Милн Алан Александр

Столик у оркестра

Алан Александр Милн

Столик у оркестра

Я пригласил Марцию на ленч в «Турандот».

Приятно появиться в обществе с такой прелестной девушкой: красивой, элегантной, притягивающей взгляды, восхищенные или завистливые, тех, кто сидит за соседними столиками, но (и в этом изюминка ее очарования) как бы не замещающей их, отдающейся всем сердцем (если оно есть), душой (вероятно, отсутствующей) и глазами (небесно-голубыми) своему спутнику. Вместе с тем она весьма занятна, в том смысле, что после двух коктейлей создается впечатление, будто или вы, или она, или кто-то еще очень удачно развлекает компанию, а улыбки и веселый смех всегда способствуют хорошему аппетиту. Короче, пригласить Марцию на ленч – одно удовольствие.

Одно из преимуществ ленча заключается в том, что он редко ведет к импульсивному предложению руки и сердца. Я подозреваю, хотя и бездоказательно, что однажды после обеда предложил Марции выйти за меня замуж. Если так, то она, должно быть, отказала мне, потому что я до сих пор холостяк. К тому вечеру (минул уже год) я убедил себя, что влюблен, и соответственно допускал возникновение ситуации, когда неожиданно услышу, что прошу ее руки. Наутро я проснулся в полной уверенности, что накануне до моих ушей долетели произнесенные мною роковые слова. Следующие шесть часов я пытался представить себе нашу совместную семейную жизнь, от зари до зари, от декабря до декабря. И пришел к выводу, что непосредственные, то есть явные преимущества подобной близости, не сулящие ничего, кроме удовольствия, столь очевидны, что противиться им просто бесполезно.

Ближе к вечеру, чуть нервничая, я позвонил Марции.

Я чувствую себя не в своей тарелке, общаясь с кем-либо посредством телефонной трубки. В этом я не отличаюсь от большинства мужчин: терпеть не могу говорить по телефону. Она же, как и многие, если не все женщины, буквально упивается телефонной болтовней. В отличие от меня, она не боится, что наш разговор может услышать кто-то еще, не смущает ее даже присутствие других людей в пределах слышимости. В данном случае еще больше тяготила меня неопределенность: я не знал, говорю ли с моей нареченной или нет. Но довольно быстро выяснил, что она не считает себя невестой, а чуть позже стало ясно, что и я не являюсь отвергнутым поклонником. Наш столик находился около оркестра, и мне подумалось, что она не расслышала моих слов.

Марция живет в роскошной квартире на Слоун-стрит. В экономической основе содержания этой квартиры есть что-то загадочное, для меня, разумеется, не для Марции. Окружена завесой тайны и вся финансовая сторона ее жизни. У нее есть, или были, отец и мать. Пространные упоминания то об одном, то о другой, указывают на то, что они благополучно здравствуют, но я никогда их не видел и не знаю, где они живут. В то же время, работа или торговое дело ее отца позволяют ему ежеквартально выделять дочери определенную сумму. Марция и сама зарабатывает себе на жизнь, выполняя конфиденциальные поручения какой-то фирмы в Ричмонде. Мне об этом известно, потому что пару раз ричмондской фирме внезапно понадобились ее услуги и наши намеченные ранее свидания не состоялись. «Ты забываешь, дорогой Дэвид, что я работаю», – с упреком говорила она, сообщая печальную новость. Да и неудивительно забыть об этом. Не так-то легко представить себе работающую Марцию. Следовало помнить и о том, что квартира принадлежала не Марции, а ее подруге, которая иногда звалась Ильзой, а в других случаях Джейн. Судя по всему, ей, как и всем нам, при крещении дали два имени. Подруга оставила квартиру Марции, так как сама отбыла то ли в свадебное путешествие, то ли на демонстрацию новых моделей одежды в Южную Америку. Возможно, причиной отъезда послужили оба этих события. По крайней мере, я понял, что отсутствовать она будет неопределенное время. Меня восхищает, что подруг у Марции ничуть не меньше, чем друзей. И все они полны желания что-нибудь ей одолжить или подарить.

