиза, - я рада, что этот разговор состоялся.

Филипп удивленно уставился на нее. Что, черт побери, она имеет в виду?

– Что, простите? - переспросил он.

– Я рада, - проговорила она, - что мы, наконец, все выяснили. Муж и жена, в конце концов, должны понимать друг друга!

Филипп едва сдержался, чтобы не застонать. Подобный разговор явно не мог кончиться добром.

– И, - резко добавила Элоиза, - теперь я, наконец, расстанусь с иллюзиями насчет того, что вы думаете по поводу всего женского пола.

Филиппу не хотелось идти на конфликт, но он чувствовал, что его не избежать.

– Я, кажется, ничего не говорил относительно всего женского пола!

– Вы сказали что-то об отсутствии здравого ума у женщин. По-вашему, этого недостаточно, чтобы сделать вывод?…

– Я сказал это сгоряча.

– Сгоряча-то как раз и говорят именно то, что думают! - усмехнулась она.

– Я поспешил сделать обобщение. Я не имел в виду всех женщин…

– Кого же конкретно вы имели в виду? - прищурилась Элоиза. - Уж не меня ли?

После таких слов Филипп совсем растерялся.

– Элоиза, - забормотал он, уже не отдавая себе отчета в том, что говорит, - простите меня… но иногда вы, поверьте, действительно бываете невыносимы…

– Ну, спасибо! - Элоиза словно единым махом выдохнула что-то, копившееся внутри ее. - Ни от кого я еще не слышала таких слов!…

– Неужели ни от кого?

– Во всяком случае, не от тех, кто мне близок.

Филипп нервно поерзал в кресле. Почему, черт побери, эти кресла всегда делают такими маленькими - разве крупные мужчины уже перевелись?

– Поздравляю, - усмехнулся он, - вас, должно быть, окружают немыслимо вежливые люди, если никто из них никогда не делал вам замечаний, несмотря на все ваши выходки!

Элоиза вспыхнула, но ничего не сказала. Пауза затягивалась.

– Простите меня, - вдруг прошептала Элоиза. Филипп посмотрел на нее, не веря своим ушам. Она просит у него прощения? За что?

– Что вы сказали? - переспросил он.

– Я сказала “простите меня”, - отчетливо выговорила Элоиза.

– Ничего страшного, - отозвался Филипп. Новая пауза.

– А, собственно, “простите”… за что? - осторожно спросил он.

Элоиза посмотрела на него. В глазах ее явственно читалось сожаление о том, что инцидент еще не исчерпан.

– Нужно ли говорить? - вздохнула она.

– Если мы собираемся стать мужем и женой… - повторил Филипп ее же фразу.

– За то, - сквозь зубы проговорила Элоиза, - что я зла на весь мир и отыгрываюсь на вас. Только умоляю - не спрашивайте, почему я зла. Иначе я встану и уйду, чтобы никогда больше не видеть вас - не потому, что имею что-то против вас, а потому, что дальнейшие объяснения, поверьте, для меня невыносимы.

Филипп решил, что, продолжая спор, он сделает только хуже.

– Я принимаю ваши извинения, Элоиза, - произнес он. Филипп выждал с минуту, прежде чем снова заговорить.

Эта минута показалась ему едва ли не самой длинной в его жизни.

– Не знаю, Элоиза, - начал, наконец, он, - станет ли вам от этого легче, но должен сказать: я собирался сделать вам предложение еще до того, как в моем доме появились ваши братья, - официально, с кольцом и со всем, что там полагается… Согласен, может быть, предложение нужно делать и не так, возможно, я не знаю всех формальностей - сами понимаете, я не каждый день делаю женщинам предложения. Откровенно говоря, моей первой жене я сделал предложение… скажем так, тоже не при совсем обычных обстоятельствах.

Элоиза снова посмотрела на него. Как показалось Филиппу, на этот раз взгляд ее был немного теплее.

– Элоиза, - предпринял он попытку убедить ее, - поверьте мне, я бы предпочел, чтобы решение о нашем браке было принято в других условиях. Но о том, что это все-таки произошло, я ни капли не жалею.

– В самом деле? - В голосе Элоизы звучала надежда.

– Уверяю вас. - Филипп помолчал. - Элоиза, будь моя воля, я бы не стал спешить со свадьбой, но с братьями вашими мне трудно спорить. Впрочем, я могу их понять. Скажу даже больше: они, я считаю, еще проявили снисходительность к вам, позволив выждать неделю или две. Я бы на их месте заставил вас обвенчаться в тот же вечер.

Элоиза огляделась вокруг, словно надеясь увидеть своих братьев. И действительно увидела их - они спускались с пригорка, направляясь к ним. Однако подошли бы они не раньше чем через полминуты, и Элоиза решила, что за это время она успеет задать Филиппу еще, по крайней мере, один вопрос. Но какой именно? Нужно задать тот, который был бы самым главным… Мысли Элоизы лихорадочно заработали, ей казалось, что Филиппу слышно, как в голове у нее бешено вращаются шестеренки.

– Почему вы решили, что мы с вами подходим друг другу? - спросила она.

– Что? - переспросил он. На самом деле Филипп преотлично расслышал ее, но ему хотелось выгадать хотя бы несколько лишних секунд для обдумывания ответа. На такой вопрос так сразу не ответить!

Но вообще-то Филипп отлично знал ответ: “Потому что вы - это вы”.

– Почему вы решили, что мы с вами друг другу подходим? - Тон Элоизы был тверд и категоричен.

Такой же была и сама Элоиза. Филипп знал, что эта девушка не из тех, кто, желая что-нибудь узнать, станет ходить вокруг да около. Элоиза формулировала вопросы четко, кратко, стремясь проникнуть в самую суть дела.

– Видите ли, я… - нерешительно начал он.

– Все ясно, - резко и сердито прервала она его. - Сейчас вы скажете: “Право же, сам не знаю, возможно, интуиция…”

– Нет, я знаю, - попытался возразить он. Какому мужчине понравится, если ему говорят, что он сам не знает, чего хочет от жизни?

– Не знаете, - отрезала она. - Знали бы - сразу же четко сформулировали бы, безо всяких “видите ли”.

– Ну знаете, - взорвался Филипп, - человек все-таки не машина, чтобы всегда так сразу, ясно и четко… Если вы будете придираться к каждому слову…

Неизвестно, что произошло бы дальше, если бы рядом вдруг не раздался веселый голос Бенедикта:

– А вот и наша парочка! Что, никак уже первая семейная ссора? Ничего, ничего! Милые бранятся - только тешатся!

Филипп был рад, что братья подошли к ним - в этот момент он обрадовался бы и самому дьяволу, если бы тот прервал его ссору с Элоизой.

– Проголодался? - Фамильярно похлопав Филиппа по плечу, Бенедикт опустился в кресло. - Я решил, будет лучше, если мы позавтракаем на свежем воздухе. Правда?

Филипп поднял взгляд. Над ним стоял лакей, еле удерживающий поднос, груженный таким количеством еды, что ее хватило бы на целый полк. Бедняга едва не падал под тяжестью своей ноши.

– Ну, как ты? - обратился Энтони к Элоизе, присаживаясь рядом с ней.

– Нормально, - коротко ответила она.

–

Проголодалась?

–

Нет.

– Как настроение?

– Лучше не бывает! - огрызнулась Элоиза.

– Что это на нее сегодня нашло? - спросил Энтони, то ли обращаясь к Филиппу, то ли просто в пространство. - Обычно она куда разговорчивее!

Филипп промолчал. Если бы Элоиза ударила сейчас Энтони, Филипп только одобрил бы этот поступок.

Лакей с большим трудом поставил поднос на стол, извинившись за свою неловкость.

– Ничего страшного, - успокоил его Энтони. - Для того, чтобы принести столько еды, сколько поглощает за раз один только Колин, не хватило бы и силы самого Геркулеса!

Усевшись, братья тотчас же принялись за еду.

– Я смотрю, голубки, вы уже успели отлично поладить между собой! - пробасил Энтони с набитым ртом, обращаясь к сестре и Филиппу.

– С чего это ты взял? - Элоиза посмотрела на брата с нескрываемой враждебностью.

– Да с того, что вы уже ссоритесь! Я же говорю, милые бранятся - только тешатся!

– Ну спасибо, ты меня успокоил! - усмехнулся Филипп.

– Моя жена тоже все время меня пилит: и то ей якобы не так, и это не этак. Но я-то знаю, что на самом деле мы без ума друг от друга!

Элоиза снова кинула на брата сердитый взгляд.

– Я уже давно выработал стратегию, как вести себя в подобных случаях, - с видом знатока сообщил Энтони. - Я поступаю по-своему, но обставляю дело так, что ей кажется, будто я послушался ее.

Филипп тайком покосился на Элоизу. Похоже, ей хотелось ответить брату какой-нибудь колкостью, но она сдерживалась, хотя это и стоило ей больших усилий.

– Ты давно здесь? - спросил Энтони у Филиппа.

– Не больше пары минут.

– Да, - словно вдруг вспомнила Элоиза, - должна сказать, что сэр Филипп только что сделал мне предложение.

Филипп вдруг закашлялся, словно чем-то подавился.

– Простите? - переспросил он.

– Вы же сами сказали: “Пожениться мы, разумеется, должны!” - заявила Элоиза.

– Он прав, - проговорил Энтони, пристально глядя на Элоизу, - пожениться вам придется. И к чести сэра Филиппа, должен заметить, что он без колебаний признал это.

– Кто-нибудь еще будет эти пшеничные лепешки? - спросил Колин. - Нет желающих? Отлично - мне же больше достанется!

Энтони дружески подмигнул Филиппу:

– Не обращай внимания, приятель, она просто злится, что мы все решили за нее. Через пару дней, будь уверен, отойдет!

– Со мной все в порядке! - проворчала Элоиза.

– Выглядишь ты, во всяком случае, неплохо, - подтвердил Энтони.

– Шел бы ты… - огрызнулась она.

– А куда мне идти? - словно бы и не обидевшись, пожал плечами тот. - Я в гостях у Бенедикта! Не так ли, Бенедикт?

Элоиза молчала.

– Тебе, между прочим, письмо! - Энтони протянул Элоизе конверт.

Та взглянула на него и сразу же, как понял Филипп, узнала почерк.

– От мамы, - сказал Энтони, хотя Элоиза и сама уже это поняла.

– Вы хотите прочитать его? - спросил у нее Филипп.

– Не сейчас.

Филиппу было ясно, что она не хочет читать его при братьях.

Он вдруг понял, что ему следует сделать, и быстро поднялся.

– Лорд Бриджертон, - официально обратился Филипп к Энтони, - позвольте мне поговорить с вашей сестрой наедине.

– Ты только что говорил с ней наедине! - пробурчал, не отрываясь от пищи, Колин, но Филипп, проигнорировал его, вновь обращаясь к Энтони:

– Лорд?

– Разумеется, - кивнул тот, - если, конечно, Элоиза сама не против.

– Она не против, - продолжая жевать, усмехнулся Колин. Филиппу вдруг сильно захотелось набить морду всем членам семейства Бриджертон.

– Пойдемте. - Филипп потянул Элоизу за руку, не оставляя ей времени для спора.

Он шел через лужайку так быстро, что Элоиза едва поспевала за ним.

– Куда вы меня тащите? - проворчала она.

– Сам не знаю.

– Не знаете? Кто ж тогда знает?

Филипп вдруг остановился так резко, что Элоиза, не успев затормозить, налетела на него всем телом, что, впрочем, Филипп нашел вполне приятным. Но Элоиза, не дав ему насладиться этой случайной близостью, тут же отпрянула от него.

– Как я могу знать, куда я вас тащу, - усмехнулся он, - если я в первый раз в этом чертовом поместье? Вы должны здесь ориентироваться лучше меня!

– Ладно, - обреченно вздохнула она, - тащите, куда хотите.

Филипп повел ее к дому.

– Куда ведет эта дверь? - спросил он, остановившись у заднего крыльца.

– В дом.

– Не умничайте, это и так ясно! Конкретнее?

– Через кабинет Софи в коридор.

– Софи сейчас в своем кабинете? - прищурился он.

– Вряд ли. Она ведь пошла вам за лимонадом, верно?

– Отлично. - Филипп рванул дверь, мысленно поблагодарив Бога, что та оказалась не заперта, и заглянул внутрь. Кабинет Софи был пуст, но дверь в коридор открыта. Отпустив руку Элоизы и пройдя через кабинет, Филипп закрыл дверь. Когда он вернулся, Элоиза по-прежнему стояла в проеме наружной двери, с любопытством ожидая, что же будет дальше.

– Закройте дверь, - приказал он.

– Что? - заморгала она.

– Закройте дверь, я сказал!

Филипп редко разговаривал с кем бы то ни было таким приказным тоном. Но сейчас, после целого года пассивного ожидания того, что же принесет ему судьба, Филипп, наконец, почувствовал, что настало время брать быка за рога.

И он отлично знал, что ему делать.

– Закройте дверь, Элоиза, - повторил Филипп в третий раз, уже спокойнее.

Глаза Элоизы округлились.

– Филипп… вы хотите сказать, что… - сбивчиво залепетала она.

– Да закройте же, наконец, эту чертову дверь!

Но Элоиза словно приросла к месту, она как будто не понимала его слов. Впрочем, в этот момент Филипп сам себя не понимал.

– Филипп, вы… я…

Шагнув к двери, Филипп громко щелкнул замком.

– Что вы делаете? - В голосе Элоизы звучал испуг.

– Вы сомневались, подходим ли мы друг другу… - произнес он.

От изумления глаза Элоизы расширились еще больше. Филипп решительно шагнул вперед:

– Я собираюсь проверить это прямо сейчас.

Глава 12

…мне хотелось бы знать, как именно ты поняла, что вы с Саймоном подходите друг другу? Я лично еще не встречала мужчину, про которого могла бы с уверенностью сказать, что мы с ним друг другу подходим, - несмотря на то что выезжаю в свет вот уже четвертый год.

Из письма Элоизы Бриджертон своей сестре, герцогине Хастингс, написанного после того, как Элоиза отвергла третье по счету предложение о браке.

Не успела Элоиза опомниться, как губы Филиппа слились с ее губами. Судя по его напору, поцелуй обещал продлиться никак не меньше целого века.

Но вот поцелуй, наконец, закончился. Отойдя от Элоизы на шаг, Филипп пристально посмотрел на нее.

Просто посмотрел на нее…

Но от этого взгляда Элоизе стало не по себе. Элоиза знала, что она в общем-то недурна собой, но отнюдь не ослепительная красавица. Филипп же сейчас рассматривал ее так, словно хотел запечатлеть в своем сознании все мельчайшие черточки ее лица.

– Что вы делаете? - прошептала она.

– Пытаюсь рассмотреть тебя. - Палец Филиппа коснулся ее щеки и провел линию до подбородка. - Ты все время в движении, мне не удается тебя даже как следует рассмотреть.

Элоиза почувствовала, что ноги, став словно ватными, перестают держать ее. Она была не в состоянии даже шевельнуться - только смотрела в темные, глубокие, как омуты, глаза Филиппа.

– Ты очень красивая! Знаешь, что я подумал, когда увидел тебя в первый раз?

Не в силах произнести ни слова, Элоиза лишь помотала головой.

Филипп придвинулся к ней ближе.

– Мне показалось, что я тону в твоих глазах, - выдохнул он почти без голоса.

Элоиза почувствовала, что ее против воли тянет в объятия Филиппа.

Филипп нежно дотронулся кончиком пальца до ее губ. От этого простого прикосновения у Элоизы закружилась голова. В ней словно рождалось что-то новое, проникая в тайники ее души, неведомые до сих пор ей самой.

Впервые Элоиза почувствовала всю силу плотского желания и лишь теперь, чувствуя ее, начала понимать, что это желание не было только плотским. Оно затрагивало все ее существо - тело, мысли, душу… и что там еще есть у человека…

– Поцелуй меня, - прошептал Филипп.

– Это приказ? - улыбнулась она.

– Поцелуй меня.

– Вы… ты уверен, что хочешь этого? Если я поцелую тебя, я уже не смогу остановиться!

Притянув к себе голову Филиппа, Элоиза коснулась губами его губ.

Руки Филиппа обвились вокруг нее с неожиданной силой. Элоиза раздвинула губы, вбирая в себя горячий, влажный язык Филиппа. Его язык медленно двигался, словно желая исследовать все потаенные уголки ее рта, и от этих движений жар разливался по всему телу Элоизы. Тепло рук Филиппа, обнимавших ее, словно прожигало ее одежду.

Вдруг Элоиза замерла. В свои двадцать восемь лет, оставаясь девственницей, она, разумеется, кое-что знала - знала, что происходит с мужчиной, когда он обнимает и целует женщину. Ошибки быть не могло - Филипп сейчас был возбужден до крайней степени.

Элоиза попыталась было вырваться из объятий, но руки Филиппа крепко держали ее.

– Я хочу тебя, - прошептал он.

Элоиза почувствовала, что ноги ее подгибаются. Она рухнула бы на пол, если бы Филипп не держал ее так крепко. Легко подхватив девушку на руки, он понес ее к дивану. Бережно уложив на подушки, Филипп склонился над ней, коснувшись губами ложбинки на ее шее. Элоиза покорно запрокинула голову.

– Филипп! - прошептала она, словно его имя осталось для нее единственным из всех известных ей слов.

– Да, Элоиза, да…

Она не понимала, что значит это “да”, но знала одно: чего бы Филипп ни хотел, она хотела того же. В этот момент Элоиза была готова на все.

На все - возможное и невозможное. Та деловая, рациональная женщина, которой Элоиза до сих пор считала себя, словно умерла. Разум молчал - в этот момент всем существом Элоизы властно правило одно желание.

Извечный, рассчитанный по часам и минутам ход времени словно прекратился. Не было ни вчера, ни завтра. Было только одно - здесь и сейчас. Все непременно должно было свершиться - здесь и сейчас.

Элоиза чувствовала, как рука Филиппа скользит по ее ноге. Филипп уже достиг того места, где кончался чулок, но не остановился. Он не спрашивал разрешения, но Элоиза давала его своим молчанием. В прикосновении Филиппа парадоксальным образом сочетались напористость и нежность.

Элоиза раздвинула ноги, чтобы обеспечить руке Филиппа лучший доступ.

Рука Филиппа двигалась медленно, все время останавливаясь, чтобы сжать ее плоть. Но это не казалось Элоизе грубым - или, по крайней мере, это была такая грубость, которая ей нравилась. Элоиза вся горела, ей казалось, что еще минута этой сладкой пытки - и она умрет от желания, взорвется, словно лопнувший воздушный шар…

И в тот момент, когда ей казалось, что ощущения уже достигли пика, выше которого ничего быть не может, пальцы Филиппа, наконец, коснулись самых сокровенных уголков ее тела, и прежние ощущения поблекли перед ни с чем не сравнимыми новыми.

Филипп касался ее тела в тех местах, где никто никогда не касался его, где сама Элоиза не осмеливалась касаться собственного тела. Его прикосновения были такими нежными, что Элоиза закусила губу, чтобы не застонать.

Палец Филиппа скользнул внутрь.

Элоиза знала, что в этот момент она принадлежит только Филиппу.

Когда- нибудь, вечность спустя, Элоиза, может быть, и станет прежней, разумной, знающей, чего она хочет от жизни; возможно, к ней снова вернутся ее прежние заботы и желания… Но сейчас Элоиза желала только одного -Филиппа.

– Филипп… - прошептала она.

Это слово звучало как просьба, как заклинание, как мольба - мольба о том, чтобы он, ради всего святого, не останавливался. Элоиза не знала, куда это приведет, что будет дальше, но знала только, что остановиться она уже не может. Обратного пути не было.

Элоиза выгнулась на диване дугой, сама не ожидая от себя такой силы. Руки ее оплели Филиппа. Ей хотелось прижать его к себе как можно крепче, быть к нему как можно ближе.

Палец Филиппа продолжал свое мерное движение. Все чувства Элоизы напряглись до предела. Затем вдруг резко, неожиданно наступило облегчение.

Элоиза лежала на диване, не в силах пошевельнуть даже мизинцем - ей казалось, что она уже никогда не найдет в себе силы двигаться. Губы ее онемели, она словно забыла все слова.

– Господи! - наконец, прошептала она. Упоминание о Боге прозвучало для нее самой как богохульство, но иных слов она подобрать не могла. Элоиза словно касалась в этот момент чего-то грешного и святого одновременно.

Рука Филиппа поднялась выше, медленно, осторожно лаская жесткие, курчавые волосы. Потом он отстранился от нее и осторожно, стыдливо оправил ее юбки. Этот истинно джентльменский жест особенно тронул Элоизу.

Она улыбнулась, хотя и понимала, что улыбка в такой момент выглядит ужасно глупо.

– Филипп! - восхищенно прошептала Элоиза.

– Здесь есть ванная? - вдруг спросил он.

Элоиза заморгала, не сразу поняв, о чем он спрашивает.

– Ванная? - уточнила она. Филипп кивнул.

– В коридор и направо, - указала она на дверь. Элоиза не понимала, что еще было нужно Филиппу - сама она была более чем удовлетворена, но много ли она, в конце концов, могла знать о нуждах мужского тела?

Филипп направился к двери и уже взялся было за ручку, но вдруг обернулся.

– Теперь, надеюсь, ты мне веришь? - спросил он.

– Верю… чему? - опешила Элоиза. Филипп медленно улыбнулся.

– Тому, - проговорил он, - что мы с тобой подходим друг другу.

***

Интересно, сколько времени понадобится Элоизе, чтобы прийти в чувство и привести себя в порядок? Перед взором продолжала стоять незабываемая картина: Элоиза, раскинувшаяся на розовом диване с задравшимися юбками. Филипп мало понимал в тонкостях дамского туалета, но понимал, по крайней мере, что ей нужно дать время привести себя в порядок.

Ему самому потребовалось не более минуты, чтобы снять напряжение. Филипп сам не ожидал, что он так возбудится. После долгих лет воздержания можно забыть, какое телесное наслаждение приносит женщина мужчине. Теперь сомнений быть не могло - Филипп нашел ту женщину, которая, по крайней мере, в смысле постели, идеально подходила ему. Об этом Филипп даже и не мечтал. Все сводило c ума - ее запах, ощущение нежной кожи, звуки, что срывались с ее губ… Несмотря на то, что он не довел все на этот раз до полного завершения, неудобства он не испытывал. Он был вполне удовлетворен и горд тем, что снова хотел Элоизу, словно ничего не было.

На протяжении своего брака Филипп оставался верен жене. Возможно, многие сказали бы, что в его ситуации у него есть моральное право не хранить ей верность, однако, из-за своей порядочности Филипп все-таки не мог на это пойти, не взирая на зов плоти и крови - тело его настойчиво требовало своего, но и когда жена умерла и - хотя и нельзя так говорить - развязала ему руки, он не торопился заводить себе пассию, сам не понимая, почему; с проститутками из таверны он не связывался, опасаясь заразиться, но что, в конце концов, мешало ему встречаться с какой-нибудь уступчивой вдовой - здесь-то чего бояться? Филипп сам не знал ответа до недавнего времени. Теперь же он понял, что ему мешало вступить в связь с женщиной только ради получения удовлетворения. Ему всегда хотелось большего.

Он ждал Элоизу. Разумеется, до знакомства с ней и даже, может быть, еще полчаса назад Филипп этого не знал, но теперь-то он знал это точно. Он всю жизнь хотел Элоизу.

Филипп хотел ее и сейчас. Хотел быть с ней, до умопомрачения ласкать ее тело, отвечать поцелуями на ее поцелуи…

У Филиппа и раньше были фантазии, как и у любого мужчины. Но сейчас его фантазии, наконец, обрели плоть и кровь. И имя. Элоиза…

Скорее бы уж обвенчаться с ней! Но нет - проклятые правила света требуют выждать целую неделю, если не две… Филипп боялся, что все эти две недели он будет ходить с постоянной эрекцией.

Поморщившись, Филипп быстро ополоснул руки в тазу. Элоиза не понимала, в каком состоянии оставила его. Она лежала на диване и улыбалась, слишком погруженная в собственные ощущения, чтобы думать о том, что в этот момент творится с Филиппом.

Он вышел из ванной. Надо поторопиться вернуться к остальным на лужайку - Элоиза, должно быть, уже там.

При мысли об Элоизе Филипп вдруг снова почувствовал, как… Чертыхнувшись себе под нос, он вернулся в ванную.

***

– А вот и он, наш красавчик! - усмехнулся Бенедикт, глядя, как Филипп направляется к нему через лужайку.

Филипп вдруг замер на месте - в руках у Бенедикта был пистолет. Что, черт побери, он задумал? Неужели ему известно, что сейчас происходило в кабинете Софи?

Правда, Филипп тут же отогнал эту мысль. Вряд ли Бенедикт собирался в него стрелять - смотрит, по крайней мере, дружелюбно. Хотя можно смотреть дружелюбно и на того, кого собираешься убить, - в предвкушении собственного триумфа…

– Ты умеешь стрелять? - спросил у него Бенедикт.

– Разумеется, - кивнул Филипп.

– Отлично. - Бенедикт мотнул головой туда, где, как только теперь заметил Филипп, стояла мишень. - Присоединяйся!

У Филиппа отлегло от сердца: стало быть, мишенью будет не он.

– Честно говоря, - произнес он, - я пришел сюда без оружия.

– Разумеется, - кивнул Бенедикт. - С какой стати тебе приходить с оружием? Мы ведь друзья, не так ли?

– Я надеюсь.

– Отлично. - Ухмылка Бенедикта, однако, говорила о том, что друзьями их считать пока еще рановато. - Не волнуйся, пистолет тебе дадим.

Филипп кивнул. Уж если он должен показать братьям Элоизы, что он мужчина, а не тряпка, то сейчас самый подходящий момент. Слава Богу, стреляет он все-таки более или менее прилично - как-никак в детстве ему приходилось тренироваться в стрельбе долгими часами, пока рука не уставала. Педагогика Крейна-старшего была проста: каждый неудачный выстрел - один удар ремнем… Поэтому каждый свой выстрел Филипп сопровождал мысленной мольбой, чтобы попасть в цель.

Филипп подошел к столу, где лежали пистолеты, и обменялся краткими приветствиями с Энтони, Колином и Грегори. Софи сидела в кресле ярдах в десяти от них, уткнувшись носом в какую-то книгу.

– Давайте начинать, - предложил Энтони, - пока Элоиза не вернулась. Кстати, где она?

– Она читает письмо, - сказал Филипп.

– Это недолго, - нахмурился Энтони. - Так что нам, пожалуй, лучше поторопиться.

– Может быть, - пробормотал Колин, поднося свой пистолет к глазам и внимательно разглядывая его, - она еще захочет написать ответ. Тогда у нас будет еще какое-то время. Это похоже на Элоизу - она вечно строчит письма по поводу и без повода.

– А то я не знаю! - усмехнулся Энтони. - В конце концов, если бы не привычка Элоизы писать письма, не произошло бы всей этой истории!

Филипп посмотрел на него, загадочно улыбнувшись. Он был так благодарен судьбе за эту “историю”, что ему даже не хотелось сейчас препираться с Энтони.

– Много времени это у нее не займет, - усмехнулся Грегори, выбирая пистолет. - Можно подумать, вы не знаете, с какой скоростью Элоиза строчит свои письма! Впрочем, она все умудряется делать очень быстро. Не будем терять времени, джентльмены!

– Почему вам так не терпится начать без Элоизы? - спросил Филипп.

– Кто сказал, что нам не терпится начать без нее? - усмехнулся Бенедикт.

“Вы все”, - хотелось сказать Филиппу, но он промолчал.

– Нам просто не терпится начать, - заявил Энтони.

– Давай, Энтони, начинай первым! - Колин похлопал брата по спине. - Пропускаем тебя вперед.

– Еще бы! - ухмыльнулся тот. - Знай свое место, уважай старших!

Он подошел к линии, которую кто-то обозначил на траве, прицелился и выстрелил.

– Ну что ж, - одобрительно кивнул Филипп, когда лакей принес им мишень, - неплохо для начала!

Пуля Энтони попала в мишень всего в дюйме от центра.

– Ладно. - Энтони опустил пистолет. - Сколько тебе лет, Филипп?

Филипп удивленно взглянул на него - вопрос был неожиданным, - но ответил:

– Тридцать.

– Тогда ты после Колина. Стреляем по возрасту - нужен же какой-то порядок!

– Не возражаю.

Результаты Бенедикта и Колина оказались почти такими же, как и у Энтони. Во всяком случае, если бы кто-нибудь из них целился с приличного расстояния в человека, он бы не промахнулся. Впрочем, в это утро, слава Богу, они не были настроены столь агрессивно.

Филипп выбрал пистолет, подержал его в руке, определяя вес, и шагнул к черте. Лишь совсем недавно - может быть, всего пару лет назад - Филипп перестал, наконец, берясь за пистолет, всякий раз вспоминать о своем отце и неожиданно понял, что ему всегда нравилось стрелять, но призрак отца, витавший над ним, отравлял ему всю радость.

