Кейт Лаумер

Назначение в никуда

Пролог

Ранним утром он сидел верхом на крупном боевом коне, оглядывая поле, тянущееся до затуманенных высот, где ждали враги. Кольчужный шарф и доспехи отягощали его, была при нем и другая тяжесть, внутренняя: чувство чего-то невыполненного, какого-то забытого долга, будто он предал что-то дорогое.

– Туман рассеивается, милорд, – заговорил Трумпингтон откуда-то сбоку. – Будете атаковать?

Он посмотрел на солнце, подумал о зеленых долинах родины; в нем росло чувство, что здесь, на залитых туманом полях его ждет смерть.

– Нет, я не буду обнажать Балиньор, – высказался он наконец.

– Милорд, с вами все в порядке? – в голосе юного сквайра звучала озабоченность.

Он коротко кивнул, затем повернулся и отъехал назад, мимо шеренг своих молчаливых латников, вглядывающихся в даль.

Глава I

Из-за стойки Молли музыкальный автомат разбивал свое сердце о неверную женщину, но слушать его было некому, кроме нескольких отказников, восседавших на круглых сиденьях под желтым багамским солнцем, лелеющих пиво и ловящих бриз, тянувший с залива. Было около девяти вечера, и дневная жара ушла с пляжа; шорох волны, набегавшей на песок, звучал одиноко и отдаленно, как воспоминание старого человека.

Я примостился у стойки; Молли поставила передо мной бутыль вина с нетронутым еще сургучом.

– Джонни, сегодня это снова произошло, – сказала она. – Я обнаружила деревянное блюдо, которое, клянусь, расколола месяц назад, прямо здесь, в раковине, и без единого отколотого кусочка. И запас виски там иной – такого я никогда не заказывала, никакого признака «Красной марки», а тебе уж известно, как соблюдаю свой ассортимент. А три кочана капусты, вчера еще свежие, сгнили в холодильнике!

– Так – твой последний заказ перепутали и овощи были не такими свежими, как казалось, – ответил я.

– А поганки в углах? – спросила она. – Скажешь, это тоже естественно? Ты лучше разберись в этом, Джон Кэрлон! И вот еще что. – Она достала из-за стойки тяжелый хрустальный кубок емкостью почти в кварту с округлым дном на короткой ножке. – Это стоит денег. Как это оказалось здесь?

– Импульсивная покупка, – предположил я.

– Не дурачь меня, Джонни. Здесь что-то происходит, что-то, что задевает меня! Похоже, мир сдвигается прямо под моими ногами! И не только здесь! Я имею в виду все вокруг – мелочи, такие, как перемещения деревьев, журналы, которые я начинала читать, а возвращаюсь к ним и не нахожу ни одного похожего рассказа в номере!

Я погладил ее по руке, она сжала мои пальцы. – Джонни, скажи мне, что происходит? Что делать? Я еще не потеряла рассудок, не так ли?

– Все хорошо, Молли. Стекло, возможно, оказалось подарком какого-нибудь тайного обожателя. И каждый из нас время от времени теряет вещи или запоминает их чуть-чуть иначе, чем они есть на самом деле. Ты, вероятно, найдешь свой рассказ в другом журнале. Просто перепутала. – Я старался, чтобы это прозвучало убедительно, но трудно убедить в том, в чем сам не уверен.

– Джонни, а как насчет тебя? – Молли еще держала меня за руку – Ты еще не говорил с ними?

– С кем? – осведомился я.

Она одарила меня горячим взглядом пары глаз, которые, вероятно, долго служили для разбивания сердец, пока солнце Ки Уэст не выбелило в них все краски. – Не притворяйся, будто не знаешь, что я имею в виду! Сегодня еще один тип спрашивал тебя – новый, я раньше его никогда не видела.

– О, с ними! Нет, у меня не было времени…

– Джонни! Как ты думаешь? Ты не стряхнешь так просто этих парней. Они расплющат тебя так тонко, что ты будешь скользить по линолеуму, ни с чем не сталкиваясь.

– Не беспокойся обо мне, Молли…

– Ты опять усмехаешься! Джонни Кэрлон, шесть футов три дюйма костей и мускулов, парнище с бронированной спиной! Слушай, Джонни! То, что имеет в виду этот Джекези, значит только одно – особенно с тех пор, как у него появилась эта проволока на подбородке. Он прихлопнет тебя, отбивную из тебя сделает, – она примолкла. – Но я догадываюсь, что ты все это знаешь. Значит, все, что я тебе говорю, на тебя не действует. – Она повернулась и взяла с задней стойки бутыль «Реми Мартэн». – Говоришь, это стекло. Тогда используем его по назначению.

Молли плеснула в кубок бренди, и я поднял его, разглядывая мерцание янтарного света внутри.

Сидя на троне, я вглядывался в узкое лицо вероломца, которого любил так сильно, и заметил, как надежда возвращалась в эти хитрые глаза.

– Мой милостивый государь, – начал он, подползая ко мне на коленях, волоча свои цепи. – Не знаю, Почему я был так обманут, что предпринял такое оскорбительное безрассудство. Что-то вроде приступа безумия, ничего не значащего.

– Ты же три раза домогался моего трона и короны, – выкрикнул я не только для его ушей, но и для всех, кто мог выступить против того, что, как я знал должно было сегодня произойти. – Три раза я прощал тебя, вновь окружал заботой, превозносил перед верными мне людьми.

– Небесная благодать нисходила на Твое Величество за великое твое милосердие, – журчал бойкий голос, но даже в этот момент я видел ненависть в его глазах. – На этот раз клянусь…

– Не клянись, ты, так часто дававший ложные клятвы! – приказал я ему. – Лучше подумай о душе, не порочь ее больше в свои последние часы!

И наконец глубоко внизу я заметил страх, выплывающий из-под ненависти и всего, что еще сохраняло саму страсть к жизни. И я знал, что это жизнелюбие обречено.

– Спасибо, брат, – вздохнул он и, как к богу, поднял ко мне скованные руки. – Спасибо, независимо от памяти о прошедших радостях, которую мы разделяем с тобой! Спасибо, во имя любви нашей матушки, леди Элеоноры, святой…

– Не погань имя той, что любила тебя! – заорал я, ожесточив свое сердце воспоминанием о ее лице, бледном в отблеске приближающейся смерти, заставляющем меня поклясться вечно защищать и покровительствовать тому, кто теперь коленопреклоненным стоял передо мной…

Он рыдал, когда его оттаскивали, рыдал и клялся в своей истинной любви и преданности мне. А позже, в своих покоях, рыдал я, вновь и вновь слыша глухой удар топора палача.

Мне говорили, что под конец он обрел мужество и шел к плахе с высоко поднятой головой, как приличествует сыну королей. И своими последними словами он меня – простил.

Ох, он простил меня…

Какой-то голос звал меня по имени. Я моргнул и увидел лицо Молли как бы сквозь дымку.

– Джонни, что это?

Я тряхнул головой, и галлюцинация исчезла.

– Не знаю, – сказал я. – Может быть, недосып.

– Твое лицо, – выговорила она. – Когда ты взял в руки бокал и поднял его вверх, как сейчас, ты выглядел – как чужестранец…

– Возможно, это напомнило мне кое о чем.

– Это тебя тоже достало, не так ли? Джонни?

– Может быть. – Я одним глотком проглотил бренди.

– Самое лучшее для тебя – уйти, – мягко сказала она. – Ты знаешь это.

– А если они не… Нельзя иметь все, – заметил я. Она посмотрела на меня и вздохнула.

– Мне все время казалось, что ты должен идти по жизни своим путем, Джонни.

Я почувствовал, что ее глаза следили за мной, пока я выходил сквозь застекленную дверь на холодный вечерний воздух. Над заливом клубился тяжелый туман, сквозь который большие ртутные лампы внизу освещали пирс, как мост в никуда. На конце его в тумане плавала моя лодка. Легкоуправляемая, сорокафутовая, она была почти выкуплена. Суденышко низко сидело в воде при полной загрузке своих четырехсотгаллонных баков. Пара 480-Супермарин-Крайслеров под ее транцем была старой, но в наилучшем состоянии – я собственноручно перебрал их. Они всегда привозили меня туда, куда бы я ни направлялся, и обратно.

Я прошел мимо моторного сарая, когда двое мужчин выделились из тени и вышли, преграждая мне дорогу. Одного из них, крупного экс-боксера, звали Джекези, другой был мелкой пташкой с лисьим лицом в костюме автогонщика. Он щелчком отбросил сигарету, пригвоздил ее носком ботинка и поддернул рукава жестом карточного шулера, готовящегося к быстрой сдаче.

– Это мистер Рината, Кэрлон, – сказал Джекези. Кто-то когда-то попал ему в глотку, и с тех пор его голосом был хриплый шепот – Он приехал из Палм-Бич специально, поговорить с тобой.

– Приятно видеть вас, мистер Кэрлон, – человек с лисьим лицом вынул длинную узкую руку, похожую на обезьянью.

– Я говорил вам, чтобы вы не толклись вокруг моей лодки?

– Не упрямься, Кэрлон, – сказал Джекези. – Господин Рината большой человек и проделал долгий путь…

– Организация Защиты Рыбаков – важная организация, приятель, – заговорил Рината. – Человек может избавить себя от кучи неприятностей, замолчав.

– А какие неприятности могут меня ожидать? Он кивнул, как будто я сказал что-то разумное.

– Скажу вам вот что, Кэрлон, – заявил он. – Чтобы доказать нашу добрую волю, мы отменим три сотни вступительного взноса.

– Просто убирайтесь с моей дороги, – сказал я и попытался пройти мимо них.

– Подожди минутку, старик, – прорычал Джекези. – Морды вроде твоей с мистером Рината так не разговаривают.

– Легче, Джекези, – мягко сказал Рината. – Мистер Кэрлон слишком разумен, чтобы лезть на рожон.

Я уловил направление, в котором он мельком бросил взгляд, и увидел машину, разгружавшуюся посреди улицы. Два человека склонились у переднего крыла, согнув руки.

– Со временем вы двинетесь с места, Кэрлон, – сказал Рината, показывая мне несколько зубов, которые нуждались в обработке. – Парни, что ходят сами по себе, не имеют шансов в наши дни. Слишком острая конкуренция. – Он взял несколько бумаг из внутреннего кармана и вручил мне. – Подпиши их, дружище. Это самое умное, что ты сможешь сделать.

Я взял бумаги, порвал пополам и выбросил.

– Еще что-нибудь, или вы, наконец, смотаетесь? – спросил я.

– Его лицо стало отвратительным, но он вытянул руку, чтобы удержать Джекези сзади.

– Это очень плохо, Кэрлон. Слишком плохо. Рината вынул свой платочек из наружного кармана, взмахнул им. Я быстро отступил мимо него и левым боковым достал Джекези прежде, чем его рука получила время окончить свой разворот от бедра. Дубинка вылетела, Джекези сделал пару шагов назад, сохраняя равновесие, и шумно перевалился через боковой парапет.

Я сгреб Ринату, и выдавил из его одежды маленький автомат. Он нагнулся за оружием и вошел в соприкосновение с носком моего ботинка.

Он шлепнулся на спину, выплевывая кровь и мяукая, как мокрый котенок. Двое из группы поддержки, сзади, перешли на бег. Я схватил оружие и попросил Ринату дать им отбой, но сверкнул выстрел, кашлянул глушитель, и пуля прорезала воздух у моего правого уха. Я дважды выстрелил с бедра. Человек затормозил и упал: другой шлепнулся с доски. Я схватил Ринату за воротник и потащил его, поднимая на ноги.

– Чуть ближе – и ты мертв, – заявил я.

Он пнул меня и попытался укусить мою руку, но тут же проорал приказ.

– Вшивый фраер уделал Джимми, – вернулось эхо. Рината заорал снова, и один из охранников медленно поднимаясь на ноги.

– Джимми тоже, – сказал я.

Рината произнес слово. Человек, стоявший на ногах, попытался поднять партнера, не смог этого сделать, приладился и, ухватив пару пригоршней пиджака, потащил его. Через минуту-другую я услышал, как завелась машина и стремительно исчезла в тумане. – О'кей, дай-ка мне вздохнуть, – сказал Рината.

– Конечно, – сказал я, отталкивая его, и сильно ударил в желудок; когда тот согнулся, солидно добавил по позвоночнику.

Оставив его на настиле пирса, я вышел и поднялся. Я использовал свой старый нож, чтобы перерезать пеньковый канат лодки, и через две минуты ее нос был нацелен на канал в направлении глубокой воды. Я наблюдал, как огни залива скользили в тумане, который скрывал заразу и нищету, оставляя все-таки магию ночной гавани. И запах разложения; его ничем было не перекрыть.

Я шел на запад часов пять, затем выключил двигатель и сел на палубу, наблюдая за звездами почти час, прислушиваясь к звукам моторов, но за мной никто не охотился.

Я опустил якорь и лег, завернувшись в одеяло.

Низко над водой стоял туман, когда перед рассветом я развернулся. Мои плечи болели, и это вместе с ощущением липкого влажного тумана на моем лице на минуту почти напомнило мне что-то: отблески света на стали и трепетавший на ветру вымпел; ощущение огромного коня подо мной, что было довольно странно, поскольку я ни разу в своей жизни не садился на лошадь.

Лодка мертво покоилась на неподвижном, плоском море, и даже сквозь туман солнце уже отдавало ему какое-то тепло. Казалось, это будет еще один из тех длинных голубых дней в заливе, когда море и небо пусты вплоть до далекого горизонта. Отсюда Джекези и его босс Рината казались чем-то, выпадающим из остальной жизни. Я подошел к камбузу поджарить себе яичницу с ветчиной, но заметил забавную вещь: крохотные кусочки грибообразного вещества, растущие на махогоновой обшивке и медном поручне. Я скинул их за борт и провел полчаса со шваброй и за полировкой медных деталей, слушая огромную, как мир, тишину. Под конец я поднял люк и осмотрел моторы сверху донизу, завернув крышки сальников на оборот-другой. Когда я поднялся на палубу, там у поручня левого борта стоял человек, глядевший на меня сквозь прицел автомата.

Он был одет в узкий белый китель с мелким завитком золотого шнура у обшлага. Его лицо было худым, жестоким, незагорелым; городской человек. Эта штука в его руках не была похожа ни на одно из тех ружей, что я видел когда-либо, но вид у нее был функциональный, а рука, направленная на мое лицо, была настолько спокойна, насколько это было необходимо. Я поглядел на него, оглядел всю свою посудину – никакой другой лодки в поле зрения не было, и даже резинового плотика.

– Спокойно, – сказал я. – Как вы с ним управляетесь?

– Это неврат, нерв-автомат, – сказал он деловым тоном. – Это неописуемо болезненно. Выполняйте то, что я скажу, в точности, и я не буду вынужден использовать его.

Он направил меня назад к люку. У него был странный акцент – британский, но не совсем. Я отодвинулся на шаг-другой; он последовал за мной, сохраняя постоянную дистанцию.

– Слева от водяного трубопровода расположен вентиль топливного насоса, – сказал он тем тоном, каким вы могли попросить передать вам сахар. – Откройте его.

Я подумал, что тут можно было бы возразить, но я боялся, что мне ответит оружие. Я залез вниз, нашел вентиль и открыл его; дизельное топливо хлынуло наружу, издавая мягкий плещущий звук, ударяясь о воду с левого борта. Триста галлонов номера второго маслянистым пятном расплывались по поверхности ровной воды.

– Откройте вентиль носовой цистерны, – сказал человек с оружием.

Он шел за мной, пока я поднимал крышку люка, наблюдал, как я открываю вентиль. Зеленая вода вскипела, падая внутрь. Затем мы прошли на корму и открыли там еще один вентиль. Вода бурлила, со звуком врываясь внутрь, я мог видеть через открытый люк моторного отделения, как она поднималась, затопляя большие блоки цилиндров, всякие щепки и другой мусор вращались на ее темной поверхности. За две минуты вода дошла до кромки, слегка накреняя лодку к левому борту.

– Несколько громоздкий способ склонить к самоубийству, – сказал я. – Почему просто не заставить шагнуть за борт?

– Закройте кормовой вентиль, – приказал он, кивая в сторону кокпита, как холодный и спокойный техник, выполняющий свою работу.

Я гадал, что это может быть за работа, но быстро прошел на корму и закрыл вентиль. Затем носовой. После этого лодка глубоко осела, и ее планшир лишь дюймов на шесть выступил над водой. В воздухе стоял густой запах нефти.

– Если поднимется ветер, нас захлестнет, – сказал я. – И без топлива, значит, без насосов…

– Ложитесь на палубу, – прервал он меня. Я покачал головой.

– Я приму это стоя.

– Как хотите.

Он опустил дуло, я напрягся и бросил на него свой вес в последней попытке. Оружие издало острый шум, во мне вспыхнул жидкий огонь, разрывая мою плоть на куски.

…Я лежал лицом в палубу, дрожа, как свежеампутированная нога. Подобрав под себя колени, поднялся на нога. Человек в белой форме исчез. В лодке я был один.

Я обошел ее от носа до транца. Я не думал, что найду его спрятавшимся в продуктовом ящике. Просто на ходу я пытался понять, что случилось. Закончив обход, я прислонился к стенке каюты, чтобы прошел приступ болезненной тошноты. – Точка, которую я выбрал, чтобы выехать на ночные часы, была в шестидесяти милях южнее Ки Уэст, в сорока милях севернее Кастильо дель Морро. Я буду на плаву, пока не задует ветер, достаточный, чтобы поднять волны. Еды и воды у меня было на два дня – может быть, на три, если я растяну ее. Налетчик успел сломать мое радио, я проверил и обнаружил, что отсутствует одна лампа. Запасной не было. Это значило, что у меня единственный шанс – оставаться на плаву, пока случайно кто-нибудь не пройдет мимо и не сможет взять меня на борт. Это значило потерять лодку – но можно было считать, что она уже потеряна.

Я мало что мог сделать, чтобы спасти ее: ручная помпа была в трюме под двумя футами воды. Я провел час, выуживая ее на палубу, и другой – работая вручную, пока она не сломалась. Я смог понизить уровень воды на восьмую часть дюйма – или это была игра света. Некоторое время я вычерпывал воду ведром для питья большей частью себе на голову; по шесть ведер в минуту, считая по три галлона на ведро, за сколько времени я перенесу десять тысяч галлонов за борт? Слишком долго – был ответ, к которому я пришел.

К полудню ветер поднял волнение, и осадка увеличилась почти на дюйм. Я выловил банку консервированной ветчины и бутыль пива из воды, окатывающей камбуз, сел на теневой стороне кокпита и стал наблюдать, как бледные облака громоздятся далеко над водой, думая, как хорошо сидеть в холодном полумраке бара Молли, рассказывая ей о таинственном человеке в щегольском белом костюме, который целился в меня из чего-то, что он называл нерв-автоматом, и приказывал мне выпустить горючее и затопить катер, а потом скрывшемся, пока я валялся лицом вниз…

Я поднялся и пошел оглядеть место, где он должен был находиться. Там не осталось ничего, что подтвердило бы, что это не было иллюзией. Он ходил, пока я мотался взад-вперед, но это тоже не оставило следа. Выходит, я открыл кингстоны и затопил свою лодку. Правда, была еще исчезнувшая радиолампа, но ее мог убрать я сам, сделав это в каком-то приступе беспамятства. Может быть, горючее тропическое солнце вконец испекло мои мозги, и выстрел из нерв-автомата, дававший о себе знать при каждом движении, мог привидеться, когда я потерял ощущение реальности.

Но я просто пытался обмануть себя. Я помнил жесткое, умное лицо, сверкающий свет в стволе ружья, неуместно незапятнанную белизну, с блестящими знаками различия на отворотах и с буквами по голубой эмали на них.

Я поднял свое ведро и вернулся к работе.

Бриз рванул на закате, и за десять минут в лодку налилось воды больше, чем я вычерпал за десять часов. Она переливалась с борта на борт, как брюхатая морская корова. Какое-то время ночью она еще будет плюхать, какое-то время я еще буду плыть, а затем…

Никакого будущего на этом направлении мыслей не было. Я вытянулся на спине на палубе, закрыл глаза, слушая поскрипывание деревянного настила, пока лодка двигалась в воде со всем своим непомерным грузом… – и проснулся, еще прислушиваясь, но сейчас уже к новому звуку. Стояла полная тьма, без луны. Я соскользнул на палубу, и солидная волна перевалила через планшир, вымочив меня до колен.

Я слышал звук: он шел спереди – глухое звяканье! – похоже, что нечто тяжелое вынесено на опалубку. Я потянулся внутрь кокпита и вытащил большую шестиэлементную вспышку, прикрепил ее рядом с бортовым журналом и включил. Стало светло. Голос из темноты сказал:

– Кэрлон, уберите этот свет!

Я прижался к надстройке, свет упал на поручень трапа, в нем торчал нож. Я поднял фонарь, и в его свете оказалось лицо. Это был не тот человек, что пробовал на мне свое оружие. Этот был высок, седовлас, в аккуратном сером комбинезоне. В руках у него ничего не было.

– Вырубите свет, – сказал он. – Быстро! Это важно! Я выключил вспышку, но видеть его мог.

– Нет времени объяснить, – сказал он. – Вы должны покинуть судно.

– Я предполагаю, вы принесли с собой лодку? – Вода переливалась через борт, и лодка дрожала подо мной.

– Кое-что получше, – ответил он, – но мы должны сделать это быстро. Пойдемте вперед.

Я не ответил, потому что был на полпути к нему и пытался различить его силуэт на фоне неба, но он был того же цвета.

– Она быстро погружается, – сказал он. – Мой прыжок не изменил этого.

– Ее водяные и бензиновые цистерны пусты, – сказал я, – и она, может быть, еще выплывет. Я выиграл еще один ярд.

– У нас нет времени для выяснения. Осталось лишь несколько секунд.

Он стоял на носовом люке, полуобернувшись налево и вглядываясь в темноту, как будто там было нечто, интересующее его, что он не хотел пропустить.

Я проследил за его взглядом, что он не хотел пропустить. Я проследил за его взглядом и увидел это.

Это была платформа около десяти футов в ширину с поручнями вокруг, которые отражали слабые огни из того, что казалось светящимся блюдцем, укрепленным в центре мачты. Они плыли в ста ярдах от нас, дрейфуя над водой. На платформе находились двое, оба в белых формах. Один из них был тот, кто потопил мою лодку, а другой – маленький человек с большими ушами, лица которого я не мог видеть.

– Что за спешка? – спросил я. – Я вижу человека, с которым мне надо потолковать.

– Заставить вас я не могу, – сказал человек в сером, – но могу только сказать, что на этот раз все козыри у них. Я предлагаю вам шанс при новой сдаче. Взгляните! – Он показал большим пальцем за плечо.

Я сперва не видел ничего, а потом увидел прямоугольник шести футов в высоту и двух в ширину, как открытая дверь в комнату, где горела тусклая свеча.

– Не могу позволить себе быть схваченным, – сказал человек в сером. – Следуйте за мной, если решите поверить мне. – Он повернулся, вошел в эту призрачную дверь, висящую в воздухе, и исчез.

Платформа теперь быстро приближалась; тощий стоял у переднего края с нерв-автоматом в руках.

– Дайте мне десять секунд, – сказал я в дырку в воздухе.

Я вернулся вдоль рубки, у кокпита опустился по бедра в воду и ощупал все вокруг себя в мертвенном свете нактоуза. Найдя кожаный ремень и ножны, нацепил их на себя, а когда выныривал, почувствовал, что лодка начала двигаться.

Белая вода вспенилась вокруг меня, почти оторвав от поручня. Светящаяся дверь была еще здесь, вися в воздухе в шести футах от меня.

Я подпрыгнул, ибо лодка скользнула вниз. Когда я пересекал линию света, было ощущение иголок, воткнувшихся в кожу; затем мои ноги ударились об пол, и я оказался в самой странной комнате из всего, что когда-либо видел.

Глава II

Комнату примерно футов восемь на двенадцать образовывали слегка изогнутые, крашеные в белое стены с рядами экранов, циферблатов, шкал инструментов и с большим количеством приборов и рычагов, чем в рубке P2V ВМС. Человек в сером сидел в одном из двух стоящих рядом кресел перед цветной световой стрелкой. Он сверкнул в мою сторону быстрым взглядом, в то же самое время ударив по кнопке. Возник мягкий гудящий звук, появилось неясное чувство движения в какой-то среде, иной, чем пространство.

– Закрыто, но я не думаю, что они видели нас, – произнес он напряженно. – По крайней мере, на нас нет tac-лучей. Но уходить мы должны быстро, прежде чем он установит в полном масштабе образ сканирования.

Он смотрел на маленький, светящийся зеленым экран размером с летную модель радароскопа, одновременно двигая рычагами. Сканирующая линия пробегала по экрану сверху вниз, делая около двух циклов в секунду. Я никогда не видел ничего подобного.

Но ничего подобного я никогда не видел и из того, что пришлось увидеть за предыдущие несколько минут.

