Мелани Кляйн

Детский психоанализ

Общие психологические принципы детского психоанализа

В настоящей работе я собираюсь подробно исследовать различия психической жизни детей и взрослых. Эти различия требуют применения адаптированной к детскому мышлению техники анализа, и я постараюсь наглядно показать, в чем состоит психоаналитическая техника игры, которая в полной мере отвечает этому требованию. С этой целью я привожу далее основные положения, на которых она основана.

Как нам известно, с внешним миром ребенок устанавливает отношения посредством объектов, которые доставляют удовольствие его либидо и поначалу бывают связаны исключительно с его же собственным Эго. Первое время отношение к такому объекту, независимо от того, человек ли это или неодушевленный предмет, носит чисто нарциссичекий характер. Однако, именно таким способом ребенку удается установить отношения с реальностью. Мне бы хотелось проиллюстрировать эти отношения на примере.

Девочка по имени Трюд отправилась с матерью в путешествие, после того, как в возрасте трех лет и трех месяцев прошла единственный психоаналитический сеанс. Шесть месяцев спустя психоанализ возобновился, но заговорить о событиях, которые произошли в этот временной промежуток, малышка смогла только после очень длительного перерыва; для этого она использовала аллюзию и прибегла к помощи сна, о котором рассказала мне. Ей приснилось, что она снова очутилась с матерью в Италии. Они сидели в ресторане, и официантка отказалась принести ей малиновый сироп, так как тот у них закончился. Интерпретация этого сна помимо прочего выявила, что девочка до сих пор страдает от фрустрации, пережитой в период отнятия от груди, то есть связанной с утратой первичного объекта; также в этом сне обнаруживает себя ревность, которую ребенок испытывает к своей младшей сестре. Как правило, Трюд рассказывала мне самые разные вещи без какой-либо очевидной связи между ними и довольно часто припоминала отдельные подробности своего первого психоаналитического сеанса, предшествовавшего событиям этих шести месяцев; и лишь один единственный раз подавленная фрустрация заставила ее вспомнить о своих поездках: в остальном они не представляли для нее заметного интереса.

С самого нежного возраста ребенок учится познавать реальность, попадая под воздействие тех фрустраций, которые она у него вызывает, и, защищаясь от них, отвергает ее. Между тем, основная проблема и главный критерий самой возможности последующей адаптации к реальности заключается в способности пережить фрустрации, порождаемые эдипальной ситуацией. С самого раннего детства, утрированный отказ от реальности (зачастую скрытый под демонстративной «приспособляемостью» и «послушностью») является признаком невроза. От него мало чем отличается, разве что формами своего проявления, бегство от реальности взрослых пациентов, страдающих неврозом. Следовательно, одним из результатов, определяющих, к чему в конечном итоге должен прийти психоанализ, в том числе у ребенка, становится успешная адаптация к реальности, в результате которой, в частности, облегчаются процессы взросления. Иначе говоря, проанализированные дети должны стать способными выдерживать реальные фрустрации.

Мы нередко наблюдаем, что на втором году жизни малыши начинают выказывать заметное предпочтение родителю противоположного пола, а также демонстрируют другие признаки, относящиеся к зарождающимся эдиповским тенденциям. В какой же момент появляются характерные для Эдипова комплекса конфликты, или, иначе, когда психическая жизнь ребенка начинает определяться комплексом Эдипа? Этот вопрос не столь ясен, так как сделать вывод о существовании Эдипова комплекса мы можем лишь по отдельным изменениям, происходящим в поведенческих проявлениях и отношениях ребенка.

Анализ, проведенный с ребенком двух лет и девяти месяцев, а также с другим — трех лет и трех месяцев, и многих других детей в возрасте менее четырех лет, позволил мне прийти к заключению, что глубокое воздействие Эдипова комплекса начинает сказываться на них примерно со второго года жизни.[2] Психическое развитие еще одной маленькой пациентки может послужить примером, позволяющим проиллюстрировать данное утверждение. Рита предпочитала мать до начала второго года жизни, а затем явно продемонстрировала свое предпочтение отца. В частности, в возрасте пятнадцати месяцев она частенько настаивала на том, чтобы оставаться с ним наедине и, сидя у него на коленях, вместе рассматривать книжки. Тогда как в возрасте восемнадцати месяцев ее отношение вновь изменилось, и она начала как прежде отдавать предпочтение матери. Одновременно у нее возникли ночные страхи, а также страх перед животными. Девочка подтверждала все возрастающую фиксацию на матери, а также ярко выраженную идентификацию с отцом. К началу третьего года жизни она демонстрировала все более обостряющуюся амбивалентность, и с ней стало настолько трудно справляться, что в возрасте трех лет и девяти месяцев ее привели ко мне, чтобы я провела с ней психоаналитическую терапию. К тому времени она в течение нескольких месяцев обнаруживала очевидную заторможенность в играх, неспособность испытывать фрустрацию, чрезмерную чувствительность к боли и резко выраженную тревожность. Такой динамике отчасти послужили причиной вполне определенные переживания: чуть не до двухлетнего возраста Рита спала в спальне своих родителей, и впечатление от постельных цен явно проявилось в ходе ее психоанализа. В то же время, благодаря рождению младшего брата, невроз получил возможность открыто проявить себя. Вскоре после этого появляются и стремительно нарастают гораздо более серьезные трудности. Вне всякого сомнения, существует непосредственная связь между неврозом и глубинным воздействием Эдипова комплекса, пережитого в столь нежном возрасте. Не буду настаивать, что все без исключения дети-невротики страдают вследствие преждевременного воздействия Эдипова комплекса, который протекает на таком глубинном уровне, или что невроз возникает в том случае, когда комплекс Эдипа зарождается слишком рано. Тем не менее, можно с уверенностью утверждать, что подобные переживания усугубляют конфликт, и, как следствие, усиливают невроз или подталкивают его к открытому проявлению.

Я постаралась из всех характерных для этого случая черт отобрать и описать те, которые анализ многих других детей позволил мне определить как типические. Именно в детском психоанализе мы получаем возможность обнаружить их самое непосредственное проявление. Наблюдаемые множество раз, причем в самых разнообразных психоаналитических случаях, всплески тревоги у детей в очень раннем возрасте выражались в повторяющихся ночных страхах, впервые испытанных ближе к концу второго года жизни или в начале третьего. Эти страхи были действительно пережиты, но в то же время своим появлением они обязаны невротической переработке Эдипова комплекса. Возможны многочисленные проявления подобного рода, которые приводят нас к нескольким определенным выводам о влиянии Эдипова комплекса. [3]

В ряду проявлений, где связь с эдипальной ситуацией очевидна, нужно особо выделить случай, когда дети то и дело падают или ударяются, а их преувеличенная чувствительность, как и неспособность выносить фрустрации, скованность в игре и в высшей степени амбивалентное отношение к праздникам и подаркам, наконец, определенные трудности с обучением нередко возникают в самом раннем возрасте. Я утверждаю, что причина этих столь распространенных явлений кроется в интенсивнейшем чувстве вины, которое далее я намерена рассмотреть в его развитии.

Вот пример, доказывающий, что чувство вины воздействует с такой силой, что способно породить ночные страхи. Трюд в возрасте четырех лет и трех месяцев, во время психоаналитических сеансов постоянно играла в то, как наступает ночь. Мы обе должны были ложиться спать. После этого она выходила из своего угла, который обозначал ее спальню, подкрадывалась ко мне и начинала всячески мне угрожать. Девочка собиралась перерезать мне горло, вышвырнуть на улицу, сжечь меня заживо или отдать полицейскому. Она пыталась связывать мне руки и ноги, приподнимала покрывало на диване и говорила, что она сделала «по-каки-куки».[4]

Бывало, что она заглядывала в «попо» своей матери и искала там «каки», которые символизировали для нее детей. В другой раз Трюд хотела ударить меня по животу и заявила, что она извлекает оттуда «а-а» (испражнения), что делает меня дрянной. Наконец, она взяла подушки, которые до того неоднократно называла «детьми» и спрятала под покрывалом в углу дивана, где затем присела на корточки с явными признаками сильнейшего страха. Девочка покраснела, принялась сосать большой палец и описалась. Подобное поведение всегда следовало за нападениями, жертвой которых я становилась. В возрасте чуть меньше двух лет то же самое она делала в своей кроватке, когда у нее случались приступы сильнейшего ночного страха. Начиная с того времени, у нее вошло в привычку прибегать по ночам в комнату, где спали родители, при этом, она была не в состоянии объяснить, что ей было нужно. Когда Трюд исполнилось два года, родилась ее сестра, и в ходе анализа удалось прояснить, что она думала о причинах своей тревоги и почему она мочилась и пачкала в кроватке. В результате анализа ей также удалось избавиться от этих симптомов. В тот же период Трюд захотела похитить ребенка у беременной матери. У нее возникло желание убить свою мать и занять ее место в половом акте с отцом. Эти тенденции ненависти и агрессии послужили причиной ее фиксации на матери. Фиксация особенно усилилась, когда девочке минуло два года, и соответственно возросли ее тревожность и чувство вины. Когда эти явления столь отчетливо обозначились в ходе анализа Трюд, чуть не каждый раз непосредственно перед психоаналитическим сеансом она ухитрялась найти способ, чтобы причинить себе вред. Я заметила, что предметы, о которые она ударялась (столы, шкафы, печки и т. п.) всегда представляли для нее, в соответствии с примитивно-инфантильной идентификацией собственную мать, и в редких случаях — отца, которые ее наказывали. В общем, я сделала вывод, что постоянные жалобы на падения и ушибы, в особенности, у малышей берут начало в комплексе кастрации и чувстве вины.

Игры ребенка позволяют нам прийти к определенным заключениям относительно чувства вины, возникающего в столь раннем возрасте. Люди, окружавшие Риту, когда ей было всего лишь два года, бывали поражены ее бурным раскаянием из-за любого, самого пустячного промаха, если малышка допускала таковой, а также гиперчувствительностью к любым обращенным к ней упрекам. Например, однажды она залилась слезами только потому, что отец в шутку стал грозить медвежонку из книжки с картинками. Причиной ее самоидентификации с медвежонком был страх осуждения, исходящего от ее реального отца. Торможение в процессе игры тоже порождалась чувством вины. В возрасте двух лет и трех месяцев, когда она играла в куклы (игра не доставляла ей сколько-нибудь заметной радости), девочка постоянно подчеркивала, что не была ее мамой. Анализ покажет, что она не осмеливалась в игре исполнять материнскую роль, потому что пупс представлял для нее помимо прочего, маленького братца, которого она хотела изъять из тела беременной мамы. Хотя на этот раз запрет, противостоящий желанию ребенка, исходил не от реальной, а от интроецированной матери, чью роль она разыгрывала у меня на глазах и которая пользовалась гораздо более строгими и даже жестокими мерами для поддержания собственной власти, чего настоящая мать никогда не делала. В возрасте двух лет у Риты проявился обсессивный симптом, состоящий в длительном ритуале укладывания в постель. Его главное содержание заключалось в том, что ее приходилось каждый раз тщательно закутывать в одеяльце, чтобы развеять страхи, что «в окно запрыгнет мышка или "butty" (генитальный орган) и вцепится зубами в ее собственную "butty"».[5] В ее играх в тот же период появился другой красноречивый элемент: необходимо было всегда пеленать куклу точно так же, как заворачивали ее саму, а однажды потребовалось поставить слона рядом с кукольной кроваткой. Слон должен был помешать кукле проснуться, в противном случае она бы прокралась в спальню родителей и причинила им вред или стащила бы «кое-что». Слон (отцовское имаго) был призван исполнять роль преграды. Интроецированный отец уже сыграл эту роль в самой Рите, когда между пятнадцатью месяцами и двумя годами она захотела узурпировать место матери рядом с отцом, похитить у нее вынашиваемого ребенка, избить и кастрировать родителей. Реакции гнева и тревоги, которые последовали за наказанием «ребенка» в ходе данной игры, показали, что внутри себя Рита разыгрывала две роли: власти, которая судит, и наказанного ребенка.

Один из фундаментальных и универсальных механизмов игры состоит в том, чтобы исполняемая роль помогла ребенку разделить в своем творчестве различные идентификации, которые тяготеют к слипанию в единое целое. Распределяя роли, ребенок может исторгнуть отца и мать, чьи образы были абсорбированы им в ходе развития Эдипова комплекса, и чья жестокость причиняет ему теперь страдания изнутри. В результате такого исторжения возникает чувство облегчения — главный источник доставляемого этой игрой удовольствия. Игра, которая состоит в принятии определенных ролей, зачастую, кажется очень простой и воплощающей исключительно первичные идентификации, но это лишь внешняя видимость. Хотя такое проникновение отнюдь не влечет за собой прямого терапевтического эффекта, исследование само по себе позволяет выявить все имеющиеся скрытые идентификации и установки, особенно, если удается добраться до чувства вины.

Во всех случаях, когда я проводила психоанализ, подавляющий эффект чувства вины проявлял себя весьма наглядно, причем, даже в самом раннем возрасте. То, с чем мы здесь столкнулись, соответствует известным нам фактам о строении психики взрослых и тому, что представлено у них под именем Супер-Эго. На мой взгляд, допустить возможность, что Эдипов комплекс достигает апогея в своем развитии приблизительно к четвертому году жизни ребенка, и получить данные, что развитие Супер-Эго — это результат окончательного формирования комплекса, отнюдь не будет означать противоречий таким наблюдениям. Наиболее типичные и определенные феномены, в которых в самой развернутой и отчетливой форме Эдипов комплекс достигает пика развития, предшествующего его затуханию, представляют собой ни что иное, как его созревание или результат эволюции, совершающейся на протяжении нескольких лет. Анализ самых маленьких детей показывает, что с появлением Эдипова комплекса они начинают активно реагировать на его возникновение и, как следствие, вырабатывают собственное Супер-Эго.

Воздействие этого инфантильного Супер-Эго аналогично тому, что мы встречаем у взрослых, но, безусловно, оно давит гораздо более тяжким грузом на не вполне окрепшее Эго ребенка. Детский психоанализ учит нас, что Эго ребенка укрепляется, когда психоаналитическая процедура тормозит воздействие чрезмерных требований Супер-Эго. Несомненно, Эго маленьких детей сильно разнится от Эго детей постарше или взрослых. С другой стороны, когда мы освобождаем ребенка от власти невроза, его Эго понуждается соответствовать требованиям реальности, хотя и не столь серьезным по сравнению с теми, с которыми должны справляться взрослые.[6] Мышление маленьких детей отличается от мышления тех, что постарше; соответственно и реакция на психоанализ отлична от той, что можно наблюдать в более позднем возрасте. Зачастую, нас порядком удивляет, насколько легко принимаются наши интерпретации: иногда дети даже выражают заметное удовольствие, которые те им доставляют. Причины, по которым эти процессы столь отличны от анализа взрослых, кроются в том, что на определенном уровне мышления у маленьких детей сохраняется возможность более непосредственного контакта между сознательным и бессознательным, и, следовательно, у них намного проще осуществляется переход от одного к другому. Этим и объясняется незамедлительный эффект после сообщения интерпретаций. Разумеется, последние в любом случае должны предъявляться только на основе накопления достаточно удовлетворительного материала. Именно дети с удивительной готовностью, быстротой и регулярностью поставляют нам такой материал во всем его богатстве и разнообразии. Эффект от интерпретации нередко просто поразителен, даже если ребенок, казалось бы, совершенно не склонен принимать ее сознательно. Прерванная по причине сопротивления игра возобновляется; она становится более разнообразной, расширяется диапазон вариаций, все более глубокие слои психики обретают возможность своего игрового выражения; восстанавливается и психоаналитический контакт. Удовольствие, которое получает ребенок от игры в процессе предъявления интерпретации, проистекает также от того, что становятся бесполезными дальнейшие затраты ресурса на сопротивление. Но тут мы можем столкнуться с большим количеством временных сопротивлений, и в этом случае обстоятельства не обязательно будут складываться столь же благоприятно, и нам придется преодолевать значительные трудности. Несомненно, случай, когда мы сталкиваемся с чувством вины именно таков.

В своих играх дети символически представляют фантазии, влечения и переживания, используя с этой целью архаические, филогенетически приобретенные язык и способ самовыражения. Этот язык, столь хорошо знакомый нам по нашим же сновидениям, в полной мере мы способны понять, только применяя метод, предложенный Фрейдом для распознавания смысла снов. Их символизм имеет общую характерную особенность. Если мы хотим лучше понимать скрытый смысл игры ребенка в соотношении с их общим поведением во время психоаналитических сеансов, мы должны постоянно отслеживать не только то, что именно она символизирует и что заявляется в ней со всей возможной очевидностью, но также и способ репрезентаций и используемые механизмы в преобразовании снов. Мы должны сохранять объективность в том смысле, что в узловой точке, в которой проявляется сущность этих явлений, необходимо все время изучать их во всей совокупности.[7]

Если мы применяем такую технику, то довольно быстро убеждаемся, что дети проявляют не меньше ассоциативности в различных вариациях своих игр, чем взрослые в отдельных фрагментах своих снов. Детали игры отчетливо указывают путь внимательному наблюдателю, и время от времени, ребенок в открытую высказывает все то, чему можно смело приписать те же значимость и наглядность, что присущи ассоциациям взрослых.

Помимо архаичного метода репрезентаций ребенок использует также и другие примитивные механизмы, в частности, он подменяет слова движениями (подлинными предшественниками мыслей). У детей действие играет роль первого плана.

В «Истории инфантильного невроза»[8] Фрейд высказал следующую мысль: «Фактически, психоанализ, проведенный с невротизированным ребенком, на первый взгляд может показаться гораздо более убедительным, но в то же время он не может быть столь же богат материалом: необходимо предоставить ребенку слишком много своих слов и мыслей, а более глубокие слои при этом могут так и остаться невскрытыми и непроницаемыми для сознания».

Если же мы будем применять к ребенку один в один ту же самую технику, что используется для анализа взрослых, нам, конечно же, не удастся проникнуть в самые глубокие слои их психической жизни. Тогда как, именно эти слои особенно значимы с точки зрения ценности и успеха всего анализа в целом. Тем не менее, если отдавать себе отчет в психологических отличиях ребенка от взрослого и удерживать в памяти мысль, что у детей бессознательное находится в коротком доступе для сознания, а также, что самые примитивные тенденции сообщаются у них напрямую с наиболее сложными известными нам новообразованиями, такими, как, например, Супер-Эго; иначе говоря, если мы отчетливо распознаем способ самовыражения у ребенка, все эти сомнительные моменты, все эти неблагоприятные факторы просто-напросто растворяются. Мы утверждаем, что в действительности, во всем, что касается глубины проникновения психоанализа, с детьми можно достичь того же уровня, что и со взрослыми пациентами. Более того, детский психоанализ позволяет нам вернуться к первичным восприятиям и фиксациям, которые в анализе взрослых могут быть только реконструированы, тогда как у ребенка они репрезентуются непосредственно. Возьмем в качестве примера случай Руфь, в младенческом возрасте какое-то время она страдала от голода, так как у ее матери не хватало молока. В возрасте четырех лет и трех месяцев, когда она играла у меня возле раковины, девочка назвала кран с водой краном с молоком. Она заявила, что молоко попадает прямо в рот (отверстие сливной трубы), но течет оно слишком слабо. Это неудовлетворенное оральное желание проявилось также в многочисленных играх и драматизациях и явно показывало ее самоотношение. Например, она часто утверждала, что она бедная, что у нее только одно пальто и ей дают недостаточно еды, что ни в коей мере не соответствовало действительности.

Эрна в возрасте шести лет (она страдала от невроза навязчивых состояний) стала еще одной моей пациенткой, ее невроз был основан на впечатлениях, полученных во время приучения к личной гигиене.[10] Она изобразила мне все эти переживания в малейших подробностях. Однажды девочка посадила маленькую куколку на камень, изображая дефекацию, и разместила вокруг нее других кукол, которое должны были взирать на первую. Затем Эрна вновь прибегла к этому материалу в другой игре, в которой у нас были совсем другие роли. Она захотела, чтобы я играла роль младенца, который испачкал пеленки, тогда как Эрна стала его мамой. Младенец был предметом всяческой заботы и всеобщего восхищения. Вслед за этим у нее возникла вспышка ярости, когда она сыграла роль жестокой гувернантки, которая отшлепала ребенка. Эрна представила мне одно из первых травмирующих переживаний в своей жизни. Ее нарциссизм претерпел жестокий удар, полученный, когда она вообразила, что меры, принятые с целью сделать ее чистой, т. е. попросту вымыть, означают потерю того особого отношения, которым она пользовалась в раннем детстве.

В целом, в детском психоанализе невозможно переоценить степень влияния и давления на фантазию компульсивных повторений, проявляющихся в действиях. Конечно же, малыши гораздо чаще используют способ прямого выражения в действиях, но и в дальнейшем, повзрослев, дети регулярно прибегают к этому примитивному механизму, особенно, когда психоанализ успешно справляется с некоторыми видами сопротивлений. Для того чтобы анализ мог успешно продвигаться, необходимо, чтобы дети получали удовольствие от применения этого механизма, но это удовольствие всегда должно оставаться на службе у основной цели. Именно здесь мы впрямую сталкиваемся с превосходством принципа удовольствия над принципом реальности. Мы не можем воззвать к смыслу реальности у совсем маленьких пациентов, как это возможно с более взрослыми.

Если средства самовыражения у детей отличаются от присущих взрослым, то и психоаналитическая ситуация у тех и у других будет разниться в той же мере. Тем не менее, в главном, она остается идентичной. Последовательные интерпретации, постепенное уменьшение сопротивления и усиление переноса по мере продвижения ко все более ранним ситуациям составляют как у взрослых, так и у детей, слагаемые психоаналитической ситуации в том виде, в каком она и должна представать на практике.

Я уже упоминала, что детский анализ позволил мне часто наблюдать, насколько незамедлительно действуют мои интерпретации. Тем более удивительным было подметить, что, несмотря на неопровержимые признаки этого воздействия: обогащение игры, укрепление переноса, ослабление тревоги и тому подобные, — длительное время дети не воспринимают смысл моих интерпретаций на сознательном уровне. Мне удалось доказать, что такое сотрудничество приходит несколько позже. Например, бывает так, что в какой-то момент ребенок начинает отличать мать, когда она воспринимается, как относящаяся к области «кажущегося», от реальной матери, а резинового голыша — от живого маленького братца. Затем они утверждают довольно настойчиво, что на самом деле никому не хотели причинять вред, а только поиграть. Настоящего младенца они, конечно же, по их высказываниям, очень любят. Необходимо, чтобы длительное и напряженное сопротивление было все-таки преодолено, прежде чем ребенок сможет осознать, что его агрессия направлена именно на реальные объекты. Но однажды, когда дети, наконец, это понимают, их адаптация к реальности в целом заметно улучшается, даже если они совсем маленькие. У меня сложилось впечатление, что интерпретация поначалу усваивается только бессознательно, и лишь значительно позже взаимоотношения малышей с реальностью все больше проникают в сферу их сознательного восприятия и понимания. Таковы процессы, благодаря которым происходит усвоение знаний о фактах из сексуальной области и аналогичных. Длительное время в психоанализе актуализировался исключительно такой материал, который пригоден для трактовки теориями сексуальности и фантазирования на тему рождения, данный материал всегда интерпретировался без какого-либо специального «объяснения» или комментария. Так, мало-помалу приходит истинное понимание, ровно в той мере, в какой исчезает бессознательное сопротивление, создающее препятствия этому процессу.

Как следствие, первый результат детского психоанализа заключается в улучшении эмоциональных отношений с родителями. Сознательное понимание приходит намного позже и принимается под давлением Супер-Эго, чьи требования психоанализ изменяет таким образом, что Эго ребенка становится менее угнетаемым и, более того, способным вынести и даже принять эти требования. Ребенок совсем не обязательно противостоит внезапно возникшей необходимости принять новое видение своих отношений с родителями, или, главным образом, обязанности усвоить предлагаемые ему знания. Мой опыт всегда подсказывал мне, что цель такого прогрессивно переработанного знания в том, чтобы утешить ребенка и помочь установить благоприятные в своей основе отношения с родителями, а также повысить его способность к социальной адаптации.

Когда происходит такое улучшение, малыши легко обретают способность отчасти заменить отрицание реальности осмысленным отказом. И вот доказательство: на более поздних стадиях анализа, дети настолько удаляются от своих садистических анальных или каннибальских желаний (столь мощных на предыдущих стадиях), что зачастую способны критически или юмористически взглянуть на них. Например, мне даже приходилось слышать шутки от совсем крох на тему, что некоторое время назад они на самом деле хотели съесть маму или откусить от нее кусочек. Как только происходят такие изменения, чувство вины неизменно уменьшается и помимо этого, ребенок получает возможность сублимировать свои влечения, полностью отвергаемые ранее. На практике это проявляется в исчезновении заторможенности в играх, появлении многочисленных новых интересов и видов деятельности.

Подведем итоги: как наиболее важные, так и примитивные аспекты психической жизни детей требуют специальной техники анализа, которая должна быть к ним адаптирована, она состоит в анализе детских игр. С помощью такой техники мы можем достичь глубинного уровня подавленных и отвергаемых переживаний и фиксаций, что позволяет нам оказать фундаментальное воздействие на развитие ребенка.

Речь идет всего лишь о различиях в технике, а отнюдь не в основных психоаналитических принципах. Критерии психоаналитического метода, предложенного Фрейдом, а именно: необходимость использовать как отправную точку перенос и сопротивление, обязательное отслеживание инфантильных тенденций, отрицания реальности и его эффектов, амнезий, компульсивных повторений, наконец, требование актуализировать примитивные переживания, как это сформулировано в «Истории инфантильного невроза», — все эти критерии интегрируются и обязательны к применению в технике психоанализа игры. Она сохраняет все общие психоаналитические принципы и приводит к тем же результатам, что и классическая техника. Просто-напросто эта техника адаптирована к мышлению ребенка в том, что касается практических способов и приемов, то есть использования технических средств.

Коллоквиум по детскому психоанализу

1927

Для начала, мне бы хотелось вкратце напомнить предысторию детского психоанализа. Принято считать, что его рождение приходится на 1909 год, когда Фрейд опубликовал статью «Анализ фобии у пятилетнего мальчика». Теоретическая значимость этой публикации неоспорима: она подтвердила, что в случае Маленького Ганса обнаруживались в точности те же составляющие, что были открыты и описаны Фрейдом в других случаях детского психоанализа, проводимого им, начиная с самого возникновения психоанализа взрослых. Между тем, появление данной статьи имело еще одно значение, которое не могло быть обнаружено ранее: описанный психоаналитический случай заложил первый камень в фундамент будущего здания детского психоанализа.

Действительно, он не то что не исчерпывался доказательствами существования Эдипова комплекса и демонстрацией возможных форм его проявления в детском возрасте, но и напрямую подтверждал, что подобные бессознательные устремления вполне могут быть доведены до сознательного уровня. Причем, такое осознание не только не несет никакой угрозы, напротив, оно становится величайшим благом, как для самого ребенка, так и для его окружения. Сам Фрейд описывает это открытие такими словами:[12] «Но теперь я обязан исследовать, не причинен ли Гансу ущерб тем, что на свет были извлечены комплексы, которые мало того, что подавляются детьми, еще и внушают опасения их родителям. Мог ли маленький мальчик всерьез предпринять попытки претворить в действие все то, что связано с его стремлением получить желаемое от матери? Могли дурные намерения по отношению к отцу уступить место скверным поступкам? Подобные опасения, разумеется, приходят в голову многочисленным медикам, если они плохо понимают природу психоанализа и уверены, что дурные инстинкты усиливаются, когда становятся сознательными».

Дальше, на странице 285, он добавляет: «Наоборот, единственный результат психоанализа Ганса заключается в его победе, так как он больше не испытывал страха перед лошадьми, а его отношения с отцом стали достаточно фамильярными, как тот характеризует их с некоторой долей юмора. Но все, что утратил отец в уважении сына, он возместил в его доверии. «Я думал, ты и так все знаешь. Ты ведь знаешь все про лошадей», — однажды сказал ему Ганс. Дело в том, что анализ не разрушает последствий вытеснения. Подавленные инстинкты и впредь остаются усмиренными, но тот же эффект достигается за счет использования совершенно иных средств. Анализ заменяет автоматические и чрезмерные процессы вытеснения и отрицания сознательным контролем и сдерживанием, установленным самыми высокими психическими инстанциями. Одним словом, анализ заменяет избегание устранением. Похоже, этот факт служит доказательством, которое так долго изыскивалось, что сознание выполняет биологическую функцию, а его выход на авансцену дает нам важное преимущество».