Филипп вскинул руку с пистолетом. Рука была словно стальная, ни один мускул не дрожал. Он выстрелил.

Прищурившись, Филипп стал вглядываться в мишень - ему не терпелось увидеть свой результат еще до того, как лакей принесет ее. Когда же мишень была принесена, Филипп увидел, что результат его по меньшей мере не хуже, чем у предыдущих стрелков, - всего в полудюйме от центра.

– Каждый стреляет по пять раз, - объяснил Энтони Филиппу. - Потом определим победителя. Разумеется, если будет ничья, придется еще по разу…

– Почему пять раз? - спросил тот.

– Сам не знаю. Просто мы всегда так делаем.

Колин пристально посмотрел на Филиппа:

– Не думай, что это просто развлечение, приятель. Мы относимся к этому серьезно.

– Я вижу, - кивнул тот.

– А ты умеешь драться на рапирах? - спросил вдруг Колин.

– Не очень хорошо.

– Тихо! - прикрикнул на него Энтони. - Я, между прочим, пытаюсь прицелиться, а ты своей болтовней мешаешь мне сосредоточиться!

– Плохому танцору ноги мешают! - усмехнулся Колин.

– Заткнись! - призвал его к порядку Энтони.

– А если на нас нападут враги? - не унимался тот. - Будет, я думаю, очень шумно! Значит, и тогда ты тоже будешь говорить, что тебе мешают сосредоточиться?

– Колин!!! - рявкнул Энтони.

– Не обращай на меня внимания! - усмехнулся тот.

– Я вот сейчас тебя пристрелю! - взорвался старший брат. - Никто не возражает, если я его пристрелю?

– Я возражаю, - отозвалась со своего места Софи. - Кто будет за вами труп убирать? Сами ведь не уберете!

– А зачем его убирать? - поддержал их черный юмор Филипп. - Пусть себе гниет - отличное удобрение, между прочим! Уж я-то в этом кое-что понимаю - ботаник как-никак!

– Тогда не возражаю. - Софи снова углубилась в книгу.

– Как книжка, Софи? - окликнул ее Бенедикт. - Интересная?

– Как ни странно, интересная!

– Да заткнитесь вы, ради Бога! - Щеки Энтони начали багроветь. - К тебе, Софи, это не относится, - поспешил добавить он.

– Спасибо, что хоть для меня делаешь исключение! - усмехнулась та.

– Еще бы! - в шутку погрозил брату Бенедикт. - Попробовал бы ты пойти против моей жены!

Энтони бросил на него сердитый взгляд:

– Я сейчас вас всех перестреляю!

– Только не Софи! - вставил Колин. Энтони повернулся к нему:

– Ты думаешь, я шучу? Мой пистолет заряжен, между прочим!

– Братоубийство, да будет тебе известно, смертный грех!

– Заткнись. - Энтони повернулся к мишени. - Второй выстрел! - громогласно объявил он.

– Подождите! - раздалось вдруг поблизости.

Все пятеро, как по команде, обернулись. С пригорка к ним со всех ног неслась Элоиза.

– Вы стреляете? - кричала она. Ответа не было - это и так было ясно.

– Снова без меня? - возмутилась девушка.

– Да нет, мы не стреляем, - начал оправдываться Грегори.

– Просто так стоим с пистолетами перед мишенью! - поддержал брата Колин.

– Нет, вы стреляете!

– Разумеется, стреляем, - кивнул Энтони. - Софи, однако, в этом не участвует, так что можешь присоединиться к ней.

– Софи не до меня - она читает книгу.

– И весьма интересную, кстати! - откликнулась со своего места та.

– Тебе тоже бы не мешало что-нибудь почитать, - усмехнулся Бенедикт. - Книги, между прочим, развивают ум и дают знания!

– Ума у меня достаточно и без твоих советов! - нахмурилась Элоиза. - Дай-ка мне пистолет!

– Э, нет, так не пойдет! - Бенедикт спрятал пистолет за спину. - А я с чем останусь?

– Мы можем по очереди стрелять из одного пистолета. Между прочим, мог бы и сам до этого додуматься, с твоими-то умом и знаниями!

Бенедикт недовольно засопел, словно был малым ребенком, а не мужчиной под сорок.

– Его знания - из книг, а в книгах про это не пишут, - усмехнулся Колин.

– Ты прав! - отозвалась со своего места Софи. - Бенедикт и сто книг прочтет, а все без толку!

– Возьми мой. - Филипп протянул Элоизе свой пистолет. Братья были явно недовольны его поступком, но Филиппу нравилось их поддразнивать.

– Спасибо. - Элоиза ответила ему грациозным реверансом. - Судя по крику Энтони “Второй выстрел!”, вы уже по одному выстрелу сделали?

– Да, - ответил Филипп. Случайно взглянув на братьев, он заметил, что все четверо еще больше помрачнели.

– В чем дело? - удивился он. - Что-то не так? Энтони вместо ответа лишь покачал головой. Филипп перевел взгляд на Бенедикта.

– Элоиза верна себе, - проворчал тот. - Сколько я ее помню, всегда была упряма, как черт! Теперь вот стрелять ей понадобилось! Разве это женское дело? Но, как говорится, в семье не без урода!

Филипп посмотрел на Элоизу. Если уж кто и не являлся уродом, так это она - Филипп был уверен, что никогда прежде он не видел более привлекательной женщины.

– Вы как хотите, ребята, - проворчал вдруг Грегори, - а я, пожалуй, пойду что-нибудь съем. Я же еще не завтракал!

– Придется тебе еще раз заказывать кухарке завтрак, - усмехнулся Колин. - Я уже все съел.

– Удивительно, как, живя с тобой, я пока еще избежал голодной смерти! - скривился Грегори.

– Пораньше надо вставать, - невозмутимо пожал плечами Колин, - чтобы не опоздать к завтраку!

– Как же, опередишь тебя, - усмехнулся Энтони, - ты сметаешь все так быстро, словно кто отнимает! Если бы я не знал тебя, то решил бы, что у тебя было голодное детство, и теперь ты за него отыгрываешься.

Филипп прикусил губу, чтобы не рассмеяться.

– Так мы будем стрелять? - спросила Элоиза.

– Ты - как хочешь, - заявил Грегори, прислоняясь к дереву. - А я иду завтракать.

Однако Грегори не спешил уходить. Он дождался, когда Элоиза подойдет к черте и выстрелит, почти не целясь.

Лакей принес мишень, и Филипп не поверил своим глазам. Выстрел Элоизы пришелся в самое “яблочко”.

– Где ты этому научилась? - спросил он у нее.

– Нигде, - пожала она плечами. - Само собой получается.

– Я же говорил, наша Элоиза - чудо природы! - хмыкнул Колин.

– Здорово! - Филипп не скрывал своего восхищения. - Да у тебя талант, Элоиза!

– Ты так думаешь?

– Уверен. Теперь, если на мой дом, не дай Бог, нападут враги, я знаю, на кого мне рассчитывать.

– С меня хватит, - заявил Грегори. - Пойду прикажу, наконец, кухарке что-нибудь сварганить.

– И мне тоже, - попросил Колин.

– Ты еще не наелся? - взглянул на него младший брат. - Чего и следовало ожидать!

Элоиза повернулась к Энтони:

– Теперь, полагаю, твоя очередь?

– Да это уже не имеет значения, - проворчал тот.

– Ну уж нет, мы все должны выстрелить по пять раз! Ты сам когда-то придумал эти правила!

Энтони перезарядил свой пистолет и выстрелил. Однако было похоже, что после выстрела Элоизы охота продолжать соревнования у него совершенно пропала. Энтони почти не целился, и пуля его оказалась аж в пяти дюймах от центра.

– Ты даже не целился! - возмутилась Элоиза.

– Какого черта ты вообще влезла, Элоиза! - проворчал ее брат. - Без тебя было так хорошо…

– Твоя очередь. - Отвернувшись от Энтони, она подошла к Бенедикту.

Бенедикт, а затем и Колин показали немного лучшие результаты, чем Энтони, но по всему было видно, что к соревнованиям они, как и их старший брат, утратили всякий интерес.

– Даже и не пытайся устраниться! - пригрозила Элоиза Филиппу, когда очередь дошла до него.

– И не подумаю! - Филипп решительно шагнул к черте.

– Я понимаю, что с такими плохими стрелками и соревноваться-то неинтересно, - продолжала Элоиза, недвусмысленно покосившись на братьев, - но, тем не менее…

– Вот именно! - хитро улыбнулся Бенедикт.

– Они всегда нарочно начинают плохо стрелять, если я участвую в игре, - заявила Элоиза. - Хотят показать, что они не попадают, потому что не целятся, а не потому, что плохие стрелки.

– Тише, - шикнул на нее Филипп, - не видишь, я целюсь?

– Извини. - Элоиза прикусила губу, с любопытством наблюдая за действиями Филиппа.

Филипп медленно, спокойно прицелился, уверенный в своей победе. Результат оказался отличным.

– Вот здорово! - Элоиза восхищенно захлопала в ладоши. - Как тебе это удалось, Филипп?

Энтони проворчал себе под нос весьма крепкое ругательство, не стесняясь присутствия сестры.

– Надеюсь, приятель, ты еще не передумал на ней жениться? - обратился он к Филиппу. - По мне, так женись и занимайтесь с ней стрельбой хоть день и ночь напролет! Я готов удвоить ее приданое, лишь бы ты забрал эту пташку с глаз моих долой!

Филипп готов был жениться на Элоизе и вовсе без приданого, но решил подыграть Энтони:

– Идет! По рукам, дружище!

Глава 13

…и это, как ты можешь себе представить, совершенно вывело их из себя. Скажи мне, разве я виновата, что стреляю лучше, чем они? Видит Бог, я виновата в этом ровно столько же, сколько они в том, что родились мужчинами - а следовательно, не обладают ни здравым умом, ни хорошими манерами.

Из письма Элоизы Бриджертон Пенелопе Физерингтон, после того как Элоиза победила в соревнованиях по стрельбе троих мужчин, состоящих с ней в родстве, и троих не состоящих.

На следующий день Элоиза в сопровождении Энтони, Бенедикта и Софи отправилась на обед в Ромни-Холл. Колин и Грегори, решив, что инцидент в основном исчерпан и опеки двух старших братьев над Элоизой вполне достаточно, предпочли вернуться в Лондон - Колин к молодой жене, а Грегори к тому, чем обычно занимают свои дни молодые неженатые джентльмены из высшего света. Элоиза, признаться, была рада их отъезду - видит Бог, она любила своих братьев, но выносить одновременно всех четверых было ей порой тяжеловато.

Настроение у Элоизы, когда она выходила из экипажа перед домом Филиппа, было преотличное. Все складывалось как нельзя лучше. Если даже не считать их с Филиппом восхитительного “эксперимента”, выявившего, что они действительно подходят друг другу, вчерашний день все равно был весьма удачным. Филипп с честью выдержал “схватку характеров” с ее братьями, и это переполняло Элоизу гордостью за будущего мужа. Хотя раньше Элоиза и не помышляла о том, чтобы выйти за мужчину, который способен выдержать схватку хотя бы с одним из ее братьев и выйти из нее невредимым. А Филиппу удалось одолеть натиск сразу всех четверых!

Тем не менее, Элоизу по-прежнему мучили некоторые сомнения по поводу брака с Филиппом. Да, они неплохо подходят друг другу, между ними, можно считать, уже установилось взаимопонимание, но… Да, есть симпатия, но страстной, безумной любовью ее все-таки не назовешь. Может быть, они полюбят друг друга позже?

Правда, выбор у Элоизы в ее ситуации был невелик: либо выйти замуж за Филиппа, либо погубить свою репутацию раз и навсегда. Элоиза была уверена, что мужем Филипп, во всяком случае, будет неплохим. Честный, порядочный и, хотя порой немного мрачный, отнюдь не лишенный ни чувства юмора, ни умения веселиться - в этом Элоиза уже успела убедиться. А чувство юмора и умение веселиться были теми качествами, которые Элоиза ценила в человеке больше всего.

А когда он целовал ее… Сомнений не было - Филипп действительно знал в этом толк.

Элоиза всегда была практичной, может быть, даже немного расчетливой женщиной. Она была убеждена, что одной лишь безумной страсти для брака недостаточно.

“Тем не менее, - улыбнувшись, подумала Элоиза, - страсть браку, уж конечно, не повредит”.

***

Филипп в пятнадцатый, должно быть, раз взглянул на часы, стоявшие на камине. Бриджертоны обещали быть в половине первого, а сейчас уже тридцать пять минут! Разумеется, пять минут не опоздание, особенно если вспомнить, какова сельская дорога, по которой им предстояло ехать. И все бы ничего, если бы не Оливер и Аманда. Заставить этих монстров в обличье детей вести себя прилично и сохранить в пристойном виде свои парадные одежды с каждой минутой становилось все труднее.

– Ненавижу эту куртку! - заявил Оливер, с отвращением разглядывая себя.

– Нормальная куртка, - возразила Аманда. - Просто она тебе маловата.

– Потому я и не люблю ее, - поморщился мальчик.

Филипп понимал, что на самом деле ребенок злится из-за чего-то другого, а куртка - только повод, но не стал вступать в разговор детей.

– Твое платье тебе тоже коротко, - заявил Оливер сестре.

– Оно и не должно быть до пят.

– Но и не таким коротким. У тебя почти все ноги наружу!

– Ну и что? - фыркнула Аманда, но сама, тем не менее, критически оглядела свои ноги.

– Ты же еще не такая взрослая, - поддержал ее Филипп, - чтобы носить длинные платья! Для твоего возраста короткое платье вполне подходит.

В душе Филипп, однако, сомневался в этом, ибо мало смыслил как в женских, так и в детских нарядах.

“Эх, - подумал он, - сюда бы сейчас Элоизу! Уж она-то, наверное, знает, какой длины должно быть платье у девочки, с каких лет можно делать высокую прическу, в каком возрасте отдавать мальчика в колледж и что лучше - Итон или Харроу…”

Дай Бог, чтобы она знала все это. Филипп возлагал на Элоизу большие надежды.

– Что-то они запаздывают! - по-взрослому нахмурился Оливер.

– Вовсе нет, - машинально откликнулся Филипп.

– Запаздывают! Я ведь уже умею узнавать время по часам.

Филипп не знал этого. Он почувствовал досаду - как тогда с плаванием…

Элоиза. То, чего Филипп не может им дать, дети должны получить от Элоизы. Она сумеет заменить им мать. Впервые с тех пор, как дети появились на свет, Филипп делал для них что-то правильное.

– Скоро Элоиза будет здесь. Она должна появиться с минуты на минуту.

Черт побери, скорее бы жениться на ней! С какой стати нужно ждать эти недели? Конечно, ради того, чтобы жениться на ней, Филипп готов был бы ждать и вечность, но, откровенно говоря, он не видел смысла тянуть.

Свадьбы по церковным правилам обычно устраиваются в субботу утром - так почему бы не обвенчаться в ближайшую же субботу, то есть послезавтра? Но просто прийти к священнику и попросить его обвенчать их нельзя - нужна, видите ли, предварительная договоренность… Черт бы побрал все эти правила!

Заметив, что Оливер собрался выбежать из комнаты, Филипп в последний момент поймал его за воротник.

– Ты куда, приятель? Так не пойдет - ты должен дождаться мисс Бриджертон, - строго произнес он, хотя за минуту до этого сам клял в душе все эти светские условности. - И не надо делать такое угрюмое лицо. Улыбайся!

Оливер вернулся и изобразил улыбку, но она выглядела столь неестественно, что никого не могла бы обмануть.

– Это не улыбка! - сказала Аманда.

– А что же это, по-твоему? - проворчал брат.

– Так не улыбаются.

Филипп старался не обращать внимания на детей - ему было о чем подумать. Что касается предварительной договоренности со священником, то надо сейчас же поговорить с Энтони, попросить его заняться этим. А Элоиза, пожалуй, уже может взять на себя роль мачехи. Сегодня она могла бы провести день с детьми, а ночь… Ночь с ним.

Подумав об этом, Филипп не смог сдержать улыбки.

– Чему ты улыбаешься, папа? - спросила Аманда.

– Вовсе я не улыбаюсь! - Филипп вдруг почувствовал, что кровь приливает к его лицу.

– Нет, улыбаешься! - не сдавалась та. - А теперь покраснел!

– Не говори глупостей! - проворчал Филипп.

– Нет, покраснел, покраснел! Оливер, посмотри на папу - правда, у него щеки красные?

– Еще одно слово про мои щеки, и я… - начал было Филипп и замолчал. Угрожать детям ремнем было бесполезно - те все равно знали, что он их не отшлепает.

Тем не менее, угроза на детей все-таки подействовала - они заметно присмирели. Но, как оказалось, ненадолго. Как только Филипп отвернулся от них, чтобы посмотреть на часы, вдруг послышался грохот и обиженный голос Аманды:

– Оливер!

Филипп отвел взгляд от часов - те показывали уже без двадцати час. Табурет, на котором только что сидела Аманда, был опрокинут, а сама она лежала на полу.

– Он толкнул меня! - заявила девочка.

– Не толкал я тебя! - проворчал Оливер.

– Толкнул.

– Не толкал!

– Оливер, - сдвинул брови Филипп, - ты хочешь сказать, что она сама упала?

– Да.

Выражение лица Оливера, однако, явно говорило о том, что это неправда. Филипп пристально посмотрел на него.

– Ладно, - признался мальчик, - я действительно ее толкнул. Извини, Аманда!

Филиппа это удивило. Давно он уже не слышал, чтобы Оливер сам, по доброй воле, признавал свою вину и перед кем-нибудь извинялся. Неужели все же начинает сказываться его влияние?

– Можешь тоже толкнуть меня, - предложил Оливер Аманде.

– Э, нет, так не пойдет! - вмешался Филипп. Аманда уже готовилась толкнуть брата.

– Аманда, подожди!

Но та уже с торжествующим видом толкнула Оливера в грудь обеими руками. Оливер завалился на кушетку, заливаясь смехом, но тут же вскочил.

– А теперь я тебя! - с азартом воскликнул он.

– Оливер, прекрати! - сдвинул брови Филипп.

– А чего она толкается? - с невинным видом заявил мальчик.

– А кто ее об этом попросил? - Филипп попытался схватить Оливера за локоть, но маленький хитрец был увертлив, как угорь.

– Только толкни меня! - кричала Аманда. - Попробуй толкни!

– Только посмей! - Воображение Филиппа красноречиво рисовало ему, во что превратится комната, дай детям волю, - сломанная мебель, перебитые вазы… Только этого не хватало, когда через минуту должны появиться Бриджертоны!

Филипп поймал Оливера за шиворот как раз тогда, когда тот схватил Аманду, и все трое повалились на пол, увлекая за собой подушки с кушетки. “Слава Богу, - подумал Филипп, - что это только подушки. Их, по крайней мере, невозможно сломать или разбить.

– Ба-бах!!!

– Черт побери, что это? - нахмурился Филипп.

– Часы, - ответил Оливер.

Это действительно были часы с камина, хотя Филипп просто не мог себе представить, почему они полетели на пол.

– Отправляйтесь к себе! - прорычал Филипп. - Живо! Будете стоять в углу до самой старости!!!

– А я тут при чем? - пропищала Аманда. - Это Оливер!

– Меня не интересует, кто это! Могли бы хоть немного утихомириться, зная, что с минуты на минуту здесь должна быть мисс Бриджертон!

– Вот это да! - раздался вдруг мужской голос. Оливер поднял голову и увидел Энтони Бриджертона, стоявшего в дверях. Из-за его спины выглядывали Бенедикт, Софи и Элоиза.

– Мое почтение, леди и джентльмены! - Голос Филиппа прозвучал недостаточно приветливо, но он был слишком зол на детей, чтобы соблюсти все приличия.

– Может быть, мы не вовремя? - нахмурился Энтони.

– Никоим образом! - замахал руками Филипп. - Просто мы тут решили… немножко переставить мебель…

– И судя по всему, вы неплохо справляетесь! - улыбнулась Элоиза.

Филипп был признателен ей: эта женщина умела сгладить любую неловкость, обратив все в шутку. Если бы, опять же, не приличия, он готов был расцеловать ее за это.

Филипп поднялся, поправил сдвинутую кушетку и одним рывком поднял с пола своих детей. Те представляли собой весьма живописное зрелище: жабо Оливера сбилось на сторону, прическа Аманды, над которой так старательно трудилась служанка, растрепалась.

– Разрешите представить вам моих детей, -произнес Филипп со всем достоинством, на какое был способен в данной ситуации. - Оливер и Аманда Крейн!

Отпрыски Филиппа пробормотали положенные слова, смущенные таким количеством взрослых или стыдясь своего недавнего поведения. В последнее, впрочем, верилось с трудом.

– Ну хорошо, - сказал им Филипп, - идите.

Оливер посмотрел на него прямо-таки страдальческим взглядом.

– В чем дело? - нахмурился отец.

– Может, нам можно остаться?

– Нет, нельзя. - В планы Филиппа входило пообедать со своими гостями, а затем показать им оранжерею, и во избежание всяких неожиданностей детей лучше было удалить.

– Может, мы все-таки останемся, папа? - с надеждой в голосе протянула Аманда.

Филиппу не хотелось демонстрировать гостям свое бессилие перед детьми.

– Я же сказал - нельзя! - повторил он. - Марш в детскую - мисс Эдвардс уже, наверное, заждалась вас!

– Мы не любим мисс Эдвардс! - заявил Оливер. Аманда поддержала брата кивком головы.

– Вы не имеете права так говорить о ней! - сдвинул брови Филипп. - Мисс Эдвардс - ваша няня, и будьте любезны…

– Мы не любим ее, - перебил отца Оливер. Филипп посмотрел на Бриджертонов.

– Извините меня, леди и джентльмены! - произнес он.

– Ничего страшного! - понимающе улыбнулась ему Софи, на своем опыте знавшая, что такое дети.

Филипп отвел близнецов в дальний угол и строго посмотрел на них.

– Оливер, Аманда, - торжественно объявил он, - мисс Бриджертон оказала мне честь, согласившись стать моей женой.

Глаза малышей загорелись.

– Что ж, - не без самодовольства заметил Филипп, - я рад, что эта идея вам по вкусу!

– А она… - начал было кто-то из детей, но Филипп перебил:

– Слушайте меня внимательно, я еще не все сказал. Так вот, несмотря на то что мисс Бриджертон в любом случае станет моей женой, мне хотелось бы произвести хорошее впечатление на ее родных. А для этого нужно, чтобы вы мне не мешали. Понятно?

Губы Аманды вдруг задрожали.

– В чем дело? - насторожился Филипп.

– Значит, ты стыдишься нас, папа? - В голосе малышки звучала недетская обида.

Филипп вдруг ощутил свое бессилие. Нет, он, видимо, так никогда и не научится управляться со своими детьми - что бы он ни сказал, они все воспринимают в штыки…

– У тебя какие-то проблемы, Филипп? - раздался вдруг над его ухом знакомый голос. - Может, я смогу помочь?

Элоиза! Вот оно, спасение! Филипп молча смотрел, как Элоиза, склонившись над детьми, говорит им что-то тихим, спокойным голосом - и вскоре, к его удивлению, близнецы попрощались с гостями и покорно удалились, хотя и без особой радости.

– Элоиза, - тихо проговорил Филипп, - поверь, я не перестаю благодарить Бога за то, что ты согласилась стать моей женой!

– Что ж, я рада! - Улыбнувшись ему, Элоиза вернулась к родным.

Филипп последовал за ней.

– Вынужден извиниться за поведение моих детей, - проговорил он, обращаясь к своим гостям. - С тех пор как умерла их мать, они стали немного неуправляемы.

Это было не совсем так - близнецы были неуправляемы и при жизни матери, но Филиппу не хотелось вдаваться в подробности.

– Не стоит извиняться, - дружески улыбнулся ему Энтони. - Мы понимаем, как трудно одному, без жены, растить двоих детей.

Филипп кивнул, мысленно поблагодарив Бога, что его гости готовы понять его трудности.

– Прошу к столу, - пригласил он.

Однако в продолжение всего обеда лица Оливера и Аманды стояли перед его мысленным взором. Когда они уходили, у них были такие грустные глаза…

Филипп привык видеть своих детей какими угодно - упрямыми, вспыльчивыми, злыми - только не печальными. И от этого Филиппу самому становилось очень грустно.

***

После обеда и экскурсии по оранжерее общество разделилось на две группы - Энтони, Элоиза и Филипп решили прогуляться по поместью, а Бенедикт и Софи предпочли посидеть в шезлонгах на лужайке перед домом. Во время прогулки Энтони нарочно отстал от Филиппа и Элоизы, чтобы дать им возможность побыть вдвоем.

– Как тебе удалось повлиять на моих детей? - спросил у нее Филипп. - Что такое ты им сказала?

– Да вроде бы ничего особенного, - искренне пожала плечами она. - Просто я постаралась представить себе, как поступила бы в таком случае моя мать. Как видишь, это сработало.

Филипп на минуту задумался.

– Что ж, хорошо, когда твои родители могут служить для тебя примером! - вздохнул он затем.

– А разве про своих родителей ты этого не можешь сказать? - удивилась Элоиза.

– Увы, нет, - покачал головой Филипп.

Элоиза ждала, что Филипп добавит к сказанному еще что-нибудь. Но он молчал. Решившись, она спросила:

– Кого ты имеешь в виду - твою маму или отца?

Филипп пристально посмотрел на нее, но Элоизе трудно было что-либо прочитать в темной глубине его глаз.

– Моя мама умерла при родах, - тихо проговорил он.

– Понятно, - кивнула Элоиза.

– Не уверен, - пожал Филипп плечами, - что тебе это действительно понятно. Но спасибо за то, что ты хотя бы пытаешься понять.

С минуту оба шли молча, немного замедлив шаг. Наконец, когда дорога, сделав крюк, повернула к заднему крыльцу дома, Элоиза задала вопрос, который все никак не решалась задать:

– Почему ты вчера потащил меня в кабинет Софи?

От неожиданности Филипп чуть было не споткнулся.

– По-моему, ответ и так ясен! - пробормотал он, краснея. Элоиза почувствовала, что тоже краснеет.

– Да, - проговорила она, - но мне кажется, ты не мог заранее знать, что я не буду вырываться.

– Знать заранее, разумеется, не мог, - робко улыбнулся он, - но надеялся.

– Я не об этом, - сказала она.

– Честно говоря, - начал Филипп таким тоном, словно разговор заставил его растеряться, - я и сам не ожидал, что все зайдет так далеко. Но о случившемся, конечно, не жалею.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Разве?

– Не ответил. - Элоиза понимала, что такая настойчивость выходит за рамки приличия, но, задав вопрос, не могла успокоиться, пока не получит ответа. - Почему ты потащил меня в дом?

Филипп посмотрел на нее так, словно сомневался в ее вменяемости. Он оглянулся назад - не слышит ли его Энтони, - но тот был далеко.

– Понимаешь, - заговорил он, - сначала я собирался тебя просто поцеловать. Ты приставала ко мне со всякими глупыми вопросами, вот я и решил, грубо говоря, заткнуть тебе рот. - Филипп пожал плечами. - Но ведь, как мне кажется, эксперимент удался - теперь уже ни ты, ни я не сомневаемся, что мы друг другу подходим.

Элоиза хотела было возмутиться, услышав его замечание насчет дурацких вопросов, но в последний момент все-таки сдержалась.

– Я все же считаю, что одного только влечения, пусть и несомненного, для брака недостаточно.

– Для начала достаточно, - пробормотал он. - Может быть, сменим тему?

– Подожди. Я хочу сказать…

Филипп в отчаянии закатил глаза:

– Да ты все время хочешь что-то сказать!

– Не ты ли как-то заметил, что это делает меня очаровательной? - обиделась она.

Филипп закусил губу, стараясь сохранить терпение.

– Элоиза, - произнес он, - я считаю, что мы уже пришли к выводу, что подходим друг другу. Я убежден, что наш брак будет удачным и счастливым. Ради всего святого, какие еще здесь могут быть проблемы?

– Но ты не испытываешь ко мне любви, - тихо проговорила она.

Эти слова переполнили, наконец, чашу его терпения. Филипп остановился и снова внимательно посмотрел на Элоизу.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что для меня это важно, - словно удивляясь его непонятливости, вздохнула она.

Филипп молчал, по-прежнему не отрывая от нее глаз.

– А тебе не приходило в голову, - спросил он после долгой паузы, - что не каждое чувство обязательно должно быть высказано словами?

– Разумеется, приходило, - снова глубоко вздохнула Элоиза, с грустью подумав о том, как часто мешает ей ее излишняя разговорчивость. Почувствовав, что голос ее дрожит, она отвернулась. - Приходило, - повторила она. - Но мне так трудно порой бывает сдерживать себя.