– Кто они? – спросил я. – Что они такое?

Он окинул меня с ног до головы быстрым взглядом.

– На данный момент достаточно сказать, что они представляют кого-то, кто вас невзлюбил.

Он щелкнул переключателем, и свет полностью потускнел. На большом экране в шесть квадратных футов величиной с резким щелчком изображение приобрело фокус. Это была та платформа. Она парила над неспокойной водой примерно в пятидесяти футах отсюда и удалялась. Изображение было ясным, как будто я выглядывал в открытое окно. Один из людей в белом играл по волнам мощным лучом голубоватого света. Моя лодка исчезла, и в поле зрения не было ничего, кроме нескольких огрызков, обломков и остатков приборов, вертящихся в черной воде.

– Вы разошлись с его последователями холодно, – сказал человек в сером, – и это ему очень не понравилось – но тут ничем нельзя помочь. Подобрав вас, я поставил себя в положение, которое можно назвать невозможным. – Он уставился на меня, как – будто обдумывал, как много мне можно сказать. – После того, что уже произошло, это не то слово, которое я использовал бы с легкостью, – заключил он.

– Откуда вы? ФБР? ЦРУ? Не думал, чтобы у них было что-либо подобное этому. – Я кивнул в сторону фантастической панели управления.

– Мое имя Байярд, – сказал он. – Боюсь, вы должны будете, ненадолго довериться мне, мистер Кэрлон.

– Как вы узнали мое имя?

– Проследив за ними, – кивнул он на экран. – Я о вас узнал кое-что.

– Почему вы меня подобрали?

– Любопытство – такое же хорошее качество, как и любое другое.

– Если вы шли у них на хвосте, как вам удалось попасть сюда вовремя? Первым?

– Я экстраполировал их курс и опередил на голову. Мне повезло: я вас вовремя запятнал.

– Как? Ночь темная, а огней я не зажигал.

– Я использовал инструмент, который реагирует на… некоторые характеристики материи.

– Не будете ли вы так любезны, Байярд, слегка прояснить это?

– Я не намерен быть таинственным, – сказал он, – но есть инструкции.

– Чьи?

– Этого я не могу вам сказать.

– Тогда я просто прошу вас выпустить меня на ближайшем углу, отправиться домой и выпить пару глотков, как если бы ничего не произошло. К завтрашнему утру все это будет казаться глупым – за исключением моей лодки.

Он уставился на экран.

– Нет, вы, конечно, не можете этого сделать. – Он бросил на меня острый взгляд. – Вы уверены, что ничего не осталось сзади? Что-то, что может бросить какой-либо свет на все происходящее?

– Это вы – человек-загадка, а не я. Я просто рыбак или был им до этого дня.

– Не простой рыбак. Рыбак по имени Ричард Генри Джоффри Эдвард Кэрлон.

– Я не думаю, что есть в живых хоть кто-нибудь, кто знает, что у меня три средних инициала.

– Он знает. Он знает также и то, что делает вас достаточно значительным, чтобы стать объектом полномасштабной операции Сети. Хотел бы я знать, что это.

– Должно быть, это случай ошибочной идентификации. Во мне нет ничего, что заинтересовало бы кого-либо, кроме специалистов по несчастным случаям.

Байярд нахмурился, глядя на меня.

– Вы не будете возражать, если я проведу несколько тестов на вас? Это займет лишь минуту-другую. Ничего неприятного.

– Это будет приятной переменой, – сказал я. – А какого рода тесты? И с какой целью?

– Разобраться, что с вами такое, что заинтересовало их, – кивнул он на экран. – Я скажу вам о результатах, если таковые будут. – Он вытащил какой-то прибор и нацелил его на меня, как фотограф, настраивающий экспозицию. – Если бы это слово уже не затерлось, – сказал он, – я бы назвал эти показания невозможными. – Он указал на зеленую стрелку, метавшуюся по светящейся шкале, как по катушке компаса на Северном Полюсе. – Согласно этому, вы находитесь в неопределенном количестве мест одновременно. И это, – он ткнул пальцем в меньший циферблат со светящейся желтой стрелкой, – говорит, что энергетические уровни, концентрируемые в вашем районе, – порядка десяти тысяч процентов от нормы.

– У вас перепутались провода, – предположил я.

– Явно, – продолжал он думать вслух, – вы представляете звеньевую точку в том, что известно как пример вероятностного стресса. Если допустить мою догадку, главное звено.

– Что значит?..

– Большие дела зависят от вас, мистер Кэрлон, – просто произнес Байярд. – Что или как – не знаю. Но происходят довольно странные вещи – и вы в центре их. То, что вы сделаете дальше, будет иметь глубочайший эффект в будущем мире – многих мирах.

– Помедленнее, – попросил я. – Давайте оставаться в реальности.

– Существует больше, чем одна реальность, мистер Кэрлон, – просто сказал Байярд.

– Кем, сказали, вы являетесь? – переспросил я.

– Байярд. Полковник Байярд Службы Имперской Безопасности.

– Безопасности, а? И Имперской к тому же. Звучит несколько старомодно – если вы не работаете на Хайле Селассие.

– Империум – большая сила, мистер Кэрлон. Но, пожалуйста, примите на веру слова, что мое правительство не враждебно вашему.

– На данный момент, это уже кое-что. Как получилось, что вы говорите по-американски без акцента?

– Я родился в Огайо. Но давайте на данный момент отложим это в сторону. Я потратил кое-какое время, смахнув вас у него из-под носа, но он не уступит. И к его услугам обширные ресурсы.

У меня все еще было ощущение, что он говорит сам с собой.

– Олл райт, вы потратили время, – подсказал я ему. – Что вы собираетесь делать с этим?

Байярд указал на экран с тонкой красной стрелкой, которая трепетала по картушке компаса.

– Этот инструмент способен отслеживать отношения высокого порядка абстрактности. Дается точка опоры, и он указывает положение артефактов, близко ассоциируемых с субъектом. На данный момент он указывает на отдаленный источник к западу от нашего положения сейчас.

– Наука, мистер Байярд? Или колдовство?

– Широчайший научный уровень, тем больший, что он входит в столкновение с той областью, которая некогда была известна как оккультные науки. Но оккультные – значит, просто тайные.

– И что это все должно сделать со мной?

– Аппаратура настроена на вас, мистер Кэрлон. Если мы последуем за ней, это может привести нас к ответам на ваши и мои вопросы.

– И когда мы туда доберемся – что тогда?

– Это зависит от того, что мы найдем.

– Вы не выдаете слишком много, не так ли, полковник? – заметил я. – У меня был долгий день. Я ценю то, что вы подобрали меня с лодки, прежде чем та утонула – и я полагаю, что должен вам какую-то благодарность за спасение меня от еще одного теста из нерв-автомата. Но игра в вопросы без ответов окончательно утомила меня.

– Давайте достигнем взаимопонимания, мистер Кэрлон, – ответил Байярд. – Если бы я смог объяснить, вы бы поняли – но объяснение будет включать рассказ о том, что я не могу сообщить вам.

– Мы ходим по кругу в наших разговорах, полковник. Я полагаю, вы это понимаете.

– Круг сужается, мистер Кэрлон. Я надеюсь, что это не петля, которая захлестнет всех нас.

– Это весьма драматический язык, не так ли, полковник? Вы так произнесли это, что оно прозвучало как конец мира.

Байярд кивнул, остановив взгляд. В многоцветном свете приборов его лицо было жестким, составленным из напряженных линий.

– Именно так, мистер Кэрлон, – высказался он.

Луна поднялась, окрасив серебром дорожку на воде. Мы прошли Бермуды, увидев в отдалении огни Азор. Пролетело больше двух часов; под нами неподвижно лежал океан, пока в виду не появился берег Франции, чертовски далеко.

– Сенсоры аппроксимации сейчас работают на уровне бета, – сказал Байярд. – Мы в нескольких милях от того, что ищем.

Он двинул рычаг, и залитый лунным светом изгиб берега ушел под нас быстро, бесшумно и гладко. Мы выровнялись на высоте пары сотен футов над вспаханными полями, скользнули над черепичными верхушками крыш маленькой деревушки, проследовали вдоль узкой извилистой дороги, что прорезала ряд заросших лесом холмов. Далеко впереди на черной земле заблестела широкая река.

– Сена, – сказал Байярд, изучавший иллюминированную карту, что прокручивалась перед ним на маленьком экране, с красной точкой в центре, представлявшей нашу позицию. – Индикатор сейчас дает показания в красной зоне, чуть дальше.

Река впереди делала поворот меж крутыми берегами. На самой широкой точке стоял плоский, покрытый лесом остров.

– Что-нибудь из этого вам знакомо? – спросил Байярд. – Были вы здесь когда-либо раньше?

– Нет. Ничего особенно похожего. Просто река и остров.

– Не просто остров, мистер Кэрлон, – сказал Байярд. – Взгляните поближе. – В его голосе прозвучала нотка подавленного возбуждения.

– Там есть здание, – сказал я, разглядев массивную кучу камня, завершающуюся башнями, как у замка.

– Довольно знакомое здание – известное как Шато-Гайяр, – заметил Байярд и посмотрел на меня. – Значит для вас хоть что-нибудь это имя?

– Я слышал о нем. Довольно старое, не так ли?

– Примерно восемьсот лет.

Пока мы беседовали, челнок скользил через реку к каменным стенам и башням крепости. Байярд отрегулировал рычаги, и мы остановились, повиснув в пространстве примерно в пятидесяти футах перед высокой стеной. Там рос плющ, и сквозь темную листву просвечивал старый, как скалы над ним, камень.

– Мы в пятидесяти футах от центра резонанса, – произнес Байярд. – Это где-то ниже нас.

Стена перед нами скользнула вверх, поскольку челнок спускался вертикально. В каменной кладке виднелись узкие бойницы между обветренных контрфорсов, как когтями сжимавших каменный фасад.

Мы остановились у основания стены.

– Наша цель где-то на двенадцать футов ниже этой точки и приблизительно в шестидесяти футах на норд-норд-ост, – пояснил он.

– Значит, где-то в фундаменте, – ответил я. – Кажется, нам не повезло.

– Вы скоро столкнетесь с еще одним необычным испытанием, мистер Кэрлон, – предупредил Байярд. – Не теряйте вашей невозмутимости. – И он хлопнул по выключателю.

Вид на экране исчез в какой-то разновидности светящейся голубизны цвета газового пламени, и все-таки выглядевшей твердой. Он передвинул рычажки, и призрачная стена скользнула вверх. Линия булыжника, служившего поверхностью, проплыла мимо, как вода, поднимающаяся над перископом, и экран вернулся к твердой голубизне с ясно определенными линиями слоев, пересекаемых под углом. Несколько врезанных камней, более темная тень на голубом, как желатиновые лампы, плавающие в аквариуме, несколько изогнутых корней, бледных и просвечивающих, куски битой посуды. Экран становился темнее, почти непрозрачным.

– Мы сейчас в твердой породе, – сказал Байярд холодным тоном, как если бы показывал дома кинозвезд.

Мы остановились, и я почувствовал, будто несколько миллионов тонн планеты толкнули меня. Это дало мне странное ощущение, словно я был дымным облачком, этаким газообразным гранитом, ограниченным тонкой скорлупой.

– Машина, я бы сказал, совершенная, – проворчал я. – Что еще они может делать?

Байярд выдал легкую улыбку и дотронулся до панели управления. Текстура скалы закружилась вокруг нас, как грязная вода с просачивающимся сквозь нее мутным светом. Мы продвинулись вперед примерно на десять футов, проскользнули сквозь стену и оказались в комнатке с каменными стенами и потолком, без окон и с толстым слоем пыли на всем. После путешествия сквозь скалу здесь было почти светло, так что можно было видеть кое-какие вещи: лохмотья на стенах, оставшиеся от сгнивших гобеленов, грубо сколоченная из неровных досок деревянная скамья с кучей пыли на ней, несколько металлических блюд и кубков, украшенных узором из цветных камней, безвкусно выполненные ювелирные изделия, обломки проржавевшего железа.

– Я думаю, мы что-нибудь найдем, мистер Кэрлон, – вымолвил Байярд, и на этот раз тон был менее холодным. – Выйдем?

Он сделал что-то со своими рычагами, и мягкое гудение, о котором я уже забыл, хотя и слышал, сбежало со шкалы. Сцена на видеопласте исчезла, как будто выключился прожектор. Он щелкнул еще одним переключателем, и жесткий белый свет засиял среди черных стен, отбрасывая в углы причудливые тени. Панель скользнула назад, и мы вышли. Пол под нашими ногами был покрыт толстым ковром пыли, запах вечности в воздухе походил на запах заплесневелых книг во всех библиотеках мира.

– Старый склад, – произнес Байярд той разновидностью шепота, что исходит из потревоженной могилы. – Опечатанный, вероятно, много веков назад.

– И очень нуждающийся в метле, – добавил я.

– Одежда, дерево и кожа сгнили напрочь, за исключением того, что стащили, и большая часть металла окислилась.

Я пошевелил кучу ржавчины носком. Оставалась чешуйка размером с блюдце. Байярд опустился на колено, пошуровал в ржавчине и поднял чистый погнутый кусок.

– Это genouillere, – сказал он. – Наплечник; часть рыцарского доспеха.

Достав прибор, похожий на счетчик Гейгера с кабельным питанием, он обвел им всю комнату.

– Здесь за работой экстраординарные силы, – вымолвил он. – Отметки напряжения поля Сети вышли за пределы шкалы.

– Значит?

– Ткань реальности натянулась до точки разрыва. Это почти так же, как бесконечность в континууме – трещина в последовательности энтропии. Силы, подобные этим, не могут существовать, мистер Кэрлон, недолго, во всяком случае, без нейтрализации!

Он зафиксировал регулировку на инструменте, поворачиваясь кругом, чтобы нацелить его на меня.

– Кажется, вы представляете собой фокус сильно поляризованного потока энергии, – сказал он, подошел ближе, направляя прибор на мое лицо, повел им вниз по моей грудной клетке и остановился на какой-то вещи, находившейся на моем бедре. – Нож, – сказал он. – Могу я посмотреть на него?

Я вынул нож и вручил полковнику. Там не на что было смотреть: широкое толстое лезвие около фута длиной, у основания довольно грубое, с неуклюжей крестообразной гардой и с несоразмерной, обтянутой кожей рукояткой. Для чистки рыбы он не совсем подходил, но он находился у меня с давнего времени. Байярд держал металлический указатель напротив ножа и смотрел, не веря глазам своим.

– Откуда вы это взяли, мистер Кэрлон?

– Нашел. – Где?

– Очень давно в сундуке, на чердаке.

– В чьем сундуке? На чьем чердаке? Сосредоточьтесь, мистер Кэрлон. Это может быть жизненно важно.

– Это был чердак моего деда, за день до его смерти. Сундук был в семье с давних дней. Рассказывали, что он принадлежал предкам, бороздившим моря в восемнадцатом столетии. Я рылся в нем и вытащил наружу этот нож. Не знаю почему, сохранил его. Он не совсем такой, как все ножи, но, кажется, очень хорошо подходит к моей руке.

Байярд посмотрел на лезвие ближе.

– Здесь есть буквы, – сказал он. – Похоже на старофранцузский: Бог и моя Честь.

– Не проделали ли же мы весь этот долгий путь, чтобы изучать мой нож? – удивился я.

– Почему вы продолжаете называть это ножом, мистер Кэрлон? – спросил Байярд. – Мы оба прекрасно знаем, что это не так. – Он ухватился за рукоять оружия и поднял его. – Для ножа он слишком массивен и чересчур громоздок.

– Чем бы вы его назвали?

– Это сломанный меч, мистер Кэрлон. Разве вы не знали? Он передал его мне, эфесом вперед. Когда я взял его, Байярд взглянул на свои шкалы.

– Стрелки поднимаются до голубого, когда вы берете его в руку, – произнес он голосом, звенящим от напряжения, как буксирный трос.

Рукоять меча в моей руке задрожала. Ее тянуло, мягко, как будто невидимые пальцы тащили за него. Байярд изучал мое лицо. Я почувствовал капельку пота, стекающую вниз по левой брови.

Не знаю, каким образом, но я попытался поднять обломки, сделал шаг – давление стало сильнее. Пронзительно холодная голубая вспышка, как от статического электричества, заиграла по куску заржавленного железа на скамье. Еще один шаг… и вокруг конца моего ножа вспыхнуло слабое голубое жало. Краем глаза я видел, что все объекты вокруг меня мягко осветились в полутьме. На скамье что-то шевельнулось, посыпалась пыль. Я повернулся на несколько дюймов, движение прекратилось. Я сделал шаг в сторону – нечто развернулось следом за мной.

Байярд пальцем пошвырял пыль и поднял кусочек металла, весь в оспинах приблизительно три дюйма на шесть, скошенный с обеих краев, с желобком у центрального гребня.

– Обыкновенный кусок ржавого железа, – сказал я. – Что же заставляет его двигаться?

– Если я не ошибаюсь, мистер Кэрлон, – сказал Байярд, – это кусок вашего сломанного меча.

Глава III

– Я не верю в магию, полковник, – возразил я.

– Никакой магии, – ответил Байярд. – Между объектами тонкие отношения: влечение между людьми и неодушевленными предметами, которые играют роль в их жизни.

– Это просто старое железо, Байярд, и ничего больше.

– Объекты – часть своего окружения, – возразил Байярд. – Каждый квант энергии материи в этой Вселенной был здесь с ее зарождения. Атомы, составившие это лезвие, были сформированы прежде, чем было сформировано Солнце; они были здесь, в скале, когда первая жизнь зашевелилась в морях. Затем этот металл был добыт, выплавлен, выкован. Но сама материя должна была быть неизменной суммой всего материального Плана реальности. Комплексные взаимоотношения существуют между частицами данной мировой линии – отношения, на которые влияет использование, что, собственно, и есть предмет, который они составляют. Такие отношения существуют между вами и этим древним оружием.

Сейчас Байярд ухмылялся, как старый волк, почуявший кровь.

– Я могу сложить два и два: вы – с этой рыжей гривой и вашей психикой – да еще теперь с этим. Да, я думаю, что начинаю понимать, кто вы, мистер Кэрлон, и что вы такое.

– И что я такое?

Байярд сделал движение, указывая на комнату и массивный столб над нею.

– Этот замок был построен году в тысяча сто шестнадцатом для английского короля, – сказал он. – Его имя было Ричард, – известный Ричард Львиное Сердце.

– Это – что он такое. А что я?

– Вы, мистер Кэрлон, его потомок. Последний из Плантагенетов.

Я рассмеялся вслух от разочарования.

– Я предполагаю, следующим шагом будет предложение мне воспроизвести фамильные доспехи, пригодные лишь для памятника. Должно быть, это ваше представление о юморе, полковник. Если так, то через тридцать поколений любые связи между королем и самым последним его потомком будут несколько поверхностны.

– Полегче, мистер Кэрлон; ваше образование впечатляюще, – улыбка Байярда была угрюмой. – Ваша информация точна настолько, насколько она обширна. Но человеческое существо больше, чем статический комплекс. Есть связи, мистер Кэрлон, которые выходят за рамки Менделя и Дарвина. Рука прошлого еще может дотянуться до настоящего я будущего, чтобы влиять на них…

– Вижу. Парень с нерв-автоматом догнал меня, чтобы составить билль, который Ричард Первый посвятил своему портному…

– Потерпите минутку, мистер Кэрлон. Примите за факт то, что реальность более сложна, чем приближения, которые наука зовет аксиомами физики. Каждое деяние человека дает реперкуссии, которые распространяются по обширному континууму. Эти реперкуссии могут иметь глубочайшие эффекты – эффекты, превосходящие ваши представления об экзокосме. Вы еще не закончили со всем этими Вы вовлечены, неизбежно, нравится вам это или нет. У вас есть враги, мистер Кэрлон; враги, способные препятствовать всему, что вы можете попытаться предпринять. У меня начинает мерцать догадка, почему это может быть.

– Я допускаю, что кто-то потопил мою лодку, – сказал я, – но это все. Я не верю в обширные заговоры, нацеленные против меня.

– Не будьте самоуверенны, мистер Кэрлон. Когда я открыл, что кое-какие миссии были внесены на Р-И Три – официальное обозначение этого района – я усмотрел суть дела. Некоторые из этих миссий были относительно недавними – порядка двух последних недель. Но остальные датировались периодом почти в тридцать лет.

– Что подразумевает следующее: кто-то охотился за мной с тех пор, как мне исполнился год. Я спрашиваю вас, полковник: это разумно?

– В этом деле нет ничего разумного, мистер Кэрлон. Среди других курьезов есть и такой факт, что существование Р-И-3 не было официально известно Штаб-квартире Службы Безопасности и открылось лишь десять лет назад. – Он прервал речь, тряхнув головой, будто в раздражении. – Я представляю, что говоря все это, только добавляю к вашей путанице…

– Разве я один запутался, полковник?

– Все, что случилось, имеет только одно значение – оно является частью одного узора. Мы должны раскрыть, что является этим узором, мистер Кэрлон.

– И все это на основании ножа для чистки рыбы и куска старого ржавого железа?

Я вытянул руку, и он вложил в нее этот ржавый кусок. Его верхний конец был обломан в виде плоского V. Я почувствовал легкое притяжение, как будто эти два куска металла пытались ориентироваться один относительно другого.

– Мне кажется, мистер Кэрлон, – мягко спросил Байярд, – что вы с трудом стараетесь удержать эти два куска порознь?

Я позволил меньшему ошметку повернуться и медленно поднес его к острию ножа. Когда он был в шести дюймах, длинная розовая вспышка перепрыгнула через разлом. Тяготение усилилось. Я попытался удержать их на расстоянии, но не смог. Они двигались друг к другу, соприкоснулись… и миллионновольтный разряд скользнул вниз, заливая комнату ослепительным светом.

Лучи закатного солнечного света пробивались сквозь тучи и бросали тени поперек лужайки, поперек лиц тех, кто стоял передо мной, надуваясь высокомерием; мелкие людишки, сумевшие призвать короля к расплате. Один стоял впереди остальных, помпезный, в богатых одеждах, и торжественно читал свиток, произнося те требования, в которых заключалось желание согнуть мою королевскую власть.

К концу я позволил ему сформулировать свою измену, чтобы все могли его услышать, а затем дал свой ответ.

Из темного леса, окружавшего нас, выступили вперед мои лучники и в мертвом молчании согнули луки. И мое сердце пело, как их тетивы, когда стрелы находили свои места в сердцах предателей. И перед моими глазами были повержены фальшивые бароны, все до одного. И когда смерть была содеяна, я вышел вперед из своего павильона и посмотрел на их мертвые лица, растирая ногой ту полосу пергамента, которую они называли своей хартией.

Голоса и лица исчезли. Надо мной сомкнулись затемненные стены старого склада. Но словно прошло много лет, и комната была забытым воспоминанием из какой-то отдаленной жизни, прожитой годы назад.

– Что случилось? – резанул ухо голос Байярда.

– …Не знаю. Я слышал себя, и мой собственный голос звучал для меня странно. Что-то нашло на меня.

Я сделал усилие и стряхнул остатки тумана сознания. Байярд указывал на меня и на то, что я держал в руке. Я взглянул.

– Боже, меч!

У меня возникло ощущение, что время остановилось, а в ушах колоколом загремел пульс. Сломанное лезвие, раньше в фут длиной, сейчас было вполовину больше этого размера. Два куска металла сплавились в единое целое.

– Линия соединения настолько незаметна, – заметил Байярд, – как будто эти две части никогда не были разделены.

Мои пальцы пробежали по темному металлу. Цвет, рисунок окисления был нарушен.

– Что вы испытывали, когда это случилось? – спросил Байярд.

– Мечты, видения…

– Какого сорта видения?

– Не из приятных.

Глаза Байярда неожиданно устремились мимо меня на стену за моей спиной.

– Меч – не единственная вещь, на которую подействовало это, – сказал он напряженным голосом. – Смотрите!

Я оглянулся. На камнях, где раньше болтались одни лохмотья, висел вытертый гобелен с тусклым, грубо сработанным изображением охотника и собак. В нем не было ничего примечательного, за исключением того, что минут пять назад его здесь не было.

– Обратите внимание на рисунок, – заметил Байярд. – Большая фигура в центре носит плащ, отделанный горностаевыми хвостами – символ королевского достоинства. По моей догадке – это сам Ричард.

Он еще раз осмотрел комнату, нагнулся и подобрал что-то. Металл потемнел от возраста, но ржавчины на нем теперь не было.

– То, что здесь случилось, воздействовало на саму ткань реальности, – сделал вывод Байярд. – Реальность слепила форму, когда разрушилось напряжение Сети. Здесь находятся в равновесии фантастические силы, мистер Кэрлон; готовьтесь касанием сковырнуть один путь или другой. – Его глаза задержались на мне. – Кто-то работает над разрушением этого баланса. Я думаю, мы можем принять за аксиому, что должны противопоставить себя им.

Как только он замолчал, зазвенел звонок из челнока. Байярд прыгнул к панели и ударил по переключателям.

– С близкого расстояния на нас направлен, трассер, – рявкнул он. – Они последовали за нами сюда! Очевидно, энергия преобразования дала им точку нашего расположения для преследования.

Раздался знакомый гудящий звук; но на этот раз в нем слышались стонущие звуки, будто устройство работало под перегрузкой. Я почувствовал запах горящей изоляции, и из панели закурился дымок.

– Слишком поздно, – простонал Байярд. – Он задерживает нас подавляющим лучом. Мы не сможем сдвинуть идентичность с этой линии. Кажется, мы в ловушке!

Откуда-то возник глубокий бренчащий звук, я ощутил вибрацию пола. Из трещин в стенах всплыла пыль, поднявшаяся с пола. Металлические украшения издавали мягкий звон, падая со скамьи.

– Он прямо под нами, – сказал Байярд. – Он не дает полуфазной емкости, а использует силовую пробу, чтобы прорыть путь к нам, вниз.

– Хорошо, – сказал я. – Пусть. Двое против двоих – прекрасное сочетание.

– Я не могу упустить шанс, – сказал Байярд. – Это не только вы и я – это и машина. Она уникальная, специальная модель. И если то, что я начинаю подозревать, правда, позволить ей попасть в руки Рината было бы величайшим несчастьем.

– Рината?

Я приготовился задавать свои вопросы, но Байярд сдернул с пальца кольцо и вручил его мне.

– Это устройство управления для полуфазной машины. С его помощью вы можете держать машину вне видимости, пока она не уйдет. Это вы узнаете, когда исчезнет красный свет.

– Где будете вы?

– Я встречу его и попытаюсь направить в другую сторону от вас. Если у него возникнет хоть малейшее подозрение о том, что случилось, он сумеет обнаружить челнок и заграбастать его.

– Байярд, я остаюсь, – сказал я. – У меня есть косточка для мистера Рината.

– Нет! Делайте, как я прошу, и не спорьте, или он заберет нас обоих!

Не ожидая ответа, он шагнул из челнока наружу, и вход за ним глухо защелкнулся. Его изображение появилось на экране.

– Ну же, мистер Кэрлон! – прозвучал его голос из динамика. – Или же для нас обоих будет слишком поздно!

В стене, к которой он стоял лицом, уже появилась трещина. Время для разговоров вышло. Я нажал в кольце камень-устройство, услышал мягкое «клик» и ощутил кружение пространства меж моими костями.

Возникло мягкое, высокого тона, завывание, пошло вверх и, перейдя в ультразвук, исчезло. Очертания Байярда стали просвечивающе голубоватыми, как стена за ним. Челнок стал для него невидимым.

– Хороший человек, – произнес Байярд шепотом, но довольно ясно.

Обернувшись, он встал лицом к стене. Секция ее выпятилась и упала внутрь. Лучи дрожащего света заиграли в отверстии, через которое внутрь шагнул человек. Это был Рината, со своим лисьим лицом. Я помнил, что оставил его в бессознательном состоянии на настиле пирса в Ки Уэст пару коротких промежутков жизни тому назад; в этом сомнения не было: острые глаза, узкая челюсть, блестящие, приглаженные волосы. Но сейчас он был в шикарной белой форме, которую носил так, будто родился в ней. Но его лицо беспокоило меня не этим. Я сильно ударил его тогда, а на нем не было и следа, удостоверявшего это.

Он оглядел комнату, затем посмотрел на Байярда.

– Кажется, вы далековато от дома, полковник, – произнес он нарочито медлительным голосом – ничего похожего на горловой тембр Ринаты.

– То же самое и с вами, майор, – ответил Байярд.

– Почему вы пришли сюда – в эту конкретную точку? И как вошли? Я не вижу никакого входа снаружи. Кроме того, которым воспользовался я.

Байярд посмотрел на проломленную стену.

– Ваша тактика кажется несколько грубой для использования ее в заповедном районе, майор. Вы действуете по приказу – или ушли в дело для себя?

– Боюсь, что в настоящем вы будете отвечать на вопросы, полковник, поскольку вы под арестом. Где вы оставили ваш челнок?

– Одолжил своему другу.

– Не уклоняйтесь, Байярд. Он полностью скрылся с моих экранов меньше чем полминуты назад – точно так же, как сделал это раньше, в Мексиканском заливе. Кажется, в вашем владении находится оборудование, не известное Имперской Безопасности. Я хотел бы попросить вас отвести меня к нему.

– Ничем не могу вам помочь.

– Вы понимаете, что я могу использовать силу, если это необходимо, но не позволю субъекту по имени Кэрлон ускользнуть из моих рук.

– Боюсь, что вы уже это сделали. Малыш повернул голову.

– Льюжак, – позвал он.

Сквозь дыру в стене вошел другой, тот, который пробовал на мне нерв-автомат. Эта игрушка снова была в его руках.

– Уровень три, – приказал майор. Льюжак поднял оружие и нажал кнопку сбоку. Байярд пошатнулся и сложился вдвое.

– Достаточно, – дал отбой маленький. – Полковник, у вас возникнут значительные затруднения: отсутствие на посту без разрешения, вмешательство в официальную операцию Сети и так далее. Всему этому будет воздано по заслугам. Но если вы сейчас станете сотрудничать со мной, я думаю, что смогу пообещать в какой-то мере облегчить вашу участь.

– Вы не знаете… что говорите, – Байярд с трудом выталкивал слова наружу, что было нелегко; я знаю, что творилось с ним. – Здесь… вовлечены силы…

– Не твое дело, что вовлечено, – отрезал майор. – Я не намерен позволять человеку проскользнуть сквозь мои пальцы. Говори сейчас же, как ты сделал это? Где он спрятан?

– Тратишь… дыхание, – произнес с трудом Байярд. – Вы же чертовски хорошо знаете, что не сможете сломить меня. Я хорошо подготовлен.

Повернитесь лицом к этому – он ушел от вас. Что вы собираетесь делать с ним?

– Не будьте дураком, Байярд! Вы знаете, Империя стоит лицом к лицу с кризисом – и прекрасно осознаете, что я действую по приказу официальных лиц очень высокого ранга! Вы не только выбросите к чертям свою карьеру, но и жизнь, если выступите против меня! Сейчас я хочу получить объяснения, почему вы попали в эту точку, что ожидали совершить здесь и куда послали человека, которого я хочу видеть!

– Я попрошу вас действовать, – сказал Байярд. – И давайте кончать с этим!

– Дайте мне эту свинью! – сказал Льюжак и сделал быстрый шаг вперед, но Рината оттолкнул его назад.

– Я возьму вас в Стокгольм, Ноль-Ноль, – сказал он Байярду. – Вас поставят под расстрел за это ночное дело – я вам это обещаю!

Майор положил руку на его плечо, и они прошли сквозь пролом в стене, а полминуты спустя красный предательский свет исчез, означая, что челнок Ринаты ушел. Я щелкнул переключателем, который сдвинул меня обратно к полнофазной идентичности, дождался, пока обратно вернется цвет к вещам, после чего вышел и переключил машину назад к полуфазе. Она замерцала, как мираж, и скрылась.

Воздух еще колебался, когда устье тоннеля взорвалось. Как только пыль осела, стало видно, что тоннель плотно забит обломками скалы. Майор принял меры предосторожности, закрыв за собой вход.

Глава IV

У меня ушло четыре часа на перетаскивание острых обломков скалы, прежде чем я смог протиснуться мимо последнего куска и высунуть голову на открытый воздух за старой каменной стеной, петляющей в паутине нестриженого кустарника. Я протиснулся, глотнул немного свежего воздуха и попытался отбросить чувство, что проспал все представление. Принцип Оккама говорил мне, что простейшим объяснением этому было одно: я затянут в смирительную рубашку этакого тихого дома отдыха и выбираюсь из оперившейся системы иллюзий. Но если я видел это во сне, то сон еще продолжается. В десяти футах от норы, из которой мне удалось выкарабкаться, я обнаружил набор следов обутых ног, а через несколько ярдов следы тормозивших шин. Вероятно, здесь и парковался челнок майора – если это был майор, и у него был челнок, который парковался.

Пока я прослеживал эту мысль, из тени вышел человек по имени Льюжак, и я во второй раз почувствовал, как ломающая кости очередь нерв-автомата захлестнула меня с головой.

Я очнулся лежащим на полу перед панелью управления челноком со скованными за спиной руками. Это не была машина Байярда, так как присутствовало безошибочное окружение незнакомых шкал, циферблатов и большой, светящийся розовым экран, от которого шел звук, пронизывающий мои кости, пока не вырос до уровня слышимого.

На экране кое-что произошло. Старые стены слева возвысились и рухнули кучей обломков. Меж каменными глыбами проросли побеги. Побеги утолщились, и россыпи почернели, как обугленные, затем засияли голубым и сползли в студенистую лаву. Река разрасталась, выплескиваясь из берегов, стала черным, как нефть, морем, что распростерлось до грубого вулканического конуса, который далеко на горизонте отбрасывал красный свет. Зеленая слизь карабкалась на скалы, показавшиеся над поверхностью воды, потом видоизменилась в мох, который превратился в поганки пятидесяти футов высотой, теснившие и давившие друг друга в борьбе за подножье. Вода оседала, и новые растения показались из моря; нечто лианоподобное, похожее на извивающихся змей, выбросило себя над джунглями, и крохотные черные растения подпрыгнули к его щупальцам, разъедая его, как кислотой. Широкие листья выталкивались из-под сгнившей растительности и обертывались вокруг черных лианоедов. Я видел все это сквозь какую-то разновидность пурпурного газа боли, что совсем не облегчало кошмара.

Появилась животная жизнь: странные твари с деформированными конечностями и бесформенными телами, похожими на оплывшие восковые статуи, стояли среди больной раком растительности. Листья становились гигантскими, закручивались и опадали; чешуйчатые, деформированные деревья росли вверх – и все это при том, что твари не двигались с места. Они извивались, закручивались, переливались в новые формы. Сорокафутовая ящерица попала в объятия растения с каучуковыми, усыпанными шипами ветвями, которые ранили шишковатую спину, пока эта спина не обрела свои собственные шипы, которые прокололи колючее дерево, и оно съежилось и отпало; а ящерица сжалась в лягушковидную тварь, потом раздулась в прибрежного головастика размером с корову и утонула в тине.

Ночь под радиоактивной луной на миг засияла как белый день, затем тварь рассосалась и челнок повис в пустом пространстве, куда свет солнца доходил из-за свечения обратной стороны пыли и каменных обломков, которые вздымались в бледном гало, что, должно быть, образовывало карликовые кольца Сатурна. Затем Земля появилась вновь: пыльная равнина, где простирались низкие растения, которые толстели на глазах и обращались в путаницу кустарника с точками невысоких деревьев, больных раком.

Последние становились выше, развивались нормальные ветви и зеленые листья, атмосфера медленно очищалась, луна всплывала все выше на темном небе, полном светящихся облаков.

Льюжак отключился, звук понизился до низкого рева и замер. Человек нерв-автоматом указал мне на выход. Я поднялся и шагнул на стриженую лужайку рядом с высокой каменной стеной, той же самой, от которой мы стартовали, только сейчас здесь рос плющ и далеко вверху светились окна. Вдоль фундамента были разбиты клумбы с цветами, ухоженная тропинка выводила вниз по склону к залитым луной водам реки. Деревья исчезли, но на других местах росли другие деревья, там, где их раньше не было. За рекой светился город, но не совсем там, где он был раньше.

Мы пошли по тропинке к широкой мощеной аллее, закруглявшейся перед фасадом здания. Свет лился из открытого входа со стеклянными дверями в старом камне. Два остроглазых десантника в белых бриджах щелкнули каблуками и провели нас в высокий мраморный холл. Кажется, никто не видел ничего исключительного в пленнике, скованном кандалами и сопровождаемом вооруженными людьми.

Мы прошли по коридору к офису, где аккуратные секретарши сидели за пишущими машинками с тремя рядами клавиш. Сутулый, нервный человек обменялся несколькими словами с Льюжаком и провел нас внутрь, где за столом сидел майор Рината, говоривший в микрофон магнитофона. Увидев меня, он дернул губами в лисьей улыбке.

Это был не тот человек, с которым я познакомился у Ки Уэст, теперь я это видел. Это был его брат-близнец, которого лучше кормили, лучше воспитывали, но с тем же самым родом мыслей и таким же лживым лицом. Такой не мог когда-либо понравиться мне.

– Вы довели меня до азарта, мистер Кэрлон, – сказал он. – К несчастью, события сложились так, как сложились, хотя я надеялся провести дело тоньше. Вы понимаете, мне нужна определенная информация от вас, первого, в порядке занятости. Давайте начнем с вмешательства Байярда. Когда он впервые вошел в контакт с вами и какое сделал предложение?

– Где он сейчас?

– Не берите в голову, – выкрикнул Рината. – Не позволяйте смутить себя фальшивым чувством неправильно направленной лояльности, мистер Кэрлон. Вы ему ничем не обязаны! Сейчас же ответьте на мои вопросы полно и без промедления, и, я заверяю вас, вы никоим образом не будете отвечать за его преступления.

– Почему вы потопили мою лодку?

– Это было необходимо. Вам возместят потери, мистер Кэрлон. Вы, по сути дела, крайне удачливый человек. Когда это все закончится к удовлетворению, э… Имперской власти, вы обнаружите себя во вполне комфортабельных условиях на весь остаток вашей жизни.

– Почему я?

– Я действую по инструкции, мистер Кэрлон. Что же касается того, почему именно вы были выбраны в данном случае, благоприятном для вас, не могу сказать. Просто примите свою удачу и давайте сотрудничать. Сейчас, будьте так добры, расскажите мне, как контактировал с вами Байярд и что сообщал о своих планах.

– Почему бы вам не спросить его самого?

– Мистер Кэрлон, пожалуйста, ограничьте ваши комментарии к вопросам, на которые отвечаете, настоящим. Позднее вы получите ответы на все ваши вопросы – разумеется, в рамках требований Имперской Безопасности.

Я кивнул. Мне не было нужды торопиться. То, что произойдет дальше, вероятно, не будет таким уж смешным.

– Понимаю ваши добрые намерения, – ответил я, – уже ознакомился, когда встретил вашего лейтенанта с нерв-автоматом.

– Надо было подстраховаться, чтобы не произошло несчастного случая, мистер Кэрлон. Вы мужчина стойкий, возможно, даже избыточно воинственный, а на объяснения не было времени. Вы ведь не страдаете от сильного повреждения. О, кстати, где тайный челнок Байярда?

– Вы имеете в виду машину-амфибию, что подобрала меня?

– Да, Это собственность Империума. Помогая мне обнаружить его, вы, естественно, смягчаете обвинения против Байярда.

– Он, должно быть, припарковал его вне поля зрения.

– Мистер Кэрлон… – Лицо Рината напряглось. – Вы, возможно, не осознаете серьезности вашего положения. Сотрудничество и вознаграждение будет огромным, отказ от сотрудничества – и вы будете жить, чтобы жалеть об этом.

– Кажется, вы всегда делали мне некие предложения, которые я отвергал, – сказал я. – Очевидно, вы и я просто не можем воспринимать друг друга всерьез, Рината.

Он перевел дыхание, как будто был готов заорать, но вместо этого, разъяренный, нажал кнопку на столе. Дверь открылась, и появились двое вооруженных военных.

– Поместите этого субъекта в камеру третьего класса, блок МЗ, – приказал он и удостоил меня взглядом, ядовитым, как отравленная стрела. – Возможно, несколько дней одиночки помогут вам выбрать верный курс, – рявкнул майор и вернулся к своей бумажной работе.

Они промаршировали вместе со мной по их шикарным коридорам, спустились по ступенькам вниз в менее украшенные коридоры, прошли вдоль по переходу без всяких претензий на элегантность и остановились перед тяжелой, окованной металлом дверью. Мальчик с белокурым пушком на подбородке открыл ее. Я вступил под тусклый свет лампы, и дверь закрылась за мной с жестоким звуком.

Я огляделся, откинул голову назад и рассмеялся. Я снова оказался в Подземной камере, откуда вышел несколько часов назад. Она была той же самой, и все-таки не совсем. Пол был выметен, клочья пыли и ржавые обломки исчезли, но гобелен, теперь более целый, чем раньше, все еще висел на стене.

Я осторожно обследовал камеру, но кроме кресла и койки не нашел ничего, чего бы тут не было прежде; ощупал стены, но никаких скользящих панелей и тайных лестниц с дневным светом наверху не обнаружил. Тогда я посмотрел на гобелен, но тот не сказал мне ничего. Центральной фигурой, изображенной на нем, был высокий рыжебородый мужчина с луком, висевшим на спине, и мечом на боку. Его конь бил копытами воздух, а собаки подпрыгивали вверх, готовые выпрыгнуть из себя. Теперь я знал, что они чувствуют, и сам был готов попутешествовать. Но на этот раз здесь не было удобного тоннеля, который только и ждал, чтобы его раскопали. Очень плохо, что Рината не бросил Байярда в ту же самую камеру для Очень Важных Персон. Может быть, у него в рукаве было еще одно волшебное кольцо? Я посмотрел на то, что еще было надето на мой мизинец, и почувствовал жжение под линией скальпа при мысли, которая пришла мне в голову. Я решил, что, если я не пропустил какой-то поворот в подземелье, который можно было бы ясно увидеть, челнок должен быть все еще виден.

Я нажал камень и приготовился к тому, что ничего не случится. Пять секунд ничего и не происходило, а затем вдруг вокруг меня зашипел воздух, и челнок, проморгавшись, вернулся к жизни с открытой дверью и мягким светом, озарявшим все внутри.

Я вошел в челнок и сел в кресло лицом ко всем этим шкалам, сведенным в панель, как хромированные и стеклянные анчоусы в банку. Пытаясь вспомнить, какие переключатели использовал Байярд, я почувствовал капельку пота, стекавшую по щеке, когда подумал, как многое может пойти неправильно, если я сделаю ошибку. Было бы очень плохо переборщить с управлением и застрять посреди твердой скалы, так как шанс, подобный этому, не выпадает каждый день. Я ткнул полуфазный переключатель, и стены скрылись за густой голубизной цвета электрик. Следующий рычажок, который я ткнул, не сделал ничего, что было бы видно невооруженным глазом. Я задействовал еще один и чуть не получил сердечный приступ, когда челнок начал проваливаться сквозь пол. Я передвинул его в другом направлении и поднялся вверх, как воздушный шар, сквозь плотный голубой туман и несколькими секундами позже выскочил на поверхность. Челнок находился за густой линией деревьев, лишь в нескольких футах от места, где я увидел размеченную дорожку. Всего несколько футов, и в то же самое время я некоторым образом не был готов попытаться изложить словами, насколько далеко, как вы понимаете. И это подвело меня к вопросу о моем следующем движении.

В данный момент я был на открытом месте. Если мои операции с челноком зарегистрированы где-либо в окрестности, мне этого не было заметно. Самым очевидным для меня было бы вернуть машину в полуфазу, выбраться с этой территории настолько быстро, насколько возможно, забыть о незнакомце по имени Байярд и его истории о вероятном кризисе, приближающемся к миру, который может обратиться в пузырящийся хаос. Но с другой стороны, я сидел в устройстве, которое, по словам его предыдущего владельца, было чем-то неординарным даже для людей в белой Имперской форме. И эти самые люди, оперирующие мощными силами, должны мне несколько вещей, включая лодку, которую я, надо сказать, обожал. Сейчас у меня было одно преимущество: они не знали, где находился челнок, в котором был я. Но также была и препона – это управление машиной более сложной, чем реактивный истребитель, и потенциально более опасной. Я видел Байярда во всякое время, но имел грубое представление, как он маневрировал челноком. Большой белый рычаг, помеченный DP-MAIN, был тем, что все приводил в движение. Под моей рукой он вызывал прекрасное чувство: гладкий и холодный рычаг, который только и ждет, чтобы его толкнули.

Я все еще сидел там, глядя на экран, обдумывал эти идеи, когда со стороны бокового входа в пятидесяти футах вдоль стены появились огни. Открылась дверь, и вышел майор Рината, неся «дипломат» и что-то говоря через плечо встревоженному на вид адъютанту с блокнотом.

Моя реакция была автоматической: я утопил полуфазный переключатель, и сцена выцвела до полупрозрачного голубого, который означал, что я невидим.

Вдруг вывернулся большой коробчатый грузовой автомобиль и остановился перед майором. Рината с четверкой сопровождающих сел в него и уехал. Я вспомнил действия Байярда по маневрам на полуфазе, попробовал повторить их, и челнок ровно скользнул в сторону, словно растекшееся по воде масло. Я последовал за грузовиком вниз по извивающейся дороге через окрестности, похожие на парк, мимо ворот, где зевал охранник в то время, как я проскользнул в двух футах от него, по мосту и через деревню. На открытом шоссе грузовик прибавил скорость, но я без всяких усилий держался наравне с ним.

Я следил за машиной в течение получаса, пока она не проехала ворота в проволочном заграждении вокруг небольшой травяной взлетной полосы. Рината вышел и с окружающими его адъютантами приготовился встречать большой винтовой аэроплан, крылья у которого были размером с крышу амбара. Произошло пожатие рук и некоторое щелканье каблуками с парой коллег, на вид немцев, после чего Рината и другие забрались в самолет; тот вырулил и нацелился против ветра.

Я провел какое-то время, глядя на приборы управления, и был готов, когда аэроплан увеличил число оборотов и начал свой бег. Это заставило меня три раза подравнивать скорость своего подъема к аэроплану, но я справился с этим и после того сманеврировал в точку в четверть мили за хвостом ведущего. Пока все было легко; все, что мне надо было делать, это править рулем, ибо из всего, что я знал, следовало – приборы указывали десять различных критических перегрузок, но я беспокоился о том, что должен сделать. Теория челнока была комплексной, но операции на прямой линии были достаточно просты.

Это был трехчасовой полет над разворачивавшейся сельской местностью, затем над водой, которая могла быть только Ла-Маншем. Самолет начал снижаться, направляясь к городу, который должен был быть Лондоном, сделал круг над полем в нескольких милях от центра города, приземлился и подрулил к маленькому служебному зданию с надписью «RBAF-NORTHOLT». У меня было несколько секунд, когда бетон покрытия омыл меня, как грязная вода, но я справился и выровнял челнок в футе над мостовой.

Рината вылез из аэроплана и перешел в подъехавший автомобиль. Сейчас я использовал возможности моей маленькой машины: не беспокоясь о воротах, просто скользнул через ограду и пристроился за машиной, когда та, набрав скорость, понеслась по широкой парковой аллее, ведущей прямо к башням города.

Поездка была быстрой и заняла минут двадцать. Автомобиль Рината с несколькими тушами сирен, звучащими, как призрак, завывающий по узким, извилистым улицам, пересек Темзу и по мосту въехал во двор с каменной оградой вокруг большой, угрюмой крепости. Рината вышел из автомобиля и направился к маленькой дверце под большим фонарем в металлической оправе, а я последовал за ним сквозь стену.

Солнце мигнуло, и я оказался в широком, хорошо освещенном коридоре, образованном рядами открытых дверей, где люди в формах ничем не отличались от подобных себе в любом правительственном учреждении. Внезапно Рината свернул, а я перестарался и врезался в твердую скалу, должно быть, футов пяти толщиной. К тому времени, когда я сманеврировал назад, на открытое место, мой подопечный исчез из виду.

Весь следующий час я путешествовал по зданию, как механический призрак, заглядывая в большие учреждения с рядами заполненных кабинетов и столов под лампами дневного света, в маленькие учреждения с глубокими коврами и торжественными бюрократами, восхищающимися своими отражениями в витринных стеклах, в кладовые, информационный центр. Я попробовал более низкие уровни, нашел хранилище невостребованных записей, комнату механического оборудования, театрик, а еще ниже – какие-то угрюмые камеры. Здесь ничего не было, не было для меня, и я, срезав путь сквозь стену, оказался в комнате нескольких квадратных футов размером с ржавыми кандалами и дырой в полу для заливания свинцом. Все это было необходимо в средневековых донжонах, за исключением пары человеческих скелетов, прикованных к стене.

Я скользнул сквозь еще одну стену и очутился внутри строения, где были грубые ступеньки, ведущие вверх. Это показалось мне неординарным выходом. Я последовал своим курсом и нашел вверху поперечный коридор. Он вел к другому коридору. Стены старого здания были, кажется, испещрены потайными путями. Я нашел выход в двенадцать комнат, потайную дверь в садик, вниз. Но ни один из этих путей не приблизил меня к Ринате. Вернувшись на верхний этаж, я проверил еще больше офисов Очень Важных Персон и только в десятом или двенадцатом по счету обнаружил свою добычу сидящей на краешке стула напротив широкоплечего седовласого мужчины, на лице которого было написано, что он военный. Он казался не очень довольным.

– Трудно объяснить барону, как именно этот субъект смог появляться и скрываться по своей воле, – рычал он. – Никто вне операции «Заросли шиповника» не был осведомлен о существовании субштаб-квартиры в этом замке, и все-таки Байярд был обнаружен там, а позже этот субъект вылез наружу – ниоткуда! Это неприемлемый отчет, майор! – Он хлопнул по листку бумаги, лежавшей перед ним на столе, и уставился на Ринату недружелюбным взглядом.

– Мой отчет соответствует фактам, полковник, – ответил человечек, кажется, не слишком запуганный угрозой нахмуренных бровей. – То, что я не имею гипотезы, чтобы предложить ее вам в объяснение, не меняет моих наблюдений.

– Расскажите мне еще о мерах предосторожности, принятых для удержания этого субъекта, – крикнул полковник.

– Этот человек находится под сильной охраной в максимально секретной камере под замком, – твердо ответил Рината. – Я поставлю на это свою карьеру.

– Лучше не надо, – ответил полковник. Рината заерзал на стуле.

– Не будет ли полковник так любезен объяснить?

– Он ушел. Через полчаса после вашего отлета обычная проверка показала, что камера пуста.

– Невозможно! Я…

– Вы дурак, Рината, – отрезал полковник. – Этот человек уже демонстрировал, что в его распоряжении находятся необычные ресурсы. И все-таки вы настояли на работе с ним обычным путем.

– Я следовал служебным инструкциям буквально, – вернулся к прежнему тону Рината. И вдруг внезапная мысль пронзила его. – Что с полковником Байярдом? Он не?..

– Он здесь. Я принял меры предосторожности, избив его влежку, а кроме этого, поместил двух вооруженных охранников в комнату вместе с ним.

– Его необходимо допросить! Его сила воли должна быть сломлена…

– Я принял такое же решение, майор! Байярд обладает определенным статусом в руководстве штаб-квартиры…

– Сломайте его, полковник. Он должен подтвердить то, что я сообщил вам – думаю, он также может предложить какое-то объяснение этих явно чудесных сил того субъекта?

Полковник выбрал сигарету, повертел ее в пальцах и разломил пополам.

– Рината, что за чертовщина стоит за этим? Что планирует барон Ван Рузвельт? Как связан с этим Байярд? Какое все-таки отношение должна иметь к этому неожиданная болезнь Рихтгофена?

– Я не уполномочен обсуждать планы Ван Рузвельта, – заявил Рината, обратив на полковника заинтересованный взгляд.

– Я как-никак, ваш старший офицер, – буркнул полковник, – и хочу знать, что творится у меня под носом!

– Я показывал вам свой ответ, и без всякой субординации еще раз отчитаюсь перед бароном генералом Ван Рузвельтом и больше ни перед кем.

Рината встал.

– Насчет этого мы еще посмотрим, майор! Полковник вскочил на ноги, и в это время зазвонил красный телефон на его столе. Он схватил трубку, прислушался, и выражение его лица изменилось. Он оглядел комнату.

– Правильно, – ответил он. – Понимаю.

Я придвинул челнок поближе, пока стол не оказался почти наполовину внутри, и повернул рычаг на максимум. Среди треска и шипения статики я поймал слова из телефона:

– …хотя вы ничего не подозревали! У нас займет около тридцати секунд привести подавитель в фокус…

Этого для меня было достаточно. Я отошел назад и послал челнок сквозь боковую стену, прострелив насквозь другой отдел, где толстый мужчина целовал девушку, пронесся сквозь внешнюю стену и завис над городским парком со скамейками, фонтанами, смотровыми площадками.

С панели донеслось резкое потрескивание, и показатели всех моих приборов враз подпрыгнули. Гул мотора изменился, появились резкие ноты. Я в спешке опустил челнок на уровень грунта, так как падение мощности в воздухе могло вызвать аварию, а когда попытался пересечь парк, челнок подвинулся на несколько футов и рывком остановился. Запах горелой изоляции стал еще сильнее, и из-за панели полыхнуло пламя. Я рванул выключатель двигателя. Меня поймали в ловушку, но еще было время опередить врага. Я переключился на полную фазу, и цвет вновь залил экран. У меня ушло еще пять секунд, чтобы открыть двери, выпрыгнуть и нажать переключатель кольца. Челнок задрожал и исчез из виду, а там, где он был секундой раньше, закружились сухие листья.

Вновь вокруг меня оказались люди в белых мундирах со взведенными нерв-автоматами.

При нормальном свете здание выглядело иначе. Конвой провел меня по залу с белым полом, вверх по широкой лестнице до большой белой двери, охраняемой часовым.

На первый взгляд все было ровно и эффектно, но я смог почувствовать напряжение в воздухе: какая-то разновидность угрюмости военного времени со множеством спешащих ног в середине дистанции. И в центре всего этого блеска мой взгляд приковала забавная аномалия; клочок чего-то, что выглядело желтой поганкой, растущей в углу, где мраморный пол примыкал к стене.

Военный со связкой серебряных шнуров, петлей нырявших под эполет, постучал в дверь, ее открыли, и мы вошли. Это был большой кабинет с темными панелями стен и картинами в позолоченных рамах с изображениями старых орлов с жестким выражением лица в негнущихся форменных воротничках. Я посмотрел на человека, сидящего за столом размером со скамью на бульваре, и встретился с парой глаз, буквально сверкавших энергией.

– Ну, мистер Кэрлон, – произнес он заупокойным, как орган, голосом, – наконец мы встретились.

Это был крупный мужчина, черноволосый, с прямым носом, жестким ртом и глазами со странным темным отсветом.

Он шевельнул пальцем, и люди, приведшие меня сюда, скрылись. После этого он встал, обошел вокруг стола и, остановившись передо мной, оглядел сверху вниз. Он был так же высок, как и я, то есть шесть футов три дюйма, и примерно такого же веса. Под гладкой серой формой, которую он носил, угадывалось обилие мускулов. Не тип рабочей лошади, а скорее элегантный тиранозавр в шелках от личного портного.

– Майор Рината наделал кучу ошибок, – сказал он, – но в конце концов вы здесь, целый и здоровый, а это все, что сейчас считается.

– Кто вы? – спросил я его.

– Я барон генерал Ван Рузвельт, глава Имперской Безопасности – исполнительный директор, должен признаться, в результате временного нерасположения барона Рихтгофена. – Он выдал мне один из поклонов вздернутой головой; его улыбка походила на солнце, прорвавшееся сквозь черную тучу. Он хлопнул меня по плечу и рассмеялся. – Но между мною и вами, мистер Кэрлон, формальности не обязательны. – Он посмотрел мне в глаза, и его улыбка исчезла, хотя веселые блики еще горели. – Вы нужны мне, Кэрлон, а я нужен вам. Между нами, мы держим судьбы мира – или многих миров – в своих руках. Но мне не все ясно из того, что не входит прямо в мои намерения. – Он махнул рукой, указав мне на кресло, подошел к бару и нацедил два бокала напитка, один из которых вручил мне, и сел за стол. – Откуда начать? – произнес он. – Предположим, я начну с утверждения, что полковник Байярд ничего вам не сказал – что вы ни о чем не догадываетесь. Выслушайте, в таком случае, и я расскажу вам о кризисе, перед лицом которого мы стоим, вы и я.

Глава V

– Континуум многопорядковой реальности является комплексной структурой, ко в целях простоты мы можем рассматривать ее как связку линий, тянущихся из удаленного прошлого в невообразимое будущее. Каждая линия – мир. Вселенная со своей собственной бесконечностью пространства и звезд, отделяемая от родственных миров непересекающимся барьером энергии, которую мы знаем как энтропию.

– Не пересекаемым он был до тысяча восемьсот девяносто седьмого года, когда двое итальянских ученых Массони и Коничи наткнулись на принцип, который изменил ход истории – биллионы историй. Они создали поле, в котором энергия нормального темпорального потока отклонялась таким образом, который можно считать прямым углом к нормальному направлению. Объекты и индивиды, замкнутые в поле, двигались не вперед во времени, как природа, а пересекая линии альтернативной реальности. С этого начала вырос Империум – правительство, провозгласившее суверенитет над целой Сетью альтернативных миров. Ваш мир – известный как Распад-Изолированный Три – одна из бесчисленных параллельных Вселенных, каждая из которых отличается от своих соседей бесконечно мало. Как и этот мир, они лежат внутри обширного района разрушения, который мы зовем Распад, пустыни, созданной несчастной ошибкой в ранних экспериментах с М-К принципом, повлекшей предельное разрушение обширного комплекса миров, обращению их судьбы в хаос, который вы, без сомнения, видели, пересекая этот район по пути сюда.

– Среди отношений, существующих меж параллельными линиями, есть такие, что связывают определенных индивидов, мистер Кэрлон. Задумайтесь на миг: если два мира отличаются друг от друга только расположением двух песчинок на пляже – или двух молекул в песчинке, – из этого следует, что аналоги индивидов будут существовать во всех таких мировых линиях, чья дата общей истории – дата, с которой родились их истории, – позже, чем дата рождения индивида данного вопроса. Ваш случай, мистер Кэрлон, исключение – и этот факт – ключ к проблеме. Ваш мир – остров в Распаде, окруженный не жизнеспособными параллельными мирами, а пустыней с полным отсутствием нормальной жизни. Вы уникальны, мистер Кэрлон – что само по себе делает существующую ситуацию ядовитой.

– Это дикое прилагательное, генерал, – сказал я. – Я еще слушаю чтобы понять, почему потопление моей лодки представлено, как дружественное действие.

– Как я сказал, майор Рината сделал некоторое количество ошибок, но его намерения были мирными. Он работал здесь, со мной, с большим напряжением много недель. Что касается его миссии, рассудите сами, мистер Кэрлон: вы – человек, обреченный на определенную роль в крупных делах, и что я узнаю о вас? Ничего. А времени мало. Это было необходимо – неприятно, но абсолютно необходимо – предложить вам тесты. Я приношу официальные извинения по поводу всех возможных щекотливых ситуаций – памятуя о вашем значении для настоящего противостояния.

– Это уравнивает нас.

Выражение лица Рузвельта на миг изменилось; эмоции кипели под мягким фасадом, но он был не таким человеком, чтобы их показать.

– В пропавших мирах Распада ваша семья маячит как колосс, мистер Кэрлон. Сейчас из всего этого могучего племени остались только вы. – Его взгляд встретился с моим. – Судьбы многих людей сгинули в холокосте Распада, а человеческая судьба – сила, равная эволюционному давлению самой Вселенной. Запомните: необозримая энергия устраненных Распадом миров не разрушается, но вместо этого переливается в оргию бесконечной жизнеспособности, что характеризует Распад. Сейчас эта энергия ищет возможности переориентироваться, чтобы усилить давление на реальность. Если этой мощи не дать канала выхода, не направлять, не придавать форму – наши миры будут поглощены раком Распада. Признаки надвигающейся чумы налицо! – Он махнул рукой на голубой с золотым королевский герб на стене за собой. На позолоте были зеленые пятна, а в углу образовался крошечный нарост плесени. – Этот шлем был отполирован сегодня утром, мистер Кэрлон. А посмотрите на это. – Он указал на золотой шнур знаков различия у себя на воротнике, изъязвленный чернью. – И это! – Он подтолкнул через стол переплетенную в кожу папку, на которой тисненый серебром королевский герб пузырился от коррозии. – Это символы – но символы, которые представляют фиксированные параметры нашего космоса. И такие параметры эрозируют, мистер Кэрлон! – Он отклонился назад, глаза его заблестели, голос зазвенел. – Если ничего не сделать сейчас, сразу, чтобы заново усилить настоящую реальность, само существование ее, как мы знаем, обречено, мистер Кэрлон.

– Олл райт, генерал, – сказал я. – Я выслушал, понял не все, но увидел достаточно за последние несколько часов, чтобы удержаться от соблазна назвать вас сумасшедшим прямо в лицо. Что вы хотите от меня? Что вы ждете от меня? Что я должен сделать с поганками, растущими в коридорах?

Он встал и прошелся вдоль комнаты, потом повернулся, прошел обратно и остановился передо мной.

– Мой план опасен; вы можете подумать, что он фантастичен, капитан Кэрлон… – Я посмотрел на него вопросительно; он кивнул и улыбнулся. – Я приказал назначить вас в Имперскую Службу Безопасности и причислить к моему штату, – сказал он небрежно.

– Спасибо, генерал, – ответил я, – но вы можете оставить иллюзии, так как я просто несостоятелен.

Мгновение он смотрел на меня вопросительно.

– Не надо никаких взяток, – сказал он и выбрал толстую папку из стола. – Это уже подписано.

– Нет, без определенного участия с моей стороны, еще нет, – ответил я.

– Конечно, присяга потребуется, – сказал он, – но это простая формальность…

– Полагаю, она – символ, как вы говорите, генерал, ибо что правда, то правда – я штатский.

– Очень хорошо. – Он отбросил фантастическую комедию в сторону так, что я почувствовал, что это не так преднамеренно, как казалось. – Как хотите. Возможно, что-то сказанное вам полковником Байярдом, создало у вас предубеждение…

– Кстати, где сейчас Байярд? В последний раз я видел его с желудочными коликами, причиненными чесоткой пальца майора Ринаты, лежавшего на курке.

– Полковника Байярда ввели в заблуждение. Его намерения, без сомнения, были добрыми, но он не был информирован. Я не удивляюсь, что у него сформировалось ошибочное впечатление об этой операции на основании тех немногих фактов, на которых он споткнулся.

– Мне хотелось бы видеть его.

– Это вряд ли возможно в настоящее время; он в госпитале. Но как бы то ни было, я не намереваюсь предпринимать никаких действий против него за нарушение дисциплины, если это интересует вас. До нынешнего дня у него был великолепный послужной список, но на этой должности он просто переусердствовал.

– Вы сказали что-то о сотрудничестве. Чего же вы хотите от меня?

Он встал, обошел вокруг стола и хлопнул меня по плечу.

– Идемте, капитан, – предложил он, – я вам покажу. Комната, куда он привел меня, находилась в подвале, охраняемая тремя вооруженными беломундирными часовыми. Одну ее стену до самой земли заполнял экран, на котором мелькали точки и линии.

– Это карта Сети, покрывающая ареал в радиусе ста тысяч СН лет, – пояснил Рузвельт и нашел указатель, обозначенный красным светом точно в центре. – Это мировая линия Империума Ноль-Ноль. Здесь, – он показал другую светящуюся точку не очень далеко, – ваша родная линия, Р-И Три. Заметьте, что вокруг этих изолированных линий в обширном районе – ничего, пустыня. Это Распад, мистер Кэрлон. Вычисления наших физиков говорят нам, что вероятная несбалансированность, основанная на исходном катаклизме, которую сформировал Распад каких-то семьдесят лет назад, сейчас ищет равновесия. Фантастические силы пойманы там в непрочном стазисе; энергия такого сорта генерирует реальность мгновение за мгновением, как нормальный прогресс энтропии. Мне нет нужды говорить вам о непостижимой потенциальной мощности этих сил. Считайте только, что каждое мгновение времени Вселенная разрушается и воссоздается – и там, в этом опустошенном районе, этот процесс прерывается, блокированный, как забитый вулкан. На протяжении семи десятков лет давление возрастало. Сейчас его больше нельзя отрицать. Великий шторм вероятности бушует в центроидной точке Распада. Скоро он прожжет себе путь сюда. Если мы не примем некоторые меры раньше, он сметет наш мир – и все другие миры в обширном диапазоне. Это будет опустошение, которое превзойдет всякое воображение.

Даже сейчас волны вероятности движутся снаружи из холокоста, что приводит к результатам, которые видны каждому просто как намек на предстоящее всесожжение.

Он опустил указку, глядя на меня долго и жестко.

– Ваша судьба переплетается с судьбой вашего мира, мистер Кэрлон, это ваш рок. Ваша история – часть основы ткани реальности, которую мы знаем. Мы должны овладеть этой нитью – и каждой другой нитью, о которой нам известно, – и хоть они немногочисленны, попытаться соткать из них жизнеспособную матрицу, в которой пойманная энергия может иссякнуть.

У меня было чувство, что он упрощает проблему, хотя даже так она была слишком тяжелой для меня.

– Продолжайте, генерал, – сказал я. – Я пытаюсь на ощупь следовать за вами.

– Наши жизни существуют не в вакууме, Кэрлон. У нас есть прошлое, корни, предшественники. Действия людей тысячу лет назад воздействуют на наши жизни сегодня так же, как и наши действия сегодня будут иметь отклик там, в веках, что последуют за нами. Цезарь, Наполеон, Гитлер влияли на свои времена и времена, что последуют. Но мы стоим у того порога, где сама текстура существования напрягается до точки разрыва. Мы совершаем то, что, далеко вне ординарных измерений потенции ключевых индивидуальностей, будет определять форму грядущего мира. Мы должны действовать немедленно, решительно, точно. Мы не можем позволить ни слабости, ни ошибок.

– Мы выстроим что-нибудь, генерал. Почему бы не перейти к сути.

Он нажал кнопку на панели, карта мигнула, и ее место заняла другая диаграмма, представляющая собой амебу розовых и красных линий, извивающихся и искривляющихся над решеткой, усеянной светящимися точками.

– Это карта энергий закрытого уровня Распада, – сказал Рузвельт. – Здесь вы видите сдвигающиеся линии квантового разграничения по мере того, как они ищут возможности утвердиться при нормальном давлении, оказываемом штормом вероятностей. В каждой мировой линии, присоединяющейся к Распаду, объективная реальность есть течение. Объекты, люди, ландшафты сдвигаются, меняются время от времени, день ото дня. Нет нужды входить в детали, какой пандемониум это производит. Пока мы чувствовали здесь эти эффекты меньше: линия Ноль-Ноль стабильная, прочно укоренившаяся в прошлой истории серией мощных ключевых событий. То же самое верно и для вашей линии Р-И Три. Для Распада поглощение этих линий повлечет уничтожение основ культурного развития человечества столь же мощное, как было открытие огня.

Он снова щелкнул выключателем, на этот раз выдав вид светящейся туманности, похожей на крупные планы поверхности солнца.

– Это центр вероятностного шторма, мистер Кэрлон. Мы определили точку его локации в мировой линии, что некогда была местом великой культуры. Именно там можно найти ключ к кризису. Я предлагаю вам, мистер Кэрлон, отправиться туда и найти этот ключ.

– Это изрядно смахивает, на прыжок в глотку живого вулкана.

– Данная диаграмма представляет возмущение энергии вероятностей, – сказал Рузвельт. – Для наблюдателя на поверхности из самой А-линии шторм напрямую не виден. Ненормальности, невозможности, уродства, смешение законов природы, искажение реальности прямо у вас на глазах – да, но сама буря бушует на уровне энергий, определяемая лишь специализированными инструментами. Человек может пойти туда, мистер Кэрлон; опасности с которыми он встретится, будут неописуемы, но, возможно не непреодолимы.

– Попав туда, что?

– Где-то в этой линии существует ключевой объект, артефакт, столь неразрешимо вплетенный в прошлое и будущее этой линии, и квант, который он контролирует, таков, что главные линии вероятностей должны пройти сквозь него тем путем, каким линии магнитных сил текут через полюса. Я предлагаю найти и идентифицировать этот объект, и переместить его на безопасное место.

– Валяйте дальше, – сказал я. – Разберитесь с остальным.

– Что еще тут можно сказать, мистер Кэрлон? – Рузвельт вновь подарил мне солнечную улыбку, и в его глазах появился тот опасный блеск, что присущ человеку, любящему опасности. – Я хочу, чтобы вы были со мной. Мне бы хотелось, чтобы вы, то есть силы, которые вы представляете, были на моей стороне.

– Что заставляет вас думать, что я соглашусь пойти?

– Я прошу вас пойти – я не могу, не должен пытаться принудить вас. Это было бы хуже, чем просто бесполезно. Но, вспоминая величие вашей линии, я верю, что вы знаете, в чем ваш долг.

– Это еще и мой долг?

– Я думаю, да, Кэрлон. – Он поднялся и снова одарил меня улыбкой. Это был человек, которого я должен был либо любить, либо ненавидеть; среднего не дано. – Вам нет необходимости принимать решение прямо сейчас, – мягко сказал он. – Я распорядился о комнате для вас в моих апартаментах. Отдохните ночь, затем мы снова поговорим. – Его взгляд скользнул по моему свитеру и джинсам и остановился на ноже, торчащем из-за пояса. – Я должен попросить вас оставить это… э… оружие у меня, – произнес он. – Технически, вы находитесь под так называемым РАД – рутинным арестом для допроса. Нет смысла говорить о причине беседы.

– Я оставлю его себе, – заявил я непонятно почему. В его распоряжении была целая армия, чтобы отобрать у меня все, что ему захочется.

Генерал нахмурился и наклонился вперед. Сейчас в его глазах был легкий, контролируемый гнев.

– Будьте достаточно любезны избежать неприятностей, положив нож на мой стол, – сказал он. Я мотнул головой.

– Это сентиментальный довесок ко мне, генерал. Я так долго носил его, что буду чувствовать себя голым без него.

Его глаза поймали взгляд, как электронный прицел, затем он расслабился и улыбнулся.

– Ладно, оставляйте. А сейчас пойдите и подумайте над тем, что вам сказано. Я надеюсь, к завтрашнему дню вы решите сделать, как я прошу.

Комната, куда они меня поместили, была маловата для дипломатического приема, но в других отношениях список голосования за нее был бы заполнен одними «да». Когда мой «эскорт» удалился, я сунулся в гардеробную, способную удовлетворить даже бродвейскую звезду, клозет, в котором могли бы спать шестеро и еще осталось бы место для игры в покер всю ночь напролет, ткнул пальцем постель, похожую на олимпийский ковер для борьбы, с кисточками. Это было намного причудливей, чем в моем обычном стиле, но у меня возникла мысль, что выспаться на ней я смогу.

Я принял душ в ванной, полной золотых кранов и розового мрамора, надел свежую одежду, что была выложена для меня, после чего появился официант с тележкой, загруженной фазанами на просвечивающем китайском фарфоре, вином и чашками бумажной толщины. Пока я все это заглатывал, я думал о том, что узнал от Рузвельта. Поверхностная часть – история о параллельных мирах и катастрофе, нависшей над нами, если он и я что-нибудь не сделают с этим – это все равно; так же верно, как и нездорово. Я не понимал этого и никогда бы не понял – но здесь, вокруг меня это было очевидно. Была и другая часть общего представления, что беспокоила меня.

Однажды, когда время тяжело повисло на моих руках в читальном зале с плоской крышей, я провел некоторое время, изучая теорию игр. Настоящая ситуация, кажется, поддавалась ее анализу в свете того, что я узнал тогда. Рузвельт попробовал три гамбита: первый, когда он освободил меня от поручения; второй, когда попытался получить мое согласие идти с ним на операцию в Распаде вслепую; и третий, когда попытался разделить меня и мой нож. Я противился всем трем ходам больше инстинктивно, чем следуя логике или плану.

Я подошел к окну и посмотрел вниз на стену и булыжную мостовую улицы. Большие деревья бросали рисунок тени на полосы травы и цветочные клумбы, а широкие тротуары были полны хорошеньких женщин и мужчин в ярких формах с плюмажами из конских хвостов, с пуговицами, сверкавшими под солнцем. За парком находились магазины с ярко освещенными витринами, полные плюша и различных товаров, кафе с открытыми террасами, тентами и столиками, с запахом свежесваренного кофе и свежевыпеченного хлеба. Откуда-то с эстрады можно было слышать звуки оркестра, играющего вальс типа штраусовских, но я никогда не слышал его там, откуда пришел.

Я гадал, что сейчас делает Байярд и что он сказал бы о подобном развитии событий. Я принял его за влиятельное лицо в основном из-за того, что он выхватил меня из моей лодки как раз перед тем, как я собирался начать долгое плавание. Но если Рузвельт сказал правду, если вся эта штука была подстроена, только чтобы проверить мою реакцию, прежде чем толкнуть меня на ключевую роль в потрясающих миры событиях…

В этом случае я должен рассказать Рузвельту обо всем, что видел в Шато-Гайяр. Может быть, в этом был некий ключ для того, кто знал, как им воспользоваться. Или злоупотребить им.

Байярду было известно намного больше о ситуации, чем мне; и он не доверял Ринате или его шефу. Я хотел бы, чтобы полковник прислушался к тону Рузвельта и выдал мне другую сторону истории.

Что мне сейчас было нужно, так это информация о Рузвельте, о Байярде, о том, что происходит, и просто обо всем; информация о моем месте во всем этом – а также назначение старого куска стали с магической способностью указывать на другие старые стальные куски.

Я подошел к двери и с облегчением обнаружил, что она открыта, страж в белой с золотом форме стоял навытяжку в дальнем конце прохода. Он направился в мою сторону, но я дал ему отмашку, и он вернулся к своему посту. Я не был под арестом в буквальном смысле слова, но они приглядывали за мной. Я начал закрывать дверь – и услышал пронзительный звук, похожий на ржание недорезанной лошади, из комнаты рядом с моей. Часовой рванул сверкающий хромом автомат из полированной стойки и перешел на бег. Я сделал два прыжка к двери, откуда донесся вопль, дернул ручку, отступил назад и пинком открыл ее. Моему взору предстал белый червяк размерам с пожарный шланг, обернувшийся кольцами, как боа-констриктор, вокруг изломанного человеческого тела.

Это был старик с багровым лицом и седыми волосами, выпученными глазами и вывалившимся языком. Я держал сломанный меч в руке, не помня, когда вытащил его. Им я прорезал это, как сыр, и отделенный конец начал хлестать все вокруг, расплескивая дурно пахнущую жидкость. Что-то загрохотало над моим ухом, как пушка, и ломоть червя разлетелся. Десятифутовый кусок шлепнулся на пол, автомат прогрохотал еще раз, и тот взлетел в воздух, хлеща все, пока я рубил другую петлю, завивающуюся вокруг конца, как зачарованная змея. Теперь существовали, уже четыре куска этой штуки, а еще больше выливалось из двери ванной. Я услышал щелчок осечки и ругань охранника. Я прорубил себе дорогу к нему, но было слишком поздно. Он был завернут, как мумия, а его голова находилась под таким углом, который означал, что тот закончил службы в своем нынешнем послужном списке.

Из перехода доносились вопли, звуки бегущих ног и выстрелы. Я прорезал себе путь сквозь комнату в ванную. Жадеитово-зеленый мрамор был полон червя, просачивающегося сквозь канализационные трубы. Я расчистил себе дорогу обратно сквозь шлепающиеся куски прямо в холл. То, что было там, было страшнее червя и казалось массой сырого мяса, громоздящегося вверх по лестничному проходу на полпути по коридору. Двое мужчин стреляли в него, но это, казалось, ничего не значило для него. Я подбежал к нему сверху, отхватил ломоть, и масса резинообразного вещества откатилась, брызнув розовой кровью. Холодная сталь ему не нравилась.

– Берите ножи и мечи, – завопил я. – Вы теряете время, стреляя из пулевого оружия!

Пузыристая масса вдоль холла была довольно далеко, чтобы наполовину закрыть дверь. Я ворвался внутрь и мельком увидел женщину, стоящую там, прежде чем эта штука хлынула ключом и блокировала отверстие. Я отсек с полдюжины хороших ломтей, чтобы ампутировать массу в двери, но и здесь опоздал. Все, что я смог увидеть от девушки – это пара ног в домашних туфельках, торчащих из-под твари, как у безалаберного механика из-под скользящего катка.

Сзади, в холле, я увидел Рузвельта в его жилете и с зубами, обнаженными в подобии ухмылки, отбивающегося от твари двуручным мечом. Увидев меня, он завопил:

– Кэрлон, ко мне!

Люди в формах с церемониальными короткими мечами старались как могли, но именно Рузвельт отбивал тварь назад. Оно сгрудилось в форму «кармана», и он углубился в него, в то время как остаток этой штуки взгромоздился по бокам, окружая его. Я ударил слева, отрубив ломоть размером с шотландского пони как раз тогда, когда другая сторона сложилась внутрь, почти поймав его. Рузвельт всадил в это меч, а я прокосил ход сквозь это и остановился спиной к нему. Мне показалось, что он пытается прорезать себе дорогу к двери, которая была закрыта на две трети и начинала прогибаться. Мы очистили ее, при этом обнаружив дюжину людей, работающих мечами на внешнем периметре, которые они стащили откуда-то со стен. Мы были по лодыжки в жидкой розовой крови, которая вытекала из каждого пореза, сделанного нами. Я почувствовал запах дыма, оглянулся и увидел пару пожарников в защитных костюмах, поднимающихся по лестнице с большой паяльной лампой.

Тварь отплывала от них, чернела и дрожала. В следующую минуту или две все кончилось. Я посмотрел на Рузвельта сквозь дым и вонь, мимо него вдоль по коридору, забрызганному до потолка и вонявшего, как бойня.

– Прекрасно, – произнес я, обнаруживая, что шатаюсь, будто только что пробежал милю за четыре минуты. – Что это было?

Рузвельт усмехнулся мне, тяжело дыша, на его лице была кровь. Но что самое невероятное, он выглядел как человек, который собирался пошутить.

– Резвились час с четвертью, – произнес он. – Поздравляю вас, капитан. Вы действовали со мной на пару, удар к удару. Немногие способны на такое.

Это было хвастовство, но оно каким-то образом звучало не вызывающе, а очень естественно.

– Вы не ответили на мой вопрос, генерал! – сказал я. Его глаза скользнули мимо меня, устремившись к бесформенной груде, распростершейся по голубому восточному ковру.

– По правде говоря, я и сам не знаю, – ответил он. – Это была наихудшая атака изо всех, до сих пор со мной случавшихся.

Периодичность распада сокращается до девяносто одного часа, и интенсивность возрастает логарифмически. Кажется, это не животное, в нормальном смысле этого слова – просто масса мяса, дико растущая.

– Что за мясо, – пробурчал я. – При виде его моя кожа покрылась мурашками.

– Человеческое мясо, мистер Корлэн, – ответил он.

– Я еще не уверен на счет всего этого, генерал, – кивнул я, – но если это именно то, с чем вы боретесь, то я с вами.

Он улыбнулся мне, протянул руку и схватил мою ладонь хваткой камнедробилки.

– С вами за спиной…

– Рядом с вами, – прервал его я. Он кивнул, продолжая улыбаться.

– Пусть рядом. Может быть, мы еще сможем господствовать.

Следующую пару ночей я немного поспал, а когда не был занят ломкой костей с мастером борьбы без оружия по имени Линд, слушал лекции по полевым операциям и дремал с гипномагнитофоном, пристегнутым к моему черепу, который до отказа набивал меня основными датами истории Распада.

Рядом со мной было еще несколько стажеров. Одной из них была красивая девушка восточного типа из А-линии, где китайцы заселили Америку в девятом веке и встретили римлян, направлявшихся вверх по Миссисипи в тысяча семьсот семьдесят шестом году. Она направлялась в то место, где орда регрессировавших, матриархальных монголов готовилась пронестись по феодальной Европе. Кажется, она подгоняет себя под список особенностей для инкарнации богини Чу-Ки, наподобие небесной Госпожи Драконов. И большой угольно-черный мужчина с пылающим взглядом – возможно, из-за нержавеющего штифта у него в носу – был призван из Зулусской Африканской Империи, чтобы помочь реорганизовать сопротивление «корней травы», культ убийц-самоубийц, чтобы убивать каждого десятого из черных рабов в линии, где греки развили науки дохристианской эпохи и использовали их для захвата известного мира до того, как их постигла стагнация. Я встречал коллегу, который был классическим примером австралийского бушмена, – но по его линии племя возвеличилось на родной земле. У него было трудное время, пока он не научился не морщить свой плоский нос при странных запахах, но он был джентльменом и обращался с нами, как с равными.

В течение недели я пытался несколько раз увидеть Байярда, но Рузвельт всякий раз отказывал мне, говоря, что полковник болен, что у него началась пневмония, как это бывает часто, когда чуточку понервничаешь, что он в кислородной палате и посетители к нему не допускаются.

Наконец наступил день, когда генерал спустился вниз и полчаса наблюдал, как Линд пытается поставить меня на уши; но я был удачливее, и вместо этого перебросил его самого.

– Вы готовы, – сказал Рузвельт. – Мы отправляемся в полночь.

Вокзал Сети был гигантским, ярко освещенным помещением с полированным белым полом, размеченным оранжевыми линиями, с рядами челноков, стоящих между ними. Там находились маленькие одноместные разведчики и большие на двадцать два пассажира транспортники, какие-то голые, функционального вида коробки, несколько причудливых разработок для Очень Важных Персон, некоторые бронированные, некоторые перестроенные под грузовые фургоны или машины срочной психологической помощи. Стоял спокойный высокого тона звук и постоянный шум и грохот от перемещения воздуха при прибытии и отбытии челноков. Я никогда не видел ничего подобного раньше, но все это было знакомо по сеансам гипномагнитофона.

Техники, в белых халатах колдовали над машинами, стоя у маленьких пультов, расположенных вдоль ячеек. В дальнем конце помещения я увидел группу людей в костюмах, похожих на испанских конкистадоров, и другую группу в пуританском черном.

– Защитная окраска, – заметил Рузвельт. – Наши агенты всегда пытаются гармонировать с фоном. В нашем случае маскарад необязателен. Там, куда мы собираемся, насколько я знаю, разумной жизни не осталось.

Техники приладили на нас костюмы – старомодное летное обмундирование с мягкими водолазными шлемами, проверили нас с минимумом формальностей, и мы, пристегнувшись, закрыли люк. Рузвельт посмотрел на меня сбоку и, подняв большой палец, дал знак:

– Готов?

– Это ваше шоу, генерал, – ответил я.

Он кивнул и перебросил рычаги управления. Возник воющий гул, исчез наружный свет; стены и крыша задрожали и скрылись. Мы торчали в двух футах над свободным участком земли, полным сорняков, и выдували пыль в открытое небо.

Глава VI

Много мы не говорили, пересекая Распад, сопровождаемые «блип-блип» трассера, настроенного на цель. Я наблюдал, как испепеленный ландшафт плыл мимо, пока Рузвельт управлялся с пятьюдесятью циферблатами сразу и корректировал время от времени отметки по причинам, в которых я не мог разбираться.

Какое-то время мы неслись над равниной дрожащих скал, где дымок вился из фумарол и вулканического конуса, отбрасывающего на небо красное сияние. Затем появился океан маслянистой, пенистой жидкости, гладь которой нарушалась медленными пенистыми волнами. И снова земля: пепельно-черная, с бледными языками пламени, облизывавшими ее, пока не стало коалесцировать в порах лавы, тускло-красной, пузырящейся и щербатой. Все это время тучи под луной никуда не двигались.

Лава потемнела, затвердела и обернулась пыльной равниной; появилась зелень, странные приземистые деревья выскочили кучками по два-три. Разрослись лозы, среди некоторых виднелись руины. В поле зрения появился ломоть скалы, покрытый сверху корнями пятидесятифутового одуванчика с колючками вдоль всего стебля.

– Уже близко, – сказал Рузвельт. – Это шоссе, ведущее в город Фонреврольта.

Он подправил курс, чтобы поместить нас над старой дорогой, выходящей из кошмарных джунглей между упавшими стенами и ржавыми стальными конструкциями, что служили подставками для жгутов из плоти, что сплелись с бородавчатыми лианами, у которых были листья, как сгнившая канва, изгибающимися над переросшими гроздьями слепых голов грызунов, как связки фруктов. У них не было глаз, но множество зубов, разместившихся в пазухах листьев растений, нянчивших их.

Лес открылся, поредел. Высокие, цвета охры и ржавчины, здания замаячили по обе стороны, как в храме в джунглях Юкатана. Грибы росли на граните и мраморе, раковой на вид коррозией заросли бронзовые статуи богов и богинь. Лес отступил, выставляя напоказ мощную площадь и гору мраморных обломков, черепицы и стекла за рядом стофутовых колонн, оплетенных лианами.

Несколько бесцветных пятен скрылись во мраморе; широкий изгиб площади на минуту выровнялся. Фонтан в центре слился в первоначальную форму, не хватало только головы русалки посередине. Затем раздалось резкое «би-биип», и на панели появился янтарный огонек. Мы прибыли в зеницу вероятностного шторма.

Рузвельт повесил на шею ящик с инструментами и проверил шкалы на нем.

– Вы и я войдем в историю как первые люди, кто когда-либо ставил ногу в Распад, – сказал он, – а если сделаем что-либо плохо, допустим мельчайшую ошибку – будем и последними. Одна ошибка здесь может заставить кувыркаться весь наш космос.

– Довольно мило, – ответил я. – Только один вопрос: как мы узнаем, что может быть ошибкой?

– Следуйте своему инстинкту, мистер Кэрлон, – сказал Рузвельт, одаривая меня улыбкой, которая, казалось, была перегружена каким-то неопределенным значением.

Открыв дверцу наружу, мы вошли в кошмарную фантазию. Повсюду громоздились высокие здания на фоне неба с разорванными клочьями облаков под желтой луной. Ближайшее здание было из полированного резного розового камня, откуда свисали гигантские лианы, отбрасывающие черные тени. Из здания вниз, к дорожке, окаймленной гигантскими дубами, на которых росли зеленые орхидеи, вели белые мраморные ступеньки. В ветвях, аркой нависающих над мощеной улицей, пели пронзительно окрашенные птицы. И за этим островком сомнительного порядка маячили джунгли, как осаждающая армия.

– Изумительно, – произнес Рузвельт тихим голосом. – Почти нетронут, Кэрлон, – почти такой же, как и в дни его славы! Это Летний дворец, а там Кафедральный и Академия Искусств… Еще стоят среди кровавой бойни!

– Трудно поверить, что мы в центре шторма, – сказал я. – Тут спокойно, как на кладбище.

– Здесь умерла мощная цивилизация – ответил Рузвельт. – Так, где мы стоим, триумфально маршировали армии с королями во главе. По этой улице в экипажах разъезжали прекраснейшие женщины вселенной. Здесь поднялись до своих высочайших вершин искусство и культура, чтобы быть низвергнутыми в абсолютные глубины. Внемлите, Кэрлон, великолепие, навсегда утерянное.

– Но сейчас я настроен найти то, за чем мы пришли.

– Совершенно верно, – сказал Рузвельт неожиданно резким тоном, проверил шкалы, прикрепленные к его запястью, и откинул свой шлем. – Воздух в порядке.

Я попробовал его. Он был горячим, влажным, как в теплице ночью. Стоял ровный фон звуков: шуршание и скрип листьев, потрескивание и трение стеблей, вьющихся на ветру, кудахтанье, стоны, шипение, вой, блеянье голосов животных, как будто мы находились в самом центре величайшего в мире зоопарка, все обитатели которого видели дурные сны. Черепичное покрытие под нашими ногами было расколото и шаталось, но вполне проходимо. Побеги лишайников, толстые, как запястья, змеились через него, и лунный свет блестел на иглах, как poinards, что щетинился среди них.

– Чтобы защитить челнок, я поставил его на осцилляторную цепь, что будет препятствовать его переходу в фазу идентификации с любой А-линией, – заметил Рузвельт. – Когда мы будем готовы отбыть, я смогу вызвать его дистанционным управлением.

Я наблюдал, как машина замерцала и скрылась из вида с ударом вторгшегося в ее объем воздуха. Как только мы тронулись с места, что-то начало двигаться среди зелени, и тварь вроде волосатой змеи протянулась во всю длину над упавшим древесным суком, зевнув над ним собачьей головой. Сперва я подумал, что у нее нет ног, но потом обнаружил дюжину их со всех сторон, вырастающих из десятифутового тела под случайными углами. Лиана зашипела и напала на нее, пасти щелкнули, и еще десять футов тела хлопнулось в поле зрения с дополнительными головами, кусающими все сразу. Лиана сделала еще несколько витков вокруг червеобразного тела и запищала. Где-то завыла кошка, подлесок затрещал, и Вой перешел в визг.

– Не пользуйтесь ружьем без крайней необходимости, – предупредил Рузвельт. – Взять здесь жизнь – любую жизнь – значит вмешаться в управление вероятностью. Даже слабейшее изменение может интерферировать сигнал вызова челнока.

Улицу пересекала арка, наверху почти потерявшаяся под грузом поганок величиной с корыто, хотя резные фигуры и цветы на вершине еще были видны. Рузвельт снова проконсультировался со своими шкалами.

– Нам следует двигаться к Королевским Архивам, – сказал он. – Это впереди.

Боковая улица смотрела фасадами на стену листьев, бывшую когда-то парком. На нашей стороне стоял монументальный фасад с фестонами оборвавшихся лиан. В некоторых окнах еще держались стекла, но большая часть их была слепа, как глаза, страдающие зеленой катарактой. Там, где были двери, зиял пролом в экране лиан.

– Этим входом что-то пользуется, – заметил я. – Что-то размером с риноцероса.

– Тем не менее, именно туда мы и должны войти, – сказал Рузвельт и протолкнулся сквозь экран вялой, в желтых пятнах листвы размером с гарнизонный флаг.

Сквозь дорожку мха на полу была протоптана тропинка, где виднелась черепица. Мы шли по ней футов пятьдесят до тупика. – Рузвельт выгрузил фонарь и заиграл им по стене нетронутых лиан.

– Мы должны прорваться сквозь это.

Он изменил настройку лазера, луч сгустился до глубокой красноты и прорезал спутанную поросль. Через полминуты был вырезан достаточно большой ход, чтобы пролезть.

Рузвельт прицепил лазер к поясу и вошел первым. Я последовал за ним и услышал такой рык, будто потревожили бенгальского тигра в его логове. Я быстро протиснулся, схватил свое оружие и увидел низкие стены, черную лужайку, фонтан с водой, залитый лунным светом. Рузвельт стоял спиной к резному Нептуну, глядя на что-то прямо-таки из книги волшебных сказок: длинное кошачье тело, гривастая шея, клюв, как у орла – если у орлов есть клювы двух футов длиной. Ноги от середины вниз покрывала чешуя, и кончались они когтями – большими клешнями на потрескавшемся грунте. Это был грифон, полулев-полуорел, которые сошлись на убийстве.

Я завопил и выстрелил поверх, чтобы отвлечь тварь. Та встала на дыбы, затанцевала вокруг на задних ногах и, повернувшись ко мне, бросила вниз на меня взгляд с красной головы за клювом. Глаза были размером с походный котелок, три концентрических окружности вокруг желтых радужек. Внешний круг был чешуйчатым – радужного серебра. Более темные чешуйки бежали назад по морде и заканчивались там, где начиналась белая грива. Раздвоенный черный язык мелькал, как змея, меж половинок острого, как нож, клюва. Я заметил все это за пару тех секунд, пока пятился назад и гадал, что же Рузвельт назвал бы крайним случаем.

– Удержитесь от выстрелов, – крикнул тот. – Он приручен!

Я начал было спрашивать его, какое у него представление о дикости, когда увидел, что он имел в виду. Вокруг груди твари шла упряжь, почти спрятанная под гривой. Серебряные украшения висели на черной коже, бренча при движении.

Между тем оно опускалось на все четыре лапы меньше, чем в десяти футах от меня, издало вопль, перешедший в вой, и село на задние лапы.

Его дрессировка была хорошей; в следующие полусекунды я чуть не был сдут выдохом из его раскрывшейся пасти, что вполне могло бы случиться, поскольку только теперь его хозяин вышел из тени.

Глава VII

Я довольно пристально смотрел на змеесобаку, и грифон тоже задержал мое внимание; но все это была сущая безделица по сравнению с тем, на что я смотрел сейчас.

Это была длинноногая девушка с высокой полной грудью, с белой мраморной кожей и с волосами цвета темной меди, окаймлявшими лицо, какие мы видим во сне, улыбающиеся и потерянные навсегда, а мы просыпаемся с болью в душе. Ее одежда представляла собой ветхую обмотку из белого газового материала, свисающего над бедрами, и что-то типа мокрой хлопчатобумажной ткани, колышущейся, когда она двигалась. Девушка подошла прямо к твари, загнавшей меня в угол, и сказала:

– Посторонись-ка, Вроделикс! Плохо приветствуешь гостей! Тварь опустила голову и завизжала, как переросший щенок. Девушка оттолкнула чудовище в сторону и посмотрела на меня темно-голубыми глазами, блестевшими в лунном свете. Я знал их по своим снам.

– Вы мужчина? – спросила она. – Или бог? – Тон ее показывал, что оба варианта были равно приемлемы. Я сказал ей, и девушка кивнула.

– Я рада. Я смертная женщина. – Она смотрела на подошедшего к нам Рузвельта, который отвесил ей придворный поклон и улыбку. – А вы бог? – спросила она его.

– Только человек, дорогая, – ответил он. – Питер Рузвельт, к вашим услугам, а это Ричард Кэрлон.

Она улыбнулась ему, а я ощутил странное чувство, что каким-то образом упустил что-то резкое и ценное.

– А я Иронель, Питер, – сказала она.

– Вы здесь живете одна? – поинтересовался Рузвельт.

– О нет, со мной Вроделикс. – Она провела рукой по гладкой изогнутой шее кошмарного животного. – У меня есть и другие друзья, а сейчас – двое новых! – Она схватила руку Рузвельта, затем мою и улыбнулась нам, поворачиваясь от одного к другому, и мы ухмыльнулись в ответ.

– Расскажите мне о других, э, ваших друзьях, Иронель, – попросил Рузвельт мягким отцовским тоном, который он культивировал по отношению к ней.

– Конечно, Питер! Здесь есть Ронизпель – Скалолаз, Чааз – Подземный житель, Арнк – Колющий – и много других!

– Все животные?

Девушка задумалась над этим.

– Большей частью, – ответила она, – за исключением Чааза, я думаю. Но вы скоро встретите их. О, как они будут рады, что вы пришли. – Она остановилась, как будто что-то вспомнила. – Только я не уверена, что будет доволен Старый Гарф.

– Как давно вы живете здесь? – хотел знать Рузвельт.

– Как? Всегда. – Она казалась удивленной глупым вопросам.

– Где ваши родители?

– Что такое родители?

– Люди, которые вырастили вас, учили говорить, одеваться… так мило…

– Ну… новая мысль, Питер! Должен ли кто-либо учить разговаривать, как я учу Арнуа плести свои сети над Темными Местами. – Она тронула мягкие складки своей одежды. – Что касается моего одеяния – оно сделано для меня Арнком, конечно. – Девушка посмотрела на нейлоновый костюм Рузвельта, дотронулась до моего рукава. – Я должна показать вашу ткацкую работу Арнку; это-то будет для него задачка – сделать такой материал, как ваш. – Она засмеялась, обрадованная этой идеей.

– Разве здесь нет других людей, как вы и мы? – не унимался Рузвельт.

– Мы тоже не похожи! – засмеялась она. – Вы выше меня, ваши волосы короче, плечи шире и грудь ваша плоская – не как у меня. – Она потрогала свое тело, пробежала пальцами по стройной талии, как будто хотела ощутить различия кончиками пальцев.

– Мы мужчины, – пояснил Рузвельт с легкой улыбкой, – а вы – женщина. Есть здесь другие люди того или другого пола? Это, казалось, озадачило ее.

– Нет, никого, – ответила она.

– Что вы едите? Как храните тепло зимой?

– Ну, Чааз приносит мне коренья, которые достает глубоко из-под земли, Ронизпель знает, где раньше всего спеет виноград и дыни. И когда падает белизна, я живу за дверьми, а окна заплетает Арнк своим тончайшим плетением, чтобы задерживать холод. Тем временем Вроделикс заскулил, и, пока девушка гладила его, Рузвельт близко подступил ко мне.

– Можем мы поверить этой бедной туземной девушке, что она живет одна-одинешенька, как сказала? Это возможно?

– Кажется, это так и есть. По каким-то причинам здесь, на крохотном пятачке земли, Распад оставил просвет. Вы говорили, это «зарница» шторма. В «зените» урагана стоит мертвый штиль.

Улыбающаяся Иронель снова оказалась возле нас.

– Пошли, – сказала она. – Сейчас я покажу вам свои игрушки! Она отбуксировала нас через вымощенную плитами дорожку между ухоженными клумбами, где черные и золотые грибные шляпки росли между розами и маргаритками. Мы прошли в арку и через засыпанный черепицей холл, вверх по ступенькам поднялись в широкий затененный коридор, который в двадцати футах был блокирован упавшей мебелью; но та часть, что оставалась свободной, была тщательно выметена. Иронель открыла дверь в комнату с глубоким черным ковром и высокими окнами без стекол с занавесями из той же газовой ткани, что и ее одежда. Там стояла высокая кровать с белым шелковым покрывалом, отделанным золотой нитью. Иронель наклонилась к большому ящику с резной крышкой, открыла его и вынула оттуда кусок алой ткани.

– Разве не красиво? – спросила она и накинула его поперек тела.

Я должен был согласиться, что это красиво. Она вынула сундучок поменьше и высыпала на тряпки золотые вещи. Я встал на колено, собирая их, и обнаружил, что ковер был слоем гладкого мха, такого же черного, как бархат.

– И эти! – Она разбросала среди золота драгоценные камни, которые сверкали как огонь. – А это самые любимые мои сокровища! – сказала она и разложила вокруг ярко окрашенные морские ракушки. – Теперь мы должны собрать их и собрать в кучу. – Девушка рассмеялась. – Разве это не прекрасная игра?

Рузвельт подобрал большой квадратный рубин с врезанным в него крестом.

– Где вы взяли это? – Его голос был раздражающе резок, глаза пристально смотрели в глаза девушки.

– В Красивом Месте, – ответила она, казалось, не замечая изменения тембра. – Там много еще, но эти я люблю больше.

– Покажите мне! – рявкнул он.

– Полегче, генерал, – сказал я. – Мы сначала поиграем в игру юной леди, в потом в вашу.

На миг его глаза впились в меня; затем он расслабился, улыбнулся и рассмеялся вслух. После этого он опустился на колени и начал собирать ракушки, складывая их аккуратной кучей.

Она повела нас вниз на широкую, залитую лунным светом улицу, почти перекрытую лозами. Вроделикс шагал рядом с ней, издавая шипящие звуки и действуя с повышенной нервозностью, когда мы подходили к упавшим зданиям на дальней стороне.

– Бедное животное вспоминает Восьминогое и Клыкастое, – сказала Иронель, – напугавших его до того, как он их убил.

Она указала на высокое здание, оплывшее и обуглившееся, ютившееся среди баррикад щебня.

– Вроделикс не любит, когда я хожу туда – но вместе с вами ничто не сможет быть нам опасным.

– Государственный Музей, – сказал Рузвельт и посмотрел на прибор, пристегнутый к внутренней стороне своего запястья, но если тот и сказал ему что-либо, то генерал не перевел.

Мы прошли через заросший сорняком вход, пересекли холл, устланный и «облицованный» виноградом, и поднялись по широкой изогнутой лестнице на второй этаж, оказавшийся в более приличном состоянии. Там стояли ящики витрин со стеклянными крышками, запыленными и нетронутыми. На стенах висели старые картины, с которых вниз из тени листвы пристально смотрели запятнанные сыростью лица в странных брыжжах и шлемах с плюмажами, но их жесткое выражение казалось больше испуганным, чем встревоженным.

Продолжая идти, мы попали в следующую комнату, где на разлагающихся манекенах с пустыми, пугающими лицами висели ранее искусно выполненные костюмы с сапогами по колено и с изъеденной молью отделкой из тигровой шкуры. Вдоль стен были выставлены обтрепанные полковые знамена, причудливые седла, копья, дуэльные пистолеты и ручного изготовления мушкеты – все задрапированные паутиной.

– Сейчас вы должны закрыть глаза, – сказала Иронель, беря нас за руки. Ее пальцы были тонкими, холодными и мягкими.

Взглянув на нас и убедившись, что мы последовали ее инструкциям, девушка повела нас вверх на три ступеньки, затем через этаж вокруг препятствий и снова вниз. Я уже начал удивляться длительности этой буффонады слепцов, когда она остановилась и произнесла:

– Открывайте глаза!

Лунный свет падал сквозь окно витражного стекла на серый каменный пол, ведущий к алтарю с тонкими колоннами, золотыми капителями, серебряными подсвечниками. Там лежал реликварий в серебряной оправе.

Перед алтарем стоял каменный саркофаг с высеченной фигурой крестоносца на нем в полном вооружении, с руками, сложенными на рукояти меча, что лежал на груди, как крест.

– Нравится вам мое Красивое Место? – спросила Иронель бесцветным голосом.

– Конечно, оно мне очень нравится, – мягко ответил Рузвельт.

– Но вы покажете мне, где нашли камни-печатки?

– Здесь.

Иронель повернулась к окованному медью сундуку, стоящему на деревянной подставке слева. Рузвельт поднял крышку. Мягкий свет замерцал на кольцах, браслетах и брошах – сорочий клад безделушек. Иронель подняла цепь из мягких золотых колец, подержала перед собой, положила обратно и взяла тоненькую серебряную цепочку с подвешенным аметистом.

– Это симпатичнее, – сказала она. – А ты думаешь не так, Питер?

– Много приятнее, моя дорогая. – Его глаза передвинулись за нее, пробежали по деталям маленькой часовни и вернулись к шкале на запястье. Он шагнул к алтарю, но Иронель тревожно вскрикнула и схватила его за руку.

– Питер – нет! Ты не должен подходить ближе! Он подарил ей улыбку, которая была скорее угрюмой, чем успокаивающей.

– Все в порядке, – сказал он ровным тоном, отмахиваясь от ее руки. – Я хотел лишь взглянуть на это.

– Питер, вы не должны! Если вы вторгнетесь туда, произойдет плохое! Разве ты не можешь чувствовать это в самом воздухе?

Не слушая ее, он сделал еще один шаг – и остановился. Где-то вдали что-то загрохотало, заколебался пол, и кусок стекла в окне пошел трещинами. Я шагнул к нему.

– Вы здесь гость, – сказал я. – Возможно, было бы лучше, если бы вы играли по правилам этого дома.

Он бросил на меня острый взгляд, подобный гарпуну.

– Я сам решу это, – сказал он и сделал еще один шаг. Я схватил его за руку. Было похоже, что я держался за дубовый поручень. Он напрягся, чтобы освободиться, а я – чтобы удержать его. Казалось, никто из нас не выиграет.

– Девушка сказала «нет», генерал, – напомнил я, – следовательно, у нее есть причины.

– Вернитесь к здравому смыслу, Кэрлон! – холодно заявил Рузвельт. – Вспомните, что мы пришли искать!

– Вы сами говорили, что равновесие сбалансировано очень деликатно, – не унимался я. – Действуйте медленнее, пока вы не знаете, что делаете.

Рокот повторился, но на этот раз ближе. Я почувствовал, что пол под моими ногами движется. Грифон вонзил когти в пол и заорал. Вскрикнула и Иронель. Откуда-то сверху до меня донесся звук, и я поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть падающий на меня камень размером с сейф. Я нырнул в сторону; удар был похож на столкновение двух локомотивов, осколки скалы разлетелись шрапнелью. Рузвельт развернулся и побежал к алтарю. Грифон зашипел и рванулся, чтобы ударить его, но Иронель прикрикнула, и животное, скорчившись, вернулось назад. Рузвельт пробежал мимо него. Я хотел присоединиться к нему, но между нами рухнул мраморный пилястр. Пол вспучивался подобно желе, и на нем, как капли воды на горячей сковородке, плясали «ломаный камень» фрагменты мозаики с потолка, цветное стекло, железные решетки и обломки статуй. Рузвельт вбежал в самую гущу этого; камни падали вокруг него подобно бомбам. Один из маленьких камней ударил генерала по плечу, но он, качаясь, остался на ногах, пытаясь дотянуться до алтаря. Он был в шести футах от цели, когда купол над ним треснул и пошел вниз. Одна из колонн упала и, смяв его, отбросила на десять футов.

Грохот замирал вдали. Несколько заблудших камешков в тишине зацокали по полу. Генерал, скорчившись в пыли, лежал тихо, как сломанная кукла.

Иронель опустилась на колени рядом с Рузвельтом и дотронулась до его лица.

– Он мертв? – прошептала она.

Я оглядел его сверху. В черепе Рузвельта была отвратительная дыра. Дыхание поверхностное и частое, но пульс твердый.

– У него скверная рана, – сказал я, – но он пока еще не мертв. С помощью Иронель я поднял генерала на спину и перенес его назад, в ее спальню, положив в темноте на постель.

Глава VIII

Была кромешная ночь. Иронель спала головой на постели Рузвельта. Когда я разбудил ее, она улыбнулась мне.

– Он еще живет, Ричард, – сказала девушка.

Я снова проверил его пульс. Он был еще здесь, но дыхание было поверхностным и прерывистым. Я дотронулся до его раны во впадине над глазом.

– Я должен попытаться что-нибудь сделать, – сказал я. – У тебя есть способ разводить огонь?

– Ронизиель боится огня, – сказала она, – но он мне принесет его.

Я осмотрел рану. Там был один главный осколок с несколькими более мелкими кусочками. Иронель вернулась с мелким медным подносом, на котором пылали угольки. Я не задавал вопросов, просто добавил немного дерева к углям и, получив открытое пламя, простерилизовал на нем лезвие своего ножа.

Я сделал насечку поперек раны, пересек ее другой и отогнул назад лоскуток кожи. Иронель вступила, как тренированная медсестра, следя за каждым шагом, понимая меня без слов. Пока она держала надрез открытым, я использовал крючок из проволоки, простерилизованный на огне, чтобы поднять большой осколок на его место, затем попробовал сделать это с другими. Вскоре закончил операцию, закрыл рану, и он все еще дышал.

Она тоже закончила и села рядом с ним, глядя ему в лицо. Я нашел угол и заснул.

Проснулся я от света, падавшего мне в лицо. Иронель была рядом, ее лицо было бледным, как камея.

– Ричард, я боюсь за Питера.

Я встал и подошел к нему. Он лежал в постели на спине. Его глаза были закрыты и запали, лицо обтянуто, как после пытки, кожа стянулась к ротовому отверстию, хрип проходил меж стиснутыми зубами, а руки бегали по покрывалу.

– Нет… – выталкивал он слова. – Никогда… согну колено-лучше… вечное разрушение… – Его голос перешел в шепот.

Я приложил пальцы к его шее. Он был горяч, как свежевыкованный чугун. Рана у него на лбу опухла и воспалилась.

– К сожалению, – сказал я, – нам нужны лекарства, которых у нас нет.

– Ричард, – сказала девушка, – Чааз говорит, что мы должны принести Питера к нему.

Я взглянул на нее. Ее глаза были большими и темными, волосы – искрасно-черными, влажный локон лежал на белой коже.

– Мы не должны трогать его.

– Но Чааз не может попасть сюда, Ричард.

Я посмотрел на Рузвельта. В медицине я много не смыслю, но мне приходилось видеть умирающих, поэтому я поднял его. Девушка прокладывала дорогу вниз сквозь темные залы, среди черных лиан, упавших статуй наружу, в аромат ночи.

В центре заполненного сорняками сада в сухом фонтане прыгали каменные русалки. Иронель потянула в сторону ветвь с листьями от скрюченного дерева, проросшего сквозь трещину в бассейне, и обнажила отверстие. Каменные ступеньки вели вниз под небольшим углом в аромат грибницы и сырой глины. Иронель вела. В помещении на дне она сверкнула моим фонарем на прогнувшиеся полки, загруженные пыльными винными бутылками. У дальнего конца в стене был пролом, как гигантская крысиная нора. Оттуда тек запах, как из обезьянника в зоопарке.

Иронель, кажется, к этому привыкла. Она подошла к отверстию и позвала:

– Чааз, это я, Иронель. И Ричард, мой друг. Мы принесли Питера!

Оттуда донесся звук, как будто вдали перемалывали друг друга валуны под землей. Иронель повернулась ко мне.

– Чааз говорит, что мы можем внести его.

Я вошел в отверстие и начал спускаться; это был туннель с ровными стенками. Он извивался, углублялся, кончаясь сложной стеной шишковатой сырой кожи, блокировавшей туннель. Иронель направила свет на стену, и я увидел, что это было лицо с широким крючковатым носом, запавшими веками, которые поднялись, чтобы показать блестящие глаза размером с баскетбольный мяч, только шести футов в диаметре. Под стать глазам были волосы на щеках, грубые, как шерсть мамонта, и наклонный сморщенный лоб. Там, где не было волос, кожа была черной, чешуйчатой и морщинистой, как зад носорога. Под пурпурными краями губ виднелись концы, обломанных зубов размером с могильный камень торговца. Рот открылся, и загрохотал голос.

– Он говорит, положите его сюда, вниз, – перевела Иронель. Я сделал, как она просила, и теперь Рузвельт лежал смертельно бледный, похожий на труп.

Глазищи чудовища блуждали по его телу. Из огромного рта выпятился язык, похожий на розовое перовое одеяло, проверил воздух и ушел обратно.

– Этот заставил подвигать скалы? – Мощный голос на этот раз прогудел ясно – или, может быть, я научился понимать речь землетрясения.

– Он не знал, Чааз, дорогой, – умоляющим тоном сказала Иронель. – Он не хотел повредить.

– Камень ранил меня, – сказал Чааз, поворачивая свою гигантскую скулу так, что в поле зрения появился край черной, запекшейся раны, достаточно большой, чтобы вложить руку.

– Бедный Чааз – это очень сильно тебя ранило?

– Не очень, Иронель. – Лицо вернулось на место, поднялось, и слеза, что могла бы наполнить чайную ложку, растеклась внизу по кожистому лицу. – Не волнуйся из-за Чааза, Иронель. С Чаазом все в порядке.

– А ты можешь помочь Питеру?

Невероятные глаза снова повернулись, уставившись на бессознательное тело, веки пошли вниз, наполовину скрыв глаза подобно сморщенным кожаным заслонкам.

– Я попытаюсь, – прогрохотало чудовище. – Я чувствую место ранения… там. Плохая, плохая рана… но не из тех, что убьет Питера. Нет, там есть что-то что давит – там и там! Но я вытолкну… вытолкну… их снова… – Его голос перешел в бормотание, похожее на потрескивание краев ледника при весеннем таянии.

Рузвельт шевельнулся, издал невнятный звук. Иронель положила руку на его лоб. Я держал свет и видел, как на его лицо медленно возвращаются краски. Он вздохнул, без перерыва задвигал руками, затем снова затих. Его дыхание стало легче.

– А-х-х-х, – простонал Чааз. – Плохое все еще там, Иронель! Я нащупал его, но чувствую, как еще шевелится дурное! Лучше я убью его сейчас…

– Нет, Чааз! – Иронель бросилась к Рузвельту, наполовину прикрыв его. – Ты не должен!..

– Я чувствую что-то там, внутри него, – сказал Чааз. – То, что заставляет меня пугаться!

– Он только человек, Чааз – он сам это сказал. Как Ричард! Скажи ему, Ричард! – Иронель схватила меня за руку. – Скажи Чаазу, что Питер наш друг!

– Какого рода дурные вещи вы чувствуете внутри него, Чааз? – спросил я гигантское лицо.

Он повернул на меня свои китовые глаза.

– Когда камни падают, я их чувствую, – сказал он. – Когда я потянулся внутрь его – почувствовал их снова. Там бродят черные вещи, Ричард, притаясь в красных кавернах спящего мозга. Он может похоронить в земле весь этот мир в угоду образу, которой хранит там тайно.

– У себя дома он значительный человек, – сказал я. – Он пришел попытаться спасти свой мир. Он сделал ошибку, и это его почти убило. Я не думаю, что сейчас он может чем-то причинить вред.

Чааз застонал.

– Я узнал его во сне, когда спал здесь, под землей. Почему он пришел, Ричард? И почему ты? Ибо тебя я тоже видел во сне, двигающегося сквозь яркий, бесконечный рисунок мира. Рок навис над нашими головами и над его. Но я не знаю, чей рок сильнее. – Он снова застонал. – Я боюсь его, Ричард, но ради блага Иронель отпускаю на волю его судьбу. Сейчас забирайте его от меня. Его мозг взбудоражен, и боль от этого тревожит раны в моем сердце!

Я поднял Рузвельта и понес его обратно сквозь вонючий туннель наверх, в комнату Иронель.

Когда она разбудила меня, я увидел дольку золотой дыни на золотом блюде и гроздья красного винограда, каждая ягодка которого была величиной со сливу.

– Рузвельту стало лучше, – сказала она.

Я встал и подошел посмотреть на него, лежащего на спине и все еще без сознания. На мой взгляд, различий в том, как он выглядел, не было, но температура, пульс и дыхание, казались нормальными. Возможно, я был лучшим нейрохирургом, чем думал.

Иронель взяла меня на экскурсию по своему королевству: более низкие этажи здания, где она спала, сад, остатки улицы, которую потрясло землетрясение. При свете раннего утра, просачивающегося сквозь листья, его перекрывающие, улица обрела какую-то странную молчаливую красоту. Иронель вела меня за руку, показывая маленькие картины цветов, растущих в сокровенных местах, чистый пруд в бассейне, что, должно быть, когда-то был прекрасным фонтаном; вела меня туда, где лежали разбросанными в буйной траве красивые камни – фрагменты алебастровых статуй.

Мы спускались по расколотым мраморным ступеням под гигантское старое дерево и купались в черном пруду; влезали на разрушенную башню и смотрели через филигранно вырезанное окно на вид других башен, разбросанных среди джунглей. Вечером мы сидели на скамейке в саду и слушали гуканье, скрипы и шипение ночных существ, что подкрадывались к самой границе сада. Иногда она рассказывала, щебеча, о друзьях и играх; в другой раз – пела странные короткие немелодичные песни. А иногда она просто улыбалась, радуясь жизни, как цветок.

У меня было множество вопросов, которые я хотел бы задать, но не задавал. Она была похожа на спящего ребенка; я не хотел будить ее. Этой ночью она пришла в мою постель спать и спала со мной, как дитя.

Прошел второй день, и Рузвельт проснулся. Подарив нам слабую улыбку, он снова ушел в сон. Он бодрствовал и на следующий день. Казалось, он был самим собой. Он притворялся, что не сохранил воспоминаний о чем бы то ни было с того времени, когда мы встретили девушку.

Он быстро шел на поправку. На четвертый день, на обратном пути из экспедиции к краю джунглей, где я собирал фрукты, я услышал злой вой – это был Вроделик, как будто он сошел с ума.

Я уронил красные и желтые манго и помчался к воротам. В десяти футах внутри сада я нашел грифона, распростертого рядом с дельфиньим фонтаном, с тремя дырами в теле. Он стонал, пытался подняться, но упал назад, мертвый, с разинутым клювом. Я бегом пересек парк и, поднявшись по ступеням, крикнул Иронель. Ответа не было. Что-то издало мягкий звук сзади меня. Я повернулся, как раз чтобы увидеть Рузвельта, выходящего из тени с нерв-автоматом, нацеленным на мою голову.

– Извините, Кэрлон, – сказал он, – но другого выхода нет. – Он нажал на курок, и мир поплыл у меня в глазах.

Я лежал на спине, мне снилось, что Рузвельт склонился надо мной. Его лицо было худым, с впалыми щеками, и рана над глазом выпирала, как большое X, нарисованное губной помадой. Голос доходил из какого-то далекого, как звезды, места, но мир снова был для меня ясным.

– Вставайте на ноги, Кэрлон. Я парализовал ваши волевые центры, но вы можете меня слышать. Мы должны выполнить долг.

Я почувствовал, что встаю на ноги. Казалось, они находятся в милях от моей головы, которая плавала одна-одинешенька в разряженном слое воздуха высоко над облаками, дрейфующими как раз на пределе зрения. Руки мои были связаны впереди.

– Так-то, – сказал Рузвельт.

Он вышел из сада на разрушенную улицу, пройдя мимо мягкого мертвого чудовища, лежащего на мостовой. В моей голове звучал гудящий шум, а свет был странным, как будто развивалось затмение. Мы вошли в музей, поднялись по ступенькам, заваленным штукатуркой и поломанными светильниками, прошли в большой холл, где были разбросаны манекены в латах, похожие на поверженных пленников. В часовню солнце проникало сквозь разбитые окна отдельными пятнами. Алтарь еще держался, а над ним были развалины золотого купола.

В воздухе было ощущение, будто мир – тетива лука, натянутая до точки надлома.

– Иди впереди, – приказал Рузвельт.

Я прокладывал путь через обломки, перешагнул сломанный саркофаг, смел сгнившие лохмотья бархатного покрова и остановился перед алтарем.

– Возьми ящик, – снова приказал Рузвельт.

Я поднял ящик одеревеневшими руками. Он был тяжел, и его поверхность звенела, как будто сквозь него шел электрический ток. Я чувствовал этот ток даже своими подошвами. Подо мной вибрировал пол, вокруг стоял гул, похожий на отдаленный гром. На лице Рузвельта было жесткое напряженное выражение, обнажающее зубы, которое вовсе не напоминало улыбку.

– Дайте его мне, – сказал он.

В то время, как я передавал ящик ему в руки, рокот стал громче.

– Ну и ну, сами небеса почтили присутствием наше представление, – заметил он, и это прозвучало так, будто он так и думал. – Но мы получили то, что хотели, и пора удаляться.

Он повернул к выходу, и я последовал за ним. Секция изогнутой стены утонула перед нами, развалившись в нескольких футах от нас. Когда мы добрались до двери, крыша пошла за нами вниз, а на лестнице я почувствовал, как под моей ногой рушатся камни. Но они продержались, пока мы не спустились в холл, и только тогда за кувыркались вниз.

Снаружи, на улице, было море волнующихся обломков. Здание через дорогу осело, накренилось и упало на площадь. Мы перепрыгнули вспученные плиты мостовой, которые опрокидывались, топя друг друга, как льдины в половодье. Упало дерево и потащило за собой клубок спутавшихся лоз, а за ним в джунглях взметнулось вверх что-то массивное, как многоквартирный дом, чтобы упасть.

– Центроид вероятностного шторма движется за нами, – крикнул Рузвельт. – Это успех, Кэрлон, если мы сможем достичь челнока прежде, чем этот анклав антивероятности с хлопнется! Держитесь поближе ко мне!

Мы бежали, а вокруг нас распадался мир.

На поляне, где мы оставили в полуфазе челнок, Рузвельт вынул сигнализатор, прикрепленный к его поясу.

Я видел что-то, движущееся меж деревьев прямо над ним, но не сделал попытки сказать что-либо.

Из-под потока листьев размером с палатку высвободился паук с большим, как ванна, телом, толстыми мохнатыми ногами, фасетчатыми глазами размером с суповую тарелку. Он выметнул застывшую на лету нить, насторожив и подготовив пару клешней с переднего конца.

– Нет, Ронизпель! – раздался голос Иронель откуда-то сзади нас, и паукообразная тварь застыла как раз на то мгновение, в которое Рузвельт вытянул ружье и выстрелил залпом мини-пуль в волосатое брюхо в десяти футах над ним. Тварь упала, его восемь ног подломились. Иронель вскрикнула и бросилась к ней, а Рузвельт всаживал пулю за пулей в умирающую тварь. После этого он прыгнул мимо девушки, ударом отшвырнув ее в сторону, нажал кнопку вызова на сигнализаторе. Я ощутил движение воздуха вокруг себя, увидел, как все потускнело, словно перед грозой. Порыв ветра взвихрил листья, и челнок попал в идентичность, низкий, черный, угрожающего вида.

– Кэрлон, входи! – заорал Рузвельт.

Земля дрогнула подо мной, когда я пробежал мимо плачущей девушки и выпотрошенного паука. Слева от меня затрещали и разлетелись джунгли; земля вздыбилась и расступилась. В поле зрения, щурясь от света, поднялась голова Чааза. Его взгляд метнулся к девушке, рот открылся в реве ярости. Рузвельт перевел ружье вверх и выстрелил в гигантское лицо, разметывая в стороны клочья мяса. Черная кровь хлынула из кратера ран, – Чааз взревел в агонии. Я мгновенно оказался внутри челнока, Рузвельт влетел следом за мой и захлопнул люк. Затем он достал наручники и приковал меня к горизонтальному сиденью. Экран засветился розовым, потом прояснился, показывая внешнее окружение. Чааз силой вырвал свои плечи из земли, и его гигантские искривленные руки с расщепившимися черными ногтями, похожие на большой ковш угольного комбайна, на ощупь нашли девушку. Он дотронулся до нее одним пальцем, после чего гигантская голова обмякла. Рузвельт бросил вперед переключатель двигателя, и сцена поплыла, как воск на солнце, когда джунгли сомкнулись над скульптурной группой в саду Иронель.

Глава IX

Я выплыл из дурмана наркотического сна и увидел солнечный свет раннего утра, сияющий сквозь шторм открытого окна. Голова болела, как треснутая наковальня. Рузвельт сидел в парчовом кресле рядом с моей кроватью, одетый в фантастическое обмундирование, выглядевшее на нем тем не менее довольно естественно: короткая свободная блуза с меховым воротником, тугие кюлоты, шлепанцы с помпонами из драгоценных камней, большая золотая цепь на груди и повсюду драгоценности, прикрепленные к рукавам и сверкающие на пальцах.

Он сказал «Доброе утро» самым любезным тоном и подал мне чашку кофе.

– Мы прошли трудное время, но все позади, – продолжил он. – Я сожалею о том, что вынужден был сделать, Кэрлон, но у меня не было выбора. И мы преуспели, вы и я. Сейчас победа и все плоды ее – в ваших руках.

Он произнес все это низким голосом, но его черные глаза сияли. Я попробовал кофе. Он был горячим и крепким, но моей голове ничем не помог.

– Вы понимаете, не так ли? – Он смотрел мне в глаза. – Великая новая судьба обретает форму – как для вас, так и для меня. Думайте об этом, Кэрлон! Кто не желал овладеть всей печальной схемой вещей в целом и похоронить ее как можно ближе к своему сердечному желанию? Ну, мы сделали это-вместе! Из пепла прошлого мира поднимается новый мир – мир, в котором наши судьбы высятся, как колоссы, среди безликой толпы! Мир, который должен существовать, Кэрлон, мир мощи и славы, какого еще не было – распростерся у ваших ног, как ковер! Мы повернули назад часы судьбы, вернули историю на курс, который казался обреченным навеки!

– А как насчет девушки? – спросил я.

– Извините, она была тенью в полуночном мире. А вы, боюсь, были околдованы ее чарами. Я делал то, что должен. Я бы взял ее с собой, но это было невозможно. Ткань, которую я тку, слишком хрупка на этой стадии, чтобы поддержать перенос ключевой фигуры из периферийной А-линии.

– Не знаю, что вы делаете, Рузвельт, – сказал я, – но, что бы это ни было, цена слишком велика.

– Однажды вы поймете, Кэрлон. Из всего человеческого племени вы лучше всех поймете меня, потому что из всех миллионов пешек на доске вы один мне ровня; ваша судьба, как и моя, переплетается с той, что существует в этом новом мире, обретающем форму.

– Вычеркните меня, генерал, – сказал я. – Я не хочу принимать участие в ваших операциях. Если вы скажете, где мои штаны, я сейчас же уйду.

Рузвельт тряхнул головой и чуть-чуть улыбнулся.

– Кэрлон, не говорите чепухи! Имеете вы представление, где находитесь?

Я встал, шатаясь, и, подойдя к окну, посмотрел вниз на газоны и клумбы, казавшиеся почти знакомыми.

– Это мировая линия, весьма удаленная от беспорядка Распада, – говорил Рузвельт, пока я надевал свободную куртку и узкие штаны, предложенные мне. – Его общая с нашей историческая дата – 1199 год. Мы в городе Лондрес, столице провинции Новая Нормандия, автономного герцогства французского, короля Луи-Августа. Здесь затеваются великие дела, Кэрлон. Мятежники угрожают власти императора, лоялисты обвиняются в государственной измене, и Луи ждет за проливом, готовый высадить войска в Харвиче, Дувре и Ньюкасле, если понадобится. Малейшее движение грозит разразиться войной. Это то, что мы должны предотвратить.

– А что вам в этом, генерал?

– Я известен здесь; я завоевал доверие и Виктора Гаронна, и главных участников мятежной фракции. Моя надежда – предупредить кровопролитие, стабилизировать ситуацию. Верно установленная А-линия неизбежно должна содержать обильную энергию, которую я аккумулирую здесь. Вспомните, что я говорил вам о ключевых объектах, ключевых линиях. Новая Нормандия становится сейчас ключевой линией своего вероятностного континуума с помощью артефакта, который мы принесли сюда. И с подъемом новой главной линии взойдет и наша звезда!

– И где же вступаю я?

– Десять дней назад герцог Ричард пал мертвым на публичной церемонии на виду у всего населения. Убитый, как говорят. Мятежники обвинили лоялистов в устранении реального лидера британцев; лоялисты в ответ обвиняли мятежников в убийстве человека, которого они рассматривали не более, чем вассала французского короля. Напряжение достигло критического уровня; оно-должно быть снято.

– Я так и не услышал ничего, что просветило бы меня.

– Это совершенно очевидно, – сказал Рузвельт. – Как Плантагенет по рождению и воспитанию, вы выступаете в роли герцога Лондреса.

– Вы сошли с ума, генерал, – сказал я ему.

– Нет ничего проще, – сказал он, махнув рукой. – Никто не может отрицать, что вы смотритесь как участник; вы достаточно похожи на покойного герцога, чтобы быть его братом. Как бы то ни было, мы представим вас в роли более отдаленного родственника, тайно выросшего к северу от шотландской границы. Ваше появление удовлетворит наиболее фанатичных мятежников, и вы, конечно, сделаете соответствующие открытия, вызывающие поступки, чтобы удовлетворить эту клику. Более конкретно" вас нанимают на диалог с вице-королем Гаронном, имея целью облегчить кризис и восстановить гражданский порядок.

– И что заставит меня сделать все это?

– Это драма самой жизни – и вы часть ее с момента рождения и до того. Вы, подобно мне, наследник мощной династии. Все, чем вы могли бы быть – то, что вашими аналогами, близкими к вам, могло быть сделано – все обширные взаимозависимости времени и истории каждого деяния этих великих кланов, провалившиеся в расцвете их силы – все эти прерванные вероятности энергии должны найти свое выражение в вас – и в мире, который вы помогаете создать?

– А как насчет моего собственного мира?

– Новая головная линия будет над континуумом, – просто ответил Рузвельт. – При повторном упрочении, которое сопровождает его стабильность, меньшими линиями необходимо пожертвовать. Империум и Распад – изолированные линии и пойдут вниз. Но это не вопрос для вас – и для меня, мистер Кэрлон. Наши судьбы лежат где-то в другом месте.

– Вы все рассчитали, – сказал я, – но тут есть лишь одно слабое место.

– Какое?

– Я не играю.

Рузвельт посмотрел, насупившись.

– Пойми меня, Кэрлон, я хотел иметь вас добровольным союзником; но, хотите вы того или нет, вы поможете мне.

– Вы блефуете, Рузвельт. Вам нужна ходячая, разговаривающая кукла, а не человек с проволокой на запястье. Он сделал жест нетерпения.

– Говорю вам, что сожалею об этом, и о необходимости накачать вас снотворным, чтобы перенести вас сюда. Но я проделал бы это снова, десять тысяч раз, если это будет единственный путь! Старая Империя должна подняться вновь! Мы не обсуждаем «если», Кэрлон, мы обсуждаем «как». Примите этот вызов, и будет невообразимо блестящее положение для вас нынешнего. Отвергните меня – и вы пойдете как труп ходячий сквозь то, что могло бы стать вашим триумфом. Чего вы хотите, Кэрлон? Почета или гнилых лохмотьев? Величия или нищеты?

– Вы тщательно разработали свою версию, генерал, но от этого она не стала мне понятней.

– Мятежники сильны, – неохотно произнес Рузвельт. – На их стороне сила, если верны слухи. Они могут овладеть противником в любой момент, когда только захотят. Единственный недостаток, – отсутствие лидера. Они будут гоняться за вами, Кэрлон, – но вместо того, чтобы привести их к победе, вы охладите их революционную лихорадку. Потому что, если они поднимутся и выбросят вон французов, результатом будет ответвление от главной линии. Семьсот лет стабильной истории будут сотрясены, создавая целый новый спектр вероятности. Мне нет нужды детализировать эффект, который это будет иметь для моих планов в Новой Нормандии! Я улыбнулся улыбкой, которой не чувствовал.

– Вы в затруднительном положении, Рузвельт, не так ли? Вы нуждаетесь во мне – и не только для того, чтобы нести копье в третьем акте какого-то фарса, чтобы надуть местных. Зачем? Что за причина, настоящая причина, заставила вас одурманить меня в этой вашей параноидальной фантастической системе?

– Я говорил вам! Мы связаны, вы и я, на всем протяжении прошлых коридоров времени, в каждом мире в пределах тысячи лет общей истории. Когда возвращается ваша судьба, то же делается и с моей. Я могу на вас надавить, Кэрлон, но на той стадии, когда должен буду сломить вас, подчинив своей воле, наш взаимосвязанный рост уменьшается. Присоединитесь ко мне по доброй воле, даруйте мне свою мана – и все, чего мы пожелаем, окажется на расстоянии протянутой руки!

– А если я откажусь?

– Я хочу вашей добровольной помощи, – сказал он стальным голосом. – Но ваш сломанный мозг и тело, звенящее от напряжения, тоже могут послужить мне, на худой конец.

– Все, что вы сказали, подтверждает одну очень ясную идею, которую я вынес из всего этого, Рузвельт: чем бы ни была эта борьба, вы находитесь на одной стороне, а я на другой.

– Я могу сломать вас, Кэрлон. Более сильный человек всегда может сломать более слабого. Простая демонстрация будет достаточной, чтобы подтвердить мою точку зрения. – Он принял позу «ноги врозь» и поднял руки на уровень плеч, улыбаясь.

– Кто первый опустит руки, признает, что другой – высший – по крайней мере, в данном незначительном случае.

Я вытянул руки. Такое усилие заставило трепетать мой пульс, но слезы у меня не брызнули. Если Рузвельт хочет играть в эти игры, я охотно поддержу его в этом. Машина по производству гамбургеров может и подождать.

– В каждом мире, в любое время определенных людей формирует реальность, – внезапно сказал Рузвельт. – Здесь, сейчас это старое правило еще в силе – но станет потенциально более мощным при существовании титанических новых сил. Эти силы к услугам любого, кто сможет властвовать над ними. Судьба – вещь хрупкая, Кэрлон. Бессмысленная, контролируемая бичом сильной личности. Позвольте Александру отправиться завоевывать мир; мир станет таким, каким сделает его он. Без Александра не было бы ни Цезаря, ни Атиллы, ни Мухаммеда, ни Гитлера в вашем мире, ни Гильельто Массони в линии Ноль-Ноль. Люди творят судьбу, нет другого, окружного пути. Вы видели это, продемонстрировали, что получается, когда мы боремся вместе спина к спине. Мы вдвоем формируем острова стабильности вокруг себя даже в мире бесформенности. Но только один из нас может формировать космос по своей воле. И это будет моя воля. Я буду доминировать – не потому, что ненавижу вас – у меня нет причин для враждебности, а потому, что должен – как Александр должен был разбить Дария.

– Смешно, – сказал я. – Я никогда не имел ни малейшего интереса к формированию космоса по своей воле и не хочу видеть, как его формируют по вашей воле. Дом никогда не значил для меня многого, но я не готов увидеть, как он вспыхнет и обрушится, чтобы дать вам насест для правления.

Рузвельт кивнул.

– Я полагаю, что нечто вне нас обоих, Кэрлон, записано на звездах, как говорят. На протяжении семисот лет, ваши и мои предки боролись за право править континуумом. Думай об этом, Плантагенет! В тысяче биллионов альтернативных мировых линий ваш клан и мой боролись на протяжении веков, чтобы доминировать над миром, ничего не зная о других, ведомых общим инстинктом осуществить в нем присущий им потенциал. И тогда – день катаклизма, когда Распад пронесся над ним, чтобы стереть начисто их корень, стебель и ветвь – все, кроме одного человека в моей линии и одного в вашей.

Прошло около десяти минут с тех пор, как началась игра. Яростная боль прострелила тыльную сторону моих рук и плеч. Рузвельт еще стоял прямо, как статуя. Его руки не дрожали.

– Мне сказали, что Распад датируется восьмидесятыми, – сказал я. – Вы были несколько юны, чтобы запомнить его – если только у вашего Империума нет какой-либо космической техники, что побивает любую старость, и которой достиг Голливуд.

– Я говорю вам, чему меня учили, что обнаружили мои исследования, что мне было сказано… – Он оборвал себя.

– Я думал, что это было целиком вашей идеей, Рузвельт.

– Сказано – моим отцом, – ответил мой соперник. – Он посвятил свою жизнь убеждению, что где-то каким-то образом наше время снова придет. Его мир исчез – как может такая слава навсегда исчезнуть без следа? Он работал, изучал и в конце концов сделал свое открытие. Тогда он был стар, но переложил этот долг на меня. И я хорошо его выполнил. Сперва я трудился, чтобы завоевать высокое положение в Имперской безопасности – организации, знающей секреты Сети. Это дало мне платформу, с которой стало возможно подготовить эту линию – Новую Нормандию, – она будет сосудом, что будет содержать и формировать силы Распада.

Я должен был собрать свою волю, чтобы удержать руки на уровне плеч. Каким-то образом мне показалось важным не проиграть в игре Рузвельта. Если тот и страдал, то не показывал этого.

– Вы устали? – спросил он участливым тоном. – Бедная матушка-природа так слепа в своих попытках защитить тело. Она посылает боль в качестве предупреждения, во-первых. Затем, мало-помалу она вызывает поражение нервов. Ваши руки начинают провисать. Вы со всей своей силой воли попытаетесь держать их выше, чтобы пересилить меня, неизбежно вашего господина. Но вы проиграете. О, сила здесь, но Природа вынудит вас управлять вашей силой. Так что, хотя вы, быть может, и хотите сами вытерпеть пытку усталости до смерти от истощения, она вам не позволит. Вы будете страдать – ни за что. Жаль, Кэрлон!

Я был рад, что он чувствовал потребность поговорить. Это удерживало мой мозг от горячих клещей, вцепившихся мне в шею сзади. Я пытался заново разжечь искорку гнева – другой трюк матушки-природы, только на этот раз с моей стороны. Я хотел, чтобы он продолжал болтать, но в то же самое время убеждал себя, что он, к сожалению, начинает чувствовать.

– Видеть вас падающим – этого воистину стоит подождать.

– Но вы не увидите! Я сильнее, чем вы, мистер Кэрлон. Я с детства каждый день тренировался в таких упражнениях и в ментальном контроле, который им сопутствует. В возрасте семи лет я мог держать фехтовальную рапиру на пальцах вытянутой руки в течение четверти часа. Для меня это буквально детская игра. Но не для вас.

– Ничего, – сказал я весело. – Я могу стоять здесь весь день.

– Прошло всего четверть часа. Как вы почувствуете себя еще через пятнадцать минут, а, мистер Кэрлон? И через полчаса? – Он улыбнулся, но не совсем такой улыбкой, которая понравилась бы ему самому. – Несмотря на собственное желание, вы потерпите неудачу задолго до этого. Простая демонстрация Кэрлон, но необходимая. Вы должны понять, что во мне вы встретили превосходящего вас противника.

– В этом есть свой плюс, – сказал я. – Может быть, этим предполагается удержать мое внимание, пока ваш приятель нацеливает пронизывающий луч на мой мозг – или что-либо еще, что делают сумасшедшие ученые.

– Не говорите глупостей, Кэрлон, – Рузвельт чуть ли не отрубал слова, – или, почему нет, да, я вижу. – Он улыбнулся, и напряжение исчезло с его лица. – Очень хорошо, мистер Кэрлон. Вы почти начали возмущать меня. Хорошо продуманная тактика. Такие развлечения могут заметно истощить выносливость. Кстати, как себя чувствуют ваши руки? Слегка отяжелели?

– Прекрасно, – ответил я тоном, в котором, надеюсь, была хоть какая-то легкость. – А как насчет ваших?

Линия огня иглой пронзила мои трапециевидные мышцы, поиграла вокруг локтей, уколола кончики пальцев. Моя голова болела. Рузвельт выглядел так же хорошо, как и в начале. Теперь он таращился вглубь комнаты, мимо моего лица, и молчал. Это беспокоило меня. Я хотел, чтобы он говорил.

– Держаться прямо – трудная работа для языка, а? Но я буду иметь преимущество перед вами, Рузвельт. Вы выбрали не того человека. Я рыбак. Мне частенько приходилось бороться с волнами по восемь часов в напряжении. Для меня это прекрасный отдых.

– Грязная ложь, Кэрлон. Я ждал от вас большего.

– Циркуляция-слабое место, – сказал я. – Солдаты, которые могут маршировать целый день с полной выкладкой, на параде, случалось, падали в смертельной слабости. Когда стоишь смирно, не двигаясь, ограничивается приток крови к мозгу, и в самых печальных случаях это приводит к обмороку. Некоторые не переносят этого. Ничего против них, просто особенности метаболизма. Он никогда не беспокоил меня. Хорошая циркуляция. Как насчет вашего?

– Великолепно, уверяю вас…

– Но вы перестали разговаривать. – Я выдал ему ухмылку, которая стоила мне года жизни.

– Я сказал все, что намеревался.

– Я вам не верю. Вы законсервировали лекцию номер три, готовую к употреблению. Я вижу это по вашим глазам. Рузвельт рассмеялся неподдельным смелом.

– Мистер Кэрлон, вы мне по сердцу. Хотел бы я, чтобы мы встретились в другое время и в другом месте. Мы могли бы быть друзьями, вы и я.

После этого никто из нас ничего не сказал. Я обнаружил, что отсчитываю секунды. Прошло уже около двадцати минут, может, капельку меньше. Я осознал, что одна рука обвисла, и снова перевел ее обратно. Рузвельт слабо улыбнулся. Прошло еще какое-то время. Я думал о чем-то, потом попытался не думать ни о чем. Мне пришло в голову, что древние китайцы проводили уйму времени в попытках сконструировать железных девушек и расщепителей бамбука. Пытка – вид спорта, в которой можно играть без инвентаря. И рузвельтовская версия была двойным вызовом, потому что только она могла вынудить меня стать самим собой. Я мог бы бросить сейчас, рассмеяться и начать следующий раунд. Это была схватка. Будет следующий раунд – и еще один после этого.

Его приемом было заставить меня думать, что я проиграл – и я проиграю.

Но это не прошло. Один выигрыш решительно ничего не значит. Считается только капитуляция. И раз я понял это, я почувствовал себя лучше. Боль походила на огненные ножи, но это была только боль, что-то, что можно вытерпеть, пока она не кончится. Я рывком распрямил плечи обратно в прямую линию и уставился на него сквозь исчезающий свет… – и пришел в себя лежа на полу. Рузвельт стоял надо мной. Его лицо казалось пожелтевшим и вытянутым.

– Попытка достойная, Кэрлон, – сказал он. – Час и двенадцать минут. Но, как видите, вы проиграли. Как вы всегда должны проигрывать, потому что проигрывать мне ваше судьба. Теперь – хотите ли присоединиться ко мне добровольно?

Шатаясь, я встал на ноги, чувствуя дурноту и легкое жжение, все еще пылающие, в моих плечах. Я поднял руки в позу креста.

– Готовы попытаться вновь? – спросил я.

Рузвельта передернуло, но он рассмеялся. Я усмехнулся в ответ.

– Вы боитесь, Рузвельт, не так ли? Вы видите, как ваш стратегический план трещит по швам – и боитесь. Он кивнул.

– Да, я боюсь. Боюсь своей собственной слабости. Вы видите – хотя это может казаться невероятным – я истинно хочу, чтобы вы были частью его, Плантагенет. Глупая сентиментальность, но вы, как и я, человек древнейшего племени. Даже бог может быть одиноким – или дьявол. Я предлагаю вам сотрудничество. Но при первой возможности вы обернулись против меня. Я должен был бы знать это. Я усвоил урок. Я не имел выбора. Сейчас мой курс ясен.

– Вы дьявол с изъяном, Рузвельт, – заявил я. – Мне жаль вас. Он покачал головой.

– Я не хочу никакой вашей жалости, Плантагенет, как не хочу вашей дружбы. Чего я хочу от вас, я возьму, хотя это разрушит вас.

– Или вас.

– На этот риск я пойду. – Он сделал знак ожидающей охране, и они сомкнулись вокруг меня. – Проведите следующие несколько часов в медитации, – сказал он. – Сегодня ночью вы будете облечены почестями герцогства, а завтра повисните на цепях.

Подвалы под дворцом вице-короля имели все, что и должно было быть в таких подвалах с глухими каменными стенами и железными дверями, тусклыми электрическими лампами, что были хуже коптящих факелов. Вооруженные люди в форме шотландской гвардии, что сопровождали меня с верхних уровней, подождали, пока дородный человек с круглым лоснящимся темным лицом открыл решетку винного погреба на каменном ящике 6Х8 с соломой. Ему показалось, что я двигался недостаточно быстро для него; он собрался отвесить мне тумак, поторапливая, но не нашел места приложения. Рузвельт появился как раз вовремя, чтобы отбить его руку назад, к его собственному толстому лицу.

– Вы обращаетесь с герцогом королевства, как с обычным преступником? – рявкнул он. – Вы недостойны касаться пола перед его ногами.

Другой схватил ключи толстяка, открыл нам путь вдоль узкого прохода, отпер дубовую дверь в большую камеру с кроватью и окном-бойницей.

– Здесь вы поразмышляете на покое, – сказал мне Рузвельт, – пока не понадобитесь мне.

Я лег на кровать, дождался, пока гул в моей голове понизится до переносимого уровня… и проснулся от голоса, звучащего не в моей голове, шепчущего:

– Плантагенет! Держитесь! Ждите сигнала! Я не шелохнулся и ждал, но больше ничего не произошло.

– Кто это? – прошептал я, но никто не ответил.

Я поднялся и проверил стену в головах и саму кровать. Это были просто кровать и просто стена. Я подошел к двери и прислушался, потом подпрыгнул и выглянул в шестидюймовую щель светового колодца.

Никаких мерцающих окошек с веревками, привязанными к ним, никаких потайных дверей в потолке. Я был заперт в камере без каких бы то ни было выходов наружу и всего прочего. Вероятно, голоса были придуманы для манипуляции людьми, были еще одним из тонких приемов Рузвельта, либо чтобы подавить мое сопротивление, либо чтобы убедить меня в безумии. Он действовал очень мило в обоих направлениях.

Я видел чудесный сон о месте, где цветы росли крупнее кочанов капусты на деревьях за тихим озером. Там была Иронель, она шла ко мне по водной глади, которая раскололась, и пока я пытался добраться до нее, цветы обернулись головами, что выкрикивали мне угрозы, а ветви стали руками, что хватали и трясли меня…

Руки тряхнули меня, чтобы разбудить, в лицо мне светил фонарь. Человек в аккуратной форме с нерво-автоматом без кобуры повел меня по переходам и вверх по ступенькам в комнату, где ждал Рузвельт, разодетый в пурпурный бархат, горностай и петли из золотого шнура. Покрытый драгоценностями меч, длинный, как гарнизонный флаг, висел у его бока, как приклеенный. Он ничего не говорил, молчал и я. Никто не интересовался последними словами обреченного.

Слуги гроздьями толпились вокруг, прилаживая ко мне тяжелое облачение из шелка, атласа и золотой нити. Цирюльник подстриг мне волосы и облил духами, кто-то приладил на мои ноги красные кожаные туфли. Рузвельт собственноручно застегнул широкий парчовый пояс вокруг моей талии, и помощник портного приладил к нему украшенные драгоценными камнями ножны. Рукоятка, выглядывавшая из ножен, была обитой и без украшений. Это был мой старый нож, выглядевший нелепо среди такого великолепия. Оружейник услужливо предложил мне сияющий меч, но Рузвельт отмахнулся.

– Ваша единственная собственность, Кэрлон, а? – сказал он. – Он разделяет вашу сильную ауру. Пусть он будет с вами – в ваш момент славы.

Снаружи в коридоре нас ждала процессия с торчащими дулами автоматов в ненавязчивой близости ко мне. Рузвельт держался рядом со мной, пока мы поднимались по широкой лестнице в гулкий зал, стены которого были увешаны копьями, знаменами и портретами с умными лицами. Зал заполняли люди в париках, блестках и лентах. За отверстием арки я увидел высокое окно с цветными стеклами над алтарем под балдахином и узнал, где нахожусь.

Я стоял на том же месте, где стоял с Иронель и грифоном Вроделиксом как раз перед тем, как Рузвельт в первый раз попытался добраться до алтаря. Сейчас пол был устлан ковром в золотых розах, в воздухе стоял запах ярости; дерево светилось тусклым сиянием воска – но это была та же самая комната – и не та же самая. За исключением тысячи лет истории.

Мы остановились, и священник в красном одеянии, тонколицый человек в лентах, легком взбитом паричке пришел в действие, качая ритуальными предметами вперед и назад, кивая головой каждому и бормоча заклинания.

Предполагаю, что это была весьма впечатляющая церемония в древнем помещении с задрапированным Дамаском, почерневшими от времени балками, но я вряд ли обращал на нее внимание. Я продолжал вспоминать Иронель, ведущую Рузвельта к своему Красивому Месту, Чтобы тот мог разрушить его.

Запах ненависти был силен достаточно, чтобы жечь мне глаза. Я принюхался получше и обнаружил, что вдыхаю нечто более материальное, чем воображаемый запах, вполне реальное, исходящее откуда-то от горящего дерева, ткани и краски. В воздухе стоял тонкий дымок с медноватым оттенком.

Рузвельт посмотрел назад; старший священник прервал свою игру. Автоматчики потеснились ко мне поближе с обеспокоенным видом. Рузвельт рявкнул несколько приказов, и я услышал вопли снаружи большой комнаты. Волна жара прокатилась над нами, и вечеринка расстроилась. Четыре автомата подтолкнули меня к арке. Если это был сигнал, он был превосходен, но вряд ли я мог что-либо сделать при этом. Команда автоматчиков прорезала путь через толпу нотаблей, которые беспокоились, кашляли, половиной голов на одной дороге, половиной на второй. Мы добрались до низких ступенек, и двое новых гвардейцев вошли с флангов, произошла некая торопливая работа ногами, и они оказались рядом со мной, и толпа сомкнулась вокруг нас в борьбе за позиции. Старикан в розовом с золотом и с париком утвердил свое лицо рядом с моим.

– Сделайте одолжение, налево, ваша Милость, – прошипел он. Я еще перерабатывал это, когда увидел, что ближайший гвардеец приставил нерв-автомат к почкам своего напарника и нажал кнопку. Откуда-то вышли еще двое в форме; я расслышал сзади себя глухой удар, и мы оказались на свободе, вылущившись из края основной толпы, и направились прямо в дым.

– Лишь несколько ярдов, ваш'Милость, – пропищал старикашка.

Дверь открылась, и мы затопали по лестнице, ведущей вниз. На площадке все четыре стража расстались со своими форменками и, отбросив их в сторону, натянули комбинезоны рабочих из склада за дверью. Старый приятель закопал свой парик и плащ, оказавшись в черной ливрее фурмана. Они накинули на меня длинный серый плащ. Вся операция походила на хорошо отрепетированный балет и заняла не больше двадцати секунд.

На нижнем этаже мы протиснулись сквозь строй зрителей, пожарников, нескольких опоясанных эрлов, священников с митрами, и никто не обратил внимания на ремонтную команду в грязных комбинезонах.

Старик вел нас к проходу, где с озабоченным лицом стоял одинокий охранник. Он встал у нас на пути. Старик поднял палец и повел им вправо, в то время как другой рукой отточенным движением резанул его за ухом, после чего мы оказались в проходе и побежали.

Две испуганные женщины со щетками видели, как мы пересекали кухню и через дверь между банками с припасами нырнули на неосвещенную аллею. Припаркованный там грузовик завелся с отчаянным хлопаньем клапанов и черным керосиновым выхлопом. Я перепрыгнул через задний борт, за мной вскарабкался старик, и грузовик рванулся вперед.

Через три минуты он замедлил ход и остановился. Я услышал голоса, доносившиеся спереди, стрекот автоматов и стук ботинок по булыжной мостовой. Через минуту щелкнула передача, и мы тронулись в дальнейший путь. На противоположной скамье мой новый друг с облегчением перевел дыхание и ухмыльнулся.

– Сработало, как по волшебству, – заявил он, кашлянул и потер руки. – Как по кровавому волшебству, прошу прощения у ваш'Милости.

Имя старика было Вилибальд.

– Наши друзья ждут вашу Милость, – сказал он. – Испытанные британцы, все они, каждый – шотландец – что надо. Простые люди, ваш'Милость, но честные! Ничего похожего на этих черных стражей, изменников из этого дворца, в их шелках и драгоценностях! Он заскрежетал деснами и кивнул головой.

– Это была честная игра, Вилибальд, – сказал я. – Как вы все это устроили?

– Среди голубых курток есть настоящие люди, ваш'Милость. Тюремщик – один из них. Он пытался поместить вашу Милость в безопасную камеру – одну из тех, к которым у нас есть туннель – но его высокоблагородие господин барон не хотели ни одной из них. Так что это заняло немного больше времени. Но сейчас ваш'Милость все равно здесь! – Он хихикнул и со скрипом потер руки одна об другую, как крылья сверчка.

– Вы с мятежниками?

– Некоторые зовут нас мятежниками, ваш'Милость, но для честных людей мы патриоты, поклявшиеся освободить эти острова от французской проказы!

– Почему вы выбрали меня?

– Почему? Почему? – Старик казался ошеломленным. – Когда до побережья дошла весть, что Плантагенет поселен в гробнице вице-короля, каким курсом мог следовать лояльный британец, ваш'Милость? Разве ваш'Милость полагает, что мы оставим его гнить там?

– Но я не… – начал я и оставил фразу висеть в воздухе.

– Что «не», ваш'Милость? – спросил Вилибальд. – Не удивлен? Конечно, нет. На этом острове десять миллионов британцев, поклявшихся освободить эту землю от тирании!

– …собираюсь терять время зря! – закончил я фразу. – Мы ударим немедленно.

Движение на этой дороге представляло собой мешанину из карет, запряженных лошадьми; больших и изрядно устаревших грузовиков с открытыми кабинами; юрких машин с опущенными носами, выглядевших так, словно их сделали из хлебниц, и небольших, сверкающих голубым военных экипажей.

По словам Вили, вице-король концентрировал свои силы вокруг вооруженных портов, готовых прикрыть высадку подкрепления, если разговор о восстании выкристаллизируются в действие. Место, куда мы направлялись, – поместье сэра Джона Лэклэнда.

– Проведенный в темную джентльмен, – сказал Вили, – но денежный из древнего рода.

Весь следующий час он перескакивал с одного на другое, знакомя меня с ситуацией на месте. Повстанцы, клялся он, готовы подняться. И, согласно Рузвельту, если они поднимутся, то победят.

– Увидите, – сказал Вили, – лояльные британцы поднимутся до последнего человека и примкнут к знамени вашей Милости!

После часовой гонки мы свернули на боковую дорогу и, проехав меж двух толстых столбов, проследовали по подъездной дороге, ведущей через ухоженные леса в покрытый гравием двор перед трехэтажным зданием с цветочными ящиками, освинцованными окнами и полудеревянными фронтонами, смотревшими, как настоящие. Ступеньки вели на широкую веранду. Старик в причудливом колете" черных штанах и домашних шлепанцах провел нас внутрь. Увидев меня, он захлопал глазами.

– Его Милость должен немедленно повидать сэра Джона, – сказал Вили.

– Сэр Джон должен быть в постели эти два дня. Легкая лихорадка. Он не принимает…

– А сейчас должен, – оборвал его Вили. Старик вздохнул, затем провел нас в затененную комнату, полную книг, и зашаркал прочь.

Я разглядывал книги на полках – большей частью обтянутые кожей тома с заголовками типа «Истории Дворов» или «Коннектикутская кампания». Минут через пять или около того дверь открылась и вернувшийся старик пропищал, что сэр Джон хотел бы видеть нас сейчас же.

Глава дома находился в спальне на верхнем этаже. Это был старый аристократ с сухим лицом, острым носом, шелковыми черными бровями, и усами, аналогичной бахромой волос вокруг высокого лысого купола. Он полусидел в постели, не меньшей, чем каток, наполовину погребенный в фиолетовое атласное одеяло с вышитой монограммой и зашнурованный сильнее, чем голливудский епископ. На нем было шерстяное коричневое ночное платье с атласными отворотами, обернутое вокруг него, и вязаная шаль поверх всего, хотя даже при всем этом кончик носа казался замерзшим. При виде меня он немедленно выпрыгнул из постели.

– Что – сейчас?.. – Он переводил вытаращенные глаза с меня на Вили и обратно. – Почему вы пришли сюда – что, больше некуда?

– Где еще я мог бы найти друзей? – отступил я.

– Друзей? Я слышал, что вице-регент объявил о претенденте на герцогское наследство, но я вряд ли мог ожидать увидеть его присутствующим лично здесь в таком виде.

– Как вы узнали, что я тот человек, а не самозванец?

– Как-как – кем еще вы можете быть?

– Вы имеете в виду, что он принял меня за настоящего? Я рад, сэр Джон, ибо пришло время действий.

– Действий? Каких?

– Освобождение Британии.

– Вы сошли с ума? Вы несете разорение моему дому – и всем нам! Мы, Плантагенеты, всегда жили терпимо! Убийство герцога Ричарда показало нам, как ненадежно наше положение…

– Кто убил его?

– Ну, люди Гаронна, конечно.

– Удивляюсь. С точки зрения вице-короля, это был глупейший поступок. Он объединил против него британцев гораздо прочнее, чем сам Ричард, когда был жив.

– Догадки. Пустые предположения, – пробурчал сэр Джон. – Вы пришли сюда, непрошенный, проповедовать измену! Что я о вас знаю? Вы воображаете, я поставлю на выскочку?

– Вряд ли, сэр Джон, – с негодованием заявил Вили. – Один взгляд на него…

– Что я знаю о нем, приятель? Неужели любой рыжеволосый переросток-мужлан, который позаботится провозгласить себя герцогом, должен быть принят без всяких вопросов?

– Трудно поверить, сэр Джон…

– Довольно! Это дело подождет решения до тех пор, пока я не смогу созвать некоторых влиятельных людей. Тем временем я дам вам убежище. Большего сделать не могу.

Лэклэнд вонзил в меня взгляд, как кинжал в ребро, и дернул за шнур колокольчика. Старый слуга появился со скоростью, которая предполагала, что он стоял поблизости.

– Покажите милорду его апартаменты, – Лэклэнд выталкивал слова меж губ, сжатых как «воротник Гувера», – и комнату мистера Вилибальда на нижнем этаже.

Я следовал за своим гидом по коридору до хорошо проветренной комнаты с высоким сводом, большими окнами, к которой примыкали гостиная и ванная. Старик показал мне мыло и полотенце, остановился у двери и кинул на меня лукавый взгляд.

– Мне доштавило шердешную радошть шлышать, как ваша чешть маненько нагрубила его лордштву, – хихикнул он. – Утомительное это время было ш тех пор, как наштоящий, воинштвенный гершог поштавил ногу на ждешний берег, прошу прощения, ваша чешть.

– Ты подслушиваешь у замочной скважины, а? – усмехнулся я ему. – Разбуди меня, когда клан соберется. Я не хочу ничего пропустить.

– Положитеш на меня, ваша Милошть, – сказал он и вышел. Я скинул ботинки в темноте, лег и соскользнул в сон о рыцарях, сидящих верхом на лошадях с копьями наперевес против массированного пулеметного огня.

Я вернулся с какого-то дальнего пути с помощью руки, трясущей меня за плечо. Ломкий старческий голос проговорил:

– Они ждешь, ваша Милошть! Милорд Лэклэнд ш ними, ижучает чекущий момент. Ешли я не ошибаюшь, жло на пороге!

– Лэклэнд знает, что ты здесь?

– Не, никто иж них, ваша Милошть.

По лестнице мы спустились вниз и прошли через холл к двери, у которой стоял часовой. Вили подошел ближе, повернулся и быстро мотнул мне головой, приложив руку к уху, прислушался.

– …самозванец, джентльмены, – говорил Лэклэнд. – Не истинный британец, но ставленник Гаронна, купленный на французское золото и посланный сюда, чтобы предать всех нас…

Я распахнул дверь и вошел. Разговор пресекся, как выключенный. Здесь, вокруг длинного стола сидело около дюжины людей с Лэклэндом во главе. Они были одеты в разнообразные костюмы, но отличительной чертой у всех были меха, бархат и меч, висящий у бедра. Ближайшим был крупный, широкоплечий мужчина с курчавой черной бородой и яростными глазами. Увидев меня, он шагнул назад и удивленно посмотрел сверху вниз.

– Не дайте его лицу и фигуре обмануть себя! – плевался словами Лэклэнд. – Он захватит контроль над восстанием и «наденет мундир наизнанку», пойдет на условия Гаронна! Может он пренебречь ими?

Он указывал на меня пальцем, дрожащим от гнева. Я не стал отвечать немедленно. То, что он говорил, в точности соответствовало плану Рузвельта. Казалось, где-то здесь для меня было какое-то сообщение, но оно явно не дошло.

– Видите? – закричал Лэклэнд. – Изменник даже не пытается этого отрицать!

Чернобородый вытащил свой меч с раздирающим кожу скрежетом.

– Ловкий удар! – сказал он высоким резким голосом. – С марионеточным Плантагенетом, пляшущим на его ниточках, Гаронн выполнил то, о чем мечтал Луи целых семь веков! Общее покорение Британии! – Вмиг еще несколько мечей вышли наружу и окружили меня.

– Плюнь на него, Тюдор! – завизжал Лэклэнд.

– Стоп! – Вилибальд встал у дверей с огнем в старческих глазах. – И вы хладнокровно убьете вашего герцога. Во имя Свободной Британии, я скажу, что он заслуживает лучшего слушания дела, чем пасть от ваших рук, ваши лордства!

На мгновение все замерли – никто не шелохнулся, – и в тишине я услышал гудящий звук, далекий, но приближающийся. Остальные тоже услышали его. Глаза, как на шарнирах, повернулись к потолку, словно могли смотреть сквозь него. Потом кто-то бросился к окну и отдернул занавеси, чтобы выглянуть наружу. Другой прыгнул к выключателю у стены. Тюдор не двинулся, когда потемнели канделябры, оставив только тот свет, что просачивался из холла.

– Самолет! – выкрикнул человек у окна. – Проходит прямо над нами!

– Это был трюк, чтобы собрать нас здесь вместе! – рявкнул худощавый мужчина в желтом и занес свой меч для удара.

Я видел это краем глаза – наблюдая за Тюдором. Его челюсти сжались крепче, сухожилия шеи напряглись, и я понял, что сейчас последует бросок.

Я повернулся боком с наклоном вперед, и кончик меча отстриг гофрированные оборки у меня на груди. Мой ответный свинг попал прямо в скулу, опрокинул его на стол, как раз когда в комнате воцарилась смоляная темнота. Моторы звучали так, как будто находились над каменной трубой. Куски старого хлама падали с кровли.

– То-то! То-то! – донеслось справа, и звук мотора стал приглушенным, затем стих. Я услышал звяканье разбитого стекла, но потолок не провалился. Я скользнул вдоль стены к двери и услышал топот ног, рвущихся к ней, опрокидывая стулья. Кто-то врезался в меня, пришлось сграбастать его и отбросить от себя. Я нашел дверь, вышел и еле разглядел большой холл в лунном свете, доходящем сквозь свинцовые стекла галереи. В шуме моторов бомбардировщика тонуло множество воплей, затем вспышка света залила помещение, и стена, казалось, выпрыгнула наружу из-под ног. Когда вещи перестали падать, я был весь в синяках, но еще жив. Вилибальд лежал в нескольких футах от меня, покрытый пылью и обломками кирпичей. На его ноге у колена лежала балка; к этому времени мне стало ясно, что пора планировать третий побег.

Со стариком на плечах я добрался до заднего коридора как раз в тот момент, когда фасад дома обломился. Через кухонную дверь я выскочил наружу, пересек травяную лужайку, засыпанную кирпичом. Кровь из раны на голове заливала глаза. Я добрался до опушки, и мои ноги подогнулись.

Крыша дома исчезла, пламя заполыхало на сотню футов в высоту, закипая клубами дыма, что сияли оранжевым снизу. На фоне огня вырисовывалась скорлупа стен, еще стоящих черными силуэтами, а окна были оранжевыми прямоугольниками на черном фоне.

Вдруг я услышал странный звук и попытался подняться, чтобы убраться подальше, насколько позволяли мои руки и ноги. Но тут из темноты вышли трое мужчин с опаленными бородами и мечами и окружили меня.

Один из них был Тюдор. Он подступил поближе, и я взял себя в руки для броска, но в это время все трое повернулись и посмотрели на дом. Свет мелькал среди деревьев и вдоль дороги; куски коры прыгали со стволов деревьев сзади меня. Но вот опрокинулся на спину ближайший от меня человек; мужчина рядом с ним повернулся и тоже упал. Тюдор рванулся бежать, но это был неверный ход. Я увидел, как пуля врезалась ему в шею и отбросила его футов на шесть лицом вниз.

На дороге появились перешедшие на бег люди в голубых формах. Я отполз, но внезапно возник Вилибальд. Его редкие волосы были в порядке, на лице пот. Он, как и я, находился ниже линии огня, и с ним было все в порядке.

– Беги, Вили! – завопил я.

Он заколебался на миг, затем повернулся и скрылся в лесу. А меня окружили угрюмые солдаты в шлемах с дымящимися ружьями наготове. Я ожидал дальнейшего развития событий.

Глава X

Полковник Байярд ждал меня в гараже Имперских Челноков, когда я вернулся на обратном луче.

Неделю я провалялся в прекрасной постели под опекой самой хорошенькой из медсестер, что когда-либо измеряли температуру. Байярд провел множество времени со мной, дополняя детали.

– Мы должны соединить вместе куски той истории, – говорил он мне. – Семьдесят лет назад, когда Распад стер большую часть нашего континуума альтернативных мировых линий, один человек спасся от общего разрушения. Он был важным действующим лицом в Правительстве ключевой линии района Распада.

Он стал способствовать экспериментам, злоупотребляющим челноками, что и привело к несчастью. Он ухитрился управлять грубой экспериментальной машиной и через Сети добрался до линии Ноль-Ноль – одной из немногих с достаточно стабильным окружением, чтобы пережить катастрофу.

Этот мир ему не понравился. Дома он был властью, стоящей за троном Оранжевых, которая правила половиной планеты. Здесь он был никто – хотя и не без способностей. Со временем он поднялся до верхних позиций в Имперской Службе Транссетевых Связей, но сердце его никогда не лежало к этой работе. Его настоящим устремлением было восстановить старую империю. За время своей жизни он не преуспел, но передал это по наследству своему сыну, а затем и внуку.

Очевидно, невозможно одному человеку свергнуть правительство Империума собственноручно. Ван Рузвельт нуждался в другой линии, вне Распада, в которой вынашивал свой план. Они выбрали Новую Нормандию. Это был адекватный технический уровень, политически нестабильный и управляемый сильной рукой – и у него была удобная историческая основа, на которой можно было строить. Намерение Рузвельта было разжечь восстание, играя французами против британцев, и, когда обе стороны истощатся и дискредитируют себя, выступить с маленькой, но высокоорганизованной группой иррегулярных войск и захватить власть.

Скоро он научился понимать, что это не так легко, как он предполагал. Герцог Лондреса был важной ключевой фигурой, которой было нелегко манипулировать. Он убил его – и обнаружил, что благодаря его вмешательству из внешней линии, он создал массивный вероятностный дисбаланс с результатами, которые увидел даже здесь, дома. Он должен был восстановить стабильность. А это – значило подавить мощь Плантагенетов однажды и навсегда, поскольку, пока был жив один из них, где бы то ни было, силы вероятности концентрировались бы на нем, вынуждая его стать театром событий и создавая вокруг него субъядро стабильности. Рузвельт не мог позволить этого: ему нужна была вся вероятностная энергия: чтобы он мог командовать и сделать выбранную линию достаточно стабильной, чтобы противостоять Распаду.

Просто выбить Плантагенетов не помогло бы, ему была нужна их сила, мана, чтобы добавить к своей. Так было, когда выступили вы. Он использовал очень специфические инструменты, которые его дед принес с собой в своем оригинальном челноке из Оранжевой линии, чтобы проследить свойства по всей Сети – и нашел вас. Я знаю, вы просто рыбак, вы ничего не знали о Плантагенетах, но линии вероятности концентрировались вокруг вас. Он намеревался использовать вас как головную фигуру в восстановлении стабильности Новой Нормандии, позволив вам разрушить свою мощь в безнадежной войне, а затем предложив бегство. Ценой было ваше согласие на его старшинство.

Свою первую ошибку он совершил, когда тайно арестовал шефа Имперской Безопасности, барона ван Рихтгофена. У Манфреда есть друзья; мы не были удовлетворены историей Рузвельта о внезапном приступе. И все-таки он был мягкосердечен или боялся разрушить слишком много важных жизнеспособных линий в Империуме. Он должен был убить его и меня тоже. Но он не сделал этого.

Они вытащили меня из камеры, где я был, через несколько часов после того, как он отбыл с вами на свою операцию в Распаде. Мы пытались последовать за вами, но разразился шторм, и мы с трудом смогли вернуться.

Когда Рузвельт не вернулся, мы начали поиски. Наши инструменты «накололи» его в Новой Нормандии. Когда я прибыл, все уже закончилось – как вы знаете. Мы не нашли следа Рузвельта. Я предположил, что он был убит в битве. Вам повезло самому остаться в живых.

В версии Байярда о происшедшем было несколько дыр, но все в целом было верно. Это перекрывало основные точки и, кажется, удовлетворяло всех. Со смертью Рузвельта шторм затих сам собой. Больше не было поганок, растущих в архивах. И Имперские посредники быстро утихомирили Новую Нормандию при помощи свободного парламента.

Но существовало еще что-то, беспокоившее Байярда. Когда я покинул госпиталь, он показывал мне город, брал меня на концерты и в рестораны, закрепил за мной прекрасную квартиру до тех пор, пока она меня устраивала. Он не думал возвращать меня домой, об этом не думал и я. Как будто мы оба ждали, пока что-нибудь значительное не повиснет надо всем.

Мы сидели за столом на террасе ресторана в Упсале, когда я спросил его об этом. Сперва он пытался легко обойти этот вопрос, но я уставился ему в глаза, не отводя взгляда.

– Вы должны будете сказать мне рано или поздно, – заявил я. – Это зависит от меня, не так ли? Он кивнул.

– В Сети еще чувствуется дисбаланс. Сейчас это не важно, но со временем он будет расти, пока не начнет угрожать стабильности Империума – и Р-И Три, и Новой Нормандии; каждой жизнеспособной линии континуума. Распад – это рак, который никогда нельзя сдержать в постоянных границах. Существует неполнота, и, как в электрической цепи, она стремится заполниться.

– Продолжайте.

– Наши приборы показывают, что оборванная линия концентрируется вокруг вас и меча Балиньор. Я кивнул.

– Я не часть этой линии, не так ли? Вы должны отправить меня обратно в Ки Уэст и позволить мне заниматься рыбной ловлей.

– Это не так просто. Семьсот лет назад одна ключевая фигура в предшествующей линии вступила в свод действий, которые закончились созданием холокоста. Стабильность никогда не будет достигнута, если вероятностные линии, что были прерваны тогда, не будут приведены к своему источнику.

Это было все, что он сказал, но я понял, о чем он пытался сообщить мне.

– Тогда я должен вернуться, – заметил я. – В Распад.

– Это ваше право, – ответил он. – Империум не пытается принуждать вас.

Я встал. Краски заката никогда не казались мне милее, отдаленная музыка – нежнее.

– Пошли, – сказал я.

Техники, проверяющие нас и челнок, работали молча и споро. Они обстукали руками все вокруг, и мы, Байярд и я, пристегнулись.

– Наша цель – сформировать главную линию континуума, – пояснил Байярд. Я не сказал ему, что был там раньше.

Формы и цвета Распада текли вокруг нас, но на этот раз я не замечал их.

– Что произойдет потом? – спросил я.

– Надеемся на то, что, когда энергия Распада кончится, сам Распад немедленно рассосется. Разрушенные миры больше не будут существовать в Сети.

Больше он ничего не сказал. Казалось, прошло лишь несколько минут, прежде чем мы отметили приход и гудение двигателя стихло.

– Прибыли, – сказал Байярд и открыл люк.

Я выглянул наружу в смещающийся туман. Он двигался, его отдувало; джунгли и руины исчезли. Над зелеными лужайками к солнечному свету поднимались светящиеся башни, играя светом в фонтанах. Далее вдали пели женщины.

– Хотелось бы, чтобы у меня было что сказать, – заметил Байярд, – но у меня нет слов. Прощайте, мистер Кэрлон.

Я сошел на грунт, дверь за мной закрылась. Я подождал, пока не исчезнет челнок в мерцающем свете, и пошел вперед по окаймленной цветами дорожке навстречу голосу Иронель.

Эпилог

Барон Рихтгофен, шеф Имперской Безопасности, смотрел на Байярда через обширную поверхность полированного стола.

– Ваша миссия была успешной, Байярд, – сказал он тихо. – На этот момент субъект вошел в Распавшуюся линию, стресс-индикаторы опустились до отметки нуля. Опасность для Сети миновала.

– Я гадаю, – сказал Байярд, – что он чувствовал в эти последние секунды?

– Ничего. Совсем ничего. В одно тихое мгновение переутверждения континуум сомкнулся, затягивая разрез. Уравнение вероятности удовлетворено. – Рихтгофен остановился на миг. – Почему? Вы видели там что-нибудь?

– Ничего, – ответил Байярд. – Просто туман, густой, как бетон, и тихий, как смерть.

– Он был смелым человеком, Байярд, и исполнил предназначенное.

Байярд кивнул и нахмурился.

– У вас еще что-то?

– Мы всегда держались мнения, что история неизменна, – произнес Байярд. – Возможно, я просто ввожу себя в заблуждение. Но я, кажется, помню историю об убийстве королем Ричардом барона Раннимеда. Я проверил источники, чтобы убедиться, и оказался неправ, конечно.

Рихтгофен задумчиво посмотрел на него.

– Идея в обычном чувстве знакомого… но оно иллюзорно, конечно, – бормотал он. – Этот король Джон встретил баронов – и подписал их Великую Хартию.

– Где я подхватил идею, что Джон был назначен Ричардом в 1201 году?

Рихтгофен хотел кивнуть, но передумал.

– Минуту – но нет, сейчас я вспомнил, к тому времени Ричарда больше не было в живых. Он был убит стрелой арбалета в мелкой стычке у Шалуза в 1199 году. – Он, казалось, задумался. – Забавно… ему вовсе не было нужды принимать участие в этой встрече – и после того, как он был ранен, отказался от всякой медицинской помощи. Как будто он искал смерть в бою.

– Все это так ясно помню, – сказал Байярд. – Как он жил в свои поздние, спелые годы – переспелые, – потерял свою корону и умирал в бесчестии. Я клянусь, что читал это ребенком. Но ничего из этого нет в книгах. Этого никогда не происходило. Если это было, то миры, которые мы знаем, никогда не существовали. И все-таки это странно.

– Каждый феномен в пространстве-времени вероятностного континуума странен, Байярд, – один не больше, чем другой.

– Я полагаю, это был просто сон, – сказал Байярд. – Ожившая мечта.

– Сама жизнь есть мечта, говорят. – Рихтгофен сел прямо, внезапно став резким. – Но это мечта, в которой есть мы, Байярд. И у нас есть дело, ожидающее нас.

Байярд улыбнулся в ответ.

– Вы правы, – сказал он. – Для человека достаточно одной мечты.

Content

Кейт Лаумер
Назначение в никуда

Пролог

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Эпилог