Ясно, что с такими возможностями Марция может позволить себе квартиру на Слоун-стрит. Даже не знаю, с чего я предположил, что в этом есть что-то таинственное. Если исходить из того, что мне известно – Марция богатая, ни от кого не зависящая женщина, получающая долю прибыли от фамильной пивоварни или унаследовавшая деньги от любящего крестного отца. Она еще не успела прояснить этот аспект, но, возможно, так оно и есть. Для меня важно другое: приятно, знаете ли, пригласить ее на ленч. Именно поэтому в один из дней на прошлой неделе мы оказались в «Турандот».

Мы еще не прошли за столик, сидели в баре и пили коктейли. Разумеется, двойные, потому что одинарный в наши дни теряется на дне стакана и заказывать его, мягко говоря, неприлично. Мы подняли стаканы и обменялись комплиментами. Марция, и я ее за это люблю, не считает. Что все комплименты должны доставаться только ей. Она – единственная женщина, которая сказала мне, что я похож на Роберта Монтгомери[[1]]. Только от нее можно услышать: «Дорогой, в этом костюме ты неотразим, тебе надо носить только бежевое», – или что-то в этом роде. Другие мои знакомые женского пола еще не приобрели такой привычки.

Марция достала из сумочки зеркало. Полагаю, чтобы убедиться, что она такая же очаровательная, какой я ее вижу. У нее бесподобные руки и вероятно, поэтому она так долго возилась с сумочкой, что я не мог не спросить: «О, кажется я не видел ее раньше, не так ли?» Фраза эта обычно годится к любым аксессуарам Марции и благодаря ей меня частенько хвалят за умение «замечать», чего, собственно, все женщины и ждут от кавалеров.

– Эту, – она указала на сумочку. – Думаю, что нет.

Он меня явно требовались какие-то слова. К сожалению, я плохо разбираюсь в дамских сумочках. Откуда мне знать, что нужно о них говорить? Пожалуй, и женщина находится в таком же положении, когда речь заходит о новой бите для бейсбола. Ясно, что бита ценится за совершенство формы, а сумочка – за цвет, соответствующий наряду, но нельзя же хвалить вещи за столь очевидные достоинства.

– Очень красивая, – на большее меня не хватило.

– Дэвид! – с укором воскликнула Марция. – Это старье? О, мне не следовало упоминать об этом. Давай поговорим о чем-нибудь еще, – она вновь раскрыла сумочку, словно хотела в ней что-то найти, потом поняла, что поиски ни к чему не приведут, щелкнула замочком и прошептала: – Ну конечно! Я все позабыла!

Я взял сумочку с ее коленей. Осмотрел со всех сторон. Положил обратно. Теперь я видел, что она не новая.

– Мне одолжила ее мама, – пояснила Марция. Таким образом она продлила мамину жизнь еще на шесть месяцев. Последний раз я слышал о ней весной.

– Но почему? – спросил я. Мне подумалось, что не стоило Марции впутывать в это дело мать. Сумочка столь же необходима женщине, как подтяжки – мужчине. И не требуется никаких объяснений, как и почему он их носит.

– Из материнской любви, дорогой, – улыбнулась Марция.

– Да, но…

– Дэвид, довольно об этом, а не то я расплачусь. Если у меня есть носовой платок, – добавила она, вновь открывая сумочку.

– Марция, что все это значит?

Она так трогательно посмотрела на меня, глаза заблестели, словно она уже заплакала.

– Я не хотела говорить тебе, чтобы не портить нам чудесный ленч, но у меня ужасная трагедия, – она осушила стакан, вероятно, чтобы придать себе мужества и таки заглянуть в прошлое. – Вчера я потеряла сумочку. Со всем содержимым. Все, что в ней было.

– И промтоварные талоны? – спросил я с дрожью в голосе. Почему-то на ум пришли именно они.

– Конечно! Все карточки. Как мне теперь жить?

Ответа я, конечно, не знал. Но, призадумавшись, понял, что продовольственные карточки понадобятся ей уже к завтраку.