Филипп задумчиво покачал головой. Элоизу не удивляло, что он не знал, как ей ответить - порой Элоиза была загадкой и для себя самой. Вот как сейчас. Она сама не могла бы объяснить, зачем задала этот вопрос. Нужно ли быть такой прямолинейной? Учила же ее в детстве мать, что порою ответа на вопрос легче добиться обходными путями, чем задавать его прямо в лоб! Но видно, все было бесполезно…

Напрямую заговорив с сэром Филиппом о любви и натолкнувшись на его молчание, Элоиза была готова истолковать его как “нет”. Умом она отлично понимала, что вряд ли Филипп упадет перед ней на колени и станет клясться, что умрет без нее - но сердце ее упорно не хотело мириться с этим. Элоиза и сама не знала, почему ждала от Филиппа таких клятв - притом, что сама она не испытывала к нему безумной страсти.

Элоизе казалось, что та симпатия, которую она чувствует к этому человеку, со временем может перерасти в крепкую любовь. И если бы Филипп сказал сейчас то же о своих чувствах, Элоиза, пожалуй, была бы этим для начала вполне удовлетворена.

– Ты любил Марину?

Вопрос этот сорвался с губ Элоизы прежде, чем она успела подумать, стоит ли его задавать. Элоиза нахмурилась. Снова она задает слишком личный вопрос!

Если бы сейчас Филипп, издав отчаянный рев и обхватив голову руками, убежал бы от нее на край света, Элоиза не удивилась бы. Но Филипп лишь молча продолжал стоять рядом с ней.

Молчание показалось им вечностью. Оба пристально смотрели друг на друга, не обращая внимания на Энтони, который ярдах в тридцати от них демонстративно рассматривал какое-то дерево, делая вид, что оно очень заинтересовало его.

Наконец, Филипп едва слышно прошептал:

– Нет, не любил.

Ответ этот не обрадовал Элоизу, но и не огорчил - он вообще не вызвал у нее никаких эмоций. Если не считать облегчения, оттого что она все же получила ответ на свой вопрос. Больше всего Элоиза не любила чего-то не знать. Ей хотелось знать все обо всем, хотя она и понимала, что это невозможно.

И, получив ответ на свой вопрос, Элоиза уже не могла сдержаться, чтобы не задать новый:

– Почему же ты тогда женился на ней?

В глазах Филиппа мелькнуло что-то неопределенное. Он снова долго молчал.

– Не знаю, - пожав плечами, тихо произнес он. - Просто я решил, что это… мой долг, что ли…

Элоиза понимающе кивнула. Это было в духе Филиппа - всегда стараться поступать правильно, благородно, брать на себя чужие проблемы, все время извиняться за свои проступки - как действительные, так и такие, которые лишь казались проступками его мнительному воображению… Поэтому он и, если можно так выразиться, взял на себя неисполненные обязательства своего старшего брата по отношению к девушке, с которой тот был помолвлен.

Но у Элоизы оставался еще один вопрос.

– Скажи, а ты… - она запнулась, - ты хотя бы испытывал к ней влечение?

Элоизе почему-то казалось, что после произошедшего вчера ей нужен ответ на этот вопрос. Вернее, сам ответ не имел для нее большого значения, она просто должна была знать.

– Честно говоря, нет.

Филипп повернулся и пошел так быстро, что Элоизе пришлось бежать за ним. Но, когда она уже почти догнала его, Филипп вдруг остановился так резко, что Элоиза чуть не упала и, чтобы удержаться, ухватилась за его руку.

– Теперь я хочу задать тебе один вопрос, - сказал Филипп.

Для Элоизы это было неожиданностью, но, разумеется, после того как она устроила Филиппу настоящий допрос, он имел полное право тоже задавать ей вопросы.

– Я слушаю, - сказала она.

– Почему ты убежала из Лондона?

Элоиза удивленно взглянула на Филиппа - ей казалось, что он давно уже должен знать ответ.

– Чтобы встретиться с тобой, - пожала плечами она. - Для чего же еще?

– Ерунда.

От такой неожиданной грубости Элоиза растерялась.

– Я спрашиваю тебя не о том, - голос Филиппа был строг, - почему ты приехала ко мне, а почему ты убежала из дома.

До сих пор Элоизе казалось, что это одно и то же, но теперь она поняла, что Филипп прав. Встреча с ним действительно была не единственной и, может быть, даже не главной причиной, почему Элоиза, никого не предупредив, удрала из дома посреди ночи - фактически эта встреча была не более чем поводом, позволившим ей, наконец, сбежать из-под всевидящего ока своих родных.

Элоизе уже давно хотелось убежать от всего этого. Но куда? С появлением на ее горизонте Филиппа у нее, наконец, появилась цель. Элоиза могла не осознавать, что на самом деле она бежит не столько к Филиппу, сколько от родных, но факт оставался фактом.

– Признайся, ты девственница? - неожиданно спросил Филипп. - У тебя когда-нибудь был любовник?

– Никогда!

От неожиданности Элоиза вскрикнула слишком громко, чем привлекла внимание Энтони.

– Все в порядке, - поспешила она успокоить брата, - здесь просто пчела летает, я ее испугалась, вот и вскрикнула.

Нахмурившись, Энтони направился к сестре, но та остановила его, помахав рукой:

– Не беспокойся, Энтони, она уже улетела! - И шепотом объяснила Филиппу: - Энтони смертельно боится пчел. Лучше бы я сказала, что испугалась мыши.

Филипп с удивлением посмотрел в сторону Энтони. Ему казалось странным, что взрослый мужчина, тем более такой, как Энтони, патологически боится пчел, но если учесть, что его отец умер от укуса шмеля…

– Ты так и не ответила на мой вопрос, - напомнил Филипп.

Элоиза думала, что, отвлекшись на несуществующую пчелу, Филипп давно уже забыл о своем вопросе, но, как оказалось, это было не так.

– А почему ты вдруг его задал? - спросила она.

– Я не мог его не задать. Ты убежала из дома, никому ничего не сказав, даже не подумала о том, что твои родные будут волноваться…

– Я оставила записку.

– Ах да, записку! - усмехнулся он.

– Ты что, мне не веришь? - обиженно прищурилась она.

– Верю, - кивнул Филипп. - Но что-то это на тебя не похоже. Такая порывистость не в твоем духе. Ты из тех, кто, прежде чем предпринять какой-то шаг, тридцать раз все взвесит, всех предупредит…

– Не моя вина, что записка потерялась! - проворчала она.

– Да при чем тут записка? Дело не в ней! - Филипп сурово скрестил руки на груди.

Эту позу Элоиза просто терпеть не могла. Каждый раз, когда кто-нибудь в разговоре с ней принимал такую позу, Элоизе казалось, что собеседник будет разговаривать с ней, словно взрослый, читающий мораль ребенку. Но особенно бесило девушку то, что обвинения Филиппа, как она признавала в глубине души, во многом были справедливы. А больше всего на свете Элоиза не любила признавать собственную неправоту.

– Дело в том, что ты покинула Лондон под покровом ночи, словно преступник, бежавший из тюрьмы. Поэтому я предположил, возможно, перед этим произошло нечто, что… - Филипп замялся, - скажем так, запятнало твою репутацию. Такой вывод вполне логичен! - добавил он, словно извиняясь. - Поэтому, собственно, я и спросил о любовнике.

Элоиза не могла не признать, что предположения Филиппа не лишены оснований: действительно, перед тем как она приняла решение покинуть Лондон произошло кое-что, послужившее толчком к отъезду. Но репутация Элоизы здесь была ни при чем.

– Элоиза, - поспешил заверить ее он, - не беспокойся - для меня не имеет значения, девственница ты или нет.

– Любовника у меня никогда не было, - снова повторила Элоиза - ей не хотелось распространяться на эту тему, она была ей не очень-то приятна. - Дело не в этом. Дело в том… в том… - Голос ее вдруг сорвался.

Затем Элоиза собралась с духом и на этот раз поведала, наконец, Филиппу все. О шести брачных предложениях, которые она отвергла, в то время как Пенелопа не получала ни одного, об их с Пенелопой полушуточных, полусерьезных планах остаться старыми девами, о том, какой одинокой себя почувствовала вдруг Элоиза, когда лучшая подруга неожиданно вышла замуж…

Элоиза рассказала Филиппу все это и многое другое: о чем она мечтала, что у нее на сердце; рассказала ему то, чего не рассказывала никогда никому, в чем боялась признаться даже себе. Она сама удивилась, как много, оказывается, потаенного имеется у особы, которая никогда не закрывает рта и, казалось бы, ни от кого не таит никаких секретов.

Когда, наконец, Элоиза закончила (возможно, она продолжала бы и дальше, но совершенно выбилась из сил), Филипп легонько коснулся ее руки.

– Все в порядке, Элоиза, - тихо произнес он. - Все хорошо, родная…

Элоиза посмотрела на него. Она знала, что Филипп прав: теперь все будет хорошо.

Глава 14

…я готова признать, что во внешности мистера Уилсона действительно есть что-то от земноводного. Тем не менее, он все-таки не жаба, и, несмотря на то что я не считаю его достойным кандидатом в мужья, мне остается лишь сожалеть, что моя сестра столь невоспитанна и неразборчива в выражениях.

Из письма Элоизы Бриджертон сестре Хайасинт, после того как Элоиза отвергла четвертое по счету предложение о браке.

Свадьба состоялась через четыре дня, хотя один Бог знает, каким образом Энтони удалось уговорить священника не дожидаться субботы, а провести церемонию в понедельник. Элоиза, правда, была недовольна тем, что таким образом обряд лишился должной торжественности, но недовольна лишь совсем чуть-чуть.

На свадьбе присутствовала вся родня Элоизы, кроме ее вдовствующей сестры из Шотландии - та просто не успела бы приехать за столь короткий период. По большому счету свадьба должна была бы проходить в Кенте, в семейном гнезде Бриджертонов или, на худой конец, в Лондоне, на Хановер-сквер, в соборе Святого Георгия, прихожанами которого была семья. Но, поскольку со свадьбой очень спешили, и от того, и от другого пришлось отказаться. Бенедикт и Софи готовы были любезно предоставить для торжества свой дом, но Элоиза решила, что детям Филиппа дома будет уютнее, и в результате венчание состоялось в ближайшей к Ромни-Холлу деревенской церквушке, а последовавший за ним торжественный обед - на лужайке перед домом Филиппа.

День клонился к вечеру. Элоиза сидела со своей матерью в спальне дома, хозяйкой которого она стала несколько часов назад. Вайолет делала вид, что тщательно разбирает вещи из приданого Элоизы, срочно привезенного из Лондона, хотя она отлично знала, что эта работа утром была уже проделана - и без огрехов - служанкой Элоизы, приехавшей вместе с семьей. Элоиза, однако, не спешила выговаривать матери, что та занимается бесполезной работой, - судя по всему, Вайолет просто нужно было чем-то занять руки, чтобы успокоить нервы. Элоиза, сама не любившая сидеть без дела, отлично понимала мать.

– Как бы то ни было, - проговорила Вайолет, бережно укладывая фату Элоизы в ящик, - но я рада за тебя, Элоиза.

– Надеюсь, ты не очень рассердилась, - проговорила та, - что я все так быстро решила, не посоветовавшись с тобой?

– Вообще-то огорчила… хотя я давно была готова к тому, что рано или поздно ты выкинешь какой-нибудь фокус. Это на тебя похоже.

Элоиза подумала обо всех тех годах, что прошли после ее первого выхода в свет, обо всех отвергнутых ею предложениях, о том, как в это же время ее подруги одна за другой выходили замуж за прекрасных, достойных мужчин, и о том, что всякий раз, присутствуя на этих свадьбах, Вайолет, должно быть, мечтала увидеть, наконец, под венцом свою несговорчивую дочь…

– Прости, мама, если я разочаровала тебя.

Вайолет посмотрела на дочь взглядом немолодой, умудренной жизненным опытом женщины:

– Мои дети еще никогда не разочаровывали меня, Элоиза. И ты не разочаровала меня - просто удивила.

Элоиза подошла к матери и крепко обняла ее. Она всегда так делала, когда ее переполняли эмоции, - видимо, будучи не в силах справиться с ними. Вообще-то в ее семье не принято было слишком открыто выражать свои чувства. Возможно, сейчас Элоиза сделала это потому, что иначе не смогла бы сдержаться и разревелась бы в три ручья; а может, потому, что понимала, что и мать находится в таком же состоянии. Как ни странно, Элоиза снова казалась себе такой, какой она была подростком - нескладной худенькой девочкой с длинными руками и ногами и никогда не закрывающимся ртом. Ей хотелось прижаться к матери, словно это могло защитить ее от самой себя.

– Ну-ну, перестань, - приговаривала Вайолет, гладя дочь по голове, точь-в-точь как в детстве, когда та прибегала к ней с расцарапанной коленкой или локтем.

Наконец, когда дочь более или менее успокоилась, Вайолет произнесла:

– Элоиза!

Та подняла на нее полные слез глаза:

– Да, мама?

– Элоиза, мне нужно с тобой очень серьезно поговорить. - Вайолет пристально посмотрела на дочь. - Впрочем, я уже не знаю, нужно ли…

Элоиза вдруг поняла, о чем собирается говорить с ней мать и с чем связаны ее сомнения. Вайолет думала о том, надо ли посвящать дочь в тайны супружеского ложа или та уже успела познать их на деле.

– Если ты об этом, - забормотала Элоиза, - то у нас с Филиппом пока… ничего еще не было…

– Ну и хорошо. - У Вайолет словно камень с души свалился. - Но знаешь ли ты хотя бы приблизительно, что тебе предстоит?

– Думаю, что тебе нет нужды что-либо объяснять, мама, - проговорила Элоиза, желая поскорее избавить и себя, и мать от испытываемой обеими неловкости.

– Ну что ж, отлично. - Вайолет облегченно вздохнула. - Честно говоря, ненавижу выполнять эту обязанность. Когда мне пришлось просвещать Дафну, я, помню, очень смущалась, бормотала сама не знаю что и не уверена, что ей удалось хоть что-нибудь извлечь из моей лекции.

– Но Дафна, как мне кажется, освоилась в семейной жизни быстро и легко.

– Думаю, что да. Муж, который в ней души не чает, и четверо очаровательных детей - о чем еще можно мечтать?

– А почему ты ничего не говоришь о Франческе? - поинтересовалась Элоиза.

– Что? - переспросила мать.

– О Франческе. - Элоиза говорила о другой своей сестре, которая, хотя и была младшей, вышла замуж шесть лет назад, но через два года после свадьбы муж ее трагически погиб. - Что ты сказала ей, когда она выходила замуж?

Глаза Вайолет затуманились, как и всякий раз, когда речь заходила об ее младшей дочери, овдовевшей в столь юном возрасте. Она постаралась отогнать это настроение и беспечно усмехнулась:

– Можно подумать, ты не знаешь Франческу! Да она сама кого хочешь научит!

Элоиза удивленно посмотрела на мать.

– Да нет, я не в этом смысле… Я уверена, что до свадьбы Франческа оставалась невинной, как и ты. Я имела в виду теоретические познания.

Элоиза почувствовала, что краснеет. Слава Богу, мать, кажется, этого не заметила: день сегодня выдался пасмурный, и в комнате было довольно темно. К тому же Вайолет в этот момент была занята одним из платьев Элоизы - она рассматривала его слегка обтрепавшийся подол. Да, с анатомической точки зрения Элоиза все еще оставалась девственницей - любой врач, если бы обследовал ее, подтвердил бы это. Тем не менее, после того, что произошло в кабинете Софи, невинной Элоиза себя уже не ощущала.

– Я уверена, - продолжала мать, - что уж такая-то пройдоха, как Франческа, успела разузнать все еще подростком. Я не удивлюсь, если узнаю, что она заплатила кому-нибудь из служанок, чтобы та посвятила ее во все подробности…

Элоиза не стала говорить матери, что именно так оно и было и что, кроме Франчески, откровения горничной слышала и она сама. Рассказ Энни Мэйвел изобиловал красочными подробностями и, как по секрету поведала ей после свадьбы Франческа, в точности соответствовал действительности.

Снова вздохнув - должно быть, от нахлынувших воспоминаний, - Вайолет коснулась щеки Элоизы. Щека еще побаливала, но от синяка уже оставался лишь едва заметный желтый след.

– Ты уверена, что сделала правильный выбор? - спросила Вайолет у дочери.

– Теперь уже дело сделано, - усмехнулась та.

– Да, и тем не менее…

– Мне кажется, что я буду с ним счастлива. “Должна быть”, - добавила Элоиза, но уже про себя.

– Мне показалось, он неплохой человек.

– Очень хороший! - убежденно кивнула Элоиза.

– Честный, порядочный…

– Да, он честный и порядочный.

– Я думаю, что ты будешь с ним счастлива. Пройдет время, прежде чем ты это поймешь, на первых порах, возможно, будешь сомневаться, но, в конце концов, осознаешь. Помни лишь…

– Что, мама?

– Помни лишь, - проговорила Вайолет так, словно тщательно подбирала каждое слово, - что должно пройти время, чтобы ты это поняла.

“Должно пройти время”? Что означают эти слова? Что она, немного побунтовав, в конце концов, смирится со своей участью? Стерпится - слюбится, перемелется - мука будет? Не о таком браке Элоиза мечтала…

Вайолет поднялась, оправляя юбки и давая понять, что она сказала все, что собиралась сказать.

– Думаю, - заявила она, - нам пора. Пойду потороплю наших, а то они никогда отсюда не уйдут…

Вайолет отвернулась, чтобы дочь не заметила, как она смахивает навернувшуюся слезу. От взгляда Элоизы это все же не укрылось, но она сделала вид, что ничего не видела.

– Ты всегда была очень нетерпелива, - проговорила Вайолет.

– Я знаю, - откликнулась дочь, хотя и не поняла, следует ли это расценивать как упрек и к чему вообще это сказано.

– И скажу по правде, - продолжала мать, - мне всегда это в тебе нравилось. Мне все в тебе нравилось, но это - особенно. Ты всегда жила по принципу “все или ничего”.

Элоиза и сама ощущала в себе это качество, однако сомневалась, что это хорошая черта.

– Ты всегда хотела все знать, все испытать. Ты всегда хотела для себя очень многого - и не только для себя, но и для других…

Вайолет стояла у двери, и Элоиза решила, что она уже закончила свою речь, но тут мать снова обернулась к ней:

– Ты всегда хотела для себя самого лучшего, Элоиза. И признаюсь, я рада, что ты отвергла всех тех мужчин, что делали тебе предложение до того. Ни с одним из них ты не была бы счастлива. С ними ты, может быть, жила бы спокойной, размеренной жизнью, они были бы тебе верны, с ними бы ты была неплохо обеспечена, но счастлива все-таки не была бы.

Элоиза удивленно смотрела на мать.

– Но твое нетерпение, - продолжала Вайолет, - может тебе и помешать. Не получив от мужа все сразу, ты рискуешь разочароваться в нем. Терпение, Элоиза, и еще раз терпение - и, в конце концов, все будет хорошо. - Вайолет улыбнулась чуть грустной улыбкой немолодой женщины, которая всей душой желает своей дочери только хорошего.

Элоиза хотела было что-то возразить, но не нашла слов.

– Наберись терпения, Элоиза, - повторила мать. - Не торопи события.

– Хорошо… - Голос Элоизы вдруг пресекся. Не в силах сказать ни слова, она смотрела на мать, только сейчас до конца осознав, что теперь она - замужняя женщина, которой предстоит создать свою собственную семью. До сих пор мысли Элоизы были слишком заняты Филиппом, чтобы подумать о том, что семейная жизнь - это не только счастье и любовь, но и серьезная, трудная работа по созданию и поддержанию того, что называется семьей.

Элоиза покидала свою прежнюю семью и создавала новую. Разумеется, родные ее никуда не денутся, она будет продолжать с ними общаться, но между ними теперь будет некоторое разделяющее их расстояние…

Лишь сейчас Элоиза осознала всю ценность того, что привыкла считать обыденным - свои разговоры с матерью, в которых они делились самым сокровенным. У Вайолет было - ни много ни мало - восемь детей, и все совершенно разные, но к каждому ребенку она каким-то образом умудрялась найти подход, понять его нужды и чаяния.

Даже в том самом письме, что Вайолет передала Элоизе через Энтони, она сумела сказать именно то, что в тот момент желала услышать Элоиза. Вайолет могла бы ругать дочь, обвинять ее во всех смертных грехах - и с полным на то правом.

Но письмо ее состояло всего лишь из пары строк: “Надеюсь, с тобой все в порядке. Но что бы ни случилось, знай: ты моя дочь, и я люблю тебя”.

Элоиза прочитала это письмо в тот же день, когда Энтони передал ей его, но не сразу, а поздно ночью, когда все в доме Бенедикта уже улеглись и Элоиза была одна в тиши своей комнаты. Пожалуй, это было лучше, чем если бы она прочитала его сразу.

Вайолет Бриджертон никогда не хотела ничего для себя лично. Она жила ради счастья и благополучия своих детей. И сейчас, прощаясь с Вайолет, Элоиза понимала, что все эти годы та была для нее не просто матерью. Вайолет была для дочери примером для подражания, идеалом, к которому всегда стремилась Элоиза.

Только сейчас Элоиза осознала это и удивилась, почему это произошло лишь сейчас.

– Ну что ж, - повторила Вайолет, берясь за ручку двери, - мне пора. Тебе нужно побыть наедине с мужем.

Элоиза кивнула, хотя мать стояла к ней спиной и не могла этого видеть.

– Мне будет недоставать всех вас, - проговорила она.

– Конечно, - подтвердила Вайолет. Голос ее стал суше, словно она давала понять, что разговор окончен. - Нам тоже будет недоставать тебя, родная. Но ведь ты будешь жить совсем рядом с Бенедиктом и Софи - и с Поузи. Так что теперь, я думаю, у меня будет вдвое больше поводов наведываться в эти края. Тем более, что теперь у меня появились двое очаровательных внуков, которых мне не терпится побаловать.

Элоиза смахнула наворачивающиеся на глаза слезы. Слава Богу, ее семья приняла детей Филиппа без колебаний. Другого, собственно, Элоиза и не ожидала, но она и не предполагала, что этот факт будет так согревать ее сердце. Близнецы уже успели подружиться с детьми Бенедикта. Вайолет сказала им, что теперь они должны называть ее бабушкой, и близнецы охотно согласились, особенно после того, как та презентовала им огромный пакет мятных леденцов, который оказался в ее сумочке, как уверяла она, абсолютно случайно.

Элоиза уже попрощалась с остальными членами своей семьи и сейчас, когда ушла и мать, почувствовала себя, наконец, леди Крейн. Мисс Бриджертон вернулась бы в Лондон со своей семьей - леди Крейн же, жена глостерширского землевладельца и баронета, должна остаться здесь, в Ромни-Холле. Элоизу не покидало странное чувство, словно место прежней Элоизы Бриджертон заняла какая-то другая женщина. Казалось бы, Элоиза давно уже не девочка: как-никак двадцать восемь - возраст довольно солидный! Но, видимо, дело не в возрасте - женщине, вступающей в первый брак, должно быть, в любом случае необходимо время, чтобы освоиться со своим новым положением, будь ей двадцать восемь или восемнадцать…

В то же время Элоиза не могла не признать, что жизнь ее резко перевернулась и уже никогда не будет прежней. В одночасье она стала не только женой и хозяйкой большого дома, но и матерью двоих детей. Обычно же на женщину, вступившую в брак, эти две роли не обрушиваются одновременно.

Но Элоиза должна с этим справиться. В конце концов, она знала, на что идет.

***

Элоиза гордо расправила плечи и посмотрела на свое отражение в зеркале. Она была из семьи Бриджертонов, и хотя и носила теперь другую фамилию, по сути своей она всегда останется одной из Бриджертонов. И если она хочет быть счастливой в браке, ей самой надо позаботиться об этом.

Элоиза начала поправлять перед зеркалом прическу, но в этот момент раздался стук в дверь. Она пошла было открывать, но дверь оказалась незапертой, и Филипп (а кто еще это мог быть?) уже вошел. Однако он не спешил приближаться к Элоизе - очевидно, для того, чтобы дать ей время привыкнуть к его присутствию.

– Может, позвать служанку, чтобы она тебе помогла? - спросил он.

– Я отпустила ее на сегодняшний вечер. Мне хотелось побыть с тобой наедине.

Филипп откашлялся и нервно оттянул свой шейный платок, словно тот его душил - жест, видеть который для Элоизы стало уже привычным. В роскошном свадебном наряде Филипп, обычно носивший удобную, не стесняющую движений рабочую одежду, явно чувствовал себя немного не в своей тарелке.

Элоиза никогда не думала, что выйдет замуж за человека, для которого его дело или увлечение будет не менее важным, чем жена. Для Филиппа же, судя по всему, его занятия ботаникой были чем-то гораздо большим, чем цросто бегством от скуки, как для большинства светских бездельников, вынужденных чем-то заполнять свои дни.

Тем не менее, Элоиза не ревновала Филиппа к его увлечению. Более того, ей даже нравилось, что у мужа есть какая-то цель в жизни. По крайней мере, все лучше, чем скачки или игра в карты…

Это даже вызывало у Элоизы уважение к Филиппу, что было для нее большим облегчением. Какой бы мукой стал для Элоизы брак, если бы она не уважала своего мужа!

– Ты готова? - спросил Филипп. - Если нет, я подожду…

– Нет-нет, - помотала она головой, - я готова.

Филипп пробормотал себе под нос “слава Богу!” (впрочем, возможно, Элоизе это только показалось), и через мгновение она уже была в его объятиях, и он страстно целовал ее. И если еще секунду назад у Элоизы все-таки оставались последние сомнения, этот поцелуй окончательно развеял их.

Как ни старался Филипп во время брачной церемонии и позже, во время свадебного обеда, сосредоточиться на том, что происходило вокруг, мысли его неизменно возвращались к тому, что ему предстоит, когда он, наконец, останется наедине с молодой женой. Перед мысленным взором его все время стояло дразнящее тело Элоизы, и, хотя он еще не видел ее целиком, мужское воображение живописно дорисовывало детали. Филиппу казалось, что все вокруг пропитано запахом Элоизы - этот запах пробивался даже сквозь обилие духов присутствующих на свадьбе дам…

“Скоро, очень скоро!…” - пытался успокоить себя Филипп, но эта мысль лишь еще сильнее возбуждала его.

И вот, наконец, долгожданный момент наступил. Как хороша она сейчас, с ее распущенными каштановыми волосами, лежащими по плечам естественной волной! Филипп и не представлял, что волосы у Элоизы такие длинные - до сих пор он видел их лишь уложенными в аккуратный пучок на затылке.

– И зачем только женщины делают прически? - проворчал он. - Распущенные волосы только добавляют вам соблазнительности!

– Этого требует мода, - улыбнулась Элоиза.

– Думаю, дело не в моде. Это делается для того, чтобы мужчины не возбуждались сверх меры.

– Быстро же ты возбуждаешься! - рассмеялась она.

– Только не вздумай появляться в таком виде перед кем-нибудь еще! Если я узнаю об этом, то умру от ревности!

– Филипп! - нахмурилась Элоиза, хотя на самом-то деле слова его ей польстили.

– Ни один мужчина, если увидит тебя в таком виде, не сможет устоять перед тобой. Да что в таком виде - думаю, что в любом…

– До сих пор смогли устоять, - скромно улыбнулась она.

– Ну и дураки! - поморщился он. - Впрочем, это, должно быть, потому, что они не видели тебя во всей красе. Ты всегда носила этот пучок?

– С шестнадцати лет.

– Что ж, мне остается только поблагодарить судьбу за то, что ты ни разу не появилась с распущенными волосами перед другими мужчинами. Иначе бы ты не досталась мне - кто-нибудь из них уже давно бы…

– Господи, неужели одни мои волосы так возбуждают тебя?

– Ты права, но не одни волосы. Руки, губы, глаза… Черт побери, меня все в тебе возбуждает, Элоиза!

Притянув Элоизу к себе, Филипп поцеловал ее. Он знал, каковы ее губы на вкус - он целовал ее раньше, целовал всего минуту назад. Но сейчас, от этого поцелуя, все его тело словно охватило огнем.

Пальцы Филиппа нащупали застежку ее платья - ряд маленьких белых пуговок на спине.

– Повернись, - попросил он.

Филипп не был особо искушен в искусстве раздевания женщин, к тому же он слишком горел страстью. Филипп боялся из-за своего нетерпения порвать платье или оторвать пуговицу. Поэтому он стал очень аккуратно расстегивать пуговицу за пуговицей, наслаждаясь каждым новым дюймом открывавшегося из-под платья такого желанного тела.

Элоиза теперь навсегда принадлежит ему, только ему. Филипп не знал, за что Бог наградил его таким счастьем, но он ни за что на свете не согласился бы расстаться с ним.

Бережно, осторожно Филипп дотронулся до ее тела. Элоиза слегка вздрогнула.

Наконец, Филипп расстегнул последнюю пуговицу. Собственно, все их расстегивать не было нужды - платье снялось бы и без этого, - но Филиппу нравилось раздевать Элоизу, наслаждаться близостью ее тела и хотелось продлить это удовольствие.

Платье бесшумно упало к ее ногам. Элоиза стояла нагой, дрожа не от холода, а от предвкушения.

