Росс Макдональд

Кровавый след на песке (Берег варваров)

Глава 1

Клуб «Чаннел» располагался на каменистом уступе над морем, ближе к южной стороне пляжа, известного под названием «Малибу». Над длинными коричневыми зданиями клуба поднимались террасы садов, похожие на ковровую лестницу, ведущую к автостраде. Территория клуба была огорожена высоким забором из проволочной сетки с тремя рядами колючей проволоки наверху и обсажена олеандрами.

Я остановился перед воротами и посигналил гудком машины. Из каменной сторожки вышел мужчина в форменной фуражке, одетый в синий мундир. Из-под фуражки торчали черные густые волосы, подернутые сединой, будто посыпанные металлической пылью. Несмотря на свои большие уши и приплюснутый нос, его голова представляла собой сочетание мягкости и силы, которое можно встретить на смуглых лицах старых индейцев.

— Я видел, что вы подъехали, — сказал он приветливым тоном. — Совершенно необязательно гудеть, от этого болят уши.

— Простите.

— Чего уж там. — Он пошел вперед, вывалив живот из-за ремня, на котором висела кобура с пистолетом, и доверчиво положил одну руку на дверцу машины. — Какое у вас дело, сэр?

— Мне звонил мистер Бассет. Он не объяснил, в чем дело. Моя фамилия — Арчер.

— Да, конечно, вас ждут. Можете проезжать, он у себя в кабинете.

Охранник повернулся к массивным проволочным воротам, звеня связкой ключей. Вдруг из тени олеандров выскочил какой-то парень и пробежал мимо моей машины. Это был высокий молодой человек в голубом костюме, без головного убора, с развевающимися русыми волосами. Он бежал практически бесшумно, на носках, в направлении открывающихся ворот.

Охранник среагировал мгновенно, несмотря на возраст и тучность. Он сделал чуть ли не сальто и схватил парня за пояс. Тот попытался вырваться из объятий, заставив охранника отступить к столбу. Он что-то гортанно крикнул, дернул плечом и сбил с охранника фуражку.

Охранник оперся о столб и потянулся за пистолетом. Его глаза сузились до маленьких черных дырочек. Из его носа на голубую рубашку закапала кровь. Пистолет дрожал в его руке. Я вылез из машины.

Молодой человек стоял не двигаясь, просунув голову в открывшуюся часть ворот. Его профиль походил на грубо отесанную доску со сверкающим голубым глазом сбоку. Он произнес:

— Мне надо увидеть Бассета. Вы не можете помешать этому.

— Пуля в живот остановит тебя, — благоразумно заявил охранник. — Если ты попытаешься войти, я выстрелю. Это — частное владение.

— Скажите Бассету, что я хочу его видеть.

— Я уже сделал это. Он не хочет видеть тебя. — Охранник подался немного вперед левым плечом, твердо держа пистолет в правой руке. — А теперь подними мою фуражку, подай ее мне и проваливай.

Какое-то время парень продолжал стоять спокойно. Потом он нагнулся, поднял фуражку, слегка отряхнул ее и подал владельцу.

— Извините. Я не хотел вас ударить. Я ничего не имею против вас.

— Зато у меня есть кое-что против тебя, приятель. — Охранник выхватил свою фуражку из его рук. — А теперь проваливай, пока я не свернул тебе шею.

Я дотронулся до плеча молодого человека, до его широкого и мускулистого плеча.

— Вам стоит послушаться его совета.

Он повернулся ко мне, провел рукой по своей челюсти. У него была тяжелая и драчливая челюсть. Несмотря на это, из-за светлых бровей и размытых черт рта его лицо казалось бесформенным. Он ребячливо огрызнулся:

— Вы — еще один из наймитов Бассета?

— Я незнаком с Бассетом.

— Но вы назвали его фамилию...

— Я знаю одно. Если вы будете везде соваться, обзывать людей, лезть туда, куда вас не просят, то добром это не кончится. Вам набьют физиономию или сделают что-либо похуже.

Он сжал правый кулак и посмотрел мне в лицо. Я несколько переместил центр тяжести своего тела, приготовившись к защите и нанесению ответного удара.

— Как это понимать, вы мне угрожаете? — спросил он.

— Это лишь дружеское предупреждение. Не знаю, какая муха вас укусила. Мой вам совет: уходите и забудьте об этом.

— Прежде я должен увидеть Бассета.

— И, ради Бога, не распускайте руки, не трогайте пожилого человека.

— За это я уже извинился. — И он виновато покраснел.

Охранник подошел к нему сзади и ткнул его револьвером.

— Извинение не принимается. Я управлялся одной рукой с двумя такими, как ты. Ну, уйдешь ты подобру-поздорову, или мне надо тебя выкинуть?

— Я уйду сам, — буркнул парень через плечо. — Но вы не можете согнать меня с общественной автострады. И рано или поздно, но он выйдет.

— Какое у вас дело к Бассету? — спросил я.

— Не собираюсь обсуждать это с незнакомым человеком. Я расскажу об этом самому Бассету. — Он посмотрел на меня долгим взглядом, кусая нижнюю губу. — Не скажете ли вы ему, что я хочу его повидать? Что это для меня очень важно.

— Думаю, что могу это сделать. Как ваше имя?

— Джордж Уолл, из Торонто. — Он помолчал. — Дело касается моей жены. Скажите ему, что я буду ждать до тех пор, пока он не примет меня.

— Ты уверен? — вмешался охранник. — А теперь топай отсюда, гуляй.

Джордж Уолл удалился вверх по дороге, шагая медленно, дабы продемонстрировать свою независимость. Он увлек свою длинную утреннюю тень за изгиб дороги и дальше, пока сам не скрылся из виду. Охранник убрал в кобуру пистолет и вытер окровавленный нос тыльной стороной ладони. Потом он облизал руку, как будто не мог позволить себе потерять хоть частичку своего протеина.

— Парень — психопат, как называют таких, — сказал он. — Мистер Бассет даже и незнаком с ним.

— Бассет пригласил меня из-за него?

— Может быть, я не знаю, — он пожал плечами и развел руками.

— Давно ли он здесь околачивается?

— Все время с начала моего дежурства. Насколько я знаю, он провел ночь в кустах. Мне бы надо было позаботиться о том, чтобы его забрали, но мистер Бассет не велел. Потому что слишком мягкосердечный, это мешает ему же самому. Он говорит мне: отделайся от него сам, не надо впутывать в это дело блюстителей закона.

— Вы справляетесь с ним?

— А что тут такого! Было время, когда я мог управиться с двумя такими, как он. — Он согнул правую руку и с удовольствием поиграл мышцами. Потом ласково улыбнулся, глядя на меня. — Когда-то я занимался борьбой — был довольно хорошим борцом. Тони Торрес. Вы слышали обо мне? Боевой петух из Фресно?

— Я слышал о вас. Вы выдержали шесть раундов с Армстронгом.

— Да, — торжественно кивнул он. — К тому времени я уже был не молодым, тридцать пять — тридцать шесть лет. Плохо держался на ногах. Он подсек мне ноги, иначе я выдержал бы все десять раундов. Чувствовал я себя прекрасно, но меня подводили ноги. Вы знаете об этом? Вы видели эту схватку?

— Я слышал репортаж по радио. Тогда я был еще мальчишкой, учился в школе. Не было денег на билет.

— Надо же! — воскликнул он удивленно и с явным удовольствием. — Вы слышали об этом по радио...

Глава 2

Я оставил свою машину на заасфальтированной стоянке перед главным зданием. Над входом вверх тормашками висела рождественская елка, выкрашенная в яркий красный цвет. Здание имело плоскую крышу и было построено из тесаного камня и дерева. Незатейливые низкие линии и простота архитектурного замысла не позволили мне получить представление о подлинных размерах здания, пока я не вошел внутрь. Через стеклянную дверь холла можно было видеть плавательный бассейн длиной пятьдесят ярдов с У-образными заливчиками по бокам.

Дверь оказалась закрытой. Единственным живым существом в пределах видимости был черный мальчик в узких белых плавках. Он чистил дно бассейна подводным вакуумным насосом на длинной рукоятке. Я постучал по двери монеткой.

Через некоторое время он услышал и быстро подошел. Его черные умные глаза, рассматривая меня через стекло, казалось, делили мир на две группы людей: на богатых и на не очень богатых. Открыв дверь, он сказал:

— Если вы что-то хотите продать, сэр, то время выбрали неудачно. В любом случае, сейчас — не сезон, и настроение у мистера Бассета отвратное. Он только что дал мне взбучку. Я не виноват, что кто-то запустил тропическую рыбу в плавательный бассейн.

— А кто это сделал?

— Какие-то люди вчера вечером. Бедные рыбки подохли в хлорированной воде. Поэтому мне надо убрать их оттуда.

— Какие-то люди?

— Тропические рыбки. Они выловили их из аквариума и бросили в бассейн. Люди устраивают вечеринки, напиваются и забывают об элементарных правилах приличия. А мистер Бассет вымещает зло на мне.

— Не сердитесь на него. Мои клиенты всегда находятся в отвратном настроении, когда обращаются ко мне.

— Вы — предприниматель или кто-то еще?

— Кто-то еще.

— Мне просто интересно. — Светлая улыбка озарила его лицо. — Моя тетя занимается предпринимательством. Я не знаю, что это такое. Очень мудреное. Но ей нравится.

— Прекрасно. Бассет здесь хозяин?

— Нет, просто управляющий. Если вы его послушаете, то подумаете, что он владеет всем этим, но заведение принадлежит членам клуба.

Я следовал за клинообразной, спиной этого спасателя по галерее. Мальчик постучал в серую дверь с табличкой «УПРАВЛЯЮЩИЙ». За дверью раздался скрипучий голос. Он действовал на нервы так же, как звук мела на влажной грифельной доске:

— Кто это там?

— Арчер, — подсказал я мальчишке.

— Мистер Арчер желает вас видеть, сэр.

— Очень хорошо. Одну минутку.

Спасатель подмигнул мне и повернул назад, шлепая подошвами кед по плитам. Щелкнул замок, и дверь приоткрылась. В щели появилось лицо. На меня смотрели бледные, широко расставленные глаза. Они были немного навыкате, как у рыбы. Из тонких губ вылетело на выдохе:

— Рад видеть вас. Заходите.

Впустив меня, он опять закрыл дверь на защелку и указал на стул, стоявший перед письменным столом. Жест был преувеличенно нервным. Он сел за стол, развязал кисет из свиной кожи и начал набивать вместительную курительную трубку темными хлопьями английского табака. Это, а также твидовый пиджак фирмы «Харрис», оксфордские брюки, коричневые дорожные башмаки на толстой подошве, его акцент восточного побережья Америки — все подходило одно к другому. Несмотря на аккуратно подкрашенные каштановые волосы и неестественно моложавое от косметики лицо, я определил его возраст — около шестидесяти лет.

Я осмотрел кабинет. Комната была без окон, освещена скрытым флюоресцентным светом, тихо урчал кондиционер. Мебель — громоздкая, темного цвета. На стенах висели фотографии яхт под надутыми парусами, ныряющих людей в полете, теннисистов, поздравляющих друг друга с искусственными улыбками на лицах. На столе стояло несколько книг, зажатых подставками в виде слонов, сделанных из черного полированного камня.

Бассет раскурил трубку, выпустил облако голубоватого дыма и сказал:

— Я так понимаю, мистер Арчер, что вы — профессиональный телохранитель.

— Да, это так. Но я редко берусь за такую работу.

— Но, как я понимаю... Почему редко?

— Потому что приходится жить рядом с противными ничтожествами. Обычно им требуются телохранители для того, чтобы было с кем разговаривать. Или же они страдают манией преследования.

Он криво улыбнулся.

— Я вряд ли могу это расценить как комплимент. Или, может быть, у вас и не было намерения делать комплименты?

— Вы ищете себе телохранителя?

— Не уверен. — И осторожно добавил: — Пока обстановка более или менее не прояснится, я в общем-то не могу сказать определенно, что мне нужно.

— Кто рекомендовал вам меня?

— Один из наших членов как-то назвал мне вашу фамилию некоторое время назад. Джошуа Северн, автор телевизионных передач. Может быть, вам интересно узнать, что он характеризует вас как молниеносного исполнителя?

— Хм. — Лесть противна именно потому, что люди ждут ответной лести. — Зачем вам нужен сыщик, мистер Бассет?

— Я объясню. Один молодой парень угрожал мне — покушался на мою безопасность. Послушали бы вы, что он говорит по телефону!

— Вы разговаривали с ним?

— Не больше одной минуты вчера вечером. Как раз в середине праздничного вечера — ежегодной после рождественской встречи. Он звонил из Лос-Анджелеса и сказал, что приедет сюда и проучит меня, если я не дам ему некоторую информацию. Это ужасно меня перепугало.

— Информацию какого сорта?

— Такую информацию, которой у меня просто нет. Думаю, что он находится сейчас на улице, поджидая меня. Встреча закончилась очень поздно, и я остался здесь на ночь, провел остаток ночи. Сегодня утром сторож у ворот позвонил мне и сказал, что появился молодой человек, который хочет меня видеть. Я сказал, чтобы он его не впускал. Вскоре после этого, когда собрался с мыслями, я позвонил вам.

— А что именно вы хотите?

— Избавьте меня от него. У вас должны быть свои методы и приемы. Конечно, я не хочу, чтобы применялось насилие, если только это не окажется абсолютно необходимым. — Его глаза бледно светились в клубах дыма. — Кто знает, может и окажется. У вас есть пистолет?

— Да, в машине. Но я не играю роли наемного убийцы.

— Ну, разумеется. Вы неправильно поняли меня, дружище. Может быть, я недостаточно ясно выразился. Я сам испытываю отвращение к насилию. Я просто имел в виду, что вам может пригодиться пистолет, как... э-э... как инструмент убеждения. Не могли бы вы просто препроводить парня до железнодорожной станции или в аэропорт и посадить на самолет?

— Нет. — Я поднялся.

Он проводил меня до двери и взял за локоть. Мне не понравилось его панибратство, и я резко отстранился.

— Послушайте, Арчер. Я — небогатый человек, но у меня имеются кое-какие сбережения. Я заплачу вам триста долларов, чтобы вы избавили меня от этого парня.

— Избавил вас?

— Конечно, без насилия.

— Простите, не пойдет.

— Пятьсот долларов.

— Это невозможно. То, что вы предлагаете, равносильно похищению, а это карается законами Калифорнии.

— Боже милостивый, я не имел в виду этого. — Он был искренне потрясен.

— Подумайте об этом. Человек вашего положения мог бы лучше знать законы. Пусть им займется полиция, почему вы не обратитесь туда? Вы говорите, он вам угрожал.

— Да. В частности, он грозил, что изобьет меня кнутом. Но нельзя же обращаться вполицию с такими вещами.

— Почему же? Можно.

— Но не мне. Это ужасно старомодно. Я стану посмешищем для всех южных штатов. Похоже, вы не улавливаете здесь личные аспекты, старина. Я — управляющий и секретарь совершенно первоклассного клуба. Лучшие люди побережья доверяют мне своих детей, своих дочерей. Меня не должна коснуться и тень скандала — вы знаете, тут нужна репутация, как у верной жены Юлия Цезаря — Кальпурнии.

— Что же в этом деле скандального?

Претендующий на мораль Кальпурнии вынул изо рта трубку и выпустил в воздух дрожащее кольцо дыма.

— Я надеялся, что не придётся рассказывать об этом. И, конечно, не думал, что придется подвергнуться перекрестному допросу. Однако что-то надо сделать до того, как дело непоправимо ухудшится.

Его подбор слов вызвал у меня чувство досады, которая явно отразилась на моем лице. Он умоляюще посмотрел на меня, но я не внял его мольбе.

— Могу ли я вам доверять, действительно доверять вам?

— Если дело касается законных вещей...

— О, Господи, конечно, все законно. Я оказался запятнан, хотя и не по своей вине. Речь идет не о том, что я сделал, а о том, что могут подумать люди. Видите ли, тут замешана женщина.

— Жена Джорджа Уолла?

Выражение его лица совершенно изменилось, стало потерянным. Он попытался придать ему опять нормальное выражение, сосредоточившись на курительной трубке. Но он ничего не смог поделать с гримасой, исказившей уголки его рта.

— Вы знакомы с ней? Все знают об этом?

— Скоро узнают все, если здесь будет околачиваться Джордж Уолл. Я столкнулся с ним, когда приехал сюда.

— Боже милостивый, значит, он уже на территории клуба?

Бассет нескладными шагами пересек комнату. Он выдвинул один из ящиков своего письменного стола и вынул оттуда автоматический пистолет среднего калибра.

— Уберите эту вещь, — сказал я. — Если вы серьезно беспокоитесь о своей репутации, то огнестрельное оружие действительно может взорвать ее к чертям собачьим. Уолл находился за воротами, пытаясь проникнуть внутрь. Но ему это не удалось. Он просил меня сказать вам, что не уедет отсюда, пока не повидается с вами. Все.

— Черт побери, дружище, что же вы сразу не сказали? Нам бы не пришлось зря терять время.

— Время теряли вы.

— Ладно, ладно. Не будем ссориться. Нам надо удалить его отсюда до того, как здесь появится кто-либо из членов клуба.

Он посмотрел на хронометр на своей правой руке и как бы ненароком направил на меня свой автоматический пистолет.

— Уберите свой наган, Бассет. Вы слишком расстроены, чтобы держать в руках оружие.

Он положил его на толстый журнал перед собой и бросил на меня виноватый взгляд.

— Извините. Я немного нервничаю. Не привык к таким волнениям и неприятностям.

— Из-за чего разгорелся сыр-бор?

— Кажется, молодого Уолла обуяла мелодраматическая идея о том, что я увел у него жену.

— Вы действительно это сделали?

— Какая нелепая мысль! Эта девушка так молода, что могла бы быть моей дочерью. — Его глаза увлажнились от смущения. — Мои отношения с ней всегда были в рамках приличия.

— Стало быть, вы ее знаете?

— Конечно. Я знаю ее много лет — гораздо дольше, чем Джордж Уолл. Она начала ходить в бассейн на тренировки еще с тех пор, когда была подростком. В общем-то она и сейчас не совсем вышла из подросткового возраста. Ей не больше двадцати одного — двадцати двух лет.

— Кто это такая?

— Эстер Кэмпбелл, ныряльщица. Может быть, вы о ней слышали? Она чуть не выиграла соревнования на первенство страны пару лет назад. Потом она пропала из моего ноля зрения. Ее семья уехала отсюда, и она перестала принимать участие в соревнованиях любителей. Я не знал, что она вышла замуж, до тех пор пока она опять не появилась здесь.

— Когда это было?

— Пять или шесть месяцев назад. Шесть месяцев будет в июне. Кажется, она неважно провела все это время. Она участвовала в представлениях по художественному плаванию, потом потеряла это место и застряла в Торонто. Там она познакомилась с молодым канадским спортивным журналистом и от отчаяния вышла за него замуж. Видимо, семейная жизнь не сложилась. Она бросила его после года совместной жизни и вернулась сюда. Она была во взвинченном состоянии и душевно довольно измотана. Понятно, я сделал для нее что смог. Я убедил правление позволить ей пользоваться бассейном для работы тренером на комиссионных началах. В период летнего сезона дела у нее складывались неплохо. А когда она осталась без учеников, признаюсь, я оказал ей некоторую финансовую поддержку. — Он беспомощно развел руками. — Если это — преступление, тогда я преступник.

— Если в этом все дело, то мне непонятно, чего вы боитесь.

— Вы не понимаете... Вы не понимаете моего положения. Враждебность и интриги, которыми я здесь окружен... Есть тут группа членов клуба, которые хотели бы меня уволить. Если Джорджу Уоллу удастся создать впечатление, что я использую свое положение, чтобы якшаться с женщинами...

— Как он может это сделать?

— Я хочу сказать, что если он обратится в суд, как он угрожал это сделать... Беспринципный адвокат может состряпать на меня какое-нибудь дело. Девушка сказала мне, что собирается разводиться, и, думаю, я не проявил достаточно такта. Меня не раз видели вместе с ней. Кстати говоря, я несколько раз приглашал ее на обед и сам готовил блюда. — Его щеки несколько порозовели. — Кулинария — одно из моих увлечений. Теперь я понимаю, что было неразумно приглашать ее к себе домой.

— Он никак не сможет использовать это против вас. Мы живем не при королеве Виктории.

— В некоторых кругах нравы поистине викторианские. Вы даже не сознаете, насколько уязвимо мое положение. Боюсь, что такого обвинения будет достаточно.

— Вы не преувеличиваете?

— Надеюсь, что преувеличиваю. Но мне так не кажется.

— Я бы посоветовал вам объясниться с Уоллом. Изложите ему факты.

— Я пытался это сделать по телефону вчера вечером. Он не стал слушать. Помешался от ревности. Можно подумать, что я где-то прячу его жену.

— Хотя вы этого не делали?

— Конечно, не делал. Я не видел ее с первых чисел сентября. Она неожиданно уехала отсюда, не сказав даже «до свиданья» или «спасибо». И не оставила своего нового адреса.

— Уехала с мужчиной?

— Очень может быть, — ответил он.

— Скажите об этом Уоллу. Лично.

— Ну, нет. Я не стану это делать. Он — разъяренный маньяк, он набросится на меня.

Бассет провел своими нервными пальцами по волосам. Волосы увлажнились на висках, и маленькие ручейки пота начали стекать возле ушей. Из кармана пиджака он вынул сложенный носовой платок и вытер им лицо. Мне стало его жаль. Физическая трусость — самая уязвимая вещь.

— Могу заняться им, — сказал я. — Позвоните в проходную. Если он все еще там, я пойду и приведу его сюда.

— Сюда?

— Если вы только не предложите лучшее место.

После затянувшейся нервной паузы он сказал:

— Полагаю, что мне надо встретиться с ним. Нельзя позволять ему буйствовать на людях. В любой момент могут появиться некоторые члены клуба на свое утреннее купание.

Его голос приобретал трепетный оттенок всякий раз, когда он упоминал о членах клуба. Как будто они могли принадлежать к более высокой касте, к суперменам или ангелам-мстителям. А сам Бассет удерживался на скользком краешке земного рая. Неохотно он поднял трубку переговорного устройства внутри здания.

— Тони? Это — Бассет. Тот молодой маньяк все еще неистовствует поблизости?.. Вы уверены? Абсолютно уверены?.. Ладно, хорошо. Дайте мне знать, когда он появится снова. — Бассет положил трубку на место.

— Ушел?

— Похоже на то. — Он с облегчением глубоко вздохнул. — Торрес говорит, что некоторое время назад он ушел куда-то пешком. Но буду вам признателен, если вы немного задержитесь, просто на всякий случай.

— О'кей. Этот вызов все равно вам обойдется в двадцать пять долларов.

Он понял намек и выдал мне наличные, достав их из ящика. Затем вынул электробритву и зеркало из другого ящика. Я сидел и наблюдал, как он бреет лицо и шею. Маленькими ножницами Бассет подстриг волоски в ноздрях и выдернул несколько волосков из бровей. Это было как раз то, из-за чего мне стала противной работа телохранителя.

Я посмотрел на книги, собранные на его столе. Там были: «Дан и Брэдстрит», «Голубая книга Южной Калифорнии», альманах киноискусства за предыдущий год и толстый том, переплетенный в истертый зеленый материал и озаглавленный «Семья Бассетов». Я открыл титульный лист, на котором было написано, что книга представляет собой описание генеалогии и достижений потомков Уильяма Бассета, который высадился в штате Массачусетс в 1634 году, вплоть до начала мировой войны 1914 года. Автор — Кларенс Бассет.

— Не думаю, чтобы вас это заинтересовало, — заметил Бассет, — но для членов нашей семьи книга представляет большой интерес. Написал ее мой отец: он занимался ею все последние годы жизни. У нас в Новой Англии действительно была своя аристократия, знаете ли: губернаторы, профессора, богословы, предприниматели.

— До меня доходили такие слухи.

— Извините. Я не собираюсь вам надоедать, — произнес он более веселым голосом, чуть ли не подсмеиваясь над самим собой. — Любопытно, но я — последний в моей ветви семьи с фамилией Бассет. Это — единственная причина того, почему я сожалею, что не женился. Правда, я не принадлежу к чадолюбивому типу людей.

Нагнувшись к зеркалу, он начал выдавливать прыщ на кончике своего носа. Я не выдержал, поднялся и стал разглядывать фотографии на стенах. Заинтересовался одной из них, где были изображены три пловца — юноша и две девушки, которые одновременно прыгали с большой вышки. Их тела оторвались от вышки и были отчетливо видны на фоне светлого летнего неба, изогнутые в одинаковом лебедином прыжке и схваченные фотографом в верхней точке — до того, как сила притяжения увлечет их вниз.

— Девушка слева — это Эстер, — произнес у меня за спиной Бассет.

Ее вытянутая фигурка напоминала стрелу. Заостренное личико, яркие волосы, отброшенные ветром назад. Девушка справа была брюнеткой, тоже с впечатляющей фигурой. Юноша посередине также был смуглый, с курчавыми черными волосами и мускулами, которые, казалось, отлиты из бронзы.

— Это — одна из моих самых любимых фотографий, — пояснил Бассет. — Она была сделана пару лет назад, когда Эстер готовилась к национальным соревнованиям.

— Снята здесь, в клубе?

— Да. Мы позволили ей, как я говорил, тренироваться на нашей вышке.

— А кто изображен вместе с ней на фотографии?

— Юноша работал здесь раньше спасателем. Девушка была подругой Эстер. Она работала здесь же, в закусочной, но Эстер тренировала ее по прыжкам в воду.

— Она все еще здесь?

— К сожалению, нет. — Его лицо вытянулось. — Габриэль погибла.

— Несчастный случай при прыжках в воду?

— Отнюдь. Ее застрелили"

— Убили?

Он торжественно кивнул.

— Кто это сделал?

— Преступление так и не было раскрыто. Сомневаюсь, чтобы это можно было сделать теперь. Это произошло почти два года назад, в марте.

— Как, вы сказали, ее звали?

— Габриэль. Габриэль Торрес.

— Имела какое-нибудь отношение к Тони, охраннику?

— Она была его дочерью.

Глава 3

В дверь раздался громкий стук. Бассет отпрянул в сторону, как испуганная лошадь.

— Кто там?

Стук повторился. Я пошел к двери. Бассет зашипел:

— Не открывайте.

Я повернул защелку замка и немного приоткрыл дверь, подставив под нее ногу и плечо. За дверью стоял Джордж Уолл. В отраженном свете его лицо казалось землистым. Сквозь разорванные брюки проглядывала светлая кожа ноги. Он тяжело дышал прямо на меня.

— Он здесь?

— Как вам удалось пройти?

— Через забор. Бассет здесь?

Я посмотрел на Бассета. Он съежился за письменным столом, блестели только белки его глаз и поверхность черного пистолета.

— Не впускайте его. Не позволяйте ему коснуться меня.

— Он вас не тронет. Уберите эту вещь.

— Не уберу. Если будет нужно, я буду защищаться. Я повернулся спиной к этому объятому ужасом человеку.

— Вы слышали, что он сказал, Уолл? У него — пистолет.

— Мне наплевать, что у него. Мне надо с ним поговорить. Эстер находится здесь?

— Вы на ложном пути. Он не видел ее несколько месяцев.

— Конечно, он будет это утверждать!

— К его словам присоединяюсь и я. Она работала здесь летом и уехала еще в сентябре.

Его озадаченный взгляд выразил еще большее недоумение. Язык, похожий на неторопливую красную змею, облизал верхнюю губу.

— Почему же он не хотел встретиться со мной раньше, если ее здесь нет?

— Вы говорили о кнуте, помните? Это совсем не похоже на дипломатический подход.

— На дипломатию у меня нет времени. Завтра мне надо улетать домой.

— Прекрасно.

Своим плечом он надавил на дверь. Я почувствовал его давление. Голос Бассета поднялся на целую октаву:

— Не подпускайте его ко мне!

Теперь Бассет был рядом со мной. Я повернулся спиной к двери, выхватил пистолет из его руки и положил себе в карман. Он был слишком зол и напуган, чтобы произнести хоть слово. Я опять повернулся к Уоллу, который все еще напирал, но не изо всех сил. Он казался смущенным. Я схватил его за грудки одной рукой, приподнял и не отпускал. Он показался мне грузным и инертным, как каменная статуя.

Невысокий, широкоплечий мужчина спускался по лестнице холла. Он шел в нашем направлении суетливо, каким-то гусиным шагом, поглядывая на бассейн и на океан за бассейном с таким видом, как будто все это принадлежало ему. Ветерок шевелил хохолок его серебристых волос. Чувством собственной важности было преисполнено его полное тело, скрытое под прекрасно сшитым фланелевым пиджаком. Он не обращал внимания на женщину, которая шла за ним по пятам, в нескольких шагах от него.

— Боже милостивый, — прошептал Бассет мне на ухо. — Это — мистер и миссис Графф! Нам нельзя устраивать потасовку перед лицом мистера Граффа. Пусть Уолл войдет сюда. Скорее же!

Я впустил парня. Бассет остался у двери, кланяясь и улыбаясь, когда приблизился седовласый человек. Тот приостановился и вздернул нос. У него было загоревшее, словно отполированное лицо.

— Бассет? Вы позаботились о дополнительной прислуге на сегодня? Как с оркестром? Едой?

— Все в порядке, мистер Графф, — подобострастно ответил управляющий.

— А выпивка? Мы будем подавать обычное американское виски, ничего не надо брать из моей личной коллекции. К тому же все они — дикари. Они и не заметят разницы.

— Конечно, мистер Графф, приятного вам купания.

— Я всегда делаю это с удовольствием.

Женщина, которая шла за ним, выглядела несколько ошеломленной, как будто ее раздражал яркий солнечный свет. Ее черные волосы были гладко зачесаны назад, открывая широкий, прямой, лоб, к которому был присоединен без всякого перехода греческий нос. Лицо было бледное, безжизненное, если не считать прожекторов ее черных глаз, в которых, казалось, сосредоточилась вся ее энергия и чувства. На ней был шерстяной вязаный костюм черного цвета без рисунка, как на вдове.

Бассет жестом приветствовал ее. Она ответила ему с большим оживлением, сказав, что для декабря выпал прекрасный день. Ее муж пошел вперед, в направлении раздевалок. Она последовала за ним, как оторвавшаяся от него тень. Бассет вздохнул с облегчением.

— Это — тот же Графф, что и Гелио-Графф? — спросил я.

— Да.

Он боком прошел мимо Уолла к своему письменному столу, оперся одной ногой об его угол и начал возиться с трубкой и кисетом для табака. Его руки Дрожали. Уолл продолжал стоять возле двери. Его лицо покрылось красными пятнами, и мне не нравился вид его остекленевших глаз. Я встал между двумя мужчинами, глядя на них по очереди, как судья на теннисном корте.

Уолл произнес хриплым голосом:

— Вы не сможете открутиться с помощью лжи, вы должны знать, где она находится. Вы оплатили ее занятия в школе танцев.

— Занятия танцами? Я? — Удивление Бассета звучало неподдельно.

— В балетной школе Энтони. Вчера после обеда я разговаривал с Энтони. Он сообщил мне, что она взяла у него несколько уроков танца и заплатила за это вашим чеком.

— Так вот как она распорядилась деньгами, которые я ссудил ей!

Губа Уолла скривилась с одной стороны.

— У вас есть ответ на любой вопрос, не правда ли? С какой бы стати вам ссужать ей деньги?

— Она мне нравится.

— Кто сомневается в этом! Где она сейчас?

— Честно говоря, не знаю. Она уехала отсюда в сентябре. С тех пор я в глаза не видел мисс Кэмпбелл.

— Ее зовут миссис Уолл. Она — моя жена.

— Я начинаю догадываться об этом, старина. Но она пользовалась своей девичьей фамилией, когда была здесь. Насколько я понимаю, она собиралась развестись с вами.

— Кто уговорил ее сделать это?

Бассет посмотрел на него страдальческим взглядом.

— Если вы хотите знать правду, то я пытался уговорить ее не делать этого. Я советовал ей вернуться в Канаду, к вам. Но у нее были иные планы.

— Какие планы?

— Она хотела чего-то добиться в жизни, — Бассет сказал это с оттенком иронии. — Она была воспитана здесь, на юге, вы знаете, у нее в крови киношная лихорадка. И, конечно, ее занятия прыжками в воду привили ей вкус к известности. Если честно, я пытался отговорить ее от этого. Но боюсь, что мои слова не произвели впечатления. Она твердо решила найти форму выражения своего таланта. Думаю, это объясняет ее увлечение танцами.

— А есть ли у нее талант? — спросил я.

— Она думает, что есть, — ответил Уолл.

— Послушайте, — заметил Бассет с натянутой улыбкой. — Давайте отдадим даме должное. Она — милая детка, и она может вырасти...

— Поэтому вы оплатили ее обучение танцам?

— Я ссудил ей денег. Не знаю, как она их потратила. Отсюда она снялась очень неожиданно, как я уже сказал Арчеру. Она жила тут, в Малибу, спокойно, работала тренером по прыжкам в воду, наладила здесь хорошие связи. А потом исчезла, как сквозь землю провалилась.

— Какие связи? — спросил я.

— Многие из членов нашего клуба заняты в промышленности.

— Не могла ли она уехать с одним из них?

При таком предположении Бассет нахмурил брови.

— Я об этом не знаю. Понимаете ли, я не предпринимал попыток найти ее. Если она решила уехать, то у меня не было права вмешиваться в это ее решение.

— У меня есть такое право. — Голос Уолла звучал низко и сдавленно. — Думаю, что вы лжете и в этом. Вы знаете, где она находится, и пытаетесь отделаться от меня.

Его нижняя губа и челюсть оттопырились, что изменило форму лица, сделав его нервным и противным.

Его плечи отделились от двери. Он сжал кулаки так, что побелели суставы.

— Ведите себя как подобает, — посоветовал я.

— Мне надо узнать, где она находится, выяснить, что с ней стряслось.

— Минуточку, Джордж, — Бассет направил на него свою трубку, как дуло пистолета, из кончика которой выходила струйка дыма.

— Не называйте меня Джордж. Так меня называют друзья.

— Но я не являюсь вашим врагом, старина.

— И не называйте меня «старина».

— Тогда «парень», если не возражаете. Я хотел сказать... я сожалею, что такое произошло у нас с вами. Действительно сожалею. Поверьте мне, я не сделал вам ничего плохого, и я желаю вам добра.

— Тогда почему вы мне не поможете? Скажите правду: жива ли Эстер?

Бассет посмотрел на него с тревогой.

Я спросил:

— Что заставляет вас думать, что ее нет в живых?

— Потому что она опасалась. Она боялась, что ее убьют.

— Когда это было?

— Позавчера ночью. В ночь под Рождество. Она позвонила по междугородному на нашу квартиру в Торонто: Она была ужасно расстроена, рыдала, разговаривая по телефону.

— О чем она говорила?

— О том, что кто-то грозился убить ее, но она не сказала кто. Она хотела уехать из Калифорнии. Спрашивала меня, готов ли я опять сойтись с ней. Я сказал, что готов, пусть приезжает. Но прежде чем нам удалось обо всем договориться, телефонный разговор был прерван. Неожиданно она пропала, никого не оказалось на другом конце линии.

— Откуда она вам звонила?

— Из балетной школы Энтони на бульваре Сансет. Она звонила за счет абонента, поэтому мне удалось установить, откуда она звонила. Я вылетел туда сразу же, как освободился, и вчера встретился с Энтони. Он ничего не знает о телефонном разговоре или говорит, что не знает. В ту ночь он устроил какой-то вечер для студентов, и в помещении была большая суматоха.

— Ваша жена все еще берет у него уроки?

— Не знаю. Думаю, что да.

— Тогда у него должен быть ее адрес.

— Он сказал, что у него ее адреса нет. Единственное, что она указала, — это здешний клуб «Чаннел». — Он бросил подозрительный взгляд в сторону Бассета. — Вы уверены, что она здесь не живет?

— Не смешите меня. Она здесь никогда не жила. Можете проверить это. Она снимала коттедж в Малибу, я сейчас найду для вас ее адрес. Хозяйка, кажется, живет рядом, и вы сможете поговорить с ней. Это — миссис Сара Лэмб, моя старая приятельница и сотрудница. Скажете, что вы от меня.

— С тем чтобы она поддержала ваше вранье? — заметил Уолл.

Бассет встал и осторожно направился в его сторону.

— Неужели вы не хотите проявить благоразумие, старина? Мы стали друзьями с вашей женой. Не думаете ли вы, что несправедливо заставлять меня страдать за свои добрые поступки? Я не могу весь день спорить с вами. Мне надо готовить важное мероприятие на сегодняшний вечер.

— Это меня не касается.

— Верно, но и ваши дела — не моя забота. У меня есть одно предложение. Мистер Арчер — частный детектив. Я готов заплатить ему из своего кармана за то, чтобы он разыскал вашу жену. При условии, что вы прекратите изводить меня. Что скажете, хорошее предложение или нет?

— Вы — детектив? — спросил Уолл.

Я утвердительно кивнул.

Он посмотрел на меня с недоверием.

— Если бы я был уверен, что все это не подстроено... Вы дружите с Бассетом?

— Вижу его первый раз в своей жизни. Кстати, моего согласия по поводу этого предложения не спросили.

— Это как раз входит в вашу компетенцию, правда? — спросил Бассет ровным голосом. — У вас есть какие-нибудь возражения?

Возражений у меня не было, если не считать, что дело пахло керосином, что кончался довольно крутой год и я несколько приустал от всего. Я посмотрел на русоволосую мятежную голову Джорджа. Он был природным задирой, опасным для самого себя и, возможно, для окружающих людей. Вероятно, если я войду с ним в пару, то смогу отвести от него беду, на которую он нарывался. Я был идеалистом.

— Что скажете вы, Уолл?

— Мне бы хотелось, чтобы вы помогли, — медленно ответил он. — Хотя я предпочитаю заплатить вам сам.

— Я категорически против! — заявил Бассет. — Вы должны позволить и мне что-то сделать — меня тоже заботит благополучие Эстер.

— Я так и думал, — угрюмо вымолвил Уолл.

Я предположил:

— Давайте бросим жребий. Если орел — платит Бассет, если решка — платит Уолл.

Я метнул двадцатипятицентовую монету и прихлопнул ее ладонью на столе. Выпала решка. Я был к услугам Джорджа Уолла. Или наоборот.

Глава 4

Графф плавал в бассейне на спине, когда мы с Джорджем Уоллом выходили на улицу. Его коричневый живот поднимался над поверхностью воды, как панцирь черепахи с Галапагосских островов. Миссис Графф не думала раздеваться и сидела в полном одиночестве в солнечном уголке. Ее черная одежда, черные волосы и черные глаза, казалось, перечеркивали солнечный свет. Только долго и много страдавшие люди приобретали на своем лице и в фигуре такое величие, которое заменяло красоту.

Она интересовала меня, но я не представлял для нее никакого интереса. Она даже не подняла глаза, когда мы проходили мимо.

Я привел Уолла к своей автомашине.

— Вы, пожалуй, пригнитесь, когда подъедем к воротам. Тони может выстрелить в упор.

— Неужели?

— Может. Некоторые из этих старых вояк вспыхивают как порох, особенно если подзадорить их.

— Я не хотел с ним связываться. Я поступил не совсем красиво.

— Во всяком случае, неумно. Сегодня с утра вас дважды чуть не застрелили. Бассет был так перепуган, что вполне мог это сделать, и Тони здорово вспылил. Не знаю, как там у вас в Канаде, но в здешних местах нельзя особенно задираться. У многих вроде бы безобидных людишек в ящичках хранятся пистолеты.

Он еще ниже опустил голову.

— Виноват.

Он больше, чем прежде, походил на подростка, умственное развитие которого отстало от его физического роста. Несмотря на все это, он мне все-таки нравился. У него были хорошие задатки, которые могут получить дальнейшее развитие, если его жизнь не будет прервана.

— Не извиняйтесь передо мной. Спасенная вами жизнь может оказаться вашей собственной.

— Но я действительно сожалею о случившемся. Навязчивая мысль о том, что Эстер снюхалась с этим старым слюнтяем... Думаю, что я потерял голову.

— Найдите ее опять. И ради Бога, забудьте о Бассете. Вряд ли он может претендовать на роль бобра.

— Он давал ей деньги. Он признался в этом.

— То-то и оно, что он это признал. Возможно, сейчас кто-то другой оплачивает ее счета.

Негромким, ворчливым голосом он сказал:

— Кто бы это ни был, я убью его.

— Нет, вы этого не сделаете.

Он сидел, упрямо надувшись, когда мы подъезжали к воротам. Ворота были открыты. Тони, стоявший у входа в сторожку, приветливо помахал мне и удивился, увидев Уолла.

— Остановитесь, — сказал Джордж. — Я хочу перед ним извиниться.

— Не надо. Оставайтесь в машине.

Я повернул налево, на прибрежную автостраду. Она вилась по контуру отвесного, обрывистого берега коричневого цвета, затем постепенно спускалась к морю. Начался район прибрежных коттеджей, домики мелькали как бесконечная цепь ветхих грузовых вагонов.

— Знаю, что кажусь вам ужасным человеком, — выпалил Джордж. — Обычно я не бываю таким, не хожу вокруг, играя мышцами и угрожая людям.

— Вот это — хорошо.

— Это действительно так, — продолжал он. — У меня просто, видите ли, плохо сложился год. — Он рассказал мне об этом плохом годе. Началось все это на Канадской национальной выставке, в августе минувшего года. Он работал спортивным обозревателем в газете «Торонто Стар» и получил задание осветить выступления группы художественного плавания. Эстер выступала с отдельным номером в прыжках с вышки. Он никогда не придавал большого значения прыжкам в воду — он был помешан на бейсболе. Но в Эстер было что-то особенное, ее окружал блеск, какое-то свечение. Он поехал повидаться с ней в свое свободное время и после выступлений пригласил ее погулять.

Во время третьего выступления она слишком рано закончила два с половиной оборота, плашмя ударилась о воду, и ее вытащили из воды без сознания. Ее увезли раньше, чем он успел добраться до нее. Во время следующего представления она не выступала. В конце концов он отыскал ее в гостинице на нижней улице Ионде. У нее болели глаза, полопались кровеносные сосуды. Она сказала, что покончила с прыжками в воду, и разрыдалась у него на плече. Он не знал, как успокоить ее.

Это была его первая связь с женщиной, если не считать два случая в Монреале. В первую же ночь он предложил ей выйти за него замуж. Утром она согласилась. Через три дня они поженились.

Возможно, он не был в достаточной степени откровенен с Эстер. По тому, как он расходовал деньги, она могла предположить, что у него их было много. Возможно, ему хотелось создать впечатление, что он — важная персона в журналистских кругах Торонто, чего на самом деле не было. Он был в этом деле новичком, всего год назад закончившим колледж и получавшим пятьдесят пять долларов в неделю.

Эстер было нелегко приспособиться к жизни в двухкомнатной квартире на проспекте Спадина. Одна из проблем заключалась в болезни ее глаз, сосуды долго не могли восстановиться. Неделями она не выходила из квартиры, перестала причесываться, пользоваться косметикой и даже умываться. Она отказывалась готовить ему пищу. Говорила, что подурнела, потеряла работу и все остальное, из-за чего стоило жить.

— Мне не забыть прошлой зимы, — сказал Джордж Уолл.

В его словах скрывалось много чувства. Я повернулся и посмотрел на него. Он не ответил на мой взгляд. С задумчивым выражением он смотрел мимо меня на голубые воды Тихого океана. Зимние солнечные блики сверкали на его поверхности как скомканная фольга.

— Тогда стояла холодная зима, — продолжал он. — Снег скрипел под ногами, из ноздрей шел густой пар. Окна покрылись толстым слоем инея. Все время выходила из строя отопительная печь на мазуте, стоявшая в цокольном этаже. Эстер подружилась с консьержкой дома, с женщиной по фамилии Бин, которая жила в соседней квартире. В обществе миссис Бин она начала ходить в церковь — в такую причудливую маленькую церквушку, которая расположена в старом здании на Блуре. Я приходил домой с работы, а они сидели и разговаривали в спальне об искуплении, перевоплощении и других подобных вещах.

Однажды вечером, когда миссис Бин ушла, Эстер заявила мне, что Бог наказывает ее за грехи. Именно поэтому она сделала неудачный прыжок и застряла у меня в Торонто. Она сказала, что должна пройти очищение, чтобы ее следующее перевоплощение прошло на более высоком уровне. Примерно в течение месяца после этого мне пришлось спать на диване. Господи, как мне было холодно...

Накануне Рождества она разбудила меня среди ночи и объявила, что прошла через очищение. Во сне ей явился Христос и простил ей все грехи. Сначала я не принял всерьез ее слова — как я мог это сделать? Я пытался отшутиться, посмеяться над ней. И тогда она рассказала мне о том, что имела в виду под своими грехами.

Но тут он замолчал.

— Что же она имела в виду? — спросил я.

— Лучше не рассказывать об этом.

Он произнес это сдавленным голосом. Я искоса взглянул на него. Его лицо залила краска, покраснели даже уши.

— Как бы там ни было, — продолжил он свой рассказ, — у нас состоялось определенное примирение. Эстер отказалась от своего псевдорелигиозного увлечения. Но вместо этого она неожиданно загорелась страстью к танцам. Танцы — на всю ночь, а весь день — сон. Я не мог вынести таких нагрузок. Ведь мне надо было ходить на работу, не забывать о своей старой привязанности к бейсболу и хоккею и другим детским развлечениям. Она взяла себе за моду ходить одна в район Виллидж.

— Кажется, вы говорили о жизни в Торонто.

— В Торонто тоже есть район Виллидж. Он очень напоминает основной, в Нью-Йорке, но, конечно, поменьше размером. Эстер связалась с группой любителей балета. Она целиком ушла в уроки танцев с учителем по фамилии Педрейк Дейн. Она коротко постриглась и проделала в мочках дырочки для сережек. Стала надевать белые шелковые блузки и брюки в обтяжку а ля матадор и разгуливать в них по квартире. Она все время выполняла какие-то па, или как там называются эти фигуры. О некоторых вещах спрашивала меня по-французски, хотя сама французского не знала, и если я не понимал в чем дело, то надувала губки.

Она могла сидеть, уставившись на меня, и не моргать в течение пятнадцати или двадцати минут кряду. Можно было подумать, что я — предмет мебели и она обдумывает, как меня лучше употребить. А может быть, в то время я вообще переставал для нее существовать. Знаете, как это бывает?

Я это знал. И у меня была жена, и такая пропасть молчания поглотила ее. Правда, я не сказал об этом Джорджу Уоллу. Он продолжал рассказывать, извергая на меня потоки слов, как будто они долго хранились у него в замороженном состоянии и, наконец, оттаяли под солнцем Калифорнии. Возможно, в тот день он бы все равно излил свою душу, будь то хоть железный столб или деревянная статуя индейца.

— Теперь я понял, чем она занималась, — сказал он. — Она пыталась возродить самоуверенность дурацким, ненормальным образом, собраться с силами, чтобы уйти от меня. Толпа, с которой она спуталась — Педди Дейн и другие из его шайки шмыгунов, подбивала ее пойти на это. Мне надо было предвидеть такой поворот дела.

Поздней весной они подготовили своего рода танцевальный спектакль в небольшом театре, где когда-то была церковь. Эстер выступала в ведущей мужской роли. Я пошел туда посмотреть и совершенно ничего не понял. Речь шла вроде бы о раздвоении личности, которая влюбляется в саму себя. А позже я слышал, как они расхваливали, превозносили ее достоинства. Они говорили, что она зря растрачивала себя в Торонто, выйдя замуж за такого пентюха, как я. Она просто обязана поехать в Нью-Йорк или вернуться в Голливуд. В тот вечер мы поссорились, когда наконец вернулись домой. Я поставил перед ней вопрос ребром: она должна расстаться с этими людьми и с их представлениями. Я сказал, что она должна прекратить ходить на уроки танцев и выступать на сцене, должна оставаться дома и носить обычную женскую одежду, убираться в квартире и готовить хотя бы несколько съедобных блюд. Он неприятно усмехнулся. Это прозвучало, как будто внутри его кто-то поскрипел сломанными предметами.

— Я оказался большим спецом в области женской психологии, — сказал он. — Утром, когда я ушел на работу, она отправилась в банк, сняла с нашего счета все деньги, которые я откладывал на покупку дома, и улетела в Чикаго. Я узнал об этом, наведя справки в аэропорту. Она не оставила мне даже записку... Думаю, что она наказывала меня за мои грехи. Я не знал, куда она уехала. Я повидал нескольких из ее подозрительных друзей в Виллидже, но они тоже ничего не знали. Она плюнула на них так же открыто, как и на меня.

Не знаю, как я прожил следующие полгода. Женаты, мы были недолго и не очень сблизились друг с другом, в отличие от других супружеских пар. Но я полюбил ее и люблю до сих пор. Бывало, я бродил по улицам до полуночи и каждый раз, когда видел девушку со светлыми волосами, меня словно ударяло током. Когда бы ни зазвонил телефон, я был уверен, что звонит Эстер. И однажды ночью она действительно позвонила.

Это случилось под Рождество. Я находился в квартире один, стараясь не думать а ней. И чувствовал, что нахожусь на грани нервного припадка. В какую бы сторону ни смотрел, везде видел на стене ее лицо. И тут зазвонил телефон, на проводе была Эстер. Я уже сказал, что она сообщила, что ее грозятся убить и что она хочет уехать из Калифорнии. Вы можете себе представить, что я чувствовал, когда разговор прервался. Я подумывал о том, чтобы связаться с полицией Лос-Анджелеса, но зацепка была слишком незначительная. Поэтому я установил, откуда она звонила, и на первом же самолете вылетел из Торонто.

— Почему вы не поступили так же шесть месяцев назад?

— Я не знал, где она находится. Она мне не писала.

— У вас должна была быть какая-то зацепка.

— Да, мне казалось, что, возможно, она приедет опять сюда. Но я как-то не решался выслеживать ее. Какое-то время я вел себя не очень разумно. И почти что убедил себя в том, что без меня ей будет лучше. — После некоторого молчания он добавил: — Может быть, и на самом деле ей лучше.

— Чтобы это выяснить, надо спросить Эстер. Но сначала нам нужно ее найти.

Глава 5

Мы въехали в тупик, находившийся между автострадой и пляжем. Покрышки колес задрожали на выщербленном асфальте. Коттеджи, стоявшие по обеим сторонам улицы, были ветхие и непрезентабельные, но запаркованные перед ними машины почти все были последних моделей. Когда я выключил мотор, охватившую нас тишину нарушали только шуршание и всплески моря за коттеджами. Над домами кружили серые визгливые чайки.

Коттедж, в котором жила Эстер, походил на обитый досками ящик и выглядел как-то странно, вроде бы это был забракованный контейнер. Его стены были обшарпаны и ободраны песком, который поднимался ветром. Соседний коттедж был больших размеров и содержался лучше, но краска на нем тоже начала облезать.

— Практически это — трущобы, — заметил Джордж. — Я думал, что Малибу — знаменитый курорт.

— Часть его действительно знаменита. Мы находимся в другой части.

Мы поднялись по ступенькам заднего крыльца коттеджа миссис Лэмб, и я постучал по поржавевшей сетчатой двери. Плотная пожилая женщина в халате открыла внутреннюю дверь. У нее было довольно неприятное, бульдожьего вида лицо и выкрашенные хной волосы, которые на солнце имели цвет раздавленных апельсинов. Между бровей было положено косметическое пятнышко против появления морщин, что придавало выражению лица некоторую эксцентричность.

— Миссис Лэмб?

Женщина утвердительно кивнула. В руках она держала чашку с кофе и что-то жевала.

— Насколько я знаю, вы сдаете соседний коттедж. Она проглотила то, что было у нее во рту. Я наблюдал, как глоток проходит по ее поблекшему горлу.

— Хочу сразу же сказать, что не сдаю холостякам. Ну, а если вы женаты, тогда другое дело. — Она сделала паузу, ожидая, что скажу я, и отпила еще один глоток, оставив красный полукруг на краю чашки.

— Я не женат.

Это было все, что я сказал.

— Тем хуже, — заявила она. Ее канзасский говор в нос продолжал звучать, как натянутая струна на ветру: — Лично я выступаю за свадьбы. За свою жизнь я имела четырех мужчин, за двумя из них была замужем. С первым прожила тридцать три года. Думаю, что он был счастлив со мной. Он не беспокоил меня фарфоровой посудой из Копенгагена или уборкой в доме. Нужно что-то поважнее, чтобы вывести меня из равновесия. Поэтому, когда он умер, я снова вышла замуж, и этот муж оказался не таким уж плохим. Он мог быть и хуже, мог быть и лучше. Впрочем, я почувствовала облегчение, когда и он помер. За семь лет он не притронулся ни к каким делам. К счастью, я была достаточно энергичной, чтобы содержать его.

Ее острые глаза, окруженные концентрическими морщинками, переводили взгляд с меня на Джорджа Уолла и опять на меня.

— Вы оба симпатичные молодые люди и сможете найти себе девушку, которая согласится попытать счастья с вами. — Она резко улыбнулась, покрутила оставшийся в чашке кофе и выпила все остатки.

— У меня была жена, — выдавил из себя Джордж Уолл. — В настоящий момент я разыскиваю ее.

— Да что вы говорите? Что же вы сразу об этом не сказали?

— Не успел.

— Не сердитесь. Мне нравится общение, а вам? Как ее зовут?

— Эстер.

Ее глаза расширились.

— Эстер Кэмпбелл?

— Эстер Уолл.

— Что за дьявольщина! Я не знала, что она замужем. Что случилось? Она ушла от вас?

Он угрюмо кивнул головой:

— В июне прошлого года.

— Скажите пожалуйста! Она глупее, чем я думала, если бросила такого приятного молодого человека, как вы. — Она внимательно изучала его лицо через сетчатую дверь, издавая все более тихие восклицания. — Конечно, я никогда не считала ее достаточно умной. Она всегда была набита разными трали-вали, с самого детства.

— Вы давно ее знаете? — спросил я.

— Еще бы. Ее, и ее сестру, и ее мать. Ее мать была раздражительной, капризной женщиной, которая много на себя напускала.

— А не знаете ли вы, где теперь находится се мать?

— Уже много лет не видела ее, и сестру тоже.

Я посмотрел на Джорджа Уолла. Он отрицательно покачал головой.

— Я даже не знал, что у нее есть мать. Она никогда не рассказывала о своей семье. Я думал, что она — сирота.

— У нее была мать, — сказала миссис Лэмб. — У нее и ее сестры Рины. Обе они получали хорошую поддержку от матери. Миссис Кэмпбелл считала себя обязанной сделать что-то путное из этих девочек, так она о них заботилась. Не знаю, где ей удавалось доставать средства на все эти уроки, которые она давала им: уроки музыки, танцев, плавания.

— У нее не было мужа?

— Когда я ее знала, то не было. Она работала продавщицей в винном магазине во время войны, тогда мы и познакомились через моего второго мужа. Миссис Кэмпбелл всегда хвасталась своими дочками, но по-настоящему она не заботилась об их благополучии. Она была тем, что принято называть «киношная мать», которая старалась научить девочек подрабатывать для дома.

— Она все еще проживает здесь?

— Насколько мне известно, нет. Она пропала из виду несколько лет назад. Это меня совсем не огорчило.

— И вы также не знаете, где сейчас Эстер?

— Я ее в глаза не видела с сентября. Она съехала, и на этом все кончилось. Могу сообщить вам, что у нас тут в Малибу народ меняется довольно часто.

— Куда она поехала? — спросил Джордж.

— Вот это мне тоже хотелось бы узнать. — Она перевела свой взгляд на меня. — Вы тоже ее родственник?

— Нет. — Я — частный детектив.

Она не выказала никакого удивления.

— Очень хороша, тогда я вам кое-что расскажу. Заходите ко мне и выпейте чашечку кофе. А ваш друг может подождать на улице.

Уолл не стал возражать: он просто был не в духе. Миссис Лэмб сняла крючок с сетчатой двери, и я вошел вслед за ней в маленькую белую кухню. Рисунок в красную клетку на скатерти повторялся и на занавесках над раковиной. На электроплитке шипит кофейник.

Миссис Лэмб налила мне немного кофе и плеснула также себе. Она села за стол и знаком пригласила меня садиться напротив.

— Без кофе я не могу жить. Эта привычка, появилась у меня, когда мне принадлежала закусочная. Двадцать пять чашек в день, глупая старая женщина. — Но создавалось впечатление, что к себе она относилась с большим терпением. — Я в самом деле думаю, что если порежусь, то из меня потечет кофе. Мистер Финн и — он мой духовный наставник в церкви спиритуалистов — говорит, что мне надо переходить на чай, но я не соглашаюсь. Финни, сказала я ему, если придет день, когда мне надо будет отказаться от основного порока, я скорее скрещу руки на груди и отправлюсь в другой мир.

— Ну и правильно, — отозвался я. — Вы что-то собирались мне рассказать о Эстер.

— Да, хочу. Мне неприятно было сразу выкладывать это перед ее мужем. Я была вынуждена выселить ее отсюда.

— За что?

— За легкомысленное поведение, — ответила она неопределенно. — Девушка держит себя глупо с мужчинами. Разве это ему неизвестно?

— Кажется, он это подозревает. Вы имеете в виду кого-нибудь конкретно?

— Особенно одного мужчину.

— Не Кларенса Бассета?

— Мистер Бассет? Да что вы! Я знаю мистера Бассета больше десяти лет. Я заведовала закусочной в клубе, пока ноги не подвели. И вы мне можете поверить на слово, что он не принадлежит к типу хахалей. Мистер Бассет был для нее скорее как отец. Думаю, он очень старался оградить се от неприятностей, но его стараний не хватило. Моих тоже.

— Какие неприятности она навлекла на себя?

— Неприятности с мужчинами, как я уже сказала. Может быть, прямо так пальцем не покажешь, но я видела, что надвигается несчастье. Один мужчина, которого она привела сюда в дом, относился к типу явных бандитов. Я сказала Эстер, что если она хочет приводить к себе таких подонков и спать, с ними, то ей для этого придется поискать другой дом. Я чувствовала, что имею право говорить так с ней, потому что знала ее с детских лет и все такое. Но она неправильно восприняла это, сказала, что она сама сумеет побеспокоиться о своих делах и чтобы я занималась своими. Я ей заявила, что все происходящее в моем доме является моим делом. Она сказала: хорошо, коли так, то она съедет, сказала, что я старая перечница, которая сует свой нос в чужие дела. Может быть, так оно и есть, но я не позволю разговаривать в подобном тоне легкомысленной девчонке, которая якшается с бандитами.

— Вам известно, кто это был?

— Его фамилию мне так и не удалось узнать. Эстер не пожелала называть ее. Когда у нас зашел об этом разговор, то она сказала, что это — менеджер ее ухажера.

— Ее ухажера?

— Парня по фамилии Торрес. Лэнс Торрес. Так он именует себя сам. Когда-то это был довольно приличный юноша, по крайней мере, внешне он держал себя порядочно, когда работал спасателем.

— Спасателем при клубе?

— Работал в клубе пару сезонов. На эту работу его устроил его дядя, Тони Торрес. Но спасатель — слишком мелкое занятие для Лэнса, ему подавай крупное дело. Я слышала, что он какое-то время выступал в качестве боксера, а потом у него начались неприятности. Думаю, в прошлом году он попал за это в тюрьму.

— Какого сорта неприятности?

— Не знаю. В мире гораздо больше хороших людей, и мне не резон тратить время на то, чтобы следить за судьбой проходимцев. Меня как будто обухом огрели по голове, когда я увидела здесь Лэнса со своим приятелем-бандитом, который увивался вокруг Эстер. Я думала, что у нее больше развито чувство самоуважения.

— Почему вы решили, что он — бандит?

— Я видела, как он стреляет. Однажды утром я проснулась, услышав звуки хлопков на пляже. Они звучали, как выстрелы. Это и была стрельба. Этот парень находился на пляже и стрелял по пустым бутылкам из-под пива из своего противного черного нагана. Именно в этот день я сказала себе: либо она прекратит путаться с подонками, либо прощай, Эстер.

— Кто это был?

— Я так и не узнала его имени. Этого отвратительного коротконосого нагана и манеры обращения с оружием было для меня достаточно, чтобы знать, с кем я имею дело. Эстер сказала, что он — менеджер Лэнса.

— Как он выглядит?

— С моей точки зрения, как олицетворение смерти. Стеклянные карие глаза, какое-то плоское лицо рыбьего цвета. Но я не побоялась сказать ему в глаза, что ему должно быть стыдно, что он стреляет по бутылкам там, где люди могут порезаться об осколки. Он на меня даже не посмотрел, просто вставил другую обойму в пистолет и продолжал стрелять по бутылкам. Он с таким же спокойствием мог бы начать стрелять и в меня. Во всяком случае, держал себя он именно так.

Мне противно, когда отмахивается так нахально, это не по-людски. И я очень чувствительна, когда дело касается стрельбы. Особенно после того, как в прошлом году застрелили одну девушку — моего друга. Здесь же, на этом самом пляже, всего несколько миль к югу от места, где вы сейчас сидите.

— Не имеете ли вы в виду Габриэль Торрес?

— Да, именно ее я имею в виду. Вы слышали о Габриэль, да?

— Немного. Значит, она была вашим другом?

— Да, конечно. Некоторым людям свойственно иметь предрассудки, она была наполовину мексиканка. Но я бы сказала, если человек хорош для совместной работы, то он хорош и для дружбы. — Ее пышная грудь поднялась и опустилась под хлопчатобумажным халатом с рисунком под цветочки.

— Как я слышал, так и не узнали, кто в нее стрелял.

— Кто-то знает об этом. Тот, кто стрелял.

— А у вас есть какие-нибудь догадки на этот счет?

Довольно долго се лицо сохраняло спокойствие камня. Наконец, она отрицательно покачала головой.

— Может быть, ее двоюродный брат Лэнс или его менеджер? — спросил я.

— Без них тут не обошлось. Но зачем им это делать?

— Значит, вы подумали о такой возможности.

— Разве, могло быть иначе, когда они сновали туда-сюда в соседнем коттедже, стреляли из пистолетов на пляже? Я сказала Эстер в тот день, когда она уезжала, что она должна извлечь урок из того, что произошло с ее подругой.

— Но она все равно уехала вместе с ними?

— Думаю, да. Я не видела, когда она уходила из дома. Я не знаю, куда она отправилась или с кем поехала. Именно в тот день я специально решила для себя, что поеду проведаю свою замужнюю дочь в Сан-Берду.

Глава 6

Я передал Джорджу Уоллу как можно меньше из этого разговора. В нем стала нарастать досада. По пути в Лос-Анджелес я повернул на дорогу, ведущую в клуб «Чаннел». Он начал дико озираться, как будто я подстроил ему ловушку.

— Зачем нам сюда возвращаться?

— Я хочу поговорить с охранником. Он может дать какие-то сведения о вашей жене. Если же не получится, тогда обратимся к Энтони.

— Не вижу в этом смысла. Я разговаривал с Энтони вчера и передал вам все, что он сказал.

— Может быть, я смогу выжать еще кое-что. Я знаком с Энтони, однажды делал кое-что для него.

— Вы думаете, он утаил что-то от меня?

— Вполне может быть. Он не любит что-нибудь отдавать, в том числе и информацию. А теперь посидите здесь, в машине, и посмотрите, чтобы кто-нибудь не отвернул пистончики на камерах у колес. Мне хочется развязать язык у Тони, а на вас он произвел плохое впечатление.

— Зачем мне вообще здесь оставаться? — произнес он обиженно. — Я вполне могу вернуться в гостиницу и немного поспать.

— Это тоже хорошая идея.

Я оставил его в машине, вне пределов видимости от ворот, и пошел по вьющейся между двух рядов олеандров дороге. Тони услышал, когда я подходил. Он вышел, шаркая из сторожки, улыбка приоткрыла его золотые коронки.

— Где ваш сумасшедший напарник? Вы потеряли его?

— Такая удача мне пока не светит. Тони, у вас есть племянник?

— У меня куча племянников. — Он развел руки в стороны. — Пять или шесть племянников.

— Тот, которого зовут Лэнс. — Он крякнул. Лицо его не изменилось, если не считать того, что с него сошла улыбка.

— Что с ним?

— Не назовете ли вы мне его настоящее имя?

— Мануэль, — ответил он. — Мануэль Пьюрификейшн Торрес. Имя, которое он получил от моего брата, оказалось для него недостаточно подходящим. Он взял и изменил его.

— Не знаете ли вы, где он живет теперь?

— Нет, сэр. Этого я не знаю. С этим парнем я больше не хочу иметь никаких дел. Когда-то он был мне как сын. Но это время прошло. — Он медленно покачал головой. Это движение как будто подтолкнуло вопрос: — Что, Мануэль опять попал в передрягу:

— Я не могу сказать ничего определенного на этот счет. У него есть менеджер, Тони?

— У него нет никакого менеджера, никакого тренера. Ему больше не разрешают выступать. Пару лет назад я сам тренировал его и был для него импресарио, вел все его дела. Научил его легко и спокойно вести бой, показал ему, как надо пользоваться левой, и передал ему свои навыки по комбинациям. Следил, чтобы он вел правильный образ жизни, поселил его у себя дома. Вставали в шесть утра, занятия со скакалкой, затем легкая и тяжелая груши, пятикилометровая пробежка по пляжу. Железные мышцы на ногах, великолепно. И он все это похерил.

— Каким образом?

— Обычная, банальная история, — продолжал Тони. — Я видел это не раз. Он выигрывает пару боев из трех раундов, пару из четырех раундов и один бой из шести раундов в Сан-Диего. И сразу же возомнил, что он — величина, он думает, что стал таким. Дядя Тони, бедный старый дядя Тони теперь уже слишком глуп, чтобы управлять его делами и поступками. Дядя Тони больше не может отличить важное от пустого, по-прежнему твердит ему: брось спиртные и другие напитки, не путайся со шлюхами и наркоманами, продай свой ревущий, мерзкий мотоцикл, пока ты не свернул себе шею. Тебе надо подумать о будущем. Но он все хочет получить прямо сейчас. Весь мир и прямо сейчас.

Потом мы в чем-то не поладили. Он сделал что-то такое, что мне не понравилось. Мне это чертовски не понравилось. Я сказал: теперь я тебе стал не нужен, убирайся отсюда. С тех пор, думаю, мы порвали все контакты, все, что нас связывало. Он вскарабкался на свой мотоцикл и затарахтел на -нем обратно в Лос-Анджелес. Там он превратился в поденка на улице Мейн, а ведь ему еще Не исполнилось и двадцати одного года.

Моя сестра Дезидерия ругала меня, считала, что я должен ползать вокруг него. — Тони покачал головой. — Ну нет, сказал я Дезидерии, я повидал свет. Не младенец и ты, но ты — женщина и многого не замечаешь. Мальчик сам себе набивает шишки. Пусть он сам и лечится, мы не можем все делать за него.

И вот один из этих мошенников, на которых он так хочет быть похожим, знакомится с Мануэлем, когда тот занимается в гимнастическом зале. Предлагает ему подписать контракт, и Манни подписывает его. Он выигрывает несколько боев, кое-какие по договоренности проигрывает, нечистоплотно зарабатывает деньги, тратит их на всякие мерзости. В прошлом году его поймали с капсулами героина в его собственной машине и посадили за решетку. Когда срок кончился, его отстранили от спортивных состязаний. Никаких больше боев, и он свалился обратно туда же, откуда начинал — попал в армию голодранцев. — Тони плюнул, хотя слюны не было. — Давно еще я пытался объяснить ему, что мой отец, его дедушка, был батраком. Отец Манни и я, мы родились в птичнике во Фресно, были пустым местом на пустом месте. Мы уже замазали себя участием в двух забастовках, объяснял я ему, мы должны не лезть в свалку. Но разве он послушает? И не подумает. Ему обязательно надо подсунуть шею под топор.

— Сколько он отсидел?

— Думаю, он был за решеткой весь прошлый год. Точно не знаю. В то время у меня были свои неприятности.

Он с трудом повел плечами, как будто на них навалилась тяжесть всего небосвода. Мне хотелось спросить о гибели его дочери, но горестное выражение на его лице сомкнуло мои уста. Рубцы вокруг его глаз, отчетливые и глубокие под лучами солнца, появились там от гораздо более страшных вещей, чем кулаки. Я задал совсем другой вопрос:

— Вы знаете фамилию человека, который подписал с ним договор?

— Его фамилия Штерн.

— Карл Штерн?

— Да. — Искоса взглянув на меня, он заметил, какое действие на меня произвела эта фамилия. — Вы его знаете?

— Я с ним встречался в ночных клубах и кое-что слышал о нем. Если всего лишь десять процентов соответствует истине, то это — опасный тип. Тони, ваш племянник все еще связан с ним?

— Не знаю. Держу пари, что у него — неприятности. Думаю, вы об этом знаете, только не хотите сказать мне.

— Почему вы так думаете?

— Потому что я его видел на прошлой неделе. Он был разодет, как киношная звезда, и сидел за рулем шикарной спортивной машины. — Рукой он сделал быстрый скользящий жест. — Откуда он достал деньги? Он не работает и не может больше выступать в соревнованиях.

— Почему вы не спросили его об этом?

— Не смешите меня. Дяде Тони он не хочет сказать даже «здравствуй». Он слишком занят, разъезжая с блондинками на скоростных машинах.

— Он был с блондинкой?

— Конечно.

— С кем-нибудь, кого вы знаете?

— Конечно, знаю. Прошлым летом она работала здесь. Ее зовут Эстер Кэмпбелл. Я думал, она поумнее и не станет путаться с моим племянником Манни.

— Давно ли она крутит с ним?

— Откуда мне знать. У меня нет волшебного зеркальца.

— Где вы их видели?

— На скоростной автостраде.

— Скажите, не дружила ли эта девушка Кэмпбелл с вашей дочерью?

Его лицо потемнело и ожесточилось.

— Может быть. Чего вы добиваетесь, мистер? Сначала вы спрашиваете о моем племяннике, а теперь о дочери.

— Я услышал о вашей дочери только сегодня утром. Она дружила с этой девушкой Кэмпбелл, а меня интересует как раз Кэмпбелл.

— А меня она не интересует, и я ничего не знаю. И меня не стоит спрашивать. Что я могу знать? — Его настроение резко ухудшилось. Он прикинулся дурачком. — Я — неотесанный бездарь. Башка у меня плохо варит. Моя дочь умерла. Мой племянник — прохвост. И всякие проходимцы дают мне по носу...

Глава 7

Окна студии Энтони, расположенной на втором этаже оштукатуренного здания в западном Голливуде, выходили на бульвар. Здание было относительно новым, но оно закрашивалось, счищалось и снова закрашивалось частями — розовыми, белыми и голубыми пятнами, чтобы было похоже на старинное парижское строение на левом берегу Сены. Перед входом раскинулся дворик с несколькими небольшими художественными ларьками, в центре двора каскадом спускался фонтан. В воде возвышалась бетонная скульптура нимфы, закрывающей одной рукой свое срамное место и манящей к себе другой рукой.

По наружной лестнице я поднялся на балкон второго этажа. Через закрытую дверь увидел с полдюжины девушек, затянутых в трико, которые разминали свои конечности у станка. Плоскогрудая женщина с мощными бедрами отдавала приказания голосом ефрейтора во время муштровки:

— Шире движения, силь ву пле. Нет, нет, гран баттемент.

Я подошел к краю балкона, преследуемый кисло-сладким запахом молодого пота. Энтони находился в кабинете, за своим письменным столом, невысокий и широкоплечий, в габардиновом костюме цвета лимонного мороженого. Его лицо было коричневым от загара. Он очень легко поднялся, чтобы показать, что возраст его не берет. На двух пальцах поданной им для рукопожатия руки были надеты по кольцу: одно с печатью, другое — бриллиантовое, под стать бриллиантовой запонке на галстуке. Его рукопожатие походило на захват клешни.

— Мистер Арчер?

Энтони жил в Голливуде дольше, чем я, но он все еще произносил «миистер Аршейр». Возможно, акцент являлся частью его деловой внешности. Несмотря на это, он мне нравился.

— Удивлен, что вы запомнили мою фамилию.

— Я вспоминаю о вас с признательностью, — отозвался он. — Часто.

— С какой женой вы теперь воюете?

— Пожалуйста, не будьте вульгарны. — Он поднял руки жестом утонченного человека и воспользовался моментом, чтобы осмотреть свой маникюр. — С пятой. Мы очень счастливы, и ваша помощь не нужна.

— Пока что.

— Но вы пришли не за тем, чтобы обсудить мои семейные дела. Почему вы здесь?

— Пропала девушка.

— Опять Эстер Кэпмбелл?

— Угу.

— Вас нанял этот большой простак — муж?

— Вы — психолог.

— А он — глупец. Любой мужчина его возраста и комплекции, который в этом городе бегает за женщиной, — глупец. Почему бы ему не постоять на месте, и они потянутся к нему косяками?

— Его интересует только одна. Так что с ней?

— Так что с ней? — повторил он, разводя руки ладонями вверх и показывая, насколько они чисты. — У меня она получила некоторое количество уроков по балету в течение трех или четырех месяцев. Молодые дамы приходят и уходят. Я не отвечаю за их личную жизнь.

— А что вам известно о ее личной жизни?

— Ничего не знаю. И не хочу ничего знать. Мой приятель в Торонто, Педди Дейн, отнюдь не оказал мне услугу, когда прислал ее сюда. Это — весьма самовлюбленная молодая дама. Она может причинить неприятности.

— Если вам все это понятно, тогда почему вы науськали ее мужа на Кларенса Бассета?

Его плечи приподнялись.

— Я науськал его на Бассета? Я просто ответил на его вопросы.

— Ви создали у него впечатление, что она живет с Бассетом. А Бассет не видел ее почти четыре месяца.

— Откуда это мне может быть известно?

— Не разыгрывайте меня, Тони. Вы знали Бассета раньше?

— Очень поверхностно. Возможно, он не помнит меня.

Он подошел к окну и пошире раскрыл жалюзи. Шум уличного движения, доносившийся с бульвара, усилился. В этом шуме его голос несколько свистел:

— Но сам я не забыл. Пять лет назад я подал заявление о приеме в члены клуба «Чаннел». Но мне отказали, не указывая причин. Я узнал от человека, который меня рекомендовал, о том, что Бассет и не представлял мою кандидатуру в комитет по приему новых членов. Он не хотел допускать в клуб мастеров танца.

— Поэтому вы решили мстить ему...

— Возможно. — Он посмотрел на меня через плечо своими блестящими и пустыми, как у птицы, глазами. — Удалось мне это?

— Я помешал случиться непредвиденному. Но вы могли спровоцировать убийство.

— Чепуха. — Он повернулся и подошел ко мне, с кошачьей мягкостью ступая по ковру. — Муж — пустое место. Психопат. Он не опасен.

— Интересно. Он большой и сильный. К тому же без ума.

— Богат ли он?

— Вряд ли.

— Тогда скажите ему, чтобы он забыл о ней. Я видел многих самовлюбленных дамочек, подобных ей. Они думают, что стремятся к искусству, к музыке. А на деле они тянутся лишь к деньгам и одежде. В один прекрасный день появляется мужчина, который может обеспечить их этими, вещами, и кладет конец их устремлениям. — Его руки сделали движение, показывающее, как выпускается на свободу птица, и прощальный поцелуй.

— Нашелся ли такой мужчина для Эстер?

— Возможно. Она казалась удивительно преуспевающей на моем рождественском вечере. На ней была новая минковая накидка. Я поздравил се с таким приобретением, а она мне сообщила, что у нее есть договор с кинопродюсером.

— С кем именно?

— Она не сказала, и это не имеет значения. Она говорила неправду. Это была басенка на мою потребу.

— Откуда это вам известно?

— Я знаю женщин.

Я был готов поверить ему. Стена за его письменным столом была увешана фотографиями молодых женщин с надписями.

— К тому же, — продолжал он, — вряд ли какой продюсер в здравом уме заключит договор с такой особой. В ней чего-то недостает — настоящего таланта, чувства. Она смолоду стала циником и даже не пытается скрыть это.

— Как она держала себя в тот вечер?

— Долго я за ней не наблюдал. У меня было более ста гостей.

— Она отсюда позвонила. Вы знали об этом?

— До вчерашнего дня не знал. Ее муж сказал мне, что она была чем-то напугана. Может быть, она слишком много выпила. На моем вечере не было ничего такого, что могло бы кого-то испугать — просто много молодых веселящихся людей.

— С кем она пришла?

— С парнем, довольно симпатичным. — Он щелкнул пальцами. — Она представила его мне, но я забыл его фамилию.

— Лэнс Торрес?

Он поморщился.

— Возможно. Он был темнокожим. Испанского типа. Очень хорошо сложенный юноша — представитель одного из тех новых типов молодежи с гордым видом индейцев-апачей. Может быть, его опознает для вас мисс Спили. Я видел, что она с ним разговаривала. — Он приподнял правую манжету и посмотрел на ручные часы. — Мисс Спили пошла выпить кофе, но скоро должна вернуться.

— Пока мы ждем ее, вы могли бы дать мне адрес Эстер? Ее подлинный адрес?

— С какой стати я буду облегчать вашу задачу? — сказал Энтони, криво улыбаясь. — Мне не нравится парень, на которого вы работаете. Он чересчур агрессивен. К тому же: я — старый, а он — молодой. Кроме того, мой отец работал кондуктором автобуса в Монреале. С какой стати мне помогать англосаксу из Торонто?

— Поэтому вы не позволите ему разыскать свою жену?

— Да что уж там, я могу дать вам адрес. Я просто не удержался, чтобы не высказать своего отношения к этому делу. Она живет в гостинице «Виндзор» в Санта-Монике.

— Вы это знаете на память, да?

— Мне это запомнилось. На прошлой неделе ко мне поступила просьба от другого сыщика дать ее адрес.

— Полицейского сыщика?

— Частного. Он представился юристом, который занимается вопросами ее денег по наследству. Но это объяснение было довольно неуклюжим, я не дурак. — Он опять посмотрел на ручные часы. — А теперь я должен извиниться, мне надо идти переодеваться для занятий. Если желаете, можете подождать здесь возвращения мисс Спили.

Я не успел задать ему еще вопрос — он тут же вышел через внутреннюю дверь и прикрыл се за собой. Я сел за его письменный стол и нашел телефон гостиницы «Виндзор» в телефонном справочнике. Дежурный служащий сказал мне, что мисс Эстер Кэмпбелл больше не живет в гостинице. Она выехала две недели назад, не оставив никаких координат.

Пока я усваивал эту информацию, пришла мисс Спили. Я запомнил се с того времени, когда Энтони разводился со своей третьей женой, в чем я ему помогал. Она немного постарела, немного похудела. Сшитый по заказу костюм в полоску подчеркивал костлявость ее фигуры. Но белые гофрированные манжетки на ее рукавах и воротнике говорили, что она не потеряла надежду.

— Господи, мистер Арчер! — Ее поразили ассоциации, вызванные моим присутствием. — Какие-нибудь неприятности, связанные с очередной женой?

— Да, есть такие неприятности, но не с женой вашего хозяина. Он сказал, что вы можете снабдить меня некоторой информацией.

— Вам случайно не понадобился номер моего телефона? — Она приветливо улыбнулась мягкой улыбкой, появившейся на накрашенных губах.

— Это мне тоже пригодится.

— Вы льстите мне. Выкладывайте. В порядке разнообразия я могу послушать немного лестного в свой адрес. В нашей профессии встречается не так много подходящих мужчин.

Мы подурачились еще немного, потом я спросил ее, помнит ли она присутствие Эстер на вечере. Да, она это помнит.

— А ее кавалер?

Она утвердительно кивнула:

— Мечтательного склада. С изюминкой. Хочу добавить: если вам нравится тип латиноамериканца. Латиносы лично мне не по вкусу, но я с ними могу ладить. Пока он не показал, кто он такой на самом деле.

— Вы с ним разговаривали?

— Недолго. Он был какой-то застенчивый с другими людьми, поэтому я решила опекать его. Он рассказал мне о своей профессии и о другом. Он артист. Студия Гелио-Граффа заключила с ним долгосрочный контракт.

— Как его зовут?

— Лэнс Леонард. Забавное имя, правда? Он сказал, что сам выбрал его.

— Он не назвал вам свое настоящее имя?

— Нет.

— И у него есть договор с Гелио-Граффом?

— Так он сказал. Конечно, его внешний вид вполне подходит. И артистический темперамент.

— Вы имеете в виду, что он ухаживал за вами?

— Ну что вы! Я не позволяю этого. Да и он привязан к Эстер, я вплела это. Потом они сидели в баре, пили из одного бокала, совсем рядышком друг с другом. — Ее голос звучал задумчиво. Затем она добавила для самоутешения: — Но потом он показал свое подлинное лицо.

— Каким образом?

— Это было ужасно, — произнесла она не без удовольствия. — Эстер зашла сюда, чтобы позвонить. Я дала ей ключ. Должно быть, она звонила другому мужчине, потому что Лэнс вошел вслед за ней и устроил сцену. Эти латиносы так эмоциональны.

— Вы присутствовали при этом?

— Я слышала, как он кричал на нее. У меня были дела в моем собственном кабинете, и я невольно подслушала, что происходило. Он обзывал ее всякими словами: с-у-к-а и другими, которые я не хочу повторять. — Она попыталась покраснеть, но это ей не удалось.

— Угрожал ли он ей чем-нибудь?

— Еще бы. Он сказал, что она не проживет и недели, если не будет выполнять правила задуманной операции. Что она влипла в это дело глубже, чем кто-либо другой, что ей не удастся лишить его этого огромного шанса. — Мисс Спили была довольно порядочной женщиной, но не могла удержаться от злорадной улыбки на краешках своих губ.

— Говорил ли он, в чем заключается операция?

— Я об этом ничего не слышала.

— Не грозил ли убить ее?

— Он не говорил, что сам ей что-то сделает. Он сказал... — Она посмотрела на потолок и постучала пальчиком по своему подбородку. — Он сказал, что если она не будет себя правильно вести, то ею займется этот его друг. Кто-то, кого зовут Карл.

— Карл Штерн?

— Может быть. Он не назвал фамилию. Он просто повторял, что Карл вправит ей мозги.

— Что было после этого?

— Ничего. Они вышли из кабинета и вместе уехали. Она выглядела очень подавленной, это точно.

Глава 8

Во дворе стояла телефонная будка, и я погрузился в изучение местных телефонных справочников. Лэнса Леонарда я в них не нашел. Не значились там ни Лэнс Торрес, ни Эстер Кэмпбелл, ни Карл Штерн. Я позвонил Питеру Колтону, который недавно ушел в отставку с поста старшего следователя городской прокуратуры.

Он сказал мне, что Карл Штерн тоже недавно ушел на пенсию. То есть он переехал в Вегас и начал заниматься законной деятельностью, если вообще можно говорить о законности в Лас-Вегасе. Штерн вложил свои деньги в большую новую гостиницу-казино, строительство которой еще не закончено. Лично Колтон надеется, что его золотишко накроется.

— Откуда у него взялось золото, Питер?

— Из разных источников. Он входил в синдикат. Когда Сигель порвал с синдикатом и в результате погиб. Штерн стал одним из его главных наследников. Он нажил деньги на средствах коммуникаций. Когда комиссия по преступности накрыла эту операцию, он какое-то время финансировал мафию по распространению наркотиков.

— Поэтому, несомненно, вы упрятали его за решетку?

— Лью, ты знаешь ситуацию так же хорошо, как и я. — Колтон говорил сердито и в то же время извиняющимся тоном. — Наша часть работы связана с преследованием уже выявленных преступников. Мы работаем с тем материалом, который соберут для нас полицейские. Карл Штерн нанимал полицейских в качестве своих телохранителей. Политические деятели, которые нанимают и увольняют полицейских, ездили с ним на рыболовные прогулки в Акапулько.

— А как он ухитрился получить себе лицензию для открытия игорного заведения в Неваде?

— Он не получил лицензию в Неваде, ибо снискал себе такую репутацию, что не мог получить там лицензию. Ему надо было создать какую-то крышу.

— Не знаете ли, кто осуществляет ему прикрытие?

— Саймон Графф, — ответил Колтон. — Вы, наверное, слышали о нем. Они собираются назвать свое заведение «Касбах Саймона Граффа».

С минуту я молчал.

— Мне казалось, что деньги вносит Гелио-Графф.

— Может быть, Графф предоставил ему шанс дополнительно заработать деньги. Я бы сказал, что об этом думаю, но боюсь, что у меня подскочит кровяное давление. — Но он все-таки поведал мне об этом голосом, который прерывался от волнения: — Им не знакомы такие чувства, как порядочность или общественная ответственность — эти проклятые, отвратительные голливудские знаменитости едут в Вегас и прикрывают собой воров, потворствуют бандитам и создают крышу для убийц.

— Штерн — тоже убийца?

— Многократный, — отозвался Колтон. — Вы хотите подробную справку о нем?

— Не теперь. Спасибо, Питер. Успокойся.

Я знал человека в компании Гелио-Графф, писателя Сэмми Свифта. Коммутатор на студии соединил меня с его секретаршей, и она пригласила Сэмми к телефону.

— Лью? Как идут твои шерлокхолмовские делишки?

— Сплошные забавы и развлечения. Кстати, что такое кегли? Вы — писатель и должны знать об этом.

— Для этого существует отдел исследований. Разделение труда. Послушайте, приятель, не могли бы вы покороче сказать, что у вас там? Поболтаем в любое другое время. Сейчас я занят рукописью, и ребята, занимающиеся размножением сценария, сидят у меня над душой. — Он говорил это торопливо в соответствии с заданным самому себе темпом.

— О чем замысел?

— Улетаю в Италию на съемки до следующей недели. Студия Граффа делает свой вариант истории о Карфагене.

— Историю о Карфагене?

— "Саламбр", исторический роман Флобера. Откуда вы приехали?

— С урока по географии. Карфаген находится в Африке.

— Находился раньше, теперь там его нет. Люди воспроизводят его в Италии.

— Я слышал, что он также кое-что строит и в Вегасе.

— Вы имеете в виду «Касбах»? Да, верно.

— Не кажется ли вам странным, что крупный независимый промышленник вкладывает деньги в заведение с игровыми автоматами?

— Все, что создает человек, необычно. И пожалуйста, следите за своими выражениями, Лью.

— Вас подслушивают?

— Не говорите глупостей, — сказал он неуверенным тоном. — Так в чем дело? Если ты разорился, я мог бы стать твоим брокером, посоветовавшись со своим.

— Этих проблем у меня нет. Я хотел бы связаться с вашим новым артистом Лэнсом Леонардом.

— Да? Я видел его здесь. Зачем он вам?

Я сымпровизировал ответ:

— Мой знакомый газетчик из восточных штатов хотел бы взять у него интервью.

— Об истории с Карфагеном?

— Как, Леонард участвует в ней?

— У него небольшая роль, его первая. Вы не читаете газет?

— Не читаю, если могу обойтись без этого. Я — неграмотный.

— Статьи тоже никуда не годятся. И Леонард — тоже неграмотный, но не говорите об этом своему приятелю. Этот парень вполне подойдет на роль дикаря из Северной Африки. У него мышцы лучше, чем у Брандо. Когда-то он выступал в соревнованиях по боксу.

— Как он попал на киностудию?

— Хозяин обнаружил его лично сам.

— И где он находит питание для своих мышц?

— Думаю, что в каньоне Колдвотер. Моя секретарша может дать вам его адрес. Впрочем, не говорите, что вы получили его от меня. Парень боится прессы. Но реклама ему не помешает. — Сэмми перевел дыхание. Он любил поговорить. Он любил все, что отвлекало его от работы. — Надеюсь, что это — не самое неотложное из ваших дел, Лью.

— Вы и сами об этом неплохо знаете. Самое горячее дело я проиграл год назад. С тех пор поубавил обороты.

— Мы все немного сдали, дружище. Пока.

Я получил его адрес в каньоне Колдвотер и вышел на улицу. Солнце отражалось от крыши автомобиля. Джордж Уолл спал на переднем сиденье, откинув голову назад. Его лицо раскраснелось и вспотело. Глаза были закрыты. Внутри машины стало жарко, как в печке.

Я разбудил его, когда завел мотор. Он выпрямился, протер глаза.

— Куда мы едем?

— Не мы, а я один. Я вас подвезу до гостиницы. Как она называется?

— Но я не хочу оставлять вас. — Он взял мою правую руку. — Вы узнали, где она находится, или нет? Вы не хотите, чтобы я ее увидел? — Он потянул мою руку, машина вильнула. — Вы не хотите, да?

Я оттолкнул его подальше от себя.

— Ради Бога, Джордж, успокойтесь. Примите успокаивающую таблетку, когда вернетесь в гостиницу. Так где ваша гостиница?

— Я не хочу возвращаться в гостиницу. Вы не можете заставить меня это сделать.

— Хорошо, хорошо. Если вы пообещаете не выходить из машины. Я нащупал нить, наше дело, может быть, выгорит, а может, и нет. Но дело точно закончится неудачей, если вы будете вмешиваться.

— Я не буду вмешиваться. Обещаю. — Через некоторое время он сказал: — Вы не понимаете мое состояние. Я только что увидел во сне Эстер, когда задремал. Хотел поговорить с ней. Она мне не отвечала, а потом я увидел ее мертвой. Я притронулся к ней. Она была холодной как снег...

— Расскажите об этом своей бабушке, — сказал я с неудовольствием. Его жалость к самому себе начинала действовать мне на нервы.

Он замолчал с уязвленным чувством, это молчание длилось всю дорогу до каньона. Лэнс Леонард жил возле самой вершины склона, в недавно выстроенном доме из красного дерева, который кронштейнами поддерживался возле крутого обрыва. Я запарковался выше дома и осмотрелся. У Леонарда не было близких соседей, хотя дальше, вдоль холма, были разбросаны другие дома. Холмы круто уходили вниз складками, подобно тяжелым драпировкам, к раскинувшемуся до горизонта морю.

Я заставил Джорджа оставаться на месте, просто строго посмотрев на него, и пошел вниз по асфальтовой дороге к дому. Лимонные и авокадовые фруктовые деревья перед домом были недавно обобраны. У стволов стояли желтые мешки. В гараже находился запыленный серый «ягуар» с двумя дверцами и небольшой гоночный мотоцикл. Я нажал на кнопку рядом с входной дверью и услышал в доме мелодичный звон, нарушивший окружающую тишину.

Дверь открыл молодой человек. Он причесывал волосы золотистой расческой. Волосы у него были черные, курчавые на макушке и прямые по бокам. Высота дверной ступеньки сделала его одного роста со мной. У него было смуглое красивое лицо, если не обращать внимания на неприятный рот и глаза грязноватого оттенка. Он был босиком, коричневое тело просвечивало сквозь голубую нейлоновую пижаму. Это был прыгун, сфотографированный с той фотографии, висевшей у Бассета.

— Мистер Торрес?

— Леонард, — поправил он меня. Причесав локоны низко надо лбом, он положил расческу в карман пижамы и продолжал улыбаться, сознавая свое обаяние. — Я взял новую фамилию для своей новой профессии. В чем дело, начальник?

— Я бы хотел увидеть миссис Уолл.

— Никогда не слышал о такой. Вы обращаетесь не по адресу.

— Ее девичья фамилия — Кэмпбелл. Эстер Кэмпбелл.

Он весь напрягся.

— Эстер? Она не замужем! И не выходила замуж.

— Она вышла замуж. Разве Эстер не сказала вам об этом?

Через плечо он посмотрел внутрь дома, а потом опять на меня. У него были плавные движения ящерицы. Он взялся за круглую рукоятку и начал закрывать дверь.

— Никогда о ней не слышал. Простите.

— Чьей расческой вы пользуетесь? Или просто обожаете блестящие вещички?

В нерешительности он сделал паузу, которой мне было достаточно, чтобы просунуть ногу между дверью и боковым брусом. Я смог заглянуть в дом, увидеть всю гостиную до раздвигающейся стеклянной двери и даже наружную террасу, свисавшую над каньоном. На террасе в шезлонге загорала девушка, мне была видна ее длинная коричневая спина с потрясающе тонкой талией и незагорелые белые ягодицы. Волосы напоминали всклокоченные серебряные перья.

Леонард вытолкнул меня на дорожку из плит и захлопнул за собой дверь.

— Проваливайте отсюда, приятель. Сегодня не будет бесплатных представлений. И запомните: я не знаю никакой Эстер.

— Но минуту назад вы ее знали.

— Может быть, я где-то однажды слышал это имя. Мне приходится слышать много разных имен. В частности, как вас зовут?

— Моя фамилия — Арчер.

— Чем вы занимаетесь?

— Я — детектив.

Он мерзко скривил рот, глаза приобрели отсутствующий вид. В свое время он вышел из такого района, где ненавидят и боятся полицейских. В нем все еще сохранялась эта ненависть. Как хроническая болезнь.

— Что вам от меня нужно, коп?

— Мне нужны не вы. Мне нужна Эстер.

— Она влипла?

— Вполне может быть, если сожительствует с вами.

— Ну нет. Она отбрила меня, честно. — Он демонстративно погладил свою нейлоновую пижаму. — Я давно не видел эту крошку.

— Не заглядывали ли вы на свою террасу?

Его руки замерли, мышцы напряглись. Он подался грудью вперед, его рот задвигался, как красный двустворчатый моллюск.

— Вы продолжаете называть меня лгуном, а мне надо поддерживать свое общественное реноме, поэтому я пока отношусь ко всему этому по-джентльменски. Но советую вам убраться с моей территории, а не то я огрею вас, кто бы вы там ни были.

— Это даст прекрасный материал для газет. Вся эта история очень подходит для статейки.

— Какая история? О чем вы говорите?

— Вы расскажете мне об этом сами.

Он с беспокойством посмотрел краем глаза на дорогу, где была запаркована моя машина. Лицо Джорджа высовывалось из окна, как зловещая розоватая луна.

— Кто этот ваш кореш?

— Ее муж.

Глаза Леонарда подернулись задумчивостью.

— Что это, розыгрыш? Покажите-ка свой свисток.

— Никакого свистка. Я — частный детектив.

— Глянь-ка на него, — сказал он воображаемому приятелю слева от себя.

В то же самое время его правое плечо опустилось. Кулаком по полусогнутой руке он саданул мне под грудную клетку. Выпад был сделан так классно, что я не успел отреагировать. Я сел на плиты дорожки и понял, что не смогу сразу встать на ноги. Моя голова была ясной и спокойной, как аквариум, но хорошие идеи и благородные намерения, которые зарождались в ней, не имели необходимой связи с ногами.

Леонард, сжав кулаки, приготовился к драке со мной, ожидая, когда я поднимусь. Его волосы закрыли глаза, взгляд стал блестящий и острый — лезвие бритвы. Его босые ноги немного пританцовывали на каменной плите. Я попытался схватить их, но поймал лишь воздух. Леонард улыбался, глядя на меня и пританцовывая.

— Давай, давай. Поднимайся. Я могу провести пару приемчиков.

— Ты свое получишь, сосунок-драчун, — сказал я, с трудом переводя дыхание.

— Но не от вас, старикашка.

За его спиной открылась дверь, и голова, покрытая перьями, выглянула наружу. Девица была в темных очках с пестрой, блестящей оправой — такой же, как расчёска. Под мышками она зажала купальное полотенце, которое покрывало выпуклости и впадины ее тела.

— Что случилось, милый?

— Ничего не случилось. Иди в дом.

— Кто этот тип? Ты ударил его?

— А ты как думаешь?

— Думаю, ты сошел с ума, рискуя таким образом.

— Я рискую? Кто раскрыл свою варежку по телефону? Ты привела сюда этого ублюдка!

— Ладно, я хотела выйти из игры. Поэтому я передумала.

— Замолчи! — Он сделал угрожающее движение плечами. — Я сказал, иди в дом.

На въездной дороге раздались бегущие шаги. Джордж Уолл закричал:

— Эстер! Я здесь!

Выражение той части се лица, которая не была спрятана за очками, не изменилось.

Леонард приставил ладонь к ее прикрытой полотенцем груди, втолкнул девушку внутрь дома и закрыл за ней дверь. Он повернулся, когда Джордж бросился на него, встретил его жестким прямым ударом левой руки в лицо. Джордж остановился как вкопанный. Леонард ждал, его лицо было спокойно и внимательно, как у человека, слушающего музыку.

Я подтянул ноги и кое-как встал, наблюдая за их дракой. Джорджу хотелось схватиться. Он имел преимущество в росте, весе и дистанции. Я не вмешивался.

Картина была такая, будто человек попал в машину. Леонард пошел на сближение, положил свой подбородок на грудь здоровяка и стал дубасить по его животу. Его локти сновали как рычаги в смазанных цилиндрах, не отрываясь от тела. Когда он отступил назад, Джордж согнулся вдвое. Он упал на колени, потом опять поднялся, страшно побледнев.

В тот самый момент, когда руки Джорджа оторвались от каменной плиты, Леонард влепил удар с правой по его лицу. Джордж попятился назад, на покрытую нежной травой лужайку. Глаза его обратились к небу с каким-то разочарованным видом, будто оттуда что-то на него упало. Затем он потряс головой и опять двинулся на Леонарда. Он споткнулся о садовый шланг и чуть не упал.

Я встал между ними лицом к Леонарду.

— Он свое получил. Прекрати это, ясно?

Джордж оттолкнул меня плечом. Я схватил его за руки.

— Пусти меня к этому коротышке, — прохрипел он окровавленными губами.

— Вы не хотите оказаться побитым, приятель?

— Беспокойтесь за него.

Джордж был сильнее меня. Он вырвался и оттолкнул меня. Сделал еще один отчаянный взмах, порвав на спине пиджак и не добившись ничего другого. Леонард пригнул голову на два или три дюйма и проводил взглядом, кулак противника. Джордж потерял равновесие. Леонард ударил его правой между глаз и, когда тот падал, нанес ему еще один удар — слева. Голова Джорджа глухо стукнулась о каменную плиту. Он лежал без движения.

Леонард потер суставы правого кулака в своей левой руке, как будто его кулак был художественным произведением искусства из бронзы.

— Нельзя применять такие приемы против любителей, — вздохнул я.

Он ответил благоразумно:

— Я и не применяю без необходимости. Только иногда меня чертовски заводят эти здоровые дылды, которые думают, что могут понукать мной. Надо мной достаточно поиздевались. Хватит, я больше этого не допущу. — Сохраняя равновесие на одной ноге, носком другой он дотронулся до откинутой руки Джорджа. — Может быть, вам стоит отвезти его к доктору.

— Может быть, я отвезу.

— Я врезал ему довольно сильно.

Он показал мне суставы своей правой руки. Они раздулись и начали синеть. В остальном эта стычка оказалась для него полезной — все-таки тренаж. Он повеселел и расслабился, несколько заважничал при движениях, как жеребец. Голова, покрытая перьями, наблюдала из окна. Теперь на девице было полотняное платье. Она увидела, что я смотрю на нее, и отошла в глубину дома с глаз долой.

Леонард включил воду в шланге и облил холодной водой голову Джорджа. Тот открыл глаза и попытался сесть. Леонард выключил воду.

— Все обойдется. Они не сразу приходят в себя после таких ударов. Во всяком случае, я ударил его в порядке самообороны, и вы тому свидетель. Однако если тут пахнет жареным, то вы можете обговорить это с Лероем Фростом в Гелио.

— Лерой Фрост устраивает ваши делишки, да?

Он улыбнулся с некоторым беспокойством.

— Вы знаете Лероя?

— Немного.

— Может быть, мы не станем беспокоить его этими пустяками, а? У Лероя масса хлопот. Сколько вы зарабатываете в день?

— Пятьдесят, когда есть работа.

— Отлично. Что, если я дам вам полсотни и позабочусь об этом туловище? — Он включил все свое природное обаяние. — Кстати, я должен извиниться. Я, видно, на некоторое время потерял голову. Мне не надо было бы применять против вас удар, предназначенный для сосунков. Когда-нибудь вы можете мне отплатить.

— Может быть, я так и сделаю.

— Ну конечно, и я вам это позволю сделать. Как ваш живот, начальник?

— Мой живот? Как сломанная теннисная ракетка.

— Но вы не обижаетесь, да?

— Не обижаюсь.

— Прекрасно, великолепно.

Он подал мне руку, я оперся на пятки и саданул ему по челюсти. Это, конечно, не лучшее, что я мог бы сделать. Я держался на все еще нетвердых ногах и был не первой молодости. Если бы я не попал по нервному сплетению, он начал бы прыгать вокруг меня и разнес бы меня в клочья одной левой. Но удар оказался точным.

Я оставил его лежащим на земле. Парадная дверь была не заперта, и я вошел внутрь дома. Девушки не оказалось ни в гостиной, ни на террасе. Ее мохнатое полотенце валялось скомканным на полу спальни. Соломенная шляпа от солнца лежала на полу рядом с полотенцем. На кожаной ленточке внутри шляпы стоял знаменитый штемпель: "Ручная работа в Мексике для магазина «Таос».

За стеной кашлянул и взревел мотор. Я отыскал боковую дверь, которая открывалась из кладовки в гараж. Она сидела за рулем «ягуара», глядя на меня и широко открыв рот. Но защелкнула кнопкой дверцу раньше, чем я схватился за ручку. «Ягуар» рванул с ходу, завизжали шины на повороте, оставив на земле черный след. Через минуту он уже плыл вверх, к автостраде. Я не стал преследовать девицу, ибо не мог оставить Джорджа и Леонарда.

Оба они сидели перед домом и через дорожку из каменных плит обменивались ненавидящими взглядами. У Джорджа изо рта текла кровь. Кожа под одним глазом быстро меняла свою окраску. На Леонарде не осталось следов, но когда он поднялся на ноги, я заметил, что в нем произошли изменения.

У него был пристыженный вид, несколько скрытный, как будто я отбросил его в прошлое. Пальцами он поглаживал рот и нос.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Вы по-прежнему великолепны.

— Юморист. Вы думаете, это смешно? Я бы убил вас, если бы не вот это. — Он показал свою распухшую правую руку.

— Вы нанесли мне удар для сосунков, вы это помните? А теперь мы квиты. Куда она поехала?

— Пошли вы к дьяволу.

— Какой у нее адрес?

— Идите к черту.

— Лучше, если вы мне дадите ее адрес. Я записал номер ее машины и могу установить, где она живет.

— Давайте, действуйте. — Он посмотрел на меня с превосходством, что, возможно, означало: «ягуар»-то был его.

— Что она передумала? Из какого дела она хотела выйти, почему?

— Я не ясновидец. Ничего не знаю о ней. Видите ли, я обслуживаю многих женщин. Они сами просят этого. Иногда делаю им трах-трах. Но это не значит, что я несу за нее ответственность.

Я подался к нему. Он попятился назад, его лицо приобрело нездоровый, желтоватый оттенок.

— Не прикасайтесь ко мне. И забирайте отсюда своего напарника. Я вас предупреждаю. У меня в доме заряженное ружье.

Он отошел к двери дома и оттуда наблюдал за нами. Джордж приподнялся на корточки. Я закинул одну его руку к себе на шею и, поднатужившись, поставил его на ноги. Он шел, как человек, который старается удержать равновесие на пружинном матрасе.

Когда я в последний раз взглянул на дом, то увидел Леонарда снова причесывающим свои волосы.

Глава 9

Я ехал по длинному спуску Беверли-Хиллз, ехал медленно, потому что боялся угодить в аварию. Бывают дни, когда вы можете кончиком пальца коснуться болевой точки и все вокруг вас становится на свои привычные места. А бывают другие дни.

Джордж беспокоил меня. Он сидел согнувшись, придерживая голову ладонями, и время от времени стонал. Он обладал особым инстинктом, даже лучшим, чем у меня, совать нос куда не следует и получать синяки и шишки. Ему была нужна нянька. И, кажется, эта роль выпала на мою долю.

Я отвез его к своему врачу, терапевту по фамилии Вольфсон, чей кабинет находился на бульваре Санта-Моника. Вольфсон положил Джорджа на обитый по бокам металлический стол в небольшой комнате, прошелся по его лицу и черепу своими толстыми искусными пальцами, посветил маленьким фонариком ему в глаза и проделал другие обычные манипуляции.

— Как это произошло?

— Он упал и ударился головой о каменную плиту.

— Кто толкнул его? Вы?

— Наш общий друг. Не будем вдаваться в подробности. Это не опасно?

— Может быть небольшое сотрясение. Вам приходилось получать ушибы головы? — спросил врач Уолла.

— Да, когда играл в американский футбол, — ответил Джордж.

— Сильные ушибы?

— Думаю, что да. Пару раз терял сознание.

— Мне это не нравится, — сказал Вольфсон. — Надо отвезти его в больницу. Ему надо полежать хотя бы пару дней в кровати.

— Нет! — Джордж сел, оттолкнув доктора. Его глаза тяжело вращались в опухших глазницах. — У меня здесь всего-то пара дней. Я должен ее увидеть.

Вольфсон поднял брови.

— Кого увидеть?

— Свою жену. Она ушла от него.

— Ну и что? Это случается каждый день. Было это и у вас. Все равно ему надо полежать.

Джордж сбросил со стола ноги и встал на них не очень уверенно. Его лицо цветом напоминало свежеуложенный бетон.

— Я отказываюсь ехать в больницу.

— Вы принимаете серьезное решение, — холодно сказал Вольфсон. Это был толстый врач, который любил только медицину и музыку.

— Я могу уложить его в кровать у себя дома. Это годится?

Вольфсон посмотрел на меня с сомнением.

— Можете ли вы гарантировать, что он не будет вставать?

— Думаю, да.

— Очень хорошо, — торжественно произнес доктор. — Я принимаю компромиссное решение. Если это — лучшее, что мы можем сделать, я сделаю ему успокоительный укол и позже осмотрю его.

— Вы знаете, где я живу.

Жил я в оштукатуренном коттедже с двумя спальнями на пятидесятифутовом участке, недалеко от олимпийского стадиона. Вторая спальня некоторое время не использовалась. Потом она была ненадолго занята. А когда окончательно освободилась, то я продал кровать торговцу подержанной мебелью и переоборудовал эту спальню в кабинет. Но мне почему-то было неприятно им пользоваться.

Я уложил Джорджа в свою постель. Приходящая домработница побывала у меня с утра, и простыни не пришлось перестилать. Повесив его порванную одежду на стул, я спросил себя, зачем все это делаю. Посмотрел через гостиную на дверь комнаты, где раньше помешалась спальня и где больше никто не спал. Горьковатый привкус печали появился в горле. Мне казалось очень важным, чтобы Джордж сошелся со своей женой и увез ее с собой из Лос-Анджелеса. И чтобы они всегда жили с ней счастливо.

Он повернул свою голову на подушке. Теперь он уже наполовину спал под воздействием успокаивающего укола и немилосердных кулаков Леонарда.

— Послушайте меня, Арчер. Вы для меня — хороший друг.

— Разве?

— Единственный друг, который у меня есть в радиусе двух тысяч миль вокруг. Найдите ее мне.

— Я же нашел ее. Но какой от этого прок?

— Я знаю. Мне не надо было бы бросаться кдому с кулаками. Я напугал ее. Я всегда все делаю неправильно. Господи, я бы и пальцем ее не тронул. Вы должны ей сказать об этом. Обещайте сделать это.

— Ладно. А теперь спите.

Но было что-то еще, что он хотел сказать.

— По крайней мере, она жива, правда?

— Если она превратится в труп, то это будет симпатичный труп.

— Что это за люди, с которыми она связалась? Кто был этот хам в пижаме?

— Парень по фамилии Торрес. Когда-то он был боксером, если это может послужить вам утешением.

— Это он угрожал ей?

— Видимо.

Джордж приподнялся на локтях.

— Мне приходилось слышать об этой фамилии — Торрес. У Эстер была когда-то приятельница, которую звали Габриэль Торрес.

— Она рассказывала вам о Габриэль, да?

— Да, она рассказала об этом в ту ночь, когда... поведала мне о своих грехах. — Взглядом он тупо обвел комнату и остановил его на углу комнаты, как бы -всматриваясь во что-то невидимое. Его сухие губы шевелились, пытаясь выговорить то, что он знал: — Ее подруга была убита, застрелена весной прошлого года. Сразу же после этого случая Эстер покинула Калифорнию.

— Почему она так поступила?

— Не знаю. Кажется, она винила себя в смерти этой девушки. И она боялась, что ее привлекут в качестве свидетеля, если начнется судебное расследование.

— Но дело ведь так и не дошло до суда.

Он помолчал, не сводя взгляда с пустого угла.

— О чем еще она вам поведала, Джордж?

— О мужчинах, с которыми спала, начиная с того времени, когда была еше подростком.

— С которыми спала Эстер?

— Да, и это меня задевало даже больше, чем что-нибудь другое. Не знаю, что говорит во мне.

Человеческая природа, подумал я.

Джордж закрыл глаза. Я опустил жалюзи и пошел в другую комнату к телефону. Я позвонил на центральный информационный пункт полицейского управления по дорожному движению, где у меня был знакомый по фамилии Мерсеро, работавший там диспетчером. К счастью, он оказался в дневной смене. Нет, в данный момент он не занят, но может оказаться занятым в любую минуту, несчастные случаи назло ему случаются по два и по три сразу. Он попытается тут же выдать мне информацию о «ягуаре» с указанным номерным знаком.

Я сел рядом с телефоном, закурил сигарету и попытался что-нибудь извлечь из своей блестящей интуиции, как это делают все сыщики в книгах, а некоторые даже в реальной жизни. Но мне пришло в голову только то, что «ягуар» принадлежит Лэнсу Леонарду и поэтому не даст мне прямых ответов на вопросы. Урчание в желудке от табачного дыма напомнило о том, что я голоден. Я пошел на кухню и, сделав себе сэндвич с ветчиной и сыром на ржаном ломтике хлеба, открыл бутылку пива. Моя приходящая домработница оставила записку на кухонном столе:

"Дорогой мистер Арчер. Пришла в девять, ушла в двенадцать дни. Мне нужны сегодня деньги. Буду проезжать мимо и могу их взять после обеда. Пожалуйста, положите 3 доллара 75 центов в почтовый ящик, если вас не будет.

С уважением, Беатрис М. Джексон.

P.S. В холодильнике появился мышиный помет, купите мышеловку, я ее поставлю, мышиный помет — негигиенично.

С уважением, Беатрис М. Джексон".

Я положил четыре доллара в конверт, написал фамилию на лицевой стороне и вынес его на площадку. Две домашние кумушки сплетничали под навесом, отпуская нелестные замечания в мой адрес. Почтовый ящик был забит почтой: четыре преждевременных счета, две просьбы из благотворительных организаций о высылке денег, объемистое письмо от моего конгрессмена, где утверждалось, что он проявляет бдительность; проспект, рекламирующий книгу «Секреты супружеского блаженства», по цене 2 доллара 98 центов, которая продавалась только докторам, священникам, работникам сферы социального обеспечения и другим заинтересованным лицам; и новогодняя открытка от девушки, которая приударила за мной на предрождественской вечеринке. Оно было подписано «Мона» и изложено в стихах:

— Истинная дружба — это счастливая вещь.

Которая заставляет людей и ангелов петь.

Новый год начинается, а старый кончается.

Каждый и дальше быть другом ручается.

Я присел в гостиной со своим пивом и попытался набросать ответ. Это давалось мне нелегко. Мона напивалась на вечеринках, потому что потеряла мужа в Корее и малолетнего сына в детской больнице. Я начал думать о том, что у меня тоже нет сына. Мужчина начинает чувствовать одиночество в оштукатуренной пустыне, приближаясь к сорока годам без зазнобы, без детей. Мона была достаточно привлекательна и умна. Единственное, чего она хотела, — это заиметь еще одного ребенка. Так чего же я ждал? Богатую девственницу с именем, занесенным в «Голубую книгу»?

Я решил позвонить Моне. Но прежде чем я дотянулся до трубки, телефон зазвонил.

— Мерсеро? — спросил я.

Но это оказался голос Бассета, щекотавший мое ухо:

— Я пытался дозвониться до вас раньше.

— Я на месте уже полчаса.

— Означает ли это, что вы ее нашли, или вы отказались от этой затеи?

— Нашел и опять потерял. — Я объяснил, как это случилось, под аккомпанемент его «ох» и «ах» и под щелчки на линии. — Пока что это не самый неудачный день. Самая моя большая ошибка заключается в том, что я взял с собой Уолла.

— Надеюсь, он не очень пострадал, — в предположении Бассета прозвучал оттенок злорадства.

— Он — крепкий орешек. Выживет.

— Почему, вы думаете, она убежала от него и на этот раз?

— Может быть, простая паника. А может быть, и нет. Кажется, что здесь скрыто что-то большее, нежели просто дело пропавшей жены. Все время возникает вопрос о Габриэль Торрес.

— Странно, что вы ее упоминаете. Я мысленно возвращался к ней все утро — с того момента, как вы сделали замечание о фотографии.

— И я тоже. На фотографии сняты трое: Габриэль, Эстер и Лэнс. Габриэль была убита, убийца не обнаружен. Двое других были с ней очень близки. Лэнс приходился ей двоюродным братом. А Эстер была ее лучшей подругой.

— Вы не хотите сказать, что Лэнс или Эстер?.. — Его голос был приглушенным, но полным предположений.

— Я только высказываю догадки. Не думаю, чтобы Эстер убила свою подругу. Но уверен, что она что-то знает об этом убийстве такого, чего никто больше не знает.

— Она вам сказала об этом?

— Не мне. Своему мужу. Но все это вилами на воде писано. За исключением того, что почти два года спустя она опять появляется в селении каньона Колдвотер. Вдруг она становится состоятельной, как и ее дружок с огромными кулаками.

— Тут есть о чем подумать, не правда ли? — Он нервно хихикнул. — Что вы то думаете об этом?

— Наиболее вероятен шантаж. А я никогда не исключаю очевидного. Лэнс пустил слух, что он заключил контракт с Гелио-Графф, и вроде бы все выглядит законно. Вопрос заключается в том, на каких условиях ему удалось заключить контракт с большой независимой компанией? Он — симпатичный парень, но теперь требуется нечто большее, чем просто смазливая физиономия. Вы были с ним знакомы, когда он работал спасателем при клубе?

— Конечно. Честно говоря, я бы не нанял его, если бы его дядя не проявил тут большой настойчивости. Обычно летом мы берем студентов.

— Стремился ли он стать артистом?

— Настолько я знаю, не стремился. Он хотел стать боксером, — в голосе Бассета звучало презрение.

— Теперь он стал артистом. Может быть, он — непризнанный гений — случались вещи и почудней, — но я сомневаюсь в этом. А кроме того, Эстер тоже уверяет, что подписала договор.

— С Гелио-Графф?

— Пока не знаю. Собираюсь это выяснить.

— Возможно, вам удастся это сделать на самой студии Гелио-Графф. — Теперь его голос звучал более определенно. — Я сомневался, говорить ли вам об этом, хотя, собственно, из-за этого и звоню вам. На моем месте люди привыкают помалкивать. Как бы там ни было, но сегодня утром я разговаривал с одним человеком, и разговор зашел об Эстер. И о Саймоне Граффе. Их видели вместе при довольно компрометирующих обстоятельствах.

— Где?

— В Санта-Монике, в гостинице «Виндзор», если не ошибаюсь.

— Похоже на то. Она жила там. Когда это было?

— Несколько недель назад. Тот, кто сообщил это мне, видел, как они выходили из номера на одном из верхних этажей. Во всяком случае, мистер Графф вышел из номера, а Эстер проводила его до двери.

— Кто вам об этом сообщил?

— Этого я не могу сказать, старина. Один из членов нашего клуба.

— Саймон Графф — тоже член вашего клуба.

— Не думайте, что я этого не знаю. Он — один из наиболее влиятельных членов клуба.

— Не подставляете ли вы себя, сообщая мне об этом?

— Да, я рискую. Надеюсь, что мое доверие к вам — вера в вашу осмотрительность — не подведет.

— Успокойтесь. Я — могила. А как с вашим коммутатором?

— Я с вами разговариваю с коммутатора, — ответил он.

— Графф все еще в клубе?

— Нет, несколько часов назад уехал.

— Где бы я его мог найти?

— Не имею ни малейшего представления. У него сегодня в клубе встреча, но здесь вам не следует подходить к нему. Ни под каким видом не стоит этого делать.

— Хорошо. — Но про себя я подумал несколько иначе. — Этот ваш секретный доносчик... случайно не миссис Графф?

— Конечно, нет. — Его голос начал стушевываться. Либо он говорил неправду, либо его решение рассказать мне об эпизоде в гостинице «Виндзор» исчерпало всю его энергию. — Не смейте даже и думать об этом.

— О'кей, — согласился я, обдумывая его слова. Затем позвонил в отдел автоинспекции и соединился с Мерсеро.

— Прости, Лью. Ничего не мог сделать. Три дорожные аварии с тех пор, как ты позвонил, а я-то надеялся... — и он бросил трубку.

Но это не имело значения. В этом деле начинала выстраиваться цепочка, как мелодия в диссонирующих, хаотичных звуках. У меня была тончайшая ниточка — соломенная шляпа из магазина в Санта-Монике. У меня появилось также какое-то предчувствие, что где-то что-то должно расколоться.

Перед тем как выйти из дома, я посмотрел на Джорджа. Он храпел. Не стоило бы мне оставлять его.

Глава 10

Магазин «Таос» представлял собой небольшую ловушку для туристов на прибрежной автостраде. Там продавались мексиканские пончо, одеяла навахо, различные ожерелья и корзинки, шляпки и посуда, расставленные в художественном беспорядке. Палевая блондинка в коричневой индейской блузке, вяло позвякивая своим ожерельем из ракушек, спросила, что мне нужно — может быть, подарок для жены? Я сказал, что ищу чужую жену. У нее были романтические глаза цвета сливы, и оказалось, что я выбрал правильный подход.

— Как интересно. Вы сыщик?

Я ответил утвердительно.

— Какая прелесть.

Но когда я спросил ее о шляпе, то она покачала головой.

— Сожалею. Я уверена, что это — одна из наших шляп, несомненно. Мы импортируем их непосредственно из Мексики. Но продаем в таком количестве, что я просто не могу... — Она махнула своей гибкой рукой в сторону подноса, заваленного шляпами в конце прилавка. — Может быть, вы опишете ее?

Я описал ее внешность. Она печально покачала головой.

— Совершенно не могу отличить одну голливудскую блондинку от другой.

— И я тоже.

— Девяносто девять с половиной процентов из них в любом случае стали блондинками с помощью жидкости из бутылочки. Я смогу стать блондинкой, если захочу, просто опрыскивая иногда свои волосы. Но я слишком горжусь своими собственными волосами. — Она наклонилась ко мне, и ее ракушечное ожерелье приветливо звякнуло. — Жаль, но я не могу вам помочь.

— Спасибо хотя бы за желание помочь. Каков бы ни был итог, попытка не пытка. — Я пошел к выходу, потом обернулся. — Ее зовут, между прочим, Эстер Уолл. Это вам ни о чем не говорит?

— Эстер? Я знаю некую Эстер, но ее фамилия не Уолл. У нас здесь когда-то работала ее мать.

— А как ее фамилия?

— Кэмпбелл.

— Это она и есть. Ее девичья фамилия — Кэмпбелл.

— Ну, не удивительно ли это? — Она восторженно улыбнулась, обнаружив на своих щеках ямочки, ее большие глаза засверкали. — С людьми могут происходить самые удивительные вещи, не правда ли? Наверное, вы ищете ее по поводу доставшегося ей наследства?

— Наследства?

— Да. Именно поэтому миссис Кэмпбелл бросила работу. Потому что ее дочь получила наследство. Только не говорите, что на нее свалилось еще одно богатство?

— От кого она унаследовала свое первое имущество?

— От мужа. От своего покойного мужа. — Она сделала паузу, и ее нежный ротик скривился. — В общем-то, это грустно, когда подумаешь, что нельзя ничего унаследовать, если не умрет кто-то другой.

— Это верно. И вы говорите, что ее муж умер?

— Да, она вышла замуж в Канаде за богатого человека, и он умер.

— Это вам сказала сама Эстер?

— Нет, об этом мне сказала миссис Кэмпбелл. Лично я не знакома с Эстер. — Ее лицо неожиданно приняло озадаченное выражение. — Понятно, я надеюсь, что это не ложная тревога. Мы все были так приятно поражены, когда миссис Кэмпбелл сообщила нам эту новость. Она — душечка, знаете, такая ловкая уточка, несмотря на свой возраст, и, вы знаете, у нее обычно водились деньги. Никто не завидует се удаче.

— Когда она узнала об этом?

— Пару недель назад. Она бросила работу только в начале этой недели. Переезжает на новую квартиру вместе с дочерью.

— Тогда она, вероятно, в курсе, где сейчас находится ее дочь. Может быть, вы мне скажете, где она живет.

— У меня где-то записан адрес.

— А телефон у нее есть?

— Нет. Она звонит от соседей. Последние годы положение Тиини Кэмпбелл было довольно трудным. — Она выдержала паузу, и посмотрела на меня ясным взглядом. — Я не дам вам адреса, если у нее могут возникнуть неприятности. Зачем вам нужна Эстер?

— Один из ее канадских родственников хотел бы связаться с ней.

— Родственник ее мужа?

— Да.

— Поклянитесь.

— Провалиться мне на этом месте, — ответил я, думая, что такая ложь может принести мне несчастье.

Миссис Кэмпбелл жила на бедной улице деревянных оштукатуренных коттеджей, которые наполовину были закрыты листвой старых развесистых дубов. В их тени, пронизанной солнечными бликами, играли в свои военные игры дети-дошкольники: пиф-паф — ты убит; я — не убит; ты совсем убит. Показался грузовик по уборке мусора, вызвав неистовый лай собак. Собаки возмущались, что кто-то ворует мусор у их хозяев.

Коттедж миссис Кэмпбелл находился за забором с облупившейся штукатуркой, поржавевшие ворота не закрывались. К воротам проволокой была прикреплена табличка «Продается». Во дворе цветы красной герани поднялись в некоторых местах над низкорослыми кустами лимонного дерева, превратив их в ярко-красные кусты, которые, казалось, горели на солнце. Еще более яркий костер цветов и колючек вьющейся бугенвиллеи поднялся до верха крыльца и до крыши домика.

Я ступил под их прохладную тень и постучал по сетчатой двери, которая была к тому же затянута марлей от мух. Во второй, основной двери было вделано крошечное зарешеченное окошечко. Щелкнула задвижка, и на меня уставился глаз. Голубой глаз, немного поблекший, с загнутыми ресничками. И раздался голосок, похожий на чириканье воробья на ветках дуба:

— Доброе утро, вы от мистера Грегори?

Я промямлил что-то не очень разборчивое, что можно было принять за утвердительный ответ.

— Славненько, я ждала вас. — Она отперла дверь и широко раскрыла ее. — Входите, мистер...

— Арчер.

— Мне доставляет огромное удовольствие видеть вас, мистер Арчер.

Это была маленькая, стройная женщина лет пятидесяти в голубом хлопчатобумажном платье, слишком коротком и фривольном для ее возраста, хотя все, что ее окружало, должно было отрицать такой возраст. На какое-то мгновение в сумрачной маленькой прихожей ее птичий голосок и быстрые грациозные движения могли создать впечатление, что перед вами юная блондинка.

В освещенной солнцем гостиной эта иллюзия рассеялась. Сухие морщины ясно выступили вокруг ее глаз и рта, и она не могла скрыть их за улыбкой. Ее мальчишеские вихры пепельного цвета тронула седина, кожа на шее ссохлась. Хотя она мне чем-то понравилась. Миссис Кэмпбелл почувствовала это. Сверкая коленками, она хлопотала в небольшой гостиной, поднимала чистые пепельницы и снова ставила их на место.

— Садитесь, пожалуйста, или вы хотите осмотреться стоя? Как мило с вашей стороны проявить интерес к моему гнездышку. Пожалуйста, обратите внимание на вид на море. Это — одна из роскошных вещиц, которыми я обладаю. Не правда ли, очень мило?

Она придала своему стройному, маленькому телу желаемую позу и кокетливо протянула к окну руку, слегка согнув ее в локте. За окном открывался вид на море — небольшая голубая полоска, запутавшаяся в кроне дуба.

— Очень мило. — Но я спрашивал себя, для каких мертвых душ или для какого покойного папочки она все это разыгрывает. И как долго она будет принимать меня за возможного покупателя.

Комната была забита темной старой мебелью, предназначенной для более крупного помещения и для более крупных людей: резной обеденный стол, обставленный испанскими стульями с высокими спинками, мягкий диван красного плюша, тяжелые красные занавеси по обеим сторонам окна. Все это служило безрадостным контрастом с оштукатуренными стенами и потолком, окрашенными в темно-зеленый цвет и запачканными пятнами от протечек с крыши.

Она перехватила мой взгляд, направленный на подтеки.

— Больше это не повторится. Могу это гарантировать. Прошлой осенью я отремонтировала крышу и, кстати, собираю деньги, чтобы провести ремонт в этой комнате. Но тут вдруг произошли большие события. Знаете ли, на меня свалилась необыкновенная удача, или вернее будет сказать — удача свалилась на дочь. — Она замолкала, приняв драматическую позу слушателя, который получает краткое закодированное послание в ответ на посланную информацию. — Но разрешите, я расскажу вам обо всем за кофе. Бедняга, вы, похоже, здорово измотались. Я знаю, что значит искать жилье. Ее щедрость беспокоила меня. Было неприятно получать что-либо от человека, принимающего меня за другого. Но не успел я сочинить ответ, как она протанцевала на кухню. Вернулась она с подносом, на котором гордо сиял серебряный кофейный набор, расставила его на столе и запрыгала вокруг него. Было приятно смотреть, как она наливает кофе. Я сказал ей комплимент по поводу кофейника.

— Премного вам признательна, любезный сэр. Это подарок на мою свадьбу. Все эти годы я хранила его. Сохранила много других вещей, а теперь рада, что поступила именно так. Теперь, когда я опять переезжаю в большой дом, — она коснулась своих губ кончиками пальцев и радостно хихикнула в такт мелодии. — Но, конечно, вы ни о чем об этом не знаете, если только вам не рассказал мистер Грегори.

— Грегори?

— Мистер Грегори — брокер по недвижимости. — Она доверительно придвинулась ко мне, прыгнув на диван. — Именно поэтому я и готова продать дом без всякой выгоды, если получу свои деньги, вложенные сюда. Я выезжаю отсюда в начале следующей недели, буду жить со своей дочерью. Дело в том, что моя дочь улетает в Италию на месяц или около того, и она хочет, чтобы я находилась в большом доме и присматривала за ним, пока она в отъезде. И должна сказать вам, я сделаю это с большим удовольствием.

— Вы переезжаете в большой дом?

— Да, это действительно так. Я переезжаю обратно в свой большой дом — тот, где родились мои девочки. Вы можете даже не подумать об этом, глядя на мое нынешнее положение, если, конечно, у вас не наметанный взгляд и вы можете отличить хорошую мебель. Но когда-то я жила в великолепном большом доме в Беверли-Хиллз. — Она энергично мотнула головой, как будто я ей возражал. — Я лишилась его... мы лишились его еще задолго до войны, когда мой муж оставил нас. Но теперь, когда моя умная девочка выкупила его обратно, она пригласила меня к себе! — Она потрогала свою худую грудь. — Как она должна любить свою мамочку, правда?

— Несомненно, она вас любит, — сказал я. — Похоже, у нее появились какие-то деньги.

— Да. — Она уцепилась за мой пиджак. — Я говорила ей, что так и будет, если она сохранит веру, будет старательно работать и находить общий язык с другими людьми. Я сказала своим девочкам в тот самый день, когда мы выезжали оттуда, что когда-нибудь мы возвратимся. И, понятное дело, так оно и случилось. Эстер получила все эти деньги от урановых рудников.

— Она где-то нашла урановую руду?

— Нашел мистер Уоллингфорд. Он был канадским горнодобывающим промышленным магнатом. Эстер вышла замуж за мужчину старше себя, как то же самое сделала и я в свое время. К несчастью, бедняга помер, они не успели прожить и года. Я так его и не увидела.

— Как его звали?

— Джордж Уоллингфорд, — ответила она. — Эстер получает значительный ежемесячный доход от его состояния. Кроме того, она получает также деньги и за фильмы. Кажется, все сразу сложилось для нее удачно.

Я внимательно наблюдал за ней, но не заметил признаков того, что она преднамеренно лжет.

— Какие роли ваша дочь играет в фильмах?

— Разные, — заявила она, неопределенно махнув рукой. — Эстер и танцует, и плавает, и ныряет — она ведь была профессиональным мастером по прыжкам в воду — и, конечно, исполняет роли. Ее отец тоже был артистом в добрые старые времена. Вам не приходилось слышать о Раймонде Кэмпбелле?

Я кивнул. Это имя принадлежало звезде немого фильма, игравшего головорезов, который хотел попасть в звуковые фильмы, но его подвел возраст и писклявый голос. Я помнил период в начале двадцатых годов, когда фильмы Кэмпбелла заполняли кинотеатры Лонг-Бич по субботним вечерам. Он пробуждал во мне вдохновение. Его герой — инспектор Фейт из Лаймхауза в целой серии картин — помог мне стать полицейским — не знаю, к добру или во вред. А когда престиж полицейских упал, воспоминания об инспекторе Фейте помогли мне уйти из полиции Лонг-Бич.

Она сказала:

— Вы помните Раймонда, не правда ли? Были ли вы с ним лично знакомы?

— Нет, видел только на экране. Это било давно. Что с ним все-таки случилось?

— Он умер, — ответила она. — Он умер от горя в годы депрессии. Много лет он не снимался ни в одном фильме, друзья отвернулись от него, он наделал огромных долгов. Вот так он и умер. — Ее глаза наполнились слезами, но она мужественно улыбнулась сквозь слезы, |как и положено было одной из основных дам Раймонда Кэмпбелла. — Но я не теряла веры. Я сама была артисткой уже до того, как подчинила свою жизнь Раймонду, и воспитала своих девочек в его традициях, так, как он этого сам пожелал бы. По крайней мере, одна из них достигла многого.

— А чем занимается ваша другая дочь?

— Рина? Она медсестра в психлечебнице, можете вы себе представить? Меня всегда поражало, что две девочки, столь похожие друг на друга и почти ровесницы, так отличаются по темпераменту. Несмотря на все художественное образование, которое я ей дала, она выросла удивительно хладнокровной, волевой и расчетливой. Ну, что вы, я бы просто остолбенела от удивления, если бы Рина предложила мне переехать к ней. Никогда! — воскликнула она мелодраматически. — Рина скорее потратит все свое время на ненормальных. Любопытно, почему красивая девушка поступает таким образом?

— Может быть, она старается им помочь.

Взгляд миссис Кэмпбелл стал озадаченным.

— Она могла бы найти для этого более женственную форму. Эстер доставляет другим настоящую радость, не роняя своего достоинства.

Я иронически улыбнулся. Она проницательно взглянула на меня, захлопала ресницами и снова обратилась ко мне с уже просветлевшим взором.

— Но мне не следует утомлять вас рассказом о своих семейных делах. Вы приехали осмотреть мой дом. В нем всего три комнаты, но он очень уютный, особенно кухня.

— Не беспокойтесь об этом, миссис Кэмпбелл. Я злоупотребляю вашим гостеприимством.

— Что вы, нисколько. Совершенно не...

— И все же я злоупотребил им. Я — детектив.

— Детектив? — Ее маленькие пальцы впились в мою руку. И она произнесла совершенно новым голосом — на целую октаву ниже, чем было ее птичье щебетанье: — Что-нибудь стряслось с Эстер?

— Я пока ничего определенного не знаю. Просто ищу ее.

— У нее неприятности?

— Возможно.

— Я это знала. Я так боялась, что что-нибудь будет не так. Нам всегда не везет. Всегда что-то подводит. — Пальцами она коснулась своего лица: кожа на нем стала похожа на смятую бумагу. — Я круглая дура, — хрипло произнесла она. — Я ушла с работы, понадеявшись на это, задолжала половине жителей города. Если теперь Эстер подведет меня, я не знаю, что мне делать. — Она опустила руки и подняла подбородок. — Ну что же, давайте посмотрим, в чем заключаются плохие новости. Это все куча вранья?

— Что — куча вранья?

— Ее истории, которые я пересказывала вам? О договорах на киносъемки, о поездке в Италию и о богатом, но умершем муже, Я не до такой степени глупа.

— Частично это может соответствовать правде. А частично нет. Ее муж не умер. Он — не старый и не богатый, и он бы хотел, чтобы она вернулась к нему. Вот почему я и оказался здесь.

— И это все? Не может этого быть. — В ее глазах появилось подозрение. После потрясения в ней вдруг пробудилась другая личность. Я не знал, была ли это врожденная твердость или она порождалась истерией. — Вы что-то от меня скрываете. Вы сказали, что она попала в беду.

— Я сказал: возможно. Почему вы так в этом уверены?

— Из вас очень трудно вытянуть информацию. — Она встала передо мной, упершись кулачками в почти незаметные бедра, и подалась вперед, как борец в наилегчайшем весе. — Не надо водить меня вокруг да около, хотя, видит Бог, я привыкла к такому обращению за тридцать лет, что живу в этом городе. Попала она в беду или нет?

— Миссис Кэмпбелл, я не могу ответить на этот вопрос. Насколько мне известно, пока против нее нет ничего определенного. Единственное, что мне нужно, это поговорить с ней.

— О чем?

— О том, что муж просит ее вернуться к нему.

— Почему бы ему самому не поговорить с ней об этом?

— Он намеревается это сделать. В данный момент он нездоров. К тому же было очень трудно разыскать ее.

— Кто он такой?

— Молодой журналист из Торонто. Зовут его Джордж Уолл.

— Джордж Уолл, — повторила она. — Джордж Уоллингфорд.

— Да, — сказал я, — сходится.

— Что из себя представляет этот Джордж Уолл?

— Думаю, это хороший человек или станет таковым, когда возмужает.

— Любит ли он ее?

— Очень. Может быть, чересчур сильно.

— И чего же вы хотите от меня? Ее адрес?

— Если он у вас есть.

— Как же мне его не знать. Я там прожила почти десять лет. Улица Мэнор Крест Драйв, 14, Беверли-Хиллз. Но если это все, что вас интересовало, почему вы сразу об этом не сказали? Вы заставили меня распинаться перед вами, я вела себя как последняя дура. Почему вы так поступили?

— Простите. Это было не очень прилично с моей стороны, но, возможно, речь идет не только о пропавшей жене. Вы сами предположили, что Эстер попала в беду.

— Слово «сыщик» для меня равнозначно понятию «беда».

— Были у нее раньше какие-нибудь осложнения?

— Давайте не будем обсуждать это.

— Часто ли вы видели ее этой зимой?

— Очень редко. Я провела с ней один уик-энд — на предпоследней неделе.

— В Беверли-Хиллз?

— Да, она только переехала туда и хотела посоветоваться со мной относительно ремонта и переделок в некоторых комнатах. Люди, которые жили там до Эстер, плохо смотрели за домом — не так, как когда мы сдавали его японской семейной парочке. — Взгляд ее голубых глаз погрузился в минувшие десятилетия, потом вернулся к настоящему. — Но, во всяком случае, мы с Эстер прекрасно провели время вместе. Прекрасный, уик-энд. Когда были одни, мы болтали, она занималась своими нарядами, как будто вернулось прошлое. И дело закончилось тем, что Эстер пригласила меня переехать к себе в начале года.

— Это было мило с ее стороны.

— Не правда ли? Я очень удивилась и обрадовалась. В течение многих лет у нас не было особой близости.

Сказать по правде, тогда я с ней почти не встречалась. А затем как гром среди ясного неба — она приглашает меня к себе и предлагает у нее поселиться.

— Как вы думаете, почему она так поступила?

Вопрос ей показался вполне уместным. Она присела на краешек стула и приняла позу задумавшегося человека, приложив кончики пальцев к виску.

— Трудно сказать. Конечно, не из-за моих прекрасных глаз. Понятно, что поскольку она уезжает, ей кто-то нужен, чтобы смотреть за домом, находиться в нем. Думаю, она тоже одинока.

— И напугана?

— По ее поведению этого не скажешь? Может быть, она чего-то и испугалась. Но даже если это и так, мне об этом она не скажет. Мои дочери не всем делятся со мной. — Она прикусила сустав большого пальца и по-детски скорчила рожицу. — Смогу ли я переехать к ней в начале года? Как вы думаете?

— На вашем месте я бы не рассчитывал на это.

— Но дом, видно, принадлежит все же ей. Она бы не стала тратить столько денег на ремонт. Мистер Арчер — правильно я называю вашу фамилию? — откуда она берет все эти деньги?

— У меня нет ни малейшего представления, — ответил я, хотя у меня было на этот счет немало догадок.

Глава 11

Мэнор Крест Драйв был одним из спокойных, обсаженных пальмами проспектов, которые были проложены в середине двадцатых годов, до потрясений великой депрессии. Дома тут были не такие огромные и замысловатые, как вычурные дворцы на окружающих холмах, но и на них лежала печать претенциозности. Некоторые из них были построены в стиле поздней английской готики с фахверковыми фасадами, другие имитировали испанские толстостенные строения с маленькими окнами, похожими на оштукатуренные крепости для отражения воображаемых мавров. Улица была хорошая, но казалась какой-то невеселой, как будто здесь уже побывали мавры.

14-й номер принадлежал двухэтажному дому типа испанской крепости. Он стоял в глубине участка, за полосой кипарисов. В воздухе над зеленым забором плясали радужные водяные брызги от механической поливалки. Запыленный серый «ягуар» был запаркован на въездной площадке.

Я вышел из машины, оставив ее перед соседним домом, прошел немного назад и по въездной дорожке подошел к «ягуару». Согласно надписи на белой наклейке на рулевой колонке, автомобиль был зарегистрирован на имя Лэнса Леонарда.

Повернувшись, я осмотрел переднюю часть дома. Водяная пыль от разбрызгивателя оросила мое лицо. В этом проявился единственный ощущаемый признак жизни. Черная дубовая дверь была заперта, окна глухо зашторены. Розовая черепица крыши давила на дом, как огромная плита.

Поднявшись на ступеньку, я нажал на кнопку и где-то глубоко в здании услышал звук электрического звонка. Мне показалось, что я услышал шаги, приближавшиеся к обитой железом двери. Я даже уловил чье-то дыхание. Я постучал в дверь и стал ждать. Дыхание на другой стороне двери, если это было дыхание, прекратилось или удалилось.

Я постучал еще несколько раз и еще немного подождал, но все зря. Отходя от дома по въездной дорожке, угловым зрением я засек движение. Я обернулся и прямо посмотрел на это окно: штора уже была поправлена.

Я протянул руку над колючим декоративным кустарником и постучал в это окно, просто ради хохмы. Хохма так и осталась хохмой.

Я возвратился к своей машине, сделал разворот на следующем перекрестке и поехал обратно, мимо дома с розовой крышей. Остановился на таком месте, откуда мог наблюдать за парадной частью этого дома через свое зеркало заднего обзора. На улице было очень тихо. По обеим ее сторонам ветви пальм свисали, как застывшие зеленые взрывы, запечатленные фотокамерой. Поодаль, на фоне голубого неба, выделялась плоская белая башня городской мэрии Беверли-Хиллз. Ничто вокруг не напоминало о течении времени. Только стрелка на моих ручных часах подошла к двум часам и двинулась дальше.

Примерно в десять минут третьего со стороны городской ратуши показалась машина. Это был старый черный «линкольн», длинный и тяжелый, как катафалк. Серые занавески на заднем стекле довершали схожесть. За рулем сидел мужчина в черной фетровой шляпе. Он ехал со скоростью примерно пятьдесят миль на участке, где скорость была ограничена двадцатью пятью милями. Подъезжая к кварталу, где стояла моя машина, он снизил скорость.

С заднего сиденья я достал вчерашнюю газету и прислонил ее перед собой к рулю, чтобы прикрыть лицо. Казалось, что «линкольн» очень долго проезжал мимо меня. Наконец, проехал. Лицо водителя с маленькими глазками, курносым носом и мясистыми губами нельзя было забыть, настолько оно было мерзким.

Он повернул на въездную дорогу дома номер 14, его машина оказалась видна в мое зеркало заднего обзора. Он запарковался рядом с «ягуаром» и вылез. Двигался быстро и мягко, не размахивая руками. В своем темно-сером пальто-реглане, усиливавшем покатость и ширину плеч, он походил на торпеду, скользящую на своей хвостовой части.

Дверь отворилась до того, как он постучал. Мне не было видно, кто ее открыл. На какое-то время дверь захлопнулась, минуты на две или три, а потом распахнулась снова.

Из дома вышел Лэнс Леонард. Он сбежал со ступенек мелкими быстрыми шажками, походкой марионетки, пересек лужайку в направлении «ягуара», не обратив внимания на распылитель, хотя брызги воды замочили его белую шелковую рубашку и светло-бежевые брюки.

«Ягуар» с ревом дал задний ход. Когда он проносился мимо меня на скрежещущих покрышках, мне удалось мельком увидеть его лицо, взволнованное, пожелтевшее. Нос и подбородок резко выделялись. Глаза сверкали. Меня он не заметил.

Машина унеслась, и наступила тишина. Я достал пистолет 38-го калибра, который хранил в бардачке, и перешел через улицу. «Линкольн» был зарегистрирован на Теодора Марфельда, который жил на прибрежной автостраде южного Малибу. Обшарпанная кожаная обивка на сиденьях автомобиля почему-то пахла кошками. Заднее сиденье и пол были укрыты листами толстой оберточной бумаги. Часы на приборном щитке машины остановились в двадцать минут двенадцатого.

Я подошел к двери дома и поднял кулак, чтобы постучать, когда увидел, что дверь осталась слегка открытой. Я раскрыл ее пошире ипошел в полутемный зал с куполообразным арабским потолком. Впереди, с левой стороны, на второй этаж поднималась неуклюжая лесенка из красных ступеней. С правой стороны, через внутреннюю дверь, на пол и на гладкую боковую штукатурку лестницы падала полоска света. Силуэт в шляпе показался в двери и почти полностью закрыл собой эту полосу. Из двери высунулись голова и плечо курносого.

— Мистер Марфельд? — спросил я.

— Да кто вы такой, черт возьми? Вы не имеете права вторгаться в чужой дом. Убирайтесь отсюда к черту.

— Я бы хотел поговорить с мисс Кэмпбелл.

— О чем? Кто вас послал? — спросил он нахраписто.

— Между прочим, меня послала ее мать. Я — друг их семьи. А вы тоже являетесь другом их семьи?

— Да, я друг их семьи.

Марфельд коснулся правой рукой своего лица. Левая рука была скрыта дверным косяком. Пистолет я держал в кармане, нащупав пальцем предохранитель. Он закрыл ладонью всю нижнюю часть лица и потянул свою челюсть то в одну, то в другую сторону. На кончике его указательного пальца было вязкое красное пятно. Он оставил красный отпечаток на своем выгнутом носу.

— Вы порезались?

Он повернул руку, посмотрел на большой палец и спрятал его в зажатом кулаке.

— Да, порезался.

— Я умею оказывать первую медицинскую помощь. Если вы испытываете боль, могу принести из машины раствор салицилки. Есть также йод, — я говорил спокойно, как домашний врач. — Может ведь начаться заражение крови...

Правой рукой он как бы отбросил от себя мои слова. Он здорово нервничал.

— Заткнитесь! Черт бы вас подрал! Не люблю брехунов. — Но он взял себя в руки и опять стал вести себя почти как нормальный человек. — Вы слышали, я велел вам убираться отсюда? Чего вы ждете?

— Друг семьи не разговаривает так с другим другом семьи.

Его широкие плечи высунулись из-за двери, в левой руке сверкнул железный прут. Это была бронзовая кочерга. Он переложил ее в правую руку и бросился ко мне. Он оказался так близко, что я мог почувствовать запах его дыхания. От него исходил кислый запах скандала.

— Проклятый трепач!

Марфельд замахнулся кочергой. Темная капля отлетела от ее загнутой части и запятнала штукатурку стены как шлепок жидкой красной краски. Мои глаза задержались на этом на сотую долю секунды дольше, чем надо. Кочерга просвистела в воздухе и обожгла мне голову. Это был скользящий удар, иначе он укокошил бы меня. Пол встал дыбом и ударил по моим коленям, локтям и голове. Пистолет полетел куда-то в дыру гаснущего света.

Я пополз к нему по полу. Нога Марфельда опустилась возле моих пальцев. Я схватил руками его щиколотку и перебросил его тушу назад через себя. Он грузно шмякнулся и остался лежать, прерывисто дыша.

Среди клочьев гаснувшего в моем сознании света я начал шарить вокруг в поисках отлетевшего пистолета. Боковым зрением я успел увидеть яркую комнату за порогом, как отчетливую галлюцинацию. Все было в белых, черных и красных тонах. Блондинка в полотняном платье лежала на белом ковре перед невысоким черным камином. Ее лицо было повернуто в сторону. Вокруг нее расплылась темно-красная лужа.

Позади меня послышались шаги, и когда я обернулся, что-то тяжелое ахнуло мне по голове, сбив меня с катушек и погрузив в глубокий красный туман.

Когда я пришел в себя, то почувствовал движение и какое-то громыхание в животе, которое постепенно отделилось от меня и превратилось в шум мотора. Я сидел, прижатый к задней спинке переднего сиденья. Плечи были зажаты с обеих сторон. Я открыл глаза и узнал приборную панель и часы, которые остановились в двадцать минут двенадцатого.

— Люди изо всех сил стараются поселиться здесь, — сказал Марфельд, сидевший справа.

Мои глаза еле поворачивались в глазницах. Марфельд на своем колене держал мой пистолет. Сидевший с левой стороны шофер сказал:

— Братишка, ты просто убиваешь меня. Ты выкидываешь одну и ту же старую хохму всякий раз, когда мы проезжаем это место.

Мы проезжали Форест Лоун. Елисейские поля этого местечка искажались от движения машины, жары и ряби не то в воздухе, не то в моих глазах. У меня возникло непреодолимое желание покоя. Я думал о том, как приятно было бы улечься на красивом кладбище и слушать органную музыку. Потом я увидел руки водителя на рулевом колесе. Это были большие", грязные руки с черными ногтями, и это взбесило меня.

Я попытался схватить пистолет с колен Марфельда. Он отвел его в сторону, как делают, когда ребенку не дают конфетку. Мои движения были настолько слабы и вялы, что это меня испугало. Дулом пистолета он ударил по суставам моей руки.

— Как вам это нравится? Соня пробудился.

Мой одеревеневший язык, с трудом поворачиваясь в пересохшем рту, выдавил несколько слов:

— Вы, клоуны, знаете, что бывает за насильственное похищение?

— Похищение? — У водителя была небольшая скрюченная мордашка, которая странно торчала из массивного туловища. Он косо взглянул на меня. — В последнее время я не слышал ни о каких насильственных похищениях. Вам, наверное, это приснилось.

— Точно, — поддержал его Марфельд. — И не думайте разыграть меня, остряк. Я пятнадцать лет работал окружным полицейским. Я чту законы и знаю, что можно делать, а чего нельзя. У нас не позволяется врываться в частный дом, имея при себе смертоносное оружие. Вы нарушили закон, и у меня было полное право одернуть вас. Господи, да я мог бы пристукнуть вас, и меня бы даже не обвинили за это.

— Читайте свои молитвы, — посоветовал водитель.

— Вы — остряки. Некоторые из вас ведут себя так, будто думают, что и убийство им может сойти с рук.

— Некоторые так и поступают.

Марфельд резко повернулся на сиденье и ткнул дулом пистолета мне в живот.

— Что такое? Ну-ка повторите. Я что-то не понял.

Мои мысли все еще были разбросаны вокруг Лос-Анджелеса. Но у меня все же хватило ума, чтобы подумать о паре вещей. Они не могут быть уверены, если я этого сам им не скажу, что я увидел девушку в освещенной комнате. Если она мертва и они узнают, что я видел ее труп, то я окажусь на верном пути к собственным похоронам в закрытом гробу.

— Что вы там говорили об убийстве?

Марфельд сильно надавил пистолетом. Я напряг мышцы живота, чтобы блокировать это давление. У меня во рту появился привкус тминных зерен, которые добавляют в ржаной хлеб. Я сосредоточился на том, чтобы этот привкус не пропадал.

Через некоторое время Марфельд устал приставать ко мне с вопросами и выпрямился, положив пистолет на колено.

— Ладно, вам придется объясниться с мистером Фростом.

Он произнес это таким тоном, как будто со мной не могло случиться ничего страшнее.

Глава 12

Лерой Фрост не только возглавлял частную полицию студии Гелио-Графф. У него были и другие обязанности — важные и в то же время темные. В отдельных случаях он мог снять обвинение за вождение в нетрезвом виде или за употребление наркотиков. Он знал, как оказать давление, чтобы добиться развода или снять с рассмотрения суда обвинение в изнасиловании. Самоубийство путем отравления барбитуратами превращалось в его ловких руках в случайный перебор дозы лекарства. Проработав некоторое время заместителем начальника охраны вашингтонского агентства, он теперь консультировал сценарный отдел по вопросам приобретения рукописей и режиссерский отдел по вопросам найма и увольнения артистов. Я его немного знал, примерно столько, сколько мне было надобно.

Студия занимала на окраине Сан-Фернандино целый квартал, обнесенный высокой белой бетонной стеной. Скрюченный водитель запарковал «линкольн» на полукруглом проезде. Фасад административного здания с белыми колоннами в колониальном стиле весело освещался солнцем. Марфельд вылез из машины, опустил руку с пистолетом в карман пиджака и направил его через ткань в мою сторону.

— Шагайте.

Я зашагал. В прихожей, в стеклянной клетушке, сидел охранник в синей униформе. Другой охранник в мундире вышел из белой дубовой будки. Он повел нас вверх по извилистому проходу, вдоль коридора с пробковым полом и стеклянной крышей, мимо сделанных более чем в натуральную величину фотографий снимавшихся предметов и людей — портретов, которые Графф, а до него Гелиопулос, широко внедрили на киноэкранах всего мира.

Охранник ключом открыл дверь, на которой висела отполированная бронзовая табличка «Служба безопасности». Комната оказалась просторной, с небольшим количеством мебели — шкафы для папок, столики с пишущими машинками, за одним из которых сидел парень в наушниках и строчил на машинке, как пулемет. Мы прошли дальше, в среднюю комнату, где стоял всего один письменный стол, за которым никого не было, и Марфельд скрылся за очередной дверью, на которой была обозначена фамилия Лероя Фроста.

Охранник остался возле меня, держа руку на кобуре. У него было тяжелое, ничего не выражавшее лицо. Нижняя часть лица выпирала наружу, наподобие косточки свиной отбивной, на которой было прорезано маленькое бессмысленное отверстие для рта. Он стоял, самодовольно выпятив вперед грудь и втянув в себя живот, чувствуя себя очень важным в своей неофициальной униформе.

Я сел на стул у стены и не пытался вступать с ним в разговор. Тусклая маленькая комната напоминала приемную зубного врача, у которого плохо идут дела. Марфельд вышел из кабинета Фроста с таким видом, будто дантист посоветовал ему удалить все зубы без наркоза. Униформа, которая двигалась как человек, жестом предложила мне войти в кабинет.

Я раньше не бывал в кабинете Лероя Фроста. Он имел впечатляющие размеры, примерно такие же, как у директоров непроизводственной сферы, работающих по долгосрочному контракту. Мебель была тяжелая и разнородная, возможно, заимствованная из других комнат в разнос время — кожаные кресла, английская скамеечка с верблюжьей спинкой, огромный письменный стол красного дерева, который вполне бы подошел для игры в пинг-понг.

Фрост сидел за письменным столом, держа возле уха телефонную трубку.

— Сейчас же, — произнес он. — Я хочу, чтобы вы связались с ней сейчас же.

Он положил трубку на рычаг и посмотрел вверх, но не на меня. Мне надо было дать почувствовать, насколько он — важная персона. Фрост откинулся назад в своем вращающемся кресле, расстегнул, затем снова застегнул жилет. На стене, за его спиной, крест-накрест висели старинные кавалерийские сабли и фотографии нескольких политических деятелей с их автографами.

Несмотря на всю эту обстановку и на табличку с другой стороны входной двери, Фрост не создавал впечатления, что он находится в безопасности. Начальственная важность, которую придавали его лицу густые каштановые брови, была ненастоящей. Из-под бровей смотрели угрюмые пожелтевшие глаза. Он похудел, и кожа под глазами и под подбородком обвисла и скукошилась, как наполовину сброшенная кожа змеи. Его молодежная стрижка только подчеркивала тот факт, что он был нездоров и преждевременно постарел.

— Хорошо, Лэшман, — сказал он охраннику. — Вы можете подождать снаружи. Лью Арчер и я, мы с ним друзья-приятели с давних пор.

В его голосе звучала ирония, но он имел также в виду, что мы вместе с ним однажды обедали «У Муссо» и я допустил ошибку, позволив ему оплатить счет, потому что у него были Тогда представительские деньги, а у меня таковых не было. Он не предложил мне сесть. Но я присел и без его приглашения на ручку одного из кресел.

— Фрост, мне это не нравится.

— Вам это не нравится? Что, вы думаете, чувствую я по этому поводу? Я думал, что мы — друзья-приятели, что у нас полное взаимопонимание: живи сам и дай жить другому. Бог мой, Лью, люди должны доверять друг другу, иначе рассыплется вся ткань.

— Вы имеете в виду грязное белье, которое стираете на людях?

— О чем это вы говорите? Лью, я хочу, чтобы вы отнеслись ко мне серьезно. Меня как профессионала оскорбляет, когда вы этого не делаете. Дело не в том, что я лично что-то значу. Я просто еще один рядовой человек, который старается устроиться в жизни. Небольшая спица в колеснице. — От умиления он опустил глаза. — В очень большой колеснице. Вы знаете, каковы наши капиталовложения в предприятие и контракты, в еще не вышедшие фильмы и во все остальное?

Он прервал свои излияния. В окно с правой стороны мне были видны похожие на ангары павильоны для съемок звуковых фильмов: фасады каменных зданий, городок среднего Запада, тропическая деревушка из района южных морей и типичная улица в поселке на западе страны для вестернов, где дюжины киношных героев совершали свои предсмертные прогулки. Казалось, что студия закрылась, павильоны опустели и надуманную жизнь покинули люди, которые ее придумали.

— Почти пятнадцать миллионов, — произнес Фрост тоном священника, открывающего тайну. — Огромные капиталовложения. И вы знаете, от чего зависит их надежность?

— От спорта на открытом воздухе.

— Не от спортивных упражнений, — мягко возразил он. — Вопрос нешуточный. Пятнадцать миллионов долларов — не шутка. Я вам скажу, от чего зависит надежность. Вы это знаете, но я все равно скажу. — Его пальцы изобразили готическую арку в нескольких дюймах от носа. — Первое — романтический ореол, и второе — добрая воля. Эти две вещи взаимозависимы и взаимосвязаны. Некоторые люди думают, что народ после войны проглотит все, любую вонючую стряпню. Но я знаю, что это не так. Я изучил эту проблему: зрители сколько-то проглотят, но затем мы их потеряем. Особенно в эти дни, когда кинопромышленность подвергается критике со всех сторон. Мы должны держать романтический ореол высоко в глазах общественности. Мы не должны отступать от своего стратегического отношения к доброй воле. От ее психологического благополучия, Лью. И я нахожусь на первой линии обороны.

— Поэтому вы посылаете своих наемников понукать граждан.

— Что вы хотите от меня, свидетельских показаний? Вы не просто один из обычных граждан, Лью. Вы очень быстрый оперативник, но совершаете много ошибок. Вы сломя голову врываетесь в дом Лэнса Леонарда, нарушаете его личную жизнь и повсюду распускаете свои руки. Я только что разговаривал с Лэнсом. Вы поступили совсем неумно, это было неэтично, и об этом не забудут.

— Да, это было неумно, — согласился я.

— Но это цветочки по сравнению со всем остальным. Боже милостивый, Лью, я думал, что вы умеете разбираться в обстановке. Когда же дело подходит к развязке, вы пытаетесь силой ворваться в дом одной дамы, не будем называть ее фамилию... Он широко развел руки и опустил их, не в силах охватить весь объем моего позора.

— Что происходит в том доме? — спросил я.

Он прикусил губу, наблюдая за мной.

— Если бы вы были умны, — а таким я вас всегда считал, — вы бы не задали этого вопроса. Вы бы не затронули эту тему. Но вас очень интересуют факты.

Так я приведу вам один большой факт. Чем меньше вы будете знать, тем будет для вас лучше. И наоборот, У вас еще сохранилась репутация благоразумного человека. Так и оставайтесь им.

— Я думал, что так и поступаю.

— Гм, вы же не глупый юнец. Здесь, нет дураков. Вы высунули свой нос за милю, далее — запретная зона, и вы это знаете. Понимаете, о чем я говорю, или надо расшифровать это с использованием односложных слов?

— Расшифруйте.

Он встал из-за своего письменного стола. Его нездоровые желтоватые глаза избегали моих глаз, когда он обходил меня. Лерой оперся о спинку моего кресла. Вместе с его шепотом распространялся какой-то острый запах, который исходил не то от его волос, не то изо рта.

— Симпатичный парень вроде вас, который лезет всюду, куда его не просят, может вообще перестать двигаться.

Я встал, глядя на него.

— Ждал, когда вы это скажете, Фрост. Меня интересовало, когда вы перейдете к угрозам.

— Называйте меня Лероем. Черт, я бы не стал вам угрожать. — Он отверг эту мысль движением своих плеч и рук. — Я не люблю насилия. Вы знаете об этом. Мистер Графф не любит насилия, и не люблю его я. То есть когда этого можно избежать. Но иногда случайно под колеса таких операций попадают люди, которые всюду суют свой нос. Наша задача — множить друзей, и у нас есть друзья повсюду — в Вегасе, Чикаго, везде. Иные из них с довольно крутым нравом, и им в голову могут приходить некоторые идеи. Вы знаете, как это бывает?

— Нет. Я тугодум с детства. Расскажите мне поподробнее об этом.

Он улыбнулся одними губами, глаза оставались холодны, они походили на темно-желтый кремень.

— Дело в том, Лью, что вы мне нравитесь. Меня порадовала новость о том, что вы находитесь в городе, в добром здравии и все такое. Я бы не хотел, чтобы ваше имя склоняли в междугородных телефонных разговорах.

— Это случалось и раньше. Но я все еще появляюсь тут и там и чувствую себя совсем неплохо.

— Пусть это так и остается. Честно говоря, я — ваш должник, какими бывают старые друзья. Есть некий вооруженный парень, который тут же прикончит вас, если узнает, что вы вынюхиваете. У него есть на то свои соображения, и он найдет для этого подходящее время. И вполне может быть, он уже узнал об этом. Пусть это будет для вас дружеским предупреждением.

— Мне приходилось слышать и более дружеские вещи. Есть ли у этого парня имя?

— Вы узнаете его, но давайте не будем в это вдаваться. — Фрост подался вперед над спинкой кресла, глубоко вдавив пальцы в кожаную обивку. — Постарайтесь быть умным для самого себя, Лью. А вы напрашиваетесь на убийство и стараетесь потянуть и нас за собой. Или как это понимать?

— К чему вся эта мелодрама? Я просто разыскивал одну женщину. Я ее нашел.

— Вы ее нашли? Вы хотите сказать, что вы видели ее... что разговаривали с ней?

— До разговора дело не дошло. Ваш головорез остановил меня у дверей.

— Так что, вы так и не видели ее?

— Не видел, — соврал я.

— Вы знаете, о ком идет речь?

— Я знаю ее имя. Эстер Кэмпбелл.

— Кто вас нанял найти ее? Кто стоит за этим?

— Мой клиент.

— Послушайте, бросьте в разговоре со мной обращаться к пятой поправке к Конституции. Кто вас нанял, Лью?

Я не ответил.

— Изабель Графф? Это она навела вас на эту девушку?

— Вы поехали совсем не в ту сторону.

— Я умею играть по правилам в разные игры. Послушайте, что я вам скажу на случай, если это была все же она. Она не представляет собой ничего другого, как сплошную головоломку. Она шизофреничка, у нее мания преследования. Я могу порассказать вам такие вещи об Изабель, в которые вам будет трудно поверить.

— Попробуйте.

— Это была она?

— Я не знаком с этой дамой.

— Клянетесь честью Бойскаута?

— Честью бойскаута Игла.

— Тогда откуда исходят эти неприятности? Мне надо знать, Лью. В этом заключается моя работа — знать. Я призван охранять человека и организацию.

— От чего вам надо их защищать? — спросил я на всякий случай. — От обвинения в убийстве?

Пробный шар был брошен и попал. На лице Лероя Фроста пробежал тенями страх. Но ответил он очень мягко и благоразумно:

— Никто и не заикнулся об убийстве, Лью. Зачем нам обсуждать надуманные неприятности? У нас достаточно реально существующих. Неприятности, которых я опасаюсь в данный момент, исходят от голливудской ищейки по фамилии Арчер, умного и глупого одновременно, и еще, черт возьми, слишком много о себе воображает. — Пока он говорил, его тени страха на лице сменялись открытой злобой. — Ответьте мне на вопрос, Лью. Я просил, кто за всем этим стоит и почему.

— Простите, не могу.

— Вам придется извиняться еще больше.

Он обошел кресло и осмотрел меня сверху вниз и со всех сторон, как портной, когда снимает мерку для костюма. Потом повернулся ко мне спиной и щелкнул выключателем своего радиотелефона.

— Лэшман, зайди сюда.

Я посмотрел на дверь. Она осталась закрытой. Фрост начал говорить в радиотелефон на повышенных тонах.

— Лэшман! Марфельд!

Ответа не последовало. Он взглянул на меня, его желтые глаза расширились.

— Я бы не ударил старого больного человека, — сказал я.

Он пробормотал что-то неразборчивое. За окном возникло как будто во много крат усиленное эхо, оттуда донеслись мужские крики. Я разобрал некоторые слова:

— Он побежал в твою сторону. — И с другого места: — Я вижу его. — Под окном, по открытой площадке бежал, догоняя свою дергающуюся тень, русоволосый парень в темном костюме. Это был Джордж Уолл. Бежал он неровно, кидаясь то в одну, то в другую сторону и чуть не падая. Вплотную за ним мчался Марфельд, напоминавший крупную гончую, которая пытается накрыть пятки бегуна. В руке он держал пистолет.

— Что происходит? — спросил Фрост.

Он раскрыл створку окна и теперь прокричал свой вопрос. На улице никто его не услышал. Они мчались, поднимая пыль, вверх по искусственной улице для вестернов через фальшивое спокойствие павильонов. Ноги Джорджа работали вяло, и Марфельд сокращал разделявшее их расстояние. Возле тропической деревушки навстречу Джорджу выскочил из-за крытой пальмовыми ветками хижины Лэшман.

Джордж увидел его и попытался свернуть в сторону, но его ноги подкосились. Он поднялся, покачиваясь в нерешительности, а головорезы тем временем настигали его. Марфельд ударил его плечом в бок, и он опять полетел на землю. Лэшман схватил и поднял его на ноги, а темный корпус Марфельда загородил лицо беглеца.

Фрост высунулся из окна, наблюдая за удаляющимися фигурами. Плечо Марфельда, склонившееся к Джорджу, двигалось из стороны в сторону дергающимся ритмом. Я оттолкнул в сторону Фроста — он был как пушинка, выпрыгнул из окна и побежал к ним.

Марфельд и Лэшман были так увлечены, что ничего не замечали вокруг. Марфельд бил Джорджа рукояткой пистолета, а Лэшман держал его. Кровь залила лицо злосчастного канадца и закапала его темно-серый костюм. Я подметил не имеющую значения деталь: костюм на Джордже был мой, последний раз я его видел висевшим в шкафу моей спальни. Я ринулся на них с хладнокровным гневом, одной рукой схватил за скользкое дуло пистолет, а другой Марфельда за шиворот. Я приподнял его и бросил, человек и пистолет оказались в разных местах. Марфельд шлепнулся спиной о землю, а пистолет остался у меня в руке. К тому же это был мой пистолет. Я взял в руку рукоятку и направил дуло на Лэшмана.

— Отпусти его и мягко положи на землю. — Маленький, злой ротик на его внушительной челюсти открылся и снова закрылся. Лихорадочный блеск в глазах погас. Он положил Джорджа на белый привозной песок. Парень потерял сознание, глаза закатились.

Я вынул револьвер из кобуры Лэшмана, отступил назад, так, чтобы они оба оказались в траектории выстрелов.

— Чего вы, мордовороты, добиваетесь? Или просто забавляетесь?

Марфельд поднялся на ноги, но молчал. Лэшман глядя на пистолеты в моих руках, вежливо ответил:

— Парень, свихнулся. Он ворвался в кабинет к мистеру Граффу, грозился убить его.

— Зачем ему это надо?

— Что-то там связано с его женой.

— Закрой варежку! — рявкнул Марфельд. — Ты слишком много болтаешь, Лэшман.

Позади меня раздались приглушенные шаги. Я обошел Марфельда и Лэшмана и стал спиной к бамбуковой стенке хижины. Фрост и охранник из проходной приближались к нам. Охранник держал в руках карабин. Он остановился и взял оружие на изготовку.

— Брось оружие! — потребовал я. — Фрост, прикажите ему бросить оружие.

— Брось! — велел тот охраннику.

Карабин шмякнулся о землю, подняв небольшое облачко пыли. Я оказался хозяином положения, но мне это было не нужно.

— Что тут происходит? — спросил Фрост сердитым голосом. — Кто это такой?

— Муж Эстер Кэмпбелл. Попинайте его еще, если вы хотите получить настоящую огласку.

— Господи Иисусе!

— Советую отправить его к доктору.

Никто не шевельнулся. Фрост запустил руку под свою жилетку и потрогал грудную клетку, чтобы убедиться, что его сердце еще не остановилось. Он едва выговорил:

— Это вы привезли его сюда?

— Вы знаете, что я этого не делал.

— Этот парень пытался убить мистера Граффа, — произнес оправдывающимся голосом Лэшман. — Он бегал за ним по кабинету.

— Графф в порядке?

— Да, конечно. Я услышал его крики и выгнал непрошеного гостя, прежде чем он успел причинить боссу какой-либо вред.

Фрост повернулся к охраннику, бросившему карабин:

— Как он проник сюда?

Тот смутился, затем помрачнел. Он с трудом раскрыл рот:

— Он показал журналистский документ. Сказал, что у него встреча с мистером Граффом.

— Вы не согласовали это со мной.

— Вы были заняты, сказали чтоб вас не беспокоили...

— Не рассказывайте мне, что я сказал. Марш отсюда! Вы здесь больше не нужны. Кто брал вас на работу?

— Вы, мистер Фрост.

— Меня мало застрелить за это. А теперь уходите с глаз долой. — Он говорил очень мягким голосом. — Только попробуйте сказать кому-нибудь об этом, хоть одному человеку... тогда лучше убраться из города, иначе будешь платить за больницу до конца дней!

Лицо охранника побледнело, приобрело землистый цвет. Он несколько раз открывал рот, пытаясь заговорить, но так ничего и не сказал, повернулся кругом и побрел к воротам.

Фрост посмотрел вниз, на окровавленного человека, лежавшего на песке. Он говорил жалостливо, ни к кому не обращаясь:

— Что теперь мне с ним делать?

— Не стойте на месте и вызовите ему скорую помощь.

Фрост посмотрел на меня оценивающим взглядом. Одновременно он попытался изобразить улыбку доброго Санта-Клауса, но из этого ничего не вышло. Нервное подергивание брови придавало ему вид человека, который скрытно со мной сговорился:

— Там, в кабинете, я разговаривал с вами несколько резко. Не обращайте внимания, Лью. Если хотите знать, вы мне очень нравитесь.

— Вызовите ему скорую помощь, — повторил я, — иначе она понадобится вам самому.

— Разумеется, сейчас же. — Он поднял глаза к небу, как постановщик в поисках вдохновения. — Я давно думал, еще задолго до того, как все это случилось, о том, что наша организация могла бы воспользоваться вашими услугами, Лью. Как вы смотрите на возможность поехать в Италию? Все расходы оплачиваются. Никакой серьезной работы, у вас будут подчиненные. Это будут бесплатные каникулы.

Я посмотрел на его болезненное умное лицо и на жестокие, глупые физиономии двоих парней, стоявших рядом с ним. Они были под стать нереальным постройкам окружавшей нас жестокой и болезненной претензии на изображение какого-то города.

— Я бы не согласился, чтобы вы оплатили мне дорогу до Палм-Бич. А теперь поворачивайтесь и идите, Фрост. И вы тоже, Марфельд и Лэшман. Держитесь поплотнее. Необходимо позвонить и вызвать скорую помощь. И так потеряно много времени.

Надежда на то, что мне удастся выбраться отсюда и увезти с собой Джорджа, была невелика. Но я должен был попытаться это сделать. Однако и небольшая надежда, что теплилась во мне, неожиданно улетучилась. Впереди, у павильонов, изображавших часть Дикого Запада, показались две фигуры. Низко пригнувшись за белым частоколом, они бежали в нашу сторону. Одной из них был тот охранник, которого уволил Фрост. У обоих были наготове автоматические ружья.

Они, увидели меня и еще ниже пригнулись за крыльцом, на котором стояла старомодная качалка. Фрост и его головорезы остановились. Я сказал, глядя на спину Фроста:

— Вам придется постараться проявить в этом деле осторожность. Вас я продырявлю первым. Прикажите им выйти на середину улицы и положить свои автоматы на землю.

Фрост повернулся ко мне лицом и покачал головой. Краешком глаза я увидел третьего парня, который бежал крадучись, держась за стены тропической хижины. В его руках был автомат. Я чувствовал, что готовится смертельный удар. Фрост скорчил печальную физиономию.

— Вам не уйти живым. — Он повысил голос: — Бросьте пистолеты, Лью. Считаю до трех.

Тот, третий, подползал ко мне на четвереньках. Он затих и прицелился, когда Фрост начал считать. Я бросил пистолеты на счете «два». На звук повернулись Марфельд и Лэшман.

Фрост кивнул.

— Вот теперь вы поступили умно.

Марфельд поднял пистолеты. Лэшман сделал шаг вперед. В правой руке он держал дубинку, обтянутую черной кожей. Человек с автоматом поднялся на ноги и приблизился к нам. Двое других вышли из-за крыльца, воровато оглядываясь, и быстро направились к нам. На лице охранника, которого Фрост уволил, играла глупая, болезненная усмешка. Он стыдился того, что он делает, но не мог поступить иначе.

Поодаль, на другой стороне участка, в дверях стоял Саймон Графф и наблюдал, как Лэшман бил меня дубинкой.

Глава 13

Время опять продолжило свой бег урывками. Боль пронзала мою голову, как молния тучи, разрастаясь и сжимаясь вместе с биением сердца. Где-то надо мной Лэнс Леонард произнес:

— Отличное убежище устроил себе здесь Карли. Я бывал тут много раз. Он разрешает мне пользоваться этим местом. Я всегда оказываюсь здесь, когда он уезжает. Отличное местечко для дам.

— Не шуми, — голос принадлежал Фросту.

— Я просто объясняю. — В голосе Леонарда прозвучала обида. — Я знаю это место как свои пять пальцев. Могу достать для вас все, что хотите: любой вид водки или вина.

— Я не пью.

— И я тоже. Принимаете наркотики?

— Да, я принимаю наркотики, — горько произнес Фрост. — А теперь замолчите. Мне надо подумать.

Леонард умолк. Некоторое время я пролежал в тишине, хотя она и не была благословенной. Горячие лучи солнца жгли мое лицо, сквозь веки плыли огненно-красные круги. Когда я попытался приоткрыть глаза, солнце пронзило мою голову скальпелем.

— У него только что дрогнули ресницы, — сказал Леонард.

— Надо взглянуть на него.

Подошвы башмаков зашуршали по цементу. Тяжелым носком кто-то ткнул мне в бок. Леонард присел и оттянул одно мое веко. Я закатил глаза.

— Он все еще без сознания.

— Обрызгай его водой. С другой стороны бассейна есть кран.

Я почувствовал, как вода полилась на мое лицо, сначала горячая, потом теплая. Я позволил, чтобы немного воды попало мне в рот.

— Все еще без сознания, — угрюмо констатировал Леонард. — Что, если он не проснется? Что мы тогда будем делать?

— Это проблема вашего друга Штерна. Впрочем, Арчер придет в себя. Он — крепкий орешек, сплошные кости, с головы до ног. Мне порой хочется, чтобы он не проснулся.

— Карли давно уже должен был бы приехать. Не думаете ли вы, что его самолет разбился?

— Да, я думаю, что его самолет разбился. И это превращает вас в проклятого сироту. — В голосе Фроста прозвучало шипение гремучей змеи.

— Вы опутываете меня, правда? Ведь это правда? — Леонард был напуган.

Фрост ему не ответил. Опять воцарилась тишина. Я не открывал глаз, но пошевелил мозгами. После довольно долгого промежутка времени мне удалось, ценою усилий, шевельнуть пальцами правой руки, а также и пальцами ног. Это меня очень ободрило.

За стеной зазвонил телефон.

— Клянусь, это Карли! — весело воскликнул Леонард.

— Не отвечайте. Мы будем тут сидеть и гадать, кто это такой.

— Ваша ирония неуместна. Может ответить Флейк. Он смотрит телевизор.

Телефонные звонки прекратились. Отодвигающаяся стена, шипя, раздвинулась. Человек со скрюченной физиономией сказал:

— Это Штерн. Он в Викторвилле. Хочет, чтобы за ним приехали.

— Он все еще на проводе? — спросил Леонард.

— Да, хочет с вами поговорить.

— Идите и поговорите с ним, — разрешил Фрост. — Утешьте его в его несчастье.

Шаги затихли. Я открыл глаза, посмотрел в сияющее голубое небо, на котором заходящее солнце висело как перевернутая раскаленная сковородка. Постепенно я приподнял голову, в которой громко пульсировала кровь. Мигающий отраженным светом овальный бассейн с трех сторон был огорожен забором из стекловолокнистых плит, а с четвертой стороны — стеклянной стеной дома цвета саманных построек пустыни. Между мной и бассейном в алюминиевом шезлонге под голубым зонтиком сидел Фрост, полуотвернувшись от меня и прислушиваясь к говору, доносившемуся из дома. Автоматический пистолет свисал в его вялой правой руке.

Я потихоньку сел, целиком опершись на руки. Перед глазами стоял красный туман. Усилием воли я сфокусировал взгляд на шее Фроста. Она была похожа на костлявую ощипанную шею цыпленка, которую легко свернуть. Я подтянул под себя ноги. Они с трудом слушались меня, один ботинок поскреб по цементу.

Фрост услышал этот негромкий звук. Его глаза качнулись в мою сторону. Он вскинул пистолет. Я продолжал ползти в его сторону, с меня капала покрасневшая вода. Он вылез из шезлонга и попятился к дому. — Флейк! Иди сюда.

Скрюченный человек появился в открытой части стены. Я не очень хорошо соображал, движения мои были замедленными. Я поднялся, попытался сделать рывок к Фросту и тут же упал на колени, не дотянувшись до него. Он ударил меня ногой по голове, от удара я не смог увернуться, реакция у меня напрочь отсутствовала. Небо для меня опять вспыхнуло огнями. Меня ударило что-то еще, и небо опять потемнело.

Я летел в черном пространстве, зацепившись за какой-то небесный крюк над освещенными местами. Я мог смотреть вниз и все очень четко видеть. Фрост, Леонард и Скрюченный стояли над распростертым на полу человеком и лживой болтовней пытались охмурить друг друга. Мне, во всяком случае, этот разговор казался неискренним. Мысли сверкали в моем мозгу как яркие слайды в проекторе. Голливуд начинался, как бессмысленная мечта. Его изобрели, чтобы делать деньги. Но он разрастался усилиями оборотистых людей и укреплялся, захватывая все новые окружающие ландшафты. К северу и к югу, вдоль берега, на восток — через пустыню и континент. И вот теперь мы оказались с мечтой, но без смысла. Голливуд превратился в кошмар, с которым нам пришлось мириться. Глубокие мысли.

В замешательстве я понял, что тело на полу принадлежит мне. Я опять спустился на грешную землю и проник в свое тело, как мышь, которая до этого находилась в огородном пугале. Тело было мне знакомым, даже удобным, если не считать протечек. Но со мной что-то произошло. У меня начались небольшие галлюцинации и появилось чувство жалости к себе, похожее на голубой, желанный бассейн, в котором мог утонуть, человек. Я нырнул в него. И даже доплыл до другой стороны. Но в бассейне оказалась морская щука, голодная, она хотела отгрызть мои мужские прелести. Я вылез из бассейна.

Я пришел в себя и увидел, что не двинулся с места. Фрост и Леонард ушли. Скрюченный сидел в алюминиевом шезлонге и наблюдал, как я сажусь. Он разделся до пояса. Черная шерсть клочьями покрывала его туловище. У него были груди, как у самки гориллы. В своей лапе он держал неизменный пистолет.

— Так-то лучше, — произнес он. — Не знаю, как вы, а пятипалый Флейк намерен войти в помещение и посмотреть немного телевизор. Это поинтереснее, чем смотреть здесь, на дверные петли.

Похоже было, что я иду на ходулях, но я сумел войти в дом, пройти через большую, низкую комнату в другую, поменьше. Она была обита мореным деревом, в ней доминировал слепой глаз телевизора. Флейк указал своим пистолетом на кожаное кресло, стоявшее возле телевизора.

— Садитесь здесь. И найдите мне вестерн.

— А если я не сумею найти такого фильма?

— В это время дня они всегда показывают вестерны.

Он оказался прав. Мне показалось, что я очень долго просидел, слушая топ-тол и пиф-паф. Флейк сидел рядом, перед экраном, восторгаясь простыми добродетелями, которые побеждают простое зло с помощью кулаков и пистолетов в романтической сельской среде. Старый сюжет повторялся в фильме, как у дурачка повторяется мечта об осуществлении желаний. Во время перерывов для рекламы комментатор лез из кожи, чтобы создать новые механические пожелания. Он ссылался на полковника Риско, который призывает покупать Пампушечки. Они — чмок-чмок вкусненькие, чмок-чмок питательные. Дети, доставайте сверхсекретные значки членов общества Пампушек. Вы по-лю-би-те Пампушки.

Время от времени я разминал руки и ноги и пытался восстановить свою волю. На телевизоре стояла настольная лампа. У нее была массивная бронзовая подставка, и выглядела она достаточно увесистой, чтобы послужить в качестве оружия. Если я соберусь с духом, а Флейк на пару секунд отвлечется от своего пистолета...

Фильм закончился целомудренными объятиями, которые вызвали слезы на глазах у Флейка. Или же его глаза слезились от напряжения. Пистолет провис между его расставленных колен. Я встал и схватил лампу. Она не была такой тяжелой, как казалась. Но я все равно стукнул его по башке.

Флейк просто удивился. Он выстрелил автоматически. Комментатор на экране телевизора взорвался в середине бессмертной фразы. Под градом осколков я пнул ногой по пистолету в руках Флейка. Пистолет пролетел в воздухе, ударился о стену и еще раз выстрелил. Флейк пригнул свою небольшую голову в шрамах и кинулся на меня.

Я отступил. Его страшный кулак пробил дыру в панельной стене. Пока он не восстановил равновесия, я провел борцовский прием — захват шеи из-под плеча.

Он был сильный человек, и его было трудно согнуть. Но я его согнул и начал бить головой о край телеящика. Он начал дергаться в разные стороны и поволок меня через комнату. Я не ослабил захвата, не разжал сомкнутых на его шее рук. У стены я стал бить его головой о стальной угол кондиционера, вставленного в окно. Он обмяк, и я бросил его.

Встав на колени, я отыскал пистолет, потом с большим трудом поднялся на ноги. Я ослаб и весь дрожал. Флейк был в худшем состоянии, хлюпал разбитым носом.

Я нашел кухню, выпил глоток воды и вышел наружу. Уже наступил вечер. На стоянке у дома машин не было, валялись лишь английский велосипед со спущенными колесами и мотороллер, который не заводился, несмотря на мои старания. Я подумал о том, что надо бы дождаться возвращения Фроста, Леонарда и Штерна, но единственное, что я бы смог с ними сделать в таком случае, — это застрелить их. Мне до невозможности опротивело насилие. Еще один акт насилия, и мне пришлось бы резервировать палату в психушке Камарильо, для особо тяжелобольных. Примерно так я думал в тот момент.

Я пошел по спускавшейся вниз пыльной дороге. Она сбегала вниз с невысокого холма к излучине сухого ручья на дне широкой, плоской долины. По обеим сторонам долины поднимались цепи гор. Высокие на юге и среднего размера на западе. На склонах южной цепи блестели невероятно белые полоски снега, перемежающиеся с темно-голубыми лесами." Западная цепь выступала черным массивом на фоне неба, на котором гасли последние лучи, рассыпаясь на все цвета спектра.

На другой стороне западного хребта находился город Пасадена. На стороне, где находился я, посредине долины, по прямому шоссе катили крохотные автомобили. Один из них повернул в мою сторону, свет от фар прыгал то вверх, то вниз на неровностях дороги. Я залег в зарослях полыни, рядом с дорогой.

Это был «ягуар» Леонарда, и он сам сидел за рулем. Мельком я увидел лицо человека, сидевшего рядом с ним. Бледное, плоское и овальное, как тарелка, на котором изображены плоские глаза, острый подбородок, покоящийся на бабочке в пятнышках. Я видел когда-то в газетах это старо-молодое лицо, как: раз после смерти Сигеля, когда по телевизору передавали слушания Кефовера, а также раз или два в ночном клубе, когда этот тип был окружен телохранителями, — то было лицо Карла Штерна.

Я старался держаться подальше от дороги, шел наискосок по пустынному месту в направлении автострады. Воздух становился прохладным. В надвигающейся темноте на небе сияла одинокая звезда. Я чувствовал себя несколько легкомысленно и думал время от времени, что эта звезда является чем-то, что я утратил: женщиной, идеалом или мечтой.

Жалость к себе преследовала меня, как бы учуяв мой след. Это чувство было невидимым, но я ощущал его кошачий запах. Один раз или даже дважды оно ласкалось, приблизившись к моим ногам, но я дал ему пинка. Ветви багряника цеплялись ко мне и хихикали надо мной.

Глава 14

Четвертая машина, которой я посигналил, остановилась. Это был старенький автомобиль, с парой лыж, прикрепленных к крыше. За рулем сидел студент, возвращавшийся в Вествуд. Я ему сказал, что моя машина перевернулась по горной дороге. Он был еще молод, без лишних вопросов поверив моему рассказу, и достаточно воспитан, разрешив мне заснуть на заднем сиденье.

Он подвез меня к приемному покою больницы Святого Джона. Местный хирург сделал несколько швов на моем черепе, негромко отругал меня и велел пару дней полежать в постели. До дома я доехал на такси. На бульваре машин было немного, и мы ехали быстро. Я сидел на заднем сиденье, наблюдал, как мимо проплывают фонари, сверкая, как летящие ножи. Бывают вечера, когда город мне противен.

Мой дом показался мне маленьким и задрипанным. Я включил все светильники. Костюм Джорджа Уолла валялся на полу и походил на скомканного человека. Пошел он к лешему, подумал я и произнес эту мысль вслух. Я принял ванну, выключил везде свет и лег спать.

Отдыха не получалось. Вокруг меня возник мир кошмарных снов, мир менявшихся лиц, которые ни на мгновение не оставляли меня. Среди них было и лицо Эстер, преломленное через страдания Джорджа Уолла. Оно изменялось, пропадало и появлялось опять, потом опять исчезало с улыбкой, глядя любящими глазами из красноватой тьмы. Я некоторое время покрутился на кровати и сдался. Встал, оделся и пошел в гараж.

Тут только до меня дошло, что машины-то у меня не было. Если полицейские Беверли-Хиллз не отвезли ее за нарушение парковочных правил, то она должна стоять на улице Мэнор Крест Драйв, напротив дома Эстер. Я опять вызвал такси и попросил высадить меня на углу квартала, в середине которого находился ее дом. Моя машина стояла там, где я ее оставил, со штрафным квитком на ветровом стекле за нарушение парковки.

Я перешел улицу, чтобы поближе посмотреть на дом. На въездной площадке не было машин, в окнах не светился огонь. Я поднялся по парадным ступенькам и нажал на кнопку. Электрический звонок затрещал внутри, как сверчок в покинутой печурке. Звук ничейного дома, блюз на одной ноте о пустом доме ушедшей девочки.

Я попробовал открыть дверь. Она была заперта. Огляделся. На перекрестках и в тихих домах горел свет. Все жители находились у себя дома. Они отказались от ночных прогулок еще во время холодной войны.

Можете называть меня дураком, который то и дело нарывается на неприятности и получает то, что ищет, повсюду. Я обошел дом с другой стороны, войдя через скрипнувшую деревянную калитку в огороженный дворик. Каменные плиты на дорожке были разбиты, лежали неровно. Сорная трава буйно разрослась между ними. Я прошел мимо чугунных столиков и стульев без сидений к высоким застекленным дверям.

Мой фонарик осветил грязные стекла веранды, заполненного непристойными тенями, которые отбрасывали каучуконосные растения и кактусы, рассаженные в горшках с землей. Я повернул фонарик обратной стороной и, выбив стекло, с трудом вытащил крепежный болт.

Дом состоял в основном из фасада, как декоративные строения в хозяйстве Граффа. Его задняя часть была отдана привидениям и ящерицам. Ящерицы оснастили бамбуковую мебель на веранде и черные дубовые стропила петлями, гамаками и кругами пыльной паутины. Я чувствовал себя как археолог, проникающий в склеп.

Дверь с веранды в дом была не закрыта. Я прошел мимо кладовки, полной когда-то дорогих вещей; высоких, неудобных для сидения испанских стульев, рояля с отошедшими желтыми клавишами, коричневых масляных картин в позолоченных рамах. Прошел через другую дверь и попал в центральный зал дома. Пересек зал и подошел к двери гостиной.

Предо мной предстали белые стены и полуосвещенный моим фонариком потолок. Я направил свет фонаря на пол, покрытый ковром цвета слоновой кости. Черно-белая секционная мебель, низкая и кубическая, была сгруппирована под прямыми углами по всей комнате. Камин облицован черным кафелем, рядом стоял кубик, обитый белой кожей. С другой стороны камина нечетко виднелось темное пятно.

Я встал на колени и внимательно его осмотрел. Это было влажное пятно величиной с большую столовую тарелку, без определенного цвета. Но несмотря на запахи моющих средств, духов, табачного дыма и сладковатый аромат спиртных напитков, пропитавших комнату, я чувствовал запах крови. Запах крови остается, как бы хорошо вы все ни выскоблили.

Все еще оставаясь на коленях, я обратил внимание на приподнятый камин. На стойке возле него находился набор бронзовых приборов для огня: щетка, совок, пара кожаных надувных мехов с бронзовыми рукоятками. Набор был новый и выглядел так, будто им не только никогда не пользовались, но и не дотрагивались до него. Лишь не хватало кочерги.

За камином находилась ниша, которая, возможно, вела на кухню. Большинство домов такого типа и времени постройки имели одинаковую планировку, и мне пришлось побывать не в одном из них. Я направился к нише, намереваясь осмотреть остальную часть нижнего этажа, а затем и верхнего.

На улице затарахтел мотор. Свет лизнул завешенные окна фасада и метнулся дальше. Я подошел к крайнему окну и выглянул в щелочку между шторой и рамой окна. На стоянке у дома остановился старый черный «линкольн». За рулем сидел Марфельд, его лицо нелепо освещалось отраженным светом от фар. Он выключил фары и вылез из машины.

Лерой Фрост вышел из машины с другой стороны. Я узнал его по торопливой семенящей походке. Оба прошли в трех-четырех шагах от меня, направляясь к парадной двери. Фрост нес блестящий металлический прут, который он использовал как тросточку.

Через нишу я прошел в соседнюю комнату. В центре комнаты полированный стол отражал свет, который проникал через двойные окна, закрытые кружевными занавесками. У стены в комнате со сводчатым потолком стоял высокий буфет, в углу — стул. Я сел на него, скрытый густой тенью, держа фонарь в одной руке, а пистолет — в другой.

Я услышал, как поворачивается ключ в замке парадной двери, затем голос Лероя Фроста, резкий от возбуждения:

— Я возьму ключ себе. Куда делся другой ключ?

— Лэнс отдал его свинье.

— Это разгильдяйство, а не дело.

— Идея была ваша, шеф. Вы приказали мне самому с ней не разговаривать.

— Хорошо, коль скоро он у нее... — Фрост пробормотал что-то неразборчивое. Я слышал, как он шмыгал из прихожей в гостиную. Неожиданно он взорвался: — Где этот чертов свет? Вы не раз бывали в этом доме, а хотите, чтобы я ощупью ходил всю ночь?

В гостиной вспыхнул свет. В комнате раздались шаги. Фрост сказал:

— Ты не очень хорошо обработал ковер.

— Я сделал все, что мог в то время. Да и вообще, никто не пройдется по нему с большой придирчивостью.

— Ты на это надеешься? Лучше возьми-ка вот этот кубик и закрой им пятно, пока оно не высохнет. Не надо, чтобы она увидела его.

Марфельд неохотно согласился. Было слышно, как перетаскивают кубик по ковру.

— Прекрасно, — воскликнул Фрост. — Теперь сотри мои отпечатки с кочерги и положи ее на место.

— Вы уверены, шеф, что кочергу вам вернули в чистом виде?

— Не будь придурком, это же не та кочерга. Я нашел ее на складе киношного инвентаря.

— Черт меня подери, вы умеете обо всем позаботиться. — Подобострастный голос Марфельда выражал восхищение. — Куда вы засунули другую?

— Туда, где ее никто не найдет. Даже ты.

— Я? На что она мне нужна?

— Забудь.

— Дьявольщина, вы мне не верите, шеф?

— Я никому не верю. Только самому себе. А теперь пошли отсюда.

— А как же свинья? Мы не подождем ее?

— Нет, нас здесь какое-то время не будет. И чем реже она нас будет видеть, тем лучше. Лэнс объяснил ей, чего от нее ожидают, и мы не хотим, чтобы она приставала к нам с вопросами.

— Думаю, вы правы.

— Я не нуждаюсь в твоем мнении о том, что я прав. Я знаю лучше, как избежать шантажа, чем любые два других человека в этом городе. Имей это в виду, если у тебя возникнут какие-нибудь идеи.

— Не понимаю, шеф, какие идеи вы имеете в виду? — В голосе Марфельда прозвучала уязвленная невинность.

— Может быть, идея об уходе на пенсию, на хорошую жирную пенсию.

— Нет, сэр. Только не я, мистер Фрост.

— Думаю, тебе это известно лучше. Если ты попытаешься откусить что-то у меня или моего друга, это станет кратчайшей дорогой к тому, чтобы получить дырку в голове в дополнение к той дырке, которую ты уже схлопотал.

— Я это знаю, мистер Фрост. Видит Бог, я — лояльный человек. Разве я это не доказал вам?

— Может быть. Ты уверен, что видел то, что говоришь?

— Когда это, шеф?

— Здесь. Сегодня после обеда.

— Господи, конечно. — До тупого ума Марфельда дошел смысл возможных последствий. Это укололо его. — Господи, я никогда не вру вам.

— Ты соврешь, если бы это сделал сам. Это был бы ловкий трюк: совершить убийство и заставить организацию выручать тебя.

— О, послушайте, шеф, вы не станете меня обвинять в этом. Зачем мне кого-либо убивать?

— Для потехи. Ты сделаешь это ради потехи всякий раз, когда решишь, что это сойдет тебе с рук. Или задумаешь изобразить себя героем.

— Изобразить из себя героя? — прогундосил Марфельд.

— Да, Марфельд — спаситель. Опять защищает компанию, спасает ее сладкое существование. Получается какое-то совпадение: ты присутствовал во время обоих убийств. Палочка-выручалочка. Или ты так не думаешь?

— Это — шальная мысль, шеф, клянусь Богом. — Голос Марфельда изображал искренность. Его тембр снизился и зазвучал на новой ноте: — Всю жизнь я был надежным человеком, сначала был верен шерифу, а потом — вам. Я никогда ничего не просил для себя.

— Если не считать дополнительных выплат наличными время от времени, да? — Фрост засмеялся. Теперь, когда Марфельд тоже занервничал, Фрост был готов простить ему. Его смех прошуршал так, будто Святая Анна что-то искала в сухих листьях. — Ладно, ты получишь очередную премию, если ее утвердит финансовый контролер.

— Спасибо, шеф. Я совершенно откровенен с вами.

— Не сомневаюсь в этом.

Свет погас. За ними закрылась парадная дверь. Я подождал, пока шум мотора «линкольна» пропал вдали, потом поднялся на второй этаж. Передняя спальня была единственной комнатой, которая использовалась. У нее были розовые в большую клетку стены, здесь стояла кровать под шелковым балдахином, похожая на мечту девочки-подростка. Содержимое комода и платяного шкафа показали, что девушка расходовала много денег на одежду и косметику, но с собой она ничего не взяла.

Глава 15

Я вышел из дома так же, как вошел — через веранду с заднего хода, и поехал в каньон. Несколько разрозненных звезд мерцали среди полос туч, плывших вдоль горного хребта. В темноте отдельными точками светились огни домов, среди которых пролегала дорога, казавшаяся белой в свете фар. Делая поворот на высоком склоне, я увидел на побережье далеко слева от меня зарево городов, похожее на выброшенный морем на берег фосфоресцирующий свет.

Дом Лэнса Леонарда не был освещен. Я запарковался на обочине из гравия, в ста ярдах от въездной дорожки к дому. Дорога намокла от тумана и была скользкой. Парадная дверь оказалась закрытой, и никто не ответил на мой стук.

Я попробовал войти в гараж. Дверь легко открылась, когда я приподнял ручку. «Ягуар» вернулся на свое место, рядом стоял мотоцикл. Я прошел между ними к боковому выходу. Эта дверь не была закрыта на ключ.

Концентрические овальные круги света от моего фонаря скользили передо мной по полу кладовки, по линолеуму в квадратиках на кухне, полированному дубовому паркету гостиной, вверх вдоль застекленных стен, плотно окутанных серой ночью, около облицованного каменными плитами камина, где еще дымившееся полено превращалось в мелкую золу и темно-красные угли с язычками пламени. На полочке над камином лежали подставка для трубок и банка для табака. Часы «Атмос» показывали без трех минут одиннадцать. На глянцевом снимке в посеребренной рамке улыбался со всем своим кошачьим очарованием Лэнс Леонард.

Сам Лэнс оказался в доме, в гостиной. На нем был шерстяной вечерний пиджак, темно-голубые брюки и темно-синие лакированные туфли. Но он никуда не собирался уходить. Он лежал на спине, широко раскинув ноги. Один остекленевший глаз смотрел, не мигая, на огонь. Второй был выбит пулей.

Я надел перчатки, встал на колени и увидел вторую пулевую рану на левом виске. Крови не было. Волосы вокруг раны опалены, кожа усыпана черными пороховыми точками. Я осмотрел пол, ползая на корточках.

Отодвинул в сторону закоченевшую ногу, нашел один использованный медный патрон среднего калибра. По-видимому, он отлетел от стены или от одежды убийцы и по полу закатился под упавшего Леонарда.

Прошло много времени, пока я нашел второй патрон. Он блестел в расщелине между нижней перемычкой парадной двери и бетонным порожком. Я нагнулся в дверном проеме спиной к покойнику и постарался воспроизвести сцену убийства. Кто-то постучал в дверь и стал ждать с пистолетом в руке. Когда Лэнс открыл ее, ему выстрелили в глаз, затем выстрелили еще раз, чтобы убить наверняка. Затем убийца ушел, захлопнув за собой дверь. Замок был автоматическим.

Положив патроны туда, где они лежали, я внимательно осмотрел остальную часть дома. Гостиная почти не имела никаких отпечатков личности, индивидуальности обитателя дома, выглядела как номер отеля. Даже трубки на каминной полочке были куплены в наборе, и только одна из них была использована для курения. Табак в банке совершенно пересох. В банке кроме табака ничего не оказалось, ничего не удалось обнаружить и в дровяном ящике. Небольшой бар в углу комнаты был заставлен бутылками, почти вое нетронутые.

Я вошел в спальню. Ящики светлых дубовых комодов были набиты мужской галантереей из магазинов «Миракл Майл», стопками брюк и рубашек, сшитых по заказу из английской шелковой ткани, шерстяного габардина и ярких тканей из Индии, галстуками ручной работы. Различные носки, шелковые шарфы, целая радуга цветов различных шерстяных и пуховых свитеров. В одном из ящиков лежали золотые запонки, защипки для галстуков с инициалами, золотой именной браслет, на котором было выгравировано «Лэнс Леонард», поблекшая медаль Мануэлю Торресу (надпись была сделана на обратной стороне) за участие в международных соревнованиях в средней школе города Серено в 1945 году, пять дорогих ручных часов и хронометр. Парнишка явно торопился.

Я заглянул в чулан. На деревянных полочках для ботинок стояло около дюжины мужских туфель, подогнанных по цвету к дюжине костюмов и пиджаков, висевших над ними. В углу около стопки комиксов и детективных журналов в метр высотой стояла двустволка. Я перелистал некоторые журналы: страх, похоть, ужас, убийства, страсти.

На полках, над изголовьем кровати, лежали книги. Переплетенный в сафьян катехизис с надписью, сделанной женской рукой: «Мануэлю Пьюрификейшн Торресу, 1943». Старая книга о жизни Джека Демпси, зачитанная до дыр, на заглавном листе которой была написана целая легенда: «Мэнни „Ужасному“ Торресу, улица Вест Нопал 1734, Лос-Анджелес, Калифорния, Соединенные Штаты Америки, Западное полушарие Всего Света, Всей Вселенной». Справочник разговорного английского языка, первые страницы которого были жирно подчеркнуты карандашом. На этом справочнике, на заглавном листе, было написано уже «Лэнс Леонард».

Четвертая, и последняя, книга оказалась на самом деле кожаным альбомом для хранения вырезок из газет. Газетная фотография на первой странице изображала молодцеватого Лэнса, широкоплечего, с узкой талией, который склонился в сторону фотоаппарата. Подпись под снимком гласила, что Мэнни Торрес тренируется у своего дяди Тони, ветерана по боксу этого клуба, и что эксперты предсказывают ему отличные шансы на звание чемпиона в легком весе на соревнованиях за кубок «Золотые перчатки». У этой картины продолжения не было. Вторая вырезка содержала краткий отчет о начале профессиональной карьеры Лэнса Торреса. Он послал в нокаут своего соперника во втором полусреднем весе за две минуты во втором раунде. Дальше шли вырезки о двадцати боях, продолжительностью по шесть и двенадцать раундов. Ни в одной из вырезок не упоминалось о его аресте и об отстранении от игр.

Я поставил альбом на полку и вернулся к убитому. В его боковом кармане находился бумажник крокодиловой кожи, набитый деньгами, записная книжка с именами и номерами телефонов женщин, разбросанных по широкому периметру от Нэшэнал-Сити до Оже. Две записи относились к Эстер Кэмпбелл и Рине Кэмпбелл. Я записал их телефоны в Лос-Анджелесе.

В наружном кармане обеденного пиджака Лэнса находился золотой портсигар, полный сигарет с марихуаной. В этом же кармане я обнаружил запечатанное в конверте приглашение, адресованное Лэнсу Леонарду, каньон Колдвотер. Мистер и миссис Саймон Графф приглашали его на праздничный вечер, который состоится сегодня в клубе «Чаннел».

Я положил все обратно на место и поднялся, чтобы уходить. Подойдя к двери, повернулся, чтобы бросить последний взгляд на парня. Он лежал, выдохшийся от своего небывалого прыжка из грязи в князе. Его лицо приобрело оттенок старого мрамора, когда на него упал свет фонарика. Я выключил фонарь и позволил тьме поглотить его.

— Лэнс Мануэль Пьюрификейшн Торрес Леонард, — произнес я вслух, будто прочитал надпись на надгробии.

На улице небольшое облако брызнуло мне в лицо каплями дождя, похожими на холодные и скупые слезы. Уставшими ногами я взобрался в свою машину. Но не успел включить мотор. Со стороны бульвара Вентура раздалось урчание мотора другой машины. Свет от фар взметнулся к нависшей туче. Я не стал включать свои фары.

Дальний свет метнулся вокруг последнего изгиба дороги, и показался темный автомобиль с массивным хромированным бампером. Он спокойно въехал во двор и осветил фасад дома Леонарда. Из передней дверцы вышел мужчина и побрел, освещенный фарами, к парадной двери. На нем был темный плащ, перетянутый в поясе, он ступал легко и уверенно. Мне была видна лишь тыльная часть его головы с короткой темной шевелюрой, подстриженной ежиком.

Он позвонил и, когда ему никто не ответил, достал позвякивающую связку ключей и отпер дверь. В доме вспыхнул свет. Минутой позже раздался мужской вопль, наполовину заглушенный стенами дома из красного дерева и напоминавший карканье ворона. Свет опять погас. Карканье продолжалось еще какое-то время в темном помещении.

Наступила тишина, а потом раскрылась дверь. Человек вышел на крыльцо. В свете фар его собственного лимузина я узнал Карла Штерна. Несмотря на стрижку ежиком и на аккуратную бабочку, его лицо напоминало лицо старухи, понесшей тяжелую утрату.

Он довольно небрежно развернул свой лимузин и проехал мимо, не заметив меня. Мне надо было еще завести мотор и развернуть свою машину, но я догнал его еще до того, как он достиг подножия холма. Он проезжал знаки «Стоп» на бульваре, как будто его сопровождал полицейский эскорт на мотоциклах. Я делал то же самое. Я висел у него на хвосте.

Затем мы оказались на улице Мэнор Крест Драйв, и я завершил круг объезда побережья. Впрочем, на этот раз была некоторая разница. Дом Эстер был освещен, на обоих этажах горел свет. На втором этаже за шторами виднелся женский силуэт. Тень передвигалась по комнатам в энергичном ритме.

Глава 16

Я вошел в дом через разбитую дверь веранды. Надо мной, на верхнем этаже, кто-то ходил. Я слышал быстрое, четкое постукивание домашних каблуков и нестройный шум, будто двигали мебель. Поднявшись по лестнице, сильно опираясь на перила, я неслышно прошел по коридору до двери спальни, откуда вырывался яркий свет. В спальне я увидел кровать с балдахином, возле которой спиной ко мне стояла девушка. Она была очень просто одета: твидовая юбка и белая блузка с короткими рукавами. Ее яркие волосы были гладко зачесаны и собраны на затылке в узел. На кровати лежал раскрытый белый кожаный чемодан с голубой шелковой подкладкой. Девушка аккуратно укладывала в него черное шелковое платье.

Вот она выпрямилась и направилась в другую сторону комнаты, раскачивая бедрами, пружиня гибкой, узкой талией. Открыла зеркальную дверцу в гардеробную и вошла внутрь. Когда девушка вышла оттуда, неся в руках другие платья, я был уже в комнате.

Она остановилась как вкопанная. Яркие наряды скользнули на пол. Девушка попятилась назад.

— Хелло, Эстер. Я думал, что вас нет в живых.

Она приоткрыла рот и прикусила зубами согнутый палец.

— Кто вы такой?

— Моя фамилия — Арчер? Разве вы не помните меня? Мы виделись сегодня утром.

— Вы — сыщик... Тот, с которым дрался Лэнс?

Я кивнул.

— Что вам от меня нужно?

— Поговорить.

— Убирайтесь отсюда. — Она взглянула на телефонный аппарат цвета слоновой кости на тумбочке возле кровати и неуверенно сказала: — Я позвоню в полицию.

— Очень в этом сомневаюсь.

Она прижала руку к сердцу, на ее лице отразились одновременно злоба и страх. Но она была одной из тех девушек, которые не могут выглядеть безобразно, какие бы низменные чувства ни искажали их прелестные черты. Ее лицо и фигура несли в себе скульптурную красоту, и она держала себя с таким видом, будто была уверена, что ее красота позаботится о ней.

— Я вас предупреждаю, — заявила она, — вот-вот должны подъехать мои друзья, они будут здесь с минуты на минуту...

— Прекрасно. Хочу познакомиться с ними.

— Вы уверены?

— Я уверен.

— Тогда оставайтесь, если хотите, — продолжала она. — Вы ничего не имеете против, если я продолжу свои сборы?

— Ради Бога, валяйте, Эстер. Вы ведь Эстер Кэмпбелл, не так ли?

Она мне не ответила и не взглянула на меня. Подобрала упавшие платья, швырнула шуршащую охапку на кровать и продолжала упаковывать чемодан.

— Куда это вы собрались в такое время, средь ночи?

— Вас это не касается.

— Это может заинтересовать полицию.

— Может? Тогда идите и скажите им, чего же вы стоите? Делайте, что хотите.

— Девушке, которая дает стрекача, опрометчиво так заявлять.

— Я не даю никакого стрекача, как вы выразились, и я вас не боюсь.

— Вы просто уезжаете на уик-энд за город...

— А почему бы и нет?

— Я слышал, как вы сказали Лэнсу сегодня утром, что хотите выйти из этого дела...

Как я и подозревал, она не прореагировала на это имя. Ее ловкие руки уложили последнее платье. Мне нравилось ее мужество, но я не доверял ему. В чемодане мог быть пистолет. Но когда она повернулась наконец, у нее в руках ничего не было.

— Из какого дела вы хотели выйти? — снова спросил я.

— Не знаю, о чем вы говорите, и мне абсолютно на это наплевать. — Но это было не так.

— Эти друзья, которые должны приехать сюда... Лэнс Леонард — один из них?

— Да, и вы лучше убирайтесь отсюда, пока он не приехал.

— Вы уверены, что он приедет?

— Увидите сами.

— Такое зрелище стоило бы увидеть. Интересно, кто же принесет корзину?

— Корзину? — повторила она тонким взвинченным голоском.

— Лэнс ведь больше не может двигаться сам. Придется его принести в корзине.

Она опять приложила руку к сердцу — видно, заболело, бедное. Ее красивое тело резко дернулось, стремясь одолеть узкий проход между кроватью и мной. Я преградил ей дорогу.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Сегодня.

— В какое время?

— Не знаю. Несколько часов назад. Разве это имеет значение?

— Это имеет значение для вас. Как он себя чувствовал, когда вы уехали от него?

— Превосходно. Почему вы спрашиваете? С ним что-нибудь случилось?

— Вы должны мне рассказать об этом, Эстер. Вы оставляете следы разрушения, подобно генералу Шерману, продвигающемуся через штат Джорджия.

— Что случилось? Он пострадал?

— Тяжело пострадал.

— Где он теперь находится?

— Дома. Скоро он будет в морге.

— Он умирает?

— Он мертв. Разве Карл Штерн не сказал вам об этом?

Она отрицательно покачала головой. Это было скорее конвульсивное движение чем отрицание.

— Лэнс не мог умереть. Вы — полоумный.

— Иногда я думаю, что только я один нормален.

Она присела на край кровати. Испарина выступила у нее на лбу. Она смахнула капельки пота, и ее правая грудь поднялась вместе с движением руки. Она посмотрела на меня, ее глаза помутнели от потрясения. Если она разыгрывала сцену, то была хорошей артисткой. Не думаю, что она была артисткой.

— Ваш дружок мертв, — сказал я. — Кто-то его застрелил.

— Вы лжете.

— Может, мне надо было привезти тело? Хотите знать, куда ему угодили пули? Одна в висок, другая в глаз. А может быть, вы это знаете? Я не хочу надоедать вам до смерти.

Ее лоб прорезала страдальческая морщинка, рот растянулся в трагический квадрат.

— Вы — чудовище. Вы все это выдумали, чтобы заставить меня рассказывать вам о наших делах. То же самое вы сказали о... обо мне... что я мертва. — Ее глаза наполнились слезами. — Вы скажете любую вещь, чтобы заставить меня говорить.

— Что бы вы мне могли рассказать, если бы решили это сделать?

— Я не обязана отвечать на ваши вопросы... ни на какие...

— Подумайте немного над этим и, глядишь, вы захотите это сделать. Похоже, они используют вас в качестве козла отпущения.

Она посмотрела на меня с недоумением.

— Вы, наверное, наивный человек, если водите компанию с этими людьми? Хорошенькая компания. Они подставляют вас под обвинение в убийстве. Они увидали возможность убить сразу двух зайцев: прикончить Лэнса и одновременно разделаться с вами.

Я полагался на слух, и это средство было мне хорошо известно, она слушала напряженно. Затем сказала хриплым голосом:

— Кто такое может сделать?

— Тот самый, кто посоветовал вам совершить путешествие.

— Никто мне не советовал этого делать. Я захотела сама.

— Кто предложил поездку? Лерой Фрост?

Ее глаза сверкнули и затуманились.

— Что Фрост велел вам сделать? Куда он велел вам поехать?

— Это был не Фрост. Со мной связался Лэнс. Потому то, что вы говорите, не может быть правдой. Он бы не стал планировать свое собственное убийство.

— Конечно, если бы он знал о коварном замысле. Понятно, что он не хотел себе зла. Они надули его так же, как теперь хотят жульнически обмануть и вас.

— Никто меня не обманывает, — упрямо возразила она. — Зачем кому-то меня обманывать?

— Ах, бросьте прикидываться, Эстер. Вы же не простушка. Вам лучше, чем мне, известно, чем вы занимались.

— Я не делала ничего плохого.

— У людей разные взгляды, не правда ли? Некоторые из нас считают шантаж самым грязным занятием на свете.

— Шантаж?

— Оглянитесь вокруг себя и перестаньте притворяться. Не рассказывайте мне, что Графф давал вам все эти вещи только потому, что ему нравится, как вы причесываетесь. Мне пришлось в этом городе повидать разные виды шантажа, я за версту чую, когда люди занимаются этим грязным делом. А вы, моя милая, погрязли в этом деле по уши.

Пальцами она притронулась к своей шее. Ее возражения начинали ослабевать. Она посмотрела вокруг на розовые стены, и цвет ее лица постепенно изменился. На нем появилась натуральная девичья краска стыда. За последнее время я впервые видел такой румянец смущения, и это заставило меня сомневаться в своих предположениях. Она спросила:

— Вы все это сочиняете?

— Я вынужден. Вы же не хотите мне ничего рассказывать. Я основываюсь на том, что вижу и слышу. Девушка бросает своего мужа, связывается с вышедшим в тираж боксером, который путается с преступниками. Тут же у вас появляются баксы. Лэнс подписывает контракт с киностудией, вы въезжаете в отличный большой дом в Беверли-Хиллз. И Саймон Графф вдруг становится для вас сказочной феей. Почему?

Она не ответила. Она смотрела на свои руки, дрожавшие нервной дрожью.

— Что вы ему продавали? — спросил я. — И какое ко всему этому имеет отношение Габриэль Торрес?

Кровь отлила от ее лица, оно стало серым, вокруг глаз залегли синие тени. Мысленно она погрузилась в себя, обратившись к картинам в своей памяти. Воспоминания ужаснули ее.

— Думаю, что вы знаете, кто ее убил, — продолжал я. — Если это так, будет лучше, что вы сами расскажете об этом. Пришло время открыть правду о случившемся, пока не погибли другие люди. Потому что на очереди — вы, Эстер.

Ее рот раскрылся, как у куклы, которой управляет чревовещатель:

— Я не... — Она пересилила себя, проглотив остаток начатой фразы. Резко тряхнув головой, она смахнула выступившие на глазах слезы. Потом закрыла руками изменившееся лицо и ничком упала на кровать. Ее тело беззвучно и болезненно, как ток, пронизали конвульсии страха. Из глубины моего существа поднялось что-то, похожее на жалость. Этому чувству не стоит поддаваться, ибо оно зачастую преобразуется во что-то другое — в отвращение или влечение. Теперь она лежала спокойно, ее бедро возвышалось как одинокий холм.

— Намерены ли вы мне сообщить, кто убил Габриэль?

— Я ничего не знаю... — она говорила приглушенно, не подымая головы.

— Вы знаете, кто застрелил Лэнса?

— Нет. Не приставайте ко мне.

— Что сказал вам Карл Штерн?

— Ничего. У нас было назначено свидание. Он просил отложить его. Вот и все.

— Что за свидание?

— Это вас не касается.

— Собирается ли он заехать за вами на машине?

— Возможно. — Казалось, она не поняла моего подтекста.

— Поездка без возвращения?

Теперь до нее дошло. Она села на кровати и чуть ли не завопила:

— Уходите отсюда прочь, садист! Вы все — садисты! Я повидала полицейских сыщиков и знаю, как они мучают беспомощных людей. Если вы вообще мужчина, то уходите отсюда.

Она снова легла, подперев голову рукой, ее груди заострились под белой блузкой. Накрашенные губы изогнулись, голубые глаза сверкали. Она была чрезвычайно привлекательной девушкой. Но кроме этого в ней было и еще что-то. Что-то искреннее, неиспорченное, несмотря на ее нелегкую жизнь.

Я поймал себя на мысли о том, что сомневаюсь в своих предположениях о ней. Кроме того, она по-своему была права: в моем стремлении докопаться до истины была доля садизма; жалости к ней — доля мужского влечения. Я вдруг действительно ощутил себя не в своей тарелке. Мне оставалось проститься с девушкой и убраться из ее дома, что я и сделал.

Проблема заключалась в том, чтобы научиться бескорыстно любить людей и служить им, ничего не требуя взамен. Лично я был далек от решения этой проблемы.

Глава 17

Когда я подъехал к клубу «Чаннел», охранника на месте не оказалось. Впрочем, ворота были открыты, и вечерний банкет все еще продолжался. Музыка и свет лились из одного крыла здания. На стоянке лакированно блестели несколько дюжин дорогих машин. Я поставил свою между черным «порше» и бледно-лиловым «кадиллаком» с темно-красным открывающимся верхом и позолоченной отделкой и вошел внутрь здания под перевернутой рождественской елкой. Вероятно, елка вниз головой что-то символизировала, но я не мог сообразить, что.

Я постучал в дверь кабинета Бассета, но не получил ответа. Бассейн, подсвеченный снизу подводными лампочками, казался глыбой зеленого стекла. Народ собрался у дальней стороны, возле вышки для прыжков, окрашенной в серебристый цвет. Я спустился с невысокой лесенки и пошел по выложенному плиткой краю бассейна к собравшимся.

В большинстве это были голливудские красотки, стройные и самоуверенные, в вечерних платьях без бретелек или купальных костк5мах, которые не предназначались для купания. Среди мужчин я узнал Саймона Граффа и Сэмми Свифта, а также негра спасателя, с которым разговаривал утром. Их лица были обращены кверху, в сторону девушки, которая стояла совершенно неподвижно на площадке, на высоте десяти метров.

Она разбежалась и подпрыгнула в слабо освещенное воздушное пространство. Ее тело согнулось, повернулось в мягком полуобороте и, входя в воду, изменило форму птицы на форму рыбы. Зрители зааплодировали. Один из них, шустрый молодящийся мужчина лет сорока в смокинге, щелкнул фотоаппаратом со вспышкой, когда девушка поднималась по лестнице и с нее стекала вода. Она презрительно стряхнула воду со своих коротких черных волос и направилась к углу зала, чтобы обтереться. Я пошел за ней.

— Отличный прыжок.

— Вы так думаете? — Она повернула ко мне свое подтянутое загорелое лицо, и я увидел, что это уже не очень молодая женщина, хотя фигура была девичья. — Сама, себя я бы не оценила выше тройки. Синхронность была нечеткой. Я могу выполнить этот прыжок винтом, когда нахожусь в форме. Но, во всяком случае, спасибо за комплимент.

Она с какой-то безразличной теплотой, как если бы массировала рысака, отерла полотенцем длинную коричневую ногу, потом другую.

— Вы участвуете в соревнованиях по прыжкам в воду?

— Одно время участвовала. Почему вы об этом спрашиваете?

— Мне просто интересно, почему женщина может этим заниматься. Это — довольно высокая вышка.

— Человеку хочется в чем-то отличиться, а внешне я — неинтересна. — Она натянуто и болезненно улыбнулась. — Доктор Фрей — он психиатр, мой знакомый — говорит, что вышка — это культовый символ. В общем, вы знаете, что говорят пловцы: ныряльщица — это пловчиха, у которой отшибло ум.

— А я думал, что ныряльщица — это отважная пловчиха.

— Так говорят сами ныряльщики. Вы знакомы с кем-нибудь из ныряльщиков?

— Нет, но мне бы хотелось познакомиться. Не является ли вашей приятельницей Эстер Кэмпбелл?

Выражение ее лица стало нейтральным.

— Я знакома с Эстер, — сказала она осторожно. — Но не могу назвать ее приятельницей.

— Почему?

— Это длинная история, а я замерзла, — сказала она резко и отправилась в раздевалку.

— Общая тишина! — объявил громкий голос. — Сейчас вы станете свидетелями чуда столетия, приглашение которого стоило фантастических денег.

Объявление делал седоволосый мужчина на площадке пятиметровой вышки. Он стоял на тощих ногах, с вздымающейся грудью, с животом, похожим на коричневый кожаный мяч, на котором едва держались шорты. Я посмотрел повнимательнее и понял, что это Саймон Графф.

— Леди и джентльмены! — Графф прикрыл рукой глаза и весело посмотрел вокруг. — Есть ли среди нас леди? Или джентльмены?

Женщины захихикали. Мужчины загоготали. Сэмми Свифт, который стоял возле меня, как никогда, раньше стал похож на привидение, которое видело домового.

— Смотрите, мальчики и девочки, — закричал высоким неестественным голосом Графф. — Великий Граффисимо в его исключительном и бросающем вызов смерти прыжке.

Он коротко разбежался на плоскостопных ногах и прыгнул солдатиком, прижав руки к бокам. Присутствующие подождали, пока он покажется на поверхности, затем раздались аплодисменты и одобрительный свист.

Сэмми Свифт заметил, что я не аплодирую, и подошел. Он не узнавал меня до тех пор, пока я не назвал его по имени. От него так пахло спиртным, что, казалось, зажги сейчас спичку — вспыхнет факел.

— Лью Арчер, черт подери! Что вы здесь делаете?

— Занимаюсь благотворительностью.

— Да, конечно. Говоря о благотворительности, вам удалось повидать Лэнса Леонарда?

— Нет. Мой друг заболел, и нам пришлось отказаться от интервью.

— Очень жаль. Этот парень сделал хорошую карьеру. Он войдет в какую-нибудь громкую историю.

— Расскажите мне об этом.

— Угу. — 1 Он покачал головой. — Посоветуйте своему приятелю обратиться в отдел рекламы. Как я слышал, имеется официальная и неофициальная версия.

— А что именно вы слышали?

— Я не знал, что вы выполняете черновую работу для репортеров, Лью. В чем интрига? Вы хотите получить какой-то компромат на Леонарда?

Его осоловевшие глаза прояснились и сузились. Он не был так уж пьян, как мне показалось, а затронутый вопрос был довольно щекотливый. Я решил, что не стоит развивать эту острую тему.

— Просто пытаюсь помочь приятелю, — ответил я уклончиво.

Свифт продолжал приставать:

— Сейчас вы ищете Леонарда? Сегодня я здесь его не видел.

Графф опять повысил свой голос:

— Внимание, внимание! Начинаем практические занятия по спасению утопающих. — Его взгляд ничего не выражал, рот был вялым. Он подошел к хихикающей группе молодых женщин и показал на одну из них, одетую в серебристое вечернее платье. Его палец коснулся ее плеча; — Вы! Как вас зовут?

— Марта Мэтьюз. — Она улыбнулась в экстазе восторга. Он заметил ее!

— Вы хорошенькая девочка, Марта.

— Спасибо. — Она была значительно выше его ростом. — Очень признательна вам, мистер Графф.

— Хотите, чтобы я спас вам жизнь, Марта?

— Я просто в восторге от такой перспективы.

— Тогда вперед. Прыгайте в воду.

— А как же моя одежда?

— Можете ее сбросить, Марта.

Ее восторг несколько угас. Она растерялась:

— Вы так думаете?

— Именно это я и сказал.

И все же девица быстро стянула свое платье через голову и передала подруге. Графф грубо толкнул ее спиной в бассейн. Шустрый фотограф запечатлел и эту сцену. Графф прыгнул за ней в воду и подтянул ее к лестнице, его старческая рука с вздувшимися венами вцепилась в ее молодую плоть. Она расплылась в улыбке. Спасатель хладнокровно наблюдал за ними, его чернокожее лицо ничего не выражало.

Мне захотелось дать кому-нибудь по шее. Но рядом не было никого достаточно крупного роста. Я отошел от группы, и Сэмми Свифт увязался за мной. Мы прислонились к высоким вазам с растительностью и закурили сигареты. В полумраке лицо Сэмми выглядело худым и бледным.

— Вы достаточно хорошо знаете Саймона Граффа, — сказал я.

Его светлые глаза моргнули.

— Его надо хорошо знать, чтобы воспринимать так, как я. За последние пять лет я изучил всю подноготную этого человека. Мне осталось неизвестным о нем только то, чего не следует знать. Но и то, что я узнал о нем, тоже не стоит того, чтобы это знать. Впрочем, это интересно. Например, знаете ли вы, зачем он разыгрывает эту комедию со спасением? Он неизменно повторяет это на каждом праздничном вечере, но могу поспорить: только я один разгадал, зачем он это делает. Держу пари, что даже сам Сайм не знает этого.

— Объясните мне это.

Сэмми напустил на себя важный вид. Затем объяснил на жаргоне завсегдатая светских раутов:

— У Сайма возник невроз принуждения, он не может этого не делать. Он зациклился на той девушке, которая была убита в прошлом году.

— Что это за девушка? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос не выдал охватившего меня волнения.

— Девушка, которую нашли на пляже с пулевыми ранами. Это произошло как раз здесь, внизу. — Жестом он указал на океан, который был не виден и который раскинулся за границами освещенного пространства. — Сайм был к ней очень привязан.

— Интересно, если это действительно так.

— Дьявольщина. Вы можете поверить мне на слово. Я находился у Сайма в то утро, когда ему сообщили это известие. У него в кабинете стоит телетайп — он всегда все хочет знать первым. И когда он увидел ее имя в ленте, то побелел, как лист бумаги, образно выражаясь. Закрылся в своей личной ванной комнате и не выходил оттуда в течение часа. А когда все же вышел, то сослался на головную боль с похмелья. У него действительно наступило похмелье. Он стал сам не свой с тех пор, как погибла эта девушка. Как же ее звали? — Он попытался щелкнуть пальцами, но у него это не получилось. — Габриэль, кажется.

— Я что-то припоминаю об этой, истории. Не была ли она слишком молодой для него?

— Черт, он находится в таком возрасте, когда старики начинают по-настоящему охотиться за юными девицами. Впрочем, Сайм не так уж и стар. Он поседел лишь в прошлом году, и это произошло именно из-за гибели девушки.

— Вы уверены в этом?

— Конечно, уверен. В ту весну я пару раз видел их вместе, а у меня, приятель, на эти вещи глаз навострен. Именно этим писатель и отличается от вас, простых смертных.

— Где вы их видели?

— Где-то тут и один раз в Вегасе. Они лежали у бассейна шикарного отеля -и курили общую сигарету. — Он посмотрел на тлеющий кончик своей сигареты и щелчком послал окурок в воду. — Может быть, мне и не стоило бы рассказывать школьные приключения, но вы не будете ссылаться на меня, к тому же все это — дела давно минувших дней. За исключением того, что он продолжает эти дурацкие выходки со спасанием. Он как бы снова инсценирует ее смерть, понимаете, пытаясь спасти ее. Но учтите, он это делает только в подогретом бассейне.

— Несомненно, вы излагаете свою собственную версию.

— Да, но это вполне логично, — произнес он с некоторым фанатизмом. — Я наблюдаю за ним много лет, как некоторые смотрят на мух на стене, и я изучил его. Для меня он — открытая книга.

— А кто написал эту книгу? Фрейд?

Казалось, Сэмми меня не слышал. Его взгляд блуждал по противоположной стороне бассейна, где Графф продолжал позировать фотографу, рисуясь перед девушками. Удивляюсь, как это люди никогда не устают позировать. Сэмми сказал:

— Если хотите, можете назвать меня злодеем греческой мифологии, Эдипом. Я действительно ненавижу этого ублюдка.

— Что он вам сделал?

— Это связано с тем, как он корежит Флобера. Я пишу сценарий о Карфагене, уже шестой вариант, а Сайм Графф торчит у меня над душой. — Он сердито передразнил Граффа и его акцент: — Мато — молодой вожак, мы не можем позволить, чтобы он умер при нас. Мы должны сохранить ему жизнь ради девушки. Это — главное. Я понял, наконец-то, я понял. После того, как его изрубили в бою, она выхаживает его, возвращает здоровье, как вам это нравится? Мы ничего не потеряем от такого варианта, но выиграем в душевности повествования, в качестве такой душевности. Саламбо воскрешает его, понимаете? До этого юноша был своего рода революционер, но его спасают от него же самого воздействием на него добродетельной женщины. Он завершает свою миссию, обрушиваясь на дикарей. Девушка смотрит на эту сцену с расстояния в пятьдесят ярдов. Они обнимаются. Женятся. — Сэмми вздохнул и обратился ко мне: — Вы когда-нибудь читали «Саламбо»?

— Очень давно, в переводе. Я не помню сюжета.

— Тогда вы не поймете, о чем я говорю. «Саламбо» — это трагедия, тема этого произведения — разлука. И вот Сайм Графф приказывает мне присобачить фильму счастливую концовку. И я пишу сценарий, как он велит. Господи, — воскликнул он с удивлением, — именно так я изобразил все в сценарии! Почему же я так издеваюсь над собой и над Флобером? Ведь когда-то я боготворил Флобера.

— Из-за денег? — подсказал я.

— Конечно, деньги и только деньги. — Он повторил слово «деньги» несколько раз, на все лады склоняя его. Казалось, он находил в нем новые оттенки, значения, подспудный смысл, в его голосе слышались слезы. Но он был слишком нестойкий и мягкотелый и не мог долго контролировать свои эмоции. Он стукнул себя по лбу, между глаз, и хихикнул. — Ну что же, что толку хныкать над пролитой кровью. Не хотите ли выпить, Лью? Не хотите ли стаканчик пивка «Данзигер Голдвассер»?

— Подождите минуточку. Вы не знакомы с девушкой, которую зовут Эстер Кэмпбелл?

— Я встречался с ней здесь.

— В последнее время?

— Нет, давно...

— Вы не знаете, какие у нее отношения с Граффом?

— Понятия не имею! — ответил он довольно резко. Эта тема насторожила его, и он стал строить из себя клоуна. — Никто мне ничего не рассказывает, я здесь просто интеллигентный мальчик на побегушках. Бесполезный интеллигентный мальчик на побегушках. Споем? — Он начал импровизировать хриплым тенором: — Он так опасается, но так в нем нуждаются, он все понимает, он весельем нас награждает. Это интеллигентный... но бесполезный... но, ох, такой сексуальный... интеллигентный исполнительный паренек... Догадайтесь, кто этот элегантный человек?

— Я уже догадался.

— Он отмечен знаком гениальности, друг мой. Говорил ли я вам когда-нибудь, что я — гений? Когда учился в средней школе в городе Галена, штат Иллинойс, то при проверке способностей я получил 183 очка. — Он нахмурился. — И что же со мной произошло? Что со мной стало? Когда-то мне нравились люди, черт подери, когда-то я был талантлив. Я не задумывался над тем, сколько это стоит. Сюда я приехал ради забавы, согласившись придумывать хохмы — за семь пятьдесят в неделю работать для мирового экрана. А потом оказывается, что это совсем не хохма. Я погряз навсегда, положил здесь свою жизнь, а она у меня всего одна. И Сайм Графф держит тебя за шиворот, и ты больше не принадлежишь себе. Ты уже не являешься личностью... Но это — мои проблемы. — Он засмеялся и чуть не поперхнулся. — На прошлой неделе я четко представил себе свое нынешнее положение, я увидел его так же ясно, как картину. Дурацкое слово — кинокартина. Но оставим это слово. Я превратился в зайца, бегущего по пустыне. Вид сзади. — Он опять засмеялся и закашлялся. — Чертов заяц с белым хвостиком, который сломя голову несется по огромной американской пустыне.

— Кто вас преследует?

— Не знаю, — ответил он, криво улыбаясь. — Я боюсь оглянуться.

Глава 18

К нам направился Графф, важно шествуя вдоль края бассейна в сопровождении хихикающего гарема и евнухов. Я не собирался с ним разговаривать и стоял, повернувшись к нему спиной, пока он не прошел. Сэмми зевал с явно недружелюбным видом.

— Я действительно хотел бы выпить, — сказал он. — Мое зрение проясняется. — Как насчет того, чтобы пойти в бар?

— Может быть, приду попозже.

— Ну, пока. Не ссылайтесь на мои слова.

Я пообещал, что не буду этого делать, и Сэмми удалился в направлении света и музыки. К тому моменту бассейн уже опустел, если не считать негра спасателя, который ходил под вышкой для прыжков. Он зашагал в моем направлении с большой охапкой использованных полотенец, понес их в освещенную комнату, находившуюся в конце ряда кабинок для переодевания.

Я подошел к комнате и постучал по открытой двери. Спасатель повернулся, стоя возле полотняного ящика, куда он сбросил полотенца. Он был одет в спортивную облегающую униформу с надписью на груди "Клуб «Чаннел».

— Вам что-нибудь нужно, сэр?

— Нет, спасибо. Как поживают тропические рыбки?

На его лице сразу появилась улыбка, он узнал меня.

— Сегодня не было никаких неприятностей с тропическими рыбками. Неприятности только с людьми. С людьми всегда возникают проблемы. Почему им хочется плавать именно в эту ночь? Наверное, потому же, почему им хочется выпить. Я поражаюсь, сколько они выливают в себя спиртного.

— Если говорить о том, сколько они закладывают за воротничок, то ваш хозяин не дурак в этом деле.

— Мистер Бассет? Точно, в последнее время он лакает, как рыба, как тропическая рыба. С тех пор, когда умерла его мать. Мистер Бассет был очень привязан к матери. — Чернокожее лицо выглядело гладким и приветливым, но глаза смотрели иронически. — Он сказал мне, что она была единственной женщиной, вторую он когда-либо любил.

— Тем лучше для него, Вы не знаете, где он находится сейчас?

— Вращается. — Он покрутил в воздухе пальцем. — На всех приемах он находится в постоянном движении. Хотите, я его разыщу для вас?

— Нет, сейчас не надо, спасибо. Вы знаете Тони Торреса?

— Очень хорошо его знаю. Мы много лет проработали вместе.

— А его дочь?

— Немного, — ответил он настороженно. — Она тоже работала здесь.

— Тони где-нибудь поблизости? У ворот его нет.

— Его здесь нет, вечерами он уходит, независимо от того, устраивается вечер или нет. Человек, который его заменяет сегодня, не пришел. Может быть, мистер Бассет забыл его предупредить.

— А не знаете ли вы, где живет Тони?

— Разумеется, знаю. Он живет практически под нашими ногами. Его поместили рядом с котельной. Он там поселился в прошлом году, говорит, что по ночам очень мерзнет.

— Пожалуйста, проводите меня туда.

Он не тронулся с места, только посмотрел на свои ручные часы.

— Сейчас половина второго. Вы не собираетесь будить его среди, ночи?

— Собираюсь, — возразил я. — Хотел бы разбудить.

Он пожал плечами и повел меня по коридору, мимо душевых, где стоял запах мыла, потом вниз по бетонным ступенькам в котельную через комнату, где сушились купальные костюмы, распятые, как змеиные шкуры, на деревянных планках, между двумя огромными котлами, обогревающими бассейн и здания клуба. За ними, в закутке из брусков и панелей была сооружена комнатка.

— Тони здесь живет потому, что ему так хочется, — спасатель как бы оправдывался. — Ему больше не хочется жить в доме возле пляжа, он его сдает. Мне бы не хотелось, чтобы вы его будили. Тони — старый человек, ему нужен отдых.

Но Тони уже сам проснулся. Его босые ноги зашлепали по полу. Загорелся свет, пробиваясь сквозь щели в панельной стене и образуя рамку вокруг двери. Тони открыл дверь и заморгал на нас — невысокий старый человек с большим животом в длинной ночной рубахе, с шеи свисал католический медальон.

— Простите, Тони, что поднял вас с кровати. Хочу с вами поговорить.

— О чем? Что стряслось? — Он пригладил свои взъерошенные, седеющие волосы.

— Ничего страшного. — «Просто два убийства в одной семье», — подумал я. — О втором убийстве я пока не должен был бы знать. — Разрешите войти?

— Конечно. Если хотите знать, я сам собирался поговорить с вами.

Он широко раскрыл дверь, отступил назад и пригласил меня почти что изысканным жестом.

— Ты войдешь, Джо?

— Мне надо вернуться назад, — ответил спасатель.

Я поблагодарил и вошел внутрь. В маленькой комнатке было жарко. Ее освещала голая лампочка, висевшая на удлинителе. Мне не приходилось бывать в кельях монахов, но эта комната, вероятно, вполне могла бы заменить келью. Выщербленный секретер из дубовой фанеры, железная кровать, кухонный стул, картонный гардероб без дверки, в котором висели голубой костюм из саржи, кожаная куртка и чистая униформа. Кровать покрывали байковые простыни выцветшего голубого цвета. Из-под кровати выглядывал чемодан с бронзовыми застежками. Над изголовьем кровати висели две картины. Одна представляла собой студийную фотографию, ретушированную вручную: красивая черноглазая девушка в белом платье, похожем на платье для выпускного школьного бала. На второй была изображена дева Мария в четырех цветах, которая держала в протянутой руке пылающее сердце.

Тони указал мне на кухонный стул, а сам сел на кровать. Опять почесав в затылке, он посмотрел на пол, его глаза выглядели безучастно, мерцали, как антрацит. Большие суставы правой руки были сжаты в кулак и распухли.

— Да, я все думал, — продолжал он. — Весь день часть ночи. Мистер Бассет сказал, что вы — сыщик.

— Частный детектив.

— Понятно, частный. Это больше по мне. Эти окружные копы, разве можно им верить? Они повсюду разъезжают в своих причудливых машинах и забирают людей за то, что те не включают заднего света или бросают пустые банки в кювет. А если произойдет что-то действительно серьезное, то тут их нет.

— Обычно они все-таки на месте, Тони.

— Может быть. В свое время я навидался довольно, странных вещей. Как то, что произошло в прошлом году в моей собственной семье. — Его голова медленно повернулась налево под незаметным, но непреодолимым побуждением, пока его взгляд не остановился на девушке в белом платье. — Думаю, что вы слышали о моей дочери Габриэль.

— Да, слышал.

— Ее застрелили на пляже. Я сам нашел ее. Двадцать первого марта прошлого года. Она пропадала всю ночь. Думали, что она находится с подругой. Я нашел ее утром. Ей было всего восемнадцать лет. Моя единственная дочь.

— Сочувствую вам.

Его черные глаза изучающе посмотрели мне в лицо, измеряя глубину моей симпатии. Его губы скривились от боли и необходимости рассказывать все как было:

— Я зря не терзаю свое сердце. Сам виноват в случившемся. Я предчувствовал, что это произойдет. Разве мог я сам хорошо ее воспитать? Девочку, оставшуюся без матери? Красивую молодую девушку? — Его взгляд опять скользнул по комнате и вернулся ко мне. — Как я мог ей объяснить, что надо делать?

— Что случилось с вашей женой, Тони?

— С моей женой? — Вопрос удивил его. Ему потребовалась целая минута на обдумывание ответа. — Она ушла от меня много лет назад. Уехала с мужчиной. Когда последний раз я слышал о ней, она жила далеко отсюда. Она всегда бегала за мужиками. Думаю, Габриэль пошла в нее. Я обращался в католическую организацию социального обслуживания, спрашивал, что мне делать. Говорил, что моя девочка выходит из-под контроля, как молодая кобылица в период течки... конечно, я не говорил так священнику, не использовал таких слов...

Священник посоветовал мне поместить ее в монастырскую школу, но для меня это было слишком дорого. Слишком дорого, чтобы спасти жизнь моей дочери. Ну и что? Теперь я собрал деньги, положил в банк, но их не на что тратить. — Он повернулся и сказал Деве Марии: — Я — старый дурак.

— Тони, но вы же не могли заставить их жить по-своему.

— Конечно, нет. Но кое-что я мог бы сделать. Я мог бы. Я мог бы ограничить ее общение с людьми, которые ухаживали за ней. Я мог бы не пускать к себе домой Мануэля.

— Имеет ли он какое-нибудь отношение к ее смерти?

— Мануэль сидел в тюрьме, когда это произошло. Но именно он подтолкнул ее на скользкий путь. Я долго не мог сообразить, в чем же дело: он научил ее обманывать меня. Они были в баскетбольной команде средней школы, или у них была группа по плаванию, или удовольствие — переспать ночку с приятелем. Все время она подпрыгивала сзади на мотоцикле из Окснар-да, училась, как стать потаскухой... — Он закрыл рот, чтобы не говорить более резких слов.

После некоторой паузы он продолжал свой рассказ более спокойно:

— Эта девушка, которую я видел с Мануэлем на автостраде в приземистой машине, — Эстер Кэмпбелл. Это — та самая, с кем, мы думали, была в ту ночь Габриэль, в ночь, когда ее убили. А потом сегодня утром вы приезжаете сюда и спрашиваете о Мануэле. Это заставило меня подумать о том, кто же виноват во всем этом. Мануэль и блондинка, почему они оказались вместе, можете вы объяснить мне это?

— Позже, может быть, я вам это объясню. Скажите, Тони, вы расскажете мне обо всем, что вы сегодня делали?

— Чевой-то?

— Уезжали ли вы из клуба сегодня днем или вечером? Видели ли вы своего племянника Мануэля?

— Нет. Отрицательный ответ на оба вопроса.

— Сколько у вас пистолетов?

— Только один.

— Какого калибра?

— Кольт, сорок пятого калибра. — Он был настроен только, в одном направлении и слишком взволнован, чтобы понять, к чему я клонил. — Вот, посмотрите.

Он засунул руку под смятую подушку и подал мне свой револьвер. Его барабан был заполнен, и не было никаких следов того, что в последнее время из него стреляли. К тому же патроны, которые я нашел рядом с телом племянника, были среднего калибра, возможно, тридцать второго.

Я подержал в руке кольт.

— Прекрасный пистолет.

— Точно. Он принадлежит клубу. У меня есть разрешение на него.

Я вернул ему револьвер. Он направил его на дверь, целясь на мушку. Потом стал говорить каким-то старческим, надтреснутым, бесплотным, ужасным голосом:

— Если я когда-нибудь узнаю, кто убил ее, он получит это. Я не надеюсь, что коррумпированные копы сделают это за меня. — Он наклонился вперед и слегка постучал дулом пистолета по моей руке. — Вы — сыщик, мистер. Найдите, кто убил мою девочку, и я отдам вам все, что у меня есть. Деньги находятся в банке, больше тысячи долларов — все мои деньги. Теперь я собираю деньги. Кое-что я сдаю в аренду на пляже, налоги на недвижимость и все остальное оплачено.

— Действуйте и дальше так же. И уберите свой револьвер, Тони.

— Я был вторым пулеметчиком в первую мировую войну и знаю, как надо обращаться с оружием.

— Тогда докажите это. Выиграют очень много людей, если меня случайно продырявит пуля.

Он сунул кольт под подушку и встал.

— Сейчас уже поздно что-либо делать, правда? Прошло много времени, больше года. Вас же не интересует пустая погоня. У вас имеются настоящие дела.

— Я как раз очень заинтересовался этим делом. Собственно, поэтому я и решил поговорить с вами.

— Получилось то, что люди называют совпадением, да? — Он с гордостью произнес это слово.

— Я не очень-то верю в совпадения. Если их проанализировать во времени, то можно найти объяснение. Уверен, что данное совпадение поддается объяснению.

— Вы имеете в виду, — медленно произнес он, — Габриэль с Мануэлем и с блондинкой Мануэля?

— Плюс вы и другие обстоятельства. Все это взаимосвязано.

— Другие обстоятельства?

— Сейчас мы не будем вдаваться в это. Что вам сказали полицейские в марте прошлого года?

— Нет улик, сказали они. Они потыркались здесь несколько дней и прекратили следствие. Они сказали, что это дело рук какого-то грабителя. Но я не уверен. Разве грабитель станет убивать девушку за семьдесят пять центов?

— Была она изнасилована?

Что-то похожее на пыль выступило на поверхности его антрацитовых глаз. На лице надулись желваки, изменив его форму. Я уловил искру былой бойцовской страсти, которая держала его шесть раундов в схватке с Армстронгом несмотря на то, что у него ослабли ноги.

— Изнасилования не было, — с трудом выговорил он. — Доктор сказал на вскрытии, что в ту ночь кто-то переспал с ней, но я не хочу говорить об этом. Здесь.

Он нагнулся и вытащил из-под кровати чемодан, открыл его, г окопался под рубашками. Затем поднялся, тяжело дыша, держа в руках журнал со смятыми углами.

— Вот, — резко сказал он. — Читайте.

Журнал, публикующий отчеты об убийствах и других преступлениях, был заложен на статье «Убийство девушки, лишенной девственности». В статье говорилось о гибели Габриэль Торрес, она была иллюстрирована фотографиями ее самой и ее отца. Один из снимков был уже мне знаком — то самое фото, которое я видел в кабинете Бассета. Тони был снят во время беседы с помощником шерифа в гражданской одежде: подпись под фото гласила, что имя его — Теодор Марфельд. С марта прошлого года Марфельд здорово постарел. В статье говорилось:

На пляже Малибу, на этой площадке веселья для всей столицы кинематографа, стояла великолепная весенняя ночь. Но теплый тропический ветер, который гнал волны на берег, казалось, нес в себе какую-то угрозу для Тони Торреса, бывшего боксера в легком весе, а теперь сторожа в закрытом клубе «Чаннел». Его было трудно вывести из себя в течение многих лет выступлений на борцовском ринге, но в эту ночь Тони страшно беспокоился за свою веселую молоденькую дочь Габриэль.

Куда она запропастилась? Снова и снова Тони задавал себе этот вопрос. Она обещала вернуться домой не позже полночи. А часы уже показывали три часа ночи, потом стрелки подошли к цифре четыре, а Габриэль все не было. Недорогой будильник Тони без сожаления продолжал тикать дальше. Волны, которые разбивались о берег недалеко от его скромного коттеджа, казалось, эхом отзывались в его ушах, подобно голосу самой судьбы..."

Мне надоело читать стандартные фразы и красивое словоблудие, которые лишь показывали, что автору статьи особенно нечего было сказать. У него не было фактов. Я бегло просмотрел остальную часть, статьи, написанной языком псевдопоэтической прозы и основанной всего на нескольких фактах.

Габриэль пользовалась плохой репутацией. У нее уже были интимные связи с мужчинами, фамилии которых названы не были. В ее теле были обнаружены мужская сперма и две пули. Одной пулей нанесена поверхностная рана в бедро. Но возникло значительное кровотечение. Подтекст заключался в том, что прошло по крайней мере несколько минут между первым и вторым выстрелами. Вторая пуля попала в спину, прошла через ребра и остановила сердце.

Обе пули были длиной двадцать два миллиметра и вылетели из одного и того же револьвера с длинным дулом, но неизвестно, с какой точки. К такому выводу пришли полицейские эксперты по баллистике. В конце статьи процитированы слова Теодора Марфельда: «Надо защитить наших дочерей. Я намерен раскрыть это отвратительное преступление, даже если на эти уйдет вся оставшаяся часть моей жизни. В данный момент у меня нет никаких определенных улик».

Я посмотрел на Тони.

— Хорош парень, этот Марфельд.

— Да, — отозвался тот с иронией. — Вы знаете его, да?

— Знаю.

Я поднялся. Тони взял из моих рук журнал, бросил его в чемодан, пинком задвинул его под кровать. Он потянулся к шнурку, которым выключал свет, дернул за него, погрузив в темноту эту пораженную горем комнату.

Глава 19

Я поднялся вверх по лестнице и пошел вдоль галереи к кабинету Бассета. Его все еще не было там. Я решил пойти что-нибудь выпить. Под наполовину закрытой крышей большого внутреннего двора по натертым воском плитам скользили парочки танцующих под музыку оркестра неполного состава. Песенка «Джереми Крейн и его веселые ребята» превратилась в любимую мелодию для исполнения на ударниках. Печальные глаза музыкантов взирали поверх своих повешенных носов на веселящийся квадрат. Они наигрывали ритмическую и меланхоличную вещицу Гершвина «Кто-то смотрит на меня».

Моя знакомая ныряльщица не первой молодости, танцевала с любителем фотографий, который относился к типу вечных холостяков. Ее бриллиантовые серьги свисали на его согнувшееся правое плечо. Ему не понравилось, когда я вклинился между ними, но он тактично удалился.

На ней было полосатое вечернее платье с глубоким декольте и широкой юбкой, которая не шла ей. Она прыгала возле меня, как будто привыкла вести в танце. Танцевала она несколько дико, между нами возникло напряжение, как у любителей в сеансе борьбы, не тратящих энергию на слова. Когда танец закончился, я сказал:

— Меня зовут Лью Арчер. Разрешите поговорить с вами?

— Пожалуйста.

Мы сели возле одного из мраморных столиков, отделенных стеклянной перегородкой от бассейна.

Я предложил ей что-нибудь выпить.

— Спасибо, я не пью спиртного. Вы не являетесь членом клуба и не из приближенных Сайма Граффа. Попробую угадать, кто вы такой? — Она потеребила пальцами свой заостренный подбородок, ее бриллианты засверкали. — Журналист?

— Попробуйте еще раз.

— Полицейский?

— Либо вы очень догадливы, либо моя профессия написана у меня на лице.

Она изучающе смотрела на меня прищуренными глазами и слегка улыбалась.

— Нет, я бы не сказала, что вас легко распознать. Просто раньше вы кое-что, спросили меня о Эстер Кэмпбелл. Я еще тогда подумала, не полицейский ли вы.

— Мне непонятна нить ваших рассуждений.

— Правда? Тогда почему вы ею заинтересовались?

— Боюсь, этого я вам не могу сказать. Уста мои запечатаны.

— А мои не запечатаны, — продолжала она. — Скажите, за что ее разыскивают? За кражу?

— Я не говорил, что она находится в розыске.

— Но она должна быть в розыске. Она — воровка, вы знаете это? — Ее улыбка была довольно злорадной. — Она обокрала и меня. Я оставила свой кошелек в раздевалке, в кабинке, как-то прошлым летом. Дело было ранним утром. В помещении не было никого, кроме обслуживающего персонала, поэтому я не стала запирать кабинку. Выполнила несколько прыжков в воду и приняла душ, а когда вернулась, чтобы переодеться, кошелек исчез.

— Почему вы решили, что это она похитила его?

— Нет никакого сомнения в том, что это сделала она. Я видела, что она крадучись шла по коридору душевого отделения перед тем, как я обнаружила пропажу. В руке она несла что-то, завернутое в полотенце, на лице — глупая ухмылка. Но меня не проведешь на мякине. Потом я зашла к ней и прямо спросила, не брала ли она мой кошелек. Естественно, она отрицала это, но я видела виноватые глаза этой обманщицы.

— Виноватые глаза вряд ли могут служить уликой.

— Ну, дело не ограничивается только этим случаем. Другие члены клуба тоже пострадали, и кражи обычно совпадали с присутствием в помещении мисс Кэмпбелл. Возможно, я необъективна, но, видите ли, я сделала все, чтобы помочь этой девушке. Одно время я относилась к ней как наставница, и вот почему я болезненно восприняла этот случай с кражей кошелька. Там было около ста долларов, водительское удостоверение и ключи, мне пришлось все восстанавливать.

— Вы говорите, что поймали ее с поличным.

— В моральном смысле, конечно. Понятно, что она ни в чем не созналась. Она успела где-нибудь спрятать кошелек.

— Вы заявили об этой краже? — Мой голос прозвучал несколько более резко, чем я того хотел.

Она барабанила по поверхности стола кончиками пальцев.

— Должна сказать, что совсем не ожидала подвергнуться такому перекрестному допросу. Я добровольно предоставляю вам информацию и делаю это без всякого злого умысла. Вы неправильно меня понимаете. Мне нравилась Эстер. Ей не повезло в детстве, и я ей сочувствовала.

— Поэтому вы не сообщили о краже?

— Я не сообщила представителям власти. Но я сказала об этом мистеру Бассету, но без всякой пользы для дела. Она совершенно задурила ему голову. Он просто и мысли не допускал, что она может поступить неправильно. Пока это не коснулось его самого.

— А что произошло с ним?

— Эстер совершила кражу и у него, — заявила она с несколько мстительной интонацией. — То есть я не могу поклясться в том, что это сделала именно она, но я совершенно твердо в этом убеждена. Мисс Хэмблин, его секретарша и моя приятельница, кое-что рассказывает мне. Мистер Бассет был ужасно расстроен в тот день, когда она уехала. — Она подалась над столиком в мою сторону, в декольте выступили ребра ее грудной клетки. — И мисс Хэмблин сказала, что он изменил комбинацию цифр на своем сейфе в тот же самый день.

— Это бездоказательно. Сообщил ли он о краже?

— Конечно, он этого не сделал. Он никому не сказал об этом ни слова. Вероятно, ему было стыдно, что он попался на ее обман.

— И вы тоже никому не сказали ни слова?

— До настоящего момента.

— А почему теперь вы мне это рассказываете?

Она замолчала. Слышно было лишь постукивание ее пальцев по столу. Нижняя часть ее лица приобрела брюзгливое, недовольное выражение. Она повернула голову, и я не смог увидеть выражения ее глаз.

— Вы сами спросили меня.

— Я не спрашивал вас ни о чем конкретном.

— Вы говорите так, будто являетесь ее другом. Это так?

— Но вы же дружили с ней?

Она пробормотала:

— Я думала, что она — моя подруга. Я бы даже могла простить ей и кошелек. Но на прошлой неделе я наткнулась на нее в заведении «Миринс». Я подошла к ней, готовая забыть о прошлом, но она унизила меня, сделала вид, что не знает меня. — Ее голос стал хриплым, а ладонь, закрывавшая рот, сжалась в кулак. — И я подумала, что раз она вдруг разбогатела и может покупать одежду в магазинах «Миринс», то ей ничего не стоит вернуть мне сто долларов.

— Вы нуждаетесь в деньгах, не так ли?

Своим кулачком она резко откинула это предположение, как будто я обвинил ее в моральной слабости или физической болезни.

— Конечно, мне не нужны деньги. Это надо было сделать из принципа. — Немного подумав, она продолжала: — Я вам совершенно не нравлюсь, правда?

Я не ожидал этого вопроса и не приготовился к ответу. Она обладала удивительным сочетанием энергии и низости, которое так часто встречается у богатых незамужних женщин.

— Вы — богаты, — ответил я, — а я нет. И я не забываю о различиях. Разве это имеет какое-либо значение?

— Да, имеет. Вы меня не понимаете. — Ее глаза опять оказались на освещенном участке, маленькая грудь твердо уперлась в край столика. — Дело не столько в деньгах. Я-то думала, что нравлюсь Эстер. Я считала ее своей настоящей подругой. Когда-то я тренировала ее по прыжкам в воду. Позволила ей пользоваться бассейном моего отца, даже устроила один раз праздничный вечер в ее честь... в честь дня ее рождения.

— Сколько ей было тогда лет?

— Исполнилось восемнадцать. Тогда она была самая красивая девушка на свете и самая милая. Не знаю, куда улетучилось все милое, что в ней было.

— Это происходит со многими людьми.

— Эта подковырка относится ко мне?

— Ко мне самому, — ответил я. — Ко всем нам. Может быть, это следствие радиоактивных осадков или что-нибудь еще.

Мне еще сильнее захотелось выпить. Я поблагодарил ее, извинился и пошел искать бар. Его я нашел очень быстро. Стены бара были украшены голливудской живописью. Здесь собрались несколько дюжин смешанных пар, которые обменивались ночными оскорблениями друг с другом и заказывали напитки у барменов-филиппинцев. Здесь сидели киношные «звездочки» с оцепенелыми и лакированными взглядами и будущие киновиды с надеждой во взоре; мелкие чиновники, любезно кланяющиеся друг с другом; их жены, улыбающиеся и ненавидящие одновременно...

Я сел на высокий табурет возле изогнутой стойки красного дерева, среди незнакомых людей, заказал виски с содовой филиппинцу в белом пиджачке и начал слушать, о чем говорят окружающие. Это были представители мира кино, но разговоры крутились вокруг проблем телевидения. Они говорили о средствах коммуникаций, о черном списке, о закавыках, об оплате за повторный показ и о том, кто получает деньги за образцы фильмов и что говорят их представители. Над ними висело какое-то неизъяснимое состояние тревожного ожидания. Казалось, что некоторые в этом гвалте стараются почерпнуть для себя какую-то полезную информацию. Глаза же других уже предвидели тот серый рассвет протрезвления, когда сразу надо будет платить по всем закладным и отпадут все варианты благополучного выхода из затруднений.

Ближайший ко мне мужчина с правой стороны выглядел опытным актером, но говорил он, как продюсер. Может быть, он был актером, который затем стал продюсером. Он что-то объяснял подвыпившей блондинке с квакающим голосом:

— Это значит, что это происходит у вас. Понимаете? Вы — человек, который влюбился в девушку или в юношу, в зависимости от обстоятельств. Он играет не для девушки на экране, а для вас.

— Сопереживание-воплощение, — мило проквакала собеседница. — Почему бы не назвать это своим именем — сексом?

— Это не только секс, но секс туда входит.

— Тогда я — за. Я — за все, что включает секс. В этом заключается мое личное мировоззрение.

— Отличная философия, — подхватил другой мужчина. — Секс и телевидение — опиум для народа.

— Я думала, что опиумом для народа является марихуана.

— Марихуана — это марихуана для народа.

С левой стороны от меня сидела девушка. Мельком я увидел ее лицо, молодое, красивое, гладкое как стекло. Она увлеченно беседовала со стареющим комиком, которого я видел не менее чем в двадцати фильмах.

— Вы сказали, что подхватите меня, если я упаду, — сказала она.

— Тогда я чувствовал себя более сильным.

— Вы сказали, что женитесь на мне, если это случится.

— Вы достаточно умны, чтобы не принимать мои слова всерьез. Я уже два года не плачу алименты.

— Вы — очень романтическая натура, правда?

— Это мягко сказано, дорогуша. Впрочем, я не лишен чувства ответственности. Я сделаю для вас, что смогу: дам номер телефона. И вы можете указать ему, чтобы счет он направил мне.

— Не хочу, вашего мерзкого телефона. Не нужны мне ваши грязные деньги.

— Будьте благоразумны. Представьте себе, что это — просто опухоль или что-то в этом роде... То есть если там действительно что-то появилось. Выпьем еще?

— Налейте мне синильной кислоты, — сказала она мрачно.

— Со льдом?

Я не допил половину своего бокала. Меня потянуло на свежий воздух. К одному из тех мраморных столиков, которые стояли во дворе под листьями бананового дерева, напоминающими зубья пилы, где сидели Саймон Графф и его жена. Его седые волосы были все еще темными и влажными после душа. Он был одет в вечерний пиджак, розовую рубашку с красным бантиком. На ее плечи была наброшена голубая минковая шуба поверх черного вечернего платья с золотой оторочкой, что было немодно. Они о чем-то разговаривали. Его коричневое от загара лицо заострилось, ее лица не было видно. Она смотрела на бассейн через стеклянную перегородку.

У меня в машине был контактный микрофон, и я отправился к стоянке, чтобы его принести. На площадке стояло значительно меньше машин, чем было до того, но прибавилась одна новая — закрытая машина Карла Штерна. Она не имела именной регистрации, и я не стал тратить время, чтобы ее получше рассмотреть.

Графф все еще говорил, когда я вернулся назад, к бассейну. Бассейн уже совершенно опустел, но мелкие волны все еще плескались о стены, освещенные подводными лампами. Под прикрытием бананового дерева, которое скрывало меня от Граффа, я пододвинул шезлонг и прилепил микрофон к стеклянной загородке. Этот прием удавался раньше, сработал он и теперь. Графф говорил:

— О да, конечно, я во всем виноват. Я — твой личный козел отпущения. И я приношу глубочайшие извинения.

— Пожалуйста, Саймон...

— Какой Саймон? Тут нет Саймона. Я — Мефистофель, ненавистный человек, знаменитый чертов муж. Нет! — На последнем слове его голос резко повысил тон. — Подумай только, Изабель, если у тебя осталась хоть капля здравого смысла... Подумай, что я сделал для тебя, что я пережил и что мне приходится выносить. Подумай, чтобы с тобой было, если бы не моя поддержка.

— Это ты называешь поддержкой?

— Не будем пререкаться. Я знаю, чего ты хочешь. Знаю, какую преследуешь цель, нападая на меня. — Его голос звучал гладко, как масло, сдобренное солеными слезами. — На твою долю выпали страдания, и ты, хочешь, чтобы я тоже страдал. Но ты не можешь заставить меня страдать.

— Будь ты проклят, — прошипела она.

— Пусть я буду проклят, да? Сколько ты выпила?

— Пять, десять или двенадцать рюмок. Какое это имеет значение?

— Ты знаешь, что тебе нельзя пить, что алкоголь — это смерть для тебя. Надо ли мне вызывать доктора Фрея и опять запирать тебя на ключ?

— Нет! — Она испугалась. — Я не пьяна.

— Ну, конечно. Ты — само олицетворение трезвости. Ты — идеальная представительница Христианского союза женщин умеренного поведения. В здоровом теле здоровый дух. Но позвольте мне сказать вам одну вещь, мадам Трезвость. Тебе не удастся испортить мой прием, несмотря ни на что. Если ты не можешь или не хочешь выполнять роль хозяйки, ты уедешь. Токо отвезет тебя домой.

— Поручи ей быть хозяйкой вечера, почему ты этого не сделаешь?

— Кому? О ком ты говоришь?

— Об Эстер Кэмпбелл, — ответила она. — Только не уверяй меня, что ты с ней не встречаешься.

— Только по делу. У меня с ней были лишь деловые встречи. Если ты наняла сыщиков, ты об этом пожалеешь.

— Я не нуждаюсь в сыщиках, у меня есть свои источники информации. Дом ты ей подарил тоже для деловых встреч?

— Что такое ты говоришь о доме? Ты была в этом доме?

— Это тебя не касается.

— Нет, касается! — Слова просвистели как пар, вырывающийся из перегретой системы. — Это касается моих дел. Ты была в этом доме сегодня?

— Возможно.

— Отвечай мне, полоумная женщина!

— Как ты смеешь так говорить со мной? — Она начала поносить его низким, хриплым голосом. Это звучало так, будто внутри ее что-то разрывается и на поверхность вырывается се настоящая личина.

Неожиданно она встала со своего места и пошла через дворик по прямой линии, проходя мимо танцующих с таким видом, будто они были призраками, плодами ее воображения. Бедром она зацепила за дверной косяк, когда входила в бар. Через другую дверь она тут же покинула его. В отраженном от бассейна свете я мельком увидел се лицо. Оно побелело и выглядело ужасающе. Возможно, ее испугали люди. Постукивая высокими каблуками, миссис Графф стремительно вошла в одну из кабинок с дальней стороны бассейна.

Я направился к вышке для прыжков. Она серебристо мерцала на фоне туманной стены, скрывавшей океан. На побережье была натянута тяжелая проволочная сетка. От закрытых ворот к пляжу спускалась бетонная лестница. Высокие волны хлестали и подтачивали нижние ступеньки.

Прислонившись к столбу, я закурил сигарету. Мне пришлось сложить ладони, чтобы загородить спичку от ветра, дующего с океана. Эти потоки воздуха от невидимого простора и низкие облака над головой создавали иллюзию того, что я находился на корме медленно плывущего корабля, который скользит во мгле среди миражей.

Глава 20

Позади меня резко прозвучал голос женщины. Ей ответил заглушивший ее мужской голос. Я обернулся и посмотрел на яркий, всеми покинутый бассейн. На границе тускло мерцавшего света стояли двое, причем так близко друг к другу, что казались единым, бесформенным целым. Они находились в конце галереи, может быть, в сорока ярдах от меня, но голоса их отчетливо слышались над поверхностью воды.

— Нет! — повторила она. — Вы с ума сошли. Это сделала не я.

Я направился в их сторону, оставаясь в тени.

— Сумасшедший не я, дорогуша, — говорил мужчина. — Нам известно, кто свихнулся.

— Отстаньте от меня, не прикасайтесь ко мне.

Я узнал голос женщины — он принадлежал Изабель Графф, но пока не мог определить мужской голос. Мужчина говорил:

— Сука. Мерзкая сука. Зачем вы это сделали? Разве он причинил вам что-то плохое?

— Я не делала этого. Оставьте меня в покое, мерзавец. — Она обозвала его и другими ругательными словами, которые характеризовали его предков и ее словарный запас.

Он понизил голос и я не понял смысла его слов. Его произношение напоминало невнятный акцент восточной части Манхэттена. Но теперь я подошел достаточно близко и узнал его.

Карл Штерн издал какой-то кошачий звук, вкрадчивое рычанье и влепил ей пощечину, потом другую, очень звонку. Она потянулась ногтями к его лицу, но он схватил ее за запястье. Ее минковая шубка соскользнула с плеч и валялась на бетонном полу, как большое голубое животное без головы.

Штерн отшвырнул ее от себя, она стукнулась о дверь кабинки и села перед ней на пол. Он стоял возле нее в плаще, подтянутый и широкоплечий. Зеленоватый свет от бассейна придавал его голове жесткий бронзовый оттенок.

— За что вы его убили?

Она, как рыба, то открывала, то закрывала рот, не в силах произнести ни звука. Ее запрокинутое, лицо напоминало луну с кратерами. Он наклонился над ней, полный молчаливого бешенства, и не заметил, что я подошел вплотную, пока я не ударил его. Врезав ему, я схватил его за руки, затем ощупал его, проверяя, нет ли у него оружия. В этом отношении он был чист. Штерн взбрыкнул и захрапел, как конь, пытаясь отбросить меня в сторону. Он был почти такой же здоровый, как конь. Его мышцы чуть не лопались в моем захвате, он бил ногами по моим коленям, наступил мне на носки и попытался укусить мне руку.

Я его выпустил и, когда он повернулся, правой саданул ему в скулу. Мне не нравятся люди, которые кусаются. Он развернулся и упал спиной ко мне. В одно мгновенье он вскочил и повернулся ко мне. Его глаза напоминали два черных гвоздя, на которых висел изможденный нос. Белая полоса очертила его рот, отмечая края раздувающихся от ярости ноздрей. В кулаке, который он выставил у груди, блеснуло четырехдюймовое лезвие ножа. Вероятно, он носил его в ножнах, засунутых в ботинок.

— Брось нож, Штерн.

— Я выпущу тебе кишки. — Его голос звучал звонко и жестко, как звук стачиваемого металла.

Я не стал ждать, когда он сделает выпад. Обманное движение, и удар правой в физиономию основательно потряс его. Челюсть подпрыгнула вверх, где ее накрыл мой левый хук, который завершил комбинацию и выбил Штерна из игры. Несколько секунд он качался на ногах, потом рухнул на землю. Нож со звоном полетел на бетонный пол. Я поднял его и сложил лезвие.

У галереи послышались шаги. Показался Кларенс Бассет, который тяжело дышал, разгорячившись от быстрой ходьбы.

— Что здесь происходит?

— Кошачья потасовка. Ничего серьезного.

Он помог миссис Графф подняться на ноги. Она оперлась о стену и поправила съехавшие чулки. Бассет поднял ее шубку, аккуратно отряхнул ее руками, как будто в равной степени важными были и минковый мех и сама женщина.

Штерн нетвердо поднялся на ноги. Он с ненавистью посмотрел на меня мутным взглядом.

— Кто вы такой?

— Моя фамилия — Арчер.

— Вы сыщик, да?

— Я — сыщик, который считает, что женщин бить не следует.

— Рыцарь, да? Вам придется пожалеть самого себя за это, Арчер.

— Сомневаюсь в этом.

— А я не сомневаюсь. У меня достаточно друзей. И связей. Вам крышка в районе Лос-Анджелеса, вы это понимаете? Кранты.

— Изложите это в письменной форме, хорошо? Мне давно хочется вырваться из этого тумана.

— Вы тут говорили о связях, — спокойно обратился Бассет к Штерну. — Вы не являетесь членом нашего клуба.

— Я — гость члена клуба. Вы тоже получите сполна.

— Ну да, конечно. Очень забавно. Кстати, чьим же вы являетесь гостем?

— Саймона Граффа. Я хочу его видеть. Где он находится?

— В настоящий момент мы не станем беспокоить мистера Граффа. И разрешите сделать предложение. Сейчас довольно поздно: для одних в меньшей степени, для других в большей. Не думаете ли вы, что вам лучше удалиться отсюда?

— Я не подчиняюсь указаниям лакеев.

— В самом деле? — Улыбка коснулась только рта Бассета, обнажив его зубы, но не изменив печального выражения глаз. Он обернулся ко мне.

Я сказал:

— Вы хотите получить еще одну затрещину, мистер Штерн? Я вам ее выдам с удовольствием.

Штерн долго пожирал меня глазами, в них плясали красные огоньки. Потом огоньки погасли, и он сказал:

— Ладно. Я уйду. Верните мне мой нож.

— Только если вы пообещаете перерезать им свое горло.

Он попытался разыграть очередное возмущение, но у него не хватило на это энергии. Он казался больным. Я бросил ему сложенный нож. Он поймал его и положил в карман пальто, повернулся и пошел к выходу. Несколько раз споткнулся. Бассет следовал за ним на расстоянии, как бдительный полицейский.

Миссис Графф возилась с ключом возле двери в кабинку. Руки у нее дрожали, она потеряла над ними контроль. Я повернул вместо нее ключ и включил свет. Освещение было косвенное, с разных сторон оно падало на куполообразный коричневый потолок в виде сетки. Стены были украшены примитивными видами Тихого океана, на окнах висели бамбуковые жалюзи; на полу — тартановые коврики цвета травы; стояли плетеные кресла и шезлонги. Даже стойка бара в углу была плетеной. Рядом с баром, в глубине комнаты, две двери, занавешенные циновками, вели в кабины-раздевалки. На стенах висели полинезийские маски и репродукции картин Дуанье Руссо в бамбуковых рамках.

Единственную диссонирующую ноту вносил рекламный плакат для туристов, выполненный в ярких красках и посвященный Ницце. Мисс Графф остановилась перед плакатом и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

— У нас есть вилла рядом с Ниццей. Нам ее подарил отец в качестве свадебного подарка. В те дни Саймон стоял за нее горой. Горой стоял за меня и за нас вместе. — Без всякой видимой причины она рассмеялась. — А теперь он не хочет даже брать меня с собой в Европу. Он говорит, что я всегда приношу ему неприятности, когда мы отправляемся куда-нибудь вместе. Но это неправда. Я веду себя тихо как мышка. Теперь он улетает в трансатлантические рейсы и оставляет меня здесь одну мучиться то в холоде, то в жаре. — Она охватила голову обеими руками и какое-то время держала ее крепко сжатой. Ее волосы торчали меж пальцев, как черные перья. Молчаливая боль, которую она старалась побороть, звучала для меня громче, чем вопли.

— С вами все в порядке, миссис Графф?

Я дотронулся до ее голубой минковой шубки, накинутой на спину. Она дернулась в сторону от моего прикосновения, сбросила с плеч шубку и швырнула ее на кровать в комнате. Ее спина и плечи были ослепительны, груди частично покинули прикрытие в виде платья без бретелек. Она держалась с какой-то смесью неловкой гордости и стыдливости, как молодая девушка, которая вдруг ощутила красоту своего тела.

— Вам нравится мой туалет? Он не современен. Я не присутствовала на вечерах многие, многие годы. Саймон меня больше не приглашает.

— Противный, старый Саймон, — сказал я. — Как вы себя чувствуете, миссис Графф?

Она ответила мне ослепительной улыбкой кинозвезды — в глазах же затаилось напряжение и отчаяние.

— Я чувствую себя прекрасно, великолепно.

Она сделала несколько танцевальных па, прищелкивая пальцами, как кастаньетами, в такт. Я увидел, что ее обнаженные руки выше локтя покрыты синяками и кровоподтеками величиной с крупные виноградины. Но двигалась Изабель как заведенная кукла. Потом споткнулась; и с ее ноги слетела золотистая туфелька без каблука. Вместо того чтобы надеть упавшую туфлю, она сбросила другую. Затем взобралась на высокий табурет у стойки бара, помахивая ногами в чулках.

— Кстати, — проговорила она, — я вас не поблагодарила. Спасибо.

— За что?

— За то, что вы спасли меня от худшей участи, чем жизнь. Этот жалкий торгаш наркотиками мог убить меня. Он страшно сильный, правда? Она добавила презрительно: — Но вообще-то они сильными не бывают.

— Кто не бывает? Торговцы наркотиками?

— Педики. Считается, что все педики — слабаки. Как все хулиганы — трусы, а все греки владеют ресторанами. Хотя этот пример не очень хороший. Мой отец был грек, во всяком случае, киприот, и, клянусь Богом, он владел рестораном в Ньюарке, в штате Нью-Джерси. Огромные дубы вырастают из желудей. Чудеса современной науки. От сальной ложки в Ньюарке до вершин богатства, а потом — к упадку в течение одного поколения. Это — время акселератов плюс автоматизация. — Она оглядела незнакомое помещение. — Он вполне мог бы оставаться на Кипре, ради всех святых. Что хорошего я получила от этого? Я кончила тем, что оказалась в психиатрической палате, леплю посуду и тку ковры, как в чертовой сельской промышленности. Если не считать того, что я плачу им. Я всегда плачу за всех.

Ее состояние, кажется, улучшилось, и это позволило мне спросить ее:

— Вы всегда говорите без умолку?

— Разве я говорю слишком много? — Она одарила меня своей обворожительной, но не очень организованной улыбкой еще раз. Впечатление было такое, как будто она еле удерживала во рту зубы. — Господи, достаточно ли понятно я говорю?

— Иногда вы говорите понятно.

Ее улыбка потеряла прежнюю напряженность и стала более натуральной.

— Простите. Я иногда становлюсь очень болтливой и произношу не те слова, которые не соответствуют тому, что я хочу сказать. Как у Джеймса Джойса. Но со мной это просто происходит. Знаете ли вы, что дочь этого писателя была шизофреничкой? — Она не стала ждать ответа. — Вот и я иногда бываю умная, а иногда — наоборот. Так говорят обо мне другие. — Она протянула руку со ссадинами. — Садитесь, налейте себе выпить и расскажите, кто вы такой?

— Я — Лью Арчер, частный детектив.

— Арчер, — задумчиво повторила она, но я ее не интересовал. В ней разгоралось пламя воспоминаний, и эти воспоминания перескакивали с одного предмета на другой, как пламя на ветру. — Я тоже ничего особенного из себя не представляю, когда-то я думала, что что-то значу. Моего отца звали Питер Гелиопулос, во всяком случае, сам себя он называл так, его настоящее имя звучало гораздо длиннее и сложнее. И я тоже не была такой простой. Я была наследственной принцессой, и отец называл меня Принцесса. А теперь... — Ее голос резко взорвался, — и вот теперь дешевый голливудский торгаш наркотиками может бить меня и это сходит ему с рук. Во времена моего отца с него живого содрали в кожу. А как поступает мой муж? Он заводит с ним делишки. Они — дружки-приятели, кореша по убеждениям.

— Вы имеете в виду Карла Штерна, миссис Графф?

— А кого же еще?

— Какое же дело их объединяет?

— Все, чем люди занимаются в Лас-Вегасе: азартные игры, наркотики, проституция. Сама я туда не ездила, я никуда не езжу.

— Откуда вам известно, что он торгует наркотиками?

— Я сама покупала у него наркотики, когда у меня кончились те, что я получаю от доктора. Правда, теперь я отказалась от них. Опять вернулась к спиртному. Это — одна из немногих вещей, которыми я обязана доктору Фрею. — Ее глаза сфокусировались на мне, и она нетерпеливо сказала: — Вы себе ничего не налили. Давайте, придумайте какой-нибудь коктейль для меня и налейте что-нибудь себе.

— Вы думаете, это стоит сделать, Изабель?

— Не говорите со мной так, будто я ребенок. Я не опьянела. Я знаю свою норму. — Светлая улыбка изменила ее лицо. — Моя единственная проблема заключается в том, что я немного полоумная. Но не сейчас. Я было расстроилась, но вы на меня действуете успокаивающе, все сглаживаете, правда? Своего рода добрый человек из добряков. — Она передразнивала саму себя.

— Что-нибудь еще? — заметил я.

— Можно и еще. Но вы не смейтесь надо мной, ладно? Я иногда очень психую, то есть злюсь. Я хочу сказать — когда люди насмехаются над моим достоинством. Может быть, меня унесет к чертям собачьим, не знаю, на я пока что не оторвалась от земли. Для моего трансатлантического полета, — добавила она с кислым видом, — в дикую заоблачную тьму...

— Тем лучше для вас.

Она кивнула, соглашаясь с моим мнением.

— Это было умное высказывание, не так ли? Хотя, впрочем, это неправда. Когда это произойдет, оно не будет похоже на полет, на прибытие или отъезд. Меняется ощущение вещей, вот и все, и я не могу провести линию различия между собой и другими вещами. Например, когда умер отец и я увидела его в гробу, я впервые целиком сломалась, духовно и физически. Подумала, что это я там лежу. Чувствовала себя умершей, мое тело остыло. По моим жилам текла бальзамирующая жидкость, и я чувствовала свой собственный запах. Я одновременно лежала в гробу и сидела на скамье в православной церкви, оплакивая свою собственную смерть. И когда они закопали его, то земля... Я слышала, как комья земли падали на гроб. Потом земля засыпала меня, и я сама превратилась в землю. — Дрожащей рукой она взяла мою руку. — Не разрешайте мне говорить так много. Это вредит мне. Тогда, там же, на месте я чуть не ушла в другой мир.

— А зачем вы пришли сюда? — спросил я.

— В свою комнату-раздевалку. — Она оставила мою руку и жестом указала на двери, закрытые циновками. — Какое-то мгновение я наблюдала за нами оттуда через дверь и слушала саму себя. Пожалуйста, налейте мне чего-нибудь выпить. Мне будет лучше, честно. Шотландского виски со льдом.

Я зашел за стойку бара и из небольшого холодильника бежевого цвета достал кубики льда, открыл бутылку виски «Джонни Уокер» и сделал пару коктейлей средней крепости. На другой стороне бара я почувствовал себя более удобно. Женщина задевала во мне чувственные струны, огорчала так же, как голодающий ребенок, или раненая птица, или обезумевшая кошка, которая носится кругами. Казалось, что она — на грани помешательства. И чувствовалось, что она осознает это. Я боялся сказать что-нибудь такое, что толкнуло бы ее за эту грань.

Она подняла свой бокал. Рука постоянно дрожала, в бокале плескалась коричневая жидкость. Как бы демонстрируя, что она контролирует себя, Изабель сделала небольшой глоток из бокала. Я пригубил свой коктейль и оперся локтем о пластиковую поверхность стойки, как это делает бармен, охотно слушающий своих посетителей.

— В чем же причина это неприятного столкновения, Изабель?

— Столкновения? Вы имеете в виду с Карлом Штерном?

— Да. Он вел себя довольно круто.

— Он причинил мне боль, — сказала она без всякой жалости к себе. Вкус виски резко изменил ее настроение. — Любопытный медицинский факт. У меня тут же выступают синяки. — Она осмотрела свои руки. — Держу пари, что все мое тело теперь покрыто синяками.

— Почему Штерн так поступил с вами?

— Такие люди, как он, — садисты. Во всяком случае, многие из них.

— Вы знаете многих?

— Достаточно. Вероятно, я их чем-то привлекаю. Не знаю, чем. А может быть, и знаю. Женщины моего типа многого не требуют. Мне ничего от них не надо.

— Относится ли к их числу Лэнс Леонард?

— Откуда мне знать? Думаю, да. Я почти не знала... почти не знала этого утенка.

— Он когда-то работал здесь спасателем.

— Я не общаюсь со спасателями, — хрипло заметила она. — О чем вы говорите? Я думала, мы станем друзьями. Я думала, мы повеселимся. У меня теперь совсем не бывает удовольствий.

— Больше не бывает.

— Они посадили меня под замок и наказали меня. Это несправедливо, — вздохнула она. — В своей жизни я совершила один ужасный поступок, а теперь они обвиняют меня во всем, что бы ни происходило. Штерн — грязный лжец. Я и не притрагивалась к его любимому мальчику. Я даже не знала, что он мертв. С какой стати мне в него стрелять? Моя совесть и так не чиста... моя совесть...

— В чем, например?

Она пристально посмотрела мне в глаза. Ее лицо стало жестким, как деревяшка.

— В том, что вы хотите выкачать из меня... Пытаетесь раскопать что-то во мне?

— Да, это верно. Какой ужасный поступок вы совершили?

Что-то странное произошло с ее лицом. Один глаз хитровато прищурился, другой остался открытым и смотрел твердо. Губа немного вздернулась, и под ней сверкнули белые зубки.

— Я — непослушная, капризная, озорная девочка. Я смотрела, как они это делают. Я стояла за дверью и наблюдала, как они это делают. Чудеса современной науки. И я находилась в комнате за дверью.

— Что такое вы сделали?

— Я убила мать.

— Как?

— Силой воли, — заявила она хитро. — Я сильно захотела, чтобы моя мать умерла. Является ли это ответом на ваши вопросы, мистер Вопросник? Вы психиатр? Вас нанял Саймон?

— На оба ваши вопроса ответ «нет».

— Я убила также и своего отца. Я разбила его сердце. Хотите, расскажу о других своих преступлениях? Это — нарушение всех десяти заповедей. Зависть и злой умысел, гордыня и сладострастие, гнев. Я, бывало, сидела дома и обдумывала, как убить его: повесить, сжечь, застрелить, утопить, отравить? Я сидела дома и представляла себе его, окруженного всеми этими молодыми девушками, их тела и гибкие белые ноги. Я оставалась дома и старалась заполучить в друзья мужчин. Но из этого ничего не получалось. Они чувствовали себя изнуренными жарой или холодом. Или просто я их отпугивала. Один из них так и сказал мне, что он меня страшится, противный неженка. Они пили мое спиртное и второй раз не приходили. — Она отпила из своего бокала. — Допивайте же свой бокал.

— Допивайте и вы свой, Изабель. Я отвезу вас домой. Где вы живете?

— Здесь, совсем рядом, на пляже. Но я не собираюсь домой. Вы не заставите меня отправиться домой, правда? Я очень давно не была на вечеринках. Почему бы нам не потанцевать? Внешне я, может быть, и страшная, но хорошо танцую.

— Вы — очень красивая, а я — неважнецкий танцор.

— Я — страшная, — повторила она. — Вы не должны смеяться надо мной. Знаю, какая страшная. Я родилась совершенно безобразной, и никто никогда меня не любил.

Позади нее широко раскрылась дверь. На пороге показался Саймон Графф с каменным выражением лица.

— Изабель? Что это за вальпургиева ночь? Что ты здесь делаешь?

Она отреагировала очень медленно, размеренно. Обернулась, затем слезла с табурета. В ней ощущались напряжение и злость, бокал дрожал в се руке.

— Что я делаю? Я выкладываю свои секреты. Я рассказываю о всех своих грязных проделках своему дорогому другу.

— Глупая. Поедем со мной домой.

Он сделал к ней несколько шагов. Она запустила бокал ему в голову, но промазала, и бокал оставил вмятину на стене возле двери. Часть напитка выплеснулась в его лицо.

— Ненормальная женщина, — произнес он. — А теперь ты поедешь со мной домой. Я вызову доктора Фрея.

— Зачем мне ехать с тобой? Ты мне не отец. — Она обернулась ко мне, хитро сощурилась. — Разве мне нужно ехать с ним?

— Не знаю, но он — ваш законный опекун?

Ответил Графф:

— Да, я — ее опекун. А вы не вмешивайтесь. — Затем, обернувшись к ней, он продолжал: — Тебя ничего не ждет, кроме горя, так же как и всех нас, если ты уйдешь от меня. Ты обязательно пропадешь. — Теперь его голос звучал иначе — в нем было великодушие, таинственность и пустота.

— Я и сейчас пропащая. Куда же мне пропадать дальше?

— Ты сама об этом узнаешь, Изабель. Если не пойдешь сейчас со мной и не сделаешь, что я тебе скажу.

— Все трепещут перед очень большим человеком, — буркнул я.

— Не вмешивайтесь, я предупреждаю вас. — Его ледяной взгляд показался мне сосулькой, попавшей мне в волосы. — Эта женщина — моя жена.

— Какая удача для нее!

— Кто вы такой?

Я назвал себя.

— Что вы делаете в нашем клубе, на этом приеме?

— Наблюдаю за животными.

— Я жду конкретного ответа.

— Попробуйте говорить другим тоном и тогда, может быть, вы его получите. — Я обошел бар и остановился возле Изабель Графф. — Вас испортили все эти поддакивающие люди, которые окружают вас в жизни. А я к таковым не отношусь.

Графф казался истинно пораженным. Может быть, ему многие годы никто не возражал. Затем он вспомнил, что должен быть сердитым, и повернулся к жене:

— Он пришел на вечер с тобой?

— Нет. — Казалось, он сумел ее несколько припугнуть. — Я думала, что он — один из твоих гостей.

— Что он делает в этой кабинке?

— Я предложила ему выпить. Он помог мне. Меня ударил мужчина. — Она говорила монотонным голосом, в котором звучали нотки жалобы.

— Какой мужчина ударил тебя?

— Ваш друг Карл Штерн, — ответил я. — Он надавал ей по щекам и свалил ее на землю. Бассет и я прогнали его отсюда.

— Вы его прогнали? — Беспокойство Граффа превратилось в злобу, которую он опять начал вымещать на своей жене. — Ты позволила сделать это, Изабель?

Она опустила голову и опять приняла неловкую, некрасивую позу, стоя на одной ноге, как школьница.

— Вы меня не слышали, Графф? Или вам наплевать на то, что подонки помыкают вашей женой?

— Я сумею сам позаботиться о своей жене. Она психически неустойчива, порою с ней надо обращаться очень сурово. Вы здесь не нужны. Убирайтесь.

— Сначала я допью свой бокал, спасибо, — произнес я спокойным тоном. — Как вы поступили с Джорджем Уоллом?

— Джорджем Уоллом? Я не знаю никакого Джорджа Уолла.

— Ваши громилы знают — Фрост, Марфельд и Лэшман.

Фамилии вызвали у него интерес.

— Кто такой Джордж Уолл?

— Муж Эстер.

— Я не знаком ни с какой Эстер.

Его жена быстро и мрачно взглянула на него, но не сказала ни слова.

Я вперил в него свой самый жесткий взгляд и попытался заставить его опустить глаза. Но ничего не получилось. Его глаза напоминали дырки в стене. Я смотрел через них в огромное, полутемное, пустое пространство.

— Вы лжете, Графф.

Лицо его покраснело, затем побелело. Он подошел к двери и громким, дрожащим голосом позвал Бассета. Когда тот появился, Графф сказал ему:

— Я хочу, чтобы этого человека выставили отсюда. Я не позволю, чтобы бузотеры...

— Мистер Арчер вовсе не бузотер, — холодно сказал Бассет.

— Он ваш друг?

— Я хотел бы думать, что он мне друг, да. Я бы сказал, друг с недавних пор. Мистер Арчер — детектив, частный детектив, которого я нанял для своих личных дел.

— Для каких дел?

— Вчера мне угрожал один чокнутый. Я нанял мистера Арчера провести расследование по этому вопросу.

— Тогда дайте ему указание, чтобы он оставил в покое моих друзей. Карл Штерн — мой партнер. Я хочу, чтобы к нему относились с уважением.

Глаза Бассета покрылись влажной поволокой, но он не склонил голову перед Граффом.

— Я — управляющий этого клуба. И пока остаюсь им, я сам устанавливаю порядок поведения для гостей. Независимо от того, чьи это гости.

Изабель Графф звонко засмеялась. Она села на свою шубку и пощипывала мех.

Графф сжал кулаки, его начало трясти.

— Убирайтесь отсюда оба!

— Пойдемте, Арчер. Дадим мистеру Граффу возможность прийти в себя.

Бассет был белый как мел, он явно трусил, но не согнулся. Я не знал, что он может проявить такую стойкость.

Глава 21

Мы пошли вдоль галереи к его кабинету. Он шел выпрямившись, широким шагом широкоплечего человека. Казалось, его движения контролировались системой внешнего давления, которая обволакивала его, как корсетом.

Он вынул стаканы из своего портативного бара, налил мне хорошую порцию неразбавленного виски и еще большую порцию себе. Это была уже не та бутылка, что я видел утром, но и она почти опустела. И все же выпивка в течение длинного дня, как и переживания, в чем-то положительно сказались на Бассете. Он утратил свою беспечную самонадеянность и не старался казаться моложе, чем есть на самом деле. Черты лица обострились, как будто на него натянули посмертную маску.

— Вы показали себя молодцом, — сказал я. — Я думал, вы побаиваетесь Граффа.

— Это действительно так, когда я совершенно трезв. Он входит в совет попечителей, и можно сказать, что мое место находится в его ведении. Но существуют границы того, с чем может мириться человек. Прекрасно для разнообразия не чувствовать страха.

— Надеюсь, я не причинил вам неприятностей.

— Не беспокойтесь обо мне. Я достаточно пожил, чтобы позаботиться о себе. — Бассет указал мне на кресло, а сам сел за письменный стол с наполненным наполовину стаканом чистого виски в руке. Он отпил из стакана и посмотрел на меня через стекло. — Что привело вас сюда, старина? Что-нибудь стряслось?

— Много чего стряслось. Сегодня я встретил Эстер.

Он посмотрел на меня так, будто я сказал, что видел привидение.

— Вы ее видели? Где же?

— В ее доме в Беверли-Хиллз. Мы с ней побеседовали, но безрезультатно...

— Сегодня?

— Да, примерно в полдень.

— Значит, она жива!

— Если передо мной была не живая кукла. А вы думали, она погибла?

Он немного помолчал перед тем, как ответить. Его глаза были влажные, со стеклянным отливом. Во всем его облике произошло что-то непонятное. Я предположил, что он почувствовал необычайное облегчение.

— Я ужасно боялся, что она погибла. Весь день боялся, что Джордж Уолл убьет ее.

— Это — чепуха. Джордж Уолл и сам пропал. Он может оказаться в тяжелом состоянии. Люди Граффа могли убить его.

Но Уолл не интересовал Бассета. Он обошел вокруг стола и положил напрягшуюся руку мне на плечо.

— Вы не обманываете меня? Уверены, что с Эстер все в порядке?

— Физически она была в полном порядке пару часов назад. Я не знаю, что о ней и подумать. Она выглядит и разговаривает, как симпатичная девушка, но связалась с самой низкопробной шайкой на всем юго-востоке страны. Например, с Карлом Штерном. А вы, Бассет, что вы о ней думаете?

— Я не могу понять ее. Никогда не мог этого сделать.

Он облокотился на стол, приложил ладонь ко лбу и погладил свое длинное лошадиное лицо. Медленно поднялись его веки, и я увидел в его глазах тупую боль.

— Она вам очень нравится, верно?

— Очень. Не знаю, поймете ли вы это мое чувство к девушке. Это то, что можно назвать чувством доброго дядюшки. Во всем этом нет ничего плотского, совершенно ничего плотского. Я знаю Эстер с пеленок, так же как и ее сестру. Ее отец был членом нашего клуба, одним из моих лучших друзей.

— Значит, вы работаете здесь очень давно?

— Двадцать пять лет в качестве управляющего. Вхожу в число членов-основателей этого клуба. Первоначально нас было всего двадцать пять человек. Каждый внес по сорок тысяч долларов.

— Вы внесли сорок тысяч?

— Да, внес. Моя мать и я были довольно хорошо обеспечены в свое время, пока нас не разорила депрессия 1929 года. Когда это произошло, мои друзья по клубу предложили мне занять пост управляющего.

Это — первое и единственное место, которое я когда-либо занимал.

— А что произошло с Кэмпбеллом?

— Он спился и умер. Что и я сейчас делаю, правда, с некоторым опозданием. — Горько улыбнувшись, он осушил свой стакан. — Его жена была глупой женщиной, совершенно не приспособленная. После смерти Раймонда они жили в районе каньона Топанга. Я сделал все, что смог, для осиротевших девочек.

— Вчера утром вы не рассказали мне об этом.

— Не рассказал. Воспитание не позволяет мне хвастаться своей филантропией.

Говорил он довольно официально и несколько невнятно. Начинало сказываться воздействие виски. Он перевел взгляд с меня на бутылку, тяжело вращая зрачками. Я покачал головой. Он налил себе еще четверть стакана и отпил глоток. Если он достаточно примет спиртного, то из его глаз уйдет всякая боль. Или она приобретет иные формы. В этом заключается проблема, когда алкоголь используют как успокаивающее средство. На время он уносит человека от реальности, но затем возвращает в нее таким путем, который извивается среди помоек и свалок ада.

Я наугад бросил ему наводящий вопрос, пока он совсем не отключился:

— Обманывала ли вас Эстер?

Он вздрогнул, но, несмотря на опьянение, ответил довольно осторожно:

— О чем таком вы говорите?

— Мне намекнули на то, что Эстер что-то украла у вас, когда покинула клуб.

— Украла у меня? Ерунда.

— Она не очистила ваш сейф?

— О Господи, конечно, нет. Эстер не способна на такие веши. И дело даже не в том, что у меня и красть-то нечего. Вы знаете, что в клубе не водятся наличные деньги, все свои операции мы проводим по чекам...

— Это меня не интересует. Единственное, что я хочу узнать: не обокрала ли Эстер в сентябре ваш сейф.

— Конечно, нет. Не знаю, откуда вы почерпнули подобные, сведения. У людей такие ядовитые языки. — Он подался в мою сторону, слегка покачиваясь. — Кто это сказал?

— Неважно.

— А я говорю, что это имеет значение. Вам надо проверить свой источник, старина. Иные стараются так очернить репутацию девушки, что не отмыться... Что же из себя представляет, по-вашему, Эстер?

— Это я и пытаюсь выяснить. Вы ее знаете не хуже других и утверждаете, что она не способна на воровство.

— Она определенно не способна украсть что-либо у меня.

— А у других?

— Я не знаю, на что она вообще способна.

— Способна ли она пойти на шантаж?

— Вы задаете странные вопросы — все более непонятные и необычайные.

— Несколько раньше вы не думали, что шантаж исключается. Со мной вы вполне можете быть откровенным. Подвергается ли шантажу мистер Графф?

Он важно покачал головой.

— В чем можно шантажировать мистера Граффа? Я взглянул на фотографию трех ныряльщиков.

— Например, в том, что он имеет отношение к гибели Габриэль Торрес. Я слышал о том, что у Граффа была с ней связь.

— Какая связь?

— Не валяйте дурака, Кларенс. Вы же неглупый человек. Вы знали эту девушку, она работала у вас. Если у нее что-то было с Граффом, возможно, вы об этом знаете.

— Если что-то было, — повторил он флегматично. — Но мне об этом ничего неизвестно. — Некоторое время он думал, слегка покачиваясь. — Господи помилуй, дружище, уж не думаете ли вы, что он убил ее?

— Он мог бы это сделать, но я-то имел в виду миссис Графф.

Бассет смерил меня удивленным и мрачным взглядом.

— Что за чудовищная мысль!

— Вы бы сказали то же самое, если бы покрывали их.

— Но ведь... — Он состроил гримасу и начал фразу сначала: — Но ведь это совершенно нелепо и смешно...

— Почему? Изабель достаточно невменяема, она может кого-нибудь убить. К тому же у нее есть причина.

— Она не сумасшедшая. Она была... Одно время у нее были достаточно серьезные психические отклонения.

— Ее ставили на учет?

— Думаю, нет. Время от времени она лечилась в частном санатории. У доктора Фрея в Санта-Монике.

— Когда она там была в последний раз?

— В прошлом году.

— Когда в прошлом году?

— Весь прошлый год. Видите ли, она... — Он помахал рукой перед своим лицом, как будто отгоняя жужжащую у рта муху. — Вот видите, это совершенно исключается. Когда застрелили девушку, Изабель была в клинике под замком. Совершенно невозможно, чтобы она имела отношение к тому убийству.

— Вы знаете это наверняка?

— Конечно, знаю. Я тогда регулярно навещал ее.

— Изабель тоже входит в число ваших старых друзей?

— Конечно. Она — мой дорогой старый друг.

— Достаточно старый и достаточно дорогой, чтобы можно было дать ложные показания.

— Не говорите глупостей. Изабель не сможет обидеть ни одно живое существо.

Его глаза начали туманиться, язык заплетаться, но он твердо держал стакан в руке. Он поднес его ко рту, осушил, затем довольно резко сел на край своего письменного стола.

— Очень дорогой старый друг, — повторил он сентиментально. — Бедная Изабель, у нее такая трагическая судьба. У нее рано умерла мать, отец дал ей все, кроме любви. Она нуждалась в сочувствии, в ком-то, с кем можно поговорить. Я пытался быть для нее таким человеком.

— В самом деле?

Он посмотрел на меня проницательным печальным взглядом. Глоток виски частично отрезвил его на время, но он уже так опьянел, что возврат к трезвости был короток. Его лицо раскраснелось, жидкие волосы растрепались.

— Я знаю, что сейчас это выглядит маловероятным. Но учтите, это было двадцать лет назад. Не всегда же я был стариком. Как бы там ни было, но Изабель нравились мужчины старше ее. Она была очень привязана к отцу, но он не мог отнестись к ней с должным пониманием. Ее тогда отчислили из колледжа, в третий или четвертый раз. Она была ужасно замкнутой. Обычно проводила свои дни здесь, на пляже, одна. Постепенно мы обнаружили, что между нами много общего. Мы общались с ней, говорили обо всем. Она не захотела продолжать занятия. Ей не хотелось покидать меня. Она в меня влюбилась.

— Вы шутите.

Я нарочно подзадоривал его, и он реагировал с живостью алкоголика. От злости его обычно серые щеки еще больше покраснели:

— Это правда. Она полюбила меня. В то время у меня были свои переживания и я был единственным человеком, который ее понимал. И она уважала меня! Я закончил Гарвардский университет, вы знали об этом? В первую мировую войну три года прожил во Франции. Служил санитаром, таскал носилки.

Я подумал, что ему, значит, около шестидесяти лет. И двадцать лет назад ему было не меньше сорока, Изабель же, вероятно, двадцать.

— Кем вы ощущали себя с ней? — спросил я. — Добрым дядюшкой?

— Я полюбил ее. Я любил только двух женщин в своей жизни — ее и свою мать. И я бы на ней женился, если бы этому не воспротивился ее отец. Питер Гелиопулос не одобрил меня.

— Поэтому он выдал ее замуж за Граффа.

— Да, за Саймона Граффа. — Он весь дрожал, переполненный страстью слабого и послушного человека, который редко проявляет свои истинные чувства. — За выскочку и нахала, бабника и обманщика. Я узнал Саймона Граффа, когда он только приехал сюда как иммигрант и был никем, ничтожеством в этом городе. Стал помощником режиссера на быстрых поделках вестернов, имея всего один приличный костюм. Он мне нравился, он делал вид, что и я нравлюсь ему. Я давал ему взаймы деньги, организовал гостевое членство в клубе, познакомил с нашими людьми. Господи, я же и познакомил его с Гелиопулосом! Через два года он стал постановщиком на студии Гелио и женился на Изабель. Все, что у него теперь есть, все, чего он добился, — результат его удачной женитьбы по расчету. И у него нет элементарной порядочности, чтобы хотя бы прилично с ней обращаться!

Бассет встал и сделал широкий, размашистый жест, но не удержался: алкоголь шарахнул его не подотчетное мозгу тело к стене. Уронив стакан, Бассет уперся в стену, чтобы удержаться на ногах. Но стена наклонилась для него и не стала ему опорой: он согнулся и с глухим стуком плюхнулся на покрытый ковром пол.

— Што-то т-т-ам так-кое, — пробормотал он удивленно.

Я взял его за руки, поднял на, ноги и отвел к креслу. Он так и рухнул в него, руки повисли как плети, челюсть отвалилась. Его раздвоившийся взгляд опять сошелся вместе на бутылке. Он протянул к ней руку. На дне еще оставалось немного виски. Я опасался, что если он добавит, то полностью отключится, а то и даст дуба. Поэтому я перехватил бутылку, закрыл ее пробкой и поставил в портативный бар, ключ от которого торчал в замке. Потом повернул ключ и положил себе в карман.

— На каком основании вы реквизируете выпивку? — Бассет старательно выговаривал слова и стал похож на жующего верблюда. — Это незаконно... Я требую предписания о передаче дела в суд...

Он наклонился вперед, стараясь схватить мой стакан. Я помешал ему сделать это.

— С вас достаточно, Кларенс.

— Я сам принимаю такие решения. Я человек решительный. Выдающийся человек. Человек ежедневной бутылки, ей-богу. Я перебью вас, вы окажетесь под столом.

— Не сомневаюсь в этом. Давайте вернемся к Саймону Граффу. Он вам не очень-то нравится?

— Ненавижу его, — выпалил Бассет. — Будем честными. Он украл у меня единственную женщину, которую я когда-либо любил. Кроме мамы. Сплавил отсюда мэтра Д., опять же. Это был лучший мэтр на всем юге. Стефан. Дали ему двойную зарплату, сплавили его в Лас-Вегас.

— Кто сделал это?

— Графф и Штерн. Захотели его для своего так называемого клуба.

— Коли уж мы заговорили о Граффе и Штерне, скажите, зачем Граффу служить прикрытием для бандита?

— Вопрос стоимостью в шестьдесят четыре доллара. Я не знаю ответа. Не сказал бы вам, если бы и знал. Вам я не нравлюсь...

— Встряхнитесь, Кларенс, вы мне очень нравитесь.

— Врешь, жестоко и бесчеловечно. — Две слезы скатились из его глаз и покатились по впалым щекам, как два серебряных шарика. — Не даете мне выпить. Заставляете меня рассказывать. Нечестно, не по-людски.

— Извините. На сегодня хватит выпивки. Вы же не хотите погубить себя.

— Почему бы и нет? Один во всем мире. Никто не любит меня. — Он вдруг горько зарыдал, так что все его лицо намокло от слез. Прозрачная жидкость, сочилась из его носа и рта. Рыдания сотрясали его, как вырывающиеся наружу волны.

Зрелище было не из приятных. Я пошел к выходу.

— Не уходите, — вымолвил он между рыданий. — Не оставляйте меня одного.

Бассет поднялся с кресла, споткнулся, как будто зацепился за невидимую проволоку, и вытянулся во весь рост на ковре, теперь уже отключившись полностью. Я повернул его голову немного в сторону, чтобы он не задохнулся, и вышел.

Глава 22

Воздух становился холоднее. Смех и оживленный говор все еще громко звучали в клубном баре, но во дворе музыка смолкла. Вверх по дороге, ведущей к автостраде, с напряжением гудела машина, за ней тарахтела другая. Вечер заканчивался.

В комнате спасателя, в конце цепочки кабинок, горел свет. Я заглянул туда. Там сидел молодой негр и читал книгу. При виде меня он закрыл книгу и поднялся. На обложке я с удивлением прочел: «Элементы социологии».

— Вы довольно поздно принялись за это чтение.

— Лучше позже, чем никогда.

— Как вы поступаете с Бассетом, когда он отключается?

— Он опять напился до бесчувствия?

— Лежит на полу в своем кабинете. Есть ли у него тут кровать для отдыха?

— Да, в задней комнате. — На его лице отразилась решимость. — Думаю, его надо пойти уложить, а?

— Моя помощь понадобится?

— Спасибо, нет. Я справлюсь один. У меня богатая практика. — Он улыбнулся мне не так механически, как прежде. — Вы — друг мистера Бассета?

— Не совсем.

— Он поручил вам какую-то работу?

— Можно сказать и так.

— Будете работать где-то здесь, в клубе?

— Частично.

Он постеснялся спросить, в чем заключались мои обязанности.

— Вот что хочу сказать: я уложу мистера Бассета в кровать, а вы пока не уходите. Я вернусь и приготовлю вам чашечку кофе.

— С удовольствием выпью кофейку. Между прочим, зовут меня Лью Арчер.

— Джозеф Тобиас. — У него было такое рукопожатие, которым можно согнуть подкову. — Несколько необычная фамилия, правда? Если хотите, можете оставаться здесь, в комнате.

Он поспешно вышел. Склад был забит сложенными пляжными зонтиками, стопками шезлонгов, спущенными пластиковыми кругами и пляжными мячами, Я разложил один шезлонг и растянулся на нем. Усталость подействовала на меня, как снотворное. Я заснул почти немедленно.

Когда я проснулся, Тобиас стоял спиной ко мне. Он как раз открыл на стене черный электрощит с рубильниками, опустил несколько из них, и ярко освещенная ночь снаружи, за распахнутой дверью, превратилась в серую мглу. Он повернулся ко мне и увидел, что я проснулся.

— Мне не хотелось вас будить. Вы выглядели таким уставшим.

— А вы никогда не устаете?

— Нет, почему-то я никогда не устаю. Устал один раз в жизни, но это случилось в Корее. Там я измучился до костей, толкал джип через глубокую грязь, которая у них там на дорогах. Хотите сейчас кофе?

— Да, пойдемте.

Он привел меня в ярко освещенную комнату с белыми стенами, над дверью которой было написано «Закусочная». На полке за стойкой булькала вода в стеклянном кофейнике. Стрелки часов на стене время от времени судорожно дергались. Они показывали без четверти четыре утра.

Я сел на один из высоких стульев с подушечкой возле стойки. Тобиас наклонился над стойкой, оперся на ее поверхность с совершенно невозмутимым выражением на лице.

— Кучулан, витязь Ольстера, — произнес он к моему удивлению. — Когда Кучулан уставал и изматывался в беспрерывных боях, он спускался на берег реки и начинал заниматься физическими упражнениями. Таким манером отдыхал. Я включил жаровню на случай, если вы захотите съесть яичницу. И сам, пожалуй, съем парочку, а то и три яйца.

— И я тоже.

— Три?

— Да, три.

— Не хотите ли вы для начала выпить томатного сока? Это способствует аппетиту.

— Давайте.

Он открыл большую банку и налил два стакана. Я приподнял свой стакан и посмотрел на содержимое. При флюоресцентном свете густой сок был похож на кровь. Я поставил стакан опять на стойку.

— Вам не нравится сок?

— По-моему, нормальный, — ответил я не очень убежденно.

— Что такое, сок не совсем чистый? — Он беспокойно разглядывал банку. — Если там что-то есть; то это попало туда на консервном заводе. Некоторые из этих крупных корпораций думают, что им сойдет с рук даже отравление, особенно теперь, когда у власти стоит правительство бизнесменов. Хотите, открою другую банку?

— Не беспокойтесь.

Я выпил красную жидкость. По вкусу она отдаленно напоминала томатный сок.

— Ну как, ничего?

— Очень хороший.

— Я было испугался, что с этим соком что-то не в порядке.

— Дело не в соке. Дело во мне.

Он достал шесть яиц из холодильника и разбил их на жаровне. Они приятно зашипели, побелев по краям. Тобиас сказал мне, не оборачиваясь:

— Но это не меняет смысла того, что я сказал о крупных корпорациях. Массовое производство и массовая продажа, конечно, имеют определенные социальные выгоды, но сами размеры всего этого отрицательно сказываются на человеческой природе. Мы достигли такой стадии, когда должны считаться с человеческими затратами. Как вам поджарить яйца?

— Слегка обжарить с обеих сторон.

— Так и сделаем. — Он перевернул яичницу лопаточкой и в тостер с четырьмя отверстиями вставил ломтики хлеба. — Вы сами намажете маслом поджаренные хлебцы, или мне их вам намазать? У меня есть специальная щеточка для масла. Я предпочитаю делать это сам.

— Намажьте мои тоже.

— Какой вы любите кофе?

— В такую рань — черный. У вас тут очень хорошо налажен сервис.

— Мы стараемся доставить удовольствие людям. Раньше я работал посыльным в закусочной, но потом перешел в спасатели. Зарабатываю ненамного больше, но у меня остается больше времени для занятий.

— Вы студент?

— Да. — Он положил яичницу на тарелки и разлил кофе по чашкам. — Держу пари: вы удивляетесь той легкости, с которой я объясняюсь.

— Вы как будто прочитали мои мысли.

Он расплылся от удовольствия и откусил кусочек тоста.

— Обычно я не позволяю себе много болтать здесь. Чем богаче становятся люди, тем меньше они хотят слушать, как негр выражает свои мысли правильно подобранными словами. Думаю, они считают, что нет смысла богатеть, если они не будут чувствовать превосходства над другими. Я изучаю английский язык по программам колледжа, но если бы я начал так говорить, то потерял бы работу. Люди очень чувствительны.

— Вы посещаете Калифорнийский университет?

— Подготовительный колледж. Готовлюсь поступить в университет. Черт возьми, — воскликнул он, — мне ведь всего двадцать пять лет, у меня много времени! Конечно, я бы продвинулся дальше, если бы взялся за это дело раньше. В армии я получил толчок, который заставил меня стряхнуть с себя глупое благодушие. — Он любовно закруглял свои фразы. — Однажды холодной ночью проснулся на холме, когда мы возвращались из Ялу. И вдруг меня осенило — бум! Я не понимал, что происходит.

— Вы о войне?

— Обо всем, о войне и о мире. О ценностях жизни. — Он отправил на вилке в рот кусок яичницы и начал жевать, важно глядя на меня. — Я понял, что не знаю, кто же я такой. Я сам и мой разум были закрыты какой-то маской, черной маской, и получилось так, что я не знал, кто я такой. Я решил выяснить это и стать человеком. Как вы считаете, не глупо ли я поступаю, приняв такое решение?

— Мне оно представляется разумным.

— В то время я думал так же, я и сейчас придерживаюсь такого же мнения. Еще кофе?

— Нет, мне достаточно. Наливайте себе.

— Я тоже пью только по одной чашке. Разделяю вашу склонность к умеренности. — Он улыбнулся при звуке этих слов.

— К чему вы стремитесь?

— Хочу стать учителем в школе. Учителем и тренером.

— Это хорошая перспектива.

— Еще бы. Я уверен в осуществлении своих планов. — Он сделал паузу, чтобы мысленно заглянуть в будущее. — Люблю рассказывать людям о важных вещах. Особенно ребятишкам. Мне нравится объяснять другим идеи, ценности. А чем вы занимаетесь, мистер Арчер?

— Я частный детектив.

Тобиас посмотрел на меня с некоторым разочарованием.

— Не скучное ли это занятие? Я имею в виду, что оно не очень-то способствует знакомству с различными идеями. Нет, — быстро добавил он, как бы боясь поранить мои чувства, — не подумайте, что я ставлю идеи выше других ценностей. Эмоции. Действия. Благородные поступки.

— Жизнь у Вас суровая, — заметил я. — Мы видим людей с худшей стороны. Кстати, как себя чувствует Бассет?

— Спит как убитый. Я уложил его в кровать. Отоспится, и никаких проблем. Мне ничего не стоит укладывать его в постель. Он относится ко мне довольно хорошо.

— Давно ли вы здесь работаете?

— Уже больше трех лет. Начал работу в закусочной и позапрошлым летом перешел в спасатели.

— Значит, вы знали Габриэль?

Он ответил чисто формально.

— Я знал ее. Я вам об этом сказал.

— Знали в то время, когда ее убили?

Выражение его лица полностью изменилось. Глаза утратили ясность, которая как будто растворилась где-то в глубине глаз. — Не знаю, на что вы намекаете?

— Ничего такого, что касалось бы вас. Не старайтесь прекратить разговор, Джозеф, просто потому, что я задал вам пару вопросов.

— Я его и не прекращаю. — Но голос его зазвучал скучно и монотонно. — Я уже ответил на все имевшиеся вопросы.

— Что вы этим хотите сказать?

— Вы знаете, что я хочу сказать, если вы сыщик. Когда Габриэль... Когда мисс Торрес... Когда ее убили, то первым, кого арестовали, был я. Они отвезли меня в участок к шерифу и беспрерывно допрашивали, меняя следователей, весь день и полночи, — Он повесил голову, вспоминая то время. Мне было неприятно, что он утратил свое хорошее настроение.

— Почему они остановились именно на вас?

— Никаких веских причин для этого не было. — Он закрыл глаза ладонью. При флюоресцентном освещении его рука выглядела пепельно-черной.

— Допрашивали они кого-нибудь еще?

— Конечно, когда я им доказал, что у меня есть алиби — ведь я вею ночь провел дома. Они забрали несколько алкашей и сексуальных извращенцев, которые живут в районе Малибу и по ущельям, и несколько оказавшихся здесь бродяг. Они задали также несколько вопросов мисс Кэмпбелл.

— Эстер Кэмпбелл?

— Да. Полагали, что именно с ней проводит вечер Габриэль.

— Откуда вам это известно?

— Тони сказал мне об этом.

— А где же она была в тот вечер на самом деле?

— Откуда же мне знать об этом?

— Я думал, вы можете догадываться.

— Значит, вы неправильно думали. — Его взгляд, до этого ускользавший от меня, снова остановился на мне. — Вы снова хотите расследовать это дело? Для этого вас нанял мистер Бассет?

— Не совсем. Просто по ходу расследования совсем другого дела снова и снова наталкиваюсь на Габриэль. Хорошо ли вы знали ее, Джозеф?

Он ответил осторожно:

Мы вместе работали. По воскресным дням она принимала заказы на бутерброды и напитки от людей, находившихся вокруг бассейна и в кабинках. Она была слишком неопытна, чтобы самой делать напитки и взбивать коктейли, этим занимался я. Мисс Торрес была очень славная, с ней было хорошо работать. Ужасно, что с ней это случилось.

— Как это случилось? Когда вы узнали об этом?

— Я находился вот в этой самой комнате, когда с пляжа вернулся Тони. Ее кто-то застрелил, думаю, вы это знаете, пристрелил и бросил тут же, неподалеку от клуба. Тони жил в домике совсем рядом. Он думал, что Габриэль вернется в полночь. Когда в полночь она не пришла, он позвонил домой к Кэмпбелл. Там ему сказали, что они не видели ее, и Тони отправился на поиски. Он нашел ее утром с пулевыми ранами, она лежала на песке, а рядом плескались волны. В тот день она должна была помогать миссис Лэмб, и первое, что сделал Тони, пришел сюда и сообщил о случившемся миссис Лэмб. — Тобиас облизал пересохшие губы. Он смотрел на меня невидящими глазами, погрузившись в прошлое. — Он стоял вот здесь, перед стойкой. Он долго не мог вымолвить ни слова. Не решался сказать миссис Лэмб о том, что Габриэль погибла. Правда, она заметила, что его надо утешить. Она вышла из-за стойки, обняла его и приласкала, как будто он был ребенком. И тут он рассказал ей о случившемся. Миссис Лэмб велела мне вызвать полицию.

— Вы сами звонили туда?

— Я собирался. Но Бассет оказался у себя в кабинете. Он и позвонил. Я пошел к пляжу и посмотрел вниз через сетчатый забор. Она лежала на песке, лицом к небу. Тони оттащил ее подальше от прибоя. Мне было неприятно видеть песок в ее глазах, мне захотелось спуститься и смахнуть песок с ее глаз, но я побоялся это сделать.

— Почему?

— Она была голая и казалась такой белой... Я опасался, что появятся копы и поймают меня там, и им могут прийти шальные мысли обо мне. Они появились, и дурацкие мысли обо мне у них тоже появились. Они арестовали меня в то же самое утро. Я предчувствовал это.

— Действительно?

— Надо же кого-то обвинить. Нас, негров, они считают виноватыми уже триста лет. Думаю, я предвидел, как они поступят. Мне не надо было сближаться, дружить с ней. К тому же дело осложнилось тем, что в моем кармане лежала принадлежавшая ей сережка.

— Какая именно сережка?

— Маленькая круглая перламутровая сережка. Она была сделана в форме спасательного круга с дыркой посередине, с надписью «Малибу, США». Дьявольщина заключалась в том, что... что другая такая же сережка висела в се ухе.

— Как к вам она попала?

— Я ее просто поднял, — ответил он, — и собирался отдать ей. Нашел возле бассейна, — прибавил он после небольшой паузы.

— В то же утро?

— Да. До того, как я узнал о ее смерти. Этот Марфельд и другие полисмены подняли большой шум из-за, этого. Думаю, они считали, что вопрос решен, но я доказал свое алиби. — Он издал звук — не то фырканье, не то стон. — Как будто я мог поднять руку на Габриэль, причинить ей боль!

— Вы любили ее, Джозеф?

— Я не говорил этого.

— Хотя это так, правда?

Он облокотился о стойку, подпер рукой подбородок, будто стараясь придать устойчивость голове, чтобы лучше думать.

— Я мог в нее влюбиться, — признался он, — если бы мне представилась такая возможность. Только между нами пролегла пропасть. Она была американка, наполовину испанского происхождения. И она в общем-то никогда не смотрела на меня как на человека.

— Такое отношение могло послужить поводом для убийства.

Я наблюдал за его лицом. Оно вытянулось, но он не проявил никаких других признаков волнения. Его худые щеки, оттопыренные губы напоминали вырезанную и отполированную маску, которую он держал на ладони.

— Вы сами не убивали ее, Джозеф?

Он поморщился, но не от удивления, а как будто я разбередил ему старую рану. Он печально покачал головой.

— Я бы не позволил и волосу упасть с ее головы, и вы это знаете.

— Ладно, не будем больше говорить об этом. Забудем про это.

— Я не желаю забывать этого. Вы либо заберете свои слова назад, либо уходите отсюда.

— Хорошо, я беру свои слова обратно.

— Вам вообще не стоило бы этого говорить. Она была моим другом. Я думал, что и вы относитесь ко мне дружественно.

— Простите, Джозеф. Но я обязан задавать такие вопросы.

— Почему вы обязаны? Кто вас заставляет? Вы должны быть осторожными в своих высказываниях о том, кто тут что сделал. Знаете, что сделал бы Тони Торрес, если бы думал, что я убил его девочку?

— Убил бы вас.

— Точно. Он пригрозил убить меня, когда меня выпустили из полиции. Единственное, что я мог сделать, — это убедить его, что не виноват. Его одолевают навязчивые мысли, которые пристают к нему как репейник. И он сохранил еще немало необузданной силы.

— Как и все мы.

— Я понимаю мистер Арчер. Чувствую по себе. Но у Тони этого больше, чем у других. В молодости он убил человека просто кулаками.

— На ринге?

— Не на ринге, и это не было несчастным случаем. Однажды он позвал меня в свою комнату, напился мускателя и рассказал эту историю.

— Когда это было?

— Пару месяцев назад. Думаю, эта история не давала ему покоя. Понимаете, мать Габриэль была такой женщиной... Он убил мужчину, с которым она путалась, и она ушла от него. У того мужчины был нож, поэтому судья во Фресно решил, что это было сделано в порядке самозащиты, но Тони винил себя. Потом он связывал это с Габриэль и говорил, что случившееся с ней было Божьей карой для него. Тони очень суеверен.

— Вы знаете его племянника Лэнса?

— Да, знаю. — По тону голоса Джозефа можно было понять, что он относится к нему отрицательно. — Когда-то он занимал мое нынешнее место, несколько лет назад, а я начинал работать в закусочной. Я слышал, что теперь он большая шишка. В это трудно поверить. Он был настолько ленив, что не мог даже как следует выполнять обязанности спасателя, дядя то и дело подменял его. Обычно уборку проводил Тони, а Лэнс занимался своими замысловатыми прыжками в воду.

— Как к нему относится Тони теперь?

Джозеф поскреб свою густую шевелюру.

— Наконец он его раскусил. Я бы сказал, он почти ненавидит его.

— До такой степени, что способен убить?

— Что значит весь этот разговор об убийствах, мистер Арчер? Кого-нибудь убили?

— Я вам скажу, если вы умеете хранить секреты.

— Я умею хранить секреты.

— Вижу, что умеете. Вашего приятеля Лэнса вчера ночью застрелили.

Он не поднял взгляда от стойки.

— Никаким приятелем он мне не был. Для меня он был никто.

— Но он много значил для Тони.

Тобиас медленно покачал головой.

— Мне не стоило бы говорить то, что я сказал о Тони. Он кое-что такое сделал, когда был молод и неуравновешен. Но он не сделает такой вещи опять. Он не тронет и мухи, если она его не кусает.

— Либо одно, либо другое, Джозеф. Вы сказали, что он ненавидит Лэнса.

— Я сказал: почти.

— Почему он его ненавидел?

— У него были для этого причины.

— Какие, например?

— Не буду говорить, если вы собираетесь использовать информацию против Тони. Этот Лэнс не годился даже для того, чтобы завязать шнурки на своих ботинках.

— Вы же предположили, что Тони мог бы его застрелить.

— Я нет. Это ваши домыслы, — упрямо ответил он.

Я настойчиво повторил:

— Вы сказали, что у него были причины. Что это были за причины?

— Например, Габриэль, — сказал он, глядя в пол. — Она начала гулять с Лэнсом, когда была еще девчонкой и посещала школу. Она сама мне об этом говорила. Он научил ее пить и делать кое-что другое. Если Тони пристрелил этого прохвоста, то сослужил людям хорошую службу.

— Может быть, но не себе. Все это рассказывала вам Габриэль?

Он кивнул в знак согласия, и его унылая тень кивнула вместе с ним.

— Были ли у вас интимные отношения с ней?

— Никогда не было такого, что вы имеете в виду. Она относилась ко мне так, как будто я был бесчувственный чурбан. Бывало, она мучила меня всеми этими своими рассказами... чему он ее научил. — Он поперхнулся. — Думаю, она не понимала, что терзает меня. Просто не догадывалась, что у меня тоже есть чувства.

— Вам свойственны глубокие чувства.

— Это верно. Иногда они просто захлестывают меня. Как тогда, например, когда она рассказывала мне, чего он хотел от нее. Он хотел, чтобы она поехала с ним в Лос-Анджелес и жила с ним в гостинице, а он бы приводил к ней мужиков. Тут я взорвался и рассказал об этом Тони. Тогда-то он и порвал с Лэнсом, помог уволить его отсюда и выгнал из своего дома.

— Габриэль уехала с ним?

— Нет, она этого не сделала. Я думал, если его не будет поблизости, то она исправится. Но оказалось, что она слишком далеко зашла. Он безвозвратно развратил ее.

— Что случилось с ней после этого?

— Послушайте, мистер Арчер, — сказал он довольно напряженным голосом, — вы можете накликать на меня беду. В мои обязанности не входит шпионить за членами клуба.

— Не хотите потерять это место?

— Дело не в этом месте. Я могу найти и другое. Но у меня могут быть серьезные неприятности.

— Виноват. Я не хотел пугать вас. Думал, вы сами хотели оказать мне услугу.

Глава 23

Он взглянул вверх, на свет. Лицо его не отражало вроде бы никакой внутренней нравственной борьбы. Но я чувствовал растущую в нем напряженность.

— Габриэль мертва. Какой смысл в том, что я буду о ней говорить?

— Есть ведь и другие девушки, с ними может случиться то же самое.

Его молчание затягивалось. Наконец он прервал паузу:

— Я не такой трус, как вы думаете. Я пытался кое-что сказать полицейским, когда они допрашивали меня по поводу сережки. Но они не захотели слушать.

— Что слушать?

— Я должен об этом сказать, и я скажу это. Габриэль фактически каждый день повадилась ходить в одну из кабинок и проводить там час или около того.

— Одна?

— Вы понимаете, что нет.

— Кто же был с ней, Джозеф?

— С ней уединялся мистер Графф.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно. Вы мало что знаете о Габриэль. Она была молода и глупа, гордилась, что такой мужчина, как Графф, мог проявлять к ней интерес. К тому же она просила меня выручить ее и брать заказы в других кабинках, когда... она была занята другим делом. Она не стыдилась, что я знал об этом, — горько прибавил он. — Она скрывала это от миссис Лэмб, старалась, чтобы та не узнала.

— Встречались ли они когда-нибудь здесь ночью? — спросил я. — Графф с Габриэль?

— Может быть, и встречались. Не знаю. Тогда я не работал по ночам.

— Она была в клубе в ту ночь, когда ее убили, — заметил я. — Это известно.

— Откуда это известно? Тони обнаружил ее на пляже.

— Из-за сережки, которую вы нашли. Где именно вы ее подобрали?

— В галерее перед кабинками. Но она могла обронить ее там в другое время.

— Не думаю, если на ней все еще была надета другая такая же сережка. Вы убеждены, что та сережка была на ней, или же вы слышали об этом от кого-то другого?

— Я знаю об этом с полной определенностью. Я видел ее своими собственными глазами. Когда они меня допрашивали, то повели меня вниз, где лежало ее тело. Они выдвинули ящик и велели мне посмотреть на нее. Я увидел маленькую белую сережку в ее ухе.

На его глаза навернулись слезы цвета синих чернил. Воспоминания нанесли ему сильный удар. Я сказал:

— Значит, незадолго до убийства она была в клубе. Если девушка теряет одну сережку, она не станет носить другую. А это значит, что у Габриэль даже не было времени, чтобы заметить эту пропажу. Вполне может быть, что она потеряла ее как раз в тот момент, когда ее убивали. Я хочу, Джозеф, чтобы вы показали мне, где нашли сережку.

Снаружи заря окрасила светом восточный небосклон. Редкие звезды таяли в утренней заре, как снежинки, падающие на теплый камень. Под свежим утренним ветерком поверхность бассейна рябила, как замкнутый кусочек моря.

Тобиас провел меня вдоль галереи примерно до середины бассейна. Мы прошли мимо закрытых дверей около полдюжины кабинок, включая ту, что принадлежит Граффам. Я заметил, что походка Тобиаса утратила пружинистость. Его кеды печально шлепали по бетону. Он остановился и повернулся ко мне:

— Это было как раз вот здесь. Я обнаружил сережку вот на этой маленькой решетке. — В небольшом углублении в бетоне виднелась круглая частая решетка из проволоки, закрывавшая сток. — Кто-то из шланга поливал пол в галерее и смыл сережку в этот сток. Я случайно заметил ее, когда она блеснула.

— Откуда вы знаете, что кто-то поливал пол из шланга вдоль галереи?

— Еще были видные мокрые пятна.

— Не знаете, кто это мог делать?

— Кто угодно, любой человек, который работал около бассейна. Или любой из членов клуба. Никогда не узнаешь, что могут сделать члены клуба.

— Кто в то время работал у бассейна?

— Я и Габриэль, главным образом, а также Тони и спасатель. Хотя нет, как раз в то время спасателя не было... До тех пор, пока я не занял это место летом. Спасателя заменяла мисс Кэмпбелл.

— Была она здесь в то утро?

— Думаю, что была. Да, я припоминаю, она была здесь. К чему вы клоните, мистер Арчер?

— Хочу выяснить, кто же убил Габриэль, почему, где и как.

Он прислонился к стене, подняв плечи. Его глаза и губы выделялись на фоне черно-базальтового лица.

— Ради Бога, мистер Арчер, не собираетесь ли вы опять указать своим пальцем на меня?

— Нет, я хотел бы только знать ваше мнение. Я думаю, Габриэль убили в клубе, может быть, как раз на этом месте. Убийца оттащил ее на пляж, или она сама доползла туда. Остался кровавый след, который надо было смыть. Одна сережка слетела, но ее не смыло.

— За маленькую сережку не уцепишься.

— Конечно, нет, — согласился я.

— Вы думаете, что это сделала мисс Кэмпбелл?

— Именно это я и хотел у вас узнать. Были ли у нее к тому причины, какие-то побуждения?

— Может быть, и были. — Он облизал губы. — Она сама нацелилась на мистера Граффа, но он не реагировал.

— Вам сказала об этом Габриэль?

— Она сказала мне, что мисс Кэмпбелл ревнует ее. Она могла бы и не говорить этого. Я и сам все видел.

— Что же вы видели?

— Какими злобными взглядами они глядели друг на друга всю ту весну. Они все еще оставались в каком-то смысле подругами, вы знаете, как это бывает у девушек, но уже не нравились друг другу так, как раньше.

Потом, сразу же после этого события, сразу после дознания, мисс Кэмпбелл снимается с места и уезжает в неизвестном направлении.

— Но она вернулась.

— Она вернулась, когда прошло больше года, когда все улеглось. Впрочем, она по-прежнему проявляла большой интерес к этому делу. Прошлым летом задавала мне массу вопросов. Она придумала версию о том, что вместе с сестрой Риной собирается писать статью в журнал, но думаю, что на самом деле интерес их объяснялся другим.

— Какого рода вопросы они задавали вам?

— Не помню, — устало сказал он. — Думаю, примерно такие же, что и вы. Вы задали мне уже не меньше миллиона вопросов.

— Вы сказали ей о сережке?

— Может быть, и сказал. Разве это имеет значение? — Он оттолкнулся от стены, побрел вдоль галереи, посмотрел на светлеющее небо. — Мне надо пойти домой и немного поспать, мистер Арчер. В девять утра надо приступить к работе.

— Я думал, вы никогда не устаете.

— У меня подавленное настроение. Вы всколыхнули многое из того, что я хотел забыть. В общем, вы заставили меня пережить много неприятных минут.

— Простите. Я тоже устал. Впрочем, все это будет оправдано, если удастся раскрыть убийство.

— Разве? Предположим, вам удастся это сделать. И что будет дальше? — Его лицо выглядело печальным в сером свете, а в голосе звучала прежняя горесть. — Случится то же, что было раньше. Полисмены возьмут это дело в свои руки и все прикроют, ничего из этого не выйдет, никого не арестуют.

— Значит, раньше было так?

— Я же говорю вам, что так и было. Когда Марфельд понял, что он не может упечь меня, то сразу же потерял интерес к этому делу. Ну, и я тоже потерял к нему интерес.

— Я пойду дальше Марфельда, если будет нужно.

— Ну, и что толку? Для Габриэль это слишком поздно, и для меня тоже. Для меня это всегда было слишком поздно.

Он повернулся и пошел прочь от меня. Я спросил его вдогонку:

— Хотите, я вас подвезу?

— У меня своя машина, — бросил он через плечо с достоинством.

Глава 24

Мне бы надо было провести эту беседу получше. Я подошел к краю бассейна — последний участок вечера, ощущая в груди утреннее биение сердца, когда остывшая кровь вяло бежит по жилам. С океана дул легкий ветерок. Он увлекал на запад туман, который клубился и переливался, как катаракта, и уходил в неизвестность. Кое-где открывались просветы, через которые виднелись куски океана цвета черного гранита.

Наверное, я увидел и узнал о случившемся еще до того, как осознал этот факт. Неподалеку от берега в воде покачивался кусок черного топляка с пучком корней на одном конце. Предмет двигался медленно, рывками, подталкиваемый чередой разбивающихся о берег волн. Отростки показались мне слишком гибкими, чтобы быть сучьями бревна. Очередная волна выбросила предмет на влажный коричневый песок. Я напряг зрение: то было вовсе не бревно, а человек в темном подпоясанном пальто. Он лежал ничком.

Калитка в заборе была закрыта на замок. Я поднял указатель «Не бегать» с тяжелым бетонным основанием и стукнул им по замку. Калитка распахнулась. Я спустился по бетонным ступенькам и перевернул Карла Штерна на спину. На его лбу образовалась глубокая вмятина: он ударился или его ударили тяжелым предметом. Рана на его горле зияла беззубой пастью, беззвучно вопиющей о помощи.

Я медленно побрел к своей машине. Арендованный автомобиль Штерна с массой хромированных деталей оказался припаркованным возле проволочного забора. Ветровое стекло, приборная панель и переднее сиденье были забрызганы кровью. Кровь была и на лезвии ножа, который валялся на коврике. Он был похож на нож Штерна.

Я не притронулся ни к чему. Смерть Штерна меня не касалась. Я автоматически доехал до дома и лег спать. Мне снился мужчина, который одиноко живет в краю рассыпающихся камней. Он без особой пользы тратит массу времени на то, чтобы сообразить, как располагались рассыпавшиеся камни в памятниках и зданиях, когда они были целы, и может руководствоваться только самими обломками. Ему припоминается какое-то устное предание о том, что когда-то там стоял город. И еще более неясное сказание или, может быть, сон, приснившийся во сне, о том, что построившие этот город люди или их потомки собираются когда-нибудь его восстановить. И ему хочется присутствовать при завершении работ.

Глава 25

В половине восьмого меня разбудили звонком из бюро обслуживания.

— Поднимайтесь и сияйте, мистер Арчер!

— Разве я могу сиять? Я как в тумане. Я лег спать примерно час назад.

— А я еще вообще не ложилась. И к тому же вы могли бы отменить свой заказ.

— Вот теперь я его отменяю, навсегда. — Я находился в таком редком настроении измотавшегося человека, когда либо все представляется в смешном свете, либо хочется плакать в зависимости от того, в каком положении находится ваша голова. — А теперь повесьте трубку, черт возьми, и дайте мне поспать. Это жестокое и непривычное наказание.

— Ба, но утро сулит столько сюрпризов! — Ее секретарский инстинкт подсказал, как лучше поступить. — Минуточку, не вешайте трубку. Вам была пара междугородных звонков, оба из Лас-Вегаса. Первый без двадцати два ночи, молодая дама вроде бы очень жаждала поговорить с вами, но не захотела назвать себя. Она сказала, что позвонит еще раз, но не позвонила. Понятно? Второй звонок раздался в четверть четвертого. Звонил доктор-практикант Энтони Ривз из больницы «Мемориал» и сообщил, что говорит по поручению больного по фамилии Джордж Уолл, который был подобран в аэропорту с ранениями головы.

— В аэропорту в Вегасе?

— Да. Говорит ли это вам о чем-нибудь?

Я почувствовал большое облегчение на душе, потом сообразил, что мне надо выползать из кровати и отправляться в международный аэропорт и садиться в самолет.

— Вера, вы не закажете мне билет?

— На ближайший самолет до Вегаса?

— Точно.

— Был и еще один звонок вчера после обеда. Звонил мужчина по фамилии Мерсеро из службы дорожного контроля. Он сказал, что «ягуар» зарегистрирован на имя Лэнса Леонарда. Это тот самый актер, которого застрелили вчера ночью?

— Это уже попало в утренние газеты?

— Вероятно. Я-то услышала по радио.

— Что еще вы слышали?

— Больше ничего. Это был краткий бюллетень-молния.

— Нет, — ответил я на ее вопрос. — Это другой человек. Как, вы сказали, его фамилия?

— Я забыла. — Она была жемчужиной среди других женщин.

Около десяти часов утра я уже разговаривал с доктором Энтони Ривзом в комнате больницы в штате Южная Невада. Он работал в ночную смену в отделении скорой помощи и провел предварительное обследование Джорджа Уолла, которого привезли помощники шерифа. Они обнаружили его на посадочной площадке аэродрома «Маккарэн», где он бродил как невменяемый. У него была рассечена щека, пробит череп и, возможно, сотрясение мозга. Джордж нуждался в абсолютном покое, по крайней мере, в течение недели и может быть госпитализирован на целый месяц. Ему нельзя ни с кем видеться.

Было бессмысленно спорить с молодым доктором Ривзом, на чьих губах еще не обсохло молоко. Я отправился на поиски сердобольной сестры и, в конце концов, нашел невысокую рыженькую толстушку в белом колпачке медицинских работников Лос-Анджелеса, на которую произвел впечатление мой старый значок специального помощника шерифа. Под его воздействием она провела меня в отдельную комнату с надписью на двери «Посетители не допускаются». В комнате находился один Джордж, он спал. Я пообещал не тревожить его.

Занавески на окнах были тщательно задернуты, свет в комнате не горел. Было сумрачно, и я едва различил белую забинтованную голову Джорджа на подушке. Я сел в кресло, которое стояло между его кроватью и другой, которая пустовала. Дышал он тихо и размеренно. Я и сам чуть не заснул под его сопение.

Из дремоты меня вывел крик боли. Сначала я подумал, что кричал Джордж, но это оказался человек за стеной. Он опять громко закричал.

Джордж пошевелился, застонал и сел, подняв обе руки к своему забинтованному лицу. Он покачнулся и чуть не упал с кровати. Я поддержал его за плечи.

— Полегче, приятель.

— Отпустите меня. Кто вы такой?

— Арчер, — ответил я. — Представитель знаменитой медсестры Флоренс Найтингейл.

— Что со мной случилось? Почему я ничего не вижу?

— Вы стянули повязку на глаза. А здесь и так темно.

— Где здесь? В тюрьме? Я нахожусь в тюрьме?

— Вы находитесь в больнице. Разве не помните, что попросили доктора Ривза позвонить мне по междугородному?

— Боюсь, не помню. Который сейчас час?

— Сегодня — субботнее утро, скоро будет девять.

Эти сведения произвели на него сильное впечатление. Он лег на спину, спокойно полежал некоторое время, затем спросил озадаченным тоном:

— Кажется, у меня пропал целый день.

— Успокойтесь. Вы же не хотите, чтобы этот день повторился.

— Я сделал что-нибудь не то?

— Я не знаю, что вы сделали. Джордж, вы задаете слишком много вопросов.

— Вы слишком легко бросаете меня, не так ли? — В нем нарастало чувство неловкости. — Думаю, я выглядел круглым идиотом.

— Время от времени то же самое происходит с каждым из нас. Но ваша мысль правильная.

Он стал нащупывать шнур выключателя у изголовья кровати, нашел его и дернул. Поправляя пальцами бинты на своем лице, он поглядывал на меня сквозь открывшиеся щели. Ниже повязки его распухшие губы высохли и потрескались. Он сказал с каким-то ужасом в голосе:

— Этот мопс в пижаме... Это он меня так разукрасил?

— Частично он. Джордж, когда вы его видели в последний раз?

— Вы должны это знать, вы были вместе со мной. Что вы имеете в виду, когда говорите «частично»?

— Ему помогали.

— Кто помогал?

— Разве вы не помните?

— Кое-что припоминаю. — Он говорил с детской неуверенностью. Физические и моральные потрясения основательно сбили с него спесь. — Это был какой-то кошмар. Это была какая-то мешанина из старых фильмов, которая вроде бы раскручивалась в моей голове. Только с той разницей, что я сам тоже был участником событий. Какой-то человек с пистолетом преследовал меня. Кадры все время менялись... Этого не могло быть на самом деле.

— Но так оно и было в действительности. Вы ввязались в ссору с охранниками компании на студии Саймона Граффа. Значит что-либо для вас имя Саймон Графф?

— Да, значит. Я лежал в кровати в каком-то паршивом домишке в Лос-Анджелесе, и кто-то, разговаривая по телефону, упомянул это имя. Тогда я встал, вызвал такси и попросил водителя отвезти меня к Саймону Граффу.

— Джордж, по телефону разговаривал я, в своем доме.

— Был ли я в вашем доме?

— Вчера. — Его память, кажется, функционировала в удобном для него режиме. Я не сомневался в его искренности, но меня это раздражало. — Вы также прихватили мой дерьмовый темно-серый костюмчик, принадлежавший мне. Он, кстати, обошелся в сто двадцать пять долларов.

— Правда? Виноват, сожалею об этом.

— Вы еще более пожалеете, когда получите от меня счет. Но оставим это. Как вы добрались со студии Граффа в Вегас? И что делали с тех пор?

Его налитые кровью глаза совершенно не отражали потуги памяти что-то отыскать среди отрывков воспоминаний.

— Мне кажется, что я летел на самолете. Может это быть?

— Так же, как и многое другое. Это был самолет компании или частный самолет?

После долгого молчания он сказал:

— Должно быть, частный. В нем было всего два человека, я и другой парень. Думаю, это был тот же самый человек, который гонялся за мной с пистолетом. Он сказал мне, что Эстер находится в опасности и что ей нужна моя помощь. Потом я потерял сознание или что-то со мной случилось. А затем я шел по улице, и перед моими глазами сверкало много вывесок. Я вошел в ту гостиницу, где она должна была находиться, но она уже ушла оттуда и служащий не знал, куда. — Какая гостиница?

— Не уверен, что помню. Вывеска была сделана в форме винного бокала или стакана для коктейля «Мартини». Может быть, «Драй Мартини»? Может такое быть?

— В городе есть такая гостиница. Когда вы там были?

— Когда-то в течение ночи. Я совершенно потерял счет времени. Остаток ночи, видимо, провел в поисках ее. Видел некоторых девушек, которые похожи на нее, но ее не было. Я все время терял сознание и приходил в себя уже в другом месте. Это было ужасно, в глаза светил яркий свет, вокруг толкались люди. Они думали, что я пьян. Даже полицейский решил, что я пьян.

— Забудьте об этом, Джордж. Все это позади.

— Я не могу забыть об этом. Эстер в опасности. Разве не так?

— Конечно, она может быть в опасности. Я не знаю. И о ней забудьте тоже. Неужели не можете этого сделать? Влюбитесь срочно в какую-нибудь сестру. С вашими данными — и победителя, и побежденного — уж в медсестру-то всегда можете влюбиться и жениться на ней. И, кстати, лучше ложитесь, а то сестра выдаст нам обоим.

Вместо того чтобы лечь, он выпрямился еще большие, спина его ссутулилась. Из щели между бинтами на меня пристально смотрели его покрасневшие глаза.

— С Эстер что-то произошло. Вы не хотите мне об этом сказать.

— Не говорите глупостей, малыш. Успокойтесь. Вы и так доставили мне много хлопот.

Он сказал:

— Если вы мне не поможете, я тут же поднимаюсь с кровати и ухожу отсюда. Кто-то должен что-то сделать.

— Далеко вы не сможете уйти.

Вместо ответа он сбросил с себя одеяло, опустил ноги с края высокой кровати, дотянулся до пола босыми ступнями и нетвердо встал на ноги. Колени его подогнулись, и он упал на пол, голова его раскачивалась на вялой, безвольной шее, как у подстреленной утки. Я поднял его и уложил в постель. Теперь он лежал не двигаясь, дышал часто и тяжело.

Я нажал кнопку вызова медсестры и встретился с ней, когда уходил из больницы.

Глава 26

«Драй Мартини» оказалась небольшой гостиницей, расположенной на краю старой игорной части города. Две старые дамы играли в карты на деньги в фойе, похожем на ящик и обитом сосновыми суковатыми досками. На лице портье навсегда застыло выражение веселости, которое люди обычно видят на лицах толстяков.

— Чем могу помочь, сэр?

— Я договорился встретиться здесь с мисс Кэмпбелл.

— Боюсь, что мисс Кэмпбелл еще не вернулась.

— А когда она ушла?

Он сложил руки на животе и переступил с ноги на ногу.

— Дай Бог памяти. Я заступил в полночь, она пришла примерно час спустя, пробыла, здесь ровно столько, чтобы переодеться, и опять ушла. И это было где-то около часу ночи.

— Вы наблюдательны.

— Такие бутончики, как она, я замечаю, — он цокнул языком.

— С ней был кто-нибудь?

— Нет, она пришла и ушла одна. Вы ее друг, да?

— Да.

— Вы знаете ее мужа? Здорового парня с рыжеватыми волосами?

— Знаю.

— Что с ним происходит? Он заявляется сюда посреди ночи и выглядит, как страх господний. Огромные рубцы на лице, кровь на волосах, что-то глупо вякает, как псих. У него появилась навязчивая идея о том, что его жена находится в опасности и что я тоже имею к этому отношение. Утверждал, что я знаю, где она находится. Мне стоило огромного труда отделаться от него.

Я посмотрел на свои часы.

— А вообще-то она могла попасть в беду. Она отсутствует уже одиннадцать часов.

— Не придавайте этому значения. Они иногда пропадают в городе сутками. Может быть, ей повезло в игре и она хочет воспользоваться удачей. Или у нее свидание. Кто-то, видно, отходил дубинкой ее мужа. Он действительно приходится ей мужем?

— Действительно. И его лупцевали многие. У него такая способность — натыкаться мордой на стенку. Сейчас он находится в больнице, и я пытаюсь разыскать ее по его просьбе.

— Частный сыщик?

Я кивнул.

— Есть ли у вас представление, куда она могла пойти?

— Я могу узнать, если это важно. — Он осмотрел меня с головы до ног, прикидывая стоимость моей одежды и содержимое моего кошелька. — Но это будет стоить...

— Сколько?

— Двадцать? — ответил он с вопросительной интонацией.

— Послушайте, я же не покупаю вас целиком.

— Ладно, десять, — быстро согласился он. — Это лучше, чем ни с того, ни с сего получить по физиономии.

Он взял купюру и пошел в заднюю комнату. Я услышал, как он начал разговаривать с кем-то по имени Руди. А возвратился с довольным видом.

— Я вызывал ей прошлой ночью такси и только что разговаривал с диспетчером. Он посылает сюда водителя, который ездил по вызову.

— Сколько это мне будет стоить?

— Это — ваше с ним дело.

Я ждал с внутренней стороны стеклянной входной двери, наблюдая за полуденным движением на улице. Машины были со всех концов страны, но большинство номерных знаков относилось к Южной Калифорнии. Этот поселок, примазавшийся к широко разбросанному Лос-Анджелесу, фактически был его пригородом.

Потрепанный желтый автомобиль оторвался от потока машин, ехавших на запад, и подъехал к бровке тротуара. Из него вышел водитель и направился к входу. Он не был старым, но лицо его обвисло, фигура ссутулилась, как у гончих, которых слишком долго кормят отходами. Я вышел на улицу.

— Это вы интересовались блондинкой?

— Совершенно верно.

— Мы не должны разглашать сведения о наших клиентах, если, конечно, не делается официальный запрос.

— Десять долларов звучат достаточно официально?

Он вытянулся по стойке смирно и отдал пародийное приветствие.

— Что вы хотели узнать, приятель?

— Когда вы заехали за ней?

— Четверть второго ночи. Я отметил на своем листе.

— И где высадили?

Он осклабился, показав желтые зубы, и сдвинул фуражку на затылок. Фуражка встала почти вертикально на выпуклом затылке.

— Не гоните, приятель. Давайте сначала взглянем на цвет вашей купюры.

Я заплатил ему.

— Я высадил ее на улице, — ответил он. — Мне не хотелось делать это в такое позднее время, но думаю, она знала, что делает.

— В каком месте?

— Это немного дальше Стрипа. Если хотите, могу показать. Проезд туда — два доллара.

Он открыл заднюю дверцу такси, и я сел. Согласно удостоверению на счетчике, его звали Чарльз Мейер. Он рассказал мне о своих проблемах, когда мы проезжали мимо фасадов зданий района Дисней-Модерн, где фамилии деятелей из Голливуда и Таймс-Сквер служили приманкой для анонимных миллионеров. У Чарльза Мейера оказалось много проблем. Выпивка способствовала его падению. Женщины разбили его жизнь. Азартные игры разорили его. Он нудно бубнил всю дорогу:

— Три месяца я вкалывал как проклятый в этом чертовом городишке, чтобы собрать кое-какие гроши, купить одежду, подержанную тачку и уехать отсюда. На прошлой неделе мне это почти удалось: я собрал двести тридцать баксов, расплатился с долгами. И тут заглянул в аптеку, чтобы купить инсулин. Сдачу мне сдали серебром — два доллара и полтинник. Просто ради забавы я бросил их в игровой автомат. И все — мне пришла крышка. — Он причмокнул. — Туда полетели все двести тридцать. Это заняло у меня немногим больше трех часов. На это я мастер.

— Вы можете купить себе билет для поездки на автобусе.

— Ну нет, сэр. Я буду торчать здесь, пока не приобрету колымагу послевоенного выпуска, как та, что у меня пропала, и приличную одежду. Я не вернусь опять в Даго, одетый как бродяга.

Мы миновали несколько строившихся зданий, обозначенных на щитах как новые гостиницы-клубы с замысловатыми названиями. Одно из строений — «Касбах» — принадлежало Саймону Граффу. Каркасы зданий поднимались на краю пустыни, как арматура для осуществления честолюбивых замыслов разных людей.

Район Стрип переходил здесь в длинную вереницу, мотелей, претендующих на роскошь. Чарльз Мейер развернулся и остановился перед одним из них, под названием «Фиеста Мотор Корт». Он повернул свое обвисшее лицо в мою сторону:

— Вот здесь я ее и высадил.

— Ее кто-нибудь встретил?

— Я никого не видел. Когда отъезжал, она была на улице одна.

— Но в то время здесь было движение?

— Конечно, движение тут никогда не замирает.

— Не показалось ли вам, что она кого-то ищет?

— Откуда мне знать? Мне показалось, что она не в своей тарелке, будто чем-то встревожена.

— Что значит встревожена?

— Ну, знаете, расстроена. Взвинчена, на грани истерики. Мне не хотелось оставлять ее одну, вот так. Но она велела уезжать, и я уехал.

— В чем она была одета?

— Красное платье, темное пальто, без шляпки. Одна деталь: она была на очень высоких каблуках. В тот момент я подумал, что она не сможет далеко уйти в таких туфлях.

— В какую сторону она пошла?

— Ни в какую. Она просто встала у кромки тротуара и стояла там все время, пока я ее видел. Вы возвращаетесь в гостиницу «Мартини»?

— Подождите меня несколько минут.

— Ладно. Но я оставляю счетчик включенным.

Хозяин мотеля «Фиеста Мотор Корт» сидел под зонтиком за столом в небольшом дворике рядом со своей конторкой. Он курил трубку и обмахивался засохшим пальмовым листом, как веером. Он был похож на счастливого македонца или расстроенного армянина. Дальше во дворе несколько черноглазых девушек, которые могли быть его дочерьми, развозили на тележках постельное белье по маленьким коттеджам.

Нет, он не видел молодую даму в красном платье. Он ничего не видел после половины двенадцатого вечера. В двадцать пять минут двенадцатого он вывесил табличку «Мест нет» и сразу же пошел спать. Когда я уходил, он грубо рявкнул на одну из черноглазых девушек, как будто хотел преподать мне урок того, как мне надо обращаться с женщинами, чтобы они не оказались в беде.

В соседней гостинице «Колониальная», в маленькой чистенькой конторке сидел маленький чистенький человечек с подрезанными усиками и северо-восточным акцентом. Нет, он точно не заметил молодой дамы, о которой идет речь, у него не бывает времени отвлекаться по пустякам. У него также есть дела поважнее, чем отвечать на вопросы по поводу чьих-то жен.

— Повернувшись, я пошел по улице в сторону города, мимо башни гостиницы «Фламинго» с потухшими неоновыми лампами, и попытал счастья в баре «Ранчо для туристов», гостиницах «Приветствуем путешественников» и «Оазис». Там я получил три разных ответа, но все отрицательные. Чарльз Мейер медленно двигался за мной на такси, постоянно улыбаясь и кивая.

Ранчо «Эльдорадо» представляло собой два ряда бледных курятников, украшенных гирляндами неоновых светильников. В конторе никого не было. Я звонил до тех пор, пока мне не ответили, ибо контора была расположена на углу улицы, близко от шоссе. Дверь открыла женщина с длинным носом, усыпанным вмятинами от удаленных угрей. У нее были черные глазки, а волосы закручены на бигуди. Она выглядела по-домашнему небрежной, и мне даже стало неловко перед ней. Для нее прозвучало бы практически оскорблением подробное описание очаровательной блондинки в красном платье.

— Да, — ответила она. — Я ее видела. — Глаза женщины сверкнули злобой. — Вчера ночью она стояла на углу десять или двенадцать минут. Не собираюсь судить других людей, но меня взбесило, как она преднамеренно выставляла себя напоказ, чтобы ее кто-нибудь подобрал. Я могу определить, когда девушка старается навязаться кому-нибудь. Но у нее это не получилось! — Голос женщины зазвучал мстительно. — Мужчин теперь не так легко обмануть, как раньше, никто возле нее не остановился.

— Что она вам сделала?

— Ничего. Мне просто не понравилось, как она навязывалась первому встречному под фонарем на углу улицы. Такое поведение вредит бизнесу. Я содержу мотель для семейных людей. Поэтому я не стерпела, вышла на улицу и сказала ей, чтобы она проходила дальше. Я это сделала вполне пристойно. Просто предложила ей спокойным тоном торговать своими прелестями где-нибудь еще. — Она сердито поджала губы. — Полагаю, она принадлежит к числу ваших друзей?

— Нет, я — детектив.

Ее лицо просветлело.

— Понятно. Ну что же, я видела, как она вошла в гостиницу «Дьюдроп». Это — второе заведение отсюда в сторону города. Пора уже кому-нибудь проверить этот рассадник беззакония. Вы ее ищете из-за какого-то преступления?

— Миловидность третьей степени.

Услышав это, она возмущенно захлопнула перед моим носом дверь. Отель «Дьюдроп» был обветшавшей оштукатуренной постройкой с перекосившимися ставнями и дверьми, которые нуждались в покраске. Дверь открыла женщина в замызганном махровом халате. У нее были завитые золотистые волосы, кожа опалена нещадным солнцем, за исключением белой груди, видневшейся из не совсем плотно запахнутого халата. Она перехватила мой взгляд, сама посмотрела на меня и позволила халату и двери раскрыться еще больше.

— Я ищу женщину.

— Какое приятное совпадение — а я ищу мужчину. Просто сейчас рановато для меня. Я еще не совсем очухалась от вчерашней выпивки.

Позевывая, она прикрыла рот кулачком, а другой рукой поспешно пригладила волосы. В ее дыхании чувствовалась смесь запахов джина и зрелой женщины. Босые белые ноги были не совсем чистыми.

— Заходите, не укушу.

Я вошел в контору. Она не посторонилась, и я вынужден был коснуться ее от плеча до колена. Она не проявляла ко мне особого интереса, просто привыкла так вести себя. Комната была неубранная и неопрятная, на регистрационном столике стояли два стакана со следами губной помады по краям. На полу валялись религиозные журналы.

— Вчера была большая вечеринка?

— О, да. Большой вечер. Пили коктейли до четырех утра, а в шесть проснулась и не смогла опять заснуть. Это дело с разводом... Что ж, не все еще потеряно.

Я готовился дать ей объяснение позаковыристей. Чтобы соответствовало выражению моего лица, может быть, доверчивому взгляду. Но она избавила меня от этого:

— Хорошо, Джо, не будем ходить вокруг да около. Вам нужна девица в красном платье.

— Вы хватаете мысли на лету.

— Да. Так вот, ее здесь нет. И я не знаю, где она находится. Вы из какой-то шайки или откуда?

— Забавный вопрос.

— Да, конечно, возмутительный. У вас — пистолет под мышкой, и вы не пограничник Дейви Крокетт.

— Вы разбиваете мои грезы.

Она пристально и мрачно посмотрела на меня. Ее глаза напоминали образцы каких-то минералов — малахита или медного сульфата, которые долго лежали где-то на полке и запылились.

— Послушайте, в чем дела? Девчонка сказала, что ее преследуют бандиты. Вы из их шайки, да?

— Я — частный детектив. Меня нанял ее муж, чтобы отыскать ее. — Вдруг я понял, что вернулся к той же точке, с которой начал это дело двадцать восемь часов назад, находясь в другом штате. Мне казалось, что прошло уже двадцать восемь дней. Или нет...

Женщина между тем говорила:

— Вот вы ее найдете по его просьбе, а что он думает с ней делать? Избить?

— Ухаживать за ней. Она нужна ему.

— Может быть. Но тогда что значит вся эта выдумка о бандитах? Я хочу сказать: она обманывала меня?

— Не думаю. Называла ли она какие-нибудь фамилии?

— Одну. Карл Штерн.

— Вы знаете, кто это?

— Да. Журнал «Сан» раскопал всю его подноготную и опубликовал на первой странице прошлой осенью, когда Штерн подал заявку на получение лицензии в игорном бизнесе. Но он же не может быть ее мужем?

— Ее муж — это симпатичный юноша из Торонто. Джордж Уолл. Какие-то друзья Штерна отходили его так, что он попал в больницу. Я хотел бы найти ее, пока они сами до нее не добрались.

— Вы серьезно?

— Совершенно.

— Что она такого сделала Штерну?

— Этот же вопрос я хочу задать ей. Где она сейчас?

Женщина опять посмотрела на меня своими глазами из минералов.

— Покажите свой документ. Дело не в том, что я очень доверяю документам. Парень, который развелся со мной, имел лицензию частного сыщика, но он оказался самым большим мерзавцем из всех, которых я видела.

— Я — не такой человек, — свои слова я сопроводил подходящей улыбкой и показал ей свое удостоверение.

Она остро взглянула на меня.

— Ваша фамилия — Арчер?

— Да.

— Может быть, это — странное совпадение... Или нет? Вчера ночью она пыталась дозвониться до вас, заказала личный разговор. Постучалась ко мне в дверь около двух часов ночи, выглядела довольно бледной и слабой и попросила разрешения воспользоваться моим телефоном. Я спросила ее, что случилось. Она не удержалась и рассказала мне о том, что ее преследуют бандиты, которые могут ее настигнуть. Она хотела позвонить в аэролорт, сесть на ближайший самолет и поскорее улететь отсюда. Я позвонила сама по ее просьбе, но билеты были только на утренние рейсы. Вот тогда-то она и пыталась дозвониться до вас.

— Зачем?

— Она мне не объяснила. Если вы ее друг, то почему не сказали мне об этом? Являетесь ли вы другом Рины Кэмпбелл?

— Кого? — переспросил я.

— Рины Кэмпбелл. Девушки, о которой вы говорите. Хоть и не очень умело, но я скрыл свое удивление.

— Думаю, что я ее друг. Она все еще здесь?

— Я дала ей таблетку нембутала и уложила в постель. С тех пор не слышала от нее ни звука. Возможно, она все еще спит, бедняжка.

— Я хочу увидеть ее.

— Это понятно. Но мы живем в свободной стране, и если она не захочет видеть вас, то вы не сможете ее заставить.

— Я не собираюсь навязываться ей.

— Лучше не надо этого делать, братишка. Попробуйте только обидеть девчонку, и я сама лично пристрелю вас.

— Она вам понравилась, правда?

— А почему бы и нет? Она действительно хорошая девочка, не хуже других. Мне неважно, что она там натворила.

— А у вас самой дела идут хорошо?

— Дела — о'кей! Лучше некуда, — она горько усмехнулась. — Когда-то они шли неплохо. Когда я была в возрасте Рины. Я пыталась сохранить немножко былой энергии для всяких непредвиденных случаев. Если вы неспособны на любовь и доброту к другим людям, то вам лучше превратиться в крысу и сидеть в своей норе.

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Я этого не говорила, но меня зовут Кэрол. Кэрол Буш. — Она протянула мне обветренную некрасивую руку. — Запомните: если она не захочет с вами встречаться, уходите.

Она открыла внутреннюю дверь, вошла в другую комнату и плотно закрыла эту дверь за собой. Я вышел на улицу, чтобы проконтролировать выходы. Чарльз Мейер все еще ждал в своей машине.

— Ну как, повезло?

— Не везет. Я бросаю это дело. Сколько я вам должен?

Он склонился внутрь машины, чтобы посмотреть на счетчик.

— Три семьдесят пять. Вы не хотите вернуться на машине обратно в город? Могу довезти вас за полцены.

— Я пройдусь. Мне нужна физическая зарядка.

Чарльз посмотрел на меня уныло и покорно. Он знал, что я соврал, и знал почему: потому что я не верил ему. Миссис Буш позвала меня с порога соседнего с конторкой помещения:

— Все в порядке, она встала и готова с вами побеседовать.

Глава 27

Хозяйка «Дьюдропа» осталась снаружи и позволила мне войти в комнату одному. В ней было сумрачно и прохладно. Темные сплошные жалюзи и тяжелые занавеси совершенно не пропускали света. Единственным источником освещения был торшер с абажуром. Девушка сидела на неубранной голливудской кровати, отвернув лицо от лампы.

Я понял, почему она так поступила, когда она забылась и повернулась в мою сторону. Ее веки распухли от горьких слез. Волосы зачесаны кое-как. Красное шерстяное платье походило на дерюгу. Казалось, что лишь за одну ночь она потеряла уверенность в том, что может целиком положиться на свою красоту: Она говорила тонким пронзительным голосом:

— Привет.

— Привет, Рина.

— Вы знаете, кто я такая? — произнесла она понуро.

— Да, знаю. Я должен был бы догадаться, что имею дело с сестрой. Где находится ваша сестра, Рина?

— Эстер попала в беду. Ей пришлось уехать из страны.

— Вы в этом уверены?

— Я не могу быть ни в чем уверенной с тех пор, как узнала, что Лэнс убит.

— Как вы об этом узнали? Вы мне не поверили, когда я сообщил вам об этом вчера ночью.

— Теперь я вынуждена поверить вам. В гостинице мне попала в руки лос-анджелесская газета, и в ней был заголовок... О его убийстве. — Ее веки с трудом поднялись вверх. За тринадцать часов ее темно-синие глаза претерпели внутренние изменения: они теперь больше видели, но увиденное им меньше нравилось. — Это моя сестра... Его убила Эстер?

— Она могла это сделать, но я сомневаюсь. Куда, как они вам сказали, она поехала: в Мексику, Канаду или на Гавайи?

— Они мне ничего не сказали. Карл Штерн считал, что будет лучше, если я об этом не узнаю.

— Какая вам отводилась в этом роль? Инсценировать для нее алиби?

— Думаю, да. Такова была задумка. — Она подняла опухшие глаза. — Пожалуйста, не стойте у меня над душой. Я готова рассказать вам все, что знаю, но, пожалуйста, не допрашивайте меня. Я провела ужасную ночь.

Пальцами она коснулась лба, и пальцы стали влажными. Рядом, на тумбочке, лежала пачка гигиенической бумаги «Клинекс». Я подал ей один листок, которым она вытерла лоб и высморкалась. Потом, к моему удивлению, заговорила тонким голоском, как звук флейты:

— Вы — хороший человек?

— Мне бы хотелось так думать... — Но ее искренность остановила меня. — Нет, — возразил я сам себе,— я таким не являюсь. Стараюсь им стать, когда помню об этом, но с каждым годом обстановка становится все более суровой. Это все равно, что пытаться подтянуться на турнике на одной руке. Можно всю жизнь тренироваться и все равно не сделать этого.

Она попыталась улыбнуться, но нежные края ее губ не смогли выдавить улыбку.

— Вы разговариваете, как порядочный человек. Зачем вчера ночью вы пришли в дом моей сестры? Как вы в него проникли?

— Со взломом.

— Почему? У вас что-то есть на нее?

— Нет, ничего личного. Ее муж просил меня найти ее. И я пытался это сделать.

— У нее нет мужа. Я хочу сказать, что муж Эстер умер.

— Это она вам сказала, что он умер, да?

— Разве это не так?

— Она солгала.

— Я знаю, — вздохнула Рина. — Но Эстер — моя сестра, и я ее люблю. Я всегда делала для нее все, что могла, и всегда буду поступать так же.

— И поэтому вы оказались здесь?

— Поэтому я нахожусь здесь. Лэнс и Карл Штерн сказали мне, что я могу избавить Эстер от большого горя, может быть, даже от тюремного заключения. Для этого я должна была лишь прилететь сюда под ее именем, зарегистрироваться в гостинице, а затем исчезнуть. Предполагалось, что я возьму такси, проеду до пустынного места мимо аэропорта, а Карл Штерн должен был меня подобрать. Но я его не увидела. Вместо этого я опять приехала сюда. Мои нервы не выдержали.

— Поэтому вы и старались связаться со мной по телефону?

— Да. Я задумалась, когда наткнулась на информацию о Лэнсе в газете. Подумала, что вы сказали мне правду о нем и, возможно, дадите правдивое объяснение всему. И вспомнила кое-что из сказанного вами вчера ночью — самое первое, что вы сказали, когда увидели меня в комнате Эстер. Вы приняли меня за нее и сказали, — она говорила очень старательно, как ребенок, который наизусть повторяет урок, — что были уверены, что я — то есть она — погибла...

— Да, я это сказал.

— Это — правда?

Я колебался. Она поднялась, немного пошатываясь, и схватила мою руку.

— Эстер погибла? Не бойтесь сказать мне, если это правда. Я в силах перенести такую весть.

— Извините, но ответа я не знаю.

— А вы как думаете?

— Думаю, что погибла. Думаю, ее убили вчера после обеда в доме на Беверли-Хиллз. И алиби, которое они пытаются инсценировать, предназначено не для Эстер. Это делается для того, кто ее убил.

— Простите меня. Но мне непонятно.

— Положим, она была убита вчера. Вы выдаете себя за нее, прилетаете сюда, регистрируетесь, потом исчезаете. Тогда в Лос-Анджелесе не возникнет вопросов о ее местонахождении.

— Но я стану наводить справки.

— Если вернетесь туда живой.

Она не сразу уловила смысл услышанного. Потом моргнула, и осознание нависшей опасности потрясло ее.

— Что, вы думаете, мне надо делать?

— Растворитесь. Исчезните, пока я не приму нужные меры. Но сначала вы должны рассказать мне, как все было. Вы не объясните мне: почему разрешили им использовать себя подсадной уткой? И насколько хорошо вы знали о проделках своей сестры? Рассказывала ли она о том, чем занимается?

— Она и не собиралась этого делать, но я догадывалась. Я согласна рассказать, мистер Арчер. В каком-то смысле я виновата так же, как и Эстер. И чувствую свою ответственность за все.

Она замолчала и посмотрела вокруг себя на желтые оштукатуренные стены. Казалось, ее ужаснуло уродство комнаты. Взгляд Рины остановился на двери за моей спиной, ужас исказил ее черты. Когда я повернулся, дверь распахнулась. Резкий солнечный свет ударил мне в глаза и отразился на трех пистолетах. Один находился в руках Фроста, два другие — у Лэшмана и Марфельда, сопровождавших Фроста. За ними была видна спортивная фигура миссис Буш, ползущей по гравию.

По улице катило к городу потрепанное желтое такси Чарльза Мейера. Он не оглянулся назад.

Все это я увидел в тот момент, когда сунул руку под мышку, к кобуре. Но я не успел достать револьвер. Напряженные полтора суток притупили мою реакцию, и я действовал не очень проворно. Хотя и сообразил, что они только и ждали появления оружия в моих руках. Я замер.

Фрост ехидно улыбнулся. На нем была разноцветная шелковая рубашка, широкополая шляпа с ленточкой в цвета рубашки и какие-то светлые фланелевые брюки, которые обычно носят теннисисты. Пистолет в его руке был немецкого производства. Его дулом он надавил мне в солнечное сплетение и забрал мой револьвер.

— Положите руки на голову. Какой приятный сюрприз!

Я положил руки на голову.

— Мне это тоже нравится.

— А теперь повернитесь.

Миссис Буш поднялась на ноги. Она закричала:

— Мерзкие, нахальные подонки! — Она вцепилась в спину ближайшего бандита. Им оказался Марфельд. Он развернулся и ударил ее по лицу дулом своего пистолета. Она упала ничком на землю. Ее волосы разлетелись во все стороны, как вспышка костра. Я не смолчал:

— Я убью вас, Марфельд.

Он обратил на меня свои веселые глаза, если можно допустить, что он мог веселиться:

— Вы и кто еще, паря? Вы не на подаче, вы водите, понятно?

Пистолетом он ударил меня по голове. Передо мной закачалось небо, как голубой шарик на веревочке.

Фрост резко сказал Марфельду:

— Прекрати и, Бога ради, не трогай женщину. — Тон его голоса несколько смягчился, когда он обратился ко мне: — Держите руки на голове и повернитесь кругом.

Я повиновался. Кровь сочилась через волосы и щекотала, стекая на лицо. Рина сидела на кровати, прижавшись к стене. Ноги она подобрала под себя и вся дрожала.

— Вы разочаровали меня, куколка, — заявил Фрост. — И вы тоже, Лью.

— Я сам разочаровался в себе.

— Да, после всех моих стараний дать вам хороший совет и после многих лет дружественных отношений между нами...

— Вы меня очень глубоко растрогали. Я был так же глубоко тронут, когда услышал вой гиены.

Фрост больно надавил дулом своего пистолета на мою правую почку. Марфельд зашел с другой стороны и расправил плечи.

— Не дело так говорить с Фростом.

Он взмахнул ребром ладони, намереваясь ударить меня по горлу. Я подтянул подбородок, чтобы закрыть гортань, и удар пришелся по рту. Я невольно издал звук «г-га» и попытался схватить Марфельда. Лэшман захватил мою правую руку и повис на ней всем весом. Правое плечо Марфельда опустилось. Кулак его полусогнутой руки врезался в мой живот, от чего я согнулся вдвое. Но скоро выпрямился, стараясь проглотить горечь во рту.

— С него достаточно, — скомандовал Фрост. — Лэш, не спускай его с прицела.

Фрост прошел мимо меня к кровати. Шел он вяло, опустил плечи. Его голос звучал сухо и устало:

— Вы готовы поехать сейчас, крошка?

— Где моя сестра?

— Вы знаете, что ей пришлось уехать из страны. Вы ведь хотите сделать для нее как лучше, правда? — Он склонился к ней, имитируя подобострастную лесть.

Она зашипела на него, обнажив все свои зубы:

— Я бы не показалась с вами на улице. От вас воняет! Я хочу видеть свою сестру.

— Вы поедете, даже если вас придется вынести. Итак, по коням.

— Нет. Не трогайте меня. Вы убили мою сестру.

Она сползла с кровати и бросилась к двери. Марфельд поймал ее за талию и, улыбаясь, боролся с ней, прижавшись животом к ее бедру. Потом он схватил ее ладонь, загнул пальцы в другую сторону и грубо ударил ее по голове. Она покорно остановилась возле аляповатой стены.

Я перестал ощущать пистолет, который был приставлен к моей спине. Образовался вакуум. Я резко повернулся. Лэшман плотоядно наблюдал осоловевшими глазами, как расправляются с молодой женщиной. Я успел отклонить вниз его пистолет до того, как он выстрелил. Затем вырвал у него оружие и саданул ему в лоб. Он рухнул в дверях.

Марфельд прыгнул мне на спину. Он был тяжелый и сильный. К тому же на его стороне оказалась инерция движения. Он охватил рукой мою шею и больно сжал ее. Продолжая его движение по инерции, я бросил его на дверную раму. Он чуть не оторвал мне голову, но свалился на Лэшмана лицом кверху. И получил от меня дулом пистолета между глаз.

Я повернулся к Фросту в то самое мгновение, когда тот выстрелил. Поэтому его пули впились в стенку, пролетев на порядочном расстоянии от головы. Я выстрелил в его правую руку. Пистолет звякнул, упав на пол. Я поднял его своей свободной рукой, выпрямился, прислонился спиной к стене и огляделся.

Над моей головой глухо стучал, и тарахтел в стене кондиционер, напоминая раненую птицу. Девушка с бледным как мел лицом все еще прижималась к противоположной стене. Фрост сидел на полу между нами, баюкая свою раненую руку. Кровь полосками стекала с его пальцев. Страх смерти, отразившийся в его глазах, теперь расползался по его лицу. В дверях валялись двое, голова Марфельда лежала на груди Лэшмана. Налитые кровью глаза Марфельда были обращены вверх, к глубокой синеватой зарубке на лбу. Если не считать его хриплого дыхания и шума кондиционера, в комнате стояла тишина.

Слегка покачиваясь, появилась миссис Буш. Один ее глаз распух и посинел, улыбчивый рот — в крови. Обеими, руками она держала автоматический пистолет 45-го калибра. Фрост взглянул на его дрожащее дуло и попытался залезть под кровать. Но просвет оказался слишком узким. Тогда он улегся на полу рядом с кроватью и заскулил.

— Пожалуйста, я — больной человек. Не стреляйте. Златокудрая женщина засмеялась.

— Посмотрите, как он ползает. Послушайте его нытье.

— Не убивайте его, — сказал я. — Это может показаться странным, но он мне пригодится.

Глава 28

Рина сидела за рулем «кадиллака» Фроста. Я поместился на заднем сиденье с Фростом. Она забинтовала его руку и из нескольких ванных полотенец гостиницы «Дьюдроп» сделала для него перевязь. Он сидел и гладил раненую руку, отказываясь говорить, только указывал дорогу.

За аэропортом мы сразу повернули в сторону гор, которые под солнцем казались обнаженными, сморщенными. Дорога поднималась вверх и, набирая высоту, становилась уже сложнее, превратившись в проселочную с гравийным покрытием. Мы преодолели первый низкий перевал, откуда открывался вид на плоскую равнину белого цвета без всякой растительности.

На вершине внутреннего склона, прислонившись к холму, стояло бетонное здание с куполообразной крышей. Приземистыми формами и отсутствием окон оно напоминало военный арсенал. И на самом деле, это была неиспользовавшаяся свалка военного снаряжения.

Фрост сказал:

— Она находится там.

Рина посмотрела через плечо. Нервничая, она надавила на тормоза, и машина резко остановилась. Мы вышли из машины под лучи яркого солнца. След выхлопов от реактивного самолета на небе напоминал белый шрам. Я сказал Рине, чтобы она оставалась в машине.

— Вы можете убрать пистолет, — посоветовал Фрост. — Кроме нее там никого нет.

Я велел ему идти вперед меня вверх по склону, к единственной двери. Она была обита ржавым железом. Дверь была приоткрыта. С запорного ушка свисал сломанный замок. Я раскрыл дверь пошире, наведя на Фроста пистолет. Из помещения пахнуло теплым воздухом. Пахло как из жаровни, в которой пригорело мясо.

Фрост попятился назад. Я заставил его идти впереди себя. Мы взошли на узкую платформу и стали напряженно вглядываться в темноту. Цементный пол свалки находился внизу, на расстоянии шести футов от уровня входной платформы. Наши тени на фоне проникающего света падали на пол внизу. Я отодвинул Фроста от квадрата света, который проникал внутрь, и увидел, что валялось на полу. Что-то засохшее, вроде мумии, почерневшее и истлевшее в огне, а не от времени.

— Это вы так с ней поступили?

Фрост ответил не очень уверенно:

— Черт, нет, это сделал ее муж. Вам следует с ним поговорить. Он последовал за ней сюда из Лос-Анджелеса, вы не знали об этом? Пристукнул и сжег ее труп.

— Вам надо было придумать что-нибудь получше, Фрост. Я недавно говорил с ее мужем. Вы доставили его сюда на самолете Штерна, чтобы подстроить дело так, будто это он совершил убийство. Возможно, на том же самолете вы привезли и тело. Однако эта фальсификация не удалась, эта гнусность у вас не пройдет. Не пройдет ни одна из ваших грязных затей.

Некоторое время он хранил молчание, которое делилось на еще более короткие отрезки миганием его век.

— Это придумал не я, а Штерн. И облить труп бензином — тоже его идея. Он предложил сжечь ее, чтобы нельзя было определить время ее смерти. Понимаете, она была уже мертвая. И единственное, что мы сделали, — это кремировали ее.

Фрост посмотрел вниз на останки. Увиденное вселяло в него страх, и он замолк. Вдруг он протянул ко мне здоровую руку, схватил меня за плечо и сжал его.

— Давайте уйдем отсюда, Лью. Я — больной человек. Не могу здесь оставаться.

Я отбросил его руку.

— Только тогда, когда скажете, кто убил девушку.

Опять воцарилось молчание, если не считать звука его дыхания.

— Ее убила Изабель Графф, — наконец выдавил он из себя.

— Откуда это вам известно?

— Это видел Марфельд. Видел, как она выбежала из дома вся растрепанная. Он вошел в дом и в гостиной обнаружил Эстер. Ее голова была разбита кочергой, а кочерга брошена рядом с телом. Мы не могли этого так оставить. Полицейским не составило бы труда выйти на Граффа, на его связь с Эстер.

— Какая у Эстер была связь с Граффом?

— Изабель думала, что они сожительствуют, скажем так. Как бы там ни было, но мне надо было что-то сделать с трупом. Я хотел скинуть его в океан, но Графф не позволил. У него есть дом на берегу океана, в Малибу. Потом Лэнс Леонард предложил другую, вот эту идею.

— Как Леонард попал в эту историю?

— Он был другом Эстер. Она взяла у него на время машину, и он как раз приехал, чтобы ее забрать. У Леонарда был ключ от дома, поэтому, войдя, он наткнулся на Марфельда и тело Эстер. У него были свои причины запутать это дело, поэтому он предложил подключить сестру. Обе сестры очень похожи друг на друга, они погодки, и Леонард знал их обеих. Именно он попросил сестру прилететь сюда.

— Что ее здесь ожидало?

— Об этом должен был позаботиться Карл Штерн. Но, похоже, Штерн решил полностью выйти из игры. Не знаю, как теперь он мыслит себе это.

— Вы несколько оторвались от реальности, — заметил я. — Когда-то вы сами были заводилой. С каких это пор стали позволять головорезам и преступникам думать за себя?

Фрост скривился и опустил голову.

— Я сам не свой. Последние три месяца сижу на наркотиках, по уши напичкан димеролем.

— Вы принимаете наркотики? Димероль?

— Мне осталось недолго жить, Лью. Мои внутренности разрушаются. В данный момент я испытываю ужасную боль. Мне не надо было бы мотаться.

— Вы и не будете больше мотаться. Вы будете сидеть в камере.

— Вы — крутой человек, Лью.

— Вы продолжаете называть меня Лью. Не делайте больше этого. Мне надо бы бросить вас здесь, чтобы вы сами отсюда выбирались.

— Но вы же не поступите так со мной? — Он опять уцепился за меня и начал быстро говорить: — Послушайте меня, Лью... мистер Арчер. Относительно итальянского дела. Я могу устроить вас на пятьсот долларов в неделю общей продолжительностью в двадцать шесть недель. Никаких обязанностей, никаких дел. Настоящие каникулы.

— Оставьте. Я не притронусь к вашему пятачку, даже если надену резиновые перчатки.

— Но вы ведь не бросите меня здесь?

— Почему бы и нет? Ее же вы бросили.

— Вы не понимаете. Я просто сделал то, что был обязан сделать. Мы оказались в ловушке. Девчонка сама виновата, а мы попались. У нее появился какой-то материал на босса и его жену, улики против них, и она передала эти материалы Карлу Штерну. Он, в общем-то, навязал нам эту сделку. Сам я поступил бы иначе.

— Поэтому за все, что вы сделали, отвечает Штерн.

— Я этого не говорю, но он давал команду. Мы вынуждены были сотрудничать с ним. Мы были вынуждены делать это на протяжении нескольких месяцев. Штерн даже заставил босса согласиться на использование своей фамилии в новой крупной операции Штерна.

— Какие же у Штерна есть улики против Граффа?

— Разве я могу сказать вам об этом?

— Вы мне об этом расскажете. Сейчас же. Вы начинаете надоедать мне, Фрост.

Он попятился назад, к дверному косяку. Свет падал на одну сторону его лица, и его профиль казался таким же тонким и белым, как лист бумаги. Как будто коррупция окончательно уничтожила его, оставив на образовавшейся пустоте только верхнюю оболочку.

— Пистолет, — ответил он. — Пистолет мистера Граффа. Год назад Изабель застрелила из него девушку.

— Где Штерн прячет этот пистолет?

— В банковском сейфе. Мне удалось узнать только это, но я не смог добраться до самого сейфа. Впрочем, вчера ночью пистолет был с ним, у него в машине. Он показал его мне. — Его тусклые глаза хищно блеснули. — Вы знаете, Лью, я уполномочен заплатить сто косых, за эту хлопушку. Вы — сильный, ловкий парень. Не могли бы вы изъять его у Штерна?

— Кто-то это уже сделал. Вчера ночью Штерну рассекли глотку. Но, может быть, вы знаете об этом, Фрост?

— Нет, я этого не знал. Но если это правда, положение меняется.

— Но не для вас.

Он вышел наружу. Внизу в белесом жару мерцала плоская долина. След от реактивного самолета, который рассекал небо, постепенно растворялся. В этом необжитом окружении стоявший на дороге «кадиллак» казался неуместным, похожим на космический корабль, который застрял среди гор на Луне, Рина стояла у подножия склона, обратив обеспокоенное лицо кверху. Я должен был передать ей страшную новость.

Глава 29

Гораздо позже, на залитой солнцем равнине мы смогли поговорить обо всем. Лерой Фрост, все отрицавший, протестовавший и требовавший адвокатов и докторов, был помещен вместе с Марфельдом и Лэшманом в арестантское отделение больницы. Останки Эстер Кэмпбелл перевезли в подвальное помещение того же здания для медицинского обследования. Я сообщил шерифу и прокурору достаточно сведений, чтобы арестовать Фроста и его людей по обвинению в возможном вымогательстве и по подозрению в убийстве. Я не надеялся, что эти обвинения будут доказаны. Решительные действия должны были развернуться в Калифорнии.

Пассажирский лайнер ДС-6 пробежал по взлетной дорожке и взмыл в голубое небо. В салоне было не больше дюжины пассажиров, и мы с Риной свободно разместились в полупустой передней части самолета. Когда погас указатель «Не курить», она закинула ногу за ногу и закурила сигарету. Не глядя на меня, сказала прерывающимся голосом:

— Полагаю, я обязана вам жизнью, как говорится в романах. Не знаю, чем могу за это отплатить. Несомненно, я должна предложить отдаться вам. Хотели бы вы этого?

— Перестаньте, — сказал я. — Вы пережили тяжелые минуты и допустили ошибку. Я был вовлечен во всю эту историю. Но вам не следует вымещать на мне свое возмущение.

— Я не собиралась подличать, — продолжала она с некоторой ядовитостью. — Я серьезно предложила вам свое тело, поскольку ничего другого предложить не могу.

— Рина, перестаньте болтать глупости.

— Я недостаточно привлекательна, вы это хотите сказать?

— Вы несете чепуху. Я не виню вас. Вам нанесена тяжелая травма.

Некоторое время она сидела, мрачно насупившись, и смотрела на китайскую стену гор, которые мы пролетали. Наконец, она сказала изменившимся, повеселевшим голосом:

— Вы совершенно правы. Я испугалась, ужасно перепугалась первый раз в жизни. На девушку это производит странное впечатление. Я почувствовала себя, как бы это сказать, как шлюха... Как будто потеряла для себя всякую цену.

— Эти ничтожества и хотели, чтобы вы так себя чувствовали. Если им удастся сломать нас, — то мы все скатимся на их уровень. И ничтожествам сойдет с рук все, все их проделки. Но они напрасно на это надеются. Ничтожество не пользуется нынче таким почетом, как когда-то, даже в Лос-Анджелесе. Вот почему пришлось строить Лас-Вегас.

Она не улыбнулась.

— Неужели это также ужасное место?

— Это зависит от того, с кем вы водите компанию. Вы выбрали себе самых скверных из всех, которые существуют.

— Я их не выбирала, и они не входят в мою компанию. И никогда не входили. Я их -презираю. Я предупреждала Эстер много лет назад, что Лэнс — это отрава для нее. И высказала Карлу Штерну в лицо все, что о нем думаю.

— Когда вы это сделали? Вчера ночью?

— Несколько недель назад. Я отправилась тогда на двойное свидание — с Лэнсом и Эстер. Может быть, это было глупо с моей стороны, но мне хотелось узнать, что происходит. Эстер пригласила для меня Карла Штерна, можете себе представить? Считалось, что он миллионер, а Эстер всегда верила, что деньги — очень важная вещь. Даже тогда она не могла понять, что я не буду подыгрывать Штерну. Да ивряд ли мне что-нибудь перепало бы от него, — продолжала она, скривившись. — Он интересовался мной не больше, чем я им. Вечер он провел в различных ночных клубах, нежно заигрывая с Лэнсом под столом. Эстер этого не замечала, или ей было это безразлично. По поводу некоторых вещей она не очень привередлива. Ну, а мне это было не безразлично, а за нее обидно. Наконец, я всех их отчитала и ушла.

— Что вы им сказали?

— Чистую, неприкрашенную правду. Что Карл Штерн — педераст, а возможно, и того хуже, и что Эстер — сумасшедшая, если якшается с ним и его красавчиком.

— Упоминали ли вы шантаж?

— Да, я сказала, что подозреваю шантаж.

— Именно тогда, Рина вы и навлекли на себя опасность. У Штерна появилась причина ликвидировать вас. Я почти уверен, что прошлой ночью он намеревался убить вас. Вам повезло, что он сам был убит.

— Неужели? Не могу поверить... — Но она этому поверила. Ее пересохшее горло не могло произнести ни слова. Она пыталась проглотить образовавшийся комок. — Просто потому, что я... потому что я что-то подозревала?

— Подозревали в шантаже и назвали педиком. Убить для Штерна ничего не стоило. Я просмотрел список его преступлений — сегодня после обеда мне передали полное досье на него. Неудивительно, что он не смог получить на свое имя лицензию на игровой бизнес. В тридцатых годах он входил в банду Анастасия. Подозревается в, участии более чем в тридцати убийствах.

— Почему же его не арестовали?

— Арестовали, но не смогли осудить. Не спрашивайте меня, почему. Спросите об этом политиканов, которые диктуют полицейским в Нью-Йорке, Нью-Джерси и Кливленде. Да и в других местах... Спросите у людей, которые голосуют за этих политиканов. Штерн, наконец, осел в Вегасе, но он принадлежит всей стране. Он работал на Лепке, на отчаянного парня Миллера в Кливленде, на Лефти Кларка в Детройте, на всеамериканскую банду в Лос-Анджелесе. Он закончил свои университеты у Сигеля, а когда Сигель получил свое, самостоятельно включился в преступный бизнес.

— Что же это за бизнес?

— Телеграфная связь для букмекеров на скачках, наркотики, проституция — все, что быстро приносит грязные монеты. Он стал миллионером, это верно, многократным миллионером. Только в «Касбах» кинул миллион. Мне непонятно, зачем ему надо было заниматься шантажом. Он не нуждался в деньгах.

Его воспитал синдикат, а шантаж был там одним из главных источников власти, после периода Мэффи. Нет, он гонялся не за деньгами. Он хотел приобрести положение. Имя Саймона Граффа давало ему возможность заняться законной деятельностью, пустить глубокие корни в сельской местности.

— И я помогала ему. — Ее лицо обострилось до того, что стало чуть ли не безобразным. — Я способствовала этому. Мне было бы лучше откусить свой язык.

— Пожалуйста, не делайте этого. Лучше расскажите мне, что вы имеете в виду?

Она глубоко вздохнула.

— Ну, во-первых, я работаю медсестрой в психиатрическом отделении... — Она осеклась. Ей было трудно начать свой рассказ.

— Об этом мне сказала ваша мать, — заметил я.

Она скосила на меня глаза.

— Когда это вы столкнулись с моей матерью?

— Вчера.

— Как вы ее нашли?

— Она мне понравилась.

— В самом деле?

— Мне вообще нравятся женщины, и я не слишком критически отношусь к ним.

— А я отношусь критически, — заявила Рина: — Я всегда относилась с подозрением к матери, к ее жеманности и позированию, к ее непомерным выдумкам. Она платила мне «взаимностью». Ее любимицей, ее дорогушей была Эстер. Или, наоборот, она сама была дорогушей для Эстер. Мать вконец испортила сестру и в то же время очень много от нее требовала. Больше всего она хотела огромного успеха для Эстер.

Пятнадцать лет я оставалась в стороне и наблюдала, как две девочки разыгрывают эмоциональный пинг-понг. Или понг-пинг. Но я была не таким уж невинным сторонним наблюдателем, я была третьим участником этой группы, человеком, который не симпатизировал двум другим. — Это прозвучало как речь, которую она много раз репетировала. В ее голосе звучала горечь, смешанная с чувством покорности. — Я вырвалась из этого круга, как только мать позволила мне это сделать, сразу же после окончания средней школы. Поступила на курсы медсестер в Санта-Барбаре и устроилась на работу в Камарильо.

Разговор о профессии и об отношениях в семье вернул ей самоуверенность. Она расправила плечи, грудь под блузкой обозначилась очень соблазнительно.

— Мать думала, что я свихнулась. В первый год мы рассорились в пух и прах, и с тех пор я редко встречалась с ней. Просто так уж получилось, что мне нравится ухаживать за больными, особенно за душевнобольными людьми. Видимо, это — ощущение, что ты кому-то нужна. Теперь меня больше всего занимает трудотерапия. Это я и делаю главным образом у доктора Фрея.

— Это тот самый доктор Фрей, который владеет санаторием в Санта-Монике?

Она кивнула.

— Я там работаю уже два года.

— Значит, вы знаете Изабель Графф?

— Еще бы. Ее определили в санаторий вскоре после того, как я начала там работать. Она лечилась там неоднократно и раньше. Доктор сказал, что это особый пациент. У нее шизофрения, знаете ли, она страдает ею уже двадцать лет, а когда болезнь протекает в острой форме, она переходит в параноидные галлюцинации. Доктор говорил, что галлюцинации были связаны с ее отцом, когда тот был жив. А теперь они концентрируются на мистере Граффе. Она думает, что он что-то замышляет против нее, и старается первая расправиться с ним. У нее мания преследования.

Доктор Фрей считает, что мистер Графф должен был бы ее изолировать в целях своей собственной безопасности. Изредка параноидные галлюцинации толкают ее к действиям. Я видела это своими собственными глазами. Доктор Фрей дает в этих случаях лечение метразолом, и постепенно она выходит из острой стадии заболевания, успокаивается. Но она еще не совсем пришла в себя во время того случая, о котором я говорю. Я и теперь не решусь стоять к ней спиной. Но доктор Фрей говорит, что она не опасна, а он ее знает лучше, чем я. И в конце концов, он же ведь доктор.

В середине марта он разрешил ей ходить по всей территории. Я не должна ставить под сомнение поступки доктора, но на этот раз он допустил ошибку. Она еще не была готова к свободе передвижения. Первое же небольшое происшествие вывело ее из себя.

— Что же произошло?

— Точно не знаю. Может быть, кто-то сделал необдуманное замечание или просто заговорил с ней не тем тоном. Параноики — это такие люди, которые напоминают приемник. Им достаточно получить слабый сигнал из окружающей атмосферы. Они тут же внутренне усиливают его до таких размерив, что ничего другого уже не могут слышать. Что бы там ни произошло, но Изабель сорвалась с места и пропадала всю ночь.

Когда она вернулась, то действительно была в ужасном состоянии. С этим жутким остекленевшим взглядом, как у рыбы, попавшейся на крючок. Ее сразу отбросило в то состояние, в котором она поступила в январе, даже хуже того.

— В какую ночь она пропадала?

— Двадцать первого марта, в первый день весны. Я никогда не забуду эту дату. В ту же ночь была убита девушка, которую я знала в Малибу, девушка по фамилии Габриэль Торрес. Я тогда не могла еще связать эти два события.

— Зато теперь можете?

Она рассудительно склонила голову набок.

— Об этом сообщила мне Эстер. Видите ли, она знала кое-что такое... что у Саймона Граффа и Габриэль была любовная связь.

— Когда об этом стало известно?

— Однажды прошлым летом, когда мы обедали вместе. Эстер была ужасно взвинчена тогда; обычно я оплачивала ее обед, когда могла. Мы сплетничали о разных вещах, и она коснулась этого дела. Кажется, это не давало ей покоя, в то время она вновь вернулась в клуб «Чаннел» и возобновила работу тренером по прыжкам в воду. Она-то и рассказала мне о любовной связи. Видимо, Габриэль откровенничала с ней. Совершенно не отдавая себе отчета в том, что делаю, я рассказала ей о бегстве Изабель Графф в ту ночь. Эстер отреагировала, как счетчик Гейгера, и засыпала меня вопросами. Я думала, она заботилась только о том, чтобы обнаружить убийцу своей подруги. Я полностью открылась перед ней и рассказала все, что знала об Изабель и ее побеге из санатория, о ее душевном состоянии, когда она туда вернулась.

В тот день я работала в утренней смене. И именно я ухаживала за ней, пока не пришел доктор Фрей. Изабель кое-как доплелась до санатория где-то перед рассветом. Она была в ужасном состоянии, не только психическом. Она была истощена физически. Теперь мне сдается, что она, видимо, шла, бежала и ползла по берегу океана всю дорогу от Малибу. Волны прилива, наверное, тоже ее накрыли, потому что одежда оказалась мокрой и обсыпанной песком. Для начала я приготовила ей горячую ванну.

— Сказала ли она вам, где была?

— Нет, она не сказала ни слова. Практически она не разговаривала несколько дней. Доктор Фрей опасался некоторое время, что у нее может наступить столбняк. Даже когда она вышла из такого состояния и опять начала разговаривать, она никогда не упоминала про ту ночь. Во всяком случае, при мне. Я наблюдала за ней в комнате ваяния, правда, было это позже — весной. Когда она лепила различные фигурки из глины. Кажется, я насмотрелась всяких ужасов в палатах душевнобольных, но меня поразили ее фигурки. — Она закрыла глаза, как будто отгоняя от себя вид этих фигурок, и продолжала, понизив голос: — Она лепила куколки — фигурки девочек, потом отрывала у них головы и разламывала их на куски, как это делают ведьмы в сказках. И ужасные игрушечные фигурки мужчин с огромными половыми органами. Диких зверей с человеческими лицами в позах совокупления. Пистолеты, части человеческого тела и другую мешанину...

— Это некрасиво, — заметил я, — но необязательно имеет какое-то значение, правда? Говорила ли она когда-либо об этих фигурках с вами?

— Нет, со мной не говорила. Доктор Фрей не поощряет тех медсестер, которые пытаются проводить психиатрическое лечение.

Она повернулась в своем кресле и задела меня своей коленкой, но быстро отдернула се. Ее темно-синие глаза взглянули мне в лицо. Казалось странным, что так много повидавшая девушка имеет такие невинные глаза.

— Хотите ли вы встретиться с доктором Фреем? — спросила она.

— Возможно, встречусь.

— Пожалуйста, не передавайте ему о нашем разговоре, хорошо?

— У меня нет никаких оснований это делать.

— Знаете ли, с моей стороны это — ужасное нарушение профессиональной этики, когда медсестра рассказывает о своих пациентах. Я ужасно переволновалась за эти несколько последних месяцев, с тех пор как я все выложила Эстер. Я была такой дурой. Думала, что хоть раз в жизни она была откровенна со мной, что она стремилась только выяснить правду о смерти Габриэль. Мне бы не следовало доверять ей столь конфиденциальную информацию. Теперь ясно, зачем она ей была нужна. Она решила использовать ее для шантажа миссис Графф.

— Как давно вы узнали об этом, Рина?

На какое-то время голос отказал ей, или отказала чистосердечность. Я ждал, когда Рина продолжит рассказ. Она глубоко задумалась, ее глаза стали почти черными.

— Трудно определить. Иногда вы вроде что-то знаете и в то же время не знаете. Когда любите человека, требуется очень много времени, чтобы поверить каким-то фактам. В общем-то, я подозревала обо всем этом практически с самого начала. С тех пор как Эстер оставила работу в клубе и стала жить, не получая никакого видимого дохода. Меня как озарило в тот ужасный день, о котором я вам рассказала. Карл Штерн важничал и хвастался своим новым положением в Вегасе и тем, как Саймон Графф попал ему под каблук. И тут же сидела Эстер, смотрела на него во все глаза и ловила каждое его слово. У меня появилось странное ощущение, что она хотела, чтобы я все это видела и считала, что дела у нее идут хорошо. Какого, дескать, она наконец-то добилась успеха. Вот тогда-то я и взорвалась.

— Как они к этому отнеслись?

— Я не стала ждать, как они прореагируют. Я ушла из этого заведения... мы находились в баре Дикси... и одна уехала домой на такси. Больше я не видела Эстер.

И больше не видела никого из них до вчерашнего дня, когда мне позвонил Лэнс.

— Чтобы попросить вас поехать в Вегас под ее именем?

Она кивнула.

— Почему вы согласились на это?

— Вы знаете причину. Я должна была устроить для нее алиби.

— Но вы не объяснили, почему вы захотели это сделать.

— Разве это надо объяснять? Я просто захотела сделать так. — Через некоторое время она добавила: — Полагала, что обязана сделать это для Эстер. В какой-то степени я так же виновата, как и она. Эта ужасная история не произошла бы, если бы не я. Я сама втянула ее в это дело и считала, что обязана помочь ей вырваться оттуда. Но Эстер к тому времени уже была мертва, верно?

Ее начало трясти так сильно, что застучали зубы. Я обнял ее за плечи и не отпускал, пока не пройдет приступ.

— Не вините себя чересчур.

— Как же я могу себя не винить? Разве вы не понимаете, что если Изабель Графф убила мою сестру, то в этом виновата я.

— Я этого не понимаю. Люди несут ответственность только за свои собственные поступки. К тому же я склонен сомневаться в том, что вашу сестру убила Изабель. Я не уверен даже в том, что именно она застрелила Габриэль Торрес. И не изменю своего мнения до тех пор, пока не получу надежных доказательств — признания, показаний свидетеля. Или не увижу пистолета, из которого она стреляла.

— Это просто слова.

— Нет, это не просто слова. Я сделал некоторые слишком поспешные выводы в этом деле.

Она не спросила меня, что я имею в виду, и поступила хорошо. У меня все еще не было окончательных ответов.

— Послушайте меня, Рина, вы совестливая девушка, и вам пришлось пережить несколько тяжелых ударов. Вы склонны винить себя в случившемся. Возможно, вас воспитали в таком духе, что вы принимаете на себя всю вину. — Рукой, обнимавшей ее, я почувствовал, как она вся напряглась.

— Это верно. Эстер была моложе и всегда попадала в истории, а мать винила меня. Но откуда вы это узнали? Вы очень хорошо разбираетесь в людях.

— Жаль, что я силен в этом главным образом задним умом. Как бы там ни было, но я уверен в одном: вы не виноваты в том, что случилось с Эстер, и вы не сделали ничего особенно плохого.

— Вы действительно в это верите? — В ее голосе звучало удивление.

— Конечно, я в это верю.

Рина была хорошей девушкой, как сказала миссис Буш. Но она была также очень уставшей девушкой, печальной и нервной. Некоторое время мы хранили неловкое молчание. Шум моторов изменился. Самолет прошел верхнюю точку своего полета и начал медленно снижаться в направлении Лос-Анджелеса и красного солнца. Перед приземлением Рина немного всплакнула на моем плече. Потом недолго вздремнула.

Глава 30

Моя машина была запаркована в международном аэропорту. Рина попросила подбросить ее домой к матери в Санта-Монику. Я так и сделал. Не зайдя к ним в дом, по проспекту Уилшайр я поехал сразу в санаторий доктора Фрея в Сан-Висенте. Территория санатория была окружена стеной. Там когда-то располагалось большое частное имение — на открытой местности между Соутелем и Брентвудом. Автоматические ворота открыл служащий в униформе. Он сказал мне, что доктор Фрей, возможно, обедает.

Центральное здание представляло собой белое строение в старинном английском стиле с более современными пристройками, раскинувшимися на склоне холма, спускающемся уступами. Доктор Фрей занимал бунгало для гостей, находившееся немного поодаль. На террасах прогуливались внешне вполне нормальные люди. Все было обычным, за исключением того, что они находились за сплошной стеной. С террасы дома Фрея открывался вид через стену вплоть до океана. На выпуклой поверхности океана сгущались туман и сумерки. Заходящее солнце озаряло сполохами горизонт, как будто там разбился и догорал огромный самолет.

Я поговорил с одетой в форму служанкой, с седовласой экономкой и, наконец, с самим доктором Фреем. Это был старый человек с покатыми плечами, одетый в обеденный костюм. В руке он держал бокал с коктейлем. На его лице рельефно отразились интеллект и сомнения. Морщины его больше углубились, когда я сообщил ему, что" подозреваю Изабель Графф в совершении убийства. Он поставил бокал на полочку над камином и встал там в довольно воинственной позе, как будто я угрожал центральной части его дома.

— Могу ли я считать, что вы — полицейский?

— Частный детектив. Позже собранную информацию я передам в полицию. Сначала я решил посетить вас.

— Я не испытываю особой признательности за это, — сказал он. — Не можете же вы в самом деле ожидать, что я стану обсуждать такой вопрос, как обвинение в убийстве, с незнакомым человеком. Я о вас ничего не знаю.

— Но вы знаете достаточно об Изабель Графф.

Он начал рассматривать свою ладонь с длинными пальцами.

— Я знаю, что я доктор, а она мой пациент. Что бы вы хотели узнать от меня?

— Вы можете сказать, что это обвинение беспочвенно.

— Очень хорошо, я это делаю. Для такого обвинения нет оснований. А теперь прошу прощения, я должен вернуться к своим гостям.

— Миссис Графф находится сейчас здесь?

На мой вопрос он ответил своим вопросом:

— Могу я знать, какую вы преследуете цель, наводя все эти справки?

— Погибли четыре человека, трое из них были убиты в течение последних двух дней.

Он не проявил ни малейшего удивления.

— Это были ваши друзья?

— Отнюдь, но они принадлежали к человеческому роду.

Он сказал с горькой иронией пожилого человека:

— Значит, надо понимать, что вы просто альтруист? Герой из голливудских фильмов в спортивном пальто? Вы собираетесь в одиночку чистить авгиевы конюшни?

— Я не такой честолюбивый. И я не на вашем попечении, доктор. Мы говорим об Изабель Графф. Если она убила четверых или одного человека, то ее надо изолировать так, чтобы она больше никого не смогла убить. Разве вы с этим не согласны?

С минуту он не отвечал. Затем сказал:

— Сегодня утром я подписал документы о сложении с себя своих добровольных обязательств в отношении нее.

— Означает ли это, что она сейчас находится на пути в клинику штата?

— Она должна была бы быть направлена туда, но боюсь, что этого не случилось. — В третий раз в течение трех минут он обнаружил чувство страха. — До того, как были предприняты действия в соответствии с этими бумагами, миссис Графф исчезла. Она оказалась более целеустремленной, чем мы предполагали. Я признаю свою ошибку. Мне надо бы поместить ее в отделение особого надзора. А тут она разбила окно повышенной крепости стулом и бежала, бежала в фургоне с бельем.

— Когда это случилось?

— Сегодня утром, незадолго до обеда. Пока что ее не обнаружили.

— Насколько энергично ее разыскивают?

— Об этом вам придется спросить ее мужа. Ее ищет частная полиция. Он запретил... — Доктор Фрей сжал губы и опять взял свой бокал. Когда он немного отпил, он продолжал: — Боюсь, что не смогу отвечать на другие вопросы. Если бы вы были официальным лицом... — Он пожал плечами, и кусочки льда звякнули в его бокале.

— Вы хотите, чтобы я пригласил людей из полиции?

— Если у вас есть улики.

— Я сам ищу у вас свидетельских показаний. Убила ли миссис Графф Габриэль Торрес?

— Мне это неизвестно.

— А как в отношении других?

— Я ничего не могу сказать.

— Видели ли вы ее и разговаривали ли с ней теперь?

— Конечно. Много раз. В последний раз сегодня утром.

— Была ли она в тяжелом душевном состоянии, способной на уголовное преступление?

Он устало улыбнулся.

— Здесь не зал суда, сэр. И вы задаете гипотетический вопрос, на который я не собираюсь отвечать.

— Мой вопрос не гипотетический. Застрелила ли она Габриэль Торрес в прошлом году в ночь на двадцать первое марта?

— Ваш вопрос, может быть, и не предположительный, но носит явно академический характер. Миссис Графф душевно больна в настоящее время, и она; была психически нездорова двадцать первого марта прошлого года. Она никак не может быть осуждена за убийство или за любое другое преступление. Поэтому мы оба теряем время, не правда ли?

— Но теряем мы лишь время. К тому же, мне кажется, я начинаю кое-что понимать. Практически вы признали, что стреляла именно она.

— Разве? Я так не думаю. Вы очень назойливый молодой человек. И очень надоедливый.

— Приходится таким быть.

— А мне нет. — Он направился к двери и открыл ее. Из другой части дома донесся смех. — А теперь, пожалуйста, отправляйтесь в другое место с вашим поднадоевшим шармом, или мне придется выкинуть вас отсюда.

— Один только вопрос еще, доктор. Почему она выбрала именно тот день в марте, чтобы скрыться? Может быть, ее кто-то посетил в тот день или днем раньше?

— Посетил? — Мне удалось вызвать у него удивление. — Я ничего не знаю ни о каких посетителях.

— Насколько мне известно, ее регулярно навешал здесь Кларенс Бассет.

Он посмотрел на меня полузакрытыми глазами, напоминая старую птицу.

— Уж нет ли у вас среди моих сотрудников платного агента?

— Все значительно проще. Я беседовал с Бассетом. Если хотите знать, именно он привлек меня к этому делу.

— Что же вы мне не сказали об этом? Я очень хорошо знаю Бассета. — Он закрыл дверь и сделал шаг в моем направлении. — Он нанял вас, чтобы расследовать дело об этих убийствах?

— Все началось с дела о пропавшей девушке и переросло в дело об убийстве еще до того, как ее обнаружили. Имя той девушки — Эстер Кэмпбелл.

— Да? Я знаю Эстер Кэмпбелл. Я знаком с ней на протяжении многих лет по клубу. Я принял на работу еесестру. — Он сделал паузу, его охватило некоторое возбуждение и потом прошло. Об этом говорило лишь небольшое дрожание руки, в которой он держал бокал. Он пригубил его содержимое, чтобы скрыть позвякивание. — Эстер Кэмпбелл тоже входит в число жертв?

— Вчера вечером ее убили кочергой.

— У вac есть основания думать, что это сделала миссис Графф?

Изабель Графф в этом замешана. Правда, я не знаю, насколько глубоко. Вероятно, она находилась на месте преступления. Ее муж, кажется, допускает мысль о ее виновности. Но это неубедительно. Изабель могли подставить. Другая возможность заключается в том, что ее могли использовать как орудие в этих убийствах. Я хочу сказать, что физически могла совершить их она, но ее побудил к этому кто-то другой. Способна ли она поддаться на такое подстрекательство?

— Чем больше я узнаю о человеческом разуме, тем меньше я знаю. — Он попытался улыбнуться, но это ему совершенно не удалось. — Я предсказал, что вы будете задавать гипотетические вопросы.

— Стараюсь этого не делать, доктор. Сдается, что вы сами на них напрашиваетесь. И вы не ответили мне на вопрос о посещениях Бассета.

— Ну, в них не было ничего необычного. Он навещал миссис Графф каждую неделю, иногда и более часто, когда она просила его об этом. Они были очень близки... Настолько, что в свое время были помолвлены и хотели жениться много лет назад, еще до ее теперешнего замужества. Иногда я думаю, что ей следовало бы выйти замуж за Кларенса вместо того человека, с кем она связала свою жизнь. Он обладает почти женской способностью понимать других, в чем она крайне нуждалась. Никто из них не способен нормально жить в одиночку. А если бы они поженились, могла возникнуть нормальная ячейка, — резюмировал он грустным тоном.

— Что вы имеете в виду, когда говорите, что никто из них не может жить самостоятельно?

— Относительно миссис Графф — это очевидно. Она страдает шизофренией с молодых лет. Она осталась в каком-то смысле подростком, хотя внешне и стала взрослым человеком. — Затем добавил с оттенком горечи: — Она не видела особой помощи со стороны Саймона Граффа.

— Известна ли вам причина ее заболевания?

— Этимология ее болезни все еще остается загадкой для меня, но в данном конкретном случае мне стало кое-что понятно. Она рано потеряла мать, а Питер Гелиопулос не был умным отцом. Он хотел, чтобы она скорее взрослела, и в то же время лишал ее настоящих человеческих контактов. В социальном плане она заменила ему жену, не достигшую даже половой зрелости. На ее плечи легли огромные обязанности, она стала маленькой хозяйкой, которая помогала отцу достичь честолюбивых целей. Но это была чрезвычайно уязвимая помощница. Такие обязанности оказались слишком тяжелы для девочки, которая, возможно, с рождения была предрасположена к шизофрении.

— А как обстоит дело у Кларенса Бассета? Он тоже душевно болен?

— У меня нет оснований так думать. Он — управляющий в нашем клубе, а не мой пациент.

— Вы сказали, что он не способен жить самостоятельно.

— Я имел в виду социальный и сексуальный аспекты. Кларенс — вечный холостяк, человек, который устраивает для других вечеринки, а сам довольствуется существованием на обочине жизни. Его интерес к женщинам ограничивается девушками и женщинами-неудачницами, вроде Изабель, которые так и не смогли выйти из детства. Все это типично и является часть его натуры.

— Его натуры в чем?

— В личной жизни. Его слабости требуют от него, чтобы он избегал каких-то потрясений. К несчастью, его способность приспосабливаться была несколько лет назад резко подорвана, когда умерла его мать. С тех пор он сильно запил. Я бы осмелился высказать предположение, что его алкоголизм является по существу попыткой самоубийства. Он в буквальном смысле заливает свое горе вином. Я подозреваю, что он был бы рад присоединиться к своей любимой матушке в могиле.

— Вы не рассматриваете его как представляющего потенциальную опасность для общества?

После некоторого раздумья доктор ответил:

— Может быть, и будет представлять. Желание смерти чрезвычайно противоречиво. Оно может быть направлено и против себя самого, и против других. Неполноценные люди иногда пытаются самоутвердиться в насилии. Вот пример: Джек-потрошитель, возможно, был мужчиной с большим элементом женственности, и он пытался уничтожить в себе эту черту, убивая настоящих женщин.

Абстрактные понятия носились и кувыркались в полутемной комнате, как летучие мыши.

— Не хотите ли вы сказать, что Кларенс Бассет может быть убийцей-рецидивистом?

— Никоим образом. Я говорил в общем плане.

— Какой смысл было говорить обо всем этом?

В его взгляде отразилось много различных чувств. В нем было сочувствие, трагические знания и усталость. Он надорвался в своих авгиевых конюшнях и разуверился в действиях человека.

— Я уже старый человек, — сказал он. — Я иногда не смыкаю глаз во время ночных дежурств и размышляю о возможностях человеческого существа. Знакомы ли вам новейшие межперсональные теории психиатрии? С концепцией «сумасшествие двоих»?

Я ответил отрицательно.

— К нам этот термин пришел в переводе с французского. Сумасшествие, насилие могут быть продуктом взаимоотношений, хотя участники таких отношений в индивидуальном плане могут быть абсолютно безобидными. Мои ночные размышления включали также Кларенса Бассета и Изабель. Двадцать лет назад их взаимоотношения могли привести к их свадьбе. Подобные отношения могли также выродиться и превратиться во что-то неизмеримо скверное. Я не говорю, что так оно и получилось. Но такую возможность вполне можно предположить. Такая возможность возникает, когда у двух людей появляются одинаковые подсознательные и запретные побуждения. Одинаковое желание смерти.

— Навещал ли Бассет миссис Графф перед ее побегом в марте прошлого года?

— Думаю, да. Мне надо будет проверить по журналам.

— Не беспокойтесь. Я сам спрошу его об этом. Скажите мне вот что, доктор Фрей: есть ли у вас какие-нибудь более существенные сведения, чем просто плоды ваших размышлений?

— Возможно, и есть. Но если они даже и есть у меня, я не смогу и не стану говорить вам об этом. — Он поднес руку к лицу, как бы от чего-то защищаясь. — Вы забросали меня вопросами, сэр, и им нет конца. Как я сказал, я уже старый человек. А сейчас у меня часовой обеденный перерыв, вернее сказать, закончился обеденный перерыв.

Глава 31

Когда я приехал в Малибу, наступила настоящая ночь. На стоянке у клуба «Чаннел» стояла всего одна машина — потрепанный довоенный «додж» с фамилией Тони на рулевой колонке. Никого не было видно внутри клуба и возле бассейна. Я постучал в дверь кабинета Кларенса Бассета, но никто не отозвался.

Пройдя вдоль галереи, я спустился по ступенькам к бассейну. Поверхность воды немного рябила от слабого, нехолодного ветерка с океана. Место казалось совершенно заброшенным. Я действительно оказался последним участником приема.

Воспользовавшись этим обстоятельством, я проник в кабинку Саймона Граффа. Дверь была заперта на замок с язычком, который было нетрудно выдавить. Я вошел внутрь помещения и включил свет, ожидая, что кого-нибудь обнаружу. Но комната была пуста, мебель и обстановка нетронуты, яркие картины спокойно висели на стенах.

Время текло сквозь меня, затрагивая нервные окончания, горячило кровь в венах, оставаясь неуловимым, как само дыхание. У меня было недремлющее чувство, которое иногда приходит к человеку на заключительной стадии запутанного дела, когда вы можете видеть, что происходит за углом, если того пожелаете, и можете заглянуть в потемки человеческой души.

Я открыл створчатые двери в раздевалки. В каждой раздевалке была задняя дверь, которая выходила в коридор, ведущий в душевые. В раздевалке справа стоял стальной серый шкаф с замком, лежала различная мужская одежда для пляжа: халаты, купальники, легкие шорты, спортивные рубашки и теннисные кеды. Другая раздевалка, с левой стороны, которая, должно быть, принадлежала миссис Графф, была совершенно пустой, если не считать деревянной скамьи и пустого гардеробного шкафа.

Я включил верхнюю лампу, толком не зная, что ищу. Что-то неопределенное и все же конкретное. Двигало мною какое-то неосознанное чувство, я хотел воссоздать картину той весенней ночи, когда Изабель Графф убежала из санатория и погибла первая девушка. Я вспомнил слова Изабель: «Какое-то мгновение я оставалась там и наблюдала через дверь, прислушиваясь к самой себе. Пожалуйста, налейте мне вина».

Я закрыл дверь в раздевалку. Жалюзи висели неплотно, не были опущены и закрыты, с тем чтобы кабинка хорошо проветривалась. Встав на носки, я смог заглянуть через просвет в оконных переплетах в другую комнату. Изабель могла бы сделать то же самое, встав на скамейку.

Подтянув скамью к двери, я встал на нее и увидел на краях жалюзи, в шести дюймах ниже уровня своих глаз, ряд пятен, напоминавших отпечатки губной помады, потемневшие от времени. Я обследовал нижнюю сторону гладкой деревянной полоски жалюзи и обнаружил там аналогичные пятна. Меня укололо болезненное чувство, и неприглядная картина происходившего вырисовывалась в сознании. Стало больно за женщину, которая стояла в темноте на этой скамейке, заглядывала в другую комнату через щели между планками жалюзи и, наблюдая то, что происходило в раздевалке мужа, в отчаянии кусала деревянную планку.

Я выключил верхний свет, вышел в прихожую и остановился возле литографии Маттиса «Голубой берег». Я чувствовал огромную потребность увидеть этот замечательный, хорошо устроенный мир, которого в действительности никогда не было. Такой мир, в котором никто не жил и не умирал, в котором солнце никогда не садилось.

Позади меня кто-то тихонько кашлянул. Я обернулся и увидел в дверях Тони, силуэт которого ярко выделялся на свету.

— Мистер Арчер, вы взломали дверь?

— Да, взломал.

Он укоризненно покачал головой и нагнулся, чтобы увидеть нанесенный замку ущерб. Четкая царапина пересекала гнездо замка, дерево тоже было слегка помято. Коричневый палец Тони ощупал царапину и вмятину.

— Мистеру Граффу это не понравится, он очень ревниво относится к своей кабинке. Он обставлял ее сам, не то что другие.

— Когда он это делал?

— В прошлом году, до начала летнего сезона. Он прислал своих декораторов, все отсюда выкинул и обставил совершенно заново. — Он смотрел серьезно, мрачно, не моргая. Потом снял фуражку и погладил подернутые сединой волосы. — Замок на воротах тоже вы сбили?

— Да. Кажется, я сегодня поддался духу разрушения. Это имеет значение?

— Копы думают, что имеет. Капитан Спиро снова и снова спрашивал меня, кто взломал запор на воротах. Они обнаружили еще одного мертвеца на побережье, знаете ли вы об этом, мистер Арчер?

— Карла Штерна?

— Да, Карла Штерна. Одно время он был менеджером у моего племянника. Капитан Спиро сказал, что это было еще одно убийство среди гангстеров, но я не знаю. А как думаете вы?

— Я сомневаюсь в этом.

Тони присел на корточки на пороге открытой двери. Казалось, ему неприятно входить внутрь кабинки Граффа. Он опять почесал голову и провел большим и указательным пальцами по своему лицу, к краям рта.

— Мистер Арчер, что случилось с моим племянником Мануэлем?

— Вчера ночью в него стреляли, он убит.

— Это я знаю. Капитан Спиро сказал мне, что он мертв, застрелен в глаз. — Указательным пальцем Тони дотронулся до века своего левого глаза. Его поднятое кверху лицо напоминало потрескавшуюся посмертную маску из глины.

— Что еще сказал Спиро?

— Не знаю. Сказал, что, может быть, это тоже дело рук гангстеров, но я не знаю. Он спросил меня, были ли враги у Мануэля? Я сказал ему, да, у него был один большой враг — Мануэль Торрес. Что я могу знать о его жизни, о его друзьях? Он вырвался от меня уже давно и покатил своей дорогой, прямо в преисподнюю на своей приземистой машине. — На его лице, похожем на неподвижную индейскую маску, живые мрачные глаза выражали большое горе. — Не знаю, я не смог совсем вырвать из сердца этого мальчишку. Одно время он был для меня как родной сын. — Его опущенные плечи двигались вместе с дыханием. Он продолжал: — Я собираюсь бросить это место. Оно принесло несчастье мне и моей семье. У меня все еще есть друзья во Фресно. Мне надо было оставаться там, никуда не уезжать. Я допустил такую же ошибку, как и Мануэль, думал, что поеду и добуду все, чего захочу. Но мне не позволили этого сделать. Я остался ни с чем — ни жены, ни дочери, ни племянника.

Он сжал кулак, ударил себя по скуле и оглядел комнату с чувством смутного ужаса, как будто это было прибежище богов, которое он оскорбил. Комната напомнила ему о его обязанностях.

— Что вы здесь делаете, мистер Арчер? Вы не имеете права находится здесь.

— Я ищу миссис Графф.

— Почему вы не сказали об этом? Вам не надо было ломать замок. Миссис Графф находилась здесь несколько минут назад. Она хотела повидать мистера Бассета, но его здесь не оказалось.

— А где миссис Графф находится сейчас?

— Она пошла на пляж. Я пытался остановить ее, но она не стала меня слушать. Как вы думаете, не позвонить ли мистеру Граффу?

— Если вы сможете с ним связаться. А где Бассет?

— Не знаю. До этого он начал паковать свои вещи. Возможно, он уезжает куда-нибудь в отпуск. Он всегда ездит в Мексику, когда здесь закрывается сезон. Показывал мне цветные фотографии...

Я вышел и пошел к другой стороне бассейна, а он продолжал говорить в пустой комнате. Ворота в заборе были открыты. Двадцатью футами ниже пляж сбегал к океану, обозначившись колыхающейся кромкой белой пены. Вид океана вызвал во мне какое-то тошнотворное чувство. Он напомнил о трупе Карла Штерна, полоскавшемся среди волн.

Волны набегали на линию прилива как привидения, а разбивались как что-то солидное и ощутимое. За ними на берег наползала плотная стена тумана. Я спустился по бетонным ступенькам, привлеченный каким-то звуком, который раздался среди шума прибоя. Оказалось, это Изабель Графф разговаривала, обращаясь к океану, голосом, похожим на крик чайки. Она подзадоривала океан налететь и схватить ее. Она присела, подогнув колени, почти у самой воды и трясла кулаком в сторону ревущего океана.

— Старая вонючая лужа, я тебя не боюсь!

Ее профиль выдавался вперед, на светлом Лице блестели черные глаза. Она услышала, как я подходил к ней, съежилась, закрыв рукой лицо.

— Оставьте меня в покое. Я не вернусь туда. Я скорее умру.

— Где вы пропадали весь день?

Ее влажные черные глаза выглядывали из-под руки.

— Вас это не касается. Уходите.

— Думаю, мне надо остаться с вами.

Я сел рядом с ней на уплотненный песок, так близко, что коснулся ее. Она отпрянула от этого соприкосновения, но не отошла. Ее черноволосая неухоженная голова неожиданно повернулась ко мне. И она произнесла своим обычным голосом:

— Хелло.

— Здравствуйте, Изабель. Где вы пропадали весь день?

— Преимущественно на пляже. У меня возникло настроение совершить длительную прогулку. Маленькая девочка дала мне мороженое, но заплакала, когда я взяла его у нее. Я — старая ведьма. Но это было все, что я съела за весь день. Я обещала ей выслать чек, но боюсь идти домой. Там может оказаться этот мерзкий старик.

— Какой мерзкий старик?

— Тот самый, который стал ухаживать за мной, когда я приняла сонные таблетки. Я видела его, когда потеряла сознание. Из его рта пахло гнилью, как от отца, когда он умер. И вместо глаз у него были черви. — Она что-то замурлыкала себе под нос.

— У кого были такие глаза?

— У старого посланца смерти с длинной белой нечищеной бородой. — У нее было безобразное и неопределенное настроение. Она еще не слишком свихнулась, чтобы не понимать, что она несет, просто «поехала по фазе», раз начала такое говорить. — Он начал за мной ухаживать, но я очень устала. И вот вам, утром я была опять на старом месте с теми же разгоряченными и хладнокровными бегающими людьми. Что мне делать? Я боюсь воды. Мне невыносима сама мысль о насильственных путях, а сонные таблетки не помогают. Они просто выкачивают вас, заставляют ходить взад и вперед, пить кофе, и вот вы опять на старом месте.

— Когда вы пытались принимать сонные таблетки?

— О, очень давно, когда отец заставил меня выйти замуж за Саймона. Я любила тогда другого мужчину.

— Кларенса?

— Он был единственным, кого я когда-либо любила. Клар был так ласков со мной.

Стена тумана закрыла черту пенящейся воды и приблизилась к нам вплотную. Прибой шумел в тумане, как разозлившийся посетитель. Я не знал, что мне делать — смеяться или плакать. Я посмотрел на ее лицо, которое близко склонилось ко мне — бледный призрак с двумя большими темными глазницами, отнюдь немолодое, но в туманную ночь оно больше чем когда бы то ни было выглядело лицом ребенка, а не женщины. Заблудившийся ребенок, который заблудился и погиб, пытаясь найти дорогу.

Голова Изабель легла на мое плечо.

— Я запуталась, — устало сказала она. — Весь день пыталась найти в себе мужество броситься в воду. Что мне делать? Я не могу вечно оставаться в комнате.

— Самоубийство, согласно религии, грех.

— Я совершала более тяжкие грехи.

Теперь туман окутал нас со всех сторон, и мы оказались в среде, состоявшей из воздуха, воды и холода, пропитанного запахом рыбы. Наш мир превращался в преддверие ада, где можно было говорить что хочешь. Изабель Графф сказала:

— Я совершила самый тяжкий грех. Они были вместе на свету, а я находилась в темноте. Затем свет резанул мне глаза, как осколок стекла, но я видела, куда надо стрелять. Я выстрелила ей в пах, и она умерла.

— Это произошло в вашей кабинке?

Она слабо кивнула. Я скорее почувствовал этот кивок, нежели увидел его.

— Я застала ее там с Саймоном. Она доползла сюда и здесь, на пляже, умерла. Нахлынули волны и унесли ее. Я бы хотела, чтобы они унесли и меня.

— Что случилось с Саймоном в ту ночь?

— Ничего. Он убежал. Чтобы делать то же самое на следующий день, потом опять и опять. Он пришел в ужас, когда я вышла из своей кабины с пистолетом в руке. Именно его я и хотела застрелить, но он улизнул в дверь.

— Где вы взяли пистолет?

— Это был пистолет Саймона. Он хранил его в закрывавшемся на ключ ящике. Он сам научил меня из него стрелять, на этом самом пляже. — Она дрожала под моей рукой, обнимавшей ее. — Что вы думаете обо мне теперь?

Мне не пришлось ей отвечать. Где-то над нашими головами раздался голос, зовущий настойчиво: «Изабель! Изабель!»

— Как это? Не позволяйте им захватить меня. — Она повернулась и сжала мою руку. Ее руки были холодны, как лед.

Голос, шаги и свет фонаря спускались одновременно по бетонным ступенькам. Я встал и пошел им навстречу. В тумане показалась неясная фигура. Это был Графф. Лучом фонарика он шарил по пляжу. Длинное, тонкое дуло пистолета торчало из другой его руки. Но я уже взял наизготовку свой револьвер.

— Графф, вы — на мушке. Бросьте оружие прямо перед собой.

Его пистолет мягко шлепнулся в песок. Я нагнулся и поднял его. Это был немецкий «вальтер» старой модели 22-го калибра со сделанной по заказу рукояткой, которая была слишком маленькой для моей руки. Пистолет был заряжен. Он мог легко выстрелить, я поставил на предохранитель и сунул пистолет под пояс.

— Фонарь тоже отдайте мне.

Он подал мне фонарь. Я осветил его и на мгновение застал выражение его лица врасплох: рот скривился, в глазах таился испуг.

— Я слышал голос жены. Где она?

Я направил луч света вдоль пляжа. Изабель Графф кинулась бежать. Перед ней в сером тумане дергалась черная огромная тень. Как будто ее увлекала вперед фурия, превратившая ее в пигмея, мучившая и передразнивавшая ее движения.

Графф опять громко позвал и побежал за ней. Я последовал за ними, увидел, как она упала, поднялась и упала опять. Графф помог ей встать. Они повернули ко мне, шли медленно и неуклюже. Она едва волочила ноги, опустив голову, избегая света. Рука Граффа, обнимавшая ее за талию, подталкивала вперед.

Я вынул из-за пояса пистолет и показал ей.

— Это то самое оружие, из которого вы стреляли в Габриэль Торрес?

Она посмотрела на пистолет и молча кивнула головой.

— Нет, — возразил Графф. — Не признавай ничего, Изабель.

— Она уже призналась, — заметил я.

— Моя жена невменяема. Ее признание не является достоверным свидетельством.

— Пистолет является таким свидетельством. Баллистический отдел шерифа сравнит соответствующие пули. Пистолет и пули станут надежной уликой. Где вы достали этот пистолет, Графф?

— Карл Вальтер сделал его специально для меня в Германии, много лет назад.

— Я говорю о последних двадцати четырех часах. Где вы его взяли на этот раз?

Он ответил осторожно:

— Он непрерывно находится у меня вот уже двадцать лет с лишним.

— Черта с два! Вчера ночью он был у Штерна, перед тем как его убили. Не сами ли вы его прикончили из-за этого пистолета?

— Это нелепо.

— Значит, вы организовали его убийство?

— Я этого не делал.

— Кто-то убил Штерна, чтобы завладеть этим оружием. Вам должно быть известно, кто это сделал, и следовало сказать мне об этом. Теперь все откроется. Даже ваши кучи денег не помогут.

— Вы хотите от меня денег? Я могу дать вам сколько угодно, — в его голосе послышалось презрение ко мне и, возможно, к себе самому.

— Не продаюсь, я не Марфельд, — яростно ответил я ему. — Ваш главный холуй пытался купить меня. Он находится теперь в тюрьме Вегаса, и ему предстоит объяснить происхождение трупа.

— Я об этом знаю, — возразил Графф. — Но я предлагаю вам очень крупную сумму. Сто тысяч долларов наличными. Сегодня же. Сейчас.

— Где вы достанете сейчас такую сумму наличными?

— У Кларенса Бассета. Они лежат у него в кабинете в сейфе. Я передал ему сегодня вечером именно такую сумму. Такую цену он установил за этот пистолет. Берите эти деньги, они ваши.

Глава 32

В кабинете Бассета света не было. Я постучал так сильно, что ушиб суставы. Он показался в дверях в рубашке с короткими рукавами. Лицо было покрыто пятнами, под глазами синяки. Он выглядел как прокаженный и, казалось, еле узнал меня.

— Арчер? Что случилось, дружище?

— Случилось что-то с вами, Кларенс.

— О, я надеюсь, что это не так. — Он заметил за моей спиной супружескую пару и выразил притворную радость: — Вы ее нашли, мистер Графф? Я так рад.

— Что вы говорите! — угрюмо-иронично произнес Графф. — Изабель во всем призналась этому человеку. Верните мне мои деньги.

Выражение лица Бассета стало на глазах меняться. Рот расплылся в какой-то лошадиной улыбке, открывшей десны.

— Как мне это понимать? Я возвращаю деньги, и мы забудем обо всем? Не будем больше об этом говорить?

— Об этом нам придется сказать еще очень много. Верните мне деньги, Кларенс.

Бассет стоял в дверях, напряженный, закрывая вход. Варианты возможных его действий блеснули в его бледно-голубых глазах и пропали.

— Деньги не здесь.

— Откройте сейф, мы посмотрим сами.

— У вас нет ордера на обыск.

— Мне он не нужен. Вы будете покладистым. Правда?

Он поднял руку, ущипнул свою шею над воротничком наглухо застегнутой рубашки, оттянув обвислую кожу.

— Это для меня большая неожиданность. Если хотите знать, я готов с вами сотрудничать. Мне нечего скрывать.

Он резко повернулся, прошел в другой конец комнаты и снял со стены фотографию трех ныряльщиков. За снимком находилась вмонтированная дверца сейфа. Я навел на Бассета пистолет, когда он крутил яркую хромированную рукоятку. Пистолет, из которого он убил Леонарда, возможно, находился на морском дне, но в сейфе мог оказаться еще один. Впрочем, в сейфе лежали только деньги — пачки купюр в коричневой банковской упаковке.

— Берите их, — сказал Графф. — Они ваши.

— Это лишь превратит меня в подонка. К тому же я не смогу оплатить налоги с такой суммы.

— Вы шутите. Вы не можете не желать денег. Вы ведь работаете ради денег, не так ли?

— Деньги мне очень нужны, — ответил я. — Но не эти. Они предназначены не для меня, и я был бы привязан к ним. Ваши деньги потребовали бы от меня каких-то обязательств, и мне пришлось бы заниматься вашими грязными делами. Сидеть на крышке с этим дерьмом, как делает Марфельд, пока это все не сгниет.

— Но эти деньги нетрудно скрыть, — заметил Графф.

Он обратил свой ядовитый взгляд на Кларенса Бассета. Бассет стоял, прижавшись к стене. Смертельный ужас истерзал его и побуждал к действию. Он выбил пистолет из моей руки, пригнулся и схватил его за дуло. Я перехватил у него оружие, пока он не успел вцепиться в рукоятку. Поднял Бассета за шиворот с пола и усадил на стул, стоявший возле стола.

Изабель Графф тяжело опустилась на стул рядом. — Голову она откинула назад, и ее нечесаные волосы струились по спинке стула, как ручейки черной нефти. Бассет старался не смотреть на нее. Он сидел, согнувшись и отклонившись в сторону от нее, дрожал и тяжело дышал.

— Я не сделал ничего такого, чего бы мог стыдиться. Я лишь прикрывал старого друга от последствий за ее деяния. Ее муж счел возможным вознаградить меня.

— Это — самое мягкое описание шантажа, которое я когда-либо слышал. Но шантаж — это еще не все, что вы сделали, Бассет. Не хотите ли вы также сказать, что прикончили Леонарда и Штерна, чтобы лишь защитить Изабель Графф?

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Когда вы пытались подставить Изабель под убийство Эстер — это что, тоже было частью вашего стремления защитить ее?

— Ничего подобного я не делал.

Женщина повторила за ним, как попугай:

— Клар ничего подобного не делал.

Я обратился к ней:

— Вчера вечером вы побывали в ее доме на Беверли-Хиллз?

Она кивнула.

— Зачем вы туда ездили?

— Клар сказал мне, что она — последняя дешевка Саймона. Он — единственный человек, который мне что-то рассказывает, который беспокоится обо мне. Клар сказал, что если я застигну их вместе, то смогу заставить Саймона дать мне развод. Но она была уже мертва. Я вошла в дом, но она была уже мертвая. — Она говорила с возмущением, как будто Эстер Кэмпбелл намеренно подвела ее.

— Как вы узнали, где она живет?

— Мне сказал об этом Клар. — Она радостно улыбнулась ему в знак признательности. — Вчера утром, когда Саймон пришел на свое утреннее плавание.

— Все это полнейший вздор, — сказал Бассет. — Миссис Графф это приснилось. Я даже не знал, где живет Эстер, вы можете это засвидетельствовать.

— Вам хотелось, чтобы я подумал, будто вы не знаете ее адреса, но, вы его знали, это точно. Вы нашли ее и ей угрожали. Вы не хотели позволить, чтобы она живой вернулась к Джорджу Уоллу. Но вы хотели, чтобы когда-то он все же увидел ее. И вот тут-то понадобился я. Вам понадобился кто-то, кто отвел бы Уолла к ней и помог сфабриковать против него дело в убийстве. И просто на всякий случай, если это не удастся сделать, вы посылаете миссис Графф в этот дом для подстраховки. Сработала вторая инсценировка — во всяком случае, она устроила Граффа и его великолепную когорту. Они добровольно оказали вам большую помощь в сокрытии настоящего виновника этого убийства.

— Я не имею к этому никакого отношения, — раздался за моей спиной голос Граффа. — Я не отвечаю за глупости Фроста и Марфельда. Они действовали, не советуясь со мной. — Он стоял один около двери, как бы стараясь отмежеваться от происходившего.

— Они — ваши люди, — заметил я, — и вы в ответе за все, что они сделали. Вы — соучастник убийства. На вас тоже надо надеть наручники.

Бассета поощрил этот наш спор.

— Вы просто вынюхиваете, что произошло, — вступил он в разговор. — Мне нравилась Эстер Кэмпбелл, как вы знаете. Я ничего не имел против этой девушки. У меня не было причин ее обижать.

— Не сомневаюсь, что она вам нравилась, специфически, по-вашему. Возможно, вы даже любили ее. Хотя она не отвечала вам тем же. Она хотела, если бы смогла, содрать с вас кое-что. В сентябре она ушла отсюда и прихватила наиболее ценную из ваших вещей.

— Я — бедный человек. У меня нет ценного имущества.

— Имею, в виду этот пистолет. — Я указал на пистолет, который держал подальше от него. — Точно не знаю, как вы его заполучили в первый раз. Но догадываюсь, как это случилось во второй. За последние четыре месяца, после того как Эстер выкрала его у вас, пистолет не раз ходил по рукам. Она отдала его своему приятелю Лэнсу Леонарду. Сам он не сумел заняться вымогательством и взял в напарники Штерна, у которого был богатый опыт в таких делах. Штерн тоже оказался со связями, что не позволило добраться до него головорезам Граффа. Но вы смогли до него добраться. Надо отдать вам должное за это, Кларенс. Нужна была настоящая смелость, чтобы потягаться со Штерном, даже с учетом того, что я его несколько обработал для вас. Больше смелости и решимости, чем было у Граффа и его личной армии.

— Я не убивал его, — сказал Бассет. — Вы знаете, что я его не убивал. Вы сами видели, когда он ушел отсюда.

— Но вы последовали за ним, не правда ли? И некоторое время не возвращались сюда. У вас было время застрелить его на стоянке, затащить в его собственную машину и отогнать ее на смотровую площадку, где вы могли перерезать ему горло и скинуть труп в море. Человеку вашего возраста это было сделать не так-то легко. Вам до зарезу надо было вернуть себе этот пистолет. Вы так жаждали получить эти сто тысяч?

Бассет посмотрел мимо меня на открытый сейф.

— Деньги не имеют к этому никакого отношения. — Это стало его первым настоящим признанием. — Я не знал, что этот пистолет находится у него в машине, пока он не попытался направить его на меня. Я саданул ему по башке монтировкой. Он потерял сознание. Положение было такое: либо он меня убьет, либо я его. Я убил его в порядке самозащиты.

— А горло вы ему перерезали тоже в порядке самозащиты?

— Он был порочный человек, преступник, совавший свой нос в дела, которых не понимал. Я уничтожил его, как уничтожают опасное животное. — Он гордился тем, что убил Штерна. Эта гордость отражалась на его лице. — Неужели этот гангстер и торговец наркотиками важнее меня? Я — цивилизованный человек, из хорошей семьи.

— Поэтому вы рассекли ему глотку. Вы прострелили глаз Лэнсу Леонарду. Разбили череп Эстер Кэмпбелл кочергой. Существуют отличные методы доказать свою цивилизованность.

— Они это заслужили.

— Вы признаете, что убили их?

— Ничего не признаку. Вы не имеете права запугивать меня. Вы ничего не сможете доказать.

— Полиция сможет. Они составят график всех ваших передвижений, найдут свидетелей, которые укажут на вас, найдут пистолет, из которого вы застрелили Леонарда.

— Вы так думаете? — У него сохранялось достаточно самообладания для иронических замечаний.

— Несомненно, они сделают это. Вы сами покажете, куда его выбросили. Вы уже начали выбалтывать факты о себе. Вы не профессионал-рецидивист, Кларенс, и нечего пытаться выдавать себя за такого. Прошлой ночью, когда вся эта история закончилась и все трое были убиты, вы сбили себя с катушек с помощью бутылки. Вы страшитесь самой мысли о том, что натворили. Как долго, вы думаете, вам удастся продержаться в тюремной камере без бутылки?

— Вы меня ненавидите, — обратился ко мне Бассет. — Вы ненавидите меня и презираете, правда?

— Не думаю, что мне надо отвечать на этот вопрос. Ответьте лучше на один из моих. Вы — единственный человек, который может это сделать. Каким же должен быть человек, который использует больную женщину для выполнения своих грязных замыслов? Каким же должен быть человек, который лишает жизни молодую девушку вроде Габриэль, с тем чтобы нажиться на ее смерти?

Бассет сделал было резкое отрицающее движение. Это движение коснулось всей верхней части его тела, напоминая конвульсию. Он процедил сквозь сжатые зубы:

— Вы ошибаетесь во всем этом.

— Тогда исправьте меня.

— Какой смысл? Вы этого никогда не поймете.

— Я понимаю больше, чем вы думаете. Я знаю, что вы шпионили за Граффом, когда его жена находилась в санатории. Вы видели, что он использует кабинку для встреч с Габриэль. Несомненно, вы знали о пистолете в его закрытом ящике. Все, что вынюхивали, вы передавали Изабель Графф. Возможно, помогли ей скрыться из санатория и достали ей нужные ключи. Все это сводится к тому, что вы совершили убийство на расстоянии чужими руками. Вот это для меня понятно. Мне непонятно, почему вы были настроены против Габриэль. Может быть, попытались попользоваться ею сами, да уступили ее Граффу? Или вам просто не нравилось, что она молодая, а вы стареете? И не могли перенести, что она живет в этом мире?

— Я не имею никакого отношения к ее смерти, — произнес он, заикаясь. Но резко дернулся на своем стуле, как будто мощная рука схватила его за шиворот. Впервые за все время он бросил быстрый и виноватый взгляд на Изабель Графф.

Она сидела теперь выпрямившись, безмолвно, как статуя, статуя слепой и шизофреничной справедливости, глядя на Бассета остановившимся взглядом.

— Это сделал ты, Кларенс.

— Нет! Я хочу сказать, что я не собирался так поступать. У меня и в мыслях не было шантажировать. Я не хотел ее убивать.

— А кого бы вам хотелось убить?

— Саймона, — ответила за него Изабель Графф. — Жертвой должен был стать Саймон. Но я все испортила, правда, Клар? Я виновата в том, что все вышло не так.

— Помолчи, Бель. — Он в первый раз обратился непосредственно к ней. — Не говори больше ничего.

— Вы собирались застрелить своего мужа, миссис Графф?

— Да. Мы с Кларом собирались пожениться.

Графф полусердито-полупрезрительно хмыкнул. Она обратилась к нему:

— Не смей смеяться надо мной. Ты посадил меня под замок и обобрал меня. Ты относился ко мне, как к зверю, имеющему ценность. — Она возвысила свой голос: — Жалею, что не убила тебя.

— Чтобы ты и твой занюханный охотник за богатствами могли начать счастливую жизнь?

— Мы могли бы быть счастливы, — сказала она. — Правда, Клар? Ты ведь любишь меня, да, Клар? Ты любил, меня все эти годы...

— Все эти годы, — повторил он, но его голос звучал безжизненно, глаза смотрели в пустоту. — А теперь, если ты любишь меня, помолчи, Бель. — Его резкий и неприветливый тон говорил об обратном.

Он осадил ее, и она почувствовала это своей глубокой, но неустойчивой интуицией. Ее настроение резко изменилось.

— Я знаю тебя, — произнесла она хриплым монотонным голосом. — Ты хочешь все свалить на меня. Ты хочешь, чтобы меня навсегда запрятали в камеру, а ключи от нее выбросили вон. Но и ты тоже виноват. Ты сказал, что меня никогда не осудят ни за какое преступление. Ты сказал мне, что если я убью Саймона ненароком... ненароком... то самое большее, что мне грозит, — это быть на время изолированной. Не говорил ли ты мне это, Клар? Ведь говорил? — Он не отвечал ей и даже не смотрел на нее. Ненависть исказила его лицо, как натянутая резиновая маска. Изабель сказала мне: — Вот видите. Убить-то я хотела Саймона. Дешевка, которую он использовал, оказалась скотиной, двуногой скотиной. Я бы не стала убивать симпатичное маленькое животное. — Она помолчала и добавила с фальшивым удивлением: — Но я все же убила ее. Я застрелила ее и разрубила этот узел. Эта мысль пришла мне, когда я стояла за дверью в полной темноте. Как будто меня осенило видение греха, я думала, что этот грех и является источником зла. И именно за ней ухаживал этот мерзкий старик. Поэтому я разрубила этот узел. Клар рассердился на меня. Он не понимал ее губительного поведения.

— Разве он был не с ней?

— Потом он был с ней. Я пыталась вытереть кровь — она окровавила мой красивый чистый пол. Я пыталась стереть эту кровь, когда вошел Клар. Он, видно, ждал снаружи и видел, как из дверей выползла дешевка. Она уползла, как белая собачонка, и умерла. А Клар рассердился на меня. Он накричал на меня.

— Сколько раз вы в нее выстрелили, Изабель?

— Всего один раз.

— В какую часть тела?

Она склонила голову со страдальческой скромностью.

— Я не люблю говорить об этом при людях. Я объяснила вам это раньше.

— В Габриэль Торрес стреляли дважды. Одна пуля попала в верхнюю часть бедра, а вторая в спину. Первая рана была несмертельной, она была даже легкой. Вторая пуля прошла через сердце. Она была убита вторым выстрелом.

— Я выстрелила в нее только один раз.

— Разве вы не пошли за ней на пляж и не стреляли еще раз, в спину?

— Нет, — она посмотрела на Бассета. — Скажи им, Клар. Ты знаешь, что я не могла этого сделать.

Бассет молча уставился на нее. Его выпуклые глаза были похожи на маленькие бледные надувные шарики, которые раздулись от черепного давления.

— Откуда он может это знать, миссис Графф?

— Потому что он забрал мой пистолет. Я бросила его на пол кабинки. Он поднял его и тоже вышел из комнаты.

Внутреннее давление выдавило слова из уст Бассета:

— Не слушайте ее. Она — ненормальная, у нее галлюцинации. Меня и в помине не было там...

— Нет, ты был там, Клар, — спокойно перебила она.

Одновременно она наклонилась над столом и влепила ему крепкую затрещину прямо по лицу. Он стерпел это. А женщина начала плакать. Сквозь слезы она сказала:

— Пистолет был у тебя, когда ты вышел вслед за ней, потом вернулся и сказал, что она мертва, что я убила ее. Но что ты об этом никому не скажешь, потому что любишь меня.

Бассет перевел свой взгляд с нее на меня. Струйка крови, появившаяся в углу его рта, удлинилась и стала напоминать красную трещину на мертвенно-бледной маске. Кончиком языка он слизнул кровь.

— Я бы выпил, старина. Я все выложу, если вы разрешите мне сначала выпить.

— Подождите минутку. Это вы ее застрелили, Кларенс?

— Я должен был это сделать. — Он снизил голос почти до шепота, как будто боялся, что его ангел-хранитель поставил в комнате подслушивающее устройство.

Вмешалась Изабель Графф:

— Лжец, выдающий себя за моего друга! Из-за тебя я жила как в аду.

— Бель, я спасал тебя от еще большего ада. Она направлялась в дом своего отца. Она бы обо всем разболтала.

— И поэтому ты все это сделал для меня, презренный лгун! Молодой витязь спасает прекрасную Гелиопулос, девушку со сказочного Запада. — Она дала волю своим чувствам, перестала плакать, голос ее стал грубым.

— Он это сделал для себя, — уточнил я. — Он не получил своего главного приза — ведь вы не убили своего мужа. Перед ним открылась возможность добиться приза утешения, если бы ему удалось убедить вашего мужа в том, что вы убили Габриэль. Обстановка очень подходила для такой инсценировки, и вы ему поверили.

Опять Бассет сделал движение, чтобы опровергнуть это утверждение, его рот скривился.

— Все было совсем не так. Я совершенно не думал о деньгах.

— А что мы обнаружили в вашем сейфе?

— Это — единственные деньги, которые я получил или о которых просил. Они мне понадобились, чтобы уехать отсюда. Я собирался уехать в Мексику и поселиться там. Я и не помышлял о шантаже, пока Эстер не выкрала у меня пистолет и не предала меня этим преступникам. Они вынудили меня прикончить их, разве вам это непонятно, из-за их жадности и нахрапистости. Рано или поздно, но это дело будет расследовано до конца, и тогда явится на свет истина.

Я посмотрел в сторону Граффа, чтобы получить какой-то подтверждающий знак, но тот вышел из кабинета. За открытой дверью было темно. Я сказал Бассету:

— Никто не заставлял вас убивать Габриэль. Почему вы не дали ей уйти?

— Я этого просто не мог сделать, — ответил он. — Она ползла по пляжу к своему дому. Я начал всю эту историю, я должен был закончить ее. Я никогда не мог переносить вида раненого животного, даже насекомого или паука.

— Значит, вы — убийца из жалости?

— Нет, кажется, я никак не могу объяснить вам этого. Там, в темноте, нас было всего двое. Шумел прибой, она стонала и ползла по песку. Голая кровоточащая девушка, которую я знал много лет, с раннего, невинного детства. Обстановка была настолько чудовищно жуткой, неужели это непонятно, что я должен был как-то положить всему этому конец? Я должен был заставить ее прекратить ползти!

— А вчера вы были вынуждены убить Эстер Кэмпбелл?

— Это — другой случай. Она прикинулась невинной и втерлась ко мне в доверие. Она называла меня дядя Кларенс, делала вид, что я ей нравлюсь, а на самом деле ей нужен был лишь пистолет из моего сейфа. Я давал ей деньги, относился к ней как к дочери, а она предала меня. Трагично, когда молодые девушки вырастают и становятся вульгарными, лживыми и похотливыми.

— Поэтому вы стараетесь помешать их росту, так?

— Лучше, когда они мертвые.

Я посмотрел на его лицо. В нем не было ничего патологического. Это было стареющее лицо с мягкими чертами, с несколько карикатурным оттенком, который придавали ему длинные зубы и выпуклые глаза. Вовсе не маньяк, которого видят люди, когда представляют себе зло. И все же это было демоническое лицо, скроенное туманным и страстным тяготением к отвратительным поступкам тьмы.

Бассет посмотрел на меня таким взглядом, как будто я был очень далеко от него и связывался с ним с помощью телепатии. Потом он посмотрел на свои крепко сжатые руки. Разжал и развел руки в разные стороны, выпрямил ладони и провел ими от бедер до колен. Руки ему тоже представлялись далекими, лишенными возможности выполнять его пожелания и намерения в результате неизвестного ему несчастья.

Я снял трубку телефона на его письменном столе и позвонил в окружную полицию. Прошел через обычную процедуру, связанную с такого рода звонками. Мне хотелось поскорее сбыть с рук это чудовищное дело.

Бассет подался несколько вперед, когда я положил трубку.

— Послушайте, старина, — вежливо произнес он, — вы обещали позволить мне выпить. Мне ужасно хочется выпить.

Я подошел к портативному бару у другого края письменного стола и вынул из него бутылку. Но Бассет получил более мощное успокаивающее средство. В открытую дверь вошел Тони Торрес. Он неуклюже шмыгал ногами, держа в руках тяжелый кольт. Черные глаза имели пепельный оттенок. Бледно вспыхнуло на мгновение пламя из его револьвера, сопровождаемое сильным грохотом. Голова Бассета дернулась в сторону и осталась в таком положении, припав к плечу.

Изабель Графф смотрела на него с тупым удивлением. Она поднялась, рванула пальцами отвороты своей хлопчатобумажной блузки и подставила открытую грудь оружию.

— Убей меня! Убивай меня тоже!

Тони мрачно покачал головой.

— Мистер, Графф сказал, что это сделал мистер Бассет.

Он сунул кольт в кобуру. За ним в комнату робко вошел Графф. Мягко ступая, как хозяин заведения, Графф подошел к столу, где сидел Бассет. Он протянул руку и дотронулся до плеча убитого. Тело повалилось и, ударившись об пол, издало какой-то мяукающий звук, похожий на слабый и отдаленный крик ребенка, зовущего мать.

Графф в испуге отскочил назад, как будто его наэлектризованное прикосновение вышибло жизнь из Бассета. В каком-то смысле так оно и было.

— Зачем было втягивать в это дело Тони? — спросил я его.

— Кажется, так лучше. В конечном счете, результат был бы таким же. Я оказал Бассету любезность.

— Но для Тони это далеко не любезность.

— Не беспокойтесь обо мне, — произнес Тони. — В марте будет два года, как я живу одной мыслью прикончить того человека, который так с ней поступил. И мне наплевать, попаду я теперь во Фресно или нет. — Он вытер свой влажный лоб тыльной стороной ладони и стряхнул пот с руки. Затем сказал любезно: — Ничего, если я выйду наружу, джентльмены? Здесь жарко. Я буду поблизости.

— Не возражаю, — ответил я.

Графф наблюдал за Тони, когда он выходил из комнаты, затем обратился ко мне с возросшей уверенностью:

— Я обратил внимание, что вы не попытались его остановить. У вас есть оружие, вы могли бы предотвратить это убийство.

— Вы так думаете?

— По крайней мере, мы могли бы не допустить, чтобы это попало в газеты.

— Вы имеете в виду тот факт, что вы соблазнили несовершеннолетнюю девушку и бросили ее во время стычки?

Он зашикал на меня и нервно оглянулся, но Тони находился вне пределов слышимости.

— Я думаю не только о себе.

Он многозначительно посмотрел на свою жену. Она сидела на полу в самом темном углу комнаты, положив подбородок на колени. Глаза ее были закрыты, и она была так же безмолвна и неподвижна, как и Бассет.

— Сейчас несколько поздно думать об Изабель.

— Нет, вы неправы. У нее огромные способности восстанавливать силы. Мне приходилось ее видеть в худших ситуациях. Но вы не так бесчеловечны, чтобы заставить ее отвечать на открытом суде.

— Ей этого не придется делать. Психиатрическое судебное разбирательство можно будет провести в отдельной больничной палате. Весь общественный скандал коснется именно вас.

— Почему? Почему я должен и дальше страдать? Я и так был жертвой проделок Яго. Вы не представляете, что я вынес в этой семейной жизни. Я — творческая личность. Я нуждался в какой-то мягкости и нежности в жизни. Я сожительствовал с молодой женщиной, и в этом — мое единственное преступление.

— Вы поднесли спичку к заряду, который все разнес на части. Зажженная спичка может считаться преступлением, если от нее загорелось здание.

— Но я не сделал ничего неправильного, ничего необычного. Несколько кувырков в сене, что они могут значить? Нельзя же губить меня за такие пустяки? Разве справедливо делать из меня общественного козла отпущения, губить мою карьеру? Разве это справедливо?

Его искреннему красноречию не хватало убедительности. Графф слишком долго жил среди актеров. Он превратился в жителя нереального города, в котором фальшивые фасады держатся на подпорках.

— Не говорите мне о справедливости, Графф. Вы столько времени прикрывали убийство.

— Я ужасно мучился. Я достаточно выстрадал, достаточно заплатил за это. Мне это стоило огромных денег.

— Могу себе представить. Вы позволили использовать свое имя, чтобы расплатиться со Штерном. Вы использовали свою корпорацию, чтобы рассчитаться с Леонардом и этой девушкой Кэмпбелл. Вы бы могли провернуть забавный трюк и устроить так, чтобы налоговая инспекция учла ваши расходы от шантажа.

Видимо, моя догадка оказалась правильной. Графф не стал оспаривать это утверждение. Он посмотрел на дорого ему обошедшийся пистолет в моих руках, на единственную физическую улику, которая втягивала его имя в это дело. Он торопливо сказал:

— Отдайте мне мой пистолет.

— Чтобы вы пристрелили меня?

Где-то на автостраде, выше крыши здания, завыла сирена.

— Торопитесь! — шептал он. — Приближается полиция. Выньте патроны и отдайте мне пистолет. Деньги лежат в сейфе.

— Извините, Графф. Этот пистолет еще послужит нужному делу, поможет Тони оправдаться, когда ему будет предъявлено обвинение в уголовном преступлении.

Он посмотрел на меня как на глупца. Не знаю, что было в моем ответном взгляде, но Графф опустил глаза и отвернулся. Я закрыл сейф и покрутил диски с цифрами, затем снова повесил на стену фотографию трех молодых ныряльщиков. Схваченные в неизменном полете две девушки и юноша парили между морем и яркой бездонностью неба.

Вой сирены приближался, становился громче, как будто на крыше завывал зверь. Но пока люди шерифа еще не вошли в комнату, я положил пистолет на пол, возле откинутой руки Бассета. Их специалисты по баллистике сделают остальное.

Content

Росс Макдональд
Кровавый след на песке (Берег варваров)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32