Эрмина фон Хуг-Хелльмут, которой принадлежит честь и слава быть первой, кто стал практиковать систематический детский психоанализ, приступила к этой задаче, придерживаясь целого ряда весьма предвзятых убеждений. Написанная ею по прошествии четырех лет практики статья, озаглавленная «О технике анализа детей», представляет собой наиболее полное и точное изложение ее принципов и техники[14] и наглядно демонстрирует, что она не только отвергла идею возможности анализировать маленьких детей, но и считает необходимым довольствоваться «частичным успехом»; она отказывается проникать в процессе анализа как можно глубже в психику ребенка из-за страха слишком взбудоражить подавленные влечения и потребности, или впасть в излишнюю зависимость от способности ребенка к ассимиляции.

Эта статья и другие публикации Эрмины фон Хуг-Хелльмут свидетельствуют, что она не решилась в том числе сколько-нибудь продвинуться и в анализе Эдипова комплекса. Помимо указанных, ее работы основываются еще и на таком убеждении: когда аналитик работает с детьми, он должен отвергнуть собственно аналитические методы лечения и обратиться, прежде всего, к непосредственному воспитательному и обучающему воздействию.

С тех пор, как в 1921 году была опубликована моя первая работа под заголовком «Развитие одного ребенка», я пришла к целому ряду различных заключений. Анализ, проведенный с мальчиком пяти лет и трех месяцев от роду, позволил мне убедиться (а все последующие проведенные психоанализы только подтверждали это), что не просто более чем возможно, но и весьма желательно зондировать Эдипов комплекс, вплоть до самых глубоких его слоев. Следуя этому правилу можно достичь результатов, по меньшей мере, равных тем, что наблюдаются в анализе взрослых пациентов. С другой стороны, я обнаружила в то же самое время, что проводимый таким образом анализ сам подталкивает аналитика прибегнуть к воспитательному воздействию, несмотря на то, что это — две вещи совершенно несовместимые. Из двух вышеназванных утверждений я вывела основные ведущие принципы моей работы, которые отстаивала во всех своих последующих публикациях, — вот каким путем я пришла к попытке анализа маленьких детей, имеются в виду дети в возрасте от трех до шести лет. Затем я смогла удостовериться, что подобные психоанализы вполне удаются и выглядят весьма многообещающими.

Теперь перейдем к книге Анны Фрейд, к тому, что, похоже, составляет четыре главных ее принципа. Мы обнаруживаем в ней ту же самую основополагающую идею, что уже упоминалась в связи с госпожой Хуг-Хелльмут, а именно, что в процессе анализа следует поступиться стремлением проникнуть как можно глубже. Анна Фрейд хочет сказать этим, незамедлительно подкрепляя свои слова рядом однозначных утверждений, что отношение ребенка к родителям не должно подвергаться чрезмерному воздействию, иначе говоря, Эдипов комплекс не должен рассматриваться чересчур пристально. Соответственно, приводимые Анной Фрейд примеры не содержат и намека на анализ Эдипова комплекса.

Тут же мы наталкиваемся и на вторую идею: анализ детей необходимо в обязательном порядке сопровождать применением воспитательного воздействия.

Вот что весьма примечательно и дает обильную пищу для размышлений: хотя первая попытка провести психоанализ ребенка была предпринята приблизительно восемнадцать лет назад, и все это время его активно практиковали, самые фундаментальные его принципы, вынуждены мы признать, так и не были четко сформулированы. Если сравнить такое положение дел с развитием психоанализа взрослых, мы сможем констатировать, что с самого начала, то есть с периода некоего равенства, все базовые принципы последнего не только были точно заданы, но еще и доказаны эмпирически, а также скорректированы, вплоть до полного опровержения некоторых из них. Тогда как в детском психоанализе техника хотя и рассматривалась в мельчайших деталях и, понятно, совершенствовалась, но основополагающие принципы оказались незатронутыми.

Чем объяснить тот факт, что развитие детского психоанализа осталось столь незначительным? Зачастую в аналитических кругах можно услышать, что дети не относятся к тем объектам, которые подлежат психоанализу. Этот аргумент не представляется мне достаточно убедительным. Эрмина фон Хуг-Хелльмут изначально была настроена весьма скептически по отношению к результатам, которых можно достичь, анализируя детей. Она говорит, что была вынуждена «довольствоваться частичным успехом и учитывать издержки». Помимо прочего, она рекомендовала применять собственно аналитическое лечение в крайне ограниченном числе случаев. Анна Фрейд также задает очень жесткие рамки применению детского психоанализа. С другой стороны, ее видение возможностей детского психоанализа более оптимистично. В завершение свое книги, она говорит: «Анализ детей, несмотря на все перечисленные трудности, позволяет нам достичь улучшения и добиться таких успехов и изменений, каких мы даже представить себе не могли в психоанализе взрослых» (на стр. 86).

Чтобы прийти к ответу на собственный вопрос, мне потребуется изложить несколько идей, чью правомерность которым я собираюсь подтверждать по ходу своего выступления. Я думаю, что детский психоанализ так мало продвинулся по сравнению с психоанализом взрослых именно потому, что к первому в отличие от второго никогда не применялся достаточно свободный и непредубежденный подход. С самого рождения развитие детского психоанализа было заторможено и нарушено из-за определенных предубеждений. Если мы рассмотрим пер вый в истории анализ маленького ребенка, который заложил основу для всех последующих (анализ Маленького Ганса), придется признать, что он был избавлен от этого недостатка. Конечно, в этом случае еще не была выявлена необходимость в какой-либо специфической технике: отец ребенка, который частично провел этот анализ под руководством Фрейда, был весьма слабо ориентирован в психоаналитической технике. Несмотря на это, у него хватило храбрости проникнуть достаточно глубоко, а результаты, которых он добился, были весьма убедительны. В том описании, к которому я прибегла выше, Фрейд утверждает, что сам он продвинулся бы гораздо дальше. Его слова убедительно доказывают, что он не видел никакой опасности в исчерпывающем анализе Эдипова комплекса; более того, он даже не подразумевал, и это вполне очевидно, что с детьми необходимо придерживаться принципа игнорирования Эдипова комплекса и оставлять его за рамками анализа. Однако, госпожа Эрмина фон Хуг-Хелльмут, которая оставалась в течение долгих лет если не единственным человеком, то, по меньшей мере, наиболее признанным из всех, кто анализировал детей, вступила в эту область, обремененная принципами, которые ограничивали детский психоанализ, а значит, делали его менее продуктивным, причем не только в том что относится к практическим результатам и определению случаев, подлежащих анализу и т. д., но и в том, что касается теоретических открытий. Потому в течение всего этого времени детский психоанализ, от которого вполне логично было бы ожидать существенного обогащения психоаналитической теории, в этом смысле не дал ничего, что заслуживало бы особого внимания и поддержки. Точно также как и Эрмина фон Хуг-Хелльмут, Анна Фрейд считает, что, анализируя детей, мы не можем понять больше, вернее, что мы познаем меньше о первом периоде жизни, чем в анализе взрослых.

И здесь я усматриваю следующую причину, которая объясняет столь замедленное развитие детского психоанализа. Порой можно услышать, что поведение ребенка в процессе анализа разительно отличается от поведения взрослого пациента, и, следовательно, требует использования совершенно иной техники. Мне этот аргумент представляется несостоятельным. Если позволите, я бы привела такое выражение: «Дух побеждает тело», то есть мне бы хотелось подчеркнуть, что именно благодаря отношению и внутренней убежденности приходят необходимые технические приемы и средства. Теперь мне следует напомнить то, о чем я уже говорила: если мы подходим к детскому психоанализу с открытым, непредубежденным сознанием, не так уж сложно подобрать средства, чтобы произвести самое глубокое исследование. Последствия подобного подхода не замедлят сказаться на возможности увидеть и понять, какова подлинная природа ребенка, и позволят осознать, что бесполезно устанавливать ограничения психоанализу, идет ли речь о глубинах, которых должен он достичь, или о средствах, которые следует использовать.

Учитывая все то, что я изложила выше, мы вплотную приблизились к главному пункту моей критики, которая адресована книге Анны Фрейд.

Определенный набор технических приемов, использованных Анной Фрейд, можно объяснить, если отталкиваться от двух исходных точек зрения: 1) она считает невозможным установить в отношениях с ребенком психоаналитическую ситуацию; 2) во всех детских случаях она рассматривает применение психоанализа в чистом, беспримесном виде, без какого-либо педагогического дополнения, как абсолютно неадаптированное и сомнительное.

Первое утверждение неотвратимо приводит ко второму.

Если сравнивать ее технику с той, что используется в анализе взрослых, то, отметим особо, мы в нем безусловно принимаем, что подлинная аналитическая ситуация не может быть установлена иначе, как только с помощью аналитических средств. Мы рассматриваем как самую серьезную ошибку, если обнаруживается, что мы поощряем позитивный трансфер пациента, употребляя те самые средства, которые Анна Фрейд предписывает в первой главе своей книги, или используем его тревогу, чтобы добиться послушания или, тем более, пытаемся запугать и подавить его с помощью авторитарных методов. Можно было бы предположить, что этот подход призван гарантировать нам частичный доступ к бессознательному пациента, но тогда в последствии нам пришлось бы отказаться от возможности установить подлинно аналитическую ситуацию и провести исчерпывающий психоанализ, то есть прийти к его благополучному завершению, проникнув до самых глубоких слоев психики. Как нам известно, мы обязаны последовательно анализировать склонность пациента рассматривать нас, как авторитет — независимо от того, что испытывает он при этом, любовь или ненависть. Лишь анализ этого отношения позволяет нам получить доступ к самым глубоким слоям психики.

Все средства, которые в анализе взрослых мы определяем, как достойные осуждения, настоятельно рекомендуются Анной Фрейд для детского психоанализа. По ее мнению обязательными к применению их делает та самая вводная фаза перед психоаналитическим лечением, которую она считает непременным условием и называет «настройкой» (выучкой, дрессурой) на психоанализ. Казалось бы, вполне очевидно, что после подобной «настройки» она никогда не сможет прийти к установлению подлинно аналитической ситуации. Я нахожу это странным и нелогичным: Анна Фрейд не пользуется необходимыми средствами для установки аналитической ситуации, подменяя их другими, а затем без конца соотносит со своим же собственным постулатом, с его помощью стараясь теоретически подтвердить обоснованность их использования. Таким образом, она старается доказать, что с детьми невозможно установить аналитическую ситуацию, и следовательно, завершить должным образом собственно психоанализ — в том смысле, как он понимается в применении к взрослым пациентам.

Анна Фрейд выдвигает целый ряд причин, подтверждающих необходимость использования усложненных и сомнительных средств, которые она находит обязательными для создания ситуации, позволяющей провести аналитическую работу с ребенком. Эти причины производят на меня впечатление недостаточно обоснованных. Она довольно часто уклоняется от соблюдения наиболее проверенных аналитических правил, причем, именно потому, что, по ее мнению, дети — это существа, принципиально отличающиеся от взрослых людей. Тем не менее, единственная цель всех этих сложных мер — сделать ребенка похожим на взрослого в его отношении к психоанализу. Я усматриваю в этом явное противоречие, и, как мне кажется, его можно было бы объяснить следующим образом: в своих сравнениях Анна Фрейд на первый план выводит сознание и Эго ребенка и взрослого, тогда как мы должны работать, прежде всего, с бессознательным (даже уделяя Эго все положенное внимание). Однако по свойствам бессознательного (а я основываю свое утверждение на глубинных анализах, причем, как детей, так и взрослых), они не столь уж фундаментально отличаются друг от друга. Просто-напросто, инфантильное Эго не достигло зрелости, а потому дети подвержены гораздо более сильной доминанте собственного бессознательного. Именно этот факт мы в первую очередь должны принимать во внимание и его следует рассматривать как центральную точку нашей работы, если мы хотим понять, как нам воспринимать детей такими, какие есть на самом деле, и анализировать их.

Я не придаю никакой особой ценности той задаче, которую Анна Фрейд так страстно старается выполнить — вызвать у ребенка отношение к психоанализу, аналогичное установке взрослого. Кроме того, я думаю, что если Анна Фрейд достигнет этой цели теми средствами, которые она описала (что может быть проделано только в ограниченном количестве случаев), результат ее работы будет существенно отличаться от того, к которому она стремилась изначально, более того, это будет нечто совершенно иное. «Признание собственного заболевания или озлобленности», которого Анна Фрейд добивается от ребенка, только вызывает у него тревогу, которую она, в свою очередь, мобилизует в нем, чтобы достичь собственных целей. Речь идет, прежде всего, о страхе кастрации и чувстве вины. (Я даже не буду задаваться здесь вопросом, в какой мере, у взрослых в том числе, рациональное желание обрести здоровье является всего лишь экраном, который камуфлирует подобную тревогу). Мы не можем основывать длительную аналитическую работу на сознательном намерении, которое, как нам известно, не так уж долго поддерживается в процессе анализа, даже проводимого со взрослым пациентом.

Конечно же, Анна Фрейд рассматривает подобное намерение, в том числе, как необходимое начальное условие, чтобы обеспечить саму возможность анализа, но помимо этой возможности, она также убеждена, что с того момента, как намерение возникло, в наших силах сделать его еще и основой анализа в той мере, в какой он прогрессирует. На мой взгляд, эта идея ошибочна, и каждый раз, когда Анна Фрейд апеллирует к сознательному желанию, на самом деле она обращается к тревоге ребенка и его чувству вины. В этом не было бы ничего предосудительного, так как чувство тревоги и вины, конечно же составляют среди прочих те факторы, от которых частично зависит успех нашей работы; но думаю, что мы должны ясно осознавать природу той поддержки, которую мы используем, и то, каким образом мы ею пользуемся. Психоанализ, каков он есть, представляет собой отнюдь не самый мягкий метод: в нем невозможно избежать любых страданий пациента, и к детям это относится в той же мере, что и к взрослым. Действительно, анализ должен усилить проявление страдания, чтобы сделать его доступным сознательному восприятию, и даже спровоцировать его обострение с целью избавить пациента от последующих перманентных и более тяжких страданий. Мои критические замечания относятся, таким образом, совсем не к тому факту, что Анна Фрейд культивирует тревогу и чувство вины, а, наоборот, к тому, что затем она не прорабатывает их удовлетворительным образом. Как мне кажется, она подвергает ребенка бесполезному и жестокому испытанию, стараясь довести до его сознания его же собственный страх стать сумасшедшим, как это описывается в примере на странице 9. В то же время она оставляет без должной проработки бессознательный источник происхождения этой тревоги, и не пытается в свою очередь утишить ее в той мере, в какой это возможно.

Если, проводя психоанализ, нам действительно приходится обращаться к чувствам тревоги и вины, почему бы не рассматривать их как факторы, которые следует принять как таковые, и не прибегнуть к их систематическому использованию сразу, едва они возникнут?

Я всегда действую именно так, когда провожу анализ, и вполне убедилась, что техническим средствам, основанным на этих принципах, можно всецело доверять. Необходимо лишь отдавать себе отчет в количество тревоги, столь сильной у всех детей, которые гораздо более восприимчивы к ней и переживают ее намного острее, чем взрослые. Причем, надо не только учитывать, но и соответственно применять этот учет в аналитической работе.

Анна Фрейд утверждает (на стр. 56), что недружелюбное и тревожное отношение ребенка позволяет сделать незамедлительный вывод о том, что установился негативный трансфер, так как «чем сильнее нежная привязанность ребенка к матери, тем менее он расположен испытывать дружественные порывы к незнакомцам». Я не думаю, что мы можем сравнивать эти отношения, как предлагает Анна Фрейд, особенно, у совсем маленьких детей, которые отвергают всех, с кем еще незнакомы. Мы не так уж много знаем о маленьких детях, но анализ самых ранних стадий развития способен нам помочь и многому нас научить, в том числе, и по поводу того, что касается, к примеру, мышления трехлетнего ребенка. Только невротизированные и крайне амбивалентные дети демонстрируют страх и враждебность по отношению к незнакомцам. Вот чему учит меня собственный опыт: если я сразу же анализирую эту антипатию, как проявление тревоги и переноса отрицательных чувств, если я, интерпретируя таким образом, соотношу их с тем материалом, который ребенок производит по ходу анализа, и возвожу к подлинному объекту этих чувств, то есть к матери, то незамедлительно наблюдаю уменьшение тревоги. Это проявляется в установлении более позитивного трансфера и сопровождается дублированием оживления в игре. У детей более старшего возраста ситуация аналогичная, хотя и отличается в некоторых деталях. Очевидно, моя методика предполагает, чтобы я изначально приняла, что навлекаю на себя как негативный, так и позитивный трансфер, а также исследую и тот, и другой вплоть до его самых глубоких корней, которые располагаются в эдипальной ситуации. Эти меры, как одна, так и другая прекрасно согласуются с психоаналитическими принципами, но Анна Фрейд отвергает их по причинам, которые я нахожу слабо обоснованными.

Итак, я думаю, что радикальное отличие, которое разделяет наше восприятие тревоги и чувства вины у детей, кроется вот в чем: Анна Фрейд использует эти переживания, чтобы настроить ребенка определенным образом, тогда как я с самого начала позволяю им обнаружить себя и сразу же заставляю работать на психоанализ. Как бы там ни было, это весьма редкий случай, когда у ребенка можно вызвать тревогу без того, чтобы она проявилась как источник нарушений и страдания или даже как обстоятельство, определяющее исход анализа, если при помощи психоаналитических средств тотчас не принять контрмер и не заставить эти чувства полностью исчезнуть.

Более того, Анна Фрейд использует этот метод только в самых крайних случаях, по меньшей мере, так она утверждает в своей книге. Во всех остальных она пытается любыми возможными способами вызвать положительный перенос с целью выполнить условие, которое считает непременным для дальнейшей работы: расположить ребенка к собственной личности.

Такой подход также представляется мне ложным, так как, без всякого сомнения, мы способны работать в более уверенной и эффективной манере, применяя чисто аналитические средства. Далеко не все дети в самом начале анализа встречают нас страхами и неприязнью, для этого надо особенно постараться; Мой опыт позволяет утверждать, что если ребенок жизнерадостный и по отношению к нам настроен дружелюбно, у нас уже есть все основания полагать, что установился позитивный трансфер, и непосредственно опираться на него. В нашем арсенале имеется еще один вид оружия, отлично работающий, испытанный, к которому аналогичным образом мы прибегаем в анализе взрослых пациентов, хотя как раз с ними-то нам не предоставляется случая столь быстро и четко применить его. Я хочу сказать, что мы можем проинтерпретировать этот позитивный трансфер, или другими словами, как в детском психоанализе, так и в анализе взрослых, в его интерпретациях мы восходим вплоть до первичного объекта. В целом, не так уж трудно обнаружить негативный трансфер, впрочем, как и позитивный, и получить все возможности, чтобы провести аналитическую работу, если с самого начала мы используем и тот, и другой в соответствие с аналитическими правилами. Частично уклоняясь от негативного трансфера, мы достигнем, как со взрослыми, усиления позитивного трансфера, который согласно детской амбивалентности вскоре приведет в свою очередь к повторному возникновению негативного трансфера. Аналитическая ситуация установлена, а проделанная работа действительно выстраивается в психоаналитическом ключе. Более того, мы выявили в самом ребенке ту основу, на которую теперь можно опираться, а зачастую, еще и предоставляется возможность довести некоторую информацию до окружения ребенка. Кратко говоря, мы соблюли обязательные для психоанализа условия, а если нам удалось избежать карательных мер, трудных для исполнения и не слишком внятно описанных Анной Фрейд, мы обеспечили нашей работе (что, на мой взгляд, гораздо важнее) истинную ценность и в целом успешное проведение анализа по всем пунктам, какие встречаются в анализе взрослого пациента.

Но тут я сталкиваюсь с очередным возражением, выдвинутым Анной Фрейд во второй главе книги, озаглавленной «Средства, используемые в анализе детей». Чтобы работать так, как я обычно это делаю, нам необходимо получить от ребенка ассоциативный материл. Анна Фрейд и я, мы обе признаем за очевидный факт, как все, кто занимается детским психоанализом, что дети не способны, да и не желают вырабатывать ассоциации точно так же, как это происходит у взрослых, тем более, нереально набрать достаточно пригодного материала, если использовать только вербальные средства. В числе методов, которые Анна Фрейд считает удовлетворительными для замены недостающих словесных ассоциаций представлены и те, чью ценность мой собственный опыт подтверждает безусловно. Если чуть более внимательно рассмотреть применение этих средств, например, рисунка или варианта, когда ребенок рассказывает выдуманные истории, легко заметить, что их цель состоит именно в том, чтобы собрать аналитический материал иным способом, нежели благодаря ассоциациям, но соблюдая аналитические правила; а также, что в работе с детьми особенно важно прежде всего создать условия для свободного течения их фантазии, и вовлечь их в эту деятельность. Одно из утверждений Анны Фрейд, содержит прямое указание относительно того, как мы действуем, чтобы этого добиться, и требует особенно пристального внимания. Она декларирует, что «нет ничего проще, чем дать ребенку понять интерпретацию сна». И чуть дальше (на стр. 31): «Даже если ребенок не слишком умный, даже если по всем остальным пунктам он производит впечатление плохо подготовленного, если вообще подлежащего анализу, тем не менее, всегда есть возможность проинтерпретировать его сны». Я думаю, что эти дети не были бы так плохо подготовлены к анализу, если бы в других областях, как в интерпретации снов, Анна Фрейд стремилась бы к пониманию символизма, который ребенок выражает со столь явной очевидностью. Собственно, мой опыт показывает, что действовать таким образом можно не то что с детьми в целом, но даже с самыми слаборазвитыми, которые действительно мало предрасположены к анализу.

Это весьма действенный рычаг, и нам нужно использовать его в детском психоанализе. Ребенок в изобилии предоставит свои фантазии, если мы будем следовать за ним с убежденностью в том, что рассказанные им истории носят символический характер. В третьей главе книги Анна Фрейд выдвигает энное число аргументов против техники игры, которую я предлагаю как точку отсчета, но чье применение в аналитических целях, а не просто как предмет наблюдения, она оспаривает. В частности, она находит сомнительным, что драма, представляемая в детских играх может иметь символический смысл, и думает, что в этих играх могут проявляться просто-напросто бытовые наблюдения ребенка, его обыденные ежедневные переживания и опыт. Я должна заметить, что описания моей техники, представленные Анной Фрейд, выдают, как плохо она ее поняла: «Если ребенок опрокидывает игрушечный фонарь или одного из персонажей игры, она (Мелани Кляйн) очевидно интерпретирует это действие как следствие агрессивных тенденций по отношению к отцу, а если ребенок сталкивает друг с другом две тележки, она анализирует эту игру как предполагаемое наблюдение за половым актом родителей». Никогда я не выдвигала до такой степени случайных интерпретаций детской игры. Я уже высказывалась по этому поводу в одной из моих последних статей.[15] Если ребенок выражает на деле один и тот же психический материал в различных версиях, зачастую, с помощью различных средств, а именно, игрушек, воды, вырезания ножницами, рисунка и т. п.; если я могу, с другой стороны, наблюдать, что такая активность сопровождается чувством вины, выказанным или проявляемым в форме тревоги, или тем более в форме репрезентаций, которые предполагают сверхкомпенсацию и служат для выражения реактивных образований; если я уже выявила некоторые закономерности, только тогда я интерпретирую все эти явления, которые связываю с бессознательной сферой и аналитической ситуацией. Практические и теоретические условия для интерпретации остаются в точности такими же, как в анализе взрослых.

Небольшого размера игрушки, использованные мной, являются всего лишь одним из многих средств самовыражения, которые я предлагаю ребенку. Среди прочих можно выделить: бумагу, карандаши, кисточки, веревки, шарики, кубики, и в особенности, воду. Все это поступает в распоряжение ребенка, который делает с ними то, что захочет сам, и нужно только для того, чтобы открыть доступ к его воображению и освободить его. Некоторые дети довольно долго не прикасаются к игрушкам, а во время обострения неделями могут заниматься вырезанием. В случае, когда ребенок страдает полным блокированием процесса игры, игрушки, похоже, остаются единственным средством исследовать как можно лучше природу происхождения этой блокады. Некоторые дети, особенно совсем маленькие, сразу же бросают игрушку, как только им удалось с ее помощью отыграть какую-либо из своих фантазий или пережитый опыт, доминирующий в их психике. После этого они могут перейти ко всевозможным другим видам игр, в которых выбирают себе определенную роль, а остальные предоставляют играть мне или включают другие объекты, находящиеся в комнате.

Столь подробно я останавливалась на технических подробностях моей работы, потому что мне бы хотелось донести как можно точнее, в чем на самом деле состоит принцип, который, по моему опыту, позволяет использовать наиболее полный спектр ассоциаций ребенка и до самых глубоких слоев проникать в их бессознательное.

В наших силах не теряя времени установить надежный контакт с бессознательным ребенка: дети подстегиваются убеждением, которому гораздо более податливы, нежели взрослые, а также собственным бессознательным и импульсивными побуждениями. Благодаря этим особенностям можно существенно сократить путь, прокладываемый психоанализом к последним через контакт с Эго ребенка, и проще установить непосредственную связь с его бессознательным. Очевидно, такой перевес бессознательного мы принимаем как факт и должны полагаться на то, что вид символической репрезентации, преобладающий в бессознательном, будет естественнее у ребенка, нежели у взрослого, фактически, мы должны предполагать, что он-то и превалирует у детей. Последовать за ребенком далее по этому пути — означает войти в контакт с бессознательным, обращаясь к нему на его же собственном языке, после того как этот язык был расшифрован. Избрав подобный способ действия, мы очень быстро отыщем подход и к самому ребенку. Безусловно, зачастую не получается применить его на деле столь же легко и просто, как это выглядит на первый взгляд. Если бы это было так, детский психоанализ занимал бы совсем мало времени, что весьма далеко от реальности. В анализе детей мы довольно часто сталкиваемся с сопротивлением, не только менее явным, чем в анализе взрослых, — оно стабильно принимает форму, которая у детей носит совершенно естественный, природный характер, а следовательно, проявляется в виде тревоги.

Чтобы определить следующий важнейший фактор, который дает возможность, как мне кажется, проникнуть в бессознательное ребенка, понаблюдаем за детьми, которые разыгрывают то, что происходит у них внутри, и за тем, как меняется их отношение: какие модификации принимает их игра, когда они ее прекращают или напрямую выражают испытываемый приступ тревоги. Если во всем многообразии психологического материала мы отыщем то, что вызывает эти изменения, мы неизбежно придем в итоге к чувству вины, которое в свою очередь тоже необходимо интерпретировать.

Два этих фактора, по моим наблюдениям, служат самыми надежными помощниками в детском психоанализе. Оба они, как один, так и второй зависят друг от друга и взаимно друг друга дополняют. Только интерпретируя и уменьшая тревогу ребенка каждый раз, когда ее проявления доступны нашему восприятию, мы сумеем получить доступ к бессознательному и только так откроем свободную дорогу детской фантазии. Затем, нам останется всего лишь следовать символизму фантазий, чтобы вскоре обнаружить вновь проявляющуюся тревогу. Так мы обеспечим продвижение в анализе.

Объяснения, данные мной по поводу техники, и значимость, которую я придаю символизму действий ребенка, не следует истолковывать так, будто детский психоанализ должен обходиться совсем без свободных ассоциаций в собственном смысле термина.

Я уже отмечала выше, что Анна Фрейд и я, как любой, кто анализирует детей, обе мы считаем, что дети не способны и не желают ассоциировать на тот же манер, что и взрослые. Хотелось бы только добавить, что на мой взгляд, они, прежде всего, не могут этого не потому, что не умеют переводить свои мысли в словесную форму, совсем не в том состоит недостаток (он присутствует в сколько-нибудь значительной мере только у самых маленьких детей), но потому, что им противостоит тревога, порождающая сопротивление словесным ассоциациям. Рамки данной статьи не позволяют мне расширить и подробно исследовать эту интереснейшую проблему, я вынуждена ограничиться лишь несколькими краткими примерами из моего опыта в поддержку этой идеи.