Филипп наклонился к ней, поцеловав ее сзади в шею. Несмотря на то что он с трудом сдерживал страсть, Филипп понимал, что с невинной Элоизой нужно действовать медленно, щадя ее девичью скромность, постепенно, шаг за шагом вводить в неведомый ей восхитительный мир чувственности.

В то же время Филипп говорил себе, что Элоиза - его жена и сама сейчас с нетерпением ждет от него решительных действий. Элоиза не Марина, которую мог вывести из равновесия малейший пустяк и которая не была способна ни на какие сильные чувства. Элоиза - вся из страсти и огня.

Элоиза вообще не была похожа на Марину - в любой ситуации. На Марину Филипп боялся даже дышать, боялся что-то сказать - любое слово неожиданно могло стать причиной ее депрессии. Элоиза была совсем другой - сильной, волевой, жизнелюбивой…

Опустившись на колени, Филипп поцеловал ее спину. Затем, движимый инстинктивным пониманием того, чего сейчас хочется Элоизе, провел языком по ее позвоночнику. Кожа Элоизы была сладкой и чуть солоноватой на вкус. Застонав от удовольствия, Элоиза оперлась руками о стену.

– Филипп! - блаженно и немного дразняще пробормотала она.

Он повернул ее к себе, оказавшись с ней лицом к лицу.

Поцеловав Элоизу в губы, Филипп помог ей перешагнуть через ее упавшее платье. Элоиза выбрала для свадьбы небесно-голубой наряд, эффектно оттенявший ее серые глаза.

Платье было великолепным. Но еще великолепнее Элоиза выглядела без него.

Под платьем у Элоизы ничего не было, кроме чулок и подвязок, и Филипп знал, что она специально так оделась - для него. Он снова прижал Элоизу к себе, и у нее перехватило дыхание, когда ее соски коснулись тонкой шелковой ткани его рубашки. Филипп нежно провел пальцем по ее груди, наслаждаясь тем, как реагирует тело Элоизы на его прикосновение. Не отрываясь от ее губ, Филипп легко, словно пушинку, поднял Элоизу на руки.

– Филипп! - проговорила она, с благоговением произнося его имя.

Филипп не мог больше ждать, но, стоя так близко к Элоизе, обнимая ее, он не видел ее целиком. А Филиппу хотелось видеть ее всю, каждый дюйм ее восхитительного тела. Прервав поцелуй, он прошептал:

– Я сейчас…

Отойдя от Элоизы на несколько шагов, Филипп посмотрел на нее. В комнате не было огней, но за окном еще не совсем стемнело, и проникающий сюда свет обволакивал ее фигуру. Груди Элоизы были больше, чем казалось Филиппу, когда их скрывала одежда. Филипп готов был ласкать эти груди до умопомрачения, но ему хотелось большего.

Дрожащими о волнения пальцами Филипп начал расстегивать свою одежду, не отводя взгляда от Элоизы, которая, в свою очередь, наблюдала за ним. Стянув с себя рубашку, Филипп на мгновение повернулся к Элоизе спиной.

Элоиза невольно вскрикнула. Филипп замер.

– Откуда у тебя эти шрамы? - прошептала Элоиза. Филипп не мог бы сказать, что так напугало его. Он знал, что этот момент неизбежен - Элоизе предстоит видеть его голым каждый день на протяжении долгих лет, и рано или поздно она заметила бы шрамы, а заметив, не могла не спросить, откуда они у него.

Сам Филипп давно уже забыл про шрамы - ведь человек, как правило, не видит собственной спины, разве что в зеркале. Элоизе же предстояло лицезреть его шрамы каждый день.

– От ударов кнутом, - произнес он, не поворачиваясь. Филипп мог бы повернуться к Элоизе лицом, чтобы лишний раз не шокировать ее видом шрамов, но, хочет того Элоиза или нет, ей придется привыкнуть к этому мало эстетичному зрелищу.

– Кто же тебя бил? - В голосе Элоизы звучало возмущение жестокостью человека, способного нанести такие раны, и тон ее ранил сердце Филиппа.

– Мой отец, - проговорил он.

День, когда это произошло, Филипп помнил так, словно все случилось вчера. Тогда ему было двенадцать… Филипп вернулся из школы, и отец заставил (именно заставил - возражений Томас Крейн не терпел) сына сопровождать его на охоте. Филипп уже тогда был неплохим наездником, но к прыжку, которого ожидал от него отец, был все-таки не готов. Тем не менее, попытку Филипп предпринял, иначе бы отец навсегда зачислил его в трусы.

Результат был плачевный - Филипп упал с коня, вернее, тот его сбросил. Слава Богу, падение не оставило на мальчике ни царапины, но отец был разъярен до крайней степени. Томас Крейн имел очень жесткие понятия о том, каким должен быть настоящий английский джентльмен, и падения с лошади здесь были абсолютно исключены. Сыновья Томаса Крейна должны были быть идеальны во всем - в стрельбе, в боксе, в езде на лошади, во взятии барьеров - и упаси их Бог совершить хотя бы малейшую промашку.

Джордж, разумеется, с прыжком справился. Он всегда и во всем был хотя бы чуть-чуть, но лучше Филиппа: в стрельбе, в скачках, в боксе. Впрочем, это не было удивительным - Джордж был на два года старше Филиппа, а значит, взрослее и сильнее. В тот раз Джордж пытался заступиться за брата, спасти его от порки, но в результате лишь был выпорот вместе с ним за преступную снисходительность к его слабости. По мнению отца, Филипп должен был пройти суровую школу жизни, и послаблений здесь быть не могло.

Томас уже не раз порол сына, но обычно он использовал свой ремень, и, поскольку удары были через рубашку, тот не оставлял на теле следов. Филипп сам не знал, что заставило отца на этот раз предпочесть кнут - должно быть, просто ослепленный гневом, Томас, не задумываясь, использовал первое, что оказалось у него под рукой.

При первом же ударе кнут располосовал рубашку Филиппа, показалась кровь, но это не остановило отца.

Это был первый и единственный раз, когда после побоев отца остался след, но день этот Филипп не забудет никогда.

Филипп повернулся к Элоизе. Та выразительно смотрела на него.

– Не надо меня жалеть, - произнес он.

– Я и не жалею.

Глаза Филиппа округлились от удивления. Не жалеет? Этого он от Элоизы ожидал меньше всего…

– Я просто возмущена поведением твоего отца.

Несмотря на то что момент, казалось бы, был для этого совсем неподходящим, Филипп не мог сдержаться, чтобы не рассмеяться - так трогательна была Элоиза в своем гневе. Казалось, она готова была прямо сейчас, как есть голая, отправиться в самый ад, чтобы отыскать там отца Филиппа и наказать его по заслугам.

Филипп подошел к Элоизе. Все еще не решаясь дотронуться до нее, он взял ее руку и крепко прижал к своему сердцу.

Филипп разжал пальцы на ее запястье, но Элоиза не спешила убирать руку. Пальцы ее ласкали его грудь, скользили по мускулистым плечам…

– Какой ты сильный! - проговорила она. - Это от работы в оранжерее? Признаться, я не думала, что это так тяжело!

От комплиментов Элоизы Филипп готов был зардеться, словно шестнадцатилетний юнец. Воспоминания об отце уже не столь сильно тревожили его, снова отступив в глубину подсознания.

– Я работаю не только в оранжерее, - сказал он. - В саду иногда тоже…

– Один или со слугами?

Филипп прищурился:

– Элоиза Бриджертон…

– Крейн, - поправила она.

– Крейн. - Филиппу нравилось, что Элоиза теперь носит его фамилию. - А почему ты вдруг спросила про слуг? Признайся - ты когда-нибудь спала со слугами в своих фантазиях? Я знаю, что иногда женщины…

– Нет, ни разу. Хотя…

– Что “хотя”? - Филиппу хотелось знать, что она имела в виду, раз уж они заговорили об этом.

– Хотя не могу не признать, что, когда смотришь на работающих людей, особенно в жаркий, солнечный день, на их голые, потные спины, мускулистые руки, в этом есть что-то… Что-то примитивное, что действует на тебя…

Филипп улыбнулся - как улыбается человек, чья мечта, наконец-то, сбылась.

– Элоиза, - пробормотал он, целуя ее, - ты и понятия не имеешь, что означает это примитивное на самом деле!

Филипп решил, наконец, осуществить и свою фантазию - фантазию, не покидавшую его вот уже несколько дней. Склонившись над Элоизой, он коснулся губами ее соска, чувствуя, как тот набухает от его прикосновения.

– Филипп! - рассмеялась она, обнимая его.

Подхватив Элоизу на руки, он понес ее к постели, которая уже была тщательно приготовлена для новобрачных заботливыми служанками. Уложив жену, Филипп еще с минуту любовался ею, прежде чем снять с нее чулки. Рука Элоизы инстинктивно потянулась, чтобы немного прикрыться, и Филипп не возражал, отдавая должное скромности Элоизы, зная, что его время скоро придет.

Развязав подвязку на одной ноге и просунув пальцы под тонкую, невесомую ткань чулка, Филипп стал ласкать кожу Элоизы, при этом медленно стягивая чулок. Когда его пальцы коснулись ее колена, Элоиза вдруг застонала.

Филипп поднял глаза.

– Щекотно? - спросил он.

– Угу… Но так приятно!

Филиппа радовало, что Элоиза находит его прикосновения приятными. Он надеялся, что она найдет приятным и все остальное.

Второй чулок Филипп снимал уже не так медленно. Затем, отступив от Элоизы на шаг, он начал расстегивать брюки. Приостановившись, он взглянул на жену, ожидая, что она без слов, одними глазами, скажет ему, что готова.

И, наконец, освободившись от оставшейся одежды с быстротой, поразившей его самого, Филипп лег рядом с женой. На мгновение Элоиза напряглась, но, когда губы Филиппа коснулись ее губ, снова расслабилась.

– Не бойся, родная, - прошептал он, - все будет хорошо…

– Я не боюсь.

Филипп внимательно посмотрел на нее:

– Правда?

– Я не боюсь. Просто волнуюсь…

– Элоиза, ты очаровательна!

Она улыбнулась:

– Я уже давно пытаюсь всех убедить в этом. Но ты, кажется, первый, кто мне поверил!

Филипп рассмеялся. Ему по-прежнему казалось чудом, что сегодня их с Элоизой первая брачная ночь. Может быть, это происходит не с ним, а с кем-то другим? Нет, все-таки с ним - просто судьба неизвестно за какие заслуги преподнесла ему подарок, замечательный подарок, который возможен лишь раз в жизни.

Восемь лет Филипп вынужден был воздерживаться от близости с женщиной, но, разумеется, молодой, здоровый мужской организм настойчиво требовал своего. И Филипп привык воспринимать это просто как потребность - такую же потребность, как, скажем, еда или сон. Филипп уже забыл, он просто не ожидал, что общение с женщиной может быть не просто потребностью, а радостным, восхитительным праздником души и тела.

Филипп снова поцеловал Элоизу, вложив на этот раз в свой поцелуй всю страсть, на которую был способен. Губы его скользили по лицу, по шее Элоизы… Филипп не оставил на теле жены места, которого бы он не поцеловал - кроме одного, оставив его на потом.

Филипп никогда не целовал Марину в это самое интимное место. Не то чтобы она когда-нибудь не позволила ему этого словами - просто об этом и речи не заходило. Филипп чувствовал, что для Марины это было чем-то запретным. Марина, как правило, просто лежала под ним, молча и неподвижно, словно исполняла какой-то не очень приятный для нее долг. Филипп знал женщин и до своего первого брака. То были женщины, искусные - ничего не скажешь! - в технике любви. Но - может быть, именно поэтому - настоящей духовной близости, без которой и в телесной не может быть истинной гармонии, у Филиппа с ними не было. Для этого скорее нужно юное, трепетное, невинное создание.

Все должно было совершиться скоро, теперь уже очень скоро.

Филипп осторожно раздвинул ноги Элоизы - так, что мог поместиться между ними. Он уже дошел до последней степени возбуждения и боялся, что “взорвется” раньше, чем следует. Но перед тем как все свершится, Филиппу хотелось доставить Элоизе еще одно удовольствие.

– Элоиза… - пробормотал он, хотя это было больше похоже на вздох.

Филипп хотел ее, она была нужна ему - больше, чем жизнь, больше, чем дыхание, и Филипп не знал, сколько он еще сможет продержаться.

– Да, Филипп? - проговорила она. Почувствовав в ее голосе тревожную нотку, Филипп посмотрел на нее.

– Ты… ты очень большой! - прошептала она. Он улыбнулся:

– Ты знаешь, что для мужчины это - лучший комплимент?

– Знаю.

Филипп рассмеялся.

– Филипп? - снова так же тревожно спросила Элоиза.

– Да, родная?

– Как ты думаешь, мне будет очень больно?

– Откуда ж я знаю, что чувствует женщина? Думаю, все-таки не очень.

–

Филипп?

–

Да?

– Честно говоря, меня тревожит еще кое-что… - Голос ее пресекся.

– Что, Элоиза?

С минуту Элоиза молчала.

– Филипп, - проговорила она, наконец, - я долго об этом мечтала, представляла себе, ждала… но я все-таки боюсь разочароваться. Боюсь не того, что ты окажешься не на высоте - в тебе я не сомневаюсь, я боюсь не почувствовать того волшебства, которого жду.

Филипп вдруг преисполнился решимости. Чего он, собственно, ждет, ради чего медлит, в конце концов? Филипп поцеловал Элоизу в губы.

– Лежи спокойно, - приказал он. - Не двигайся!

Прежде чем Элоиза смогла задать какой-нибудь вопрос - а вопросы у нее наверняка были, иначе бы Элоиза не была Элоизой, - Филипп раздвинул ее ноги еще сильнее - так, как представлял себе в бесчисленных сексуальных фантазиях, и коснулся губами ее влажной розовой плоти.

Элоиза невольно вскрикнула.

– Все хорошо, родная…

Слова Филиппа проникли в самое сердце Элоизы. Губы Филиппа, его язык словно желали запечатлеть в его памяти каждый дюйм, каждую складку ее шелковой плоти. Элоиза извивалась, словно в припадке, но руки Филиппа крепко держали ее. Никогда еще Филипп не испытывал такого блаженства, он благодарил судьбу за то, что теперь он женат и может заниматься этим каждый день.

До сих пор Филипп знал о таком лишь понаслышке, он и представить себе не мог, что действительность окажется восхитительнее самых смелых фантазий. Филиппу казалось, что мир исчез для него - и это при том, что сама Элоиза даже еще ни разу не прикоснулась к нему. Впрочем, в этот момент Филиппу и не хотелось этого - ему достаточно было смотреть, как извивается Элоиза на белых простынях.

Филипп понимал, что не должен пока доводить жену до оргазма, но сейчас он был слишком захвачен собственными ощущениями, чтобы думать о ней. Главное - не довести преждевременно до разрядки себя. Филиппу хотелось, чтобы это произошло, когда он будет внутри Элоизы.

Филипп приподнялся на руках, раздвинул пальцами плоть Элоизы и через мгновение уже был внутри.

Внутри Элоиза была горячей и влажной, член Филиппа легко скользил в ней и в то же время ощущал крепкое сжатие. Каким образом то и другое могло сочетаться, одному Богу было известно, но факт оставался фактом.

С губ Элоизы сорвалось имя Филиппа…

И, наконец, Филипп, поднапрягшись, преодолел последний барьер между ними. Может быть, он не должен был быть так резок, может быть, следовало спросить у Элоизы, не больно ли ей, но Филипп не мог остановиться. Так долго он ждал этой минуты… Теперь уже им правили не разум, не чувства, а чисто телесные потребности.

Филипп двигался быстро и, может быть, излишне напористо, но Элоизе, очевидно, нравилось это, ибо она двигалась под ним в том же быстром, энергичном ритме. Пальцы Элоизы больно впивались в его плечи, но Филиппу нравилось это ощущение.

Элоиза снова застонала, но на этот раз с губ ее сорвалось не имя Филиппа.

– Еще! - молила она. - Ради Бога, еще!

Филипп приподнял ее бедра, и Элоиза - то ли оттого, что перемена позиции вызвала у нее новые ощущения, то ли просто потому, что была готова к этому, достигла, наконец, высшего предела. Филипп почувствовал это по тому, как она выгнулась дугой под ним, по крику, вырвавшемуся из ее груди, и по тому, как конвульсивно сжались ее мускулы, обхватывая его.

Через пару мгновений Филипп “выстрелил” сам. В этот момент он словно разом освободился от всего того, что угнетало его долгие годы.

Глава 15

…почему ты отказываешься рассказать мне больше? В конце концов, как старшая (на целый год!) сестра, я все-таки заслуживаю твоего уважения! Ты написала лишь, будто все, что рассказывала Энни Мэйвел о тайнах любви, оказалось в точности соответствующим действительности. Спасибо, разумеется, за информацию, но я все-таки была бы признательна тебе за более подробный отчет. Я понимаю, что ты сейчас слишком занята своим счастьем, но уж для сестры-то могла бы найти время и черкнуть на пару строк больше!

Из письма Элоизы Бриджертон сестре, графине Франческе Килмартин, написанного через две недели после свадьбы последней.

Неделю спустя Элоиза сидела в маленькой гостиной, срочно переоборудованной под ее кабинет, и рассеянно кусала карандаш, пытаясь разобраться в счетах хозяйственных расходов. Следовало подсчитать оставшиеся деньги, мешки с мукой, жалованье слугам и еще многое другое. Но, честно говоря, если Элоизе и хотелось сейчас что-либо подсчитывать, так только то, сколько раз они с Филиппом занимались любовью.

Кажется, тринадцать… Нет, четырнадцать. Точнее, пятнадцать, если считать тот раз, когда Филипп не входил в нее, но, тем не менее, они оба…

Элоиза вдруг почувствовала, как кровь приливает к ее щекам, хотя стыдиться было некого - в комнате, кроме нее, не было ни души, а если бы кто и был, он, разумеется, не мог знать, о чем она думает.

Но Боже правый, неужели она действительно целовала Филиппа туда? Неужели она способна на такое?

Элоиза даже не знала до сих пор, что подобные ласки не так уж и редко практикуются между мужчинами и женщинами. Энни Мэйвел, во всяком случае, о таком не упоминала.

Элоиза состроила недоверчивую гримасу. Возможно, Энни просто сама ничего не знала об этом… И в самом деле, трудно представить себе Энни Мэйвел, занимающуюся этим. Впрочем, Элоизе до недавнего времени трудно было представить вообще кого бы то ни было за этим занятием, и в первую очередь себя.

Да, что ни говори, восхитительно иметь мужа, который до такой степени без ума от тебя! Днем они с Филиппом, правда, виделись редко - он, как правило, был занят своей работой, она своей, зато ночью… Перед этим Филипп обычно давал ей несколько минут (сначала двадцать, потом это время постепенно сократилось до пяти), чтобы привести себя в порядок. Но Элоиза едва могла дождаться, когда услышит в коридоре его шаги.

А затем… Затем Филипп набрасывался на нее, словно сумасшедший. Энергия Филиппа казалась неисчерпаемой. Как и его фантазия - каждый раз он изобретал что-то новое. И что бы он ни придумывал, все, в конце концов, доводило Элоизу до экстаза, до исступления.

Филипп клялся, что никогда не испытывал особой страсти к Марине, но Элоизе трудно было поверить, что мужчина с таким темпераментом способен на длительное воздержание. Какие восхитительные вещи он проделывал с ней одними руками… и губами… и зубами… и языком…

Элоиза снова покраснела. На те ласки, на которые способен был Филипп, не отозвалась бы разве что мертвая женщина.

Элоиза рассеянно покосилась на свою тетрадь, колонки доходов и расходов… Разумеется, числа не сложатся чудесным образом сами собой, если она будет витать в облаках. Но всякий раз, как только Элоиза пыталась сосредоточиться на своих подсчетах, цифры начинали плыть у нее перед глазами.

Элоиза посмотрела в окно. Отсюда не было видно оранжереи Филиппа, но Элоиза знала, что та совсем рядом, за углом, и что Филипп там сейчас или сеет что-нибудь, или прививает какой-нибудь черенок, или занимается еще чем-то.

Элоиза поморщилась. Филипп, как правило, пропадал в оранжерее весь день - иногда даже не являлся к обеду, распорядившись, чтобы обед отнесли к нему в оранжерею. Элоиза понимала, что не может все двадцать четыре часа в сутки быть с Филиппом, что у него, да и у нее, есть и другие дела… Некоторые супружеские пары общаются друг с другом еще реже. Но ведь шла лишь вторая неделя их медового месяца…

Свадьба была сыграна слишком поспешно: выходя замуж за Филиппа, Элоиза не могла сказать, что успела как следует изучить его. Знала, разумеется, что он честный, порядочный, будет хорошо с нею обращаться… Но за неделю брака Элоиза узнала о своем муже много нового. И в первую очередь то, какой, оказывается, страстный любовник скрывался за внешностью выдержанного, углубленного в себя человека.

Тем не менее, о вкусах, взглядах, пристрастиях Филиппа Элоиза знала пока еще не очень много. О своей прошлой жизни Филипп ей не рассказывал, если не считать того эпизода с отцом. Элоиза пыталась вызвать мужа на разговор, и иногда ей это удавалось, но не часто. Впрочем, удивительно ли, если Филипп целыми днями пропадал в оранжерее, а ночью им было не до разговоров?

Иногда создавалось впечатление, что супруги вообще могли бы обходиться без помощи слов. Однажды, например, когда Элоиза попыталась было спросить совета Филиппа по какому-то хозяйственному вопросу, тот лишь пожал плечами и сказал: “Делай, как знаешь!” - при этом плохо скрывая свое раздражение. Иногда Элоизе начинало казаться, что Филипп женился на ней лишь потому, что ему нужна была хозяйка в доме и партнерша по постели.

Но ведь брачная жизнь, в конце концов, не сводится к этому - по крайней мере, не должна сводиться. Элоиза знала не одну семейную пару, где муж и жена были друг для друга гораздо большим, чем деловые и сексуальные партнеры. Семейную жизнь родителей Элоиза плохо помнила: отец умер, когда она была еще маленькой, но семейную жизнь братьев и сестер имела возможность наблюдать. Как ни восхитительны были ночи с Филиппом, брак их, считала Элоиза, только выиграл бы, если бы они проводили друг с другом больше времени и помимо постели.

Элоиза решительно поднялась и направилась к дверям. Кто, собственно, сказал, что она не может прийти к нему в оранжерею? Возможно, Филипп будет даже рад, если увидит, что она интересуется его научными экспериментами. Слишком уж пытать мужа, может быть, и не стоит, но задать вопросик-другой можно. А там видно будет, завяжется ли разговор.

Но тут Элоиза вдруг словно услышала голос матери: “Не стоит торопить события, Элоиза. Ты должна быть терпелива”.

Вздохнув, Элоиза вернулась на место, хотя, чтобы сделать это, от нее потребовалось огромное усилие воли.

Элоиза знала, что ее мать - мудрая женщина и редко ошибается даже в самых сложных вещах. Если Вайолет сочла нужным дать дочери в день свадьбы подобный совет - значит, она знала, что делала.

В мудрости матери Элоиза не сомневалась. Вот только что означал ее совет?

Элоиза скрестила руки на груди, словно удерживая себя от того, чтобы встать и пойти к Филиппу. Поймав себя на том, что снова смотрит в окно, Элоиза заставила себя отвернуться.

Элоиза почувствовала себя не в своей тарелке. Сидеть без дела было не в ее характере. Внутри Элоизы словно сидел какой-то бес, заставлявший ее все время двигаться, что-то делать, узнавать новое, задавать вопросы, а главное - заботиться, беспокоиться о ком-то, давать советы, высказывать свое мнение всем, кто только согласен ее слушать.

Элоиза нахмурилась. Она понимала, что со стороны, пожалуй, выглядела весьма докучливой девицей, но ничего не могла с собой поделать.

Элоиза снова попыталась вспомнить все подробности тех напутствий, что давала ей мать накануне первой брачной ночи. Несомненно, мать желала ей добра, она любила свою дочь… О чем тогда говорила Вайолет? Кажется, она сказала Элоизе о том, что ей в дочери все нравится…

Нет, не так. Элоиза вспомнила точные слова матери - Вайолет сказала: “Ты всегда была очень нетерпелива”. М-да, комплимент, надо признать, весьма сомнительный…

Как все это ужасно… До сих пор, все свои двадцать восемь лет, Элоиза плыла по жизни, вполне довольная собой, не считая, что ей нужно что-то в себе менять. Не всем нравился характер Элоизы, но, в конце концов, так и не бывает, чтобы ты нравилась всем. Однако большинство знакомых Элоизы любили ее, и она считала, что этого вполне достаточно.

Почему же теперь она чувствует неуверенность в себе? Почему так боится сказать или сделать что-то не то?

Элоиза снова поднялась. Будь что будет, но она не в силах больше терпеть эту пытку неизвестностью и бездействием. Мать права: не стоит лишний раз беспокоить Филиппа. Но нужно подыскать себе какое-то дело, иначе можно с ума сойти…

Элоиза посмотрела на лежащий перед ней гроссбух с неподсчитанными цифрами. Дело? У нее есть дело - то самое, которым она занималась только что. Что толку искать себе другое?

С минуту Элоиза рассеянно смотрела на книгу - и вдруг резко захлопнула ее, поняв, что, сколько ни заставляй она себя, все равно у нее ничего не получится, если душа в данный момент не лежит к этой бухгалтерии. Но чем же тогда ей занять себя?

“Детьми”, - решила вдруг она. Став женой Филиппа, Элоиза взяла на себя и роль матери его детей - со всеми вытекающими отсюда обязанностями. И именно эти обязанности должны стать для нее первоочередными.

Вдохновленная своей новой идеей, Элоиза снова почувствовала себя самой собой. Она решительно направилась к двери. Нужно, пожалуй, проследить за тем, чему учит их гувернантка: если Филипп пустил это на самотек, то Элоиза должна взять дело в свои руки. Тем более, что Оливера Филипп собирался осенью отдать в школу.

Следует также позаботиться об их гардеробе. Филипп, похоже, не замечает, что дети продолжают носить одежду, из которой уже выросли, да и Аманде не мешало бы подобрать что-нибудь посимпатичнее, чем то, что у нее есть.

Элоиза уверенно начала подниматься по лестнице, на ходу строя планы и загибая пальцы, вспоминая, что еще предстоит сделать для детей. Так, на портных уйдет… Элоиза примерно прикинула в уме сумму. И не мешало бы, пожалуй, нанять детям еще учителей. Пусть начнут заниматься французским, игрой на фортепьяно… Чем раньше, тем лучше.

В приподнятом настроении Элоиза толкнула дверь детской… и застыла на пороге, не в силах сразу понять, что же в ней происходит.

Глаза Оливера были красными - судя по всему, он только что перестал плакать. Аманда тоже всхлипывала, вытирая нос рукавом.

– В чем дело? - спросила Элоиза, переводя взгляд с детей на гувернантку.

Ни мисс Эдвардс, ни дети не произнесли ни слова. Оливер и Аманда смотрели на Элоизу расширившимися от страха глазами.

– Мисс Эдвардс, почему дети плачут? - спросила Элоиза.

– Потому что наказаны, - сухо проговорила та. Элоиза рассеянно кивнула. В том, что дети, должно быть, снова нашкодили, для Элоизы не было ничего удивительного - она уже отлично знала их проказливый характер. Тем не менее, вид Аманды и Оливера говорил о том, что наказание, очевидно, было чрезмерно жестоким. Элоиза уже достаточно успела изучить близнецов, чтобы различать, когда их обида на самом деле есть не более чем игра на публику, а когда нет. Элоизе хватило одного взгляда, чтобы понять: на этот раз дети действительно несчастны.

– За что они наказаны? - спросила Элоиза.

– За непочтительное отношение к старшим. - Тон мисс Эдвардс был все так же сух.

– Понятно, - вздохнула Элоиза. То, что дети недолюбливали мисс Эдвардс, тоже не было для нее новостью - они никогда этого и не скрывали. И все-таки Элоиза по-прежнему сомневалась, что жестокость наказания соответствовала степени их вины.

– И каким же образом вы их наказали? - спросила она.

– Побила указкой по пальцам, - не моргнув глазом, заявила мисс Эдвардс.

Элоиза еле сдержалась, чтобы не заскрипеть зубами. Она была против телесных наказаний, хотя и знала, что в колледжах - даже таких престижных, как Итон, - они применяются сплошь и рядом. Все братья Элоизы окончили Итонский колледж, и, насколько знала Элоиза, ни одному из них не удалось проучиться в нем, не подвергнувшись хотя бы раз этому унизительному наказанию.

Но в школах есть свое начальство, а здесь все решает она, Элоиза, - по крайней мере, с тех пор, как стала в этом доме полноправной хозяйкой. А то, что она собирается действовать, не посоветовавшись с Филиппом, Элоизу не смущало. В конце концов, Филипп сам просил ее взять на себя заботу о детях и в данном случае, наверное, не стал бы возражать против вмешательства жены. К тому же, испытав в детстве на собственной шкуре жестокость отца, Филипп вряд ли одобрил бы подобное отношение к своим детям. Элоиза отозвала мисс Эдвардс в сторону.