– Все, все, – повторила Марция. – Удостоверение личности, талоны, водительские права, страховой полис на автомобиль, ключи от квартиры, плоскую пудреницу, естественно, и помаду, все, – и закончила шепотом. – Включая портсигар.

Я видел ее портсигар. Из золота и платины с монограммой "М", выложенной маленькими бриллиантами. Десмонд подарил ей этот портсигар перед отъездом в Бирму, где его и убили. Она собиралась выйти за него замуж после окончания войны. Он никак не хотел жениться на ней раньше, полагая, что поставит Марцию в неловкое положение, если пропадет без вести.

Пока я подыскивал слова, чтобы не показаться грубым или сентиментальным (в конце концов, он погиб три года тому назад), Марция с улыбкой пришла мне на помощь: «Когда я поняла, что произошло, у меня возникло такое ощущение, будто я стою посреди улицы абсолютно голая».

Тем самым из сферы эмоций мы вернулись на бренную землю, и я задал вполне уместный вопрос: «Когда это случилось?»

– Вчера вечером. Я поняла, что у меня нет сумочки, когда выходила из такси. Я ездила к Летти на уик-энд. Моррисон заплатил шоферу и открыл дверь своим ключом. Я, разумеется, сразу позвонила на вокзал, но ехала я на том поезде, что весь день курсируют взад-вперед, – дорогой, что за жизнь! – и он уже отправился в Брайтон. С моей любимой сумочкой. А потом кто-то просто взял ее себе!

– Из Брайтона ничего не сообщили?

– Нет. Сегодня утром я снова звонила на вокзал.

– Но, Марция, дорогая… одну минуту, по-моему, нам надо выпить, – я заказал еще два двойных. Марция благодарно улыбнулась. – Что я хотел сказать… Как женщина может оставить сумочку в поезде? Сумочка – ее неотъемлемая часть. Ты должна была почувствовать себя абсолютно голой, едва выйдя на платформу.

– Все получилось так глупо. В поезде я читала журнал, сумочка лежала рядом. Потом я сунула журнал под мышку и… о, Дэвид, я такая идиотка, что не стоит даже говорить об этом.

– Я и не собирался, дорогая. Наоборот, хотел узнать, чем могу тебе помочь?

– Я знаю. Ты такой заботливый.

– Тебе же надо многое восстановить. Карточки, разные документы. Я могу что-нибудь сделать?

– Спасибо. Дэвид, но, как говорится, «поезд уже ушел», – она засмеялась. – Как и тот поезд с сумочкой, к сожалению. Я все утро носилась, как сумасшедшая, но документы и карточки уже у меня.

– Много там было денег?

– Около десять фунтов, и до начала следующего квартала еще далеко. Придется мне теперь жить скромнее. Но дело-то не в деньгах, а… в остальном.

Я понял, что она вновь думает о Десмонде. Марция, должно быть, это сразу почувствовала, она вообще очень сообразительная, потому что тут же продолжила:

– Я имею в виду сумочку. Страшно подумать, что мою любимую сумочку носит сейчас какая-то противная тетка в Брайтоне или где-то еще.

– Я ее видел?

– Конечно, дорогой, это же единственная сумочка, какая у меня была. Только теперь нет и ее.

Я-то всегда полагал, что у женщин множество сумочек, но, вероятно, сумочки для них, что курительные трубки для мужчин. Обычно у каждого из нас их с полдюжины, но под рукой именно те, которыми мы в данный момент воспользоваться не можем.

– Кажется, я видел у тебя черную сумочку, – осторожно заметил я.

– Ну разумеется, дорогой, если я ношу сумочку, то только черную. Но довольно о моих неприятностях, расскажи лучше о себе. Ты писал, что проводишь уик-энд у своей сестры. Как она?

Марции свойственен интерес к людям, которых она никогда не видела. Я сказал, что у Сильвии все в порядке. Затем мы прошли за столик. Отменно поели, вдоволь наговорились, насмеялись и больше не вспоминали о сумочке.

После ленча Марция не смогла уделить мне ни минуты. Я отвел ее на автостоянку, она села в свой автомобиль и уехала в Ричмонд или куда-то еще. Полагаю, по делам фирмы, иначе где она могла взять бензин. Я не огорчился, оставшись один, потому что и у меня появились неотложные дела.

Мысль эта возникла у меня сразу, потом посетила еще раз, и чем дольше я думал об этом, тем крепло убеждение в том, что я просто обязан найти замену забытой в поезде сумочке. Марцию, безусловно, больше всего опечалила потеря портсигара, но тут я был бессилен. Я не мог купить другой портсигар, моих доходов не хватало на золото и платину. Но я решил, что могу позволить себе раскошелиться на сумочку для очаровательной женщины, попавшей в беду. Наведенные в магазине справки несколько поколебали мою уверенность. Отступать, однако, было поздно, и, должен признать, покупкой я остался доволен. Сумочки – кажется, я уже упоминал об этом – для меня все одинаковы. Но эта, несомненно, была черной и дорогой, то есть отвечала требованиям, которые предъявляла к сумочке Марция. Продавщица без труда уверила меня в этом. И на прощание сказала, что мадам будет в восторге.

Между прочим, оказалась права.

На уик-энд я поехал к Уэйлендам. Мне тридцать шесть, работаю я в рекламном бизнесе, художник. Рисую объявления. Вы, безусловно, их видели. С атлетически сложенными мужчинами или роскошными, в меру и без оной обнаженными женщинами на берегу моря. Они могут привлечь ваше внимание к чему угодно, от любимого слабительного до любимых сигарет и прохладительных напитков, от национальных сберегательных касс («Отпуск ждешь с особым нетерпением, если заранее откладываешь на него деньги») до фотоаппаратов («Отпуск, на который можно взглянуть после его завершения») Тем не менее, зарабатываю я неплохо. Упоминаю об этом лишь по одной причине: перед тридцатишестилетним холостяком, к тому же не стесненным в средствах, открываются двери домов, хозяева которых стоят на более высоких ступенях социальной лестницы. Поэтому в тот уик-энд я встретил Мэддокса.

Мэддоксу, по моим прикидкам, за пятьдесят, и он большая шишка в Сити. С Марцией он знаком дольше меня, и при каждой нашей встрече обязательно заводит о ней разговор. Словно я с нетерпением жду, когда же он заговорит со мной, а Марция – единственная тема, которая может интересовать нас обоих. Впрочем, так оно и есть. Затем, расположив к непринужденной беседе, он стремительно покидает меня ради более богатого или родовитого гостя. У него природный дар располагать людей к непринужденной беседе. Разговорившись с Шекспиром, в ту пору, когда тот находился в расцвете творческих сил, он спросил бы, о чем тот сейчас пишет, чтобы показать, что идет в ногу с литературной модой, и отошел бы, не дожидаясь ответа.

Он совершенно не ревнует меня к Марции. Как холостяк, я прохожу по другой категории, то есть не являюсь его соперником. Сам он женат, и лишь жена мешает Мэддоксу (по словам Марции) заключить законный брак с Марцией. То ли она католичка и не дает ему развода, то ли находится в санатории для неизлечимо больных и он не имеет морального права развестись с ней. Я уже забыл, где правда, но знаю, что ему очень нелегко. Как, впрочем, и его жене, если она действительно пребывает в санатории для неизлечимо больных.

На этот раз мы пробыли вместе дольше, чем обычно, потому что ехали в одном пригородном поезде. Я случайно вошел в его купе и не спел выскочить незамеченным. Вот он и одарил меня удивленным взглядом, словно никак не мог взять в толк, как мне удалось попасть в столь хорошую компанию.

– Привет, привет, мой юный друг. Это ты?

Я отпираться не стал.

Он кивнул, словно подтверждая мои слова, помолчал, давая себе время окончательно уяснить, кто я такой. Затем спросил, довелось ли мне в последнее время встретить нашу милую крошку.

– Марцию? – холодно осведомился я.

– Кого же еще?

Я ответил, что сравнительно недавно виделся с ней.

– Ты слышал, что натворила наша глупышка? Нет, ты, конечно, ничего не знаешь.

– А что такое?

– Она оставила в поезде сумочку, вместе с двадцатью фунтами.

– О Господи!

– И, разумеется, со всем содержимым. Но особенно опечалила бедняжку пропажа портсигара.

– Портсигара.

– Чудная вещица. Платина и золото. Но самое печальное заключается в том, что это подарок Хью.

Я уже хотел спросить, кто такой Хью, потому что никогда о нем не слышал, но счел подобный вопрос бестактным. Впрочем, и без вопроса Мэддокс объяснил, что к чему.

– Марция собиралась за него замуж, они даже обручились. Ты его не застал, ты же знаком с Марцией лишь один год.

– Два года, – сухо поправил я.

– Бедняжка, какую она пережила трагедию. Хью был летчиком и они хотели пожениться, как только его переведут в аэродромную службу. И вот при возвращении из последнего рейда его самолет сбивают над Северным морем. Портсигар – это все, что осталось от него у Марции. Хью намеревался написать завещание, он был богат, но, как всякий юный дурак откладывал все на потом. Да, Марции крепко не повезло.

– Не повезло, – согласился я. – Я, конечно, видел у нее портсигар, но она никогда не говорила мне о Хью. Вероятно, ей тяжело об этом вспоминать.

– Это точно. Мне, естественно, она говорила… но тут совсем другое дело.

– Само собой. Сумочку ей уже не вернут?

– Скорее всего, нет, тем более с содержимым. Конечно, можно подарить ей новый портсигар, но… – Мэддокс пожал плечами. – Заменит ли он портсигар Хью?

Я видел, что ему хочется, чтобы я восхитился его деликатностью, поэтому, покачав головой, ответил:

– Слишком дорого по нынешним временам, учитывая налог с продаж.

– Деньги тут не причем, – ледяным голосом отчеканил он напоследок, уже решив перейти в другое купе. – Я определенно подарю ей портсигар на Рождество, но дело-то не в этом.

– Я понимаю, о чем вы, – поспешно заверил его я. – Разумеется, вы абсолютно правы. Абсолютно.

Мои слова его успокоили, и он вновь почувствовал, что может мне доверять. Приятно, конечно, восхищаться самим собой, но ему очень хотелось, чтобы им восхищались и другие.

– И в то же время я понимал, что надо что-то предпринимать, – продолжил он. – Причем немедленно. Бедняжка так плакала. Естественная реакция. И я купил ей новую сумочку. Кажется, оставленная в поезде была у нее единственной. Другую ей даже пришлось одалживать у матери. К тому же она лишилась двадцати фунтов, а до конца следующего квартала еще далеко. И я посчитал себя обязанным хоть как-то скрасить ее горе.

– Вы исключительно щедры, – с пониманием ответил я. – И наверняка купили ей то, о чем она мечтала. Вы-то разбираетесь в дамских сумочках. Я про цвет, форму и все такое. К сожалению, я в этом профан.

– Это точно. О цвете я, конечно, спросил. Естественно, она хотела сумочку того же цвета, – он хохотнул, весьма довольный собой. – Но сделал это очень тактично, и она не могла подумать о том, что я навожу справки.

– Убежден, что не могла. Для нее это будет потрясающий сюрприз. Какого цвета у нее была сумочка? Мне помнится, черная, но, к своему стыду, я не обращаю внимания на такие вот мелочи.

Мэддокс покачал головой, снисходительно улыбаясь.

– Нет, нет, не черная. Я в этом уверен. Зеленая. Как только она сказала мне, я сам все вспомнил. Она всегда ходила с зеленой сумочкой…

Пару дней спустя, так уж сложилось, я сидел в курительной комнате моего клуба, когда туда вошел молодой Харгривс. С застенчивой улыбкой и извинениями он перегнулся через меня, чтобы дернуть за шнур звонка.

– Я только что звонил, – сказал я. – Лучше выпейте со мной.

– С удовольствием, – он улыбнулся, но тут же добавил. – Послушайте, вы очень любезны, я выпью хереса, но позвольте заказать мне, – тут появилась официантка. – Что вы будете пить?

Я остановил его взмахом руки и твердо заявил девушке:

– Два больших бокала хереса и запишите их на мой счет, – когда она вышла, повернулся к Харгривсу. – Я первым пригласил вас, так что деваться вам некуда.

– О, премного благодарен.

Харгривс очень молод, во всяком случае, по моим меркам. Его только что приняли в клуб, а я на десять лет старше и в членах клуба хожу уже двенадцать лет. Поэтому в разговорах с ним чувствую себя бывалым ветераном. Как и многие молодые люди наших дней, он попал в армию прямо со школьной скамьи. После демобилизации поступил в Кэмбридж, чтобы за двенадцать суматошных месяцев освоить программу трех лет, отведенных на получение диплома. Затем ему предоставили возможность самостоятельно зарабатывать на жизнь. Харгривсу повезло больше других, он начал работать в семейной фирме, его ждало немалое наследство (я узнал об этом у секретаря клуба) поэтому жалеть его нет нужды. Но, как и у большинства нынешней молодежи, в нем причудливо сочетались немалый жизненный опыт и простодушие. Он повидал полмира, сталкивался с уроженцами разных стран, попадал в передряги, о которых мы в его возрасте даже не подозревали. И тем не менее, в повседневной жизни он оставался наивным школьником.

Мы потягивали херес и обсуждали погоду. Разговор катился к естественному завершению. Он вытащил портсигар и предложил мне сигарету. Я обратил его внимание на мою трубку.

– О, извините, – он закурил. Сигарета определенно придала ему уверенности и он продолжил. – Видите ли, я хочу спросить вас кое о чем.

– Я к вашим услугам.

– Я еще плохо ориентируюсь в Лондоне, то есть не знаю, что тут самое лучшее. Где, например, продаются лучшие сумки?

– Какие сумки? Несессеры?

– Нет, нет, сумочки, знаете ли, которые носят женщины.

– А, вот вы о чем. Американцы называют их кошельками[[2]].

– Ну не странно ли… – его синие глаза широко раскрылись. – Впрочем, – великодушно добавил он, – если подтяжки становятся у них помочами, то чему уж тут удивляться. Да, такие вот сумочки.

Я дал ему адрес магазина, в котором покупал сумочку для Марции, и еще двух, где они тоже могли продаваться.

– Вот и отлично, – он старательно записал адреса. – Большое вам спасибо.

– Они очень дорогие, знаете ли, в таких магазинах. Я полагал, что вы хотите купить действительно хорошую сумочку.

– Да, конечно, – он кивнул, а помолчав, добавил. – Э… сколько они могут стоить?

– От десяти до пятнадцати фунтов.

– О! – он изумился, даже отшатнулся от меня. Розовое лицо порозовело еще больше.

– Разумеется, вы можете купить и подешевле, – я поспешил успокоить его. – В каким-нибудь из больших универмагов. Сумочки там, правда, похуже.

– Нет, мне нужна самая лучшая… – он не к месту хохотнул. – Пятнадцать фунтов для меня не проблема, но согласится ли девушка… Я хочу сказать, мы только что познакомились, у нее не день рождения или что-то такое, поэтому, что она подумает, если… это же настоящий подарок, не букет цветов, коробка конфет или приглашение на ленч. Как вы считаете?

– Она наверняка обрадуется, – уверенно ответил я. – Я бы о таких пустяках не волновался.

– Ну, хорошо. Тогда все в порядке. Тем более, что тут особый случай. Я хочу сказать, особая причина.

Очевидно, он хотел, чтобы я осведомился об этой причине, и естественно, я оправдал его ожидания. Тем более, что и сам внезапно захотел узнать, а в чем, собственно, дело.

– Видите ли, она оставила сумочку в поезде, со всем содержимым. Никто не знает, где она теперь. Для нее это такое потрясение. Помимо прочего, она как раз перед этим получила по чеку в банке пятьдесят фунтов наличными…

– Я бы не предлагал ей денег, – вставил я.

– Как можно, – он лучезарно улыбнулся. – Тем более, это не самое страшное. В сумочке остался портсигар из золота и платины, с ее инициалами, выложенными бриллиантами. Он конечно стоил безумных денег, но ей был особенно дорог, как память.

– Естественно, – покивал я. Его слова меня нисколько не удивили.

– Видите ли, она обручилась с человеком, который погиб сразу же после высадки в Нормандии. Он служил в десанте, его сбросили за линией фронта, к маки…

– Понятно. Я тоже воевал в маки.

– Правда? Я меня послали в Бирму.

– Да, я слышал. Вам повезло чуть больше, чем мне.

– О. Там было неплохо. А вам, должен признать, крепко досталось.

– Я много лет жил в Париже. Свободно говорю по-французски. Так что мое место было именно там. Как звали этого человека? Возможно, я его знал, – в последнем, правда, я очень и очень сомневался.

– Она называла его Джон. Я не решился спросить фамилию.

– И правильно сделали, – одобрил я его действия.

– Он подарил ей портсигар в день помолвки. Они собирались пожениться, как только он приедет в увольнительную, а потом… Эта кровавая бойня… И вот она потеряла все, что оставалось от него, – Харгривс помолчал, размышляя над превратностями судьбы, затем бросил окурок в камин. – Тут мне ничем не помочь, но, по меньшей мере, я могу купить ей другую сумочку.

– Должен признать, очень удачная мысль. И ваша девушка оценит ее по достоинству. На каком вы остановились цвете? С остальным вам помогут в магазине, но цвет вы должны назвать сами. Большинство женщин отдает предпочтение какому-то определенному цвету… – или нескольким, добавил я про себя.

– Я знаю. Но тут опасаться нечего. Я куплю сумочку того же цвета, что и оставленная в поезде. К счастью, она подробно мне ее описала. Это вышло случайно, но я все запомнил. Сумочка была желтой.

– К тому же и цвет очень красивый, – глубокомысленно заметил я.

В курительной появились другие люди, разговор стал общим. Но он подошел ко мне, со шляпой в руке, когда после ленча я сидел с чашечкой кофе в гостиной.

– Большое вам спасибо за адрес, – сказал он, и я подумал, как мило с его стороны найти меня перед тем, как уйти из клуба, только для того. чтобы поблагодарить за сущую безделицу. Но, очевидно, его интересовало что-то еще. Весьма ненавязчиво, словно он и так знал ответ, но хотел выяснить, известен ли он мне, Харгривс спросил:

– Скажите, пожалуйста, куда лучше пойти, если выбирать между «Беркли» и «Ритцем»? Я насчет пообедать.

– Не вижу никакой разницы. И там, и там вы будете в полной безопасности.

– Я так и думал, – и он повернулся, чтобы уйти.

Вот тут я засомневался: не преувеличил ли, упомянув о полной безопасности? Харгривс – такой славный парень, со временем он не мог не встретить такую же славную девушку.

– Позвольте дать вам один совет, – крикнул я вслед.

– Конечно, – он тут же вернулся.

– Попросите посадить вас за столик у оркестра.

Как и следовало ожидать, Харгривс изумленно вытаращился на меня.

– Почему? – задал он логичный вопрос.

– Так оно спокойнее, – ответил я.

Несмотря ни на что, я по-прежнему убежден, что пригласить Марцию на ленч – одно удовольствие.

1

Монтгомери, Роберт (1904-1981) – голливудский актер, настоящее имя Генри. В тридцатые годы играл героев-любовников в дуэтах с такими примами, как Грета Гарбо и Джоан Кроуфорд.

2

Американцы и дамскую, то есть маленькую, сумочку и кошелек обозначают одним словом, purse. Для англичан дамская сумочка – handbag, тогда как кошелек – purse.

Content

Милн Алан Александр Столик у оркестра

Алан Александр Милн Столик у оркестра

1