Репрезентация при помощи игрушек на самом деле соответствует символической репрезентации в целом, так как подразумевает определенную дистанцию по отношению к самому субъекту и служит таким же средством перевести в нее тревогу, как словесное самовыражение. Следовательно, если нам удастся ослабить тревогу и поначалу добиться хотя бы непрямых репрезентаций, мы все же увидим, что затем у нас появилась возможность подойти и к наиболее полному вербальному самовыражению, на какое ребенок способен и подвергнуть его анализу. Далее на основе многочисленных повторений мы сможем убедиться, что в те моменты, когда тревога особенно сильна, непрямые репрезентации вновь выходят на первое место. Приведу краткую иллюстрацию этих процессов. Едва анализ более или менее продвинулся вперед, мальчик пяти лет от роду рассказал мне сон, интерпретация которого позволила проникнуть очень глубоко и была чрезвычайно эффективна. Эта интерпретация заняла все время психоаналитического сеанса, и все без исключения ассоциации были вербальными. Спустя два дня он снова рассказал мне сон, который явился продолжением предыдущего. Ассоциации, связанные со вторым сном выражались с огромным трудном, их приходилось вытягивать буквально слово за слово. Сопротивление также было весьма демонстративным, а тревога заметно более сильной, чем накануне. Ребенок опять вернулся к коробке с игрушками, и при помощи кукол и других объектов, он разыгрывал передо мной свои ассоциации, всякий раз заново прибегая к словам, когда ему удавалось преодолеть сопротивление. На третий день из-за вскрытого в предыдущие два дня материала тревога возросла еще больше. Выражение ассоциаций практически полностью перетекло в игру — с предметами и с водой.

Если оба вышеописанных принципа применять последовательно, то есть пойти за ребенком в избранном им способе репрезентации, а также ясно отдавать себе отчет в том, насколько легко зарождается у него тревога, мы вправе будем рассматривать ассоциации, как важнейшее аналитическое средство, но используемое, как уже было отмечено, лишь время от времени, и как одно из средств в числе многих других.

Полагаю, поэтому, что высказывание Анны Фрейд остается неполным, когда она говорит: «Временами, вынужденные непроизвольные ассоциации равным образом приходят нам на помощь» (на стр. 41). Появление или отсутствие ассоциаций всегда зависит от определенного правильного настроя анализируемого, отнюдь не от случая. Что касается Эго, мы сможем прибегать к означенному средству в гораздо более широких пределах, чем это кажется. Не так уж редко именно словесные ассоциации перебрасывают мостик к реальности, отчасти это объясняется тем, что с тревогой они связаны самым тесным образом, более непосредственно, чем непрямые, ирреальные репрезентации. С этой точки зрения, даже если речь идет о совсем маленьких детях, никакой анализ я бы не рассматривала, как законченный, прежде чем ребенок сумеет выразить себя в словах, настолько насколько он вообще на это способен, и благодаря этому самовыражению объединить анализ и реальность.

Итак, наблюдается очевидная аналогия между описанной техникой и той, что мы применяем в психоанализе взрослых. Единственное отличие заключается в том, что у детей преобладание бессознательного намного заметнее, чем у взрослых, соответственно, избираемый ребенком способ самовыражения укоренен в его психике гораздо глубже. Кроме того, необходимо учитывать, что у детей тенденции повторно испытывать тревогу несравнимо более мощные.

Безусловно, это справедливо для анализа как латентного, так и препубертатного периода, а до известных пределов, даже и для пубертата. В некоторых аналитических случаях, когда пациент находился на одной из перечисленных стадий, мне приходилось прибегать к измененной форме моей техники, по сравнению с той, что я обычно использую в работе с маленькими детьми.

Все то, о чем я только что сказала, как мне кажется, несколько ослабляет вескость двух принципиальных возражений, приводимых Анной Фрейд против моей техники игры. Прежде всего, она оспаривает право допустить, что главной движущей силой игры ребенка является ее символическое содержание, а в последствие, право рассматривать детскую игру как эквивалент словесных ассоциаций взрослых пациентов. Она настаивает, что игра не соответствует идее сознательного намерения взрослого человека продвинуться в своем анализе, которое «позволяет ему исключить, когда он ассоциирует, любое сознательное вмешательство в свободное течение своих мыслей и любые действия по управлению им».

В противовес этому возражению приведу другое: сознательное намерение взрослых пациентов (которое, по моему опыту далеко не столь эффективно, как то предполагает Анна Фрейд) совершенно излишне для маленьких детей, и я имею в виду не только совсем крох, едва вышедших из младенческого возраста. Из сказанного мной о полном доминировании бессознательного у детей прямо следует, что нет никакого смысла в приложении специальных усилий к тому, чтобы искусственно исключить несвободное течение мыслей в сознании.[16] Впрочем, сама Анна Фрейд также предполагает подобную возможность (на стр. 49).

Если я посвятила несколько полных страниц описанию моей техники, котирую рекомендую для анализа детей, то именно потому, что вопрос о ней видится мне основополагающим для решения общей проблемы детского психоанализа. Когда Анна Фрейд отвергает технику игры, ее доводы относятся не только к анализу маленьких детей, но и, полагаю, к моему пониманию основных принципов, которые приняты в психоанализе детей более старшего возраста. Игровая техника дарит нам огромное количество материала и открывает доступ к самым глубоким слоям психики, но, используя ее, мы неминуемо приходим к исследованию Эдипова комплекса, и как бы там ни было, никто не вправе предписывать и устанавливать какие-либо искусственные ограничения психоанализу, который волен двигаться в любых направлениях. Желая избежать анализа Эдипова комплекса, придется избегать также использования аналитической техники игры, даже в измененной, модифицированной форме, предназначенной для детей более старшего возраста.

Отсюда следует, что вопрос относится не к нашим представлениям о том, может или не может детский психоанализ зайти также далеко, как психоанализ взрослых, но должен ли он заходить также далеко. Для ответа на этот вопрос нам понадобиться изучить соображения, которые Анна Фрейд в четвертой главе своей книги выдвигает против глубинного анализа.

Но прежде того, мне бы хотелось высказаться по поводу заключения Анны Фрейд к третьей главе о роли переноса в детском психоанализе.

В ней Анна Фрейд, описывая ряд основных различий трансферной ситуации у взрослых и у детей, приходит к выводу, что у ребенка можно встретить вполне сформированный перенос, но он никогда не бывает невротическим. Чтобы обосновать свое утверждение она приводит следующий теоретический аргумент: дети, говорит она, в отличие от взрослых не готовы приступить к пересмотру своих любовных привязанностей, так как подлинные объекты этой любви, имеются в виду, родители, по-прежнему существуют и действуют как таковые объекты в реальности.

Для того, чтобы опровергнуть этот аргумент, который я нахожу ошибочным, необходимо подробнейшим образом изучить структуру инфантильного Супер-Эго. Но так как я намеревалась чуть дальше посвятить ему особое внимание, ограничусь здесь лишь несколькими утверждениями, которые будут обоснованы в продолжении моего доклада.

Анализ самых маленьких детей показал мне, что ребенок трех лет уже прошел наиболее важную часть развития Эдипова комплекса. Как следствие, отрицание и чувство вины уже заметно отдалены в нем от объектов, которых он желал изначально. Отношения с ними тоже подверглось таким изменениям и деформациям, что объектами испытываемой в настоящий момент любви становятся имаго примитивных объектов.

Другими словами, дети замечательно способны пересматривать свои отношения и привязанности, в том числе и к психоаналитику, причем, это касается и основополагающих моментов, а также сказывается на окончательном итоге. Но здесь мы сталкиваемся с очередным теоретическим возражением. Анне Фрейд образ детского аналитика видится совершенно иначе, нежели образ психоаналитика, работающего с взрослыми пациентами, который должен быть «нейтральным, транспарантным (прозрачным, незамутненным), чистым белым листом, используемым пациентом для записи любых своих фантазий», который избегает налагать какие-либо запреты и предоставлять возможности для удовлетворения. Тем не менее, по моему опыту, этот образ именно таков, и в полной мере относится к детским психоаналитикам, которые могут и должны вести себя в полном соответствии с приведенным выше описанием, как только возникла психоаналитическая ситуация. Деятельность детского аналитика все время остается такой же самоочевидной, так как даже когда он полностью погружается в игры и фантазии ребенка, адаптируясь к его специфическому способу репрезентации, он не делает ничего, что отличалось бы от обычной практики анализа взрослых. Точно также добровольно следует он за фантазией своих пациентов. Но за рамками этого процесса я никогда не позволяю себе предоставлять своим маленьким пациентам возможности получать удовлетворение в какой бы то ни было форме, идет ли речь о подарках, нежности, личных встречах вне времени аналитических сеансов и т. д. Кратко говоря, я придерживаюсь, в целом, правил, которые установлены для психоанализа взрослых. Поддержка и облегчение, которые обеспечивает психоанализ, — вот, что я даю свои маленьким пациентам, причем, дети начинают ощущать их сравнительно скоро, даже если перед тем не испытывали никаких болезненных проявлений. Более того, они могут быть совершенно уверены в моей абсолютной искренности и открытости по отношению к ним, что соответствует уровню доверия, которое они мне оказывают.

В то же время, основываясь на собственном опыте, я вынуждена опровергнуть вывод, сделанный Анной Фрейд, также как и ее теоретические вводные, — я считаю, что невроз трансфера окончательно формируется у ребенка точно таким же образом, как и у взрослого человека. По ходу анализа детей я нередко замечаю, что его симптомы могут усиливаться или ослабевать, или модифицироваться параллельно с изменениями психоаналитической ситуации. Я вижу, как обостряются или угасают аффекты, чье появление напрямую зависит от прогресса в анализе и отношения к аналитику, то есть ко мне, в данном случае. Я непосредственно наблюдаю, что тревога порождается, а реакции формируются, отталкиваясь от этой аналитической основы. Родители, которые внимательны к своим детям порой высказывают мне свое удивление, когда у ребенка неожиданно возвращаются давно исчезнувшие привычки. Никогда я не утверждала, что дети проявляют свои реакции только в отношениях со мной: по большей части такие проявления носят отсроченный характер, так как во время аналитических сеансов подавляются и откладываются на потом. Конечно же, иногда случается, особенно, если прорываются мощные аффекты, чье выражение может сопровождаться жестокостью, что некоторая доля тревоги направлена на тех, кто непосредственно окружает ребенка, но в любом случае, это временное явление, которого невозможно полностью избежать даже в анализе взрослых.

Следовательно, по данному пункту мой опыт абсолютно расходится с наблюдениями Анны Фрейд. Причины этих противоречий обнаружить проще простого — они проистекают от различных способов использовать перенос, что и позволяет мне прийти к тем выводам, о которых я уже упоминала. Анна Фрейд считает, что позитивный трансфер — есть необходимое условие для любой аналитической работы с детьми, а негативный — рассматривает как нежелательный. «Во всех случаях анализа детей особенно неудобно, если негативные тенденции проявляются по отношению к аналитику, несмотря на свет, который он может пролить на множество проблем. Мы стремимся разрушить эти тенденции или изменить их как можно быстрее. По настоящему продуктивная работа проводится только тогда, когда отношение к аналитику позитивно», — пишет Анна Фрейд (на стр. 51).

Нам известно, что один из самых главных принципов аналитической работы состоит в том, чтобы как можно точнее и объективнее использовать перенос в соответствие с теми фактами, а также с аналитическим данными, которые и предписывают нам действовать именно таким образом. Полный отход от трансфера рассматривается как один признаков, отмечающих завершение анализа. На основании этих фактов в психоанализе установлен определенный набор правил, от которых непозволительно отрекаться ни в каком, даже самом специфическом случае. Анна Фрейд отбрасывает большую часть этих правил, когда анализирует детей. По ее мнению перенос, чье точное выявление и распознавание, как мы знаем, является одним из важнейших условий аналитической работы, превращается в сомнительное и размытое понятие. Она говорит, что аналитик «очевидно должен разделить вместе с родителями любовь или ненависть ребенка» (на стр. 50). Тогда мне непонятно, что она хочет сказать, когда пишет о «разрушении или модификации» препятствующих негативных тенденций.

Предпосылки и заключения, сформулированные Анной Фрейд, формируют порочный круг. Если аналитическая ситуация не была установлена с помощью аналитических средств, если позитивный или негативный трансфер не используется по своему прямому назначению, мы не сможем отследить ни возникновения невротического переноса, ни, тем более, реакций ребенка, порожденных отношением к аналитику и процессу психоанализа в целом. Чуть дальше я собираюсь рассмотреть этот пункт гораздо более подробно, теперь же мне бы хотелось подвести краткий итог тому, что я уже сказала, особенно подчеркнув в методе Анны Фрейд следующую особенность. На мой взгляд, ее метод, который, напомню, состоит в том, чтобы обеспечить позитивный трансфер любыми возможными средствами, а также ослабить негативный, если он направлен против аналитика, представляется мне не только ошибочным с технической точки зрения, но еще и гораздо более агрессивным, чем мой собственный метод, по отношению к родителям. На самом деле, негативный трансфер сохраняется, и что совершенно естественно, направляется против, того, с кем ребенок непосредственно взаимодействует каждый день.

В четвертой главе книги Анна Фрейд выдвигает очередной ряд доводов, которые, помимо прочих, также составляют, как мне кажется, часть вышеупомянутого порочного круга, на сей раз более, чем очевидно. Я уже объясняла, что подразумевается под термином «порочный круг». Вот, что я имею в виду: из определенных теоретических предпосылок выводятся соответствующие заключения, затем используемые, чтобы подтвердить эти же предпосылки. Приведу пример одного из подобных заключений, которое представляется мне ошибочным: Анна Фрейд сообщает, что в детском психоанализе невозможно преодолеть барьер, возникающий из-за несовершенного владения детьми словесным самовыражением. Правда, она делает определенную оговорку: «по крайней мере, таков на сегодня мой опыт и это так для описываемой техники». Но буквально следующая фраза представляет собой теоретическое объяснение самого общего толка: все, что мы узнаем о самом раннем детстве, анализируя взрослых, «открывается нам благодаря методу свободных ассоциаций и интерпретации трансферных реакций, иначе говоря, благодаря применению средств, которых мы лишены в детском психоанализе». В большинстве случаев, Анна Фрейд настаивает в своей книге на идее, что детский психоанализ, адаптируясь к детскому типу мышления, должен кардинально изменить свои методы. В то же время свои возражения она обращает против технических средств, которые я заложила в основу множества теоретических выводок, никогда не проверяя и не ставя под сомнение, в свою очередь, собственные. Однако, я доказала, подтверждая на практике, что моя техника позволяет получить от ребенка обильные ассоциации даже в большем количестве, чем в анализе взрослых, а значит, и проникнуть значительно дальше.

Обращаясь к результатам моей практики, я могу только энергично опровергать утверждения Анны Фрейд, что в детском психоанализе на месте двух основных методов, которые мы используем для исследования раннего детства пациента в анализе взрослых (а именно, свободных ассоциаций и интерпретации трансферных реакций), образуется белое пятно. Я даже уверена, что детский психоанализ, и, в особенности, анализ самых маленьких детей с неопровержимой точностью сможет подтвердить психоаналитическую теорию как раз потому, что в нем возможно продвинуться гораздо глубже и высветить детали, которые никогда не проявятся столь же отчетливо в анализе взрослых пациентов.

Анна Фрейд сравнивает положение детского психоаналитика с положением этнолога, «который втуне надеется, что ему проще будет получить сведения о доисторических временах, вступив в контакт с примитивными племенами, нежели с цивилизованными расами» (на стр. 66). Еще больше, чем явным противоречием с практикой, я поражена теоретическим аспектом подобного сравнения. Если бы она попыталась чуть-чуть продвинуться в анализе маленьких детей, впрочем, это относится и к детям постарше, ей бы открылась удивительно красочная картина. Ее информационная насыщенность, которую можно обнаружить даже у совсем крох, выявляет, что, например, начиная с трехлетнего возраста, именно благодаря тому, что детская психика к этому времени уже в довольно значительной степени является продуктом культуры, ребенок пережил и продолжает переживать самые серьезные конфликты. Придерживаясь сравнения, которым Анна Фрейд иллюстрирует свое утверждение, скажу лишь, что как раз с исследовательской точки зрения, детский психоаналитик находится в наиболее благоприятной ситуации, о которой этнологу остается только мечтать, поскольку тому никогда не встретиться с ней в реальности: открыть цивилизованный народ, живущий в самом тесном союзе с народом примитивным. Благодаря такому союзу можно получить наиболее достоверную информацию как о древнейших временах, так и о ближайших эпохах.

Теперь мне бы хотелось подвергнуть как можно более тщательному разбору идеи Анны Фрейд на счет инфантильного Супер-Эго. В четвертой главе ее книге мы встречаем несколько утверждений принципиальной важности, одновременно из-за значимости теоретического вопроса, к которому они относятся, а также из-за натянутости выводов, которые Анна Фрейд делает на их основе.

Глубокий анализ детей, и главным образом периода раннего детства, раскрыл мне образ инфантильного Супер-Эго, весьма отличающийся от того, что описывает Анна Фрейд, базируясь на умозрительных теоретических рассуждениях. Безусловно, Эго ребенка несопоставимо с Эго зрелого человека, но с точностью до наоборот, детское Супер-Эго вплотную приближается к Супер-Эго взрослого. Последнее не изменяется радикальным образом в своем развитии, как это происходит с Эго. Зависимость ребенка от внешних объектов, естественно, намного сильнее, чем у взрослых, и разумеется, влечет за собой вполне определенные последствия, но Анна Фрейд, полагаю, интерпретирует их некорректно, чересчур переоценивает. Так как сами внешние объекты далеки от того, чтобы оставаться идентичными с уже сформировавшимся инфантильным Супер-Эго, даже если некоторое время назад они принимали непосредственное участие в его образовании и развитии. Таково единственное объяснение, которое мы можем дать удивительному факту, что у ребенка трех-четырех лет от роду обнаруживается Супер-Эго, радикально противоречащее своей жестокостью реальным объектам его любви, то есть родителям. Для примера приведу случай четырехлетнего мальчика, чьи родители никогда не наказывали и даже никогда не грозили ему наказанием. Скажу больше, это были исключительно любящие и нежные родители. Конфликт между Эго и Супер-Эго в данном случае (правда речь идет всего лишь об одном из примеров среди множества других) породил Супер-Эго необычайной суровости. В соответствие с известной формулой, преобладающей в бессознательном, то есть по причине влияния собственных каннибальских и садистических тенденций, ребенок ожидал такого наказания, как кастрация, боялся, что его изрежут на кусочки и сожрут. В подобных страхах — подвергнуться какому-либо из перечисленных действий, он пребывал постоянно. Контраст между любящей и мягкой матерью и наказанием, которому Супер-Эго угрожало подвергнуть ребенка, выглядел явно гротескным и иллюстрировал следующее: мы ни в коем случае не должны идентифицировать подлинные объекты с теми, что были интроецированы ребенком.

Нам известно, что формирование Супер-Эго начинается с самых разнообразных идентификаций. Результаты, полученные мной, наглядно демонстрируют, что эти процессы, примыкающие к Эдипову комплексу, иначе говоря, к началу латентного периода, на самом деле стартуют гораздо раньше. В одной из своих последних статей, основывая свои заметки на открытии, которое мне позволили совершить мои аналитические наблюдения за младенческим периодом, ранним и первым детством, я отмечала, что комплекс Эдипа берет начало от фрустрации, испытанной на этапе отнятия от груди, то есть в конце первого или в начале второго года жизни ребенка. Супер-Эго приступает к своему формированию в то же самое время. Из множества проведенных мной анализов детей вырисовывается весьма отчетливая для меня картина того, как на основе самых различных элементов формируется Супер-Эго, как затем продолжается его развитие на всех последующих этапах. Подобная картина позволяет нам отследить все стадии, которые проходит его эволюция, прежде чем стартует латентный период. Речь, действительно, идет о примыкании в подлинном смысле слова, и сама аналитическая практика привела меня к этой мысли, в корне противоречащей мнению Анны Фрейд. На мой взгляд, Супер-Эго ребенка — это чрезвычайно прочный продукт, неизменный в своей глубине и практически не отличающийся, по крайней мере в главном, от Супер-Эго взрослого человека. Единственное различие проистекает в данном случае от Эго, более зрелого у взрослых, и в том числе, более пригодного к объединению с Супер-Эго. Тем не менее, это порой всего лишь видимая сторона явления, кроме того, взрослые способны намного лучше защищаться от власти, каковую Супер-Эго представляет собой во внешнем мире. С этой точки зрения дети, несомненно, более зависимые существа, но все это никак не влияет на вывод Анны Фрейд о том, что Супер-Эго ребенка длительное время остается по-прежнему «недостаточно зрелым, чрезмерно зависимым от своего объекта, чтобы стать способным спонтанно контролировать импульсивные побуждения, когда анализ разрешил невроз». Даже у детей эти объекты, то есть родители, не идентичны Супер-Эго. Их воздействие на инфантильное Супер-Эго совершенно аналогично тому, что можно обнаружить у взрослых, когда жизнь ставит их в подобные ситуации, иначе говоря, в позицию экстремальной зависимости: действия внушающих опасения авторитетов во время экзаменов, офицеров в армии и т. д. Это вполне сопоставимо и согласуется с тем, что Анна Фрейд находит у детей «постоянные корреляции между Супер-Эго и реальными объектами любви, корреляции, благодаря которым правомерно применить метафору сообщающихся сосудов». Под прессом определенных ситуаций, взрослые, реагируют точь-в-точь как дети — увеличением количества затруднений, и так же, как из-за воздействия реальности могут быть вновь реанимированы или усилены прошлые конфликты, преувеличенное влияние Супер-Эго выходит на первый план. Такой процесс полностью идентичен тому, что описан Анной Фрейд: воздействие на Супер-Эго (инфантильное) внешних объектов по-прежнему отчетливо прослеживается. Действительно, хорошее или дурное, но его влияние на характер и любые другие отношения зависимости, которым подвержены дети, давит на них гораздо более тяжким бременем, чем на взрослых.

Но и у взрослых людей эти факторы, без сомнения, остаются крайне важными.[17]

Анна Фрейд приводит пример (на стр. 70 — 71), прекрасно иллюстрирующий, по ее мнению, слабость и зависимость потребности в идеальном «Я» у ребенка. Речь идет о мальчике в препубертатном возрасте. Он обнаружил, что если у него возникала непреодолимая тяга к воровству, единственное, что могло помешать ему осуществить кражу, — это страх перед собственным отцом. Для Анны Фрейд этот факт служит доказательством, что отец, поскольку он все еще жив и присутствует в жизни ребенка, все еще мог подменять собой Супер-Эго.

Что касается меня, полагаю, что у взрослых мы обнаруживаем зачастую абсолютно такие же образования, обязанные своим происхождением Супер-Эго. Не так уж мало людей, которые (нередко в течение всей своей жизни) способны контролировать свои антисоциальные побуждения в конечном итоге только благодаря наличию страха перед «отцом», проявляющимся под видом различных инстанций: в образе полиции, закона, угрозы потери социального статуса и т. п. То же самое справедливо и для «двойной морали», которую Анна Фрейд обнаруживает у детей. Дети — не единственные, кто использует один нравственный код в общении с внешним миром, а другой для «внутреннего пользования», используемый в общении с близкими людьми. Многие взрослые ведут себя именно так и принимают одни установки, когда находятся одни или среди равных, и совсем другие, взаимодействуя с вышестоящими лицами или незнакомцами.

Мне кажется, что причины подобных разногласий между мной и Анной Фрейд по этому очень важному пункту сводятся к тому, как мы обе трактуем действие Супер-Эго. Я понимаю его (в полном соответствии с исследованиями Фрейда о формировании Супер-Эго), как некую способность или свойство, приобретаемое благодаря развитию комплекса Эдипа через интроекцию эдипальных объектов, которое после заката Эдипова комплекса приобретает постоянную и неизменяемую форму. Как я уже объяснила, эта способность по ходу своей эволюции и тем более после окончательного формирования принципиально отличается от свойств реальных объектов, от которых она ведет свое происхождение. Безусловно, дети (как, впрочем, и некоторые взрослые) создают всевозможные идеальные образы «Я», организуя таким образом развитие различных «Супер-Эго», но само собой, это происходит в гораздо более поверхностных слоях, а в своей глубине уникальное природное Супер-Эго прочно укоренено и остается неизменным. Супер-Эго, о котором Анна Фрейд думает, что оно все еще проявляется через личности родителей, отнюдь не идентично этому внутреннему Супер-Эго в подлинном смысле термина, хотя я и не оспариваю его действие в ней самой. Если мы хотим проникнуть к подлинному Супер-Эго, ослабить его давление или воздействовать на него определенным образом, единственное средство, каким мы располагаем, — это психоанализ. Я подразумеваю анализ, который во всей полноте исследует развитие Эдипова комплекса и структуру Супер-Эго.

Вернемся к примеру Анны Фрейд — к мальчику, чьим лучшим оружием против собственных побуждений был страх перед отцом. Безусловно, он уже обладал Супер-Эго, отмеченным некоторой зрелостью. Я бы предпочла не называть такое Супер-Эго обычным термином «инфантильное». Вспомним другой пример: пятилетнего мальчика, который был подвержен влиянию Супер-Эго, угрожающего кастрацией, характеризующегося каннибальскими тенденциями и абсолютно противоречащего мягким и любящим родителям. Он, вполне ожидаемо, обладал также и другими Супер-Эго — я обнаружила в нем идентификации, намного точнее соответствующие его реальным родителям, хотя и они все же были весьма далеки от абсолютного сходства. Эти персонажи были добрыми, дружественными и готовыми прощать, ребенок называл их: мои мама и папа — «волшебники». Когда его отношение ко мне было позитивным, он позволял мне играть во время аналитических сеансов роль «мамы-феи», которой во всем можно было признаться. В другие периоды, когда вновь возникал негативный трансфер, я играла роль злой матери, от которой он ожидал всего самого худшего, что только мог вообразить в своих фантазиях. Когда я была «мамой-феей», он был способен формулировать самые необычные потребности и желания, которые иначе никак не могли быть удовлетворены в реальности. Например, играя в приход ночи, я должна была помочь ему и подарить некий предмет, на самом деле символизировавший отцовский пенис, который затем следовало порезать на кусочки и съесть. Другое его желание, которое также должна была исполнить «мама-фея», заключалось в том, чтобы вместе с ним убить его отца. Когда я играла роль «папы-волшебника», то же самое мы должны были совершить с его матерью, а когда он сам исполнял эту роль, а у меня была роль сына, он многократно давал мне разрешение вступить в сексуальные отношения со своей матерью, побуждая и демонстрируя мне, каким образом в одно и то же время отец и сын могли бы осуществить с ней половой акт. Этим ребенком была произведена целая серия самых разнообразных идентификаций, противоречащих одна другой и происходящих из самых разных слоев и периодов, а главное, в корне отличающихся от реальных объектов. В конечном итоге сформировалось Супер-Эго, которое производило впечатление совершенно нормального и прекрасно развитого. Одна из причин, побудившая меня выбрать этот пример из множества других состоит в том, что речь идет о ребенке, который считался абсолютно нормальным: он был подвергнут психоанализу исключительно из профилактических соображений. И лишь по прошествии некоторого времени после начала анализа и зондирования развития Эдипова комплекса вплоть до самых глубин, я смогла всецело изучить структуру и строение отдельных частей его Супер-Эго. У мальчика проявились реакции, вскрывающие наличие чувства вины и очень высокий уровень этического развития, несмотря на соответствие детскому уровню развития Эго, он осуждал все, что находил дурным или отвратительным, и это заставляло предположить, что его Супер-Эго функционировало как у взрослого с высоким уровнем этики.

Развитие как инфантильного Супер-Эго, так и Супер-Эго взрослого человека зависит от различных факторов, нет надобности описывать их в данной работе. Если по той или иной причине это развитие не было окончательно завершено, а идентификации не удались в значительной степени, тревога, которой Супер-Эго целиком обязано своим происхождением, будет преобладать в его функционировании.

Случай, приведенный Анной Фрейд, похоже, не доказывает ничего, кроме возможности существования подобных образований, относящихся к Супер-Эго. Не думаю, что он может служить примером специфически детского развития, так как аналогичные явления мы можем обнаружить и у взрослых, чье Супер-Эго развито недостаточно. Таким образом, выводы, к которым Анна Фрейд приходит на основе данного случая, на мой взгляд, неточны.

Утверждения Анны Фрейд по данному поводу заставляют меня думать, что она относит развитие Супер-Эго, также как развитие реактивных образований и воспоминаний-экранов, главным образом к латентному периоду. Мои аналитические исследования раннего детства приводят меня к совершенно иным выводам на сей счет. Так, мои наблюдения убедили меня, что все эти механизмы запускаются, стоит только возникнуть Эдипову комплексу, и именно он побуждает их функционирование. После его затухания они предстают как реакции, выполнившие свою фундаментальную задачу, а в последующем развитии являют собой суперструктуру на основе, которая уже приняла свою фиксированную, неизменную форму. В некоторых обстоятельствах и в определенный срок, реактивные образования обостряются, и если давление извне возрастает, воздействие Супер-Эго, в свою очередь, осуществляется с гораздо более мощным напором.

В то же время, к этому сводится сущность явлений, которые не относятся к детству, как таковому.

То, что Анна Фрейд принимает за очередное расширение Супер-Эго и за реактивные образования латентного и препубертатного периода, — это не более, чем внешняя адаптация к прессингу и требованиям внешнего окружения, которая не имеет ничего общего с подлинным развитием Супер-Эго. По мере того, как ребенок становится старше, как, впрочем, и взрослый человек на протяжении всей жизни, осваивает много более точное и изощренное применение «двойной морали», чем в раннем детстве, когда он был менее подвержен внешнему влиянию и все еще оставался честным.

Перейдем теперь к тому, что автор относит на счет зависимой природы инфантильного Супер-Эго, как это описывается в книге, и к двойному моральному коду у детей, проявляющемуся через стыд и отвращение.

Начиная с 73 страницы своей книги по 75 включительно, Анна Фрейд разъясняет, в чем состоит отличие детей от взрослых: когда импульсивные детские тенденции доводятся до их сознания, остается только ждать, когда Супер-Эго примет на себя полную ответственность за управление ими. Так как в этом процессе дети предоставлены сами себе, единственное, что им остается, так это обнаружить «прямую торную дорогу, я имею в виду, наиболее удобную с точки зрения непосредственного удовлетворения». Анна Фрейд полагает недопустимым — и подробнейшим образом объясняет почему, — предоставить лицам, которые занимаются воспитанием ребенка, самостоятельно принимать решения об использования импульсивных сил, освобожденных от подавления. Единственно, что будет правильным, как она считает, предпринять в данном случае, так это чтобы «аналитик сопровождал ребенка в этом чрезвычайно важном моменте». Далее она описывает случай, призванный проиллюстрировать необходимость воспитательного вмешательства аналитика. Рассмотрим его подробнее: если мои возражения в ответ на подобное теоретическое рассуждение достаточно обоснованы, вряд ли будет возможно их отмести с помощью проверки на практическом примере.

К случаю, о котором идет речь, в книге прибегалось множество раз: это та самая девочка, страдавшая обсессивным неврозом. Ребенок, который перед началом психоаналитического лечения демонстрировал явные нарушения и симптомы навязчивого состояния, затем вдруг становится «озлобленным» и сверх меры несдержанным. Анна Фрейд делает вывод, что тут ей следовало бы выступить в воспитательной роли. Она уверена, что ребенок удовлетворял свои ранее вытесненные анальные тенденции после того, как они были высвобождены, за рамками психоанализа, потому что она допустила ошибку и излишне положилась на силу детского Супер-Эго. Она убеждена, что воспитательное вмешательство аналитика должно было временно поддержать все еще недостаточно стабильное, а потому неспособное в одиночестве контролировать импульсивные тенденции Супер-Эго ребенка.

На мой взгляд, дело обстоит противоположным образом. Будет справедливо, если я также проиллюстрирую свои представления примером. Психоанализ, о котором я хотела бы рассказать представляет собой очень тяжелый случай девочки шести лет, которая страдала в самом начале своего анализа от обсессивного невроза.[18]

Эрна была просто невыносима и демонстрировала явные антисоциальные тенденции в отношениях со всеми окружающими ее людьми. Она страдала бессонницей, от избыточного навязчивого онанизма и от полной неспособности к обучению. У нее наблюдались моменты глубокой депрессии, она пребывала в постоянной и навязчивой подавленности, а также обнаруживала многие другие серьезные симптомы. Она проходила психоаналитическое лечение в течение двух лет и, в конечном итоге, результаты по ходу анализа, которые я сейчас представлю, прекрасно подтвердили его успешное завершение. По прошествии чуть более года, девочка уже регулярно посещала школу, где ее воспринимали, как «нормального ребенка», то есть она прекрасно прошла проверку повседневной жизнью. Безусловно, чрезвычайную серьезность этому случаю обсессивного невроза придавало то, что ребенок страдал от очевидных нарушений и глубоких угрызений совести. У девочки проявлялось характерное расщепление личности на «ангельскую и дьявольскую» часть, на образ «доброй и злой принцессы» и т. д. Больше того, анализ, естественно, высвободил ее садистически-анальные тенденции и огромное количество аффектов. Во время психоаналитических сеансов происходили самые неординарные отреагирования: порой она приходила в бешенство, тогда она набрасывалась на самые разные предметы в комнате, такие как подушки и т. п. Эрна пачкала и ломала игрушки, портила бумагу при помощи воды, пасты для лепки, карандашей и т. п. в течение подобной деятельности ребенок производил впечатление совершенно освобожденного от всяких нарушений и казалось, получал огромное удовольствие от своего поведения, подчас вовсе разнузданного. Я обнаруживала, однако, что она не ограничивалась тем, что удовлетворяла «без подавления» собственные анальные фиксации, но в ее поведении определяющую роль играли совсем другие факторы. Девочка отнюдь не была от этого «счастлива», как могло бы показаться на первый взгляд, и как думали об этом окружающие ребенка люди в примере, приведенном Анной Фрейд. Тревога и потребность в наказании и были в значительной мере тем, что скрывалось за «недостатком сдержанности» у Эрны и подталкивало ее к тому, чтобы повторять свои действия. В этом непосредственно обнаруживалось прямое доказательство всей ненависти и подозрительности, которую она питала к периоду ее приучения к чистоплотности. Ситуация полностью трансформировалась, когда мы подошли к анализу ее ранних фиксаций и связей с развитием Эдипова комплекса и чувства вины, которые к ним примыкали.

В течение этих периодов, когда садистические и анальные влечения были высвобождены и проявлялись столь мощно, у Эрны возникла временная склонность к отреагированию и удовлетворению этих тенденций за рамками анализа. Я прихожу к тому же заключению, что и Анна Фрейд: аналитик, видимо, совершил ошибку. Единственное — и в этом, очевидно, кроется самое поразительное и наиболее принципиальное отличие между нашими взглядами, — я делаю вывод, что в этом случае моя ошибка должна была бы относиться к аналитической области, а не к воспитательной. Вот, что я хочу сказать: я отдаю себе отчет, что никогда не стремилась окончательно преодолеть сопротивление и негативный трансфер во время аналитических сеансов. Я утверждаю здесь, что как в этом случае, так и во всех остальных, если мы хотим, чтобы дети смогли контролировать свои побуждения, не растрачивая впустую силы в мучительной борьбе с самими собой, эдиповское развитие должно быть доподлинно и в полной мере раскрыто анализом — настолько насколько это вообще возможно; а переживание ненависти и вины, которое является результатом такого развития, должно быть исследовано до своего самого отдаленного и глубокого источника.[19]

Если теперь мы попытаемся определить, в какой же момент Анна Фрейд считает необходимым заменить аналитические меры на воспитательные, то убедимся, что маленькая пациентка сама сигнализирует нам об этом. Анна Фрейд наглядно объяснила ей (на стр. 41), что столь агрессивно себя ведут только по отношению к людям, которых ненавидят, и ребенок не замедлил поинтересоваться, почему «она почувствовала такую ненависть к своей матери, которую, как она считала, очень любит». Этот вопрос весьма разумен; он выявляет четкое понимание смысла анализа, которое мы нередко обнаруживаем у детей, страдающих определенного типа навязчивыми состояниями, даже если им совсем мало лет. Оно показывает, что следовало бы избрать аналитический путь, чтобы продвинуться вперед. Однако, Анна Фрейд отказывается от такого пути, и вот, что мы читаем затем: «Я не стала ей больше ничего объяснять, потому что сама дошла до пределов того, что мне было известно». Ее маленькая пациентка попыталась самостоятельно обнаружить путь, который позволил бы ей двигаться дальше. Она повторила уже рассказанный однажды сон, чье значение заключалось в упреке, адресованном матери, что та отдалялась всякий раз, когда ребенок более всего нуждался в ней. Несколько дней спустя она рассказывает совсем другой сон, который явно демонстрирует ее ревность по отношению к младшим братьям и сестрам.

Анна Фрейд тогда остановилась и прекратила продвигаться вглубь анализа, — в тот самый момент, когда она должна была проанализировать ненависть ребенка к матери, то есть именно тогда, когда речь впервые зашла о том, чтобы до конца разобраться и осветить эдипальную ситуацию. Это правда, что она высвободила некоторые из садистически-анальных тенденций и позволила произойти их отреагированию, но она воздерживается исследовать те связи, которые приводят эти тенденции к эдипальному развитию. Наоборот, Анна Фрейд, ограничивает свои попытки проникнуть даже в поверхностные слои: сознательные и предсознательные. Если судить на основании того, что она пишет, действительно возникает впечатление, будто она забыла о том, что заставила возвести ненависть и ревность к братьям вплоть до бессознательного желания им смерти. Если бы она это сделала, точно также вплотную она приблизилась бы к желанию смерти матери. Более того, ей пришлось бы избегать соперничества с матерью, так как иначе пациентке и аналитику уже было бы известно немало вещей о той ненависти, которую ребенок испытывал к матери.

В четвертой главе книги, где Анна Фрейд приводит этот пример аналитического случая с целью доказать необходимость для аналитика периодически выступать в воспитательной роли, главным образом, освещается позиция аналитика, о которой я только что говорила. Со своей стороны я бы выдвинула другое описание: пациент отчасти начал осознавать собственные садистически-анальные фиксации, но отсутствие последующего анализа эдипальной ситуации помешало ему полностью и во всей глубине освободиться от них. По моему мнению, недостаточно всего лишь сориентировать и подтолкнуть ребенка к овладению и болезненному контролю своих освобожденных от вытеснения влечений. Их следовало бы подвести под дальнейший, более всесторонний анализ тех движущих сил, которые скрываются за подобными тенденциями.

Одновременно я адресовала бы свои критические замечания и некоторым другим примерам, представленным Анной Фрейд. Она неоднократно упоминает о признаниях в онанизме, доверенных ей маленькими пациентами. Рассказ о двух своих снах девятилетней девочки, которая сделала подобное признание (стр. 31 — 32), полагаю, говорит гораздо больше, чем только об этом, и определенные вещи в нем несут чрезвычайно важную информацию. Ее страх огня и сон о взрыве колонки, вызванном ошибкой с ее стороны и означающем наказание, как мне представляется, отсылают по всей вероятности к наблюдению за родительским совокуплением. То же самое можно сказать и о втором сне. Речь шла о «двух кирпичах (брусках) различных цветов и домике, в который они метали огонь». Как показывает мой опыт анализа детей, можно говорить, что в самых общих чертах эти образы, как правило, означают примитивные сцены. В том числе и таким значением обладает для меня содержание ее снов об огне, а ее рисунки только подтвердили мои догадки: они изображали монстров (описанных Анной Фрейд на стр. 37 — 38), которых она называла «мордёры»,[20] и колдунью, которая тянет за волосы великана. Безусловно, Анна Фрейд права, когда интерпретирует эти рисунки, как отражающие кастрационную и мастурбационную тревогу. Но я уверена, что «мордёры» и колдунья, отрезающая волосы великану символизируют половой акт родителей, воспринятый ребенком, как садистический акт кастрации. Кроме того, они доказывают, что, получив такое впечатление, девочка почувствовала в себе самой садистические желания по отношению к родителям (взрыв колонки, который она спровоцировала во сне), а также, что ее мастурбация была связана с этими желаниями. Вместе с тем, их связь с Эдиповым комплексом породила глубокое чувство вины, которое, в свою очередь, вызывало компульсивные повторения и фиксацию в значительной степени.

Что же такого было скрыто, что опустила в своей интерпретации Анна Фрейд? Все то, что привело бы к сколько-нибудь глубокому проникновению в эдипальную ситуацию. Это весьма показательно еще и потому, что она воздержалась от объяснения глубинных причин чувства вины и фиксации.

Таким отказом она дала ребенку понять, что уменьшить их невозможно. Я вынуждена выдвинуть здесь точно такое же предположение, как по поводу случая девочки, страдавшей от обсессивного невроза. Если бы Анна Фрейд подвергла импульсивные стремления более глубокому анализу, у нее отпала бы необходимость обучать пациентку контролировать их, вместе с тем победа над ними стала бы сравнительно более бесспорной. Как нам известно, Эдипов комплекс — это ядро невроза, следовательно, если в процессе анализа было решено отказаться от зондирования этого комплекса, невроз не мог быть всесторонне проработан и до конца вылечен.

Какими же соображениями руководствуется Анна Фрейд, когда решает воздержаться от полного анализа, подразумевающего исследование без купюр и сокращений отношения ребенка к родителям и Эдипова комплекса? Большинство пассажей в книге предоставляют по этому поводу целый ряд чрезвычайно любопытных сведений. Теперь необходимо подвести им итог и рассмотреть, что же они означают.

Анна Фрейд полагает, что она не вправе вклиниваться между ребенком и родителями, а семейная дисциплина не должна быть подвергнута опасности пробудить у ребенка определенные конфликты, если его сопротивление родителям было доведено до сознательного уровня.

Думаю, именно в этом и заключается принципиальное различие между идеями Анны Фрейд и моими, что объясняет, в свою очередь, контраст между используемыми методиками работы. Она сама признает (на стр. 14), что у нее возникает ощущение «нечистой совести» перед родителями, которые стали ее клиентами, если, по ее выражению «это оборачивается против них». В том случае, когда гувернантка была враждебно настроена к ней (стр. 20 — 21), она сделала все что в ее силах, чтобы настроить ребенка против этой женщины, отделить от нее его позитивные чувства и развернуть их к себе самой. Когда в игру вступают родители, она избегает действовать подобным образом, и я считаю, что в этом она абсолютно права. Разница между нами заключена в следующем: я никогда и никаким способом не пыталась настроить ребенка против кого бы ни было из его окружения. Но если родители доверили мне его анализ и если это будет необходимо для преодоления невроза или по иным причинам, полагаю, что я обязана и дальше следовать пути, который представляется мне наилучшим и единственно возможным с точки зрения интересов ребенка. Я хочу сказать, что настаиваю на анализе «без аннексий и контрибуций» по отношению к тем, кто окружает моих пациентов, и в особенности, по отношению к их родителям, братьям и сестрам.

Существует множество опасностей, которые пугают Анну Фрейд, на которые она боится натолкнуться в анализе отношения пациентов к родителям и которые могли бы сказаться, как ей кажется, на этой пресловутой слабости, приписываемой Супер-Эго ребенка. В некоторых опасениях я бы поддержала ее. Однажды успешно разрешенный трансфер освобождает ребенка от необходимости изыскивать в дальнейшим путь для подлинных объектов любви и может усилиться или подтолкнуть его «повторно впасть в невроз, или же, если такой выход был для него перекрыт психоаналитическим лечением, избрать оппозиционное направление: а именно — открытое сопротивление» (на стр. 61 — 62). Или же, когда родительское влияние направлено против аналитика, и отсюда следует, что «ребенок оказался бы аффективно привязан к двум различным частям и ситуация походила бы на ту, что складывается в несчастливых браках, когда ребенок становится яблоком раздора между отцом и матерью» (на стр. 77).

И еще: «В тех случаях, когда анализ не может органично вписаться в жизнь ребенка и в полной мере стать ее частью, но врезается как инородное тело в другие его отношения и нарушает их, очевидно, единственное, к чему он приведет — только к созданию многочисленных дополнительных конфликтов, которые невозможно разрешить при помощи психоаналитического лечения» (на стр. 84). Автор боится, что однажды освобожденный от невроза ребенок не сможет больше адаптироваться к необходимым воспитательным требованиям и к своему окружению: подобный страх происходит от ее уверенности в том, что инфантильное Супер-Эго долгое время остается недостаточно сильным. Я бы возразила так: мой опыт учит меня, что если мы анализируем ребенка без каких-либо предубежденных идей, мы открываем совершенно иную картину как раз благодаря тому, что можем проникнуть как можно глубже в этот критический период, который предшествует возрасту двух лет. Затем мы обнаружим, что жестокость инфантильного Супер-Эго, чей характер Анна Фрейд сама имела возможность констатировать, проявляется намного отчетливее. Мы увидим, что все, что необходимо сделать, — это отнюдь не усилить Супер-Эго, а напротив, смягчить его воздействие. Не стоит забывать, что воспитательное влияние и культурные требования не прекращают своего воздействия во время анализа, даже если аналитик действует как совершенно нейтральная третья сторона и не берет за это на себя никакой специфической ответственности. Если Супер-Эго уже обладает достаточной мощью для того, что спровоцировать возникновение конфликта и невроза, ее, безусловно, достанет и впредь, даже если мы станем мало-помалу изменять эту инстанцию в ходе психоанализа.

Ни одного анализа не завершила я с ощущением, что эта способность стала сверх меры ослабленной. Напротив, в большинстве случаев, какие мне вообще известны, в конце анализа мне бы хотелось, чтобы чересчур мощная власть Супер-Эго могла быть еще уменьшена.

Анна Фрейд совершенно справедливо подчеркивает, что если мы обеспечиваем позитивный трансфер, дети помогают нам, сотрудничают с нами и готовы пойти на любое самопожертвование. Для меня это служит доказательством, что по сравнению с суровостью Супер-Эго, потребность ребенка в любви — это движущая сила, настолько же, если не более мощная, как его стремление соответствовать культурным требованиям, несмотря на то, что благодаря психоанализу его способность любить полностью освобождается.

Мы не вправе забывать, что требования, предъявляемые реальностью к Эго взрослого человека гораздо более тягостные, нежели те, менее давящие, которым должен противостоять ребенок.

Конечно же, если ребенок вынужден сосуществовать с неспособными к пониманию, невротическими личностями, или с кем-то, кто может повредить ему тем или иным способом, остается доля вероятности, что мы не сможем избавить его от невроза полностью или что под влиянием окружающих невроз будет пробужден заново. Мой опыт, тем не менее, показывает, что даже в таких случаях наше вмешательство способно смягчить конфликты и улучшить развитие ребенка. Более того, даже проявившись вновь, невроз, как правило, бывает менее тяжелым и гораздо легче поддается излечению. Анна Фрейд опасается, что если проанализированный ребенок останется во враждебном анализу окружении, он начнет противостоять объектам любви, от которых он отделился, и, как следствие, станет легкой добычей конфликтов. Но как раз именно в этом ключе, как мне кажется, теоретические предположения опровергаются практикой. Я обнаружила, что даже в похожих случаях анализ делает ребенка способным лучше адаптироваться и, соответственно, лучше справляться с влиянием неблагоприятного окружения и меньше страдать, чем до прохождения анализа.

Кроме того, я неоднократно показывала, что когда невроз ребенка разрушен, он воспринимается как менее утомительный и теми, кто окружает его, сам является невротиком или не слишком разбирается в том, что происходит; именно таким образом психоанализ может повлечь за собой благотворное воздействие на их отношения.

За восемь лет я проанализировала огромное количество детей и получала постоянные подтверждения своим открытиям по этому принципиально важному и определяющему вопросу детского психоанализа. Я бы резюмировала их, сказав, что угрозы, которой так опасается Анна Фрейд, а именно, — испортить отношения ребенка к родителям из-за анализа его негативных чувств к ним, просто не существует ни при каких обстоятельствах. Наоборот, в результате происходит совершенно противоположное описанной ситуации. Обычно, все идет один в один как в психоанализе взрослых: анализ эдипальной ситуации освобождает негативные переживания ребенка по отношению к родителям, братьям и сестрам, но наряду с этим помогает частично устранить их и, таким образом, позволяет значительно усилиться позитивным тенденциям. Именно анализ самых ранних стадий психического развития, который проливает свет на ненависть и чувство вины, порожденные оральной фрустрацией младенческого периода, фрустрациями раннего детства и периода приучения к чистоплотности, а также связанными с эдипальным конфликтом. Благодаря такому анализу и разъяснению происходит освобождение ребенка. Окончательный результат этого воздействия — улучшение и углубление отношений с теми, кто его окружает, а отнюдь не отделение, в смысле отдаления. С детьми, достигшими пубертатного возраста, происходят аналогичные перемены, которые влекут за собой чрезвычайно важные последствия в виде проявления способности к отделению себя и переносу, необходимых на этой фазе развития и, соответственно, многократно усиленных благодаря анализу. До сегодняшнего дня, члены семьи пациентов никогда не высказывали при мне жалоб, если анализ был завершен, и даже пока он все еще продолжался, на ухудшение отношений ребенка с окружающими. Это особенно важно, когда мы переходим к амбивалентности подобных отношений. Наоборот, нередко меня заверяли, что ребенок стал намного более общительным и дружелюбным. По большому счету, я оказываю родителям, впрочем, также и ребенку, немалую услугу, заметно улучшая их взаимоотношения.

Вне всякого сомнения, весьма желательно и полезно, чтобы родители поддерживали нашу работу, как в то время, пока она продолжается, так и по завершению анализа. Я должна признать, что в действительности подобные примеры встречаются существенно реже и представляют собой идеальный случай, на который мы не можем полагаться, как на основу нашей методики. Однако, Анна Фрейд настаивает: «Не только в случае явного заболевания мы решаем провести анализ ребенка. Место детского психоанализа — это, прежде всего, околоаналитические круги. В настоящее время мы обязаны ограничить его применение только к детям, чьи родители сами проводят психоанализ, были проанализированы или явно демонстрируют доверие и уважение к психоанализу». Я бы возразила, что наша задача — установить как можно более четкое различие между сознательным и бессознательным отношением родителей. Я много раз заявляла и не устаю повторять, что условия, обозначенные Анной Фрейд, не обеспечивают нам поддержку их бессознательного. Родители могут быть теоретически совершенно убеждены в необходимости нашего вмешательства и сознательно всеми силами стремятся нам помочь, но вместе с тем по неосознаваемым причинам мешают нашей работе в течение всего анализа. С другой стороны, я, зачастую, убеждалась, что те, кто внешне демонстрируют полное равнодушие к психоанализу — например, это были иногда обыкновенные гувернантки, которые проникались ко мне глубочайшим доверием, — оказывают нам огромную поддержку благодаря подсознательно благожелательному отношению. Тем не менее, если опираться на собственный опыт, приходится признать, что детский психоаналитик нередко сталкивается с известной долей враждебности и ревности со стороны нянечек, гувернанток и даже матерей, и что нужно стараться продолжать анализ несмотря на и даже вопреки этим чувствам. На первый взгляд это кажется невозможным и сопряженным с очевидными трудностями, весьма специфичными именно для детского психоанализа. Однако, в большинстве случаев я обнаруживала, что непреодолимым препятствием они не становятся. Я абсолютно уверена, что мы совсем не обязаны «разделять вместе с родителями любовь или ненависть ребенка», напротив, мы должны использовать позитивный или негативный трансфер таким образом, чтобы обеспечить возможность установить подлинно аналитическую ситуацию и опираться на нее. Мы будем изумлены возможностью наблюдать, что даже самые маленькие дети могут прекрасно понять нас и даже помогать нам, настойчиво запрашивая нашу помощь. Также, нельзя не отметить, что мы можем включить в сферу анализа сопротивление, оказываемое их окружением.

Чем дальше, тем больше мой опыт раскрепощал меня, позволяя чувствовать себя в работе все более свободной от окружения ребенка, насколько то вообще было возможно. Конечно, в отдельных случаях бывало, что ценность сведений, почерпнутых из этого источника об изменениях, произошедших с ребенком, или по поводу реальной ситуации, в которой он находится, заставляет нас в обязательном порядке прибегнуть к этой помощи. Не стану утверждать, что анализ ни разу не был провален из-за помех, вызванных окружением маленького пациента, выскажу только следующую мысль: поскольку именно родители направляют детей на психоанализ, я не вижу, как их плохое понимание и неблагоприятное отношение могло бы помешать нам довести этот анализ до благополучного завершения.

Все вышесказанное совершенно наглядно показывает, что моя позиция по поводу сопротивления анализу в каком бы то ни было случае кардинально отличается от той, что придерживается Анна Фрейд. Я рассматриваю анализ как полезный не только в любом случае явных психических расстройств или нарушенного развития, но и как средство уменьшить трудности нормальных детей. Этот путь, возможно, не такой прямой, но я уверена, что он не является ни излишне сложным, ни слишком дорогостоящим, ни чрезмерно утомительным.

В следующей части моей статьи я бы хотела доказать, что невозможно совмещать психоаналитическую и воспитательную работу. Мне бы хотелось помимо прочего обосновать причины этой невозможности. Анна Фрейд сама описывает две эти функции (на стр. 82) как «трудно совместимые и противоречащие друг другу задачи». Она добавляет также: «Анализировать и воспитывать — это означает, иначе говоря, дозволять и запрещать в одно и то же время, разделять и связывать вновь». Подводя итог моим аргументам, выскажу мысль о том, что одно из этих действий подчистую аннулирует эффект другой. Если аналитик лишь по временам прибегает к ним, становясь представителем воспитательной инстанции и принимая на себя роль Супер-Эго, то он перегораживает дорогу к осознаванию импульсивных тенденций, то есть становится представителем склонности к вытеснению. Пойду еще дальше, утверждая, что, по моему опыту, как в анализе детей, так и в анализе взрослых, недостаточно просто установить и поддерживать аналитическую ситуацию с помощью аналитических средств, другими словами, воздерживаться от любого прямого воспитательного вмешательства. Детский психоаналитик, если он стремиться достичь успеха в своей работе, обязан быть бессознательно настроен точно так же, как психоаналитик взрослых. Его отношение должно дать ему свободу отрешиться от желания руководствоваться чем-либо, кроме аналитических принципов, то есть избавиться от склонности формировать и направлять мышление своих пациентов. Если тревога не мешает ему, он сможет благополучно прийти к спокойному ожиданию, пока верное решения не созреет само. Таков единственный поход, который позволят этому решению всплыть на поверхность.

Действуя подобным образом, можно без труда доказать справедливость очередного моего постулата, противостоящего идеям Анны Фрейд. Я имею в виду необходимость проводить полный анализ без усечений, включая исследование отношения ребенка к родителям и Эдипова комплекса.

Постскриптум, Май 1947 года.

В предисловии и в третьей части своей книги Анна Фрейд описывает изменения, которым она подвергла собственную технику. Некоторые из них касаются уже рассмотренных выше проблем.

Один из пунктов, по которому наши мнения абсолютно противоположны, относится к применению воспитательного воздействия в детском психоанализе. Анна Фрейд объясняет необходимость использования подобной техники сохранением слабости и недостатком зрелости инфантильного Супер-Эго до самого латентного периода (который прежде она считала самым ранним возрастом, когда психоанализ ребенка становится возможным). Теперь она заявляет, что воспитательный аспект работы психоаналитика не столь обязателен (находя, что родители и те, кто наделен воспитательными функциями, в настоящее время, безусловно, стали гораздо более просвещенными), и что «сегодня психоаналитик может, за редким исключением, целиком сконцентрировать свои усилия на чисто аналитическом аспекте своей задачи» (в предисловии, на стр. 11).

В своей книге, опубликованной в 1926 году Анна Фрейд критиковала игровую технику, которую я определяю основной для анализа маленьких детей, и опровергала принципиальную возможность анализа детей, не достигших возраста, когда вступает в силу латентный период. На сегодняшний день она снизила возрастную планку с латентного периода до возраста двух лет, как я и предлагала это ранее […]». Сейчас она также приемлет игровую технику в довольно значительной степени, как необходимое средство для анализа детей. Более того, она расширила круг своих пациентов не только с точки зрения нижней возрастной планки для тех, кто подлежит психоанализу, но и включила в него некоторые новые показания и типы заболеваний. Теперь она рассматривает как подлежащих анализу детей, чьи «отклонения относятся к шизоидному типу» (на стр. 10).

Следующая проблема носит скорее комплексный характер: хотя в наших способах рассматривать отдельные моменты проявилось определенное сходство, тем не менее, нас продолжают разделять весьма серьезные разногласия. По поводу «вводной фазы» к аналитическому процессу Анна Фрейд говорит, что изучение защитных механизмов Эго ребенка позволило ей обнаружить средства «для разоблачения и проникновения за первичные сопротивления, возникающие в анализе детей, таким образом, вводная фаза аналитического лечения существенно сокращается, а в некоторых случаях становится бесполезной» (в предисловии, на стр. 11 — 12). Содержание моего выступления на коллоквиуме показывает, что главное в моей аргументации против «предварительной фазы», на которой Анна Фрейд сосредотачивала так много внимания, заключается в том, что ситуация трансфера не замедлит установиться, если аналитик с самого начала прорабатывает тревогу ребенка и его сопротивление при помощи аналитических средств. При этом, она не только не требует никаких иных средств, кроме аналитических, но эти же средства остаются самыми благоприятными и наилучшим образом способствуют возникновению самой ситуации. Наши взгляды на данную проблему расходятся не только по поводу бесполезности подготовительной фазы (хотя сейчас Анна Фрейд, похоже, склонна рекомендовать ее только в очень ограниченном числе случаев), но также и в том, какие аналитические средства мы используем, чтобы преодолеть первичное сопротивление. По ходу своего выступления на коллоквиуме я особенно подробно рассматривала эту проблему с точки зрения непроизвольной тревоги, зарождающейся у маленьких детей. Наряду с этим в моей книге «Детский психоанализ» приводятся многочисленные примеры, показывающие, что в тех случаях, когда тревога проявляется не столь сильно, особенную значимость я придаю тому, чтобы защитные механизмы были проанализированы в первую очередь. Действительно, невозможно анализировать сопротивление, игнорируя анализ защит. Хотя Анна Фрейд не поддерживает анализ спонтанной тревоги и, казалось бы, подчеркивает ее защитный характер, тем не менее, по поводу возможности изначально провести психоанализ при помощи аналитических средств наши мнения совпали.

Такие изменения, которые приведены здесь исключительно в качестве примера, в целом, несколько сокращают расхождение наших взглядов на детский психоанализ.

Чтобы подвести итог, я бы хотела расставить все точки над «и»: речь, действительно, идет о моих идеях, иллюстрацию которых приводит эта книга, о принципах и технике анализа маленьких детей. Анна Фрейд сообщает (на стр. 71): «Мелани Кляйн и ее последователи многократно выражали уверенность, что техника игры позволяет анализировать детей любого возраста, в том числе с самого раннего детства». Я не понимаю, на чем основывается подобное утверждение: читатель этой книги также, найдет подобного высказывания, на которое можно было бы сослаться, никакого материала об анализе ребенка в возрасте менее двух лет и девяти месяцев. Конечно же, я придаю огромное значение исследованию поведения самых маленьких детей, в особенности, с точки зрения моих открытий, касательно психических процессов в самом раннем детстве и младенчестве, но все эти аналитические наблюдения принципиально отличаются от психоаналитического лечения.

Мне бы хотелось подчеркнуть особо, что в новом издании своей книги по прошествии двадцати лет Анна Фрейд повторяет (на стр. 69 — 71) ложное описание моей техники, предполагая, что на самом деле я опираюсь, главным образом, на символические интерпретации и плохо отдаю себе отчет — если вообще отдаю — в том, что говорит ребенок о своих мечтаниях, снах, историях, воображаемых играх, эмоциональных реакциях и о своих отношениях с внешней реальностью, иначе говоря, со своим непосредственным окружением. Во время своего выступления, чье содержание представлено выше, я специально и однозначно исправила ее ошибку, и плохо понимаю, как, несмотря на это, она смогла вновь появиться, хотя уже вышла моя книга «Детский психоанализ», а также многочисленные публикации, которые объединены в этом издании.

Персонификация в детской игре

1929

В одной из предыдущих статей я уже описывала отдельные механизмы, благодаря которым в результате проведенных с детьми психоанализов мне удалось обнаружить, чему принадлежит главенствующая роль в игре.[21] Я не раз отмечала, что специфическое содержание детской игры, которое вновь и вновь проявляется в самых разнообразных формах по своей сути идентично мастурбационным фантазиям, а одна из важнейших ее функций состоит в том чтобы проложить этим фантазиям путь, ведущий к разрядке. Помимо этой бросающейся в глаза аналогии которая разместилась в зазоре между галлюцинаторными, с одной стороны, а с другой, игровыми формами, я исследовала также важность исполнения желаний в этих двух формах психической активности. Мне бы хотелось сосредоточить особое внимание на одном из главных регулирующих механизмов детской игры, с чьей помощью ребенок придумывает различные «персонажи» и распределяет между ними соответствующие роли. В настоящей статье я задалась целью как можно ближе рассмотреть данный механизм, а также проиллюстрировать определенным набором примеров, характерных для разных типов заболеваний, взаимосвязь между природой этих «персонажей», иначе, персонификаций, и способом осуществления влечений.

На сегодняшний день мой опыт убедительно доказал мне, что дети-шизофреники не способны играть в собственном, чистом смысле термина. Они используют некие монотонные действия, которые позволяют подобраться к «Икс» разве что ценой значительных усилий. Когда же все-таки это удается, только лишний раз убеждаешься, что в этих действиях исполнение желаний приводит к отрицанию реальности и подавлению фантазирования. В подобных экстремальных случаях персонификация невозможна.

Одной из моих маленьких пациенток, Эрне, едва минуло шесть лет, когда началось ее лечение. Она страдала тяжелым неврозом навязчивых состояний, замаскированным паранойей, которую удалось разоблачить только по прошествии многочисленных сеансов. В своих играх Эрна нередко назначала меня на роль ребенка, тогда как сама она играла наставнические роли. Я подвергалась всяческим воображаемым истязаниям и унижениям. Если кто-либо из взрослых персонажей в игре обращался со мной более милосердно, то его доброта все равно оставалась просто-напросто притворством, если не ловушкой. Параноидальные черты также проявлялись в следующем: в игре за мной постоянно велась слежка, люди догадывались о моих мыслях, отец объединялся против меня с матерью, короче говоря, я была все время окружена преследователями. В роли ребенка уже я должна была также непрерывно выслеживать и третировать окружающих. Иногда Эрна, в свою очередь, сама исполняла роль ребенка. В этом случае игра заканчивалась таким образом: она избегала преследований (во всех этих случаях «ребенок» был очень мил), становилась богатой и могущественной, ее делали королевой, и она жестоко мстила своим гонителям. Когда ее садизм получал удовлетворение в этих фантазиях, совершенно освобожденных от любого вида подавления (все это имело место только после длительного аналитического периода), реакция проявилась в форме тревоги, глубокой депрессии и огромной психической усталости. Она показала в своей игре, что не в силах больше выносить столь ужасающее притеснение, что в свою очередь проявлялось в целом ряде тяжелых симптомов.[22] В фантазиях этого ребенка любые роли сводились к единой формуле, распадающейся на две антагонистичные части: на преследующее Супер-Эго и, соответственно случаю. Оно или Эго, которые подвергалось одинаково серьезной опасности.

Во всех этих играх исполнение желаний воспроизводилось преимущественно в попытках Эрны самоиндетифицироваться с наиболее могущественными персонажами с целью обуздать собственный страх перед преследованием. Измученное Эго старалось переориентировать или заставить Супер-Эго ошибиться, чтобы помешать ему осуществить свои угрозы и полностью раздавить Оно. Эго даже попыталось завербовать переполненное садизмом Оно и привлечь его на службу Супер-Эго, — все с целью объединиться с ним в борьбе против общего врага, что потребовало расширенного использования механизмов проекции и замещения. Когда Эрна играла роль жестокой матери, врагом был гадкий ребенок; когда она сама была преследуемым ребенком, вскоре обретавшим могущество, врага представляли злые родители. В каждом случае для Эго существовали веские причины прилагать заметные усилия к тому, чтобы оправдать в глазах Супер-Эго использование оголтелого садизма, а затем под благовидным предлогом пуститься «во все тяжкие». Заключение такого «контракта» должно было позволить Супер-Эго предпринять борьбу против врага, как будто речь шла об Оно. Тем не менее, Оно втихую продолжало преследовать цели в основном садистического удовлетворения, а объекты всегда оставались примитивными объектами. Нарциссическое удовлетворение, в равной мере означающее победу Эго как над внешними врагами, так и над внутренними, соответствовало также стремлению утихомирить Супер-Эго, и, следовательно, снизить уровень тревоги, каковому действию придавалась особая ценность. В менее экстремальных случаях подобный пакт между двумя силами может сработать и привести к относительному успеху: например, можно было оставаться недоступным наблюдению внешнего мира или не переходить к патологическим манифестациям. Но в случае Эрны, провал был полный по причине двоякого чрезмерного садизма, исходящего и от Оно, и от Супер-Эго. В последствии Эго добавило свои усилия к усилиям Супер-Эго, и попыталось, наказывая Оно, достичь некоторого удовлетворения, но это привело лишь к еще более непереносимому поражению. Реакции мощной тревоги и раскаяния беспрерывно прорывались наружу, подтверждая, что никакое двойственное исполнение желаний не может поддерживаться длительное время.

Следующий пример показывает, что в случаях, аналогичных тому, что наблюдался у Эрны, возможны различные тактики поведения по отношению к трудностям.

Джордж, которому также исполнилось шесть лет, в течение нескольких месяцев рассказывал мне о своих фантазиях, в которых фигурировал могущественный главарь банды, состоящей из жестоких охотников и диких зверей. Он сражался против врагов, равным образом владевших дикими животными, которые им помогали, мальчик одерживал над ними победу, а затем убивал с жестокостью. Зверье потом пожиралось. Битва не прекращалась никогда, так как без конца возникали все новые и новые враги. Значительное число психоаналитических сеансов позволило выявить у этого ребенка помимо невротических черт, отчетливые паранойяльные характеристики. Джордж все время ощущал себя, причем вполне осознанно[23] загнанным в угол и беззащитным перед волшебниками, колдунами и воинами, но в противоположность Эрне он пытался защититься от них, прибегая к помощи других персонажей — спасителей, творений, отметим особо, стопроцентно фантастических.

В этих фантазиях, исполнение желаний осуществлялось на манер до известной степени схожий с тем, что мы обнаруживаем в играх Эрны. У Джорджа Эго также изыскивало возможности отторгнуть тревогу, благодаря самоидентификации с наиболее сильной частью в своих фантазиях о могуществе. Джордж пытался также усмирить Супер-Эго, превратив противника в «злого» врага. Тем не менее, садизм не был у него настолько подавляющим фактором, как у Эрны, так что даже первичный садизм, хотя и поддерживал его тревогу, все же оставался не так тщательно скрываемым. Эго наиболее полно идентифицировалось у него с Оно и в меньшей степени было расположено к объединению с Супер-Эго. Столь явное исключение реальности устраняло тревогу.[24] Осуществление желаний однозначно восторжествовало у него над познаванием реальности — тенденция, которая согласно Фрейду является одним из признаков психоза. В фантазиях Джорджа, выручающие персонажи играли вполне определенную роль, именно эта особенность отличала его тип персонификации от того, что представал в игре Эрны. Его игры позволяли ему вывести на сцену три главные силы: роль Оно, роль преследующего Супер-Эго и роль спасающего Супер-Эго.

Рита, еще одна моя маленькая пациентка в два года и девять месяцев от роду, применяла игру, которая может послужить прекрасным примером людической активности детей с тяжелым обсессивным неврозом. После откровенно навязчивого ритуала закутывания она укладывала свою куклу в кроватку спать, а рядом с ней ставила слона. Слон должен был помешать ее «ребенку» проснуться, в противном случае он мог бы пробраться в спальню родителей и либо причинить им вред, либо украсть что-нибудь. Слон (отцовское имаго) должен был исполнять роль «преграды». В сознании Риты, благодаря интроекции, отец уже исполнял эту преграждающую роль с того времени, как между пятнадцатью месяцами и двумя годами она захотела узурпировать место матери рядом с ним, похитить у нее ребенка, которым та была беременны, избить и кастрировать отца и мать. Реакции гнева и тревоги, которые последовали за наказанием «ребенка» в ходе данной игры, показывали, что мысленно Рита разыгрывала две возможных роли: власти, которая выносит приговор, и ребенка, который наказанию подвергается.

В данной игре осуществляется одно единственное желание: слону удается-таки предусмотрительно помешать «ребенку» проснуться. В ней также можно усмотреть два основных «персонажа»: куклы, которая воплощает Оно, и персонаж устрашающего слона, который представляет Супер-Эго. в данном случае исполнение желаний состоит в поражении, которое потерпело Оно под натиском Супер-Эго. Такое осуществление желаний и разделение действий между двумя персонажами зависят одно от другого, поскольку игра представляет собой борьбу между Супер-Эго и Оно, способную при тяжелых неврозах практически полностью подчинить себе все психические процессы. В игре Эрны мы встречали те же самые персонификации: в ней действовало доминирующее Супер-Эго, и начисто отсутствовал образ помощника. Но если для Эрны исполнение желаний состояло в заключении пакта с Супер-Эго, а для Джорджа, главным образом, в том вызове, который Оно бросало Супер-Эго (тут же открещиваясь от реальности), у Риты это приводило к проигрышу Оно перед Супер-Эго. Подобное господство Супер-Эго поддерживалось весьма тщательно, и стало возможным только благодаря тому, что уже была проделана определенная аналитическая работа. Экстремальная жестокость Супер-Эго изначально мешала любым проявлениям фантазии. Рита была не в силах воплотить свои фантазии в играх, сродни тем, что были описаны выше, прежде чем Супер-Эго не умерило свою жестокость. По сравнению с предыдущим периодом, когда игра была подавлена полностью, это означало существенный прогресс, так как впредь Супер-Эго перестало довольствоваться одними ужасающими и не воспринимаемыми угрозами, и была совершена попытка, хотя и по-прежнему при помощи угроз, но все-таки помешать исполнению запретных действий. Провал в отношениях между Супер-Эго и Оно открыл возможность для усиленного уничтожения импульсов, которые прежде вбирали всю энергию субъекта без остатка, что так характерно для протекания тяжелого невроза навязчивых состояний у взрослых пациентов.[25]

Исследуем теперь игру, которая появилась в фазе ослабления невроза навязчивых состояний. Психоанализ Риты к тому времени значительно продвинулся, ей уже исполнилось три года, когда ребенок придумал «игру в путешествие», в которую она играла почти весь оставшийся период психоанализа. Эта игра обыкновенно принимала следующую форму: Рита и ее плюшевый медвежонок (который символизировал собой пенис) садились на поезд, чтобы поехать повидаться с милой женщиной, что должна была их встречать и одарять подарками. В начале этой фазы анализа, в чем и заключалась загвоздка, в игре все время должны были происходить какие-то помехи, которые препятствовали благополучному исходу. Рита желала самостоятельно вести поезд и избавиться от кондуктора, но последний решительным образом отказывался уходить или возвращался и угрожал ей. Неоднократно возникал образ злой женщины, которая мешала путешествию состояться или прибыть к месту назначения, или пассажиры находили злую женщину вместо доброй, которую ожидали увидеть. Между исполнением желания в этой игре (если отклонение может выступать в роли игры) и приведенными выше примерами, разница вполне очевидна. В игре в путешествие либидное удовлетворение позитивно, а садизм занимает уже гораздо меньше места, чем в предыдущих примерах. В ней можно насчитать, как и в случае Джорджа, три главных роли: Эго или Оно, фигура помощника(-цы) и фигура, которая угрожает или вызывает фрустрацию.

Большинство этих выдуманных персонажей-помощников являются отражением самой высокой фантазии, чему примером может послужить игра Джорджа. Другой анализ, мальчика четырех с половиной лет от роду сподвиг его на то, чтобы выдумать маму-фею, которая должна была приходить к нему по ночам, приносить что-нибудь вкусненькое и делиться этим с малышом. Пища представляла собой пенис отца, который она втайне похищала у него. В анализе другого маленького мальчика мама-фея излечивала с помощью волшебной палочки любые ранения, которые нанесли ему жестокие родители, а затем они сообща подвергали этих злобных родителей смертоносным пыткам.

Я была вынуждена признать, что все эти фантастические образы, будь они добрыми или злыми, действуют в психике взрослых и у детей совершенно идентичным образом, и речь идет об одном и том же универсальном механизме.[26] Все эти персонажи репрезентируют промежуточные этапы между жестоким и угрожающим Супер-Эго, полностью отрезанным от реальности, и теми идентификациями, которые приближаются к ней. Прогрессивное видоизменение этих промежуточных персонажей в мать или отца, приходящих на выручку (что гораздо ближе к реальности) можно систематически наблюдать в ходе аналитической игры. Их тщательное изучение представляется мне весьма поучительным, особенно для нашего понимания процесса формирования Супер-Эго. Мой опыт подсказывает, что одновременно с обозначением эдипального конфликта, зачинается и становление Супер-Эго, которое первоначально имеет тираническую природу и формируется по образу и подобию прегенитальных стадий, которые к тому времени как раз достигают своего апогея. Генитальное влияние начинает сказываться, но поначалу оно слабо ощутимо. Последующая эволюция Супер-Эго в направлении генитальности в конечном итоге будет зависеть от того, какая форма оральной фиксации одержит верх, а конкретно, на стадии сосания или кусания. Главенство генитальной фазы как в отношении сексуальности, так и по отношению к Супер-Эго, зависит от достаточной силы фиксации на оральной стадии сосания. Чем дальше развитие Супер-Эго, и, аналогично, либидное развитие отходит от прегенитальной фазы, чтобы подступиться к генитальной, тем сильнее фантастические идентификации, тяготеющие к исполнению желаний [идентификации, порожденные образом матери, доставляющей оральное удовлетворение][27] сближаются с образом реальных родителей.

Имаго, предпочитаемые в эту раннюю фазу развития Эго несут отпечаток прегенитальных импульсов несмотря на то, что в действительности они основываются на реальных эдиповских объектах. Именно на этих ранних стадиях появляются фантастические и сокрушаемые имаго, которых пожирают и раздирают на мелкие клочки, и в которых мы узнаем некую смесь различных прегенитальных влечений. В продолжение эволюции либидо, эти имаго интроецируются под воздействием либидных точек фиксации. Однако Супер-Эго в своей совокупности содержит разнообразные идентификации, причисляемые к последующим стадиям развития, которыми оно отмечено. Когда вступает в силу латентный период, развитие Супер-Эго также, как развитие либидо, подходит к концу.[28] В ходе дальнейшего развития, Эго использует уже тенденции к синтезу, чтобы усилить объединение в единое целое с этими различными идентификациями. Чем более экстремальный и отчетливо контрастный характер носят эти имаго, тем менее удастся этот синтез, и тем труднее его буде поддерживать. Слишком сильное действие, проявленное этим типом имаго, интенсивность потребности в создании доброжелательных персонажей, противостоящих угрожающим, быстрота, с которой союзники трансформируются во врагов (что служит, кстати, объяснением, почему в играх так часто избегается реализация желаний), — все это показывает, что синтез идентификаций не удался. Этот провал объясняется амбивалентностью, тревожными тенденциями и недостатком стабильности или излишне скорой ее утратой, а как следствие, дефектным отношением с реальностью, столь характерной для детей-невротиков.[29] Необходимость синтезирования Супер-Эго вызывает трудности, с которыми сталкивается субъект, пытаясь договориться с Супер-Эго, продуцирующим имаго с настолько оппозиционными характеристиками.[30] Как только стартует латентный период и возрастают требования реальности, Эго начинает прилагать все более заметные усилия, чтобы завершить этот синтез, с целью обрести благодаря ему некий баланс между Супер-Эго, Оно и реальностью.

Я пришла к выводу, что расщепление Супер-Эго на первичные идентификации, интроецированные на различных стадиях развития, представляет собой механизм, аналогичный и теснейшим образом связанный с проекцией. Думаю, эти механизмы (расщепление и проекция) являются главными факторами, организующими тенденции к игровой персонификации. Благодаря им, синтез Супер-Эго, поддерживаемый в той или иной мере напряженными усилиями, может быть на какое-то время отложен. Помимо прочего, напряжение, созданное наблюдаемым перемирием между Супер-Эго, как единым целым, и Оно, уменьшается. Интрапсихический объект также оказывается менее жестоким и может перемещаться в направлении внешнего мира. Удовольствие, достигаемое таким способом, еще больше возрастает, когда Эго обнаруживает, что может различными способами добиться того, чтобы вклад тревоги и чувства вины сообщил психическим процессам способность находить благополучный исход, а следовательно, в значительной степени снижать тревогу как таковую.

Я уже упоминала, что игра раскрывает отношение ребенка к реальности. Далее постараюсь объяснить, почему это отношение столь тесно связано с условиями исполнения желаний и с персонификацией, которые до последнего служили нам критериями, позволяющими задавать основные характеристики психической ситуации.

В анализе Эрны долгое время никак не удавалось восстановить ее связь с реальностью. Казалось, не существует средства перекинуть мостик через пропасть, которая отделяла любимую и благожелательную мать от реальной жизни, и тех ужасающих преследований и унижений, которым та подвергала ребенка в играх. Но как только анализ вышел на уровень, на котором отчетливо проступили паранойяльные черты, все увеличивающееся количество деталей всплывало на поверхность, и в итоге из них предстала реальная мать, хотя и в деформированном и гротескном виде. В то же самое время проявилось отношение ребенка к подлинной реальности, то есть обнаружила себя та реальность, которая была подвержена явной деформации. С тонкой проницательностью внимательного наблюдателя, Эрна в мельчайших подробностях отмечала все действия и движения, которые предпринимали ее окружающие, но воспринимала их таким образом, который не имел ничего общего с реальностью, в той системе, где она подвергалась слежке и преследованию. Например, она пребывала в уверенности, что сексуальные отношения ее родителей (которые она, стоило ей остаться в одиночестве, воображала как бесконечно длящееся совокупление), и знаки внимания, которыми они обменивались, объясняются единственно желанием матери вызвать у нее ревность. Она приписывала тот же мотив любым материнским удовольствиям, и даже любому удовлетворению кого бы то ни было, а в особенности хорошо одетым женщинам, — все для того, чтобы досадить ей, и тому подобное. При том, она явственно ощущала, насколько странно выглядят эти идеи, и прилагала массу усилий, чтобы сохранять их в секрете.

В игре Джорджа, как я уже говорила об этом, изоляция от реальности была весьма очевидна. Игра Риты на первой стадии анализа, когда угрожающие и наказывающие имаго достигли своего апогея, также в очень незначительной степени отражала ее отношения с реальностью. Теперь перейдем к тому, как это отношение было выявлено во второй фазе психоанализа. Мы можем рассматривать его, как типическое отношение с реальностью для невротизированных детей, даже если по возрасту они намного обогнали Риту. В противоположность тому, что можно обнаружить у паранойяльных детей в этот период, она продемонстрировала своей игрой стремление избегать встречи с реальностью ровно в той мере, в какой реальность соотносилась с фрустрациями, которые девочка испытала в недавнем прошлом, но так и не смогла изжить.

Подобное поведение сопоставимо с тем уходом от реальности, который манифестировался в игре Джорджа, предоставляя ему большую свободу фантазирования, избавленного от всякого чувства вины по той самой причине, что просто не имело никакой связи с реальностью. В его анализе каждый следующий шаг в сторону адаптации к реальности высвобождал необходимое количество тревоги и порождал все больший отказ от фантазий. Когда такой отказ в свою очередь выявлялся, психоанализ всегда приводил к значительному прогрессу, а освобожденное фантазирование получало возможность более полно соотноситься с реальностью.[31]

У невротизированных детей устанавливается некий «компромисс», то есть определенная, крайне ограниченная часть реальности осознается, остальное отрицается. Массированное отрицание распространяется в том числе на подавляемые чувством вины мастурбационные фантазии, что приводит, в свою очередь, к блокированию процессов игры и обучения — общее место любого описания детского невроза. Навязчивые симптомы, в которых проявляется отказ (изначально это касается собственно игры), отражают этот компромисс между массированным подавлением фантазий и искаженными отношениями с реальностью. В таких обстоятельствах возможны только самые узкие компенсаторные формы.

Игра нормальных детей позволяет проявиться оптимальному балансу между фантазией и реальностью. Я бы хотела обрисовать различные отношения с реальностью, раскрывающиеся в детской игре в зависимости от того заболевания, которым страдает ребенок. Самый полный отказ от фантазирования и тотальное отсутствие отношений с реальностью мы обнаруживаем при парафрении. У детей-параноиков отношения с реальностью подчиняются мощнейшим фантастическим воздействиям и именно ирреальное превалирует над ними. Представленные в играх детей-невротиков переживания приобретают характерный оттенок навязчивости, сказывающийся на их потребности в наказании, согласованной с террором несчастливой развязки. Нормальные дети могут овладевать реальностью гораздо более эффективными способами, их игра демонстрирует, что способность адекватно реагировать и более комфортно проживать свои фантазии у них значительно выше. Кроме того, они способны переносить реальную ситуацию, даже когда не в силах ее изменить, потому что их более свободная фантазия легче обеспечивает им отказ от реальности, а также потому что более полное облегчение позволяет им в мастурбационных фантазиях в более «эгосинтонической» форме открыть для себя расширенные возможности для удовлетворения.

Теперь мы можем перейти к взаимосвязи между отношениями с реальностью и процессами персонификации и осуществления влечений. В играх нормальных детей эти процессы свидетельствуют о более сильном и длительном воздействии идентификаций, берущих свое начало на генитальном уровне. В той мере, в какой имаго приближаются к реальным объектам, отношения с реальностью улучшаются, причем у здоровых детей это характеризуется оптимальных принятием реальности. При наличии заболеваний (у психотиков или в случаях тяжелого обсессивного невроза), которые выделяются расстройством отношений или полным разрывом с реальностью, также наблюдается негативное исполнение желаний, когда в игре воплощаются Экстремально жестокие персонажи. В данной статье я попыталась продемонстрировать на основе этих явлений, что Супер-Эго, которое преобладает в них все еще находится на ранних стадиях своего формирования. Мои выводы сводятся к следующей мысли: господство угрожающего Супер-Эго, интроецированного в ходе первых стадий развития Эго является одним из основополагающих факторов психотических нарушений.

Настоящая статья содержит исследование важнейших функций механизма персонификации в играх детей. Мне бы хотелось далее подчеркнуть значимость этого механизма в психической жизни взрослых. Я пришла к заключению, что он отвечает за формирование одного из слоев феномена, который играет в ней существенную и универсальную роль, одного из важнейших явлений в психоанализе как детей, так и взрослых. Я имею в виду перенос. Когда деятельность фантазии ребенка полностью свободна, во время сеансов психоаналитической игры он приписывает психоаналитику самые разнообразные и противоречивые роли, например, мне приходилось, исполнять роль Оно. В такой проективной форме фантазии ребенка получают возможность пробиться к выходу с наименьшим ущербом в виде тревоги. Например, Джеральд, для которого я разыгрывала роль мамы-феи, преподносившей ему в подарок пенис отца, нередко назначал меня играть роль мальчика, который проникал ночью в клетку к львице с детенышами, нападал на нее, похищал у нее львят, убивал и пожирал их. Затем он сам становился львицей, которая обнаруживала меня и убивала с максимально возможной жестокостью, на какую только была способна. Эти роли чередовались в зависимости от аналитической ситуации и количества латентной тревоги. Чуть позже, например, малыш сам исполнял роль негодяя, который пробирался в клетку, а меня назначал играть жестокую львицу. Но вскоре львы были в одночасье заменены на игру в спасающую маму-фею, чью роль я также должна была исполнять. Ребенок к этому времени уже был способен самостоятельно играть роль Оно (это был явный признак прогресса в его отношениях с реальностью), так как его тревога несколько пошла на спад, что доказывал возникший образ мамы-феи.

Ослабление внутреннего конфликта или его перемещение во внешний мир посредством механизма расщепления и проекции является одним из главных стимулов переноса и движущей силой аналитической проработки. Более высокая активность фантазии и широкий диапазон позитивных персонификаций — это плюс ко всему еще и предварительное условие для установления оптимального трансфера. Параноики и вправду обладают очень богатой фантазматической жизнью, но так как жестокие идентификации, порождаемые тревогой, преобладают в структуре их Супер-Эго, сами персонажи, которых они выдумывают, по большей части носят негативный характер и, как правило, сводятся к ригидным типажам преследователей и преследуемых. Что же касается шизофреников, я думаю, что отношение к персонификации и переносу у них явно искажено, что помимо прочих причин объясняется также тем, что механизма проекции функционирует ущербным образом. Вот что действительно мешает установлению и поддержке адекватных отношений с реальностью и внешним миром.

Хотела бы подчеркнуть особо, что вывод о механизме персонификации как основе переноса навел меня на мысль о том, каков должен быть порядок применения моей техники. Я уже отмечала, с какой скоростью, зачастую, осуществляется переход от врага к союзнику и от «плохой» матери к «хорошей». В играх, которые задействуют идентификацию подобные изменения наблюдаются непрестанно, как только интерпретация высвобождает определенное количество тревоги. По мере как психоаналитик избавляется от жестоких ролей, принимаемых в ходе игры, и подвергает их анализу, вызывающие беспокойство имаго эволюционируют все дальше в направлении к благожелательным, а значит, более близким к реальности идентификациям. Иначе говоря, объективный принцип психоанализа — последовательное уменьшение чрезмерной жестокости Супер-Эго — поддерживается за счет принятия психоаналитиком на себя ответственности за исполнение ролей, которые выпадают ему в соответствие с аналитической ситуацией. Это утверждение всего лишь отражает требование, которое известно нам по психоанализу взрослых: аналитик должен всегда оставаться не более чем поддержкой, благодаря которой различные имаго могут быть оживлены, а фантазии пережиты с целью их дальнейшего анализа. Как только ребенок в своей игре в открытую назначает психоаналитику определенную роль, задача последнего вполне четко обозначается. Естественно, он должен сыграть, или по крайней мере дать понять, что он играет заданную роль.[32] В противном случае он рискует помешать прогрессу аналитической работы. Но это касается только некоторых стадий детского психоанализа, а также тех отдельных случаев, когда мы сталкиваемся с персонификацией в чистом виде. Гораздо чаще, как с детьми, так и с взрослыми встречается вариант, когда мы сами должны вычленить из аналитической ситуации или представленного аналитического материала детали той жестокой роли, которую нам приписывают, в зависимости от того, что именно получает возможность проявиться благодаря негативному трансферу пациента. Однако, что верно для персонификации в ее очевидной форме, соответствует истине и тогда, могу это удостоверить, когда персонификация принимает и более скрытые и замаскированные формы, сопоставимые с переносом. Аналитик, который хочет добраться до первичных имаго, порождаемых тревогой, то есть хочет подавить жестокость Супер-Эго в его зародыше, не должен отдавать особого предпочтения той или иной роли, но должен принимать ту роль, которую предлагает аналитическая ситуация.

В заключение я бы хотела остановиться на терапевтической проблеме и сказать несколько слов вот по какому поводу. Настоящая статья посвящена моей попытке показать, что самые болезненные и давящие переживания тревоги суть следствие влияния интроецированного Супер-Эго на самой ранней стадии развития Эго, а господство этого раннего Супер-Эго закладывает основу для зарождения и развития психоза.

Мой опыт вполне убедительно доказал мне, что благодаря игровой технике, можно анализировать ранние стадии формирования Супер-Эго у самых маленьких детей или чуть более старшего возраста. Анализ таких глубоких слоев психики может существенно снизить сильнейшую, хотя и полностью вытесненную тревогу, и распахнуть, таким образом, двери для процесса развития доброжелательных имаго, чье происхождение относится к оральной стадии сосания. Этот путь облегчает в дальнейшем переход к утверждению генитальности как в сексуальной жизни, так и в формировании Супер-Эго, что позволяет нам открыть захватывающие перспективы в диагностике и лечении психозов у детей.[33]

Переживание ребенком ситуации тревоги ее отражение в художественных произведениях и творческих порывах

1929

Прежде всего, я бы предложила в подробностях рассмотреть психоаналитический материал, представляющий особый интерес, поскольку что на нем основывается опера М. Равеля, чья премьера совсем недавно прошла в Вене. Мой рассказ об этом спектакле почти слово в слово взят из критической статьи Эдуарда Жакоба, вышедшей в «Берлинер Тагеблатт».

Ребенок шести лет сидит за домашней работой, но ничего не делает. Он покусывает кончик ручки и всем своим видом являет последнюю стадию лености, когда скука (l’ennui) уже перерастает в тоску (cafard).[34] «Я не желаю выполнять эти дурацкие задания», — восклицает он мелодичным сопрано: «Я хочу гулять в саду. На самом деле, мне хотелось бы съесть все пирожные, сколько их существует на земном шаре, или таскать кошку за хвост, или повыдергивать перья у попугая! я хотел бы устроить всемирный переполох! а больше всего мне бы хотелось поставить маму в угол!»

Наконец, открывается дверь. Все, что находится на сцене — огромного размера, — с целью подчеркнуть незначительный рост ребенка, потому мы даже не видим мать целиком: только ее юбку, фартук и руку. Рука указывает на стол, и голос на повышенных тонах спрашивает у ребенка, закончил ли тот домашнюю работу. Ребенок ерзает на своем стуле, и, демонстрируя матери явное неповиновение, высовывает язык. Мы слышим только шуршание юбки и следующие слова: «Сегодня ты получишь на ужин только черствый хлеб и чай без сахара!» Ребенка охватывает ярость. Он резко вскакивает, барабанит в дверь, смахивает одной рукой стоящие на столе заварочный чайник и чашки, которые вдребезги разбиваются и разлетаются на тысячи мельчайших осколков. Затем он запрыгивает на подоконник, открывает стоящую в проеме окна клетку и пытается проткнуть своей ручкой уворачивающуюся от него белку. Белка спасается бегством в открытое окно. Ребенок одним прыжком соскакивает с подоконника и тут же ловит кошку. Она орет благим матом, когда он вертит вокруг ее головы пинцетом. Затем он разводит в камине сильный огонь и катит через всю комнату чайник, пиная его ногами и подталкивая руками. Из чайника вырывается облако золы и пара. Ребенок размахивает пинцетом, представляя, что вооружился шпагой, и принимается раздирать им обои, которыми оклеены стены. Потом открывает корпус часов и вырывает медный балансир, выливает на стол содержимое чернильницы. В воздухе разлетаются его тетради и учебники. Ура! Свобода!….

Тут же предметы, которые он испортил, оживают. Кресло не позволяет ему усесться, диван не дает подушку, чтобы подложить под голову и поспать. Стол, стул, скамья и канапе поджимают ножки и вопят: «Прочь отсюда, несносный ребенок!» Часы невероятным образом страдают «желудочными коликами» и принимаются без остановки, словно сумасшедшие, отбивать время. Чайник наклоняется к чашке и заговаривает с ней по-китайски. Все вокруг изменяется и становится пугающим и жутким. Ребенок пятится, пока не упирается спиной в стену, дрожа от страха и отчаяния. Балдахин осыпает его сонмом искр. Ребенок пытается спрятаться за мебелью, но волокна гобелена расплываются, мешая ему, и тут же обретают прежний вид, снова являя своих пастушек с овечками. В голосе флейты, на которой играет пастушка, слышатся удручающие и жалобные ноты, а разрыв на обоях (на них изображены разлученные теперь Коридон и Амарилис) разрастается в системное разрушение — всего мироздания. Но мало-помалу эта печальная история сходит на нет. И тут из-под книжной обложки, как будто из глубины темной ниши, вдруг появляется какой-то очень пожилой человечек, совсем крошечного роста. Его одежды сплошь усеяны узорами из цифр, а шляпа имеет форму числа Пи. Он держит в руках линейку и что-то тараторит, одновременно исполняя замысловатые танцевальные па. Это — дух математики собственной персоной. Он решает проэкзаменовать ребенка: миллиметр, сантиметр, метр, барометр, квинтиллион — восемь на восемь дают сорок, три да девять будет два раза по шесть. Ребенок падает, почти лишившись сознания!

Едва дыша, он спешит укрыться в саду, окружающем дом, но и там не лучше, сам воздух пропитан ужасом. Повсюду насекомые и жабы, чье заунывное кваканье похоже на приглушенные стенания. Из поврежденного ствола дерева капля за каплей сочится смола, отдельные ноты становятся все протяжнее и тоскливее. Рои мух и стрекоз набрасываются на чужака. Совы, кошки и белки собираются вокруг него всем скопом. Спор о том, кому предоставить право первому наброситься и вцепиться в ребенка, перерастает в драку. Затем одна из белок, сраженная подлым ударом, падает, вереща, на землю. Не раздумывая, ребенок снимает с себя шарф и перевязывает беличью лапку. Животные в глубине сцены демонстрируют странное оцепенение и, похоже, они сомневаются. Ребенок шепчет: «Мама!», и вот, он возвращен в человеческий мир, где может рассчитывать на помощь, и в котором все устроено «разумно». «Это такой милый ребенок, он так хорошо себя ведет», — поют животные с самым серьезным видом. Наконец, они покидают сцену: это размеренное и вполне мирное шествие, — таков финал произведения. Некоторые из них не в силах удержаться от вскриков: «Мама!».

Рассмотрим теперь как можно подробнее сцены, в которых ребенок выражает свою радость разрушения. Они напоминают мне ситуацию из раннего детства, которую я описала в своих совсем недавних публикациях, посвященных ее фундаментальной роли как в формировании невроза у маленьких мальчиков, так и для их дальнейшего нормального развития. Мне бы хотелось особенно пристально рассмотреть столь многочисленные в данном примере угрозы, направленные против материнского тела и отцовского пениса. Белка в клетке и вырванный из корпуса часов маятник очевидно символизируют пенис, проникший в материнское тело. Речь идет, конечно же, об отцовском пенисе, который подвергается прямой атаке во время полового акта с матерью. Об этом же говорят и разодранные обои, на которых Коридон и Амарилис разлучены, — еще одно доказательство, что все эти повреждения для мальчика равнозначны «разрушению самой системы мироздания». Наконец, каково же использованное ребенком оружие, что служит ему средством нападения? Чернила, пролитые на стол, и опустошенный чайник, из которого вырывается облако золы и пара, представляют собой оружие самых маленьких детей, то есть их намерение напачкать с помощью собственных экскрементов.

Разбить, разодрать, воспользоваться пинцетом, словно шпагой, — все это действия, которые представляют собой еще один способ вооружиться, относимый к первичному детскому садизму, помимо собственных зубов, ногтей, мускулов и т. д.

В своем коммюнике перед последним конгрессом (1927), да и по другим поводам, мне уже приходилось описывать эту раннюю стадию развития, характеризующуюся атаками на материнское тело с помощью любых видов оружия, которые попадают в распоряжении инфантильных садистических тенденций. Но сегодня я могу расширить это описание и дать более точные координаты этой фазы в схеме сексуального развития, предложенной Абрахамом. Результаты моих исследований позволили мне сделать заключение, что фаза, на которой садизм достигает апогея во всех своих проявлениях, непосредственно предшествует первой анальной стадии и приобретает особое значение, хотя бы потому, что одновременно появляются и эдиповские тенденции. Это означает, что эдиповский конфликт зарождается под тотальной доминантой садизма. В моей гипотезе утверждается, что формирование Супер-Эго стартует вскоре за появлением первых эдиповских тенденций и что Эго подпадает под авторитет Супер-Эго именно в этом столь раннем возрасте. Такая гипотеза, я думаю, вполне объясняет поразительную мощь этой новой инстанции. Поскольку если объекты уже интериоризированы, все направленное против них вооружение садистических атак заставляет испытывать страх возможных репрессий со стороны как внешних так и интериоризированных объектов. Мне бы хотелось напомнить некоторые из ключевых понятий, так как теперь я хочу связать их с одним из понятий, введенных Фрейдом. Речь идет об одном из важнейших заключений, представленных в его работе «Торможение, симптомы и тревога», в которой излагается гипотеза относительно ситуации тревоги или переживания угрозы в раннем детстве. На мой взгляд, она придает наиболее точные и солидные основания психоанализу и еще лучше ориентирует нашу методику. Но, по моему мнению, психоанализ оказывается здесь перед необходимостью соответствовать еще одному, новому требованию. Гипотеза Фрейда такова: в раннем детстве существует угрожающая ситуация, которая подвержена определенным модификациям в ходе дальнейшего развития и которая служит источником активности для целой серии вызывающих тревогу ситуаций. Что же касается того нового требования, с которым сталкивается психоаналитик, оно звучит так: анализ должен полностью разоблачить все тревожные переживания, вплоть до того, что, в конце концов, он должен добраться до залегающих глубже всех остальных. Такое требование к полноте психоанализа добавляется к новому требованию, сформулированному Фрейдом в заключении к «Истории инфантильного невроза», где он утверждает, что исчерпывающий психоанализ подразумевает выявление примитивных переживаний. Это требование может быть выполнено до конца только при соблюдении условия, на которое я только что указала. Если понимать цель психоанализа как разоблачение всех пережитых ситуаций опасности из первого детства (сводя и разъясняя их в каждом конкретном случае через взаимосвязь между ситуациями тревоги, с одной стороны, и неврозом и развитием Эго, с другой), и он последовательно двигается к этой цели, то, думается мне, анализ скорее и вернее достигнет главной цели психоаналитической терапии в целом, то есть выздоровления от невроза. Мне также кажется, что все, что способствует прояснению и уточнению описания угрожающих ситуаций первого детства, чрезвычайно ценно не только с теоретической точки зрения, но и сточки зрения терапевтического эффекта.

Фрейд отмечает, что угрожающая ситуация раннего детства по определению сводится к утрате ребенком любимого лица (чье присутствие весьма желательно). У девочек, предполагает он, — это страх утраты объекта, что и составляет содержание самой угрожающей ситуации, а у мальчиков — это страх кастрации. Но мой опыт детского психоанализа доказывает, что обе эти ситуации — всего лишь модификации еще более ранней. Мне удалось установить, что у мальчиков страх кастрации отцом зачастую соединен с другой очень распространенной ситуацией, которая, мне думается, есть ни что иное, как одно из проявлений первичной тревоги. Как я уже отмечала, агрессия, направленная на материнское тело и возникающая в ходе психологического развития на пике садистической фазы, предполагает борьбу против пениса, находящегося внутри матери. Тот факт, что речь идет о родительском союзе, придает этой ситуации особую напряженность. В соответствие с уже существующим садистическим инициальным Супер-Эго, эти соединившиеся родители предельно жестоки и чрезвычайно опасны, что чревато нападением. Таким образом, ситуация тревожности, связанная со страхом кастрации отцом, — это не более, чем позднейшая модификация пережитой первичной тревоги, как я только что описала.

Думаю, что в оперном либретто, пересказанном в начале статьи, представлена именно порождаемая этой ситуацией тревожность. Говоря о ней, я уже рассматривала некоторые детали, относящиеся к одной из фаз, а именно, — к фазе садистических атак. Изучим теперь, что происходит после того, как ребенок позволяет свободно течь своим разрушительным стремлениям.

В самом начале текста автор статьи, использованной для примера, отмечает, что все видимые на сцене предметы — огромного размера, и это призвано подчеркнуть маленький рост ребенка. То есть тревога заставляет ребенка видеть окружающие его вещи и людей гигантскими — намного больше, чем есть на самом деле, хотя такая разница в росте невозможна. С другой стороны, мы обнаруживаем здесь то, что подтверждает каждый случай детского психоанализа: вещи являют собой человеческих существ, и чаще всего — это объекты тревоги. Вот, что написал по этому поводу автор статьи: «Испорченные вещи оживляются». Кресло, стол, стул, скамья и прочее нападают на ребенка, отказываются служить, вытесняют его в сад. Мы утверждаем, что мебель для сиденья и кровати, как правило, предстают в детском психоанализе символами защищающей и любящей матери, тогда как разодранная ткань гобелена означает разрушенное содержание материнского тела. Крошечный старичок в испещренных цифрами одеждах, появляющийся из-под книжной обложки, символизирует (представленного в виде пениса) отца в роли судьи, который собирается спросить с едва соображающего от тревоги ребенка по счетам за весь ущерб, что тот причинил, и за воровство, совершенное в материнском теле. Когда ребенок сбегает в мир природы, мы видим, что этот мир принимает на себя роль матери, на которую мальчик нападает. Враждебно настроенные животные символизируют усиление отца, которого он тоже атакует, ведь именно дети, предполагает он, находятся внутри матери. Происходящие в комнате инциденты повторяются в преувеличенном масштабе, в расширенном пространстве и умноженном количестве. Мир, превращенный в материнское тело, являет собой систему, которая демонстрирует ребенку его враждебность и преследует его.

В последующем онтогенезе садизм побеждается, когда субъект достигает генитального уровня. Чем интенсивнее утверждается эта фаза, тем более способным становится ребенок к объектной любви и к победе над собственными садистическими тенденциями, благодаря жалости и симпатии. Эта стадия развития также представлена в либретто оперы М. Равеля: когда мальчик почувствовал жалость к раненой белке и пришел ей на помощь, враждебно настроенный к нему мир изменяется и становится дружественным. Ребенок учится любить и верить в любовь. Животные делают вывод: «Это хороший, добрым ребенок, он прекрасно себя ведет». Глубокое психологическое проникновение автора либретто — Колетт, проявляется в тех обстоятельствах, которые сопровождают изменение установки ребенка. Например, когда он ухаживает за раненой белкой, он шепчет: «мама». И окружающие животные повторяют это слово вслед за ним. Это искупительное слово дало название всей истории: «Магическое слово» (Das Zauberwort). Этот текст также показывает нам, чем подстегивается детский садизм. Ребенок заявлял: «Я хочу пойти в сад погулять! мне хотелось бы съесть все пирожные, сколько их существует на земном шаре!». Но его мать грозит ему, что он получит только чай без сахара и черствый хлеб. Оральная фрустрация превращает мать из «хорошей» в «плохую» и вызывает у мальчика проявления садизма.

Теперь, я думаю, понятно, почему мальчик вместо того, чтобы мирно выполнять домашнее задание обнаруживает себя втянутым в одну из неприятнейших авантюр. Нужно было, чтобы с ним произошло все это: чтобы он оказался там под таким давлением давнего переживания тревоги, какого он еще не испытывал. Его беспокойство усиливается компульсивными повторениями, а жажда наказания поддерживает компульсивность (чья мощь так возросла), чтобы обеспечить ребенку реальное наказание; оно должно успокоить его тревогу, которая, как подразумевается, есть гораздо более тяжкое наказание для ребенка. Итак, мы знаем, что дети желают наказания не потому, что такие умные; чрезвычайно важно понимать, какую роль играет в появлении этого желания тревожность, а также образное содержание, которое ее формирует.

Далее позвольте привести из художественной литературы пример тревоги, связанной, как мне кажется, с самым ранним переживанием ситуации угрозы в индивидуальном развитии у девочек.

В одной из статей, названной «Пустое пространство», Карин Микаэлис рассказывает историю своей подруги, художницы Руфь Кьяр, чья художественная жилка была особенно заметна в созданном ею интерьере дома, но при этом открыто она не проявляла никакого таланта. Эта красивая, богатая и независимая женщина провела большую часть жизни в путешествиях и регулярно уезжала из своего дома, в украшении которого проявила столько тщания и вкуса. Время от времени у нее случались приступы депрессии, которые Карин Микаэлис описала следующим образом: «В ее жизни было только одно темное пятно. Посреди всего этого благополучия, которое обычно казалось ее естественным состоянием и выглядело таким мирным, она внезапно погружалась в самую глубокую меланхолию. Меланхолию, которая порождала у нее мысли о самоубийстве. Если она хоть как-то пыталась объяснить причины, то лишь произносила несколько фраз, что-то вроде: «Во мне есть какое-то пустое пространство, которое я никак не могу заполнить!».

Когда Руфь вышла замуж, она казалась совершенно счастливой. Но спустя совсем немного времени, ее меланхолические приступы возобновились. Карин Микаэлис говорит: «Пустое пространство, это проклятое место осталось пустым в очередной раз». Предоставляю продолжать автору: «Я уже говорила, что дом Руфь стал своеобразным музеем современного искусства? Брат ее мужа был одним из крупнейших художников в стране, и лучшие его картины украшали стены дома. Но перед самым Рождеством ее шурин забрал одну из картин, которую предоставил на время. Работа была продана. На стене осталось пустое пространство, которое, похоже, необъяснимым образом совпадало с пустым пространством внутри Руфь. Она погрузилась в пучину тоски. Пустое пространство на стене заставило ее забыть о своем благополучии, о друзьях, обо всем. Конечно, можно было повесить новую картину, впоследствии так и случится, но это не могло произойти немедленно, сначала требовалось подобрать подходящую замену».

«Пустое, безобразное пространство словно насмехалось над ней.

«Муж и жена сидели напротив друг друга и завтракали. Отчаяние затуманило взгляд Руфь. Но вдруг ее лицо преобразила улыбка: «Знаешь что? Пожалуй, я сама попробую что-нибудь напачкать на стене, пока мы не приобретем новую картину!» «Конечно, дорогая!» — ответствовал муж. Одна вещь была неоспорима: какой бы ни оказалась эта «пачкотня», она вряд ли могла быть более безобразной.

«Едва он вышел из комнаты, как она судорожно начала названивать в магазин, чтобы заказать принадлежности, которые — в общем, которые использовал брат ее мужа: кисти, палитру и все остальное, настаивая, чтобы заказ был доставлен немедленно. У нее не было пока ни одной идеи, с чего начать. Еще ни разу в жизни она не выдавливала из тюбика краску, не грунтовала холст, не смешивала цвета на палитре. Ожидая, пока доставят ее заказ, Руфь неподвижно стояла перед пустой стеной с куском угля в руке и чертила совершенно случайные линии, как Бог на душу положит. Может, ей следовало бы поймать машину, отправиться к шурину и выяснить, что нужно делать, чтобы писать? Нет, скорее она предпочла бы умереть!

«Ближе к вечеру, когда вернулся ее муж, жена побежала к ему навстречу с лихорадочно блестевшими глазами. Уж не заболела ли она? Руфь повлекла его в комнату со солвами: «Пойдем, сам увидишь!» И он увидел. Он не мог отвести взгляд от того, что ему предстало. Он был не в силах ни осознать, ни поверить своим глазам, просто не мог в это поверить. Руфь в полном изнеможении рухнула на канапе: «Ты веришь, что это действительно возможно?»

«В тот же вечер они послали за братом мужа. Руфь трепетала в тревоге, ожидая вердикта знатока. Но он тут же воскликнул: «Ты думаешь, я поверю, что это ты написала? Какой обман! Эту работу сделал опытный художник, никак не новичок. Но что за дьявол это может быть? Я не узнаю руку!»

«Руфь так и не смогла его переубедить. Он пребывал в уверенности, что она потешается над ним. Уходя, он сказал: «Если это ты написала, завтра я пойду дирижировать оркестром, исполняющим симфонию Бетховена, хотя я не знаю ни одной ноты!»

«Этой ночью Руфь почти не спала. Картина, которая висела на стене, была написана, в этом не приходилось сомневаться, это отнюдь не было сном. Но как это могло произойти? И что теперь будет?

«Она вся горела, внутреннее пламя пожирало ее. Она должна доказать самой себе, что это божественное невыразимое ощущение счастья, которое она познала, может повториться».

Карин Микаэлис добавляет, что после этого первого опыта, Руфь Кьяр мастерски написала множество картин, которые затем были представлены на суд публики и критики.

Карин Микаэлис отчасти обгоняет мою интерпретацию тревожности, испытанной героиней из-за пустой стены, и говорит: «На стене осталось пустое пространство, которое, похоже, необъяснимым образом совпадало с пустым пространством внутри Руфь». Между тем, что же означает это пустое пространство внутри молодой женщины, или, скорее, чтобы уточнить некоторые вещи, что значит это ощущение, что чего-то не хватает в ее теле?

Таким путем достигает сознания одна из идей, ассоциативно связанная с тревогой, которую я только что описала в моем отчете перед последним конгрессом (1927), — как глубочайшую тревогу, переживаемую девочками. Эта тревога — своеобразный эквивалент страху кастрации у мальчиков. Девочки также в очень раннем возрасте начинают испытывать садистические влечения, рождающиеся на первой стадии эдиповского конфликта и выражающиеся в желании похитить содержание материнского тела, а именно: отцовский пенис, экскременты, младенцев; и даже просто разрушить его. Такое желание вызывает сильнейшую тревогу: девочки боятся, как бы мать в свою очередь не украла содержание их собственных тел (в частности детей), и как бы они не были ею разрушены или изуродованы. По моему мнению, эта тревога, на которую, как на самую глубокую из всех возможных, прямо указывает анализ множества девочек и женщин, представляет собой ни что иное, как самое раннее переживание угрозы девочками. Страх остаться в одиночестве, потерять любовь или объект любви, которые Фрейд относит к наиболее глубоко залегающим инфантильным переживаниям у девочек, я считаю всего лишь одной из модификаций ситуации угрозы, только что мною описанной. Когда девочка, которая боится нападения со стороны матери на собственное тело, не видит свою мать, ее тревога акцентируется еще сильнее. Подлинное и любящее присутствие матери уменьшает страх «ужасной матери», чей интериоризированный образ уже обжился в сознании ребенка. На более позднем этапе развития, содержание страхов меняется: на месте страха нападения со стороны матери возникает боязнь потерять подлинную материнскую любовь, страх быть покинутой и остаться в одиночестве, — так изменяются страхи у девочек.

Чтобы доходчивее объяснить эти идеи, было бы небесполезно узнать, какие картины написала Руфь Кьяр после своей первой попытки, — когда она заполнила пустое пространство на стене изображением в натуральную величину обнаженной негритянки. За исключением единственной картины, изображающей цветы, она писала только портреты. Дважды Руфь написала портрет своей юной сестры, которая приехала пожить у нее, а затем портрет пожилой женщины и, наконец, портрет своей матери. Вот как Карин Микаэлис описывает эти два последних произведения: «Теперь она просто была не в силах остановиться. Следующая ее картина представляла пожилую женщину, на чьей внешности годы и разочарования оставили заметный след. Ее кожа покрылась морщинами, волосы поседели, а усталые добрые глаза помутнели. Она смотрит прямо перед собой со смирением и обреченностью, характерными для очень пожилого возраста, похоже, ее взгляд говорит: «Не беспокойтесь больше за меня. Мое время почти подошло к концу!»

«Совсем другое впечатление производит последнее произведение Руфь, а именно, портрет ее матери, ирландки канадского происхождения. Это дама, которая была вынуждена прожить долгие годы и до дна испить горькую чашу отверженности. В ней было что-то вызывающее, хрупкая, но величественная, она стоит, набросив на плечи шаль; в ней чувствуется сила и великолепие женщины из прежних времен, которая в любое время могла с пустыми руками вдохновить на битву пустыни. Какой волевой подбородок! Какая мощь в высокомерном взгляде гордых глаз!

«Пустое пространство было, наконец, заполнено».

Желание исправить и возместить психологический ущерб, причиненный матери, и таким образом, восстановиться самой, наглядно выявляют потребность, побуждавшую художницу писать эти картины. Портрет пожилой женщины на пороге смерти, похоже, является выражением первичного садистического желания, жажды разрушения. Желание раздавить свою мать, увидеть ее постаревшей, изможденной и разбитой, формирует потребность представить затем ее полной жизненной силы и красоты. Дочь может облегчить свою тревожность и попытаться восстановить и исправить свою мать, благодаря портрету. В детском психоанализе, когда выражение реактивных тенденций способствует выходу разрушительных желаний, мы всегда сталкиваемся с использованием рисунка и изображения, как способа их воссоздания. Случай Руфь Кьяр наглядно показывает, что базальная тревожность у девочки обладает решающим значением для развития Эго взрослой женщины, и что эта тревожность является одним из стимулов, который благоприятствует расцвету ее личности. С другой стороны та же тревожность может стать причиной серьезного заболевания и многочисленных отклонений. Подобно страху кастрации у мальчиков, последствия воздействия тревоги на развитие Эго зависит от поддержки некоего оптимума и уравновешенности различных факторов.

Важность символообразования для развития эго

1930

Основная идея, представленная в настоящей статье опирается на предположение, что существует такая ранняя стадия психического развития, когда воздействию инфантильного садизма подвержены все источники либидного удовольствия без исключения.[35] Что касается моего собственного опыта, я не раз убеждалась, что садистические тенденции достигают пика в своем развитии в ходе той фазы, которая стартует одновременно с возникновением садистически-оральных желаний проглотить материнскую грудь (или всю мать целиком) и стыкуется с переходом на раннюю анальную стадию. В этот период главная цель субъекта состоит в присвоении содержания материнского тела, а также его разрушении при помощи всех типов оружия, которым располагает инфантильный садизм. В то же время эта фаза включает в себя процесс втягивания в эдиповский конфликт. Пробуждаются и активизируются стремления к удовлетворению, связанные с гениталиями, но их влияние все еще остается неявным, так как над ними превалируют догенитальные влечения. Моя гипотеза всецело опирается на тот факт, что эдиповский конфликт зарождается в тот самый период, когда господствует садизм.

Внутри материнского тела ребенок ожидает обнаружить: а) отцовский пенис, б) экскременты и в) детей, — все эти элементы он воспринимает годными к потреблению, то есть съедобными. В соответствие с наиболее архаическими фантазиями ребенка (или «сексуальными теориями») по поводу совокупления родителей, отцовский пенис или все его тело целиком инкорпорируется в мать в ходе сексуального акта, значит, садистические атаки ребенка направлены против отца в той же самой степени, что и против матери. В своих фантазиях он кусает родителей, расчленяет их, стирает в порошок или разрывает в клочья. Эти атаки пробуждают у ребенка тревогу, так как он боится ответного наказания со стороны родителей, объединившихся, как ему кажется, против него. Затем тревога интериоризируется вследствие садистически-оральной интроекции объектов, подтверждающих появление первичного Супер-Эго. Я настаиваю, что эти ситуации тревоги на первой стадии развития психики переживаются как самые глубокие и тягостные. Моя практика показала, что в воображаемых атаках, направленных против материнского тела заметная роль отводится уретральному и анальному садизму, который довольно рано присоединяется к оральному и мускульному. В фантазиях ребенка экскременты превращаются в опасное оружие: мочеиспускание становится эквивалентом разрезания, прокалывания, сжигания, утопления, тогда как фекальные массы представляются скорее метательными орудиями и снарядами. В более поздний период, следующий за описанной фазой, эти откровенно агрессивные и жестокие нападения заменяются на скрытые, в которых садизм прибегает к гораздо более изощренным способам, а экскременты уподобляются отравляющим веществам.

Излишек садизма порождает тревогу и приводит в действие первичные механизмы защиты Эго. Процитирую Фрейда: «Вполне возможно, что перед тем, как Эго и Оно будут окончательно дифференцированы, а Супер-Эго разовьется в достаточной мере, психическим аппаратом используются иные средства защиты, отличные от тех, что окажутся в его распоряжении, когда он достигнет означенного уровня организации».[36] Многочисленные наблюдения за ходом проводимых психоанализов позволяют мне утверждать, что самую раннюю защиту Эго устанавливает, чтобы обезопасить себя от двух потенциальных угроз: от собственного садизма, направленного на себя же, и от ответных атак объекта. Эта первичная защита согласуется с уровнем садизма и жестока по природе своего происхождения, она принципиально отличается от позднее формируемого отрицания. По отношению к собственному садизму, как правило, она использует вытеснение, а в отношении объекта напрямую применяется разрушение. Садизм воспринимается, как источник все большей опасности, не только потому, что открывает доступ проявлениям тревоги, но и потому, что субъект чувствует себя уязвимым перед возможными атаками тем же оружием, что использовал он сам для разрушения объекта. Объект, в свою очередь, тоже превращается в источник угрозы из-за ожидаемых ответных нападений — репрессий, то есть возмездия. В итоге Эго, пока еще недостаточно развитое на данном этапе, вынуждено решать задачу, с которой просто не в силах справиться — попытаться совладать с самой острой тревогой, какая только может быть.

По мнению Ференци, идентификация, которая предшествует символизации, происходит из первых стремлений младенца заново обнаружить в каждом объекте свои собственные органы и убедиться в их функционировании. Согласно Джонсу принцип удовольствия делает возможным отождествление двух совершенно несходных между собой вещей, если их связывает интерес или удовольствие, который они вызывали. В другой статье, написанной несколько лет назад и посвященной этим понятиям, я прихожу к следующему выводу: символизм представляет собой основу для всякой сублимации и любого таланта, так как именно благодаря символическому уподоблению вещи, действия и интересы становятся предметами либидного фантазирования.

Сегодня я могу расширить сказанное и доказать, что механизм идентификации запускается не только либидным интересом, но вкупе с ним, и тревогой, возникающей по ходу вышеописанной фазы.[37] В связи с появлением желания уничтожить органы (пенис, влагалище, грудь), которые представляют для него объекты, субъект начинает их бояться. Страх порождает тревогу, которая вынуждает его соотносить эти органы с другими вещам и предметам и уподоблять их друг другу. Из-за такого уподобления уже сами эти вещи становятся тревожащими объектами, и ребенок вынужден до бесконечности воспроизводить этот процесс, что закладывает основу интереса к другим объектам и символизма как такового.

Символизм, таким образом, является не только первопричиной любой фантазии или сублимации, но и основой для выстраивания отношения субъекта с внешним миром и реальностью в целом. Я уже отмечала, что садизм в кульминационной точке развития и эпистемофилические тенденции зарождаются в то самое время, когда объектом является материнское тело и его воображаемое содержимое, а садистические фантазии на тему внутренности материнского тела представляют первичные и основополагающие отношения с окружающим миром и реальностью. В той мере, в какой субъекту удастся успешно преодолеть эту фазу, он и будет способен в будущем принять окружающий мир таким, какой он есть, и выстроить его соответствующий реальности образ. Итак, мы видим, что изначально реальность воспринимается ребенком полностью вымышленной, в ней он окружен объектами, вызывающими тревогу, с этой точки зрения, экскременты, органы, предметы, объекты одушевленные и неодушевленные представляются ему взаимозаменяемыми эквивалентами. С развитием Эго постепенно возникают и прогрессируют отношения с подлинной реальностью, все больше отдаляясь от реальности вымышленной. Развитие Эго и отношение к реальности в значительной мере будет зависеть от того, насколько Эго на самом раннем этапе сможет выносить давление первых ситуаций тревоги. Для этого, помимо прочего, требуется, как обычно, оптимальное сочетание целого ряда различных факторов. Необходимо, чтобы тревога была достаточно сильна, чтобы стать базой, подпитывающей обильное образование символов и фантазий, а Эго должно выдерживать ее воздействие, чтобы перерабатывать удовлетворительным образом, тогда эта основополагающая фаза будет иметь благоприятный исход, а Эго сможет нормально развиваться.

К таким выводам я пришла на основе моего аналитического опыта в целом, но в одном случае они получили просто поразительное подтверждение. В этом случае наблюдалась исключительно сильная блокировка развития Эго.[38]

Ситуация, о которой идет речь и которую я собираюсь описать довольно подробно, представляет собой случай четырехлетнего мальчика, который по бедности словарного запаса и интеллектуальным достижениям находился приблизительно на уровне младенца от пятнадцати до восемнадцати месяцев. Адаптация к реальности и эмоциональные отношения с близкими у него практически отсутствовали. Этот ребенок, его звали Дик, был почти лишен эмоций и оставался равнодушен как к присутствию, так и к отсутствию матери или няни. С самого нежного возраста он крайне редко демонстрировал признаки тревоги, да и в эти немногочисленные моменты она проявлялась ненормально слабо. За исключением одного единственного интереса, к которому я вернусь чуть позже, он ничем не интересовался, совсем не играл и не вступал ни в какие контакты с окружающими. Большую часть времени он был занят тем, что издавал бессмысленные звуки и шумы, которые воспроизводил беспрестанно. Когда он пытался говорить, то свой и так обедненный словарный запас применял в основном неверно. Дик не просто был неспособен объясниться — у него вообще не было такого желания. Мало того, мать иногда замечала в нем явные признаки враждебности, это выражалось в том, что зачастую он делал прямо противоположное тому, что от него ожидалось. Если она пыталась добиться, чтобы Дик, например, повторил за ней некоторые слова, иногда он произносил их, но чаще всего полностью искажал, хотя ин ой раз вполне мог выговорить эти же слова совершенно правильно. Нередко бывало так, что он повторял слова правильно, но продолжал механически твердить их снова и снова, как заведенный, и не прекращал, пока не доставал и не приводил всех вокруг в крайнюю степень раздражения. Как в первом варианте, так и во втором, его поведение существенно отличалось от поведения невротизированного ребенка. Демонстрирует ли ребенок-невротик свою оппозицию в форме бунта или починяется (даже если при том проявляется его излишняя тревожность), все же он делает это с определенной долей понимания и соотносит его, пусть и в малой степени, с тем человеком или объектом, с которым взаимодействует. Но в сопротивлении или послушании Дика эмоции и понимание отсутствовали напрочь. Даже причиняя себе вред, он демонстрировал почти полную нечувствительность к боли и не испытывал ни малейшей потребности, столь распространенной у малышей, чтобы его пожалели и приласкали. Особенно бросалась в глаза его физическая неуклюжесть. Он был не в состоянии воспользоваться ножом или ножницами, но, нужно заметить, совершенно нормально управлялся с ложкой во время еды.

Во время своего первого визита он произвел на меня следующее впечатление: его поведение в корне отличалось от того, как обычно ведут себя невротичные дети. Он спокойно, не проявив ни капли волнения, воспринял уход няни, а затем с той же невозмутимостью проследовал за мной в комнату, где принялся носиться взад и вперед без какой-либо цели и смысла. Несколько раз он обежал вокруг меня, будто я предмет мебели, не замечая и не выказывая заметного интереса к чему бы то ни было, что находилось в комнате. Пока он так носился, все его движения казались совершенно не скоординированными. Взгляд и выражение лица оставались застывшими и отчужденными, словно он пребывал где-то далеко. Подобный поведенческий рисунок не идет ни в какое сравнение с тем, как ведут себя дети в состоянии тяжелого невроза. Насколько я помню, в свое первое посещение, такие дети, обычно, даже не испытывая приступа тревоги, как такового, робко уходят куда-нибудь в уголок. Скованные и неловкие они усаживаются и застывают в неподвижности перед столиком, уставленным игрушками, или перебирают их одну за другой, тут же возвращая на место, так и не поиграв ни с ними. Сильнейшая латентная тревога вполне очевидна во всех их поступках и движениях. Забиться в угол комнаты или сесть за маленький столик — все равно, что найти убежище, где можно спрятаться от меня. Но поведение Дика не относилось к какому-либо объекту и не означало ничего, оно не было связано ни с эмоциональной реакцией, ни с тревогой.

В его прошлом можно выделить следующие обстоятельства: грудничком он пережил в высшей степени неудовлетворительный и даже разрушительный отрезок жизни, поскольку мать, тщетно пытаясь кормить его грудью в течение нескольких недель, едва не уморила голодом, пока, наконец, не прибегла к искусственному вскармливанию. В итоге, когда он был в возрасте семи недель, для него все-таки нашли кормилицу, но не сказать, чтобы ему стало от этого заметно лучше. К тому времени ребенок уже страдал от желудочных расстройств, от (выпадения прямой кишки, опущения?), а позже от геморроя. Несмотря на заботу и уход, на самом деле он никогда не получал подлинной любви, так как, едва он родился, у его матери возникло по отношению к нему сильнейшее чувство тревоги.[39]

Кроме того, ни со стороны отца, ни со стороны няни он никогда не получал достаточно эмоционального тепла, одним словом, Дик вырос в обстановке, крайне обедненной любовью. Когда ему исполнилось два года, у него появилась новая няня, более опытная и сердечная, а спустя какое-то время он довольно долго пробыл у своей бабушки, и та обращалась с ним очень нежно и ласково. Эти изменения не замедлили сказаться на его общем развитии. Мальчик научился ходить почти в обычном для этого возрасте, но заметные трудности возникли, когда пришла пора обучать его контролю над экскреторными функциями. Благодаря влиянию новой няни, ему сравнительно легко удалось выработать навыки соблюдения чистоплотности, и к трем годам Дик уже полностью овладел ими, что свидетельствовало о присущих ему в определенной степени честолюбии и способности понимать требования окружающих. В четыре года произошел еще один случай, обнаруживший его восприимчивость к порицанию. Няня узнала, что он мастурбировал и сказала ему, что это «гадко», и не следует больше этим заниматься. Запрет явственно вызвал у него наплыв страхов и чувства вины. Тем не менее, в целом, в возрасте четырех лет Дик прилагал существенные усилия, чтобы адаптироваться, в частности, к внешнему миру, например, он старательно заучивал большое количество новых слов. С самых первых дней жизни, чрезвычайно трудно решался вопрос с его кормлением. Когда для него наконец-то нашлась кормилица, ребенок не проявил ни малейшего желания сосать, и этот отказ сказывался и в дальнейшем. К примеру, позже, Дик не захотел пить из бутылочки. Когда настало время кормить его более твердой пищей, он отказывался ее откусывать и жевать, и упорно не принимал ничего, что не было растерто в кашицу. Но даже такую консистенцию, если он и не выплевывал, приходилось заставлять его глотать чуть не насильно. При новой няне отношение Дика к приему пищи несколько улучшилось, но, несмотря на отдельные позитивные сдвиги, основные трудности по-прежнему сохранялись.[40] Хотя появление ласковой и доброй няни повлекло за собой изменения многих сторон в развитии ребенка, основные проблемы оставались незатронутыми, поскольку даже с ней у Дика не возникло эмоционального контакта. Ни ее нежность, ни сердечное отношение бабушки не стали основой для формирования отсутствующих объектных отношений.

Проведенный с Диком психоанализ позволяет мне утверждать, что причины чрезмерной заторможенности его развития кроются в нарушениях на первых этапах его психической жизни, о которых я упоминала в начале данной статьи. У Дика очевидно обнаруживались конституциональная и общая неспособность Эго переносить тревогу. Генитальный импульс возник очень рано, что сопровождалось преждевременной и чрезмерной идентификацией с атакуемым объектом, и, соответственно, спровоцировало слишком раннюю защиту, направленную против садизма. Эго прекратило поддерживать фантазирование и всякие попытки устанавливать дальнейшие отношения с реальностью. Вскоре за вялым стартом в образовании символов последовала полная остановка. Усилия, осуществленные на более раннем этапе, оставили свой след в виде одного единственного возникшего интереса, изолированного и лишенного связи с реальностью, который не мог послужить основой для новых сублимаций. Ребенок был равнодушен к большинству предметов и игрушек вокруг себя и даже не осознавал их смысл и предназначение. Его интерес возбуждали только поезда и станции, а также дверные ручки и сами двери, в частности, процесс их открывания и закрывания.

Интерес Дика к этим предметам и действиям восходил к единому источнику: на самом деле он относился к проникновению пениса в материнское тело. Двери и замки олицетворяли собой «входы» и «выходы» из тела матери, а дверные ручки представляли пенис отца или его собственный. Отсюда следует, что процесс образования символов был остановлен ужасом Дика перед тем, что может быть сделано с ним (в частности, отцовским пенисом) после того, как он проникнет в тело матери. Кроме того, главным препятствием к его развитию стали защиты против собственных деструктивных импульсов. Он был абсолютно неспособен к любым агрессивным действиям, и основа этой неспособности была наглядно продемонстрирована им еще в младенчестве — отказом откусывать и пережевывать пищу. В возрасте четырех лет он все еще не умел пользоваться ножницами, ножами и другими приспособлениями и был поразительно неуклюж во всех своих движениях. Защита от садистических импульсов, направленных против материнского тела и его содержимого, возникшая в связи с фантазированием на тему соития, привела к прекращению фантазирования и остановке образования символов. Дальнейшее развитие Дика застопорилось, потому что он был неспособен отразить в своих фантазиях садистическое отношение к материнскому телу.

Особой трудностью, с которой мне пришлось бороться по ходу анализа, явилась не его нарушенная способность к членораздельной речи. В технике игры, которая следует за символическими репрезентациями ребенка и открывает доступ к его тревоге и чувству вины, мы в значительной степени можем обойтись без словесных ассоциаций. Но такая техника не ограничивается только анализом игры ребенка. Наш материал может быть получен (к чему поневоле мы вынуждены прибегать, когда у детей наблюдается торможение, связанное с игрой) из символики, проявляющейся в деталях его поведения в целом.[41] Однако у Дика символизм не был развит вовсе. Отчасти это объяснялось отсутствием каких бы то ни было аффективных отношений с предметами вокруг него, к которым он оставался почти полностью равнодушным. У него практически не было особенных отношений с каким-либо конкретным предметом, которые можно обнаружить даже у детей с очень серьезными нарушениями. Поскольку его психика не содержала эмоциональных или символических отношений с вещами, даже если ему доводилось ими пользоваться, случайные манипуляции с ними не были окрашены фантазией, то есть невозможно было рассматривать их как имеющих характер символической репрезентации. Безразличие к ближайшему окружению и трудности в установлении контакта с его психикой были всего лишь результатом отсутствия у Дика символических отношений с объектами, как мне показали отдельные черты в его поведении, в которых проявилось отличие от поведения других детей. В этой связи, необходимо было начать анализ с устранения данного основополагающего препятствия, мешающего выстроить контакт с психикой ребенка.

Как я уже упоминала прежде, в первый свой приход ко мне Дик не проявил никакого эмоционального отклика, даже когда няня оставила его со мной одного. Глянув на игрушки, которые я приготовила заранее, он не выказал ни малейшего интереса. Я взяла большой поезд и поставила его рядом с поездом поменьше и назвала их «поезд-папа» и «поезд-Дик». После этого он взял поезд по имени «Дик», покатил его в сторону окна и сказал говоря: «Станция». Я объяснила ему, что «Станция — это мама, Дик въезжает в маму». Он остановил поезд, выбежал в пространство между внешней и внутренней дверью комнаты, закрылся там и произнес: «Темно», а затем сразу же вбежал обратно. Так он выбегал и вбегал несколько раз подряд. Я опять объяснила ему: «Внутри мамы темно. Дик внутри маминой темноты». Тем временем он вновь схватил поезд, но тут же снова побежал в пространство между дверями. Пока я говорила, что он убегает в темноту мамы, он дважды повторил с вопросительной интонацией: «Няня?». Я отвечала, что няня скоро придет. Он в ответ повторил и запомнил мои слова, а позже употреблял их совершенно правильно. Когда он пришел во второй раз, то повел себя точно также, только теперь он выбежал из комнаты дальше, в прихожую, где было совсем темно. Он отнес туда поезд «Дик» и явно хотел, чтобы тот дальше там и оставался. В то же время, он то и дело переспрашивал: «Няня придет?» На третьем сеансе он вел себя на тот же манер, но не удовлетворившись беготней в прихожую и прятаньем между дверьми, он еще и забрался за комод. Там его охватила тревога, и впервые он позвал меня к себе. Страх совершенно очевидно проявился в том, как раз за разом Дик спрашивал про свою няню, а когда сеанс закончился, встретил ее с нескрываемым удовольствием. Одновременно с появлением тревоги проявилось и чувство зависимости, сначала от меня, а потом от няни, и в то же самое время он с явным интересом отреагировал на слова: «Няня скоро придет», которые я использовала, чтобы успокоить его. В противоположность своему обычному поведению ребенок повторял и запоминал их. В ходе третьего сеанса он наконец-то посмотрел на игрушки с интересом, в котором просматривалась известная доля агрессии. Дик показал на маленькую угольную тележку и произнес: «Резать». Я дала ему ножницы, и он попытался выцарапать маленькие черные брусочки из дерева, которые изображали уголь, но не смог правильно ухватить ножницы. В ответ на брошенный в мою сторону взгляд я вырезала кусочки дерева из тележки, после чего Дик бросил поврежденную тележку и ее содержимое в ящик и сказал: «Ушло». Я сказала ему, что это означает: он вырезает фекалии из тела матери. Тогда Дик вновь побежал в пространство между дверьми и тихонько поцарапался в дверь ногтями, подтверждая тем самым, что он идентифицирует это пространство с тележкой, а ее и само пространство — с материнским телом, которое он атакует. Дик сразу же вернулся обратно в комнату, подбежал к шкафу и заполз в него. В начале четвертого сеанса, мальчик заплакал, когда няня ушла — весьма необычно для него, но успокоился довольно быстро. На этот раз Дик пренебрег понятным пространством между дверьми и заинтересовался игрушками, рассматривая их намного внимательнее и с явно зарождающимся любопытством. Увлеченный этим занятием, он наткнулся на тележку, поврежденную в прошлый его визит, и на ее содержимое. Дик тут же отодвинул и то, и другое в сторону и прикрыл другими игрушками. После того, как я объяснила, что поврежденная тележку представляет его мать, он отыскал ее, собрал все маленькие кусочки угля и отнес все вместе в пространство между дверями. По ходу того, как прогрессировал его анализ, становилось ясно, что выбрасывая эти предметы вон из комнаты, ребенок указывает на вытеснение как поврежденного объекта, так и собственного садизма (или тех средств, которые использует садизм), который он проецирует его на внешний мир. Когда Дик наткнулся на тазик для мытья, он также указал на него как на символ материнского тела и явно выказал сильнейший страх, как бы не замочиться водой. Охваченный тревогой, Дик сразу же взялся вытирать ее, как со своей руки, так и с моей после того, как окунул ее в воду, а несколько позже продемонстрировал такую же сильную тревогу при мочеиспускании. Моча и фекалии представлялись ему опасными и причиняющими вред веществами.[42]

Совершенно очевидно, что в фантазиях Дика фекалии, моча и пенис означали объекты, при помощи которых он нападал на материнское тело, а потому воспринимал их как источник угрозы и для него самого. Эти фантазии провоцировали у него ужас перед содержимым тела матери, и, в особенности перед пенисом отца, который в его фантазиях находился внутри ее живота. Мы научились распознавать отцовский пенис и растущее чувство агрессии по отношению к нему во многих формах, среди которых преобладало желание съесть или уничтожить его. Например, однажды, Дик поднял маленького игрушечного человечка, поднес его ко рту и сказал, заскрежетав зубами: «Чай папа». Это означало: «Съесть папу».[43] Сразу после этого он попросил воды. Интроекция пениса отца пробуждала у него, как выяснилось, двойной страх: ужас перед пенисом, как примитивным Супер-Эго, причиняющим вред, и перед наказанием со стороны матери, ограбленной таким способом. Иначе говоря, Дик испытывал страх как перед внешним, так и перед интроецированным объектом. К этому времени, я уже могла ясно обозначить тот факт, о котором упоминала и который сыграл определяющую роль в его развитии, а именно, что генитальная фаза активизировалась у Дика слишком рано. Это было проявлено в том, что вышеописанные репрезентации вызывали не только тревогу, но и раскаяние, жалость и чувство, что он должен возместить ущерб. Например, он вкладывал мне в руки или пристраивал на колени маленькую куколку, складывал все игрушки обратно в ящик, и тому подобное. Столь раннее действие реакций, зарождающихся на генитальном уровне, проистекало из преждевременного развития Эго, что лишь затруднило его развитие в дальнейшем. Ранняя идентификация с объектом не могла еще быть соотнесена с реальностью, к примеру, однажды, когда Дик увидел у меня на коленях несколько щепок от карандаша, который я заточила, он произнес: «Бедная миссис Кляйн». Однако в другой похожей ситуации он сказал с точно такой же интонацией: «Бедная занавеска». Бок о бок с его неспособностью переносить тревогу, возникла преждевременная эмпатия, которая оказала решающее воздействие и вынудила его отвергать любые деструктивные стремления. Дик отрезал себя от реальности и остановил развитие фантазирования, найдя прибежище в фантазиях о темной и пустой материнской утробе. Таким образом, ему удалось оттянуть свое внимание от различных других объектов во внешнем мире, которые представляли содержимое материнского тела: от отцовского пениса, экскрементов и детей. Он считал, что ему следовало избавиться от собственного пениса, то есть от органа садизма, а также от собственных экскрементов (или ему приходилось их отрицать), потому что они представлялись агрессивными и опасными.

По ходу анализа мне удалось получить доступ к бессознательному Дика, войдя в контакт с зачатками фантазийной жизни и образованием символов, которые уже были проявлены, что повлекло за собой уменьшение подавляемой тревоги, и, соответственно, определенная ее часть получила возможность манифестироваться. Другими словами, посредством установления символических отношений с предметами и объектами началась проработка этой тревоги, и в том же процессе были задействованы его эпистемофилические и агрессивные импульсы. Каждый шаг вперед по этому пути сопровождался высвобождением новых порций тревоги и приводил к тому, что Дик в определенной мере отворачивался от предметов, с которыми успел установить эмоциональные отношения и которые по этой причине становились для него тревожными объектами. Насколько Дик отстранялся от этих объектов, ровно настолько он перемещал внимание на новые объекты, а его агрессивные и эпистемофилические импульсы устремлялись теперь уже к этим новым эмоциональным отношениям. Так, например, в течение некоторого времени Дик подчеркнуто избегал шкафа, но подробно исследовал раковину водопровода и электрическую батарею, которые облазил сверху до низу, вновь и вновь предоставляя выход своим деструктивным импульсам, направленным против этих объектов. Затем его интерес переместился на новые предметы или на те, с которыми он уже ознакомился раньше, но в тот момент проигнорировал. Он сызнова занялся шкафом, но в этот раз его интерес сопровождался гораздо большей оживленностью и любопытством, а также более проявленной тенденцией к агрессивности всякого рода. Ребенок стучал по нему ложкой, процарапывал и выковыривал ножом борозды, брызгал на него водой. Дик с увлеченностью исследовал петли, на которых была подвешена дверца, изучал, как она открывается и закрывается, замок и прочее. Потом забрался внутрь шкафа и стал расспрашивать меня, как называются различные отделы внутри него. Как следствие, по мере расширения его интересов, обогащался и его словарный запас, так как, наконец-то, он начал все больше интересоваться не только самими предметами, но и их названиями. Слова, которые он прежде слышал и пропускал мимо ушей, теперь запоминались и употреблялись им совершенно правильно.

Рука об руку с приумножением интересов и все более сильным переносом на меня стали возникать до той поры отсутствовавшие объектные отношения. В течение нескольких месяцев его отношение к матери и няне изменилось до нормального и приобрело эмоциональную окраску. Дик открыто выражал желание, чтобы они присутствовали, стремился обратить на себя их внимание и беспокоился, когда они уходили. В его отношениях с отцом также наметились различные и многочисленные признаки нормального развития эдиповой ситуации. В целом, с объектами формировались все более и более прочные отношения. Желание быть понятым, которое прежде отсутствовало, получило новую экспрессивную силу. Дик пытался сделать так, чтобы его поняли, при помощи своего все еще скудного, но стремительно расширяющегося словарного запаса, и старался его всячески обогатить. Плюс ко всему, некоторые признаки очевидно указывали, что у него устанавливаются адекватные отношения с реальностью. С начала его анализа прошло шесть месяцев, его ход и развитие, которое возобновилось по всем основным направлениям и продолжалось все это время, позволяет мне предположить благоприятный прогноз. Большинство специфических проблем, характеризовавших его случай, стали вполне разрешимыми. Так, установить с ним контакт оказалось вполне возможным даже на основе того небольшого количества слов, которые были ему доступны, удалось заставить его тревогу проявиться, несмотря на то, что поначалу признаки интереса или эмоций у него начисто отсутствовали. Далее открылся путь для того, чтобы постепенно разрешить и отрегулировать новые проявления высвобождаемой тревоги. Считаю необходимым подчеркнуть особо, что в случае с Диком я несколько модифицировала свою обычную технику. Как правило, я не интерпретирую материал до тех пор, пока он не будет выражен явно и не подтвердится различными репрезентациями. Но в данном случае, когда способность репрезентировать материал отсутствовала практически полностью, мне приходилось самой предлагать интерпретации и полагаться на собственные знания, поскольку поведенческие репрезентации Дика оставались по-прежнему относительно размытыми. После того, как удалось найти доступ к его бессознательному, я смогла активизировать и его тревогу, и другие аффекты. Репрезентации после этого стали значительно красноречивее, и вскоре я получила возможность перейти к технике, которую обыкновенно использую для анализа маленьких детей.

Я уже разъясняла, как мне удалось заставить тревогу проявить себя, снизив ее уровень в латентном состоянии. Как только она манифестировалась, у меня появился шанс частично развеять ее, благодаря интерпретации. Однако, тем временем выяснилось, что эффективнее она прорабатывается иным способом, а именно путем ее распределения между новыми предметами и интересами, благодаря чему она унизилась до уровня, приемлемого для Эго. Только дальнейший ход лечения сможет подтвердить, обретет ли Эго способность при таком количественном регулировании тревоги переносить и перерабатывать ее нормальный объем. В случае Дика речь шла, прежде всего, об изменении в ходе анализа основополагающего фактора его развития.

Единственное, что могло сработать в лечении этого ребенка, который был неспособен дать себя понять и чье Эго было закрыто от любого внешнего воздействия, — это настойчивые попытки отыскать доступ к его бессознательному и расчистить пути для развития Эго после смягчения бессознательных трудностей. В случае Дика, впрочем, как и в любом другом, подступы к бессознательному должны были пролегать через Эго. Изменения в ходе анализа доказали, что даже такое, крайне слабое развитие Эго, тем не менее, послужило достаточным условием, чтобы завязался контакт с бессознательным. С теоретической точки зрения принципиально важно, и я особо подчеркиваю, что даже в случае, когда нарушения развития Эго настолько серьезны, чтобы сохранялась возможность повлиять на него и развить как Эго, так и либидо, просто за счет изменений в ходе анализа бессознательных конфликтов. Причем, совсем не обязательно обременять Эго каким-либо специальным обучающим воздействием, даже недостаточно развитое. Если Эго ребенка, который вообще не вступал в отношения с реальностью, смогло выдержать снятие отрицаний при помощи анализа и не разрушиться под натиском Оно, вполне очевидно, что всерьез опасаться, будто у детей-невротиков (то есть в значительно менее экстремальных случаях) Эго может быть сокрушено разрушительным воздействием Ид, просто нет причин. Здесь также стоит отметить, что прежде неподдающийся никакому воспитательному воздействию, применяемому окружающими, в той мере, в какой психоанализ дал Эго возможность развиваться, Дик все больше открывался для такого воздействия, которое теперь могло следовать за инстинктуальными импульсами, мобилизованными анализом, и прекрасно соответствовало задаче контроля над ними.

Нам остался прояснить только вопрос о диагнозе. Доктор Форсайт квалифицировал этот случай как dementia praecox (раннее слабоумие) и посчитал допустимой попытку применить психоанализ. Казалось бы, его диагноз, подтверждался уже тем фактом, что клиническая картина вполне согласуется со множеством типичных признаков dementia praecox у взрослых. Вернемся еще раз к описанию случая: он определялся почти полным отсутствием аффекта и тревоги, бросались в глаза отрицание ребенком реальности и недоступность, отсутствие эмоционального раппорта, негативистское поведение, чередующееся с проявлениями автоматической покорности, нечувствительность к боли, персеверации, — все это симптомы, столь характерные для dementia praecox. Мало того, этот диагноз получил еще одно, дополнительное подтверждение: возможность органического заболевания исключалось на все сто. Во-первых, потому что такового не обнаружил во время обследования доктор Форсайт, а во-вторых, по факту выяснилось, что случай подлежит психоаналитическому лечению. Ведь сам ход анализа послужил мне доказательством и позволил окончательно отмести всякие подозрения о психоневрозе.

Напротив, другой факт — что существенной особенностью случая Дика было именно блокирование развития, а не регрессий вроде бы, противоречил диагнозу dementia praecox. Кроме того, сама dementia praecox чрезвычайно редко встречается в раннем детстве, вплоть до того, что многие психиатры не признают возможность этого заболевания в этом возрасте.

С точки зрения психиатрической практики я бы вообще воздержалась от дискуссии на тему окончательного диагноза, но в целом мой опыт детского психоанализа позволяет сделать несколько общих заключений о развитии психоза в раннем детстве. Я убедилась, что шизофрения значительно чаще встречается в этот период, чем принято считать. Вот несколько причин, почему она, в основном, не выявляется: 1). Родители, особенно из низших классов, как правило, обращаются к психиатру только в самом крайнем случае, то есть когда сами они уже ничего с ребенком поделать не могут. Следовательно, множество случаев так никогда и не попадает под медицинское наблюдение. 2). У пациентов, которых врачу удается обследовать, зачастую невозможно обнаружить наличие шизофрении всего за один короткий осмотр. Вот почему большинство случаев такого рода квалифицируются расплывчатыми определениями «задержка в развитии», «психическая недостаточность», «психопатическое состояние», «антисоциальная тенденция» и тому подобное. 3). Помимо прочего, в отличие от взрослых у детей шизофрения не так бросается в глаза, а ее проявления не вызывают особого удивления. Признаки, которые характеризуют это заболевание, у ребенка заметны намного меньше, так как в более мягких формах они вполне естественны, в том числе, и для нормального развития. Например, заметный разрыв с реальностью, отсутствие эмоционального раппорта, неспособность сосредоточиться на определенном занятии, глупое поведение и бессмысленные речи у ребенка не поражают нас как нечто несообразное. Мы не судим о нем так, как судили бы, если бы подобные признаки наблюдались у взрослого. Избыточная подвижность и стереотипные движения довольно распространены у детей и от шизофренических гиперкинеза и стереотипии отличаются разве что степенью выраженности. Автоматическая покорность должна быть чрезвычайно акцентированной, чтобы родители восприняли ее как-то иначе, чем простое «послушание». Негативистская установка обычно рассматривается как присущая конкретному ребенку «злобность», а диссоциация, обычно, вообще ускользает от внимания взрослых, как явление. Необходимо особенно пристальное наблюдение, чтобы заметить идеи преследования явно паранойяльного характера и ипохондрические страхи, которые нередко содержит фобическая тревога у детей, а, зачастую, этот факт обнаруживается только по ходу анализа.[44] Психотические черты характера встречаются у детей чаще, чем собственно психоз, но при неблагоприятных обстоятельствах они могут привести к развитию заболевания и в более позднем возрасте.

Проводя черту под сказанным, могу утверждать, что в полном объеме развившаяся шизофрения встречается у детей гораздо чаще, а присутствие шизоидных черт характера и вовсе более распространенное явление, чем принято думать. Я пришла к заключению, которое нецелесообразно было бы всесторонне доказывать в рамках настоящей статьи, что понятие шизофрении, в частности, и психоза, вообще, в том виде, в каком они встречаются в детском возрасте, должны быть существенно расширены. Полагаю, одной из главных задач детского психоанализа должно стать распознавание и излечение психозов у детей. Приобретенное таким образом психологическое знание, несомненно, внесло бы ценный вклад в наше понимание структуры психозов, а также помогло бы нам добиться более точной дифференцировки в диагнозах, относящихся к различным заболеваниям.

Если толковать предложенный термин в расширительном смысле, как предложено мною выше, думаю, что мы будем вправе классифицировать заболевание Дика как шизофрению. Верно, что оно отличается от типичной детской шизофрении тем, что его проблемой было заблокированное развитие, а не регрессия, которая в большинстве шизофренических случаев наступает уже после того, как была успешно достигнута определенная стадия развития.[45] Более того, серьезность нарушений в данном случае лишь подчеркивает нестандартный характер клинической картины. Тем не менее, у меня веские причины полагать, что дело не только в исключительности, и речь идет отнюдь не об изолированном случае, так как недавно я столкнулась с двумя аналогичными случаями у детей, приблизительно того же возраста, что и Дик. Я склонна думать, что если бы мы проявляли чуть больше проницательности в наших наблюдениях, когда к нам обращаются, то случаи подобного рода распознавались бы гораздо чаще.

Далее мне бы хотелось подвести итог своим теоретическим выкладкам. Я пришла к определенным выводам на основании не одного только случая Дика, но и многих других, менее ярко выраженных случаев шизофрении у детей в возрасте от пяти до тринадцати лет, а также на основании моего аналитического опыта в целом.

На ранних стадиях эдипального конфликта всецело доминирует садизм. Эти стадии разворачиваются в то же самое время, когда стартует оральный садизм (к которому присоединяется уретральный, мускульный и анальный) и завершаются, когда подходит к концу господство анального садизма.

Защиты против либидных импульсов возникают на более поздних стадиях эдипального конфликта, тогда как на ранних стадиях защиты направлены только против соответствующих деструктивных импульсов. Первая защита, которую устанавливает Эго, направлена против собственного садизма субъекта и против атакуемого объекта, поскольку и тот, и другой рассматриваются как источники угрозы. Природа такой защиты характеризуется жестокостью, не свойственной механизму вытеснения. У мальчиков она направлена, главным образом, против собственного пениса, как исполнительного органа их садизма, и служит одной из самых глубоких причин любых возможных нарушений сексуальной потенции в будущем.

Таковы мои гипотезы относительно нормального и невротического развития людей; рассмотрим теперь происхождение психозов.

На первом этапе фазы, в которой садизм достигает пика своего; развития, атаки ребенка представляют собой насильственные действия. В конечном итоге я пришла к тому, что именно этот этап определяется как точка фиксации dementia praecox. На следующем этапе той же фазы нападения уподобляются отравлению, и в них доминирует уретральные и анально-садистические импульсы. В нем, я считаю, скрывается паранойяльная точка фиксации.[46] Я хотела бы напомнить, что Абрахам подтверждает, что паранойя характеризуется регрессией либидо на раннюю анальную стадию. Мои выводы согласуются также и с гипотезой Фрейда, согласно которой точки фиксации dementia praecox и паранойи следует искать в нарциссической стадии, причем, точка фиксации dementia praecox предшествует фиксационной точке паранойи.

Утрированные и преждевременно возникающие защиты Эго против садизма мешают установлению адекватных отношений с реальностью и развитию фантазийной жизни. В дальнейшем приостанавливается садистическое овладение и исследование материнского тела и окружающего мира в целом (который в широком смысле представляет собой тело матери). Это вызывает более или менее полное прекращение символических отношений с предметами и объектами, заменяющими содержимое материнского тела, а в результате сворачиваются отношения субъекта с окружающими и реальностью. Подобный уход в себя становится причиной недостатка аффекта и тревоги, что является одним из симптомов dementia praecox. Таким образом, это заболевание представляет собой регрессию, подразумевающую спуск до самой ранней стадии развития, на которой тревога затормаживает или вовсе останавливает в фантазии субъекта садистическое овладение и разрушение содержимого материнского тела, и, соответственно, одновременно перестают поддерживаться любые отношения с реальностью.

Примечания

1

Эта работа в целом соответствует первой главе моей книги «Детский психоанализ», (Ремарка принадлежит самой Мелани Кляйн, сделана в 1947 году).

2

Другое заключение, доказательства которому я не могу привести в данной работе, всецело согласуется с первым.

Изрядное количество проведенных детских психоанализов позволяют мне утверждать, что выбор отца объектом своей любви у маленьких девочек совершается вследствие отнятия от груди. Эта фрустрация, за которой следует приучение к чистоте (процессы, которые представляются ребенку новым и болезненным лишением получаемой любви), ослабляет связи между младенцем и матерью и пробуждает гетеросексуальное влечение; оно еще больше усиливается благодаря нежности отца, интерпретируемой в настоящее время как соблазнение. Более того, в качестве объекта любви отец изначально лучше отвечает потребности в оральном удовлетворении. В сообщении, которое я зачитала перед конгрессом в Зальцбурге в апреле 1924, процитированы два примера, показывающие, что вначале дети воспринимают и хотят совокупление как оральное действие.

Предположительно, результаты воздействия этой фрустрации на развитие Эдипова комплекса у мальчиков выступают и как тормозящий, и как симулирующий фактор одновременно. Эти травмирующие переживания поначалу действуют как тормозящие, так как мальчик каждый раз возвращается к ним впоследствии, когда пытается избежать фиксации на матери. Именно они усиливают его отношение, обратное эдиповскому, они берут свое начало от матери и прокладывают путь комплексу кастрации. Я утверждаю, что как раз по этой причине в самом глубоком слое бессознательного дети обоих полов сильнее опасаются своих матерей, чем возможной кастрации. (Курсив автора).

С другой стороны, бывает и так, что одновременная фрустрация анального и орального влечений стимулирует развитие эдиповской ситуации у мальчиков, так как вынуждает их изменить либидную позицию и выбрать мать, как объект влечения и генитальной любви.

3

Я уже описывала в статье «Психоанализ маленьких детей» непосредственную связь, которая объединяет эти новообразования с тревожностью, исследуя взаимоотношения тревоги и торможения. (Более подробно см. Мелани Кляйн «Психоаналитические эссе», Париж, Пайо, 1968, стр. 110 — 141 / Essais de psychanalyse, Paris, Payot, 1968, p. 110 — 141).

4

Роро — ~ попа.

Kacki = какашки.

Kucken (нем. / разг.) = карапуз.

5

У Риты комплекс кастрации проявлялся в целом ряде невротических симптомов и сказывался на развитии ее характера. Ее игры также самым наглядным образом проявили сильнейшую идентификацию с отцом, страх не исполнить свою мужскую роль и тревогу, чьим источником служил комплекс кастрации.

6

Дети не могут изменять обстоятельства своей жизни, как это часто происходит у взрослых в конце психоанализа. Но ребенок может получить чрезвычайно важную помощь, которая позволит ему почувствовать себя более комфортно в заданных обстоятельствах и успешнее развиваться. Более того, исчезновение невроза у ребенка зачастую устраняет и внешние затруднения. У меня есть множество подтверждений, что, например, материнские реакции становились существенно менее невротичными, когда психоанализ вызывал у ребенка благоприятные изменения.

7

Проводимые мной сеансы психоанализа всякий раз подтверждают, какое множество самых разнообразных вещей могут означать в играх, например, куклы. В некоторых случаях они символизируют пенис, иногда отцовский, похищаемый из материнского тела, а подчас принадлежащий самому маленькому пациенту, и т. д. Только изучая игру, ее интерпретацию в мельчайших деталях, можно уловить эти связи и сделать интерпретации по-настоящему эффективными. Материал, который дети подтверждают по ходу аналитических сеансов, когда переходят от игр с игрушками к драматизациям (разыгрыванию по ролям), затем к играм с водой, к вырезанию или рисованию; манера игры, которую они избирают; причины, по которым они бросают один вид занятий и переходят к другим; способы, которые они выбирают для репрезентации, — все вместе они составляют факторы, которые так часто выглядят слишком запутанными и лишенными всякого смысла. Но для нас они предстают в своей внутренней значимости и сложности взаимосвязей, как мысли и источники, которые привлекают наше внимание и вскрывают их значение, если мы интерпретируем их точно также как сны. Больше того, зачастую ребенок представляет в игре сон, который он только что рассказал, не менее часто он выражает в игре, которая следует за рассказом, связанные с ним ассоциации, а нам остается только их разгадать; таков самый значимый способ самовыражения ребенка.

8

Зигмунд Фрейд «Пять случаев психоанализа»

9

На VII международном психоаналитическом конгрессе, прошедшем в Зальцбурге в 1934 году, мне удалось продемонстрировать, что фундаментальные механизмы детской игры и любых последующих сублимаций представляют собой разгрузку от мастурбационных фантазий. Это основополагающий факт определяет любую игровую активность и постоянно стимулирует игру (в ее компульсив-ном повторении). Заторможенность в процессе игры или обучения является следствием чрезмерного отказа от таких фантазий, а вместе с ними и от воображения вообще. Сексуальные переживания ассоциативно связаны с этими фантазиями и также представлены в игре. В представляемом и разыгрываемом опыте воспроизведение примитивных сцен имеет первостепенную важность и регулярно выходит на первый план в психоанализе малышей. Только после длительного психоаналитического периода, после того, как были частично разоблачены и прояснены примитивные сцены и проблемы генитального развития, мы можем подступиться к репрезентациям прегенитальных переживаний и фантазий.

10

Это приучение, воспринятое Эрной как принудительное и предельно жестокое, происходило на самом деле без малейшего намека на жестокость и настолько просто, что в возрасте одного года ребенок уже перестал пачкать штанишки. Ее честолюбие, которое проявилось исключительно рано, в данном случае стало мощнейшим стимулом, но и заставило ее рассматривать любые меры, предпринимаемые с целью сделать ее чистой, как насилие, что и послужило причиной быстрого развития в столь раннем возрасте глубокого чувства вины. Впрочем, это уже стало довольно распространенным — считать, что чувство вины играет важнейшую роль в процессе приучения ребенка к чистоте, здесь мы впервые имеем дело с проявлениями Супер-Эго.

11

Коллоквиум был собран Британским Психоаналитическим обществом 4-го и 18-го мая 1927 года. Следующий текст соответствует моему выступлению по проблемам детского психоанализа. В ходе коллоквиума пристальный интерес вызвала книга Анны Фрейд «Введение в технику анализа детей», опубликованная в Вене в 1926 году. Расширенная версия этой книги «Психоаналитическое лечение детей» (Париж, ПЮФ, 1951), показывает, что идеи Анны Фрейд эволюционировали, отталкиваясь от нескольких базовых точек и сблизились с моими. Эти изменения представлены в постскриптуме, заключающем данный текст. Между тем, настоящая работа сохраняет свою ценность с точки зрения представленных в ней идей. (Ремарка Мелани Кляйн, 1947).

12

Более подробно см. 3. Фрейд «Пять случаев психоанализа».

13

Курсив редакции повторного издания.

14

Более подробно см. Эрмина фон Хуг-Хелльмут «О технике анализа детей», Международный психоаналитический журнал, том II, 1921 год.

15

Более подробно сноску см. в статье «Общие психологические принципы детского психоанализа»: в данной книге на стр. 7 и далее по тексту.

16

Мне следовало бы пойти еще дальше. Не думаю, что задача состоит в том, чтобы во время аналитического сеанса подвести ребенка к сознательному стремлению «исключить любое намерение управлять всеми своими мыслями и действиями в их свободном течении». Речь идет скорее о том, чтобы научить его распознавать все то, что находится за рамками собственного бессознательного, не только в ходе аналитического сеанса, но также и в жизни вообще. Характерная особенность отношений, которые ребенок устанавливает с реальностью, заключается (как я уже упоминала в статье «Общие психологические принципы детского психоанализа») в его попытках избежать и отвергнуть все, что не согласуется с его же собственными бессознательными побуждениями, даже если это подразумевает гораздо более широкий спектр проявлений этой реальности.

17

В своей статьей под названием «Психоаналитическое исследование формирования характера» Абрахам пишет: «Но зависимость от либидо, в которой остаются черты характера, в общем и целом, не ограничивается определенным периодом жизни, так или иначе, она продолжается на протяжении всей жизни. Поговорка «Добродетель, не ведающая порока» (дословно: «Юность, не ведающая порока») иллюстрирует тот факт, что в самом нежном и юном возрасте характеру недостает зрелости и завершенности. В то же время не следует переоценивать стабильность характера, даже, если она и устанавливается в гораздо более старшем возрасте».

18

Я в подробностях изложила этот случай на симпозиуме Немецкого психоаналитического общества в Вюрцбурге осенью 1924 года, а также на конференции, организованной в Лондоне в 1925 году. В недалеком будущем я намерена опубликовать его описание. Когда анализ достаточно продвинулся, мне удалось выяснить, что за этим тяжелым обсессивным неврозом скрывалась паранойя.

19

Маленькая пациентка Анны Фрейд дала этому очень точное определение, когда рассказывала, как ей удалось одержать победу над своим "дьяволом", и таким образом обозначила объект для анализа (на стр. 32): «Вы должны мне помочь перестать быть такой несчастной, если я должна стать сильнее, чем он». Тем не менее, полагаю, что этой цели невозможно достичь иным способом, кроме как раскрыв самые архаичные оральные и садистически-анальные фиксации и связанное с ними чувство вины.

20

Основано на переводимой игре слов т. к. может быть произведено от фр. «mordre» — кусать, жалить, злословить, а также впиться (колесами в землю), сцепиться, врезаться, клевать (о рыбе) и попасться на удочку, и даже накладываться и заступить за (черту, линию старта). Отсюда это могут быть слова от «кусаки» («mordant» — кусачки, технич.) и «колючки» до «ухвата» и «кирпичника» — от «mordorer» (оттенять красно-коричневым, т. е. кирпичным цветом с золотистым оттенком), что связано с огнем, и даже «убийцы» («mort» — смерть), хорошо бы проверить по англ. или нем. изданию.

21

Более подробно см. си. 6). в статье Общие психологические принципы детского психоанализа

22

Я надеюсь в скором времени опубликовать книгу, которая будет содержать подробное описание этого случая и его развития в ходе анализа.

23

Джордж, как и большинство других детей, постоянно прилагая массу стараний, чтобы удержать в секрете содержание своих тревожных переживаний. Тем не менее, оно явно прорывалось и накладывало заметный отпечаток на все его поведение.

24

По мере того, как Джордж взрослел, его отвержение реальности и отдаление от нее только усиливалось и акцентировалось. В конечном итоге, он был бел остатка захвачен собственными фантазиями и всецело погружен в их перипетии.

25

Рита страдала от невроза навязчивых состояний, крайне редко встречающегося в ее возрасте. Он характеризовался чрезвычайно сложным ритуалом сборов и укладывания в постель на ночь и другими симптомами навязчивого беспокойства. Мой опыт вполне позволяет утверждать, что когда ребенок страдает от подобных заболеваний, отмеченных настолько явным отпечатком невротической навязчивости в том виде, в каком мы сталкиваемся с ней у взрослых, его воздействие, как правило, весьма серьезно сказывается на общем состоянии ребенка. С точностью до наоборот, изолированные навязчивые черты, относимые в общей совокупности к инфантильному неврозу, составляют, на мой взгляд, совершенно нормальное явление.

26

Мы обнаруживаем пример действия подобного механизма в фантастической убежденности, что Бог посылает свою помощь и поддержку, какие бы зверства и злодейства не совершались с целью сокрушить врага и его страну (чему служит подтверждением многочисленные случаи в ходе последней войны).

27

В двух моих предыдущих статьях я прихожу к заключению, что для детей как одного, так и другого пола, смена матери, как первичного объекта оральной любви, и переключение на другой объясняется оральными фрустрациями, переживаемыми из-за нее, а также тем, что образ вызывающей фрустрацию матери продолжает поддерживаться в психической жизни ребенка, как мать, которая заставляется себя бояться. Здесь мои выводы совпадают с положениями Радо, который относит к тому же источнику причины расщепления материнского образа на плохую и хорошую мать и делает ее отправной точкой для своего понимания генезиса меланхолии. («Проблемы меланхолии», Международный психоаналитический журнал, № 9,1928, стр. 420).

28

Фенихель в одной из своих работ, посвященной моему вкладу в исследование процесса формирования Супер-Эго ошибочно полагает, что я отношу завершение развития Супер-Эго ко второму или третьему году жизни ребенка. В своих публикациях я всего лишь высказываю гипотезу, что процессы формирования Супер-Эго и развития либидо подходят к концу одновременно.

29

По мере продвижения в ходе психоанализа, воздействие угрожающих персонажей всю больше утрачивает свою эффективность, тогда как персонажи, которые способствуют исполнению желаний, становятся все более отчетливо представленными в игре, а их существование существенно продлевается. В то же самое время нельзя не заметить, что желание играть возрастает в такой же пропорции, в какой развязка игры приближается к наиболее удовлетворительной. Соответственно ослабевает пессимизм и возрастает оптимизм ребенка.

30

Зачастую у ребенка бывает представлен полный набор родительских образов, начиная о «мамы-великанши» или «матери, которая подавляет» вплоть до абсолютно доброжелательной «мамы-феи». Мне непосредственно приходилось встречаться с образами «мамы промежуточной» и даже с «мамой — на три четверти», представляющих некий компромисс между остальными экстремальными примерами.

31

Подобный прогресс также сопровождался постоянным прирастанием способности к сублимации. Фантазии, освобожденные от чувства вины, обретают возможность сублимироваться более соответствующим реальности образом. Я могла бы добавить здесь, что результаты анализа детей намного превосходят то, чего мы обыкновенно добиваемся с взрослыми, особенно, в том, что касается укрепления способности к сублимации. Мы регулярно наблюдаем, причем, даже у самых маленьких детей, что стоит только устранить чувство вины, как сразу же появляются на свет новые сублимации, а те, что существовали прежде, заметно усиливаются.

32

Когда ребенок предлагает мне сыграть слишком сложную или неприятную роль, я выполняю его желание с оговоркой, что «Я буду, как будто я уже это сделала».

33

Только в самых экстремальных и запущенных случаях психозы у ребенка приобретают характер, аналогичный психозам взрослого. В менее тяжелых случаях психоз может быть обнаружен в основном только благодаря углубленному анализу, продолжающемуся достаточно длительный период времени.

34

В подлиннике использованы слова на французском языке. (Прим. переводчика).

35

Более подробно см. в моей статье «Ранние стадии эдиповского конфликта». (Опубликовано в «Психоаналитических эссе», за 1921 — 1945 гг., Париж, Пайо, 1968).

36

Зигмунд Фрейд «Торможение, симптомы и тревога».

37

Более подробно см. Мелани Кляйн «Психоаналитических эссе», там же.

38

Термин «inhibition» (торможение) можно также перевести, как «задержка», «подавленность», «скованность», «остановка», «застопорившееся» развитие и т. п. Так как далее в тексте сама М. Кляйн употребляет некоторые из них в определенном, в т. ч. негативном контексте, а другие нагружены посторонними коннотациями, избран термин «блокировка развития», «блокирование» (как процесс), поскольку наиболее полно и точно отражает описанный механизм и действие, обратное ему, т. е. освобождение или «разблокирование». Ср. у Фрейда «Торможение, симптомы и тревога», перевод с нем. (Прим. русск. переводчика).

39

Незадолго до того, как ребенку исполнился один год, ей пришло в голову, что он ненормальный; подобное переживание вполне могло негативно сказаться на отношении к сыну.

40

Хотелось бы добавить, что в ходе анализе Дика именно этот симптом до последнего оставался самым трудноодолимым.

41

Подобный подход применим в психоанализе исключительно на подготовительных этапах и носит крайне ограниченный характер. Как только будет обнаружен подступ к бессознательному, а тревога пойдет на убыль, игровая активность, вербальные ассоциации и все остальные формы репрезентации материала будут все свободнее проявлять себя; и, одновременно, благодаря аналитической работе начнет развиваться Эго.

42

Точно также объясняются весьма своеобразные страхи, которые мать Дика впервые заметила, когда ему едва минуло пять месяцев, а в последствии проявлялись лишь время от времени. В процессе дефекации и мочеиспускания ребенок явственно демонстрировал признаки огромной тревоги. Стул при этом не был твердым, следовательно, тот факт, что он страдал от ____________ и геморроя не мог служить удовлетворительным объяснением его страхов, тем более, что такие же в точности проявления сопровождали мочеиспускание. Во время аналитических сеансов эта тревога набирала такую интенсивность, что если Дик сообщал мне о том, что хочет помочиться или сходить на горшок, то не мог, как в первом, так и во втором случае, решиться на это без долгих и мучительных колебаний, изобличающих глубочайшую тревогу, так что у него на глаза наворачивались слезы. Когда мы проанализировали эту тревогу, его отношение и к той, и к другой функции заметно поменялось, а в настоящее время стало практически нормальным.

43

«Чай папа» — так переводится с английского «tea daddy»; что можно понять, если переместить в конец слова «tea» букву «t», благодаря такому перемещению получается «eat daddy», то есть «съесть папу». (Примечание фр. переводчика)

44

Ср. с моей статьей «Персонификация в играх детей», (1929 г.).

45

При всем при том, сам факт, что в ходе анализа Дика удалось установить контакт с его психикой и добиться заметного прогресса за относительно короткий срок, позволяет предположить возможность определенного латентного развития, происходившего параллельно со столь слабо проявленным внешне. Но даже если бы наше предположение оказалось верным, общее развитие этого ребенка до сего времени протекало столь противоестественно вяло, что гипотеза о регрессии с некой ранее достигнутой стадии вряд ли могла получить убедительные подтверждения.

46

Материал, на основе которого я пришла к такому заключению, я намерена привести в отдельной работе, где собираюсь в подробностях изложить доказательства в его поддержку. (Более подробно см. мою книгу «Психоанализ детей»).

Content

Мелани Кляйн
Детский психоанализ

Общие психологические принципы детского психоанализа

Коллоквиум по детскому психоанализу

Персонификация в детской игре

Переживание ребенком ситуации тревоги ее отражение в художественных произведениях и творческих порывах

Важность символообразования для развития эго

Примечания