– Я знаю, мисс, - начала она, - как относятся к вам дети, и могу предположить, что они вам сказали. Готова согласиться, что подобное поведение с их стороны действительно достойно осуждения. Тем не менее, - Элоиза сурово сдвинула брови, - я настоятельно попросила бы вас впредь обращаться с ними помягче!

– С ними помягче, - тон гувернантки был резок, - так они и вовсе перестанут учить уроки!

– С сегодняшнего дня я сама буду проверять, как они учат уроки. А вам еще раз повторяю - будьте с ними помягче. Это приказ!

Губы мисс Эдвардс скривились, но она, хотя и крайне неохотно, кивнула, всем своим видом давая понять, что явно недовольна подобным вторжением, и подчиняется Элоизе только потому, что у нее нет выбора.

Повернувшись к детям, Элоиза громко сказала:

– Я убеждена, мисс Эдвардс, что свой урок на сегодня они знают. Позвольте мне самой заняться ими. Полагаю, им стоит сделать небольшой перерыв.

– Перерыв сейчас не предусмотрен. Учебный процесс не ждет!

– И все-таки позвольте мне заняться этим, мисс. Что у вас за урок?

– Чистописание.

– Чистописанием могу заняться с ними и я. Могу гарантировать вам, мисс Эдвардс, со мною они не отстанут! - Последнюю фразу Элоиза произнесла с вызовом.

– Не сомневаюсь, мэм! - с ядовитым сарказмом проговорила гувернантка.

Элоиза кинула на нее убийственный взгляд. Она знала, как обращаться с непокорными слугами - недаром же она носила фамилию Бриджертон.

Гувернантку всю просто перекосило, но, тем не менее, она строго сообщила, что сегодня по плану они собирались отработать написание букв М, Н и О - как прописных, так и строчных.

– Понятно, - в тон ей ответила Элоиза. - Не беспокойтесь, мисс. Осмелюсь вас заверить, что во всех тонкостях чистописания - сей основы многих наук - я вполне компетентна.

Лицо мисс Эдвардс приобрело бурый цвет, но она лишь спросила:

– Я могу идти, мэм?

– Вы свободны, мисс. Учитывая всю тяжесть вашей работы, ибо вы, как я понимаю, совмещаете должности няни и гувернантки, полагаю, что отдых вам просто жизненно необходим. Увидимся за обедом, мисс Эдвардс.

Гувернантка покинула комнату с гордо поднятой головой, словно победительницей была она.

– Ну что ж, отлично! - с довольным видом произнесла Элоиза, поворачиваясь к близнецам, которые сидели за своим маленьким столиком, глядя на нее так, словно она была богиней, сошедшей на грешную землю для того, чтобы спасти их от злой ведьмы. - Я думаю, нам стоит начать с…

Но закончить фразу Элоизе не удалось. Аманда бросилась к ней с такой скоростью, что чуть не сбила с ног, и крепко обняла своими худыми ручками. Вслед за сестрой в объятия Элоизы бросился и Оливер.

– Ну-ну, перестаньте! - приговаривала Элоиза, смущенно гладя их волосы. - Все хорошо…

– Да, теперь все хорошо, - согласилась Аманда. Оливер отступил от Элоизы на шаг, очевидно, вспомнив внушения взрослых, что большие мальчики не плачут. Приняв серьезный вид, он действительно стал похож на взрослого, но тут же испортил это впечатление тем, что рукавом вытер нос.

Элоиза протянула ему носовой платок.

Использовав его, Оливер признался:

– Мы любим вас больше, чем мисс Эдвардс!

Элоиза подумала о том, что дети правы: любить мисс Эдвардс действительно невозможно. Нужно как можно скорее подыскать ей замену. Но детям об этом пока лучше не говорить - они наверняка передадут все это самой гувернантке, и та, пожалуй, немедленно уволится, что нежелательно, пока ей не найдена замена, да к тому же еще, возможно, выместит каким-нибудь образом свою досаду на детях.

– Садитесь, - проговорила Элоиза, легонько подталкивая близнецов к столу. - Я пообещала мисс Эдвардс провести с вами сегодняшнее занятие, и поскольку мне - как, думаю, и вам, - не хотелось бы портить с ней отношения, приступим. Сегодня я покажу вам, как пишутся буквы М, Н и О.

“Следует поговорить обо всем этом с Филиппом!” - подумала она.

Элоиза незаметно взглянула на пальцы Оливера. Внешне они выглядели как обычно, разве что один, пожалуй, немного покраснел… Впрочем, возможно, Элоизе это только показалось…

Да, следует поговорить с Филиппом - и чем раньше, тем лучше.

***

Мурлыча себе под нос какую-то мелодию, Филипп тщательно, придирчиво выбирал растения для посадки. Он вдруг поймал себя на том, что до женитьбы у него не было привычки напевать во время работы - раньше он предпочитал делать свое дело в полнейшей тишине.

Но сейчас Филиппу казалось, что веселый мотив срывается с губ помимо его воли - он словно разлит в здешнем воздухе. Филипп чувствовал себя легко и свободно, словно он вдруг избавился от того, что угнетало его долгие годы. Даже спина почему-то совершенно не болела, несмотря на то что он трудился, согнувшись, уже несколько часов.

Нет, все- таки что ни говори, то, что Филипп женился на Элоизе, было главной удачей его жизни! Впервые за много лет, может быть, даже впервые за всю жизнь, Филипп чувствовал себя счастливым.

Не то чтобы раньше он постоянно был несчастен, как, скажем, Марина… Время от времени он смеялся, наслаждался жизнью… но по-настоящему счастливым себя все-таки не ощущал. Как мало, оказывается, нужно для счастья - всего лишь добрая, отзывчивая жена…

Филипп и раньше не склонен был считать себя неудачником, чья жизнь не сложилась. Но никогда не приходилось ему испытывать того, что нахлынуло на него теперь. Филипп и предположить не мог, что мир может казаться ему таким прекрасным, что, просыпаясь, он каждый раз будет так радоваться новому дню.

Давно уже Филипп не ощущал подобного блаженства - пожалуй, с университетских времен, когда удовлетворение от интеллектуальных занятий смешивалось с чувством свободы, наконец, обретенной им…

Трудно было переоценить все то, что Элоиза внесла в его жизнь. Начиная уже с постели. Даже в самых сокровенных своих мечтах Филипп представить себе не мог, что простой физический контакт с женщиной может быть столь восхитительным. А ведь еще совсем недавно Филиппу казалось, что после стольких лет воздержания он утратил интерес к физической близости с женщиной и желание его уже вряд ли когда-нибудь вспыхнет с новой силой…

С Мариной у Филиппа никогда не было ничего даже похожего… Как, впрочем, и с теми женщинами, что были у него до свадьбы.

Однако, сколь бы важной ни казалась Филиппу эта сторона его существования, жизнь все же ею не исчерпывалась. Например, Филипп обнаружил, что - опять же впервые за многие годы - его перестало, наконец, мучить чувство, что он плохой отец, что все, что бы он ни делал для детей, не то и не так.

Плохим отцом Филипп считал себя всегда. Но, как ни пытался, изменить ничего не мог. Он и теперь не стал хорошим отцом, но нашел для детей идеальную мать.

И уже от одного этого Филипп чувствовал себя так, словно у него гора с плеч свалилась. Наконец-то, он мог работать в своей оранжерее, не думая ни о чем, не тревожась, что дети, предоставленные самим себе, снова что-нибудь уронят или сломают. Теперь он мог полностью сосредоточиться на своей работе, а не работать лишь для того, чтобы заглушить гнетущее чувство вины за то, что он плохой отец.

Как же это все-таки прекрасно, когда на душе у тебя спокойно!

А если иногда жена и смотрит так, словно ожидает от него каких-то других слов, других действий - что ж, такова жизнь, приходится смириться с тем, что мужчины и женщины - разные существа и между ними просто не может быть абсолютной гармонии, во всяком случае, в практических делах. Слава Богу, как правило, Элоиза все-таки четко формулировала, чего она от него хочет, и Филиппу не приходилось ломать голову, что же на этот раз у нее на уме.

Филиппу вдруг вспомнились слова, которые, бывало, повторял его покойный брат: “Бойся женщину, задающую вопросы. Как бы ты ни ответил, все ей будет не так!”

Филипп улыбнулся. Не беда, что порой их споры с Элоизой заканчиваются ничем. Чаще всего они все-таки заканчивались постелью, что Филиппа вполне устраивало.

Филипп вдруг почувствовал, как начинает возбуждаться… Нет, нужно прекратить думать об этом днем - на то есть ночь. Иначе придется все бросить, бежать в дом, искать жену, возможно, отрывать ее от чего-нибудь…

Но не успел Филипп додумать свою мысль, как дверь теплицы вдруг приотворилась и в нее просунулась голова Элоизы, словно та каким-то образом сумела прочитать его мысли.

– Не помешаю? - осторожно спросила она.

Филипп чуть было не ляпнул: “Честно говоря, помешаешь”, - но в последний момент все-таки удержался не столько даже потому, что это было бы бестактно, сколько потому, что вдруг понял, что на самом деле не возражает против присутствия жены. Филиппу самому это показалось странным: обычно он не любил, когда кто-нибудь отвлекал его от дела, будь это даже симпатичный ему человек.

– Нисколько, - произнес он, - если только тебя не смущает мой вид.

Элоиза посмотрела на мужа - он был перепачкан землей с головы до ног. Но для нее это не было важным.

– Ничуть, - проговорила она.

– У тебя какие-то проблемы? - спросил Филипп.

– Да, - сразу же перешла к делу Элоиза. - Мне не нравится наша гувернантка.

Это заявление было для Филиппа неожиданным. Он воткнул в землю лопату.

– Чем она тебе не нравится?

– Не могу даже сказать, чем. Не нравится, и все.

– Ты полагаешь, - усмехнулся он, - этого достаточно, чтобы ее уволить?

Элоиза сердито поджала губы.

– Она побила детей указкой по пальцам, - проговорила она.

Филипп вздохнул. Он не был сторонником физических наказаний, но и не видел в случившемся ничего из ряда вон выходящего. Подобные вещи практикуются в каждой школе едва ли не каждый день. К тому же Филипп знал, что его дети отнюдь не отличаются примерным поведением.

– Что они сделали? - спросил он, досадуя в душе, что жена отвлекает его по пустякам.

– Не знаю, я при этом не присутствовала. Мисс Эдвардс говорит, что они разговаривали с ней непочтительно.

– Ну и что? Зная своих детей, - усмехнулся он, - я нисколько не удивлен!

– Согласна, - кивнула Элоиза. - И все-таки мне кажется, что наказание вряд ли равноценно проступку.

Филипп устало прислонился к верстаку.

– “Кажется”! - поморщился он. - Узнай все подробнее, расспроси как следует…

– А сам ты не хочешь с ней поговорить? - Элоиза словно бы вовсе не была возмущена тем, что Филипп отстраняется от этого дела, - лишь удивлена.

Филипп пожал плечами:

– У меня лично никогда не было претензий к мисс Эдвардс. Если у тебя есть какие-то сомнения, ты ее и расспрашивай. В конце концов, у тебя это получается лучше, чем у меня.

Филипп попытался притянуть Элоизу к себе.

– Но, в конце концов, - настаивала Элоиза, сопротивляясь ему, - ты - их отец!

– А ты - мать.

Присутствие Элоизы кружило Филиппу голову, и сейчас ему меньше всего хотелось думать о детях и о какой-то гувернантке. Ему хотелось прекратить этот дурацкий разговор и отнести Элоизу на руках в спальню, где…

– Я вполне доверяю тебе, - проговорил он, смягчаясь. - Я знаю, что ты обладаешь безошибочной интуицией. Именно поэтому я и женился на тебе.

Ответ Филиппа явно обескуражил Элоизу.

– Только поэтому? - пробормотала она.

– И поэтому тоже. - Филипп притянул жену к себе еще сильнее.

– Филипп, прекрати! - Элоиза начала вырываться. Филипп вдруг инстинктивно почувствовал, что с женой что-то не так. Испугавшись, он поспешил разжать объятия.

– В чем дело, Элоиза? Что с тобой?

– “В чем дело?” И он еще спрашивает! - сердито фыркнула она.

– Да что такое, в конце концов?

– Филипп, ты не понимаешь, что сейчас не время?

– Для чего?

Это было для Элоизы последней каплей. Она ничего не ответила, но так посмотрела на Филиппа, что этот взгляд буквально парализовал его. По сути дела, при семейных размолвках Филипп вел себя так же, как обычно в таких случаях большинство мужчин - просто отстранялся и уходил в себя.

– Для этого, - произнесла Элоиза.

– Для чего “для этого”? Элоиза, убей меня Бог, если я хоть что-нибудь понимаю!

Если бы не выражение лица Филиппа, Элоиза решила бы, что он дурачит ее. Но по растерянному взгляду Филиппа было ясно, что он не шутит.

– Не время заниматься любовью, - с расстановкой проговорила она.

– Ты хочешь сказать, не место? - прищурился он. - Согласен, в оранжерее не место: нас может увидеть кто-нибудь из слуг. Но ведь можно же, в конце концов, пойти в дом! А насчет времени… Да, днем мы до сих пор этим не занимались. Ну и что?

– Я совсем не об этом! - почти крикнула Элоиза.

– Черт побери, ты можешь объяснить, в чем дело, Элоиза? Веришь или нет, но я тебя совсем не понимаю!

– Да что с вами, мужчинами, толковать! - вздохнула она. - У вас одна постель на уме, больше вы ни о чем думать не способны!

Эти слова больно резанули Филиппа. Если бы Элоиза нелестно высказалась лишь о нем, Филиппе, это было бы еще не так обидно. Но когда ругают всех мужчин…

– Это комплимент? - с сарказмом спросил он.

Взгляд Элоизы, казалось, способен был заморозить кипящий источник. От этого взгляда у Филиппа сразу же пропало все его желание, чему Филипп, впрочем, был даже рад, ибо чувствовал потребность избавиться от этого состояния - если не удовлетворить, так хотя бы дать ему погаснуть.

– Представь себе, нет! - с вызовом ответила она. Филипп отошел от верстака.

– Элоиза, - в голосе его звучала обида, - я готов признать, что мы, представители сильного пола, все без исключения намного уступаем вам в сообразительности. Но я все-таки настоятельно просил бы тебя не подчеркивать этого в беседе со мной хотя бы из элементарной вежливости.

– А если вы другого не заслуживаете! - фыркнула она.

– На себя посмотри! Мы с тобой препираемся уже минут пятнадцать, а я так и не понял, о чем мы спорим! Не говоря уже о том, что минуту назад ты готова была растаять в моих руках, и тут же стала злой, как мегера. Где же ваша логика?

– Когда это я таяла в твоих руках?

Филиппу вдруг показалось, что земля проваливается под его ногами, а свет меркнет. Должно быть, испытываемый им ужас отразился на лице, ибо Элоиза поспешила успокоить его:

– Я говорила только про данный момент.

У Филиппа немного отлегло от сердца.

– Филипп, - снова начала она, - почему ты не хочешь понять меня? Я пытаюсь поговорить с тобой вот уже, как ты сам заметил, минут пятнадцать, а ты…

– Да ты всегда пытаешься поговорить со мной! - проворчал он. - Сколько я тебя знаю, ты ни на минуту рта не закрывала!

– Если тебе это не нравится, - вспылила Элоиза, - зачем же ты женился на мне?

– Можно подумать, - усмехнулся Филипп, - у меня был выбор! Я пошел с тобой под венец, потому что иначе твои очаровательные братцы, пожалуй, кастрировали бы меня! И не надо, кстати, обвинять меня в том, что я тебя не слушаю. По-моему, именно это я сейчас очень старательно делаю!

Элоиза пыталась что-то сказать, но была так возмущена, что с губ ее срывались лишь отдельные звуки.

– Мой тебе совет, дорогая, - все тем же тоном продолжал Филипп, - если хочешь, чтобы тебя слушали, не болтай без умолку, делай паузы хотя бы время от времени! Рот, между прочим, дан человеку не только для разговоров!

Элоиза вспыхнула, усмотрев в последней фразе двусмысленный подтекст.

– Ты невыносим! - воскликнула она.

Филипп поднял брови, зная, что этот жест раздражает Элоизу.

– И ты еще будешь отрицать, что у мужчин одна постель на уме? - в отчаянии проговорила она. - Я, между прочим, хотела поговорить с тобой о важных вещах, а ты полез обниматься…

– Что же в этом странного? Я, все-таки, - твой муж! Другая бы жена радовалась, что муж к ней неравнодушен!

– Филипп, я ценю твое неравнодушие, - Запальчиво объявила она, - но неужели ты не понимаешь, что оно не всегда уместно? Послушай, если мы хотим, чтобы наш брак был счастливым…

– Разве ты несчастна со мной? - насторожился он.

– Я этого не говорила, - поспешила успокоить она мужа. - Но не можем же мы, в конце концов, все время только…

– Все время только - что?

– Филипп, не валяй дурака! - Элоиза в отчаянии заскрипела зубами.

Филипп молчал. Скрестив на груди руки, он пристально смотрел на жену.

Элоиза закрыла глаза. Губы ее зашевелились. Филипп понял, что сейчас она разговаривает сама с собой, хотя и не произносит ни слова вслух. Господи, эта женщина вообще когда-нибудь молчит?

– Что ты делаешь? - спросил он.

– Пытаюсь понять, стоит ли мне следовать совету, что дала мне моя мама в день свадьбы.

Филипп покачал головой. Нет, черт побери, он никогда не научится понимать женщин! Наступила напряженная тишина.

– Филипп, - нарушила ее, наконец, Элоиза, когда уже решила, что Филипп сейчас уйдет и оставит ее одну, - поверь, мне очень нравится то, чем мы занимаемся в постели…

– Что ж, я польщен, - ухмыльнулся Филипп.

“Надо бы, пожалуй, быть с женой поделикатнее”, - подумал он. Но для этого Филипп еще не окончательно успокоился.

Элоиза, однако, не стала заострять внимание на его неделикатности.

– Но пойми, брак ведь не только это…

– Я бы сказал, - резонно заметил он, - что это составляет большую, если не большую часть брака.

– Филипп, ты по-прежнему не даешь мне даже слова сказать! Если есть проблема, может быть, все-таки обсудим ее?

В голове у Филиппа вдруг словно что-то щелкнуло. Кажется, он начинал понимать, что она хочет сказать…

Есть проблема? Элоиза на что-то жалуется? До сих пор Филипп ни на секунду не сомневался, что их с Элоизой брак можно назвать идеальным. Но по-видимому, жена думает иначе.

– Элоиза, - нервно заговорил он, - мы с тобой женаты всего неделю. Скажи, чего ты хочешь от меня?

– Не знаю. Я…

– Элоиза, в конце концов, я всего лишь - мужчина…

– А я всего лишь - женщина.

Элоиза, казалось, уже остыла, но ее спокойный тон почему-то раздражал Филиппа еще больше. Филипп наклонился к ней, словно для того, что он хотел сказать, ему надо было быть как можно ближе к Элоизе.

– Элоиза, - проговорил он, - ты знаешь, сколько времени я не был с женщиной? Ты не задумывалась об этом?

Глядя в глаза Филиппа, Элоиза отрицательно покачала головой.

– Восемь лет, Элоиза. Восемь долгих лет я был лишен возможности удовлетворять свои желания естественным путем. Так что, думаю, никто меня не осудит за то, что теперь, когда у меня, наконец, появилась эта возможность, я беру реванш за все эти годы. Или ты предпочла бы мужа-импотента? - Последнюю фразу Филипп произнес с нескрываемым сарказмом.

Он вдруг почувствовал, что больше не может сейчас находиться в обществе Элоизы и одному Богу известно, что может произойти, если он сейчас же не покинет ее.

Хотя дело было вовсе не в Элоизе. Больше всего Филипп сейчас злился на самого себя. Он резко повернулся и, не объясняя ничего жене, решительно вышел из оранжереи.

Глава 16

…ты права, дорогая Кейт, - с мужчинами в принципе управляться легко. Я не думаю, чтобы я могла хотя бы раз проиграть в споре с мужчиной. Впрочем, выйди я замуж за лорда Лэйси, вряд ли бы мне пришлось с ним спорить - и не потому, что он такой покладистый, а потому, что он почти все время молчит. Весьма странная черта, не правда ли?

Из письма Элоизы Бриджертон своей невестке виконтессе Бриджертон, после того как Элоиза отвергла пятое по счету предложение руки и сердца.

Элоиза осталась в оранжерее одна. Она не в силах была даже двинуться и лишь тупо смотрела в пространство.

Что же все-таки случилось? Еще минуту назад они с Филиппом просто разговаривали - ладно, пусть спорили, - но в довольно спокойной манере, и вдруг он ни с того ни с сего взбесился! Какая муха его укусила?

А затем Филипп и вовсе выскочил из оранжереи - ушел на самой середине спора, наорав на нее неизвестно за что и оставив с уязвленным самолюбием и открытым от удивления ртом.

По сути дела, Филипп ушел от спора. Это удивляло Элоизу. Сама она никогда бы так не поступила. Для нее уйти от спора было равносильно признанию своего поражения в нем.

Да, обсуждение - ну ладно, спор, - начала она, Элоиза, но, кажется, не сказала ничего обидного для Филиппа. С чего, собственно, он вдруг взорвался?

И что самое неприятное во всем этом - Элоиза просто не знала, что ей теперь делать. А неизвестность Элоиза просто ненавидела.

Сколько она себя помнила, ей всегда была необходима уверенность во всем. Элоиза должна была знать, чего она хочет и что ей надо делать для достижения своей цели. Она и сейчас чувствовала острую потребность что-либо сделать - пусть даже неправильное, - но только не сидеть, рыдая, на верстаке Филиппа.

Тем более, что в голове ее непрерывно звучали слова матери: “Не торопи события, Элоиза. Не спеши”.

Бог свидетель, разве она спешила? Что она, собственно говоря, сделала? Всего лишь пришла к мужу и пыталась с ним поговорить! Неужели в медовый месяц супруги должны заниматься только любовью? Но ведь любовью они с Филиппом занимались не далее как утром! И в этом плане у Элоизы к Филиппу претензий не было. Но…

Элоиза горестно вздохнула. Никогда еще она не чувствовала себя так одиноко. Черт побери, она выходила замуж, чтобы не быть одинокой! Неужели действительно прав был кто-то, сказавший, что никогда человек так не одинок, как рядом с самыми близкими людьми?

Элоизе вдруг захотелось, чтобы с ней оказалась ее мать.

“Нет, - подумала она через минуту, - лучше все-таки не надо”. Да, Вайолет - мудрая, проницательная женщина и наверняка смогла бы сейчас утешить дочь и дать ей дельный совет, но сколько можно держаться за мамину юбку? Элоиза уже взрослая, замужняя женщина и жить должна своим умом.

Уж если желать, чтобы рядом был кто-то из родных, то пусть уж тогда это будут ее сестры. Не Хайасинт - ей всего двадцать один, и она ничего не знает о том, как вести себя с мужчиной, а кто-нибудь из замужних. Лучше, конечно, Дафна - советы той всегда были толковыми. Можно и Франческу - та хотя и не будет давать советов, но всегда сумеет ободрить тебя улыбкой.

Но обе были далеко - Дафна в Лондоне, а Франческа и вовсе в Шотландии. Не бежать же сейчас к ним! Да и, в конце концов, это их с Филиппом жизнь, и никто не сможет что-то в ней изменить, кроме их самих. Часто чужой совет, пусть даже данный с самыми благими намерениями, способен лишь все испортить.

Может быть, им с Филиппом стоит пару дней пожить отдельно друг от друга, чтобы в тишине обдумать все свои проблемы, или хотя бы просто немножко успокоиться? Но не будет ли это трусливым убеганием от проблем, похожим на то, как только что поступил Филипп?

Но ведь рядом, всего в часе езды отсюда, живет Софи! Пусть она не родная сестра, но все-таки достаточно близкий Элоизе человек.

Элоиза посмотрела в окно. День был довольно пасмурным, и солнца не было видно. Тем не менее, Элоиза могла приблизительно определить время - первый час. Час туда, час обратно, несколько часов с Софи - пожалуй, она успеет вернуться к ужину…

Элоизу терзали противоречивые чувства. Гордость не позволяла ей плакаться кому-нибудь в жилетку, но сердце хотело именно этого.

И, как это всегда бывает, желание сердца взяло верх над гордостью.

***

Вот уже несколько часов Филипп рассеянно бродил по полям своего поместья, срывая на ходу сорняки, чтобы хоть чем-то себя занять и придать смысл своему хождению. Польза, правда, от этого была сомнительная: сорняком растение можно считать, только если оно растет рядом с культурным, мешая ему, а в том дальнем поле, где сейчас бродил Филипп, не росло никаких культурных растений. Впрочем, и слава Богу, Филипп сейчас был так зол, что, попадись ему культурное растение, он бы вырвал и его, не разбирая, - и это он, ботаник!

Сейчас Филиппу совсем не хотелось сажать растения, его раздражало их цветение, словно ничто не смеет цвести и радоваться жизни, когда он, Филипп, так зол. Сейчас ему хотелось ломать и крушить все вокруг. Он был зол на себя, зол на Элоизу, зол на весь мир.

Наконец, устав ломать головки ни в чем не повинных цветов и вырывать из земли целые пучки травы, Филипп присел на камень и понурил голову.

На душе у него было муторно. А ведь еще утром он думал о том, что их с Элоизой брак идеальный! Как мог он быть таким идиотом!

Со дня их свадьбы прошла всего неделя, и Филиппу даже не приходило в голову сомневаться, что Элоиза счастлива с ним. Сам Филипп, во всяком случае, купался в море блаженства и был уверен, что и жена его чувствует то же самое. Но та, как оказалось, несчастна… или, во всяком случае, не вполне счастлива.

И он, Филипп, должен с этим что-то делать. Поговорить с Элоизой, выяснить, что же все-таки у нее за проблемы, а главное - решить их. Больше всего на свете Филипп ненавидел сложные проблемы.

Но выбора у него не было. Он ведь - муж Элоизы, во всяком случае, формально. Впрочем, почему формально? Их брак не фиктивный. Да, изначально он искал не столько жену для себя, сколько хозяйку для дома и мачеху для детей. Филипп просто хотел найти кого-нибудь, кто избавил бы его от изнуряющих мелочей повседневной жизни, чтобы он с чистой совестью мог отдаться своим биологическим опытам. Он сам не ожидал, что воспылает к мисс Бриджертон такой любовью…

Разумеется, Филипп понимал, что было бы несправедливо ему получать от брака одни лишь наслаждения, а все проблемы оставить Элоизе. Брак - это все-таки не только наслаждения, но и обязанности, нередко неприятные. Тут уж никуда не денешься. Но, Бог свидетель, он все-таки пытался поговорить с Элоизой…

Однако Элоизе, должно быть, хотелось постоянно слышать от Филиппа нежные слова, признания в любви до гробовой доски… Но Филипп никогда не был мастером в этом. Зачем слова, если ему с ней и так хорошо? Могла бы, между прочим, и знать, что большинство мужчин на слова скупы…

Может, следует просто пойти к ней и извиниться? Филипп не вполне понимал, в чем он виноват перед Элоизой и виноват ли вообще, но, если это поможет исправить положение, то он готов поступиться своей гордостью - тут уж, как говорится, все средства хороши…

Филипп решительно поднялся с камня и пошел по направлению к дому, придумывая на ходу слова объяснения и ворча себе под нос, что все, что бы он ни придумал, выходит ужасно глупо.

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Все заготовленные Филиппом речи оказались ни к чему. У входа в дом его встретил Ганнинг.

– Леди здесь нет, - произнес дворецкий, предваряя вопросы Филиппа.

– Что значит “нет”? - опешил тот.

– “Нет” значит “нет”. Ваша жена поехала к брату, сэр.

У Филиппа вдруг словно что-то оборвалось внутри.

– К какому брату? - холодея, пробормотал он.

– Полагаю, к тому, что живет поблизости, сэр.

– Полагаете? Ганнинг, вы можете сказать точно?

– Я в этом уверен, сэр.

– Когда она вернется?

– Леди ничего об этом не говорила, сэр.

Филипп мысленно выругался. Нет, это просто немыслимо, чтобы Элоиза вдруг взяла и убежала от него. Она не похожа на тех, кто бежит от проблем - она из тех, кто их решает. Даже с тонущего корабля Элоиза бежала бы не раньше, чем удостоверилась бы, что его покинул последний пассажир.

– Она ничего с собой не взяла, сэр, - произнес дворецкий.

Это обнадеживало. Значит, Элоиза все-таки не бросила его навсегда! Хотя, конечно, узнавать об этом от дворецкого…

– Спасибо, Ганнинг, - растерянно пробормотал Филипп, - вы свободны.

– К вашим услугам, сэр. - С достоинством поклонившись и медленно повернувшись, дворецкий покинул комнату.

С минуту Филипп стоял словно в оцепенении, вытянув по швам руки, сжатые в кулаки. И что же, скажите на милость, он теперь должен делать? Бежать за Элоизой у Филиппа не было ни малейшего желания. Если ей сейчас так неприятна его компания, то лучше дать ей возможность отдохнуть от него!

Филипп направился в свой кабинет - если уж кипеть от злости, то, по крайней мере, так, чтобы тебя никто не видел. Но за три шага до двери он вдруг замешкался, кинув взгляд на старые дедовские часы, что стояли в коридоре.

Четвертый час… В это время у детей обычно полдник. А Элоиза еще до свадьбы, помнится, упрекала его за то, что он уделяет слишком мало внимания собственным детям…

Филипп немного помялся на месте, словно не зная, куда пойти. Можно, конечно, зайти в детскую, побыть с детьми хотя бы несколько минут… Все лучше, чем сидеть в кабинете без дела, ожидая возвращения своей взбалмошной жены… По крайней мере, когда Элоиза вернется, она не станет упрекать его в том, что он ничего не делает. А если и станет, лучше слушать ее тирады на сытый желудок, перекусив перед этим с детьми печеньем с молоком.

Филипп решительно направился к лестнице, ведущей к детской, - та была на самом верху, в мезонине. Филипп когда-то и сам рос в этой комнате. С тех пор там практически ничего не менялось: та же мебель, те же игрушки и даже, кажется, то же самое пятно на потолке, похожее на утку…

Он нахмурился. Интересно, пятно на потолке все еще не замазали? Филипп вдруг живо вспомнил, как спорил в детстве с Джорджем - тот утверждал, что пятно похоже на кролика, а Филиппу казалось, что длинный отросток скорее напоминает утиный клюв, чем заячье ухо. И вообще как можно принять утку за зайца?

Не дойдя двух дверей до детской, Филипп вдруг остановился. Ему показалось, что он уловил какой-то звук. Что это за звук, Филипп не понял, однако что-то в этом звуке ему не понравилось…

Филипп снова прислушался.

Звук повторился. Теперь Филипп отчетливо услышал детский плач - вернее, всхлипывание.

Первым его желанием было ворваться в комнату, толкнув дверь, но затем Филипп обнаружил, что дверь немного приоткрыта. Подкравшись на цыпочках к щели, он очень осторожно заглянул в детскую.

Филиппу хватило одной секунды, чтобы понять, что там происходит. Оливер, сжавшись в комок, сидел на полу и тихонько всхлипывал; Аманда, вскинув худые ручонки, пыталась защититься от мисс Эдвардс, бившей ее по голове огромной тяжелой книгой.

Филипп рванул дверь так, что чуть не сорвал ее с петель.

– Что, черт возьми, вы себе позволяете?! - изо всех сил рявкнул он, гневно глядя на мисс Эдвардс.

Та обернулась, но не успела она произнести и слова, как Филипп вырвал у нее книгу и спрятал ее за спину.

– Сэр Филипп! - воскликнула гувернантка, но он тут же оборвал ее:

– Не смейте бить детей! - Филипп весь трясся от ярости. - Тем более книгой!

– Но я…

– Не говоря уже о том, что вы делаете это, когда никто вас не видит! - Кровь бешено стучала у Филиппа в висках. - Я не сомневаюсь, что вы умеете бить так, чтобы не оставлять синяков! Скольких детей вы уже таким образом били?

– Они непочтительно разговаривали со мной, - упрямилась мисс Эдвардс. - Дети должны быть наказаны!

Филипп угрожающе шагнул вперед, так что гувернантка невольно попятилась.

– Убирайтесь вон! - прорычал он.

– Когда вы нанимали меня, сэр, вы, кажется, сказали, чтобы я воспитывала детей так, как сама считаю нужным.

– Вот, значит, как вы считаете нужным их воспитывать? - Филипп с трудом сдерживался, чтобы не наброситься на нее. Ему безумно хотелось избить эту женщину до полусмерти.

Нечеловеческим усилием воли Филипп взял себя в руки.

– Стало быть, вы бьете их книгой? Вот для чего нужны книги, по-вашему?

Филипп посмотрел на своих детей. Близнецы испуганно забились в угол. В этот момент они, пожалуй, боялись разъяренного отца не меньше, чем садистку гувернантку. Это Филиппу, разумеется, вовсе не нравилось, но и оставить без наказания мисс Эдвардс он тоже не мог.

– У меня не оказалось под рукой розог, - надменно проговорила гувернантка.

Мисс Эдвардс сделала большую ошибку, произнеся эту фразу, - Филипп побагровел еще сильнее.

Он вспомнил свое детство: тогда в детской на гвозде постоянно висели розги у всех на виду. Вот он, этот гвоздь, все еще торчит из стены…

Первое, что сделал Филипп после смерти отца, сразу же как только вернулся с похорон, сжег эти розги. Он бросил их в камин и не отходил от него, пока они не сгорели полностью.

Глядя на горевшие розги, Филипп вспоминал то унижение, которое ему пришлось раз сто, должно быть, претерпеть от них. И каждый раз при этом Филипп старался сдержаться, чтобы не заплакать.

Томас Крейн ненавидел плакс. Если Филипп плакал во время порки, он неизменно подвергался вторичной экзекуции. Не всегда, правда, в ход шли розги - иногда ремень, иногда конский хлыст, иногда, если под рукой не было ничего подходящего, отец бил его просто ладонью…

Тем не менее, книгой, насколько помнил Филипп, отец его никогда не бил. Может, потому, что все-таки уважал книги, а может, просто не додумался…

– Убирайтесь, - еле слышно повторил Филипп. Реакция мисс Эдвардс была нулевой.

– Убирайтесь, я сказал! - что было мочи рявкнул он. - Раз и навсегда! Быстро!

– Сэр Филипп! - попыталась протестовать гувернантка.

– Я сказал, убирайтесь!!! - зарычал Филипп так, что испугался самого себя.

– Я должна хотя бы собрать свои вещи!

– Даю вам полчаса. - Филипп говорил уже спокойнее, хотя голос его все еще дрожал. - И чтобы через тридцать минут духу вашего здесь не было! Иначе я сам выброшу вас вон вместе со всеми вашими вещами.

Мисс Эдвардс покорно направилась к двери, но на пороге обернулась.

– Вы портите детей, сэр! - заявила она.

– Мои дети, как хочу, так и воспитываю.

– Ваше право, сэр. Но поверьте мне, ничего хорошего из них не выйдет. Впервые встречаю таких ужасных детей!

“Неужели она не боится за себя? - подумал Филипп. - Еще минута - и я убью ее!”

– Убирайтесь! - снова прорычал он, надеясь, что теперь, наконец, в последний раз. Терпение Филиппа истощилась. Он сделал угрожающий шаг к мисс Эдвардс, и та быстро покинула комнату.

С минуту Филипп стоял неподвижно, пытаясь успокоить кровь, бешено колотившую в виски. Он стоял спиной к детям, словно боялся повернуться к ним. Филипп не мог простить себе, что нанял это чудовище в образе женщины в качестве воспитательницы для своих детей и лишь теперь узнал, что им приходится от нее терпеть.

Они страдают так, как он сам страдал в детстве…

Филипп медленно повернулся к детям, еще не зная, что он им скажет.

Но не успел он это сделать, как близнецы бросились к нему, едва не сбив друг друга с ног.

– Папочка! - горячо воскликнула Аманда.

Сердце Филиппа готово было растаять от нежности. Давно уже дочь не называла его папочкой…

Оливер обхватил отца за талию и рыдал, уткнувшись в его живот, словно таким образом хотел скрыть свои слезы. Но Филипп чувствовал их - слезы Оливера насквозь промочили его рубашку. К тому же Филипп ощутил, как вздрагивает тельце ребенка.

Филипп нежно обнял детей, словно своими большими, сильными руками хотел защитить их.

– Не бойтесь! Все будет хорошо… Я с вами!

Никогда прежде Филипп не говорил детям “я с вами” - ему просто не приходило в голову, что его присутствие нужно детям.

– Простите меня, - взволнованно проговорил Филипп. - Простите!

Как часто он слышал от детей, что они не любят мисс Эдвардс! Но Филипп не делал из этого никаких выводов, считая их жалобы просто капризом избалованных малышей, нежеланием учить уроки…

– Ты ни в чем не виноват, папа, - старалась утешить его Аманда.

Филипп так не считал, но решил не возражать дочери: прошлого все равно не вернешь, - а теперь, Филипп знал это, все будет по-другому.

– Я подыщу вам новую воспитательницу, - пообещал он.

– Такую, как мисс Милсби? - спросил Оливер. Он перестал, наконец, плакать и лишь иногда судорожно всхлипывал.

Филипп кивнул:

– Да, такую, как мисс Милсби.

Оливер очень серьезно посмотрел на отца:

– А мисс Бридж… мама тебе поможет ее выбрать?

– Разумеется. - Филипп потрепал его по голове. - Мама наверняка захочет высказать свое мнение, у нее же ведь всегда обо всем есть свое мнение!

Дети заулыбались.

– Я вижу, вы уже успели ее достаточно изучить! - усмехнулся Филипп.

– Да, - деловито заметил Оливер. - Она слишком разговорчивая!

– Но при этом очень умная! - добавила Аманда.

– Мне она нравится, - признался мальчик.

– И мне, - поддержала его сестра.

– Что ж, - кивнул Филипп, - рад это слышать. И я очень надеюсь, что она здесь останется.

Филипп знал, что, если Элоиза останется, все пойдет по-другому. Сколько лет он избегал общения со своими детьми, все время боясь сделать что-то не так и постоянно ожидая, что они выведут его из себя… Иногда ему даже казалось, что это правильно - держаться от них подальше. Лишь теперь Филипп понял, как он был не прав.

– Я люблю вас, - тихо произнес он. - Вы знаете, как я вас люблю?

Дети молча кивнули. Глаза их сказали Филиппу то, что он мечтал услышать.

– Я всегда буду любить вас. - Присев на корточки, Филипп притянул детей к себе. - Я всегда буду любить вас!

Глава 17

…тем не менее, Дафна, побега твоего я не одобряю.

Из письма Элоизы Бриджертон своей сестре герцогине Хастингс по поводу короткой размолвки последней со своим мужем, произошедшей через три недели после их свадьбы.

Дорога от Ромни-Холла к Май-Коттеджу была изрыта канавами и ухабами, и к тому моменту, как Элоиза ступила на порог особняка брата, настроение ее еще ухудшилось. А когда дворецкий Бенедикта, открыв ей дверь, почему-то очень странно посмотрел на нее, Элоиза к тому же еще и чертовски разозлилась.

– В чем дело, Грейвз? - резко спросила она.

– Ваш визит запланирован, мисс? - Дворецкий по-прежнему смотрел на нее с каким-то беспокойством.

– Вообще-то нет, - призналась Элоиза, пытаясь заглянуть за его спину.

Начинался дождь, а Элоиза как на грех не прихватила с собой ни накидки, ни зонта.

– Но я не думаю… - проговорила она.

Грейвз отступил назад, запоздало вспомнив о вежливости и уступая ей дорогу.

– Дело в том, мисс Бридж… леди Крейн, - поправился он, - что Чарльз серьезно болен.

Чарльз был старшим сыном Бенедикта и Софи, ему не исполнилось и шести лет.

По каменному лицу дворецкого Элоиза поняла, что дело действительно очень серьезное. Она похолодела.

– Что с ним? Он… - начала она и вдруг запнулась. Не могла же она спросить: “Он при смерти?”

– Я позову миссис Бриджертон, - вместо ответа произнес дворецкий и, повернувшись, начал быстро подниматься по ступенькам.

Войдя в прихожую, Элоиза бессильно опустилась в кресло. Какими наивными и незначительными показались ей теперь ее собственные проблемы! И она еще смела жаловаться на жизнь! Что значила ее мелкая ссора с мужем по сравнению с горем, которое, не дай Бог, может в скором времени свалиться на Бенедикта и Софи!

– Элоиза!

Она обернулась. По ступенькам спускался Бенедикт. Он выглядел осунувшимся, лицо - землистого цвета, под воспаленными глазами - темные круги. Судя по его виду, он не смыкал глаз уже как минимум двое суток.

– Что ты здесь делаешь? - спросил он.

– Я не знала… - залепетала Элоиза. - Я просто решила заехать, навестить… Что с Чарльзом? На прошлой неделе с ним было все в порядке! Что случилось, Бенедикт?

Бенедикт с минуту помолчал, словно ему надо было собраться с силами, чтобы заговорить.

– Лихорадка. Мы просто не знаем, откуда… Еще в субботу утром все было нормально, а за обедом вдруг… - Бенедикт бессильно прислонился к стене. - Он весь горит! Элоиза, я не знаю, что делать!…

– Ты вызывал врача? Что он сказал?

– Ничего. - Голос Бенедикта звучал безнадежно. - Ничего дельного.

– Можно мне на него взглянуть?

Бенедикт молча кивнул, закрыв глаза.

– Тебе нужно отдохнуть! - твердо сказала Элоиза.

– Я не могу.

– Ты должен. Иначе ты и себя доведешь бог знает до чего. Софи, я полагаю, тоже все это время не сомкнула глаз?

– Час назад я заставил ее пойти поспать. У нее такой вид - краше в гроб кладут.

– Ты, честно говоря, выглядишь не лучше! - Элоиза усмехнулась, стараясь хоть чуть-чуть ободрить Бенедикта. - А ну-ка, марш спать!

Элоиза нарочно говорила повелительным тоном. От всей души сочувствуя несчастным родителям, она старалась не очень это показывать, иначе они только еще больше раскиснут. Сейчас надо действовать четко и решительно, даже, может быть, несколько безжалостно.

– Марш в постель! - приказала Элоиза брату, словно маленькому. - Живо! Даже если поспишь всего час, это пойдет тебе на пользу. Я подежурю.

Бенедикт не отвечал - он заснул, прямо стоя у стены.

Немедленно взяв ситуацию в свои руки, Элоиза велела Грейвзу отвести Бенедикта спать. Пройдя в спальню Софи и Бенедикта (больного ребенка перенесли туда, потому что эта комната могла вместить больше народу - на случай, если Чарльзу потребуется помощь), Элоиза осторожно, боясь даже дышать, посмотрела на племянника.

Лежа на огромной взрослой постели, Чарльз казался особенно маленьким и хрупким. Лицо мальчика пылало от жара. Глаза были открыты, но остекленевший взгляд явно не замечал ничего вокруг - Чарли был в бреду. С губ его слетали бессвязные слова - что-то о пони, о каких-то шалашах, о марципановых конфетах…

“Интересно, - подумала вдруг Элоиза, - о чем бы говорила я, если бы была в бреду?”

Она долго сидела у постели больного, не решаясь отойти. Чарли то лежал без движения, словно труп, то начинал метаться по кровати. Элоиза щупала его горячий лоб, помогала служанкам приподнять больного, чтобы поменять ему простыни, совершенно мокрые от пота. Элоизе не хотелось будить Бенедикта и Софи - те, как она узнала от слуг, двое суток без сна дежурили у постели сына. Элоиза не знала, сколько прошло времени, заметила только, что уже подошел вечер. За это время улучшения у больного не наступило, но и хуже, слава Богу, ему тоже не стало.

Элоиза читала малышу сказки из его любимой книжки, рассказывала сказки и сама - те, которые слышала в детстве от отца. Вряд ли Чарльз что-нибудь воспринимал, но это нужно было самой Элоизе - она не могла сидеть без дела.

Вечером Софи проснулась и предложила Элоизе, чтобы та послала записку мужу - Филипп, должно быть, уже беспокоится. Элоиза черкнула пару строк, вкратце обрисовав ситуацию - Филипп, надеялась она, все поймет, - и продолжила свое дежурство.

***

К восьми часам вечера Филипп понял, что случилось одно из двух: либо карета его жены перевернулась где-то по дороге, либо Элоиза сбежала от него.

Ни тот, ни другой вариант, разумеется, не радовал Филиппа.

Он по- прежнему не был склонен думать, что Элоиза решила покинуть его -если не считать сегодняшнего инцидента, их семейная жизнь складывалась вполне счастливо. Филипп еще больше укрепился в этой мысли, вспомнив о том, что Элоиза ничего с собой не взяла. Хотя, с другой стороны, и брать-то ей было, в общем, нечего: в доме Филиппа не так уж много ее вещей, основная их часть должна в скором времени прибыть из Лондона… Если это действительно бегство, то после него Элоиза не оставила в Ромни-Холле практически ничего.

Не считая мужа и двоих детей.

Детей… Господи, а ведь еще утром Филипп сказал им: “Я надеюсь, что она останется здесь…”

Неужели Элоиза могла бросить его? На нее это совершенно не похоже. Она из тех, кто решает проблемы, а не уходит от них. И брак для нее гораздо большее, чем запись в церковной книге. Если бы Элоиза была чем-то недовольна, она бы прямо сказала ему об этом.

Значит, остается одно: карета перевернулась, и Элоиза лежит в какой-нибудь канаве. Дорога от Ромни-Холла до Май-Коттеджа и без того плохая, а дождь, зарядивший с утра, наверняка размыл ее еще сильнее…

Нет, уж лучше бы Элоиза убежала от него! Филипп предпочел бы даже быть покинутым, только бы знать, что она жива и невредима…

Филипп вдруг поймал себя на том, что, сам того не осознавая, выбегает из дома, кутаясь на ходу в накидку. Через минуту он бешено погонял коня - ждать, пока заложат карету, было некогда.

Уже через несколько минут Филипп промок до нитки, но не обращал на это ни малейшего внимания. Однако чем дольше он скакал, тем больше в нем крепла мысль, что Элоиза покинула его: нигде по дороге он не встретил ни перевернутой кареты, ни каких бы то ни было следов несчастного случая. По пути ему попались две гостиницы - Филипп справился в обеих, но ни в той, ни в другой Элоиза, как выяснилось, не останавливалась. Поехать еще какой-то дорогой она тоже не могла - эта была единственной. Что же все-таки с ней случилось?

– Терпение! - всю дорогу приговаривал себе под нос Филипп. - Терпение! - повторил он, останавливаясь у крыльца Май-Коттеджа.

Никогда еще Филиппу не приходилось прилагать таких усилий, чтобы сохранить терпение. Он был на грани нервного срыва.

Филипп все-таки попытался взять себя в руки. Должно же быть у исчезновения Элоизы какое-то логическое объяснение! Может быть, она просто решила переждать дождь у Бенедикта! Дождь, правда, не такой уж и сильный, но все равно мокнуть под ним неприятно…

Взявшись за дверной молоток, Филипп сильно постучал в дверь.

А может быть, у кареты Элоизы сломалось колесо?…

Филипп постучал снова.

Нет, вряд ли. У Бенедикта наверняка есть своя карета - мог бы отправить Элоизу домой в ней…

Может быть…

Может быть…

Мысли Филиппа лихорадочно обгоняли друг друга; он пытался найти объяснение тому, что могло заставить Элоизу уехать без всякого предупреждения. Но объяснения он не находил.

С губ Филиппа сорвалось довольно крепкое ругательство.

Почему все-таки ему никто не открывает? Филипп уже готов был оторвать этот чертов молоток от двери и запустить им в окно. Но в этот момент дверь отворилась, и перед Филиппом предстал Грейвз - дворецкий Бенедикта, с которым Филипп познакомился неделю назад, во время всей этой свадебной суматохи.

– Где моя жена? - без предисловий рявкнул Филипп.

– Что с вами, сэр Филипп? - уставился на него опешивший Грейвз.

Филипп не двигался, несмотря на то что по лицу его текли дождевые струи. Над крыльцом почему-то не было навеса. Кто, черт побери, так строит?! И это в Англии, где вечные дожди!

– Где моя жена? - снова прорычал Филипп.

– Она здесь, - успокоил его дворецкий. - Входите, сэр!

Филипп сделал шаг вперед.

– Верните мне мою жену! - потребовал он.

– Позвольте вашу накидку, сэр! - засуетился Грейвз.

– К черту накидку! - взорвался Филипп. - Где моя жена?

Бедняга Грейвз так и замер с руками, протянутыми, чтобы снять с Филиппа накидку.

– Разве вы не получали ее записки, сэр? - спросил он.

– Записки? Никакой записки я не получал!

– В таком случае вы, должно быть, разминулись с посыльным, сэр. Признаться, мы не ожидали, что вы приедете так скоро! Пожалуйста, заходите, сэр!

– По-моему, я уже зашел! - проворчал Филипп.

Грейвз тяжело вздохнул. То, что вышколенный дворецкий ограничился только этим, было настоящим подвигом терпения.

– На вашем месте я бы все-таки снял накидку, сэр, - вежливо проговорил он. - Судя по всему, вам придется пробыть здесь какое-то время. Вы рискуете промокнуть до нитки!

Раздражение Филиппа вдруг сменилось ледяным страхом. Неужели с Элоизой все-таки что-то случилось? Нет, он этого не вынесет!

Филипп лишь сегодня по-настоящему обрел своих детей. Неужели в этот же день ему суждено потерять жену?

– Что случилось? - упавшим голосом прошептал он. Вместо ответа Грейвз кивком указал Филиппу на лестницу. В глазах старого дворецкого застыла грусть.

– Следуйте за мной, сэр, - пригласил Грейвз Филиппа. С замирающим сердцем Филипп пошел за ним. С каждым шагом его тревога нарастала.

***

Элоиза по субботам исправно ходила в церковь, потому что это требуется от каждого добропорядочного гражданина, но особо набожной или богобоязненной она никогда не была. Во время проповедей священника мысли Элоизы обычно блуждали где-то далеко. Петь церковные гимны вместе со всей паствой она, правда, любила, но не потому, что испытывала в такие моменты религиозный экстаз, а потому, что для человека, лишенного голоса и слуха, это единственный шанс спеть и не навлечь при этом на себя обвинений, что ты катастрофически не попадаешь в такт.

Но сейчас, сидя у постели больного племянника, Элоиза готова была молиться горячо, как в детстве.

Чарльзу, слава Богу, не становилось хуже, но состояние его и не улучшалось. Доктор, побывавший в доме еще раз - второй раз за день, - сказал лишь одно: “Все в руках Господних!”

Элоиза ненавидела эту фразу, которой врачи всегда прикрываются, когда не могут ничего сделать. Но как бы то ни было, судьба мальчика действительно была сейчас в руках Господних и оставалось только молиться.

И Элоиза молилась, когда не была занята тем, что клала мальчику на лоб освежающую влажную тряпку или вливала тепловатую микстуру ему в рот. Но делать это приходилось, разумеется, не постоянно, и большую часть времени Элоиза была вынуждена бездействовать.

Она не помнила молитв наизусть или, по крайней мере, не могла вспомнить в своем теперешнем состоянии. Поэтому она просто повторяла в уме: “Пожалуйста, Господи! Прошу тебя…”

Неожиданно дверь отворилась - и на пороге возник Филипп. Вряд ли он успел уже получить ее записку: с тех пор, как Элоиза послала с ней человека, не прошло и часа, но, тем не менее, при всей своей невероятности факт оставался фактом - Филипп был здесь. Одежда его промокла, волосы прилипли ко лбу, но никогда еще он не казался Элоизе таким прекрасным - настолько рада она была его видеть. Элоиза не знала, что он здесь делает, что вдруг привело его сюда, но сейчас это не имело для нее никакого значения. Подбежав к мужу, она горячо обняла его.

– Филипп! - Элоизу словно прорвало, и она, державшаяся до сих пор, дала волю слезам. Весь день она старалась быть сильной, быть опорой для Бенедикта и Софи. С появлением Филиппа она, наконец, могла позволить себе быть слабой…

– Я думал, что-то с тобой, - виновато сказал он.

– Что? - не поняла Элоиза.

– Я думал, это с тобой что-то случилось, - повторил Филипп. - По поведению дворецкого я почувствовал неладное, но не знал, что именно произошло. Впрочем, теперь уже не важно…

Элоиза молча смотрела на него. Губ ее коснулась едва заметная благодарная улыбка.

– Что с ним? - спросил Филипп, имея в виду ребенка. Элоиза покачала головой:

– Очень плох.

Филипп посмотрел на Бенедикта и Софи, которые, узнав, что Филипп здесь, вышли к нему. Оба выглядели бледными и осунувшимися.

– Давно он болен? - спросил Филипп.

– Уже два дня, - ответил Бенедикт.

– Два с половиной, - поправила его Софи. - Ему стало плохо в субботу днем.

Элоиза отступила от мужа.

– Тебе нужно просушить одежду, Филипп, - сказала она. - Да и мне теперь тоже. - Платье Элоизы промокло оттого, что она прижималась к Филиппу. - А то, чего доброго, мы все заболеем!

– Со мной все в порядке, - запротестовал Филипп. Пройдя мимо жены, он подошел к больному и потрогал его лоб.

– Похоже, горячий, - произнес он, поглядев на Бенедикта и Софи, - но мне трудно судить: я промерз, у меня руки холодные.

– У него лихорадка, - тяжело вздохнул Бенедикт.

– Вы давали ему какое-нибудь лекарство? - поинтересовался Филипп. - Вызывали врача?

– А ты разбираешься в медицине? - со слабой надеждой спросила у него Софи.

– Доктор пускал ему кровь, - сообщил Бенедикт, но, кажется, это не помогло.

– Мы давали ему мясной бульон, - сказала Софи, - обертывали холодной простыней, когда у него был жар…

– И согревали, когда его знобило, - добавила Элоиза.

– Но ничего не помогает, - прошептала Софи. Она вдруг бессильно упала на колени и, уткнувшись в кровать Чарльза, зарыдала.

– Софи! - Бенедикт опустился на колени рядом с ней. Он обнял жену за плечи, пытаясь утешить, но вместо этого лишь разрыдался сам. Элоиза и Филипп отвернулись.

– А вы давали ему настойку ивовой коры? - спросил вдруг Филипп.

– Ивовой коры? - удивилась Элоиза. - Думаю, нет, а что?

– Отличное средство! Я узнал о нем, когда учился в Кембридже. Когда-то его широко применяли как обезболивающее, но затем его заменил опий. Мой профессор утверждал, что оно также помогает и при лихорадке.

– Ты давал его Марине? - спросила Элоиза. Филиппа удивил ее вопрос, но затем он вспомнил, что Элоиза все еще не знает всех подробностей и думает, что Марина просто умерла от простуды - что, впрочем, не было неправдой, хотя не было и всей правдой.

– Пробовал, - признался он, - но мне не удалось влить ей его в рот. Впрочем, - добавил он, - Марина была очень плоха - гораздо хуже, чем сейчас Чарльз. Она вообще была очень больной женщиной.

Элоиза пристально посмотрела на Филиппа, гадая, что он имеет в виду, но спрашивать не стала. Затем она перевела взгляд на Бенедикта и Софи. Рыдания их прекратились, но они по-прежнему не вставали с коленей, словно забыв о присутствии в комнате Элоизы и Филиппа.

Элоиза разделяла скорбь брата, но раскисать было не в ее натуре. Она тронула Бенедикта за плечо.

– У вас есть настойка ивовой коры? - спросила она. Бенедикт посмотрел на нее, непонимающе моргая.

– Не уверен, - пожал он, наконец, плечами.

– Возможно, - проговорила Софи, - она найдется у миссис Крабтри. - Крабтри были пожилой четой, следившей за Май-Коттеджем еще тогда, когда Бенедикт не был женат и лишь изредка наезжал сюда. - Крабтри очень запасливы. Но сейчас они гостят у дочери, вернутся лишь через несколько дней…

– Но в дом их можно проникнуть? - спросил Филипп. - Если я увижу эту настойку, я узнаю ее. Впрочем, даже не обязательно настойку - можно просто кору, лекарство я приготовлю сам. Это, думаю, снимет лихорадку.

– Ивовая кора? - недоверчиво спросила Софи. - Ты хочешь лечить моего сына древесной корой, Филипп?

– Если это ему и не поможет, - проронил Бенедикт, поднимаясь и направляясь к дверям, - то, во всяком случае, и не повредит. Пошли, Филипп, у меня есть ключ от дома Крабтри. - Он вдруг пристально посмотрел на Филиппа. - Ты веришь в успех?

– Не знаю. Но очень хотел бы, - вздохнул тот. Бенедикт посмотрел на Филиппа еще пристальнее, словно прикидывая, стоит ли ему доверять. Одно дело - позволить этому типу жениться на Элоизе и совсем другое - доверить ему лечить ребенка странными средствами.

Филипп понимал Бенедикта и не осуждал его - он сам был отцом.

Филипп вышел из дома вслед за Бенедиктом. Он очень надеялся, что предложенное им лекарство не подведет. Сейчас от этого зависел авторитет Филиппа в глазах Бенедикта, а значит, и всех Бриджертонов.

***

Трудно сказать, что именно помогло больному - ивовая настойка, горячие молитвы Элоизы или то была просто удача, но, как бы то ни было, к утру маленькому Чарли стало лучше. Он был все еще слабым и вялым, но явно шел на поправку - лихорадка, во всяком случае, прошла. К полудню уже стало ясно, что помощь Элоизы и Филиппа больше не нужна, и они, уставшие и изможденные, сели в свой экипаж. Оба думали лишь об одном: поскорее, наконец, добраться до кровати и спать - ничего больше, только спать!

Первые десять минут они ехали в полной тишине. Элоиза слишком устала, чтобы говорить. Однако, несмотря на бессонную ночь, она чувствовала себя слишком возбужденной, чтобы заснуть, - сказывалось, должно быть, нервное напряжение. Элоиза бесцельно смотрела в окно на мокрый после дождя пейзаж. Почему-то дождь прекратился именно в тот момент, когда Чарли стало лучше, что поневоле заставляло Элоизу поверить в мистическое вмешательство самого Бога, услышавшего ее молитвы. Но стоило ей перевести взгляд на Филиппа, сидевшего в карете с закрытыми глазами - хотя Элоиза была уверена в том, что он не спал, - как она снова подумала, что мистика здесь ни при чем, а улучшение наступило благодаря ивовой настойке. Элоиза не могла бы этого доказать, но почему-то была убеждена в этом.

Впрочем, чудо здесь, пожалуй, тоже сыграло свою роль - чудо стечения обстоятельств. Если бы Элоиза не решила вдруг заглянуть к близнецам во время урока, она не пошла бы к Филиппу в оранжерею, чтобы сказать ему, что мисс Эдвардс надо уволить. Если бы она не пришла к нему в оранжерею, они бы не поссорились. А если бы не поссорились… Черт побери, можно смело сказать, что Чарльзу Бриджертону крупно повезло!

– Спасибо тебе, Филипп, - произнесла Элоиза, не уверенная, впрочем, говорит ли она это вслух или про себя. Но очевидно, все-таки вслух, так как Филипп откликнулся, правда, не открывая глаз:

– За что, Элоиза? - Голос его был сонным.

– За Чарльза, - кратко пояснила Элоиза.

Теперь Филипп, наконец, открыл глаза и повернулся к ней:

– Не уверен, что за это следует благодарить меня. Может быть, настойка здесь и ни причем…

– Очень даже причем, - уверенно кивнула Элоиза. - Я лучше знаю!

– Что ж, спорить не буду! - усмехнулся Филипп. - Ты у меня всегда все знаешь…

Элоиза вдруг почувствовала, что именно этого она хотела и ждала всю свою жизнь. Не горячих клятв в любви и жгучих поцелуев, не нежных объятий и буйства постельных страстей, как ни замечательно все это. Ей необходимо просто сидеть рядом с человеком под мерное покачивание кареты и знать, что ты нужна ему так же, как он нужен тебе. Элоиза дотронулась до руки Филиппа.

– Это было так ужасно… - проговорила она. На глазах ее - Элоиза сама не ожидала этого - выступили слезы. - Ты знаешь, Филипп, никогда в жизни мне не было так страшно! Не могу представить, что стало бы с Бенедиктом и Софи, если…

– Я тоже не могу, - тихо произнес он.

– Если бы это случилось с кем-нибудь из наших детей… - начала Элоиза и вдруг запнулась. “Наших детей” - впервые, сама не сразу это осознав, она сказала это об Оливере и Аманде.

Филипп долго молчал. Потом заговорил, глядя не на жену, а в окно:

– Честно говоря, я все время думал: “Слава Богу, что это случилось не с Оливером и не с Амандой!”. - Он виновато вздохнул. - Разумеется, это грех - ведь чей бы ребенок ни был…

Элоиза сильнее сжала его руку.

– Конечно, так думать нехорошо, Филипп. Но не казни себя слишком сильно - все мы не святые, и ты тоже. Ты всего лишь отец - и, надо сказать, отличный отец!

Филипп внимательно посмотрел на нее, покачав головой:

– Ты преувеличиваешь. Отец я далеко не идеальный. Но надеюсь, со временем все-таки сумею стать лучше…

– Что ты имеешь в виду? - поинтересовалась она. Губы Филиппа скривила ухмылка:

– В первую очередь гувернантку. Да, ты права - эту стерву надо было уволить немедленно! Я предпочитал не вмешиваться, пусть, думал, сама их воспитывает, ей видней… А она била их - ты представляешь, била! Книгой.

– Что?! - Глаза Элоизы округлились.

– Эта Эдвардс била их книгой. - Голос Филиппа был спокоен - все свои эмоции по поводу этого инцидента он растратил еще тогда. - Я вошел, а она держит книгу и бьет ею Аманду… А Оливер уже был побит…

– Ничего себе! - Элоиза была вне себя от ярости. - Я тоже не любила ее, знала, что она бьет детей указкой по пальцам. Но это, в конце концов, не так уж и страшно - меня тоже в детстве сто раз били указкой по пальцам, да, думаю, всякого хотя бы раз били… - Элоиза нервно поерзала на сиденье. Она чувствовала дискомфорт, ощущая и собственную вину в том, что дети столько времени терпели это чудовище. - Я должна была бы обратить на это больше внимания…

– Твоей вины здесь нет - ты в моем доме всего лишь третью неделю. Если я жил столько времени рядом с этим монстром и ничего не замечал, то почему, спрашивается, ты должна была что-то предпринять?

Элоиза промолчала: все, что бы она сейчас ни сказала, лишь заставило бы Филиппа острее чувствовать свою вину.

– Надеюсь, ты уволил ее? - спросила она после долгой паузы.

Филипп кивнул:

– Я сказал детям, что ты поможешь мне подыскать им новую воспитательницу.

– Разумеется, помогу!

Филипп снова виновато вздохнул.

– Видишь ли, я… - Он вдруг закашлялся и начал глядеть в окно. - Я…

– Что, Филипп? - осторожно спросила Элоиза.

– Видишь ли, - заговорил он, не оборачиваясь к ней, - я избегал своих детей, потому что боялся, что, общаясь с ними больше, я не выдержу и сам начну их бить, как мой отец когда-то меня…

– Филипп, прекрати! Не выдумывай! Я тебя знаю - ты никогда не станешь таким, как твой отец, никогда!

– Я и сам всегда так считал. Но однажды я чуть было не дошел до этого. Однажды я пошел на конюшню и взял кнут, представляешь! Я был очень зол тогда, чертовски зол…

– Но ты же ведь не побил их! - Несмотря на то что Элоиза еще не дослушала историю Филиппа, она знала, что конец у нее может быть только такой.

– Но хотел.

– Но, в конце концов, не побил же! - с горячностью повторила она.

– Я тогда был чертовски зол… - Погруженный в свои воспоминания, Филипп разговаривал словно с самим собой. - Я тогда сам испугался своей злости… - Он повернулся к жене: - Ты знаешь, что это такое - испугаться своей собственной злости?

Элоиза помотала головой.

– А я ведь сильный мужчина, Элоиза… Я могу и покалечить!

– Для этого не нужно быть сильным. Покалечить ребенка могу и я.

– Но ты ведь этого никогда не сделаешь! - Филипп снова посмотрел в окно.

– Ты тоже.

Филипп молчал.

– На кого ты был тогда зол? - спросила Элоиза. Филипп непонимающе взглянул на нее.

– Они приклеили волосы гувернантки - той, прежней, - к подушке… - начал он.

– Я знаю, - нетерпеливо перебила его Элоиза. - Я спросила не об этом, Филипп.

Филипп молчал, по-прежнему не понимая ее вопроса.

– Ты злился на детей, - уточнила Элоиза, - или на себя за то, что не можешь их заставить вести себя как следует?

Филипп по-прежнему не отвечал. Но Элоиза знала ответ.

– Филипп, - Элоиза снова дотронулась до его руки, - я знаю, что ты никогда не станешь таким извергом, как твой отец!

– Не поручусь. Честно говоря, когда я увидел, как эта Эдвардс бьет моих детей книгой, мне захотелось ее четвертовать!

– Могу себе представить! - фыркнула Элоиза.

Филипп рассмеялся - в тоне его жены было что-то забавное и, во всяком случае, успокаивающее. Хорошо, что Элоиза умеет найти забавную сторону даже там, где, кажется, ее вовсе и быть не может!

– Она этого заслуживает, - передернула плечами Элоиза и вдруг озабоченно посмотрела на Филиппа. - Но ведь ты ее не тронул, я надеюсь?

– Нет. Более того, я даже разговаривал с ней относительно спокойно - сумел все-таки держать себя в руках! Значит, могу и с детьми…

– Это значит, - подытожила Элоиза, - что ты больше никогда не сорвешься на детей! - Она погладила его по руке и, словно желая показать, что эта тема закрыта, стала смотреть в окно.

Филипп облегченно вздохнул. Вера жены в его природную доброту внушала Филиппу веру в себя, чего ему не хватало все эти годы.

В этот момент гармонии и взаимопонимания Филиппу хотелось поделиться с женой еще большим, и, даже не зная, стоит ли это говорить, он произнес:

– Я боялся, что ты убежала от меня…

– Вчера вечером? - Элоиза резко повернулась к нему. - Господи, Филипп, с чего ты это взял?

Он смущенно пожал плечами:

– Не знаю. Ты так неожиданно ухала к брату и все не возвращалась…

– Ну что ж, теперь ты знаешь, почему я задержалась у Бенедикта. Филипп, я никогда не покину тебя, никогда! Как ты мог подумать…

– Ну, мало ли…

– Филипп, я ведь стояла с тобой под венцом, давала клятву… - заговорила Элоиза уже сердито. - А клятва для меня все-таки что-то значит. Кроме того, я поклялась заменить мать Оливеру и Аманде… Их я тоже никогда не брошу!

С минуту Филипп пристально смотрел на нее.

– Я знаю, - проговорил он, наконец, - что ты никогда не бросишь ни меня, ни детей. Глупо было с моей стороны даже подумать об этом!

Элоиза откинулась на спинку сиденья, скрестив руки на груди.

– Впрочем, Филипп, ты имел право так подумать, зная меня, - добавила она, немного остыв. - Ты прав: я порой бываю довольно взбалмошной… Но детей я бросить не могла. Они уже потеряли мать, потерять теперь и мачеху… Разве я могла сбежать от них?

Филипп и сам уже недоумевал, как он мог сомневаться в Элоизе. Неужели они встретились так недавно? Филиппу казалось, что он знает Элоизу уже целую вечность, знает о ней все и даже больше. Разумеется, у нее, как и у каждого человека, есть свои секреты, которые он, может быть, так никогда и не узнает. И, тем не менее, Филипп мог твердо сказать, что знает Элоизу. Во всяком случае, знает настолько, чтобы быть уверенным: эта женщина никогда не покинет его.

А тогда он решил, что она сбежала от него, только потому, что был в панике и боялся, что с ней что-то случилось в дороге. Но Филипп не мог допустить даже мысли, что Элоиза погибла. Пусть сбежала - тогда, по крайней мере, он мог бы приехать в дом Бенедикта и вернуть ее. Смерти Элоизы Филипп не пережил бы.

Филипп не мог бы точно сказать, когда он это понял, но теперь он твердо знал, как дорога ему Элоиза, и хотел сделать все, чтобы она была с ним счастлива.

Филипп должен сделать ее счастливой. Тогда и его жизнь, наконец, войдет в нормальное русло. Сознание того, что Элоиза несчастна, было бы для него как острый нож.

Филипп много раз говорил себе, что брак ему нужен в первую очередь для того, чтобы у детей была мать. Теперь же, когда Элоиза поклялась, что никогда не бросит Оливера и Аманду, Филипп вдруг почувствовал ревность. Черт побери, он ревновал жену к собственным детям! Филиппу хотелось услышать, что Элоиза никогда не бросит его, она же говорила в первую очередь о детях…

Филиппу было необходимо, чтобы она оставалась с ним. Не из чувства долга, не потому, что дала клятву в церкви, не ради детей - а потому, что не может жить без него. Потому что любит его.

“Любит его”? Откуда у него такие мысли? Ведь сначала Филипп думал лишь о замене матери для детей и о хозяйке в доме. Элоиза знала это - Филипп и не скрывал этого от нее.

Затем была страсть. Целых восемь лет Филипп не спал с женщиной и теперь словно брал реванш за все эти годы. Одно прикосновение к коже Элоизы пьянило его, а ее реакция…

Филипп давно уже не верил в идеальные браки, но сейчас не мог не признать, что, вступив в брак с Элоизой, он получил все то, о чем раньше не смел и мечтать. Элоиза была идеальной хозяйкой днем и наполняла безумной страстью его ночи. В ней Филипп находил все, что только мог желать получить от женщины. А главное - Элоиза растопила его сердце, заставив Филиппа снова поверить в себя и в то, что жизнь прекрасна.

Филипп любил ее. Он не искал любви, не думал о ней, но вот она пришла - мощная и бурная, как весенний поток. Разве может что-нибудь сравниться с ней?

Филипп чувствовал, что для него начинается новый период, новая глава в его жизни. И если потребуется, он будет бороться за свое счастье, ибо не собирается терять то, что обрел - жену, детей, самого себя.

Филипп посмотрел в окно. Карета уже приближалась к Ромни-Холлу. Все вокруг казалось серым: затянутое тучами небо, окна старого дома, отражавшие это небо, сам дом, даже трава. Тем не менее, эта картина не показалась Филиппу мрачной - она была спокойной и словно выражала то, что сейчас было в его душе.

Дворецкий, встретивший их, помог сначала Элоизе, а затем Филиппу выйти из кареты.

– Филипп, - Элоиза зевнула, - честно говоря, я устала, и ты, думаю, тоже. Может быть, немного поспим?

Филипп хотел было согласиться, но передумал и произнес:

– Хорошо, родная, ты иди, я приду немного позже.

Элоиза удивленно посмотрела на него, но Филипп слегка дотронулся до ее плеча.

– Я тоже пойду спать, - объяснил он. - Но прежде мне хотелось бы обнять своих детей.

Глава 18

…я не часто говорю тебе, милая мама, как я рада, что ты у меня есть. Но я знаю, что мало найдется родителей, которые так понимают своих детей и предоставляют им столько самостоятельности. Не многие дочери могут сказать, что мать для них - настоящий друг. Я люблю тебя, милая мама!

Из письма Элоизы Бриджертон своей матери, написанного после того, как Элоиза отвергла шестое предложение о браке.

Пробудившись от сна, Элоиза с удивлением обнаружила, что, судя по всему, Филипп так и не ложился. А ведь он устал уж никак не меньше, чем она, - волнения, поездка в Ромни-Холл под дождем, бессонная ночь…

Одевшись, Элоиза отправилась на поиски Филиппа, но его нигде не было.

“Ничего страшного, - успокаивала она себя. - Филиппу просто за последние несколько дней пришлось многое пережить, вот ему, наверное, и захотелось уединиться… Сама я не люблю одиночества, но это же не значит, что все должны его не любить!”

Элоиза рассмеялась про себя. Именно это всю жизнь было ее недостатком - повышенная общительность заставляла ее иной раз перейти границу тактичности.

Может быть, и не надо разыскивать Филиппа - пусть побудет один? Элоизе снова вспомнился совет матери - не торопить события. Для того, чтобы брак был удачным, приходится иногда идти на компромисс, тут уж никуда не денешься… Как ни близки они с Филиппом, на некоторые вещи они смотрят по-разному. Нужно уважать друг в друге личность! А если что-то в Филиппе - для его же блага! - Элоизе и хотелось бы изменить, то ей и в себе кое-что изменить тоже не мешало бы…

Весь остаток дня Элоиза так и не видела Филиппа - ни за чаем, ни тогда, когда пришла пожелать близнецам спокойной ночи, ни за ужином… Сидя в столовой за огромным столом красного дерева, Элоиза чувствовала себя потерянной и одинокой. Лакеи, прислуживавшие за ужином, смотрели на хозяйку с сочувствием, но заговорить не смели.

Элоиза улыбалась им, потому что считала, что в любой ситуации надо быть вежливой с другими и не выставлять своих чувств напоказ, но на сердце у нее было не очень-то весело. К тому же ей не хотелось, чтобы слуги (особенно если эти слуги - мужчины) жалели ее.

Но кто бы, в конце концов, не пожалел ее? Так мало времени прошло со дня их свадьбы - и вот она уже ужинает в одиночестве…

Не говоря уже о том, что слуги знали лишь то, что Элоиза зачем-то убежала к брату, а сэр Филипп сорвался и поехал за ней… Остальное было им не известно.

Элоиза попыталась посмотреть на ситуацию глазами Филиппа. С его точки зрения, естественно было предположить, что после ссоры его молодая жена сбежит от него навсегда…

Элоиза поглощала еду быстро, механически, без всякого аппетита - ей не хотелось долго торчать за столом в одиночестве, ловя на себе косые взгляды слуг. Покончив с пудингом, Элоиза поднялась. Пора было идти в постель, где, как она подозревала, ей суждено было провести эту ночь, как и этот день, одной.

Выйдя из столовой, Элоиза решила, что вряд ли сейчас заснет - спать ей совсем не хотелось. Не зная, чем себя занять, она начала рассеянно, бесцельно ходить по дому. Для конца мая ночь была довольно прохладной - слава Богу, Элоиза захватила с собой шаль. Ей часто приходилось бывать в загородных домах, и везде обычно было тепло - в каждой комнате по камину, и горели они всю ночь. В Ромни-Холле, несмотря на то что в других отношениях он был вполне уютным, почему-то это не было заведено. Огни гасились, большая часть комнат на ночь вообще запиралась, и огромный дом ночью словно вымирал. Поэтому, даже находясь в доме, Элоиза ощущала холод.

Закутавшись в шаль, Элоиза бесшумной тенью скользила по дому, озаренная лишь проникавшим сквозь окна голубым лунным светом. Ей даже нравился этот полумрак - в нем было нечто таинственное. Но, подойдя к картинной галерее, Элоиза вдруг заметила желтый свет лампы. В галерее явно кто-то был.

Даже не заходя туда, Элоиза уже знала: это может быть только Филипп.

Бесшумно (на ногах у Элоизы были мягкие комнатные туфли) она подошла к двери и приоткрыла ее.

Картина, представшая перед ней, потрясла ее.

Филипп стоял так неподвижно, что его можно было бы принять за статую, если бы время от времени он не моргал. Взгляд его был устремлен на портрет Марины. Лицо его выражало безмерную скорбь.

“Неужели, - подумала Элоиза, - Филипп лгал мне, когда говорил, что не любил ее?”

Впрочем, какое это теперь имело значение? Марина умерла. Любил ли он ее, нет ли - теперь у него другая жена, хотя Филипп не любит ее, и она не любит Филиппа…

Элоизу вдруг словно обожгло: она не любит Филиппа? Какая чушь! Бог свидетель, как она его любит!

Осознание этого пришло к Элоизе внезапно. Она не могла бы сказать, когда именно, в какой момент полюбила Филиппа. Он с самого начала был ей симпатичен, она всегда жалела его, но когда именно это чувство переросло в любовь, Элоиза сказать затруднялась.

Как бы ей хотелось,, чтобы Филипп чувствовал то же самое по отношению к ней!

Да, она нужна Филиппу - в этом Элоиза была уверена, нужна, может быть, даже больше, чем он нужен ей. Элоиза отметила это с удовлетворением. Однако ей было этого мало.

Элоизе нравилась улыбка Филиппа - немного мальчишеская, немного удивленная, словно он все еще не верил в свалившееся на него счастье.

Ей нравилось, как он смотрит на нее - словно она красивейшая женщина в мире, хотя сама Элоиза была не очень высокого мнения о своей внешности.

Ей нравилось, как внимательно Филипп слушает ее, когда она что-нибудь говорит, нравилось даже, когда он упрекал ее в болтливости, ибо всякий раз он делал это с такой обворожительной улыбкой, что сердиться было просто невозможно.

Ей нравилось, что Филипп так любит своих детей.

Ей нравились его простота, чувство собственного достоинства, его остроумие.

Элоизе нравилось и то, что Филипп вошел в ее жизнь так естественно, будто иначе и быть не могло.

Но сейчас, когда Филипп неподвижно и, может быть, уже очень давно, словно лунатик, смотрел на портрет своей умершей жены, Элоизе это вовсе не понравилось. Стало быть, он действительно любил Марину раньше - и любит, возможно, до сих пор…

Элоиза вдруг почувствовала жгучее чувство вины. Ревновать мужа к женщине, которой уже нет - что может быть глупее? Марина умерла такой молодой, так неожиданно - разумеется, для Филиппа это было большой потерей. Неудивительно, если эта рана в его душе еще не зажила…

Но, тем не менее, Элоиза не могла наблюдать за этой сценой без тайного протеста в душе. Что толку смотреть на портрет женщины, которая, что бы она для тебя в свое время ни значила, умерла? Зачем жить прошлым, когда рядом с тобой живая женщина из плоти и крови, нуждающаяся в твоей любви и готовая отдать тебе свою любовь до последней капли?

“Нет, - едва ли не с остервенением подумала она, - Филипп больше не любит Марину… Скорее всего, он ее никогда и не любил”. Элоиза вдруг вспомнила признание Филиппа, что целых восемь лет он не спал с женщиной.

Тогда Элоиза была слишком озабочена своими проблемами, своими переживаниями, чтобы обратить должное внимание на эту фразу. Восемь лет? В чем же дело? Судя по тому, какой Филипп темпераментный мужчина, вряд ли он воздерживался по собственной воле…

Восемь лет! Но ведь Марина умерла лишь чуть больше года назад. Стало быть, Филипп перестал спать с ней задолго до рождения близнецов…

Нет, не так. Элоиза проделала в уме несложные подсчеты. Выходило, что сексуальная жизнь супругов прекратилась вскоре после того, как близнецы родились.

Возможно, Филипп путался в датах, но вряд ли сильно. Если же Филипп не путает, то вычислить, когда он последний раз спал с Мариной, не составляет труда. Должно быть, вскоре после этого произошло что-то ужасное… Но что именно?

В то же время, Филипп в течение многих лет оставался верен женщине, доступ в спальню которой был для него с некоторых пор закрыт. Элоизу это не удивило - она знала порядочность Филиппа. Однако, она, пожалуй, не осудила бы его, если бы время от времени он искал утешения на стороне…

Порядочность Филиппа вселяла в Элоизу надежду. Если уж он оставался верен жене, которой почти имел право изменить, стало быть, и ей, Элоизе, он будет верен, что бы ни случилось.

Но если его жизнь с Мариной была такой мрачной, почему же тогда он пришел сейчас сюда, избегая постели молодой, страстно ждущей его жены? Почему он, словно завороженный, глядит на портрет покойной жены, и взгляд у него такой, словно он ее о чем-то просит? О чем можно просить умершую женщину?

У Элоизы больше не было сил молча смотреть на эту сцену. Решительно шагнув вперед, она откашлялась.

***

Филипп обернулся сразу же. Это удивило Элоизу - ей казалось, что муж настолько погружен в себя, что не обратил бы внимания и на прогремевший рядом с ним пушечный выстрел. Филипп ничего не сказал, лишь протянул руку… Элоиза подошла и взяла его за руку. Не зная, что делать дальше, она просто стояла рядом с мужем, глядя на портрет.

– Ты любил ее? - спросила Элоиза, хотя раньше уже спрашивала его об этом.

– Нет.

Элоиза почувствовала облегчение, словно то, что угнетало ее - настолько подспудно, что она сама почти не осознавала этого, - вдруг отпустило.

– Ты скучаешь по ней?

– Нет. - Голос Филиппа звучал тихо, но твердо.

– Ты не любил ее? Может быть, ненавидел? Филипп покачал головой.

– Нет, ненависти у меня к ней не было, - проговорил он очень тихо и очень грустно.

Элоиза не знала, о чем еще его спросить и вообще стоит ли спрашивать. Она молчала, ожидая, что скажет Филипп.

Но прошло, должно быть, несколько долгих минут, прежде чем Филипп заговорил:

– Марина страдала депрессией, Элоиза. В очень тяжелой форме.

Элоиза посмотрела на него, но глаза Филиппа по-прежнему были устремлены на портрет, словно он должен был смотреть на Марину, когда говорит о ней. Казалось, Филипп чувствует себя в каком-то долгу перед Мариной.

– Она всегда была молчаливой и замкнутой, - продолжал он. - А после рождения близнецов впала в тяжелую депрессию. Не знаю, что было тому причиной. Как сказала мне повитуха, у женщин иногда бывает такое после родов, они становятся раздражительными, часто плачут… Но я думал, что через неделю, максимум через месяц, это пройдет…

– Но оно не прошло, - закончила за него Элоиза. Филипп кивнул, отчего прядь темных волос упала на лоб.

Отбросив ее, он продолжал:

– Ее душевная болезнь не только не прошла, а становилась все тяжелее. Не знаю, как тебе объяснить, казалось, что она… - Филипп запнулся, подбирая слова. Когда он снова заговорил, голос его был совсем тихим. - Казалось, что она словно исчезла. Дни и ночи она проводила в постели, почти не вставала. Никогда не улыбалась, очень часто плакала…

Фразы Филиппа были короткими, отрывистыми, словно информация выходила из него по частям. Элоиза молчала, не смея прервать его или высказаться по предмету, в котором ничего не понимала.

Отвернувшись, наконец, от портрета покойной жены, Филипп посмотрел на Элоизу:

– Я делал все, что мог, пытаясь развеселить ее. Но ничто не помогало.

Элоиза начала было что-то говорить, но Филипп прервал ее:

– Ты понимаешь, Элоиза? Все, что бы я ни пытался сделать, не помогало!

– Ты ни в чем не виноват! - убежденно воскликнула Элоиза. Она плохо знала Марину - общалась с ней только в детстве, да и то очень мало, - но она знала, что Филипп не обманывает ее.

– В конце концов, я бросил все свои попытки - это было все равно, что биться головой об стену. Я переключился на детей - должен же был кто-то за ними следить, если мать от этого устранилась! Они очень любили ее. - Он выразительно посмотрел на Элоизу, словно старался ей что-то объяснить. - Она ведь их мать…

– Я понимаю.

– Она была их матерью, но совсем не следила за ними… совсем…

– Но ведь у них был отец - ты!

Филипп невесело рассмеялся:

– Хорош отец, нечего сказать! Мать, которая совсем не следит за детьми, отец, следящий за ними лишь из чувства долга, да и то все время норовящий ускользнуть… нечего сказать, отличное детство было у моих детей! Врагу не пожелаешь!

– Сколько раз тебе повторять, - нахмурила брови Элоиза, - перестань говорить, что ты - плохой отец!

Филипп пожал плечами и снова повернулся к портрету. Эмоции сейчас слишком захлестывали его, чтобы он мог мыслить трезво.

– Ты представляешь, как мне было тяжело? - спросил он.

Элоиза кивнула, хотя Филипп и не мог видеть этого жеста.

– Чего я только не делал, пытаясь помочь ей - и все впустую! - В голосе Филиппа звучало презрение к самому себе. - Черт побери, я ведь не любил ее! Не любил - и чувствовал свою вину за это…

– Ты не любил ее? - переспросила Элоиза. Губы Филиппа горестно скривились:

– Как можно любить того, кого ты не знаешь? - Он посмотрел на Элоизу. - Я был женат на ней восемь лет, но совершенно ее не знал…

– Может, она просто не давала тебе узнать ее?

– Может, я недостаточно этого хотел?

– И все-таки твоей вины здесь нет, Филипп. - Элоиза сказала это не столько Филиппу, сколько самой себе. - Виновата болезнь Марины. Некоторые люди рождаются меланхоликами. Не знаю, откуда у них эта подавленность, но факт остается фактом.

Филипп недоверчиво посмотрел на нее.

– Я знаю, что говорю, - заметила Элоиза. - Я знала Марину в детстве, еще до того, как ты вообще узнал о ее существовании.

Теперь взгляд Филиппа стал таким пристально-внимательным, что Элоиза невольно поежилась.

– Я ни разу не видела, чтобы она смеялась, - продолжала она. - Ни разу! С тех пор, как я познакомилась с тобой, я стала больше думать о ней и все время удивлялась, почему воспоминания о Марине вызывают у меня какое-то странное чувство. Потом я поняла: это потому, что она никогда не смеялась. Ты можешь представить себе ребенка, который никогда не смеется?

С минуту Филипп молчал.

– Я тоже не припомню, - произнес он, наконец, - чтобы она когда-нибудь смеялась. Улыбаться иногда улыбалась, например, когда дети приходили проведать ее, но смеяться - ни разу.

Элоиза кивнула.

– Я не Марина, Филипп, - сказала она.

– Я знаю, - откликнулся он. - Я это сразу понял. Поэтому я и женился на тебе.

Элоизе хотелось услышать что-то другое, а не признание в том, что Филипп женился на ней потому, что она не страдает депрессией, однако она промолчала.

Филипп сосредоточенно хмурился. На лбу его залегли глубокие складки. Он провел по ним рукой, словно желая разгладить.

– Поначалу, - заговорил он, - я думал, что мне достаточно просто жены, которая не была бы подвержена депрессии, которая смотрела бы за детьми, которая бы не…

Он вдруг запнулся, как бы не желая продолжать фразу. Но Элоизе было важно услышать конец фразы - она чувствовала, что Филипп недоговаривает что-то серьезное.

– Которая бы что? - спросила она. Молчание Филиппа, казалось, длилось вечность.

– Я всем говорил, что Марина умерла от простуды, от воспаления легких… - наконец, с трудом заговорил он.

– А разве не от этого? - удивилась Элоиза.

– От этого. Но…

У Элоизы сжалось сердце - она вдруг поняла, что имеет в виду Филипп.

– Марина действительно умерла от простуды, - отрешенно повторил он. - Но я никому не говорил, почему она простудилась…

– Озеро, - едва слышно прошептала Элоиза. Слово это вырвалось у нее словно помимо ее воли.

Филипп кивнул:

– Она оказалась в озере не случайно.

Элоиза хотела было что-то сказать, но тут же прикрыла рукой рот. Неудивительно, что Филипп так испугался, когда она повела туда детей. Но если бы она знала…

– Я вовремя ее вытащил, - произнес Филипп. - Вовремя в том смысле, что она не успела утонуть. Но от простуды это ее не спасло. Через три дня она умерла. - Он грустно усмехнулся. - Даже пресловутый ивовый настой не помог…

– Какая жалость! - воскликнула Элоиза. Она действительно жалела Марину, хотя, если бы не ее смерть, она, Элоиза, не вышла бы замуж за Филиппа.

– Ты этого не понимаешь, Элоиза, - вздохнул Филипп. - И может быть, никогда не поймешь.

– Возможно. Я не знала никого, кто бы покончил с собой…

– Я не об этом! - резко, почти сердито выкрикнул Филипп. - Я о том, что ты не можешь представить себе, каково это - все время пытаться что-то сделать и ничего не добиваться. Чувствуешь себя словно затравленный зверь. Бог свидетель, я пытался - ради себя, ради Марины, ради детей. Я испробовал все, что только мог придумать; все, что кто-нибудь подсказывал мне, - ничего не помогало! Что бы я ни пытался предпринять, Марина только плакала и зарывалась еще глубже в свою чертову постель, натягивая на голову одеяло. Марина жила в темноте - шторы в ее комнате всегда были опущены, свет приглушен, пока однажды - словно по иронии судьбы, в ясный, солнечный день! - она не утопилась.

Глаза Элоизы удивленно округлились.

– Да, - продолжал Филипп, - день тогда выдался на редкость солнечный. Целый месяц небо было затянуто тучами, а когда, наконец, выдался погожий денек, она пошла и утопилась! - Филипп снова невесело коротко рассмеялся. - Словно она жила для того, чтобы испортить мне все солнечные дни!

– Филипп, не надо! - Элоиза взяла его за руку, но Филипп вырвал руку.

– Да и утопиться-то как следует и то не смогла! Впрочем, здесь уже моя вина - какого черта мне понадобилось ее вытаскивать? Умерла бы сразу, а то еще целых три дня мучила всех нас - мы все гадали, умрет она или будет жить! - Филипп фыркнул, скрестив руки на груди. - Но разумеется, она умерла - какой еще мог здесь быть исход? Обычно человек все же борется с болезнью, а у нее не было ни малейшего желания бороться! Я все ждал, когда она улыбнется - думал, хотя бы умрет с улыбкой на губах, добившись, наконец, того, чего ей единственно и хотелось всю жизнь…

– И что же? - Элоиза вдруг живо представила себе мертвую Марину с улыбкой на губах - зрелище действительно жуткое.

– Черта с два! Когда она умерла, на лице ее было все то же выражение - точнее, полное отсутствие всякого выражения. Полнейшая пустота…

– Какой ужас! - прошептала Элоиза. - Не дай Господь никому пережить то, что пережил ты!

Филипп долго смотрел на нее, смотрел прямо в глаза, словно искал там какой-то ответ, которого, возможно, он и не мог получить. Затем Филипп отвернулся и подошел к окну, где стал так же отрешенно-пристально смотреть на звездное небо.

– Дело было даже не в том, - вздохнул он, - что я не мог помочь ей победить душевную болезнь. - Я пытался полюбить Марину, хотел помогать ей не из чувства долга, а из сострадания к родному человеку… - В голосе Филиппа звучала скорбь. - Но с каждым днем я все больше жалел, что не женат на ком-нибудь другом… - Он прислонился разгоряченным лбом к стеклу. - Черт побери, любая другая жена для меня была бы лучше Марины!

Филипп снова погрузился в молчание - такое долгое, что Элоиза даже испугалась, все ли с ним в порядке.

– Филипп! - осторожно окликнула она его. Он обернулся.

– Вчера ты, кажется, сказала, что у тебя… у нас какая-то проблема…

– Я не имела в виду…

– Ты сказала, что у нас какая-то проблема, - повторил Филипп, словно не слыша ее. - Но черт побери, Элоиза, тебе, слава Богу, не пришлось пережить того, что пережил я. Ты не знаешь, что это такое - столько лет состоять в браке, который и браком-то нельзя назвать, жить в непонятной дурной бесконечности, без надежды на какие-нибудь перемены, и каждый вечер - одинокая постель, не согреваемая теплом близкого существа…

Он шагнул к Элоизе. В глазах Филиппа горел такой огонь, что этот взгляд буквально парализовал Элоизу.

– Не пережив всего этого, не смей даже произносить самого слова “проблема”. По сравнению с тем, что я пережил, Элоиза, все остальные проблемы - детские игрушки. - Филипп помолчал, а когда заговорил, тон его стал мягче. - Может быть, для тебя в нашем браке и есть какие-то проблемы, для меня же он - рай, о каком я не смел и мечтать. И если ты скажешь, что для тебя это не так, я этого просто не вынесу!

– Филипп! - только и могла выдохнуть Элоиза.

Она бросилась в его объятия, словно желая слиться с ним в единое целое.

– Прости меня, Филипп… - повторяла она. - Прости ради Бога! - Слезы ее намочили его рубашку.

– Я не хочу снова быть несчастным, - бормотал Филипп, прижимая ее к груди. - Я не смогу… не выдержу…

– Мы будем счастливы, Филипп, - пообещала она. - Мы будем счастливы!

– Ты должна быть счастлива, - повторял он. Голос его был хриплым, будто слова исходили из самой глубины груди. - Обещай мне!

– Я уже счастлива, Филипп. Я счастлива. Клянусь!

Филипп отодвинулся от Элоизы и приподнял ее подбородок, словно в глазах жены хотел найти подтверждение сказанным ею словам.

– Я уже счастлива, Филипп, - повторила она. - Так счастлива, что и не могла раньше себе это представить. И я горжусь, что я - твоя жена.

Губы Филиппа задрожали - он явно боролся со слезами. У Элоизы перехватило дыхание. Ей ни разу не приходилось видеть плачущего взрослого мужчину, но вот уже первая слеза скатилась по щеке Филиппа, задрожала в уголке губ… Элоиза осторожно смахнула ее.

– Я люблю тебя, - прошептал он. - Люблю тебя, даже если ты меня не любишь, - не могу не любить…

– Но я люблю тебя, Филипп! - Элоиза стерла с его лица еще одну слезу.

Губы Филиппа зашевелились, словно он хотел что-то сказать, но вместо этого он просто крепко прижал к себе Элоизу, так крепко, что еще немного - и переломал бы ей кости. Филипп целовал ее в шею, с губ его слетало ее имя… Наконец, их губы слились.

Как долго длился их поцелуй, Элоиза и сама позже не могла бы сказать. Потом Филипп подхватил ее на руки и потащил прочь из галереи, вверх по лестнице, в спальню… Губы их при этом ни на мгновение не разъединялись.

– Ты мне нужна. - Филипп осторожно положил ее на кровать. - Нужна как хлеб, как вода, как воздух…

Элоизе хотелось сказать Филиппу, что он тоже нужен ей, но она не смогла произнести ни слова - губы Филиппа уже ласкали ее грудь, ласкали так, что Элоизе казалось, что она в каком-то другом, нездешнем мире. Внутри Элоизы поднималась волна желания. В этот момент она хотела только одного - отдать всю себя этому самому лучшему в мире мужчине, ее мужу, и взамен получить его всего.

Отпрянув от Элоизы, Филипп несколькими быстрыми движениями освободился от одежды и лег рядом с ней. Он крепко прижимал ее к себе, одна его рука гладила ее плечи, другая - волосы.

– Я люблю тебя, - снова прошептал он. - Ты не представляешь, как я тебя сейчас хочу! Так бы взял тебя и…

– Представляю, - усмехнулась она. - Я сама хочу тебя не меньше!

– Я умру без тебя, - прошептал он.

Элоиза была не в силах говорить, не в силах даже дышать. Из глаз ее хлынули слезы.

– Не надо плакать! - прошептал Филипп.

– Я не могу остановиться! - Голос Элоизы дрожал. - Я так тебя люблю, Филипп! Я даже не думала - хотя всегда надеялась, - что…

– Я тоже не думал, - сказал он. Несмотря на то что Элоиза не закончила фразу, Филипп знал, что она скажет: “Я никогда не думала, что это может случиться со мной”.

– Я так счастлив! - Руки егo скользили по ее телу. - Я всю жизнь ждал тебя, Элоиза…

– Я знаю. Я тоже всю жизнь ждала тебя!

– Элоиза, - улыбнулся он, - предупреждаю: сегодня я буду делать это быстро. Медленно у меня просто не хватит терпения!

– Хорошо. - Элоиза раздвинула ноги, приглашая Филиппа. - Я сама не хочу медленно!

Через мгновение Филипп уже был внутри ее. У Элоизы перехватило дыхание.

– Ого! - сорвалось с ее губ.

– Ты сама хотела быстро! - лукаво усмехнулся он. Элоиза обхватила его ногами, он приподнял ее бедра, стремясь проникнуть как можно глубже.

– Лежи спокойно, - произнес он, - я сам все сделаю.

Движения их на этот раз не были изящными, они не попадали в такт, соприкосновения вспотевших тел производили отнюдь не мелодичные звуки. Но какая, в конце концов, разница? Главное, чтобы обоим было хорошо! Сейчас ими двигала не нежность, а страсть.

Ждать кульминации пришлось недолго. Элоизе хотелось продлить наслаждение, но с каждым движением Филиппа пожар внутри ее нарастал и требовал быстрой и бурной разрядки. Наконец, когда эта сладкая мука стала запредельной, Элоиза взорвалась, выгнувшись такой дугой, что сама не ожидала подобной гибкости от своего тела. Ей казалось, что она воспарила над кроватью, и, чтобы удержаться в полете, она ухватилась за плечи Филиппа.

Филипп “взорвался” внутри ее, снова пригвоздив ее к кровати. Но Элоиза не возражала - ей нравилось ощущать тяжесть тела Филиппа, чувствовать кожей его разгоряченную кожу.

Элоиза любила его. Это было так просто - как жизнь, как дыхание…

Элоиза любила Филиппа, Филипп любил ее - и ничто больше в этом мире не имело для нее значения - ни сейчас, ни раньше, ни потом…

– Я люблю тебя! - прошептал Филипп, отодвигаясь, наконец, от нее.

Элоиза вздохнула полной грудью. “Я люблю тебя”. Это было все, что она хотела услышать.

Глава 19

…мои дни полны бесконечных развлечений. Я хожу по магазинам, посещаю званые обеды, меня приглашают в гости, и я принимаю гостей… По вечерам обычно бал или концерт, иногда небольшая вечеринка в кругу друзей. А когда я остаюсь дома одна, то тоже не скучаю - читаю что-нибудь. В общем, я живу яркой, насыщенной жизнью - жаловаться не приходится. Что еще человеку надо?

Из письма Элоизы Бриджертон сэру Филиппу Крейну, написанного спустя шесть месяцев после начала их необычной переписки.

Элоиза была уверена, что эту неделю она запомнит на всю жизнь, хотя в ней не было ни каких-нибудь выдающихся событий, ни неожиданных подарков от мужа, ни встреч с новыми, интересными людьми. Внешне все было весьма обыденно - даже погода могла бы быть и получше.

Тем не менее, для Элоизы эта неделя изменила все.

Не то чтобы это произошло мгновенно, словно удар молнии… Перемена была постепенной, Элоиза не сразу и заметила ее.

Все началось через несколько дней после событий, описанных в предыдущей главе. Однажды, проснувшись поутру, Элоиза увидела, что Филипп, уже полностью одетый, сидит у ее кровати и смотрит на нее с улыбкой.

– Что ты делаешь? - Элоиза села на кровати, прикрывая грудь простыней.

– Смотрю на тебя.

– Неужели это так интересно? - удивилась она.

– Я могу смотреть на тебя часами!

Покраснев, Элоиза пробормотала что-то вроде “Дурачок!”, но на самом деле ради того, чтобы слышать подобные признания от Филиппа, она готова была еще понежиться в кровати. Филипп, скорее всего, не стал бы возражать, но, поскольку он был одет, Элоиза решила, что и ей пора вставать.

– Я принес тебе горячие булочки. - Он протянул ей тарелку.

– Спасибо!

С наслаждением откусив кусочек булочки, Элоиза подумала о том, что хорошо бы Филипп принес еще и что-нибудь выпить. Но не успела она попросить его об этом, как услышала слова Филиппа:

– Я подумал: а не отправиться ли нам сегодня на прогулку?

– Вдвоем?

– Вообще-то я хотел прихватить с собой и детей…

Кусок булочки, который в этот момент жевала Элоиза, чуть было не встал у нее поперек горла. В первый раз со дня свадьбы - нет, в первый раз с тех пор, как Элоиза приехала к нему, - Филипп предлагал такое. Впервые Филипп не отстранялся от своих детей, предпочитая, чтобы за ними присматривал кто-нибудь другой, а сам шел на контакт с ними.

– Что ж, - проговорила она, - отличная идея!

– Я рад, что ты ее одобряешь. - Филипп поднялся. - Умывайся, одевайся, а я пока объявлю служанке, временно исполняющей обязанности гувернантки, что на сегодня она свободна.

– Я думаю, она очень обрадуется! - хмыкнула Элоиза. Судя по всему, Мэри совсем не хотелось быть гувернанткой, даже временно. Впрочем, среди служанок вряд ли нашлась бы хоть одна, которая с радостью взялась бы за эту работу: в памяти всех еще слишком свеж был случай с волосами несчастной мисс Локхарт, приклеенными к подушке.

Но делать было нечего. Назначая Мэри гувернанткой, Элоиза заставила детей поклясться, что они не позволят себе никаких выходок, и до сих пор близнецы держали эту клятву. Элоиза даже втайне надеялась, что Мэри, в конце концов, все-таки согласится, чтобы эта работа стала для нее постоянной. Тем более, что платили ей за это побольше, чем за махание шваброй.

Элоиза взглянула на дверь и с удивлением обнаружила, что Филипп еще не ушел.

– В чем дело? - спросила она. - Что-то не так?

Филипп казался растерянным. По лицу его пробежала тень.

– Знаешь, я сомневаюсь… - начал он.

– Ничего страшного, - перебила его Элоиза. - Каждый может передумать…

– Я не об этом. Я подумал, стоит ли брать детей. Сегодня в деревне нет ни ярмарки, ни праздника… Что мы будем там делать?

– Все, что хочешь, Филипп. Или ничего. Какая разница? Просто погуляем! В конце концов, все, что нужно детям, - это ты, Филипп.

Два часа спустя Филипп и Оливер стояли у лавки с вывеской “Портной Ларкинс. Мужское и дамское платье высшего качества”, с нетерпением поджидая Элоизу и Аманду.

– Неужели обязательно ходить по портным? - проворчал Оливер таким тоном, каким, должно быть, протестовал бы, если бы его заставили облачиться в платье Аманды и заплести косу.

Филипп пожал плечами:

– Желание мамы - закон! Будь мужчиной, Оливер!

– В следующий раз, - проворчал тот, - мы с тобой сами будем выбирать, куда пойдем, папа! Когда мисс Бриджертон сказала, что станет моей новой мамой, я не думал, что мне придется ждать ее у магазинов!

Филипп едва сдержался, чтобы не рассмеяться.

– Такова жизнь, сынок. Мужчины должны уступать женщинам. Ты же любишь маму?

Оливер обреченно вздохнул, словно ему приходилось идти на подобные жертвы каждый день.

Филипп заглянул в окно лавки. Судя по всему, закончить свои дела Элоиза и Аманда собирались еще не скоро.

– А насчет твоего предложения, - сказал он Оливеру, - чтобы мужчины выбирали, куда пойти, я только “за”.

В этот момент из дверей вдруг показалась голова Элоизы.

– Оливер, ты не хочешь зайти на минутку? - окликнула она малыша.

– Не хочу! - Парнишка замотал головой так, что, казалось, она сейчас оторвется. Он умоляюще посмотрел на отца, но тот сурово сдвинул брови.

– Ты должен уступить маме, Оливер!

– Не слишком ли много уступок? - проворчал тот. Вид у парня был такой, словно его вели на эшафот.

Филипп откашлялся, чтобы скрыть смешок.

– А ты тоже пойдешь? - спросил Оливер.

Филипп хотел было ответить: “Еще не хватало!”, - но вовремя сдержался.

– Нет. Я должен присматривать за нашим экипажем, - объяснил он.

Глаза Оливера сузились.

– А чего за ним присматривать?

– Ну мало ли что… Там все-таки все наши сегодняшние покупки!

Элоиза проворчала что-то себе под нос - что именно, Филипп не смог разобрать.

– Иди, Оливер. - Он легонько подтолкнул сына в спину. - Мама тебя зовет!

– Тебя, между прочим, я тоже зову! - откликнулась Элоиза. - Тебе нужны новые рубашки.

– Портной знает мой размер. Пусть доставит на дом. Мое присутствие вовсе не обязательно!

– Разве ты не хочешь сам выбрать материал?

Филипп поморщился:

– Я полностью доверяю твоему вкусу.

– Папа должен следить за экипажем! - деловито заявил Оливер, переступая порог.

– Филипп, - притворно погрозила ему Элоиза, - ты сейчас у меня получишь!…

– Хорошо, зайду, - покорно вздохнул тот. - Но не более чем на минуту. - Филипп зашел в лавку и очутился в ее женской половине. - Ты же знаешь, что я страдаю клаустрофобией!

– Ты, такой большой и сильный? - усмехнулась Элоиза. - Если бы я была таким огромным мужчиной, я бы ничего не боялась!

– Так в чем дело? - спросил Филипп. - Зачем я нужен?

Элоиза показала на дверь примерочной:

– Когда Аманда выйдет, мы все должны дружно хлопать в ладоши и восхищаться! - прошептала она.

Филипп почувствовал себя так, словно попал в другую страну.

– Не уверен, что у меня это получится, - пробормотал он. - Я плохой артист.

– Учись! - Элоиза повернулась к Оливеру. - После Аманды пойдешь ты. Миссис Ларкинс, - обратилась Элоиза к стоявшей рядом жене портного, - вы обслужите мальчика?

– У-у-у! - загудел Оливер, словно его смертельно обидели. - Я хочу, чтобы меня обслуживал мистер Ларкинс - как папу!

– Ты хочешь, чтобы тебя обслуживал мужской портной?

Парнишка закивал.

– В самом деле?

Оливер снова кивнул, хотя и с меньшей уверенностью.

– Да что с тобой? - удивилась Элоиза. - То тебя невозможно было затащить ни в какую лавку, кроме той, где продаются игрушечные пистолеты и солдатики, а то вдруг… Ты уверен?

Оливер снова кивнул, на этот раз нерешительно.

– Что ж, сынок, отлично! - прошептал ему на ухо Филипп.

С серьезным видом Оливер направился в мужскую половину ателье.

– Вот что значит уметь найти к парню правильный подход! - улыбнулась Элоиза. - С мальчишками только так - нужно играть на присущем им духе противоречия. Как только я сказала, что его будет обслуживать женщина, он сразу потребовал, чтобы это был мужчина! А иначе бы вообще отказался…

Тишину вдруг прорезал отчаянный крик. Из мужской половины, словно ошпаренный, вылетел Оливер и бросился прямо в объятия Элоизы. Филипп поймал себя на том, что почувствовал укол ревности - ему хотелось, чтобы дети в первую очередь искали защиты у него.

– Он уколол меня булавкой! - вопил мальчик.

– Ты, должно быть, вертелся! - предположила Элоиза.

– Не вертелся я!

– Правда? - нахмурилась Элоиза.

– Ну, разве что совсем чуть-чуть…

– Ничего страшного! - Элоиза потрепала его волосы. - Я уверена, что мистер Ларкинс уколол тебя нечаянно. Если будешь стоять смирно, это не повторится. Только не вертись!

Оливер посмотрел на отца - словно, не найдя сочувствия у мачехи, обращался к нему. Филипп, может быть, и утешил бы сына, но нельзя ведь, чтобы родители при детях вели себя по-разному - это подрывает авторитет обоих.

Но тут Оливер удивил Филиппа. Он не стал упрашивать отца освободить его от когтей мистера Ларкинса и не стал, вопреки ожиданию Филиппа, ругать Элоизу страшными словами, что он наверняка сделал бы еще две недели назад.

Оливер всего лишь посмотрел на отца и произнес:

– Ты пойдешь со мной, папа?

Филипп не смог сразу ответить - к горлу подступил ком.

Дело было даже не в том, что Оливеру нужна была поддержка мужчины - такое бывало и раньше. Но на этот раз Филипп впервые уверенно говорил “да”, зная, что, если он пойдет с сыном, все будет, как надо - он скажет нужные слова и совершит нужные действия.

А если даже он и сделает что-то не так - не важно. Все равно Филипп совсем не такой, как его отец, - и никогда не станет таким, как он. И он не имеет права позволять себе быть трусом и перекладывать свои обязанности на кого-то другого из боязни совершить ошибку.

Конечно, он и теперь не застрахован от ошибок - это просто невозможно. Но это будут незначительные, поправимые ошибки. А теперь, когда рядом с ним Элоиза, Филипп чувствовал, что может все.

Он сможет справиться с собственными детьми.

Филипп положил руку на плечо сына:

– Рад буду сопровождать тебя, сынок. - Откашлявшись, он наклонился к Оливеру и прошептал ему на ухо: - Справимся и без женщин, верно?

Оливер с энтузиазмом кивнул.

Филипп выпрямился, готовый последовать за своим сыном на мужскую половину, но тут его окликнула Элоиза.

Обернувшись, Филипп увидел Аманду.

В новом светло-лиловом платье Аманда казалась совсем взрослой - при некотором воображении в ней можно было угадать женщину, которой она однажды станет.

Филипп снова почувствовал, как к горлу подступает ком.

Именно этого Филипп в глубине души боялся больше всего - что его дети вырастут и станут взрослыми без него. Не потому, что его, Филиппа, к тому времени уже не будет - он все-таки не такой уж старый! - а потому, что все это пройдет мимо него…

Потрепав Оливера по плечу и давая этим понять, что он присоединится к нему через минуту, Филипп шагнул навстречу Аманде. Взяв руку дочери, Филипп поднес ее к губам.

– Мисс Аманда Крейн, - торжественно произнес он, - вы выглядите потрясающе! Осмелюсь заявить: вы самая красивая леди, которую я когда-либо видел!

Глаза девочки осветились счастьем.

– А как же мисс Бридж… мама? - спросила она. Филипп посмотрел на Элоизу - как и он, его жена в этот момент не могла справиться с волнением.

– Хорошо, - улыбнулся он Аманде, - давай условимся так: я буду считать, что ты - самая красивая девочка, а мама - самая красивая мама.

Вечером, когда Филипп, уложив ее спать, поцеловал и уже направился к двери, Аманда вдруг окликнула его:

– Папа!

– Что, девочка? - обернулся он.

– Сегодня был самый счастливый день в моей жизни! - воскликнула Аманда.

Филипп понимающе кивнул.

– В моей тоже, - прошептал он. - И в моей тоже!

***

Все началось с записки.

Вечером, когда дети уже спали, Элоиза, закончив ужин, вдруг обнаружила, что под унесенной слугой тарелкой лежит листок бумаги, сложенный вдвое.

Филипп тут же встал и, извинившись и сославшись на то, что хочет найти книгу со стихотворением, которое они обсуждали за ужином, вышел. Улучив момент, когда лакей тоже удалился, Элоиза развернула записку.

“Я никогда не умел как следует выражать свои мысли словами…”

Почерк был явно Филиппа. В нижнем углу, более мелким почерком, было приписано:

“Пройди в свой кабинет”.

Заинтригованная, Элоиза поднялась и через минуту уже была в своем кабинете.

На столе она обнаружила еще одну записку.

“Но, в конце концов, наша дружба ведь началась с письма, не так ли?”

И ниже приписка: “Пройди в гостиную”.

Элоиза направилась в гостиную с такой скоростью, что рисковала упасть по дороге.

Еще один лист бумаги, точно так же сложенный вдвое, лежал на большой красной подушке в самом центре софы.

“И поскольку все началось со слов, я решил словами и продолжить. Пройди в прихожую”.

В прихожей Элоизу ожидало еще одно послание: “Я знаю, что никакие слова не смогут выразить того, что я чувствую. И я решил сказать тебе об этом, как умею. Пройди в спальню”.

Элоиза начала медленно подниматься по лестнице. Сердце ее учащенно билось. Элоиза почему-то была уверена, что спальня - конец маршрута. Филипп ждет ее там, он возьмет ее за руку, и они вместе отправятся в их общее будущее, которое - Элоиза была уверена в этом - может быть только прекрасным.

Филипп был прав: все началось с письма - обычного, в сущности, формального выражения соболезнований по поводу смерти Марины. Могла ли тогда Элоиза предположить, что это письмо незнакомому до тех пор человеку станет для нее началом любви, не знающей границ и берегов?

Поднявшись на второй этаж, Элоиза с замирающим сердцем подошла к двери спальни. Та оказалась немного приоткрытой. Дрожащими от волнения руками Элоиза открыла ее пошире - и была поражена.

Всю кровать сплошь устилали цветы. Сотни и сотни цветов, несмотря на то что для многих из них еще был не сезон - разумеется, Филипп вырастил их в своей теплице. По бело-розовому фону из маргариток была выложена большая надпись из ярко-алых цветов:

ЭЛОИЗА, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

Откуда- то из угла к ней шагнул Филипп.

– Элоиза, - смущаясь, проговорил он, - я понимаю, что слов недостаточно, но…

Элоиза повернулась к нему, не в силах сдержать слез счастья.

– Когда ты успел это сделать? - спросила она.

– Пусть это будет моим маленьким секретом! - улыбнулся он.

– Я… я… - начала Элоиза, но вдруг осеклась. Взяв жену за руку, Филипп притянул ее к себе.

– Потеряла дар речи? - усмехнулся он. - И это ты, которая рта не закрывает? Что ж, я рад - выходит, мой подарок не так уж плох…

– Я люблю тебя! - Элоизу душили слезы счастья. - Ты не представляешь, Филипп, как я тебя люблю!

Руки Филиппа обняли ее, и Элоиза прижалась щекой к его груди.

– Аманда сказала мне, - поделился с женой Филипп, - что сегодня самый счастливый день в ее жизни. Я сказал ей: “В моей тоже”…

Элоиза согласно кивнула.

– Но затем я понял, что это не так.

Элоиза удивленно посмотрела на него.

– Каждый день моей жизни с тобой - самый счастливый, - признался он. - Я не могу выделить какой-то один. И я верю, что каждый день с тобой для меня всегда будет самым счастливым.

Приподняв пальцем ее подбородок, Филипп нежно, бережно поцеловал жену.

– Каждая неделя, - продолжал он, - каждый месяц, каждый год…

Он снова поцеловал ее - на этот раз более страстно, словно хотел вложить в этот поцелуй всю свою любовь.

– Каждый час, каждый миг, - прошептал он, - если ты рядом со мной!

Эпилог

Я так много хочу сказать тебе, дочка… Я знаю, что лучше всего действуют не слова, а пример, но я чувствую потребность высказаться на бумаге. Это мой маленький трюк, который ты, я надеюсь, оценишь, когда будешь читать это письмо.

Будь сильной, дочка. Будь упорной. Помни: ничего в жизни не приходит само собой. Но не стоит и специально усложнять жизнь - так поступают лишь добровольные мученики.

Люби своих братьев и сестер. У тебя уже есть один брат и одна сестра - Бог даст, будут и еще. Люби их - вы одной крови, и когда тебе будет тяжело, когда тебя будут мучить сомнения, я уверена, они помогут тебе.

Смейся. Смейся громко и часто, а когда обстоятельства не позволяют смеяться, хотя бы улыбайся.

Всегда твердо знай, чего ты хочешь от жизни, ставь перед собой конкретную цель. А если сама не знаешь, чего хочешь, имей терпение, не торопи события - и рано или поздно ты это поймешь. Иногда бывает, что мы ищем свое счастье за тридевять земель, ан глядь - оно у тебя под носом.

И что бы ни случилось, знай - у тебя есть отец и мать, которые любят друг друга и любят тебя, и в трудную минуту ты всегда сможешь на них опереться.

Но пора заканчивать письмо - я вижу, что ты уже начинаешь беспокоиться в своей кроватке, а твой папа волнуется, что я так надолго оставила тебя.

Добро пожаловать в мир, крошка. Мы с твоим папой верим, что он тебе понравится.

Из письма леди Элоизы Крейн своей дочери Пенелопе, написанного в день ее появления на свет.

Content

Джулия Куин
Сэру Филиппу, с любовью

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог