Андрей Ильин

Козырной стрелок

Глава 1

Вначале была темнота. Которая почему-то пахла пылью и ношеной обувью. «Почему темнота пахнет обувью? — подумал Иван Иванович. — По идее темнота должна пахнуть космосом. Или... Ах, ну да. Еще совершенно темно бывает в гробу. Который засыпан двухметровым слоем земли».

«Так, может, я лежу в гробу? — предположил Иван Иванович. — В земле. На двухметровой глубине».

Вообще-то похоже. Совершенные темнота, тишина и странно затекшее, как будто не принадлежащее ему тело. Как будто умершее тело.

«Так вот, значит, как чувствуют себя покойники?» — подумал Иван Иванович. И сам для себя отметил, что совершенно не испугался этой мысли.

Почему ему не страшно того, что он лежит в гробу? Может быть, потому что самое ужасное уже позади? А дальше... А что, собственно, дальше? Ему об этом никто не рассказывал. Это та информация, которую каждый узнает лично сам.

Все-таки очень интересно, что дальше. После смерти...

Готовясь увидеть продолжение, Иван Иванович решил устроиться в гробу поудобней. Но не смог. Его гроб был очень неудачной формы. Или был не гроб. Потому что он в нем не лежал, скрестив руки на груди, а полусидел.

Иван Иванович попытался вытянуть ноги, но они уперлись в препятствие. Он попытался пощупать окружающее пространство руками, но наткнулся на какие-то тряпки.

Что за чушь? Зачем в гробу тряпки? Если это гроб.

А если не гроб, тогда что?

Мысль вернулась к началу. К происхождению темноты. Мысль зашла в тупик.

Иван Иванович вздохнул и закрыл глаза. Темней не стало. Но стало слышней. Где-то в темноте или за темнотой послышались неясные звуки.

Иван Иванович еще сильнее зажмурил глаза и закрутил во все стороны головой.

Нет, не показалось. Голоса. И еще стук подошв обуви по полу. И снова голоса. Близкий мужской. И более далекий женский.

В могилах мужчины с женщинами не разговаривают и подошвами о пол не стучат. В могилах пола нет.

Значит, он не умер.

И не лежит в гробу.

А где же он?

Иван Иванович вновь и вновь мучительно пытался понять, где он находится, вспомнить, что было до этой темноты, вспомнить, кто он такой и как попал туда, куда никак не может понять.

Ни вспомнить, ни понять он ничего не успел. Потому что услышал громкий голос, сказавший: «Сейчас» — и почувствовал, как его убежище ощутимо тряхнуло.

Вместе с голосом пришли свежий воздух и свет. И пришли первые воспоминания...

— Кто это? — спросил голос...

Вспомнился, как ни странно, трамвай. Полупустой салон.

Темнота за окнами.

— Что это за мужик?.

— ...Какой?..

— ...Который в шкафу...

Иван Иванович изо всех сил пытался удержать в памяти ускользающие, путающиеся друг с другом воспоминания, в которые вклинивались и которые разрушали чужие голоса.

— Ты что, с ума сошел?

— Да, трамвай. Он едет в трамвае. Его кто-то посадил в трамвай и сказал — ехать. Или он сам сел?

Поездка в трамвае. Это самое последнее его воспоминание. И самое последнее событие его жизни.

Куда он едет? Зачем?

Додумать эту мысль Иван Иванович не успел. Незнакомый мужчина схватил его в охапку, приподнял и сильно встряхнул.

— Ты кто? — спросил он.

— Я? Я Иванов.

— Кто?!

— Иванов. Иван Иванович, — признался Иван Иванович.

И обрадовался, поняв, что вдруг вспомнил свое имя.

— Ты здесь как оказался?

— На остановке сел, — честно ответил Иван Иванович. Потому что в последнем и единственном пока воспоминании он действительно сел в трамвай. А очнулся здесь.

«Так, может, этот мужчина контролер? Тогда понятно, почему он так сердится. И почему хватается за грудки».

— У меня проездной, — миролюбиво сказал Иван Иванович, вытягивая из кармана картонный прямоугольник единого проездного.

Мужчина посмотрел на него как на сумасшедшего.

«Наверное, я делаю что-то не то, — запоздало подумал Иван Иванович. — Наверное, этот мужчина не контролер».

Но избавиться от трамвайного воспоминания не смог.

— Мужик, ты хоть знаешь, где ты находишься? — как-то даже сочувственно спросил незнакомый мужчина, который, наверное, не контролер.

— Конечно, знаю, — уверенно заявил Иван Иванович.

— Где?

— В трамвае. Еду...

Мужчина безумно-веселыми глазами посмотрел на Ивана Ивановича, потом куда-то в сторону, потом снова на Ивана Ивановича и дико захохотал.

— Так, значит, это трамвай?.. — обвел он глазами вокруг. — Ты, — ткнул пальцем, — пассажир?!. А я, — развернул палец на себя, — получается, вагоновожатый? А все вместе мы сумасшедший дом? Так, да?

— Перестань хохотать! — взвизгнул со стороны женский голос. И рядом с мужчиной возникла женщина. Голая.

«Нет, это не может быть трамваем! В трамваях голые женщины не ездят!» — окончательно утвердился в своих подозрениях Иван Иванович. И сунул обратно в карман ненужный проездной билет.

— Кто это? — испуганно спросила женщина, прижимаясь к своему любовнику.

— Иванов. Иван Иванович, — саркастически ответил мужчина.

— 3-здрасьте, — поздоровался Иван Иванович и попытался привстать.

— А-а! — заорала женщина. — Что он здесь делает?!

— Я же говорю — в трамвае едет...

— Он сумасшедший?

— Мы все здесь сумасшедшие. Особенно я. Если поверю, что через твою спальню проложили маршрут городского трамвая.

— Но, Мусик!

— Вы меня, наверное, неправильно поняли, — попытался оправдаться Иван Иванович.

— Кто он?! — рявкнул мужчина, схватив обнаруженного им в шкафу незнакомца за горло.

— Откуда я знаю!

— Что он делает в твоем шкафу?!

— Я не знаю, что он делает в моем шкафу! Может, он просто зашел... Или, может быть, он вор!

— Вор?..

— Я не вор! — запротестовал Иван Иванович. Мужчина споро вывернул все его карманы.

— Что же это за вор, который ничего не взял?

— А проездной? — показала женщина на проездной.

— Это мой проездной! — возмутился Иван Иванович.

— Это его проездной! — злорадно повторил мужчина. И второй рукой схватил за горло женщину.

— Но, Мусик! Что ты делаешь, Мусик!

— Э... Вы это... Гражданин. Гражданин Мусик! Не надо... — хрипел в чужих жестких пальцах Иван Иванович.

— Нет, я не буду вас убивать, — злорадно сообщил неудачливый любовник. — Нет! Не дождетесь! Чтобы я за вас срок тянул. Никогда! Я лучше сюда твоего мужа вызову. И еще милицию. И журналистов. Всех! Пусть они разбираются, кто здесь вор, кто любовник, а кто рогоносец.

— Но, Мусик!..

Ситуация оборачивалась банальным семейным скандалом с рогатым мужем, обманутым любовником и еще одним любовником, извлеченным из шкафа. Ситуация превращалась в фарс.

Но не могла превратиться в фарс. Потому что в доме, кроме изменницы жены, ее постоянного любовника и еще одного, по мнению первого более удачливого любовника, были и другие люди. Они стояли в нишах, за провисающими до пола шторами, удерживая в руках рации и короткоствольные пистолеты. Эти, остающиеся в тени люди лучше, чем кто-либо другой, знали, откуда и каким образом попал в чужой одежный шкаф гражданин Иванов. Потому знали, что не далее, чем полтора часа тому назад, взяли его в «коробочку» в предварительно очищенном от пассажиров трамвае, обездвижили, пережав сонную артерию, затем для большей уверенности оглушили и доставили в багажнике автомобиля сюда, на дачу своего непосредственного начальника генерала Сми... вернее сказать, Петра Семеновича. А у этого Петра Семеновича оказалась не особо нравственная жена, которая именно теперь, ни позже ни раньше, надумала заявиться сюда со своим любовником. Который, в свою очередь, вместо того, чтобы заниматься делом, полез в шкаф. Чтоб им всем...

— Отпусти меня! — вначале просила, потом требовала, потом грозила женщина.

— Отпустите ее. И меня, — поддакивал Иван Иванович...

— Ситуация выходит из-под контроля, — тихо, одними губами докладывал по рации боец, занявший позицию в спальне, перед окном, за опущенной шторой, и наблюдающий за происходящим через щелку в ткани.

— Доложите обстановку точнее.

— "Объект-второй" держит «объект-один» и «объект-три» за глотки и грозит вызвать мужа и милицию...

«Мужа бы, черт с ним! Муж, генерал Петр Семенович, здесь бы не помешал. Было бы кому командование на себя принять. И, значит, ответственность, — сожалел командир затаившейся в доме группы капитан Борец. — Очень был бы кстати генерал! Но он вовремя и предусмотрительно смылся, переложив ответственность принятия решения на своих подчиненных. Совсем точнее, на него, капитана Борца».

И что теперь ему, капитану Борцу, с этой истеричной женой, ее любовником и «объектом», который они сюда притащили, делать?

Ждать, когда все само собой успокоится?

А если не успокоится? Если он действительно вызовет милицию? Которая найдет здесь жену, двух выясняющих отношения любовников и заодно его, вооруженных до зубов, бойцов. И его самого...

Нет, милицию сюда допускать нельзя. И надеяться на благополучный исход дела тоже нельзя. Так что же делать? Разве только уточнять обстановку.

— Второй.

— Я Второй.

— Уточните обстановку.

— Первый, Первый, как слышите меня? Обстановка без изменений. «Объект-второй» держит правой рукой за горло «объект-один» и левой рукой тоже за горло «объект-три»

— Просто держит? Или душит?

— Никак нет, не душит. Держит. И трясет. И обещает вызвать милицию. Первый, как поняли меня?

Ох, уж эти армейские привычки и обороты речи.

— Вас понял.

— Первый. Какие будут приказания?

— Никаких приказаний. Ничего не предпринимать. Себя не обнаруживать. Действовать по обстановке.

— Вас понял, Первый. Отбой.

— У тебя что, магнитофон включен? — вдруг на мгновенье ослабив хватку, спросил у своей полюбовницы мужчина.

— Какой магнитофон?

— Тот, что на подоконнике, за шторой, стоит.

— Нет у меня никакого приемника!

— Как так нет? Я же слышу... Ах ты проститутка! Отбросив свои, рухнувшие на пол жертвы, мужчина рванулся к окну. И, схватившись за край, резко отдернул штору. За шторой, прижавшись спиной к стене, стоял человек.

Мужчина. Высокий, молодой, хорошо накачанный мужчина с радиостанцией в руках.

— Этот тоже в трамвае едет? Или трамвай ждет? — язвительно спросил обиженный в лучших чувствах законный любовник.

— Я его в первый раз вижу! — искренне заявила женщина.

— И того тоже? — кивнул в сторону шкафа любовник.

— И того! Побожиться могу.

— Может, ты и меня в первый раз видишь?

— Нет. Тебя нет...

— Ну ты даешь! — восхитился любовник. — Трех кобелей в одну будку! Это ж надо! Ну ты, оказывается, сучка... — и в отчаянии обхватил голову руками. — Что? Что мне теперь делать?!

— Может, разойдемся по-мирному? — предложил любовник за шторой.

Бойца устраивала роль третьего любовника. Бойца не устраивала драка. У него появился шанс свести все к адюльтеру и по-тихому слинять вместе с охраняемым им «объектом».

— Ну не убивать же в самом деле друг друга из-за какой-то шлюхи.

Все посмотрели на женщину. И потом друг на друга. Иван Иванович на официального любовника и на парня у стены. Парень у стены на Ивана Ивановича и на любовника. Любовник на Ивана Ивановича и парня. Женщина на всех сразу.

— Ну?

— Нет, не разойдемся, — замотал головой смертельно обиженный жених. — Мирно не разойдемся, — и потянулся к телефону.

— Ну как знаешь, — вздохнул парень, поднимая к губам радиостанцию. — Первый. Как слышишь меня? Ситуация вышла из-под контроля...

Через мгновение в проем двери, ведущей в спальню, протиснулось еще несколько одинаковых ростом, лицами и манерами бойцов.

— Да их тут целый взвод! Так ты с целым взводом! — ахнул любовник. — Тебе троих мало?!

— Закрой пасть! — гаркнул капитан Борец, входя и раздвигая плечами своих бойцов.

— Этих всех ты, конечно, тоже не знаешь? По именам, — усмехнулся любовник. — Только по номерам подразделений.

— Я сказал, не базлай, — повторил приказание Борец и не сильно, но хлестко ударил нарушителя дисциплины внешней стороной ладони по рту. Тот схватился за лицо. Между пальцами у него просочилась кровь. — Все понял? — на всякий случай спросил Борец.

— Понял. Все понял, — торопливо закивал обожатель хозяйки дома.

Нет, заполнившие спальню мужчины были не любовники. Они вообще непонятно кем были! Кем угодно были, только не любовниками! Лучше бы они были любовниками...

— Может, вы грабители? — с надеждой в голосе спросила женщина. — Деньги там, в стенке в гостиной. И еще в ванной под кафелем...

Борец даже не удосужил ее взглядом. Деньги ему были не нужны.

— Уберите их. Этого, — кивнул он на любовника, — и эту.

— Совсем убрать? — настороженно переспросили бойцы.

— С глаз долой убрать. Чтобы они не орали, ничего не видели и ничего не слышали. В коридор убрать. Ясно?

— Так точно.

Бойцы подхватили незадачливых любовников под руки и поволокли к двери, срывая и сматывая на руки шнуры со штор и прочие случайные, которые могли пригодиться, веревки. В коридоре, не имеющем окон, они бросили их на пол, завели за спину, связали веревками руки, залепили рты подушками, которые поверх обмотали шторами. Пленники дергались и, наверное, кричали, пытаясь показать, что им трудно дышать, но слышно было только невнятное мычание.

— Ничего. Не помрут. Если дергаться не будут.

— Лапов!

— Я!

— Горшков!

— Я!

— Ко мне.

Бойцы шагнули в спальню.

— Поглядывайте за этим. На всякий случай. Бойцы развернулись «кругом», отступили в глубь комнаты, выбирая наиболее выгодное, с точки зрения возможного боя, положение, вытащили, проверили оружие и, навалившись спинами на стены, замерли, широко расставив ноги. Глаза их вцепились в «объект» охраны и в направление возможной атаки — окна и дверь.

— Вот так-то лучше будет! — удовлетворенно кивнул Борец и, резко пододвинув под себя стул, сел. Так что ножки хрустнули.

— Ну, что? Будем разговаривать? Или будем умирать молча? — спросил он, жестко глядя в зрачки Ивана Ивановича. Иван Иванович тоже сел. Хотя стул пододвинуть не успел. Теперь он вспомнил все. Первый, с которого все началось, шкаф, в котором он, голый, спрятался, когда к его полюбовнице неожиданно заявился ее прежний, служивший в органах безопасности ухажер. Кровавую разборку, случившуюся буквально через пять минут после его прихода. Свое паническое, в костюме покойного соперника, бегство. Таинственные ключи, найденные в кармане чужого пиджака. Дискеты, доллары и пистолет, обнаруженные в сейфе, вскрытом этими ключами.

Зачем он взял эти доллары, пистолет и дискеты?! Особенно дискеты! Зачем попросил просмотреть их своего приятеля, которого, чтобы узнать их содержание, пытали и убили? Что ему, случайному владельцу чужих дискет, до номеров счетов в иностранных банках, которые там хранились? Ему, как до Луны, до них все равно не добраться. А они, эти счета, стоили жизни уже двум десяткам людей, охотящимся за дискетами и безжалостно ради них уничтожающим друг друга. И чуть не стоили жизни ему...

Ну зачем он взял эти треклятые дискеты?! Зачем?!! Теперь Иван Иванович вспомнил все! Но лучше ему от этого не стало. Стало хуже!

Теперь он знал, почему оказался в платяном шкафу в чужой спальне. Знал, во имя чего его похитили и что с него хотят получить.

Дискеты с него хотят получить. Все те же дискеты! Которых у него нет! До того были, а теперь нет! Дискеты с номерами счетов остались в руках бандитов, которые похитили его в гостинице и чуть не убили.

А раз у него ничего нет, значит... Значит, они... Значит, они... Значит, они убьют его...

Они убьют его! Но прежде чем убьют, будут... мучить. Будут пытать! Потому что кто же поверит, что у него нет дискет, которые были и которые им нужны больше жизни. Больше его жизни!

Они убьют его. Но до того будут пытать!.. Иван Иванович не ошибался. Его должны были пытать и должны были убить.

И все же Иван Иванович ошибался, пытать его должны были не из-за дискет. И убить не из-за дискет.

Но пытать и убить должны были в любом случае.

Глава 2

Честно говоря, капитан Борец пребывал в некоторой растерянности. По той простой причине, что не получил от вышестоящего командования точного, однозначно толкуемого приказа по поводу того, что вверенному ему подразделению следует делать дальше. Действовать без четко сформулированного приказа он был неспособен. Не действовать не мог, потому что бездействия ему бы не простили. И еще потому, что приказ он все-таки получил. Невнятный, на ходу — доставить на дачу и допросить, — но все-таки приказ. Генеральский приказ. Который капитанами не обсуждается, а исполняется немедленно, с требуемым должностным рвением.

Первую часть приказа капитан выполнил — отследил «объект» от аэропорта до города и, убедившись, что за ним нет «хвостов», изъял и доставил на дачу. Здесь все прошло как нельзя лучше. Дальше начались накладки в лице жены генерала и ее любовника. Ладно, эта парочка не его ума дело. Что делать с женой и ее полюбовником, решать генералу. А вот с «объектом» придется разбираться самому.

Борец внимательно посмотрел на сидящего на полу у его ног Ивана Ивановича.

На первый взгляд «объект» был хлипкий. Никакой был «объект». Фигура — расплывшаяся, вялая. Не фигура — мешок с прошлогодней картошкой. В глазах вместо злости — животный страх и заискивающее ожидание. Отвисшая нижняя губа мелко подрагивает. На лбу и на щеках блестят бисеринки пота. Пальцы беспрерывно мнут обшлаг пиджака.

На первый взгляд «объект» можно было принять за типичного гражданского лоха, который ни разу в жизни не видел боевого оружия и не обидел ни единой мухи.

И на второй взгляд тоже можно было.

И на третий... Можно было... Если не знать, какие дела числятся за этим «мешком с костями». И какие горы трупов. Если доподлинно не знать, что он умеет стрелять с двух рук одновременно из любого, самого неудобного положения и при этом не промахивается. По крайней мере, так утверждают добытые генералом и самым тщательным образом изученные Борцом милицейские протоколы и акты баллистических экспертиз.

Пять трупов на Агрономической, еще один мертвец на Северной, которому он, перед тем как перерезать горло, спилил до десен зубы напильником, и еще трое и один тяжелораненый опять же на Северной. Причем из всех этих трупов несколько бойцов его, Борца, подразделения...

Капитан с ненавистью посмотрел на сидящего перед ним, и прикидывающегося простаком убийцу. И вновь почувствовал, что начинает сомневаться.

Ну никак не связывались вместе все эта гора трупов и этот вот, сидящий на полу, потеющий и мелко трясущий нижней губой мужик. Этот больше напоминал бомжа, чем убийцу.

Может, он не убивал? Или не он убивал? Может, его подставили? Или его участие в тех трупах объясняется случайностью? Дурным стечением обстоятельств...

Ну как может человек, у которого от одного вида направленного на него оружия ходуном ходят руки, быть профессионалом?! Никак не может!

«Но отпечатки пальцев на пистолетах, пули которых были извлечены из тел убитых? — осадил сам себя капитан. — И еще свидетели, которые видели „объект“ с этим оружием в руках?»

Нет. Доверяться внешнему виду разрабатываемого «объекта» не стоит. Нельзя верить в мешковатый вид и трясущиеся губы и руки, если не хочешь точно так же, как полтора десятка простаков до тебя, заполучить в грудь свинца.

Есть отпечатки пальцев. Есть пули, идеально подходящие рисунком нарезки к пистолетам. Есть свидетели. Которые, в отличие от слюней и соплей, подшиты к делу! Наконец, есть приказ!

А то, что он губой трясет, вполне возможно, доказывает не его непричастность к тем трупам, а, напротив, его профессионализм. Вернее сказать, суперпрофессионализм. Потому что редкий боец способен при виде опасности продолжать играть заданную роль. Подавляющее большинство, в том числе и он, Борец, давно бы схватились за оружие, а при его отсутствии за глотки своих врагов. А этот слюни на пол пускает.

Гад!

И думает, что ему это с рук сойдет!

Борец сдвинулся вперед, схватил сидящего перед ним человека за подбородок и притянул его лицо к себе.

— Как твое имя?

— Мое? Иван Иванович, — с поспешностью ответил Иван Иванович.

— Это я уже слышал. Но меня интересует, не как тебя зовут. Меня интересует, как тебя зовут по-настоящему!

— Но я же говорю — Иван Иванович.

— А фамилия, конечно, Иванов?

— Ну да, Иванов.

Борец резко отбросил ненавистное ему лицо.

Говорить «объект» был не расположен. И уж тем более не был расположен говорить правду. «Объект» был намерен валять ваньку.

Борец, конечно, не был следователем и не был способен строить допрос по хитромудрым правилам милицейского дознания, но языки тем не менее развязывать умел. По законам военного времени умел. Когда, для того чтобы получить о противнике ценную информацию, можно было с тем противником особо не церемониться.

— Я так понимаю, что добром говорить ты не желаешь? — в последний раз спросил Борец, разминая костяшки пальцев на сжатом кулаке.

— Вы меня совершенно не правильно поняли, — зачастил, затараторил Иван Иванович, косясь на кулак. — Я действительно Иванов Иван Иванович. По паспорту. Я показать могу, — и потянулся к внутреннему карману.

— Руки! — заорал капитан.

Бойцы отпрянули от стен и выставили вперед оружие.

— Руки за голову!

Иван Иванович забросил руки за голову.

— Значит, так. Сейчас я буду задавать вопросы, а ты на них отвечать. Честно. Если, конечно, жить хочешь. Хочешь? Иван Иванович лихорадочно закивал головой.

— Фамилия?!

— Иванов...

— Значит, все-таки Иванов.

Быстрый, сильный, хорошо отработанный удар в челюсть.

— Руки! Руки на место!

Иван Иванович вновь сцепил руки на затылке.

— Фамилия?!

— Но я действительно Ива...

Еще один хлесткий удар в лицо. И падение тела на пол.

— За что?!

«Хорошо держится сволочь, — автоматически отметил про себя Борец. — Ни на йоту не отходит от роли. Даже не пытается увернуться от удара». И от того, что его противник не оказывал решительно никакого сопротивления, капитан свирепел все больше.

— Фамилия?!

— За что вы меня?

— Сам знаешь, за что! Например, за своих ребят. Тех, что ты положил на Агрономической! И за тех, что на Северной.

— Я никого не ложил... — в отчаянии заорал Иван Иванович.

Новая серия ударов. Серьезных ударов. От которых лопается и брызжит кровью кожа.

— Не надо! Я прошу вас! Не надо! — молил, ползая и размазывая кровь по полу, Иван Иванович. — Вы не имеете права! Я никого не убивал.

— Крепкий гад, — вслух удивился выдержке противника один из бойцов.

— Ты был на Агрономической? — задал самый главный, более всего интересующий лично его вопрос Борец.

— Я? Нет... Я не был...

Жесткие удары.

— Я был. Был.

— Что ты делал на Агрономической?

— Я у любовницы был.

— Что? У какой любовницы?

— У своей. Моя любовница на Агрономической живет.

— При чем здесь твоя любовница?

— При том, что, когда в дверь позвонили, я подумал, вернее, мы подумали, что это муж вернулся. И я в шкаф спрятался. А это был не муж, а другой любовник, который...

— Он же анекдот рассказывает! — не выдержал, возмутился кто-то из бойцов. — Он же над нами смеется! Издевается, падла!

— Заткись! И делай свое дело! — зло оборвал бойца капитан. Он не любил проигрывать на глазах своих подчиненных. Не любил, когда кто-то подле него оказывался сильнее его.

— Я не анекдот. Я правду... — пытался в последний перед ударом момент оправдаться Иван Иванович. Но, как всегда, не успел.

— А-а! Не надо!!!

— На кого ты работаешь? На Лукина? Говори! Новый угрожающий замах. И неожиданная, а вернее сказать, ожидаемая, «развязка» «языка». Потому что если по законам военного времени, то рано или поздно разговорится даже немой.

— На Лукина...

— Он твой командир?

— Он мой командир.

— Дискеты тебе передал Лукин?

— Лукин.

— Где они теперь?

— Кто?

— Дискеты.

— У этого, у Шустрого.

— У кого, у кого?!

— У Шустрого.

— Это псевдоним?

— Я не знаю. Они его так называли.

— Кто называл?

— Бандиты.

— Какие бандиты?

— Которые меня похитили.

— Бандиты?!

— Бандиты.

— Откуда они узнали про дискеты?

— Не знаю.

— Но если дискеты у них, почему они отпустили тебя? Живым.

— Они не отпустили.

— То есть... То есть ты хочешь сказать, что они... Бойцы и их командир напряженно переглянулись.

— С кем ты был на Агрономической? С Лукиным?

— С Лукиным.

— Каковы были твои функции? Охрана?

— Охрана.

— Значит, все-таки это ты наших ребят?

— Нет! Не я!

Серия разящих ударов.

— Мы же читали протоколы. Мы же знаем, что стрелял ты! Ты?!

— Я.

— Один?

— Один.

— А на Северной?

— Нет! Снова удары.

— И на Северной.

— Гад! Таких парней!..

— Стоять! — рыкнул Борец на своих угрожающе придвинувшихся бойцов. — Как ты наших ребят? Как ты смог?..

Один?

— Я никак! Я...

— Где ты был, когда они... Когда начался бой?

— Я же говорю, я к любовнице пришел, а когда позвонили, я в шкаф...

— Сволочь!!!

Короткий, жесткий апперкот отбросил Ивана Ивановича к стене, в которую он хрустко впечатался затылком и по которой сполз на пол.

Нокаут.

Борец с ненавистью посмотрел на свою лежащую без движения жертву. И на свой разбитый кулак.

Он ненавидел этот, уже почти бездыханный, но все еще ему сопротивляющийся, рассказывающий анекдоты куль дерьма...

— Все! Амба! Похоже, ты его кончил! — тихо сказал один из бойцов.

— Ну и хрен с ним!

— Но генерал. Он же велел дождаться его...

— И с генералом — хрен. Достали все!..

История повторялась вновь. В первый раз гражданина Иванова Ивана Ивановича за попытку рассказать правду, похожую на фарс, смертным боем била братва. А теперь... А теперь черт знает кто. Но все равно до смерти...

Глава 3

— Похоже, они убили его, — доложил боец, проводивший слуховую пеленгацию.

— Как так убили?

— Так и убили! Насмерть.

— Ну-ка дай сюда свою бандуру.

Майор Проскурин потащил из рук бойца «пушку» — длинный, как ствол винтовки, и даже с откидным прикладом и мушкой микрофон, снимавший микроколебания со вздрагивающего от человеческих голосов оконного стекла.

— ...Ну что?

— Ничего. Совсем ничего.

— Но пульс-то есть?

— Вроде есть... А вроде и нет... Не пойму. Крепко ты его... Бубнили в наушниках чужие, не догадывающиеся, что их прослушивают, голоса.

— И что будем делать дальше?

— Не знаю. Надо генералу доложить. И рассредоточиваться отсюда, пока не поздно.

— Ас этим что делать?

— Если все-таки сдох — зароем где-нибудь по дороге. В лесопосадках. Там его ни одна живая душа сто лет не на дет. Туда ему и дорога. В лесопосадки.

— А генерал?

— Что генерал? Генералу самому впору рассредоточиваться.

— Он же приказывал, чтобы до него ничего...

— Скажем, что по своей инициативе помер. Что сердце выдержало.

— Ну разве что сам...

— Тогда так. Слушай мое приказание. Этого, живой он или мертвый, заворачивай в какие-нибудь тряпки, шторы или там ковер и тащи к выходу. В доме все подчисти. И передай личному составу, чтобы были готовы к эвакуации через сорок минут. Приказ ясен?

— Так точно!

— Ну тогда действуй...

Майор досадливо сбросил с ушей наушники.

— Что там? — спросил подхвативший микрофон боец.

— Хреново там. Линять они собираются.

— Куда?

— На все четыре стороны! А ты слушай, слушай. Тебя здесь слушать поставили!

Боец надел наушники. Майор вытащил из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон и, отойдя в сторону, набрал номер генерала Трофимова.

— Товарищ... Иван Михайлович.

— Ты где?

— Все там же. Я на даче.

— Понял. Что у тебя? На даче.

— Боюсь, наша помощь запоздала.

— То есть?

— У нашего приятеля, того, что заболел, резко ухудшилось состояние.

— Насколько серьезно?

— Очень серьезно. Боюсь, что больной не выживет.

— А его друзья?

— Друзья с дачи хотят уйти. И его прихватить.

— Когда?

— Минут через сорок.

— Черт! Сколько друзей возле больного?

— Как и прежде, пять. Пять друзей.

— Вы способны оказать помощь... больному своими силами?

— Будет зависеть от обстоятельств. Но дополнительные силы нам бы не помешали.

— Тебя понял. Помощь прибудет. Если успеет. На всякий случай будь готов к самостоятельным действиям. Как там у тебя с медицинским обеспечением?

— С обеспечением более-менее нормально. Расходных материалов маловато. Ну там одноразовых шприцов, бинтов, йода... Если операция затянется, боюсь, их может не хватить.

— Понял тебя. Расходные материалы захвачу. Вплоть до хирургического инструмента и наркоза. Так что жди меня минут через 30-35. Сам в дело не ввязывайся. Если опоздаю — действуй по обстановке...

— Вы сами тоже будете?

— Буду! Жди!

Майор убрал телефон и вызвал «замка».

— Товарищ майор, заместитель командира капитан Свиридов по вашему приказанию...

— Вот что, капитан. Я тут генералу звонил. В общем, готовься к операции. Прикинь, как бы можно было половчее выдернуть тех ребят с дачи. По возможности, без стрельбы и лишних свидетелей. Кстати, как там с соседями?

— С соседями все в порядке. В ближайших, с окнами, выходящими на дачу, домах никого нет. С автострады дача не просматривается. Дорожку, по которой местные ходят в магазин, мы взяли под контроль. Так что вероятность утечки информации сведена к минимуму.

— Все равно желательно без шума.

— Если без шума, то лучше внутри. В доме.

— Ну, значит, в доме. Осмотри подходы, определи пути проникновения, организуй страховку... Ну, в общем, ты лучше меня знаешь, что делать. Справишься?

Капитан в ответ неопределенно пожал плечами.

— Каким временем я располагаю?

— Никаким не располагаешь. О готовности доложишь через пятнадцать минут.

— Но... товарищ майор... Пятнадцать минут...

— Что такое? Что ты там мямлишь?

— Товарищ майор! За пятнадцать минут поставленную задачу выполнить невозможно. Пятнадцать минут мало, — доложил капитан. — На выполнение данной задачи в полном объеме требуются несколько часов и втрое больше личного состава. Данная задача...

— Пятнадцать! И ни секунды больше! Потому что через тридцать пять минут они уходят. А нам еще на исходные выходить. Все! Повторите приказание.

— Есть доложить через пятнадцать минут!

— Ну вот так-то лучше будет.

— Разрешите идти?

— Иди, иди. Слышь, что у тебя нового? — обратился майор к «слухачу». — Что там у них происходит?

— Судя по шумам, какие-то передвижения на втором этаже.

— Какие передвижения?

— Точно сказать не могу. Шорох шагов, шуршание ткани...

— Какой ткани? Каких шагов? Где те шаги ходят?

— Не знаю.

— Ну так узнай! На хрена мне «слухачи», которые ни черта не слышат! Старухи в коммуналке больше слышат. Причем без всяких там «пушек»! Ты мне доложи, кто из них куда перемещается! И где они останавливаются. Скажи, сколько их, в каком помещении располагаются. Если не хочешь, чтобы я тебе голову вместе с наушниками отвинтил! Понял?

— Так точно! Понял.

— Ну так действуй. Личному составу через полчаса на штурм идти, а я не знаю местоположение противника! Я так пол-отделения не за хрен собачий положу! Слушай, «слухач». Слушай. В каждое окно, в каждую щель своими ушами влезь! На тебя теперь вся надежда. Только ты теперь можешь нас от лишних потерь уберечь! Слушай, «слухач»! Слушай...

Глава 4

Иван Иванович очнулся. И снова в темноте. На этот раз темнота пахла пылью и шерстью. И еще эта темнота была очень тесной. Такой, что рукой не пошевелить.

— Подняли! — скомандовал голос. Темнота качнулась, поднялась, оторвала Ивана Ивановича от пола и вознесла его вверх.

— Понесли.

Двое бойцов, вскинув на плечи объемный, плотно скатанный рулон коврового покрытия, двинулись по лестнице вниз.

— Направо.

— Еще направо.

Рулон крутили в узком проеме лестницы, тычась его концами в стены и в перила.

— Опускай.

Рулон уронили и откатили к стене.

— Тяжелый гад.

Лестница была лишь малой частью пути, который предстояло преодолеть на чужих плечах ковровому покрытию.

— Что там на улице? — спросил капитан Борец наблюдателя.

— Все чисто.

— Уверен?

— Так точно. Отсмотрел местность по всем направлениям. Никакого шевеления. Ни машин, ни людей. Вообще никого. Даже собак не видно...

* * *

— Собак нейтрализовали? — спросил майор Проскурин.

— Нейтрализовали.

— Всех?

— Со стороны подходов всех. До одной.

— Трупы собак собрали?

— Да, практически полностью.

— Что значит практически?

— Одна собака лежит вне нашей досягаемости. На хорошо просматриваемом со всех сторон месте. Если мы пойдем за ней сейчас, нас может обнаружить противник. Мы уберем ее после, сразу после завершения операции.

— А остальные?

— Остальные здесь, — боец кивнул куда-то в сторону. Собаки были свалены в небольшую, наспех вырытую яму и прикрыты свежесрубленными ветками. Всех их настигли пули, выпущенные из одной и той же снайперской винтовки с глушителем. Собак надо было убрать. Иначе они в самый неподходящий момент, заметив посторонних людей, могли поднять лай и тем указать противнику направление угрозы. Выдать присутствие выходящих на исходные позиции бойцов. Жизнь собак не перевешивала жизни людей, что и предрешило их участь.

— Только не забудьте убрать трупы, — напомнил майор.

— Уберем. Потом. Когда все закончится.

— Не надо, когда закончится. Надо сейчас. Пока есть время и возможность. Что будет «потом», ни вы, ни я не знаем. А лишний след оставлять негоже. Вам ясно?

— Так точно!

— Шохов. Ко мне.

— По вашему приказанию...

— Возьми мешки, сложи туда собак и отнеси в машину. И кровь землей засыпь.

— Есть.

— Да, не забудь проследить, чтобы потом убрали ту, соседскую, которую не достать. Лично отвечаешь.

— Так точно!

Оставлять собак с похожими друг на друга огнестрельными ранениями и с одинаковыми пулями в телах было опасно. Собак надлежало вывезти в укромное место, пули из тел вырезать, а выпотрошенные тела сжечь.

Пропавшие собаки, в отличие от убитых, никого ни на какие размышления навести не могли.

Майор Проскурин посмотрел на часы.

— Доложите готовность.

«Замок» запросил участвующие в операции подразделения.

— Второй готов.

— Третий на месте.

— Четвертый готов.

Заместитель командира вопросительно посмотрел на майора.

— Второму выдвинуться на исходные позиции, — отдал приказ майор Проскурин. — Ну и... с Богом!

* * *

— Ну что там еще? — раздраженно спросил находящийся на первом этаже Борец. — Что там такое случилось?

— Наблюдаю неизвестных, — доложил с чердака наблюдатель.

— Где?

— В тридцати метрах северней ворот.

— Что они делают?

— Направляются в сторону дачи.

Капитан предупреждающе поднял руку. Собравшиеся возле двери бойцы быстро, но совершенно бесшумно опустили на пол сверток и, на всякий случай прижавшись к стенам, взялись за оружие.

— Сколько их? — спросил Борец.

— Двое.

— Кто?

— Гражданские.

— На машине?

— Нет. Пешком.

— Откуда они взялись?

— Пришли с дороги. Напрямую через кусты.

— Что по остальным направлениям?

— По остальным чисто.

Все это было странно и непонятно. Если Борца с его командой выследили и обложили здесь, на даче, и если решили брать, то зачем «охотникам» себя демаскировать? Зачем посылать к воротам каких-то гражданских, рискуя спугнуть «дичь» в самый последний перед операцией момент? А если их цель не захват, а отслеживание, то тогда светиться тем более глупо. Что им надо, тем, неизвестным? Какие цели они преследуют?

Что в первом, что во втором случае противнику не было никакого резона высовываться раньше времени. Напротив, следовало замереть, дождаться, когда они покинут стены дома, встретить на голом, как футбольное поле, дворе, окружить и предложить сдаться. А при сопротивлении перещелкать по одному с помощью снайперов, залегших на ближних высотках.

Зачем им себя выдавать сейчас, когда бойцы Борца здесь, в доме?!

Нет, ни на слежку, ни на захват все это не походило. Скорее на случайность. Или на какую-то хитрую, суть которой совершенно непонятна, комбинацию. Или на отвлекающий маневр. Или на «нахалку», то есть на прием, когда противник прет на рожон, используя элемент внезапности. Вполне может быть, что отвлекающий маневр. А если предположить, что это отвлекающий маневр, то тогда...

— Они пытаются открыть ворота, — доложил наблюдатель.

— Каким образом открыть? Ломают?

— Нет. Пробуют открыть замок.

— Чем открыть?

— Ключом.

Тогда совсем непонятно!

В любом случае фронтальная опасность была наиболее выраженной. Потому что наиболее приближенной к дверям. Но как оценить степень этой опасности? Как выделить главное направление атаки?

Как?.. "Отсмотреть местность вдоль дороги, откуда они пришли.

Самым внимательным образом отсмотреть. Так, чтобы каждую кочку, каждый кустик... Проверить, не стало ли движение по автостраде менее интенсивным. Если это начало боевой операции, то они наверняка перекроют движение, чтобы гражданских водителей случайной пулей не зацепить..." — мгновенно прикинул возможные контрмеры Борец.

Проверить тылы... Нет, поздно! Поздно осматривать автостраду и проверять тылы. Все поздно. Возможный противник уже пытается вскрывать ворота. От которых ему до крыльца дома шаг шагнуть.

— Вижу группу неизвестных гражданских, — доложил наблюдатель с крыши.

— Где?

— Приближаются со стороны дороги.

— Сколько их?

— Трое.

— Вооружены?

— Нет. Оружия не видно.

— А что видно?

— Гармошку. У одного в руках гармошка.

— Что в руках?!

— Гармошка.

— Зачем гармошка?

— Он на ней играет.

Гармошка. Гармошка... А в гармошке хоть даже гранат.

— Неизвестные приблизились к воротам. Значит, все-таки «нахалка». В расчете на то, что в случайных прохожих обложенные в доме палить не решатся. А когда решатся — будет поздно.

— Всем приготовиться, — скомандовал капитан.

Теперь думать было поздно. Теперь пора было действовать.

— Ты — входная дверь.

— Есть!

— Ты и ты — ближние фасадные окна... — распределил Борец личный состав, прикрывая их телами и их оружием наиболее вероятные пути проникновения в дом.

Мало, катастрофически мало личного состава. А нужно бы еще тылы прикрыть. На случай, если это всего лишь отвлекающая операция.

Дьявол! Какой-то тришкин кафтан. Который как ни штопай, все равно всех дыр не закроешь.

— Приготовиться к бою!

Неизвестные гражданские о чем-то громко разговаривали возле ворот. И еще пели.

«Ма-и-и мысли-и, ма-и-и скаку-ны-ыыыы...»

— Это, что ли, твоя дача?

— Ну!

— А чего ты не открываешь?

— Я открываю.

— А чего так долго?

— Я в замочную скважину попасть не могу.

— Пить надо было меньше.

— Меньше вас?

— Меньше нас.

— Не, я лучше в скважину не попаду...

«Эскадрон мои-их мыслей шальны-ых-х!»

«Как только подойдут к крыльцу — открываем огонь, — прикинул расстояние и суммарную огневую мощь имеющегося в распоряжении его подразделения оружия Борец. — Вот только тылы. Как бы они с тыла не просочились...»

* * *

— Четвертый на месте, — доложили майору Проскурину.

— Добро. Четвертому работать. Второму отходить, — приказал майор.

«Второй» был пятью «пьяными», с гармошкой мужиками.

— Отход, — сказал один из них одними губами и тут же Добавил. Во всю глотку: — А это хоть твоя дача?

— Моя.

— Ты же говорил, что она у тебя из бруса.

— Ну?

— А эта из кирпича.

— Ну и что?

— Как «что»? Эта — из кирпича.

— Ах, из кирпича... Тогда не моя. То-то я думаю, чего ключ не лезет.

— А где тогда твоя?

— А хрен ее знает.

— Тогда пошли.

Гармонист растянул мехи, и вся компания пошла себе прочь.

* * *

— Они уходят! — доложил с крыши наблюдатель.

— Как уходят?

— Медленно. Играют на гармошке, поют и уходят.

— Как далеко они ушли?

— Уже метров сто.

«Сто метров это много. С расстояния в сто метров в атаку не бросишься. Значит... Значит, получается, что это случайность. Все-таки случайность...» Или?..

— Меркулов!

— Я.

— Ну-ка поднимись на второй этаж и отсмотри тылы.

Что-то не нравятся мне эти пьяные компании, которые то приходят, то уходят.

— Есть отсмотреть!

Нет, не зря боялся капитан Борец за тылы. Правильно боялся. Вот только слишком поздно боялся.

* * *

— Четвертый в доме, — доложил майор Проскурин генералу Трофимову.

— Без происшествий?

— Без. Иначе его давно бы взяли в оборот.

Получается, что не зря играли на гармошке и пели песни «пьяные» бойцы. Не зря толклись у ворот, имитируя подготовку к атаке и отвлекая на себя внимание противника.

— Четвертый докладывает готовность.

— Добро. Передай, пускай начинает через минуту сорок пять секунд. Все остальные работают по счету и по команде. Или, в случае возникновения непредвиденных обстоятельств, по нему.

«Пьяные» мужики зашли за поворот дороги, где перестали быть видны, и, быстро отбежав на заросшую кустами обочину, скинули чуждые им гражданские пиджаки. И бросили бесполезную им гармошку.

Из ближнего леска вырулил «уазик» с отстегнутым от бортов тентом и снятыми задними сиденьями.

— Падайте, — кивнул водитель за спину. «Пьяницы», подняв края тента, попрыгали в салон, расселись по бортам, проверили оружие.

— Все в порядке?

— В порядке.

Водитель доложил готовность.

— Второй на исходных...

Радиостанции переключили на общую волну.

— Всем готовность номер один, — объявил генерал. — Начало через тридцать секунд или по дополнительной команде. Не подведите, парни. И не переусердствуйте.

Боец, незаметно проникший несколько минут назад в дом под прикрытием шума, учиненного компанией случайных пьяниц, надел маску. Для подводного плавания. Хотя плавать не собирался. Закусил загубник. И открыл вентиль дыхательного аппарата, запас воздуха в котором был рассчитан на полчаса, при реальной необходимости в три-пять минут.

Этот «на все случаи жизни» акваланг не был разработкой закрытого НИИ. Он был местной выпечки «рацухой», используемой бойцами во время учений с применением боевых отравляющих веществ и слезоточивого газа. Ну чтобы не отравляться и не плакать в третьего срока хранения противогазах.

— Шестьдесят секунд...

Пошел обратный отсчет. Как при запуске космического корабля. Но совершенно для иных целей. Для того, чтобы все Снятые в операции группы вступили в дело одновременно.

Опоздание любой из них даже на десяток секунд могло иметь самые трагические последствия. Сорок секунд.

Тридцать.

«Аквалангист» пододвинул к двери, ведущей в общий коридор, шашку. Слезоточивого действия. Но не известную всем и легко опознаваемую следователями МВД «черемуху», а совсем другую, которая привычных им следов не оставляла. А непривычные они искать не приучены.

Пятнадцать секунд.

Пять.

Ни пуха... Шашка взорвалась легким хлопком, и серый дым густыми клубами повалил в коридор, увлекаемый и развеваемый во все стороны гуляющими по дому сквозняками.

Привезенный генералом «наркоз» пошел в дело.

— Там, в коридоре, звук. Похож на взрыв, — крикнул один из обороняющихся бойцов.

— На дороге машина, — доложил другой. — Движется по направлению к воротам.

— К бою!

Бойцы Борца вскинули пистолеты и взяли на мушку ветровое стекло приближающейся машины, за которым мелькало лицо вцепившегося в баранку водителя. Попасть в него сверху, из окон, стреляя залпом из нескольких пистолетов, труда не составляло. Но выстрелить бойцы не успели.

Серый, просочившийся в комнаты дым ударил их в глаза. Ударил, словно в лицо крутым кипятком плеснули.

— А-а-а, — закричали, схватились они за лица.

— Не сметь! Не сметь тереть, — перекрывая всех, заорал Борец. — Моргайте и плачьте! Плачьте! Слезы вымывают газ.

Плачьте!

Борец был опытным бойцом и знал, что слезоточивый газ в их ситуации далеко не самое страшное зло. Газ — это только прелюдия. За газом должны и неизбежно последуют пули. От которых не плачут. От которых умирают.

Капитан рванул на себе рубаху и одновременно рванул вниз штаны. Оторванную с корнем полу он подставил под струю собственной мочи и, обильно смочив, поднес к лицу. Он обтер себе лицо и обтер глаза. Он выдавливал мочу из тряпки и подставлял под теплую струю лицо и открытые глаза.

Моча, конечно, не Божья роса, чтобы ею умываться, но, когда дело идет о жизни, выбирать не приходится.

— К бою! — еще раз скомандовал, пытаясь разомкнуть и тут же судорожно сжимая веки, Борец. — К бою! Мать вашу!

Но бойцы его не слышали. Бойцы катались по полу, царапая глаза пальцами.

«УАЗ», затормозивший у ворот на одно малое мгновение, пока сбрасывали заранее открытый «пьяницами» замок, въехал во двор.

Борец услышал приблизившийся шум мотора и понял, что сейчас, буквально через секунду последует атака. Атака, которой он не может противопоставить ничего. Его бойцы утратили боеспособность. И значит, пора думать о себе.

На ощупь, по стенам, редко открывая глаза и зажмуривая их от нестерпимой боли, он двигался по коридору к кухне.

— Стоять!

Напротив него, расплываясь и размазываясь в пелене слез, стоял человек. В маске для подводного плавания и с баллоном за спиной.

— Стоять!

От нового приступа боли Борец схватился за глаза и стал падать вперед. Лицом в пол.

Стоящий перед ним боец попытался отступить и снять мешающую ему запотевшую маску. Но Борец оказался проворней. Он ухватил противника за ноги и что есть силы дернул на себя. Тот упал. Не открывая глаз, Борец пополз вперед, беспрерывно и сильно молотя лежащего бойца по чем ни попадя. Он получал ответные удары, но не чувствовал их. Он бил и лез вверх по живому человеку. А когда долез, ударил кулаком в лицо, в маску и в осколки маски, упавшие на лицо и воткнувшиеся в лицо. Он бил, пока боец под ним не перестал шевелиться.

Не вставая, на четвереньках Борец добежал до кухни и на несколько десятков секунд подставил глаза под струю холодной воды. Потом схватил, пододвинул, подставил под ручку кухонной двери стул и с разбегу вывалился в окно. Вскочил на ноги, добежал, перемахнул через невысокий забор и бросился к неблизкому спасительному лесу. В распоряжении у Борца было не больше нескольких минут, необходимых нападающей стороне, чтобы добраться от крыльца до кухонного окна и совместить мушку с прорезью прицела и с бегущей фигурой беглеца.

Шансов добежать Борцу до леса живым практически не было. На длинных, равно как и на коротких, дистанциях в соревновании человека и пули всегда побеждает пуля. Но Бореи бежал, потому что остановиться — значило умереть со стопятидесятипроцентной вероятностью. А если не останавливаться, то только со ста.

Конечно, существовал еще один выход из создавшегося безвыходного положения — сдаться на милость победителей Но вряд ли она у них для Борца отыщется. В тайных войнах пленные большая редкость. В тайных войнах проигравшую сторону зачищают. И даже если на мгновенье предположит! что его пощадят как потенциально опасного свидетеля, то всё равно убьют как палача бойца в маске. И значит, остается только бежать. Бежать, надеясь на чудо!

Бежать!.. Чуда не случилось. Случился размен жизней по курсу один к четырем. Одной жизни командира на четыре жизни его подчиненных. Борец выиграл по чужому лотерейному билету.

Бойцы Борца вступили в игру. Бойцы Борца ввязались в бой.

Четверо полуслепых, с выжженными слезоточивым газом зрачками мужчин бросились врукопашную на здоровых, готовых к бою, превосходящих их численностью врагов. Бросились не для того, чтобы победить, чтобы подороже продать свою жизнь.

Сделка не состоялась. Четверо бойцов погибли, не причинив врагу никакого вреда. Их, следуя приказу о соблюдении тишины, убили бесшумно, костяшками кулаков, носками и каблуками десантных ботинок. Их убили всех, потому что они этого хотели. И потому, что их все равно надо было убить.

Бойцы погибли, сами того не зная, прикрыв отход своего, бежавшего с поля боя командира.

— Где пятый? — спросил командир штурмовой группы, подведя баланс смертей.

Пятого, капитана Борца, не было.

— Он ушел, — сказал один из бойцов. — Ушел через окно в кухне, убив Дроздова. Я видел мертвого Дроздова и видел отпечатки подошв ботинок под стеной.

— Как могло такое случиться? Чтобы он ушел? — спросил командир у бойцов.

— Мы не думали, что кто-нибудь сможет. Там был газ...

— Как вы это допустили? — потребовал ответа майор Проскурин у командира штурмгруппы.

— Он не должен был уйти. Он должен был ослепнуть, по крайней мере, на полчаса, — попытался оправдаться командир.

— Почему же он не ослеп?

— Мы нашли тряпку. Она пахла мочой.

— При чем здесь моча?

— Я предполагаю, что он протер ею глаза. Сразу. Как только почувствовал присутствие газа. И это ослабило его действие...

— Как это произошло? — спросил генерал Трофимов майора Проскурина. — Как так произошло, что вы не перекрыли пути возможного отступления противника?

— На подготовку операции было отпущено слишком мало времени. Я не имел возможности проработать все возможные варианты развития событий. И не мог перекрыть все направления из-за нехватки личного состава. Нам недоставало людей...

— Не финти. И не пытайся обманывать меня, а главное, себя, — прервал майора генерал. — Ты понадеялся на газ?

— Да. На газ. В том числе и на газ. И на прапорщика Дроздова. Я предполагал, что газ выведет личный состав противника из строя. И что прапорщика Дроздова будет довольно...

— А еще, ты знаешь, на что понадеялся? На авось. На то, что кривая вывезет. А она вишь куда завернула.

— Виноват.

— Напишешь на мое имя подробный рапорт. После. А сейчас приложи максимум усилий, чтобы исправить свою ошибку. Разошли подвижные группы для поиска беглеца...

— Уже.

— Что уже?

— Уже разослал.

— Шустрый ты, когда поздно.

— Виноват, — единственное, что нашелся ответить майор.

— Виноват. За что и получишь. По полной программе... Потом. А пока, как можно быстрее, завершай здесь все дела. Негоже нам здесь, рядом с трупами, торчать! Сколько тебе осталось?

— Немного. Зачистка прилегающих территории, двора и дома практически завершена. Через десять-пятнадцать минут...

На прилегающих к даче территориях и во дворе рассредоточившийся и изображающий случайных прохожих личный состав тщательно заметал отпечатки автомобильных протекторов в колее дороги и следы обуви на обочинах. В доме специальными губками стирал со стен, пола и мебели отпечатки пальцев, случайные пятна и грязь.

Шла обычная для таких случаев капитальная приборка, предусмотренная и регламентированная специальными, сугубо для служебного пользования инструкциями, предназначенными для ознакомления младшим и средним командным составом подразделений Второго спецотдела Первого Главного управления безопасности.

Безопасность не могла позволить себе роскошь оставлять на месте преступления следы. Безопасность должна была оставаться вне подозрений.

Бойцы-уборщики трудились на совесть, не пропуская ни единого сантиметра потенциально опасных поверхностей. Потому что знали одно неписаное, но свято исполняемое правило — если следователи МВД отыскали и запротоколировали твой пальчик, значит, ответственность нести придется тоже тебе. Вину на суде брать на себя. И срок тянуть самому.

И это в лучшем случае. Потому что в худшем случае и в особо щекотливых делах виновников утечки информации чистят, зарывая их, занесенные в картотеку МВД пальчики, вместе с хозяевами в землю па глубину не менее трех метров или сжигая в крематории.

— Этого, как его, Иванова, нашли?

— Да. Он был в ковре.

— Вытащили?

— Вытащили.

— Где он?

— В коридоре.

Генерал молча встал и прошел в конец коридора, перешагивая и обходя многочисленные лужи крови.

Гражданин Иванов сидел на полу, привалившись спиной к стене и безвольно уронив руки между ног.

— Здравствуйте, — приветствовал его генерал.

— Зда... — выдохнул воздух Иван Иванович, не поднимая головы.

Гражданин Иванов для выяснения обстоятельств и подробностей его похищения, допроса и освобождения был бесполезен, как шкаф, в котором он недавно сидел.

Недалеко от Иванова лежали завернутые в шторы, не менее бесполезные хозяйка дачи и ее любовник. Один сверток уже не шевелился.

— Живы? — поинтересовался генерал.

Майор наклонился и нащупывал на руке одного из «свертков» пульс. Пульс был очень слабый. Пульса практически не было.

Майор покачал головой.

— Умер, что ли?

— Пока нет. Но почти. А скоро окончательно. Добавлять к военным трупы гражданские было не резон. По мертвым бойцам Петра Семеновича расследование должны будут вести военные следователи. Которые это дело, чтобы сор из избы не выносить, успешно замнут. По гражданским, вполне вероятно, — УВД.

И вообще, кто считает, что спецы не переживают по поводу лишних трупов — очень ошибается. Каждый лишний труп — дополнительное расследование, которое неизвестно куда выведет. Особенно гражданский труп. Родственникам которого не заткнешь рот извещением о «гибели при исполнении служебных обязанностей».

— Слушай, майор, они кого-нибудь из твоих бойцов видели? — поинтересовался генерал.

— Нет. Никого. Как бы они увидели, когда они в мешках...

— Не видели, говоришь? Тогда давай так, тогда пусть он, — кивнул генерал на Иванова, — их освобождает. Его они уже знают, а нам светиться не след. Нас здесь не было.

Ивана Ивановича подхватили под руки, подтащили к пленникам, сказали:

— Развяжешь здесь и здесь. И пойдешь туда, — и быстро Ретировались.

Иван Иванович стоял на коленях на полу и мучительно размышлял о том, что ему нужно делать. Кажется, развязать вот этот узел. И раскрутить эту тряпку.

Иван Иванович зубами распустил узел. И смотал тряпку. На месте тряпки он увидел жадно хватающие воздух синие губы. Женские губы. И женские, наполненные ужасом глаза.

Женщина, в свою очередь, увидела окровавленное, разбитое, с лохмотьями кожи лицо человека, которого неизвестные вооруженные люди извлекли из ее шкафа. И которые потом ее...

— Это вы! — испуганно выдохнула женщина. Человек, стоя на коленях, зубами распускал узел на веревках, стягивающих тело ее любовника.

— Так вы?..

Развязав узлы на теле второго пленника, Иван Иванович вспомнил, что ему надо идти «туда», встал и, пошатываясь, побрел по коридору.

— Так, значит, вы... Так это вам... Спасибо... Спасибо! — крикнула вдогонку освобожденная женщина и зарыдала.

Иван Иванович открыл дверь и шагнул на крыльцо. Его тут же подхватили под руки, приподняли и потащили к лесу. Очень быстро потащили. Так быстро, что переставлять ноги Иван Иванович не успевал, и они волочились по земле.

Иван Иванович не понимал, кто, куда и зачем его тащит. Честно говоря, ему было все равно, куда и зачем его тащат. Иван Иванович висел на чужих руках, ни о чем не думая и ничего не боясь. В это мгновение он ощущал себя бездушной пластмассовой куклой.

Которой на самом деле и являлся.

Глава 5

Генерал Трофимов раскладывал на полу, на огромном листе ватмана пасьянс. Не из карт. Из картонных карточек. На которых были обозначены имена, клички, должности, звания и профессиональная принадлежность десятков людей. Он перекладывал карточки с места на место, соединял, разъединял, смешивал, снова раскладывал и снова соединял линиями взаимного интереса и взаимных связей.

Никто другой, кроме генерала, понять, что написано на карточках, не мог. Только он один знал, что аббревиатура 17/ДВ-4 — это генерал Петр Семенович. 26/ВВ-11 — его заживо сгоревший в собственной даче заместитель майор Сивашов. 26/СВ-4/1, 2, 3 и так далее — личный состав отдела, которым руководил сгоревший по неустановленной, но очень подозрительной причине майор Сивашов. А 26/СТВ-1.1 в нарисованном фломастером кружке — вновь выделившийся фигурант, назначенный на отдел вместо Сивашова капитан Борец. 98/ГА-122 — главарь местной преступной группировки Корольков Илья Григорьевич по кличке Папа. Масса мелких единиц возле него — его разнообразные «шестерки». 64/Ч/Т-ЗЗ — следователь УВД Старков, ведущий дело на Агрономической и на улице Северной. Цифрой 101 и буквами ЗД был обозначен он, генерал Трофимов. Потому что он тоже присутствовал на игровом поле и тоже участвовал в разыгрываемых на нем комбинациях.

Карточек было очень много, может быть, несколько сотен. И за каждой карточкой стоял человек. Однотонные карточки обозначали живых людей. Перечеркнутые крест-накрест черным фломастером — мертвых. При начальном раскладе «мертвых» карточек почти не было. Теперь перечеркнутых прямоугольников было почти столько же, сколько однотонных.

К каждой карточке подходила одна или несколько зеленых фломастерных стрелок, обозначающих состоявшийся контакт. Визуальный, телефонный или иной контакт владельца одной карточки с владельцем другой. И подходило несколько красных стрелок в случае, когда прямого контакта зафиксировано не было, но существовал какой-то взаимный или односторонний интерес одного объекта к другому, другого к первому или того и другого к третьему.

Количество линий определяло место карточки на поле.

На периферию перемещались карточки эпизодических фигурантов. Ближе к центру — тех, кто был замечен в контактах несколько раз. В центре — наиболее активные фигуры.

В самом центре располагалась карточка гражданина Иванова Ивана Ивановича. К ней тянулись линии контактов и интереса практически отовсюду. От мафии, милиции, спецслужб, Петра Семеновича и многих других. Карточка гражданина Иванова была местом средоточия стрелок контактов, но в гораздо большей степени стрелок интереса. Гражданин Иванов Иван Иванович не давал покоя всем!

В разыгрываемой генералом комбинации он, совершенно неожиданно, стал той осью, вокруг которой и возле которой крутились, пересекались, сталкивались, расшибались и перечеркивались из угла в угол крестами все остальные сотни картонных прямоугольников.

Гражданин Иванов был центром всего.

Уж так получилось... Генерал Трофимов еще раз оглядел свой грандиозный по форме, но и по сути пасьянс. И снова, чтобы ничего не упустить, попытался проследить перипетии своего расклада.

Началось все с одной-единственной карточки. С карточки гражданина Иванова Ивана Ивановича, который заявился к своей любовнице в дом по улице Агрономической. Карточкой номер два был отставник Главного разведывательного управления Российской Армии подполковник Лукин, который в то же время заявился в то же место, к той же самой, одной на двоих, любовнице. Туда же по адресу любовницы, для сведения счетов с подполковником, заявились его конкуренты. И чуть позже его союзники. Банальный треугольник перерос в кровавую разборку двух вооруженных автоматическим оружием группировок. Из которой живым вышел один только гражданин Иванов. И то лишь потому, что спрятался в шкафу.

Покидая место боя, гражданин Иванов надел чужой, по всей видимости подполковника Лукина, пиджак, в котором нашел ключи от сейфа. А в сейфе деньги, пистолет и дискеты с номерами и шифрами счетов в иностранных банках. Не исключено, что счетов бывшего ЦК КПСС.

Криминалисты горотдела милиции обнаружили на пистолете, из которого были убиты трое потерпевших и который, убегая, поднял и тут же бросил Иванов, отпечатки его пальцев. Что послужило основанием для подозрения гражданина Иванова в тройном убийстве.

День спустя, и снова на Агрономической, случилась еще одна перестрелка. Возможно, стороны остались недовольны результатами первого выяснения отношений. Или, что более вероятно, одна сторона пыталась отыскать в квартире ключи, которые в кармане чужого пиджака унес гражданин Иванов. А другая хотела им в том воспрепятствовать. Отсюда еще полдесятка трупов.

Затем еще один труп со спиленными зубами. От которого, после жестоких пыток, информацию о дискетах и счетах узнала мафия. Вот она, вновь образовавшаяся стрелка, идущая к Королькову Илье Григорьевичу по кличке Папа.

Милиция опять повесила труп на Иванова. О содержании дискет в это время были осведомлены Иванов, главарь местной преступной группировки но кличке Папа генерал Петр Семенович, те, кто их ему передал, и... И все. Похититель дискет подполковник Лукин, приятель Иванова, отсмотревший их по его просьбе на компьютере, и правая рука Петра Семеновича майор Сивашов из этого списка на тот момент уже выбыли.

Соответственно сами дискеты лежали в подвале дома, где жил убитый друг и куда их на всякий случай спрятал гражданин Иванов.

Поехали дальше.

Желая защитить себя от возможных опасностей, Иванов нанял бригаду телохранителей. В которую он, генерал Трофимов, внедрил своего человека.

В момент изъятия из подвала дома дискет случается очередное выяснение отношений между столкнувшейся лоб в лоб мафией, бойцами генерала Петра Семеновича, нанятыми телохранителями, внедренным агентом генерала Трофимова и ведущим наблюдение за местом преступления. В этом бою разве только тяжелая артиллерия не использовалась.

В итоге еще четыре трупа, повисших на Иванове. По причине того, что следствие установило идентичность пуль, которыми они были убиты, и пули от случайного, в подъезде, выстрела, произведенного Ивановым из пистолета, прихваченного с места происшествия на Агрономической. Отсюда следовало, что гражданин Иванов способен одинаково точно стрелять с двух рук одновременно. И во что все — милиция, Петр Семенович, мафия и прочие, поверили.

Все, как всегда, — куча раненых, четыре трупа и... вновь исчезнувший в неизвестном направлении Иванов.

Для всех исчезнувший. Кроме мафии. Неизвестно, каким образом, но мафия его выслеживает. И похищает из гостиницы, где он пытался отсидеться. В последний момент Иванов Успевает набрать номер его, генерала Трофимова, контактного телефона. Который получил от прикрывавшего его агента-телохранителя, который, по всей видимости, и стрелял из пистолета Иванова.

Этот момент для генерала Трофимова был самый провальный. Здесь он потерял одного из лучших своих агентов, потерял изъятые Корольковым, по кличке Папа, дискеты и на некоторое время потерял из вида Иванова.

Но очень быстро нашел. И ценой многочисленных жертв со стороны бандитов освободил.

Иванова нашел. Дискеты — нет. Дискеты до начала штурма успел увезти Королькову его подручный по кличке Шустрый.

Многочисленные трупы бандитов, чтобы избежать подозрений в участии в этом деле Безопасности, вновь, изобразив из него супермена, пришлось повесить на Иванова. Тем более что ему лишний десяток трупов, учитывая все прежние, повредить уже не мог. А за засвеченные «пальчики» работников Безопасности с него, генерала Трофимова, начальство голову в одно мгновенье бы сняло.

Далее был аэропорт, где пытавшийся сбежать за рубежи Родины генерал Петр Семенович у таможенной стойки увидел супер, по его мнению, киллера Иванова. Отчего за рубежи лететь передумал.

Но успел отдать приказ своим головорезам о похищении помешавшего ему Иванова. Похищение удалось. Равно как его, через несколько часов, освобождение.

Гражданина Иванова освободили. А вот дискеты... Дискеты генерала Петра Семеновича ушли через кухонное окно вместе с капитаном Борцом, который на момент пересечения границы должен был выполнять роль «носильщика». Черт с ними, с дискетами. Но ушел Борец, который был свидетелем чистки его бойцов. Ушел свидетель.

Теперь баланс. Дискеты предположительно находятся: у генерала Петра Семеновича, у капитана Борца и у Папы.

О дискетах знают: Иванов, он, генерал Трофимов, и его доверенный заместитель майор Проскурин, генерал Петр Семенович, капитан Борец, мафия в лице ее главаря Папы и его ближайших помощников и те, кто эти дискеты передавал Петру Семеновичу. В минусе — подполковник Лукин, приятель Иванова, майор Сивашов, «быки» Папы и бойцы генерала Петра Семеновича. Забывших о дискетах больше, чем все еще помнящих.

Теперь плюсы и минусы генерала Трофимова. В отрицательном балансе — погибший при исполнении служебных обязанностей агент-телохранитель и еще один боец, павший в последнем, с боевиками капитана Борца, бою. Затем десяток устных и с занесением в личное дело выговоров вышестоящего начальства по поводу его, генерала, «недостаточно продуманных, порой авантюрных действий и наплевательского отношения к букве закона».

В графе прихода — контакт озабоченного поиском надежных «окон» в границе Королькова Ильи Григорьевича (он же Папа) со вторым помощником атташе по культуре посольства США Джоном Пирксом (он же резидент Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов Америки).

ЦРУ.

Этот плюс был в работе генерала Безопасности Трофимова самым главным. Этот плюс перекрывал все минусы. И все возможные в будущем минусы. За отслеживание контактов такого уровня дополнительные звезды на погоны вешают. А прежние выговоры снимают.

Чувствовал он, печенкой чувствовал, когда отслеживал череду странных событий, происходящих вокруг гражданина Иванова, что делает это не зря. Когда такое количество серьезных людей сшибаются лбами, неизбежно высекаются искры, небезынтересные для Службы безопасности. Для него. Так и вышло!

И дело вовсе не в дискетах, не в пресловутом золоте партии, которое хранится или, может быть, не хранится на зарубежных счетах. Золото — чушь. Фата-Моргана. Второстепенный факт, выяснившийся в ходе ведения основного следствия. Вряд ли то золото кому-нибудь достанется, даже если оно есть. Дело не в золоте как таковом.

Дело в золоте, выполняющем роль манка, озвученного голосом небезызвестного гражданина Иванова. Такое золото, бесспорно, в пользу. В первую очередь ему, генералу Безопасности Трофимову. На такой, пахнущий миллионами долларов зов могут сбежаться очень интересные представители теневой фауны. И, грызясь друг с другом, подставить ему свои незащищенные бока. В которые он непременно вцепится.

Уже вцепился.

Теперь ему, генералу, довольно лишь подбрасывать свежие поленья в пламя алчно полыхающих надежд, чтобы таскать из него свои хорошо прожаренные каштаны.

Теперь дело закрутилось...

— Майора Проскурина ко мне!

— Товарищ генерал...

— Проходи, майор. Понял, зачем пригласил? Майор вытянул руки по швам и упер глаза в пол.

— Неправильно понял. То есть за проваленную операцию и гибель бойца спрошу тебя по самые... гланды. Потому что с меня тоже спросят. Но сейчас говорить об этом не стану. Это дело уже вчерашнее. А нам с тобой о завтрашнем дне думать надо. О том, как загладить вину новыми трудовыми победами. Так, кажется, в передовицах пишут?

— Так... точно!

— Ну тогда садись и... докладывай.

— О чем докладывать?

— Ну, к примеру, о деле гражданина Иванова докладывай. Который всем как кость в горле встал. Где он сейчас?

— В госпитале.

— Сильно покалечили?

— Средне. В карточке написано — легкие телесные повреждения.

— Беседовал?

— Пока нет.

— Что дальше с ним делать думаешь?

— Еще не знаю.

— Распоряжений вышестоящего начальства ждешь? Что бы грех на душу не брать?

— Принятие стратегически значимых решений по дальнейшей разработке гражданина Иванова выходит за рамки моей служебной компетенции.

— Эк завернул! А если без протокола?

— Если без протокола, то он слишком много знает, чтобы его можно было безболезненно для интересов дела и без опасения скомпрометировать наше учреждение вывести из игры.

— Предлагаешь решить кардинально? А кошмары потом сниться не будут? Он ведь в наших делах, что тот агнец Божий, которого мы с тобой на жертвенный алтарь не спросясь толкаем.

— Не будет. Он все равно на этом свете не заживется, имея столько врагов. На нем две дюжины неотмщенных покойников и подрасстрельная статья. Его все равно достану!. Не те, так другие. Только прежде чем они его убьют или расстреляют, он много чего интересного им расскажет. Так что он теперь, как несгораемый шкаф, который или первым огня выносить, или... опорожнять.

— А если попробовать продолжить начатую игру в том же русле?

— Не получится. Лимит его возможностей использован на сто процентов. Он чужак в сфере наших интересов. Абсолютный профан. Его провал — вопрос самого ближайшего времени.

— Но ведь до этого дня он проскакивал. Как ты это объяснишь?

— Стечение обстоятельств. И везение. Которые рано или поздно заканчиваются. Мы не можем ставить на везение! Фигурант исчерпал себя. Полностью.

— Значит, предлагаешь выводить?

— Выводить!

— И сворачивать операцию? Прекращать разработку Дяди Сэма?

— Почему?..

— Потому что работать Дядю Сэма можно только через Королькова, а воздействовать в нужном направлении на Королькова только посредством Иванова. Нет у нас других рычагов давления на Папу. Нет!

— Но для того чтобы воздействовать, надо, как минимум, подвести Иванова к Королькову. Убедительно подвести. Чтобы комар носу... А как? Столкнуть лбами на автобусной остановке? Или посадить на соседние кресла в филармонии? Нет, Корольков не дурак. Он ни в случайную встречу, ни в любовь с первого взгляда не поверит. А других точек соприкосновения у них нет!

— Есть!

— ???

— Дискеты есть! С номерами иностранных счетов.

— Дискеты у Королькова. Уже у Королькова! Зачем ему лишившийся их Иванов?

— Но это дискеты Иванова. Понимаешь — Иванова! У него вырвали из глотки принадлежащий ему кусок. Ею кусок! За которым он так долго охотился. Лучшею повода для возобновления знакомства не придумать.

— То есть?..

— Ну конечно же. Когда у людей отбирают дорогие им вещи, они пытаются их найти. И вернуть. Это тебе не кресла в филармонии.

— Может быть... Но Корольков очень тертый калач. В трех зонах тертый. Он может раскусить игру Иванова, и тогда Дядя Сэм закроется совершенно.

— Согласен, риск есть. Но он хоть что-то обещает. А капитуляция не обещает ничего.

— Утраты Дяди Сэма нам не простят.

— Не простят. Но не простят и в том и в другом случае. Завтра — если Иванов провалится. Сегодня — если Дядя Сэм выскользнет из наших рук. Сегодня, вернее, не простят. Потому что сегодняшний день ближе.

— А завтра или эмир сдохнет?..

— Или ишак заговорит. Ну что, убедил?

— Для убежденности мне нужны подробные детали операции.

— Вот ты их и подготовишь. Ты по деталям мастак. Можешь считать это приказом.

— Есть проработать детали!

— Сосредоточь свои усилия на Иванове. Прошлые ляпы сходили ему с рук по недоразумению. Здесь ты прав. Натаскай его в общих чертах по предложенному образу. Ну там биография, привычки, знакомства. Дай железо подержать. Ну и вообще. Постарайся сделать из него человека.

— Человек из него не получится.

— Ну хоть подобие человека. Чехов говорил, что, если зайцу долго по голове стучать, он научится спички зажигать. А тут не заяц. Тут целый Иванов.

— Чехов говорил? — усомнился майор.

— Ну, может, не Чехов. Может, Лев Толстой. Или генерал Трофимов. Довольно тебе генерала Трофимова?

— Более чем.

— Ну тогда все. Иди думай. О смене стиля работы думай. О переходе от кустарного производства к фабричному. Время одиночек в науке прошло. И одиночки Иванова тоже прошло. До сегодняшнего дня он работал, что называется, соло. Теперь его пора поддержать всем музколлективом. Больше ляпов быть не должно! Больше ляпов мы себе позволить не можем!

Глава 6

Братва не любит вспоминать своих, почивших в бозе дружков. И свои, на ниве преступного промысла, поражения. Но не потому, что у них короткая память. Просто почившие дружки и былые поражения напоминают им о перспективах их недалекого будущего.

Братва не любит думать о своем завтрашнем дне, предпочитая активно прожигать жизнь в сегодняшнем.

Папа тоже не любил вспоминать прошлые поражения и прошлых покойников. Но для данного случая он вынужден был сделать исключение. Слишком о многих покойниках шла речь и о слишком сокрушительном поражении. О самом сокрушительном поражении в его жизни. Делать вид, что ничего особенного не произошло, было бы опасно даже для его непререкаемого авторитета.

«Шестерки» уже донесли, что кое-кто из братвы развязал языки. Что кое-кто из братвы считает, что их братаны погибли по его, Папы, вине. И возможно, погибли напрасно...

Подобные настроения следовало гасить незамедлительно, до того, как они распространятся среди всех. Лучше всего такие настроения было гасить с помощью силы и жестокости или... Или — воровской романтики.

Папа выбрал романтику. Потому что в своих силах он был уже не уверен.

Папа решил отметить сорок, уже почти прошедших с памятного ему дня массовой гибели его «быков», дней. Папа решил так справить сорок дней, чтобы живая братва покойникам позавидовала. И не мусолила больше слух о том, что он, Папа, относится к ним как к собакам.

Большой праздник требовал больших денег, и Папе, в нарушение всех законов, пришлось использовать деньги, предназначенные для передачи в «общак». Он рисковал. Но затеянное им дело стоило того. Повернись все как он задумал, и братва принесет ему бабок втрое больше истраченных.

Ну и, значит, решено!

Вначале для поминок Папа решил откупить самый дорогой зал одного из самых престижных в городе ресторанов. Это было бы очень дорого и... очень дешево. Так на его месте поступил бы любой фраер. Фраера, когда хотят пустить пыль в глаза, всегда откупают рестораны и заказывают черную икру. Папа не должен был поступать как пустой фраер.

Папа не стал откупать ресторан. Папа откупил небольшую столовую и небольшой конференц-зал. В административном Здании окружного Управления внутренних дел. В ментовке.

В подписанном сторонами договоре и в предоплатой проплаченных банковских платежках значилось, что конференц-зал, вестибюль и столовая на первом этаже предоставляются для проведения второй Всероссийской конференции палеонтологов.

Больше всех хлопотали по поводу аренды конференц-зала директор, его зам и их вышестоящий начальник, в лице заместителя начальника УВД по воспитательной работе, принятые Всероссийским обществом палеонтологов на временную работу, с выплатой части причитающейся им суммы авансом.

— Но нам разрешено проведение отдельных сторонних мероприятий с целью привлечения средств для ремонта здания и выплат задолженностей но зарплате... Ведь уже были прецеденты... Тем более это палеонтологи. Ученые...

Конференц-зал и столовая УВД были лучше, чем зал самого шикарного ресторана. Для авторитета Папы лучше.

В назначенный день приглашенная на поминки братва собралась в дорогом зале известного в городе ресторана.

— Не поскупился Папа, — одобрительно судачила братва, в общем-целом не очень удивляясь его выбору. Ресторан входил в десятку самых популярных заведений подобного рода в городе, и в нем отмечали свои праздники все — и братва, и милиция, и деятели культуры.

Приглашенные еще не расселись, когда в зал вышел метрдотель. В черном, приличествующем случаю смокинге.

— Господа! — обратился он. Братва оживилась.

— Горячее давай! — крикнул кто-то.

— И водяру!..

— Господа, — повторил метрдотель, не обращая внимание на шум. — У меня небольшое объявление. Этот зал сегодня не обслуживается. Я прошу вас пройти в гардероб и пройти к выходу из ресторана...

— Ты что? С ума съехал?

Кто-то схватил метрдотеля за грудки.

— Я тебя счас урою...

— Не базлайте, — тихо, но так, что его услышали все, сказал появившийся в дверях Папа. — Собирайтесь и выходите. Телеги у порога.

Братва, недовольно ворча, потянулась к выходу.

У крыльца стояла колонна автобусов.

— Чудит Папа, — усмехалась братва, забираясь в «Икарусы».

Автобусы ехали недолго. Но маршрут их был братве непривычен. И ненрияген. Автобусы повернули направо, потом снова направо, чуть продвинулись и въехали в открытые ворота... комплекса зданий окружного Управления внутренних дел.

— Все! Амба! Ссучился Пана! — ахнула братва. — В ментовку сдал! Оптом!

— Выходи по одному! — скомандовали подручные Папы. Прибывшие на поминки гости вышли из автобусов.

— Приветствую участников второго Всероссийского слета палеонтологов! — радостно выкрикнула методист-распорядитель конференц-зала, распахивая входную дверь. И увидела настороженно-хмурую, ощерившуюся злобными ухмылками толпу.

— Ну?!

— Приглашаю... Участников... палеонтологов, — сошла на нет распорядитель и юркнула обратно в дверь.

— Проходите, проходите, — подтолкнули вперед толпу подручные Папы.

— Куда?

— В ментовскую шамовку.

— Так это что значит?..

— Так, значит, это?!

— Ну Папа!.. Чтобы в ментовке и поминки!.. Чтобы под самым боком у Хозяина! В цвет попал Папа. В самый цвет...

Да, такого, чтобы преступный элемент собирал свое толковище в здании, принадлежащем Министерству внутренних дел, еще не было!

Успокоившаяся братва, горланя и вертя глазами во все стороны, повалила внутрь, щупая по дорою дорогую лепнину стен, пепельницы и тяжелые портъеры.

— Во, блин, мусора дают. Нам — голые шконки и парашу, а себе — бархат на стены...

Работники зала испуганно жались к стенам, сходя с пути толпы гомонящих и сметающих все на своем пути «ученых-палеонтологов».

«Странные они какие-то. Вроде как ученые, а на вид, ну, чистые урки», — удивлялись они про себя.

— Кого вы мне сюда привели? — возмутился директор зала — Какие же это палеонтологи? Они на палеонтологов не похожи!

— А на кого, по-вашему мнению, должны быть похожи палеонтологи? — спросил благообразный, потому что еще совсем недавно заведующий кафедрой юридического института, помощник Папы по правовым, финансовым и прочим хитрым вопросам.

— Ну не знаю...

— Они же как геологи — всю жизнь в поле. Всю жизнь что-нибудь копают или рубят в вечной мерзлоте, — успокоил директора юрист. — Естественно, от цивилизации отвыкают. Вы бы тоже отвыкли, если полжизни в командировках.

— Что, такие длинные командировки? — удивился директор.

— От двух до семи лет. В зависимости от темы диссертации и от того, какой научный руководитель попадется. Директор дернулся.

— Ну и, кроме того, вы сами ходатайствовали перед начальством о предоставлении нам вашего зала...

Зал действительно выбивал директор. И, значит, отвечать за все, что в нем происходит, тоже ему. В первую очередь ему! Как минимум, креслом отвечать.

— ...За что вы, согласно нашему, между вами и нами, договору, получили соответствующее материальное вознаграждение, — добавил юрист.

— Если как геологи, то конечно. Геологи, они в тайге сильно дичают, — примирительно согласился директор.

В конце концов, откуда он мог знать, что палеонтологи выглядят именно так, а не иначе. Он вообще ни одного живого палеонтолога в своей жизни не видел! И дай Бог, чтобы больше не увидел...

В конференц-зале окружного УВД, где обычно проходили торжественные заседания и вручения ценных подарков, на обитых красной парчой креслах сидела, грызла ногти, сплевывала сквозь зубы и злобно пялилась на стены разномастная, от «бойцов» до «бригадиров», братва. На стенах были изображены маслом картины из милицейской жизни: мусора, принимающие присягу, мусора с пистолетами, отлавливающие и допрашивающие братву, мусора, принимающие правительственные награды, и мусора, отдыхающие в кругу семьи.

— Тот мордатый, что слева, на моего следака похож. Гада, — сказал один из гостей.

— Они все друг на друга похожи, — ответил другой. — Всех бы их на перо...

— Чего зенки пялите, — усмехнулся Папа, — легавых не видели?

Все обернулись на голос. И мгновенно замолкли. Папа вышел из-за кулис на сцену. И сел в президиум. В котором сто раз до него сиживало самое высокое милицейское начальство. Папа сел не за стол. Папа сел на стол. Сверху. И уперся взглядом в зал. Все затихли и напряглись, ожидая его слова. И Папа начал свою, которая потом передавалась из уст в уста, речь.

— Я собрал вас здесь, чтобы помянуть наших — ваших и моих — братанов. Я не буду говорить много. Много говорят те, кому нечего сказать. Я скажу мало. Но я скажу то, что чувствую.

Я чувствую горечь за наших погибших братьев. И чувствую ненависть к тем, от чьей руки они пали.

Я чувствую ненависть к ментам.

И я буду мстить ментам. За них. За всех, кто был до них. И за всех, кто будет после них.

Я буду мстить за нас.

Месть — лучшее поминание!

Если наши братья видят нас сейчас, они будут довольны тем, что мы собрались здесь вместе. Потому что мы собрались ради них.

Я бы мог сказать много слов, но я предпочитаю словам дела. Дела, в отличие от слов, не обманывают. Вы знаете мои дела.

Теперь я умолкаю. Потому что сказал главное. И значит, я сказал все.

Кто может сказать больше меня — пусть скажет больше. Кто может сделать больше меня — пусть попробует сделать больше...

Я сказал и сделал все, что мог. — Братва с благоговейным восторгом смотрела на Папу.

Сказать больше Папы было можно. Сделать — нельзя.

Папа ни словом не обмолвился о главном. О месте, где собрались приглашенные гости и где этажом ниже их ждали намытые для поминок столы. Папа ни слова не сказал о своей главной, перед мертвой и живой братвой, заслуге. Потому что ней все и так понимали.

Папа сел.

Братва восторженно взревела. Но Папа поднял руку, и рев мгновенно смолк. — Я забыл сказать о пустяках. О нашем последнем долге перед покойными. Пусть о них скажет кто-нибудь другой. Шустрый, правая рука Папы, встал, выдержал минутную паузу, развернул и зачитал список «пустяков».

Первым «пустяком» были надгробные памятники, заказанные скульптору, автору многочисленных памятников матери-Родине и воинам-победителям. Покойные получали роскошные скульптуры в форме плачущей матери с гирляндами и мечом или скорбящего над могилой друга со снятой каской — на выбор.

Вторым «пустяком» — денежные компенсации, выданные женам, детям и престарелым родителям покойных.

Третьим — обязательство каждый год и очень широко отмечать годовщину трагической даты.

Четвертым... Папа сорил деньгами. Папа покупал себе пошатнувшийся было авторитет. Дешево покупал. Потому авторитет стоит много дороже затраченных им «на пыль» денег.

— А теперь прошу всех спуститься в столовую... Часа через полтора поминки приобрели наконец надлежащий им вид. Кто-то пил, кто-то выяснял отношения, кто-то лежал щекой в салате.

— Вот я никак не пойму, — удивлялся гость, приглашенный из провинции, в которой начинал свою трудовую деятельность один из покойников. — Он что, один их всех положил?

— Один, — подтверждал его местный собеседник.

— Без шпалера?

— Без! Голыми руками. И еще ногами.

— Тоже голыми?

— Тоже.

— Так не бывает. Чтобы одними руками.

— Бывает.

— А я говорю, нет!

— Да мы сами видели!

— Ты видел?

— Я не видел. Серый видел.

— Врешь!

— Серый! Он не верит, что тот один — всех!

— Точно! Всех! Один!

— Как же так можно?!

— Можно.

— Расскажи.

— Расскажу. Значит, так. Это он, — рассказчик поставил на стол стакан, — возле наши, — поставил еще три стакана, — дальше опять наши. Ну-ка дай сюда стакан!

— Зачем?

— Дай, говорят! И ты дай. Там наших много было. Со всего стола к рассказчику поползли пустые и наполненные водкой стаканы, вовлекая в действо все новых зрителей.

— Значит, это он, это наши, это тоже наши. И еще двое на улице в машине. Дай еще два стакана. На столе замерла целая гора стаканов.

— Ну! И что дальше? — все больше заинтересовывался ходом минувших событий периферийный гость.

— Дальше кранты. Кровавое месиво. Первого он ухлопал вот этого, — показал рассказчик. — Ударом каблука в кадык, — и, вздохнув, осушил стакан с остатками водки. — Пусть земля ему будет пухом. Второго — носком ботинка в переносицу, — рассказчик осушил и перевернул второй стакан. — И ему пухом. Третьему свернул шею, — третий стакан.

— А что же они не стреляли?

— Не успели.

— Во блин! Даже выстрелить не успели! — то ли удивился, то ли восхитился кто-то из слушателей.

— Остальных он перестрелял из пистолетов, которые были у первых трех. Всех перестрелял! Как в тире! — Рассказчик зло опрокинул все стаканы. Кроме двух.

— А эти два? — показал периферийный слушатель на стаканы.

— Эти приехали позже. Вышли из машины, и их тоже, — последние два стакана упали на стол, и разлитая водка полилась на пол.

— Такого не может быть! Чтобы он всех, а его никто! Не верю!

— Не веришь?

— Не верю! Откуда вы знаете, что это он? Если его никто не видел!

— А если видели?

— Врешь!

— Я вру?

— Ты врешь! Вы все врете. Не может быть так, чтобы один — такую кучу народа замочил.

— А вот я сейчас докажу. А ну Шныря сюда давай! Шныря, говорю, давай!

Быстро отыскавшиеся доброхоты нашли и притащили пьяного в стельку Шныря.

— Он его видел.

— Видел?

— Видел. Как тебя.

— Где ты его видел?

— В доме. Мы на машине приехали, вышли, а тут дверь открылась. Мы глядим, он на полу сидит. И шпалер в руках держит.

— Что же вы не стреляли? Или не убегали?

— А не успели! Он нас троих. Тремя выстрелами. Бах-бах-бах!

Ну откуда было знать перепуганному до смерти Шнырю, что стрелял в него не Иванов, а синхронно снайпер-спец, сидящий в глубине комнаты. И что остальные покойники тоже не его рук и ног дело. Что он вообще в своей жизни мухи не обидел. И что последняя его драка случилась в шестом классе с пятиклассником Петей. И ту он проиграл.

— Ну что, понял! — восторжествовал рассказчик. — За секунду тремя выстрелами троих! Как из автомата!

— Как из автомата, — подтвердил Шнырь и заплакал.

— Ну, значит, мастак! — поразился гость.

— Ха! Я тебе больше скажу. Он до того еще десяток фраеров замочил! И наших тоже! Он такой спец, я тебе скажу, что ему человека грохнуть, что тебе блоху раздавить! И даже еще легче!

— И где он теперь?

— Кто?

— Хмырь этот.

— Откуда я знаю, где? Если бы я знал где, я бы Папе сказал. Папа за него премию назначил.

— Большую?

— Большую.

— Зачем он ему?

— Не знаю. Но думаю, боится Папа.

— Боится? Папа?! Его?!

— Гадом буду — боится! И я бы боялся, — перешел на шепот рассказчик. — Потому что он встречи с Папой не искал. А Папа, выходит, искал. И нашел. Отчего наши пацаны и зажмурились. Так что Папа теперь у него в больших должниках ходит! И мы здесь ему не защита. Все не защита! Ну там прикинь, если он со связанными руками дюжину наших пацанов положил, то скольких может угробить с развязанными? А сейчас у него руки — развязаны! И где он бродит и что у него на уме, ни я, ни ты не знаем. И Папа не знает! И никто не знает! Один он знает!

Глава 7

Иван Иванович лежал на крахмальных простынях, на койке с прикрученным к спинке инвентарным номером, в палате с ослепительно выбеленными стенами и окнами, забранными пуленепробиваемым стеклом. Рядом с койкой, на приставленном к стене стуле, сидел двухметрового роста, с необъятной шеей и квадратным подбородком медбрат.

Стены, инвентарный номер и медбрат были знакомы Ивану Ивановичу. Он уже бывал здесь. И уже лежал на этой кровати. Раньше. Сразу после того, как, попав в лапы мафии, чудом избежал смерти. Но не избежал многочисленных побоев.

В этой палате на одного пациента его лечили. И с ним разговаривали. Люди в белых халатах. Которые просили выполнить мелкие, немедицинского характера услуги. В результате чего он снова оказался в том же месте в том же самом состоянии.

Все вернулось к истокам.

Иван Иванович попробовал пошевелиться. И застонал от боли. Во всем теле.

Медбрат встрепенулся, встал, навис над кроватью и Иваном Ивановичем, заслоняя свет.

— Как вы себя чувствуете?

Иван Иванович неопределенно замычал.

— Вы хотите в туалет? — поинтересовался медбрат.

Иван Иванович кивнул.

— Сейчас.

Медбрат не полез под кровать. Он достал из кармана портативную радиостанцию и, переключившись на передачу произнес:

— Судно!

В дверь мгновенно вошла медсестра. С судном. Она откинула одеяло, подсунула «утку» и ожидающе замерла.

Иван Иванович напряженно скосился на медбрата.

— Может, вы отвернетесь? — предложила тому медсестра.

— Не положено!

Пожав плечами, забрав «утку» и сунув под мышку больного градусник, медсестра ушла.

Медбрат остался. Медбрат сел, застывшим взглядом уставился в пациента и больше не сказал ни слова и ни разу не пошевелился.

Медбрат сидел так, как его учили. Как он сотни часов высиживал в засадах, наблюдая за порученным ему объекгом. То, что в этом конкретном случае его рабочее место располагалось не в дворовых кустах, не в пахнущей мочой подворотне, не на чердаке заброшенного дома, по сути, ничего не меняло. В полупустой, освещенной больничной палате он вел себя точно так же, как в любом другом месте. Он замирал и не сводил глаз с объекта слежки.

Медбрат изменил свое положение только тогда, когда в палату-одиночку зашел очередной медработник. Когда он вошел, медбрат вскочил на ноги, вытянулся во весь рост и, как только дверь оказалась свободна, выскользнул в коридор.

— Вы меня узнаете? — спросил посетитель. Иван Иванович попытался сказать «да», но не смог. Разбитыми, опухшими губами говорить было больно.

— Я беседовал с вами здесь, пять недель назад. Я майор Проскурин.

Иван Иванович кивнул.

— Мы сожалеем, что так получилось, — принес извинения майор.

Иван Иванович сожалел не меньше.

— Мы понимаем ваше нынешнее состояние. Понимаем, что в какой-то степени являемся косвенными виновниками его. Но тем не менее вам придется помочь нам...

Больше майору можно было ничего не говорить. Все остальное Иван Иванович знал и так. Все остальное он хорошо помнил с прошлого раза.

Про то, что следствие, начатое по поводу массовых убийств, имевших место на улице Агрономической и улице Северной, считает главным подозреваемым гражданина Иванова и спит и видит заполучить его для снятия показаний, суда и приведения приговора в исполнение.

Что много вернее следствия, суда и исполнителя его достанут кровники, которые на могилах павших от его рук друзей поклялись заплатить кровью за кровь.

Что деваться ему некуда, потому что, с одной стороны, стенка, с другой — бандитские ножи. И что спасти его может только добровольное, не за страх, а за совесть сотрудничество с этим вот майором. Впрочем, за страх тоже.

И, значит, деваться гражданину некуда...

— Вы все правильно поняли, — подтвердил майор, словно мысли Иванова прочитал. — Добавлю лишь одну маленькую, чтобы окончательно избавить вас от иллюзий, детальку. Пистолет «ТТ», из которого вы стреляли в похитивших вас бандитов, вы, скрываясь с места преступления, по несторожности обронили в нескольких стах метрах от дома. На этом пистолете ваши отпечатки пальцев. И я не исключаю, что этот пистолет могут найти работники правоохранительных органов.

И что они не сверят эти пальчики с теми, которые были обнаружены...

— Что мне надо делать?

— Я рад, что мы и на этот раз нашли общий язык.

Глава 8

Следователь городского отдела Управления внутренних Дел Старков Геннадий Федорович, наверное, в сотый уже раз рассматривал присланные ему спецкурьером документы. На одном столе документы не уместились. Пришлось составлять три. И все равно места не хватало.

На одном столе были разложены протоколы осмотра места происшествия и допросов свидетелей. На другом — заключения патологоанатомических, баллистических и прочих экспертиз. На третьем — фотографии места происшествия.

К фотографиям следователь Старков обращался чаще всего. Фотографий было очень много — здоровенная, толщиной с энциклопедический том пачка. Вначале, когда Старков вытащил фотографии из конверта, он подумал, что курьер ошибся. Что он был направлен на киностудию и по недоразумению попал в милицию. Вначале следователь подумал, что в его руки попали фотографии сцен фильма ужасов. Или даже нескольких фильмов ужасов, если судить по количеству запечатленных там трупов.

Потом решил, что к кинематографу фотографии отношения не имеют, потому что они черно-белые, а сейчас все фильмы снимаются в цвете. Что это за ужасы, если на экране льется черно-серая кровь?

И, наконец, следователь Старков прочел сопроводительные к спецпакету документы. И сел там, где стоял.

Это действительно не была раскадровка сцен фильмов-ужасов. Это были нормальные, казенные фотографии, снятые милицейским фотографом на месте происшествия в пригородном поселке, — следователь вытащил протокол и посмотрел адрес, — в поселке Федоровка.

Именно в поселке Федоровка угрохали больше дюжины здоровых мужиков. Которые вот они, во всей безобразной красе...

Следователь Старков не был мальчиком, он много чего повидал на своем веку. И много каких трупов. В том числе бывших на месте преступления не в единственном числе. Но такого количества, ухлопанного в одном месте! Такого он не припомнит. Просто какое-то батальное полотно — поле боя, усеянное мертвецами, после штыковой контратаки на редуты противника.

Непонятно только, при чем здесь он, следователь Старков? По этому вопросу следовало обратиться не в милицию, а в военно-исторический музей.

А здесь тем не менее написано: в милицию, следователю Старкову, лично в руки. В его то есть руки. Значит, какая-то собака во всем этом должна быть зарыта.

Следователь еще раз внимательно прочел документы.

И прочтя — все понял.

И тогда и сел.

«...Поиск снятых на месте происшествия отпечатков пальцев, проведенный в центральной картотеке МВД, выявил совпадение рядов отпечатков с числящимися в архиве и принадлежащими...»

Здесь все понятно. Во время разборки прихлопали нескольких рецидивистов, которые до того успели наследить при совершении других преступлений и потому удостоились занесения в картотеку.

Но опять-таки, при чем здесь...

«...Несколько отпечатков пальцев были идентифицированы как принадлежащие подозреваемому, проходящему по делу, расследуемому городским отделом внутренних дел...»

Так, так. Это уже горячее. Это уже про них.

«Сравнительный анализ отпечатков пальцев, обнаруженных в поселке Федоровка и на улице Агрономической, позволяет утверждать, что они принадлежат одному и тому же лицу...»

Ну-ка еще раз.

«...Несколько отпечатков пальцев... как принадлежащие подозреваемому, проходящему по делу, расследуемому городским отделом внутренних дел...»

Расследуемому им, следователем Старковым!

Мать моя!

Неужели опять? Неужели опять гражданин Иванов? Который до того уже...

Елки-моталки!

Следователь схватил документы и стал лихорадочно изучать их. Один за другим.

Потерпевший скончался от удара тупого предмета, предположительно носка ботинка в переносицу... удара тупого предмета в кадык... Перелома шейных позвонков... Огнестрельного ранения в область головы... огнестрельного головы... Опять головы... Сердца... Снова сердца... Головы...

«Исследование пуль и найденных на месте происшествия гильз подтвердило, что они были выпущены из одного и того же типа оружия, предположительно пистолета „ТТ“...»

«Сравнение рисунков насечки, оставшихся на пулях после прохождения ими канала ствола и извлеченных из трупов потерпевших, подтверждает, что все они были убиты из двух пистолетов. Присутствие других пуль в трупах не обнаружено...»

«Прочее, найденное на месте происшествия оружие практически не использовалось. Пистолеты, послужившие орудием преступления, на месте происшествия не найдены...»

Ну неужели действительно из двух тэтэшников? Всех. В том числе тех, что нашли свою смерть на улице.

Неужели?..

«Указанные отпечатки пальцев были обнаружены на внутренних стенах, ручке двери, ведущей в комнату, ручке входной двери, стекле окна, выходящего...»

Это все несущественно. Залапать стены и ручки он мог до того, как все это началось. Или после того, как кончилось.

Эти «пальчики» могли быть случайностью.

«А также на пластмассовых деталях одежды потерпевшего, погибшего в результате перелома шейных позвонков».

«На деталях одежды потерпевшего...»

Вот это уже гораздо серьезней. Покойников случайно попавший на место преступления прохожий за пряжки ремней и пуговицы хватать не будет!

Так неужели все-таки?.. Или просто случайно зашел, увидел и... и стал хвататься за что ни попадя, в том числе за недавно погибших потерпевших... Детский лепет!

Следователь почувствовал, что пытается сам себя убедить в том, в чем убедить невозможно. А если не убеждать?

А если не убеждать, то получается?..

То получается, что гражданин Иванов Иван Иванович один или с соучастниками отправил на тот свет еще десять... да нет, не десять, четырнадцать — четырнадцать потерпевших!

Четырнадцать!!! Да и были ли соучастники? Или только один соучастник?

Ведь стреляли только из двух пистолетов. Из одного — он, из другого — Иванов. Ведь пуль, выпущенных из других пистолетов, не обнаружено.

Или того, одного соучастника, тоже не было? Или из тех двух пистолетов стрелял один гражданин Иванов? С двух рук. Как при заварухе на Северной.

Неужели один?

Из двух пистолетов?

Неужели один из двух пистолетов — всех?

О Боже мой!

Старков замычал как от зубной боли. Еще находятся в производстве те первые два дела, а ему того и гляди навяжут третье. Где четырнадцать (!) трупов.

И один и тот же подозреваемый.

Ну за что ему такое? За что?!

Почему другие расследуют банальную бытовуху, где после совместного распития спиртных напитков кто-то кого-то ткнул столовым ножом в бок или задушил с помощью подтяжек?..

Почему они расследуют бытовуху, а он — похождения кровавого маньяка, который ломает позвоночники и переносицы, спиливает напильником зубы, стреляет с двух рук одновременно и попадает в головы? Который убивает людей пачками, как курей на птицефабрике. И ничего при этом не боится. И даже не «ложится на дно», как это делают добропорядочные убийцы, а продолжает множить трупы!

Да что же он за монстр такой?!

Нет, не может быть! Не может, чтобы один человек, пусть даже супермен, даже монстр, положил четырнадцать человек. Это же целое воинское подразделение!

Не может быть!

Следователь Старков стал быстро и методично перерывать протоколы, фотографии, акты экспертиз. Он искал зацепку, которая позволила бы ему разметать построенную не без его помощи пирамиду кошмара. Дала возможность разрушить образ неуловимого убийцы-маньяка, огневой мощью превосходящего средний танк.

Ну не может один человек...

Должен быть еще какой-то дополнительный, который он раньше не заметил, факт. Должен быть...

Он нашел, что искал. Но нашел совершенно не то, что искал.

«...Прочесывание прилегающей к месту преступления местности, проведенное силами...»

Это не важно. Это можно пропустить.

«...был обнаружен пистолет марки „ТТ“, заводской номер 246589, с одним патроном в обойме. Пистолет передан в криминалистическую лабораторию для исследования...»

Дальше, дальше.

«...Сопоставление пуль, извлеченных из тел потерпевших и канала ствола пистолета „ТТ“ номер 246589, позволяют сделать вывод, что пистолет „ТТ“ номер 246589 являлся орудием убийства вышеперечисленных потерпевших...»

Значит, пистолет все-таки нашли. Теперь осталось выяснить, кто из него стрелял.

«...отпечатки пальцев, снятые с накладок рукояти и заборной части пистолета „ТТ“ номер 246589, совпадают с отпечатками пальцев гражданина Иванова Ивана Ивановича проходящего по делу...»

Капкан захлопнулся.

На пистолете, пули которого сидели в головах потерпевших, были отпечатки пальцев гражданина Иванова.

Итого, если подводить общий итог, получается пять трупов на улице Агрономической, один с перерезанным горлом на улице Северная — по первому эпизоду, плюс четверо с огнестрельными на той же улице Северной — по второму эпизоду, плюс, вполне возможно, еще трое, застреленных несколько лет назад из «стечкина», использованного с теми же целями и тем же результатом Ивановым на Северной. И теперь вот еще... четырнадцать трупов!

То есть всего...

Да что же это такое делается?!

Глава 9

— Так винтовку не держат, — сказал инструктор по стрелковому вооружению. — Сколько раз вам можно говорить?

— А как держат?

— Уверенно. Оружие — это не палка, которая стреляет. Как думают многие. Оружие — это продолжение человека. Это часть человека. Которую нужно чувствовать как руку, ногу или любой другой орган. Только тогда оружие становится оружием, а не палкой. Поднимите руку.

Иван Иванович поднял руку.

— Попытайтесь направить указательный палец, ну, хотя бы на ту вон розетку. Только вначале закройте глаза.

Иван Иванович закрыл глаза, поднял руку и упер палец в место, где предположительно должна была находиться розетка.

— Почти точно, — оценил его действия инструктор. — А теперь то же самое попробуйте сделать с этим вот карабином. — Инструктор передал в руки Иванова карабин. Тяжелый карабин. — Закрывайте глаза и...

Карабином попасть в розетку было сложнее. Карабин оттягивал руки вниз. Иван Иванович попытался остановить сползание дула к полу, слегка задрав его вверх, и тут же опустил, чтобы компенсировать чрезмерный подъем.

Где теперь находится розетка, он представлял очень смутно. Все его внимание ушло на борьбу с карабином.

— Ну все? — поторопил его инструктор.

— Сейчас, сейчас.

В розетку Иван Иванович не попал. Правда, в стену, где она располагалась, не промахнулся.

— Мне очень жаль. Но вас снова убили, — подвел итог тренировки инструктор.

— Почему убили?!

— Потому что не убили вы! Тот, кто не убивает, тот умирает! Видите мишень?

— Вижу.

— Это ваш враг. Который через мгновенье выстрелит. В вас. Убейте его!

— Как?

— Просто! Совместите мушку с прорезью прицела и с его головой и нажмите спусковой крючок. Иван Иванович вскинул карабин.

— Снимите карабин с предохранителя!

— Что? Ах, да...

— Стреляйте, наконец! Иван Иванович выстрелил.

— Еще! — сказал инструктор. Еще. Еще...

Иван Иванович отстрелял всю обойму. Инструктор наклонился и взглянул в объектив подзорной трубы. Мишень не имела ни одной дырки.

— Ну что? Попал?

— В белый свет как в копеечку. Впрочем, нет. Один раз все-таки попал. В соседнюю мишень. Все. Перерыв двадцать минут.

Инструктор подхватил карабин и винтовку с оптическим прицелом и вышел из тира.

— Я не могу с ним работать, — доложил он по телефону майору Проскурину.

— Почему?

— Он не обучаем. — Совсем?

— Совсем. То есть из дробовиков он стрелять, конечно, может и, наверное, даже попадать. Из боевого оружия — нет.

— Может, попробовать еще?

— Попробовать можно. Обучить нельзя. Он боится оружия.

— В каком смысле?

— В прямом. Он боится, что оно может выстрелить. И поэтому зажмуривается, когда нажимает на курок.

— Ну хорошо, общие вопросы вы проработать успели?

— Общие — да. Танковый пулемет от охотничьего ружья он отличит. Зарядить винтовку сумеет. На предохранитель поставит. Если не забудет. А дальше... Дальше сомневаюсь.

— Ладно. Через полчаса буду в тире. Расскажешь подробнее, что там у вас за проблемы.

Через полчаса майор Проскурин наблюдал за обучением новоиспеченного курсанта.

— Оружие к бою! — скомандовал инструктор и нажал на кнопку секундомера.

Гражданин Иванов сунул правую руку за борт пиджака, нащупал, ухватил рукоять пистолета, выдернул его из подмышечной кобуры и уставил в инструктора.

— Выстрел!

— Предохранитель сними, — вздохнул инструктор. — И ноги расставь. Сколько раз я тебе говорил.

— Ах, ну да!

Иван Иванович снял предохранитель и расставил ноги.

— Не так широко. А то штаны порвешь.

Инструктор развернул циферблат секундомера в сторону майора и многозначительно посмотрел на него.

— Данное упражнение отрабатывалось на пяти занятиях.

— А как огневая подготовка?

— В заднюю стену тира уже попадает. Майор оценил размеры задней стены.

— Скажите, вы можете поверить, что он собственноручно убил два десятка бойцов?

— Нет. Конечно, нет!

— И я не могу. А надо, чтобы поверили. Все поверили!

— На огневой рубеж!

Иванов отстрелял десять обойм и попал в мишень только один раз.

— Вы в армии служили? — спросил майор.

— Нет. Меня комиссовали. У меня плоскостопие.

— А оружие в руках когда-нибудь держали?

— Да. Пневматическую винтовку. В тире.

— Попадали?

— Нет. Там кругляши маленькие. Инструктор сдержанно хмыкнул.

— Значит, так. Снайпер из него действительно не получится. Но должен получиться стрелок, похожий на снайпера. Вы поняли мою мысль?

— Нет.

— Он может не стрелять, но должен уметь держать винтовку, заряжать ее, прицеливаться и нажимать на спуск, как настоящий снайпер. Как суперснайпер! Он должен уметь держать и заряжать автомат, пистолет, гранатомет, наконец.

— Но я не могу. Я обучаю стрельбе. А здесь... Я не сумею научить изображать снайпера человека, который не умеет стрелять!

— Сможете! Приведите сюда пару-тройку ваших лучших учеников и попросите их разбирать и собирать оружие, снаряжать магазины, занимать боевые позиции, прицеливаться, стрелять. И заставьте его повторять все их движения. С абсолютной точностью! Заставьте повторять его эти движения тысячекратно, пока они не станут рефлексом.

— А как же обучение стрельбе?

— Обучение стрельбе желательно, но необязательно. Стрелять он все равно не научится. Задача ясна?

— Так точно.

Майор повернулся к виновато улыбающемуся Иванову.

— Какие у вас следующие по расписанию занятия?

— Приемы рукопашного боя.

— Тогда идемте.

Когда Иванова увидел инструктор рукопашного боя, он заметно погрустнел.

— Переодевайтесь. И на татами, — приказал тот Иванову.

— Как он? — спросил майор, уже догадываясь об ответе. Полину инструктора догадываясь.

— Нормально. Если не принимать во внимание, что он боится ударов. И боится бить.

— И зажмуривается...

— Да. Зажмуривается. Откуда вы знаете?

— Догадался.

На татами в мешковатом, торчащем во все стороны кимоно вышел Иван Иванович.

— Спарринг.

В течение десяти минут инструктор ронял, переворачивал и возил мордой по татами своего ученика. Отчего тот вскрикивал, подвывал и просил пощады.

— Ну вы сами все видели, — подвел он итоги боя.

— Можно мне попробовать? — попросил майор.

— Валяйте.

Майор Проскурин снял обувь и встал на татами.

— Я ваш противник. Я собираюсь напасть на вас. Но вы должны напасть первым, — дал вводную он. — Начали. Ну!

Иван Иванович стремглав бросился на противника, выставив вперед кулаки. Но промахнулся, раскатившись по полу. Поднялся, снова атаковал, но налетел лицом на неудачно выставленную руку. Снова встал и снова промахнулся, и упал.

Зрелище было плачевное. Иван Иванович боялся ударить.

Потому что боялся получить сдачи.

— Вы с ним жесткие спарринги проводили?

— Проводили.

— Какой результат?

— Море крови, соплей, слез и жалоб. Как в детской драке.

Болевая устойчивость — нулевая. Воля к победе отсутствует. Сила воли — ниже нижних пределов. Несмотря на все наши усилия, его способен одолеть — любой среднестатистический дворовый хулиган.

— Ладно. Понял. К бою!

Иван Иванович угрожающе выставил вперед кулаки. Майор Проскурин подошел к нему и сильно ударил в правую скулу.

— Защищайся и атакуй!

Зашел с другой стороны и ударил в левую скулу.

— Я сказал — защищайся и атакуй.

Перчатка майора впечаталась Ивану Ивановичу в глаз, и кровь из лопнувшей брови густо потекла по лицу неудачливого бойца.

— Брэк, — сказал инструктор.

— Никаких брэков! — осадил его майор.

— У него бровь рассечена! Он тут сейчас мне все кровью зальет.

— Сам зальет. Сам подотрет. К бою! Защищайся и атакуй. Жесткий удар пришелся Ивану Ивановичу в солнечное сплетение. Затем в грудь. В голову. В живот.

— Атакуй, я сказал. Атакуй!

— За что? За что вы меня бьете? — хныкал Иван Иванович, прикрываясь, как мог, от разящих ударов. — Вы же так убьете меня.

— Убью! Или ты научишься защищаться! Новый удар пришелся Ивану Ивановичу в губы.

— Гад! Сволочь! — дико заорал Иван Иванович. — Я прикончу тебя! — И бросился на противника. Он получил удар в челюсть, но не остановился и даже не зажмурил глаза, желая любой ценой дотянуться до ненавистного лица.

Майор позволил себя ударить. И прекратил бой.

— Ну вот, а вы говорите — бить боится. Если раздразнить — не боится.

— Так что же, мне его каждый раз «дразнить»?

— Дразните! И вот что еще, не надо его учить многим приемам. Он их все равно не осилит. Довольно с него нескольких. Двух, может быть, трех. Но очень хорошо поставленных. Каких — сами решите. Только обязательно боевых приемов. По-настоящему боевых. Удар в кадык или пальцами в глаза или что-то вроде этого. Доведите их до автоматизма. До мышечного рефлекса. Чтобы он, если бьет, бил только так. И чтобы он вначале бил, а потом думал.

— Я не уверен...

— Я уверен! Этому даже зайца можно обучить, если долго головой о татами бить! Знаете, кто это сказал?

— Никак нет.

— Антон Павлович это сказал. Чехов. И еще майор Проскурин! Если вам Чехова мало!

Глава 10

Генерал Петр Семенович сидел в своем кабинете. Обхватив голову руками. На столе Петра Семеновича поочередно звонили телефоны, но трубки он не поднимал. Телефоны замолкали и тут же начинали звонить снова.

Петр Семенович не слышал звонков. Петр Семенович ничего не слышал.

В приемной суетливый, с побелевшим лицом капитан то и дело прикладывался ухом к замочной скважине и к щели, идущей вокруг двери.

— Ну что?! — напряженно спрашивали столпившиеся в приемной старшие офицеры. — Что там происходит?

— Тише! Я и так ни черта не слышу! Офицеры затихали, нервно сминая в пальцах незажженные сигареты.

— Слышь, капитан, ты с чего взял, что что-то случилось?

— Да тише вы, в конце концов!

— Нет, ну с чего ты взял-то?..

— С того и взял! Я его таким ни разу не видел. Вообще ни разу! Он как утром зашел, так я и понял, что случилось.

— Что случилось?

— Откуда я знаю.

— Может, сокращение?

— Реорганизация. Они называют сокращение реорганизацией. Они давно грозились.

— Кто грозился?

— Да все грозились! Начальство, демократы эти драные.

— Этим точно неймется. Этим армия поперек кадыков.

— Тихо! — поднял палец капитан. Все замерли.

— Ну что?

— Непонятно. Телефоны звонят, а трубку он не берет...

— Может, тебе к нему зайти?

— Как зайти? Он на ключ закрылся. И сказал, никого к себе не пускать! Пять часов уже сидит.

— Что же... Что же на самом деле происходит? Сокращение? Или, может, его того?

— Кого того?

— Генерала — того. С кресла — того.

— Тогда и нам не усидеть.

— Я же говорю — сокращение...

Генерал тихой суеты, царящей в его приемной, не замечал. Потому что из кабинета не выходил. Путь из кабинета генералу был заказан.

Несколько часов назад Петру Семеновичу с телефона-автомата позвонил капитан Борец. И очень кратко сообщил, что на дачу генерала совершено нападение. Вверенные Борцу бойцы, по всей видимости, погибли. Или попали в плен. Что может еще хуже, чем если бы погибли. Кто напал и по какому поводу, капитан не сказал. Потому что сам не знал. Явиться к генералу на доклад Борец отказался. И вообще вел себя как-то странно. По всей видимости, капитана Борца так же, как его бойцов, можно было списывать со счетов. Капитаны, нe выполняющие приказы генералов, — те же покойники.

Петр Семенович сидел в своем любимом кресле за своим любимым столом, обхватив голову руками. И подводил итоги.

Безрадостные.

На столе, рядом с перекидным календарем, на котором после вчерашнего числа не было записей, лежали так и не пригодившиеся авиационный билет до Брюсселя и заграничный паспорт с открытой визой.

Из Брюсселя генерал должен был выехать в Германию и через нее в Швейцарию. Но не выехал. Потому что на его пути встал загадочный и вездесущий Иванов Иван Иванович.

Возле таможенной стойки встал.

Кто он такой, этот Иванов? Что за издевательский псевдоним у этого Иванова — Иванов. Да еще Иван Иванович! Если судить по результатам его деятельности, его фамилия должна быть не Иванов, а Рэмбо.

Почему он оказался возле стойки?

Как он узнал?

Вопросы, не имеющие ответа. Вопросы, на которые отвечать не имеет смысла. Потому что поздно отвечать.

Не важно, почему. Важно, что возле самой последней черты, в момент посадки генерала в самолет, у таможенной стойки оказался именно Иванов. Он, и никто другой. Других бы генерал, возможно, не испугался. Но Иванова, за которым два десятка трупов...

Недооценил он в свое время Иванова. Очень сильно недооценил. Думал, тот мелкий бандит. А вышло вон как! Вышло, что этот «мелкий бандит» между генералом и партийными миллионами крепче границы встал!

Так встал, что обойти невозможно!

Неужели он действительно считает, что эти деньги принадлежат ему? Неужели таким образом он оберегает их от конкурентов? От всех! Если — да, то от одного конкурента он избавился точно.

От Петра Семеновича избавился.

Совсем избавился...

У генерала не осталось больше сил драться за это легендарное, хранящееся в швейцарских банках золото. И не осталось личного состава, с которым можно было драться за это золото. Весь его личный состав погиб или дезертировал с поля боя. На котором в одиночку не воюют. А если воюют, то никогда не побеждают.

Его игра закончена. Петр Семенович встал, подошел к личному сейфу, открыл его и вытащил свой, о котором почти никто не знал, ноутбук. Он включил компьютер, ввел пароль и нашел интересующий его файл. В содержании которого, кроме него, никто никогда не разобрался бы. Он пролистал десять страниц бессмысленных колонок цифр, пока не нашел известный ему абзац, который ничем не отличался от тех, что были до него и были после него. Абзац, в котором хранилась самая важная для генерала информация. Информация о счетах.

Петр Семенович выделил требуемый ему фрагмент и... нажал клавишу уничтожения информации. Всей выделенной информации. Нажал и вышел из программы.

«Вы хотите сохранить внесенные изменения? — на всякий случай спросила умная машина. — Да? Или нет?»

«Да!» — ответил Петр Семенович. Машина выполнила выбранную человеком команду. Информация о банковских счетах, где хранилось золото партии, была вытерта из памяти компьютера. Необратимо вытерта.

Оставались еще дискеты, которые прихватил с собой исчезнувший в неизвестном направлении Борец. Но они для желающих заполучить чужие деньги были совершенно бесполезны. На них были записаны номера счетов, но совсем других счетов, не тех, где хранились деньги. Или, возможно, даже не счетов. А просто ряды ни о чем не говорящих чисел...

До того как передать дискеты «носильщикам», которые должны были переправить их через границу, Петр Семенович подстраховался. В каждой строке каждой колонки он изменил по нескольку цифр. Он поменял тройки на шестерки, а пятерки на девятки. По прибытии в Швейцарию он намеревался с помощью любого подвернувшегося под руку компьютера вернуть прежние цифры на место и тем восстановить номера счетов в их первоначальном виде.

Придуманная им страховка оказалась бесполезной. Совершенно бесполезной!

Будь прокляты те счета! Будь прокляты бывшие партийные бонзы, посвятившие его в свою тайну!

Будь проклята его, Петра Семеновича, жадность! Генерал бросил на пол ставшим ненужным ноутбук, снова просунул руку в сейф и вытащил именной, подаренный ему, в те времена еще командиру передовой в округе дивизии, пистолет. Обыкновенный «макар», но с гравировкой, которая дорогого стоит. С гравировкой командующего округом, ставшего впоследствии министром обороны. Еще прежним, не девальвированным министром обороны. Министром обороны великой армии, великой страны. Не то что нынешние шавки, у которых все Вооруженные Силы до одного нормального укомплектованного корпуса не дотягивают.

Угробили армию!

Петр Иванович еще раз прочитал дарственную надпись, протер рукавом блестящую золотом пластинку, затем дослал в ствол патрон, взвел курок, захлопнул по привычке дверцу сейфа и шагнул в сторону маленькой, в которой он обычно отдыхал, комнаты. Чтобы уже никогда из нее не выйти...

— Ну что?

— По-моему, дверца сейфа хлопнула.

— Что ему в сейфе понадобилось? Что он там хранит?

— Не знаю. Он меня в свой сейф не допускал...

За двойной генеральской дверью раздался негромкий хлопок. Словно кто-то резко захлопнул толстую книгу. Только это была не книга. Потому что в генеральском кабинете некому было захлопывать книги.

Офицеры быстро переглянулись. Они достаточно в своей жизни провели времени в тирах и на стрельбищах, чтобы понять, что там, за двойными генеральскими дверями, хлопнула не книга.

Хлопнул выстрел. Один. Судя по звуку, произведенный из табельного «Макарова».

Всего один выстрел...

— Все, — тихо сказал капитан. — Похоже, нет генерала.

— Ну, значит, теперь точно — реорганизация...

Петр Семенович полусидел на своей любимой, которую он перетаскивал из кабинета в кабинет, тахте. Рука его безвольно свесилась вниз, на пол. Пистолет, из дула которого медленно подымалась струйка синеватого дыма, лежал рядом с Раскрытой ладонью. Пуля, выпущенная из пистолета, застряла в штукатурке, предварительно пройдя через черепную кость и мозги генерала.

Генерал Петр Семенович покончил жизнь самоубийством.

Или был убит...

Наверное, можно сказать и так, потому что генерал не был маньяком, одержимым желанием свести счеты с жизнью. И не был смертельно больным человеком, который таким образом хотел избавить себя от страданий, а своих близких от их созерцания.

Генерал Петр Семенович умер только потому, что, собираясь выехать за границу и подходя к стойке паспортного и таможенного контроля, заметил стоящего там гражданина Иванова Ивана Ивановича.

И значит, хотя об этом никто никогда не догадается и не предъявит никаких обвинений, гражданин Иванов был прямым виновником случившейся трагедии. Был виновником выстрела, убившего генерала Петра Семеновича...

В голову. Как и во всех предыдущих случаях — снова в голову.

Итого...

Глава 11

В постперестроечное время партийные счета были самой популярной среди журналистов темой. Самой беспроигрышной темой. Угодной и даже рекомендованной для освещения в средствах массовой информации.

Новые правители начинали приучать народ к большим цифрам. Которые не миллионы тонн выплавленной стали или выращенной пшеницы, не миллиарды рублей валового национального дохода, а тоже миллионы, но долларов, лежащих на счетах. Секретных счетах низвергнутой партии.

В свете предстоящей приватизации население должно было привыкнуть к мысли, что деньги, лежащие на иностранных счетах до перестройки, — большие деньги, ворованные деньги и плохие деньги. А после перестройки — вообще не деньги. Так, мелочевка, о которой говорить не приходится.

И лучше не говорить! А гораздо лучше сообща, всем миром искать вывезенное из страны золото. Кошмарно много золота. Которое, если его найти, гарантирует процветание каждому жителю бывшего Советского Союза...

Правители врали. Больше всего золота партия припрятала не за границей, а дома. Причем не в зарытых в землю слитках и кубышках с СКВ, а в домнах, корпусах заводов, накопленных в спецхранилищах запасах стратегического сырья, в разведанных, добытых и переработанных полезных ископаемых, в протянутых через всю страну газо — и нефтепроводах.

Но представить, что домны, запасы, ископаемые и газопроводы можно положить себе в карман и путем нехитрых манипуляций переложить на счета в иностранные банки, — население понять еще способно не было. Не укладывалось в голове у населения, что заводы и пароходы — это тоже деньги, а не только средства производства. Вернее сказать, не просто деньги, а живые деньги! А еще вернее — бабки.

Не понимало это население. Потому что оно стараниями журналистов и сообща с журналистами искало тайные партийные счета...

Правители использовали древний, как само воровство, и известный каждому начинающему вору-карманнику прием: хочешь вытащить у лакшевого фраера его лапотник — найди способ отвлечь его внимание. На что угодно. Хоть даже на поимку вора.

Когда население сообразило, кто лакшевый фраер, а кто, напротив, вытаскивает из его карманов лапотники, было уже поздно. Дележ государственного пирога был завершен.

Соответственно, дискуссии по поводу золота партии пошли на убыль. Сильным мира сего стало невыгодно напоминать о швейцарских банках и зарубежных счетах. Партийное золото превратилось в народную, вроде зарытых Пугачевым кладов, легенду. В прекрасный, но не существующий в действительности мираж.

Меж тем счета не были миражом. И не были легендой.

Счета просто были.

Об этих счетах были прекрасно осведомлены бывшие партийные руководители в ранге секретаря ЦК.

Об этих счетах знали ответственные работники Комитета государственной безопасности — организовавшие перекачку и прикрытие перекачки денег за рубеж.

Об этих счетах догадывались руководители Госбанка, переводившие немалые суммы на счета никому не известных шведских, норвежских, испанских и тому подобных фирм.

Об этих счетах знали или догадывались очень многие. Но °чень мало кто мог назвать адреса, на которые в конечном итоге стекались уходящие из страны деньги.

Всех адресов не знал никто! Даже генеральный секретарь коммунистической партии! Он был осведомлен об общей сумме, направляемой за рубеж, по каналам КГБ, Министерства иностранных дел и прочих, менее известных ведомств но назвать номера конкретных счетов не мог.

Доверенные лица партии, которые направляли и регулировали денежный поток, тоже не могли знать всего! Каналов перевода денег было налажено много, и каждый из них был замкнут на себя. Существуют ли другие пути перевода денег и другие доверенные лица, никто из них сказать не мог.

Даже если бы нашелся кто-нибудь, кто умудрился вычислить один из каналов перекачки денег, он никогда бы не смог установить другие.

Конечно, если бы целью найти и вернуть партийные миллиарды задалось государство, оно смогло бы осуществить задуманное. Сотни следователей засучили бы рукава, подняли архивы ЦК КПСС, Минфина, КГБ, Министерства иностранных дел. Отыскали бы людей, так или иначе причастных к международным валютным операциям. Допросили бы их. Возможно, попугали. Узнали бы еще несколько тысяч фамилий. И тоже допросили. И так, постепенно, добрались бы до более сведущих людей. А от них — до самих счетов.

Но... но, видно, государству это не очень надо. Потому что государство управляется людьми. Для которых партийные деньги — небольшие деньги. По крайней мере в сравнении с теми, которые можно получить за нефть, газ, уран, редкоземельные металлы, бриллианты из Госхрана, за приватизацию и последующую перепродажу предприятий и их акций. А главное — это гораздо более трудные, чем нефтяные и приватизационные деньги. Их еще нужно искать, нужно доставать.

А эти — бери не ленись.

Наверное, поэтому до партийных денег у государства руки не доходили.

Впрочем, отдельные попытки по «легкому срубить» партийные капиталы случались.

Организовывались закрытые комиссии при премьер-министрах. Которые что-то такое искали, но не нашли. Или нашли, но не сказали. Или сказали, что не нашли.

Имела место быть «работа» иностранных резидентур, подчиненных Министерству безопасности, получивших формальный приказ по выяснению наличия подобных счетов в банках стран их присутствия. И были формальные ответы о ждущейся планомерной работе в данном направлении.

Еще было несколько иностранных сыскных фирм, пытавшихся заключить с Россией договор о поиске и возвращении принадлежащих ей средств за проценты с выручки. И кто-то даже пытался что-то искать. Но и это дело заглохло. Может быть, потому, что за заключение договора, обещающего проценты, чиновники требовали свои проценты с тех процентов. Причем не по результатам проведенных работ, а вперед.

К сожалению, подавляющее большинство комиссий, резидентур и сыскных агентств больше изображали бурную деятельность по поиску партийных сокровищ, чем их искали. И очень быстро утрачивали свой, горячий поначалу, интерес.

Много большую активность проявили многочисленные группы неформальных энтузиастов, объединяющихся для возвращения на Родину миллиардов КПСС. Но у этих вечно не хватало денег на то, чтобы сфотографироваться на загранпаспорта.

Не прочь были подзаработать на чужом золоте и представители «теневого» бизнеса. Которые обложили данью полстраны. Эти добыли бы деньги мгновенно, кабы знали, где они находятся. Они, в отличие от всех прочих, были наиболее конкретны. Но они были лишены всякой информации. Были лишены главного — «заказа».

Существовали и другие силы, которые не отказались бы поправить свое материальное положение за счет секретных партийных вливаний.

В общем и целом охотников добыть залежавшиеся в иностранных банках партийные деньги было множество. Не было людей, пытающихся их добыть по-настоящему. Кроме...

Кроме разве самих партийцев. Последние знали, чего они хотят. И примерно знали, где то, что они хотят искать.

Бывшим партийным вожакам не нужны были такие огромные, как новым демократам, деньги. Потому что им надо было строить не виллы на Кипре, а гораздо более дешевые низовые партийные ячейки. И еще надо было раздувать классовую вражду. На которую тоже очень большие деньги не требовались, по причине того, что в этом раздувании коммунистам Усердно помогало каждое новое, приходящее к власти правительство.

Но деньги все же были нужны. А источников дохода, кроме законспирированных партийных счетов, у них не было. Они не могли рассчитывать на дивиденды от продажи нефти урана и тяжелого вооружения. Так как к дележке страны в массе своей не успели. А тех «номенклатурных отщепенцев» что все же смогли торгануть Родиной, «трудные» партийные деньги не интересовали. Им бы ворованные удержать...

Отсюда у бывших идейных коммунистов были наиболее серьезные мотивы для «потрошения» зарубежных счетов. В конце концов, это были их, партийные, деньги, они помещали их в иностранные банки на черный день. Который наступил. Им их было и вызволять. Не чужое вызволять. Свое!

Конечно, всех денег старым коммунистам было не собрать. Слишком по разветвленной и запутанной схеме они уходили из страны. И слишком сильно разошлись дорожки людей, участвовавших в их транспортировке. Всех денег не смог собрать бы никто! Но некоторые — почему бы не попытаться. Тем более что в отличие от других искателей сокровищ они некоторые банки и номера некоторых счетов знали.

А отчего же не забирали, если знали?

Да хотя бы от того, что забирать было некому. Изъятие денег из банков, их охрана, транспортировка, переброс через границу, хранение, развоз по регионам — это целая цепочка мероприятий, требующих на каждом этапе участия специалистов. Которых у партийцев не было. Низовые партийные ячейки, куда входили токари и домработницы, — были. А специалистов — нет.

Специалисты подобного профиля давно были перекуплены демократами, братвой и политическими партиями. А старые, идейные, которых справедливое устройство общества интересовало больше наличных денег, давно «выходили все сроки» и на активные действия были не способны.

Оставалось искать наемников. По возможности, действующих и, значит, обладающих реальной силой и реальными возможностями руководителей силовых ведомств. Таких, как... как, например, генерал Петр Семенович... Или любой другой генерал, который ничем не лучше Петра Семеновича...

* * *

Так, совершенно неожидано, но и совершенно логично, причинно-следственные связи свели вместе старых партийцй с действующим генералом армии, через него с мафией и снова с генералом, но уже Государственной безопасности, закрутив всех и вся в замешенный на патриотизме, чувстве долга, любви к деньгам и нелюбви друг к другу сюжет.

Конечно, можно допустить, что данный конкретный сюжет не более чем отдельный нетипичный союз не всех старых партийцев, с не лучшим генералом и с не самой «крутой» мафией. Что это локальный пример драки за малую и далеко не самую жирную жилу в россыпи партийного золота. Наверное, действительно не самую жирную...

Но только вряд ли на других жилах разыгрывается принципиально иной сюжет.

Вряд ли! Потому что сюжеты дележки денег — везде одинаковы. И везде пахнут кровью. Количество которой впрямую зависит от суммы делимых средств.

В этом случае деньги обещали быть немаленькими.

Глава 12

— Курсант!

— Я!

— К бою!

Иван Иванович принял боевую стоику. Одна рука, сжатая в кулак, прикрывает живот и бок, другая, согнутая в кулаке, — грудь и лицо.

— Ниже левую руку, — сделал замечание инструктор. — Еще ниже. Вот так! А теперь — атака!

Иван Иванович резко отпрыгнул в сторону, слегка пригнулся и, резко выбросив вперед правую руку, ударил в... стену. Сильно ударил.

— А-а! Ой-ей-ее! — заорал он.

— Ну что еще? — возмутился инструктор.

— Больно! — пожаловался Иванов, дыша на разбитый кулак.

— Сколько раз вам можно повторять, что ваша боль вторична! Что вашему противнику гораздо больнее. Стократ болънее. Вы отбиваете кулак, разбивая ему лицо. Ваши повреждения много меньше, чем причиненные ему. Еще раз.

— Что еще раз?

— Повторите упражнение! — Но...

— Тогда спарринг. Курсант Дубов, ко мне.

— Нет! Не надо! Не надо Дубова! Я лучше повторю упражнение.

Одна рука прикрывает живот и бок, другая грудь и лицо.

— Атака! Удар!

— О-ё-ё-й!

— В чем дело?

— Больно-о-о!

— Два шага назад, курсант.

Раз. Два.

— Знаете, почему вам больно?

— Почему? — Потому что вы бьете стену, а не противника. Потому что вы не верите, что это противник, а не стена. Смотрите и представляйте реального бойца, который, если вы не ударите его первый, ударит вас. После чего вам станет гораздо больнее, чем сейчас. Это не стена. Это ваш противник! Вот его лицо, туловище, руки. Видите?

На стене действительно был нарисован человек. С руками, ногами, туловищем и головой. На теле противника были густо налеплены черные, из толстого дерматина точки. В которые нужно было бить.

Ивану Ивановичу не надо было бить во все точки. Ивану Ивановичу довольно было попадать в три точки — в переносицу, горло и пах.

— Удар!

— Ой-е!

— Еще удар!

— Мамочки!

— Еще!

— Айя-яй!

— Два шага назад! Раз. Два.

— Показываю.

Инструктор принял боевую стойку, сделал выпад, коротко и резко ударил. Так, что стену тряхнуло.

— Ясно?

— Да-а.

— К бою.

Удар!

Удар!

Удар...

До синяков. До кровавых ссадин на костяшках пальцев. Синяки и ссадины пройдут. А привычка бить в полную силу, не заботясь о собственных болевых ощущениях, останется. И пригодится.

И еще, если бить часто и долго, рука привыкнет к боли, на костях нарастут специфические, снижающие чувствительность мозоли, и рука уже не будет приостанавливать удар, куда бы он ни был направлен.

Удар!

Удар!

— Отставить.

Иван Иванович стер с кулаков кровь.

— Спарринг с манекеном!

— Ладно...

— Что?!

— Есть!

Манекен был не простой. Манекен был с начинкой. В теле манекена были спрятаны динамометры, которые фиксировали силу удара.

— К бою!

Удар!

Удар!

— Сильнее! Удар...

— Я сказал — сильнее! Как можно сильнее.

— Но я и так...

Удар.

Удар.

— Ой, мамочки. Больно-о-о...

Продемонстрированная сила удара едва дотягивала до второго юношеского разряда по боксу.

— Сильнее можете?

— Нет. Мне больно.

— М-м-м, — застонал инструктор. — Достал ты меня, Иванов! Вконец достал! — и с досады что было сил врезал манекену в челюсть. Стрелка динамометра дернулась вправо до упора. До ограничивающего ее ход штырька.

— Свободен!

— Совсем свободен?

— На двадцать минут свободен.

— А что через двадцать минут?

— Спарринг через двадцать минут. С живым противником спарринг. Со мной спарринг...

Глава 13

Вначале был бег. Сумасшедший бег по сильно пересеченной заборами, огородными грядками и канавами местности. Капитан Борец уходил от возможной погони напролом. Но хоть и напролом, все равно зигзагами. Как заяц, за которым гонится лиса. Прямая траектория была, конечно, короче, но в конце ее беглеца могла ждать засада.

За час бега капитан одолел двенадцать километров. Передохнул пять минут и пробежал еще десять. В общей сложности через двадцать два километра он вышел на дорогу и проголосовал машину.

В городе он был меньше чем через четверть часа. Еще через пятнадцать минут он звонил в дверь одного своего близкого, в смысле географического расположения, приятеля.

— Ты откуда? — сильно удивился тот.

— От верблюда. У тебя деньги есть?

— Что ты! Зарплату опять задержали...

— Я не о зарплате. Я о больших деньгах.

— Откуда у меня большие, если даже маленьких нет.

— Я же не так просто прошу.

— А как?

— Под выгодные тебе проценты. Под пять... Ну ладно, под восемь процентов. В месяц.

— Ну если совсем немного...

— Немного не надо. Надо все, что есть.

— Сколько?

— Я же сказал — все, что есть. Не сомневайся — отдам. Я даже, если не захочу, — отдам. Ты же знаешь, где я работаю. Мне, если ты с жалобой на командование выйдешь, за невыплаченный долг погоны снимут. Ну давай, давай, выручай.

— Ладно. Раз такое дело... Раз такое дело и под десять процентов.

— Под восемь. Я сказал — под восемь.

— Под восемь не могу. Сам под девять взял.

— Жлоб ты, Паша!

— Жлоб тот, кто в трудную минуту другу отказывает. А я нет Я иду ему навстречу. Впрочем, я совершенно не настаиваю...

— Ладно. Под десять, так под десять. Тащи сюда свои бабки. Друг ушел в соседнюю комнату и вернулся буквально через минуту.

— Двадцать тысяч сотенными бумажками. Можешь не пересчитывать. Пиши расписку. И гони какой-нибудь документ.

— А одной расписки мало?

— Мало! С распиской мне за тобой бегать придется. А с документом — тебе за мной. Чувствуешь разницу?

Капитан вытащил красную книжечку пропуска. Который теперь ему был абсолютно не нужен.

— Пропуск сойдет?

— А как же ты на работу?..

— А мне не надо на работу. Я в отпуске. Как раз на месяц. А через месяц мы проведем обратный размен. Идет?

— Ну-ка дай пропуск.

На пропуске была фотография капитана Борца, были печать, штамп и подписи. И было продление до конца следующего года.

— Ладно. Сойдет. Пиши расписку...

Получив столь необходимую ему наличность, капитан залег в берлогу. Ну, или нырнул на дно. Или... Нет, не в смысле, что капитан Борец собирался зарываться в оставленную зверьем нору, чтобы переждать лихое время. Он вообще никуда не собирался зарываться. Житье в охотничьих заимках в далеких сибирских урманах не входило в его планы. Тем более он прекрасно знал, что даже самая большая тайга не спрячет человека надежней самого небольшого города. В тайге человек неизбежно идет к человеку. За хлебом идет, за солью, за боеприпасами. В городе теряется среди народа.

Что и требовалось Борцу.

Ему требовалось исчезнуть из поля зрения людей, которые Должны были его разыскивать. Ненадолго исчезнуть. Пока не уляжется шумиха вокруг происшествия, в котором он принимал непосредственное участие. Вернее сказать, в котором он был одной из ключевых фигур.

Неделя, другая, третья, и у его преследователей неизбежно появятся другие заботы. И тогда он, Борец, сможет выбраться из своего убежища на Божий свет...

Берлога, в которую залег капитан Борец, была достаточно комфортна и состояла из двух комнат, кухни и совмещенных ванной и туалета. И стоила сто баксов. Плюс еще тридцатник за то, что у квартиросъемщика не спросили паспорт, фамилию и род занятий. Просто взяли деньги и дали ключи.

Первое, что сделал капитан, когда залег в двухкомнатную «хрущевку», — отправился спать. Он знал, что разбираться в ситуации по горячим следам — бессмысленно и опасно. «Разбор полетов» не терпит суеты. Вначале надо успокоиться и лишь потом анализировать ситуацию.

Капитан спал десять часов. Но не выспался. Потому что все эти десять часов его мучили кошмары, очень напоминающие недавнюю реальность. Он от кого-то убегал, за ним кто-то гнался. Тот, кто гнался, — догонял. Тот, кто убегал, — никак не мог убежать.

Проснувшись, капитан сходил в ближайший магазин и купил две бутылки водки. Которые одну за другой выпил.

День и следующую ночь капитан спал хорошо. У него болел желудок, его тошнило, несколько раз вырвало, но зато кошмары больше не посещали.

На третий день капитан решил отследить местоположение своего непосредственного начальника Петра Семеновича. Чтобы разузнать, как там сложились дела на даче после его, Борца, первого звонка. Он спустился на улицу и с телефона-автомата набрал прямой, мимо приемной, номер. Телефон молчал. Набрал еще раз. Тот же результат.

Капитан позвонил в приемную. И, изменив голос, спросил:

— Петра Семеновича можно услышать?

Долгая, непонятная пауза. И вместо типичного — «А кто его спрашивает?» нетипичное:

— Его нет.

— А если я позже перезвоню?

— Не перезванивайте. Его не будет. Он умер.

— Что?! Как умер?

— Извините, больше я вам ничего сообщить не могу. Похороны состоятся завтра в двенадцать часов в...

— Погоди про похороны, — сказал Борец своим, хорошо знакомым собеседнику, голосом.

— Кто это?

— Я это. Капитан Борец.

— Ты?!

— Я. Скажи, от чего умер генерал?

— Он застрелился.

— А бойцы? Мои бойцы?

— Погибли при исполнении служебных обязанностей. Похороны завтра в...

Капитан бросил трубку. И пошел в магазин. Брать еще две бутылки водки.

На четвертый день капитан перестал пить и стал думать.

Думать о том, что произошло.

И думать о том, что ему делать дальше.

С прошлым было относительно понятно. Его, теперь уже покойный, начальник генерал Петр Семенович пытался за его, капитана Борца, счет и на его, капитана Борца, хребте въехать в рай. Который, как теперь понятно, размещается в хранилищах швейцарских банков.

Не получилось...

Почему?

По всей видимости, потому, что на его пути встал некто Иванов Иван Иванович. Подозреваемый милицией и через милицию Петром Семеновичем в нескольких, вернее сказать, во множестве убийств. И подозреваемый персонально генералом, что он не просто убийца, а работник ГРУ. В том числе на основании того подозреваемый, что пистолет Стечкина, из которого Иванов застрелил нескольких человек, числился как пропавший несколько лет назад со складов военной разведки.

Короче, что Иванов киллер и бывший или действующий военный разведчик. Суперпрофессионал.

Так это или не так, сказать трудно. Внешний облик Иванова, с которым имел короткое удовольствие познакомиться Борец, свидетельствовал против. Категорически против! Фигура штатского размазни. Лицо — безвольная маска. Но держался хорошо. Очень хорошо! В ответ на вопросы анекдоты рассказывал. Про шкафы и любовниц. И когда по законам военного времени — все равно анекдоты травил. Хотя на вид полный слизняк.

Впрочем, анекдоты — это лирика. Его, Борца, субъективное ощущение. Но есть еще подтверждающие его выдающиеся на ниве киллерства способности, официальные документы. Милицейские документы есть — протоколы, акты экспертиз, допросы свидетелей и прочий фактический материал. Который оспорить трудно. Значит, все-таки профессионал?

В любом случае, кем бы Иванов ни был, он явился главной, если не единственной причиной разворота Петра Семеновича на 180 градусов от таможенной стойки. Иванов просто стоял возле стойки, и этого было достаточно! Что свидетельствует о многом!

Какие силы стоят за этим таинственным Ивановым, тоже загадка. Там, на Агрономической, как он сам признался, — изменник Лукин. А после? В то, что Иванов после гибели командира действует один, на свой страх и риск, Борец никогда не поверит. Стреляет, может быть, сам, но обеспечивают его выстрел, по меньшей мере, несколько человек. Кто-то охраняет, кто-то разведует цель. Что косвенно подтверждается боем на Северной. Там он работал на пару с сообщником. И вместе с ним положил четырех бойцов из подразделения Борца!

А кто, скажите на милость, вытащил Иванова из крепких объятий бойцов Петра Семеновича? И чуть не угрохал его, Борца, когда он бежал с дачи Петра Семеновича? Кто? Покойник Лукин в лице посланных им с небес ангелов-хранителей?

Ни черта непонятно! Кроме единственно того, что Иванов, кем бы он ни был, — на свободе.

Отсюда определяется одно из главных направлений угрозы. Иванов Иван Иванович! Который вряд ли забыл учиненный ему допрос с пристрастием. И постарается найти и покарать своего главного обидчика. Капитана Борца.

Причем одним Ивановым список потенциальных врагов не исчерпывается. Не сможет достать Иванов, дотянутся хозяева Петра Семеновича. Которые дали ему дискеты. Ведь не сам же он их на своем компьютере набил. Где-то взял. У кого-то взял. Рано или поздно эти «кто-то» потянутся за своими дискетами, а дотянутся до его, Борца, глотки.

Ну а если его, по случайности, не найдет Иванов и по недоразумению пропустят владельцы дискет, то непременно разыщет военная прокуратура, чтобы задать несколько вопросов по поводу гибели вверенных ему бойцов.

Ну ты смотри, как все обернулось! Со всех сторон обложили. Куда ни ткнись!

И что из всего этого следует?

Из всего этого следует, что капитану Борцу в этой непростой ситуации разумней и безопасней всего исчезнуть как можно быстрее и как можно дальше. Совсем исчезнуть. Из жизни этой исчезнуть. Уехать куда-нибудь в Тмутаракань, сменить фамилию, устроиться на работу и пожить так несколько, пока о нем все не забудут, лет.

Разумней всего было поступить именно так. И надо было поступить так! Но... мешали лежащие во внутреннем кармане пиджака дискеты. С перечнем иностранных банков и номерами открытых там счетов.

Если ложиться на несколько лет на дно, то дискеты можно смело выбросить в мусорное ведро. Миллионы долларов выбросить! Которые теперь, после панического бегства генерала из аэропорта и после его смерти, по праву прямого наследования принадлежат ему, капитану Борцу.

Впрочем, нет. Не только ему. Есть еще дискеты, похищенные у Петра Семеновича покойным подполковником Лукиным. И переданные Иванову. У которого их, в свою очередь, изъяли какие-то бандиты. Вернее сказать, главный бандит по кличке Шустрый. Если он, конечно, живой бандит, а не блеф Иванова.

А если блеф?

Даже если блеф! Эта информация слишком серьезна, чтобы ее можно было проигнорировать. Дубликат дискет — это потенциальная конкуренция. И вполне возможно — драка на подходах к сейфам. С численно превосходящим Борца противником.

Который то ли есть. То ли нет...

Как можно перепроверить показания Иванова?

Никак...

Впрочем, нет. Можно попытаться. Иванов утверждал, что он выжил потому, что не выжили бандиты. И значит, это происшествие должно фигурировать в милицейских сводках.

По милицейским сводкам исчерпывающую информацию может дать уволившийся в запас и перешедший на работу в органы Шипов. Своему бывшему командиру он, по идее, отказать не должен. Все-таки пять лет в одной лямке.

Капитан Борец быстро собрался, вышел из квартиры и со знакомого телефона-автомата набрал номер бывшего сослуживца.

— Можно мне услышать Шипова?

— И даже увидеть! Здорово, командир!

— Узнал?

— А как же! Как не узнать голос командира, с которым пять лет в одном окопе...

— Слушай, Шипов, у меня к тебе просьба одна.

— Хоть десять.

— Скажи, не было у вас с месяц-полтора назад дела, где бы пострадали несколько, сколько, точно сказать не могу, бандитов?

— Как ни быть — было. Просто бойня какая-то, а не дело. Четырнадцать мертвяков в одном месте.

— Четырнадцать?!

— Ну да. Четырнадцать. Разборка по полной программе. Несколько убиты в рукопашной. Остальные застрелены.

— Так, может, они друг друга...

— В том-то и весь фокус, что нет. Если бы друг друга, то тогда каждый из своего пистолета. А они все — из двух, которых на месте преступления не оказалось.

— А кто убийца?

— Пока не установлено.

— Ну хоть примерно.

— Наши судачат про какого-то киллера-одиночку. Который до того не меньше положил. Только лично я не верю. Это же больше отделения! Это даже по нашим, военным, меркам перебор. Не может один человек ухлопать отделение и остаться живым!

— Спасибо, Шипов.

— Помог?

— Помог.

— Ну тогда звони еще, командир. Этого добра у меня в любое время, в любом количестве. Хоть даже расчлененка. Не интересует расчлененка?

— Нет, расчлененка не нужна. Спасибо.

— Жаль. А то была бы причина встретиться.

— И так как-нибудь. Без расчлененки.

— Ловлю на слове...

Капитан опустил трубку на рычаг.

Значит, не врал Иванов. Значит, это он... И значит, история с исчезновением дискеты не выдумка. И Шустрый не блеф, а реально существующая личность.

А раз так, то он, Борец, не единственный владелец информации по счетам в швейцарских банках. Как минимум, номера счетов знает еще какой-то бандит по кличке Шустрый. И надо либо входить с ним в пай, либо... Либо выводить из пая его.

Здесь входить. И здесь выводить. В границах родного отечества. Потому что там, за границами, это будет крайне затруднительно. Если вообще возможно.

Но до того, как входить в пай или, напротив, не входить, этого Шустрого надо найти.

Как найти?

Где найти?

Где можно найти человека, имеющего вместо фамилии и имени кличку?

Где?..

Да там же и найти! Где информацию из милицейских сводок нашел! И где Шустрого, если он преступник, должны знать как облупленного.

Капитан развернулся и снова подошел к телефону-автомату. И снова набрал знакомый номер.

— Шипов! Еще одна просьба. Узнай, есть ли в городе такой преступник по имени Шустрый?

— Он что, тебя ограбил, что ты его разыскиваешь?

— Вроде того.

— Ну так давай я его найду и растрясу. Я же как-никак теперь милиция.

— Да нет. Не надо. Я сам. Мне бы только узнать, где его можно найти.

— Кто он такой, не знаешь? Блатной, авторитет, «шестерка»? Какая специальность?

— В каком смысле специальность? Гражданская?

— Уголовная. Кто он — щипач, домушник или, не дай Бог, конокрад?

— Не знаю.

— Ничего не знаешь?

— Ничего.

— Ладно. Попробую свериться по нашим архивам. Может, в них что и найдется. А ты перезвони часика так через четыре. Не бойсь, командир, отыщется твой Шустряк.

— Шустрый, — поправил капитан Борец. — Не Шустряк, а Шустрый!

— Ну, значит, Шустрый. Все они шустрые, пока к нам не попадут...

Четыре часа капитан Борец, словно кошка возле миски сметаны, ходил вокруг телефона. Если его бывший однополчанин отыщет координаты бандита Шустрого, то есть шанс... Если нет — то с надеждами на безбедную жизнь можно будет покончить. Дискеты выбросить в первую встретившуюся на пути урну. И уехать куда-нибудь на край земли, хоть даже на Камчатку, для поиска суженой, фамилией которой, взятой при заключении брака, закрыть прежнюю. Короче, вместо Борца стать каким-нибудь Пупкиным. Жить, как Пупкин. Нарожать Пупкиных детей. И лишь через несколько лет решиться высунуть нос из провинции. Вот такая жизнь. Если можно назвать это жизнью. Это еще надо хорошенько подумать, что лучше: сдохнуть Борцом или полжизни мучиться Пупкиным...

Через три часа пятьдесят девять минут капитан набрал номер.

— Ну?

— Что ну?

— Нашел?

— Экий ты нетерпеливый, командир.

— Ну не тяни кота за хвост! Нашел?

— Нашел, нашел. Вот он, файл с твоим Шустрым, передо мной на экране монитора. Родился, женился, сидел, опять сидел... Ну это тебе вряд ли интересно. А что тебе, собственно, интересно? А, командир?

— Его фамилия и имя. Чтобы в адресном бюро место жительства узнать.

— Фамилия его Сушков Александр Михайлович. А что касается адресного бюро, можешь в него не обращаться. Есть у меня его адрес. Зеленый бульвар, 12-47. Прописан он там. Живет или нет — не скажу. А прописан там.

— Кто он такой?

— Он? Не последний в мелкоуголовной иерархии человек. И одновременно «шестерка». Короче, подручный местного Папы. Кто такой в уголовном мире Папа знаешь?

— Догадываюсь.

— Правильно догадываешься. Этот конкретный Папа держит в руках оптовую и розничную торговлю, игорный бизнес кое-что по мелочи. Вплоть до наркотиков и торговли оружием. Твой Шустрый — его правая рука.

— Что же вы их не возьмете, если все знаете?

— А они сами на дело не ходят. Им не по чину. Они на сбор дани своих подручных посылают. Так что у нас на Папу и его ближнее окружение ничего, кроме благодарностей с последних, липовых, мест работ нет. Что тебя еще интересует?

— Еще? Фотографию его можешь мне презентовать?

— Вообще-то не положено, но, учитывая, что ты мой командир...

— Когда?

— Когда угодно. Хоть сейчас.

— Тогда я еду. Скажи адрес.

— Адрес у нас простой. Любой прохожий скажет, если спросишь, где находится городская мусорка...

Глава 14

— Теперь я хочу предоставить слово товарищу... Федору. Следующему приготовиться товарищу Максиму.

Товарищ Федор встал и обвел взглядом присутствующих на собрании соратников. Соратники сидели за тремя составленными в длину столами, накрытыми красной тканью. На столе были часто расставлены пепельницы, заполненные смятыми окурками. Над столом висел низко опущенный розовый абажур, отчего дальние углы комнаты терялись в полумраке, а лица соратников отсвечивали красным. В комнате пахло табачным дымом, потом и типографской краской or стопок разложенных вдоль стен газетных пачек.

— Прошу вас, товарищ Федор.

— Можно вопрос?

— Пожалуйста.

— Сколько минут отводится на сообщение докладчика?

— Я так думаю, согласно порядку ведения собрания, — Сорок минут плюс десять минут на ответы на вопросы. Соратники невнятно загудели. — Ваши предложения?

— Предлагаю не более тридцати минут доклад и пять минут на вопросы.

— Поступило предложение по порядку ведения собрания.

Тридцать минут на доклад и пять на ответы на вопросы. Прошу голосовать именными мандатами. Кто за?

Сидящие за столом люди подняли вверх красные прямоугольные бумажки.

— Кто против? Воздержавшиеся? Принято единогласно.

Согласно принятому собранием решению время доклада сокращается до тридцати минут, время ответов на вопросы до пяти. Прошу занести изменения в регламенте в протокол. Слово для доклада предоставляется товарищу Федору. Прошу вас, товарищ Федор. У вас тридцать пять минут.

Товарищ Федор прошел к торцу стола, встал, положил на красное сукно тезисы доклада, откашлялся.

— Я рад, что сегодня здесь вновь вижу лица своих старых друзей по партии. Вижу испытанных бойцов за дело освобождения рабочего класса и трудового крестьянства от нового ига международного капитала, поработившего нашу с вами страну и наш с вами народ. То, что мы сегодня собрались здесь, вместе, позволяет надеяться, что недалек тот светлый день, когда мы сбросим с народной шеи ярмо лживой буржуазной демократии во имя возрождения светлых идей коммунистического будущего нашей отчизны.

Бурные аплодисменты.

— Тише, товарищи! Тише! — застучал ручкой по графину с водой председатель собрания. — Прошу тишины! Не забывайте, товарищи, в каких условиях проходит наш с вами сегодняшний съезд! Я понимаю и разделяю ваши чувства, но тем не менее прошу соблюдать тишину. Время свободного выражения чувств еще не пришло! Но придет, товарищи, неизбежно! Для демонстрации одобрения наиболее удачных мыслей докладчиков предлагаю имитировать хлопки ладошами.

Участники собрания дружно, но совершенно бесшумно зааплодировали докладчику.

— Прошу продолжать, — попросил председатель.

— Я верю, что идеи коммунизма живы в сердцах наших людей, несмотря на оголтелую пропаганду капиталистического образа жизни, несмотря на разгул безыдейных, буржуазных по своей сути искусства и литературы. Идеи всеобщего коммунистического равенства неискоренимы в душе народных масс. Пока существует классовое разделение общества, особенно в таких извращенных, попирающих человеческое достоинство формах, как у нас, коммунистические идеи не умрут!..

Бурные, бесшумные аплодисменты.

— Выделяя передовые задачи сегодняшнего дня, хочется сконцентрировать внимание присутствующих делегатов на пропаганде и агитации. Только через пропаганду и агитацию мы можем прийти к пониманию широкими массами трудящихся задач текущего момента. Только раздувая и направляя пожар всеобщего недовольства, мы способны уничтожить правящую ныне власть. И правящий ныне класс, разжиревший за счет народа, новой буржуазии. Надо помнить, что наша главная цель — разрушение существующего порядка вещей. Низвержение классов-кровососов. Сегодня, как никогда, актуален и верно звучит лозунг Великой Октябрьской социалистической революции — мир хижинам, война дворцам.

Аплодисменты.

— Определяя наших врагов и наших союзников, хочу сказать, что по одну с нами сторону баррикады — обнищавший русский пролетарий, крестьянство и отдельные, испытывающие материальные трудности представители научной и культурной интеллигенции, а также рядовой сержантский и средний офицерский состав Вооруженных Сил и братские, угнетенные капиталом народы мира. Против нас выступают мировой капитал, поддерживаемая им внутренняя буржуазия, подкармливаемые им государственные чиновники и силовые структуры, генералитет Вооруженных Сил, а также международный сионизм, расизм и национализм. Но всем им, вместе взятым, не сломить станового хребта российского пролетариата. Как бы они этого ни хотели! Я в этом уверен!

Аплодисменты.

— Вторую часть доклада я бы хотел бы посвятить проделанной нами за истекший, с прошлого памятного всем нам, я бы даже сказал судьбоносного съезда, период работе...

— За истекший период было вновь образовано 715 низовых партийных ячеек в Архангельской, Астраханской, Волгоградской, Вологодской и других, согласно приложенному к докладу алфавитному списку, областях. В члены нашей с вами партии принято 5233 человека. Собрано членских взносов на сумму 1240 рублей. Сумма, конечно, небольшая, но надо понимать, что наш потенциальный контингент является наиболее низкооплачиваемым и угнетенным в среднем по России классом. Что взносы им приходится выделять из скудных семейных бюджетов. Так что сумма эта на самом деле свидетельствует о многом.

Кроме того, усилиями центрального аппарата партии в 215 городов сорока субъектов Федерации разосланы листовки и наглядная агитация, объясняющие цели и задачи нашей с вами партии.

Нами налажен тесный контакт с братскими партиями бывших республик СССР и планируется проведение ряда совместных мероприятий.

Более двадцати агитаторов ежедневно направляются в цеха крупнейших в стране фабрик и заводов, а также в воинские части и экипажи Вооруженных Сил и Военно-Морского Флота.

Конечно, наблюдаемая сегодня активность граждан еще недостаточна для коренного перелома в деле борьбы за освобождение рабочего класса. Народ утратил классовое чутье и классовую бескомпромиссность. Я бы даже сказал, слегка обуржуазился в благополучный, с материальной точки зрения, период развитого социализма. Что усложняет задачу наших агитаторов.

Кроме того, активной пропаганде среди широких масс населения препятствует нехватка финансовых средств. С присущей коммунистам прямотой должен признать, что партийная касса пуста. Но должен сказать, что в финансовом вопросе наметилась тенденция к лучшему, и в самое ближайшее время, я надеюсь, ситуация изменится и наша общая касса пополнится деньгами...

Вместе с тем не могу не признать отдельные, имевшие место в нашей работе ошибки и упущения. Центральный аппарат отделен от низовых партийных ячеек. Отдельные руководители оторваны от народных масс и не до конца понимают их насущные проблемы и чаяния. Недостаточно серьезно ведется работа по решению таких больных вопросов, как изготовление печатной продукции и изыскивание новых источников поступления финансовых средств...

Во входную дверь кто-то постучал. Очень настойчиво постучал. И еще раз постучал.

— Там какие-то люди, — доложил прибежавший из коридора охранник.

— Прошу делегатов соблюдать порядок и спокойствие, — шепотом сказал председатель собрания. — В случае тревоги уходить через черный ход пятерками. Там наши ребята, они проведут вас через проходные дворы. Первыми уходят делегаты Самары и Красноярского края. За ними — Урала, Башкирии и Татарии. Спокойно, товарищи! Мы ничего противозаконного не совершили. Мы просто собрались на празднование дня рождения. Только дня рождения...

Делегаты съезда сдернули со столов красную скатерть и поставили на стол вскрытые бутылки водки, стаканы и тарелки с заранее приготовленным салатом.

— Прошу разговаривать, смеяться, рассказывать анекдоты, — попросил председательствующий. — Будьте поестественней. Это все-таки день рождения, а не поминки.

Делегаты разлили водку и выпили. Потом снова налили и снова выпили.

— Петь тоже можно? — спросили делегаты, оживившись.

— Конечно, можно. На дне рождения всегда поют. Откуда-то достали гармошку, растянули мехи и нестройно загорланили:

— Комба-ат ба-а-атяня, ба-а-тяня ко-омба-а-ат... В коридоре о чем-то быстро заговорили голоса. Потом затихли. Хлопнула входная дверь.

В комнату заглянул охранник. Увидел оживленные, раскрасневшиеся лица, самозабвенно орущие: «Ба-а-а-тяня...» Увидел разлитую в стаканы водку и в мгновение ока сметенный салат.

— Все нормально, товарищи. Они просто ошиблись дверью, — успокоил съезд охранник. — Ложная тревога. Но его никто не услышал.

— Товарищи! — застучал вилкой по бутылке водки председательствующий. — Товарищи, внимание! Вернемся к порядку ведения съезда.

Делегаты смяли мехи гормошки, убрали водку, стаканы и пустые тарелки из-под салата и постелили на стол скатерть.

— Можете продолжать, — обратился председатель к докладчику. — Вам согласно регламенту осталось пять минут. — Я прошу дать мне дополнительные десять минут. — Поступило предложение дать докладчику дополнительных десять минут. Другие предложения есть?

— Есть. Предлагаю не давать. И еще предлагаю в связи с поздним временем и нездоровой криминогенной обстановкой прения не проводить. Нам еще домой добираться.

— Голосуем. Кто за то, чтобы оставить регламент без изменений и исключить из повестки съезда прения, прошу поднять мандаты. Единогласно. Прошу докладчика продолжить доклад. В рамках принятого ранее регламента.

— Тогда буквально несколько слов. Я рад, что мы сегодня здесь собрались. Что не оставили нашу страну и наш народ в трудную историческую минуту. То, что мы сегодня здесь собрались, свидетельствует о том, что дни диктатуры демократов сочтены. Заключая свой доклад, хочу повторить известный всем нам лозунг. С которым мы победили фашизм и восстановили разрушенное народное хозяйство и который не утратил своего великого значения и сегодня. Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!

— Ура! — тихо воскликнули делегаты, вставая.

— Предлагаю завершить наш съезд песней «Интернационал», — предложил докладчик. — Только шепотом, товарищи.

Шепотом.

«Вставай проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов... — бесшумно сипели делегаты. — ...До основанья, а затем... Кто был ничем, тот станет всем!»

— Спасибо, товарищи, за ваш гражданский подвиг, — поблагодарил председательствующий. — Расходитесь, товарищи, по одиночке и группами по два-три человека с интервалами в три минуты. О следующем съезде мы известим вас особо.

— А водку можно взять?

— Какую водку?

— Которая осталась?

— Ах, водку? Водку берите. Можете считать ее партийным поощрением. Всю берите. И еще там, на кухне, два ящика...

Когда довольные партийной наградой делегаты разошлись, докладчик и председатель устало сели за пустой, покрытый кумачом стол. И разлили последнюю не унесенную бутылку водки.

— Уже слышал?

— О чем?

— О том, что Петр Семенович застрелился.

— Что? Когда?!

— Четыре дня назад. А узнали мы только сейчас. В день похорон.

— От кого узнали?

— От того, кто с ним общался. От нашего имени. И под нашими именами. Кто для него был ты и я в одном лице. Он собирался с генералом на очередную встречу — и на тебе.

— Почему он застрелился?

— Не знаю. И никто не знает.

— Он же должен был буквально на днях ТУДА лететь.

— Должен был, да не вылетел. В последний момент, буквально в аэропорту, передумал. И вообще вся эта история очень темная.

— Да, дела...

— Дела как сажа!..

— Хуже всего то, что с его смертью оборвалась связь с организациями, которые он курировал на местах...

— Да были ли они, эти организации? Поди, крутил генерал. Головы нам крутил. Ни один запрос, посланный в наши низовые ячейки, не подтвердил его работы на местах. Значит, были только обещания, а не работа.

— А под что же он тогда все данные ему деньги растратил?

— Под то самое, под что все тратят! Не испугался он, видно, суровых разговоров с ним нас с тобой, в не нашем лице.

— Так это получается, что на местах...

— Да ладно ты, с низовыми ячейками. Их мы сами как-нибудь организуем. А вот что с деньгами делать? Ведь все западные деньги были завязаны на него. И все те, что были у нас, были тоже завязаны на него. Были — и сплыли.

— И что теперь?

— Не знаю. Наверное, надо нового человека искать. Чтобы деньги вызволять. Иначе наша партийная касса прикажет Долго жить. И наше движение вместе с ней.

— Так, может, лучше нам самим попробовать? А, Прохор?

— Что самим? Деньги получить самим?

— Ну да, деньги.

— Деньги получить не великая проблема. Только что с ними дальше делать? Как их унести так, чтобы никто не заметил. Как от охотников до чужого золота защитить, если все-таки они о нем прознают? Как через границу такую уйму деньжищ переправить и здесь, в России, от воров уберечь? Ты знаешь как?

— Честно говоря, нет.

— И я не знаю. Я только знаю, где они лежат. И знаю, что они нам нужны. Нет. Без специалиста нам не обойтись. Тем более что мы не знаем, отчего Петр Семенович вдруг от поездки отказался и в тот же день пустил себе пулю в лоб. Какая в том причина? Ничего мы не знаем о той причине! И пока не узнаем — шага в сторону денег делать нельзя! А узнать правду мы без специалиста опять-таки не сможем. Ничего мы без него не сможем. Только разве еще один съезд провести. Не справимся мы без помощника. Нужен нам человек, который мог бы распутать это дело до конца, мог бы добыть деньги и при этом не болтал бы лишнего.

— Где ж такого найти, чтобы и мог, и не болтал? Если Петра Семеновича не без труда отыскали...

— Не знаю где. Но найти надо!

— Может, снова спросить людей, которые рекомендовали нам Петра Семеновича?

— Нам рекомендовал его тот, кто с ним работал! И кто мне обо всем сообщил.

— Ну? Ведь ты его хорошо знаешь. Ваши кабинеты рядом были.

— Знал хорошо.

— Почему знал?

— Потому что, сказав о Петре Семеновиче, он еще сказал, что раз генерала больше нет, то нет и его. Что в игры, пахнущие кровью, он больше не играет. Так что теперь искать, с кем работать, и общаться с тем, кого мы найдем, придется нам лично. Уже без всяких подставных лиц и конспирации.

— Если мы, конечно, найдем...

— Найдем! Потому что если мы никого не найдем, то нашу лавочку придется закрывать. Грош цена партии, которая не может для самой себя найти деньги. Если для себя не может, то как для целой страны, на которую претендует, найдет0 А если не найдет, то чем она для народа той страны лучше тех, кто сейчас ими управляет? Иосиф миллионами людей и миллиардами рублей ворочал. Хрущ деньги, чтобы в космос человека запустить, нашел. Брежнев БАМ построил. А мыс тобой лишней тысячи долларов найти не способны! Тоже мне, генеральные секретари!

Короче, давай все дела побоку и давай искать. Человека искать. Без которого нам не иметь денег и, значит, не иметь власти. Без которого всем нам, как Петру Семеновичу, лучш6 пулю в лоб пустить...

Глава 15

— Ну что, готовы?

— Готовы.

— Тогда не тяните, приступайте. Показывайте нам своего супермена, — поторопил майор Проскурин, поглядывая на часы. — Готов ваш супермен?

— Готов, — не очень уверенно сказал один из инструктора — Насколько это было возможно — готов.

Инструкторы заметно нервничали. Инструкторам предстояло докладывать результаты своих почти четырехнедельных усилий. Которых было не так чтобы очень...

— Ну что вы мнетесь, как барышня перед потенциальным женихом? Скажите хоть что-нибудь, наконец.

— К сожалению, исправить характерные для курсанта дефекты за такое короткое время нам не удалось.

— Какие дефекты?

— Вялую реакцию, почти полное отсутствие мышечной массы, повышенную чувствительность к физической боли...

— Кричит?

— Кричит.

— И глаза зажмуривает?

— Зажмуривает. Конечно, уже меньше, но зажмуривает.

— Он хоть чему-нибудь научился?

— Вообще-то многому научился.

— Тогда показывайте.

— Начинать с шестого упражнения?

— С какого хотите, с такого и начинайте, — махнул рукой майор Проскурин. — Только быстрее начинайте!

Старший инструктор отдал соответствующие команды. В тир в сопровождении инструктора по стрелковому делу вышел Иван Иванович. С большим черным «дипломатом» в руке:

— Упражнение номер шесть! — громко объявил инструктор. — Приступить к исполнению.

Иван Иванович положил «дипломат» на колено, открыл замок, распахнул створки. В «дипломате», в специальных углублениях лежали части винтовки. Иван Иванович вытащил чёрный вороненый ствол, воткнул его в специальный паз, повернул до щелчка, пристегнул приклад, прикрутил оптически прицел...

Движения его были уверенные, быстрые и четкие. Словно он собирал эту винтовку десятки раз. На самом деле он собирал эту винтовку сотни раз. Потому что десятков для него оказалось мало.

— Готово!

— Не готово, а сборку закончил.

— Сборку закончил!

— Сорок пять секунд, — доложил инструктор время.

— Это хорошо или плохо? — спросил майор.

— Для данного типа оружия вполне прилично.

— Дальше, — разрешил майор.

Иван Иванович воткнул в винтовку магазин, мягко передернул затвор, припал глазом к окуляру прицела, очень медленно и плавно обрисовал стволом винтовки справа налево и сверху вниз восьмерку и на несколько секунд замер, уперев оружие в предполагаемого противника. Самым последним жестом Иван Иванович прихлопнул по ложе винтовки ладонью и, подняв руку, показал согнутые кольцом большой и указательный пальцы.

— Упражнение закончил!

— Что это он? — удивился нерегламентированному при изготовке оружия жесту майор.

— Это как бы сказать, — слегка замялся инструктор, — это у нас так всегда старший лейтенант Митрохин делает. Когда заканчивает сборку.

— Зачем делает?

— Да так, выпендривается. Он боевик западный смотрел. Там один снайпер после выстрела...

— А при чем здесь старший лейтенант Митрохин?

— Старший лейтенант Митрохин при обучении курсанта выполнял роль наглядного пособия... Ну, в смысле курсант копировал действия Митрохина, который выполнял упражнение номер шесть.

— И вот это тоже? — показал майор согнутые кольцом пальцы.

— Так получилось...

— Ладно, поехали дальше.

Дальше гражданин Иванов Иван Иванович «срисованными» с других бойцов жестами вытаскивал из заплечной кобуры пистолеты. Разбирал-собирал пистолеты. Взводил пистолеты. Выцеливал предполагаемого противника. Менял обоймы. Убирал пистолеты обратно в кобуру. Затем собирал, разбирал, заряжал, взводил, изготовлял к стрельбе более тяжелое вооружение — карабины, автоматы, пистолеты-пулеметы...

В целом убедительно разбирал и изготовлял к стрельбе. Вот только иногда забывал снять с предохранителя.

— В принципе ничего, — оценил манипуляции курсанта майор. — А со стрельбой как?

— Гораздо лучше, чем раньше, — доложил инструктор. — Но все равно плохо.

— Очень плохо?

— Нет, просто плохо.

«Просто плохо» было значительным, в деле обучения Ивана Ивановича снайперскому делу, прогрессом.

— Покажите.

Ивану Ивановичу передали автоматический пистолет с полностью снаряженным магазином.

— Приготовиться к стрельбе!

Иван Иванович выдвинулся к барьеру, развернулся боком, для большего упора отставил назад ногу, медленно поднял вверх, зафиксировал правую руку, задержал дыхание и плавно, как учили, нажал на спусковой крючок.

— С предохранителя сними! — чуть не плача, напомнил инструктор.

— Ах, ну да...

Выстрел!

Выстрел...

— Есть! — радостно сообщил инструктор. — Есть попадание в мишень!

— Чему вы его еще научили?

— Упражнению номер восемнадцать. Стрельба с двух рук с приближением к объекту.

Это было именно то упражнение, которое так любил и так удачно применял Иванов в реальных боевых условиях.

— Правда, должен предупредить, что упражнение еще недостаточно отработано...

— Не надо предупреждать. Показывайте номер восемнадцать...

Иванову вручили два пистолета, подвели к огневому рубежу и открыли барьер.

— Время!

Выставив вперед пистолеты, прыгая из стороны в сторону, покачиваясь корпусом и стреляя на ходу, Иванов побежал к мишеням. Бежал он очень эффектно. Потону что в точности так, как в этом же тире, сутками напролет, бегали перед ним бойцы спецназа.

Пистолеты клацнули затворами.

— Ну? — спросил майор.

Инструктор, осматривавший результаты стрельбы через подзорную трубу, покачал головой.

— Плохо учите! — недовольно сказал майор.

— Но он...

— Ладно. Пошли дальше. В спортзал пошли. Многочисленные инструкторы, понурив головы, потянулись к выходу из тира.

В спортзале Иванова поставили на татами и выпустили нескольких спарринг-партнеров.

— Упражнения от номера семь до номера девятнадцать. А потом двадцать второе. Начали!

Бойцы в кимоно подбегали к Иванову и, изобразив замах, падали под разящими ударами в переносицу, горло и пах. Согнувшихся от боли противников Иванов «добивал» ударом ребра ладони в основание черепа. Его удары были точны и красивы. Уже через пару минут Иванов был буквально завален телами поверженных им врагов.

Но все же двое недобитых нападавших исхитрились выбраться из кучи, выхватить и направить на Иванова пистолеты.

— Стоять! Руки вверх! — заорали они.

— Стою! — сказал Иванов. И поднял руки. Но когда к нему подошел один из бойцов, резко сдвинулся с траектории выстрела, ударил его в голень, перехватив за дуло, вырвал пистолет и произвел выстрел во второго нападавшего.

— Это было двадцать второе, — похвастался инструктор.

— Эффектно, — оценил майор Проскурин. — Очень эффектно! А как насчет действенности ударов?

— Но вы же приказывали в первую очередь обращать внимание на их техническое исполнение.

— Но он хоть сможет постоять за себя?

— В драке с хулиганами — да. С профессионалами — нет. Мы уже докладывали, что у него недостаточная мышечная масса и повышенная чувствительность к физической боли...

— Это я слышал...

Вечером майор Проскурин докладывал итоги проверки генералу Трофимову.

— В целом результаты неплохие. Можно даже сказать, что результаты превзошли наши худшие ожидания. Иванов достаточно уверенно чувствует себя в обращении с оружием, неплох в спарринге.

— Пистолеты из рук при выстреле больше не роняет? — перебил генерал.

— Не роняет. И вообще, к «железу» более-менее привык. Снаряжает оружие и изготавливается к стрельбе очень профессионально. Даже некоторые специфические жесты перенял.

— Какие?

Майор продемонстрировал собранные в кольцо пальцы.

— Это что, из кино, что ли? — спросил генерал.

— Так точно. Из какого-то западного боевика.

— Супермен значит?

— На первый взгляд — да.

— А на второй? Если вдруг кто-нибудь на него второй раз взглянет? Так сказать, надумает копнуть поглубже.

— Поглубже не рекомендуется.

— Кем не рекомендуется? Тобой?

— В принципе не рекомендуется...

— А ведь копнут. Непременно копнут. Рано или поздно — копнут. И тогда... он у тебя хоть в мишени-то попадает?

— Иногда.

— Что значит «иногда»?

— Иногда — это значит изредка, товарищ генерал. Но ведь задача делать из него снайпера не ставилась...

— Может, его еще поднатаскать? Недели две.

— Инструкторы утверждают, что дело не во времени. Что он не обучаем в принципе. Говорят, есть такие люди, которые не способны к стрельбе. Ну как лишенные слуха — к музыке.

— Не повезло нам с «объектом».

— Так точно!

— Давай так, майор, натаскивать его все-таки пусть продолжают. Как тех зайцев. А ты пока подумай, как можно ему подмочь. Ну чтобы его легенду поддержать. Чтобы ни со второго, ни с третьего взгляда... Понял меня?

— Никак нет. Не вполне. Как можно поддержать его легенду, если он не способен ни к рукопашному бою, ни к стрельбе? Если любой профессионал, когда дойдет до дела...

— Не знаю как! Это твои проблемы — придумать «как» Придумать и доложить начальству. Мне доложить! И как можно скорее доложить! Обязательно доложить. Потому что нам с тобой, Степан Степанович, хода назад нет. Слишком много на этого Иванова завязано. Ну просто все на него завязано! Нельзя нам его потерять! Никак нельзя...

Глава 16

Корольков Илья Григорьевич, известный его окружению не как Корольков, а как Папа, пребывал в раздумьях. Вообще-то он думал редко, так как гораздо чаще, прежде чем думать, — действовал. Но сегодня был другой случай. Особый случай. Сегодня речь шла не о снятии дани с оптового рынка или сети фирменных магазинов. Сегодня речь шла о гораздо большем — о бабках, лежащих в иностранных банках. Тут действовать раньше, чем думать, себе дороже выйдет.

Чьи бабки лежали на счетах в иностранных банках, Папу интересовало меньше всего. Если партии — пусть будут партии. Лишь бы были. И лишь бы достались Папе, а не кому-нибудь другому.

Папа давно бы вытащил эти деньги, если бы не происки Иванова, который, похоже, тоже до бабок не дурак. И если бы не трупы «быков», которых тот «зажмурил» один — четырнадцать. И за которых Папе пришлось отстегивать на памятники, отстегивать родственникам покойников и отстегивать за банкет в конференц-зале УВД. Ну да главное теперь, братва, отобедавшая в ментовке, успокоилась, и можно начинать подтягивать узду, чтобы покрыть случившуюся растрату. Из-за него случившуюся. И из-за Иванова.

Пора возвращать назад деньги и возвращать власть. И лучше всего возвращать власть, возвращая деньги. Это самая удобная, потому что убивающая двух зайцев, схема.

— Шустрого ко мне! — распорядился Папа прислать к нему его помощника. — Через полчаса.

— Через полчаса он не успеет. Он на уик-энде.

— Где?!

— В лесу, шашлыки жарит.

— С девками?

— Не знаю.

— Передайте Шустрому, чтобы через полчаса был здесь. Если больше чем через полчаса, может не приезжать!

Подтягивать братву следовало начинать с бригадиров и тех кто командует бригадирами. Удар по ним множится слухами и вызывает уважение. Разборка с рядовым «бычком» исчерпывается «бычком».

Желающий наказать нашкодившую кошку глупец — наказывает кошку. Желающий наказать кошку умник — наказывает хозяина. А кошка получит свое от хозяина.

— Шустрый. Папа хочет видеть тебя через полчаса. Папа рвет и мечет, — сообщили Шустрому по мобильному телефону — Папа говорит, что если не через полчаса, то уже не надо.

Шустрый убрал телефон и бросился к машине.

— А как же шашлыки? — хором пропела толпа голодных девиц, столпившаяся возле горячего мангала.

Но Шустрый их не слышал. Его на поляне уже не было. Через полчаса, запыхавшийся и взмыленный, Шустрый постучал в заветную дверь.

— Звал, Папа?

— Не звал бы — не пришел. Дело у меня к тебе есть. Шустрый изобразил на лице почтительное внимание.

— Скажи бригадирам, что с сегодняшнего дня расценки меняются. Что налог поднимается вполовину. Всем поднимается — оптовикам, барыгам, фирмовым.

— Вполовину много будет. Папа. Сейчас в торговле застой. Даже барыги плачут. Говорят, концы с концами свести не могут. Хотят тебя просить сбросить с налога четверть. А тут вдруг рост вполовину! Они могут психануть и отказаться платить.

— А ты надави!

— Могут пойти к ментам. Сбросить бы. Папа...

— Я сказал — вполовину. Кто пойдет к ментам — порежьте, чтобы другим неповадно было. У кого живых денег нет — берите товаром.

— Боюсь, Папа, что...

— Не того ты боишься. Ты одного только должен бояться. Моего гнева должен бояться.

— Папа! Ты меня не так понял...

— Хватит базлать! Пойди и скажи, что я велел. А потом пойди и собери первые деньги. Лично сам собери. Чтобы пример показать, как это надо делать...

— Иду, Папа.

— Стой. Я еще не все сказал. Я еще не сказал главного.

— Слушаю, Папа.

— Подбери из своих «бычков» тех, что посмышленей. Которые хотя бы школу закончили. Есть такие?

— Обижаешь, Папа. У нас все со средним образованием Десять с техникумом. Трое с высшим. Пять мастеров спорта.

— У тебя что, олимпийская сборная? Откуда ты их взял?

— На улице подобрал. Возле мебельного магазина.

— Возле мебельного?

— Они шкафы подряжались носить. За копейки. А я другую работу предложил. Высокооплачиваемую. И по их профилю.

— Ладно. Спортсмены так спортсмены. Они или кто-нибудь еще из твоих языки знают?

— Не спрашивал.

— Спроси. Если нет — придется подучить.

— Папа, неужели...

— Прикуси язык. Если не хочешь, чтобы я его вырвал. То, что я знаю и ты знаешь, касается только тебя и меня.

— Но братва тоже...

— Ту братву, что знала, Иванов зажмурил. А остальные за золото не знают.

— Папа, значит, все-таки!..

— Я все сказал. Иди... За деньгами иди. И без денег не возвращайся...

— Через полчаса! Всех! Если опоздают, пусть уже не приходят! — продублировал приказ Папы Шустрый. Но уже для тех, над кем власть имел он.

Через полчаса бригадиры были у него. Кроме одного. Этот один опоздал на пять минут.

— Ты опоздал, — сказал ему Шустрый. — Пойдешь в бригаду Ломового. Возьмешь на себя киоски на Заречном рынке и на «пятачке» возле парка.

— Ты что, Шустрый? Какие киоски?! Я бригадир! — возмутился опоздавший бригадир.

— Уже нет, — покачал головой Шустрый. — Ты опоздал на пять минут.

— Ты что, стал козырным? — с угрозой в голосе спросил опальный бригадир. — Не пускай пыль в глаза! Ты такой же, как мы. Только к Папе ближе. Не тебе решать, кому где быть.

— Не мне. Папе, — тихо сказал Шустрый. — Папа сказал за порядок. Папа сказал, что с бардаком пора кончать. И еще сказал, что дань повышается вполовину. Со всех. И с барыг, и с фирмовых.

Бригадиры напряженно переглянулись.

— Такие бабки они не дадут. Удавятся, а не дадут.

— Смотря как просить.

— Все равно не дадут. Они пустые. Они просили сбросить на четверть.

— Я знаю. Но Папа сказал поднять наполовину. И начинать собирать сегодня. Сейчас. Значит, сейчас и пойдем.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Бригадиры неохотно поднялись и двинулись к выходу, переговариваясь на ходу насчет того, что барыги так просто бабки не сдадут и что будет большая буза и, возможно, придется пускать кому-то кровь.

— Лысый, Дылда, Гундосый, Татарин, остаетесь здесь, — сказал Шустрый.

— Почему остаемся?

— Папа сказал. У вас своя работа будет.

— Какая?

— Французский язык изучать.

— Ха-ха-ха! — заржали в голос бригадиры. — Ну Шустрый, как скажет...

Зря, между прочим, заржали. Потому что Лысому, Дылде, Гундосому и Татарину действительно предстояло изучать французский язык. По ускоренному методу. Причем не сомнительному Илоны Давыдовой, а по очень действенному методу Королькова Ильи Григорьевича. По кличке Папа.

— Сколько вы берете за час занятий? — спросил зам Папы по финансовым и деликатным вопросам найденную по объявлению в газете преподавательницу французского языка.

— Дело в том, что я высококвалифицированный специалист. Я преподавала много лет в вузах. Кроме того, я не могу опускать расценки ниже существующих. Меня не поймут мои коллеги по цеху.

— Сколько?

— Тридцать. За час.

— Долларов?

— Что вы?! Конечно, нет! Конечно, рублей.

— Хорошо, мы будем платить вам сто рублей.

— В час?!

— В час.

— Но это слишком дорого. Я боюсь...

— Дело в том, что у нас трудный контингент. И когда вы с ним столкнетесь, названная сумма не покажется вам большой.

— Трудные ученики?

— Очень трудные.

— Второгодники?

— По-разному. Кто второгодник, а кто и того больше.

— Какова предполагается, интенсивность обучения? То есть я хотела спросить, сколько предполагается часов?..

— Двенадцать.

— В неделю или в месяц?

— В день.

— В день?!

— Да, в день. Это должен быть очень интенсивный курс. Который позволит заговорить вашим ученикам через две-три недели.

— Через две-три недели заговорить невозможно!

— Почему?

— Потому что невозможно заставить ученика заниматься по двенадцать часов в сутки. Он просто-напросто откажется.

— Эти не откажутся. Эти будут заниматься столько, сколько надо.

— И все равно я не возьму на себя ответственность...

— Хорошо. Если вы считаете, что не справитесь, мы найдем другого преподавателя...

— Вы меня неверно поняли. Я могу попробовать, но нет никакой гарантии...

— Если ваши ученики заговорят через две недели, мы удвоим ставку. То есть вы будете получать в час не сто, а двести рублей.

— Когда приступать к занятиям?

— Сегодня. Сейчас.

— Но я... Но учебники, пособия... Наконец, ученики.

— Ученики ожидают вас в соседней комнате. Все учебники, которые вам необходимы, мы привезем через двадцать минут. Что еще?

— Больше ничего.

— Тогда прошу в класс...

— Здравствуйте, — приветствовала своих новых учеников учительница. — Как вас зовут?

— Это Дылда, этот вон Гундосый, тот Татарин, — представил своих «одноклассников» Лысый. — Ну и я — Лысый.

— Как вы сказали? — растерялась учительница.

— Дылда, Гундосый, Татарин и Лысый, — повторил Лысый. — Чего тут еще непонятно?

— Это, так сказать, клички? — переспросила учительница.

— Ну?

— А как ваши имена?

— Чего?

— Имена.

— Нас как зовут? — спросил Лысый.

— Меня Серый. Гундосого Колян. Татарина — Абдула.

— Меня Жора зовут, — поправил Татарин.

— Один хрен — Абдула. И вообще, кончай, ворона, гонять порожняк, пора уже делом заниматься...

Учительница схватилась за лицо и выбежала вон.

— Они, они... — пыталась она сказать хоть слово заму Папы по финансам.

— Ну что еще они?

— Они по кличкам. И назвали меня... назвали вороной.

— И что?

— Но это оскорбление!

— Никакое это не оскорбление. Это на их языке рассеянная женщина. Не кошелка какая-нибудь.

— А что такое кошелка?

— Это не вы.

— Но все равно. Они так странно выражаются. И вообще...

— Я же предупреждал, что контингент будет непростой. И что сто рублей за их обучение немного. Впрочем...

— Нет, я все понимаю. Но нельзя ли...

— Хорошо. Я помогу вам. Больше они выражаться не будут. Когда учительница вернулась в «класс», там было уже пять учеников. Пятый выглядел хуже предыдущих четверых вместе взятых.

— Слышь, училка, меня Юрист прислал, чтобы эти Васи с парашютами тебе мозги не пудрили.

— Вы кто?!

— Я? Я Лось Рваный. Да ты, училка, не дрейфь. Если эти фраера дешевые еще будут базлать и будут лезть на рога, я им уши пообтесываю, а мало будет, очки опишу или вообще вглухую заделаю...

— Что-о-о?

Первый урок пришлось отложить на день. Но только на день...

— Здравствуйте, — опасливо поздоровалась учительница при новой попытке войти в «класс».

— Здравствуйте, Зинаида Ивановна, — нестройно приветствовали ученики свою учительницу, опасливо косясь на сидящего в стороне Рваного Лося.

— Bon jour, — еще раз поздоровалась учительница по-французски. — Asseyez-vous.

— Чего это она? — удивились между собой ученики.

— А ну тихо, малахольные! — прикрикнул Лось.

— Это я по-французски сказала «здравствуйте» и разрешила сесть.

Ученики плюхнулись на стулья.

— Мослы подберите, — предложил Лось. Ученики втянули под стулья ноги.

— Французский язык — это язык великой нации... — начала свое вдохновенное вступление Зинаида Ивановна.

— Какой нации? — перебил ее Гундосый Колян.

— В каком смысле «какой»? — не поняла учительница. — Естественно французской... нации. Если французский язык.

— А-а.

— Тогда давайте начнем сразу с алфавита, — печально сказала учительница. — Во французком алфавите двадцать шесть букв... Повторяйте за мной... Еще раз... Еще... А теперь попытайтесь сами. Еще раз... Еще... Но ведь это так просто! Ведь букв всего двадцать шесть. Ну я прошу вас! Напрягите память. Ну?.. — Нет. Безнадежно! Татарин снова споткнулся на четвертой букве, Лысый и Гундосый — на пятой. Дылда дотянул до шестой.

— Ну неужели это так трудно, запомнить несколько букв? — сокрушалась учительница. — Неужели вам неинтересно изучить один из самых красивых языков мира?

Ученики незаметно переглядывались, перемигивались блудливо усмехались друг другу. Достала их эта училка и её язык.

— Вы че, точно никак не можете запомнить? — участливо спросил Рваный Лось.

— Не-а. Ну падлы будем!

— Папа сказал, что, если вы, фраера драные, не выучите язык за две недели, он вам кишки на вертел намотает.

— Чей папа? — удивилась учительница. — Его папа?

— Их Папа. Их общий Папа.

— Они разве братья? — поразилась учительница внешнему несходству своих учеников.

— Ага. Братья. Вы, Зинаида Ивановна, пока покурите. А я с ними алфавит выучу.

— Вы?!

— Я.

— Вы знаете французский язык?

— Я? Не-а. Но я знаю, как этих фрае... я хотел сказать учеников, учить. Вы идите. А через полчаса приходите...

— Ну я не знаю... — сказала учительница. — Но если вы настаиваете... Тогда я пока схожу пообедаю...

— Идите, идите, Зинаида Ивановна.

Через полчаса Зинаида Ивановна вернулась и была немало удивлена. Алфавит у нерадивых учеников просто отскакивал от оставшихся целыми зубов.

— Как вы смогли?! Так быстро? И почему... почему у них лица такие?.. Такие опухшие...

— Упали они, Зинаида Ивановна.

— Упали мы, Зинаида Ивановна...

— Как упали?.. Так, может, в больницу... А то вдруг...

— Не надо в больничку, — сказал Рваный Лось. — Им некогда в больничку. Они это, заниматься хотят.

— Ага, ага, — согласно закивали головами ученики. — Не надо больницу. Давайте лучше учиться.

— Ну раз вы так... Раз вы так хорошо усвоили французский алфавит, давайте запомним, как звучит по французски слово «мама».

Ученики с великим вниманием выслушали слово «мама» по-французски и с не меньшим энтузиазмом стали его запоминать...

Нет, все-таки методика Папы — это вам не какая-то там Илона Давыдова. По методике Папы язык выучить можно гораздо быстрее и гораздо лучше. Причем даже если очень этого не хочешь...

Глава 17

Человек, который не был собой, а был товарищем Прохором и товарищем Федором и в своем лице, но в их содержании общался с генералом Петром Семеновичем, вгоняя его в холодный пот своим уверенным видом и своими многозначительными речами, — на самом деле был никто. Совсем недавно бывший кем-то.

К его сожалению, пик его карьеры пришелся на начало великих партийных потрясений, и столь удачно начавшаяся партийная карьера мгновенно провалилась в тартарары. Вместе с выслугами, привилегиями, должностными перспективами личным кабинетом, который располагался рядом с кабинете Федора.

Человека, который не был собой, звали Константин Константинович.

Первое время Константин Константинович пытался держаться на плаву, веря в свою удачу и в то, что ему рано или поздно повезет в новом времени. А если не повезет в новом, то тогда непременно вернется старое. Вместе с его, на Старой площади, персональным кабинетом.

Но время уходило вперед и никак не хотело возвращаться и возвращать кабинет. И с новыми перспективами было как-то не очень. Работы находились и тут же терялись. Подработки приходили и мгновенно уходили. Возможно, потому, что Константин Константинович никогда не работал. Ни по одной, которой можно зарабатывать на насущный хлеб, специальности, Его работа была — сидеть. На стуле в своем кабинете, в президиуме областного пленума, в приемной секретаря. Сидеть, сидеть и сидеть...

В наступившие времена за умение просто сидеть не плати Вернее, не платили ему. Тем, кто вовремя успел перетащить свой зад с коммунистического кресла на демократическое платили очень хорошо. То есть много больше, чем раньше.

Но Константин Константинович веяний нового времени не почуял, пересесть не успел, и теперь воронка хронического невезения, в которую он попал, засасывала Константина Константиновича все глубже и глубже. И стало уже казаться, что выхода из все более бедственного положения нет.

Но однажды ему повезло. Совершенно случайно повезло. А может, не случайно. Ему позвонил его старый приятель по ЦК партии, у которого персональный кабинет был рядом с его персональным кабинетом и с которым они тысячи раз встречались в партийном буфете, в партийной столовой и в президиумах. Коллега по партии предложил ему свою помощь и сразу предложил временную работу. Работу, о сути которой никто, кроме них двоих, не должен был знать. Потому что она была связана с возвращением в страну финансовых средств, накопленных на секретных цековских счетах.

Константин Константинович согласился. И как показало скорое будущее — опрометчиво согласился. Не прошло и недели, как он понял, что попал в очень скверную историю. В которую было нетрудно войти, но практически невозможно выйти. Его бывший друг по партии и его друзья были очень серьезными людьми. Людьми, с которыми шутить было невозможно, потому что опасно. Они принадлежали к той ветви партийного аппарата, которые всегда знали, что они хотят. И теперь знали, что хотят.

Теперь они хотели присвоить деньги партии.

Бывшего коллегу по партии звали Юрий Антонович.

Самым первым заданием Константина Константиновича, которое поручил ему Юрий Антонович, было найти еще одного их соседа по цековскому этажу. Потому что он и его идейные соратники по новой партии тоже собирались изъять из швейцарских банков партийное золото. И собирались с его помощью реставрировать в стране развитой социализм.

Самое неприятное, что они откуда-то взяли номера секретных партийных счетов. Вполне возможно, что они их взяли оттуда же, откуда взял совершенно безыдейный бывший партиец, а ныне коммерсант Юрий Антонович.

Интересы бывших соседей по кабинетам пересеклись. На наследстве коммунистической партии Советского Союза.

Идейных коммунистов в их неудержимом стремлении овладеть деньгами партии надо было остановить. Любым путем остановить! Потому что два получателя одной и той же суммы, возле одного и того же окошка кассы — слишком много.

Остановить идейных партийцев поручили Константину Константиновичу.

В виде своего первого партийного взноса он принес новым коммунистам подброшенного ему Юрием Антоновичем генерала Петра Семеновича, который должен был мечты о Деньгах направить в русло конкретного дела. Контакты с генералом были возложены на него обеими сторонами сразу.

Так у Константина Константиновича началась очень непростая и очень утомительная двойная, вернее даже, четверная жизнь. Для себя самого он был одним, для Юрия Антоновича другим, для идейных партийцев третьим, для Петра Семеновича четвертым. И в каждом случае он был разный.

Партийцы считали его своим. И через него считали своим Петра Семеновича. Хотя он и через него Петр Семенович были людьми Юрия Антоновича.

Петр Семенович считал его чуть ли не главным партийцем и боялся до колик. Хотя Константин Константинович не был главным, не был партийцем и лично сам не представлял никакой угрозы.

Юрий Антонович, как подозревал Константин Константинович, считал его абсолютным никем и тоже запугивал до судорог своим уверенно раздающим приказы голосом.

В свою очередь, Петр Семенович тоже был никем. Потом что постоянно находился под колпаком Юрия Антонович! водившего дружбу с одним его начальником. В этом раскладе Петр Семенович был обыкновенным попкой, который раздувал щеки, произносил грозные речи, а на самом деле не мог сделать ни единого неподконтрольного шага. Все его очень серьезно подготавливаемые сборы были смешны и несуразны. Генерал был абсолютно безопасен. До момента, когда в дело вмешался случай. Вмешался подполковник Лукин, в один прекрасный день укравший дискеты с номерами счетов, переданные генералу идейными партийцами.

Само по себе похищение дискет истинных хозяев Константина Константиновича нимало не обеспокоило, потому что эти дискеты были не дискетами партийцев, а подмененными Юрием Антоновичем. И те цифры, что на них были записаны, близко не соответствовали реальным. А вот те, что были на изъятых дискетах идейных коммунистов, абсолютно совпадали!

Обеспокоились хозяева Константина Константиновича совсем другим — возможной утечкой информации о самом существовании дискет, которая рано или поздно могла дойти до ушей спецслужб, правительства и мало ли еще кого.

Юрий Антонович приложил максимум усилий к тому, чтобы изъять эти дискеты в самом начале пути. Но бой, случившийся в квартире по улице Агрономической, заставил его отступить. Далее расползание слухов о дискетах с номерами секретных счетов партии стало неуправляемым и неизбежным.

Липовые дискеты Петра Семеновича попали в руки совершенно неизвестной до того фигуры — некто Иванова Ивана Ивановича. О чем сообщил Константину Константиновичу при личной встрече озабоченный поиском дискет генерал. И о чем Константин незамедлительно сообщил Юрию Антоновичу. Поиск возможных хозяев Иванова ни к чему не привел, хотя стоил гигантских усилий. Кто стоит за Ивановым — осталось загадкой. Но, раз объявившись возле дискет, Иванов их из поля зрения уже не выпускал. Иногда не выпускал ценой жизни многих людей.

Иванов был первым, кто стал платить за дискеты кровью. В том числе кровью каким-то образом узнавших о дискетах уголовников.

Из случайной, всплывшей на улице Агрономической пешки он с каждым новым витком событий стал превращаться во все более тяжелую фигуру.

Последнюю информацию о Иванове, которую он передал как хозяевам, так и партийцам, Константин Константинович узнал от генерала буквально за несколько дней до его смерти. Со смертью генерала он лишился источника информации. В том числе и по Иванову.

В отличие от Юрия Антоновича, который через свои источники в силовых ведомствах самым внимательным образом отслеживал телодвижения Иванова. Которого, после множества оставленных им на улице Агрономической и улице Северной трупов, стал воспринимать очень серьезно. Но более всего серьезно, потому что никак не мог нащупать, на кого он работает. В самодеятельность Иванова Юрий Антонович не верил. И не поверил бы никогда! Интересы слишком многих людей зацепил и задел за живое этот Иванов. И слишком удачно он умудрялся выходить из всех передряг. Везения задарма не бывает. Всякое везение объясняется суммой определенных и чаще всего определяемых людьми факторов. Факторы, руководившие Ивановым, направлявшие Иванова и страховавшие Иванова, оставались абсолютно закрытыми. И от того, что они были неизвестны, они несли наибольшую угрозу.

Ему, Юрию Антоновичу, и его друзьям угрозу.

Новая, случайно или, может быть, не случайно объявившаяся на доске фигура смешала Юрию Антоновичу и его команде все их планы. Очень скоро он намеревался очистить сейфы швейцарских банков от не принадлежащего им золота, чтобы вступить в борьбу за власть в своей, очень сильно интересующей его стране. Но не под знаменами социализма, а совсем под другими знаменами, которые, в отличие от социалистических, обещали ему и его сподвижникам очень крупные дивиденды в виде постоянно капающих в зарубежные банки процентов с одной шестой части суши.

То есть обещали то, что имели узурпировавшие власть и не желающие ни с кем делиться нынешние демократы.

Изъятие денег из сейфов должно было случиться буквально на днях, но теперь откладывалось до лучших времен, сминая и путая всю, далеко распланированную игру.

Начинать подбираться к банковским сейфам до выяснения, кто есть кто и кто из этих кого стоит за спиной Иванова, было нельзя. Потому что опасно. Лучшие времена откладывались на неопределенный срок.

Из-за какого-то никому не известного гражданина Иванова.

Глава 18

Следователь городского отдела Управления внутренних дел Старков Геннадий Федорович сидел на очередном торжественном собрании, посвященном вхождению в должность нового начальника уголовного розыска.

— ...Наконец, хочу со всей ответственностью заявить, что с преступностью в нашем, отдельно взятом городе будет покончено! Пусть преступный элемент зарубит себе это на носу. Пощады не будет никому. Мы должны наконец очистить наши улицы от насильников, убийц, грабителей, наркоманов и проституток. И мы очистим их в самые короткие сроки...

— Откуда его к нам? — спросил Старков сидящего рядом следователя.

— Не знаю. Вроде как переброшен из какой-то администрации как не справившийся с работой. И еще говорят, что он зять... — Следователь наклонился к уху Старкова и что-то прошептал.

— Да ты что?!

— Говорят, он там все, что можно, развалил и теперь переброшен на укрепление к нам.

— Да, такие, да с таким спасательным кругом, не тонут...

— ...Рад сообщить присутствующим, что уже сегодня наметилась устойчивая тенденция к снижению числа нераскрытых особо тяжких преступлений. Заметно пошли вниз кривые таких видов преступлений, как мелкие хищения на промышленных предприятиях...

— Ну конечно, какие могут быть несуны, когда заводы стоят.

— Спекуляция товарами повседневного спроса...

— Ну дает!

— Воровство в коммунальных квартирах. Практически искоренены такие виды преступлений, как...

— ...конокрадство и воровство карет и экипажей, — тихо продолжил сидящий рядом со Старковым опер.

— А с чем он в администрации не справился? — поинтересовался Старков у всезнающего следователя.

— Болтают, что авансом взял крупную взятку за одно, которое обещал протолкнуть, дело. А дело протолкнуть не смог. Короче, не справился. Ну его и заменили.

— Тогда понятно.

— ...Мы будем всячески крепить дисциплину труда среди милиционеров, повышать их профессиональный уровень и увеличивать производительность труда не менее чем на десять-пятнадцать процентов в квартал...

— Интересно, как это он собирается повышать нашу производительность? — удивился кто-то сзади.

— Многостаночным методом. Даст тебе вместо одной ручки — две и вместо одного пистолета — гранатомет...

Следователь Старков встал с места и, извиняясь и стукаясь ногами о чужие колени, пошел вдоль ряда к проходу и по нему к выходу.

В вестибюле курили и трепались следователи, оперы, криминалисты и прочий милицейский люд.

— Что, надоело?

— Так ведь уже третий за полгода. И все говорят одно и то же. «...Мы будем повышать производительность труда путем выдавливания из следователей дополнительных соков с мякотью, будем расширять штат за счет выбивания новых ставок Для близких родственников нового начальника и будем повышать материально-техническую базу, создавая предпосылки Для более качественной работы следователей...»

Дверь, ведущая в зал, приоткрылась, выпуская очередного «бегуна».

— ...для более качественной работы следственного аппарата... — завершил фразу докладчик.

Все стоящие в вестибюле милиционеры дружно грохнули.

— Ну ты даешь!

— А вы что хотите — опыт. Который сын ошибок трудных.

Старков, как и все, вытащил сигареты и закурил.

— Слушай, Генка, тут дело одно есть интересное... — протиснулся к нему один из «важных» следователей.

— У меня своих интересных — ложкой не расхлебать.

— Да я не в этом смысле. Я в смысле, что, может быть, для тебя интересное.

Старков насторожился. И сигарета в его руках стала слегка подрагивать.

— Полтора десяка трупов с огнестрельными ранениями область головы и сердца? — спросил он.

— Да нет. С чего ты взял? Всего лишь четыре. И без огнестрельных.

Следователь Старков с видимым облегчением перевел дух.

— От чего они погибли?

— От ударов тупыми предметами в область головы, шеи туловища. Похоже, здорово их помолотили, прежде чем кончить.

— Кто такие?

— В том-то все и дело. Не уголовники они. И не граждане. Я их как только первый раз увидел, сразу понял, что здесь дело нечисто. Все как на подбор, крепкие, накачанные. Видел бы ты их бицепсы...

— Спортсмены, что ли? Качки?

— Да нет, не качки. Военные. По виду — спецназ. Ну я тебе точно говорю — спецназ. Одного взгляда достаточно, чтобы понять.

— По бицепсам понять.

— Не только. Мы еще документы при них нашли. Пропуска какие-то мудреные. С красными армейскими звездами, как в военном билете. Ну я сразу по изъятым на месте преступления документам запрос в Министерство обороны послал. И знаешь, что они мне ответили?

— Что?

— Что данная категория военнослужащих проходит в архивах под грифом «совершенно секретно» и для получения информации по ним надо иметь особый допуск. Или надо обращаться в Министерство обороны специальным письмом от Министерства внутренних дел на уровне первых заместителей! А на меньшее они не согласны! Чуешь?

— Круто задирают.

— Вот и я говорю. Обычно письма туда-сюда неделями гуляют, а тут ответ пришел чуть не через день. Причем не по почте. Они к нему ноги приделали. Майорские.

— Какие ноги?

— Специального курьера прислали. Майора. С планшетом и пистолетом на боку!

— Ну, значит, ты их крепко зацепил.

— Крепче, чем ты думаешь! Я еще прочитать письмо как следует не успел, как прибыла специальная военная команда с приказом, подписанным замминистра обороны и нашим генералом, и изъяла своих покойников из морга. Там их еще даже распотрошить не успели.

— Да-а!

— Это еще не конец. Сегодня прихожу, а дела нет!

— Ты что? Украли, что ли?

— Изъяли! Но считай, как украли! Даже меня в известность не поставили. Согласно предписанию Министерства внутренних дел и распоряжению моего непосредственного начальства. Короче, дело передано в ведение военной прокуратуры для производства дальнейшего расследования и последующей передачи в военный трибунал.

— Сурово.

— А где их убили, знаешь?

— Где?

— На персональной даче генерала. Тоже совершенно секретного. К которому на кривой козе не подъедешь.

— А если через министерство?

— Я тоже подумал, что через министерство. Только поздно уже через министерство.

— Почему?

— Потому поздно! Потому что того генерала уже нет. Умер он. Причем в тот же самый день, что и прочие секретные военные.

— Отчего умер? Убили?

— Нет. Сам умер. По собственной инициативе. Застрелился в собственном кабинете.

— Откуда ты знаешь?

— У меня свояк в их системе работает. Ему приглашение пришло. На похороны. Того самого генерала. Он мне все подробности и сказал.

— Так получается, ты сейчас не у дел?

— Вообще дел хватает. Но без этого — точно. Забрали и даже ничего не объяснили.

— Не повезло.

— Не повезло... А может, наоборот. Ты знаешь, я иногда думаю — ну и черт с ним. Может, и хорошо, что забрали. А те там такие трупы, что греха не оберешься. Ну их, военных.

— Тоже верно. Только скажи, ты меня зачем искал? Я здесь при чем? Мне-то вся эта история чем должна быть интересна?

— Ах, ну да! Я же тебе самого главного не сказал. Для тебя главного. Дело у меня, как я тебе уже сказал, изъяли. Но не все. Я много куда успел разных бумажек поразослать. И ответы стекаются, естественно, на мой адрес. Ну ты сам понимаешь — маховик следствия я в первые дни подраскрутить успел, и сразу его не остановишь. Так вот, приходит мне ответ из дактилоскопической лаборатории, куда я все «пальчики», обнаруженные на месте преступления, в свое время отсылал.

Следователь Старков почувствовал, как от дурного предчувствия у него выступил и противными холодными каплями пополз по спине пот.

— "Пальчиков" там немного было. Почти и не было совсем. Гражданских бабы с мужиком, которые там были, и еще одни...

— А погибших? — спросил Старков, оттягивая приближающийся страшный момент.

— Военных, как ни странно, не было. Словно они в перчатках там были или протерли все. Или кто другой протер. В общем, их отпечатков не было. Только бабы, мужика и еще одни...

— Чьи?

— В том-то и дело. Понимаешь, их сверили с картотекой... и они... они совпали... с «пальчиками», которые проходили по твоему делу... Вернее, по нескольким делам... Что с тобой, Гена? Что случилось?

Гена привалился спиной к колонне.

— Дальше!

— Что дальше? Дальше ничего. Я все сказал.

— Ты передал результаты военным?

— Конечно, передал. Как я мог не передать, если дело ведут они.

— Что еще?

— Вот я и думаю. Может, тебе с ними задружиться, раз у вас одни и те же «пальчики» по делам проходят? Глядишь, совместными усилиями вы его быстрее скрутите? Да что с тобой в конце концов?

— Что?

— Ты бледный весь. Как покойник.

— Ничего. Пройдет. Душно тут.

— Может, и душно. Народа вон сколько набилось. И все с сигаретами.

— Скажи мне, а те баба с мужиком? Которых отпечатки? Они кто такие?

— А шут их знает. Баба вроде как жена застрелившегося генерала. А он вообще не понять кто. Возможно, ее ухажер. А может, еще кто.

— У тебя их адреса есть?

— Ну есть, конечно. А зачем они тебе?

— Хочу им несколько вопросов задать.

— Ты бы лучше не рисковал. Они теперь не по нашему ведомству проходят. Как бы скандала не вышло.

— Не выйдет. Я тихо. Надо же мне узнать подробности по моему клиенту.

— Ну смотри. Если что...

— Если что, ты мне ничего не говорил, я не слышал. И вообще мы незнакомы.

— Записывай...

Следователь Старков не стал дожидаться конца торжественного, по случаю вступления в должность нового начальника, собрания. Хотя знал, что в конце всех пересчитают по головам и сделают соответствующие оргвыводы.

Следователь Старков набросил на плечи плащ и побежал к воеи машине, сжимая в руке бумажку с адресами. Он не подумал до конца, для чего бежит. И что он будет говорить, когда добежит. Он даже не подумал, стоит ли вообще бежать, рискуя влечь на себя недовольство зеленопогонной прокуратуры и заполучить еще одно безнадежное дело. Но тем не менее остановиться он уже не мог.

Потому что... не мог! Первый адрес он отыскал быстро, так как он находился в центре города, в престижном, отстроенном военными районе.

Вначале отыскал дом, потом подъезд и квартиру.

Дверь открыла бальзаковских лет, но еще симпатичная, в строгом темном платье дама. Именно дама, а не женщина.

Женщины такими не бывают.

— Я вас слушаю.

Старков вытащил и развернул перед собой удостоверение.

— Следователь городского...

— Я вас слушаю.

— Можно войти?

Дама молча отступила в сторону.

— Сюда? — спросил Старков.

— Куда угодно. Можно в комнату.

В комнате, на стене, в черной рамке, в обрамлении траурных лент висел портрет генерала в парадной форме. Под портретом на нескольких табуретах, на специальных бархатных подушечках были разложены правительственные награды.

— Ни черта себе... простите, очень много наград.

— Я вас слушаю, — в третий раз сказала хозяйка дома.

— Я попрошу вас посмотреть одну фотографию.

— Зачем?

— Чтобы узнать или не узнать изображенного там человека. И сказать — узнали вы его или нет.

Вообще-то так, без понятых, протокола и тому подобной узаконенной атрибутики опознание не проводится. И одну фотографию никогда не показывают. Обязательно несколько и среди них нужную. В противном случае, т.е. при нарушении существующей формы, результаты опознания могут быть опротестованы в суде. О чем прекрасно осведомлены адвокаты и многие подозреваемые. Но еще лучше осведомлен следователь Старков. То, что он сейчас собирался сделать, с точки зрения ведения следствия, было бессмысленно. Потому что в помещении свидетеля, один на один, без видеозаписи и ведения протокола...

— Хорошо, показывайте.

— Я прошу вас внимательно посмотреть эту фотографию и вспомнить, не видели ли вы изображенного на ней человека, — казенным тоном изложил следователь свою просьбу. — А если видели, то постарайтесь вспомнить, где и при каких...

— Да показывайте уже... — перебила его женщина. Следователь вытащил и показал фотографию Иванова Ивана Ивановича, предоставленную отделом кадров по месту его постоянной работы и сканированную и размноженную для милицейских ориентировок... Хотя какая, к дьяволу, у него может быть постоянная работа? Знаем мы его работу...

— Я узнаю его! — сказала женщина.

— Точно?

— Точно узнаю!

— Где, при каких обстоятельствах?..

— Я там его видела! То есть на даче видела. Его нашли эти... Которые... Которые потом умерли.

— Где нашли?

— В шкафу нашли. В моем шкафу. Который стоял в спальне.

— Как он туда попал?

— Ну откуда я знаю, как он туда попал? Я не знаю, как он туда попал! Я его туда не засовывала!

— Хорошо. Простите. Они нашли его и?..

— Вытащили. Грубо вытащили. А потом...

— Что потом? Что было потом?

— Потом они... они... Потом они меня, то есть нас... Сейчас. Минуточку. — Хозяйка дома вытащила платок и промокнула глаза. — Простите. Потом они завернули нас в эти... ну не важно. И больше я ничего не видела, что они там с ним делали.

— Вы считаете, что они с ним что-то делали?

— Наверное. Я слышала иногда крики.

— Какие крики? Что он кричал?

— Точно сказать не могу. Внятно слышно не было. Только какие-то приглушенные звуки. Вроде мычания. Я подумала, что они его бьют.

— Бьют?

— Ну конечно, бьют! Смертным боем бьют!

— Простите меня за мою настойчивость, но вы должны меня понять... Почему вы так решили? Решили, что они его били?

— Потому что потом я видела его лицо! На нем живого места не было!

— При каких обстоятельствах вы его видели?

— При счастливых. Он освободил нас.

— Лично освободил?

— Конечно, лично. Как еще можно освободить?

— Ну, например, послать кого-нибудь.

— Не было там больше никого. Только он!

— Вы уверены?

— Совершенно уверена! Он подошел и развязал веревки. Я спросила его — это вы? Он ответил — да.

— Прямо так и ответил?

— Ну, может, немного по-другому. Я не помню точно. Он: развязал нас и тут же ушел. Мы сняли веревки и пошли звонить в милицию. Зашли, а там...

— Что там?

— Там эти... Которых он убил. Четверо. Все в крови...

— Почему вы решили, что это он их убил?

— А кто еще? Они схватили его. И нас... Пытали. Били. У него все лицо — кровавая маска. Смотреть страшно. А потом... Он, наверное, как-то вырвался и всех их... И правильно! Туда им и дорога!

— Как же он мог один — всех?

— Не знаю, как мог. Но смог! И очень хорошо, что смог! Скоты...

— Каким образом он ушел из дома?

— Обыкновенным образом. Через дверь. Прошел по коридору, открыл дверь и ушел.

— Вы раньше его никогда не видели?

— Никогда.

— Уверены?

— Уверена.

— Как вы думаете, кто были те люди, которых он, как вы считаете, убил?

— Я не считаю. Он убил их. И спас нас. Потому что если бы он их не убил, я бы с вами сейчас здесь не разговаривала.

— И все же?

— Я не знаю, кто были эти люди и зачем они пришли ко мне на дачу. Этого довольно?

— Еще один, последний вопрос. Вы никак не связываете этих людей с гибелью вашего мужа?

— Что?!

— Вы никогда не видели их вместе с мужем?

— Мой муж заслуженный человек! Генерал! Он в Афганистане был ранен! А вы... Вы... Уходите отсюда. Немедленно уходите. Или я пожалуюсь вашему начальству. Кто ваше начальство? Дайте мне телефон.

— До свидания...

Следователь Старков вышел из дома, сел в машину, включил двигатель и... никуда не поехал. Он сидел, навалившись руками и уроненной на них головой на баранку, и думал. Так, как учили его в школе милиции, в юридическом институте и на многочисленных курсах повышения квалификации.

Свидетель — вдова застрелившегося в собственном кабинете генерала, бывшая в момент преступления на даче, представленную ей фотографию опознала. Что доказывает, что на даче был именно гражданин Иванов, а не кто либо другой. И что косвенно подтверждается тем, что на стенах и мебели были обнаружены его отпечатки пальцев. Это уже два, взаимно подтверждающих и поддерживающих друг друга факта, против которых не попрешь.

Гражданин Иванов был на даче!

На той же даче прибывший по вызову наряд милиции обнаружил четыре трупа. Скончавшихся в результате многочисленных травм, нанесенных тяжелым, тупым предметом. Не исключено, что носками обуви и кулаками. Впрочем, чтобы нанести такие травмы кулаками, надо быть профессионалом...

А массовое убийство в поселке Федоровка? Там нескольких потерпевших тоже убили тупым и тяжелым предметом. Эксперты не исключают, что кулаками. Иванов убил. Отчего бы ему и здесь...

Стоп! Не надо гнать коней. Надо по порядку. Повторяя и выстраивая в хронологическом порядке факты.

На даче был Иванов, была свидетельница и еще один свидетель-мужчина, которого ему предстоит допросить. И были еще установленные, но не ставшие от этого известными лица. Убитые...

Кем убитые?

Кем? Если больше на даче никого не было?

Конечно, женщина могла не запомнить всех увиденных ею преступников. Слишком быстро она оказалась завернутой в шторы и слишком серьезное нервное потрясение пережила. Но даже если допустить, что там кто-то был, то был, безусловно, свой, пришедший вместе со всеми. А зачем своему убивать своих? Убивать должны были посторонние. Которых нет!

Никаких признаков их нет! Свидетельница никого не видела и ничего подозрительного не слышала. Лишних отпечатков пальцев не нашли. Значит, получается... Все-таки получается...

Конечно, если бы можно было осмотреть место происшествия самому. И допросить свидетелей не здесь, а в кабинете. Но... это дело ведет не он. И наверное, слава Богу, что не он.

И все же, если исходить из имеющихся в распоряжении фактов и известного психологического образа подозреваемого, то можно сделать вывод, что это мог быть... Мог быть...

Иванов Иван Иванович!

Все тот же Иванов Иван Иванович! Который на Агрономической, на Северной, в поселке Федоровка и теперь здесь, на даче генерала...

Только там — неустановленных следствием гражданских лиц и установленный уголовный элемент. А здесь... Здесь были не уголовники. Далеко не уголовники! Здесь были военные. Причем не простые — а совершенно секретные. По уверениям начавшего расследование следователя — бойцы спецназа. Вполне может быть, что спецназа, если судить по реакции на это происшествие Министерства обороны.

Так это что же получается? Это получается, что гражданину Иванову просто гражданских и просто уголовников для своих упражнений показалось мало? Что он решил на спецназовцах свои навыки испробовать. Пусть даже в порядке самообороны.

Так это получается, что гражданин Иванов сам спецназовец. Или даже круче, чем спецназовец, потому что опять один — четверых...

Или...

Или это все лишь обыкновенное, сильно прогрессирующее сумасшествие? Пожалуй, что сумасшествие. Потому что когда один — пятерых, еще одного, еще четверых, еще троих, потом четырнадцать и теперь вот новых четверых — то это шизофрения. Или паранойя. Или еще черт знает что, но тоже со сдвигом.

Похоже, что он, Старков, окончательно свихнулся.

А если не он, то мир вокруг него. Наверное, в том числе и мир. Или в первую очередь мир. Потому что не было раньше такого, чтобы один человек убивал десятки — и это ему сходило с рук. И самое главное, никого не удивляло! Чтобы, узнав о подобном случае, тут же не поднимали по тревоге ради поимки убийцы, расхаживающего по стране с пистолетами и стреляющего с двух рук во все, что шевелится, министра УВД, главу Федеральной службы безопасности, командующих внутренними войсками и погранвойсками и по нисходящей областные управления, отделения ФСБ и части внутренних войск и погранзаставы. Чтобы каждый день не требовали с министров отчета и не снимали стружку до самых костей. А министры, в свою очередь, со своих подчиненных.

Но нет, не поднимают, не ставят соответствующую задачу, не выстраивают на коврах и даже не удивляются. Ну убил и убил. Мало ли кто кого убивает?

Так, может, дело не в Старкове, не в Иванове, а в стране, в которой все они живут? Стране, где убийство стало настолько нормой жизни, что перестало быть сенсацией. Так, может, это страна создает из своих граждан серийных убийц? Тем, что перестало следить за похищенным из военных складов и расползающимся по стране оружием, перестало контролировать уволившихся в запас и действующих «спецов», позволяет спустя рукава расследовать самые жестокие и громкие убийства, амнистирует за взятки опасных преступников, не казнит тех, кто того трижды заслуживает. А главное — поощряет обнищание населения, толкая тем на совершение противоправных действий.

Может, в этом все дело? А Иванов не более чем иллюстрация к царящему в стране беспределу. Рядовой, по нынешним временам, душегуб. Только очень везучий душегуб. Потому что он уже очень многих. А его — никто...

Ведь если бы других таких же Ивановых не находили ножи и пули конкурентов, то и они могли бы мочить людей десятками и даже сотнями. Это пока еще до них дотянется рука правосудия и пока еще государство отсудит в их пользу пулю. Если вообще отсудит. Это же сколько можно успеть дел наворочать, не опасаясь за то ответить! Сколько человек положить!

Нет, правы были преподаватели юрфака, сто раз повторявшие, что останавливает преступника не строгость наказания, а его неотвратимость. Нет сейчас неотвратимости. И даже строгости нет. Оттого и появляются не боящиеся лишних трупов серийные убийцы вроде этого Иванова. И еще будут появляться. И гораздо более жестокие и удачливые, чем Иванов. Потому что смутное время... Ведь был же в двадцатые годы Ленька Пантелеев, которому Иванов в подметки не годился. Потому что Ленька Пантелеев убил не двадцать, не тридцать, а сто пятьдесят человек. И другие были, не лучше Леньки...

Так, может, действительно не Иванов такой, а страна такая? Может, он действительно Ленька Пантелеев нового времени? Начинающий Ленька Пантелеев.

А раз так, раз начинающий, то тогда это не — последнее его дело и не последние его трупы. Потому что до ста пятидесяти жертв ему еще очень и очень далеко...

Следователь Старков сидел в машине с работающим двигателем и никуда не ехал. Так и сидел, уперевшись лбом в ладони и в руль. Некуда ему было ехать. Потому что от себя не уехать. И от этого... гражданина Иванова тоже не уехать!

Никуда не уехать!

Глава 19

Борец третий день вылеживал на чердаке типовой пятиэтажки, напротив слухового окна. За три дня постоянные обитатели чердака к нему привыкли, приняли за своего и совершенно не стеснялись. Кошки ходили буквально по нему и даже не фырчали, когда он сгонял их с ног. Голуби уже не шарахались в стороны, а мирно сидели на балках, гулькая и периодически роняя отходы своей жизнедеятельности Борцу на голову.

— Кыш! — тихо говорил Борец, взмахивая рукой. Но голуби не улетали, а лишь переступали лапками, наклоняли головы и косили вниз бусинками глаз. — Кыш!

Громко Борец кричать не мог, чтобы не раскрыть местоположение своего НП и не завалить все дело.

— Бисовы птицы! — еле слышно ругался он, стирая с куртки светлые капли. — Что б вас всех! — и снова припадал к объективу закрепленного на штативе бинокля.

Из подъезда дома вышла женщина с сумкой. И не торопясь пошла в сторону магазина.

Ей навстречу в подъезд поднялся по ступенькам молодой парень... И вышел через несколько минут, видно, никого не застав.

Вернулась женщина...

Сдохнуть можно со скуки. В боевых и учебных операциях в объективах хотя бы «коробочки» и «карандаши» мелькают. А тут домохозяйки с авоськами.

Опять парень. Но уже другой парень... Еще четверо... Нет, трое. Три парня и одна девушка... Внимание! Один из парней очень похож на того, который был на фотографии из дела Шустрого. Просто очень похож. И волосы. И нос... Так, может, это и есть Шустрый?

Борец подкрутил окуляры, чтобы добиться большей резкости. И стал выжидать, когда незнакомец повернется более удачно.

Точно, он! Не зря, значит, Борец подставлял свои плечи и голову под происки голубей. Дождался все-таки, что Шустрый объявился по месту своей постоянной прописки. Выходит, не на одних только «хазах» и «малинах» обитают уголовнички. Бывает, и домой приходят.

Теперь надо поглядеть, кто идет с ним рядом. Один маленький, мордатый, в сером плаще. Другой высокий, с короткой стрижкой, в кожаной куртке. И совершенно никакая девушка...

Борец не умел по-настоящему разглядывать, составлять словесный портрет и классифицировать «объекты наблюдения». Потому что не был профессиональным шпиком. А был военным диверсантом. Который гораздо лучше, чем лица, различал, опознавал и сортировал бронетехнику, зенитные и ракетные комплексы, самолеты, вертолеты и корабли вооруженных сил и военно-морского флота вероятного противника. Ему достаточно было увидеть лишь часть борта танка или фюзеляжа самолета, чтобы назвать их марку и перечислить тактико-технические характеристики. Он хранил в памяти и мог опознать военную технику практически всех развитых стран и стран, входящих в военные блоки.

Впрочем, и людей тоже, если они были одеты в форму и имели при себе оружие. По лычкам, звездочкам, покрою и Цвету мундиров, форме пряжек и пуговиц он мог абсолютно точно сказать, к какому роду войск, какой страны принадлежит этот военнослужащий. То же самое он мог определить по бывшему при них оружию.

О гражданских он так много сказать не мог, так как они были без лычек и без оружия. Они все были на одно лицо.

Совершенно невыразительное, с точки зрения, военного разведчика, лицо.

Там, где Борец мог выделить лишь несколько отличительных признаков, профессионал-филер перечислил бы несколько сот.

Но Борцу не надо было несколько сот. Ему было довольно трех, чтобы запомнить нужные ему лица. Что, что, а фотографическую память во время бесконечных тренировок по наблюдению за территорией условного противника ему натренировали. Уж коли он запоминал за одно занятие по полусотне номеров условной бронетехники противника, то три лица уж как-нибудь...

Борец перевел бинокль на окна. Вернее, на три окна квартиры, где согласно прописке жил Шустрый. Если он не ошибся, то буквально через три-четыре минуты Шустрый и гости мелькнут в проеме окон.

Точно. Вон он. Прошел из коридора сразу на кухню. На лил в стакан воды и выпил залпом. За ним просеменила девушка. Придвинулась вплотную, потерлась щекой о плечо.

Приятели, похоже, остались в коридоре. Или они спешат или Шустрый их в комнаты просто не пустил. Потому что они «шестерки».

Так, и что дальше?

Шустрый, оттесняя свою даму, прошел в комнату, открыл отделение в «стенке», что-то вытащил, что-то крикнул и передал какой-то небольшой сверток своим, выглянувшим из коридора «шестеркам». После чего сбросил ботинки и в чем есть завалился на диван. Дама нерешительно встала рядом. Но стояла недолго. Шустрый схватил ее за руку и потянул к себе.

Что обозначало, что в ближайшее время уходить из квартиры он не собирался. А вот «шестерки», напротив, торопливо покидали помещение.

Если бы Борец проводил операцию силами своего подразделения, он обязательно отрядил бы за «шестерками» пару бойцов, чтобы они узнали, куда и зачем те пошли. Но Борец был один и раздваиваться не умел. Ему, уж коли тот объявился, надлежало отсматривать более значимый «объект». От-сматривать Шустрого. Глаз от него не отрывая, чем бы тот ни занимался.

Шустрый занимался своей пассией. Занимался недолго, после чего уснул.

Но спал тоже недолго. Часа полтора. Через полтора часа вернулись «шестерки». Они вошли в подъезд, и почти тут же проснувшийся и резко привставший на диване Шустрый, накинув халат, прошел в коридор. Быстро вернувшись, он бросил на стол небольшой пакет. Почти такой же по размеру, как тот, что передавал «шестеркам».

Шустрый развернул пакет и вытащил какие-то прямоугольнички. Красного цвета. Кажется, с каким-то рисунком на одной стороне. Да не с каким-то рисунком, а с гербом. И не прямоугольники это, а паспорта. Заграничные паспорта. А зачем Шустрому заграничные паспорта, если...

Шустрый отошел от стола к дивану. Девушка лениво потянулась и вытащила из-под одеяла руки навстречу своему любимому. Тот подошел, протянул свои руки и резким рывком выдернул девушку из постели. В чем есть.

Та что-то сказала. Шустрый ухмыльнулся и молча бросил в нее ее одежду. Пока девушка, путаясь в рукавах, собиралась, он, недовольно глядя на нее, мял и прикуривал сигарету.

Девушка еще раз оглянулась, словно надеясь, что сейчас все изменится. Но ничего не изменилось. Шустрый подтолкнул ее в сторону двери. Через которую чуть раньше спровадил своих «шестерок». Через мгновенье девушка выскочила из подъезда и не оглядываясь побежала по улице.

Девушка выскочила и побежала, но... но могла вернуться в любое мгновенье. Например, чтобы выяснить отношения. Или, что вернее, что-нибудь, забыв, надеть. Могла вернуться...

А когда люди только что ушли и вдруг в дверь снова раздается звонок, хозяева считают, что гость вернулся, и смело открывают дверь, не рассматривая визитера в глазок. Уход гостя и чей-то приход они связывают в единое событие.

И значит, у Борца появляется шанс. Выпадет ли он еще раз, сложатся ли так удачно обстоятельства — неизвестно.

Сейчас — сложились!

И значит... Значит, их надо использовать. Если успеть за три минуты. Которые еще свяжут звонок с хлопнувшей дверью пассией.

Надо успеть! Потому что там, в комнате. Шустрый рассматривал заграничные паспорта. Возможно, с проставленными визами... И если сейчас не успеть... То можно уже не Успеть!

Борец мгновенно свернул свой НП, сорвав со штатива и бросив в дальний, заваленный случайным мусором угол бинокль. И за ним штатив. И все прочие, не нужные ему сейчас вещи. Потом, после, их можно будет вернуться и забрать.

И заодно после себя прибрать...

Прыгая через пять ступеней, Борец спустился на первый этаж. Там, уже очень спокойно, он открыл дверь во двор, быстрым шагом вышел на улицу, пересек улицу и зашел в подъезд. Подъезд дома Шустрого.

В подъезде, где никого не было, он, снова прыгая через три ступеньки и надевая на ходу перчатки, забежал на нужный этаж и, встав возле нужной двери, позвонил.

Что делать дальше, он до конца не продумал. Он знал только, что надо что-то делать. Немедленно делать. Пока...

— Кто? — спросил из-за двери недовольный голос. — Ты, что ли? — щелкнул замок.

Борец сдвинулся из поля зрения глазка и прижался спиной к стене. Дверь приоткрылась.

— Забыла, что ли, чего?

Капитан мгновенно протиснулся в приоткрывшуюся щель, схватил хозяина дома за потенциально опасные, не исключен но, удерживающие оружие руки, притянул их к земле и сильно ударил лбом в лицо.

Шустрый охнул, обмяк и осел на пол.

Борец втянул его в коридор и, оглянувшись, прикрыл дверь. Минимум минуты две поверженный враг должен был быть безопасен. Но все равно... Капитан вытащил из халат Шустрого пояс и очень крепко, вывернув, стянул ему за спиной кисти рук. Длинную полу халата он, скрутив в плотный кляп, засунул ему в рот.

Клиент был обезврежен и упакован. Как часовой, которых капитану Борцу в его боевой практике приходилось обездвиживать и обезвреживать не один десяток раз. И между прочим, ни один самостоятельно не развязался и не закричал.

Покончив с хозяином, Борец прошел в комнату и первое, что увидел, — иностранные паспорта. Паспорта были новые, только что выданные. Вчерашним числом выданные. Паспорта были выписаны на Шустрого и еще на каких-то людей. Виз в паспортах не было. Но все равно были паспорта, что доказывало, что уголовники готовятся к переходу через границу. А визы... визы можно проставить в любую минуту.

Сволочи!

Борец устало сел в стоящее рядом кресло. Устало не потому, что перетрудился, бегая туда-сюда по лестницам, а потому, что сделал то, что сделал. Спонтанно сделал. И еще неизвестно, хорошо или плохо сделал... В любом случае вот они, паспорта, и вот он, Шустрый. У которого, кроме него, Борца, тоже находятся дискеты со счетами банков. Вот только где находятся?

В коридоре завозился поверженный пленник. «Язык», которого еще нужно было разговорить. Очень быстро разговорить. Ведь положение почти как на фронте — территория даже не нейтральная, а чужая, в любую следующую минуту противник может хватиться своего пропавшего бойца, может начать его искать и может прийти сюда.

Шустрый замычал. И завозился еще активней. Борец вышел в коридор, ухватил его за плечи, проволок по полу и бросил на диван, где он совсем недавно очень неплохо и совсем в другой компании проводил свое время.

— Мты-ы кто-о-о? — промычал Шустрый, испуганно глядя на здорового бугая, который стоял перед ним.

— Кто я? — переспросил Борец.

— Мм-мгы, — закивал головой Шустрый.

— Прохожий я. Шел мимо. Зашел на огонек. Говорить будешь?

Шустрый отчаянно замычал.

— Значит, не будешь? — сделал вывод Борец и резко ударил пленника в челюсть. Профессионально ударил, раскраивая кожу.

— Мм-у-у-у! — замычал Шустрый.

— Ну так будем говорить? Или будем молчать? — еще раз спросил капитан.

Шустрый скосил вниз глаза. И еще раз. И еще. Показывая на торчащий изо рта кляп.

Кляп Борец не вытащил специально. И задавал вопросы, не вытащив кляп, тоже специально. «Языка» надо вначале бить, а потом давать возможность говорить. Когда бьют, не давая возможности ничего сказать, — это страшно. Это значит, что могут убить, и значит, что ты не очень нужен. Прежде чем дать возможность говорить, надо сломить «языку» волю. Во фронтовых условиях это происходит автоматически. Пока «языка» захватывают, обездвиживают и где волоком, где на себе перетаскивают через линию фронта, на нем живого места не останется. Этого перетаскивать было некуда. И значит, следовало давить на психику на месте.

— Значит, хочешь молчать. Хочешь упорствовать. Еще несколько крайне болезненных ударов по корпусу.

— У-уу! Угу! Мммм-м!

— Ах, у тебя кляп? — вспомнил Борец. — Ах ты говорить не можешь?

— Мгы-ы! — закивал Шустрый.

— А кричать не будешь?

— Мммы-мы! — замотал головой Шустрый.

Борец выдернул кляп. С силой выдернул, как пробку из бутылки, не заботясь о целостности зубов «языка». С «языками» вообще лучше не церемониться. Тогда они быстрее начинают говорить.

— Уф-ф-ф! — перевел дух Шустрый.

— Это все, что ты мне хотел сказать? — возмутился Борец и на этот раз ударил ногой по колену, одновременно плотно зажав рот пленника ладонью.

— У-у-ух-ыы! — невнятно закричал Шустрый.

— Ну что? Вспомнил?

— Что? Что, вспомнил? — затараторил пленник, как только ему открыли рот.

— Про дискеты? И про паспорта.

— Про какие паспорта?

— Про эти вот паспорта, — показал Борец. И, выждав короткую паузу, ударил ими пленника наотмашь по разбитым губам. — Вспомнил?

— Что?

— Откуда и зачем эти паспорта?

— Эти? Эти из фирмы. Их нам фирмовые сделали. Когда мы на них наехали.

— Зачем сделали?

— Чтобы ехать. За границу ехать. Потому что по простым нельзя.

— Куда ехать за границу?

— Папа не сказал.

— Какой Папа?

— Ну Папа! Наш Папа! Главный наш. Это он сказал, чтобы мы паспорта...

— А дискеты?

— Какие дискеты?

Сильный, костяшками пальцев удар под правое подреберье. Туда, где располагается печень.

— Ой!

— Где дискеты?

— Какие?

— Ты сам знаешь какие.

— Не знаю. Мамой клянусь!

Еще один удар. Такой же силы и туда же.

— А-а-а-й!

— Ну так где дискеты?

— Ты же убьешь меня!

— Конечно, убью.

— А если я скажу?

— Оставлю жить. Если все скажешь. Особенно про дискеты.

— Про дискеты я не знаю...

Борец вытащил и щелчком открыл большой перочинный нож. Очень большой нож.

— Ну? — еще раз спросил он. И ухватил Шустрого за нос. — Вспомнил?

— Ты что делаешь? Ты что хочешь?!

— Я хочу узнать про дискеты. Или хочу отрезать тебе нос.

— Врешь! Ты не сможешь! Не посмеешь!..

— Смогу! И посмею, — очень спокойно сказал Борец и, резко проведя лезвием ножа слева направо и сверху вниз, отрезал кончик носа, отбросив в сторону кусок мяса.

— А-а-а! — сдавленно, потому что под ладонью, заорал Шустрый, пытаясь увидеть то, что упало на пол.

— Ну что, вспомнил?

Рана была небольшая, пострадал только самый кончик носа, но рана была очень болезненная, очень кровавая и трудно переносимая психологически. Потому что с этим, обрезанным наполовину носом надо было жить дальше.

— Гад, сволочь, гнида, козел! — заорал, заматерился, заплакал Шустрый.

— Ну так вспомнил? — все так же спокойно спросил Борец.

— Убью суку!

Борец опустил руки вниз. Обе руки. В том числе ту, в которой был зажат нож. Которым только что...

— Ты что хочешь делать? — перестав материться, настороженно спросил Шустрый.

— То же самое! — ответил Борец и, откинув полу халата, срезал ножом резинку трусов.

— Ты что удумал? — хотел было дико заорать Шустрый, но тут же получил удар кулаком в губы.

— Тихо!

— Ты что удумал? — напряженным, свистящим шепотом переспросил он.

Борец, брезгливо морщась, ухватил пальцами, облаченными в перчатки, оттянул на себя главную гордость и отличительное достоинство Шустрого и придвинул, притер снизу острое и оттого шершаво цепляющееся за кожу лезвие ножа.

— Не... не... Не на-до! — боясь пошевелиться, попросил Шустрый, заискивающе улыбаясь.

— Тогда скажи, где дискеты.

— У Папы. Дискеты у Папы.

— Как они к нему попали?

— Я отдал.

— А у тебя они откуда?

— Я взял, тогда... Ну не надо. Ну прошу... Ну блин, в натуре...

— У кого взял?

— Я точно не знаю. У него фамилия Иванов.

— Куда он потом делся?

— Кто?

— Иванов!

— Сбежал. Он наших братанов положил. Всех. И сбежал.

— Что на дискете? Ну!

Борец шершаво чиркнул по натянутой коже и почувствовал, как она легко расползлась в стороны, капая на пол кровью.

— А-аааа! Зачем? Не надо! Я все скажу! Там счета. В иностранных банках счета. Где деньги. Очень много денег! Ну не надо...

— Кто собирался туда ехать?

— Мы... Те, кто на паспортах. Но не за деньгами. Просто посмотреть...

— Когда и куда конкретно ехать?

— Папа не сказал. Ой! Ну честно! Он никогда никому ничего не говорит! Только в самый последний момент.

— Не врешь?

— Ой! Ай! Нет! Не вру!

— Это все, что ты знаешь? — Нож еще на миллиметр углубился в живую плоть. Кровь еще гуще закапала на пол. — Ну! А то я тебе его в рот затолкну. Ну!!

— Ничего! Больше совсем ничего! Честно говорю! Ну козлом буду!

— Уже есть! — сказал Борец, отпуская удерживаемый орган и брезгливо отирая перчатки о лицо «языка». — Говори адреса.

— Ты меня убьешь?

— Адреса говори!

— Ты меня...

— Ну!

— Какие адреса? — плача и подскуливая, спросил морально и физически сломленный пленник.

— Папы. И этих, — показал Борец на паспорта. Хлюпая носом и через слово моля о пощаде, Шустрый назвал адреса, сдавая Папу и своих братанов.

— Не перепутал?

— Нет, нет! — уверил Шустрый. — Ты меня не убьешь?

— Я? На хрена ты мне нужен? — сказал Борец. — У тебя пушка и деньги есть?

— Есть, есть, — закивал деморализованный Шустрый. — И деньги, и шпалер. Вон там. Под шкафом. Там тайник. Где половицы...

— Ключи?

— В кармане. В куртке.

Борец нашел ключи, открыл углубленный в пол металлический ящик, вытащил из него «наган» и пачку долларов.

— Больше ничего?

— Ничего. Мамой клянусь...

Борец закрыл тайник и настелил сверху обрезанные половицы.

— Ну тогда я пошел...

— До свидания, — совершенно тупо сказал Шустрый. Борец прошел в коридор, к двери.

Шустрый облегченно обмяк в кресле и заплакал. Но Борец не ушел. Совсем — не ушел. Он на цыпочках вернулся в комнату, встал, навис сзади над креслом, медленно опустил вниз руки и резким рывком, с громким хрустом свернул плачущему Шустрому шею.

Теперь он точно не мог приехать в далекую Швейцарию...

Глава 20

— Ну что, Степан Степанович, не пора ли нам запускать нашего суперагента в дело? Сколько ему можно науки преподавать? Эдак на нем живого места не останется. Как считаешь?

— По-настоящему запускать, конечно, рано. Материал сырой. Но, с другой стороны, тут дело не времени, его сколько ни вари...

— Крутым не станет?

— Не станет. Как был размазней, так и останется размазней. Такие, как Иванов, к нашим наукам изначально не способны. Как лишенные слуха к музыке.

— Не вышло у нас с Ивановым как хотели.

— Не вышло. Хотя, конечно, кое-чему он научился. Оружие держать, удары показывать. Если бы еще недельку-другую...

— Нет у нас недельки. Тем более другой. Больше ждать мы уже не можем. Все сроки вышли, — перешел с дружеского трепа на деловой тон генерал Трофимов. — Сегодня я получил ответ от начальства по поводу использования Иванова в операции по разработке Пиркса. Ответ положительный.

— Значит, все-таки дали «добро»?

— Не дали, а кое-как дали. С боем дали. Практически под мою ответственность. Так что нам теперь в лужу садиться нельзя. А надо все очень хорошо продумать.

— Тогда давайте думать...

Думать пришлось с самого начала. Которое для генерала и майора было начало, а для всех прочих и в первую очередь для Иванова — продолжение. Для генерала и майора точкой отсчета их не зрительского, но профессионального интереса был факт контакта Королькова Ильи Григорьевича по кличке Папа с гражданином США Джоном Пирксом. Он же агент Центрального разведывательного управления США, работающий под крышей второго помощника атташе по культуре посольства США. И вполне вероятной встречи Королькова Ильи Григорьевича с работником швейцарского консульства Густавом Эриксоном, который в момент контакта с Джоном Пирксом в ресторане «Русский двор» находился там же.

Более всего интересен, конечно, контакт с Джоном Пирксом, имевшем в своей биографии несколько громких дел и несколько зафиксированных в его досье официальных выдворений из стран, где тоже служил вторым помощником при каком-нибудь атташе.

Все прочие случившиеся до встречи трех этих фигурантов события, а именно дискеты с номерами партийных счетов, всеобщая охота за дискетами с номерами партийных счетов и трупы, случавшиеся в результате охоты за дискетами с номерами партийных счетов, — были вторичны. Первичным — контакты Королькова с посольскими работниками. Потому что за раскрытие этих контактов генерал и майор получали зарплаты, звания и повышения по службе. А от всего лишь эстетическое удовольствие, как от прочтения мудрено закрученного детектива.

В чем заключался взаимный интерес Королькова Ильи Григорьевича по кличке Папа и работников посольства США и Швейцарии, было неизвестно. Но в общих чертах понятно. Королькову нужна была виза в Швейцарию, чтобы приблизиться к манившим его миллионам долларов партийного золота. Его мотивация была абсолютна ясна.

Более-менее понятно было, что свело с Корольковым работника швейцарского консульства. Тоже скорее всего деньги. Но не миллионы абстрактных долларов, а вполне конкретные несколько сотен или, что более вероятно, несколько тысяч долларов, которые он предполагал положить в карман за полулегальное открытие виз в Швейцарию.

Непонятно откуда в этой паре объявился Джон Пирке? Он визами в Швейцарию не заведует и в этом вопросе помочь Королькову не мог. Или мог? Если мог, то опять-таки через Эриксона. Из чего следует, что Эриксон, как минимум, должен знать и должен иметь с ним какие-то отношения.

Так имеет или нет?

По всей видимости, имеет, что косвенно подтверждается тем, что Джон Пирке присутствовал при встрече, которая касалась лишь двух человек — покупателя виз Королькова и продавца виз Эриксона. При чем здесь третий? Который тем не менее был.

Существует еще один проверочный вопрос, который позволяет выяснить, кто был инициатором знакомства — кто пригласил Пиркса на встречу? Корольков? Нет. Он его до того момента не знал и ведать о нем не ведал. Что подтверждается оперативными данными по Джону Пирксу и изучением биографии Королькова.

Значит, американца на встречу пригласил Эриксон. Что опять-таки подтверждает первоначальный вывод о их близком и не рекламируемом знакомстве. Возможно, о деловом знакомстве.

Отсюда определяется первая линия поиска — Джон Пирке — Густав Эриксон. Что бы их ни объединяло, это очень небезынтересно Службе безопасности страны, где они аккредитованы.

Если это коммерция, то можно попробовать завлечь их в какую-нибудь, сулящую крупные барыши торговую операцию. Или просто купить, если они так сильно любят деньги что готовы, скрывая это от всех, заниматься совместным полуподпольным бизнесом.

Если это не коммерция, а, к примеру, чистая взаимная любовь, то это тоже неплохо, потому что можно получить добротный компрометирующий материал, с помощью которого склонить их к сотрудничеству.

Если это совместная работа спецслужб двух стран, то тогда во имя каких целей? Что тоже крайне интересно узнать.

А если Джон Пирке лишь использует Эриксона в своих корыстных целях, заставляя сводить с нужными ему людьми и, к примеру, расплачиваться с нужными людьми швейцарскими визами, то это тем более интересно, потому что позволяет подцепить на крючок, как минимум, одного из них — швейцарца и через него выйти на Джона Пиркса.

Отсюда можно сделать несколько выводов.

Первый. Из всей этой компании более всех интересен Безопасности второй помощник атташе по культуре Джон Пиркс.

Второй. С Джоном Пирксом имеет какие-то, пока еще не установленные отношения работник консульства Швейцарии Густав Эриксон. В подробностях которых обязательно надо разобраться.

Третье. Джон Пирке вышел на контакт с гражданином России Корольковым Ильей Григорьевичем, известным в уголовных кругах как Папа и имеющим там определенный вес Зачем Джон Пирке вышел на Королькова? Это тоже надо узнать.

Отсюда встает главный на сегодняшний день вопрос как подобраться к Джону Пирксу, который является дипломатом суверенной державы, защищен дипломатическим иммунитетом и совершенно не заинтересован в контактах с Безопасностью?

Как?

— Из всех возможных вариантов прямого знакомства с Джоном Пирксом мы на сегодняшний день реально имеем два. Первый — работник швейцарского консульства Густав Эриксон, — загнул указательный палец генерал Трофимов. — Второй — Корольков Илья Григорьевич, — загнул он второй палец. — Все?

— Все, — ответил майор Проскурин.

— Значит, придется исходить из того, что мы имеем, и использовать то, что мы имеем. А имеем мы Эриксона и Королькова. Имеем дипломата и бандита. Начнем с дипломата.

Майор открыл пронумерованную, прошитую суровой нитью и скрепленную печатью страницу в блокноте для служебных записей.

— Надо установить за Эриксоном постоянное наблюдение. Отсмотреть все его связи, привычки, наклонности. Особенно дурные связи и дурные наклонности. Надо накопить компрометирующий материал. Любой, какой возможно. Нас интересуют любые отклонения от нормы — на службе, в быту, в интимной жизни. Не может быть, чтобы у него не было никаких пороков. Люди, лишенные абсолютно всяких пороков, есть только в одном месте — на кладбище. Нам необходимо найти зацепку для будущего разговора. Вернее сказать, для будущей вербовки. Лучше всего начинать искать компромат на службе. Раз Корольков обратился к нему, значит, он был не первый клиент, нуждающийся в открытии виз. Значит, кто-то был до него и знает за Эриксоном такого рода услуги.

Этого «кого-то» надо найти. Или этого «кого-то» надо ему подсунуть.

Майор зафиксировал все соображения, высказанные генералом, для него бывшие приказом.

— Теперь Корольков. Что думаешь по Королькову?

— Корольков Пиркса не сдаст. При любом подходе он зароет всякую информацию. И никого к нему не подпустит.

— Кроме все того же Иванова... То есть мы приходим к варианту, который сформулировали раньше. Дверь, открывающая доступ к Дяде Сэму — Корольков. Ключ, который может открыть эту дверцу, — Иванов. И пока ключ только один Других вариантов ты мне предложить не можешь?

— Нет. Мы пытались просчитывать другие варианты подвода — ничего не вышло. Корольков очень серьезно защищает себя от сторонних контактов. Быстро подвести к нему человека невозможно. Он будет проверять его и наблюдать за ним много месяцев, если не годы, прежде чем допустит к серьезной информации. Пусть даже это будет его ближайший родственник. Корольков не доверяет никому. Я полагаю, что Иванов единственно возможный вариант быстрого подхода. Но, честно говоря, очень сомнительный вариант.

— Не веришь, что Корольков пойдет с ним на сближение?

— Не верю!

— Но через Иванова он проще и быстрее может выйти на швейцарское золото.

— Ему не нужно золото. Вернее, не настолько нужно, чтобы очертя голову бросаться на сомнительные наживки. У него достаточно денег здесь и достаточно выхода на новые деньги здесь, чтобы торопиться со Швейцарией. Он будет выжидать и будет тянуть время, чтобы взять свое наверняка. Золото для него не лучшая приманка.

— Тогда остается страх. Потому что ничего другого не остается.

Майор пожал плечами.

— Значит, поступим так. Запроси в милиции и еще раз самым тщательным образом изучи все дела Королькова и дела, в которых были замешаны его приятели. Отсмотри к нему и к его людям все подходы. Ну то есть где живут, где бывают, с кем дружбу водят. Но самое главное, продумай и распиши все сценарии форсированного подвода к Королькову Иванова, — сформулировал очередной приказ генерал. — Все продумай и сладкие, и горькие. Продумай и доложи мне. По сценариям доложи послезавтра, в четырнадцать ноль-ноль.

— Но...

— Никаких но... Послезавтра! В четырнадцать ноль-ноль. Потому что послепослезавтра мы должны начать действовать. Закончилось время раскачки. Закончилось, Степан Степанович!

Глава 21

— Когда? — спокойно, но так, что у присутствующих мурашки по спинам побежали, спросил Папа. — Когда?!

— Днем.

— Кто его последним видел?

— Ушастый и Шавка.

— Сюда их.

Требуемых «шестерок» нашли и мгновенно, чуть не волоком, притащили под грозные очи Папы. Которого они, может быть, первый раз в жизни живьем наблюдали.

— Где вы его видели?

— Дома. У него дома.

— Когда?

— Днем...

— Когда днем?

— Три часа назад. Когда паспорта принесли.

— Он был один?

— Нет. Там с ним какая-то баба была.

— Какая?

— Обыкновенная. Шалава. Он сказал, что ее у центрального гастронома снял.

— Отыскать бабу. И все у нее узнать! — коротко распорядился Папа.

Несколько бригадиров тихо вышли из комнаты.

— Кто нашел Шустрого?

— Носатый. Он за деньгами пришел. Долго стучал. А потом дверь открыл.

— У него что, ключ был?

— Нет, ключа не было. Отмычки были. Он отмычкой открыл. Ему ждать надоело, и он открыл. Думал, Шустрого нет и он все сам возьмет. А Шустрый был...

— Носатого сюда.

Привели Носатого.

— Ты его первый увидел?

— Я.

— Рассказывай.

— Что рассказывать?

— То, что увидел! Подробно и по порядку рассказывай.

— Ну я открыл дверь, на всякий случай покричал его, прошёл по коридору в комнату и увидел... Шустрого увидел. Мёртвого.

— Как его убили?

— Не знаю. В него вроде не стреляли и на перо не сажали.

— Почему ты так решил?

— Никаких ран видно не было.

— Он что, был целый?

— Не сказать, чтобы совсем. Побитый был сильно. Да, у него еще... В общем, у него кончик носа был отрезан.

— Носа?!

— Ну да, носа. Отпластан, как бритвой! Присутствующая при допросе братва тихо зашушукалась.

Насчет отрезанного носа.

— А ну тихо!

Все мгновенно замолчали.

— Ты там ничего не трогал?

— Нет. Я сразу ушел. И сразу сказал...

— Ладно, иди.

— Ментов никто не вызывал?

— Нет! Как можно.

— Тогда едем.

— Куда, Папа?

— Туда едем. Теперь едем.

— Но это... это...

— Чего сопли жуете? Ну?

— Это опасно. Могут заметить соседи и потом стукнуть ментам.

— Ничего. Как-нибудь. Поехали!

К самому подъезду на машине Папа не подъезжал. Прошел пешком. Братва заранее проверила дорогу и открыла дверь, так что никаких препятствий в продвижении не возникало.

Папа зашел в услужливо распахнутую дверь.

— Где он?

— Там, Папа.

Бывший близкий подручный Папы расслабленно сидел на кресле, уронив голову набок. В квартире все было чисто и относительно убрано. Шмона, похоже, не было.

— Тайник где? — спросил Папа.

— Здесь тайник. Пустой. Совсем пустой. Может, его кто откурочил, чтобы бабки умыкнуть?

— Может, и откурочил. Только что-то он слишком гладкий. Не видно, чтобы его ломали.

— Так, может, они внутряк отжали? Монтировкой.

— Тогда бы крышка была погнута. Не ломали его. Ключом открыли. Его ключом.

— Откуда бы они его взяли?

— Нашли. Или он дал, — кивнул Папа на покойника.

— Паспортов нет, — сообщил появившийся из соседней комнаты претендент на освобожденное Шустрым место. Новый, почти уже утвержденный подручный по кличке Бурый.

— Внимательно смотрели?

— Все перетряхнули.

— Поди наследили?

— Нет, мы аккуратно. И все на место положили.

— Значит, говоришь, не нашли...

Папа подошел к покойнику и долго смотрел на него, словно надеясь узнать, кто к нему приходил, что искал и кто его убил.

Но Шустрый молчал. И сидел. Первый раз в присутствии Папы он не отвечал на его вопросы и не вставал.

Папа вытащил носовой платок, обернул им пальцы и, взяв покойника за подбородок, медленно повернул голову. Посмотрел и снова опустил обратно. Потом тот же платок он набросил сзади на шею и пощупал выступающие позвонки.

— Ему свернули голову, — сказал он. — Как цыпленку. Все на минуту напряженно замолчали.

— Это он, Папа. Это он грохнул Шустрого, — тихо сказал Бурый. — Нутром чую — он! Это он мочит наших. Одного за другим. Вначале там, в доме, теперь здесь. Он перемочит нас всех. До последнего. Зачем он нас мочит? Чего ему от нас надо?..

— Цыц! — оборвал его Папа. — Уходим. Здесь нам больше Делать нечего...

«Может, и действительно Иванов, — думал Папа, спускаясь по лестнице, идя по улице, садясь в машину и приехав домой. — Может, он действительно оберегает свои бабки и жалит каждого, кто к ним приближается. Смертельно жалит... вполне может быть, что и он. Свернутая шея — его почерк». Очень похоже, что он. Потому что больше некому. Ну кому еще мог быть нужен Шустрый? Кто бы стал ему вдруг ломать шею?

Никто не стал. Никому он больше не был нужен. Только Иванову. Который его убил. Причем не просто убил. А именно тогда, когда тот получил заграничные паспорта. Ни раньше, ни позже. Именно тогда! День в день!

Что он хотел сказать тем, что убил Шустрого именно в этот момент?

Только одно — что со всяким, кто сделает то же самое, кто попытается приблизиться к его золоту, он поступит точно так же. Он сломает ему шею. Или убьет как-то иначе. Но убьет стопроцентно!

Иванов поступал точно так же, как поступил бы на его месте Папа. Или любой другой сильный человек, не желающий, чтобы в его дела совались посторонними носами. Вот он, знак! Вот почему он отрезал нос. Именно нос! А не, к примеру, ухо.

Не суйте нос в чужие дела, иначе лишитесь головы! — вот что хотел сказать он. И вот что он сказал!

Шустрый сунул свой нос в его дела и лишился жизни!

Его смертью и его отрезанным носом Иванов показал, что все видит, все знает и не остановится ни перед чем.

И он действительно все видит, раз выследил Шустрого, все знает, раз нашел и забрал паспорта, и ни перед чем не остановится, раз так демонстративно убил Шустрого.

Он все знает, все видит и не остановится ни перед чем!

Шустрый наверняка не был последним в списке его жертв. Хотя бы потому, что Иванов не получил свои, за которыми он приходил, дискеты. И наверняка он пытал Шустрого именно из-за этого. Из-за того, чтобы узнать, у кого теперь находятся его дискеты. И значит. Шустрый мог ему что-то сказать. Вернее, сказал наверняка.

Шустрый сказал ему о дискетах!

И значит, сказал о нем, о Папе! Наверняка сказал. Не мог не сказать.

А раз так, то его врагом номер один, после Шустрого, стал он, Папа. И следующий его визит должен быть к нему, к Папе, который теперь является единственным владельцем дискет.

А раз так, то дело уже даже не в золоте. Дело совсем в другом. Дело в хрупких шейных позвонках. И в Иванове. Который так легко их ломает. Который так же легко ломает переносицы и кадыки. Который, стреляя, всегда попадает в цель. А самое главное, появляется там, где его не ждут. И, сдел3 дело, уходит незамеченным.

Дело в Иванове!

Пока есть Иванов, денег не будет. Теперь это очевидно. И спокойной жизни не будет! Пока будет Иванов, вообще ничего не будет. Потому что он сила! Потому что от его руки уже погибло два десятка братанов и погиб Шустрый. И почему этот список не продолжить ему, Папе? Ведь его позвоночник тоже не из стали.

Отсюда для него, для Папы, есть только два выхода.

Первый — найти Иванова. И убить его.

Второй — найти Иванова. И договориться с ним.

Но потом все равно убить, дождавшись, когда он подставит ему незащищенную спину.

Но и в том и в другом случае — договориться с ним или убить его — его следовало, как минимум, найти.

Глава 22

— Ты уверен, что он не подведет?

— Совершенно. Я ручаюсь за него. У него хорошее, по настоящему пролетарское происхождение. Я помню его родителей еще по машиностроительному заводу имени Урицкого. А потом по фабрике Клары Цеткин. Отец всю жизнь работал кузнецом, а потом был избран коллективом на должность секретаря партийной организации цеха. Мать работала в тех же цехах, что и он, уборщицей производственных помещений. Он коренной пролетарий.

— Хорошее происхождение, — согласился товарищ Прохор. — Но только сегодня пролетарское происхождение мало чего стоит. Они, — показал он пальцем на работающий телевизор, — тоже из пролетариев. А кое-кто даже из потомственных партийцев. И тем не менее продали завоеванную в борьбе страну рабочего класса и трудового крестьянства.

Я не могу оспаривать классиков марксизма-ленинизма, но сегодня, как мне кажется, классовый подход утратил свои бредовые позиции. Сегодня классовое расслоение не имеет таких резко очерченных граней, как раньше. Я не могу с полной уверенностью отнести к пролетариям человека, работаю-г0 на станке, со своими сыновьями, но в собственной их Терской. Они трудятся по двенадцать часов в день, но на себя, и таких теперь много.

— Таких работников можно признать артелью и причислить к пролетариату, — предложил выход Федор.

— Нельзя. Они не наемный труд. Они собственники своих средств производства. И значит, хозяева. То есть совсем другой, противоположный пролетариату класс.

— Тогда пусть будет отец буржуй, а дети пролетарии.

— Опять нет. Они являются совладельцами средств производства. И наследниками средств производства. Пусть даже в настоящий момент их угнетает хозяин-отец.

— Тогда не знаю.

— Вот я и говорю. Границы, определяющие классовую принадлежность, размылись. Сейчас иной священник более сознателен в отношении к сложившемуся положению дел, чем обуржуазившийся люмпен-пролетарий. Мы не можем теперь ориентироваться на один только классовый подход. Классовый подход устаревает, как форма определения основных движущих сил и их союзников в предстоящей всем нам борьбе.

— Классовый подход никогда не утратит своих позиций, — возразил товарищ Максим. — Классовое сознание всегда будет в наибольшей степени присуще наиболее угнетенным слоям населения — пролетариям и малоимущему крестьянству. Кулаков-фермеров я, естественно, из их числа исключаю. Отметая классовую первооснову нашей борьбы, ты рискуешь обуржуазить и лишить истинно действенных лозунгов наше, по-настоящему классовое движение.

— И все же я не согласен, товарищ Максим. В этом вопросе наши взгляды расходятся диаметрально. Я бы хотел с тобой поспорить, но, к сожалению, сейчас не имею на это возможности.

— Мы можем завершить дискуссию позже, когда закончим дело, для которого здесь собрались. И можем развернуть дискуссию более широко, для чего привлечь к ней наших товарищей. Спорные вопросы теории партия не должна замалчивать, а, напротив, должна выносить в широкие партийные массы.

— Я согласен. И готов к дискуссии. Прохор и Максим пожали друг другу руки.

— Вернемся к нашему вопросу, — призвал Федор.

— Ты сказал, что у кандидата по-настоящему пролетарское происхождение.

— Да. Я знал его отца и мать.

— Какое у него место основной работы?

— Он работает в милиции, в уголовном розыске.

— Рядовой?

— Нет, подполковник.

— Образование?

— Школа милиции, юридический институт и курсы повышения квалификации.

— Отношение к воинской повинности?

— Отслужил срочную службу. Отличник боевой и политической подготовки. Комсомолец. Секретарь первичной ячейки своего стрелкового отделения. Награжден нагрудным знаком «За отличную службу» и поощрениями командования. Пять месяцев служил на погранзаставе на границе с Афганистаном. То есть знает о границе не понаслышке. Уволен из рядов Вооруженных Сил в звании старшего сержанта.

— За границей бывал?

— Да. Раньше по путевке профсоюза — в Болгарии и в Германской Демократической Республике. После в командировках по служебным делам в Австрии и Швейцарии.

— В Швейцарии?.. — оживился Прохор.

— Да. В Швейцарии. Был по обмену опытом три недели.

— Семейное положение? — продолжил выяснение анкетных данных Максим.

— Пять лет как разведен.

— Разведен — это нехорошо...

В привычном перечне вопросов зависла пауза.

— Ну при чем здесь семейное положение? — тихо возмутился Прохор. — Мы не жену ему подбираем. И не в гарем забрасываем.

— При всем при том семейное положение! При том, что если человек предал жену, он способен предать движение.

— Он не будет участвовать в движении. Он будет выполнять строго определенное задание. Между прочим в Швейцарии выполнять, где уже бывал и где имеет определенные связи.

— Этого мы не знаем.

— Если был три недели, то наверняка имеет.

— Хорошо. Кто его еще рекомендовал?

— Мой старый товарищ. Он работал в органах и характеризует его как кристально честного и сочувствующего нашему Делу человека.

— Вторая рекомендация есть?

— Вторая рекомендация моя. Я тоже знаю его с детства. Потому что знаю его родителей и часто бывал у них в семье. Я считаю, что ему можно доверять.

— Ты понимаешь всю степень ответственности, которую ты на себя возлагаешь этим решением?

— Конечно. Я готов отвечать за него партийным билетом.

— Ну что ж. Другие кандидатуры у нас есть? Других кандидатур не было. Вообще не было.

— Голосуем.

Все трое подняли руки.

— Единогласно.

— Ты говорил ему о характере нашей просьбы?

— Да. Но только в самых общих чертах.

— Где он?

— Ждет в соседней комнате.

— Позови его.

Федор ушел и тут же вернулся с крепким, лет сорока подполковником.

— Подполковник милиции Громов Александр Владимирович, — четко представился он.

— Вы знаете, зачем мы вас пригласили?

— Да. Вам нужно вернуть какие-то деньги.

— Не какие-то, а Народные деньги. Которые были заработаны потом и кровью пролетариев нашей страны в период развитого социализма. И которые принадлежат им. И должны быть направлены на дело освобождения их от существующего ига новой буржуазии...

— Погоди, Максим, — перебил его Прохор. — Так мы ничего не сможем объяснить. Разговор идет о деньгах, которые были положены центральным аппаратом Коммунистической партии Советского Союза в ряд иностранных банков в качестве непрекосновенного резерва на случай возникновения нештатных политических и социальных ситуаций. Которые, как вы видите сами, наступили. Я надеюсь, вы разделяете наше негативное отношение к тому, что происходит в стране?

— Да! — коротко ответил Александр Владимирович.

— Я очень рад, что наши взгляды на действительность совпадают. Иначе мы бы просто не могли с вами сотрудничать. Так вот, возвращаясь к деньгам. Сейчас эти деньги нужны не в заграничных банках, а нужны здесь. Нужны на организацию борьбы за освобождение страны от ига лжедемократии.

— Почему вы не получите эти деньги сами? — спросил Александр Владимирович.

— Мы не имеем такой возможности. Получение денег связано с рядом оргмоментов, требующих специальных навыков.

— Вы имеете в виду сопровождение и охрану груза?

— В том числе и это.

— А что еще?

— Еще определенный уровень юридической культуры и связей в силовых структурах или Министерстве иностранных дел.

— Для чего?

— У нас есть некоторые проблемы с доставкой этих средств в страну.

— То есть, если называть все своими именами, вам нужно окно на границе или слепой таможенник?

— Некоторым образом.

— Могу сказать сразу, что окна в границе у меня нет. А вот с таможней я, в силу своих служебных обязанностей, сталкивался. С таможней я, наверное, помочь могу. Но вряд ли на основе голого энтузиазма. Сами понимаете, в какое время мы живем.

— Сколько потребует таможня?

— Если те, кого я знаю, то пять процентов со стоимости провозимого груза, если до ста тысяч долларов, и два с половиной процента, если свыше ста.

— Значит, в нашем случае два с половиной, — заметил Федор.

— Если сумма значительно больше, они могут сделать скидку.

— Ну вот видите, — горячо сказал Федор.

— Это надежный канал?

— Это достаточно надежный канал. К тому же я могу подстраховать прохождение денег со стороны своей работы. В свою очередь, я могу задать вам вопрос?

— Конечно.

— Почему вы выбрали именно меня?

— Вас рекомендовали Федор и еще один человек. Они доверяют вам. Мы доверяем им.

— До меня вы ни с кем не работали?

— Так получилось... Работали. Но остались ими недовольны и были вынуждены отказаться от услуг.

— С кем вы работали? Это не праздный вопрос. Если вы нанимаете меня, я должен знать, кто был до меня. И должен знать о всех событиях, бывших до меня.

— Мы работали с генералом Петром Семеновичем.

— Который застрелился?

— Вы тоже об этом слышали?

— Я об этом не слышал, я об этом знаю! И в связи с вновь открывшимися в нашем деле обстоятельствами, с его самоубийством, я должен знать все. Абсолютно все.

— Хорошо, вы узнаете все, когда мы согласуем оставшиеся вопросы.

— Какие?

— Денежные. Сколько вы потребуете за свои услуги? — задал Максим самый тяжелый для нынешнего финансового положения партии вопрос.

— Столько же, сколько вы заплатите таможне, — сказал Александр Владимирович. — Два с половиной процента. Причем должен заметить, в отличие от таможенников мне придется очень много побегать. Они получат свое только за то, что они есть.

— Но это же... — начал было Максим, но его остановил Прохор.

— Другие варианты наших финансовых взаимоотношений, конечно, невозможны?

— Отчего же? Вполне возможны. Вы можете нанять меня по единовременным ставкам.

— По каким ставкам?

— По существующим в охранных и сыскных предприятиях. Расценки рядового частного сыскного агента — от тридцати до ста долларов в час. Но я буду брать те же деньги за день, причем по самой низкой ставке. То есть тридцать долларов за восемь рабочих часов. И по десять за переработку, не связанную с риском. Это значит, за четырнадцатичасовой день — девяносто долларов. То есть в четыре-четырнадцать раз меньше, чем вам обошелся бы агент-частник или агент охранного предприятия.

Партийцы переглянулись.

— Теперь предусмотренные прейскурантом сыскных агентств доплаты за качество обслуживания. Я продолжаю работать в органах. Значит, еще тридцать. Мое звание подполковник милиции. Это еще пятьдесят. Я буду использовать служебное оружие. Десять. Служебный транспорт. Пять. И служебные источники информации. Эта услуга тянет на сорок долларов. Плюс десять долларов на разные прочие, трудно поддающиеся учету мелочи. Итого двести тридцать пять долларов в сутки. Согласитесь, вполне приемлемая, я бы даже сказал небольшая для подобного рода дела сумма. Правда, здесь есть одно «но». Такая форма взаиморасчетов возможна только при условии месячной предоплаты.

Присутствующие партийцы шумно выдохнули воздух.

— В случае же, когда мне придется работать за конечный результат, я бы хотел иметь достойное за проделанную мной работу вознаграждение. Два с половиной процента от всей суммы.

— А ты говорил, у него истинно пролетарское происхождение, — тихо вздохнул Прохор.

— В любом случае окончательное решение принимать вам. Но должен предупредить, более дешевый вариант вы вряд ли найдете.

— Ну что решим? — упавшим голосом спросил Максим. Федор молча поднял руку. За ним — Прохор. Последним Максим.

— Принято единогласно.

Сдались идейные борцы за освобождение рабочего класса. Капитулировали перед превосходящими силами обрушившихся на них проблем. С первым наемным работником, с Петром Семеновичем, хоть и не напрямую, хоть через посредника, но еще как-то справлялись. Еще держали хорошую мину при все более ухудшающейся игре.

А здесь не смогли. Здесь капитулировали. Сдались на милость затребовавшего и получившего два с половиной процента победителя.

— Тогда будем считать, что наша с вами сделка состоялась, — подвел итог Александр Владимирович. — И чтобы не откладывать дела в долгий ящик и быстрее приблизиться к тому, что вы и я желаем, я бы хотел задать вам несколько вопросов. Вернее, один и самый главный вопрос — кто, кроме вас, осведомлен о партийных счетах?

— Изначально только мы, покойный Петр Семенович и еще один подполковник, который был вместе с ним.

— Фамилия подполковника?

— Лукин. Подполковник Лукин.

— Кто еще, кроме тех, кто, как вы выразились, «изначально» знал о счетах?

— К сожалению, многие.

— Кто конкретно? И как они могли узнать о том, что знали только вы, генерал и подполковник?

— Дело в том, что этот подполковник сбежал. С дискетами сбежал.

— Где он теперь?

— Погиб. То есть я хотел сказать, убит.

— Кем убит?

— Точно неизвестно. Но, может быть, Ивановым.

— Каким Ивановым? Кто такой Иванов?

— Это тоже неизвестно. Но дискеты каким-то образом попали к нему.

— Где попали?

— На улице Агрономической. Где погиб подполковник Лукин. И еще несколько человек.

— Кто их убил?

— По всей видимости, Иванов.

— С чего вы взяли?

— Генерал Петр Семенович знакомился с материалами следствия. И сообщил нам, что следствие установило, что из оружия, которым были они убиты, стрелял Иванов.

— То есть дискеты появились у Иванова после этого?

— Наверное.

— Вы пытались найти его и изъять похищенные дискеты?

— Конечно. Петр Семенович искал его все это время.

— Нашел?

— Нашел. Но взять не смог.

— Почему?

— Его бойцы были убиты.

— Кем?

— Ивановым.

Милицейский подполковник очень внимательно посмотрел на партийцев. Они несли какой-то маниакальный бред. На тему мании всеобщего преследования каким-то Ивановым.

— С чего вы взяли, что это опять был Иванов?

— Мы ничего не брали. Эту информацию нам сообщил Петр Семенович. Он расследовал гибель своих бойцов и знакомился с материалами уголовного дела.

— То есть дискеты опять остались у Иванова?

— У него.

— Кто еще из оставшихся в живых знает о дискетах?

— Мы, Иванов и, возможно, кто-нибудь из подчиненных Петра Семеновича.

— Кто? Кого вы знаете?

— Майора Сивашова и капитана Борца. Он давал нам их фамилии, когда согласовывал тех, кто поедет в Швейцарию.

— Больше никто?

— Кажется, нет.

— Ну что ж. Значит с них, с майора и капитана, и надо начинать. И еще с Иванова. Потому что пока мы не узнаем, где они находятся, мы не можем быть спокойными за свои тылы. И значит, не можем приступать к решению главной, для которой вы меня сюда пригласили, задачи. Начинать надо с них! Есть у вас какие-нибудь их координаты?

— Нет.

— Тогда постарайтесь вспомнить их имена, фамилии, отчества, возраст и любую другую информацию, которая может пригодиться мне для установления их местопребывания...

Глава 23

— Я никак не пойму, зачем мне встречаться с каким-то там Корольковым по кличке Папа? Зачем он мне нужен? — никак не мог уяснить суть поставленной перед ним задачи Иванов.

— Вам — совершенно незачем. Встреча с Папой нужна не вам — нам.

— Тогда зачем вам понадобилось, чтобы с Корольковым встречался я? Если он вам так нужен, встречайтесь с ним вы.

— К сожалению, с нами он на контакт не пойдет.

— А со мной пойдет?

— С вами — пойдет.

— Почему?

— Потому что он вас знает.

— Откуда он меня может знать, если я с ним незнаком и ни разу не видел?

— Он вас знает заочно. А нам бы хотелось, чтобы это знакомство из заочного превратилось в очное.

— Почему обязательно очное? Почему нельзя как-нибудь по-другому? Я готов вам помочь!.. Например, написать ему письмо или даже поговорить с ним по телефону. Я не хочу туда идти, чтобы знакомиться с ним лично. Почему я должен туда идти? Почему вы не можете обойтись без меня?

— Потому что существует своя логика проведения такого рода операций. Я не могу посвящать вас во все детали, но если в общих чертах, то гражданин Корольков имеет выход на агента одной из иностранных спецслужб. Один только он имеет. В силу различных обстоятельств он знает вас. И как мы предполагаем, сможет подвести вас к этому агенту для передачи определенного рода информации, которой снабдим вас мы. Понятно?

— Ни черта не понятно!

— Повторяю — агент иностранной разведки доверяет Королькову, Корольков — доверят вам, вы просите Королькова о встрече с агентом и после знакомства передаете ему полученную от нас информацию. Теперь понятно?

— Нет, непонятно! С чего это вдруг этот Корольков будет меня знакомить с иностранным агентом?

— Потому что вы его об этом попросите.

— Я попрошу?

— Вы попросите. Когда с ним встретитесь.

— Я не хочу с ним встречаться. И потом, он не станет со мной встречаться. С чего это он будет со мной встречаться?..

— Он с вами встретится. Обязательно встретится.

— Почему?

— Потому что он захочет с вами встретиться.

— Встречусь, чтобы они меня убили? — горько усмехнулся Иван Иванович. — Вы этого добиваетесь? Вы добиваетесь, чтобы они меня убили?

— Они вас не убьют.

— Как же не убьют, когда считают, что это я их тогда, в том доме. Когда вы все так подстроили, что это как будто я... Неужели они после этого меня простят?

— Нет, не простят. Конечно, не простят. Но не убьют.

— Почему не убьют, если я буду в их руках?

— Потому что они будут бояться вас больше, чем вы их. Будут бояться, что вы убьете их первыми.

— Это еще ничего не значит.

— Кроме того, место для встречи будет выбрано нами с точки зрения обеспечения возможно более полноценной страховки и будет заранее подготовлено к ней. Мы посадим в специально оборудованные и хорошо замаскированные НП наших наблюдателей и снайперов. Они будут следить за вами не отрывая глаз. Любое неосторожное движение со стороны ваших собеседников будет пресекаться выстрелом.

— А если они промахнутся?

— Они не промахиваются.

— А если меня убьют как-нибудь незаметно? Например, ножом?

— На вас будет надет легкий бронежилет.

— А тяжелый нельзя?

— Тяжелый весит сорок килограммов и заметен на теле. При этом он ненамного надежней легкого. Кроме внешней страховки, мы планируем провести ряд упреждающих мероприятий, призванных повысить мотивацию Королькова на сохранение вам жизни.

— Чего, чего?

— Мы постараемся сделать так, что вы им будете нужны живым больше, чем мертвым.

— Как так можно?

— Например, убедив Королькова, что вы обладаете информацией, которая им необходима. И которую, убив вас, они никогда не получат.

— Какой информацией?

— Любой. Но об этом вы узнаете позже. Подводя итог, скажу, что для обеспечения вашей безопасности предусмотрены, если так можно выразиться, три кольца обороны: ближнее — это бронежилет, личное оружие и ваш имидж, внешнее — несколько снайперов-телохранителей, наблюдающих за встречей из скрытых засад и группа быстрого реагирования, способная оказаться на месте в считанные секунды, и последнее — так сказать меры психологической защиты. Ну что, убедил я вас?

— Ну... Вроде да... Но все же было бы лучше, если кто-нибудь пошел на встречу вместо меня.

— И тем не менее на эту встречу придется пойти именно вам!

— Почему это?

— Потому, что у вас нет другого выхода. Или вы соглашаетесь помогать нам. Или мы перестаем помогать вам! Мы просто перестанем прикрывать вас, и Корольков с компанией рано или поздно встретятся с вами без нашей страховки.! И тогда у вас уже не будет ни бронежилета, ни снайперов, hi группы быстрого реагирования. Тогда они просто...

— Ладно, я понял. Я согласен. Что мне надо делать?

— Пока ничего особенного. Вам надо будет появляться строго определенное время в строго определенных местах.

— Зачем?

— Затем, чтобы повысить заинтересованность Королькова во встрече...

Глава 24

— Доложите готовность, — попросил в микрофон переносной рации майор Проскурин.

— Черный готов.

— Красный готов.

— Желтый занял исходные позиции.

— Синий может работать.

Все были на местах и были готовы исполнить полученный ими приказ.

— Добро. Всем готовность номер один. Начинаем через три минуты.

— Поняли вас, Белый. Начало через три минуты.

— Зеленого подготовили? Как слышите меня?

— Слышу вас. Зеленый готов.

— Нервничает?

— Есть маленько. Но в принципе держится молодцом.

— Подстрахуйте его на всякий случай.

— Есть подстраховать.

Две минуты.

Одна.

Пора!

— Пошли!

Одетого в черный кожаный плащ Иванова вытолкнули из машины, сунули в руку большой «дипломат» и показали направление, в котором ему следовало идти.

В принципе Иванов знал свой путь. Знал каждый поворот и каждую, которую ему предстояло открыть, дверь. Свой путь, отснятый на видеокамеру, он много раз видел на экране телевизора.

Повернуть направо.

Пройти в арку. Повернуть налево. Пройти пятьдесят шагов.

Зайти на крыльцо, открыть дверь и войти внутрь подъезда.

Подняться на верхний этаж.

Сесть на подоконник.

И... сидеть до особого распоряжения...

— Зеленый на месте. Черному работать, — прозвучал голос в наушниках.

Черный упал животом на грязный пол чердака. Повозился телом, уминая мешающую лечь удобно грязь. Выставил вперед обвешанную маскировочными тряпками снайперскую винтовку, припал глазом к резиновому наглазнику и отыскал нужное окно.

В окне в удобном кресле перед телевизором сидел мужчина. И медленно цедил из вскрытой банки пиво.

— Цель вижу, — тихо сказал снайпер в закрепленный возле самых губ микрофон. — Начинаю работать.

— Понял тебя. На подходах чисто. Можешь работать. Снайпер сделал несколько глубоких вдохов, потом один выдох, замер, словно закаменел, подвел перекрестье прицела к руке мужчины, пившего возле телевизора пиво, и плавно вдавил спусковой крючок.

Пуля, мгновенно одолевшая тридцать метров, отделявших ее от цели, пробила оконное стекло и пробила навылет руку и зажатую в ней банку с пивом. Мужчина, пивший пиво, вскричал и упал на пол.

— Работу сделал, — сказал в микрофон Черный. Быстро встал, несколькими движениями разобрал и уложил винтовку в специальный «дипломат». — Я готов, — доложил он.

— Красному уводить Зеленого, — приказал майор Проскурин.

— Вас понял. Уводить Зеленого.

В подъезде открылась дверь, и кто-то громко крикнул:

— Сашка! Ну ты куда делся? Нам уже идти пора... Крик был в точности такой, каким должен был быть. Иван Иванович встал с подоконника, спустился на первый этаж, вышел из подъезда и, как ему велели, не спеша прошел к арке.

Черный прошел чердак по всей длине, вылез на крышу, прошел по ней до соседнего дома, через слуховое окно спустился на чердак, по нему добрался до люка, ведущего в подъезд, и, спустившись по подъездной лестнице, вышел на улицу. Иван Иванович сел в машину, которая не спеша и не нарушая правил дорожного движения слилась с городским транспортным потоком.

— Красному, Желтому, Синему — отбой, — приказал майор Проскурин.

— Есть отбой.

— Есть отбой...

На полу квартиры, расположенной на четвертом этаже, воя, матерясь и плача, катался мужчина, так и не допивший свое пиво. Катался один из ближайших подручных Королькова Ильи Григорьевича по кличке Папа.

— Белый вызывает Розового, — сказал в микрофон майор Проскурин.

— Розовый слушает.

— Как у тебя дела по Фикусу?

— Кактус на месте.

— Понял тебя. К тебе направляется Зеленый. Будет через семь-восемь минут.

— Понял вас. Через семь-восемь минут.

— Сообщай о всех передвижениях по Фикусу.

— Есть сообщать.

Машина, в которой сидел Иванов, съехала из общего п тока машин в боковую улицу.

— Готов? — спросил сидящий на заднем сиденье человек.

— Что? — встрепенулся Иванов.

— Я спрашиваю, ты готов?

— Да, готов.

— Ну тогда иди.

— Я пошел... Что-то не получается.

— Ремень сними.

— Что?

— Ремень безопасности сними. Он тебе встать мешает!

— А-а. Ну да.

Иванов открыл и закрыл дверцу и, вспоминая подробности еще одного сто раз показанного ему кинофильма, пошел вперед: до переулка, по нему направо, налево, прямо, возле мусорных баков опять налево и прямо до второго подъезда в кирпичной пятиэтажке. Затем по лестнице до подоконника пятого этажа.

— Зеленый на месте.

— Фиолетовому, Сиреневому и Коричневому работать.

— Есть работать.

Фиолетовый протер окуляр оптического прицела и приблизил к нему глаз.

— Фикус не вижу. Повторяю — Фикус исчез из поля зрения.

— Вызываю Сиреневого. — Сиреневый на связи.

— Сообщи появление Фикуса на улице.

— Фикус на улицу не выходил. Как поняли меня?

— Понял тебя, Сиреневый. Сообщай о любых его передвижениях.

Минутная пауза.

— Сиреневый вызывает Белого.

— Слушаю тебя.

— Фикус вышел из подъезда. С мусорным ведром. Фикус направляется к мусорным бакам. Как поняли меня?..

— Говорит Фиолетовый. Вижу Фикус на подходах к мусорному баку. Вижу очень хорошо, могу работать.

Майор Проскурин на секунду замолк и задумался. Наверное, лучше было не рисковать и использовать выстрел теперь, пока Фикус досягаем. Мало ли куда он денется через минуту или две. Может, в ванну часа на два засядет или в гости к соседям уйдет.

Но, с другой стороны, выстрел на улице привлечет внимание дворовой общественности. И через них чуть не полгорода. А полгорода в задачи майора не входили.

А вот если выстрел найдет жертву в квартире, то все пройдет гораздо тише. Возможно, даже обойдется без милиции, потому что подручные Королькова ее не жалуют. И если есть хоть малая возможность, пытаются ее избежать.

— Белого вызывает Фиолетовый. Я могу работать Фикус. Прошу разрешения работать.

— Слышу тебя, Фиолетовый. Фикус на улице не работать. Повторяю, Фикус на улице не работать. Фикус работать на прежнем месте. Под крышей работать. Как понял меня?

— Понял тебя, Белый. Фикус работать на прежнем месте. Человек с ведром поднялся в квартиру, прошел на кухню, поставил ведро и стал засовывать туда новый полиэтиленовый мешок.

— Вижу Фикус, — сказал Фиолетовый, перемещая риску прицела на выставленный в сторону зад. — Разрешите работать Фикус?

Мешок никак не налеплялся на края ведра.

— От гнида склизкая! — высказал человек свое отношение к мешку и мусорному ведру.

— Коричневый?

— Коричневый слушает.

— Как подходы?

— Подходы свободны.

— Фиолетовому разрешаю работать.

Фиолетовый зафиксировал выставленный зад в прицеле и нажал на спуск.

Пуля сбоку чиркнула по двум мягким полукружьям чужого седалища, вырвав клочья мяса.

— А-а-а!

— Фиолетовый работу закончил.

— Фиолетовому уходить.

В подъезд заглянул какой-то случайный прохожий и диким криком позвал какого-то, которого все ждали, Сашку.

Иван Иванович встал с подоконника и пошел вниз.

Какими-то странными были его нынешние хозяева. Заставляют ходить по городу туда-сюда, заходить в пропахшие мочой подъезды, подниматься на верхние этажи и сидеть минут по пять, изображая полного идиота. И при этом утверждают, что это должно убыстрить его встречу с Корольковым-Папой.

Странно все это. И очень глупо...

— Фиолетовому, Сиреневому и Коричневому отбой.

— Поняли тебя, Белый, — отбой...

Глава 25

— Папа! Они отстреливают наших!

— Кто отстреливает?

— Не знаю кто. Но они уже продырявили Шныря и Гнусавого.

— Когда продырявили?

— Только что! Буквально несколько минут назад.

— Что, одновременно двух?

— Нет, Папа. По очереди. Вначале одного, потом, минут через двадцать, другого. Они их зашмаляли прямо дома!

— Из шпалеров?

— Нет, Папа, в том-то и дело, что нет! Они зашмаляли их из винтаря. Прямо через окно. Из соседнего дома.

— Они живы?

— Живы. Шнырю продырявили руку, а Гнусавому... хм...

— Куда попали Гнусавому?

— Гнусавому разнесли задницу по всей кухне. Он теперь полгода сидеть не сможет! Вообще-то, блин, им повезло. Могли, вглухую замочить! Могли башку разбрызгать вместо задницы.

— Лепил с легавыми вызывали?

— Пока вроде нет.

— И не надо. Обойдемся без них. Бери машину и вези их к нашему лепиле, который в седьмой поликлинике работает. Да не в поликлинику вези, а домой.

— Какие машины брать?

— Любые бери. «Волгу» бери.

— Папа, Гнусавый не сможет на «Волге».

— Почему?

— Папа, Гнусавый теперь не может сидеть. Ему не на чем сидеть.

— Ну бери тогда грузовую. Все!

— Папа. Тут с тобой просил поговорить Шнырь.

— Зачем поговорить?

— Не знаю, но, когда он мне позвонил, он кричал, что знает мочилу.

— Откуда он может знать?

— Папа, я не знаю. Я только сказал, что он сказал мне.

— Набери его.

Принесший новость блатной быстро стал нажимать кнопки телефона.

— Папа, он на телефоне.

— Ну? — коротко спросил Папа. По-другому он спросить не мог, потому что Шнырь был не его поля ягода. И даже не ягода.

— Папа! Он продырявил меня! Он отстрелил мне руку! У меня дырка в руке. Мне так больно, что я еле...

— Про дырку я уже знаю. Что ты мне хотел сказать?

— Папа, он хотел меня убить!

— Кто?

— Тот, который в меня стрелял. Но он промахнулся.

— Ты его знаешь?

— Я знаю его, Папа! Родной мамой клянусь! Это тот, который не убил меня, когда всех... Тогда, в доме. Когда я остался живым один. Папа, он очень обидчив. Он жмурит всех кто был тогда в доме! Папа, я точно знаю. Гадом буду! Он побил братанов там. А меня не смог. Промахнулся. И Шустрого не смог, потому что тот уехал к тебе. Но он все равно убил Шустрого, потому что не смог убить там. Он нашел его и все равно убил. И хотел убить меня. Потому что я тоже был там, но остался жив. Папа! Он жмурит всех, кто его тогда бил! Я это понял! Я это сразу понял, когда он отстрелил мне руку. Я не ошибаюсь, Папа! Я тебе это сказал, чтобы успеть. Потому что он все равно кончит меня. Он кончил всех, кто его обидел. Я остался последний. Папа, он не прощает обид! Он всегда находит тех, кто его обидел. Он под землей находит тех, кто его обидел. Теперь он...

Папа брезгливо отбросил трубку.

— Бери машины и вези их к лепиле. И вот что, первого Гнусавого вези.

— А что сказал за мочилу Шнырь?

— Глупость сказал! Сказал, что точно знает, кто в него шмалял.

— И кто?

— Сказал, что за ним гоняется тот, который наших в доме положил. Который сказал, что он Иванов. И теперь решил его добить, раз там не смог. В общем, полная дурь...

Служка неопределенно пожал плечами.

— Или, может, ты тоже так думаешь?!

— Я ничего не думаю, Папа. Здесь думаешь ты. Но, с другой стороны, почему бы и нет? Ведь Шустрого он замочил. А Шустрый тоже был там. Со Шнырем...

Папа внимательно посмотрел на своего подручного.

— Ботало ты! И он ботало! Дела нет ему гоняться по городу за каким-то дерьмовым Шнырем. И тем более за Гундосым! Велика честь будет. То, что шмальнули, — понятно. Только при чем здесь Иванов? Мало ли кто мог свести с нами счеты? Да хоть даже Сивый за свой магазин наехал. Или...

Зазвонил телефон.

— Возьми и скажи Шнырю, что ты выезжаешь.

— Это не Шнырь.

— А кто?

— Не знаю. Папа взял трубку.

— Ну что, узнаешь? — спросил голос.

— Ты кто?

— Я тот, кто тебе сегодня передал привет. Через окна твоих «шестерок».

Папа побелел и стиснул трубку в кулаке.

— Кто ты?!

— Я тот, кого ты ищешь. Я Иванов!

Иванов сидел в кабинете майора Проскурина и, глядя на его вплотную придвинувшееся лицо и на разложенные на столе листы, говорил в трубку написанный на них текст. Вернее, несколько предположительно возможных вариантов текста. Говорил по кабинетному телефону, который на АТС числился телефоном-автоматом.

— Правильно, — кивал головой майор. — Жестче! — показывал он стиснутый кулак. — Дави его! — крутил большим пальцем по столешнице стола.

Иван Иванович в точности старался следовать тексту и следовать тону, отрепетированному им с помощью преподавателя по сценической речи.

— Значит, все-таки узнал, — с усмешкой сказал Иван Иванович и, входя в роль, криво ухмыльнулся и покачал головой.

— Да, я узнал тебя! — еле сдерживая гнев, сказал Папа. И показал пальцем на телефон, чтобы с другого аппарата позвонили на АТС и узнали, кто и откуда говорит. — Откуда ты узнал мой телефон?

— Оттуда же, откуда я узнаю все, — сказал истинную правду Иван Иванович.

— Что ты хочешь?

— Я хочу справедливости. И хочу, чтобы никто не брал того, что ему не принадлежит...

— О чем ты?

Служки Папы, лихорадочно накручивая диск принесенного из соседней комнаты телефона, пытались дозвониться до телефонной станции.

— Ты знаешь, о чем.

— То, о чем ты говоришь, ты тоже не в лесу нашел.

— Но я нашел это раньше тебя!

— Это не важно. На чужие вещи все имеют равные права.

— Но кто-то чуть большие.

— Что ты хочешь от меня конкретно?

— Я хочу, чтобы ты отдал то, что по праву принадлежит мне. Хочу, чтобы ты отдал это сегодня. Тогда завтра мы разойдемся, как в море корабли.

— У меня ничего нет!

— Не верти вола, Папа! Я не какой-нибудь дешевый фраер! — грубо сказал Иванов фразу, не написанную ни в одной сценарной разработке.

Майор Проскурин удивленно вскинул брови и показал большой палец.

— Это я в кино слышал! — гордо сообщил Иванов, прикрыв трубку рукой.

Майор побелел и несколько раз ткнул пальцем в трубку.

— Ах, ну да! — кивнул Иванов и снова прижал наушник к уху.

— ...рваный, — услышал он обрывок фразы.

— Что?

— Сойди с моего пути! Гнида! Сойди! Если хочешь остаться жив! — заорал совершенно потерявший над собой контроль Папа.

— Я не уйду, пока не получу то, что принадлежит мне по праву, — напротив очень спокойно сказал Иван Иванович. — И ты все равно отдашь мне то, что мне принадлежит.

— Ты никогда ничего не получишь!

— Я думаю, ты одумаешься. Потому что если ты не одумаешься, я начну террор.

— Какой террор? Не кукарекай, петух драный, пока солнце не взошло.

Переставшая возиться у второго телефона братва притихла, глядя снизу вверх на Папу. «Петух» — это было серьезно. На «петуха» неизвестному телефонному собеседнику надо было как-то отвечать.

— Он обидел тебя! — сказал губами майор Проскурин, слушавший телефон по отводной трубке. — Обидься!

— Сам петух, — не нашелся, что сказать, Иванов. После чего снова заговорил по утвержденному генералом сценарию. Очень убедительно заговорил. — Слушай меня сюда ушами, — зловеще и очень громко сказал он, обратив внимание на поставленные против этой реплики два восклицательных знака. — Я позвоню тебе через десять минут. Если ты не скажешь «да», я буду каждый день калечить по одному твоему подручному. Каждый день — по одному! Три дня! Через три дня я начну убивать их. Одного за другим. Пока не доберусь до тебя. Последним я убью тебя. Потому что ты не хочешь отдать принадлежащую мне вещь!

— Молодец! — показал майор. И тут же добавил уже в полный голос: — Круто ты с ним!

Иван Иванович смущенно потупил взор. Папа стоял с трубкой, прижатой к уху, еще две или три минуты после того, как по ней зазвучали гудки. Так с ним никто не разговаривал. Очень давно не разговаривал. А может быть, вообще не разговаривал.

Он зло отбросил трубку и взглянул на своих подручных. Так взглянул, что те шарахнулись в сторону...

— Откуда?! — резко спросил он.

— Мы ничего не узнали, Папа! Он звонил с телефона-автомата.

— Что?!

— Папа, мы здесь ни при чем! Так сказали на станции.

Упавший на пол телефон зазвонил снова. Все смотрели на него, но никто не решался его поднять.

— Дайте! — сказал Папа.

— Десять минут истекли. Что ты решил? — спросил уже знакомый голос.

— Да пошел ты!..

— Тогда я открываю счет, — предупредил голос. Папа снова швырнул телефон на пол. Но на этот раз так, что из него, словно взрывом, выбросило все внутренности...

— Он отказал, — чуть даже виновато сказал Иван Иванович.

— Очень хорошо, что отказал, — приободрил его майор. — Он и должен был отказать. Кто дольше ломается, тот потом сильней любит, — и тут же поднял к лицу рацию. Смешков! Да я, Проскурин. Готовь машины на выезд. В полном объеме готовь. Да, всех. Как сегодня днем. Выезд через сорок минут. И вы собирайтесь, Иван Иванович.

— Мы куда-то снова едем?

— Едем. Снова. Едем продолжать то, что не успели доделать днем. Собирайтесь. Выезд через сорок минут.

— И что мне надо будет делать?

— Что делать? Ничего нового не делать. То есть делать совершенно то же самое, что вы уже делали. Ходить по адресам, которые мы вам укажем...

«Все-таки странные люди, — вновь удивился про себя Иван Иванович. — Полдня таскали его по всему городу с чемоданом. И снова хотят делать то же самое! Снова таскать чемодан по городу. Ну очень странные люди!..»

К исходу дня в городе имело место быть еще одно странное происшествие. Одному два года нигде не работающему, имеющему две судимости гражданину на его даче неизвестные хулиганы из ружья практически напрочь отстрелили правое ухо...

Глава 26

— Ты мне можешь объяснить, зачем тебе эти дела, Саша.

— Объяснить не могу. Могу только сказать, что надо. Кровь из носу как надо.

— Но ты же не первый год в нашей системе, ты же понимаешь, что уголовные дела попадают под категорию документов строгой отчетности. Их нельзя раздавать направо и налево.

— Я не «право» и не «лево».

— Я не хотел тебя обидеть.

— Меня нельзя обидеть. Я толстокожий.

— Значит, не скажешь?

— Я же сказал — не могу.

— Но я надеюсь, ты не собираешься их подчищать?

— Если бы я хотел их подчищать, я бы к тебе не обращался. И кроме того, насколько я осведомлен, что там настолько много мертвяков, что, даже если вырвать половину листов, это ровным счетом ничего не изменит.

— Ну вообще-то верно.

— Ну и что ты мне скажешь?

— Скажу, что пока не знаю. Дела находятся в ведении следователей.

— Но ты же их начальник.

— Но непосредственно отвечают за них они. Я не более чем администратор.

— Никогда не поверю, что ты не можешь с ними поладить. Я точно такой же администратор, как и ты, и знаю все твои потенциальные возможности. Потому что располагаю точно такими же.

— Хорошо. Я попробую тебе помочь их посмотреть. Но только если без выноса.

— Конечно, без выноса.

— Я возьму эти дела себе. Для ознакомления. На какую-нибудь из суббот.

— На ближайшую субботу. Мне они нужны на ближайшую субботу. На следующую будет поздно.

— Ладно, на ближайшую. Но с уговором, чтобы смотреть только в моем кабинете.

— Согласен. Только в твоем.

Александр Владимирович положил трубку и долго ежился в своем добротном подполковничьем мундире. Не привык он просить. Вернее, уже отвык. Потому что привык приказывать и отдавать распоряжения. И привык, что эти приказы и распоряжения мгновенно выполняются.

И вообще, за последние несколько дней ему много чего пришлось делать такого, от чего он отвык. Начиная с того собеседования, на которое его притащил дядя Федор. Тогда, в детстве, дядя. А теперь непонятно кто, потому что Александр Владимирович сам дядя. Притащил и даже нормально не объяснил для чего. Сказал только, что нужно деньги выручать.

Несколько раз подполковник деньги уже выручал. У должников выручал, которые их никак не хотели отдавать отчаявшимся кредиторам. Но отдавали, когда он, под каким-нибудь благовидным предлогом, например оскорбление работника правопорядка при исполнении им служебных обязанностей, запирал строптивых должников в следственный изолятор. По личному знакомству с начальником этого ведомства запирал. Через сутки пребывания там «по знакомству» самые строптивые должники готовы были вернуть долг вдвое.

Но то были не более чем отданные в долг или под проценты деньги его знакомых или знакомых их знакомых. И были небольшие деньги. А здесь... Здесь деньги были совсем иные. И именно поэтому Александр Владимирович согласился на предложение приятелей дяди Федора.

Правда, потом, когда вспомнил все перипетии разговора, — пожалел, что согласился.

Но потом, прикинув; о каких деньгах может идти речь, снова решил, что поступил правильно. В конце концов, такой шанс выпадает один раз в жизни. И обычно кому-нибудь другому. А тут ему!

Правильно, что согласился. Потому что неизвестно, что в этом терзаемом внутренними противоречиями государстве будет завтра. И еще менее известно, будут ли кому-нибудь нужны подполковники милиции.

Но, согласившись, подполковник почти тут же столкнулся с рядом сложностей. Например, с тем, что работать надо не подчиненном ему коллективе, к чему он привык, а одному Так сказать, быть единому во всех лицах. И запросы рассылать, и информацию добывать, и перепроверять...

День он пребывал в некоторой растерянности, но потом вспомнив уроки молодости, где он не один год проходил опером и следаком, взялся за дело.

Для начала запросил в адресном бюро координаты разыскиваемых милицией лиц — майора Сивашова и капитана Борца. Ну то есть в запросе, конечно, не было указано, что разыскиваемые лица майор и капитан. Просто граждане Сивашов и Борец. Плюс имена, отчества и примерный год рождения.

Проживающих в городе Сивашовых и Борцов было несколько. Злоупотребляя своим служебным положением, Александр Владимирович позвонил участковым инспекторам и попросил их навести справки по гражданам, проживающим по адресу... Кто они, где работают, какой образ жизни ведут. Образ жизни — для отвода глаз. Потому что участковых всегда спрашивают в первую очередь про образ жизни.

Большинство кандидатур, представленных адресным бюро, отпали сразу. Кто-то был инвалидом и по этой причине практически не выходил из квартиры, кто-то был горьким пьяницей, а большинство не имели никакого отношения к армии. Кроме двух адресатов. Эти двое — да, действительно служили в Вооруженных Силах, потому что, по свидетельству соседей, иногда ходили в форме.

При этом одного дома не видели уже много дней. А про второго сказали, что он умер...

— Умер?! Как так умер?!

— Так — умер, — повторил участковый по телефону.

Говорят, дотла сгорел в собственной даче.

— Отчего возник пожар? — спросил подполковник.

— Точно неизвестно, но вроде как взорвался баллон с пропаном. Эти баллоны вечно взрываются.

— Расследование пожара кем-нибудь проводилось?

— Наверное, проводилось. Наверное, пожарниками. Но точно я сказать не могу...

Итак, выходит, что майор Сивашов умер. Причем умер при весьма странных обстоятельствах. Потому что взрыв баллона на даче майора, который должен был ехать добывать деньги в Швейцарии, обстоятельство странное. Вернее сказать, архистранное.

«Навести справки в горпожарнадзоре по факту пожара на даче гражданина Сивашова», — написал Александр Владимирович памятку в свой служебный блокнот.

Но в любом случае майор Сивашов перестал быть конкурентом в деле борьбы за золото партии. Против фамилии майора Сивашова можно поставить жирный минус.

Теперь по пропавшему капитану Борцу...

Александр Владимирович набрал номер телефона еще одного участкового, на территории которого проживал Борец.

— Вы у кого спрашивали про гражданина Борца? — спросил он у участкового.

— У соседей.

— А у родственников?

— У гражданина Борца родственников нет. Только мать в деревне, где-то в Тверской области.

— Так, может, он у матери?

— Нет, у матери нет.

— Почему?

— Она соседям звонила и спрашивала, почему ей сын давно не звонит.

— Так, может, он после этого к ней приехал? Вот что, узнай-ка у соседей ее адрес, а лучше телефон. И адреса и телефоны всех прочих, известных соседям родственников, приятелей и любовниц.

— Любовниц тоже?

— Любовниц в первую очередь!

— Ладно, спрошу.

— Впрочем, нет, не надо. Лучше попроси кого-нибудь из соседей, раз родственников нет, написать заявление о его розыске. Ну, мол, пропал человек, две недели дома не появляется, что общественность беспокоится, и все такое прочее. Пусть они заявление тебе передадут, а ты его в отделение унеси, а отделение пусть мне его перекинет. Ну вроде как для сверки по неопознанным трупам, которые проходили у меня. Только сделай все не как обычно, а очень быстро. Сделаешь?

— Сделаю. Чего не сделать. Сегодня же и сделаю. Раз надо.

— Тогда все. Надеюсь на тебя...

Сейчас участковый возьмет у соседей пропавшего гражданина Борца заявление о его пропаже, и подполковник милиции Громов получит возможность провести официальное расследование по поводу пропажи человека.

Конечно, когда такое заявление идет обычным порядком, оно идет неделями и никуда не приходит. Но этот случай особый. Здесь никаких проволочек не будет. Здесь машина розыска заработает на полную мощность.

Потому что так надо подполковнику Громову. Которому очень нужен тот пропавший гражданин. Нужен капитан Борец. И кроме капитана Борца, нужен еще один и тоже пропавший человек. Которого через адресный стол и участковых не разыскать по причине его чрезвычайно распространенной фамилии.

Но можно разыскать с помощью дружка-приятеля, имеющего доступ к уголовному делу, где он, как утверждали друзья дяди Федора, фигурирует в качестве одного из подозреваемых...

В субботу Александр Владимирович долго и усердно тряс руку своего давнего, по юридическому институту и первому кабинету, приятеля.

— Ну что, как жизнь? Как семья? Как работа? Дети. Дача. Мелкие домашние животные...

— Все хорошо, все живы-здоровы, ушли документы на присвоение очередного звания, дача строится...

А теперь, после соблюдения положенного при редких встречах этикета — к делу. Вернее, к многим томам дел.

— Как обещал — все, что ты просил, у меня в кабинете, Полдня сотрудники тома таскали. Чуть руки себе не пообрывали.

— Неужели так много?

— Не то слово!

Томов было действительно много. На двадцать полноценных бытовых уголовных дел хватило бы. Но эти тома вмещали не двадцать дел, а лишь три — массовое убийство на улице Агрономической, одно — на улице Северной и еще одно, тоже массовое, снова на Северной.

— Хорошо у тебя следователи работают, — кивнул на разложенные по столам, по стульям и по подоконникам тома.

— Стараются.

Александр Владимирович взял в руки первый том. Не в смысле самый первый, а в смысле, который под руку подвернулся.

Бывший однокашник с тоской посмотрел на десятки переплетов и заметно поскучнел.

— Ну ты давай здесь копайся, а я пока по делам побегаю. Дела у меня тут разные.

— А разве ты не будешь присутствовать? А то вдруг я какую-нибудь особо ценную страницу выдерну.

— Не выдернешь. Я тебе доверяю. А впрочем, даже если и выдернешь, здесь не убудет. Действительно хоть половину забирай, — махнул он рукой. — В общем, я буду забегать.

— Конечно, забегай, — согласился Александр Владимирович. — У меня от старых друзей секретов нет. — И как только захлопнулась дверь, углубился в тома дела.

Содержание томов было известно и привычно. Он таких страниц тысячи пересмотрел. И сотни понаписал. Раньше, когда занимался расследованием преступлений. И позже, когда контролировал их ход. Фотографии и описание места происшествия. Свидетельские показания с типичными, навязшими на языках следователей вопросами. Акты экспертиз.

Форма была та же самая. Содержание было несколько иным. Не таким, как раньше. Не таким, как в молодости, когда в деле была одна, максимум две фотографии трупа. И была фотография ножа, топора или, допустим, утюга, явившихся орудием преступления. В этих томах не было ножа, топора или утюга. И не было одного-двух потерпевших.

На панорамных и более детальных фотографиях было множество трупов. Панорамные фотографии напоминали документальные кадры времен второй мировой войны. На них было очень много мертвых, растерзанных пулями тел, много крови на окружающих предметах, множество пулевых пробоин в мебели и стенах.

Не меньшее удивление вызывало оружие, изъятое с места преступления. Разложенное рядом друг с другом на расстеленной на полу скатерти, оно тоже будило смутные воспоминания о Курской дуге, операции «Багратион» и сталинградском «котле». Этим оружием можно было вооружить полноценный стрелковый взвод того времени. Впрочем, нет, те, из сорок второго года, бойцы такой роскоши, как автоматические пистолеты и автоматы «АКС», не имели. И даже мечтать о них не могли. Суммарная огневая мощность найденных на месте преступлений стрелковых единиц перекрывала вооружение стрелкового взвода времен Отечественной войны по меньшей мере в несколько раз. А между прочим те бойцы с лучшей в мире немецкой армией воевали. А эти с кем?

Кто их противник? Кто поубивал их, несмотря на все их пистолеты и автоматы?

Это был центральный вопрос, на который желал и пытался ответить Александр Владимирович, зарываясь в тома уголовных дел. На который он отвечал. И от ответа на который входил во все большее замешательство.

Баллистические экспертизы показали, что по меньше! мере пять человек на Агрономической были застрелены и пистолетов, принадлежащих гражданину Иванову. Потому что на одном были обнаружены отпечатки его пальцев, причем не просто отпечатки, а кровавые отпечатки. А второй послужил орудием убийства еще четырех человек на улице Северной. И на нем тоже были отпечатки его пальцев. Соответственно между этими убийствами случилось еще одно, где гражданин Иванов не просто убил человека, а жестоко пытал его, спиливая до самых десен зубы напильником. Причем на рукояти этого напильника опять были найдены его «пальчики».

Конечно, если проявить особую, не свойственную работникам органов дознания сверхподозрительность, если отказаться от существующей системы представления в суд доказательств вины подозреваемого, то можно поставить под сомнения результаты экспертиз или предположить, что кто-то злонамеренно оставляет пальцы гражданина Иванова на месте преступлений и на оружии, с помощью которого совершаются убийства.

Но куда в этом случае деть показания свидетелей, собственными глазами видевших гражданина Иванова с этими пистолетами на месте преступления, в момент совершения преступления? Куда деть старушку, видевшую его на месте преступления дважды, в первый раз, когда он спилил зубы и перерезал глотку одному потерпевшему, и во второй, когда он подстрелил сразу четверых?

Куда деть старушку, которая искренне считает, что он охотится за ней одной только, что он непременно вернется, и на том основании забрасывает правоохранительные органы, вплоть до министерства, жалобами и просьбами о выделении ей персональной охраны.

Куда деть свидетельские показания?! И отпечатки пальцев и акты экспертиз, которые во взаимосвязи с этими показаниями превращаются в неоспоримую доказательную базу, которую, не поперхнувшись, проглотит любой, самый придирчивый суд.

Некуда девать! И значит, из всего этого следует, что гражданин Иванов Иван Иванович — крайне опасный и просто-таки патологический тип, для которого убить человека все равно что стакан колы выпить!

Теперь Александр Владимирович несколько иначе взглянул на страхи друзей дяди Федора, которые рассказывали про вездесущего маньяка, постоянно встававшего на их пути. Теперь он перестал подозревать в них психические отклонения, потому что видел перед собой фотографии, протоколы, акты экспертиз и свидетельские показания, которым привык доверять.

Судя по подшитым к уголовным делам документам, гражданин Иванов Иван Иванович, примерный семьянин и рядовой инженер какого-то мелкого полугосударственного предприятия, в течение нескольких недель перестрелял и перерезал десять потерпевших. Причем таких потерпевших, которые не были лишены возможности защищаться по причине того, что имели при себе огнестрельное оружие!

Кроме того, о чем не знают следователи, ведущие дела, потому что не знают о дискетах, есть еще подозрительная во всех отношениях смерть майора Сивашова, подорвавшегося на даче на баллоне с бытовым газом.

И есть самоубийство генерала Петра Семеновича. Вот такая кровавая цепочка выстраивается... Александр Владимирович вновь и вновь лихорадочно перебирал и перелистывал тома уголовных дел, надеясь найти какие-нибудь новые, проливающие свет на личность Иванова, сведения. Но ничего, кроме актов патологоанатомических вскрытий, баллистических и прочих экспертиз и показаний свидетелей, не находил...

Когда, уже почти к вечеру, в кабинет вернулся его хозяин, Александр Владимирович продолжал все так же лихорадочно и безнадежно перебирать раскрытые по всей площади пола, с десятками торчащих между страниц закладок, дела.

— Ну что? — спросил тот.

— Он какой-то серийный маньяк! — тихо сказал Александр Владимирович. — Он убил десять человек.

— К сожалению, больше, — грустно усмехнулся его старинный приятель.

— Что значит больше? — не совсем понял Александр Владимирович. — Есть доказательства на других, проходящих по делу покойников?

— Нет. Но он убил больше, чем десять человек.

— В каком смысле? — все никак не мог сообразить, о чем ему толкуют, Александр Владимирович.

— В прямом. Здесь не все дела, в которых замечено его участие. Было еще одно. Недавнее. В поселке Федоровка. Ты мог слышать...

— Федоровка? Да, да, что-то такое проходило по сводкам. Там, кажется, были какие-то мафиозные разборки и поубивали кучу народа?

— Не поубивали, а поубивал.

— Что?.. Кто?.. Ты хочешь сказать, что это...

— Конечно, следствие по данному делу находится в самом зачаточном состоянии, есть только общие наметки...

— Он?! Ну, говори!

— Я, конечно, не могу брать на себя такую ответственность... Но если судить по стилю совершения преступления, по найденным на месте преступления отпечаткам пальцев и найденному вблизи места преступления оружию...

— Он?!!

— Получается, что он.

— Сколько?.. Сколько человек он убил в Федоровке?

— Много убил.

— Сколько?! Два, три, пять?

— Больше. В поселке Федоровка в общей сложности ой убил еще... четырнадцать человек.

— Сколько?!!

— Четырнадцать.

— Четырнадцать... — шепотом повторил Александр Владимирович и сел где стоял. Сел на том, раскрытый на странице с панорамой полудюжины мертвых потерпевших.

— Десять и четырнадцать... Это же...

Глава 27

«Надо что-то делать. Надо что-то делать. Надо...» — беспрерывным проигрышем звучала в голове одна и та же мысль. Вот уже много часов звучала.

Одна и та же...

Только одна...

В голове Королькова Ильи Григорьевича по кличке Папа... «Что же делать? Что? Что делать?..»

Делать нужно было что-то немедленно. Потому что за последние два дня среди его подручных объявились еще две жертвы.

Одному на даче отстрелили ухо. Так, что вместо вполне симпатичной ушной раковины у него теперь осталось два болтающихся на голове лоскута мяса. Неприятно-пикантная деталь заключалась в том, что его ухо разлетелось на две части в самый напряженный момент обоюдного любовного удовольствия с чувихой другого подручного Папы. Два крика — страсти и ужаса — слились в один. С той лишь разницей, что одному из присутствующих прибыло, а у другого убыло. Ухо.

Вторая жертва пострадала сильнее. Потому что у ней дырка образовалась не в ухе, а в ступне. И тоже не в самый лучший момент его жизни — когда он находился в кабинке сортира ресторана «Вечерний». Неизвестный человек зашел в туалет, дождался, когда в нем никого не осталось, натянул на лицо маску из шерстяной, с прорезями для глаз шапочки, подошел к единственной обитаемой кабинке, тихо постучался и, услышав недовольный голос — «Занято!» — резким ударом выбил дверь.

— Добрый вечер, — вежливо сказал он, вытащил и упер в самые глаза сидящего черный набалдашник глушителя.

— Вы... я... зачем?.. — невнятно замямлил человек на унитазе, завороженно наблюдая за движениями черной дырки глушителя.

— Ты догадываешься, кто я? — спросил незнакомец в маске.

— Я... наверное... да.

— Тогда ты знаешь, зачем я здесь... — и, резко опустив пистолет, выстрелил человеку в стоящую на полу ногу.

Пуля шмякнулась в носок ботинка, пробила кожу, начисто отпластала вставший на ее пути мизинец, продырявила подошву и, отрикошетив от пола, застряла в косяке двери.

— А-а-а! — попытался вскричать раненый, но незнакомец больно зажал его рот левой рукой, другой продемонстрировав дымящийся глушитель. — Тихо! — попросил он. — А то...

Раненый мгновенно замолк и даже попытался сквозь перекосившую лицо гримасу боли изобразить улыбку.

— Если ты откроешь рот раньше, чем через десять минут, я вернусь и убью тебя, — сказал незнакомец, сильно вдавив набалдашник глушителя в лоб раненого. — Понял?

Раненый испуганно закивал, преданно глядя в очерченные шерстяной маской глаза.

— Передашь своему... Папе, что я продолжаю ждать его решения.

Плотно прикрыв дверь кабинки, незнакомец сполоснул в умывальнике руки и ушел.

Пострадавший просидел на унитазе не десять, а двадцать минут. И просидел бы дольше, если бы уборщица не обратила внимания на ползущую по кафелю из одной из кабинок струйку крови.

Пострадавшему вызвали «неотложку», где под местным наркозом отрезали болтающиеся на месте мизинца куски мяса и кожи. На вопрос пришедших по вызову врачей представителей правопорядка — кто в него стрелял, — пострадавший только плакал и клялся мамой, что ума не приложит, потому что врагов у него нет...

Две жертвы в течение двух суток было много. Причем оторванное ухо было вчера, а дырка в ноге — сегодня. То есть точно на следующий, примерно в то же самое время, день. Было очевидно, что стрелок четко выдерживает обещанный им темп отстрела окружения Папы. Один человек — в один день.

Мало того, что он отстреливал людей Папы, он еще и издевался над ними и через них над Папой. Стрелок выбирал для выстрела самые неподобающие, самые «смешные» места и самые неподходящие моменты. Он превращал трагедию в фарс. И тем демонстрировал свою неуязвимость и силу.

Очень удачно демонстрировал. Потому что подручные Папы вдруг разом и все почувствовали неудержимую тягу к дальним командировкам. Туда, куда раньше никто не желал ехать, сегодня выстраивались очереди готовых на немедленный отъезд добровольцев.

Они приходили толпами и убеждали, что если не выехать сегодня, то завтра можно опоздать. Братва боялась. Братве за каждым чердачным окном мерещилось дуло винтовки с оптическим прицелом.

Никто не знал, за что идет мочилово, но все предполагали, что Папа кому-то чего-то задолжал. За что мочила обиделся на Папу.

Больше знал Шустрый и знали братаны, бывшие в доме. И бывшие в доме мочилы. Но Шустрый и братаны уже никому ничего не могли рассказать.

Братва не возникала за долги Папы. Долги Папы — это его долги. Братва не возникала за долги Папы, пока мочила не стал курочить их. Теперь, когда он стал шмалять из своего винта, братва сильно забеспокоилась по поводу целостности собственных шкур. И стала искать себе командировки.

— Чего забегали, крыски? Никак крысоловку почуяли? — зло комментировал их поведение и их просьбы Папа.

— О чем ты. Папа? Мы даже и не думали! Просто надо наконец привезти товар... Отвезти деньги... Переговорить с фирмовыми...

— Не надо привозить товар и не надо говорить с фирмовыми. Никому никуда не надо ехать! — наконец сказал, как обрезал, Папа. — Все будут здесь!

— Но почему?..

— Потому что я так хочу!

— Но Папа... Это дело пахнет керосином! Он начал отыгрываться задом, он отыграется всем...

— Верно! Если продолжать пухнуть здесь, всем будет амба!

— Он перемочит нас по одному из своего винта!

— Точно! Он козырной стрелок... — осторожным, за чужими спинами шепотком окрысились самые смелые.

— Кто вякнул?

Те, кто подал голос, промолчали и сдвинулись за плечи молчавших.

— Кто сказал за мочилу?! — еще раз грозно спросил Папа. — Если кто-то хочет базарить за мочилу, пусть выйдет сюда. Ну?! Кто?

Братва отступила на шаг назад и спрятала взгляды в носки ботинок.

— Если кто-нибудь еще скажет против меня, за мочилу я задавлю своими собственными руками! Я все сказал! Пошли вон!

Насчет своих собственных рук никто не сомневался. Папа не разбрасывался обещаниями, которые не имел возможности исполнить. Папа был авторитет и не мог не выполнить того, что он обещал публично.

Братва, спрятав злобно ощеренные зубы, разошлась. Папа снова взял власть, но Папа чувствовал, что его власть кончается. Потому что появился человек, которого боялись больше его. Если он ничего не предпримет, то его власть кончится совсем!

Снова на его пути встал Иванов. Второй раз, после того кровавого, где он кончал четырнадцать «бригадиров» и «быков», случая. Тогда Папа отмазался обедом в ментовке. А где обедать теперь?..

Нужно было что-то делать! Но что, Папа не знал. Он умел противостоять легавым и умел драться за лучший кусок с себе подобными. Но что делать с невидимками, возникающими на его пути и калечащими его людей, он не знал. Не было у него такого опыта. Этот — первый.

Иванов не напоминал мусоров, потому что не утруждал себя составлением протоколов, допросами и представлением доказательств в суд. Он сам был суд и был исполнитель своего приговора. С ним было невозможно играть в молчанку и невозможно было надеяться на амнистию.

Иванов не был своим, потому что не знал законов своих и потому что вначале стрелял, а потом говорил.

Иванов не был ни тем, ни другим. Он был беспредельщиком. Но был необычным беспредельщиком. Он был беспределыциком, умевшим внушать к себе уважение.

После четырнадцати мертвяков и после стрельбы по живым мишеням Папа очень зауважал Иванова. Во-первых, потому что он самым непостижимым образом находил адреса его подручных и самих подручных. Вначале он нашел Шустрого. И убил его. Потом нашел Гнусавого и Шныря. И покалечил их...

Во-вторых, Иванов не был звонком! Он не бросал слов на ветер и строго исполнял то, что обещал. После Гнусавого и Шныря он обещал отстреливать каждый день по человеку и отстрелил уже двоих. Потому что со дня обещания прошло два дня. Завтра должен был наступить третий день...

Папе было наплевать на продырявленные уши, ноги, задницы или пусть даже головы своей блатной гвардии. Но каждый выстрел, попадавший в них, рикошетом попадал в него. Кому нужен князь, который не может защитить свою дворню? Такой князь очень быстро заменяется другим князем...

Надо было что-то делать. Обязательно что-то делать.

Глава 28

Так получилось, что на третий день Иванов никого не подстрелил. Хотя весь день исправно носил по городу «дипломат». Вообще-то он не знал, что, ходя по городу с «дипломатом», отстреливает людей. Он никак не мог связать свои прогулки и телефонные угрозы с реальными пулями, дырявящими живую плоть. Или не хотел связать, предпочитая считать все это какой-то забавной игрой.

Впрочем, это и была игра. Но игра со смертью, которую придумал генерал Трофимов, а озвучивал майор Проскурин. Согласно сценарию предложенной ими игры на третий день должен был пострадать еще один из приближенных Королькова-Папы. Очень сильно пострадать. Потому что не от слова, а от пули.

Но в третий, назначенный ультиматумом Иванова день жертвы не нашлось. Ну не было ни одной жертвы, ни по одному из намеченных адресов.

— Мак вызывает Фиалку.

— Фиалка слушает.

— Гвоздь отсутствует на месте.

— Где он находится?

— На этот вопрос ответить не могу. Гвоздь рано утром вышел из дому и больше не возвращался.

— Вы выяснили его местоположение?

— Это не входило в мою задачу. Я не располагаю необходимыми силами для ответа на этот вопрос.

— Маку отбой.

И с Гвоздем, похоже, отбой. Ну то есть полный отбой!

— Фиалка вызывает Гладиолус.

— Гладиолус слушает.

— Доложите по Дюбелю.

— Дюбель дома не появлялся со вчерашнего вечера. Но в квартире горит свет и играет музыка. Прикажете проверить квартиру? Или опросить соседей?

— Не надо проверять и не надо соседей. Продолжайте наблюдение. Докладывайте любые изменения.

— Вас понял, Фиалка.

— И с Дюбелем тоже, похоже, отбой... Да что они, повымирали, что ли, все? Раньше времени. То есть до Иванова.

— Роза сообщите о наличии Шурупа.

— Фиалка, говорит Роза. Шуруп на месте. Ну слава Богу. Хоть кто-то...

— Где он находится?

— Точно сказать не могу. Шурупа визуально не наблюдаю.

По всей видимости, он находится в ванной комнате. Уже пять часов находится.

— Почему вы так считаете?

— Из квартиры он не выходил. Никаких передвижений в квартире замечено не было. Мы предполагаем; что он находится в ванной.

Ну ты смотри, и этот туда же! Ни в бега, так хотя бы в ванную. В которой нет окон.

Майор Проскурин отложил радиостанцию и набрал по мобильному генерала, чтобы доложить текущую обстановку.

— Обстановка дрянь. Все «скобяные изделия» попрятались по щелям что твои тараканы. Никого нет. Играет музыка, работают телевизоры, горит свет, но никого нет. Тот, кто есть, моется в ванной. С самого утра.

— Я понял тебя, Степан Степанович. Очень хорошо, что попрятались. Значит, мы попали в точку! Значит, наши предупреждения они восприняли очень всерьез.

— Что делать дальше?

— Ничего не делать — ждать.

— Наблюдение за «изделиями» не снимать?

— Не снимай.

— А если они не появятся?

— Тогда ты их найдешь.

— Где?

— Есть одно место, где, я уверен, они обязательно появятся. У Королькова, который для них Папа...

* * *

— Где бабки?

— Но Папа!

— Где бабки, я спрашиваю?!

— Папа. Бабки есть. Вернее, будут... Завтра. Или чуть позже...

Денег не было второй день. Вернее сказать, деньги были, но пойти за ними было некому. Среди братвы случился мор. Почти все были увезены в больницу по поводу внезапно обострившихся аппендицитов. Кроме двух, которые угодили в инфекционное отделение горбольницы с подозрением на бубонную чуму. О чем была выписана соответствующая справка, подтверждающая, что они находятся в спецбоксе отделения особо опасных инфекций и что в связи с опасностью возникновения эпидемии в городе доступ к больным разрешен только в противочумных костюмах.

Папа переживал не за деньги. Папа переживал за шепоток, который пойдет по городу из-за отсутствия сборщиков дани. Свято место пусто не бывает. Если он не соберет деньги сегодня, завтра их начнет собирать кто-нибудь другой. А послезавтра с ним придется воевать за место под солнцем.

— Бабки нужны сегодня. До вечера! — сказал, как отрезал, Папа.

— Но...

— Предупредите, что кто не принесет бабки, будет иметь дело со мной! И вы будете иметь дело со мной!

Иметь дело с Папой было то же самое, что иметь дело с винтарем незнакомца. И даже еще безнадежней. Потому что не спрятаться.

— Мы, конечно, предупредим, Папа. Мы, наверное, соберем. Мы попробуем... — совсем не так, как должны были, ответили блатные Папины подручные. Потому что совсем недавно ответили бы по-другому. Ответили бы:

— Все сделаем в лучшем виде, Папа.

Подручные боялись. Уже, к сожалению, не только его. И его, возможно, уже меньше.

— Завтра! — повторил Папа и резко вышел из комнаты. Блатные помощники потянулись к двери.

— Если что не так, он порешит нас всех...

— Или тот порешит...

— Вернее, тот, чем этот...

— Скорее оба... — высказались они за дверью.

Лучше вытрясти душу из «быков», но бабки собрать.

Но лучше вытрясти так, чтобы не попасть на мушку тому стрелку.

Лучше заплатить кровью «быков», чем своей... — подумал каждый из них.

Братва сошла на первый этаж и вышла на улицу, где возле забора на заасфальтированной площадке были расставлены их иномарки.

* * *

— Внимание! Наблюдаю шесть объектов. На выходе из дома! — предупредил в микрофон Мак.

— Понял тебя. Мак. Объекты вижу, — подтвердил гладиолус. — Вызываю Фиалку.

— Фиалка слушает.

— Говорит Гладиолус. Прошу разрешения работать.

Вышедшие из дома мелкоуголовные братки столпились возле одной из машин и что-то горячо обсуждали.

— Папа сильнее.

— Почему сильнее?

— Потому что ближе.

— Папа только грозит. А этот за два дня чуть не угробил четверых наших.

— То-то и оно, что «чуть». А Папа — ни «чуть». Папа угробит по-настоящему. Лично я предпочитаю получить пулю в ногу, чем перо под ребра.

— Ну и что делать будем?

— Лучше бы — лечь на дно. Но придется то, что Папа сказал.

— А я думаю...

Думали подручные Папы, может быть, первый раз в жизни. Вернее сказать, обсуждали вслух то, что думали. Потому что раньше, даже если что поперек авторитета Папы и имели, то не возникали. А тут языки развязали. В таком неудобном во всех отношениях месте.

— Фиалка вызывает Розу.

— Роза слушает.

— Как у вас?

— У нас все в порядке. Подходы чисты.

— Что Ромашка?

— Ромашка на месте.

— Фиалка вызывает Гладиолус.

— Гладиолус слушает.

— Гладиолусу работать. Два объекта работать... Два, потому что за вчерашний и сегодняшний день. Потому, что такой был уговор — один выстрел в один день.

— Вас понял, Фиалка. Приступаю к исполнению. Гладиолус дослал в ствол патрон, вжался плечом в приклад и припал к окуляру прицела. В перекрестье замелькали лица.

— Кого работать?

— Кого хочешь.

Это был очень непривычный приказ. Снайперы не пехотинцы, которым все равно, в кого палить. Снайперы всегда работают конкретный объект. А здесь — «кого хочешь»!

Гладиолус провел дулом винтовки по лицам, выбирая жертвы.

Пожалуй, тот и тот.

Не потому, что они хуже других. Потому что удобней других стоят.

Гладиолус остановил движение винтовки. Совместил крест прицела с жертвой. Задержал дыхание. Снял предохранитель. И плавно вдавил указательным пальцем курок.

Пуля, коротко взвизгнув в воздухе, ударила одного из стоящих в ногу, ломая и дробя кость. Раненый упал навзничь и дико закричал:

— А-а-а!

Братва разом дернулась в стороны в ожидании второго выстрела. И не ошиблась. Второй выстрел последовал.

Снайпер, мгновенно сместив дуло винтовки вправо, поймал в прицеле плечо второй жертвы и произвел выстрел. Чуть позже, чем следовало, произвел. На долю секунды позже.

Пытаясь спастись, мелькнувший в окуляре прицела человек присел, подставив под выстрел вместо плеча — голову. Пуля хрустко впечаталась в лоб и, пройдя сквозь мозг, вышибла затылочную стенку черепа. Отчего у всех создалоа впечатление, что голову разорвало в куски.

— Это он!

— Шухер!

— Спасайся кто может!

Братва бросилась в стороны, но по большей части в сторону недалекой, обещавшей спасение двери, из которой они совсем недавно вышли.

— Работу закончил, — сообщил Гладиолус.

— Гладиолусу разрешаю эвакуацию. Снайпер быстро, но аккуратно разобрал винтовку и сложил ее в чемоданчик.

— Фиалка вызывает Розу.

— Роза слушает.

— Ромашке — отбой.

— Сашка. Ты где? — привычно крикнул в подъезд сунувшийся в парадное «случайный прохожий».

Иван Иванович, подхватив «дипломат», начал спуск с пятого этажа к входной двери.

В другую дверь, больно пихаясь коленками и локтями, оттаскивая друг друга за руки и волосы, ломилась братва. Дверные косяки трещали от их напора.

Те, кто уже проник внутрь, тащили из карманов шпалеры и, передергивая затворы, вставали между проемов окон, где их нельзя было достать с помощью винтовки.

В доме стоял гул от топота ног, матерных криков и клацанья затворов.

— Что там происходит? — громко спросил со второго этажа Папа.

— Какая-то заваруха на улице, — доложила ничего еще не понимающая охрана.

— Какая, на хрен, заваруха! — возмутились уцелевшие братаны. — Он Серого завалил. Он ему башку из своего винта в куски разнес! Там мозги по всему двору...

— Кто стрелял? — перекрывая возмущенные голоса, крикнул Папа.

— Он стрелял. Он!

Папа быстрыми шагами подошел к окну и, прижавшись спиной к стене, выглянул наружу. Просто так выглянул. Следуя выработанной во время милицейских облав привычке.

Он выглянул и увидел улицу. Увидел машины и идущих по своим делам прохожих. Которые знать не знали, что вон за тем, недалеким забором только что убили одного и ранили еще одного человека.

Папа еще раз оглядел прохожих и увидел то, что не ожидал увидеть, но что хотел увидеть.

Из двора дома, что стоял напротив, не спеша вышел мужчина в длинном светлом плаще. И так же никуда не торопясь пошел по направлению к стоящей неподалеку машине. Он шел так, как будто не знал, куда шел и, главное, откуда шел! Как будто просто прогуливался. Но если он просто прогуливался, зачем он держал в правой руке большой, черный, тяжелый «дипломат»?

Нет, этот прохожий был не просто прохожий. Этот прохожий был Иванов Иван Иванович!

Который выходил из двора дома, откуда только что стреляли из винтовки с оптическим прицелом.

— Все на улицу! — громко закричал Папа, бросаясь к лестнице. — На улицу! — повторил он свой приказ на первом этаже. — Ну!

Но никто не двинулся с места. Все, прячась за стенами и пряча глаза от направленного на них злобного взгляда, остались стоять там, где стояли. Охрана и братва боялись открыть дверь, за которой, возможно, их ждала смерть. Они не желали расплескивать свои мозги по асфальту.

— Он там! Он идет по улице! Убейте его! И снова никто не шевельнулся.

— Коните, гниды!

Папа шагнул к двери и сильным пинком распахнул ее. Выстрела не последовало.

— Убейте его!

Охрана, испуганно озираясь и заступая друг за друга, потянулась на улицу.

Братва никак не отреагировала на прозвучавший приказ. Братва осталась на месте.

— Папа, он замочил Серого!

— Кто сказал?! — громко, беря на испуг, гаркнул Папа. — Кто? Ты? Ты?

Но на этот раз никто не стал прятаться за спины.

— Я сказал! — выступил вперед Бурый.

— Ты?!!

— Он сказал то, что думают все, — поддержали Бурого остальные.

— Тогда пусть говорит. Пусть говорит один.

Бурый слегка стушевался, но его подтолкнули сзади.

— Папа, он перестал пугать. Он стал мочить. Он перемочит всех.

— И что?

— Он перемочит всех! — повторил Бурый, потому больше не знал, что сказать.

— Перемочит! — согласился Папа. — Потому что вы боитесь замочить его. А он не боится.

— Мы бы не смогли замочить его. Он мент.

— И что? Разве менты не умирают? Разве вы не мочили ментов?

— Он не простой мент. Он особый мент. Он ранил Губатого и вторым выстрелом кончил Серого. Он попал Серому прямо в лоб. Он попал ему в лоб, когда тот пытался смыться! Он мочит из своего винтаря в лет, Папа! Он никогда не промахивается!

— Тогда тем более его надо шлепать!

— Может, и шлепать. А может, и договариваться...

— Кто сказал?! Кто?

На этот раз братва молчала.

Братва молчала, но слово было сказано. Против Папы сказано. Потому что за мочилу.

* * *

Охрана никого поймать не смогла. Потому что не ловила. Охрана, опасливо заступая за выступы фасадов зданий, двигалась по улице, шарахаясь от каждого встречного прохожего. На кой ей были все те приключения? Которые показывают в американских боевиках.

Навстречу охране двигались Маки, прикрывающие отход Ромашки. В обязанности Маков вменялось встать на пути возможного преследования с целью его дезорганизации и отвлечения внимания наступающих сил противника.

Маки были сильно пьяными мужиками, которые цеплялись чуть не к каждому прохожему.

— А ну, ты куда, ты... — невнятно орали они, обступая каждую подозрительную личность и одновременно перекрывая своими телами тротуар и часть проезжей части улицы.

У главного «пьяницы» за отворотом пиджака был закреплен микрофон, по которому он передавал обстановку, а в ухо был всунут наушник, по которому он получал команды.

— А, мать твою! — орал пьяница. — Вижу Гвозди в количестве пяти штук, — докладывал он, слегка повернув голову к микрофону. — Чего раззявился? А ну проходи мимо! — кричал в самые глаза недалекому прохожему. — Сообщите, как Ромашка?

— Понял тебя, Мак. Ромашка упакована. Вам разрешена эвакуация.

— Вас понял. Ромашка упакована...

Иван Иванович бросил на заднее сиденье «дипломат» и сел сам.

— Поехали, — сказал человек, сидящий на соседнем с водителем месте.

Машина тронулась с места.

— Куда едем? — спросил Иван Иванович.

— Домой.

Эх, кабы действительно домой! По-настоящему домой. А не...

Ненастоящим домом был уже знакомый Ивану Ивановичу кабинет. Кабинет майора Проскурина.

— Долго я еще так буду? — спросил Иван Иванович.

— Что долго?

— В подъездах сидеть?

— Возможно, больше не придется. Если сговоритесь. Майор пододвинул к Иванову телефон. И пододвинул листы со сценариями диалогов.

— Ну что, будем разговаривать?

— С кем?

— С тем, с кем раньше.

— О чем?

— О том же, о чем раньше. Только резче, чем раньше. Потому что ситуация изменилась. В вашу пользу. После того, как вы сдержали свое обещание.

— Какое обещание?

— Отстреливать по одному человеку в один день. Сегодня Вы покрыли недостачу.

— То есть сегодня... То есть когда я сегодня в подъезде? И раньше, в подъездах...

Майор вместо ответа протянул телефонную трубку.

— Возьмите.

Иван Иванович взял трубку.

— Теперь сценарий.

Иван Иванович взял листы сценария.

— Здесь вводная часть. В этой стопке диалоги на случай отказа. В этой — на случай согласия. В этой — на случай сомнения. Ясно?

— Ясно.

— Тогда внимательно прочтите.

Иван Иванович прочел страницы из первой стопки.

— Все понятно?

— Вроде все.

— Еще прочтите.

Иван Иванович прочел еще раз.

— Готовы?

— Кажется.

— Так готовы или нет?

— Готов!

— Ну тогда...

Майор набрал номер. И поднес к уху отводной наушник.

Зазвонил мобильный телефон. Папа вытащил трубку.

— Да.

— Это я, — представился Иванов.

— Кто?.. — в первое мгновенье не понял Папа.

— Я. Твой кредитор.

— Ты! — задохнулся ненавистью Папа.

Братва напряженно затихла.

— Я, я, — повторил Иванов. — Что ты решил?

— Гад!

— Это не ответ.

— Ответа не будет!

— Тогда мне придется продолжать... С завтрашнего дня.

И каждый день.

— Хоть два раза в день... — рявкнул Папа, прервав связь, бросив телефон на стол.

И увидел устремленные на него со всех сторон взгляды.

В которых было сомнение и была злость. Но злости было больше.

— Что он сказал? Что ему нужно, Папа?

— Не ваше дело!

— Как же не наше, если он мочит нас! — с глухой угрозой возразила братва. — Если он мочит нас из-за того, что ты не хочешь с ним разговаривать!

Это был уже почти открытый бунт. Который следовало топить в крови. Но некому было топить. Потому что Папа остался один. Один — против всех.

Мобильный зазуммерил снова. Папа смотрел на гудящий телефон. Братва смотрела на телефон и на Папу.

— Звонят, — сказал Бурый. И даже не сказал «Папа».

— Подай! — приказал Папа, показав пальцем на телефон, который был к нему гораздо ближе.

Бурый приблизился и протянул телефон. Значит, не все еще потеряно. Значит, власть еще есть.

Папа приблизил трубку к уху.

* * *

— Это снова я, — сказал Иван Иванович. — Ты, кажется, случайно нажал на рычаг.

Майор Проскурин ободряюще кивнул.

— Что тебе надо? — спросил Папа.

— То, что принадлежит мне, — в который раз повторил Иванов.

По идее теперь Папа должен был бросить трубку. Но он не бросил трубку. Потому что на него смотрели его подручные. Которых за каждый новый бросок трубки грозился отстреливать Иванов. По одному в день.

Братва уважала воровские законы и уважала Папу, но не за счет своих шкур. Ради сохранения своих шкур братва разорвала бы в клочья любого Папу. Иванов рассчитал все правильно. Иванов обложил Папу его собственными подручными.

— Хорошо. Я готов поговорить, — сдался Папа. Майор радостно показал большой палец. Братва смягчила взоры.

— Например, завтра. Вечером. В пригородном парке. Возле старых аттракционов.

Иван Иванович побелел. Он вдруг понял, что завтра произойдет то, чего он так боялся. Произойдет его встреча с людьми, которые хотят его убить. И которые, вполне вероятно, смогут его убить. Он сам, своими словами, загонял себя в ловушку...

Пауза затягивалась. Майор Проскурин сильно толкнул замолчавшего Иванова в плечо. Тот ударился ухом о трубку и встрепенулся.

— Нет, — покачал головой майор.

— Нет, — сказал Иван Иванович.

— Что нет? — переспросил Папа.

«Это место не подходит», — показал пальцем на сценарную фразу майор.

— Это место не подходит.

— Тогда где?

«О месте встречи я сообщу завтра», — провел майор ни тем по буквам. И, сильно артикулируя, проговорил написаную фразу губами.

— О месте встречи я сообщу завтра, — повторил, глядя на него, Иванов.

— Ну завтра, так завтра...

Глава 29

— Когда наконец вы разберетесь с делом на Агрономической и с делом на Северной? — вопрошал проверяющий из министерства, тыча указательным пальцем в тома, разложенные на столе. — Сколько можно отписываться пустыми бумажками и отговариваться общими фразами? Нам надоели пустые бумажки и общие фразы. Когда будет конкретный, который я смогу доложить министру, результат?

— Но мы... — попытался возразить генерал.

— Знаю я все ваши «но»! — оборвал его проверяющий. — Вы приложили максимум усилий. Не спите ночами. Загнали следователей. Допросили полтыщи свидетелей...

— Но...

— И про эти ваши «но» я сто раз слышал. Недостает средств. Не хватает квалифицированных кадров. Сложные взаимоотношения с прокуратурой... Так?

— Так точно!

— Между прочим, с прокуратурой у всех отношения трудные. И у всех нехватка средств. Только одни, несмотря на это, преступления раскрывают, а другие бумаги множат, как графоманы! На хрена мне эти монографии? — хлопнул проверяющий ладонью по томам. — Мне изобличенные преступники нужны а не романы!

Сидящие за столом следователи и сидящий рядом с проверяющим генерал потупили взоры, уперев их в столешню стола.

— Ну что молчите, как рецидивисты на допросе? Чего языки проглотили?

— Следствие по делам на Агрономической и Северной в настоящий момент находится в производстве, и мы не можем однозначно... — попытался отделаться казенной фразой генерал.

— Кто непосредственно отвечает за ход следствия?

— Старков Геннадий Федорович, — доложил генерал. Старков поднялся.

— Этот, что ли? — спросил проверяющий.

— Этот, — подтвердил генерал.

— Может, хоть ты мне скажешь, кто там устроил всю эту катавасию? — спросил проверяющий.

— Следствие еще не закончено...

— Я знаю, что не закончено. Но подозреваемые-то есть?

— Так точно, есть.

— Кто?

— Из собранных на сегодняшний день документов в качестве подозреваемых можно выделить нескольких человек... Из них наиболее значима, на мой взгляд, фигура гражданина Иванова Ивана Ивановича, подозреваемого в совершении нескольких противоправных действий, повлекших смерть потерпевших. Что следует из...

И далее по привычному уже списку.

Показания свидетелей...

Отпечатки пальцев по первому эпизоду...

По второму эпизоду...

По третьему эпизоду...

Баллистические экспертизы пуль, извлеченных из трупов. По первому эпизоду... По третьему эпизоду...

— Ты что хочешь сказать, сыщик, что он один... Их всех? — Министерский проверяющий стал задумчиво загибать пальцы на левой руке. — То есть пять на этой, как ее, на Агрономической, один на Северной и еще трое на Северной...

— Четверо. Четверо на Северной по третьему эпизоду, — поправил генерал.

— И еще трое убитых из оружия, идентифицированного по второму эпизоду, ранее, — добавил следователь Старков.

— То есть всего десять плюс эти три... Тринадцать, выходит? — сильно удивился проверяющий. — Что же вы молчали?

— Но мы докладывали ход расследования в министерство, — попытался оправдаться генерал.

— Но вы не докладывали, что он один... тринадцать!

— Не исключено, что больше, — поправил Старков.

— Что значит больше? — переспросил проверяющий.

— Что? Значит? Больше? — повторил его слово в слово генерал. И испуганно взглянул на следователя.

— Мною завершено ознакомление с результатами предварительного расследования, проведенного в поселке Федоровка силами...

— Ну это не наша территория. Там территория области, — облегченно вздохнул генерал.

— Не перебивайте, — оборвал генерала проверяющий. — Что вы хотите сообщить по Федоровке?

— Рядом баллистических и судебно-медицинских экспертиз, проведенных в рамках данного дела, было установлено, что несколько потерпевших, найденных на месте преступления, были застрелены из пистолета «ТТ». Пистолет «ТТ» отечественного производства, серийный номер 246589, найденный вблизи места преступления, был отправлен на дактилоскопическую экспертизу...

— Ну? И что дактилоскопическая экспертиза? Ну говори!

— В ходе проведения экспертизы отпечатки пальцев, найденных на отдельных деталях оружия, были идентифицированы как отпечатки пальцев гражданина Иванова Ивана Ивановича. Кроме того, отпечатки пальцев Иванова были найдены на месте преступления на стенах, мебели и на частях одежды потерпевших...

Генерал, сидящий рядом с проверяющим, застонал как от зубной боли.

— Что же ты мне раньше не доложил, Старков?

— Мой на ваше имя рапорт был направлен по инстанции четыре дня назад.

— Сколько же убитых было в поселке Федоровка? — сам себя спросил проверяющий, пытаясь вспомнить недавние министерские оперативные сводки. — Там же, дай Бог памяти, там же... Там же чуть не дюжина трупов была!

— Четырнадцать, — уточнил следователь Старков. — Всего четырнадцать трупов.

— И «пальчики» Иванова на оружии?

— На оружии.

— И на трупах?

— И на трупах.

— И больше никаких подозреваемых?

— Никаких.

— Так это, выходит, что он... Что он один... Погоди, погоди. Это если прибавить к этим четырнадцати мертвякам тех, что по первому эпизоду, плюс мертвяков по второму, затем по третьему и еще тех трех давнишних... Это получается, что он... Так что же вы молчали!

Проверяющий встал из-за стола и быстрым шагом пошел к двери и по коридору к выходу сообщать о вновь открывшихся фактах министру...

Сообщать о первом эпизоде.

О втором эпизоде.

О третьем эпизоде.

О тех трех трупах, что давно.

И о четырнадцати трупах, которые совсем недавно.

Расследование деяний гражданина Иванова Ивана Ивановича грозило принять новый оборот.

Глава 30

— Они убьют меня, — мрачно предрек Иван Иванович.

— Не убьют. Потому что не успеют, — возразил майор Проскурин, протягивая бронежилет. — Мы предусмотрели все возможные варианты их действий. Вплоть до самых фантастических. И на каждый продумали контрдействие.

Бронежилет водрузили на Ивана Ивановича, подогнали по телу, подтянув ремешки.

— Ну что, не жмет?

— Не все ли равно?

Поверх бронежилета протянули ремни, подвесили под мышку кобуру с пистолетом. Прикрыли их пиджаком.

— Не мешает?

— Все равно убьют.

— Ну почему обязательно убьют?

— Потому что что-нибудь вы все равно не предусмотрели. Потому что все предусмотреть невозможно.

Один из офицеров воткнул в ухо Ивану Ивановичу небольшой наушник и закрепил на воротнике рубашки микрофон.

— Скажите что-нибудь, — попросил он.

— Что?

— Хоть что. Что придет в голову.

— Раз, два, три, четыре, пять, — сказал Иван Иванович. — Вышел зайчик... Погулять. Вдруг охотник выбегает. И прямо... в зайчика... он... стреляет.

— Достаточно.

— Пиф-паф. Ой-ой-ой...

— Вы слышите меня?

— Что?

— Вы меня слышите?

— Слышу.

— Нет, я имею в виду через наушник.

— Слышу.

— А так?

— Тоже слышу.

— Аппаратура в порядке, — доложил офицер майору Проскурину.

Майор оглядел мешковатую фигуру Иванова и остался сильно ею недоволен. Да, такого действительно сколько ни дрессируй...

— Перчатки наденьте, — напомнил он.

— Мне не холодно.

— Эти перчатки не для тепла, для сохранения жизни.

— Ах, ну да, — вспомнил Иван Иванович.

На руки ему надели перчатки, склепанные наподобие древнерусской кольчуги из тонких титановых колец. Сверху натянули другие перчатки, но на этот раз обыкновенные, кожаные.

— Если начнется стрельба, падайте где стоите, ногами в сторону противника и прикрывайте затылок руками, — в который раз повторил майор инструкцию. — Бронежилет они не прострелят, перчатки, если вы ими вовремя закроетесь, — тоже.

— А то, что ниже бронежилета? — не в первый раз спросил Иванов.

— То, что ниже, для сохранения жизни не имеет решающего значения. Кроме того, выстрелов скорее всего не будет. Мы их просто не допустим.

— А если допустите?

— То вы упадете ногами к противнику и закроете руками голову...

— А если несмотря на это?..

— Да поймите вы наконец, что противнику будет не до вас. Что они будут заняты спасением своей шкуры. Ну неужели непонятно?

— Непонятно.

Майор недовольно заиграл желваками, но быстро взял себя в руки. Не привык он работать с гражданскими, которые свою жизнь ставили превыше долга и превыше выполнения задания. Но заменить этого гражданского было некем. И по-настоящему подготовить к выполнению задания было некогда. Времени до встречи осталось всего ничего.

— Давайте повторим ваши действия в последний раз.

— Почему в последний? — встрепенулся Иван Иванович. — Почему вы говорите в последний?! — Потому что встреча назначена через час!

* * *

Через сорок пять минут Иван Иванович стоял посреди пустыря, вблизи которого не было ни одного здания, ни одного дерева, на которых могли бы засесть снайперы. Их снайперы.

Свои снайперы заранее зарылись в землю по самые брови на близрасположенных возвышенностях, выставив в направлении атаки стволы винтовок, замаскированные под сухие ветки и пучки прошлогодней травы.

Иван Иванович ждал назначенной встречи. Которая должна была состояться очень скоро. Буквально через несколько минут.

Иван Иванович ждал встречи и сильно боялся. Руки и ноги у него мелко тряслись. Зубы постукивали о зубы. Глотка пересохла. Пот заливал глаза.

Иван Иванович боялся, но все-таки ждал. Потому что oтказаться от встречи не мог. Ждал пять минут. Десять. Пятнадцать... Со стороны леса показалась и быстро выросла в размерах машина.

Ивана Ивановича охватила паника, но он тут же ощутил на теле бронежилет, вспомнил про лежащих в засаде снайперов и услышал голос майора Проскурина в правом ухе:

— Спокойней! Обстановка контролируется.

— Но если машина... — шепотом сказал Иван Иванович.

— Машина остановится там, где условленно. А если нет, ее встретят гранатометчики. Спокойней, Иван Иванович Спокойней. Спокойней...

— Ладно, — сказал Иван Иванович и согласно кивнул хотя рядом с ним никого не было.

— Что он делает! — тихо всхлипнул майор Проскурин, наблюдая в бинокль неаргументированный кивок Иванова. — Кретин!

Машина остановилась там, где была должна. Из нее вышел и направился к Иванову незнакомый ему человек. Тот самый Корольков по кличке Папа. Которого он никогда не видел, но с которым несколько раз разговаривал.

Человек шел не торопясь и не оглядываясь, как и следует ходить знающим себе цену людям. Он, как и оговаривалось, шел один.

Он шел очень долго и наконец, не дойдя нескольких шагов, остановился.

— Здравствуйте, — хотел сказать Иванов и даже протянул для рукопожатия руку. Но поздороваться не успел.

Замершая было машина вдруг мгновенно сорвалась с места, и из нее на ходу стали выпадать и вскакивать на ноги люди, изготовляя к стрельбе короткоствольные автоматы.

— Вот оно! Началось! — мгновенно испугался Иванов. И, как его и учили, плашмя упал на землю, прикрыв голову руками в кольчужных перчатках.

Через несколько малых мгновений автоматчики должны были добежать до него и расстрелять из всех своих автоматов.

Но не добежали. Потому что не успели.

На их пути, разом в нескольких местах, вздыбилась земля, и из вырытых и накрытых специальными щитами, покрытыми дерном, ям-убежищ поднялись бойцы группы захвата.

Они выросли из-под земли и, открыв огонь, бросились наперерез атакующим.

Разом хлопнуло несколько выстрелов. Закричали люди. Завизжали тормоза.

«Только бы не меня! Только бы не меня! Только бы...» — лихорадочно думал Иван Иванович. Ожидая выстрела. Выстрела, который убьет его!

Но выстрела не было.

Пока не было...

Все еще не было...

Наконец все стихло. Кто-то подошел и толкнул Иванова ботинком в бок. Может, свои. А может, чужие.

— Вставайте, — сказал знакомый голос.

Иван Иванович открыл глаза. И увидел ноги. Ноги майора Проскурина. И еще много ног других людей, стоящих поодаль.

— Всё? — облегченно спросил Иван Иванович.

— На сегодня всё.

— Что значит на сегодня?

— На сегодня — это значит на сегодня.

Стоящие поодаль люди заулыбались. Потом засмеялись. Потом захохотали.

— Почему они? — спросил Иван Иванович.

— Не обращайте внимания. Вставайте.

Майор протянул руку. Иванов встал.

Ожидаемых трупов видно не было. И изрешеченной пулями машины тоже не было. Стоящая рядом машина была целехонька. И крови на земле не было.

— А где?.. — спросил Иван Иванович, имея ввиду поверженных и плененных врагов.

— Что где?

Иван Иванович увидел стоящего невдалеке Королькова, который оживленно разговаривал с бойцами группы захвата и похлопывал их по плечам.

— Так он?.. — показал Иванов на Папу-Королькова. — Майор Швырко.

— Так вы?.. — начал догадываться Иван Иванович. — Так это...

— Это была инсценировка. Учение, — досказал за него фразу майор Проскурин. — Но максимально приближенное к боевым условиям. Надеюсь, вы убедились, что застрахованы от любых сюрпризов?

— Я... Да. Но почему?.. Ведь я думал, что на самом деле...

— На самом деле все будет по-другому. Не так эффектно.

— Для чего вы все это? — укоризненно сказал Иван Иванович.

— Для вас. Исключительно для вас, — ответил майор. — Нападающие для вас. Снайперы для вас. Группа захвата для вас. Все для вас.

— Зачем для меня?

— Чтобы доказать, что мы абсолютно владеем ситуацией И чтобы выработать у вас привычку к опасности. Ведь это только, когда первый раз стреляют, страшно.

— То есть они все валяли дурака? — показал Иван Иванович на бойцов.

— Нет. Они не валяли дурака. Они работали по-настоящему. Так, как работали бы в реальных боевых. И очень хорошо справились со своей задачей.

— А я? Я справился? Смог? — поинтересовался начавший приходить в себя Иван Иванович.

— В целом справились. Не сробели. Легли вовремя... Но вот только... Подавать руку, здороваясь, не следует. Ведь на вас спецперчатки. И кивать, когда возле вас никого нет, — не надо. Подозрительно это, когда некому кивать.

— Ну точно! — засмеялся Иван Иванович. — А я, главное, вас услышал, а не сообразил, что это радио...

Глава 31

— Сколько, сколько? — удивленно переспросил своего старинного приятеля, работавшего в Министерстве внутренних дел, Юрий Антонович, бывший принципиальный коммунист, ныне переквалифицировавшийся в беспринципного бизнесмена.

— Четырнадцать! — повторил тот. — Четырнадцать трупов в поселке Федоровка.

— Кто они были, эти четырнадцать?

— Уголовниками были.

— Все четырнадцать?

— Все четырнадцать.

— И он их один?

— Похоже, что один.

— А ты ничего не путаешь?

— Как же тут спутаешь, когда министр нас по этому поводу чуть не час в хвост и в гриву склонял!

— Ты документы лично сам видел?

— Видел.

— Ну и что?

— То самое! Пять убиты тупыми, тяжелыми предметами, остальные застрелены из двух пистолетов. Один пистолет найден. На нем отпечатки пальцев Иванова. Который еще по двум делам проходит и о котором ты меня спрашивал.

— А мне нельзя на те документы взглянуть? Хоть одним глазком.

— А тебе что, моего слова недостаточно?

— Достаточно. Но хотелось бы лично.

— Лично не получится. Дела Иванова теперь под контроль министра взяты. Так что доступ сильно ограничен.

— А ты посмотреть можешь?

— Я могу.

— Тогда узнай, сколько на нем всего потерпевших висит. Если от самого первого до последнего.

— А это и смотреть не надо. Я так скажу. Пятеро на Агрономической. Один и четверо на Северной. Четырнадцать в поселке Федоровка. И еще, возможно, трое раньше, если судить по пистолету. Впрочем, те трое могут быть не его. Просто и тут и там использовался один пистолет.

— А почему ты считаешь, что это он всех? Один...

— Это не я считаю. Это следователи считают. Исходя из существующей доказательной базы — актов экспертиз, свидетельских показаний, отпечатков пальцев.

— Его пальцы?

— Его. По всем четырем эпизодам. На стенах, на мебели, на пистолетах, на трупах, на напильнике, которым он зубы спиливал...

— Кто он, этот Иванов?

— Рядовой инженер какой-то занюханной лаборатории.

— Я не про это. Кто он на самом деле?

— Не знаю. Судя по биографии — никто. А если по количеству потерпевших и способам их умерщвления — отечественный Джек-Потрошитель.

— И что, никаких зацепок?

— Никаких.

— Совсем никаких?

— Совсем. Кроме разве пистолета.

— Какого пистолета?

— Из которого он шлепал потерпевших на Северной. А до того то ли он, то ли еще кто угробил троих человек несколько лет назад.

— Ну и что с того?

— Только то, что тот пистолет был похищен со складов военной разведки. И еще то, что трое потерпевших, убитых несколько лет назад из того пистолета, тоже служили в военной разведке. В ГРУ.

— Ты хочешь сказать... Ты хочешь сказать, он грушник?

— Я ничего не хочу сказать. Ты спросил — я ответил.

— А следствие что по этому поводу говорит?

— Следствие по данному поводу молчит. Следователям не до прошлых мертвецов. Им свежих трупов хватает.

— А как ты сам думаешь? Если без протокола?

— Если без протокола, то вполне может быть. По гражданским делам такое количество трупов редкость. А по военным — в самый раз. Они привыкли у себя мертвецов взводами и ротами исчислять.

— Тогда спасибо. За информацию. И особенно за личное мнение...

«Неужели он действительно грушник?» — подумал Юрий Антонович, положив трубку.

Если судить по числу трупов. По тому, как он стреляет. И по тому, что думает его старинный эмвэдэвский приятель...

Может, действительно? Ну кто еще, кроме хорошо обученных и натасканных на убийство военных диверсантов, способен уложить четырнадцать человек?

Кто?

Вряд ли кто...

А раз так, то вполне вероятно, что за идейных коммунистов и за покойного Петра Семеновича взялись военные. В связи с чем приходится предположить, что военные что-то узнали о счетах партии. И ввязались в драку за счета партии.

И выходит, что некто Иванов не просто мочит не понравившихся ему граждан, а мочит конкурентов. Таких, как покойный Петр Семенович. И таких, как уголовники. Которые тоже что-то такое про те деньги узнали.

То есть получается, что к швейцарской кассе, где выдают партийное золото, выстраивается целая очередь. Очень длинная очередь. Уменьшающая шансы на удачу каждого в ней стоящего с каждым вновь в нее встающим.

Еще потому уменьшающая, что у каждого в ней стоящего уменьшаются шансы на жизнь. Так как смертность среди них намного опережает средние показатели.

И что следует предпринять ему, Юрию Антоновичу, теперь, когда определился его противник? Когда он наконец узнал, откуда уши этого Иванова растут.

Что ему делать?

Форсировать события, чтобы успеть взять деньги самым первым?

Хорошо бы. Только вряд ли удастся первым. Потому что те, что были до него, тоже хотели быть первыми. А стали — последними. Навсегда последними.

Нет. Протиснуться к кассе вперед очереди не удастся. Тогда надо... Тогда остается... Тогда остается поступить так, как поступает Иванов. То есть начать убирать из очереди конкурентов. До тех пор, пока окошко кассы не станет свободным. Причем начать надо с самого главного конкурента. С того самого Иванова.

Потому что если не начать с Иванова, то Иванов в конце концов доберется до него, Юрия Антоновича. И убьет его точно так же, как всех предыдущих претендентов на золото.

Потому что Юрий Антонович тоже конкурент в борьбе за партийные миллионы.

Из чего следует, что все свои усилия надо сосредоточить на Иванове. Только на Иванове. В первую очередь на Иванове.

Через день Юрий Антонович собрал своих соучаст... простите, сподвижников. И поставил вопрос ребром.

— Дело не в деньгах. Уже не в деньгах. Дело в моей и вашей жизнях. Он считает это золото своим. И, оберегая свои богатства, начал чистку всех, кто что-либо знает о золоте. Я и вы знаем об этом золоте. Значит, рано или поздно он доберется и до нас. И убьет вас и меня.

Юрий Антонович мухлевал. Мухлевал сознательно. Ему нужно было запугать своих сотоварищей, чтобы они приложили максимум усилий для розыска Иванова и тех, кто за ним стоит. Партийные деньги были не самым лучшим стимулом. Собственная жизнь — гораздо лучшим. Во имя спасения своей жизни они землю будут рыть. А ради только денег... Деньги у них и так есть.

— Что это за фрукт такой, Иванов?

— Который, если тебя послушать, страшней атомной бомбы!

— Ладно тебе пугать. Видели мы таких Ивановых... — хмыкнули сотоварищи.

— Таких — не видели, — мрачно сказал Юрий Антонович. И выложил на стол пачки переснятых его эмвэдэвским другом из уголовных дел фотографий.

— Что это? — спросили сотоварищи.

— Это его жертвы. Которые тоже сомневались в его возможностях. Вот эти — по первому эпизоду. Вот эти — по второму. Эти — по третьему. А эти, четырнадцать, по четвертому.

— Сколько, сколько по четвертому?

— Четырнадцать! Четырнадцать трупов хорошо вооруженных уголовников!

— Ты хочешь сказать, он их... один? Хотя они были вооружены.

— Один!

— Брось. Такое только в кино бывает...

— И еще в поселке Федоровка. И на улице Агрономическая. И на улице Северная два раза.

— Может, это не он? Вернее, не один он. Может, ты вообще все это сочиняешь.

Юрий Антонович зачитал выдержки из томов уголовных дел. Про «пальчики», пистолеты и извлеченные из тел пули.

— Ё-моё!

— Кто он? — уже гораздо более серьезно спросили соратники.

— Я предполагаю, что военный разведчик. Вернее, военный диверсант. Который всю жизнь учился убивать. И всю жизнь убивал. Для которого эти четырнадцать — всего лишь отделение.

— Почему ты решил, что он военный?

— Пистолет, из которого Иванов убил нескольких человек, был похищен со спецскладов ГРУ. Причем так похищен как мог похитить только человек, работающий в этой системе.

— И все?

— Нет. Еще почерк убийств. Почерк, да. Почерк был налицо.

— ГРУ — это серьезно, — мрачно сказал один из присутствующих. — Я их знаю. Они вначале мочат, а потом разговаривают. Потому что так привыкли. Привыкли убивать два десятка, прежде чем захватить одного того, который нужен.

— Что ты предлагаешь делать? — спросил другой.

— Строго говоря, у нас есть два выхода. Первый — уйти. Второй — драться.

Уходить от вожделенных миллионов никто не хотел. Драться чужими руками — почему бы и нет.

— Что ты подразумеваешь под дракой?

— Поиск этого Иванова и стоящих за ним людей. И уничтожение этого Иванова. И если их это не остановит — этих людей.

— Это не слишком?

— Не слишком. Или мы их, или они нас. С ними надо говорить на понятном им языке. Языке силы. Ну что? Согласны? Присутствующие молча кивнули.

— Тогда я прошу всех вспомнить свои знакомства в милиции, Безопасности и Министерстве обороны.

— Зачем вспомнить?

— Чтобы вычислить этого Иванова. Или с их помощью организовать на него всероссийскую облаву. Мы должны найти и уничтожить Иванова как главную боевую силу наших конкурентов. Мы должны расчистить себе путь к швейцарским сейфам. Потому что у нас нет другого выхода. Что вы на это скажете?

— У меня есть человечек в Первом Главном управлении ФСБ.

— У меня — в Министерстве обороны.

— У меня...

Глава 32

...Пять потерпевших на улице Агрономическая по первому эпизоду...

Один со спиленными зубами и перерезанным горлом на улице Северная — по второму эпизоду...

Четверо на улице Северная — по третьему...

Вполне возможно, что трое — два года назад из того же оружия, что по третьему эпизоду, по четвертому эпизоду... Четырнадцать в поселке Федоровка — по пятому...

— Сколько, сколько? — переспросил министр внутренних дел.

— Четырнадцать, — повторил докладывающий ему министерский проверяющий. — Четырнадцать по пятому эпизоду.

— Ты хочешь сказать, он их один? Всех? — переспросил министр и нервно задергал глазом.

— С абсолютной уверенностью сказать нельзя, но если исходить из данных предварительного следствия...

— Один?

— Если исходить из данных...

— Может, ты чего путаешь?

— Может быть. Но существующая доказательная база...

Отпечатки пальцев, акты экспертиз, свидетельские показания по первому эпизоду... По второму эпизоду... По третьему эпизоду... По пятому эпизоду...

— Кто он такой?

— Вообще-то рядовой инженер одного акционерного общества открытого типа.

— Рядовой? С каких это пор рядовые инженеры мочат потерпевших... десятками? Кто он? Не на работе?

— Пока не установлено.

— Как так не установлено? Чем вы там занимаетесь, если не установлено! Не может рядовой инженер спиливать напильником зубы! Должна быть в его биографии какая-нибудь зацепка! Какая-нибудь служба в армии, участие в боевых действиях, посещение стрелковой секции ну или еще что-нибудь подобное. Есть?

— Нет.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— Его предположительное место пребывания установлено?

— Нет. Пока нет.

— Розыск объявили?

— Еще по первому эпизоду. Кроме того, провели соответствующую работу с родственниками, друзьями и любовницами подозреваемого. Предупредили участковых инспекторов и РОВД. В местах возможного появления установили засады. Наметили ряд оперативных мероприятий по сбору информации в криминальной среде...

— Ну?

— Никаких результатов. Пока.

— Что по линии потерпевших? Которых он убил. Ведь зачем-то он их убил? Может, они из одной среды? Может, ранее пересеклись по какому-нибудь делу? Может, что-нибудь не поделили? Или не отдали ему вовремя деньги? Все вместе. Или он ревновал их к своей возлюбленной? Всех разом. И перестрелял... Вы по линии потерпевших розыск вели?

— Да.

— И что?

— К сожалению, тоже ничего. Ни один из потерпевших до своей смерти с гражданином Ивановым никаких контактов не имел. По крайней мере, нам о них ничего не известно. Кроме потерпевшего по второму эпизоду, с которым он дружил.

— И которому, на этом основании, спилил напильником зубы? Он что, маньяк? Серийный убийца?

Министерский проверяющий пожал плечами.

— Вы его медицинскую карточку проверяли? Он на учете в психиатрической клинике не состоял? Кошек в детстве не мучил? Мухам крылья не отрывал?

— Нет. На учете не состоял. Кошек не мучил. Мы родственников расспрашивали. Они говорят, он кошек любил. И вообще никогда не дрался, был очень спокойным, добрым ребенком...

— А потом замочил две дюжины народу?

Министр подозрительно взглянул на своего подчиненного.

— Почему вы мне раньше по этому делу не докладывали? Которое даже по нынешним меркам — из ряда вон выходящее.

— Раньше я не был осведомлен в полном объеме... Раньше эпизоды были разрозненны и проходили по разным сводкам... Я сам только недавно... Но мы приложим максимум усилий к тому, чтобы в самые сжатые сроки...

«Не хватало забот — купила баба порося!» — подумал министр. Мало было громких «висячек», из-за каких его чуть не каждый день теребят все кому не лень, объявился маньяк с пистолетами. Который разом отправляет на тот свет по пять-шесть потерпевших. А если одного, то пилит ему зубы.

Пронюхают журналисты — греха не оберешься! Поднимут хай на всю страну. И в первую очередь на него, министра внутренних дел. Который не справляется с маньяками и, значит, с порученным ему населением страны делом.

Обязательно поднимут. Слишком лакомый для них это кусок.

Дойдут их писульки до верхов, и кое-кто не преминет использовать скандал в свою пользу. Потому что когда дело получает широкую огласку — приходится кого-то сдавать. Выгоднее всего сдавать силовиков, потенциально опасных для правящей верхушки. Для чего раздувать скандал...

То есть при определенном стечении обстоятельств тот Иванов сможет увеличить список жертв. Еще на одного потерпевшего. На министра внутренних дел.

В общем, тут, если заранее соломки не подстелить, можно очень больно упасть...

Министр поднял трубку кремлевской вертушки.

— ...Хорошо бы сегодня... По поводу общего положения дел и расследования ряда особо опасных преступлений... Да, есть некоторые сдвижки...

Во сколько?

Успею...

Министр распорядился подать машину и быстро собрал необходимые ему для разговора материалы.

— ...По поводу убийства заместителя губернатора области наметились определенные сдвиги. Круг возможных убийц сужен до трех подозреваемых...

По делу депутата выявлен ряд новых факторов, позволяющих надеяться, что в самом скором будущем...

По журналисту получены новые ценные показания, в перспективе обещающие...

По нападению на инкассационную машину могу доложить... — перечислял министр пункты представленного Высокому Начальнику списка наиболее значимых дел, расследуемых его ведомством.

Высокий Начальник, курировавший в правительстве силовые министерства, рассеянно кивал, слушая хорошо знакомые по прежним встречам фамилии потерпевших и подозреваемых.

— Продолжаются активные следственные мероприятия по делу Иванова...

— Что это за дело? — прервал доклад министра Высокий Начальник. — Я его не помню. Что этот Иванов сделал?

— Совершил несколько убийств.

— Просто убийств?

Просто убийства высокому начальству обычно не докладывали. Только выдающиеся. Или выдающихся людей.

Министр неопределенно хмыкнул и попытался перейти к прочим пунктам списка. Лишнее внимание начальства к делу Иванова ему было ни к чему. Вполне достаточно, чтобы оно проскочило в общем списке. Раз раньше не проскочило.

— Кого он убил?

— Он нескольких человек убил. По нескольким эпизодам.

— По каким эпизодам?

По первому эпизоду...

По второму эпизоду...

Но более всего по пятому эпизоду...

— Он что, действительно тех, четырнадцать? Один?

— Если исходить из информации, которой на сегодняшний день располагает следствие...

— Один?

— Пока следствие склоняется к этой версии.

— Он кто?.

— Точно неизвестно. Но судя по материалам дела и по числу потерпевших — профессионал. Вернее даже, суперпрофессионал.

— Киллер-одиночка из каких-нибудь бывших?

— Не исключено.

— Вы вышли на его след?.

— Пока еще нет. Но ведется очень серьезная работа с привлечением лучших сил...

— Найдешь? — в упор спросил Высокий Начальник.

— Приложу максимум усилий... — отрапортовал министр.

— И тех, кто депутата и журналиста?

— Найду.

"Ни черта не найдет, — подумал Высокий Начальник, — потому что слабый министр. Именно такой, какой нужен.

Чтобы можно было не опасаться его удара в спину. Хороший министр".

По крайней мере, много лучше министра Безопасности. Который умеет находить преступников.

И значит, потенциально очень опасен со стороны спины.

Глава 33

— Сегодня! В пять часов, — сказал Иван Иванович в образе Иванова.

— Где? — спросил Корольков по кличке Папа.

— Пустырь в трех километрах от города по северному шоссе. Там, где собирались строить завод. Знаешь?

— Знаю.

— Я буду один. И ты придешь один.

Не привык Папа, чтобы с ним разговаривали в повелительном наклонении. С ним даже следователи и начальники колоний, где он тянул сроки, не разговаривали в повелительном наклонении. А этот...

— Ну, что ты молчишь?

— Хорошо, я приду один.

— Если ты меня обманешь, я кончу тебя и кончу тех, кого ты приведешь с собой.

— Я приду один!

— С дискетами.

— Нет, я приду без вещи. Я приду говорить. И потому приду пустой.

Иван Иванович растерянно посмотрел на майора Проскурина.

— Все нормально, — показал губами майор. — Он просто пугает. Дожимай его. Дожимай! Отказывайся от встречи.

— Без дискет встречи не будет, — сказал Иван Иванович.

— Это как хочешь. Я на знакомство с тобой не набивался, — ответил Корольков.

— Он отказывается! — лихорадочно замотал головой Иван Иванович.

— Тогда скажи, что ты, — ткнул майор в грудь Иванова, — всех их, — показал куда-то в сторону, — бах-бах, — изобразил пальцем пистолетное дуло, а губами выстрелы.

— Тогда я вас бах-бах, — дословно повторил Иван Иванович.

Майор вздрогнул и многозначительно постучал пальцем, изображавшим дуло, по лбу.

— В голову бах-бах, — поправился Иван Иванович.

Майор закрыл лицо ладонями.

Но Корольков понял эти бах-бах как надо. Как издевательский по форме ультиматум. Подтвержденный делом.

— Я все равно не принесу вещь. Она моя страховка. Ты не убьешь меня, пока ее не получишь.

— Зачем же тогда нам встречаться?

— Просто поговорить.

— Не соглашайся, — замотал головой майор.

— Я не согласен.

— Тогда встречи не будет. Хоть даже ты убьешь всех. Мы договариваемся за разговор, или мы не встречаемся вовсе.

— Сомневайся, — предложил майор.

— Я сомневаюсь, стоит ли мне с тобой встречаться. Чтобы просто поговорить.

— Я тоже сомневаюсь. И потому мне нужна эта страховка, — повторил Корольков. — Я пошел тебе навстречу, согласившись на условия по месту и времени. И согласился на разговор. Если тебе нужно то, что ты просишь, мы поговорим за то, что ты просишь. Но без того, что ты просишь.

— Соглашайся, — кивнул майор.

— Хорошо. Я согласен, — согласился Иван Иванович.

— В пять часов, — показал майор на часы и на растопыренную пятерню.

— Буду ждать в пять часов. На пустыре, — напомнил Иван Иванович и положил трубку на рычаг.

Майор Проскурин глубоко вздохнул и промокнул вспотевший лоб платком.

И генерал Трофимов, слушавший беседу по трансляции в соседней комнате, промокнул.

Достал их этот Иванов со своей самодеятельностью.

— Все, Иван Иванович. До пяти часов все.

— А в пять часов что?

— В пять часов встреча с Корольковым, которую вы только что назначили.

— Может, все-таки кто-нибудь вместо меня?

— Иван Иванович!..

* * *

— Снайперы на месте? — спросил Иван Иванович ехавшего с ним в одной машине майора Проскурина.

— На месте.

— И группа захвата?

— И группа захвата.

— А наблюдатели?

— И наблюдатели.

— Когда же они успели?

— Они еще до вашего разговора на исходные вышли. Ещё ночью.

Иван Иванович замолчал. На две минуты.

— А вы уверены, что они не опоздают?

— Вы же сами в этом убедились.

— А если все же опоздают?

— Тогда вы упадете ногами к противнику и прикроете голову!

— А вы уверены, что бронежилет выдержит?

— Иван Иванович!

— Но ведь я могу спросить? Прежде чем... Прежде чем идти под бандитские пули.

— Какие пули?! У нас три кольца страховки! У нас наблюдатели, снайперы, гранатометчики, группа захвата. Плюс пассивная страховка.

— Какая пассивная? — рассеянно переспросил Иван Иванович.

— Бронежилет, перчатки, пистолет и аргументация в пользу сохранения вам жизни.

— Ах да, — вспомнил Иван Иванович. — Просто я думал что-нибудь еще.

— Чего-нибудь еще нет даже у Президента страны. Вы защищены, как Президент. Вы защищены лучше Президента. Машина остановилась.

— Все, Иван Иванович. Приехали. Вам идти в ту сторону до трех берез, затем повернуть налево и по проселочной дороге дойти до пустыря.

— А вы со мной пойти не можете?

— Иван Иванович...

— Ах, ну да.

— Но я все равно буду с вами. Я буду наблюдать за вашими действиями из НП.

— Из чего?

— Из наблюдательного пункта. Я буду видеть каждый ваш шаг. И каждый их шаг. Так что вы можете быть спокойны. И можете идти.

Иван Иванович с видимой неохотой вылез из машины, нерешительно прошел сотню шагов в указанном направлении и остановился.

— Страшно, — сказал он, обернувшись. Майор Проскурин тяжело вздохнул в закрепленный напротив его губ микрофон.

— Вы меня слышите, Иван Иванович?

— Слышу.

— Я понимаю, что вам страшно. Но идти все равно придется. У вас и у нас нет другого выхода. Через пятнадцать минут сюда прибудет Корольков.

— Тогда я пойду, — сказал Иван Иванович. В кармане зазуммерил мобильный телефон.

— Ну как у тебя? — спросил наблюдавший обстановку из ячейки снайпера генерал Трофимов.

— Боится он. Аж трясется весь. Я не удивлюсь, если его при встрече хватит кондрашка.

— Он сможет вести разговор один на один?

— Не уверен. Возможно, только с моей помощью.

— Где он сейчас находится?

— В ста пятидесяти метрах от меня.

— Тогда ни пуха...

Майор Проскурин переключился на общую трансляцию.

— Внимание всем. Говорит Клен. Ромашка вышла на маршрут. Прошу страховать, сопровождать и докладывать о всех изменениях обстановки.

В трагически сгорбленную фигуру Ивана Ивановича вцепилось несколько пар глаз и несколько объективов биноклей.

— Сосна вызывает Клен.

— Клен слушает, — ответил майор Трофимов. — Что у вас?

— Вижу две машины. Джип «Чероки» и «Мерседес». Машины движутся по направлению к пустырю.

— Понял вас.

— Машины уходят из поля видимости. Передаю машины Осине.

— Говорит Осина. Принял две машины. Как поняли меня, Клен?

— Вас понял...

«Мерседес», принадлежащий гражданину Королькову, и джип, набитый охраной, выкатывались к пустырю. С другой стороны, тяжело переставляя ноги, шел, как на голгофу, гражданин Иванов.

— Подорожникам внимание!

Подорожники встали из убежищ, забросили на плечи раструбы гранатометов.

Но машины остановились задолго до критической отметки. Из «Мерседеса» вышел гражданин Корольков по кличке Папа. Из джипа выпрыгнули несколько охранников.

— Туда, — показал Папа. — Только тихо!

Трое охранников, пригибаясь, побежали по кустам в сторону пустыря.

— Вызываю Березу! В направлении 240 градусов наблюдаю передвижение трех вооруженных объектов. Как поняли меня?

— Вас понял. Объекты вижу. Объекты принял.

Трое охранников, тихо матерясь, продирались сквозь кусты, поближе к месту встречи.

— Ну ты чего топаешь как слон?

— Кто как слон? Это ты как слон.

— Кто как слон? Я?!

— Да тише вы! Нашли время собачиться про слонов...

— Вооружение — два автомата «АКС» и пистолеты Макарова, — передала Береза. — Направляются к окраине пустыря.

— Понял тебя. Вызываю «клен»... Два «АКСа» и «Макаровы»...

— Говорит Клен. Вызываю Тополь и Кедр. «Тополю» и Кедру принять новую цель...

Снайперы переложили винтовки на сорок градусов и припали к окулярам оптических прицелов.

— Цель вижу...

— Клен вызывает Ромашку, — сказал в микрофон майор Проскурин.

— А? Что? — встрепенулся и замер на месте гражданин Иванов. — Кто это? Это вы?

— Тише, Иван Иванович! Идите как идете. Иван Иванович сделал следующий шаг.

— Слушайте меня внимательно. Корольков пришел на встречу с тремя охранниками. Они располагаются от вас слева, по направлению к высокой сосне...

— Ну я же говорил! Я предупреждал!

— Да тише вы! Иван Иванович! Тише. И идите. Идите так же, как шли раньше.

— И что теперь со мной будет?

— Ничего не будет. Если выполнять то, что я скажу. Вы поняли меня?

— Понял.

— Тогда во время разговора старайтесь занять позицию перед Корольковым и его охраной, чтобы он перекрывал им обзор. И слушайте и старайтесь исполнять мои инструкции.

— Но если они?..

— Вы способны разговаривать? Вы помните текст?

— Я? Текст? Не знаю...

— Спокойно! Я буду следить за развитием разговора. Если вы забудете текст, я вам его подскажу. А вы повторите. Все. Теперь молчите! Я прекращаю двустороннюю связь. Корольков уже близко и может услышать вас. Больше ничего не говорите!

— Хорошо...

— Я сказал, ничего не говорите!

— Я ничего не...

— Ромашка, если вы произнесете еще хоть слово, они убьют вас! Или я убью...

Иван Иванович замолчал. И чтобы показать, что все понял, кивнул.

— М-м!..

Корольков по кличке Папа приблизился к Иванову. И остановился. Метрах в пяти.

— Зачем ты меня хотел видеть? — спросил он.

— Чтобы получить то, что принадлежит мне, — ответил Иван Иванович хорошо заученной сценарной фразой.

Корольков недобро ухмыльнулся. Стоящий перед ним человек был совершенно обыкновенным на вид. Даже хуже, чем обыкновенным. Он был никаким и потому не вызывал страха. Было даже странно подумать, что за ним числится столько трупов.

— У меня есть то, что ты ищешь. Но почему я должен отдать тебе это за просто так?

Иван Иванович замолк, лихорадочно вспоминая возможные варианты ответа.

— Потому что дискеты твои, — подсказал майор Проскурин.

— Потому что дискеты мои, — ответил Иван Иванович.

— Они принадлежат тому, у кого они находятся. Теперь они находятся у меня.

— Твой отказ не понравится братве.

— Мои люди — моя забота.

— Твоя забота.

— Твоя забота.

— Да не твоя, а твоя! — холодея от допущенной ошибки, проговорил майор. — Твоя! А не его.

— Я хотел сказать, моя забота.

— Каждодневная забота.

— Каждодневная забота.

— Пугаешь?

— Предупреждаешь.

— Предупреждаю.

— Ты не будешь мочить всех, потому что тебе нужны н жмурики, а дискеты.

— Будешь.

— Буду!

— Хорошо. Допустим, ты кончаешь всех. До одного. И что с того? Денег ты не получишь все равно.

— Он тоже.

— Ты тоже не получишь.

— Почему? Дискеты у меня, а не у тебя.

— Ты изменил номера.

— Это ничего не значит. Я изменил номера счетов. На одну цифру. Которую ты не знаешь.

— Знаешь только ты.

— Эту цифру знаю один только я. Поэтому убивать меня сейчас бессмысленно. Тот, кто меня убьет, никогда не узнает об измененной цифре. Моя смерть...

— Хватит о страховке. Он все понял, — вмешался майор.

— В общем, убивать меня бессмысленно, — договорил Иван Иванович.

— Ты врешь! Насчет цифр, — напрягся Корольков.

— Не врешь.

— Не вру! Поэтому моя смерть...

— Да заткнись ты наконец о своей смерти! — закричал в микрофон майор. — Это он тебя должен бояться. А не ты его!

Иван Иванович дернул головой и непроизвольно поднес руку к уху.

— Руку! Руку назад!

Но Корольков опасного жеста не заметил. Потому что думал о трех охранниках в недалеких кустах, которые должны были пристрелить Иванова сразу после его ухода.

А теперь получается, не должны. Потому что если счета действительно изменены...

— Я предлагаю нам с тобой вступить в пай. Там много денег. Там хватит денег на всех. Тебе будет трудно одному. И без дискет, — сказал Папа.

— Сколько он хочет?

— Сколько ты хочешь?

— Фифти-фифти.

— Это половина наполовину. Удивись. И возмутись.

— Сколько, сколько?!

— Это хорошая цена. Тебе все равно не взять всех денег. А я смогу помочь людьми. И визами в Швейцарию.

— Предположи, что они липовые.

— Липовыми?

— Нет, натуральными. Которые ты видел в паспорте Шустрого. После того как убил его.

— Кто убил? Я убил?

— Не удивляйся! Ничему не удивляйся, — предупредил майор Проскурин.

— Ну ладно, убил.

— Такие визы я могу получить в любой момент. Подумай. Я предлагаю дело. Я предлагаю визы, людей и дискеты. Без дискет ты все равно не получишь денег. И я не получу. В этом деле ты не обойдешься без меня, а я без тебя. Эти деньги мы можем взять только вместе.

— Предложи ему двадцать процентов.

— Двадцать процентов.

— Фифти-фифти.

— Настаивай на двадцати.

— Двадцать!

— Сорок.

— Двадцать!

Папа посмотрел на этого плюгавого, но за которым тянулись десятки трупов, собеседника и сдался. Потому что двадцать процентов — это лучше, чем двадцать трупов. Тем более что эти двадцать процентов можно потом превратить в сто. Потом. Когда он приведет его к сейфам.

— Я согласен.

— Ты ему позвонишь сам.

— Я позвоню. Позже, — сказал Иван Иванович.

— Я рад, что мы договорились, — сказал Папа и протянул для прощанья руку.

Иван Иванович потянул в ответ свою.

— Руку! — крикнул майор Проскурин. — Руку убери!

Иван Иванович отдернул руку.

— Теперь уходи.

Иван Иванович быстро развернулся и пошел. «Странный он какой-то. На вид», — подумал Папа. И тут же, вспомнив о засаде, крикнул вдогонку уходящему Иванову:

— Погоди! Стой! Стой, тебе говорю! Но было уже поздно. Засевшие в кустах охранники, выполняя ранее данный приказ, встали в рост и развернули в сторону Иванова автоматы.

— Снайперам огонь по команде! — коротко приказал Проскурин.

И почти одновременно, но уже обращаясь к Иванову, скомандовал привычное ему по занятиям в тире:

— Оружие к бою!

Следуя инстинктам, выработанным на многих тренировках, Иван Иванович в коротком прыжке согнул и расставил на ширину плеч ноги, одновременно выхватив из заплечной кобуры пистолет.

— Мишень слева! — вновь скомандовал майор. — Огонь!

Всем огонь!

И снова Иванов сделал то, что многократно проделывал перед мишенями в тире. Он развернул пистолет и нажал на спусковой крючок.

Выстрелы его пистолета слились с короткими очередями автоматов охранников и с практически бесшумными снайперских винтовок.

Возле ног Иванова по земле прямой строчкой простучала автоматная очередь. И тут же оборвалась.

Иван Иванович, не опуская пистолета, сбросил пустую обойму, вогнал новую и продолжил стрельбу. Разрыв между выстрелами составил не больше пары секунд. Такая, «на лету», перезарядка оружия считалась особым шиком среди «спецов», движения которых старательно заучивал Иван Иванович.

Выстрелы, опустошившие подряд две обоймы, слились в одну длинную очередь.

Трое охранников всплеснули руками и упали навзничь. Двое, зажимая ладонями разбитые пулями руки и плечи и громко крича, короткими перебежками побежали в сторону машин. Один остался лежать.

— Закончить упражнение.

Иван Иванович привычно и очень эффектно, с подкрутом, сунул пистолет в кобуру и пошел в ту сторону, откуда явился четверть часа назад.

Папа остался стоять на месте.

На этот раз он все видел собственными глазами. Он видел, как этот «дохляк» и «мешок», заметив его охранников, в долю мгновения выхватил пистолет и открыл огонь на поражение, не обращая внимания на скребущие носки его обуви автоматные пули.

В пару секунд он отстрелял две обоймы патронов, положив трех вооруженных автоматами противников. Которые в отличие от него готовились к нападению, были в более выгодном, чем он, положении и были лучше вооружены. Он стрелял в трех, о которых до мгновения выстрела не знал, противников и ни в одного не промахнулся!..

Он не промахнулся и на этот раз!

Папа повернулся и медленно пошел к ожидавшему его «Мерседесу».

Нет, для такого стрелка 80 процентов было немного. Такой мог запросить девяносто девять. И мог получить их.

Но именно теперь, когда Папа убедился в способностях своего нового партнера, он решил, идя ему на уступки, искать способ использовать его в своих целях. Пусть не сразу, пусть окольно, но использовать.

Если он так хорошо умеет стрелять, значит, он должен стрелять. Но только туда, куда надо ему, Папе.

Он должен стрелять туда, куда ему укажет Папа. И будет стрелять, куда ему укажет Папа. Потому что ему нужны дискеты.

Его дискеты.

Которых у него нет.

И еще потому, что, пойдя на союз, он устранил самую главную для Папы угрозу. Угрозу бунта братвы. Теперь Иванов лишился союзников. И тем развязал Папе руки.

Он снова остался один. А с одиночками, даже самыми крутыми, справляться гораздо проще...

Иванов будет работать на него. А потом, когда он все сделает, он умрет. Потому что даже самый лучший стрелок бессилен, когда его бьют в упор и в спину...

Глава 34

Капитан Борец лихорадочно готовился к переходу границы. Теперь, после убийства Шустрого и изъятия заграничных, с открытыми швейцарскими визами паспортов, ему надо было спешить. Немалый боевой опыт капитана подсказывал ему, что после случившегося прорыва следует, не давая сна и отдыха вверенному личному составу, развивать наступление. Что пройдет совсем немного времени, и растерявшийся противник придет в себя, перегруппирует силы и нанесет ответный удар.

На этот раз у капитана Борца не было личного состава.

И поэтому не спать и не отдыхать приходилось ему. Потому что приходилось думать, как оказаться там, где его ждали набитые долларами сейфы.

Вначале капитан решил играть внаглянку. То есть пойти в какое-нибудь турагентство, поставить себе в паспорт печать визы, купив путевку, и пересечь границу в толпе шоп-туристов.

Только где гарантия, что его начальство, озабоченное гибелью вверенного ему личного состава, не положило под стекла в будочках пограничного контроля его фотографию?

Нет таких гарантий! И главное, как в этом случае переправить через границу оружие, без которого он ни шагу?

Никак не переправить!

И значит, возможности пересечь рубежи Родины официальным путем у капитана Борца нет. Придется капитану Борцу прорабатывать привычные ему нелегальные способы проникновения на чужую, в данном случае швейцарскую, территорию.

Например, переползти через границу на брюхе.

Строго говоря, граница та же нейтральная полоса. С колючкой, минами, настороженными, натяжного действия световыми ракетами, сторожевыми приборами и скрытыми от глаз секретами бойцов противника.

Подлезть под проволоку и обойти мины и засады и даже преодолеть контрольно-следовую полосу особых сложностей не представляло. Как будто военные разведчики не знают, как не оставлять следов на перепаханной, на подходах к стратегическим объектам, земле.

Но только для того чтобы просчитать пути обхода мин и засад на нескольких границах, надо располагать временем. Чтобы неделю-другую полежать вблизи границы с биноклем и прибором ночного видения.

Недельки-другой у капитана Борца не было.

Пришлось вспоминать более экзотические способы доставки.

Например, на подводной лодке, с выходом в нейтральных водах, через торпедный аппарат в специальном аквалангистском снаряжении.

Хорошо бы. Но надо, как минимум, иметь подводную лодку.

Капитан Борец был осведомлен о том, где базируются подобные подводные лодки, и даже знал их капитанов. Но не знал, как уговорить тех капитанов выйти в открытое море без приказа вышестоящего командования.

Нет, подводный способ не подходил.

Тогда, может, воздушный?

Знал капитан такие хитрые способы. Когда диверсант пересекал границу в специальном ящике, смонтированном внутри фюзеляжа обыкновенного рейсового самолета Аэрофлота, и сбрасывался вниз с парашютом где-нибудь посередине Европы. Ну кто станет отслеживать случайный купол парашюта в полутора тысячах километров от границы?

Но только кто его на самолет пустит? Да и где те, скрытые от глаз люки в фюзеляжах, которые позволяла себе ковырять военная разведка в гражданских лайнерах? Поди заклепаны давно.

И с воздухом не получается.

Остается надводный и наземный транспорт.

Например, торговые суда. Где столько укромных мест, что ни одна таможня не отыщет. Попасть на борт судна профессионалу не проблема. Например, ночью, с пирса по накинутым на кнехты канатам. Или с воды, по якорной цепи, или с помощью «кошки», зацепленной за борт.

Правда, суда идут очень долго, потому что медленно и в обход континента.

Прямо идут поезда.

В поездах тоже можно устроиться. Конечно, с меньшими удобствами, чем на судах, но можно. Например, в грузовом полувагоне, внутри штабелей досок. Если обсыпать все вокруг специальным, отбивающим нюх пограничных собак порошком.

Или, что еще надежней, но еще дискомфортней, натянуть на себя гидрокостюм и занырнуть в цистерну с нефтепродуктами. Пришлось как-то капитану подобным образом перебираться через линию фронта в тыл условного противника. Правда, там он бултыхался в мазуте всего несколько часов. А здесь возможно, придется сутки. Но, с другой стороны, тогда он трудился за одну только зарплату. А здесь...

Пожалуй, на товарном поезде и следует отправиться в путь! Но вначале на пассажирском. Который доставит его поближе к границе, где на каком-нибудь невзрачном перегоне можно будет просочиться в двигающийся к границе состав.

Пересечь границу какой-нибудь цивилизованной Германии, а там до Швейцарии рукой подать!

Для транспортировки оружия капитан Борец купил две металлические десятилитровые канистры. Разрезал их вдоль. Вложил в раскрытые половинки запаянные во множество полиэтиленовых мешков два пистолета, патроны и несколько гранат «РГД». Спаял половинки с помощью канифоли, олова и обыкновенного паяльника и прокрасил швы краской.

Канистры он заполнил скупленным в разных магазинах вином. Предназначенным для гостей на свадьбе его горячо любимого двоюродного племянника. Купил билет и в назначенный день направился на вокзал. Зря купил и зря направился.

Не знал капитан Борец, что у каждого постового милиционера, заступившего на дежурство на каждом вокзале, в каждом аэропорту и на каждой автобусной станции, в планшет вложена его фотография. Стараниями нанятого идейными партийцами подполковника милиции Громова Александра Владимировича вложена. Который, по просьбе обеспокоенных его отсутствием соседей, объявил на пропавшего гражданина Борца общегородской розыск.

— Минуточку, — остановил капитана молодой сержант.

— Что такое?

— Куда вы идете?

— На поезд иду.

— На ваш билет можно взглянуть?

Капитан оглянулся по сторонам и вытащил из кармана билет. Фамилия на билете совпала с фамилией на ориентировке.

— Вы бы не могли со мной пройти?

— Зачем?

— Кое-что уточнить.

— Но у меня поезд уходит.

— Мы успеем.

— А может, мы лучше здесь уточним?

Капитан Борец тянул время, прикидывая маршруты возможного отхода.

— Нет. Здесь не получится.

Милиционер аккуратно взял капитана за руку и подтолкнул к зданию вокзала.

— Ну хорошо, хорошо, я иду, — примирительно сказал капитан. Наклонился за поставленными на перрон канистрами и, еще раз оглянувшись по сторонам, локтем, коротко и сильно, ударил сержанта в пах. Тот охнул, согнулся в поясе и упал на асфальт.

Где-то рядом громко закричала женщина:

— Убива-аю-ут! Ми-ли-ци-онера уби-вают!! Капитан Борец подхватил канистры и бегом бросился к концу поезда, чтобы обогнуть его и, спрыгнув с платформы, скрыться среди стоящих на запасных путях составах. Но не успел. Не повезло капитану.

От последних вагонов навстречу ему, вытягивая на ходу пистолет, бежал милицейский патруль.

— Стой! Стой, стрелять буду.

Капитан метнулся в другую сторону, но там, видя, что он не вооружен, из толпы выступили доброхоты-помощники. И еще, одной рукой держась за низ живота, а другой выставляя вперед пистолет, поднимался сержант.

— Стой!

Капитан Борец с ходу уронил на асфальт нескольких, уже не юных друзей милиции, перепрыгнул через них, метнулся за угол какого-то станционного здания, но убежать все равно не успел. Оттягивающие руки десятикилограммовые канистры помешали.

Один из патрульных с разбегу прыгнул на капитана, сбил его с ног и ткнул ему в ухо табельный «Макаров».

— Стоять! То есть лежать!

От него, ценой потери канистр, отбиться можно было. Но рядом уже стояли его товарищи. Убивать всех капитан не решился. Все-таки не фронт. Да и могло не получиться голыми руками против взведенных «ПМ».

— Ну все-все, сдаюсь, — примирительно сказал капитан. Ему заломили руки, несколько раз ткнули кулаками в почки и потащили в отделение милиции.

— Он ему ногой по ним ка-ак... Тот с копыт брык... А этот когти рвать... Падла, — доложил проводивший задержание милиционер дежурному.

— А кто он такой?

— Хрен его знает. Мы только видели, как он тому, по...

— Борец он. Из ориентировки, — сказал пострадавший сержант.

— Какой он, на хрен, борец? Бегун он!

— Фамилия у него Борец.

Дежурный посмотрел положенные под стекло свежие ориентировки. Особенно одну ориентировку, на которой ручкой, в верхнем углу, был написан телефонный номер.

— Точно. Он!

И поднял телефонную трубку.

— Где задержали? — переспросил подполковник Громов. — Какой вокзал? Оказал сопротивление? Нет, оформлять на вас не надо. Я его заберу себе. Сейчас заберу. Естественно под расписку. Впрочем, нет. Переправьте-ка вы его сразу в следственный изолятор. Чтобы мне машину не гонять. Да. В первое сизо. Примут. Я договорюсь. Сделаете? Ну все.

Спасибо, лейтенант.

Подполковник Громов аккуратно положил трубку на рычаги и что есть силы грохнул кулаком по столу. От избытка чувств грохнул.

Не зря, значит, он рассылал ориентировки и, запугивая дежурных особой важностью разыскиваемого, просил записать свой телефон и позвонить, как только тот даст о себе знать!

И особенно не зря наседал на отделения, обслуживающие вокзалы западного направления.

Сработали расставленные на транспортных развязках милицейские капканы. Сунулся в один из них капитан Борец. И попался! Очень скоро сунулся и очень скоро попался. Даже быстрее, чем подполковник мог предполагать. Похоже, спешил податься капитан в дальние края. Да не смог. И уже не сможет.

И значит, из не самого длинного списка претендентов на партийное золото можно вычеркнуть еще одну фамилию. Теперь уже окончательно вычеркнуть.

Глава 35

На этот раз встреча проходила не на пустыре. На этот раз встреча проходила в цивильных условиях. В переполненном посетителями зале престижного ресторана.

— В ресторане он стрелять не будет, — прикинув расклад, сказал генерал Трофимов. — Теперь, когда он узнал об изменении номеров счетов, ему вообще незачем стрелять. Теперь он будет торговаться. Давай «добро» на встречу в ресторане...

— Встречу назначаем на завтра, — предупредил майор Проскурин Ивана Ивановича. — Назначаем в ресторане.

— Но...

— Не беспокойтесь. Мы предусмотрели все варианты развития событий. В зале будут сидеть наши люди, вооруженные автоматическим оружием. В здании напротив снайперы. В соседнем здании — группа быстрого реагирования. Рядом будет дежурить бригада врачей «Скорой помощи»... — сказал майор.

«На соседних улицах притаится бронетанковая бригада, вокруг города развернут моторизованный корпус, прикрываемый сверху эскадрильей штурмовой авиации, а в стране проведена частичная мобилизация... Ну что за клиент майору дурной попался! Трус клиент. Без трехсотпроцентной страховки шаг ступить отказывается!» — подумал майор.

— ...Кроме того, на вас будет надет бронежилет и... В общем, кое-как уломал...

* * *

Папа стоял возле ресторана и ждал. Папа редко кого-либо ждал. Но на этот раз ждал.

Иванов пришел вовремя. И пришел один.

Сопровождающий его вал радиотелефонных переговоров «пернатых» с «цветами» и «шурупами» Папа не слышал. Он видел одного только Иванова.

— Зашли в ресторан, — доложил Фазан.

— Сели за столик, — сообщил Голубь.

Майор Проскурин поднес к уху наушник. И предложил второй генералу. На этот раз связь была односторонняя, потому что при близком контакте наушник мог быть замечен.

— Сколько? Сколько я получу, если отдам тебе дискеты? — четко прозвучал в наушниках голос Королькова по кличке Папа.

— Пять процентов.

— Ты говорил двадцать.

— Я говорил двадцать до того, как твои люди стреляли в меня.

— Это была случайность.

— Случайность, что не попали?

— Случайность, что стреляли.

— Случайность или нет, но я пересмотрел проценты.

— Пять?

— Пять!

— На пять процентов я не согласен. И на десять не согласен.

— Тогда на сколько?

— Ни на сколько не согласен.

— Почему?

— Потому что я не получу ни пять, ни десять, ни «на сколько соглашусь». Я получу пулю. Вот сюда, — ткнул Папа пальцем в лоб. — Сразу после того, как отдам тебе дискеты. Я видел, как ты умеешь обделывать дела. Ты здорово обделываешь свои дела. И всегда одинаково. Зачем мне продавать дискеты так дешево? Всего за девять грамм свинца.

— Но если ты не отдашь дискеты, то...

— То ровным счетом ничего не случится. Я сейчас, как только выйду из ресторана, залягу на хату, и только ты меня и видел. Ты зажмуришь еще пару десятков моих «быков», а потом за тебя возьмутся менты. И перетрут в порошок. Ментов много, всех не перестреляешь. В итоге мы останемся при своих. Ты при вышке. Я при дискетах...

— Быстро он взял инициативу, — заметил генерал Трофимов. — Очень быстро. Слишком быстро!

— Корольков в своем деле волкодав. А Иванов тюфяк. Теперь Корольков его додавит, и все...

— Но тогда?.. Но как?.. — растерялся Иванов, потому что такой поворот событий сценариями не предусматривался.

Сценариями предусматривалась торговля. И вопросы вроде — «Что ты предлагаешь?» и «Чего хочешь?».

— Чего ты хочешь? — спросил Иванов.

— Сотрудничества. Выгодного тебе и мне.

— Из расчета фифти-фифти? — вновь зацепился за сценарий Иванов.

— Вопрос не в деньгах. Вопрос в доверии. Меня — к тебе. С партнером, которому не доверяешь, на дело идти нельзя. Тем более на такое дело нельзя. Если я не буду тебе доверять, я откажусь даже от ста процентов барыша. А если буду, возможно, соглашусь на три...

— Куда он гнет? — удивился генерал Трофимов.

— Может, просто цену набивает?

— Нет. Торгуются не так. Когда торгуются, не отказываются от денег в пользу доверия. Тут что-то другое...

— И все же что ты хочешь? — снова повторил Иван Иванович единственную, подходящую из сценария фразу.

— Небольшого одолжения. С твоей стороны.

— В чем одолжения?

— В деле, которое ты умеешь делать лучше других. Лучше всех...

— Неужели... — тихо сказал генерал Трофимов. — Неужели он хочет...

— Мне сильно мешает один человек, — признался Папа.

— Чем мешает? — не понял Иванов.

— Он мешает мне тем, что живет. Ты можешь мне помочь.

— Чем помочь?

— Тем, что его убьешь, — просто сказал Папа.

— Но я...

— Именно ты!

Что говорить дальше, Иванов не знал. Во всех вариантах сценариев о найме на убийство не говорилось ни слова. И значит, готовых рецептов ответов на подобные предложения не было.

Иван Иванович растерянно посмотрел по сторонам. За ближним столиком встал, отрываясь от сильно подпившей компании, здоровенный парень и, покачиваясь и хватаясь за спинки стульев, пошел к столику Иванова и Папы.

— П-прос-тите, — сказал он. — Мне... нужна... соль. Посолить. Они... заразы... не дали. А мне... не... солено. У вас есть... соль? — И отрыгнул всем, употребленным компанией ликеро-водочно-пивным букетом.

От двери к перепившему господину устремилась Папина охрана. Подхватила под руки.

— Тебе чего, фраер, надо?

— Тихо! Ему нужна соль! — сказал Папа.

— А?

— Соль дайте.

— А-а...

Охрана быстро, несмотря на протесты посетителей, сняла солонки с ближних столов и протянула подпитому господину.

— Спа-сибо, — поблагодарил он, прижимая солонки к груди, и побрел обратно за свой столик. Иван Иванович слегка приободрился.

— А если я откажусь?

— Не откажешься.

— Почему?

— Потому что тебе деньги нужны больше, чем мне. Я имею средства к существованию. Безбедному. А ты находишься в бегах. И рано или поздно захочешь лечь на дно. А для этого нужны бабки. Большие бабки. В твоем случае очень большие бабки. А все бабки в дискете. Которая у меня. И потом услуга, о которой я тебя прошу, — для тебя не цена.

Иван Иванович лихорадочно листал в памяти страницы сценариев, но к сложившейся ситуации ничего не подходило.

— Для тебя это дело пустячный пустяк. За который ты получишь мою благодарность. И приложенные к ней дискеты. Ведь тебе нужны дискеты?

— Нужны. Но убивать...

— Мне как-то даже странно, — сказал Папа. — Даже подозрительно. Вначале ты за те дискеты зажмурил несчетно народу, а теперь мнешься по какому-то одному фраеру...

Папа не играл. Ему действительно было странно, что базар пошел за такой пустяк. За такие деньги. После такого базара он посчитал бы, что имеет дело с лохом. Если бы не видел, как тот лох ловко мочит людей. Из одного шпалера, который против трех автоматов.

Может быть, он выглядит как лох, и ведет себя как лох, но убивает, как профессионал. И значит, не надо обращать внимания на его поведение. И на его отказы. Возможно, он просто играет на повышение.

— Тебя что-то не устраивает в моем предложении? — на всякий случай переспросил Папа.

— Меня цена не устраивает, — зацепился Иван Иванович за знакомую фразу.

— Разве дискеты не цена?

— Не цена. Ты просишь больше, чем даешь. Ты просишь проценты и еще... еще фраера. Я не согласен. Я сделаю... фраера и не получу дискеты.

— А я отдам дискеты и получу пулю!

— Тогда считаем, что разговора не было.

Иван Иванович встал. Как предписывал сценарий.

— А если я доплачу? — сказал Папа. Иванов сел.

— Чем?

— Например, визами.

Папа знал, куда бить. Папа хорошо помнил прошлый разговор. И помнил интерес собеседника.

— Ведь тебе нужны визы?

Генерал Трофимов и майор Проскурин напряженно замерли. Наконец разговор пошел о главном.

— Это не цена. Визы я добуду и так. В любом турагентстве, — изображая безразличие, сказал Иванов.

— Врешь! — усмехнулся Папа. — Турагентство тебе в этом деле не поможет. Через турагентство ты сможешь получить визу разве только в Магаданскую область. Ты в розыске! Тебя завернет любое посольство. Потому что посольства сверяются со списками, представленными им ментовским министерством. Ты в компьютере.

— А в твоем посольстве не сверяются?

— В моем посольстве сверяются по спискам, в которых тебя нет. Как тебе такое предложение?

— Заманчивое предложение. Настолько заманчивое, что я готов вернуться к прежним двадцати процентам, — повторил Иванов заученную фразу из прежнего, который уже не совпадал с действительностью, сценария.

— При чем здесь проценты? — возмутился Папа. — Базар не за проценты — за фраера. Проценты — за дискеты. За фраера — виза. Или как ты предлагал — расходимся, как в море корабли.

— Но...

— Ты пойми, если не будет фраера — не будет визы. Тогда зачем тебе дискеты? А если ты завалишь мне фраера, ты получишь визы и дискеты. Ты получишь все...

Генерал Трофимов и майор Проскурин переглянулись. Предлагаемая цена была выше расчетной. На одного фраера выше.

— Надо его притормозить, — показал глазами на радиостанцию генерал. — Как-нибудь аргументирование.

Майор поднял к лицу радиостанцию.

— Орел вызывает Голубя.

Один из пьяных посетителей, не в силах держать голову на плечах, уронил ее на положенные на стол руки. И на тарелку из-под салата. Его друзья громко заорали строевую песню «Не плачь, девчонка».

— Голубь слушает.

— Необходимо прервать беседу Щегла и Коршуна. Как поняли меня?

— Вас понял. Прервать беседу Щегла с Коршуном. Разрешите использовать силовой вариант?

— Только при отсутствии других возможностей. Как поняли меня?

— Понял вас...

— Ну? — с напором спросил Папа. — Что ты решил?

— А если тридцать? — назвал Иван Иванович максимально разрешенный процент.

— Чего тридцать?

— Процентов.

— Можно и тридцать. Но прежде процентов — фраера.

Это мое последнее слово...

«Никуда не денется, — думал про себя Папа, — для него человеческая жизнь против визы — копейка. Поломается и согласится. А когда согласится и когда сделает, можно будет с ним о процентах потолковать. Потому что можно будет с козырями на руках толковать».

— Ну же! Всего лишь фраер против визы!

Из-за соседнего столика встал пьяный посетитель. С полудюжиной одолженных солонок в руках. Но встал неудачно. Потому что шагнул три шага, подломился в ногах и рухнул на стол Папы и Иванова, разбрасывая вокруг себя солонки, как сеятель пшеницу.

К нему быстро подскочили охранники.

— Ну вы чего, вы чего хватаетесь? — возмущенно сказал он. — Чего руки крутите? — и как-то очень неудачно заехал ногой одному из охранников в ухо.

— Ax ты гад! — сказал тот и врезал обидчику в челюсть.

— Наших бьют, — возмутились друзья посетителя с солонками и, закатывая рукава пиджаков, полезли в потасовку.

— Эх! — сказали совсем посторонние, отдыхавшие в ресторане мужики. — Раз гулять, так гулять. А ну! Рр-расту-пись! — и, похватав пустые бутылки и стулья, сунулись в драку...

— Уходим, — сказал Папа, вставая и утягивая за собой Иванова к выходу, под прикрытием принимавшего на себя удары охранника.

— Орел, говорит... мать твою, ну куда ты лезешь!.. О, ё!.. Как слышишь меня, Орел? А-а! Куда бьешь, падла! А-а.

— Слышу тебя, Голубь.

— Щегол уходит... На, гнида! Получи! Ах ты... Из ресторана уходит... Ах, тебе мало?.. Тогда... Уходит, говорю.

— Голубь. Голубь. Говорит Орел. Доложите обстановку...

— Ах, ты так! Тогда...

— Орел вызывает на связь Голубя!

— Какой орел? Ах ты в я... Какой, на хрен, орел? Пошел ты, орел... Держись, ребята! На! Получи! Длинного держи! Он меня в я...

Майор Проскурин выключил рацию.

— Ушли из ресторана, — сказал он.

— Ну, значит, все. Вовремя... — вздохнул с облегчением генерал.

Рано вздохнул. Потому что разговор кончен не был.

— Тебе надо уходить, — сказал голос Папы в наушнике. — Здесь скоро будут легавые.

Папа придерживал Иванова за руку, увлекая в ближний переулок. Иванов оглядывался на крики, доносящиеся из ресторана. И не видел ни одного человека, который бы из него вышел. Не видел своих телохранителей.

— У меня там машина. И хата. Мы сможем поговорить...

— Я никуда не поеду.

— Но разговор...

— Давай говорить здесь.

— Давай здесь. Ты согласен?

— На что согласен?

— На фраера против визы!

Из ресторана выпали несколько человек и бросились в сторону Иванова и Папы.

— Нет! — сказал Иванов.

Приближающиеся лица были незнакомы. Приближающиеся лица были охранниками Папы.

— Да! — поправился Иванов.

— Твердо? — переспросил Папа.

— Твердо, — механически повторил Иванов.

— Тогда звони мне. Сегодня, — попросил Папа и быстро свернул в арку.

— Кретин!.. — в сердцах выругался майор Проскурин.

— Причем, похоже, действительно не обучаемый! — согласился с ним генерал Трофимов.

— Теперь придется отрабатывать назад. После согласия. И Корольков может что-нибудь заподозрить.

— Или не отрабатывать. Если извлечь дополнительную пользу.

— Вы думаете?..

— Смотря кто. Надо узнать кто.

— Тогда я...

— Действуй.

— Щегла ко мне.

Щегла подкараулили в тихом месте, обступили, втолкали в машину и отвезли к майору.

— Вы что такое себе позволяете? — грозно спросил майор.

— Что?

— Вы что такое говорите?

— Что говорю? Я ничего не говорю. Я по сценарию говорю.

— По сценарию?..

Майор включил магнитофон:

«За фраера против визы!»

«Нет!»

«Да!»

«Твердо?»

«Твердо».

«Тогда звони мне. Сегодня», — прозвучали голоса Папы и Ивана Ивановича.

— Ну?

— Что ну?

— Зачем вы согласились?

— Я?.. Я согласился?

— Согласились!

— Ну да. Согласился. А... А зачем вы меня бросили?

— Вас никто не бросал.

— Бросили. Я был один! И они! Они могли меня убить. Если бы я отказался. Если бы я отказался, они бы убили. И поэтому я согласился. Чтобы меня не убили. Это вы сами виноваты.

— Лучше бы они тебя убили...

— Что?

— Я говорю, что вы поставили себя и нас в затруднительное положение.

— А зачем вы бросили...

— Ладно, хватит препираться! Сейчас вы позвоните Королькову и попытаетесь узнать подробности. Того, что он вам предложил.

— А сценарий?

— Нет сценария. Сейчас мы обдумаем с вами общую канву разговора. А потом позвоним.

— А если?..

— На случай «если» я буду рядом.

— Но...

— В целом — нормально, — через полтора часа сказал майор. — Остальное будем импровизировать на ходу. — И сунул в руки Иванова трубку.

— Построже!

— Что?

— Я говорю — не мямли. Говори твердо и уверенно. Ты же киллер. Ты же хозяин жизни! Давай.

— Это я, — сурово сказал Иван Иванович.

— Ну не так же! Не так строго! — округлил глаза майор.

— Я это.

— Слышу.

— Я хочу знать за фраера.

— За фраера узнаешь, когда будешь мочить фраера.

— Так я не согласен. Мне надо все знать заранее. Мне надо знать человека. И надо посмотреть место.

— Нет.

— Тогда я снимаю заказ.

— Ты обещал!

— Я не работаю вслепую.

— Хорошо. Пиши адрес. Лесная, 15.

Майор Проскурин быстро набрал адрес на компьютере.

— Свой дом?

— Свой коттедж.

— Охрана?

— Если бы не охрана, я справился сам.

— Кто он?

— Авторитет.

Хромов Евгений Матвеевич. Кличка — Туз. Рецидивист. Статьи — разбой с причинением тяжких телесных, мошенничество, незаконное хранение оружия, оказание сопротивления при задержании... Освобожден досрочно по состоянию здоровья. В настоящее время директор совместного предприятия «Коробейник Лтд.».

— Можно, — кивнул майор Проскурин. — Торгуйся.

— Ты говорил за фраера, — напомнил Иван Иванович. — А заказал авторитета. Авторитет стоит дороже.

— Какая твоя цена?

— Ты сведешь меня с теми, кто делает визы. Напрямую сведешь.

— Нет!

— Тогда разбирайся с заказом сам.

— Ты рискуешь. Ты можешь остаться без печатки в паспорте.

— За предложенную тобой цену я найду визу сам.

Папа надолго замолчал.

Предложенная цена была высока. Для Иванова. Но не него. Папе визы были нужны меньше, чем Иванову. Теперь меньше. После того, как дискеты оказались туфтой. По тем дискетам нельзя было получить бабки. И значит, незачем было ехать в Швейцарию. Глупо было ехать в Швейцарию, когда все дела здесь.

Здесь этим делам очень мешал авторитет по кличке Туз. Который в последнее время много на себя взял.

За Туза можно было расплатиться визами.

За визами стояли большие бабки... Но в Швейцарии и еще неизвестно когда. За Тузом стояли меньшие, но сегодня...

— Ладно, я отдам тебе канал на визы.

— Нормально! — удовлетворенно кивнул майор Проскурин.

— Но взамен ты возьмешь с собой на дело моих людей. Майор покачал головой. И показал один палец.

— Я работаю один, — сказал Иван Иванович.

— Но не в этот раз. Если ты хочешь встречу, я хочу видеть, как ты работаешь.

Папе было важно, чтобы последнее слово было за ним. И было важно, чтобы его люди видели, как Иванов мочит Туза. И чтобы люди Туза видели его людей, когда Иванов замочит Туза. Тогда они будут бояться.

— Я не согласен работать вместе.

— В таком случае я тоже не согласен.

— Тогда я...

— Будешь кончать моих людей? Можешь кончать моих людей. Но тогда ты не получишь дискет и не получишь визу... Майор развел руками.

— Ладно. Согласен я. На людей...

Глава 36

— Держи чемодан, — вместо приветствия сказал Иван Иванович и сунул «дипломат» в руки одного из братков Папы. — Тебя как зовут?

— Фиксатый.

— А тебя?

— Плюгавый.

Фиксатый и Плюгавый были на две головы выше Иванова и поперек больше, чем он в длину, и могли перешибить его одним взглядом. Если бы захотели.

Только не хотели. Потому что сильно надо — иметь дело с таким мочилой! Который за то, что ему пару раз по морде съездили, четырнадцать братанов зажмурил! Причем нескольких задавил голыми руками!

Такого трогать — себя не жалеть!

К нему бы вообще не приближаться! Кабы не Папа. Который велел помогать и велел глаз не спускать! А так бы...

— Машину пригнали?

— Пригнали.

— Все сделали, как я сказал?

— Сделали.

— Ну тогда пошли.

Машина была хлебовозкой. Внутри которой не было противней, но были под самый потолок нагорожены козлы.

— Нормально, — оценил Иванов. — Сами делали?

— Ты чё, мужик?.. — искренне удивился Плюгавый, за всю свою жизнь не видевший живого молотка.

Фиксатый толкнул его в бок и многозначительно поднял брови. Мол, думай чего базаришь. И кому базаришь!

— Не, мы тока, за этими, за столярами смотрели, — чуть заискивающе поправился Плюгавый. — Чтобы они все как надо.

— Тогда ладно.

Иван Иванович забрался внутрь кузова, сел на набитую вдоль стены скамейку и надел на голову наушники, подключенные к плейеру.

— Люблю музыку, — сказал он. — Успокаивает. Братаны сели рядом. С двух сторон.

— Ну что, поехали?

— Куда?

— Вы что, замороженные? Работать поехали! Фиксатый вытащил радиостанцию.

— Слышь, водила, погнали.

Иван Иванович включил плейер. Кассета закрутилась, транслируя рок. И голос майора Проскурина.

— Пока все нормально, — пам-пара-рам-па, — сказал он сквозь завывания голосов. — Пока работаешь хорошо... Па-рам-пам.

Хлебный фургон тронулся с места.

За ним, в пяти кварталах, микроавтобус с группой быстрого реагирования и «рафик» «Скорой помощи».

— Все нормально. Обстановка контролируется. Если что, охрана рядом.

— Хорошо бы... — машинально ответил Иван Иванович.

— Молчать! — гаркнул, перекрывая соло бас-гитары, майор Проскурин.

— Чего «хорошо бы»? — нервно спросил Фиксатый.

— Хорошо бы?.. Хорошо бы сегодня управиться, — сказал Иван Иванович.

— Ты чё! Мы с братанами к нему три месяца подбирались! И хоть бы чего! Он там, гад, как в крепости. Его пушкой не прошибешь! А ты сегодня управиться...

— Вы можете еще три месяца. А мне некогда. Мне сегодня надо, — сказал Иван Иванович и прибавил громкость в плейере. Братаны многозначительно переглянулись. Через десять минут машина остановилась.

— Приехали, что ли? — спросил Плюгавый.

— Ну. Скажи ему, — показал глазами Фиксатый на отрешенно слушающего музыку Иванова.

— Сам скажи.

— А ты чего?

— Того же, чего и ты!

— Кхе-кхе, — кашлянул Фиксатый. — Мы это... Мы приехали...

Иван Иванович встал со скамьи и полез по козлам вверх. Братаны услужливо подставляли ему колени и плечи. Иван Иванович лез неловко, постоянно срываясь и топча подошвами чужие дорогие пиджаки.

— Давайте теперь вы.

Фиксатый и Плюгавый полезли следом. Козлы прогибались и трещали.

Иван Иванович лег на верхний настил и приблизился к вентиляционной отдушине, из которой убрали решетку.

— Чего доски не обстругали? Занозы теперь, — проворчал он.

— Мы это... не доглядели. Но мы счас... Пиджак давай, — ткнул Фиксатый в бок своего напарника.

— Ты чё, в натуре, он же новый! — возмутился Плюгавый.

— Пиджак давай! Гнида! А то я Папе...

— На! Подавись!

Фиксатый сложил пиджак вдвое и услужливо протянул Иванову.

— Теперь чемодан. Подали чемодан.

Иван Иванович расстегнул, откинул защелки и раскрыл створки.

— Ух ты! — одновременно выдохнули братаны. Иван Иванович быстрыми, отработанными движениями, почти не глядя, извлек, сунул в паз, повернул до щелчка съемный ствол, накрутил на его конец толстый цилиндр глушителя, пристегнул приклад, поставил на место затвор, защелкнул на место оптический прицел.

Получилась винтовка с оптическим прицелом. Иван Иванович открыл в «дипломате» специальное отделение, вытащил снаряженную патронами обойму, ткнул ее на место и передернул затвор.

— Сборку закончил, — сказал он то, что всегда говорил, завершив упражнение номер шесть.

— Иван Иванович! — всхлипнул в наушнике майор Проскурин.

— Чего? — переспросили братаны.

— Это я для себя, — объяснился Иван Иванович.

— А... Ну что, поехали?

— Не спеши. Еще рано, — сказал в наушники майор.

— Или лучше не поехали. Мне еще кое-что надо проверить.

Иван Иванович вытащил обойму и, не зная, что делать дальше, защелкнул ее обратно.

— Что-то не то? — осторожно спросил Фиксатый.

— Оптику проверь, — предложил майор. — Оптику проверить надо.

— А...

Иван Иванович подышал на объектив. Посмотрел в окуляр. Потом подышал в окуляр. Посмотрел в объектив.

— Можешь приступать, — передал майор.

— Поехали! — встрепенулся Иван Иванович. — Чего смотрите? Работать надо.

— Погнал, водила! — распорядился Фиксатый в рацию.

Машина выехала на последний отрезок пути. На дорогу, идущую параллельно забору коттеджа, где жил Туз.

— Теперь стой! — распорядился майор Проскурин.

— Стой! — сказал Иванов.

Машина остановилась, водитель вышел из кабины, поднял капот и стал копаться в моторе.

— Начинай работать.

Иван Иванович придвинул дуло винтовки к вентиляционной отдушине и взглянул в оптический прицел.

В окуляре мелькнул высокий, но все же ниже верха фургона забор. И наглухо зашторенные окна коттеджа. В котором жил авторитет по кличке Туз.

Сбоку пыхтели, прилаживая подзорные трубы к отверстиям, проделанным в борте фургона, братаны. Им было велено смотреть, куда и как будет стрелять мочила.

Иван Иванович отрегулировал резкость и положил палец на спусковой крючок.

— Вы ничего не перепутали насчет девяти? — спросил он.

— Не-а! — преданно замотали головами братаны. — Он всегда в девять выпускает собаку гулять. Мы точно знаем. Мы сами видели.

— Ну смотрите!

Иван Иванович поймал в перекрестье прицела дверь.

И стал ждать.

— Всем приготовиться! Он спускается вниз! — предупредил майор Проскурин.

Иван Иванович напрягся и задрожал указательным пальцем на курке. Он знал, что последует через секунду. Он знал то, чего не знали лежащие рядом братаны.

— Ястребу переключиться на волну Щегла! — на всякий случай предупредил майор. — И быть наготове...

Снайперы сидели в будке башенного крана, только вчера смонтированного на близкой стройплощадке. На которой, по всей видимости, собирались строить новый дом. Потому что уже поставили кран. Хотя не вырыли еще котлован...

— Ястреб готов, — ответил снайпер-бригадир. И переключился на Щегла.

Двое других Ястребов, припавших к окулярам прицелов, не шелохнулись. Двое, потому что один мог промахнуться. И тогда должен быть вступить в дело другой.

Дверь дрогнула.

— Всем боевая готовность! — сказал майор Проскурин. Он наблюдал за полем скорого боя и за действиями своих подчиненных с крыши далекой девятиэтажки. В зеркальный телескоп наблюдал. Через который не то что дом Туза, кратеры на Луне изучать можно было. Дверь начала открываться.

— Во блин! Наверное, он! Счас выйдет! — зашумели братаны.

— Заткни их, — предложил майор.

— А ну! Тихо! — гаркнул Иван Иванович. Дверь приоткрылась и выпустила собачку. Его хозяин не появился. Высунулась только его рука.

— У гад! — выругался Фиксатый. — Хрен мы его возьмем! Надо когти рвать. Пока нас не срисовали...

Дверь начала закрываться.

Еще минута, другая, и фургону можно было уезжать. Потому что не век же здесь, на виду охраны, мотор ремонтировать. И не каждый день...

— Ястребу работать собаку! По лапам работать! — быстро оценив обстановку, распорядился майор.

— Бей по лапам! — приказал бригадир снайперов.

— Щеглу приготовиться к выстрелу.

Несколько мгновений тянулась томительная пауза.

— Выстрел! — сказал в микрофон снайпер.

Иван Иванович зажмурил устремленный в окуляр прицела глаз и нажал на курок. Винтовка выстрелила, выбросив в сторону отработанную, дышащую дымом гильзу. Холостого патрона.

Почти тут же, с запозданием в полсекунды, выстрелил снайпер. Боевым патроном.

Пуля ударила собаке в переднюю правую лапу. Собака отчаянно взвизгнула и отпрыгнула в сторону.

— В шавку! Прямо в ногу! — воскликнул Фиксатый, поражаясь меткости стрельбы. Но еще не очень понимая, зачем в шавку.

— Ястребу работать!

Уже закрывшаяся было входная дверь мгновенно приоткрылась вновь. Хозяина заинтересовали громкие взвизги его любимой собаки. Не могли не заинтересовать! Потому что любимой!

Хозяин высунул голову из-за двери.

— Выстрел! — скомандовал снайпер.

Иван Иванович вдавил спусковой крючок. Винтовка вздрогнула и выбросила вторую гильзу.

Точно такая же винтовка точно в ту же секунду выбросила точно такую же гильзу в специальный тканевый, предназначенный для сбора улик, мешок, закрепленный на затворе винтовки снайпера, в кабине башенного крана.

— "Ястреб" работу сделал.

Пуля ударила неосторожно высунувшегося Туза в переносицу, отбросив к дверной коробке и размазав по ней светлосерое содержимое черепной коробки. На порог и на крыльцо густо поползла кровь.

— Прямо между зенок! — тихо ахнул Фиксатый. И скосил глаза в сторону мочилы.

Иван Иванович удовлетворенно отодвинулся от прицела.

И по чужой, скопированной им привычке хлопнул ладонью по ложе винтовки, приподнял руку, сложил кольцом большой и указательный пальцы и несколько раз качнул ими в воздухе.

Мол — все о'кей!

— Мать моя! — прошептал Плюгавый, заметив его уверенный и, наверное, уже привычный, потому что не в первый раз, жест.

— Гони их из машины! — распорядился майор Проскурин.

— Чего раззявились? Идите работайте, — грозно сказал Иван Иванович.

— Конечно, конечно, — суетясь и заискивающе улыбаясь, закивали братаны, сползая с лесов.

— Ну! — Иван Иванович вытащил винтовку из проема вентиляционной отдушины и, пытаясь положить на настил, развернул параллельно борту машины.

Фиксатый и Плюгавый увидели черную дыру качнувшегося в их сторону глушителя и рухнули с лесов.

— Ты чё! Мы идем! Мы уже идем! Ты чё, в натуре! Суетясь и подталкивая друг друга, они выбили дверь и выскочили наружу. Двое. Вместо одного.

Водитель захлопнул капот и прыгнул на свое место.

— Вон они! — заметила карабкающихся на подножки кабины хлебного фургона чужих братанов охрана коттеджа. — Это люди Папы. Вон того я знаю. Это Фиксатый!

Хлебный фургон, набирая ход, уходил по дороге.

— А ну! Все в машины! Догоните фургон. И еще дворы, дворы проверьте! Они наверняка не одни!

Через три минуты из ворот вырулили две иномарки, битком набитые охранниками уже покойного Туза. Охранники вознамерились догнать тихоходный фургон. И проверить прилегающую территорию. Но не догнали. И не проверили. Потому что их остановил непонятно откуда взявшийся гаишник. Со своим полосатым жезлом. И с еще тремя гаишниками, которые недвусмысленно сложили руки на болтающихся на плечах автоматах.

— Вы почему под знак проехали?

— Чего? Под какой знак?

— Вон под тот знак! Под который проехали!

— Ты чё гонишь, начальник? Ты чё! С ума тронулся?

— Кто тронулся?! А ну-ка ваши права...

— Всем эвакуация, — приказал майор Проскурин. С башенного крана, сжимая в руках объемные, напоминающие чемоданы, монтировки и обрывки каких-то проводов, спустились рабочие. Их грязные спецовки и не менее грязные лица не привлекли ничьего внимания. Даже тех, кто их видел. Работяги они и есть работяги. Все на одно лицо.

— Ты чё, начальник! Там же знак — столовая через пятьсот метров! Ты чё, в натуре!

— Столовая? Через пятьсот метров? Да ты что? Ну точно столовая. А я подумал... Извиняйте, ребята. Промашка вышла.

Отпущенные иномарки рванулись с места прочесывать дворы. Поздно прочесывать. И поздно хлебный фургон ловить. Который уже пять минут, как...

Впрочем, нет, уже шесть. Уже на минуту больше условленного срока. Почему на минуту больше? Может, они решили...

Может, они решили не останавливаться.

Иван Иванович спрятал часы и постучал кулаком в переднюю стенку фургона. Удара не получилось. Удар вышел еле слышный.

Иван Иванович зашарил глазами вокруг, чтобы найти какую-нибудь случайную железку. Чтобы постучать... Но вспомнил о пистолете. Который болтался в кобуре под мышкой.

Он вытащил пистолет и стал им, на манер молотка, колотить в стену.

Машина затормозила. И остановилась.

Остановилась! Значит, они просто забыли. Или приехали. Или приехали туда, где... Тогда сейчас...

Иван Иванович робко шагнул из-за стены в проем открывшейся двери.

Фиксатый и Плюгавый метнули взгляды на руку. И на зажатый в ней пистолет.

— Ты это... Чего? — настороженно спросили они.

— Вы ехали лишнюю минуту, — нервно сказал Иван Иванович, боясь, что Фиксатый и Плюгавый теперь что-нибудь такое выкинут. Может быть, даже убьют его. Может быть, даже по приказу Королькова.

— Ты что? Ты что?! — заискивающе заулыбались, кривя побелевшие губы, братаны, не отрывая глаз от пистолета. — Ведь всего ведь минута! Одна минута! Ну ты чего, в натуре! Мы же не специально. У нас просто часы...

— Отвернитесь! — потребовал Иван Иванович.

Фиксатый и Плюгавый с видимой неохотой развернулис! И потянули руки вверх. Хотя их никто об этом не просил.

— Все! — прошептал сведенным от страха ртом Плюгавый. — Счас он нас в затылок! Гад! — И зажмурился.

Иван Иванович, пятясь и боясь братанов не меньше, чем братаны его, зашел за машину и... что есть силы побежал.

Хоть куда. Лишь бы подальше!

Но Фиксатый и Плюгавый его панического бегства не видели, потому что бежали в противоположную сторону. И не остановились до самого порога Папы.

— Он! Он нас, гад, чуть не кончил! Он хотел мести следы, Папа. И потому решил нас кончать.

— С чего вы взяли?

— С того! Он хотел зашмалять нас из своего шпалера.

— Если бы хотел — зашмалял.

Братаны злобно ощерились, но спорить не стали.

— Что он?

— Он? Он дьявол, Папа! Он так мочит! Так мочит...

— Подробней!

— Мы подъехали, чтобы кончать Туза, а тот не вышел. Туз, он хитрый. Он собаку выпустил, а сам за дверью встал. Так, чтобы его не было видно. Его вообще не было видно, Папа! А тот мочила знаешь, что удумал? Он такое удумал!

— Ну!

— Он его псину шмальнул. Он ее в лапу шмальнул! Со ста шагов! У нее же лапа с пачку сигарет. А он в нее пулю засадил...

— Зачем собаку?

— Так в том-то и дело, Папа! Он же собаку шмальнул, чтобы Туз из-за двери высунулся. Потому что она такой визг сделала... Туз, конечно, высунулся, и он ему пулю промеж глаз впаял. Прямо вот сюда. Он ему все мозги по стене разбрызгал. Он так шмаляет, Папа! Он собаку в лапу, а через секунду — Туза в башку. Я тебе точно говорю! Секунды не прошло! Это каким же надо быть, чтобы в одну секунду и собаку, и Туза! Это надо быть козырным стрелком. Он козырной стрелок, Папа! Он козырной мочила! У него после того даже руки не тряслись. Он после того, как Туза зашмалял, вот так прихлопнул. И так сделал, — показал Фиксатый. — Это какой-то такой жест! Это они так показывают, когда кончают. Как раньше зарубки на прикладе резали. Он из тех, Папа. Из мочил!..

«Очень похоже, — подумал Папа. — Когда в секунду несколько целей, это на него похоже. Верно сказал Фиксатый — козырной стрелок! Который не промахивается. Тогда, на пустыре, не промахнулся. И теперь не промахнулся!»

В Туза не промахнулся!

Нет теперь Туза! Кончился Туз!

И значит... И значит — остался только он — Папа!

Только он! А все остальное... А со всем остальным можно потом разобраться. И со всеми разобраться...

Глава 37

— Где он? — спросил подполковник Громов.

— В карцере. Как ты просил.

— Не буянил?

— Нет.

— Просил о чем-нибудь?

— Тоже нет. С тех пор как привезли, слова не сказал.

— Тихий, значит?

— Тихий.

— Вещи при нем какие-нибудь были?

— Были.

— Где они теперь?

— У меня в кабинете.

— Так что же ты молчишь? Давай показывай. Вещи лежали на столе. Небольшая сумка и две десятилитровые канистры.

— И все?

— Все.

— Канистры... Канистры-то ему зачем?

Подполковник приподнял одну из канистр и отбросил крышку. Канистра была пуста.

— Мы, понимаешь, тоже заинтересовались, зачем канистры. Ну и открыли.

— Что там было?

— Там... — чуть засмущался начальник сизо. — Там, понимаешь, вино было. Красное.

— Вино?!

— Ну да.

— Куда вы его дели?

— Да тут ребята... Давай, говорят, сделаем экспертизу. Ну и... не удержались.

— Сколько было вина?

— По полканистры. А в этой даже меньше.

— Почему по пол?

— Ну так, ведь ему еще в милиции обыск делали... Подполковник поднял одну из канистр. Несмотря на то что она была пустая, она была тяжелая.

— У тебя зубило есть?

— Какое зубило?

— Обыкновенное зубило. Или ножовка по металлу.

— Нет. Топор есть.

— Ну тащи тогда топор.

Подполковник поставил одну из канистр набок, приподнял топор и ударил острием по шву. Посредине канистры пробежала трещина. Подполковник сунул в нее топор и, надавив, развалил канистру на две половинки.

В одной из них с помощью припаянных к металлу скоб был прикреплен сверток.

— Ото, — ахнул начальник сизо. — А мы оттуда пили. Подполковник вытащил и развернул сверток. В нем лежали запаянные в полиэтилен пистолет Стечкина, патроны и две гранаты «РГД».

— Давай вторую канистру.

Во второй канистре был тот же набор плюс деньги. Дискет не было!

— Вы его обыскивали?

— Конечно!

— Ну и что?

— Ничего. Паспорт, деньги, личные вещи.

— А дискет, дискет не видели?

— Нет. Ничего такого.

Куда же он дел дискеты? Должны же они были у него быть! Не могли не быть! Если даже оружие...

— Вспомни, что у него еще при себе было? Только точно вспомни!

— Больше? Больше ничего. Канистры и сумка. Подполковник набрал отделение милиции.

— Что было изъято сегодня утром при задержании гражданина Борца?

— Что? Только канистры и сумка. А в сумке что? Понятно. Может, еще что? Ну там еда в пакете, книги, газеты? Тоже нет? Тогда ладно. Ладно, говорю!

Подполковник набрал номер отделения на вокзале.

— Вы платформы не осматривали? Потерянные вещи пассажиры вам не приносили? Тогда осмотрите. И урны тоже. И вообще все скрытые места. И еще обязательно бомжей потрясите. Да. На предмет обнаружения вещдоков. Которые преступник мог при задержании... Что искать? Все ищите. И обо всем, что найдете, сообщайте мне.

Подполковник положил трубку.

— Давай сюда моего задержанного.

— Охрана нужна?

— Охрана? Здесь нет. Мне с ним с глазу на глаз потолковать надо. А за дверью — обязательно.

— А если он?

— На случай «если» ты ему наручники надень. Пожестче.

— Ну как хочешь.

— Да. И еще надзирателям скажи, чтобы они при оружии были. А то мало ли что...

В замочной скважине заскреб ключ. Потом загремел засов. Потом дверь открылась.

На пороге стояли три надзирателя. С кобурами на боку.

— Выходи! — скомандовал один из них. — Руки назад. Капитан соединил руки за спиной. Услышал, как щелкнули браслеты. Почувствовал, как холодное железо больно впилось в запястья.

— Пошел. Капитан пошел.

— Направо. Налево. Стой. Надзиратель постучал в дверь.

— Товарищ подполковник...

— Введите.

Капитана Борца бесцеремонно пихнули в комнату.

— Если что, мы за дверью, товарищ подполковник. Капитан Борец стоял там, докуда его дотолкали.

— Проходи, капитан. Садись, — предложил подполковник. — Меня Александром Владимировичем зовут. А тебя? Капитан прошел. И сел.

— Не хочешь говорить?

Капитан не ответил.

Капитан выполнял инструкции, назначенные для рядового, сержантского и офицерского состава, оказавшегося в плену противника. Капитан отказывался давать показания. В той форме, в какой его учили. В общевойсковом пехотном училище. На курсах переподготовки. На спецкурсах. Во время учебных рейдов в тылу врага. И во время боевых рейдов.

Его учили, что любое, самое нейтральное на первый взгляд слово, сказанное врагу, может быть использовано им в пользу себе и в ущерб боеспособности наших войск. Потому лучше молчать сразу и навсегда. И даже если будут пытать — все равно ничего не говорить. А если терпеть будет невмоготу, то говорить много, но одни только матерные слова, которые, не подкрепленные другими, не несут никакой стратегической информации. Главное — молчать.

— Ты хоть знаешь, зачем я вызвал тебя? Капитан молчал.

— Ты думаешь, что хочу спросить тебя об угробленном тобою личном составе? Который ты положил на известной тебе даче.

Капитан молчал.

— Или о твоем генерале? Который застрелился в собственном кабинете.

Капитан молчал.

— Нет. Я не буду тебя спрашивать о твоих бойцах. За них тебя спросит военная прокуратура. И не буду спрашивать о генерале. Я спрошу тебя совсем о другом. Я спрошу тебя о дискетах. На которых указаны номера счетов. Ты знаешь каких счетов?

На лице капитана не дрогнул ни один мускул.

— Ты знаешь каких счетов! Так вот мне надо знать, что ты знаешь о тех счетах и о тех дискетах. Больше, в отличие от военной прокуратуры, меня не интересует ничего. Если ты скажешь то, что ты знаешь, я отпущу тебя. Если нет... То не обессудь. У нас, как на войне. Скажешь?

Капитан покачал головой.

— А если бартером? Если услугой за услугу. Например, ты мне про дискеты, а я тебе... А я тебе обязуюсь достать Иванова. Который все ваши планы... И твоих ребят...

У капитана дернулся, метнулся в сторону подполковника взгляд.

— Знаешь Иванова? Вижу, знаешь! И вижу, что не любишь. И я не люблю. Потому что он мой конкурент. Такой же, как ты. И даже больше. И очень обидно будет, если ты здесь, в камере, сгниешь, а он золото твое получит. И будет жить припеваючи. Обидно?

Капитан Борец заиграл желваками.

— Вот и я говорю — обидно. А вот если бы мы вдвоем...

Мы бы того Иванова... И золото бы добыли. Хочешь ему отомстить?

— Допустим, — сказал первое свое слово капитан. Словно ржавый, сто лет не смазанный, ворот провернулся.

— Тогда скажи мне, кто этот... Иванов? И где искать этого Иванова?

— Не знаю.

— Но хоть что-то ты о нем знаешь?

— О нем никто ничего не знает.

— Плохо, что не знает... Ну ничего, вдвоем мы его найдем. Непременно найдем. Я по своим каналам. Ты по своим. Капитан ничего на это не ответил.

— Но только вначале... Вначале нам нужно закрепить с тобой союз.

— Каким образом?

— Демонстрацией взаимного доверия. С твоей стороны — демонстрацией дискет.

Теперь капитан все понял. Капитан попался на типичную для такого случая удочку. На надежду сохранить свою жизнь. На глупую надежду. Но все-таки надежду.

— Ну что? Договоримся мы или нет?

— Уймись, подполковник. О дискетах ты ничего не узнаешь, — сказал капитан. И замолк. Теперь уже окончательно.

— Значит, не хочешь по-доброму? — еще раз спросил подполковник.

Капитан не ответил.

— Зря ты, капитан, героя изображаешь. Здесь тебе не фронт. Здесь орденов не дают. Закрою сейчас тебя в камеру к уголовникам, по-другому запоешь.

Капитан демонстративно отвернулся.

— Эй. В коридоре! — крикнул подполковник. Дверь открылась.

— Посмотрите за ним пока.

— Здесь посмотреть?

— Здесь.

Подполковник прошел к начальнику сизо.

— Слушай, у тебя камеры есть, где контингент побойчее?

— Разговорить хочешь?

— Хочу.

— Есть у меня такие камеры. Для особо упорствующих молчунов. Куда я их суток на двое...

— Помогает?

— Как аспирин. Который на все случаи жизни.

— Ну тогда и моего тоже.

Начальник сизо набрал номер на внутреннем телефоне.

— Кравчук! Приведи сюда Носатого. Сейчас приведи.

— Звал, гражданин начальник? — спросил, появившись в двери, уголовник в наколках.

— Как стоишь? — закричал сопровождавший его надзиратель.

Носатый лениво подобрал ноги. И, кривясь, посмотрел на начальника и на сидящего рядом с ним мента.

— Ну чево надо?

— Ты как разговариваешь! — опять заорал надзиратель. — Давно в карцере не был?

— Вы свободны, — отпустил начальник надзирателя.

Дверь закрылась.

Носатый сел на стоящий у стены стул.

— Закурить есть?

Начальник сизо бросил ему пачку сигарет. Которую тот, не спросясь, сунул в карман.

— Зачем я тебе?

— Затем, зачем обычно. Тут одного фраера воспитать надо.

— Из наших?

— Нет, не из ваших. Военный. Офицер.

— Бить можно?

— Можно, — кивнул начальник.

— Только не до смерти! — встрял подполковник. — Он мне живой нужен!

— Обижаешь, начальник, — ухмыльнулся уголовник. — Мы по-мокрому не работаем.

— Ну все, иди. Предупреди в камере.

— А когда он будет?

— Скоро будет. Через пять минут будет... Носатого увели.

— Вот такой контингент, — пожаловался начальник сизо.

Потом встал, открыл дверь и громко крикнул в конец коридора: — Кравчук!

— Я!

— Веди этого, новенького, в камеру... как его... в общем Носатого. Через пять минут веди.

И вновь повернулся к своему приятелю.

— Да не дрейфь ты. Заговорит твой молчун. Еще так заговорит, что не уймешь...

Глава 38

— Ничего не выйдет! — сказал Папа. — Он отказался от встречи с тобой. Он сказал, что не видит в ней смысла.

— Но ты обещал!

— Я — обещал. А он — нет! Я свое обещание сдержал. Передал ему то, о чем ты меня просил. Я сказал, он послушал. А за то, что ты ему неинтересен, я не отвечаю. Так что давай считать, что мы квиты...

Майор Проскурин досадливо, но совершенно бесшумно хлопнул кулаком по столу и, бесшумно шевеля губами, выругался матом.

Генерал Трофимов, прослушивающий телефонный разговор в соседней комнате, тоже ударил по столу и тоже высказался, но вслух.

— ...его раздери!

Второй помощник атташе по культуре посольства США Джон Пиркс отказался от предложенного ему контакта. Поставив под угрозу всю разработанную и проводимую генералом в жизнь многоходовую комбинацию. Видно, Джон Пиркс, проходящий по документам, как Дядя Сэм, что-то заподозрил. Или проявил чрезмерную осторожность. Или...

Или плохо сыграл отведенную ему роль Корольков. Вполне может быть, что Корольков! Он в этой связке самое слабое звено. Его ни проинструктировать, ни проконтролировать, ни наказать нельзя. Он сам по себе. И преследует собственные цели. Поди решил приберечь полезные связи для себя. Тем более что его услуги уже оплачены. Смертью Туза.

Отсюда нельзя исключить, что при передаче информации он что-нибудь упустил. Или исказил. Или вообще ничего не сказал, когда встречался с Пирксом. Потому что встречался — точно...

Генералы и майоры расстраивались, матерились и портили кулаками казенную мебель. Иван Иванович был спокоен. Он с отсутствующим видом держал возле уха гудящую длинными гудками трубку и ждал. Его эти игры волновали мало. Ему что велели, то он и говорил. Если не велели — ничего не говорил. Сейчас ничего не велели.

— Жди здесь! — крикнул майор и как ошпаренный выскочил из комнаты. В соседнюю комнату. — Он отказался!

— Слышал.

— Почему? Ведь должен был. По всем статьям должен!

— Это по-нашему — должен. А по его, выходит, нет!

— И что теперь будем делать?

Делать было нечего. Агент внешней разведки чужого государства — не девушка, отказавшая кавалеру в свидании. К ней второй раз не придешь и не извинишься за то, что не понравился в первый.

— Если это Корольков, то можно попробовать надавить.

— А если не Корольков?

— Тогда Пиркс обрубит хвосты.

— Может, с другой стороны зайти?

— С какой?

— Например, со стороны швейцарского консульства.

— Это надо всю игру переиначивать... И зачем тогда, спрашивается, Королькову с Тузом помогли?

— В виде шефской помощи над криминальными структурами!

— Да-а, наделали делов. Вместо дела...

— Так, давай сначала. Нам нужен Пиркс. Подвести к нему Иванова может только Корольков. Иванов силовыми методами вынудил Королькова довести до сведения Пиркса его просьбу о визе и его готовность оплатить визу услугами. На нашу приманку в форме Иванова Пиркс не клюнул. И встретиться с ним отказался. Почему — мы не знаем. Корольков, являющийся связным между ним и нами звеном, нам неподконтролен. Что он говорил и чего не говорил, мы не знаем. Отсюда вопрос, кто фактически отказал Иванову во встрече — Пиркс или Корольков? Как это можно проверить?

— Продублировать информацию.

— С тем же результатом?

— Продублировать на новом качественном уровне. Так, чтобы быть уверенным, что отказник не Пиркс.

— То есть поманить Дядю Сэма сладкой косточкой? Такой, от которой он не сможет отказаться?

— Точно!

— А не рискованно? То, что легко идет в руки, вызывает подозрение. А он в нашем деле не новичок. Начнет по своим каналам проверять.

— Ну и пусть проверяет. Что он может узнать? Про кровь, что тянется за Ивановым? Очень хорошо, что узнает. Мокрые дела — лучшая характеристика для разрабатываемого агента. Потому как компромат. За который уцепить можно. А здесь компромата на десятерых хватит! А больше того он ничего узнать не может. Потому что больше этого никто ничего не зна-бт. У нашего Иванова такая репутация — не подкопаться. Хоть проверяй, хоть не проверяй. Его мертвецы его рекомендуют лучше, чем президент их Штатов. Ну что, может, попробуем?

— Может быть... В конце концов, терять нам, похоже, нечего.

— Чем поманим?

— Чем-нибудь таким, что он проверить сможет. Чтобы убедиться в реальной полезности Иванова.

— Агентурой? Или, может, техническими разработками?

— Нет, здесь проверка на недели растянется.

— А если... А если мы им что-нибудь под спутник подложим? А?

— Под спутник? Это конечно... Спутники, они каждый день летают.

— Подсунем им оружие. Ракетку какую-нибудь среднего радиуса действия. И тоща они... И тогда он...

— А ну давай дуй к Иванову.

Иванов как сидел, так и сидел.

— Сейчас будем звонить Королькову. Скажешь ему... Иван Иванович поднял трубку.

— Это снова я.

— Чего надо?

— Нужна встреча с человеком, который делает визы.

— Я же сказал тебе, что он не хочет.

— Может, ты ему плохо про меня объяснил?

— А ты поди проверь.

— Я не шучу! Я сделал то, что ты просил. А ты...

— Я тоже сделал. И тоже то, что ты просил. Только тоя кому я передал то, что ты меня просил, — до лампочки.

— Значит, плохо передал.

— Как сумел.

— "Как сумел" меня не устраивает.

— Опять стращать будешь? Своим винтарем.

— Не только.

— А чем еще?

— Тем, что если ты нас не сведешь, я до него сам доберусь. И сравню, что говорил тебе я и что говорил ему ты.

— Не доберешься!

— Доберусь!

— Как?

— Посольство Швейцарии одно. Отдел, где визы в паспорта проставляют, — тоже один. И работает в нем не так много народу, чтобы не отыскать того, с кем ты дружбу водишь.

— Кто же тебе скажет...

— Мне... скажут!

— Ну и глупо будет, — забеспокоился Папа. — Потому что тогда ни мне, ни тебе.

— А тебе уже не надо.

— Почему?

— Потому что покойники в Швейцарию не ездят. Они не выездные.

— Пугаешь?!

— Ты же знаешь, я не пугаю. Я делаю. Если обещаю. Тебя убить — тебе я обещаю. Твердо, — раздельно проговаривая слова, сказал вошедший в образ Иванов. Так сказал, что даже майор Проскурин поежился.

— При чем тут я? Если это он, — поддался на угрозу Папа. Потому что исходила она из уст человека, который уже убивал. Умел убивать. И которому терять было нечего. — Это же он не согласился, а не я. Его и мочи.

— Кого? Ты мне скажи, кого...

— Он все равно не согласится встречаться.

— А ты ему скажешь, что мне есть чем его заинтересовать.

— Я говорил.

— Еще раз скажешь. И еще назовешь ему один номер.

— Какой номер?

— Не важно какой. Он поймет, какой. Скажешь, что за гражданство его страны я выложу еще больше.

— Гражданство? Ты говорил — за визу.

— Было — за визу. Теперь — за гражданство. Эти цифры меньше, чем на гражданство, не тянут. Мне не нужна виза. Мне нужно гражданство.

— Зачем?

— Мне в этой стране тесно жить.

Папа замолк. Заявка на гражданство была серьезной заявкой. Очень серьезной заявкой. Миллионной заявкой. Потому что когда Папа, по случаю, вел толковище за чужой паспорт, меньше миллиона баксов, вложенных в их экономику, с него не запрашивали.

Раз Иванов замахнулся на гражданство, значит, у него есть товар. Который тянет на зеленый «лимон». И та виза была не более чем туфтой. Поводом для встречи. На которой он начал бы базар за гражданство. Использовав его, Пану, как повод для знакомства с Импортным. С Джоном.

А теперь, когда Импортный дал от ворот поворот, Иванов выложил козырную карту, которую берег на конец игры. Но не последнюю, потому что другие приберег для встречи...

— Потревожь его, — показал на Трубку майор Проскурин.

— Ну ты что там, умер? До меня, — спросил Иванов.

— А если я откажусь? — снова спросил Папа.

— Я его все равно найду. И скажу, что ты был испорченный телефон. Между мной. И им. И из-за этого он не узнал то, что очень хотел узнать. И он сильно тебя за это не полюбит. Впрочем, тебя это волновать уже не будет... Круто Папу взяли. За жабры. Не дохнуть.

— Ладно, я понял. Я попробую поговорить с ним еще раз. Говори цифры.

— Ноль. Двенадцать. Сорок один. Запомнил?

— Запомнил.

— Повтори.

— Ноль. Один. Два. Четыре. Один.

* * *

— Ноль. Двенадцать. Сорок. Один, — сказал Папа.

— Куда вы звоните?

— На вокзал. В пригородные кассы, — сказал Папа. Что означало, что он будет ждать у пригородных касс.

Так его учил Импортный. Чтобы на «хвост» не сели менты. Вернее, чекисты, которые в сто раз хуже ментов.

Похоже, Джон клюнул. Потому что сказал «Куда вы звоните». Если бы он не захотел встречи, он сказал бы «Вы не туда попали». Как говорил почти всегда.

Видно, те цифирьки не простые. Видно, они что-то значат. Что-то такое особенное...

— На вокзал, — сказал Папа водителю. — Остановись здесь.

— Но до вокзала еще...

— Не базлай. Вставай где сказали.

Машина припарковалась в неположенном месте. Но это было неважно. Папа не парковался там, где надо. Папа парковался где удобно.

— Жди здесь. И вы ждите, — остановил Папа охрану.

— Мы не должны...

— Вы не должны делать, чего я вам не сказал. Я не сказал идти. Я сказал ждать. В машине.

Охрана захлопнула дверцы.

Папа пошел один.

Папа редко ходил один. Обычно Папа ходил с охраной. Либо под конвоем. Один он ходил только на сходки авторитетов. Так было положено. Ходить одному и пустому, без шпалеров и перьев. И еще ходил один сюда, на вокзал. Но не из-за того, что уважал Импортного так же, как авторитетов. И не из-за того, что за Импортным стояла самая богатая в мире страна. Просто Импортный был выгоден Папе. Потому что согласился на условия Папы. На розницу. Когда ты мне, я тебе. Без всякого протокола и росписей в ведомости.

А еще за Импортным стояли новые возможности. Которых Папа не понимал, но чуял нутром. Папа всегда чуял опасность и чуял выгоду. И потому принял правила предложенной игры. Со звонками, перезвонками, объявлениями в газетах, контрольными, когда никуда не идешь, но идешь, где надо и когда надо, встречами и прочими заморочками.

И еще с пригородными, как сегодня, кассами.

Папа шел не спеша, мелким ровным шагом. Как ходят в камере и ходят на прогулках. Потому что ходят не на расстояния, а на время. На срок.

Вот они, пригородные кассы. Вход. Пятое окошечко. Здесь, надлежало ждать. Но не более пяти минут. Потом уйти. Но если уйти, то обязательно пройти мимо газетного киоска.

Мудреные у них правила. Не как у людей.

Папа не ждал пять минут. Папа ждал две минуты. Потому что через две минуты через зал, ни на кого не глядя, проследовал Джон. Не тот Джон. Другой Джон. Которого тот обычно посылал на встречи вместо себя. Джон купил билет и прошел на платформы.

Папа тоже купил билет и тоже прошел на платформы.

Затем они стали ждать электричку. Сели в электричку. Проехали две остановки. Сошли с электрички. И снова стали ждать электричку, которая должна была проследовать в обратную сторону.

Стали ждать, сев на одну скамью и читая газеты.

Детский сад какой-то! Игра в казаки-разбойники.

А может, и нет; Потому что раньше за такой детский сад прокурор лепил вышак. А Папе, за все его грехи, по совокупности, давали максимум червонец. Так что, может, и верно, что на двух электричках и без охраны.

— Рассказывайте, — сказал, не отрываясь от газеты, Джон.

— Вначале ты. За тобой должок.

— Toт человек, который вы спрашивали, заключал сделку с нашими бизнесменами на семьсот тысяч наших долларов.

— Это точно?

— Это точно.

— От гад, а мне сказал — на сто! Сказал, что ему опять не светит, потому что импортные барыги сбили барыш и сделка пошла не в цвет! Ну на катушках фраер! А прикидывался лохом!

— Он торговал нитками? — удивленно переспросил Импортный.

— Кто сказал?

— Вы сказали. Про катушки.

— "На катушках" значит шустрый. Как электровеник. Чересчур шустрый. Ну ничего, теперь я ему резвости поубавлю.

— Моя информация принесла вам... баришь?

— Не баришь, а барыш.

— Я не вполне знаю ваш русский язык.

— Феню, что ли?

— Какую Феню?

— Такую феню. Тебе, Джон все равно не понять.

— Я не Джон.

— Все вы Джоны. По фене.

— Я не понимаю...

— Ладно, хватит порожняк гонять. Чего ты еще за вашу Америку скажешь?

— Больше ничего. Теперь вы.

— Я пропущу ход.

— Но вы прошлый раз говорили фифти-фифти. Я свое фифти сказал.

— Не сказал! Ты мне за цифры не сказал!

— За какие цифры?

— За ноль, один, двенадцать, сорок один.

— Но я еще ничего о них не знаю. Я не могу платить за то, что не знаю. Такой бизнес не бывает!

— Это у вас не бывает. А у нас только такой и бывает!

— Какую информацию вы хотите иметь за цифры?

— Не информацию. Теперь не информацию. Мне нужно перетащить через нитку одну посылку. Так, чтобы без церберов на таможне.

— Опять нитки-катушки?

— Нитка — это граница. По-нашему. Через границу перетащить.

— Но я не распоряжаюсь вашей таможней, Я не знаю, как можно без таможни.

— Ты знаешь как! Ваш посольский багаж не шмонают.

— Большая посылка?

— Маленькая. Килограммов двести.

— Что в этой посылке?

— Я же не спрашиваю, зачем тебе знать те цифры. В общем, мне эта посылка нужна. А тебе нужен человек с цифрами. За посылку получишь человека.

— Кто тот человек?

— Никто. Мочила.

— Он водолаз? Военный? — заинтересовался Джон.

— Он киллер, если по-вашему. Который народ жмурит.

— Жмурить — это закрывать глаза? Он врач по глазам?

— Достал ты меня, Джон.

Папа перестал забавляться глупостью американца. Папа начал кипятиться на его тупость.

— Короче мочила — против того, что я сказал.

— Зачем он убивает людей?

— Не впрягайся, Джон. Не твоего ума дело, кого и за что он мочит. Это наши дела. Твои — мне посылку перекинуть. И мочилу с цифрами получить.

— Мне нужна фамилия того человека.

— Зачем?

— Мы должны проверить.

— Что проверить?

— Мы не можем вступать в контакт с непроверенными людьми. Это опасно. Нам. И вам тоже.

— Ну да! Я тебе фамилию, а ты меня побоку.

— По какому боку?

— По правому! Кинешь ты меня со своим фраером-бугром, и поминай как звали!

— Я не понимаю, куда кинуть и куда звали. Но если нет фамилии — мы не можем посылку. Мы должны проверить.

«А черт его знает. Может, действительно пусть проверяет? Кто его знает, откуда этот Иванов взялся. А у этих все вокруг куплено-перекуплено. Эти все узнают, если захотят».

— Ладно, Джон, — хавай. Иванов ему фамилия. Он тьму народа напластал. И моих тоже. На Северной и в Федоровке. Валяй, узнавай. Можешь у мусоров спросить.

— У сборщиков мусора? Почему они знают...

Подошла электричка.

Папа встал и прошел в вагон.

Импортный тоже встал. И тоже прошел. Совсем в другой вагон.

"Встреча происходила на платформе 27-го километра с 17.23 до 17.35 местного времени, — подробно писал в докладной записке работник аппарата посольства США второму помощнику атташе по культуре посольства США Джону Пирксу. — Во время встречи агент Дикобраз вел себя агрессивно, навязывал свой стиль общения, использовал в оборотах речи так называемую, трудно поддающуюся однозначному толкованию феню...

Значение известных цифр агент Дикобраз объяснить не мог, ссылаясь на некоего Иванова, от которого про них узнал. Обеспечить мой контакт с Ивановым отказался, требуя встречную услугу в виде провоза через границу груза неизвестного мне содержания...

При характеристике Иванова неоднократно использовал слова «мочила» и «жмурит», буквально обозначающие: «мочила» — человек, совершающий убийство, и «жмурить» — лишать кого-либо жизни. Утверждал, что он уничтожил нескольких его приближенных. Рекомендовал проверить достоверность данной информации через органы правопорядка...

P.S. 1. Ценность агента Дикобраза представляется сомнительной в силу его чрезвычайной агрессивности, самовлюбленности, непредсказуемости в поступках, недостаточной осведомленности и склонности к использованию контактов в корыстных целях, связанных с нарушением законов...

При работе с агентом Дикобраз наиболее целесообразен пассивно уступающий стиль общения. С целью максимального использования характерологических свойств агента во время контактов следует передавать ему инициативу, демонстрировать непонимание отдельных положений беседы, тем давая возможность утвердиться в его превосходстве над собеседником...

P.S. 2.

Для контактов необходимо владение языком криминальных российских структур, так называемой фени..."

Джон Пиркс убрал листы доклада в специальную папку и убрал папку в свой личный сейф.

Агент по кличке Дикобраз ему не нравился. Как человек. Но устраивал как агент. Он лучше, чем кто-либо другой, ориентировался в криминальной среде, которая в этой стране самым тесным образом соприкасалась с официальной властью. Не будучи осведомленным о делах, происходящих в уголовном мире, невозможно было прогнозировать развитие событий в официальной политике.

Джон Пиркс получил в свое распоряжение очень ценный источник информации. Правда, очень трудный источник, который работал не за деньги, а за встречные услуги. Этот источник, в отличие от многих других, знал себе цену: Потому что сам назначал эту цену.

Но пока затраты окупались.

А после обнародования известных цифр их себестоимость стала еще меньше. Намного меньше. Потому что те цифры обозначали номер ракетной части стратегического назначения. Которая находилась в состоянии расформирования. Но тем не менее о ней знали очень немногие.

Агент Дикобраз знал! Вернее, некто Иванов знал, который ему эти цифры назвал. Теперь следовало установить, кто этот Иванов. И по какому поводу он объявился подле агента Дикобраза. Потому что в случайное везенье Джон Пиркс после одного своего громкого провала в Африке не верил.

Информация не кошельки, которые находят на тротуарах прохожие. Информация когда информация, а когда и приманка, под которой скрывается острое жало крючка.

Как бы ни было заманчиво предложение агента Дикобраза, спешить с выводами было нельзя.

Джон Пиркс вытащил свой ноутбук, ввел пароль, нашел и раскрыл каталог, обозначенный английскими буквами MVD. Каталог был не маленький.

Джон Пиркс остановился на файле MVD-12. Двенадцатый работал в Министерстве внутренних дел и оказывал небезвозмездные информационные услуги агенту Кроту, которого считал представителем мощной преступной группировки. Вначале двенадцатый боялся злоупотреблять своим служебным положением, потом пообвык и даже решил, что ему повезло, потому что его группировка платила хорошо и регулярно и не просила воровать вешдоки и вырывать из дел страницы.

Джон Пиркс вызвал одного из своих помощников. По культуре.

— С Двенадцатым работаете вы? — спросил он.

— Да, сэр.

— Мне необходима информация по Иванову Ивану Ивановичу, предположительно проходящему по расследуемым делам Министерством внутрених дел на улице Северная и в поселке Федоровка, — сказал Джон Пиркс.

— На чем следует сконцентрировать внимание?

— На реальности его существования. Которое можно подтвердить знакомством с уголовными делами. Там должна быть кровь. Если он тот, за кого себя выдает. Если он «мочила».

— Простите, кто?

— "Мочила" — это убийца. Вы плохо знаете язык страны пребывания. Вы не знаете феню. Я должен предупредить вас, что буду ставить вопрос о возвращении вас в Штаты с формулировкой «профессиональное несоответствие».

— Когда мне доложить об овладении языком «феня»?

— После... После того, как вы встретитесь с Двенадцатым...

Глава 39

— Ты знаешь, что мне снова оттуда звонили? — показал начальник следственного отдела пальцем в потолок.

— Из столовой, что ли? — спросил следователь Старков, имея в виду буфет на четвертом этаже, расположенный над кабинетом начальства.

— Кончай юродствовать! Знаешь, о чем спрашивали?..

Старков знал. О деле Иванова, конечно. О чем еще. Последнее время все как с цепи сорвались. В последнее время все интересовались только Ивановым. Как будто других преступлений в стране не совершалось.

— А я здесь при чем? — пожал плечами Старков. — Я теперь в этом деле самая мелкая сошка. Надо мной теперь десять особо важных следователей понаставили. Так что вам лучше к ним.

— Не прибедняйся. Ты все равно в этом деле больше всех... Потому что раньше всех. Наверняка какие-то свои соображения имеешь. Так ты не жмись, поделись с начальством.

— У меня теперь другое начальство.

— Теперь другое. А потом прежнее будет. Так что тебе нос задирать не резон. Ты пойми, они там охренели все! Каждый день достают. Интересуются. То один, то другой. Сегодня, знаешь, кто звонил?

— Кто? Неужто министр?

— Что министр. Бери выше. Тот, кто за распределение жилплощади отвечает. Министров на моем веку штук пять сменилось. А он на своем месте как сидел, так и сидит. Чуешь?

— А ему Иванов зачем?

— Не знаю. Но прилип как, понимаешь, репей к заднице!

— Банный лист, — поправил Старков.

— Ну пусть лист. Мне от того не легче. Мне квадратные метры на отдел выбивать надо. Не могу я его в этом деле обойти.

— Вашему зятю?

— Капитану Митрохину. А ты, между прочим, много на себя берешь. Я в твои годы начальству умел только «есть» говорить. Понял?

— Так точно. Разрешите идти?

— Погоди. Может, все-таки скажешь мне чего нового.

— Не скажу, — ответил Старков. — Не успею. Мне идти надо.

— Куда?

— На встречу с секретным сотрудником.

— Со стукачом?

— С секретным сотрудником.

Следователь Старков повернулся «кругом» и вышел.

«Много на себя брать стали, — подумал начальник следственного отдела. — Ну да, зять. А что, ему на улице жить оттого, что он зять? Ну все, чуть что, в морду тычут. Ни хрена не боятся. Потому что ни хрена не получают...» «И этот туда же, — удивлялся Старков. — Чего им этот Иванов всем дался? И даже этому, который квартирами заведует. А ему не предлагает...»

Старков вышел на улицу и пошел в пивную. Чтобы горе залить. Пивная теперь называлась пабом. Грязь в ней была та же, что и прежде. Но теперь считалась английской. Пиво было — бочковое. Но в меню значилось как немецкое, чешское и голландское.

Старков протиснулся сквозь народ и сел в самом конце стойки. К нему придвинулся еще один посетитель.

— Можно с вами? — спросил он. Старков кивнул.

— Пиво хорошее, — сказал тот для затравки разговора.

— Точно, дрянь, — согласился Старков. — Чего скажешь?

— Про что?

— Про Иванова.

— Ничего не скажу. Я, как вы просили, интересовался. Никто ничего не знает. Пришлый он.

— А зачем людей Папы в Федоровке кончил?

— Точно не знаю. У них с ним какие-то свои разборки были. Вроде как Папа его захомутал, чтобы что-то такое узнать. А он братву перемочил и ходу. И теперь никак не отцепится...

Насчет «не отцепится» Старков отметил, но виду не подал Чтобы цену информации не набивать...

— Чего Папа у него узнать хотел, спрашивал?

— Спрашивал. Всякую ерунду мелют. А тех, кто мог что-нибудь знать, он там положил... А потом Шустрого.

— Разве Шустрого тоже он?

— А кто? Конечно, он! Шустрый его тогда в Федорово здорово обидел. Вот он его и нашел.

— Уверен?

— Конечно! Вся братва так считает. «Неужели еще и Шустрый, — расстроился Старков. — Ну отчего этому Иванову неймется?!»

— Что же ему. Шустрого мало показалось, что он за других взялся? — спросил следователь, возвращаясь к «никак не отцепится», как к совершенно второстепенному вопросу.

— Ну! Шмаляет одного за одним. Вначале пугал. Шнырю руку прострелил, Гнусавому ползадницы снес. А теперь по-настоящему мочит.

— Да ну? Я слышал только про раненых, — удивился Старков, хотя что про раненых, что про убитых узнал впервые.

— Я тебе точно говорю! Не меньше двух зажмурил! Одного так прямо у порога Папиного дома. А ты чего, не знал? — насторожился осведомитель, прикидывая, какой куш можно сорвать со следака за тех двух жмуриков.

— Да знал, конечно. Только думал, кто другой, не Иванов.

— Нет, не другой. Иванов. Он в Папу мертво вцепился, как оперативный кобель...

Вернувшись в кабинет, Старков отсмотрел сводки происшествий за последние две недели. Никаких убийств с использованием огнестрельного оружия он не обнаружил. Получается, врал сексот? Или они своих покойников по-тихому закапывают? А если закапывают, то, значит, не хотят привлекать к себе внимания. Почему?

Старков еще раз внимательно прочел сводки, выделив из более мелких происшествий стрельбу в туалете ресторана «Вечерний». Странное какое-то происшествие. Не грабеж, не убийство...

Старков позвонил в ближайшее к месту происшествия отделение милиции.

— Что сказал? — переспросил ведший расследование инцидента следователь. — Ничего не сказал. Ничего не видел, ничего не слышал, никого не подозревает. В общем, сел на унитаз, задумался, а когда хотел уходить, заметил в ноге дырку.

— Может, с ним еще раз переговорить?

— Без толку. Ничего он не скажет. Не по чину ему правду ментам докладывать.

— Бывший зек?

— Рецидивист. Три ходки. Ныне один из подручных Королькова.

— Королькова?

— Ну.

— Точно Королькова?

— Точно...

Зачит, не ошибался сексот. Значит, действительно Иванов вцепился в Королькова по кличке Папа. И если организовать за тем наблюдение, то есть шанс отыскать возле него Иванова. Небольшой шанс, но шанс, которого раньше не было!

Глава 40

— Может, все-таки передумаешь? — в последнее мгновенье проникновенно спросил начальник следственного изолятора. — А то у нас тут не профилакторий. Здоровья не прибудет. По-человечески советую.

Капитан Борец недобро ухмыльнулся. По поводу фразы о человечности.

— Зря! — сожалеюще вздохнул начальник сизо. — Очень зря! Все, Кравчук. Можешь забирать его.

Надзиратель прошел в кабинет и встал за спиной капитана.

— Встать! Капитан встал.

— Шагай давай! — подтолкнул капитана в спину, в сторону двери. — Ну, шевелись!

Капитан обернулся и посмотрел на надзирателя. Так, что тот отступил на шаг.

— Я говорю, идти надо, — совсем другим тоном сказал он. — Направо. Теперь налево. Прямо. Лицом к стене.

Загремел засов. В коридор дохнуло жарким, спертым воздухом.

— Заходи!

Капитан шагнул в камеру. И услышал, как за спиной со скрежетом захлопнулась тяжелая металлическая дверь, отсекая его от той, прошлой жизни.

— Ну что, заходи, мил человек, — сказал приторно добрый голос. — Кем будешь?

Капитан не ответил, прошел в глубь камеры и громко спросил:

— Где мое место?

— У параши, — ехидно хохотнул кто-то.

Другой ткнул в плечо и показал на пол под нарами.

— Можно там. Под нарами кто-то зашевелился и высунул голову.

— Занято тут.

Капитан быстро осмотрелся, нагнулся к первому ярусу коек, сбросил с них чьи-то вольготно развалившиеся ноги и сел.

— Чего это он? — удивленно спросили сзади.

— Никак борзый? Слышь, Носатый, здесь борзый явился.

Камера зашевелилась, с нар свесились головы, из-под нар проглянули любопытствующие глаза.

Перед капитаном встал Носатый.

— Ну ты чего? — спросил он. — Правил наших не знаешь? Не знаешь — спроси. Тебе люди добрые скажут.

— Новеньким место под нарами, — быстро подсказали в толпе, обступившей Носатого.

— Ну вот...

— Я сквозняков боюсь, — объяснил капитан и отвернулся, не желая продолжать разговор.

Камера замерла. В предощущении крупного скандала. Носатый махнул головой. Несколько стоящих подле него парней сорвались с места, подскочили к капитану.

— А ну, сойди с места! — с угрозой сказали они. Потянулись, ухватились за плечи и локти.

— Руки! — резко сказал капитан.

— Что?!

— Руки! Я сказал!

— Да его, похоже, учить надо! — удивился кто-то и ударил капитана кулаком в лицо.

Тот мгновенно отклонился, перехватил руку и, до хруста вывернув ее, отбросил от себя.

— А-а! — заорал нападавший, качая и щупая травмированную руку. — Чуть не сломал. Гад!

Его приятели в едином порыве обрушились на обидчика, но все и разом достать его не смогли. Мешал нависающий сверху второй ярус нар. Капитан несколько раз точно и расчетливо ударил ногами в лодыжки и коленные суставы наступающих врагов. Те, взвыв, отпрыгнули, но тут же снова набросились на капитана. Несколько нападающих с двух сторон, не обращая внимания на удары, упали на ноги, ухватили их, прижали к себе и потащили капитана вниз, на пол. Другие, используя момент, били обездвиженную жертву по корпусу и лицу.

Возле двери камеры стоял надзиратель и, приблизив ухо к глазку, слушал, что там, внутри, происходит. Слушал, но ничего не слышал.

На полу нападавшие, усевшись на ноги и грудь, стали сильно и методично бить поверженное тело. Теперь они были уверены в успехе, потому что даже лев бессилен перед стаей шакалов. И еще потому, что они не раз применяли этот, беспроигрышный, все против одного, прием. И всегда выигрывали.

— Врежь ему! Как следует врежь!

Нападавшие торжествовали победу в форме бесконечных, по уже не сопротивляющемуся телу ударов.

Но капитан, несмотря на суету возле его тела, был жив. И был в относительном порядке. Его дракой испугать было трудно. Как будто не били его в бесчисленных, без правил спаррингах. И не били на боевых. Более жестоко били, потому что профессионально. А эти... Эти тоже, конечно, бьют, очень больно бьют, но не убивают, потому что не умеют. И потому что их слишком много для нормальной драки. Они даже подступиться не могут, сами себе мешая.

Ничего. Представится момент. Рано или поздно представится. В бою главное — дождаться своего мгновения. Когда ни раньше, ни позже. Когда в самый раз...

— Ей, вы! Смотрите не перестарайтесь! Не убейте его! — забеспокоившись, напомнил Носатый.

Его подручные на мгновенье остановили занесенные для удара руки и ноги. И наклонились к бездыханному телу. Тем дав капитану передышку.

— Может, точно, убили?

Один наклонился к самому лицу. Ну, значит, с него и следовало начинать. Как с самого неосторожного.

— Ну что, дышит?

— Вроде да...

Капитан резко поднял голову и вцепился врагу зубами в подбородок. Со всей силы вцепился. Так, что не оторвать. Он чувствовал заполняющую рот чужую кровь и чувствовал, как зубы скрежещут по кости.

Укушенный враг дико закричал и рванулся вверх, увлекая за собой капитана и ослабивших хватку, растерявшихся от неожиданного и жесткого нападения врагов.

— Стоять! — что есть сил заорал капитан, памятуя, что в рукопашке надо брать врага за глотку.

Мгновенным рывком вырвал правую руку из на мгновение ослабевшей чужой хватки и без замаха, лишь бы наделать побольше шума, ударил в чью-то челюсть. И ногой в чей-то пах. Враги отхлынули. И вновь приблизились.

Капитан получал жестокие удары, но шел, лез вперед. Его сбивали с ног, но он, стоя на коленях, рыча и разбрызгивая по полу кровь, вновь подымался и вновь, принимая несколько чужих ударов, отвечал одним своим. Но гораздо более опасным. Потому что расчетливым.

Капитан бился отчаянно, без оглядки на смерть, так, как его учили. Уголовники не были способны на такую драку и потому были слабее.

Еще несколько разящих ударов, и дикий крик:

— Гады-ы-ы!

Враги, спасая каждый свою шкуру, отхлынули в стороны. Капитан выпрямился в рост, стер с лица кровь и, выплюнув выбитые зубы, сказал:

— Ну что, падлы, кто еще хочет? Кто умереть хочет? Никто из стоящих напротив него врагов не шелохнулся.

Не привыкли они к такому. Привыкли к униженным ползаньям по полу и мольбам о пощаде.

— Ша! Хватит бузить! — тихо, но так, что все услышали, сказал Носатый. И, повернувшись к капитану, добавил: — Ладно, лежи. Больше тебя не тронут. Ты мне нравишься.

Жильцы камеры, утираясь и кидая злобные взгляды, разошлись по своим местам. Капитан остался лежать на том месте, которое завоевал.

— Ну ты чего? — насели на Носатого несколько его битых приближенных. — Ты чего ему поблажку дал? Он же нас гад...

— Это не я поблажку. Это вы. Гуртом справиться с одним фраером не смогли.

— Да мы... Мы его...

— Не сейчас, — тихо сказал Носатый. — Ночью.

— Ну тогда все! Я его в бараний рог сверну!

— Не свернешь.

— Почему?

— Потому что мы его не мочалить будем. Мы его мочить будем!

— Ты же говорил, надо только пугать.

— Такого не испугать. Такого кончать надо!

— А как же...

— Перебьются. Не все ментам масленица. Загремел засов. Дверь открылась.

— Ну, что за шум? — спросил надзиратель.

— Меня здесь били, — громко сказал капитан, сглатывая и сплевывая кровь.

— Кто бил?

— Все. Я прошу перевести меня в другую камеру.

— Врет! Он споткнулся и упал. Лицом на шконку. Мы все видели, — загалдели в камере сразу десятки голосов.

— Осторожней надо быть. Не дома, — сказал надзиратель и захлопнул дверь.

— Так ты еще стукачок, — тихо сказал кто-то. Ночью капитан не спал. Ночью капитан лежал с закрытыми глазами. И слушал, что происходит в камере. Мимо него проходили, его окликали, задевали, но он ни на что не реагировал.

— Ну что, спит? — спрашивал кто-нибудь.

— Вроде да. Но, может, и нет.

«Нет, спать нельзя. Нельзя! Как в секрете. Или на марше... Нельзя спать. Главное, не спать...»

Чтобы не задремать, капитан вспоминал события прошлого. Которые казались ему очень далекими. Такими же, как вчерашний день. Потому что сегодняшний был совсем другим.

Ближе к рассвету, когда камера крепко спала или делала вид, что спит, от окна к входу бесшумно скользнули несколько теней. Они приблизились к месту, где лежал капитан.

— Вяжи ему ноги, — тихо сказал один.

— Да тише вы! А то он проснется.

— Не дай Бог!

На ноги мягко легли связанные в ленту полотенца. И капитан понял, что пришло время драки. На этот раз смертельной драки. Возможно, последней драки. Потому что за дешево отдавать свою жизнь он был не согласен. И несколько врагов на тот свет с собой прихватить сможет. Обязательно.

Как только они придвинутся к лицу, повернусь и выставленными пальцами ударю в глаза. Так, чтобы наполовину вогнать. Следующего достану кулаком в переносицу. А дальше... Дальше поглядим.

Шанс на месть есть. И возможно, даже на победу есть. Потому что он боец, а они дерьмо. И если убить одного-двух, остальные забьются в углы и запросят капитуляцию. Главное, убить. Одного. Лучше двух...

Капитан почувствовал чужое дыхание на своем лице.

Вот оно. Началось! Теперь или — или.

Он резко открыл глаза, увидел близко испуганные лица и увидел черные провалы глазниц, в которые ему надлежало вбивать пальцы...

Ну...

Капитан мгновенно просчитал траекторию удара, напряг мышцы, но ударить не успел. Потому что снизу, в щель между досками нар и сквозь матрас в его тело сильным толчком вогнали тонкую, острую, стальную спицу. И тут же еще раз. И еще...

Капитана пронзила резкая, парализующая его тело и его волю боль. Но все же он, продолжая последнее в своей жизни движение, выбросил, протянул в сторону мутнеющих и затухающих перед глазами лиц растопыренные пальцы. Он тянулся к лицам своих врагов, хрипя и закатывая глаза. Но все равно тянулся. Пока не умер.

Капитан умер, так и не рассказав никому своего секрета.

Умер достойно, как подобает настоящему бойцу.

Умер совершенно зря.

— Это из сизо. Дежурный... Ваш этот, подозреваемый... по фамилии Борец вчера умер.

— Что? — вскричал в телефонную трубку подполковник Громов.

— Умер.

— Когда?

— Ночью.

— Как это случилось?

— Точно неизвестно. Его утром нашли. Еще теплого.

— Но причину смерти... Причину-то хоть установили?

— Скорее всего убийство. Он был очень сильно избит. На нем живого места не было. Но причиной смерти явилась рана на спине.

— Зарезали?

— Да. По всей видимости, зарезали.

— Что, значит, по всей видимости? Вы орудие преступления нашли?

— Нет. Обыск ничего не дал.

— А свидетели?

— Свидетелей нет.

— Человека убили в помещении, где содержится полета человек, а свидетелей нет?!

— Нет.

— Я немедленно выезжаю.

Подполковник направился к двери, когда телефон зазвонил снова.

— Подполковник Громов?

— Да. Я.

— Это мы с вокзала вас беспокоим.

— С какого вокзала?

— Из отделения милиции. Мы тут нашли разное. Что вы просили.

— Что разное?

— Много разного чего. Вы бы приехали, отобрали, что вам надо, а то у нас помещение маленькое. Если хранить.

— Что вы нашли? Вы можете назвать конкретно. Ну хоть несколько предметов.

— Могу. Нож нашли. Кошелек. Связку ключей. Дискеты...

— Дискеты?!

— Ну да. Но всего несколько штук. Так что если там больше было...

— Где нашли?

— У бомжей. Которые на вокзале живут.

— А они где?

— Они? Они какую-то чушь рассказывают. Что, мол, нашли на платформе пакет с едой. Ну там с консервами, хлебом, колбасой. Стали есть, а внутри, в хлебе, дискеты. Заврались совсем. Украли поди, а теперь с испугу придумывают.

— Где сейчас дискеты?

— Дискеты. Вот они. Возле меня лежат.

— Никуда их не девайте. Вы слышите, никуда. Я выезжаю...

Так вот, значит, он куда их девал! В хлеб девал! Пистолет в канистры, как в сейф, а дискеты в пакет с едой. Где никто искать не догадается. А когда прижало — отбросил пакет подальше. Канистры бы или сумку, конечно, заметили, а мятый пакет кому нужен. Только если бомжам.

Умен Борец... Был. Потому что уже умер. По-глупому умер.

Всего-то ночи не дождавшись сообщения о найденных дискетах. Всего лишь нескольких часов.

И теперь, значит... Теперь, значит, еще одним конкурентом стало меньше. А золото... Золото стало ближе. На одного конкурента.

Глава 41

Технические и вспомогательные работники аппарата атташе по культуре посольства Соединенных Штатов Америки сидели в лингофонном кабинете. Каждый в своей кабинке. И внимательно слушали привезенного с Родины профессора-языковеда, который имел тридцать лет педагогического стажа и десять — общего режима. На старой Родине.

— Я называю вам слово, вы его переводите.

— Джон?

— Иностранец.

— Мэн?

— Богатый.

— Бревно кантовать?

— Тормошить пьяного.

— В болвана играть?

— Притворяться дураком. — Гунька. — Почему вы молчите? Вы не помните, что такое гунька?

— Нет.

— Гунька... Ну гунька!

— Не знаем.

— Хорошо. Попытайтесь запомнить еще раз. Гунька на уголовном жаргоне обозначает фуфайка.

— Что?

— Фуфайка. Ну фуфайка...

— А что это такое?

— Фуфайка — это та же телогрейка.

— Какая телокрейка?

— Вы что, не понимаете?

— Нет.

— Гунька — это фуфайка, фуфайка — это телогрейка. Телогрейка — это... короткая такая обдергайка. Чего здесь непонятного?

— Ну одежда это. Теплая. Вроде блейзера. Только внутри из ваты. Черная или синяя.

— Только черная или синяя?

— Ну... я не знаю... Может быть... Нет, только черная или синяя.

— Почему?

— Почему?.. Не знаю почему.

— Такой цвет — это обязательный атрибут? Характерный для гунек?

— Ну... Получается, обязательный. И вообще, хватит задавать вопросы. Лучше переводите. Обманывать, врать?

— Вколачивать баки.

— Освободиться из мест заключения?

— От хозяина уйти...

— Нет, вы все не так говорите. В смысле так, но не так! В фене важны не только слова, но и их произношение. То есть интонации, которые должны быть пренебрежительно-атакующими. Такие, знаете, как плевок сквозь зубы.

— Разве через зубы плюют?

— Ну да.

— Зачем? Ведь так можно забрызгаться!

— Забрызгаться?.. Можно. Но когда так плюешь, как бы подчеркиваешь свой особый авторитет.

— Когда плюешь?!

— Так, всё! Хватит. Запутали меня совсем. Давайте скажем — фраер драный. Вот вы!

— Фраер драный.

— Еще раз.

— Фраер драный.

— Ну не так же. Не так! Вы произносите «фраер драный», как Конгресс США. Как, простите, какой-нибудь Микрософт. То есть слишком интеллигентно. А надо как... например, как налоговый инспектор. Понятно?

— Понятно. Фраер драный!

— Вот. Уже ближе. Только вот мимика. С такой мимикой по фене не ботают. По фене ботают, как будто вы здесь самый главный. Как будто вы Майк Тайсон среди перворазрядников по шахматам. Больше звуков. Активней артикуляция. Фф-раа-а-ерр. Попробуйте.

— Ффраерр!

— Хорошо.

— А теперь — дрр-а-а-ныйй!

В дверь постучали.

— Что?

— Меня послали за Хендриксоном, сэр.

— Хендриксон.

— Я. Сэр!

— Идите...

Хендриксон быстро и бесшумно вышел. Чтобы почти тут же зайти в другую дверь.

— Сэр. По вашему приказанию...

— Вы работаете с Седьмым?

— Я. Сэр!

— Тогда запросите у него дублированную информацию по некто Иванову и по уголовным делам на улице Агрономическая, Северная и в поселке Федоровка.

— Когда запросить? Сэр.

— Как можно быстрее запросить. Желательно немедленно...

Джон Пиркс сидел, обложенный ксерокопиями интересовавших его уголовных дел. И ужасался. И недоумевал. Kaк может один человек... На Агрономической, на Северной и в поселке Федоровка... Причем в поселке Федоровка сразу четырнадцать человек! Четырнадцать!

Вот и акты экспертиз и отпечатки пальцев...

С другой стороны, эти четырнадцать трупов очень серьезно свидетельствовали в пользу Иванова. Такой послужной список почти стопроцентно доказывает, что Иванов не подставной. Не стала бы их Безопасность ради создания подходящей легенды гробить такое количество народу. А если бы решила выдумывать легенду, то не стала бы выдумывать ТАКОЕ количество жертв. Потому что это подозрительно. Для веры вполне хватило бы двух-трех покойников. Ну четырех-пяти. Но не четырнадцати же, разом!

Отсюда приходится признать, что Иванов фигура реально существующая. Причем, если использовать жаргон разведки, грязная. Грязнее некуда. Потому что серийный убийца. Что с одной стороны хорошо. А с другой...

Вот только совершенно непонятно, откуда Иванов мог узнать номер сверхсекретной части? Если он просто убийца. Просто убийцы не могут знать государственных секретов.

Если, конечно, просто...

Джон Пиркс пригласил в кабинет начальника посольской охраны. Имевшего очень богатый послужной список. Который бывал во Вьетнаме, Никарагуа, Анголе...

— Возможно так, чтобы один четырнадцать? — спросил он, раскладывая на столе выписки из дел.

— Хм... — сказал ветеран Вьетнама, перебирая документы. — Хм... Очень интересно... И здесь тоже... Да-а...

— Ну что?

— Вообще-то может. При определенном стечении обстоятельств. И, конечно, если иметь специальную подготовку.

— Он имеет специальную подготовку?

— Если судить по точности стрельбы и по ударам... Я думаю, да. Я думаю, он спец. Причем очень опытный. Который не раз в боевых операциях участвовал.

— То есть он мог служить в спецчастях Безопасности?

— Или ГРУ. Мог. И почти наверняка служил. Потому что научиться так стрелять и так убивать руками иначе невозможно...

Так вот в чем дело! Вот откуда он мог узнать о номере части. И, не исключено, о многом чем другом.

Через несколько дней Седьмой подтвердил сведения, представленные Двенадцатым. Причем подтвердил на более серьезном уровне. На уровне отделений милиции, куда стекалась самая первая, с мест происшествий, информация. И на уровне самых первых следственных действий.

"Агент Дикобраз... Войсковая часть номер... Иванов Иван Иванович... улица Агрономическая... Северная... Поселок Федоровка...

На основании чего прошу разрешить контакт с Ивановым с целью вербовки... Прошу присвоить Иванову кличку «Бизон» и подготовить документы, подтверждающие возможность предоставления вида на жительство... Необходимо решить вопрос о возможности использования дипломатического багажа... Прошу убыстрить решение вопроса..." — послал Джон Пиркс в Центр срочную шифровку.

И очень скоро получил ответ.

«Вопрос использования багажа решен положительно... При организации вербовки проявите максимальную осторожность... Необходимо предусмотреть варианты дополнительной проверки агента Бизона...»

Джон Пиркс вызвал своего помощника.

— Доведите до сведения Дикобраза необходимость встречи с агентом Бизоном...

— Вначале багаж, — твердо сказал Папа.

— По багажу принято положительное решение.

— Мне не решение нужно. Мне посылка нужна. Вначале посылка — потом Иванов.

— Но вы ставите нас в затруднительное положение...

— Вначале посылка, потом Иванов. Или как хотите! Встреча с Ивановым затягивалась.

— Тогда мы просим передать Иванову гарантии получения вида на жительство, в случае если предоставленная им информация заслуживает внимание.

— Просто гарантии его не устроят. Словам веры нет. Мало ли кто что скажет.

— Мы дадим вам соответствующий документ...

— Вот печать, вот подпись, — показал Папа Иванову ксерокопию письма Конгресса США о гарантиях предоставления вида на жительство и дополнительных социальных льготах, в случае если господин Иванов Иван Иванович принесет своей деятельностью пользу обороноспособности Соединенным Штатам Америки. — Видал, какая ксива!

— Дай.

— Нет. Не дам. Они сказали не передавать и не копировать. Только смотреть.

— Нарисовать можно все, что угодно, — усомнился Иван Иванович.

— Такое не нарисуешь. Я оригинал видел. Там водные знаки и металлическая полоса поперек страницы. Все как на баксе.

— Все равно.

— Тогда, они сказали, что, если ты сомневаешься, они могут заключить с тобой контракт. Который заверит их, американский нотариус. Но только если контракт, они должны иметь свои гарантии.

— Какие?

— Подробности твоих цифр. Они говорят, может, ты знаешь только цифры. Которые они тоже знают. Одни только цифры контракта не стоят.

— Хорошо, я подумаю.

— Думай. Но только быстрее.

— Почему быстрее?

— Потому как у меня в этом вашем деле свой интерес имеется. И ждать мне некогда...

— Есть! Заглотили! По самые жабры заглотили! — радостно воскликнул майор Проскурин. — Теперь дело закрутится!

— Не говори гоп!

— Нет, теперь они не остановятся. Теперь маховик раскрутится. Особенно если на шестерни масла подлить. Подольем, товарищ генерал?

— Валяй, лей. Только не перелей...

— Что еще? — настороженно спросил Иванов.

— Вам надо сообщить Королькову кое-какую информацию.

— Он убьет меня!

— Не убьет. Прошлый раз не убил и теперь не убьет. Он теперь в вас очень сильно заинтересован.

— Все равно убьет...

— Передай тем, которые бумагу дали, что я согласен. Я подпишу с ними контракт.

— Вначале гарантии.

— Передай им координаты. 63 градуса северной широты и 102 градуса восточной долготы.

— И все?

— Все. Им этого будет довольно...

Глава 42

На 63-м градусе северной широты и 102-м градусе восточной долготы кипела работа. На территорию заброшенной строительной части завозили дерево, краски и личный состав. Раньше бы, конечно, железо и бетон, а теперь, по бедности, только дерево.

Машин, стойматериалов и личного состава было много. Но сутолоки в периметре части не наблюдалось. Грузопоток направляли и распределяли военные автоинспекторы.

— Вы туда и вон там разгружайтесь.

— А вы — туда.

— Давай, давай проезжай!

Самосвалы поднимали кузова, ссыпая брус и листы фанер! Солдаты, подгоняемые сержантами, которых торопил прапорщики, понукаемые офицерами, с ходу попрыгали и машин, разобрали лопаты, вырыли в грунте узкие ямы, поставили в них, утоптали толстые, в обхват, бревна. Вверху, соединяя верхушки бревен, набили поперечные толстые брусы-балки. К ним приколотили продольные стропила.

— Эй вы трое! Оба слушайте сюда! — кричали надзирающие за строительством бригадиры. — Вы чего там такое понаделали?

— Доску прибили, товарищ прапорщик, — отвечали сверху, висящие на монтажных поясах, военные строители.

— Я вижу, что доску. Вы куда ее прибили?

— Сюда.

— А надо куда?

— Туда.

— А зачем сюда, если надо туда?

— Так здесь удобней приколачивать было.

Внизу, на земле, копошились десятки военных, набивая на деревянные рамы листы фанеры. Полученные щиты оттаскивали в сторону и красили из пульверизаторов краской цвета металлик. Высохшие щиты подтаскивали к строительным конструкциям и складывали друг на друга.

— А ну, шевелись. Ползаете как дохлые мухи! Постепенно деревянные конструкции приобретали арочный вид. Вроде металлических ангаров. Которые и должны были напоминать.

— А чего нормальные ангары не собрали? — спрашивали офицеры друг у друга. — Быстрее было бы. Подняли, скрепили болтами...

— Их еще везти надо.

— Да нет. Проще все. Ангар годами стоять может. И перевозиться с места на место тоже может. А эти...

— Не понял связи.

— Простая связь. Командир с начштаба дачи достраивают.

— Тогда все ясно...

К деревянным аркам подогнали три крана.

— А ну веселей!

Щиты потащили наверх, приколачивая гвоздями-сотками к импровизированным балкам.

Через несколько часов на готовую конструкцию натянули огромную маскировочную сеть. Теперь никто не мог бы сказать, из какого материла собран этот ангар.

— Ну что, успели?

— Вроде успели. Несколько стропил доколотить осталось.

— Работа завершена, — доложил начальник строительства. — Несколько стропил осталось... Так точно! Есть убрать с площадки технику и личный состав. Так точно! Сделаем, товарищ полковник!

— Первый взвод! Стройся!

— Второй взвод!..

— Машины, машины подгоняй!..

Солдаты, торопясь и толкая друг друга, карабкались в машины.

— Быстрее! Еще быстрее!

До контрольного срока оставалось полчаса.

— Площадка очищена!

— Выпускайте колонну, — приказал командующий операцией. Приказал майор Проскурин.

От станции в сторону вновь отстроенных муляжей ангаров двинулась колонна машин. Крытых брезентом. На некоторых машинах брезент провис, рельефно обрисовав перевозимый груз. Какие-то круглые болванки. Выполненные точно так же, как ангар, из дерева и фанеры.

Для тех, кто не понимал, просто болванки. Для тех, кто понимал, — не просто болванки.

— Не спешите, — притормозил бег машин майор.

— А почему так медленно едем? — удивился офицер на головной, задававшей темп машине.

— Потому что яйца везем.

— Яйца? А на вид так совсем другое. Но тоже... Ха-ха. Машины замедлили ход. Ровно настолько, чтобы растянуть поездку на двадцать минут.

— Машины в зоне досягаемости.

Где-то очень высоко, там, за облаками, в черном пустом пространстве начинающегося космоса бесшумно скользнул по скорректированной с земли траектории спутник.

— Апогей...

— Перигей...

— Поправка...

— Готовность...

Внутри спутника заработали питающиеся от солнечных батарей сервомоторы. Протянули на один кадр фотопленку в бортовой длиннофокусной камере. Мгновенным щелчком открыли шторки. Снова протянули пленку. Снова открыли. Щелчки шторок и шорох протягиваемой пленки слились в легкий, беспрерывный треск.

Через пару десятков минут спутник ушел из зоны видимости. Бортовой компьютер сархивировал, зашифровал и подготовил к передаче полученное изображение в виде бесконечного ряда цифровых символов, сжатых в один короткий радиоимпульс.

На земле, в центре космической связи, принятые цифры расшифровали, преобразовали в фотографическое изображение и распечатали на цветных принтерах. В конечном итоге получив обыкновенные фотографии.

На фотографиях были четко видны грузовые машины, крытые брезентом. Брезент рельефно облеплял какие-то лежащие в кузовах длинные цилиндры.

Фотографии передали технарям.

— Общие контуры, продольные и поперечные размеры, абрис окружностей, силуэты отдельных деталей позволяют предположить, что на фотографии изображены ракеты среднего класса, перевозимые в специальных, полевых кассетах-контейнерах, — расшифровали они изображение.

Опознание ракет заставило специалистов более серьезно изучить фотографии окружающей местности. Чтобы выяснить, откуда, куда и с какой целью их могли перевозить.

В пяти километрах от места передвижения машин, в лесу, на территории заброшенной воинской части, были обнаружены сооружения, напоминающие внешним видом ангары, используемые для временного хранения различных типов вооружений. В том числе ракет класса «земля — земля».

Информацию передали в отдел, отслеживающий миграцию воинских подразделений и техники по территории стран вероятного противника.

— О передислокации ракет среднего класса в указанную точку нам ничего не известно, — сообщили те. — Не исключен вариант перемещения данных ракет из западной группы войск в восточные округа, из частей, дислоцированных в...

Резюмирующая информация была разослана начальникам служб, которым могла в той или иной мере быть полезна. В том числе заведующему отделом геополитических исследований. Сюда стекалась вся информация. На всякий случай.

Потому что, что конкретно имеет отношение к геополитике, а что нет, никто точно не знал.

Появление ракет среднего класса в глубине России военного равновесия не нарушало. А вот политическое...

Откуда могли взяться эти «лишние» ракеты? Не учтенные ОСВ-один, два и прочими договорами? И если взялись, то какую цель, пряча их, преследуют русские? И как этот факт может отразиться на существующих и перспективных политических тенденциях?..

Начальник отдела геополитики проанализировал данный факт во взаимосвязи с текущими международными событиями, расстановкой сил на политической карте мира, внутренними проблемами государств и существующими между ними договоренностями. И подал записку на имя заместителя директора Центрального разведывательного управления США, где излагал свои соображения по вновь открывшемуся факту сокрытия ракет среднего класса и возможных политических перспектив данного события.

Замдиректора доложил по перспективам директору.

— Русские перебросили несколько ракет среднего класса из западных округов в восточные.

— Каких ракет?

— Типа «земля — земля».

Информация по ракетам была вторична. Так как не влияла на баланс военных сил. Но была очень к месту. Потому что намечался новый раунд политических переговоров, которые, в перспективе, могли подрезать стратегические ядерные силы русских на треть. А в дальней перспективе лишить ядерного вооружения. И значит, лишить всего. Неучтенные ракеты — это хороший повод для скандала.

Директор Центрального разведывательного управления вышел на доклад к президенту.

— Мне представляется, что в настоящей ситуации этот факт может послужить дополнительным аргументом в разговоре с русскими по сокращению стратегических вооружений...

— Откуда поступила информация? — выслушав доклад, уточнил президент.

— Со спутника. И по агентурным каналам. То есть вначале по агентурным, а потом информация была перепроверена с помощью космической разведки.

— Кто источник?

— Агент Бизон.

— Откуда он? Из Генштаба?

— Наверное... Впрочем, точно я сказать не могу.

— Прошу вас обратить на этот источник особое внимание. Вы правы насчет особой ценности данного рода информации. Если мы сможем доказать сокрытие части ракет, подпадающих под сокращение по договорам ОСВ, то переговоры могут пойти совсем по другой схеме. Возможно, даже по ультимативной схеме. Держите меня в курсе по вновь поступающей информации к данному делу.

Директор ЦРУ вызвал Начальника Восточного сектора.

— Кто такой агент Бизон?..

Начальник Восточного отдела вызвал своего помощника.

— Кто работает с агентом Бизоном?.. Помощник затребовал к себе исполнителей, корректирующих работу с московской резидентурой.

— Мне необходима самая полная информация по агенту Бизону.

Исполнители принесли совсем еще тонкое досье Бизона. С фотографии смотрело совершенно невыразительное лицо.

— Откуда эта фотография?

— Из полицейской ориентировки.

— Почему из ориентировки? Он что-то украл?

— Нет. Убил.

— Убил?!

— Да. Более двух десятков человек.

— Сколько, сколько?! Он маньяк?

— Нет.

— Но двадцать убийств!

— Московская резидентура предполагает, что он служил в спецчастях Безопасности или ГРУ и убийства — следствие каких-то внутренних разборок. Поэтому это не бытовые убийства. И значит, он не маньяк.

— Откуда он мог знать о ракетах?

— Он служил в спецчастях и мог соприкасаться с осведомленными людьми.

— Запросите по Бизону все возможные подробности. Мне нужно идти на доклад к начальству. Мне не с чем идти. Потому что в этом деле нет никакой полезной информации, кроме ничего не значащих биографических данных!..

В Москву, в посольство ушла срочная шифрограмма, требующая форсировать разработку агента Бизона и предоставить о нем в Центр исчерпывающую информацию.

Джон Пиркс прочитал шифровку и присвистнул.

Во-первых, информация, поступившая по каналам Бизона, полностью подтвердилась. В точке 63 С.Ш. 102 В.Д. было зарегистрировано передвижение автотранспортных средств, предположительно перевозящих ракеты «земля — земля» среднего класса от железнодорожной станции к вновь отстроенным ангарам.

И значит, Бизон знал не только номер секретной воинской части. А знал гораздо больше.

В связи с чем ему, Джону Пирксу, предписывалось как можно быстрее выйти на прямой контакт с Бизоном, провести полноценную вербовку, незамедлительно отчитавшись о ней Центру, и доложить подробности по точке 63-102.

Во-вторых, с него затребовали полную информацию по агенту Бизону. Гораздо большую, чем та, которой он располагал.

Русские в таком случае говорят — инициатива наказуема. Или говорят еще хуже.

Джон Пиркс вызвал исполнителей, работавших с агентом Дикобразом.

— Следует обеспечить прямой контакт с агентом Бизоном, для чего...

Папу срочно вызвали на внеочередной контакт.

— Вопрос с посылкой решен окончательно. Загрузку можно произвести в любые из трех последующих суток, позвони по телефону...

— Почему только трех? А если я захочу в четвертые?

— Очередная, наиболее подходящая для вас партия посольского багажа будет выслана через три дня. Если вы не успеете с ней, вам придется ждать больше месяца.

— Не бери меня на пушку. Как же, поверил я, что такое здоровенное посольство получает один багаж в месяц!

— Я не говорил о всем багаже. Я говорил о багаже, в который мы имеем возможность поместить вашу посылку.

— Куда надо доставить груз?

— Вам или вашим людям надо позвонить по нью-йоркскому телефону и сказать, что вы мистер Смит и что вам надо передать гостинец внуку в Москве. После чего вам все объяснят.

— Когда я получу груз?

— На следующий день.

— Где получу?

— В совместном российско-американском предприятии «Авиа-трейдинг». Документы будут выписаны на любую, которую вы назовете, фирму.

Папа оживился. Папе очень понравился сервис, который предоставляли импортные дипломаты.

— Но получите лишь после того, как организуете встречу с Ивановым. Не раньше, — остудил его восторги Джон.

— Так я не согласен. Так мы не договаривались.

— Груз против Иванова, — мстительно ответил Джон, которого Папа измотал своей беспринципной торговлей на предыдущих встречах. Ответил Папиной хорошо заученной им фразой.

Глава 43

— Как так не все трупы? — удивился следователь Старков.

— Так не все. Был еще один. Который почему-то не попал в протокол, — радостно ответил стажер. Хотя чему тут радоваться...

— С чего ты взял? Что еще один?

— Его свидетели видели. Еще живого. И потом тоже видели. Уже мертвого.

— Какие свидетели?

— Женщина из 37-й квартиры. И мужчина из 21-й.

— А с чего ты взял, что его в протоколе нет? Если они его видели.

— Я им фотографии потерпевших показывал. Так они сказали, что там не все. Что еще одного не видят.

— Ничего не понимаю. Куда же он мог деться? Если был.

— Может, его свои выкрали?

— Зачем? Зачем им покойник? Который ничего никому рассказать не может?

— Например, для захоронения. Какого-нибудь торжественного. Может, он их главарь был. И они поклялись...

— Ты чего несешь?

— Но ведь говорят, что когда погибает их...

— Кто говорит?

— Люди.

— А про пирамиды и мавзолеи люди не говорят? На могилах павших щипачей и мокрушников? И про слагаемые в их честь саги.

— Вы меня неправильно поняли...

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Только начали по второму кругу потерпевших проверять, и сразу сюрприз. В виде недостающего покойника. Который то ли был, то ли не был.

Отчего же его раньше не заметили? Если был, сам себя спросил Старков. И сам себе ответил.

Оттого и не заметили, что следствие галопом гнали. Начальство гнало. Чтобы по горячим следам... Чтобы побыстрей о раскрытии дела отчитаться.

А ведь он говорил, еще тогда говорил, надо проработать потерпевших. Досконально, от дня рождения до самой смерти. Чтобы понять мотивы преступления. Но не дали. Предложили сосредоточить все усилия на казавшемся в тот момент главном направлении. На поимке убийцы.

При чем, говорили, здесь потерпевшие, когда убийца установлен? Когда есть отпечатки пальцев и акты экспертиз. Вглубь копают, если преступник неизвестен. А здесь известен! Поэтому вам преступника ловить надо, а не выяснять биографии покойников. О мотивах он потом сам расскажет. Во всех подробностях.

Новые начальники мыслили по-новому. В рамках перестройки и демократизации органов правопорядка, путем повышения, ускорения и своевременного предоставления по этому поводу отчетности. Для чего периодически собирали работников следственного аппарата и требовали ускорить темпы раскрытия преступлений, с одновременным снижением материально-технических затрат и повышением демократичности процесса следствия на всех этапах. В милиции было всё то же самое, что в стране. Не могло быть иначе.

Теперь, когда дело застопорилось и тем попортило отчетность за текущий период, о потерпевших вспомнили. И вкатили следователю Старкову выговор. За недоработки, допущенные в ходе ведения следствия.

Следователь Старков оказался крайним.

И останется крайним, потому что должность у него такая.

Как у стрелочника.

— Ладно, поехали на Северную, — сказал Старков. — Пока поезд с рельсов не сошел.

— Какой поезд? — не понял стажер.

— Пассажирский... Поехали, поехали.

— Зачем? Я там уже был. И все узнал.

— А вдруг не все?

Стажер и Старков вышли на улицу и сели в трамвай. Машины были разобраны более значимыми, чем бригада местных следователей, важняками.

— Федорова Зинаида Петровна? — спросил сквозь дверь Старков.

— Да. А вы кто?

— Мы из милиции. Вот мое удостоверение. Напротив глазка.

Дверь открылась.

— Ко мне часто следователи ходят, — довольная своей значимостью, сказала женщина. — И вот вы тоже.

— Вы бы не могли рассказать о происшествии, свидетелем которого вы были...

— Я же вам уже рассказывала. И ему тоже, — рассмотрела женщина следователей. — Зачем вы опять пришли?

— Но ведь я вашего рассказа не слышал! — сокрушенно сказал Старков. — Вернее, слышал в авторизованном пересказе. А хотелось бы из ваших уст. Потому что ваша память и ваша способность замечать детали, необходимые для следствия...

Зинаида Петровна растаяла и привычным жестом штатного экскурсовода пригласила гостей на лестницу.

— Вот здесь и происходили кровавые события того памятного дня.

— А по существу нельзя?

— Не мешайте, молодой человек. Я лучше знаю, что и как рассказывать. Я стольким это уже рассказывала... И никто не жаловался. Давайте пройдем сюда. По этой лестнице в тот день снизу вверх бежали те преступники. А здесь лежали эти.

— Кто «те», кто «эти»?

— Те — которые бежали. Эти — которые лежали. Неужели непонятно? Эти, которые лежали, хотели убить меня. Но им помешали те, что бежали снизу, и эти убили их.

— Хотели убить вас? — удивился стажер. Старков закашлял и многозначительно посмотрел на стажера. Мол, думай, о чем спрашиваешь!

— Меня! — гордо ответила женщина. — Вот вы, молодой человек, иронизируете, а я чуть не погибла. Два раза! Об этом все знают.

Старков изобразил на лице живой интерес.

— Он давно за мной охотился, — доверительно сообщила женщина. — Сразу после того, как убил моего соседа. Он ему зубы спилил! Представляете! А я его видела. И он пришел сводить со мной счеты. Он бы обязательно убил меня, если бы не подоспели те.

— К вам подоспели?

— Может быть, и ко мне, — многозначительно сказала женщина.

— А вы ничего не преувеличиваете? — все-таки не удержался и спросил стажер.

— А зачем бы он тогда приходил в этот подъезд? Первый раз. И потом еще через два дня? — привела веский довод Зинаида Петровна. — Я, молодой человек, его возле своей двери два раза видела! И оба раза с пистолетами! Вы что думаете, я идиотка, что не понимаю, зачем он ко мне два раза приходил. С пистолетами. Я уже вашим начальникам писала, просила оградить от преследующей меня банды убийц, а мне никто не ответил. Почему мне никто не ответил? Ведь он может прийти сюда снова! Он знает, что я самый главный свидетель. Который видел его в первый раз. И во второй и третий тоже! А вы знаете, что делают со свидетелями такие бандиты, как он? Вы хотя бы кино смотрите?

— Успокойтесь, Зинаида Петровна. Мы, можно сказать, для того и пришли. Чтобы помочь вам.

— Ну так помогайте.

— Но для этого нам нужно задать вам несколько вопросов.

— Ну так задавайте! Раз вас послали сюда.

— Вот вы сказали, что он не один приходил? — напомнил, Старков.

— Не один. Их двое было. Они здесь лежали. С пистолетами.

— Оба?

— Оба.

— А куда потом второй делся?

— Убили его. И правильно, между прочим, сделали!

— Кто убил? Вы видели, кто убил?

— Нет. Но я видела, как его несли. Откуда-то сверху.

— Кто нес?

— Как кто? Санитары и милиционеры.

— Куда несли?

— Откуда я знаю, куда вы ваших покойников носите! Я только видела, что несли. И что он убитый весь был. Весь в дырках и в крови.

— А раньше вы его не видели?

— Раньше я видела только того бандита, который...

— Спасибо вам, Зинаида Петровна. Вы очень помогли следствию, — сердечно поблагодарил Старков. И стажер тоже несколько раз кивнул головой. — Если у нас появятся новые вопросы, мы к вам придем еще раз.

— Погодите, — цепко ухватила женщина собравшихся уходить следователей за рукава. — А что мне делать? Когда вы сюда милиционеров пришлете? Чтобы они меня охраняли.

— Скоро пришлем. Уже формируется специальный отряд. А вы пока дверь на все замки затворите и никому не открывайте. А еще лучше, где-нибудь в другом месте поживите. Ну там на даче или у родственников. Чтобы вам спокойней было. И нам... За вас.

Второй свидетель, проживавший в 21-й квартире, показания Зинаиды Петровны подтвердил. Полностью.

— Нет, на этих фотографиях его нет.

— Точно?

— Точно. Я его хорошо запомнил, когда его несли. У него лицо запоминающееся было.

— Но, может, вы его просто не узнали? Ведь фотография и живое лицо...

— Оно не живое было. Мертвое. И я бы его обязательно узнал!..

— Ну я же говорил!

— Верно, говорил. Непонятно только, что это за покойник, откуда он взялся и куда делся.

— Наверное, он вместе с Ивановым был.

— То, что с Ивановым, — понятно. Раз вместе стреляли. Непонятно только, зачем сюда приходили. Второй раз.

— И еще потом третий, — напомнил стажер.

— Вот именно. Еще и третий. Что они к этому подъезду прилипли?

— А я вот что думаю, — задумчиво сказал стажер. — Может, свидетельница права? Может, они действительно к ней приходили?

— Свидетеля убирать? — усмехнулся Старков.

— Свидетеля, конечно, нет. Но вот, может, у этой женщины в квартире есть какая-нибудь такая вещь, которая привлекает всеобщее внимание. О которой она даже не знает.

— Клад, что ли?

— Ну а почему бы и нет. Тогда можно предположить, что Иванов о нем узнал, а те, которые бежали по лестнице, за ним следили. И возле самой квартиры...

— Так, все, едем, — прервал рассуждения стажера Старков.

— Куда едем?

— В морг. В морг едем!

Глава 44

— Але. Это... В общем, неважно кто. Передайте... ну вы знаете кому, что звонил... Что звонил тот, кто, он думает, ему должен...

Майор Проскурин ворвался в кабинет генерала Трофимова.

— Лед тронулся! Дядя Сэм согласился на встречу.

— С чего ты взял?

— Корольков двадцать минут назад позвонил по контактному телефону. Сам позвонил. Вряд ли бы он пошел на контакт с Ивановым по своей инициативе. Скорее всего по инициативе Дяди Сэма.

— Выходит, сработало?

— Хочется надеяться.

— Когда думаешь звонить?

— Завтра.

— Ломаешься?

— Набиваю цену. Такому заслуженному человеку, как Иванов, не по чину сразу бросаться к телефону. Надо, как минимум, суточную паузу выдержать. Пусть Корольков понервничает. Ему полезно.

— Думаешь, он нервничает?

— Думаю, места себе не находит. И если я прав, то он объявится не позже завтрашнего утра...

Корольков объявился раньше. Корольков позвонил по контактному телефону вечером. Позвонил второй раз за день.

Иванова приставили к телефону.

— Побольше чувства собственного достоинства! — напомнил майор Проскурин.

— Какого, какого достоинства? — не понял Иванов.

— Ну тогда хотя бы девичьей гордости. Ведь вас как-никак сватают.

— В каком смысле сватают?..

— В прямом. Причем иностранному жениху. Которому судя по всему, вы приглянулись. Раз в качестве свата выступает Корольков.

— Вы опять шутите...

— Я не шучу. Корольков, по всей видимости, предложит вам встречу. Вы должны поломаться, а потом согласиться. В общем, вести себя как знающая себе цену невеста. Ясно?

— Я попробую. Майор набрал номер.

— Кто это? — недовольно спросил Корольков.

— Я. Зачем ты меня искал?

— Мне нужно с тобой встретиться.

— Зачем?

— По делу.

— У нас нет с тобой дел.

— По твоему делу. Те, кого ты искал, согласны.

— Где и когда?

— Завтра. Утром. В семь часов. На платформе сто третьего километра.

— Где на сто третьем километре?

— В конце платформы есть лестница, от которой начинается тропинка. Пропустишь всех пассажиров. И когда останешься один, пойдешь по ней. Дойдешь до луга. Посреди него увидишь небольшую рощу. Там тебя будут ждать.

— Кто?

— Я и те, кого ты искал.

Иван Иванович положил трубку.

— Вы молодец, — похвалил майор. — Если так дальше пойдет дело...

— А может быть, на этот раз кто-нибудь другой...

— Иван Иванович! Ведь мы сколько раз уже говорили: Снайперы... Группа захвата... Бронежилет...

В семь часов Иван Иванович спрыгнул с подножки электрички. Народ быстро разбежался в разные стороны. В том числе разбежались человек десять бойцов генерала Трофимова. Которых Иван Иванович знал в лицо. Демонстрация скопления знакомых лиц должна была обеспечивать психологическую поддержку Иванову.

Иван Иванович остался один. Несмотря на то что, по уверениям майора, каждый его шаг должны были отслеживать десятки глаз.

Может, отслеживают, а может, и нет. И даже если отслеживают. За дитем без глазу тоже семь нянек смотрели...

Иван Иванович спустился с платформы и пошел по тропинке. До луга. Посреди которого торчали несколько берез, которые назывались рощей. В роще снайперов не было. И на лугу не было. Потому что на этот раз предстояло иметь дело не с уголовниками. С профессионалами. Которые наверняка не оставили эту рощу и этот луг без присмотра.

На этот раз предстояло довольствоваться микрофонами, случайно оброненными в траву пившими в роще самогонку трактористами. Для чего генералу Трофимову, через районную администрацию, пришлось договариваться в ближайшем колхозе об аренде двух тракторов К-700 и пришлось вспахивать десять гектаров поросшей буераками целины.

Но Иванов об отсутствии снайперов не знал и потому к месту встречи шел относительно бодро и относительно уверенно.

— Наблюдаю неизвестного мужчину в трехстах метрах от платформы в направлении северо-северо-восток, — доложил наблюдатель. — Движется в сторону...

— Вижу стоящую на дороге машину, номерной знак... — доложил другой.

Неизвестным мужчиной был референт второго помощника атташе по культуре посольства США.

Машина принадлежала Королькову по кличке Папа.

Фотографы из хорошо замаскированных засад выдвинули длиннофокусные объективы фотоаппаратов и видеокамер, фиксируя каждый шаг прогуливающихся по лесу в семь часов утра в ста километрах от города людей.

Случайные прохожие пришли с разных сторон, но пришли в одно место. К роще. Которая, с точки зрения организации конспиративных встреч, была идеальна, так как просматривалась со всех сторон. К роще подошли Иванов, Корольков по кличке Папа и референт второго помощника атташе, бывший для первых двух прохожих неизвестным.

Майор Проскурин надел наушники.

— Вот он, — еле слышно прозвучал голос Королькова. Майор переключился на другой микрофон.

— Очень мне приятно, — ответил незнакомец.

— Ну? — спросил Иванов односложной, какими его обязали разговаривать, фразой. Потому что если многосложными, то профессионал расшифровал бы его в минуту.

— Я рад с вами знакомиться, — дружелюбно повторил незнакомец.

— Ну...

— Чего ты нукаешь? — возмутился Папа.

— Что надо? — предложил перейти к делу Иванов.

— Ваш друг, — кивнул незнакомец на Папу, — сказал, вы испытываете неудобства в визе?

— Ну!

— Ты чего, не петришь? Тебе, фраеру, Джон штатовскую ксиву предлагает, а ты кочевряжишься! — попытался объяснить Папа.

— Вам спасибо, — повернулся незнакомец к Папе.

— Чего? — не понял тот.

— Я благодарен, когда вы нас познакомили.

— Мне что, уходить? — сильно удивился Папа. Потому что не привык, когда его. Привык, когда он.

— Да.

— А как же ты с ним без меня?

— Не впрягайтесь. Все будет путем, — ответил Джон выученной на посольских занятиях фразой.

— Ты чего, по фени ботаешь? — обалдел Папа.

— Ее, ботаю. Немного, — ответил, радостно улыбаясь, Джон. Иванов почувствовал себя вдвойне необразованным. Потому что он ни по-английски, ни по фене.

— Ну ты смотри... — как-то даже растерянно сказал Папа.

— Не бери в голову. Все будет ништяк.

— И с нашим делом будет ништяк?

— Будет. Век свободы не видать! — поклялся Джон. — Ну зуб ставлю!

— Тогда я пошел, — сказал Папа. И пошел.

— Я хочу сказать, благодарю вас за поданную нам информацию, — поблагодарил незнакомец.

— Ну... — неопределенно ответил Иванов.

— Мы бы хотели иметь вас для сотрудничества.

— Ладно.

— За вашу работу мы сможем делать вас гражданином очень хорошей страны Соединенных Штатов Америки. Наверное, вы хотели бы быть гражданином?

— Ну, ладно.

— Мы были признательны бы за то, что вы сказали, откуда узнали про все это.

— Это не я. Это мой друг, — сказал Иван Иванович единственную разрешенную ему длинную фразу.

— У вас много такой друзья?

— Да.

— Вы бы могли привести свой друг? Мы, конечно, тоже готовы дать ему и вам гражданство очень хорошей страны Соединенных Штатов Америки. Вы согласны?

— Согласен.

— Я бы хотел иметь телефон ваших друзей или подружки, чтобы сказать, когда мы сможем встретиться. Вы бы могли дать телефон?

— Бери...

— Когда в следующий раз мы будем иметь встречу, я принесу документ для нашего дальнейшего сотрудничества. А сейчас я хочу дать вам немного денег и инструкции, как сделать так, чтобы вас не видела ваша полиция. Мы должны заботиться о своих друзьях. Вы прочитате их и потом подожгете.

— Ладно.

— Я очень рад встретить вас.

— Да ладно.

— Тогда до свидания.

— Ладно...

Майор Проскурин стянул с головы наушники. Дело был сделано. Контакт гражданина Иванова с агентом иностранной спецслужбы состоялся. И был зафиксирован на фото-видео — и магнитную пленку.

* * *

— Агент Бизон дал согласие на дальнейшее сотрудничество, — доложил референт результаты встречи второму помощнику атташе по культуре.

— Ваши выводы об агенте?

— Ничего определенного по агенту Бизону я сказать не могу.

— Почему?

— Я не располагал временем, достаточным для составления психологического портрета агента Бизона.

— Но общее впечатление?

— Никакого. Он совершенно закрыт. На контакт не идет. Отвечает односложно. Эмоции никак не выражает.

— Вы вели запись разговора?

— Да.

— Покажите.

«Ну? Ну... Ну. Ладно. Ну, ладно. Ну...»

— И все?

— Все.

— Небогатая лексика. Как вы предполагаете, почему он разговаривал именно так?

— Не знаю... Может быть, он боялся.

— Киллер, убивший два десятка человек?

— Тогда, возможно, он избрал такую манеру поведения сознательно. Как наиболее безопасную, с точки зрения сокрытия дополнительной информации о нем. По-настоящему непроницаемо только молчание.

— Но это означает, что он знает методы скрытного тестирования собеседника. Это означает, что он знаком с методами работы спецслужб.

— Может быть. Хотя по внешнему виду не скажешь...

— По вашему и моему виду тоже ничего такого не скажешь. Когда вы планируете следующий контакт?

— В ближайшее время.

— Лучше — в самое ближайшее время...

* * *

— Считаешь, они ни о чем не догадались? — спросил генерал Трофимов.

— Думаю — нет. Потому что разговора не было. При таком диалоге любой олигофреник за академика сойдет. А немой за оперного певца! Думаю, на этот раз все прошло гладко.

Генерал удовлетворенно кивнул.

— Но нет никакой гарантии в том, что следующая встреча не станет последней. Иванов не готов к ведению серьезных диалогов. Он не может разговаривать одними только «ну» и «ладно». Еще несколько таких контактов, и они его расшифруют. И через него — нас. Я считаю, что надо подводить к Дяде Сэму профессионала и убирать Иванова из игры. В конце концов, носитель информации не Иванов. А тот человек, который сообщил ему номер части и координаты места разгрузки ракет.

— Человек готов?

— Готов. Мы провели его по документам Министерства обороны, начиная с общевойскового училища и вплоть до перевода в Генштаб. Неделю назад он был представлен коллективу и приступил к работе в новой должности.

— Никто ни о чем не догадывается?

— Никто ни о чем. Все считают, что он переведен с периферии по протекции кого-то из родственников жены. Как только Иванов сведет генштабиста с Дядей Сэмом, мы начнем операцию «Щит».

— Объекты построили? Которые генштабист сдавать будет.

— За строительство объектов отвечает СМУ Спецстрой Министерства обороны. На сегодняшний день они выполнили пятьдесят пять процентов работ.

— А сколько должны были?

— Девяносто.

— Как пятьдесят? Ведь это не доты какие-нибудь. Это дерево и фанера! С такой работой любой жэковский столяр справиться может. Они что, быстрее работать не могут?

— Для «быстрее» надо было турков нанимать. А это наши воители. Хоть и военные.

— Хорошо, я потороплю их по своим каналам. Что у нас еще?

— "Еще" Иванов, — вернулся майор к зависшему вопросу. — С Ивановым надо что-то решать, иначе он своей любительщиной сломает нам всю игру.

— Все-таки выводить?

— Выводить!

— Каким образом?

— Решительным. Потому что тихий отход вызовет подозрения. Ведь он искал их сам! Из-за гражданства искал. Для чего чуть не перестрелял половину людей Королькова. Они в любой момент могут поинтересоваться у Королькова подробностями его знакомства с Ивановым. И уцепятся за ниточку. На сегодняшний день у Иванова нет убедительных мотивов перестать общаться с Дядей Сэмом. В добровольный отказ от вида на жительство Дядя Сэм не поверит.

— Согласен.

— Они могут принять отсутствие Иванова только по силовым мотивам.

— Бега?

— В этой стране ему бежать некуда. Если бежать, то за границу. И проще всего по наработанным каналам. Их игнорирование будет выглядеть подозрительно. При уходе из страны он в первую очередь обратился бы в посольство.

— Тогда, может быть, арест?

— Арест подразумевает допрос. На допросе он может сдать информацию по контактам. После ареста Дядя Сэм замрет на несколько месяцев, оборвав все контакты. В том числе с человеком в Генштабе.

— Остается...

— Остается выводить его из игры физически. Сразу после организации встречи. Причем так, чтобы информация дотла до посольства по легальным каналам. И так, чтобы могла быть проверена по нелегальным.

— Перестрелка при задержании милицией? С упоминанием в выпусках новостей?

— Или что-нибудь в этом роде.

— Другие варианты есть?

— Других нет! Иванов сыграл свою роль. Полностью. Больше Иванов не нужен. Ни нам. Ни, по большому счету, Дяде Сэму. Он сделал свое дело. Мыс его помощью вышли на Королькова и через него на Дядю Сэма. Дядя Сэм — на человека в Генштабе. Иванов остался не у дел. Он стал лишним звеном в цепи. Которое лучше убрать. Время случайно затесавшихся в пьесу статистов, вроде Иванова и Королькова, закончилось. Они отыграли свои роли и теперь должны покинуть сцену. Чтобы уступить свое место профессионалам. Которые сыграют настоящую пьесу...

Глава 45

— Давай заходи, — показал на дверь следователь Старков. — Ну ты чего замер? Мертвых боишься?

— Я? Нет! — быстро ответил стажер и решительно открыл дверь.

В ноздри ударил резкий, неприятный запах. Кажется, чеснока.

— Разве трупы чесноком пахнут? — мгновенно удивился стажер.

— Эй! Вы куда?! У нас обед! — заорал, привставая навстречу вошедшим, санитар. В руках он держал головку чеснока и ослепительно белый, подрагивающий в руке кусок сала. Стажер тоже побелел.

— Мы по делу, — вступил Старков.

— Покойника, что ли, привезли? Тогда ташшите его сюда. И бросайте как есть... пока хоть даже на топчан. Вон туда. Мы его опосля уберем. Когда докушаем. Только одеяло повыше задерите. А то мы там спим.

Стажер побелел еще больше.

— Нет, мы не покойника. Мы из милиции. Нам надо задать вам несколько вопросов?

— Как будто милиционеры не могут возить покойников, — тихо проворчал дальний санитар.

Ближний встал и приблизился, заискивающе улыбаясь и вытирая сальную руку о фартук.

— Тогда конечно. Тогда с превеликим нашим удовольствием. У нас ваш брат часто бывает. И теперича трое есть.

В морозилке, — и протянул для рукопожатия уже почти сухую ладонь.

Стажер шарахнулся от руки в сторону.

— Ты чево? — удивился санитар.

— Впечатлительный он. И первый раз в морге, — объяснил Старков.

— А-а. Тоды понятно. Первый раз оно, конечно... Особенно, когда в ноздрю шибает. Покойник, особенно которому нутро на стол вынули, он завсегда сладким пахнет. Ну как будто сахара на язык насыпать, когда сильно тошнит. Стажер отошел к стене.

— Я когда первый раз покойнику брюхо резал, тоже сильно переживал. Ножом от пупа хрястнул, оттеда кишки полезли. Кольцами. Синие такие, склизкие. И вонь в нос. Ну я и сомлел. Как стоял, так и сомлел. И главное дело, как упал, мордой в самые кишки ткнулся...

Стажер дернулся к двери.

— Ты куда? — крикнул Старков.

— Я? Я... Я это... Я ноги вытру. У меня грязь...

— Ты только куда-нибудь подальше отойди. Когда вытирать будешь...

Старков повернулся к санитару.

— Ну а вот к примеру, когда мертвеца вам привозят, вы его куда-нибудь вписываете?

— А то как же! У нас полный учет. Как в аптеке. Скока привезли, скока увезли, скока осталось. Все в журнал пишем. Точно, Федор?

— Точно! Как есть до последнего мертвяка!

— И что, вы можете сказать про любого покойника, который к вам поступал? — усомнился следователь.

— Про любого. Можешь спрашивать. Всякого найдем. И санитар потянулся к толстому гроссбуху, лежащему на подоконнике.

— А мне самому посмотреть можно? — попросил следователь.

— Смотри. Раз надо. Нам не жалко. Старков не спеша отлистал назад несколько страниц. До интересовавшего его числа.

— А почему у вас в некоторые дни много покойников, а в другие чуть-чуть?

— Так это смотря какой завоз. Когда с аварии какой или опять же с разборок, тогда бывает шибко много. Или опять же когда получка или аванс.

— Получка здесь при чем? — искренне удивился Старков.

— Ну как же. Получка — это деньги. А когда деньги — гульба. А когда гульба — мало ли что.

— А вот здесь? — показал он на интересующую его запись. — Авария или получка?

— Ну-ка, ну-ка? Не. Это разборка. Их с дырками привезли. Значит, разборка.

— Так много?

— Я же говорю — разборка. Когда разбираются, мертвяков много бывает.

— Что, все оттуда?

— Ну-ка, дай посмотрю. Вот эти все оттуда. Их всех вместе привезли. А эти нет.

— Как это можно узнать?

— Чудак ты человек. Хоть и милиционер. Здесь, видишь, буквы у всех покойников одинаковые. Такие чуть наклоненные, но все равно ровные. И одна к одной. Все! А у этих уже не так. Здесь чуток полегли. А здесь совсем упали. Понял?

— Нет. При чем здесь буквы?

— Дак работа-то у нас какая? Работа-то с покойниками. Это же как можно на них смотреть и опять же носить и резать вот этими самыми руками, когда на трезвую голову? Это же кто вынесет?! Вот поэтому приходится... А раз тут все буквы одинаково прямо, значит, их вместе писали. Потому что у мертвяков, которые позже или раньше, — совсем другие буквы.

— И все?

— Все. А что, мало?

Старков пересчитал покойников, написанных одинаковым почерком. Получилось больше, чем было убито в тот день на Северной. На одного больше. Если верить протоколу осмотра места происшествия, составленному местным следователем.

Старков пролистнул журнал дальше. До страниц, где тела были выданы родственникам. Цифра опять не сошлась на одного покойника.

— А этот, — отчеркнул следователь ногтем фамилию. — Он что, у вас до сих пор лежит?

— Который?

— Вот этот?

— Не. Его в тот же день забрали.

— Кто?

— Не знаем. Пришли и забрали. Почти сразу как привезли.

— А чего же вы его выдачу не оформили?

— Забыли, должно быть...

В дверь вошел стажер.

— Ну что, очистил ботинки?

— Да.

— Тогда пошли.

— Куда?

— В отделение милиции. Которое на Северной.

— Эй! — крикнул вдогонку санитар. — Так, может, вы своих милиционеров заберете? Которые в морозилке? Раз вы тоже они. А то у нас холодильник намедне потек, и они, ваши милиционеры, завоняли шибко. Забрали бы. Не то они счас от тепла расползутся и придется лопатами тухлятину соскребать...

Стажер схватился за ручку двери и выскочил на улицу. Не иначе, снова обувь чистить...

Следователя, подписавшего первый протокол, Старков нашел быстро.

— Ну как же, помню! — сказал тот. — Разве такое можно забыть! Столько трупов!

— Сколько? — спросил Старков. — Всего сколько?

— Двое внизу на лестнице. Еще один на первом пролете, Еще... И последний на крыше.

— На крыше?

— Ну да. Он, похоже, поверху убежать хотел. Да не успел, Догнали его. И ухлопали. Просто изрешетили всего. Я такого за всю жизнь не видел.

— Какого — такого?

— Ну чтобы столько ранений. Чтобы живого места не осталось.

— Сколько? Сколько ран, по вашему мнению, было на теле убитого?

— Пожалуй, ран... двадцать, — начал вспоминать следователь. — Если не больше. Да нет, больше! Еще ведь ноги. Пуль тридцать в него всадили точно!

— Тридцать?

Потерпевшие с двадцатью-тридцатью пулевыми ранениями по делу не проходили. Не было таких!

— Вы в протоколе этого потерпевшего отразили?

— Конечно!

— А куда потом его дели?

— Отправили в морг. Как положено.

Что же это за труп такой, с тридцатью огнестрельными ранениями, который неизвестные умыкнули из морга и вычеркнули из протоколов. Если, конечно, местный следователь не ошибается.

Если не ошибается...

А как можно установить, ошибается он или нет? Побеседовать со свидетелями. Еще раз. Но уже без протокола. Что называется, по душам.

Следователь Старков развернул тома дела на Северной и выписал адреса всех свидетелей.

— Здравствуйте.

— Здрав...ствуйте. Это опять вы?

— Опять я. Но на этот раз совсем в другом качестве.

— В каком?

— Просто человека. Желающего задать вам несколько вопросов. В частном порядке.

— Знаем мы этот частный...

— Но можно в официальном. С повесткой, очными ставками и протоколом.

— Нет, лучше в частном.

— Я хочу вернуться к недавним, участником которых вы были, событиям на улице Северная.

Собеседник морщился. Ему возвращаться к недавним событиям не хотелось. Не те события.

— Вы ведь, кажется, в охранной фирме работаете?

— Ну да.

— Значит, можете оценивать обстановку как профессионал.

— Более или менее...

— Тогда расскажите, где вы находились и что видели?

— Я стоял... А тут они... Я туда... Они... Тогда я... Тогда они... Но в целом все кончилось хорошо. Для меня.

— Это я уже слышал. Меня интересует то, чего я не слышал.

— Чего вы не слышали?

— Про еще одного человека. О котором вы ничего не сказали в прошлый раз.

— Я не сказал? Я все сказал. Как на исповеди. Я стоял... А тут они... Я...

— Кто стрелял в потерпевших?

— Тот. Который потом убежал в подъезд.

— Он был один?

— Один.

— Точно?

— Как на исповеди!

— А следствие пришло совершенно к другому выводу.

— К какому?

— К тому, что стрелял еще один человек. И если исходить, что подозреваемый, о котором вы говорили, был один, то выходит, что стрелял кто-то из вас. У вас, простите, какой пистолет?

— Я не стрелял!

— А кто стрелял? Не знаете? Тогда, может быть, нам лучше проехать в ближайшее отделение?

— Нет, не надо!

— Почему не надо? Вы что-то вспомнили?

— Да. Я припомнил. Там, кажется, был еще один человек.!

— Который забежал в подъезд?

— Да, забежал. Кажется.

— Так кажется или забежал?

— Забежал.

— Он стрелял?

— Да, он вроде бы стрелял.

— Вы не уверены?

— Все случилось так неожиданно. Стрельба и вообще. Я не могу ручаться, что он тоже стрелял.

— Вы видели его после? После того, как все закончилось?

— Да, его несли на носилках.

— Почему вы солгали мне тогда на следствии? И теперь тоже?

— Нас просили.

— Кто?

— Я не могу сказать, кто. Но просили.

— Может, вас подозреваемый запугивал? Запугивал?

— Нет.

— Тогда кто? Дача заведомо ложных показаний...

— Директор нашего охранного предприятия.

— Он-то зачем?!

— Не знаю...

— Вы ввели в заблуждение следствие. Что можно классифицировать как... по статье... от двух до... общего режима, — предупредил Старков директора охранного предприятия.

— Не пугай. Я пуганый. Я двадцать лет в органах протрубил. И таких, как ты...

— Но тут дело особое.

— В милиции все дела особые. И у меня, когда я там трубил, были особые. Сплошь особые!

— Дело идет об убийствах.

— Понимаю, что не о воровстве марок.

— И все-таки вы не понимаете. Масштабов не понимаете. Того, кто все это учинил. Он на Агрономической... Потом на Северной... Снова на Северной. О чем вы знаете... В поселке Федоровка...

— Сколько?!

— Четырнадцать! Причем нескольких голыми руками. Так что я не преувеличиваю, когда говорю, что это дело особое.

— За что... За что он их?

— Федоровских? За улицу Северную. Где они его видели, — не моргнув глазом, соврал Старков.

— При чем здесь улица...

— При том, что он чистит свидетелей. Всех без разбора. Пока других. Но скоро доберется до вас.

— Не бери меня на понт!

— Какие понты? Я излагаю материалы уголовного дела. Которое находится под надзором министра и которым сейчас занимается целая толпа важняков. Если у вас есть связи, вы можете легко проверить.

— Проверю.

— Если успеете.

— Он что, такой страшный?

— Страшный, — совершенно серьезно ответил Старков. — Сейчас отрабатывается еще один эпизод. Где он убил еще четырех человек. Бойцов спецназа ГРУ.

Директор охранной фирмы приподнял брови. ГРУ — это было серьезно. Очень серьезно.

— Следствие вышло на его след?

— Нет. Потому что он не оставляет в живых свидетелей. Которые не дают на него показаний.

— Я все равно ничего не скажу, — уже гораздо менее уверенно сказал директор.

— Тогда завтра утром я вызову вас повесткой и допрошу по всей форме. А потом еще раз вызову. И буду вызывать до тех пор, пока о вашей особой ценности для следствия не узнает весь город. В том числе он.

— Это запрещенный прием.

— В нашем деле нет запрещенных приемов.

— Вы сможете держать меня в курсе событий? Если я...

— В части, которая касается лично вас.

— Хорошо. Я скажу. Но конфиденциально. И откажусь от того, что сказал, если меня спросит об этом кто-нибудь третий.

— Я согласен.

— Изменить показания меня попросили работники госбезопасности. Они попросили меня. Я — своих работников. В этом деле был какой-то их интерес. Какой — я не знаю. Больше я ничего не скажу.

— Какого уровня были эти люди?

— Генеральского уровня. Так что я рекомендую тебе не копать слишком глубоко. Судя по всему, подозреваемый был их человек. Тем более что ты сказал, что он замочил четырех грушников. Похоже, Безопасность схлестнулась с военной разведкой. А это такая драка, в которую лучше не соваться. Ни мне. Ни тебе...

Так вот куда привел тот, неизвестный, вычеркнутый из всех протоколов, покойник! В Безопасность на генеральском уровне привел! Нет, в такую драку, точно, лучше не соваться. По крайней мере, одному.

Следователь Старков обратился к начальнику следственной группы, в которой был самой мелкой сошкой.

— Я, кажется, знаю, где надо искать Иванова.

— Знаете?

— Знаю!

— Где?

— В настоящее время гражданин Иванов может находиться вблизи гражданина Королькова, известного в криминальной среде под кличкой Папа.

— В каком смысле вблизи? У них что, общее дело?

— В некотором роде. Он отстреливает подручных Королькова.

— Откуда получена информация?

— Из оперативных источников.

— Вы проверили ее по сводкам происшествий?

— В сводках происшествий ничего нет.

— Как так?

— Я предполагаю, что между преступными группировками идет война и они не желают вмешательства в свои дела посторонних лиц. В первую очередь милиции. Они лечат раненых у своих врачей и прячут трупы.

— Спасибо за информацию. У вас все?

— Нет. У меня есть еще информация, касающаяся гражданина Иванова. Я не исключаю, что подозреваемый Иванов имеет прямое отношение к госбезопасности.

— С чего вы взяли?

— Во-первых, подготовка. Профессиональная подготовка, продемонстрированная на Агрономической, Северной и в поселке Федоровка.

Во-вторых, существует вероятность причастности подозреваемого Иванова к убийству четырех бойцов спецназа, которое расследует военная прокуратура. И по которому я провел частное расследование. Данное убийство подтверждает его высочайшую квалификацию.

В-третьих, я нашел один, потерянный следствием труп. Который был вместе с Ивановым. И был убит на крыше.

— Почему мне об этом ничего не известно? Главное об этом, имеющем непосредственное отношение к делу, трупе неизвестно?

— Потому что неустановленные следствием люди изъяли его тело из морга. И изъяли из протоколов и памяти свидетелей. Что доказывает подтасовку фактов в процессе проведения предварительного следствия.

— Почему вы считаете, что это сделала Безопасность?

— Имею веские основания.

— Это не доказательство.

— Я думаю, можно добыть и доказательства.

— Каким образом?

— Допросив всех, кто имел к этому делу хоть какое-нибудь отношение. Всех! Вплоть до тех, кого просили поднести носилки с ранеными. Если прочесать мелко, то, я уверен, найдутся люди, которые знают то, чего не знает следствие.

— А почему вы раньше их не нашли?

— Потому что цели такой не ставили. Все было и так очевидно! Были потерпевшие, был убийца. Откуда нам было знать, что свидетели дают нам искаженную информацию? Одни потому что предупреждены и боятся, другие потому, что не желают знаться с ментами. А главное, нам не давали нормально работать. Нас гнали, требуя результатов. Что вы, не знаете, как это делается?

— Это все?

— Нет. Надо проверить всех, кто имел доступ к следственным материалам. И мог изменять их в требуемую сторону. В первую очередь начальника горотдела.

— Почему именно его?

— Потому что только он мог зачистить информацию в полном объеме.

— Хорошо. Мы побеседуем со свидетелями.

— И с начальником горотдела!

— И с начальником горотдела.

Через несколько дней подозрения следователя Старкова получили подтверждение. Нашлись люди, которые несли труп на носилках. Которые передавали его неизвестным из морга. Потому что выполнили приказ начальника горотдела, сказавшего им, что этот труп прихватили ошибочно. Что он принадлежит Безопасности и никакого отношения к делу не имеет.

С вновь полученными показаниями важняки наехали на начальника горотдела.

— На основании чего вы распорядились изъять из морга труп потерпевшего, привезенного с места преступления на улице Северная?

— Я не распоряжался.

— У нас есть свидетельские показания...

— Ах, вы вот про что? Но это был не наш труп. Его совершенно случайно перепутали с нашими трупами в морге, и когда меня попросили, я разобрался и распорядился.

— Он не мог быть перепутан в морге. Тело потерпевшего было обнаружено на месте происшествия. Вот свидетельские показания людей, которые видели его... Несли его... Везли его... Передавали в морг... Чем вы руководствовались, пытаясь влиять на результаты следствия?

— Меня просили.

— Кто?

— Люди, которым я не мог отказать.

— Кто?

— Я бы не хотел называть их.

— Если вы не назовете людей, которые склоняли вас к противоправным действиям, мы будем считать, что инициатором их были вы. В этом случае вы рискуете уже не только должностью и погонами.

— Мне звонили из Безопасности. И просили вернуть им труп их работника.

— Кто конкретно звонил?

— Я не помню.

— В таком случае...

— Генерал Трофимов. Он так представился.

— Почему вы согласились ему помочь?

— Потому что он... Потому что я растерялся. И согласился...

Теперь, после показаний начальника горотдела, причастность Иванова к органам безопасности стала очевидна. И стал понятен его профессионализм в стрельбе и рукопашном бою.

Вновь выясненные обстоятельства вывели дело на совершенно иной уровень. И вывели за рамки компетенции Управления внутренних дел. В деле оказались задействованы работники Государственной Безопасности, следственные мероприятия по которым милиция вести не имела права. С Безопасностью могла разбираться только Безопасность. Или надзирающие за ней вышестоящие органы.

Начальник следственной бригады приостановил следствие и вышел на доклад к министру...

Глава 46

— ...Все вышеперечисленное позволяет сделать вывод, что гражданин Иванов Иван Иванович, подозреваемый в совершении особо опасных преступлений, в том числе убийств пяти человек на улице Агрономическая, пяти человек на улице Северная и четырнадцати в поселке Федоровка, является бывшим или настоящим работником Государственной Безопасности. Что косвенно подтверждается еще тремя трупами высокопоставленных работников ГРУ, убитых ранее из пистолета, фигурировавшего в эпизоде на Северной, и еще четырьмя трупами бойцов спецназа Министерства обороны по последнему эпизоду...

— Какие бойцы? Вы мне ничего не докладывали по данному происшествию, — прервал министра внутренних дел Высокий Начальник. — Почему не докладывали?

— Это самая свежая информациия. Поэтому я не успел... Хотя собирался буквально сегодня...

— Что это за бойцы?

— Бойцы частей специального назначения Министерства обороны, — повторил министр.

— И все?

— К сожалению, другой информацией следствие не располагает по причине режимности частей спецназа. Согласно приказу министра обороны все следственные действия по частям особого назначения имеет право вести только военная прокуратура.

Высокий Начальник сделал пометку в блокноте.

— Почему вы увязываете гибель бойцов с Ивановым?

— На месте преступления были обнаружены отпечатки пальцев Иванова. Кроме того, есть два свидетеля, опознавшие Иванова и утверждающие, что преступление совершил он. А главное, есть уже знакомый нам почерк. Убийство четырех бойцов спецназа идентично убийству пяти потерпевших в поселке Федоровка.

— В каком смысле?

— И там и там использовались одинаковые, направленные в одни и те же части тела удары. Это удары одного и того же человека. Провести более подробные сравнительные экспертизы мы не имеем возможности, так как дело ведет военная прокуратура.

— Откуда тогда вы узнали эти сведения? Министр внутренних дел на мгновение запнулся. Сказать, что принадлежность Иванова к органам Безопасности установила следственная бригада, работающая под его, министра, патронажем, значило взять на себя ответственность за брошенный в сторону могущественной спецслужбы камень. Который еще неизвестно, как обернется.

Сослаться на то, что следствие раскопало данную информацию вопреки его, министра, воле, значит, подставить себя. Ничего не сказать — надо было раньше. Остается жертвовать пешкой. Чтобы сохранить ферзя.

— Следователь особой следственной бригады Старков провел частное расследование, в ходе которого установил данные факты, — сдал министр своего работника.

— В каком смысле частное?

— В смысле, что по своей инициативе и в свободное от работы время. Что, конечно, не должно поощряться руководством и за что он получит, то есть уже получил строгий выговор с занесением...

— Вы вышли на след этого Иванова?

— Нет. То есть да. Существует подозрение, что в настоящий момент он отстреливает членов преступной группировки известного рецидивиста Королькова по кличке Папа. Он же Король, Бугор и прочее.

— Снова трупы?

— Скорее всего да.

— Что значит «скорее всего»?

— Они прячут своих раненых и убитых. Но мы приложим максимум усилий...

— У вас все?

— Нет. Я хотел еще доложить но делу сексуальных маньяков в Кировской и Пензенской областях и...

— Не надо маньяков. Маньяков оставим на потом. На сегодня мне вашего Иванова хватит. Вы свободны. Идите, Александр Федорович.

Министр встал и, мягко ступая по ковру, вышел в приемную.

Ну и слава Богу. Слава Богу, что он доложил. А Высокий Начальник выслушал. Теперь он, министр, чист как стеклышко. Теперь он ни за что не отвечает. Скажет Высокий продолжать следствие — он прикажет важнякам продолжать. Промолчит, дело повиснет. Но уже не по вине министра внутренних дел. Уже по вине Высокого...

«Убийца Иванов, убийца Иванов, убийца Иванов... — механически повторял про себя Высокий Начальник доложенную ему министром фамилию. — Убийца...»

Что это за Иванов такой, который поубивал кучу народа, в том числе бойцов спецназа? Которые тоже не дети...

И почему этот Иванов засел у него в голове? Еще с того, первого доклада? Почему? Почему он заставляет периодически вспоминать о себе?

Потому что убийца?

Вряд ли. Убийц много. На столы членов правительства каждый день поступают сводки происшествий и преступлений. В том числе и таких преступлений. В том числе и гораздо более жестоких преступлений. От которых душа леденеет. Потому что там матери убивают детей, дети — матерей и отцов, отцы — целые семейства. А маньяки — чуть не целые деревни.

В этом случае мужик убил нескольких мужиков. Во время вооруженной стычки. Или, говоря современным языком, разборки.

В сравнении с похождениями маньяков-психопатов почти рядовое преступление.

Почему же его тогда заинтересовал Иванов? А не, к примеру, убийца-людоед или двенадцатилетний киллер, убивший семью своего одноклассника?

Чем заинтересовал?

Пожалуй, почерком убийств. Удивительной своей способностью выходить победителем из схватки со многими вооруженными противниками. Умением стрелять и попадать из любого положения. И убивать руками, если нет оружия.

Короче — своим выдающимся профессионализмом. Которому, как верно заметил министр, можно научиться только в спецчастях Безопасности или ГРУ.

Безопасности. Или ГРУ.

ГРУ — вряд ли. Потому что свои своих не мочат. По крайней мере в таких количествах. А там три трупа грушников несколько лет назад и четыре теперь. Причем теперь — рядовой состав, который, если предположить, что идет чистка, трогают редко.

Значит, получается — Безопасность!

Что подтверждается показаниями бывшего начальника горотдела милиции, который утверждает, что ему приказал выдать труп и вытереть все упоминания о нем из дела генерал Безопасности. Генерал Трофимов. Хотя, конечно, документы по телефону он не показывал. И мог назвать любую, первую пришедшую на ум фамилию...

Высокий Начальник набрал на «кремлевской вертушке» прямой телефон главы службы Безопасности.

— Это я, — сказал он.

Кто — было и так понятно. По «вертушке» много людей не звонят, так что их голоса были хорошо узнаваемы. Владельцами точно таких же «вертушек».

— Мне нужны список работников твоего ведомства в звании подполковника и выше.

— Зачем?

— Ну, например, для составления наградных списков.

— Наше ведомство нынче не популярно. Его не награждают.

— Тогда для подсчета старших офицеров во всех, в том числе твоем, ведомствах.

— Будете сокращать?

— Пока только подсчитывать.

— Когда нужно представить списки?

— Вообще-то не к спеху. Ну например... завтра.

Списки были доставлены послезавтра. Раз не к спеху. Министр Безопасности демонстрировал норов. Давно демонстрировал.

Списки были длинные. Не такие, как были бы лет десять назад, но все равно страницах на десяти. Трофимов был в конце пятой.

«Генерал Трофимов Степан Степанович. Начальник второго спецотдела Первого Главного управления Федеральной службы безопасности», — прочитал интересующую его строку Высокий Начальник.

Генерал Трофимов!

Значит, получается, что есть такой генерал! Получается, что начальник горотдела не врал. И то, похищенное из морга, тело действительно принадлежало Безопасности.

А самое главное получается, что серийный убийца Иванов тоже из того ведомства. Потому что спецподготовка, убийство конкурентов из ГРУ, а самое главное, похищение его напарника из морга и вымарывание упоминания о нем из всех протоколов. Между прочим, по прямому указанию должностного лица из руководства Службы безопасности.

Самое главное — генерал Трофимов.

За которым стоит или может стоять глава всей Государственной безопасности!

Высокий Начальник набрал номер на мобильном телефоне.

— Здоров, Петро. Надо бы встретиться. Зачем? Затем, что мне одна интересная мысль пришла в голову. Нет. Бери выше. Насчет нашего общего конкурента. Ну ты сам понимаешь, какого. Которое и тебе, и мне, и всем нашим поперек горла встало. А теперь, возможно, выскочит...

Глава 47

Бизнесмен Юрий Антонович вновь пытался разобраться со своими запутанными партийными делами.

— Где партия?

— Какая партия?

— Та, за которую мы предоплатой отвалили пол-"лимона" «зелени».

— Мы за много чего отваливали пол-"лимона"...

— Не изображай умника! Прокладки где?

— Какие? За последний месяц мы проплачивали прокладки сантехнические резиновые одно-, трехдюймовые, прокладки женские крылатые тоже разных размеров, автомобильные прокладки, прокладки для муфтовых соединений! трубопроводов атомных подводных лодок...

— Они что, все по одной цене шли? Крылатые и трехдюймовые?

— Плюс-минус сотня тысяч.

— Ты мне кончай финтить. Для меня это сейчас самое важное дело. Ты понимаешь, что будет, если ты ту партию не найдешь или, не дай Бог, с другой перепутаешь? Из-за твоих плюс-минус. Ты представляешь, что подумают подводники, если не приведи Господь... На какой трубопровод они их, интересно знать, будут присобачивать? И какой они нам счет выставят за подобную пересортицу? Или того хуже...

Зазвонил телефон. И Юрий Антонович, на секунду прервав разговор, поднял трубку.

— Ты погоди, не уходи. Я тебе еще не все сказал про те прокладки. Слушаю.

— Юра, это я. Сева. У меня есть информация. По тому человеку, о котором ты нас предупреждал.

Своих друзей Юрий Антонович предупреждал только по одному человеку. По тому, который перехватил у идейных коммунистов дискету и прикончил бойцов Петра Семеновича и еще без счету народу.

Предупреждал про Иванова.

— Все, иди, — показал Юрий Антонович своему, потерявшему партию прокладок сотруднику на дверь.

— Но как же прокладки? И подводники...

— Пошел ты со своими прокладками! Туда же, куда прокладки! — свирепо заорал Юрий Антонович. И тут же обратился к телефону: — Кто он? Если в общих чертах?

— Если в общих чертах, то он очень непростой парень.

Остальное не по телефону.

— Когда и где?

— Я буду у тебя вечером.

— Вечером слишком поздно. Лучше приезжай сейчас.

— Сейчас?

— Да, именно сейчас. Я высылаю машину.

— У меня своя есть.

— Тогда просто жду...

Через час в кабинете Юрия Антоновича сидел генеральный директор одной известной в стране корпорации.

— Кто он? Говори!

— По всей видимости, работник Государственной безопасности.

— Откуда информация?

— Из верхов.

— Из каких верхов?

— Из самых верхов. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я сдал тебе свой источник?

— Я хочу быть уверенным в качестве информации.

— За качество можешь не беспокоиться. В основе информации доклад министра внутренних дел.

— Кому?

— Тому, кому положено.

— Значит, источник либо тот, кто докладывал, либо тот, кому докладывали.

— Либо кто-нибудь третий, кто сидел под столом.

— Ладно, будем считать, что в серьезности источника ты меня убедил. Теперь скажи подробности.

— Подробностей немного. Во время перестрелки на улице Северной Иванов был вместе с неизвестным, тело которого Безопасность впоследствии выкрала из морга. Кроме того, по настоянию генерала Трофимова из дела были вымараны все упоминания о погибшем. Что позволяет предположить, что он и бывший с ним Иванов имеют отношение к органам.

— Других доказательств нет?

— Прямых нет.

— А косвенные?

— Его профессиональное умение убивать.

— Это я уже знаю. Что еще?

— В настоящий момент он занимается тем, что стреляет приближенных криминального авторитета Королькова по кличке Папа.

— Прямо сейчас стреляет?

— В данную минуту не знаю. Но до того стрелял очень активно.

— Почему?

— Говорят, они что-то не поделили.

— Ты знаешь его местонахождение?

— Нет. Но могу попробовать узнать.

— Погоди-ка...

Юрий Антонович вызвал начальника охраны.

— Вам знакома такая фамилия — Корольков?

— Нет.

— А кличка Папа?

— Я не совсем?..

— Ну или еще Король?

— Ах Папа! Конечно, знакома. Он один из видных криминальных авторитетов. Он контролирует...

— Вы знаете его адрес?

— Я знаю его «шестерок». И значит, могу узнать адрес.

— Тогда немедленно пошлите туда своих людей. Много людей.

— Зачем много?

— Затем, чтобы они с него глаз не спускали.

— Для этого не надо много людей. Для этого достаточно нескольких специалистов.

— Ну, значит, пошлите столько, сколько посчитаете нужным.

— Для чего организуется слежка?

— Для того, чтобы не упустить гражданина Иванова Ивана Ивановича.

— Он там должен появиться?

— Хочется надеяться.

— Зачем?

— Чтобы прикончить кого-нибудь из людей Папы.

— С какой целью?

— Это ты его спроси. Если найдешь.

— Кто он, этот Иванов?

— Киллер. Наделавший дел на Агрономической, Северной и в поселке Федоровка.

— В поселке Федоровка замочили больше десятка людей Короля.

— Иванов и замочил.

— Один?!

— Один. По крайней мере, так считает следствие.

— Я сомневаюсь...

— Прежде чем сомневаться, изучите материалы дела. И постарайтесь проверить их по своим каналам.

— Что делать, если я обнаружу гражданина Иванова?

— Если вы его обнаружите, вы его убьете.

— Но...

— Давайте без «но». Я вам плачу деньги, чтобы вы решали мои проблемы. На сегодняшний день Иванов главная моя проблема. Если вы не хотите мне помочь, вы будете уволены с сегодняшнего числа.

— Но за это...

— А вы не попадайтесь. А если попадетесь, переведите стрелки на исполнителя. Или мне вас надо учить?

— Мне понадобятся дополнительные средства.

— Для чего?

— Для оплаты работы исполнителей.

— Это понятно.

— И для съема квартир.

— Квартиры-то зачем?

— Квартир, расположенных вблизи дома Королькова...

В дверь квартиры, расположенной вблизи дома Королькова, позвонили.

— Кто это-й? — спросила бабушка.

— Из жэка это.

— Из жека-й?

— Открывайте, бабушка. Мы вам пришли кран заменить.

— Зачем кран-то? Кран-то не текеть.

— Совсем не течет?

— Совсем не текеть-то. Уж почитай три года-й.

— Ну вот. А теперь будет течь. Открывайте, бабушка. А то у нас наряд.

Бабушка открыла.

На пороге стояли двухметрового роста слесаря-сантехники. В новых, ослепительно синего цвета импортных спецовках.

— Где у вас кран, бабушка?

— Кран-то? На кухне кран-то. Слесаря прошли на кухню.

— Где?

— Да вон он-то.

Кран был завален три года не мытой посудой.

— Вот что, бабушка, — сказал главный слесарь. — Тут работы на неделю будет.

— Ой!

— Ой не ой, а только придется стену здесь и здесь долбить. И трубу новую вот отсюда сюда вести.

— Ой-ей!

— В общем, бабушка, надо будет отсюда съехать.

— Куда же я, мил человек, съеду-то?

— А это, бабушка, не беспокойтесь. Наш жэк для вас номер в гостинице «Центральная» снял.

— Ой!

— Так что вы спускайтесь. Вас там машина ждет, такая большая, черная. Она вас куда надо доставит.

— Ой, миленькие. Как же я...

— Ножками, бабушка, ножками.

— Да-к у меня тут одежда, вещи разные.

— Григорьев!

— Я!

— Собери бабушке вещи. Да смотри не раздави чего по неосторожности.

— Есть.

— Сейчас, бабушка, он вам все упакует, и вы поедете в свой номер-"люкс".

— А как же я? А чего мне?.. Хоть бы крупы-то взять. У меня пшенки два кило. И баранки. Как мне без баранок, ежели, вы говорите, «люкс». Там, поди, плитки-то нет, чтобы готовить.

— О баранках, бабушка, можете не беспокоиться. Вас в ресторане кормить будут.

— В ресторации? Меня?

— Идите, бабушка, идите. Нам кран ремонтировать пора...

Итого — еще одна квартира с видом на дом Королькова по кличке Папа. С очень удобным видом. Особенно если смотреть сквозь оптический прицел снайперской винтовки...

Глава 48

— Тогда начнем. Помаленьку, — предложил авторитет по кличке Саша Питерский.

И сел.

После того сели все. И сел Папа. Как равный среди равных. Потому что был такой же авторитет, как все прочие.

Пригласившие его на разговор.

— О чем будет толк? — спросил Папа. Как человек, ради которого собрали столь представительное толковище.

— Пусть банкует Гнутый, — высказались все. — Он заварил это дело. Ему и слово держать.

— Хорошо. Я скажу, — поднялся авторитет по кличке Гнутый. — Я скажу от себя. Но я скажу за всех!

Все согласно кивнули головами, делегируя Гнутому представительские полномочия.

— Мы пригласили тебя, Король, потому что у нас к тебе дело. У всех нас к тебе одному. Потому что это дело, которое нужно всем.

Все снова кивнули.

— О чем толк! Разве я когда-нибудь отказывал вам в том, что мог для вас сделать? Разве кто-нибудь может сказать, что я не помог ему в беде, где бы он ни находился — на свободе или у ментов за пазухой?

— Нет. Мы не можем сказать, — ответили авторитеты.

— Я всегда делал то, что мог делать и о чем меня просили, — повторил Папа.

— Но это особое дело.

— Вы все всё за меня знаете! Я не боюсь никаких дел. Если они не против нашего с вами закона.

— Наше дело за закон, — успокоил Гнутый.

— Тогда говорите.

— Нам надо завалить барина. Всем надо. Папа посмотрел по сторонам. Все снова кивнули.

— Я знаю этого барина?

— Ты знаешь этого барина. Этого барина знают все. Он сидит на городе. В Большом доме. В большом кабинете.

— В самом большом кабинете?

— Нет. В том, что поменьше. Но он все равно барин.

— Зачем вы его хотите валить?

— Он сделал много зла. Нам всем. Он давит наших братанов. Он открыл зеленый семафор чеченам. Чеченам не нужен мир. Чечены хотят войну. Мы не хотим войну. И не хотим чеченов. Нам надо убрать барина.

— Он высоко сидит.

— Он очень высоко сидит. Он так высоко сидит, что нам до него не достать.

— Но если не можете достать вы, как достану я?

— Ты можешь достать. Мы знаем. И потому просим тебя. Все.

— Я никогда не отказывал вам в просьбах. Вы знаете. Но я не отказывал в просьбах, которые мог сделать. Эту просьбу я не могу сделать.

— Можешь.

— Как?

— Мы знаем, что у тебя есть мочила. Который может достать высоко. Так высоко, как сидит Хозяин. Потому что он клевый мочила!

— У меня нет мочилы.

— Мы знаем, есть! Мы знаем за мочилу через твоих людей.

— Этот мочила не мой мочила. Этот мочила мочил меня.

— Мы знаем за мочиловку. Но мы знаем, что ты подбивал к нему клинья.

— Я подбивал к нему клинья, но он не мой. Он не согласится.

— Согласится, если ты попросишь. Ты попросишь?

— Я могу попросить, но я уверен в ответе.

— А ты попросишь очень хорошо. И тогда он тебе не откажет.

— Вы что, наезжаете на меня?

— О чем ты? Ты же знаешь наши законы. Мы равны перед тобой. А ты перед нами. Мы не можем наезжать на равного нам. Мы только просим. И уверены, что ты не откажешь. Потому что свалить барина — это сделать хорошо всем. Барин продался чеченам. Чечены хотят войну. Война не нужна никому.

— За такого барина пойдет большой шухер. За такого барина менты сделают облаву.

— Тебе не надо бояться за облаву. За облаву пусть боится мочила.

— Я могу подумать?

— Ты можешь подумать. Но только здесь.

«Подумать здесь» означало многое. Означало, что в случае отказа Папу могли сделать кудлатым. И могли осудить. Не выходя из этого помещения. Слишком многие авторитеты имели на него виды, чтобы теперь не использовать его отказ против него. Отказ от общей просьбы — это почти приговор.

Папу очень ловко загнали в угол, заманив на сходку. Собранную персонально для него. Если он скажет нет — его кончат. Если выполнит требование — они его руками уберут барина, за которого он получит вышку. Потому что за барина мотают больше чем за мента. В любом случае они сорвут банк.

Папа внимательно осмотрел присутствующих авторитетов.

Знать бы, кто из них обижник, затеявший дело, а кто просто зритель. Обязательно знать! Чтобы поквитаться, когда представится возможность. А пока...

— Хорошо. Я скажу мочиле за барина. Потому что ваша просьба для меня закон. И кончим на этом.

Но авторитеты молчали. И молча и выжидающе смотрели на Папу.

— Я сделаю барина, — повторил Папа. И после очень долгой паузы добавил: — Век воли не видать!

Все разом задвигались, заговорили.

Слова клятвы были сказаны. Теперь ходу назад Папе не было. Потому что за нарушение воровской клятвы сход знал только одно наказание — смерть.

Впрочем, что так, что эдак, все одно — смерть. Только если отказаться, то здесь и сразу. А если согласиться, то возможно...

Глава 49

— Я очень рад с вами быть знаком, — сообщил референт второго помощника атташе по культуре Иванову и стоящему рядом с ним генштабисту. — Моя великая страна Соединенные Штаты Америки будет очень сильно благодарить вас за ваше сотрудничество.

— Когда благодарить? — задал заученный вопрос Иван Иванович.

— Очень, очень скоро благодарить. А сейчас я вам хочу дать инструкции и очень радостно сообщить, что на вас в Нью-Йорк-Сити-банке открыты именные счета, на которые положены первые взносы.

— Сколько? — спросил Иванов.

— Но! У нас, у американцев, нельзя спрашивать, сколько ты имеешь денег. Это, как бы сказать по-русски, — некультурный вопрос. Мы обязательно сообщим ваши деньги персонально каждый из вас. Для чего дадим вам два телефона. Для вас. И для вас. Теперь мы больше не будем видеться так, чтобы вместе. Только каждый сам. Надеюсь, вы правильно понимаете, что это из-за заботы о вас.

— А гражданство? — поинтересовался Иван Иванович. — Вы за него, — кивнул на генштабиста, — обещали гражданство. Я его привел.

— О ее, ее. Гражданство будет.

— После дождичка в четверг?

— Но. В четверг очень рано. Может быть, месяц, другой. Гражданство — это очень трудный вопрос. Все хотят гражданство моя страна! Все стоят, как это говорят вы, большая очередь. Но мы все сделаем, чтобы для вас сделали быстрее.

— По блату? — удивился Иван Иванович.

— Что есть по блату?

— Когда в обход очереди.

— Ее! По блату, — радостно повторил американец. — Правительство Америка всегда держит свой обещания.

— Ну тогда все, что ли? — спросил Иван Иванович.

— Да, вы может пошел, а вы я прошу остаться, — повернулся американец к генштабисту и широко улыбнулся.

— Но мы вместе пришли! — возмутился Иванов.

— Ее. Но мне надо сказать мало слов с глаз в глаз...

Майор Проскурин сжал пальцы в кулак. Что должно было обозначать радость. И должно было обозначать победу. Все-таки не зря... Все-таки Иванов сделал свое дело, подведя к Дяде Сэму агента Госбезопасности. Подведя генштабиста. Теперь у Безопасности появился очень серьезный канал для прокачки дезинформации самого высокого уровня.

Иванов сделал свое дело. Самое главное дело. И самое последнее дело. Потому что больше ему встречаться с Дядей Сэмом нельзя. И так игра шла на грани фола. Мавр сделал свое дело, мавра можно...

Иван Иванович уходил от места встречи, знать не зная, что это его последняя встреча. Вернее, если бы ему сказали, что это последняя встреча, он бы сильно обрадовался. Потому как вряд ли бы ему сказали, почему это последняя встреча.

— Каким образом будем решать дело? — спросил генерал Трофимов.

— Обычным образом. Отвезем на объект «Дача», в тир, и инсценируем перестрелку. В результате которой Иванов погибнет. Потом отвезем тело куда-нибудь в лесопосадки и зароем. Когда его найдут, следствие посчитает, что Иванова достали люди Королькова. Или еще кто-нибудь, чьи интересы он задел.

— А может, лучше без следов? Например, кремировать.

— Без следов опасно. Пока Иванов жив, его будут искать. И могут отследить наши, в этом деле, интересы. А если следователи найдут труп Иванова, то дело закроют. По крайней мере, в отношении него закроют. Мертвые преступники Фемиду не интересуют.

— Когда?

— Я думаю, дня через три-четыре.

— Хорошо. Согласен.

Участь Иванова была предрешена.

— Вы поедете на один наш закрытый объект, — информировал его майор Проскурин.

— Зачем?

— Затем что здесь вам оставаться опасно. Вас ищет следственная бригада МВД. Мы укроем вас там, куда они проникнуть не могут. Потому что не имеют права. А когда все утихнет, вернем обратно.

— А сколько я буду... Буду прятаться?

— Уже недолго. Я думаю теперь, после того как вы помогли нам выйти на контакт с Дядей Сэмом, мы сможем вас реабилитировать в глазах МВД. И тогда вы вернетесь к себе домой и к себе на работу.

Иван Иванович благодарно взглянул в глаза майора.

— Спасибо вам. Большое спасибо. Я так... Я так хочу вернуться. Я так устал...

— Я вас понимаю, Иван Иванович. Потерпите. Осталось совсем немного. Совсем чуть-чуть. Может быть, всего несколько дней...

Через три дня майор Проскурин приехал на объект «Дача». Который менее всего напоминал дачу. Скорее хорошо охраняемый военный объект.

— Здравия желаем, товарищ майор. Предъявите ваш пропуск, товарищ майор.

— Ты же меня как облупленного знаешь!

— Все равно, товарищ майор. Порядок такой.

— Ну тогда смотри. Раз порядок.

И еще раз пропуск, теперь уже во внутреннем периметре «Дачи».

— Здравствуйте, Иван Иванович. Как живете?

— Вы знаете, хорошо. Тут тихо и лес. Как в санатории.

— Значит, отдохнули?

— Да.

— Тогда нам надо будет вернуться к тренировкам.

— Для чего?

— Чтобы вы жирком не поросли. Вам, Иван Иванович, надо быть в форме.

— Вы же сказали, что все! Что мне больше не надо...

— Вообще-то не надо. Но мало ли что. Приобретенные навыки следует поддерживать. Систематическими тренировками. Так что вы пока отдыхайте, а после обеда милости прошу в тир.

Удрученный Иван Иванович вышел из кабинета.

— Дроздова ко мне, — распорядился майор Проскурин.

— Товарищ майор...

— Проходи. Все готово?

— Так точно. Все.

— Место определили?

— В пятидесяти километрах по Восточному шоссе. В лесополосе. Там тихо и удобные подъезды.

— Транспорт?

— "Вольво".

— Не засветишься?

— Нет. Марка, вид и цвет соответствуют машине одного из приближенных Королькова. Номера тоже его.

— Оружие?

— Иванов будет использовать пистолет Макарова, который впоследствии будет зарыт на даче того же подручного Королькова. Следствие обнаружит на рукояти отпечатки пальцев Иванова. Что подтвердит версию его гибели во время перестрелки.

— Кто исполнитель?

— Старший лейтенант Кулик.

— Ну тогда иди готовься. Сегодня. Сразу после обеда...

Время до обеда тянулось для разных участников событий по-разному. Подчиненные майора Проскурина выгнали из гаража машину, принесли в тир и поставили за стрелковую стойку несколько ведер воды и лентяйку с заправленной тряпкой. Проверили и зарядили оружие. «ПМ» Иванова — холостыми. Свое — боевыми. Они успевали, но все равно торопились. Времени у них оставалось не так уж много.

Майор Проскурин начал писать на имя генерала Трофимова рапорт по поводу предстоящей операции. Он не спешил. Потому что мог продолжить его после того, как все завершится.

Медленнее всего время шло для Ивана Ивановича. Он лежал на диване, смотрел телевизор и, переваривая сытный обед, блаженно улыбался. Ему было хорошо. Потому что пока ему не надо было ни с кем встречаться.

— Вставайте, Иван Иванович, — предложил вошедший в комнату майор Проскурин.

— А может быть, завтра? — робко попросил Иван Иванович. — А то здесь по телевизору...

— Нет. Именно сегодня. Именно сейчас.

— Мне переодеваться?

— Да. В уличную одежду.

— Зачем в уличную?

— Затем, что это упражнение будет отрабатываться в уличной одежде.

— А-а...

— Быстрее, Иван Иванович. Быстрее. Не задерживайте людей.

Иван Иванович переоделся и, сильно сожалея, что недосмотрел заинтересовавшую его передачу, шагнул к двери.

Майор Проскурин двинулся за ним, отставая на один шаг.

Майор не то чтобы волновался, но чувствовал себя неуютно, наблюдая за ужимками Иванова, которого через несколько метров и через несколько минут должны были убить. Иванов вздыхал и корчил рожи, демонстрируя свое недовольство тем, что его оторвали от дивана и телевизора. Иванов не знал, что сожалеть надо совсем о другом.

— Направо.

Иванов и майор вошли в тир. В стороне стоял, обаятельно улыбаясь, старший лейтенант Кулик.

— Работаем упражнение 27. Встречный бой. Вот ваш сегодняшний напарник.

— Здрасьте, — поздоровался Иван Иванович.

— Ваше оружие.

Иванов взял протянутую ему заплечную кобуру со всунутым в нее пистолетом Макарова.

— А мы за полчаса успеем? — спросил Иванов. — А то там скоро фильм начнется.

— Успеем, — ответил майор. — На исходные. Старший лейтенант отошел к мишеням. Иванов остался стоять там, где стоял.

— Я готов, — крикнул старший лейтенант.

— Тогда пошли.

Старлей дернулся и остановился. Потому что в кармане майора зазвонил мобильный телефон.

— Ну давайте быстрее! — поторопил его Иван Иванович. — А то кино... А мы тут...

И пошел навстречу своему противнику. Тот тоже сдвинулся с места, потянул руку к кобуре.

— Ты, майор? — спросил генерал Трофимов.

— Я!

— Ты еще не начал?

— Уже. Думаю, через пару секунд доложу.

— Немедленно отмени, — крикнул в трубку генерал. — Немедленно!

Старший лейтенант и Иванов вытянули пистолеты.

— Стоять! — что есть сил заорал майор Проскурин. Всем стоять!

Старлей недоуменно замер. С направленным в голову Иванова «стечкиным».

— Всем отбой! — приказал майор. — Пока отбой, — и быстро вышел из тира. — Что случилось? — спросил он, оставшись один. — Почему отменено исполнение приказа?

— Исполнение не отменено. Исполнение отложено.

— Почему?

— Корольков вышел на контактный телефон. Уже два раза.

— Два раза? Зачем?

— Откуда я знаю. Вряд ли для — того, чтобы перекинуться в буру. Если Корольков звонит два раза на протяжении часа, то, значит, его здорово прижало. Бери Иванова и немедленно приезжай сюда! Немедленно!

— Машину, срочно, — распорядился майор. — Да не эту! Другую. На этой мы не поедем. Пока...

Через час Иванов уже набирал ставший ему хорошо известным номер.

— Что надо? — грубо спросил Иванов. Грубо, потому что не мог оценить благодеяния, совершенного Корольковым по отношению к нему.

— Надо встретиться.

— Когда и где?

— Сейчас. На пустыре возле...

— На пустыре не пойдет.

— Тогда в центральном универмаге. Возле секции женской одежды. Через полчаса.

— Мужской! — сказал губами майор Проскурин.

— Мужской, — повторил Иванов.

— Ладно, мужской.

Через двадцать пять минут в отделе мужской одежды заметно прибавилось посетителей. Такого наплыва покупателей в магазине давно не знали. Вначале пришла в полном составе свадьба, выбирать костюм жениху. Там были пожилые, но крепкие друзья отца, более молодые, но не менее крепкие друзья жениха. И были симпатичные, рассредоточившиеся по отделу девушки. Которые бродили по рядам вешалок и, не обращая внимания на размеры пиджаков и брюк, кричали:

— Вот тут тоже хороший фасон есть. И шли дальше.

Потом прибыли блатного вида юноши. Они тоже разбежались по отделу, смешавшись с друзьями жениха и подругами невесты. Эти одежду почти не смотрели, стояли по двое, по трое, грызли семечки и плевали шелуху на пол.

— Но как вы можете! — возмутились продавцы.

— Цыц, мочалки!

Наконец к переполненной секции с двух разных сторон подошли еще двое посетителей. Корольков по кличке Папа. И Иванов. Известный в криминальных кругах как Мочила.

— Давай отойдем, — сказал Папа, — а то здесь не поговорить.

Собеседники сместились к секции игрушек. После чего часть свадьбы побежала выбирать в подарок невесте большого поролонового тигра. Или мишку.

— Зачем я тебе? — спросил Иванов.

— Рассчитаться. Окончательно рассчитаться.

— Ты хочешь наконец вернуть то, что забрал у меня?

— Хочу. В обмен на услугу.

— Какую?

— По твоему профилю.

— У меня широкий профиль.

— Надо сделать одного барина.

— Барина?

— Ну то есть начальника. Большого начальника.

— Я уже сделал один твой заказ. После чего ты стал прятаться.

— Я свел тебя с импортными.

— Импортные были за заказ. А есть еще долг.

— Ты получишь долг. Весь. Сразу, как только сделаешь барина.

— Я не верю тебе.

— Вот одна из тех вещиц, что находятся у меня, — сказал Папа. И вытащил дискету. — Я отдаю тебе ее. И отдам остальные, если ты сделаешь дело.

— Кто он?

— Я назову тебе его, когда ты согласишься.

— Надо брать, — посоветовал друг жениха, сняв на секунду наушники плейера с ушей.

— Все! Берем этот костюм, — громко, так что услышали во всех соседних секциях, сказал жених. — Берем не задумываясь!

— Я согласен, — согласился Иванов.

— Его фамилия Анисимов.

— Ну и что, что Анисимов?

— Он работает...

Майор Проскурин, сидящий в машине, припаркованной возле служебного входа в универмаг, ахнул. Заказ был на заместителя городского головы. Мало заметного среди прочих. Но гораздо более влиятельного, чем прочие.

— Неужели они? — сам себя спросил майор. И тут же набрал генерала.

— Он заказал Анисимова, — доложил майор.

— Анисимова? Который в администрации...

— Так точно!

— Тогда пусть соглашается. Обязательно соглашается! Надо узнать, кто стоит за заказом. Пусть лучше он. Чем они найдут кого-нибудь другого. Надо, чтобы он согласился!

— Уже.

— Что уже?

— Уже согласился.

Дело Иванова получило новое, совершенно неожиданное продолжение. А его хотели... В тире хотели... Тренировать...

Глава 50

— Ты понимаешь, что просишь? — выговаривал генералу Трофимову его непосредственный начальник.

— Я прошу разрешения на проведение оперативных мероприятий по разработке заказчиков покушения на гражданина Анисимова.

— Во-первых, господина Анисимова! Гос-по-дина! А во-вторых, ты меня не о разработке просишь. О подсудном деле просишь. Потому что если с господином Анисимовым что-нибудь случится, нас с тобой...

— Но если мы откажемся от оперативной проверки полученной информации, то тогда то, чего вы боитесь, случится обязательно. Потому что они найдут других исполнителей. И мы уже не сможем контролировать ситуацию. Нам представилась исключительная возможность упредить противоправные действия и выяснить, кто заинтересован в смерти гра... господина Анисимова.

— Зачем нам лезть в это дело? Достаточно будет информировать его охрану.

— Недостаточно. Вы сами знаете, что подобного уровня покушения предотвратить почти невозможно. Что в девятосто пяти случаях из ста, при заранее планируемом покушении, телохранители бессильны. А мы можем защитить его на сто процентов!

— Хорошо, допустим. Допустим, я согласился. И согласился выйти на свое начальство с твоими предложениями. Но только ты объясни, что конкретно ты предлагаешь?

— Я предлагаю инсценировать покушение. Причем так, чтобы на несколько дней все поверили в его успех. Тогда можно будет отследить заказчиков по изменению в их обычном поведении и реакциях на новую ситуацию. И еще по тем, кто будет убирать нашего исполнителя.

— Почему ты думаешь, что они его будут убирать?

— Потому что при покушениях такого уровня исполнителя обычно зачищают. Мы будем держать нашего исполнителя под контролем и, почти наверняка, сможем арестовать тех, кто будет его чистить. А через них тех, кто их нанимал.

— Я думаю, ты не сможешь вытащить всю цепочку.

— В любом случае, мы гарантированно защитим Анисимова.

— Кто будет играть роль исполнителя?

— Некто Иванов.

— Твой человек?

— Не совсем.

— Что значит не совсем?

— Это случайная фигура, впервые попавшая в поле нашего зрения в связи с делом на Агрономической и отслеживаемая по сегодняшний день.

— Новая твоя самодеятельность?

— Старая. За которую я уже имею два выговора. И благодаря которому мы смогли подобраться к Джону Пирксу.

— А теперь ты его хочешь привязать к покушению?

— Я бы не привязывал. Но Анисимова заказали именно ему.

— Почему ему? Кто он такой, что ему заказывают убийства столь высокопоставленных чиновников?

— Обратившиеся к нему люди считают его профессиональным киллером.

— Почему считают? На каком основании считают?

— Он проходит главным подозреваемым по делам на Агрономической, Северной и в поселке Федоровка.

— Погоди, погоди. По Федоровке ты докладывал, что пришлось помочь в освобождении какого-то агента. Этого?

— Этого.

— Но там же... Там же погибла масса народу! Уж не твои ли это орлы постарались? Если они, то...

— Никак нет. Следствие подозревает в совершении преступления Иванова.

— Иванова? Ой, смотри, генерал, доиграешься. Если я узнаю, что ты приложил к этому делу руки, — покрывать не стану. Выдам прокурору вместе с твоим Ивановым. И вообще, эта твоя самодеятельность вот где мне сидит. Вместо того, чтобы заниматься плановой работой, ты находишь на свою... и на голову тоже приключения. И на мою тоже. Связался, понимаешь, с каким-то уголовником...

— Но благодаря этому «уголовнику» мы узнали о готовящемся покушении и вышли на Пиркса.

— Перестань мне напоминать про Пиркса! Пиркс дело сделанное. В отличие от этого... С которым ни черта не ясно! А ну как твой Иванов пристрелит Анисимова? Что тогда?

— Не пристрелит. Он будет находиться под присмотром моих людей. И у него будут холостые патроны.

— А Анисимов? Как с ним быть?

— С ним мне надо будет встретиться.

— Да ты что! Ты знаешь, кто такой Анисимов? И кто ты!

— И тем не менее мне надо с ним встретиться. Лично.

— Зачем?

— Чтобы он мог вписаться в сценарий покушения.

— А если он откажется?

— Не откажется. Он же понимает, что имеет возможность выявить своих врагов. А это дорогого стоит.

— Ладно, будем считать, что ты меня уговорил. Под твою ответственность.

— Хорошо, под мою.

— Тогда я к начальству.

— Я прошу разрешения пойти вместе с вами, чтобы лично доложить свои соображения...

— Сиди. Эти кабинеты тебе не по чину... Начальник генерала Трофимова вышел, чтобы пойти к своему начальству.

— Разрешите доложить... Покушение на Анисимова... Я подумал, что можно упредить удар, если... Необходимо содействие Анисимова... Уверен. Почти на сто процентов... Виноват. На все сто процентов... Под мою отвественность?.. Так точно. Под мою ответственность!

Несмотря на стопроцентные заверения начальника генерала Трофимова, его начальник решил подстраховаться. Потому что Анисимов входил в высшую номенклатуру государства. За которую, если не дай Бог...

Начальник начальника генерала Трофимова обратился к главе Федеральной службы безопасности.

— Существует вероятность покушения... Есть определенные соображения... Нельзя исключить, что подобными методами мы добьемся того... Но я не могу принять решения самостоятельно, так как разрешение на проведение операции такого уровня выходит за рамки моей компетенции... На мою ответственность?.. Но данную операцию разработали работники Первого Главного... Впрочем, я готов принять на себя руководство, если вышестоящее командование...

Анисимов действительно входил в высшую номенклатуру страны. И принимать по нему решение своей властью не мог даже глава ФСБ. И поэтому он вышел на правительство.

— Наши источники предупреждают о готовящемся покушении на одного видного номенклатурного работника.

— Фамилия?

— Анисимов.

— Городской? Или областной?

— Городской.

— Вы поставили его в известность?

— Пока нет.

— Вы выяснили организаторов?

— Нет.

— Какие меры безопасности вы предприняли?

— Дело в том, что исполнить покушение предложили лицу, находящемуся в разработке и полностью подконтрольному нам. Мы предлагаем использовать эту возможность для выявления заказчиков убийства.

— Каким образом?

— Наш человек соглашается сделать работу и делает работу.

— Прихлопывает Анисимова?

— Нет. Совершает покушение. После чего по реакции окружения Анисимова и по следам чистильщиков, которые будут убирать нашего исполнителя мы сможем установить заказчиков.

— А я должен на все это дать согласие?

— И еще поговорить с Анисимовым.

— Вы думаете, он согласится?

— Если вы его вызовете в свой кабинет, то я уверен, что он согласится...

— Да никогда и ни за что! — возмутился Анисимов. — Я не встану под дуло винтовки, кто бы меня об этом ни просил!

— Но если вы не встанете сейчас под это дуло, вы встанете чуть позже под другое. Заряженное настоящими пулями.

— Почему вы так думаете?

— Потому что я это знаю! Против вас существует заговор. И нашему агенту предложили убить вас. На ваше счастье, нашему агенту, а не кому-нибудь другому. Если покушение не случится теперь, они перенесут его на более поздний срок. И тогда мы ничем уже не сможем вам помочь.

— Хорошо, что я должен делать?

— Вы должны упасть, когда услышите команду, и должны будете подорвать пиротехнический патрон с красителем, который будет спрятан у вас под одеждой.

— Какой пиропатрон?

— Который сымитирует попадание пули в тело.

— Это будет больно?

— Совсем чуть-чуть. Но зато эффект попадания будет очень достоверным. Сработавший пиропатрон прорвет одежду и зальет ее и асфальт кровью.

— Чьей кровью?

— Донорской кровью. Которая будет заключена в пластиковый мешок.

— А-а...

— Затем вам надо будет полежать неподвижно несколько минут и пожить на даче несколько дней. Пока мы выясняем тех, кто был заинтересован в вашей смерти. Ну что? Вы согласны?

— Хорошо. Я попробую. Если, конечно, вы гарантируете мне безопасность...

Ну ты смотри, и этот такой же. И этому надо, чтобы снайперы, группа слежения, группа захвата и пассивная страховка. Похоже, все они одинаковые, все — гражданские...

Глава 51

— Но вы же говорили! Вы обещали!..

— Да, говорил. Обещал. Но так сложились обстоятельства, что на этот раз без вас обойтись нельзя.

— Почему? Почему вы никогда не можете обойтись без меня? Почему чуть что, сразу я? Ну неужели нельзя справиться самим?

«А ведь действительно, в последнее время ни одно дело не обходится без Иванова, — мгновенно удивился про себя майор Проскурин. — Действительно, чуть что, приходится бежать за ним. Ну дела!..»

— Да, мы не можем обойтись без вас. Потому что вы стали очень важной фигурой в нашем с вами совместном деле. И обойтись без вас никак невозможно. Так что собирайтесь, Иван Иванович.

— Опять чемодан носить?

— Нет. Использовать.

— Стрелять?

— Стрелять!

— Кого?

— Мы вам покажем на месте.

— Хорошо.

Иван Иванович уже так привык к своей роли, что готов был убивать кого угодно и когда угодно. Лишь бы его оставили в покое.

Четыре дня Иванова тренировали на развалинах заброшенного военного городка, где были пяти — и девятиэтажные дома, перед которыми были вбиты сотни колышков с натянутыми между ними лентами, изображавшими улицы.

— Вот отсюда подъедет машина. Из этой дверцы выйдет охранник. Потом выйдет человек, в которого надо будет стрелять. Вот его фотография анфас. В профиль. В полный рост.

— А если я его все же не узнаю?

— Тогда стреляйте куда угодно. Или хоть даже не стреляйте; Потому что посторонних людей возле вас не будет.

— Зачем тогда мне туда идти? — задал вполне логичный вопрос Иван Иванович.

Откуда ему было знать, что идет он с единственной целью, привлечь к себе внимание заговорщиков, отслеживающих покушение. Потому что они наверняка пошлют своих людей наблюдать и контролировать развитие событий. И возможно, пошлют тех, кто должен будет проследить Иванова после выстрела, сопроводить его и убрать как единственного свидетеля. По крайней мере, на это очень надеялись генерал Трофимов и майор Проскурин, так как киллеров обычно чистят сразу после совершения преступления или в момент передачи денег.

— Нет, идти вам, Иван Иванович, все-таки придется. И винтовку вытащить, и лечь, и прицелиться тоже придется. Потому что не исключена возможность, что за вами будут наблюдать, и если вы не ляжете и не прицелитесь, то вас раскроют.

— Чего?

— Поймут, что вы не тот, за кого себя выдаете.

— А-а, понятно.

— Тогда давайте снова. Вот отсюда подъезжает машина. Здесь останавливается. Отсюда выходят люди и идут вон туда.

Иван Иванович взбирался по лестнице на крышу девятиэтажки, раскладывал чемоданчик, собирал винтовку, ложился и накрывался легкой, под цвет толя маскнакидкой.

По намеченным лентами улицам подъезжала машина. Останавливалась там, где из брусков и картона был сколочен парадный вход какого-то здания. Из машины выходили несколько человек. Иван Иванович припадал к окуляру оптического прицела и говорил «бах»! На чем тренировка заканчивалась.

Иван Иванович спускался вниз, отдыхал полчаса и снова лез на крышу...

По истечении четвертых суток Ивана Ивановича посадили в машину и провезли по местам будущих боев.

— Машина придет вон оттуда. Вон тот подъезд. Та девятиэтажка, на крыше которой вы будете находиться.

— Один?

— На этот раз один.

— Совсем, совсем один?

— Совсем, совсем. Потому что за вами будут следить.

И любой появившийся возле вас посторонний человек может спугнуть их.

— Кто следить?

— Заказчики.

— Корольков?

— Люди, стоящие за Корольковым.

— Зачем им за мной следить?

— Затем, что вы можете схалтурить. Сбежать. Напиться водки. Привезти на крышу бабу. Или сгоряча пристрелить не того.

— Как не того? Если он сам себя...

— Но они-то этого не знают! Они-то думают, что вы будете стрелять по-настоящему.

— Ах, ну да! Как же я сразу... Но мне все равно страшно. Одному.

— Иван Иванович! То, что нас не будет возле вас, совершенно не значит, что мы вас бросим.

— Точно не бросите?

— Нет! Мы будем страховать вас издалека. Вон там и там залягут наши снайперы... Наблюдатели... Гранатометчики... Пулеметчики... Вертолетчики... Группа быстрого реагирования... Группа очень быстрого реагирования... Сверхбыстрого реагирования... — «Ну когда же все это кончится. Кончится этот... Иванов!»

* * *

— Подберезовик вызывает всех. Доложите готовность.

— Опенок вышел на исходные.

— Подосиновик на месте...

— Груздь готов...

— Волнушка...

До начала операции осталось двадцать секунд. Десять. Пять...

— Подберезовик вызывает Белого.

— Белый слушает.

— Выпускайте Сыроежку.

Сыроежку в лице Ивана Ивановича вытолкнули из машины на улицу.

— Чемоданчик, — сунули ему в руки чемоданчик. — Теперь идите.

Иван Иванович пошел.

— Подберезовик вызывает всех. Сбор грибов начался. Белому, Опенку, Рыжику отслеживать Сыроежку. Подосиновику и Лисичке отсматривать подходы. Как поняли меня?

— Понял вас.

— Понял...

Иван Иванович шел очень медленно, неуверенно и невнимательно, то и дело сталкиваясь со встречными прохожими.

— Сыроежка! — громко сказал в засунутый в ухо микронаушник Подберезовик.

— А-а?! — испуганно встрепенулся Иван Иванович. И замер.

— Вам плохо? — подбежали, спросили сразу несколько прохожих.

— Что?

— Вам плохо? Вы только что вскрикнули. И побледнели.

— Вам хорошо, — подсказал майор Проскурин.

— Мне хорошо.

— Спасибо.

— Спасибо. Прохожие разошлись.

— Сыроежка. Вам надо идти быстрее. Вы можете не успеть.

Иван Иванович прибавил шаг. Дошел до нужного дома. Вошел в подъезд. И вызвал лифт, чтобы подняться на последний этаж.

Раньше, когда он носил чемоданчик, он, добравшись до места, садился на подоконник или на ступени. Теперь ему надо было лезть на крышу.

Лучше было бы, как раньше...

Иван Иванович зашел в лифт и потянулся пальцем к кнопке девятого, этажа.

— Погодите! — закричала от входной двери пожилая женщина с нагруженными продуктами пакетами.

Иван Иванович подождал. И, отодвинувшись, пропустил ее внутрь. Нарушив тем инструкцию. Потому что он должен был подниматься пешком. А если ехать, то только один, чтобы не засвечивать свое лицо.

— Вам какой этаж?

— Девя... — ответила женщина. И осеклась: — ...тый.

— Что случилось, Сыроежка? — тревожно спросил Подберезовик, услышав голос женщины.

— У меня женщина вошла, — ответил Иван Иванович. — Что с ней делать?

Старушка вжалась в стену лифта, испуганно глядя на разговаривающего самого с собой мужчину. Который спрашивал, что с ней делать.

— Успокойте женщину.

— Успокойтесь, женщина, — сказал Иван Иванович. И протянул к ней руку.

— А-а-а! Зачем ты меня преследуешь?! Не приближайся ко мне. Не смей! Бандит! — скороговоркой заорала старушка, нажимая на все кнопки подряд.

— Немедленно выходите из лифта! — распорядился майор. Лифт остановился. Женщина выскочила и, теряя пакеты с продуктами, побежала вверх по лестнице.

Иван Иванович тоже вышел и тоже пошел вверх. К чердаку. Старушка, слыша сзади приближающиеся шаги, задрав к подбородку юбку, прыгала через две ступеньки. Она добежала до своей квартиры, открыла и тут же захлопнула дверь. Бросилась к телефону.

— Алё! Милиция! Он меня преследует!

— Кто? Кого преследует?

— Он. Убийца. Меня.

— Какой убийца?

— Который стреляет. Всех подряд.

— Зачем?

— Откуда я знаю, зачем?! Он нашел меня. Он убьет меня. Потому что я видела, когда он пилил зубы. И уже два раза приходил. Приезжайте скорее. Он сейчас будет ломать дверь.

— Проспитесь, бабушка, — раздраженно сказал диспетчер, — и больше не вздумайте сюда звонить. Если не хотите иметь неприятностей.

— Что там? — спросили диспетчера коллеги.

— Пьяный бред.

Ноль-два в помощи отказало! Что же делать? Что?.. Если он уже!..

Опасливо косясь на дверь, женщина перевернула сумку и трясущимися руками нашла и подняла смятую бумажку, на которой был написан номер и была написана фамилия.

— Мне следователя Старкова.

— Старков слушает.

— Вы давали мне телефон.

— Кому давал?

— Мне давали. На случай чего.

— На какой случай? Кому давал? Объясните нормально... За дверью на лестничной площадке послышались шаги. И еще какой-то звук. Очень напоминающий стук открываемой двери. Правда, не этой двери. Чердачной двери.

— А-а-а! Он убьет меня!

— Кого убьет?

— Меня. Федорову Зинаиду Петровну. А-а-а!

— Какую Петровну?

— Которая живет на Северной. Которой вы сказали, чтобы съехать к родственникам. Чтобы он не нашел. А он нашел! Хотя вы сказали...

— Кто нашел?

— Убийца! Который зубы пилил. А теперь меня по всему городу ищет.

— Так это... Вы... Так он... Назовите ваш адрес!..

— Строительный проспект, 12-46.

— Какой этаж?

— Девятый...

Следователь Старков, на ходу засовывая в пистолет обойму, пистолет в кобуру и надевая пиджак, ссыпался вниз, в дежурку.

— В ружье! — заорал он.

— Кому в ружье?

— Группе захвата.

— Она на выезде.

— Тогда всем в ружье!

— Кому?

— Всем, кто может держать в руках оружие! И у кого есть оружие! Всем в ружье!

— Что случилось?

— Иванов! Иванов нашел свидетельницу. И убивает свидетельницу. Сейчас убивает! Ну я прошу вас, мужики. Это же один шанс из тысячи. Если он сейчас уйдет...

— Всем, кто меня слышит! Всем с оружием собраться возле входа, — передал дежурный по громкоговорящей связи беспрецедентную команду.

По лестнице к входу стали спускаться, накапливаясь в вестибюле, растерянные следователи.

— Что? Что такое?

— Почему объявлена мобилизация?

— Революция, что ли?

— А войска? Войска тоже? Или пока только мы?.. Из оружейки прямо на пол вестибюля сваливали кучей бронежилеты, каски и автоматы.

— Разбирай, ребята.

Происходящее напоминало первый день Великой Отечественной войны. Когда все уставы побоку. Когда ломай замки на оружейках, хватай первое подвернувшееся под руку оружие и в бой!

— Да что случилось-то? Объясните наконец!

— Нами установлено местонахождение Иванова. Который на Агрономической, Северной и в поселке Федоровка...

Несколько следователей сразу отошли в сторону. Потому что это была не война. Это было гораздо хуже.

— За каким это надо! Если Иванов! Он стреляет, как... А в Федоровке сразу четырнадцать человек! А ему хоть бы хрен!.. Он всех нас... Прежде чем мы его. Такими должен СОБР заниматься. Им за это надбавки платят. Кому это надо... под пули головы подставлять.

Оставшиеся, глядя на разбредающихся по сторонам следователей, побросали обратно в кучу автоматы и надетые было бронежилеты.

— Прекратить панические настроения! — гаркнул Старков.

— И что дальше? — резонно спросили его.

Дальше надо было хватать паникеров и расстреливать перед строем. Если продолжать следовать логике войны. Но Иванов все-таки не был войной. И Старков не мог хватать и расстреливать. Оставалось... Оставалось уговаривать.

— Ну вы поймите, мужики. Ну ведь уйдет! И свидетельницу прикончит. Ну я прошу вас...

Несколько добровольцев вновь подняли автоматы и бронежилеты. И пошли к выходу.

— Поднимай ОМОН. И СОБР! — крикнул на ходу Старков дежурному. — Всех поднимай!..

...Иванов лежал под маскнакидкой. И смотрел на улицу, из которой должен был выехать автомобиль. Лежал очень недолго. Буквально минуту, потому что время операции было просчитано буквально до секунд.

— Готовность! — сказал в наушнике голос Подберезовика. Автомобиль подъехал к крыльцу, и из него вышли несколько человек. В том числе Анисимов.

— Сыроежке работать, — приказал Подберезовик. Иван Иванович поймал в объектив прицела Анисимова, который встал так, как его учили. Встал грудью под выстрел. Иван Иванович зафиксировал перекрестие на левой стороне груди и стал ждать. Команды.

— Выстрел! — сказал майор Проскурин.

Иванов положил палец на спусковой крючок. Но стрелять не стал. Чтобы не привлекать ничьего внимания. Он просто сказал «бах».

— Бах!

Анисимов резко дернулся головой назад и упал навзничь. Очень сильно упал. Так, что, наверное, сильно расшиб затылок.

— Сыроежке эвакуация!

Иван Иванович еще раз взглянул на свою жертву.

Анисимов недвижимо лежал на асфальте. На лбу у него расплывалась красным небольшая звездочка. А сзади, на асфальте, была разбрызгана кровь и что-то еще. Красно-серого цвета.

«Оказывается, я попал в голову, — удивился Иван Иванович. — А говорили, что в грудь».

Он быстро поднялся, чтобы собрать винтовку. Но не собрал. Потому что увидел, как снизу, через люк, из подъезда, поднялись три человека. С пистолетами на изготовку.

— Без глупостей! — сказал один из них. — Вы окружены! Иван Иванович оглянулся.

С дальней стороны крыши, не торопясь, подходило еще двое. И тоже с пистолетами. Бежать было некуда!

— Тихо! Я все вижу! — сказал в наушник майор Проскурин.

— Что мне делать? — растерянно спросил его Иванов.

— Ничего не делать, — ответил услышавший его человек с пистолетом. — Бросить винтовку и поднять руки.

— Мухомору распределить цели! — приказал майор Проскурин. — Бледной поганке страховать Мухомора.

Мухомор и Бледная поганка, лежащие на крыше соседней девятиэтажки, синхронно повернули дула винтовок и поймали в перекрестия прицелов близкие фигуры.

— Цели взял. Кроме третьей. Которую загораживает Сыроежка. Надо сдвинуть Сыроежку на шаг.

— Понял тебя. Начало по команде.

— Так что же мне делать?! — еще раз повторил Иван Иванович.

— Бросить винтовку! — напомнил человек с пистолетом.

— Шагнуть вправо и еще раз повернуться и посмотреть на тех, кто сзади, — сказал Подберезовик.

Выполняя команду, Иванов Иванович сделал шаг и повернулся назад. Отчего дуло винтовки скользнуло в сторону нападавших.

— Выстрел! — приказал майор Проскурин. И тут же, обращаясь к Ивану Ивановичу: — Иванов! Жми на курок!

Иван Иванович инстинктивно нажал на спуск. Хлопнул негромкий, заглушенный глушителем выстрел.

И почти одновременно с ним первый выстрел произвел Мухомор. Мгновенно передвинул винтовку на несколько сантиметров и выстрелил второй раз. И еще два раза в сторону попытавшегося упасть третьего нападающего. Две цели он поразил наповал. Третьего нападавшего ранил в грудь.

— Мухомор работу закончил. — Мухомору эвакуация!

Двое, приближавшихся с дальнего конца крыши, сообщников обезвреженных нападавших ошалело замерли, силясь понять, что произошло. А когда поняли, упали плашмя на крышу и поползли за вентиляционные трубы. Идти в атаку они не решились. После того, что видели. После того, как видели, как стреляет тот мужик с винтовкой! Почти не глядя, от бедра и точно в цель! В три цели! С промежутком в несколько секунд!

— Подберезовик вызывает Сыроежку. Сыроежка! Иван Иванович!

— А? Что?!

— Падайте.

— Что?

— Падайте!

Иван Иванович упал.

С дальнего края крыши застучали частые выстрелы. Но неприцельные выстрелы. Потому что стрелки боялись высунуться из-за труб.

— Ползите к входу и спускайтесь в подъезд.

— Ладно.

Иван Иванович дополз до люка. Возле него в луже крови лежал один из нападавших. Тот, который был еще жив. Который был только ранен.

Увидев приблизившееся к нему лицо Иванова, он задвигался, задергал лицом и губами.

— Не надо! — умоляюще прошептал он. — Не на-до!

— Чего не надо? — автоматически переспросил Иван Иванович.

— Добивать не надо. Я никому ничего не скажу...

— Сыроежка! Мать твою! Быстро вниз!

Иван Иванович слетел по ступенькам в подъезд. И наткнулся на женщину. Которая испугалась в Лифте и вышла из лифта. Женщина наполовину высунулась из двери, прислушиваясь к тому, что происходит на крыше. Потому что думала, что это милиция ловит преследующего ее убийцу. И если открыть дверь, можно увидеть, как они его сводят вниз.

Она открыла дверь и теперь не могла ее захлопнуть, потому что замерла, как кролик перед открытой пастью удава, глядя на направленное в ее сторону дуло винтовки.

— Не надо! — прошептала она. — Я прошу вас!..

— Что? — не расслышал Иван Иванович.

— Убивать не надо! Я никому ничего... Я не скажу. «Да что они все, сговорились, что ли?»

— Вниз! Вниз! — торопил Подберезовик.

Иван Ивапнович сделал шаг в сторону лестницы и потому в сторону открытой двери. Женщина увидела приблизившееся к ее лицу дуло, закатила глаза и упала.

Иван Иванович добежал до первого этажа. И бросился к двери.

Из соседних улиц выкатились три «уазика» мобилизованных Старковым следователей. И развернулись в сторону подъезда. Где-то еще далеко, но быстро набирая силу, зазвучали сирены машин приближающихся ОМОНа, СОБРа и направленной к месту операции группы захвата.

— Назад! — крикнул майор Проскурин.

— Куда назад? — не понял Иван Иванович. — На девятый этаж?

— На первый этаж. Позвоните во все квартиры первого этажа. Там, где откроют, пройдите внутрь. Выбейте окно и спрыгните на улицу. Там вас будет ждать машина. Поняли меня?

— Да!

— Тогда быстрее, быстрее.

Иван Иванович нажал все подряд звонки.

— Кто там? — спросил за одной дверью женский голос.

— Скажи, что ее муж попал под машину. И как только дверь откроется, вставь в щель носок ботинка.

— Ваш муж попал под машину.

— И лежит во дворе.

— И лежит во дворе.

— Ой!

Дверь распахнулась. Женщина увидела Иванова и увидела винтовку.

— Втолкни ее в квартиру и закрой дверь! Обязательно дверь! Иванов надвинулся на женщину, и она отступила за порог.

— Дверь закрой.

Иван Иванович захлопнул дверь.

В подъезд, прикрывая друг друга, ворвались следователи Старкова. И побежали на девятый этаж.

— Иди к окну.

Иван Иванович Прошел к окну.

— Выбивай прикладом винтовки стекла. Иван Иванович выбил.

— Выбирайся на подоконник. Выбрался.

— Скажи, чтобы жильцы сидели тихо полчаса.

— Сидите тихо полчаса.

— Или ты убьешь их.

— Или я убью вас.

Женщина испуганно закивала и заплакала.

— Все, прыгай вниз.

Иван Иванович спрыгнул. И увидел в десяти шагах от себя машину. С уже открытой дверцей.

— Сюда, — крикнул водитель.

Машина сорвалась с места, свернула во дворы и по ним выехала на соседнюю улицу. Очень вовремя выехала. Потому что вдоль дома, перекрывая подходы и задерживая всех подозрительных, уже рассыпались цепи ОМОНа, СОБРа и группы захвата. Десятки людей в бронежилетах, пригибаясь и прячась за углы домов, стягивались ко второму подъезду. На соседние крыши взбирались снайперы. Напротив дома встали два бронетранспортера.

— Что такое? Зачем они? И еще бронетехника?.. — спрашивали друг друга испуганные жильцы.

— Наверное, банду брать будут.

— Какую банду?

— Наверное, вооруженную.

— Почему вооруженную?

— А чего они столько сил нагнали.

— Внимание жильцам дома! — сказал в мегафон командир ОМОНа. — Прошу до особого распоряжения не выходить из квартир. Повторяю...

Потом повернулся и спросил:

— Как его зовут?

— Иванов. Иван Иванович.

— Гражданин Иванов Иван Иванович. Вы окружены. Сопротивление бесполезно. Предлагаю вам сдаться. Гражданин Иванов, вы окружены...

— Там, на девятом этаже, вооруженные люди! — доложил командир первого взвода.

— Вяжи их.

— Всех?

— Всех!

— А может, это милиция?

— Один хрен вяжи! После разберемся.

Снизу, с восьмого этажа, и сверху, с крыши, на веревках, выбивая ногами стекла, на девятый этаж, выбивая оружие, выкручивая руки и пиная всех, кто не успел увернуться, ботинками между ног, ворвались омоновцы.

— Да вы что?! Мы же свои. То есть ваши. Мы же милиция! — орали следователи Старкова.

— Все так говорят! — объясняли свои действий омоновцы, пиная поверженные жертвы куда ни попадя.

Через несколько минут избитые следователи, придерживая руками низ живота, вышли в сопровождении омоновцев во двор.

— Это же наши! — узнали их бойцы группы захвата. — А чего они все так руки держат? А не сзади?..

— Руки? Не знаю. Вы лучше посмотрите, нет ли среди них Иванова? — сказал командир ОМОНа.

— А где он тогда?

— Откуда нам знать! Мы вместе с вами приехали!

— Тогда всем отбой!..

Десятки бойцов, сжимая в руках автоматы и снайперские винтовки, потянулись к машинам. Жильцы разочарованно разошлись по домам. Улицы опустели. О недавнем происшествии напоминали теперь лишь выбитые стекла на верхних этажах второго подъезда и кровавое пятно на асфальте. В том месте, где остановилась машина. В том месте, где был убит заместитель главы городской администрации Анисимов. Выстрелом в голову из снайперской винтовки.

Глава 52

— Товарищ генерал! Операция завершена.

— Успешно? — как-то странно, как-то очень официально спросил генерал.

— Так точно! Завершена успешно.

— А ты знаешь, что Анисимов убит? Из снайперской винтовки. Мне только что сверху сообщили.

— Так точно, знаю. Конечно, «убит». Из снайперской винтовки. Я же докладываю, что операция прошла...

— Да не «убит», а убит! Наповал убит! В лоб убит!

— Как в лоб? Как убит?! — растерянно переспросил майор Проскурин.

— Так убит!

— Не может быть!

— Можешь поехать в морг и убедиться!

— Ничего не понимаю! Он же стрелял, холостыми патронами! Вернее, он вообще не стрелял!

— А что делал?

— Сказал «бах»!

— Что сказал?

— "Бах". Чтобы нам сигнал подать. Он не стрелял...

— Он, может, и не стрелял, но убить — убил!

— Как же так может быть? Как же он мог... если патроны холостые...

— А ты проверял?

— Я? Да. До операции.

— Все проверял?

— Все... То есть почти все. Конечно, может, какой-нибудь один... Боевой... Случайно. И тогда Иванов, когда стрелял... Хотя как бы он мог попасть? С такого расстояния? Если он в тире ни разу в мишень... Если только нечаянно...

— Случайно оказалась боевая пуля, случайно выстрелил и нечаянно попал? — резко спросил генерал.

— Ну да. Иначе как объяснить...

— Реалистично! Я не верю в случайности. Тем более в случайности со смертельным исходом. И особенно в такие, где, как в лототроне, должны совпасть сразу несколько маловероятных самих по себе событий. Боевой, среди холостых, патрон, попадание в лоб с расстояния, с которого стрелок промахивался в заднюю стену тира...

— А как же тогда объяснить...

— Возможно, очень просто. Если допустить, что нас подставили. Меня, тебя и Иванова. Что нас использовали в чужой игре. В качестве громоотводов. То есть сделали так, что стреляли не мы, но убили мы. И отвечать нам. По полной программе. Короче, нашими руками убрали кому-то очень мешающего Анисимова.

— Зачем нашими?

— Затем, что надеются, что, если в дело замешана Безопасность, им все сойдет с рук. Потому что свои своих вряд ли будут тащить на суд. Что свои своих выведут из-под удара. Вместе с несвоими. Или...

— Что или?

— Или все еще хуже. Гораздо хуже!

— Куда уж хуже?

— Хуже всегда есть куда! Даже когда некуда! Хуже, если нас подставили свои.

— Какие свои?

— Которые наши. Которые братья по оружию.

— Как так?! Они же...

— Очень просто! Допустим, кому-то мешаешь ты или я. Или весь отдел в целом. А то, что он мешает многим, ты знаешь лучше меня. Слишком много ног мы с тобой за все это время поотдавливали. И слишком много чего лишнего узнали. Чтобы убрать нас с пути, необходим какой-нибудь компромат.

— Или киллер.

— Киллер не подойдет. Одного киллера на весь отдел будет мало. А вот компромата — в самый раз. Умно состряпанный компромат равен по разрушительной силе тяжелой авиационной бомбе. Которая всех разом и в клочки! Так?

— Допустим, так.

— Тогда по качеству компромата. Пьянство, дебош и аморальное поведение в быту, которых раньше хватило бы с лихвой на взвод таких, как мы, сегодня для увольнения будет мало. Кто теперь не пьет и, выпив, не аморальничает. Даже и на работе. Воровство и взяточничество еще нужно доказать. Да и какие это преступления? Это теперь даже не проступок. А вот убийство... Причем не легко заминаемое рядового гражданина, а убийство видного политика! Которое не сокрыть. За которым неизбежно последуют разбирательство и быстрые оргвыводы. Между прочим, в отношении нас с тобой оргвы-воды. Убийство для них идеальный рычаг для сковыривания нас с места. Особенно потому, что гарантирует наше с тобой молчание. По имеющимся в нашем распоряжении фактам.

— Почему?

— Потому что должностной проступок, приведший к гибели опекаемого объекта, в любой момент можно превратить в должностное преступление. Или того хуже, в прямое убийство. Которое пахнет уже не отставкой, а десятью годами лагерей. Потому что нашу, к этому делу, непричастность доказать невозможно. Иванова посылали на крышу мы? Мы! Винтовку и патроны ему давали мы? Тоже мы! В кого стрелять указывали мы? Опять мы! Кругом — мы! Мы с тобой. Таким образом, они бьют наши многочисленные компроматы одним своим. Наповал бьют!

Ну что, похожи мои рассуждения на правду?

— Но это получается, что они с самого начала предполагали...

— С самого. С момента, когда я испрашивал разрешения на операцию. И получил его. Под свою персональную ответственность.

— И кто это может быть?

— Кто угодно. Потому что мой рапорт прошел не одни руки. И каждый мог использовать его в своих целях. Причем не только против нас. Но и нашего начальства. Которое тоже кому-то может мешать. А мы в этом случае лишь пешки, подставляя которые, рубят более серьезные фигуры. А кто рубит, нам не узнать никогда. Потому что когда пауки в банке, они все кусают всех. А кто кого конкретно, узнать трудно.

— Значит, или нас? Или с помощью нас кого-то из наших начальников?

— Но в любом случае отыгрываться будут на нас. В общем, вляпались мы с тобой, майор. По самую маковку вляпались! И если я прав, то с сегодняшнего дня наши морды будут возить по всем возможным столам. От ближнего до министерского. Конечно, при условии, что мы... Что мы не найдем какой-нибудь сильный встречный ход. Такой, чтобы был весомей убийства Анисимова. Найдем — будем живы! Не найдем — переоденемся в черные фуфайки с номерами на груди. Или заляжем на два метра в грунт. Потому что или мы, или кто-то, кто выше нас, очень серьезно задели чьи-то интересы.

Глава 53

— А вы, пожалуйста, не перебивайте! — строго сказал прокурор.

— Как не перебивать? Когда она такую ахинею несет! Как будто я против нее вместе с преступником? — возмутился Старков.

— Свидетели не могут ничего нести, свидетели могут давать показания. Ценные, — напомнил азбучную истину прокурор. — А вам, в вашем положении, я бы предложил не усугублять свою вину путем оскорблений и запугивания свидетелей.

— Я?! Запугиваю?!

— И оскорбляете!

— Продолжайте, пожалуйста, гражданка.

— Вот он так всегда со мной! — показала свидетельница пальцем на следователя. — Я его сколько раз предупреждала, что тот убийца охотится за мной, а он смеялся. И не предпринимал никаких мер для моего спасения.

— Да как же за вами, если он до вас на Агрономической. И после вас...

— Ну тогда я вообще ничего говорить не стану, — обиделась женщина, привыкшая в последнее время, что ее упрашивают рассказать то, о чем она знает. — Со мной даже телевидение так не разговаривало. Когда я давала интервью. Двум программам сразу!

— Вы что рассказали на телевидении? — снова встрял Старков.

— Я все рассказала! Про убийцу рассказала. Который преследует меня по всему городу с пистолетами. И еще про то, что он убивает заодно с милицией.

Ну вот! — показал взглядом на свидетельницу Старков. И многозначительно коснулся пальцем виска. Ну что еще надо?

— Вы, бабушка, какой передаче интервью давали? Случайно не «Здоровье»?

— Вот он опять!

— Не обращайте внимания. А вы помолчите, пожалуйста. Последний раз предупреждаю.

Следователь Старков демонстративно скрестил руки на груди и замолчал.

Ну бабуля! Ну подарок. Мало что последние несколько дней не сходила со страниц газет, живописуя в криминальных колонках похождения кровавого маньяка, она еще и на телевидение просочилась! Теперь понятно, почему ее заявление прокурору вызвало такую быструю и такую бурную реакцию.

— Расскажите, пожалуйста, все по порядку, — попросил прокурор.

— Значит, я живу на улице Северная. Возле самого гастронома. Который от моего дома буквально в нескольких шагах.

— По существу, пожалуйста.

— А я как? Я же про гастроном не просто так. Я потому, что как раз в него пошла. А потом вернулась. Аккурат, когда тот изверг, который в сговоре с этим, — кивнула женщина на Старкова, — пилил зубы моему соседу. Хорошему такому мужчине. Доброму, который мухи не обидит. А тот ему, значит, напильником все зубы. Я потом сама видела...

— И что произошло, когда вы возвращались из гастронома?

— Я его дружка встретила на лестнице.

— Да вы что, мамаша! Какой он мне друг! — взорвался Старков. — Я следователь! Он преступник! Я его ловил! Понимаете, ловил. Чтобы в тюрьму посадить.

— Знаю я, как вы ловили! Вы покрывали его! Покрывали!

— Тихо! Оба тихо! — призвал к порядку прокурор. — Продолжайте.

— Я его увидела и сразу почувствовала, что что-то не то. У меня так в сердце прямо екнуло. Вот так: ек, ек.

— Вот и я говорю — ек! — прокомментировал Старков.

— Пусть не мешает!

— Не мешайте.

— А потом я увидела, как он с парней штаны снял.

— Что снял? — удивленно переспросил прокурор.

— Штаны.

— Штаны?! Зачем снял? Штаны...

— Это прием такой, — подсказал Старков.

— Для каких целей? Прием?

— Для временного обездвиживания противника.

— А зачем штаны снимать?

— Чтобы они бежать мешали. Когда по ногам вниз сползут.

— А-а. Тогда понятно. А я подумал... И что потом было?

— Потом он стрелять стал. В тех ребят без штанов. Потом милиция приехала.

— И что?

— А то, что я его запомнила. И он меня запомнил! И решил вернуться. Чтобы убить. Потому что я одна его знала.

— А почему вы считаете, что решил вернуться?

— Потому что вернулся! С двумя пистолетами. И если бы не подоспели другие, он бы меня убил. Обязательно убил. Потому что шел ко мне...

— Какие другие?

— Уголовники, — сказал Старков. — Он их там чуть не половину положил.

— Зачем вас защищали уголовники? — удивленно спросил прокурор свидетельницу.

— Меня уголовники?

— Ну вы сказали, что к вам на помощь подоспели другие. Которые спасли от первого. «Другие» были уголовники. Значит, вас спасли уголовники. Получается, пожертвовав своими жизнями. Зачем они пожертвовали жизнями? Ради вас. У вас были какие-то совместные дела? Они вас знали?

— Кто?

— Уголовники?

— Какие уголовники? Не знаю я никаких уголовников!

— Но зачем бы они тогда защищали вас? Ценой cвоей жизни? — насторожился прокурор, предполагая выделить знакомство свидетельницы с уголовным миром в отдельное дело.

— Ну я же не знала, что они такие. Преступники! — всхлипнула женщина. — Я увидела того убийцу, который зубы пилил. Он направил на меня два пистолета и собирался меня убить.

— А почему не убил? Если направил.

— Вы тоже переживаете за него? Да? Что он меня тогда не убил? Потому что если бы убил, я бы всю вашу шайку на чистую воду не вывела. А так — вывела! Вот вы, получается, тоже с ними заодно. С тем, который убивает, и с этим, который его покрывает, — совершенно разнервничалась женщина.

— Почему вы так решили?

— Потому, что вот этот тоже так сказал. Сказал: «Жаль, бабушка, что он вас не прихлопнул!»

— Да не говорил я так!

— А как говорил?

— Я спросил — почему не убил, если собирался.

— А откуда он знает, что собирался? А? Я же говорю — он с ним заодно. Тот хотел убить. А этот знает, что хотел, и сожалеет, что не убил. И вы тоже. Да вы, похоже, все тут...

— Я прокурор! — сказал прокурор. — Я не могу быть с этими! — и кивнул на следователя.

— Вы же видите, она не в себе, — тихо сказал Старков. — Ей не прокурор нужен, а психиатр.

— А чего же тогда он второй раз приходил? Если я сумасшедшая? — закричала женщина.

— Не вижу связи, — хмыкнул Старков.

— Когда приходил? — спросил прокурор.

— После приходил. Через три дня. Я возле соседской двери стояла, когда он на лестницу вышел.

— С пистолетами?

— С двумя!

— А зачем вы стояли? Возле двери?

— Я подслушивала.

— Понятно. И он снова хотел вас убить?

— Хотел!

— А почему не... Я хотел сказать, что он потом сделал?

— Убежал.

— А если бы искал вас — не убежал! — вставил слово Старков.

— А если бы не меня, то не приходил! — парировала женщина.

— Это была последняя ваша встреча? — спросил прокуpop.

— Как же! Вот этот его сообщник сказал мне, чтобы я съехала из старой квартиры к родственникам.

— Зачем?

— Он сказал, для того, чтобы тот убийца меня не нашел. Но на самом деле не для этого!

— А для чего?

— Для того чтобы им удобней меня было убить. На новом месте.

— А чего же нас старое место не устроило? — еле сдерживаясь, спросил Старков.

— Потому что на старом у вас ничего не выходило! Ни разу! И еще потому, что вас там уже все знали, — резонно ответила женщина.

— Дурдом! — вздохнул Старков. — Вернее, дом для дур. И двух дураков.

— Между прочим, ее версия звучит довольно убедительно, — заметил прокурор. — Ведь он нашел ее в третий раз совсем по другому адресу.

— Это случайность.

— А то, что он в лифте меня ждал и потом по лестнице до самой квартиры гнался и чуть не догнал, тоже случайность? Почему бы он тогда бежал?

— Почему?

— Потому, что он за мной охотился! Все это время.

— Да он не за вами охотился.

— А за кем?

— За заместителем главы администрации.

— Нет за мной!

— А убил его! Интересно знать, почему?

— Потому что расстроился, когда не смог меня.

— То есть из-за того, что не убил вас, убил заместителя главы администрации?!

— Да! Потому что он убийца. И если решил кого-то убить, то должен был убить. Если не убил кого хотел. То есть меня. Не возвращаться же ему было ни с чем!

— У вас, бабуля, мания величия. И еще преследования.

— А зачем он тогда приходил ко мне три раза? Если мания. Скажите, зачем?

— Зачем? — подтвердил вопрос прокурор.

— Да это же...

— И почему вы не давали мне охраны, когда я просила? А послали к родственникам, к которым он потом пришел? К одной! Потому что охраны вы не дали!

— Почему?

— Да кто бы мне разрешил...

— И откуда, интересно знать, он узнал мой новый адрес?

— Откуда?

— Точно сказать не могу, но думаю, что...

— Я могу сказать точно! Потому что его дали ему вы! Вы! Когда спросили, куда я буду переезжать, и дали свой телефон!

— Я спросил?

— Но телефон давали?

— Давал.

— Значит, и адрес спросили!

— Женщина, да вы же меня по этому телефону на помощь вызвали. И я приехал вас спасать! — привел разящий аргумент в свою пользу Старков.

— Я тоже думала вначале, что спасать, — многозначительно сказала женщина. — А потом меня как осенило. Вот как будто током пронзило. Зачем, я подумала, он дал мне свой телефон и сразу приехал? Самый первый приехал!

— Ну зачем?

— Затем, чтобы сделать то, что напарник не смог. Убить! Вместо него. Вы все правильно придумали. Если один не сможет, другой — обязательно прихлопнет! Вы что думаете, я детективы не смотрю? Думаете, не знаю, как это делается! Вначале пристрелить, а потом спасать! Хорошо, что милиция вовремя подоспела! А то бы все! Посадите его, товарищ прокурор. Потому что иначе он меня убьет.

— Посадить не могу.

— Как не можете? Он же...

— Посадить не могу, так как оснований нет. Но расследование назначу. И буду настаивать на отстранении следователя Старкова от всех дел...

— Как так на отстранении? — поразился Старков.

— На отстранении! Потому что основания есть. Вот, например, заявления гражданки. Ее показания. И ваши показания... Так что можете даже не возражать. Потому что в этом деле много неясности. Но главное потому, что честь мундира — это самое главное. Это превыше всего! Буду настаивать на отстранении!

Старков посмотрел на женщину, на прокурора, нехорошо усмехнулся, встал и сказал:

— Ну и хрен с вами! Товарищ прокурор. Отстраняйте! Может, это даже к лучшему...

А может, и действительно к лучшему. Потому что достал его этот Иванов своими трупами. Которых пять на Агрономической, пять на Северной, три несколько лет назад из того же оружия, четырнадцать в поселке Федоровка, четыре на даче генерала ГРУ, неизвестно сколько при отстреле подручных Королькова и вот теперь еще один. Но уже заместителя главы администрации... Тут, конечно, лучше вовремя уйти. Раз он начал отстрел государственных чиновников. Пусть даже так уйти...

Ей-Богу, лучше!

На чем следователь Старков и вышел из кабинета прокурора, проклиная все на этом свете. И всех на этом свете. Прокурора. Вцепившуюся в него старушку. Преследующего ее Иванова. Свое хроническое невезение. Связанное с Ивановым. И еще... Но тоже из-за Иванова. Потому что всё из-за Иванова...

Глава 54

Министр внутренних дел сидел в приемной Высокого Начальника и нервно постукивал кончиками пальцев по папке «Для доклада». Потому что сидел уже больше часа. Что само по себе свидетельствовало о многом. Перед дверями выдерживают, когда хотят поставить на место. На этот раз на место ставили его, министра внутренних дел.

— Проходите!

Министр вошел в кабинет.

— Что у вас? — спросил Высокий Начальник. Даже не предложив сесть. Хотя обычно предлагал. И предлагал чай... Значит, все уже знает.

— Убит заместитель главы городской администрации Анисимов.

— Слышал! Кто убил?

— Следствие предполагает, что некто Иванов.

— Какой Иванов?

— Который убил нескольких человек на Агрономической, Северной, в поселке Федоровка... Я о нем докладывал раньше...

— Ах, Иванов... Насколько я помню, он убил не нескольких, а несколько десятков?

— Два. Всего два десятка.

— Как вы сказали? «Всего два»?! С каких это пор убийство двадцати российских граждан стало обозначаться словом «всего»?

— Простите, я не вполне верно выразился...

— Как он убил Анисимова?

— Выстрелом из снайперской винтовки с крыши девятиэтажного жилого дома, расположенного напротив главного входа.

— Кто заказчик убийства?

— Точно сказать не могу. Но в настоящий момент начинают прорабатываться несколько версий.

— Каких?

— Они только начинают прорабатываться. Ведь прошло всего несколько часов...

— Убийцу, конечно, не поймали?

— Нет.

— Но хоть ловили?

— Была проведена масштабная операция «Перехват», в которой были задействованы подразделения МВД, ГАИ, внутренних войск, ОМОНа, СОБРа общей численностью 23 тысячи бойцов.

— И все равно не поймали?

— Нет.

— Есть еще какие-нибудь подробности происшествия?

— Есть.

— Какие?

— На крыше дома, откуда велась стрельба, нами были обнаружены два трупа с огнестрельными ранениями в область головы и находящийся без сознания тяжелораненый.

— Почему... Кто их?

— По всей видимости, Иванов. Сразу после выстрела. Когда уходил с крыши.

— Почему вы сразу об этом не сообщили?

— Я посчитал эти сведения вторичными. То есть я хотел сказать вторичными по сравнению с убийством Анисимова.

— Где находятся убитые и раненый?

— Убитые в центральном морге. Раненый в военном госпитале.

— Что о них известно?

— Пока ничего.

— Плохо работаете! Министр опустил голову.

— Вы свободны.

Министр вышел.

Высокий Начальник несколько секунд сидел неподвижно а потом поднял трубку внутреннего телефона.

— Разыщите начальника службы охраны. Немедленно! Начальник службы правительственной охраны, отвечающий за охрану членов кабинета министров и приравненных к ним должностных лиц высшей номенклатуры, вошел мгновенно. Потому что уже десять минут сидел в приемной, пережидая доклад министра внутренних дел.

— Как это могло произойти?! — грозно спросил Высокий Начальник. — Ведь вы знали, что на Анисимова готовится покушение! Я вас предупреждал. И просил подстраховать своими возможностями. И все равно...

— Но вы утверждали, что это операция Государственной безопасности. Имитирующая покушение! Никто не мог предполагать, что...

— Вы должны были предполагать! Потому что именно вам было приказано обеспечить дополнительную страховку Анисимова! И поимку киллера на месте преступления. Вы поймали киллера на месте преступления?

— Никак нет!

— Почему?

— Я предпринял все необходимые меры по блокированию места преступления и обезвреживанию преступника. Но...

— Что но?

— Он убил нескольких моих людей и скрылся.

— Как так убил?

— У этого киллера оказалась очень высокая боевая выучка. Он расстрелял моих людей из винтовки с бедра.

— Откуда вы это знаете?

— Мне доложили обстоятельства дела выжившие.

— А что же они не задержали киллера?

— Они были вынуждены залечь.

— Испугались?

— Никак нет. У них было недостаточно сил для фронтальной атаки. Он бы просто расстрелял их.

— А вдруг бы промахнулся?

— Этот бы не промахнулся.

— Вы знаете, где находятся ваши люди?

— В общих чертах.

— Двое в центральном морге, один в военном госпитале. Немедленно заберите своих людей и начните собственное расследование обстоятельств дела, связанных с их гибелью. Я распоряжусь, чтобы МВД вам не мешало. Руководителем следственной группы я назначаю начальника своей личной охраны.

— Но он мой подчиненный. Он не может!..

— Вы, как выяснилось, тоже не можете! И потому я больше доверяю ему, чем вам, Все. Вопрос решен. Вы свободны... Начальника личной охраны ко мне! Немедленно! — распорядился Высокий Начальник.

— Можно?

— Проходи. Ты назначен руководителем следственной группы по расследованию факта гибели работников правительственной охраны. Понял?

— Понял.

— Рой это дело сам. Лично! Никого к нему не подпускай! Я распорядился, чтобы МВД и правительственная охрана тебе не мешали. И я думаю, пока не будут. А потом кто знает. Так что успевай. Что делать знаешь?

— Знаю. Изъять пули из тел убитых и раненого. И заменить на другие. Идентичные той, которой был убит Анисимов. Так, чтобы экспертиза подтвердила, что выстрелы в Анисимова и охранников были произведены из одного и того же оружия. Других доказательств стрельбы из разного оружия у них нет. И значит, все будут считать, что Анисимова убил Иванов. Таким образом, настоящий стрелок уйдет в тень.

— Уверен?

— Уверен. Все знают, что согласно утвержденной операции Госбезопасности стрелять будет Иванов. Свидетели видели Иванова на подходах к дому и в самом доме. Люди правительственной охраны, которые должны были страховать Анисимова и захватить после выстрела киллера, видели его на боевых позициях и видели, как он стрелял. И те, что выжили, подтвердят это на следствии.

— Но Госбезопасность может предъявить настоящую винтовку. Экспертиза которой покажет, что в Анисимова стреляли не из нее.

— То, что предъявит Госбезопасность, уже никого не будет волновать. Потому что винтовка будет предъявлена после! После выстрела! Винтовка, предъявленная в догонку прочим доказательствам вины Госбезопасности в покушении на Анисимова, не будет иметь никакой доказательной силы. Потому что винтовку они могли подменить с целью отвести от себя подозрения. И почти наверняка подменили. По крайней мере, так будут считать все, потому что кто станет выдавать орудие убийства, если можно подсунуть чистое! Опасна могла быть лишь винтовка, оставленная на месте преступления. А эта была унесена. Что является главной ошибкой Госбез — опасности! Единственная, но потенциально устранимая, наша промашка — расстрел охранников, который никто не мог предвидеть. Он оказался профессионалом высочайшего класса! Потому что расстрелять из снайперской винтовки, с бедра, трех человек...

— А ты что, не знал, что он профессионал?

— Знал. Но недооценивал его выучки.

— А может, это кто-нибудь еще? Кроме него.

— Нет. Выжившие охранники видели, как он стрелял. Но, впрочем, можно проверить пули. Если стрелял кто-то еще, кроме него, то пули будут разные. А если они одинаковые, то стрелял он.

— Значит, получается, что пули единственная зацепка?

— Да. Но как только я извлеку пули из тел и подменю на выпущенные из винтовки, из которой был убит Анисимов, эта зацепка аннулируется. Других доказательств причастности нас к покушению нет.

— А исполнитель?

— Исполнитель зачищен. И потому уже никому ничего не расскажет.

— Тогда немедленно займись пулями. Немедленно! Пока я блокировал доступ к телам всем, кроме вас. Начальник личной охраны быстро вышел. «Пули, только пули... — подумал про себя Высокий Начальник. — Одни только пули». Потому что по остальным позициям план сработал. Именно так, как должен был сработать. Госбезопасности через Иванова предложили убрать зама главы администрации. Госбезопасность вышла с предложением использовать покушение для разработки его организаторов. На что он дал свое согласие. Устное согласие. Которое к делу не пришьешь.

Безопасность использовала в качестве исполнителя киллера, который был замешан во множестве кровавых преступлений. Что само по себе характеризует Безопасность не с лучшей стороны. Потому что прослеживается ее прямая связь с уголовным миром. Из одного только этого факта можно раздуть скандал. А тут еще смерть Анисимова. Которую Безопасность не планировала. То есть вырисовывается убойная цепочка: Безопасность получила заказ от мафии на убийство видного политического деятеля, наняла известного, которого разыскивает МВД, киллера и с его помощью выполнила заказ. Что доказывает криминализацию организации, которая вместо того, чтобы бороться с преступностью, выполняет их заказы.

И значит, кадровый состав ФСБ надо менять. Причем начиная с самых верхов. Которые знали о готовящемся покушении и всячески потворствовали ему! То есть теперь появилась возможность отправить в отставку упрямого и несговорчивого министра Безопасности и его ближайших сподвижников. Чтобы подгрести под себя его ведомство.

Но все это при условии, что никто не узнает о втором и главном дне покушения. Для чего надо подменить пули и убрать исполнителей. Того, кто стрелял, и потому уже мертв. И тех, что его страховали. И которые еще живы.

И еще, как бы ни было жалко, надо убрать начальника личной охраны. Потому он тоже очень много знает. Даже больше, чем исполнители, знает. Ведь это именно он готовил и воплощал в жизнь всю эту комбинацию.

Которую придумал он, Высокий Начальник.

И если обрубить ниточку, тянущуюся от начальника охраны к нему, то никто никогда не сможет доказать, что инициатором покушения на Анисимова был не начальник охраны, а кто-то иной. Потому что с исполнителями работал только начальник охраны, и никого, кроме него, они не знали! И если Даже предположить невероятное, предположить, что какая-то информация о заговоре станет известна следствию, все можно свалить на уже к тому времени мертвого главного охранника. Который один, по неизвестным его начальству мотивам, организовал покушение на Анисимова.

В любом случае он, Высокий Начальник, останется в стороне.

Охранника придется убирать. Но не раньше, чем он подменит пули и закончит следствие. Не раньше!

Высокий Начальник пододвинул к себе «вертушку» и набрал номер.

— Ты все знаешь?

— Знаю.

— С тебя магарыч. Потому что тот покойник мешал тебе.

— А тебе мешали те, которых ты, используя его смерть, теперь легко свалишь.

— Но я мог выбрать кого-нибудь другого! А выбрал того, кого заказал ты. Потому что я знал, как он сильно мешал твоим делам. Теперь ты на его освободившееся место сможешь усадить своего человека. Который уже не будет тебе мешать. А будет помогать.

— Можешь быть спокоен, я не забуду твоей услуги. Но должен напомнить, что заказ для известной тебе организации организовал я. Для чего мне пришлось собирать очень авторитетное толковище. И давить на одного из присутствующих. Который имел выход на человека известной тебе организации. И мешающей тебе организации. Что, как ты понимаешь, было очень непросто. Потому что тот контингент, который собирается на толковища, очень непростой контингент и мне не подчиняется. И мне пришлось отдать им за услугу жирный кусок. Но все равно я сделал то, что ты просил.

— А я сделал того, кого ты просил.

— Хорошо, согласен. Мы квиты.

— Тогда до встречи?

— До встречи. Надеюсь, что не у прокурора.

— Можешь быть спокоен. Все концы этого дела будут надежно спрятаны.

— Я спокоен. Потому что тебе падать глубже, чем мне.

Ведь ты сидишь выше, чем я. А зачем тебе падать? Тебе взлетать надо.

— Ты прав. Падать мне не резон. Потому что я утащу с собой очень много людей. Или вознесу их вместе с собой к небу. Если смогу взлететь.

— Теперь сможешь. Потому что снимешь с ног мешавшие тебе кандалы.

— Один не сниму. Один только раскачаю. Вернее, уже раскачал.

— Мы поможем. Как помогали до того. Ты бросил камень. Мы разгоним волну.

— Это обещание?

— Это обязательство.

— Тогда спокоен. Счастливо.

— И тебе. Счастливо. Вернее сказать, счастливого полета!

Глава 55

На подлете к аэропорту в кармане бизнесмена от партии Юрия Антоновича зазуммерил мобильный.

— Да!

— Есть новость.

— Какая?

— У входа в администрацию убит твой Анисимов!

— Кто?!

— Анисимов.

— Когда?

— Сегодня. Ты что, телевизор не смотришь?

— Я только что из Монако.

— Ты что, в Монако телевизор не смотришь?

— В Монако есть более интересные занятия, чем смотреть совковое телевидение.

— Значит, ты не знаешь подробностей?

— Нет.

— Анисимова убили возле здания администрации, из снайперской винтовки в голову, с крыши ближайшей девятиэтажки.

— Кто убил?

— Откуда я знаю.

— Тогда я отсоединяюсь.

— Погоди, не...

Самолет пошел на посадку.

Анисимов был человеком Юрия Антоновича. Вернее, когда-то был. Когда Юрий Антонович проталкивал его в администрацию. Сейчас тоже был. Но в гораздо меньшей степени.

Потому что встал на ноги, окреп и заимел свое мнение. По поводу того, сколько стоит городская недвижимость и где можно строить офисы и здания, а где нет. Теперь Анисимову приходилось отстегивать так же, как всем. Хотя и немного меньше, чем всем. Но окружающие по инерции продолжали считать, что Анисимов человек Юрия Антоновича.

В машине Юрий Антонович набрал телефон приятеля, работавшего в МВД.

— Я слышал, убили Анисимова?

— Верно слышал. Убили.

— Как?

— Обычно. Влепили из снайперской винтовки девять граммов между глаз. Так, что затылок вышибло.

— Преступника взяли?

— Преступник с места происшествия скрылся.

— Кто он, конечно, неизвестно?

— На этот раз, как ни странно, известно.

— Откуда?

— Его опознали свидетели, видевшие его на месте преступления. И видевшие, как он стрелял.

— Кто он?

— Некто Иванов.

— Кто?! — не сдержался, воскликнул Юрий Антонович.

— Известный в уголовной среде киллер Иванов. По кличке Мочила.

— Какой Иванов? — взял себя в руки Юрий Антонович. — Ты можешь сказать подробнее.

— А тебе не все равно, какой Иванов?

— Не все равно.

— Иванов Иван Иванович. Кончавший нескольких потерпевших на улице Агрономическая, улице Северная, в поселке Федоровка и давно и безуспешно находящийся во всероссийском розыске. Довольно тебе?

— А ты уверен, что это он? Анисимова?

— Совершенно. Потому что, кроме Анисимова, он еще трех человек из правительственной охраны положил.

— Еще трех?!

— Еще трех. Он там на крыше, понимаешь, стрелял, как ковбой из американских боевиков, с бедра. Ты представляешь, из оптической винтовки, с бедра! И ни разу не промахнулся.

— Представляю.

— Отечественный Рэмбо-5, мать твою!

— Как он ушел?

— Хрен знает, как он ушел! Мы там сил нагнали, как при контрнаступлении против немцев под Москвой. Продохнуть было нельзя, так намусорили! На каждом метре по два мента с автоматами. А он все равно ушел! Как сквозь пальцы просочился.

— Ты так говоришь, как будто за него болеешь.

— Болеть, конечно, не болею. Но знаешь, как-то даже уважаю. Потому как в лоб с двух сотен метров! И тут же с бедра трех правительственных мордоворотов! Которые, как ты понимаешь, не мальчики. Это надо умудриться. Вернее, надо уметь!

— Почему он стрелял в Анисимова?

— Потому же, почему стрелял в тех, что были на Агрономической, на Северной и в Федоровке. Тренировался.

— Я серьезно!

— И я серьезно. Так как ничего другого сказать не могу. Его мотивы нам непонятны. Ходит, понимаешь, по городу со шпалерами и мочит всех, кто ему чем-нибудь не понравился.

— Он что, маньяк?

— Маньяки с двухсот метров в лоб не попадают.

— Тогда кто?

— По всей видимости, заказной киллер. Хотя, с другой стороны, киллеры по четырнадцать человек враз не мочат. По четырнадцать человек враз мочат только психопаты.

— И все же почему он убил Анисимова?

— Спроси чего полегче. У нас, понимаешь, целая бригада психиатров сидит и гадает, отчего он такой кровожадный, что ему обязательно надо не меньше пары человек в день завалить. А ты меня спрашиваешь. Да кабы я знал, по какой причине он зажмурил чуть не три десятка народу, большинство из которых никак друг с другом не связаны, я бы сразу маршала милиции получил. Потому что тогда его можно было бы поймать.

— Больше ты ничего не знаешь?

— Все, что я знаю, я тебе сказал. Юрий Антонович отключил и убрал телефон. В отличие от своего приятеля он знал причину, по которой Иванов мочит людей. Иванов мочил людей, которые хоть что-то знали о партийных миллиардах, лежащих на иностранных счетах. Которые он почему-то считал своими. Иванов убирал конкурентов, претендующих на его золото.

Хотя Анисимов... Анисимов о тех счетах ничего не знал. И все равно умер. Как понять убийство Анисимова, который не входил в круг посвященных?

Или входил?

Или все значительно проще? Например, если исходить из того, что все считают Анисимова человеком Юрия Антоновича. Если исходить именно из этого... То тогда... То тогда его смерть выглядит гораздо более логичной. Потому что эта смерть может являться предупреждением ему, Юрию Антоновичу. Который тоже знает о партийных счетах. И тоже конкурент. Возможно, последний конкурент. Так как предыдущих Иванов уже вычистил из очереди к партийному золоту. И смерть Анисимова — это лишь прелюдия смерти его, Юрия Антоновича. Потому что Анисимов — это очень серьезное предупреждение, свидетельствующее о том, что Иванов способен на все!

Что, если дело обстоит именно так?

Нет, не верится. Слишком это невероятно звучит! И не так-то легко до него, Юрия Антоновича, добраться...

Но, с другой стороны, убийство видного политического деятеля и трех, страховавших его правительственных охранников звучало не менее невероятно. До момента, пока он их не убил. И добраться до Анисимова было ничуть не легче чем до него. И тем не менее он до него дотянулся...

Так почему бы?..

Нет, пусть эта версия звучит фантастично, но отбрасывать ее нельзя. Хотя бы потому, что она несет наибольшую угрозу. Напротив, ее следует обдумать самым серьезным образом. И начать обдумывать с постановки самого главного вопроса — что следует предпринять, чтобы избежать участи Анисимова?

Первое, что приходит в голову, — упредить удар Иванова, убив Иванова! Что было бы самым лучшим выходом из положения. Если бы можно было его найти. Чтобы убить.

Другой выход — отказаться от золота. И черт бы с ним! Но только как можно убедить Иванова, что отказ реален? Никак не убедить. И значит, этот вариант не подходит.

Тогда остается...

Тогда остается как можно быстрее изъять из банков золото, чтобы исключить причину преследования...

Вечером пресса сообщила, что известный в стране предприниматель, возмущенный произволом бандитствующих элементов, в центре города расстреливающих видных политиков, сделал решительный шаг, выделив премиальный фонд в размере полусотни тысяч долларов для людей, которые смогут помочь следствию в поиске преступника.

Второй шаг известного в стране предпринимателя пресса не освещала. Потому что он его не афишировал. Второй предпринятый им шаг касался ускоренной подготовки к извлечению из иностранных банков средств бывшей КПСС.

Глава 56

— И что нам теперь делать? — спросил майор Проскурин.

— Ты сам знаешь, что положено делать в таких случаях в нашем с тобой ведомстве.

— Рубить хвосты?

— Рубить! Иначе...

О том, как будет выглядеть это «иначе», майор догадывался. Подставившее их начальство затеет расследование деятельности допустившего серьезные упущения в работе отдела. В ходе расследования всплывут факты, которые можно толковать и так и эдак. В зависимости от пожеланий заказчика проверки. В их случае будут толковать как злостное нарушение законности, выразившееся в... И далее многостраничный список, где будут злоупотребление служебным положением, нецелевое использование средств, утрата материально-технического обеспечения в ходе проведения учений... И как самые убойные факты будут, если их удастся доказать, убийства. Хотя в каких странах их коллеги не убивают? Спецслужбы всегда нарушают закон. В том числе и статьи Уголовного кодекса, предусматривающие наказание за насилие над личностью. Такова их природа, и таково их назначение — действовать за рамками закона. И поэтому судить спецов за нарушение статей Уголовного кодекса то же самое, что пожарника за перерасход воды на пожаре. Если спеца вдруг судят гражданским судом, это почти наверняка означает, что его подставили. Как подставили теперь генерала Трофимова и майора Проскурина.

Уйти из-под персонально на них занесенного меча правосудия можно было, только подчистив хвосты.

— Кого будем... исключать из следствия?

— Непосредственных исполнителей. В первую очередь Иванова.

— Снова?

— Снова. Только на этот раз как можно быстрее. Потому что если его перехватят и распотрошат...

— Не приведи Господь! Он такого может порассказать!

— Это верно! Иванов в наших закулисных делах центральная фигура. И уже отработанная фигура. Живой он нам только во вред. А мертвый... Если он умрет, на него можно будет списать все. Анисимова в том числе. Тогда у нас появится шанс отделаться отставкой. Так как за действия свихнувшихся осведомителей мы не отвечаем.

— Все валим на него?

— Все валим. Даже то, чего не было. Подготовь хорошо аргументированную версию по поводу его центральной роли во всех этих событиях.

— Киллер-профессионал, выполнявший чьи-то заказы?

— Да, киллер-профессионал. Заказчики либо неизвестны, либо уголовники. Которые оплатили его работу по первым эпизодам. И которых он потом на улице Северной и в поселке Федоровка зачистил.

— За что?

— Например, за то, что они не расплатились с ним. Или за то, что решили его убрать как опасного для них свидетеля. Но он упредил их удар. Хотя позже, сегодня или завтра, тебе видней когда, дружки убитых достали его — В итоге главный виновник убьет главных заказчиков и свидетелей и погибнет от рук их сообщников, которых не найдут.

— Что делать с нашим человеком, который был с Ивановым на Северной?

— Наш человек на Северной следил за Ивановым и был застрелен им или застрелен кем-нибудь другим во время перестрелки с уголовниками.

— Наше участие в деле Иванова?

— Вербовка в качестве осведомителя. Получение ценных сведений, что подразумевает контакты, если таковые всплывут. Расшифровка его связей, в результате которой погиб наш человек. Затем использование связей для подхода к Дяде Сэму. О всех прочих его делах мы ничего не знали. А если докажут, что знали, то да, знали, но вынуждены были закрывать глаза из-за Дяди Сэма.

— А что с Анисимовым?

— С Анисимовым проще. Проведут экспертизу пули, извлеченной из черепа потерпевшего, и установят, что она выпущена из совсем другой винтовки.

— Они скажут, что мы подсунули другую винтовку.

— А трупы на крыше? Ведь он в присутствии свидетелей стрелял в нападавших из винтовки, из которой на их же глазах убил Анисимова. В трупах найдут, по крайней мере, три пули, которые будут выглядеть иначе, чем пуля, убившая Анисимова. Из чего следует, что он стрелял в нападавших, но не стрелял в Анисимова.

— Получается, мы в стороне?

— Абсолютно в стороне. Потому что все видели Иванова. Нас не видел никто! Распиши мою мысль по ролям и доведи до сведения личного состава. Чтобы, если что, все пели хоть не хором, но одинаково!

— Распишу и доведу.

— Тогда, получается, все. Единственное оставшееся слабое звено — сам Иванов.

— Когда?

— Чем раньше, тем лучше. И на этот раз...

* * *

— Ну что, Иван Иванович, едем на «дачу»?

— Зачем на «дачу»?

— Отдыхать и тренироваться. В тире.

— Вы же обещали... Вы говорили, что буквально через несколько дней. А сами...

— И теперь обещаю. Уже твердо.

— И тогда тоже твердо.

— Сейчас твердее.

— Ну ладно. Если не тренироваться. Зачем мне тренироваться, если все равно через несколько дней...

— Ну на одну-то тренировку вы согласитесь?

— На одну? На одну соглашусь.

— Тогда садимся в машину и едем. Сразу в тир.

— Сразу? А можно вначале пообедать?

— Можно. Но потом сразу тир! Потому что тира вам сегодня все равно не избежать. Так что лучше сразу. Отмучиться.

Как только машина въехала в ворота «дачи», майор вызвал капитана Дроздова.

— Подготовьте к занятиям тир, — распорядился он.

— Кто будет стрелять, вы или кто-то еще?

— Стрелять будет Иванов. Один. Как и в прошлый раз. Бойцы потащили в тир горячую воду и лентяйки.

— Ну что, Иван Иванович, вы готовы?

— К чему?

— К стрельбе.

К какой стрельбе, майор не уточнил.

— Тогда пошли...

В тир спустились быстро, потому что уже по хорошо знакомому пути.

— Ваш напарник старший лейтенант Кулик.

— Очень приятно, — кивнул Кулик. И, не ожидая команды, пошел к дальней стенке тира.

— Упражнение 27, — тоном уставшего конферансье объявил майор Проскурин. — Хотя нет, минуточку. Вам, Иван Иванович, надо переодеться.

— Для чего?

— Так нужно.

На Иванова натянули одежду, в которой он был на крыше.

— Вот теперь нормально. Ваш пистолет.

Иван Иванович пристегнул кобуру с пистолетом.

— Ну тогда снова... Упражнение 27. Приготовиться.

Старший лейтенант Кулик и Иванов пошли навстречу друг другу. Присутствующие бойцы заткнули уши, чтобы выстрелы не так сильно ударили по барабанным перепонкам...

Зазвонил телефон.

Старший лейтенант остановился и недоуменно захихикал.

— Не отвечайте им, — предложил Иван Иванович, — а то мы никогда не сможем закончить упражнение.

— Может, действительно? — поддержали его бойцы. — А то вода опять остынет...

— Какая вода? — удивился Иванов.

— Пистолеты мыть. А то на них после выстрелов нагар.

— А-а, понятно...

— Слушаю, — с некоторой тревогой сказал майор Проскурин.

— Майор, ты там еще не закончил?

— Нет.

— Тогда не начинай.

— Опять?!

— Ты про что?

— Про то, что опять откладывается.

— Не опять, а снова. Короче — суши весла!

— Что откладывется? — встрял старший лейтенант Кулик, нервно перебирая пальцами по рукояти пистолета.

— Упражнение номер 27 откладывается.

— Опять?!

— Снова!

— Тогда я вообще больше не буду двадцать седьмое! Чуть что, сразу меня... На двадцать седьмое! Пусть другие двадцать седьмое! — психанул лейтенант. Понять его можно было. Приговоры исполнять не семечки лузгать. Тут у кого угодно нервы не выдержат.

— А может, мы успеем. Если по-быстрому? — предложил Иван Иванович. — А то тогда не вышло. И вот теперь. Лейтенанта жалко. И воду...

— Идиот! — тихо простонал майор и выбежал из тира.

— Что случилось? — спросил он, оставшись один.

— Да уж случилось. Иванову позвонили по контактному телефону.

— Корольков?

— Бери выше. Дядя Сэм!

— Сам?!

— Сам!

— Может, генштабисту?

— Иванову! Персонально Иванову.

Чтобы вдруг Дядя Сэм сам, по своей инициативе начал разыскивать второстепенного и притом уже отыгранного агента?..

— Зачем он его ищет?

— В Голливуде сниматься.

— Что? Зачем?

— Затем, что их Сталлоне старым стал. А Иванов в самой форме. Ты что там, совсем обалдел?

— Немного.

— Бери Иванова и дуй ко мне. Повтори приказание.

— Взять Иванова и дуть.

— Ну вот и дуй...

* * *

— Я очень рад встрече с вами! — признался референт второго помощника атташе по культуре.

— Ну?

— Ваш вопрос о гражданстве решен. Вот ваш американский паспорт.

Паспорт был действительно американский. Выписанный на имя Ivanova Ivana. Без Ивановича.

— А почему без отчества?

— У нас их нет.

— Чего нет? Отцов?

— Отчеств.

— А фотография? Фотографии тоже отсутствуют!

— Фотографию мы сделаем, когда вы захотите переехать в нашу страну.

— Вклеивай! Я уже хочу!

— Хорошо. Но у нас к вам вначале будет небольшое дело.

— Какое?

— Мы знаем, что вы очень хороший, как бы это сказать! по-русски, стрелец.

— Стрелок.

— Ее. Стрелок. Мы смотрели ваше милицейское досье. Нас очень удивило ваше досье. Вы, оказывается, очень, очень интересный человек. Мы были поражены! Мы сказали о вас начальству в Вашингтон, и они тоже были поражены! Таких людей очень мало во всем мире.

Иван Иванович насторожился. И расстроился. Откуда они могли узнать, что он стрелок? Неужели Папа капнул? Теперь янки лишат его обещанного гражданства. Потому что зачем им на родине стрелки! У них там преступников не любят. Отберут сейчас уже почти готовый паспорт, и все! Может, они не все знают. Только часть?

— Иногда нам бывают очень нужны такие люди, как вы. Очень мужественные люди, как вы, — многозначительно сказал референт.

— Зачем?

— Иногда в нашем деле возникают такие разные трудности, которые можно решить только с помощью таких мужественных людей, как вы.

— Какие трудности?

— Ну вы понимаете, о чем я говорю?

— Не понимаю.

— Совсем не понимаете?

— Совсем не понимаю! Вы что, не можете сказать по-человечески?

«Он не так глуп, как хочет выглядеть, — отметил про себя референт от культуры. — Он заставляет все называть своими именами. Он обрезает мне пути к отступлению. Не исключено, что он записывает встречу на диктофон. Чтобы шантажировать посольство, если будет задержка с видом на жительство. Если так, то он действительно очень опытен».

— Я говорю о работе, которую вы делали здесь.

— Здесь я работал инженером. По котельным. Вам нужно котельную переделать?

— Но! Нет. Я говорю о другой работе. Которую прочитал в досье.

— Ах, это. Ну да. Было. Но вообще-то я по основной работе инженер.

— А то, что в досье?

— Это так. Ну... В общем, подработка. Случайная.

— В России так подрабатывают?

— В России по-разному подрабатывают. Потому что денег не хватает.

— Хорошо. Мы прекрасно понимаем вас. Мы не говорим о работе просто так. Мы дадим вам возможность подработать.

Доллары. Мы тоже хорошо платим за такую работу. Дороже, чем платили вам здесь.

— Что я должен буду делать?

— То, что хорошо умеете.

— Хорошо я умею только котлы...

— Ладно. Я понял вас. Давайте будем называть эту работу расчетом котлов. Нам нужно рассчитать несколько котлов. В разных странах. За каждый котел мы будем укладывать на ваш счет доллары. А после последнего котла вы будете жить в самой свободной стране мира Америке. Вы согласны?

— Мне надо подумать.

— Хорошо. Мы не торопим. Как только вы решите с нами сотрудничать, позвоните по этому телефону... Генерал Трофимов скинул наушники.

— Охренели янки! Киллеров нанимают! Интересно, кого они собираются шлепать?

— Причем в международном масштабе, — подсказал майор.

— Нет, что-то здесь не то. Не стали бы они тащить из России просто киллера. Здесь какая-то хитрая комбинация. Очень хитрая. И очень перспективная.

— И когда теперь вести Иванова в тир? — мрачно спросил майор.

— Не знаю, когда! Я только знаю, что нам на Иванова клюнула какая-то добыча. Очень крупная добыча! И еще знаю, что выудить ее мы не сможем. Потому что не успеем! Потому что нас с тобой завтра отправят в отставку.

— Или в тюрьму.

— Или на кладбище.

— И что делать?

— Думать! Искать возможность отразить или отвести удар, сохранив при этом Иванова, необходимого нам для раскрутки Дяди Сэма.

— А если проверка сумеет найти Иванова до того, как мы что-нибудь придумаем?

— Не сумеет. Потому что ты его так запрячешь, что ни одна живая душа не найдет! Пусть даже это душа прокурора. Запрячешь?

— Запрячу!

Глава 57

— ...запрячу! В тюрьму запрячу! До конца жизни за такое разгильдяйство! — кричал, все более себя распаляя, начальник начальника генерала Трофимова. — Вы же меня подставили! Вы же всю ФСБ подставили!

Рядом с ним совершенно спокойно и совершенно безучастно сидел человек в гражданском пиджаке.

— Теперь, по вашей милости, нас в хвост и в гриву! Меня в хвост и в гриву...

— Довольно, — сказал безучастный гражданский. И повернулся к генералу Трофимову. — Я должен информировать вас, что назначен для проведения расследования по факту гибели работника городской администрации Анисимова. В связи с чем я вынужден подвергнуть вас задержанию.

— Но это незаконно. Вы...

— До выяснения всех обстоятельств дела вы будете помещены в следственный изолятор. Если у вас есть оружие, прошу его сдать.

— Оружие в сейфе.

— Тогда прошу пройти со мной...

Недооценил генерал прыти своих коллег. Не стали они ждать и валять его по коврам. Сразу потащили в следственный изолятор. Похоже, убийство Анисимова задело интересы очень высоких людей. И значит, теперь ему, генералу, и его людям придется очень туго! Теперь за них возьмутся всерьез.

В приемной генерала ждал конвой. Правда, очень интеллигентный конвой — двое парней в штатском, которые вежливо попросили идти его впереди себя. И даже не приказали заложить руки за спину.

На том вежливое обхождение и закончилось.

— Я тебя сгною на параше! Я тебя к стенке прислоню! — орал и матерился следователь отдела по расследованию преступлений, совершенных работниками российских спецслужб. — Урою на... и на...

На языке следствия его поведение называлось акцией предварительного устрашения.

— Ну все, считай, что ты уже гниешь в могиле! Потому что вляпался ты по самые!.. Теперь я тебе все кишки на шомпол намотаю! Потому что право имею! Давить таких гнид, как ты! Тебя давить! Который вместо работы создал отдел наемных убийц!..

— Может, хватит? — прервал словесный поток генерал Трофимов. — Я же не новичок в этом деле. Чтобы не понять, чего ты тут надсаживаешься.

— Что?!

— Хватит, говорю, юродивого изображать.

К генералу подскочил стоявший возле двери боец и ударил открытой ладонью по лицу.

Неаргументированные удары по лицу тоже входили в прейскурант методов первичного устрашения. Громкие и болезненные пощечины причинить вреда не могли, но на новичков действовали безотказно. Потому что унижали и доказывали, что можно не только ладонью и не только по лицу.

Но генерал не был новичком. Он прекрасно понимал, что с ним здесь делают. И прекрасно понимал, что то же самое где-нибудь в соседнем кабинете делают с майором Проскуриным и с его бойцами. Чтобы добыть у них и на них компромат.

И еще генерал понимал, что пощечинами здесь не обойдется, потому что это не следствие, а нормальная разборка. В которой ему и его людям уготована роль зерен между жерновами. И если не броситься в атаку, то эти жернова всех их перемелят в пыль.

— Будет орать! — гаркнул генерал так, что стекла на окне задребезжали. Потому что тоже когда-то вырабатывал командный голос.

Следователь осекся.

— Чего вопишь? — уже тихо повторил генерал. — Запугать меня хочешь? Так не выйдет. Потому что я все эти твои приемчики знаю. Сам использовал. Если еще раз пасть раззявишь, я вообще все позабуду. По причине сильного испуга от твоих криков. И тебя твое начальство за чрезмерное усердие взгреет по первое число.

— Что?! Что ты сказал, гнида?! — взревел следователь.

— Я дело сказал. Тебе крик нужен? Или показания? Если крик — то ори. Если показания — то давай поговорим.

— Хорошо, поговорим, — вдруг согласился следователь. И перестал орать и выпучивать глаза. Потому что орал не от того, что хотел орать. — Мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Тебя интересует Иванов?.

— Иванов.

— Я тебе отвечу, что не знаю, где он. Потому что он, по неизвестной мне причине, скрылся с места покушения, и больше мы его не видели. И не вздумай мне по секрету сообщать, что мои люди рассказали что-то другое. Я все равно не поверю.

— Не буду. Ваши люди молчат. Пока молчат.

— Что тебя еще интересует?

— Кто готовил покушение на Анисимова?

— Никто! Мы готовили инсценировку покушения. А не покушение!

— Кто в таком случае убил Анисимова?

— Не знаю. Но в том числе мог и Иванов.

— Иванов?!

— Да. Я не исключаю возможности, что Иванов в последний момент подменил холостые патроны боевыми и произвел выстрел на поражение. И еще несколько выстрелов в охранников. Ведь охранников он убил. А мы ему патроны давали холостые.

— Зачем он стрелял в охранников?

— Возможно, подумал, что это люди заказчика.

— Разве вы не контролировали его действия?

— Только до подъезда дома.

— Почему?

— Потому что нашей главной задачей было не спугнуть заказчиков убийства, которые наверняка следили за ним. И потом, зачем нам было контролировать Иванова, если мы не собирались убивать Анисимова? Ему надо было лишь подняться на крышу и изобразить выстрел.

— Который убил Анисимова!

— Ну, значит, будем считать, что Иванов переиграл нас. Или что нас и Иванова переиграл кто-нибудь другой. Такую версию вы прорабатывали?

— Прорабатывали.

— Пули идентифицировали?

— Идентифицировали.

— И что?

— Анисимов и охранники убиты из одного и того же оружия!

— Что?

— Чему вы так удивляетесь? Ведь вы сами не исключали, что он подменил патроны.

— Значит, по-вашему, выходит, что убийца он?

— По-нашему, выходит он.

— Ну, значит, он! — быстро перестроился генерал. — И теперь понятно, почему он скрылся с места происшествия и прячется неизвестно где. От вас. И от нас.

— Вам не кажется, эта версия неубедительна? Насчет стрелка-одиночки.

— Не кажется. Может, у него с этим Анисимовым были личные счеты. Может, он не хотел жениться на его забеременевшей дочке.

— Прекратите!

— Прекращаю.

— Я задам вам еще несколько вопросов.

— Задавай.

— Что вы знаете о прежних делах Иванова?

— Почти ничего. Слышал, что он убил нескольких человек на улице Агрономическая и в поселке Федоровка. — Как вы думаете, почему он убил этих людей?

— Потому же, почему убил Анисимова. Потому что отменный стрелок.

— А я считаю, что есть какой-то, объединяющий все эти преступления, мотив.

— Ну какой мотив? Нашел парень пистолет... Вот вам и мотив, для всех случаев... Впрочем...

— Что «впрочем»?

— Ничего! Я отказываюсь давать показания. Вам.

— Мне?

— Да, именно вам. Я хочу говорить с вашим начальником. А лучше с начальником того начальника.

— Это невозможно. Потому что следствие веду я.

— Это возможно. Потому что я делаю заявление, что знаю, где находится Иванов. Я один знаю! Но вам не скажу.

— С кем вы хотите говорить?

— С гражданским в пиджаке, который меня сюда спровадил. Только с ним! Или с теми, кто над ним.

— Хорошо, я передам вашу просьбу. Но я уверен, что он не согласится. Потому что...

* * *

— Меня зовут Петр Петрович. Что вы хотели мне сказать? — спросил гражданский, но уже не в пиджаке, а в легкой рубашке.

— Следователь уверял меня, что вы не придете.

— Он ошибался. Я слушаю вас.

— Мне нужно переговорить с вами с глазу на глаз.

— Работавший с вами следователь имеет допуск к секретной информации.

— Это мое условие.

— Хорошо. Прошу всех выйти. Следователь и охранник вышли из кабинета.

— Вы сказали, что знаете, где находится Иванов?

— Знаю. Причем лучше других. Потому что это я его спрятал.

— Мы так и предполагали.

— Правильно предполагали.

— Вы назовете его адрес?

— Конечно, нет.

— Почему?

— Потому что если я назову его адрес, ваши следователи тут же сцапают его.

— И правильно сделают.

— Неправильно сделают. Потому что на Иванова завязана очень серьезная игра с резидентурой американской разведки. Подробности я вам рассказать не могу, потому что допуск к информации по данному делу имеет очень ограниченный круг людей.

— Я не прошу подробностей. Я понимаю.

— Если Иванова изъять, вся многоходовая, долго выстраиваемая конструкция рухнет. Нанеся серьезный урон обороноспособности страны.

— Он должен выйти на контакт?

— Хуже. Он должен дать согласие на участие в одном очень перспективном, с нашей точки зрения, мероприятии. И должен для этого выехать за рубеж. Именно поэтому его розыски и разработку следует прекратить. Хотя бы на время.

— И вашу разработку?

— И моих людей тоже.

— Объявить всеобщую амнистию?

— Заняться делом.

— Послушай, генерал. Ты мне симпатичен, и поэтому я, чтобы ты не испытывал иллюзий и не придумывал новых способов выбраться отсюда, скажу правду. Без права передачи. Ты и твои люди обречены. Причем обречены в любом случае — будете ли вы молчать или будете давать показания.

— Почему?

— Потому что дело не в тебе и не в Иванове. Дело в принципе. И в козлах отпущения. Пусть даже они немые. В данном случае козлы отпущения вы. Больше я тебе ничего сказать не могу. Потому что и так сказал слишком много. Если сможешь, поймешь больше, чем я сказал.

— Похоже, кто-то валит Первое Управление. Или Госбезопасность. Всю Госбезопасность! В целом.

— Ты очень догадлив.

— И значит, им нужны деньги, — на ходу перестроился генерал, поняв, что первый его козырь бит.

— Деньги? Зачем деньги?

— Затем, что тот, кто валит Безопасность, валит государство. То есть совершает переворот. А переворот требует очень больших денег.

— Я не пойму тебя, при чем здесь деньги?

— Притом, что они у меня есть. Передай своим хозяевам, что у меня есть эти деньги.

— Какие деньги?

— Очень большие деньги. Деньги партии.

— Что, что?

— Средства КПСС, хранящиеся на счетах в иностранных банках. Которые оберегал Иванов. Если вас еще интересуют мотивы его преступлений.

— Все?

— Все.

— Я считал вас серьезным человеком.

— Правильно считали. Потому что я очень серьезный человек. И отвечаю за свои слова, — спокойно сказал генерал.

— Тем, кого, вы считаете, я здесь представляю, не нужны деньги.

— Деньги нужны всем и всегда! Тем более эти деньги.

— Чем эти деньги отличаются от других денег?

— Тем, что они партийные! И тот, кто возьмет их все, но отдаст стране часть, станет национальным героем. Преемственность денег — преемственность симпатий.

Петр Петрович задумался.

— Не понимаю, какая связь может быть между партийными счетами и убийствами?

— Вы пиратские романы в детстве читали?

— Допустим.

— Значит, знаете, что происходит с владельцем карты, на которой крестиком помечено местоположение сокровищ. А потом происходит со следующим владельцем карты. И со следующими тоже. И так до последнего героя книги, на котором она заканчивается. То же самое происходит с людьми, которые узнали о партийных счетах.

— Вы хотите сказать, что Иванов убивает их из-за того, что они знают, где находятся средства КПСС?

— Совершенно верно. Он считает, что карта с сокровищами принадлежит ему.

— Анисимов тоже узнал о золоте?

— Не исключено.

— Если бы вы хотели изобразить сумасшедшего, вы бы сказали что-нибудь еще более глупое. Если бы решили заинтриговать меня, выдумали более убедительную историю.

— Вы очень правильно рассуждаете.

— И тем не менее мне нужны доказательства. У вас есть доказательства?

— Будут. Если вы дадите мне лист бумаги и ручку.

— Пожалуйста.

Генерал написал в верхней части листа длинный ряд цифр и букв.

— Проверьте эти цифры. Лучше прямо сейчас.

— Каким образом?

— Позвоните своим знакомым, работающим в банковской системе. Или в Центробанк. И продиктуйте то, что я написал. Чтобы упростить задачу, скажите, что это номера счетов одного из швейцарских банков.

Гражданский набрал номер телефона.

— Юра, это я. Мне нужна справка. По зарубежным банковским счетам. Нет. Мне нужно знать, могут ли быть цифры, которые я тебе продиктую, счетами. Слушай...

Несколько секунд Петр Петрович перечислял цифры и буквы. Потом положил трубку и повернулся к генералу.

— Судя по вашему лицу, цифры совпали.

— Только начало.

— Вполне естественно. Последние цифры я вам не сказал. Чтобы не вводить вас в соблазн. И не создавать предпосылок знакомства с Ивановым.

— Но вы могли назвать любые счета!

— Мог. Но если вы посчитаете так, ваши хозяева могут не получить очень крупную сумму. Я на вашем месте не рисковал бы.

— Вы пока еще не на моем месте!

— Вы тоже не на моем. И тоже пока.

— Вы знаете номера всех счетов?

— Увы, нет. Только тех, которые запомнил Иванов. Когда отсматривал содержимое одной из дискет.

— Если вы блефуете...

— То вы отвинтите мне голову. Как в пиратских романах.

— Совершенно верно.

— Только я не блефую. Потому что моя голова не болт с резьбой, чтобы ее крутить. Моя голова мне дорога.

— Вы знаете, где можно добыть информацию по счетам?

— Я знаю, где и у кого могут находиться дискеты. И я могу найти их. Если...

— Что, если?

— Если ваши хозяева возьмут меня в долю. Если они возьмут меня в долю, я получу сильный дополнительный стимул искать дискеты.

— Я передам все, что вы мне сказали.

— И не забудьте сказать про американскую резидентуру, которая желает послать Иванова в командировку.

— При чем здесь это?

— При том, что это моя работа. За которую я получаю деньги.

— Вам теперь только о работе и думать.

— И еще при том, что это идеальный способ перебросить Иванова в Швейцарию.

— Для чего?

— Чтобы выманить на себя владельцев дискет. Или вы предпочитаете их выковыривать по одному из российских щелей? Как тараканов. Вместо того чтобы собрать на сладкое и прихлопнуть всех разом тапкой.

— Так это получается, что ваша работа... Ваша разработка американцев лишь прикрытие? И вы, так же, как все, охотитесь за сокровищами?

— Я? Может быть, да. А может быть, нет. Но вам лучше верить в да! Потому что нам теперь работать вместе.

— Вы в этом уверены?

— Уверен! Потому что читал книги про пиратов. И ни разу не встретил в них персонаж, который отказался бы от поиска сокровищ, помеченных на карте крестиком! И вы не откажетесь. Как не отказались те, кто был до вас.

— Я, может быть, и не откажусь. А вот тем, к кому вы апеллируете, ваше предложение будет вряд ли интересно...

* * *

— Это очень интересно, — задумчиво сказал Высокий Начальник. — Очень!

— Чем?

— Тем, что это не деньги, а политика. Большая политика. Деньги партии — это преемственность средств и лозунгов. Вернее, средств, назначенных для реставрации лозунгов. Bepнув в страну деньги партии, мы привлечем к себе голоса ностальгирующих по прошлому избирателей. И свалим... И изменим курс в нужную нам сторону. Деньги той партии — это знамя, под которое встанут многие. И кроме того, это еще деньги! Очень большие деньги! Без которых не купить армию и силовиков. Ваш генерал имеет очень хороший товар. Но, к сожалению, закрытый в сейфе, от которого потеряны ключи.

— Можно попытаться вскрыть сейф.

— Как?

— Потрясти генерала.

— Он ничего не скажет. Он гэбэшник. Кроме того, мы не знаем, всю ли правду он рассказал. Торопиться тянуть рыбу — значит рисковать оборвать леску. Трясти можно только его людей.

— Его людей мы уже трясли. Они ничего не знают.

— Не знают? Или не сказали?

— Я думаю, не знают. Потому что мы трясли очень... Очень основательно.

— Тогда их надо выпустить.

— Всех?

— Всех!

— Но они должны были служить причиной ревизии ФСБ!

— Безопасность, в нынешнем ее виде, обречена. После выстрела в высокопоставленного чиновника обречена! Маховик реорганизации уже раскручен. Нам нужен был повод для начала их конца. Мы его получили. Теперь пешки утратили свое значение. Вчера без них было нельзя. Сегодня — можно. Их наказание или амнистирование уже никак не способно повлиять на ход событий. Их можно наказать. Но лучше рационально использовать.

— Я не верю генералу.

— Я тоже. Но если его пытать, то он забудет даже то, что уже сказал. А если отпустить, он приведет нас к золоту. Потому что тоже ищет его.

— Он сбежит.

— Не сбежит. Вы будете следить за каждым его шагом.

— Он профессионал.

— Даже профессионал бессилен против тотальной слежки. Кроме того, вы скажете ему, что, если он исчезнет, мы убьем его людей. Всех убьем!

— Это его не остановит.

— Это вас не остановит! А его остановит. Он не пойдет на смерть своих людей. Он с ними пятнадцать лет работает вместе.

— Все равно...

— Хорошо. Возьмите в заложники его семью. Все. Идите и скажите ему, что он свободен и восстановлен в должности. И еще скажите... Скажите, что я согласен на долю...

Глава 58

— Майор Джордон?

— Я.

— На ваше имя поступила срочная информация из московской резидентуры, — доложил дежурный шифровального отдела. — Вы сами заберете? Или прислать посыльного?

— Присылайте посыльного.

— К вам посыльный из шифровального отдела. Сэр.

— Пусть заходит.

— Разрешите?

Посыльный развернул специальный регистрационный журнал.

— Распишитесь, пожалуйста. И здесь, пожалуйста. Передал заклеенный, скрепленный печатью спецотдела конверт.

— Вы свободны.

Посыльный вышел. Майор вскрыл конверт и вытащи шифрограмму, распечатанную на специальном, номерном строгой отчетности, с колонкой запрещающих грифов, бланке.

Шифрограмма была от Глобуса. Который по совместительству и в свободное от основной работы время служил вторым помощником атташе по культуре.

"Совершенно секретно.

Для ознакомления лиц с допуском 1А категории.

Распечатано в трех экземплярах.

Глобус — Гринвичу.

Разработка агента Бизон показала принципиальную возможность его использования в операции «Гамбит-2» в предложенном вами качестве. Агент Бизон дал согласие на участие в операции при подтверждении данных ему ранее гарантий. Прошу вашего разрешения на подготовку к проведению операции «Гамбит-2».

Майор Джордон открыл сейф, вытащил папку, в углу которой было написано «Гамбит-2», защелкнул зажимом шифрограмму, закрыл сейф и отправился на доклад к Начальнику Восточного сектора.

— Глобус докладывает готовность к сотрудничеству агента Бизон. В связи с этим необходимо принимать окончательное решение по операции «Гамбит-2».

— По вашим позициям изменений нет?

— Нет. Моя часть операции детально проработана как по основным, так и по запасным вариантам. Исполнители, документы, контакты, оборудование, коридоры через границу подготовлены. Дело за согласованием кандидатур, увязкой сценариев с Европейским отделом и окончательным разрешением на проведение операции.

— Хорошо. Завтра мы проводим окончательное согласование по операции «Гамбит-2» и назначаем сроки ее начала.

Когда майор Джордон вышел, Начальник Восточного сектора поднял телефон.

— Запишите меня завтра к вечеру на прием к Главному. Да. Где-нибудь после трех. Потому что с одиннадцати до двух у меня будет совещание...

В одиннадцать утра приглашенные встали вдоль стола, во главе которого уселся заместитель главы разведывательного управления. Рядом с которым расположились эксперты.

— Прошу всех садиться, — предложил он. Все сели. Кроме Начальника Восточного сектора, курировавшего операцию «Гамбит-2» и отвечавшего за ее подготовку.

— Перспективные цели операции рассчитаны на дистабилизацию финансово-экономических отношений, сложившихся между бизнесменами и предпринимателями ряда стран Евро-Азиатского континента с Россией. И компрометацию подобного рода взаимодействий на политическом уровне, с целью продвижения к власти настроенных проамерикански политико-экономических течений и защиты интересов Соединенных Штатов Америки в зоне Европы.

— Говоря проще, вы хотите захлопнуть торговый коридор в Россию и перенаправить финансово-товарный поток в угодную Америке сторону?

— В общем и целом так. Расчеты аналитиков подтверждают экономическую и политическую перспективность данной формы решения стоящей перед нами проблемы.

— Хотелось бы услышать цифры.

— Прямая экономическая выгода может, по самым приблизительным расчетам, составить три-пять миллиардов долларов в год.

— На чем основана ваша уверенность?

— В планировании операции мы исходили из необходимости жесткой и потому наиболее действенной компрометации российского бизнеса.

— Каким образом достигается такой эффект?

— Покушением на кого-нибудь из наиболее видных бизнесменов, работающих с Россией.

— Со смертельным исходом?

— Да! В этом случае, кроме решения основной задачи, мы достигаем определенного побочного эффекта, заключающегося в вытеснении с политического поля ряда левых и лево-центристских партий.

— Кого вы предлагаете... Для достижения побочного эффекта?

— Вот выделенные нами кандидатуры, — раскинул по столу фотографии Начальник Европейского отдела. — Банкир. Бизнесмен. Глава торгового дома. Президент концерна. Все они в той или иной мере инвестировали российские проекты. Все неоднократно бывали в России. Где общались или могли общаться с представителями теневого капитала. Кого будем выбирать?

— Мне кажется, вот этого. С таким лицом жить...

— При чем здесь лицо?

— Тогда любого.

Начальник Европейского отдела поднял одну из фотографий.

— Предлагаю вот этого. На мой взгляд, он подходит больше всего.

— Если этого, то достигается еще и третий эффект, — тихо сказал кто-то.

— Какой? — так же тихо спросил его сосед.

— Кандидат в покойники спал с его женой, когда она отдыхала в Европе.

— Да ты что?!

— Согласны.

— Кандидатура утверждена. Теперь переходим к исполнителю.

— В качестве исполнителя будет использован известный русский киллер по кличке Мочила.

— Как?

— Мочила — производное от слова «мокро».

— Почему мокро?

— Не знаю. От того, что много крови. Или страшно.

— Он справится?

— Мы проверяли его досье в их полиции. Он убил в общей сложности двадцать человек.

— Сколько?!

— Двадцать. С лишним. Причем четырнадцать единовременно.

— Сколько?!

— Четырнадцать! Среди его жертв, в том числе, были работники российских спецслужб. Он прекрасно стреляет и владеет приемами рукопашного боя. Нескольких человек он убил голыми руками. Немногословен. Внешне совершенно непримечателен и умеет играть роль простака. О твердости его характера свидетельствует тот факт, что одной жертве он спилил напильником зубы. До самых десен.

— Что...

— Откуда... Как вы на него вышли?

— Его рекомендовал нашей резидентуре один известный российский криминальный авторитет.

— В чем авторитет?

— Так они называют самых выдающихся преступников.

— А откуда он знает киллера?

— Тот убивал его людей.

— Это что, повод для знакомства?

— В России — да. Там очень специфические условия. Которые нам трудно понять. Но в любом случае, их знакомство облегчает нашу задачу по организации русского следа.

— Каким образом?

— В ходе расследования покушения полиция установит гражданство киллера и факт связи киллера с криминальным миром России. Что позволит говорить не о случайном стрелке-одиночке и не об использовании его местной мафией, а о русском заказе. Именно поэтому мы выбрали этот дуэт из нескольких кандидатов.

— Его будет допрашивать полиция?

— Нет. Полиция будет осматривать его тело. Сразу после покушения киллер будет захвачен мафией, отвезен в загородный дом и убит при штурме его полицией. При нем найдут паспорт и авиационные билеты, по которым Интерпол сделает запрос в российскую полицию и потребует участия в расследовании. В ходе которого докажет связь между киллером и русским криминальным миром.

— С какой целью к делу привлекается европейская мафия?

— Для усиления эффекта присутствия русских в Европе. Мы подбирали данную группировку по степени ее взаимодействия с русским криминалом. Сразу после покушения мы сможем организовать судебный процесс и шумную кампанию в прессе по поводу проникновения русских преступных группировок в Европу. И тем, повлияв на общественное мнение, провести в правительствах европейских стран ряд законодательных актов, препятствующих развитию экономических отношений с Россией.

— Другие вопросы по деталям операции есть?

— Нет.

— Тогда будем считать план операции «Гамбит-2» утвержденным окончательно. Всем службам прошу приложить максимум усилий к ее осуществлению.

— Спасибо...

Глава 59

— Тебя били? — спросил генерал Трофимов майора Проскурина.

— Нет, гладили. По почкам и зубам.

— Странно. А меня не трогали.

— Вы генерал. Вас не положено.

— А личный состав?

— Тех вообще под орех разделали.

— А ты молчал?

— Нет, конечно! Говорил. Разное...

— Разное не страшно.

Генерал и майор замолчали, каждый вспоминая своих следователей и их методы ведения допросов.

— Н-да...

— И не говори...

— Интересно, почему они нас вообще отпустили?

— Я попросил.

— Ну вы как скажете, Степан Степанович!

— Я не шучу.

— А как же?..

— Я обосновал им необходимость продолжения разработки Дяди Сэма.

— Ну да, согласились бы они...

— И еще рассказал про счета в иностранных банках. Которые оберегает Иванов. И про то, что мы можем добыть номера счетов.

— А золото есть?

— Черт его знает? Может, есть, может, нет. Но нам надо исходить из того, что есть! Потому что именно так я сказал нашим новым боссам.

— Клюнули?!

— Как видишь. Впрочем, я думаю, отпустили они нас ненадолго. Как только ситуация с золотом партии прояснится, они вернут нас обратно. И уже не выпустят.

— Будем делать ноги?

— Куда делать? Если мы сбежим, нас будут искать не только эти, но уже и свои. А самое главное... В общем, они предупредили, что возьмут в заложники мою и твою семью.

Майор Проскурин рванулся к телефону.

— Я уже звонил. Никого нет дома. Ни у тебя, ни у меня. Я уверен, что наши с тобой семьи по горячей путевке уехали в дом отдыха.

— Оперативно работают!

— Потому что знают, что хотят.

— Сволочи!

— Профессионалы. Ты бы в их положении поступил точно так же. Заложники — это единственное, что гарантирует им наше послушание.

— Что будем делать?

— То, для чего нас с тобой выпустили. Разрабатывать Дядю Сэма. Но иначе, чем раньше. Смещая акценты в сторону Иванова. В новом раскладе он должен стать центральной фигурой.

— Чтобы было сподручней все валить на него?

— И отвести подозрение от нас. Все должны убедиться, что Иванов самостоятелен в своих планах и поступках. Его независимость послужит косвенным доказательством нашей непричастности к убийству Анисимова.

— Они не поверят.

— Поверят. Если будут располагать фактическим материалом. Например, того, что Иванов вышел из нашего подчинения и действует самостоятельно.

— Побег?

— В том числе и побег.

— Побег должен выглядеть убедительно. В побег без жертв никто не поверит.

— Значит, придется идти на жертвы.

— Кого... Я хотел сказать, кто будет жертвой?

— Там посмотрим.

— Когда?

— Сразу после выполнения заказа Дяди Сэма...

На следующий день Иванов вышел на контакт с Дядей Сэмом.

— Я согласен, — согласился он. Первой фразой сценария.

— Мы очень рады, — обрадовался очередной референт. Искренне.

— Где и кого?

— Очень скоро. Об остальном вы узнаете на месте.

— Не, так не пойдет. Я не играю втемную.

— Но мы не можем...

— Тогда справляйтесь сами. У меня и в России работы хватает.

— В России вы в розыске. А в нашей стране уже почти, уважаемый гражданин, — напомнил референт. И снова показал паспорт. И выписку из счета, открытого в нью-йоркское банке. — Если вы согласитесь, мы переведем на ваш пятьдесят тысяч. И еще пятьдесят после выполнения работы.

— Сколько, сколько?

— В сумме сто тысяч.

— Долларов? — искренне удивился Иван Иванович.

— Конечно... Впрочем, мы можем в любой валюте. Фунтах, марках, франках, рублях...

— Не надо в рублях!

— Я понимаю. Рубль плохие деньги для граждан Америки.

— А вот эти деньги... Которые на счет. Могу получить только я?

— Только вы.

— А если кто-нибудь другой?

— Но. Нет. Другой не может.

— Совсем никто?

— Совсем.

— А вдруг?

— В американском банке не может быть вдруг.

— Тогда я согласен! Переводите... Вернее, нет... Ну, то есть — да, но мне надо знать хотя бы страну. Где... Куда меня... Мне надо обязательно знать страну. Если вы скажете страну, то я сразу соглашусь.

— Это Западная Европа.

— Тогда мне обязательно в долларах...

— Дурак! — зло сказал генерал Трофимов, выключая магнитофон. — Работает на грани фола!

— Он вообще не работает. За него другие работают. За него мы работаем.

— Ну, значит, и дальше будем работать. Готовь для выезда группу. Самых-самых готовь.

— Паспорта будем оформлять через МИД? Или сопредельные страны?

— Через турфирмы.

— Что? Через какие... фирмы?

— Туристические. Которые выдают путевки для граждан, желающих выехать за рубеж. Лучше через самые солидные. Чтобы вместо визы не получить липу. И чтобы гарантированно получить загранпаспорта. Так что торопись.

— Загранпаспорта?..

— Загранпаспорта! Или ты собираешься по военному билету ехать?

— Но... — «Но спецы не ездят через турфирмы! Потому что не ездят по своим паспортам. Чтобы не светить свои настоящие фамилии», — хотел сказать майор Проскурин, сказав «но».

— Я знаю, что ты хочешь возразить. Только, если мы хотим доказать самостоятельность Иванова, иного выхода у нас нет. Официальным порядком поедем только мы. Остальные — как рядовые граждане. Как шопные туристы. Мы с тобой будем всегда держаться на глазах людей и подальше от Иванова. «Туристы» — делать дело. А если оформлять документы привычным порядком, то наше участие в судьбе Иванова вычислят. Ведь, в отличие от нас, они не знают, что для того, чтобы Иванов попал в цель, его должен сопровождать батальон статистов. Они считают, что Иванову помощники не нужны!

— Верно. Я как-то...

— Просто ты привык ездить за казенный счет, по казенным каналам. По обычным каналам. А теперь придется по необычным! Через районный УВИР.

— А командировочные?

— И командировочные по нетрадиционным каналам. Командировочные по карманам шарить придется.

— По каким карманам?

— По твоим, моим и личного состава. Потому что других источников финансирования у нас нет! Я тут подсчитал исходя из цен за номер в четырехзвездочной гостинице, билетов, проката машин и суточных. Получилось...

— Сколько?! — переспросил майор. — Может, лучше в двухзвездочной?

— А до места ехать зайцами в электричках, питаться тушенкой из сухпая и для экономии ходить по Женеве в бэушой полевой форме и кирзовых сапогах? Чтобы привлечь к себе всеобщее внимание? Или лучше быть как все? То есть одеваться, передвигаться и питаться, как среднестатистический европеец. Пусть даже за свой счет.

— Таких денег личный состав не даст.

— Дадут. Потому что жизнь стоит гораздо дороже суточной цены гостиничного номера! Ведь дело обстоит или — или! Или мы все свалим на Иванова, или все то, что мы не свалим на Иванова, свалят на нас! И спросят! По полной программе. И зачем тогда им сбережения? Объясни личному составу, что на кон поставлены их жизни. А в нашем с тобой случае еще и жизни наших близких. Объяснишь?

— Попробую...

Через несколько дней генерал бросил на стол толстую пачку денег.

— Мой взнос в общий котел.

— Дача? — спросил майор.

— Терпеть не могу копаться в земле. И в этом... в навозе. Что это за отдых — по полдня стоять на карачках, мордой н дерьмо? А потом теми же руками есть то, что ими же вырастил в тех самых...

Майор тоже вытащил деньги.

— Машина?

— Горе, а не машина. Ремонт чуть не каждую неделю.

— А личный состав?

— Личный состав, как мы. Тоже не любит копаться и ремонтировать...

— Как думаешь, соберем?

— Думаю — соберем. Еще, как минимум, квартиры остались.

— Тогда подавай на мое имя рапорт о предложении, исходящем от Дяди Сэма, о выезде в связи с исполнением предложения за границу Иванова и необходимости его отслеживания. Я наложу резолюцию насчет целесообразности и переправлю рапорт наверх.

— А если начальство откажет?

— Не откажет. Потому что в их согласии заинтересованы наши новые хозяева. Которым нужны счета.

— Но ведь мы тоже не знаем номера счетов!

— Узнаем.

— Как?

— Оптом. Соберем всех потенциальных владельцев дискет в Швейцарии. И попросим поделиться информацией.

— А если они не приедут?

— Приедут.

— Почему?

— Потому что в Швейцарии объявится гражданин Иванов. И как только объявится, все, кто знает о золоте и об Иванове, туда сломя голову понесутся.

— Но как они узнают?

— Узнают! Это моя забота. А твоя — готовить «туристов» и документы для оформления нашей с тобой командировки. По линии МИДа готовить. Потому что мы с тобой поедем официальным порядком за казенные деньги. Вдвоем поедем.

Но поехать генералу и майору вдвоем не удалось...

Глава 60

— Вы выезжаете через шесть дней, — информировал очередной референт второго помощника атташе по культуре Иванова. — Вот ваш американский паспорт.

— Американский?

— Конечно, американский. Американский паспорт позволит легко пересекать границу. Мы знаем, что вас ищут русская полиция и русские пограничники. Они очень сильно проверяют русские паспорта. Американские — нет. Американский паспорт не вызывает подозрений. Американский паспорт — very well.

Иван Иванович взял в руки свой новый паспорт.

— Вас зовут Стивен Браун. Вы председатель общества глухонемых инвалидов штата Техас, прибывший...

— Почему глухонемых?

— Потому что вы глухонемой председатель общества глухонемых инвалидов. Ведь вы не знаете английского языка? ...

— Нет.

— Тогда во время паспортного и таможенного контроля вы будете иметь аргументированную возможность молчать. Согласно проставленной в вашем паспорте отметке вы прибыли в Россию две недели назад для обсуждения проблем инвалидов бывшего Советского Союза на международной конференции, проходящей под эгидой ЮНЕСКО.

— А как же я обсуждал, если?..

— Письменно обсуждали. Вот ваш билет до места назначения. Заполненная таможенная декларация. Наличные деньги в сумме тридцати тысяч долларов, в валюте основных европейских стран. Адрес, по которому вы получите свое оружие, которое мы переправим дипломатическим багажом. Адрес отеля, куда вам надо прибыть, получив оружие. Транспорт, на котором до него можно добраться.

Подойдете к отелю в два часа ночи. Обогнете фасад. Зайдете в арку, ведущую во внутренний двор. Повернете направо. Увидите дверь служебного входа. Она будет открыта. Справа, на вешалке, будет висеть фирменная рабочая спецовка. Это ваша спецовка. Наденете ее и подниметесь на восьмой, последний этаж в девяносто седьмой номер. «Люкс». Дверь номера будет открыта. Ключ будет висеть на ручке с внутренней стороны. Закроете дверь, пройдете в спальню и будете ждать до девяти часов утра. В девять часов утра подойдете ко второму от двери окну в спальне, которое выходит на улицу. Увидите еще один, расположенный через улицу, отель. Строго напротив окна вашей спальни находится окно номера класса «люкс», задернутое розовыми шторами. Там такие одни. Приготовитесь к стрельбе и будете ждать. Ровно в девять пятнадцать штора приоткроется, и в окно на несколько секунд выглянет мужчина. Вот этот мужчина, — показал референт фотографию. — Именно он вас интересует. Как только закончите работу, покинете здание точно тем же путем, по которому пришли. Запомнили?

— Запомнил...

— Точно запомнили? — переспросил майор Проскурин.

— Вроде да.

— Вроде или точно?

— Вроде точно.

— Тогда повторите еще раз.

— Я уже повторял.

— Еще повторите. Наше дело такое, что все надо помнить наизусть.

— Адрес отеля... Служебный вход... Номер... Окно... Человек, который на фотографии...

— Вы про форменную одежду забыли.

— Ой, точно.

— Еще раз.

— Адрес отеля... Служебный вход... Номер... Окно... Человек, который на фотографии...

— Куда надо было поворачивать, пройдя арку?

— Налево. Ой нет, направо.

— Так направо или налево?

— Направо! Точно направо! Или, может, налево?..

— Еще раз...

— Адрес отеля... Служебный вход... Номер... Окно...

— Еще раз...

Генерал Трофимов доложил начальству страну назначения и дату выезда. Начальство наложило разрешительную резолюцию и, посетовав на нынешние бюрократические времена, переправило обоснование и приложенную к нему смету на согласование своему начальству. Его начальство поморщилось, пожаловалось насчет новых бюрократических порядков и перерасхода валютных средств и направило рапорт в финансовый отдел и отдел, оформляющий визы для согласования.

— Что же вы раньше не сообщили? Хотя бы за месяц, — возмутился начальник визового отдела.

— Раньше я не располагал полной информацией.

— Как так не располагали? Надо было располагать! Неделя не срок! Вы совершенно не думаете, планируя свои операции, о том, каково придется мне добывать вам паспорта и визы. Кто мне за неделю документы сделает?

— Раньше делали за один день.

— Раньше МИД сидел под нами. А теперь морщится по каждому паспорту. Не знаю, что у меня получится. Совершенно не могу гарантировать, что у меня что-то получится...

— Как так не знаете? У меня боевая операция! Дело идет о безопасности страны!

— А у меня о сроках! Я направлял в отделы циркуляр о подаче заявок на дипломатические паспорта и визы не позже, чем за три недели до срока отъезда! МИД не обязан делать документы в неделю. У них нет никакой заинтересованности делать вам документы в неделю, против положенных трех.

— Ладно, я понял вас. Сколько?

— Что сколько?

— Сколько надо МИДу для повышения их заинтересованности?

— Ну не знаю. Впрочем... Может быть, пять штук зеленых убыстрят процедуру оформления документов... Хотя я ничего не гарантирую. Вы же понимаете, что для дипломатического паспорта пять штук «зелени» не деньги. За дипломатический паспорт можно взять больше. Потому что спрос превышает предложение. Зачем им отдавать за пять то, что можно отдать за пятнадцать? Если они согласятся на пять, то только из уважения к нашей организации, которая вместе с ними делает одно, государственное дело...

— Пять за каждый паспорт?

— Ну конечно, за каждый.

— Три шкуры дерете...

— Вы можете ждать установленный циркуляром срок...

— Ладно, я согласен.

— Сколько нужно паспортов?

— Два.

Четыре — написал начальник, отвечающий за визы, в свой блокнот. Имея в виду себя и жену.

— Страна назначения?

— Вся Европа.

— Шенген?

— Да. Шенген.

Начальник переправил цифру четыре на шесть. Имея в виду себя, свою жену и дочь с мужем.

— Срок пребывания?

— Три месяца.

Начальник добавил своего тестя.

— Я бы попросил вас увеличить заявку до шести человек. Это значительно облегчит оформление документов и позволит мне не выходить за лимит пяти тысяч долларов.

— Одной тысячи!

— Чего одной?

— Одной тысячи долларов за каждый паспорт.

— Но...

— Если «но», то тогда я заявлю только двух человек. Потому что еще четыре мне без надобности.

— Хорошо — две тысячи. Потому что меньше...

— Одна! Или я подам рапорт на творящиеся в вашем отделе безобразия в Гринпис. Раз наш отдел внутреннего контроля не работает.

— Почему... Почему в Гринпис?

— Чтобы очистить окружающую среду. От сора. И лично выйду на уборку. Причем не о лопатой. И не с метлой. А с тем, чем привык чистить...

— Хорошо. Одна. Если шесть заявок. Итого с вас две штуки. Предоплатой.

— Только после получения.

— Это невозможно.

— Возможно. У нас все возможно. А я тебе за это, через месяц, когда буду проводить операцию на Канарах, обещаю расширить группу до пятнадцати человек.

— Точно?

— Точно! Нам там пару деятелей убрать надо.

— Тогда не беспокойтесь. Я сделаю все, что от меня зависит...

Генерал покинул отдел виз и отправился в финансовый отдел выбивать командировочные.

— Так дела не делаются, чтобы в одну неделю! О выезде за границу надо предупреждать заранее! — покачал головой начфинотдела. — Где я вам валюту возьму?

— В сейфе.

— В сейфе пусто. Мы давно выбрали отпущенные нам лимиты. Вы же понимаете, что по приоритету финансового обеспечения Безопасность теперь стоит ниже любого городского управления недвижимостью...

— Тогда в банке.

— Банки просто так наличную валюту не выдают. У них долговые обязательства, юридические лица, вкладчики. И всем нужна валюта. К сожалению, наше ведомство обслуживается по остаточному принципу...

— Сколько?

— Что сколько?

— Сколько надо дать банку, чтобы у него появилась валюта?

— Десять процентов от получаемой суммы. И двадцать, если в течение двух дней.

— Я согласен. Хотя и не согласен...

Начфинотдела позвонил начальнику визового отдела.

— Ко мне приходил генерал Трофимов.

— Знаю.

— Он просил деньги для выезда группы из двух человек для выполнения боевого задания в Европе.

— Из шести человек. Всего из шести.

— Тогда из десяти человек.

— Из десяти много. Я переберу все лимиты.

— Ладно, из восьми.

— Вы и ваша жена?

— Да, как всегда.

— Тогда я оформлю вас агентами «наружки». Как в прошлый раз.

— Но у агента «наружки»-самые маленькие командировочные!

— Других возможностей, увы, нет. Все вакансии заполнены. Может быть, в следующий раз...

— До чего докатились! — возмущался генерал, вернувшись в свой кабинет. — Не Безопасность — купеческая лавка! Все выдавливают деньги или встречные услуги! Как будто это на до мне!

— Мне тоже, чтобы нормальные патроны получить, пришлось кладовщику литр спирта ставить, — пожаловался май ор Проскурин.

— В каком смысле нормальные? А ненормальные патроны какие?

— Двадцатого года хранения в неотапливаемом, с дырявой крышей складе. Или помятая при транспортировке некондиция. Которая в ствол не лезет. Ведь у меня в накладной написано патроны. Просто патроны. Какие я получу, зависит от кладовщика. А благосклонность кладовщика зависит от литра спирта.

— Сволочи! — согласился генерал. — Раньше такого не было. И быть не могло! Раньше, когда они дрались со всем миром, им была нужна Безопасность. Теперь, когда они продаются всему миру, им нужно, чтобы мы превратились по уровню дисциплины и отношению к делу в жилконтору. С продажными слесарями. В общем, учитывая имеющиеся в стране и нашей организации тенденции, с тебя штука баксов.

— За что?

— За паспорт и визу.

— Тогда с вас — литр спирта. За патроны...

Глава 61

— Ваш паспорт! — попросил пограничник.

Иванов молча подал паспорт. И подал справку, где было написано, что он глухонемой председатель глухонемого общества.

— Вам туда, — показал пограничник. Иванов прошел к таможенной стойке.

— У вас нет запрещенных к вывозу предметов?

Иван Иванович протянул заранее заполненную декларацию. И протянул справку.

— Так вы глухонемой? — все понял таможенник. Да! — хотел ответить Иван Иванович. Но ему помешал зажатый между зубов шарик. Который ему велел держать майор Проскурин, чтобы он случайно не проговорился.

— М-м-мы, — ответил Иванов. Таможенник показал на туннель, ведущий в самолет. Иван Иванович сел в самолет. Не Аэрофлота. И впервые в жизни полетел за границу. Будучи американцем.

— What would you like to drink? — спросила стюардесса. Иванов протянул справку о том, что он глухонемой. Стюардесса извинилась и предложила меню.

Иван Иванович отвернулся и сделал вид, что уснул. Чтобы не проснуться до самого аэропорта посадки.

Выйдя из аэропорта, Иван Иванович взял такси и назвал выученный наизусть адрес.

— We've arrived, — сказал таксист и остановился перед овощной лавкой.

Иван Иванович открыл дверь. За минуту до назначенного времени.

— Ай вонт ту бай репу. Плиз, — сказал Иван Иванович продавцу заученную фразу пароля.

Репа и время прихода гарантировали от совпадения пароля с просьбой случайного покупателя.

Продавец кивнул, вышел в подсобку и вынес объемистую спортивную сумку.

В сумке был «дипломат» с винтовкой, боеприпасы, бинокль, пицца, жевательная резинка и термос с горячим кофе. Американцы умели заботиться о нужных им кадрах.

— Сенкью, — поблагодарил Иванов и вышел из лавки.

От лавки и до порога отеля его путь был расписан по минутам и метрам. Вначале американцами. Потом майором Проскуриным. Потом распечаткой, снятой с принтера в справочной вокзала.

Платформа... Время отправления... Поезд до станции... Платформа... Время отправления... Поезд до станции... Платформа...

И так вплоть до служебного входа в отель.

Иван Иванович открыл дверь и зашел внутрь. На вешалке, висели фирменные куртка, штаны и кепка. Куртка, штаны и кепка были впору. Дверь 97-го номера тоже была открыта. И ключ висел сзади на ручке.

«Как это они так могут? — удивился Иван Иванович. — Чтобы куртка по размеру и двери открыты, когда обещали? Чудеса!»

Иван Иванович привык, что одежда не впору даже в фирменном магазине мужской одежды, в который не попасть, потому что дверь закрыта, несмотря на четверть часа назад закончившийся перерыв, из-за того, что туда завозят свежее баночное пиво, водку и диетические яйца для продуктового отдела, открытого в отделе женского белья.

Иван Иванович, не включая свет, прошел в спальню. Темно не было, потому что в окна подсвечивали разноцветные всполохи неоновой рекламы. О которой его предупреждали, когда предупреждали о том, чтобы не включать свет.

В спальне Ивану Ивановичу надлежало, борясь со сном, ждать утра. Долго ждать. До девяти часов утра...

Что было не самым худшим времяпрепровождением. Потому что с соседнего здания, по задней стене отеля, цепляясь за выступы старинной кладки и тихо матерясь на хорошем русском языке, карабкался на крышу еще один человек. Точно с таким же чемоданчиком, какой был у Иванова. Ему предстояло всю ночь пролежать на крыше, под проливным дождем, лежа животом в луже, над номером, где, сидя на кровати, в тепле и уюте, дремал Иванов. А утром...

Утром, часов в семь, Иван Иванович услышал какой-то шум возле двери в номер. И услышал, как дверь открылась.

— Заходи! — сказал мужской голос на иностранном языке. Который Иванов не понял, но понял, что сейчас его застанут в спальне с чемоданом на коленях. Хотя обещали, что никто его не потревожит.

В комнате зашуршали шаги.

Иван Иванович испуганно оглянулся по сторонам. И увидел дверцы. Стенного шкафа. Больше прятаться было негде. Он на цыпочках прошел к шкафу, медленно, чтобы избежать скрипа, открыл дверцу, шагнул в непроницаемую, пахнущую пылью и одеждой темноту и закрыл за собой дверцу.

— Сюда, — сказал мужчина.

— А если вдруг...

— Ну чего ты боишься? Никто сюда не придет. До девяти точно не придет. Я и ключ снизу забрал, чтобы открыть было нельзя. Ну давай, иди.

В спальню вошел парень в униформе отеля и потянул за руку девушку.

— Ну ты смотри, какая роскошь! Какая мебель. И особенно кровать! Ты знаешь, кто на этой кровате спал?

— Кто?

— Ты ложись, тогда скажу. Девушка села.

— Ты погоди. Встань, — попросил парень.

— Зачем? Ты же сказал, что можно.

— Можно. Но только вначале встань. Девушка встала.

Парень вытащил из-под мышки простыню и расстелил ее поверх покрывала.

— Тут, понимаешь, такая постель. Что, если мы...

— Так ты знал? — возмутилась девушка.

— Что знал?

— Что нужна простынка?

— Да нет. Это я в один номер нес.

— Врешь!

— Ну вру. Но ведь из-за тебя вру.

Девушка захихикала. Парень зашептал ей что-то на ухо. И оба упали на антикварную, класса «люкс», кровать, на которой до них... впрочем, делали то же самое...

Иван Иванович взглянул на светящийся циферблат часов. Было десять минут восьмого. До девяти они должны были управиться. Если исходить из любовного опыта Ивана Ивановича.

Любовники возились, пыхтели и стонали на антикварной кровати. И снова возились и пыхтели. И снова... Совершенно не укладываясь в график Ивана Ивановича. Видно, он чего-то не учел. То ли их питание и образ жизни. То ли наше питание и образ существования.

Минутная стрелка подбиралась к цифре «девять».

Человек на крыше раскрыл «дипломат», собрал и проверил винтовку, лег и замер, накрывшись маскнакидкой.

По улице туда-сюда прошел хорошо одетый мужчина, внимательно осматриваясь по сторонам.

Две машины подъехали и замерли недалеко от входа в отель.

Иван Иванович взглянул на часы. И занервничал. Потому что любовники не были предусмотрены планом. И что было с ними делать, Иван Иванович не знал.

— Все! — сказал любовник на кровати.

— Почему? — капризно удивилась любовница.

— Потому что сюда могут прийти.

— Ты же сказал, что никого не будет.

— Я сказал, до девяти часов не будет.

— Значит, у нас еще есть время.

— А я говорю нет.

— А я говорю есть!

Парень недовольно замычал. Но его заглушили радостные хихиканья девушки.

Минутная стрелка перевалила за девять часов.

Человек на крыше дослал в ствол патрон. И припал к окуляру прицела, выискивая в перекрестие прицела нужное ему окно.

Мужчина, ходивший туда-сюда по улице, ушел.

И тут же, с противоположной стороны, быстро, почти бегом пришел другой мужчина. Который вошел в будку уличного телефона-автомата.

Из машин, стоящих возле главного входа, вышли несколько человек. Один зашел в отель. Двое направились вдоль фасада в сторону телефонной будки.

Любовники завозились и застонали по следующему кругу.

Часы показывали девять одиннадцать. Больше ждать было нельзя...

Мужчина в будке засунул в щель автомата пластиковую телефонную карту и набрал номер.

В отеле, расположенном через улицу, в номере напротив номера, где в шкафу сидел Иван Иванович, зазвонил телефон. Его постоялец, на ходу вытираясь полотенцем, вышел из ванной комнаты и поднял трубку.

— Слушаю.

— Я хочу предупредить вас об опасности, — сказал мужчина в автомате.

— О какой опасности? Бросьте меня разыгрывать!

— Дело идет о вашей жизни.

— Кто это говорит?

— Ваш доброжелатель.

Человек на крыше зафиксировал в объективе окно с розовыми шторами и снял винтовку с предохранителя.

— Я не шучу. Я точно знаю, что вас хотят убить.

— Кто?

— По телефону я сказать не могу.

— Почему меня хотят убить?

— Это связано с вашей работой на российском рынке. Особенно с последней сделкой. По нефти. Которая...

— Довольно. Я вижу, что вы хорошо осведомлены. И готов с вами встретиться. Где вы находитесь? И как я вас смогу узнать?

— Я рядом с отелем. Возле телефона-автомата. Если ваши окна выходят на улицу, вы сможете меня увидеть и запомнить.

— Мои окна выходят на улицу...

Девять двенадцать.

А эти, на кровати, все еще... И главное, отложить выстрел совершенно невозможно! Потому что он прозвучит хоть так, хоть эдак. Но «хоть эдак» без участия Иванова. Что ему не простят! Майор Проскурин. Но в первую очередь американцы, которые его сюда послали. И отберут паспорт. И отберут деньги. И отправят обратно в Россию рассчитывать котло-агрегаты...

Девять тринадцать.

Если учитывать, что на упражнение номер шесть отводится тридцать секунд, то... То времени уже почти не остается. Потому что надо еще добежать до окна и прицелиться...

— Если вы подойдете к окну, то я выйду на середину улицы, чтобы меня было лучше видно, — сказал человек у автомата. — Вы подойдете?

— Подойду.

— Тогда ровно через минуту...

Девять четырнадцать. До время Х осталась ровно одна минута. Зверя выманили из берлоги. Дело осталось за охотниками.

Иван Иванович обреченно вздохнул, резко открыл дверь шкафа и шагнул в комнату.

— Qui etes vous? — удивленно спросил парень на кровати.

— Упражнение номер шесть! — не обращая на него внимания, сам себе скомандовал Иван Иванович.

Упражнение номер шесть было его любимым упражнением. Потому что он выполнял его лучше других. И быстрее других.

Иван Иванович уронил на ковер «дипломат», откинул крышку и привычными, хорошо отработанными движениями собрал винтовку, поставив на место ствол, приклад, оптический прицел и снаряженную обойму. Накрутить глушитель он, уже не успевал. Потому что слишком долго просидел в шкафу. И обходить кровать не успевал. Так как она была на полспальни, очень большая и очень длинная.

Иван Иванович прошел по кровати. Сверху. Топча ботинками роскошное покрывало и перешагивая через обнаженных, не сводящих полных ужаса глаз с винтовки любовников.

Секундная стрелка часов на левой, удерживающей ложе винтовки руке отсчитывала последние десять секунд...

Предназначенный для заклания бизнесмен подошел окну, задернутому розовыми шторами.

Иван Иванович прикладом винтовки ударил в стекло. Что было сил ударил. Десятки осколков звеня посыпались на тротуар...

Бизнесмен отодвинул в сторону штору и приблизился к окну, чтобы разглядеть звонившего ему незнакомца. На улице никого не было...

Человек на крыше мгновенной сдвижкой дула винтовки поймал в прицел лицо человека, мелькнувшего за стеклом окна с раздвинувшимися розовыми шторами. И нажал на спусковой крючок.

Иван Иванович опоздал!

Иван Иванович увидел прямо против себя окно, увидел, как вздрогнуло стекло, и увидел, как мгновенно, словно от удара, отшатнулось назад чье-то лицо.

Догоняя чужой выстрел, Иван Иванович вскинул к плечу винтовку и нажал на курок. Без глушителя выстрел прозвучал непривычно резко и громко.

Снайпер рассматривать результаты своей работы не стал, потому что был в них уверен. Он быстро поднялся, разобрал и уложил в «дипломат» винтовку. Подошел к двойной, перекинутой через вентиляционную трубу веревке, спустился по ней на соседнюю крышу и вытянул веревку за один конец вниз. Никаких следов его пребывания на крыше отеля не осталось. Кроме мокрых следов, которые должны были высохнуть за несколько десятков минут...

Иван Иванович повернулся от окна. И вместе с ним повернулась винтовка.

Увидев скользнувшее в их сторону сочащееся дымом дуло, любовники закричали. И умоляюще сложили руки лодочкой перед лицом.

— Вы чего? Охренели, что ли? — спросил растерявшийся Иван Иванович.

Любовники что-то быстро лопотали на своем языке и ползли к Иванову, пытаясь целовать носки его ботинок.

— Вы чего? Чего вы?! — испугался, попятился Иван Иванович к двери. Потом развернулся и побежал по коридору, забыв убрать в «дипломат» винтовку. От него, роняя столик с посудой, шарахнулся официант. И потом еще горничная.

Иван Иванович сбежал вниз по запасной лестнице и, заметив знакомый поворот, бросился к запасному входу. Теперь ему оставалось пробежать двор, перемахнуть небольшой забор и по проходному двору выскочить на соседнюю улицу. Теперь ему осталось совсем немного.

Иван Иванович открыл дверь и, высунувшись, оглянулся по сторонам. Но по сторонам он ничего не увидел. Потому что почувствовал резкий удар тяжелым предметом по темени, почувствовал разламывающую затылок боль, увидел быстро приближающийся к его глазам бетон лестницы и чуть сбоку чьи-то подступающие к нему ботинки. После чего потерял сознание...

Глава 62

Генерал Трофимов и майор Проскурин сидели в ресторане. В самом посещаемом в городе ресторане. Специально самом посещаемом. И специально на самом видном месте.

Генерал и майор пили коньяк и прослушивали русские народные песни через компактные СД-проигрыватели и стерео-наушники. В чем неоднократно мог убедиться подходящий к столику официант, так как музыка звучала очень громко.

До устриц майор и генерал сиделихпокойно, потому что звучащая в наушниках операция развивалась в плановом порядке.

Во время устриц пошла наперекосяк.

— Ромашку уводят трое неизвестных! — доложил наблюдатель.

— Куда уводят? — спросил, артикулируя пережевывание устричного мяса, майор Проскурин.

— К машине, припаркованной в квартале от отеля.

— Какая машина?

— Черный «Фольксваген», номер...

Предназначенной для подобных случаев группы быстрого реагирования не было. И много еще чего не было. Из того, что было на родине.

Майор переключил СД-проигрыватель на передачу.

— Всем преследовать машину «Фольксваген», номер... Всем, кто может. Задача — изъять Иванова. По возможности, не расшифровывая себя. Старший — Клен. Как поняли меня?

Майор наконец проглотил трудно ему давшуюся устрицу...

— Вижу «Фольксваген», — доложила Береза. — Следую за ним в направлении автобана номер семнадцать. Прошу помощи.

— Понял тебя, Береза. И через десять минут:

— Вижу тебя, Береза...

Две взятые в прокат бойцами генерала Трофимова машины сели на хвост «Фольксвагена». И, пропуская вперед себя по нескольку автомобилей и периодически сменяя друг друга, чтобы не быть замеченными, повторяли все маневры преследуемого «Фольксвагена».

— Сколько их? — быстро опрашивая бойцов, выяснял обстановку назначенный старшим Клен.

— Трое вели. Один, как минимум, в машине. Всего четверо.

— Значит, на всякий случай пятеро. Потому что еще один мог быть в машине.

— Что будем делать?

— Думать!

— А может, не думать? Может, внаглянку?

— Нельзя внаглянку. Надо по-тихому. Мы на чужой территории.

— А если ДТП?

— Их полиция не наша ГАИ. Они через несколько минут будут на месте происшествия. И в лапу им не сунешь, чтобы протокол отредактировать. А самое главное, автобан — это не наши дороги, с которых через каждые сто метров съезд. Или где хочешь, там и съезд. С автобана не свернешь и в обратную сторону не развернешься. Некуда нам деваться на автобане! Надо ждать! Надо ждать, когда он повернет в сторону.

Через полчаса «Фольксваген» мигнул правым поворотником, свернув на второстепенную и гораздо менее оживленную дорогу.

— Теперь их надо остановить.

— Надо. Только как?

— Эх, была бы гаишная форма и жезл...

— Посреди Европы? Гаишник? Ну ты как скажешь...

— Слушайте, а если...

Одна из машин резко набрала скорость и, обогнав «Фольксваген», ушла вперед.

Через десять километров, на крутом, закрытом повороте, машина остановилась. Дверца скрылась, водитель бросил на бетон несколько металлических ежиков «автостопов» и, отъехав на два десятка метров, вновь остановился.

И почти тут же в ежи въехал «Фольксваген».

Раздалось характерное шипение, «Фольксваген» вильнул и замер.

— Что такое? — спросил один из пассажиров «Фольксвагена».

— Прокол.

— Не вовремя.

Водитель впереди стоящей машины тащил из открытого багажника запасное колесо. Что свидетельствовало о том, что он тоже проколол скаты.

— И тот, похоже, тоже.

Водитель замершей впереди машины еще раз осмотрел багажник и, убедившись, что забыл дома домкрат, пошел к «Фольксвагену».

— Что ему надо?

— Похоже, домкрат забыл.

— А у нас домкрат есть?

— У нас есть.

Пострадавший водитель подошел к «Фольксвагену» и, виновато улыбаясь, постучал в переднее стекло.

— Скажи ему, что у нас ничего нет. И скажи, пусть уходит.

— У нас нет домкрата, — крикнул один из пассажиров «Фольксвагена».

Водитель показал, что не слышит, и снова ткнулся в стекло.

— Ну я ему сейчас! — пригрозил пассажир с заднего сиденья и стал опускать стекло.

Как только стекло опустилось на десять сантиметров, водитель, вежливо улыбаясь и кивая, сунул в машину гранату «Ф-1». И свободной рукой выдернул из нее кольцо.

— Сидеть! — крикнул он на ломаном английском, еще более ломаном немецком и совсем сломанном французском языках, потому что не знал, кто находится в машине. И добавил уже на совсем незнакомом языке: — Сидеть! Падлы нерусские. Или всех к вашей, не нашей, маме...

Но переводил свои мысли на иностранные языки боец зря. Потому что граната в его руке и кольцо в другой руке были понятны на любом языке.

Все находящиеся в «Фольксвагене» замерли, не отрывая взгляд от гранаты и боясь шевельнуться.

Сзади подъехала вторая машина.

— Ну что у тебя?

— Сидят как миленькие.

Рассыпавшиеся по дороге бойцы быстро собрали ежики.

Водители отогнали машины по шоссе на пятьсот метров назад, загнали их в кусты и побежали назад. Но добежать не успели.

На дороге послышался звук двигателя приближающейся машины и скрип тормозов на начале поворота.

Боец с гранатой рванул дверцу и прыгнул в «Фольксваген» на ноги сидящих сзади пассажиров. Остальные залегли за обочиной, предварительно погрозив «Фольксвагену» оружием. Мол — смотри, не балуй!

Машина притормозила.

— Вам нужна помощь? — спросил ее хозяин, приоткрыв дверцу.

Боец положил руку с гранатой на колени водителю.

— Нет. Нет! Не нужна. У нас прокол.

— Тогда лучше уберите машину с дороги. Здесь поворот. Вас не видно.

— А ну, навались! — скомандовал Клен, как только машина проехала.

Бойцы и подоспевшие водители облепили «Фольксваген» и оттолкали его на проселочную, уходящую в перелесок дорогу.

— Теперь пусть выходят.

— Выходи!

Пассажиры «Фольксвагена» вышли из машины, бросая на землю оружие и поднимая руки.

— Спроси у них, где Иванов.

— Где человек, которого вы увезли с собой? Похитители показали на багажник. В котором, скрючившись, с залепленным скотчем ртом и стянутыми веревками руками и ногами, лежал Иван Иванович. Его вытащили, развязали и привели в чувство.

— Что будем с ними делать? — кивнул один из бойцов на пленных.

— То, что обычно делают. Бойцы вытащили пистолеты.

— Нет. По-тихому. Без следов! — распорядился Клен. Пленники напряженно наблюдали за переговаривающимися бойцами. Если бы они были российскими пленными, они бы давно полезли в драку или попытались сбежать. Эти ждали. Потому что были дисциплинированны. И верили в принятый в их цивилизованных странах благополучный исход пленения. Тем более что захватившие их люди убрали пистолеты.

— А ну, встали так, как сидели! — распорядился боец-переводчик. — Как в машине сидели!

Пленные перетасовались. И встали так, как их просили. Так, как сидели несколько минут назад.

Рядом с каждым из них встал боец. Кто сзади, кто спереди.

— Работаем выше уровня плеч. Разом! — приказал Клен.

И коротко и сильно ударил ближнего к нему пленника локтем в кадык. Раздался хруст, всхлип и бульканье крови в перебитом дыхательном горле.

Примерно то же самое сделали бойцы. Их жертвы упали к их ногам с перебитыми переносицами, горлами и шейными позвонками.

Пленники были зачищены в одну секунду. Голыми руками.

— Уходим?

— Погодите. Нужно, чтобы все было чисто.

— И так чисто.

— Нужно гарантированно чисто. Надо так, чтобы свидетели видели Иванова.

— Как они его могут...

— А ну-ка, подгоните сюда машину. Бойцы толкнули машину.

— Нет. Ближе к дороге. Еще ближе. Вот так. Посадите туда этих, — показал Клен на поверженных врагов. — Тех, что с горлом и переносицей, — сзади. А с затылком — вперед.

Бойцы выполнили приказание, рассадив трупы по местам.

— Вот того вытащите. «Того» вытащили.

— Уберите кровь с земли. И приберитесь вокруг. Чтоб ни одного пятнышка.

Бойцы прибрали. Не как уборщики, как спецы, которые умеют не оставлять после себя следов.

— Теперь ведите сюда Иванова. Привели Иванова.

— Вам надо будет подойти вон к тому телу и сильно ударить его вот сюда, — показал Клен. — Вы поняли меня? Иванов кивнул.

— Вы сможете это сделать?

— Смогу.

— Покажите.

Иван Иванович подошел и ткнул труп кулаком в шею.

— Не так. Жестче! Изо всех сил!

Иван Иванович ударил сильнее, уже не обращая внимания на брызжущую из-под кулака чужую кровь.

— Еще сильнее! Еще сильнее. Хорошо. Когда я скомандую, ударите и отбежите вон в ту сторону. Понятно?

— Понятно.

— Тогда очистить площадку! Бойцы разбежались по сторонам.

— Машина с водителем! — передал со стороны дороги наблюдатель.

— Пропускай.

— Еще две машины.

— Тоже не надо.

— Автобус. Вижу открытые окна.

В поворот, гася скорость, въезжал автобус. С пассажирами.

— Готовься!

Один из бойцов набрал полную грудь воздуха.

— Давай!

— А-а-а! — что было сил заорал боец. И резко осекся.

Несколько пассажиров услышали крик и повернули головы.

— Иванов!

Иван Иванович занес руку и ударил лежащий вниз лицом труп в шею.

Перед взорами пассажиров автобуса мелькнул лежащий человек и другой человек, который бил его сверху в голову.

— Стойте! — закричали пассажиры.

— Что?

— Там, кажется, убивают. Автобус остановился и сдал задним ходом. Пассажиры снова увидели лежащего без движения человека, стоящую недалеко от него машину и убегающую в лес фигуру.

— Остановитесь! — приказал из кустов Клен. Иван Иванович остановился.

— Оглянитесь!

Иван Иванович оглянулся. Навек запечатлев свое лицо в памяти десятков людей.

Пассажиры автобуса, было вышедшие из него, рассмотрели картину побоища — поближе, увидели распростертое на земле тело убитого, капающую с подножек машины кровь, свесившуюся из дверцы руку... Увидели обернувшегося в их сторону убийцу и поспешили забраться обратно.

— Поехали! Поехали! — заторопили они водителя. — Куда поехали?

— Хоть куда! Только быстрее поехали. В полицейский участок поехали. Только как можно быстрее. Пока он не вернулся...

Автобус, ревя двигателем, набирал скорость.

— Всем эвакуация! — распорядился Клен, в последний раз оглядывая место происшествия. — Немедленная эвакуация.

Глава 63

Старший следователь городского полицейского управления Карл Бреви сидел, удобно развалившись в антикварном кресле в номере «люкс» отеля «Президент», и наблюдал, как десяток криминалистов ползают на коленях по ковру с лупами, собирая осколки оконного стекла, кусочки грязи, волоски и прочий мусор, который, по их мнению, может пригодиться следствию. Еще несколько снимали отпечатки пальцев с мебели и стен.

— Вы скоро?

— Уже почти все.

В соседней комнате всхлипывали, вздыхали и тихо переговаривались свидетели — парень и девушка, утверждавшие, что видели преступника.

— Мы закончили, — сообщили криминалисты, выходя из спальни и утаскивая с собой ворохи пластиковых мешков с материалами исследований.

— Эй вы, — позвал следователь свидетелей. — Ну-ка идите сюда.

Парень и девушка вошли.

— Где вы были?

— Вон там, на кровати.

— Где на кровати?

— С краю.

— И что вы делали? С краю?

— Мы?

— Вы!

— Ну... Разговаривали...

— В каком положении? Разговаривали. Горизонтальном или вертикальном?

— Лежа.

— Так. Ясно. Как долго вы разговаривали? Лежа.

— Может быть, час.

— И что случилось через час?

— Вон из того шкафа вышел человек. С чемоданом.

— С каким чемоданом?

— В котором была винтовка. Он ее собрал и пошел К окну.

— Где пошел?

— Через кровать пошел. Вот так.

— Но здесь вы лежали.

— Он через нас пошел. В смысле, перешагнул через нас.

— Дальше!

— Дальше он разбил прикладом стекло и сразу выстрелил.

— Как так сразу? Он что, не целился?

— Нет, почти не целился. Вскинул винтовку и выстрелил.

— Что значит почти? Значит, все-таки целился?

— Ну, может быть, одну секунду.

— Точно секунду?

— Точно! А после того, как убил, он сделал вот так, — сложила девушка в кольцо большой и указательный пальцы и махнула ими в воздухе.

— Зачем?

— Не знаю. Наверное, показал, что все хорошо.

— Он что-нибудь говорил?

— Нет. То есть почти нет. Только когда мы просили его не убивать нас.

— Вы просили?

— Да.

— А с чего вы взяли, что он хочет вас убить?

— Он направил на нас винтовку. И так посмотрел... Мы сразу поняли, что сейчас...

— Что он сказал?

— Мы не поняли. Он говорил на иностранном языке.

— На каком языке? Английском, испанском?..

— Мы не знаем, на каком.

— Тогда поехали в участок.

В своем кабинете следователь поставил на магнитофон специальную кассету.

— Сейчас я буду воспроизводить фрагменты речи различных языков. Если вы узнаете какой-нибудь из них, вы мне скажете.

Следователь включил магнитофон. — Этот! Этот похож!

— Уверены?

— Можно еще раз?

Следователь прокрутил запись еще раз.

— Мне кажется, этот. По крайней мере, очень похож.

— Вам тоже кажется?

— Да. Похож.

— Это русский язык.

— Русский?!

— Да. Мы постараемся найти переводчика, и с его помощью вы попробуете установить, о чем говорил подозреваемый с винтовкой. А пока я бы хотел составить словесный портрет преступника.

Следователь включил компьютер.

— Какая у него была голова? Круглая, овальная, сплюснутая, грушевидная?..

— Нормальная голова.

— Тогда взгляните на монитор. Такая?

— Нет.

— Такая?

— Тоже нет.

— Может, такая?

— Да. Похоже.

— Теперь волосы...

В дверь сунулся посыльный.

— Можно вас?

— Я занят!

— Но дело срочное.

Следователь поднялся и вышел в коридор.

— Вам необходимо выехать на происшествие.

— Я не могу. У меня допрос!

— Это распоряжение комиссара.

— Что там?

— Убийство.

— Неужели нельзя послать туда кого-нибудь, кроме меня...

— Четырех человек.

— Скольких?!

— Четырех.

— Хорошо. Выезжаю. А вы распорядитесь, чтобы кто-нибудь продолжил составление портрета...

На проселочной дороге стоял автомобиль. Недалеко от него лицом в землю лежал человек.

— Там еще трое в машине, — подсказал полицейский. Карл Бреви заглянул в машину. На передних и задних сиденьях сидели, безвольно уронив головы, три трупа.

— Давно такого не было, — сказал полицейский. — Чтобы разом четырех человек!

— Из чего их?

— В каком смысле...

— Застрелили из чего?

— Их не стреляли.

— Что, неужели ножом?

— Нет. Не ножом.

— А чем тогда?

— Врач сказал, что руками. Кажется, руками.

— Руками?! Четыре человека руками?! Не говорите ерунды!

— Так сказал врач.

Следователь тронул рукой голову ближнего покойника, повернул ее набок, увидел смятый, вдавленный, в крови кадык и хмыкнул.

— Криминалисты были?

— Были. Сняли отпечатки пальцев. Ну и вообще...

— Преступников кто-нибудь видел?

— Преступника видели.

— Почему преступника?

— Потому что он был один.

— Один?

— Один.

— И один убил четырех человек? Руками? Вы что тут, все с ума посходили?!.

— Но так говорит врач! И говорят свидетели!

— Где они?

Полицейский показал на нескольких пожилых мужчин и женщин, сидящих в полицейском автомобиле.

— Что вы видели? — спросил Карл Бреви.

— Все видели!

— Я понимаю, что все. Но что конкретно?

— Мы видели, как убийца ударил вон того, лежащего на груди человека кулаком в шею.

— Кулаком или каким-нибудь предметом? Например, палкой, камнем?

— Нет. Кулаком! Мы все видели.

— Куда он потом делся?

— Он убежал. Вон туда убежал.

— Он был один?

— Один.

— Точно?

— Конечно, точно! Мы видели собственными глазами! Вы что, нам не доверяете?

— Доверяю. Просто у меня такая работа. Занудная. Следователь отошел к машине и еще раз осмотрел трупы. Видимых повреждений тел ниже уровня плеч он не заметил. Было похоже, что их убили в машине. А того, что лежит поодаль, вне машины.

— Это все свидетели?

— Нет. Большая часть в участке.

— Что они там делают?

— Составляют словесный портрет преступника.

— Говорят то же самое, что эти?

— Совершенно. Один в один. Вы окрестности осматривали?

— Да.

— Ну и что?

— Ничего. Пока никаких посторонних следов не обнаружили.

— Странно все это. Очень странно. Что вы об этом думаете?

— Я? Я думаю, что они прокололи на дороге колесо... видите, один скат спущен... и откатили машину вот сюда. Чтобы не мешать движению...

— Я вас не об этом спрашиваю.

— Я думаю... Я думаю, преступник выскочил из кустов и... и убил их.

— А чего же они все в машине сидят? Он что, по очереди дверцы открывал, когда убивал их?

— Ну тогда, значит... Тогда, значит, он сидел в машине.

— Получается, сидел...

— И убил их всех там. А того, который выскочил, — здесь.

— Зачем он сидел с потерпевшими в машине? А потом их убил?

— Не знаю. Возможно, они что-нибудь не поделили.

— Возможно, и так... Ладно, отправляйте трупы на вскрытие. Там разберутся, отчего они умерли. От того или совсем от другого. И вот что еще. Привезите мне протоколы допроса свидетелей и еще... еще словесный портрет.

Вернувшись в кабинет, Карл Бреви застал свидетелей стрельбы в отеле и беседующего с ними переводчика.

— Ну что, разобрались?

— В общем и целом.

— Кто он был?

— Русский.

— Что говорил?

— Я не могу быть уверен совершенно, но что-то вроде — вы сошли с ума.

— В каком смысле?

— Он сказал — вы охренели. Это производное от русского слова «хрен», обозначающего овощ, но в данном контексте обозначающего — сошли с ума...

— Странный язык. Одновременно овощь и сумасшествие! Что еще?

— Все. Остальные, предположительно употребимые в данной ситуации слова они не опознали.

— Всем спасибо. Пока спасибо.

Переводчик и свидетели вышли.

Карл Бреви взглянул на монитор. На экране застыло лицо преступника, собранное фотороботом из тысяч носов, бровей, лбов, ушей и глаз. Лицо было никакое.

Следователь откинулся на стул и тяжело вздохнул.

Давно в их городе не было таких громких преступлений. В одном случае преступник убил известного во всем мире бизнесмена, а во втором — разом четырех человек. Теперь спокойной жизни не жди...

В дверь постучал и вошел посыльный.

— Вам пакет.

В пакете были протоколы допросов свидетелей по делу с четырьмя трупами. И был составленный свидетелями и распечатанный на принтере словесный портрет...

Какой-то очень похожий портрет... На что-то похожий портрет...

Следователь взглянул на экран монитора. И взглянул на распечатку. Потом снова на экран. И снова на распечатку. Потом приблизил распечатку к экрану.

Два, составленные совершенно разными людьми, портрета были похожи. Ну очень похожи!

Что за чертовщина! — сам себе сказал следователь и набрал номер криминалистической лаборатории.

— Вы обработали пальцы, снятые в отеле?

— Да.

— А на шоссе? Где четырех человек...

— Тоже сделали. Только что.

— И что?

— Пальцы в отеле по картотеке не проходили. Те «пальчики», что на шоссе, известные.

— Чьи?

— Отпечатки пальцев принадлежат лицам, хорошо известным полиции и отбывавшим наказания сроком от одного до пяти лет. И есть еще один отпечаток, но они в картотеке не значатся.

— А вы не пробовали их сравнить с отпечатками пальцев, оставленных в отеле?

— Нет. Но нас не просили...

— Тогда считайте, что прошу.

— Ну хорошо. Сейчас я вызову на экран картинку. И сравню... Сейчас сравню... И... Вы знаете...

— Что?!

— Вы знаете, они похожи. То есть я хотел сказать, что они идентичны. Те, что на шоссе. И в отеле...

Следователь бросил трубку. Это что же получается? Получается, неизвестный преступник убил бизнесмена в отеле и спустя час еще четырех человек на шоссе... Причем первого из винтовки с оптическим прицелом. А остальных голыми руками...

Следователь позвонил в морг.

— Четыре человека с шоссе. Вы уже начали вскрытие? Bы можете сказать причины смерти? Нет, желательно сейчас, ! Хотя бы в общих чертах... Что... Я понял.

Четверо, неоднократно до того судимых, сидевших и погибших на шоссе потерпевших были убиты ударом тупого предмета. Не исключено, что кулака...

Два, казавшихся столь разными, преступления соединились воедино. Вначале преступник убил бизнесмена, потом оказался в машине со состоящими на учете в полиции преступниками, которых убил руками.

Почему он оказался в машине?

По всей видимости, потому, что они знали друг друга. Он — их. А они его. Иначе бы они не посадили его к себе. И не подставили под удар кадыки и шеи. Они знали его и не боялись его.

Но почему он оказался в машине меньше, чем через час после выстрела?

Ответ на этот вопрос мог быть только один — убитые вывозили его с места преступления. Потому что если рассчитать время, разделяющее два этих убийства, и расстояние, разделяющее этих два убийства, то получается, что в машину убийца должен был сесть сразу после выстрела! Что совершенно неопровержимо доказывает их связь!

Но почему тогда он убил своих сообщников? Впрочем, это тоже просто. Хотя и очень жестоко. Он избавился от свидетелей, которые знали о его участии в преступлении! Он убил четырех человек, чтобы они не могли никому ничего рассказать о нем!

И значит, он очень серьезный преступник! Карл Бреви набрал компьютерный адрес Интерпола. Ввел свой пароль. И написал заявку на проверку отпечатков пальцев неизвестного преступника, прибавив, что, возможно, он русский.

Интерпол проверил свои архивы и, не обнаружив «пальчиков», направил запрос в Министерство внутренних дел России.

Сверка в архивах МВД потребовала нескольких дней и не принесла никаких результатов. О чем в штаб-квартиру Интерпола был послан официальный ответ: «Присланные вами отпечатки пальцев в картотеке действующих преступников России не значатся».

— Пусть они проверят текущие дела, — попросил Карл Бреви.

«Просим проверить находящиеся в разработке и нераскрытые дела», — телеграфировал Интерпол министерству...

На этот раз запрос дал положительные результаты. Представленные Интерполом «пальчики» принадлежали гражданину Иванову Ивану Ивановичу и проходили по нескольким делам сразу. По делу на Агрономической, Северной, в поселке Федоровка...

— Сколько?! Сколько дел? — переспросил Карл Бреви.

— Вы меня плохо слышите?

— Я? Да. Плохо. То есть теперь хорошо... Я хотел узнать, По скольким делам проходят эти «пальчики»?

— Кажется, по трем. Впрочем, точно я не знаю. Если хотите знать подробности, звоните в их министерство.

Карл Бреви позвонил в МВД. Из МВД, по их рекомендации, в прокуратуру. Из прокуратуры в правительство. Правительство рассмотрело возможность допуска к информации и предложило обратиться в прокуратуру. Прокуратура — в МВД. МВД заявило, что не может разрешить этот вопрос без согласования с прокуратурой.

— Чего ты мучаешься? — удивился коллега Карла, бывавший в России. — У русских надо все делать не так. У pyccких надо делать дела по знакомству.

— Как по знакомству?

— Очень просто. Звонить не на работу, а домой. Тогда они сделают все, что не могут в рабочее время.

— Я не понимаю. Почему дома, а не на работе? Ведь о работе надо говорить на работе!

— Это у нас на работе. А у них дома.

— А что они делают на работе?

— Говорят о домашних проблемах. Ты все равно не поймешь. У меня есть телефон одного знакомого в Москве. Мы ему позвоним, и он поможет.

— Но сейчас поздно! Лучше позвонить утром на работу.

— На работе он нам откажет!

— А дома?

— Дома никогда! Я точно знаю. Коллега набрал номер.

— Это я, — сказал он на ломаном русском языке. — Да. Давно не виделись... Конечно, приеду... И вас приглашу... Нет, хочу спросить... Что ты хочешь узнать? — прикрыв трубку, спросил он у Карла.

— Мне нужно знать подробности по их преступнику Иванову Ивану Ивановичу. Который убил у них нескольких человек.

— Мне надо узнать про Иванова. Который убил у вас нескольких человек.

— Зовут Иван Иванович?

— Да. Как вы догадались?

— Догадался. Он что, у вас кого-то прихлопнул?

— Да. Прихлопнул.

— Много?

— Сколько он убил? — спросил коллега Карла.

— Предположительно пять человек.

— Пять человек.

— Мало!

— Он сказал мне, что мало.

— Как мало? Пять человек мало?! Спроси его, почему?

— Разве пять человек мало?

— Мало! У нас он два десятка напластал!

— Сколько?!

— Два! Два десятка!

— Он говорит, он у них убил двадцать человек!

— Сколько?!

— Двадцать!

— Этого не может быть!

— Этого у вас не может быть! А у нас запросто!

— Святая Мария!

Коллега положил трубку. И тут же поднял ее снова.

— Что? Почему ты прервал связь?

— Он дал другой телефон.

— Чей?

— Следователя, который знает про эти дела. Потому что вел эти дела.

— Тоже домашний?

— Конечно, домашний! Мне надо слышать следователя Старкова.

— Я Старков. А вы кто?..

— Мы ваши коллеги. Из Европы.

— Откуда?!

— Из Европы.

— Зачем?.. Из Европы?

— Мы бы хотели узнать о делах, которые вы расследовали.

— О каких делах? Я никак не могу понять, о чем вы...

— Об Иванове.

— О ком? О каком Ивано?.. О ком?! Об Иванове?!

— Да.

— Зачем вам Иванов?

— Он совершил у нас преступление.

— Убил?

— Да. Убил... А почему вы решили?..

— Сколько убил?

— Пять человек. А откуда вы знаете, что несколько?

— Потому что по одному он не убивает.

— А по сколько?

— Обычно по четыре-пять.

— Как у нас, — обрадовался Карл Бреви.

— Но бывает и по четырнадцать.

— По сколько?!

— По четырнадцать. Как, например, в поселке Федоровка.

— Есть что-нибудь общее в его преступлениях?

— Вы имеете в виду почерк?

— Да, почерк.

— Есть. Он любит убивать оптом. Чтобы по нескольку раз не ходить.

— Как он убивает?

— По-разному убивает. Из пистолета. Из винтовки с оптическим прицелом...

— И у нас из винтовки, — кивнул Карл Бреви.

— Иногда голыми руками.

— И у нас голыми руками, — еще раз кивнул Карл.

— Сколько руками? У вас.

— Четыре человека.

— Ну тогда это он. Раз четыре человека, значит, точно он. Можете даже не сомневаться... В общем, не повезло вам, ребята.

— Почему не повезло?

— Потому, что вы об него все зубы обломаете.

— При чем здесь зубы?

— Притом, что скоро узнаете, — сказал Старков. — Когда он вам еще трупов добавит.

— Вы думаете?..

— Думаю! Думаю, он на тех пяти не остановится. Раз в Европу попал.

— Мне кажется, вы преувеличиваете его опасность.

— А вы знаете, сколько он у нас народу положил, прежде чем к вам отправился?

— Нам сказали... хотя мы, конечно, не поверили... но нам сказали, что он убил... двадцать человек.

— Вас обманули!

— Ну вот, я же говорил...

— Вас обманули, потому что после тех двадцати он убил еще десять человек.

— Еще десять?..

— Ну или около того.

— Вы бы не могли сказать точнее?

— Сейчас попробую подсчитать, — пообещал Старков. — Только подождите, я калькулятор возьму...

— Зачем калькулятор?

— Чтобы со счета не сбиться.

— Он берет калькулятор, — сообщил коллега.

— Зачем?

— Их слишком много.

— Вы меня слышите?

— Да.

— Тогда поехали. Значит, так: пять на Агрономической плюс четыре на Северной и еще один там же со спиленными зубами, затем трое два года назад из того же оружия, что на Северной, четырнадцать в Федоровке, четыре на даче генерала и еще два или три подручных Папы, о которых никто не заявлял.

— Какого Папы?

— Не важно, какого. Итого получается... Получается — тридцать три или тридцать четыре трупа.

— Сколько?!

— Тридцать три или тридцать четыре. Если, конечно, мы все знаем. А новые вам, ребята, самим считать!.. Европейские следователи положили трубку.

— У нас в городе маньяк, — задумчиво сказал Карл Бреви. — Причем особо опасный маньяк. Потому что профессиональный маньяк.

— Почему профессиональный?

— Ты знаешь, как он стрелял?

— Как?

— Навскидку. Он стрелял навскидку, как стреляют из ружья по тарелочкам. Только там дробь и тарелочка. А здесь пуля и лоб потерпевшего, который на мгновенье выглянул в окно. Но он все равно не промахнулся. А когда убил, показал вот так, — изобразил следователь пальцами кольцо.

— Зачем показал?

— Затем, что он считает убитых, как сбитые фигурки в тире. Он сбил тридцать три фигурки!

— Тридцать восемь, — поправил его коллега.

— Почему тридцать восемь?

— Потому что тридцать три там, у них. И пять уже у нас. Всего получается тридцать восемь.

— Да. Тридцать восемь, — тихо повторил Карл Брёви. — Тридцать восемь!

Глава 64

— Опять кого-нибудь убивать? — подозрительно спросил Иван Иванович. — Я устал уже убивать! Я уже столько поубивал...

— Нет. На этот раз не убивать.

— Точно?

— Точно! На этот раз получать деньги.

— Где?

— В Швейцарии.

— Где, где? В Швейцарии?

— Ну да. Вы были когда-нибудь в Швейцарии?

— Конечно, не был.

— Значит, у вас есть шанс там побывать. За наш счет.

— Когда?

— Хоть завтра.

— Что мне там делать?

— Пока ничего. Есть, пить, слоняться по улицам. А через неделю, то есть двенадцатого числа, с девятнадцати до девятнадцати двадцати вечера слоняться вот по этой улице. И ни по какой другой.

— Зачем?

— Затем, что двенадцатого числа в девятнадцать двадцать к вам подойдет человек и сообщит, что вам делать дальше. Впрочем, вы можете выехать не теперь, двенадцатого.

— Я согласен!

— Тогда вот ваш заграничный, со швейцарской визой паспорт, ваши билеты и адрес отеля, где вам забронирован номер.

— Но у меня американский паспорт!

— Ваш американский паспорт останется пока у нас...

Двенадцатого числа в девятнадцать часов гражданин Иванов гулял по Швейцарии. Но не вообще по Швейцарии, а по одной конкретной улице одного небольшого швейцарского городка. Через двадцать минут должна была состояться встреча со связным. И потому Иван Иванович беспрерывно повторял про себя фразу пароля и фразу отзыва:

— Где здесь антикварный магазин с русскими иконами?

— Здесь не знаю. Но могу назвать несколько магазинов в Москве.

— Где здесь антикварный магазин с русскими иконами?

— Не знаю. Но могу назвать...

До встречи оставалось десять минут. Пять...

Но встрече не суждено было состояться.

По улице проезжала полицейская машина с включенными мигалками. Проезжала мимо, но неожиданно затормозила возле Иванова. Прежде чем он успел что-нибудь понять, его обступили вежливые швейцарские полицейские.

— Садитесь, пожалуйста, в машину, — предложили они. И Иванов, хотя не понял, что они сказали, понял, что от него хотят. Он быстро огляделся и заметил спину резко повернувшего в проулок мужчину. И еще одного, который быстро уходил по улице.

— Вы русский? — спросил один из полицейских, когда машина отъехала.

— Я не понимаю.

— Иванов?

— Да, Иванов! — услышал Иванов знакомое слово.

— Значит, это он, — удовлетворенно сказал полиейский своим напарникам.

В полицейском участке Иванова обыскали, отобрали все документы и поместили в камеру до приезда консула.

— Почему вас задержали? — спросил консул по-русски.

— Откуда я знаю. Я шел по улице, а они...

— Почему вы его задержали? — спросил консул полицейских по-французски.

— Мы получили сигнал о том, что Иванов провез нашу страну запрещенные к ввозу предметы.

— Что конкретно?

— Оружие.

— Вы нашли оружие?

— Нет. Ни у него, ни в номере.

— Почему вы считаете, что это именно тот Иванов, который вам нужен?

— Но фамилия...

— Иванов самая распространенная в России фамилия. Я, например, тоже Иванов.

Полицейские подозрительно покосились на Иванова-консула.

— Я требую освобождения гражданина России Иванова Ивана Ивановича, — заявил консул.

— Мы приносим свои извинения, — извинились полицейские.

На чем инцидент был исчерпан.

Но тем не менее в российской прессе прошли информационные сообщения о произволе, творимом полицейскими Швейцарии. Кроме того, было опубликовано четыре развернутые статьи, рассказывающие о том, как русского туриста Иванова Ивана Ивановича приняли за совсем другого Иванова и задержали за провоз оружия, которого не нашли... И был показан сюжет по Российскому телевидению, где собственный корреспондент беседовал с работниками посольства в Швейцарии об их нелегкой там жизни на примере последней политической провокации и демонстрировал в кадре портрет потерпевшего от швейцарской полиции гражданина России Иванова.

И зачем, спрашивается, было из-за такого пустякового, по сути, происшествия поднимать такой шум? Ей-Богу, не понять этих журналистов...

* * *

— Папа, он в Швейцарии! — одновременно ворвались в дверь и одновременно заорали подручные Королькова по кличке Папа, по кличке Король, по кличке Сыч и по другим кличкам и фамилиям.

— Кто?

— Мочила! Он в Швейцарии! В натуре, Папа! Его казали по ящику! Он там схлестнулся с их ментами...

— Когда показывали?

— Только что! Как он там оказался. Папа? Если он мочил наших здесь!

— Где он сейчас?

— Откуда мы знаем? Его сперва их менты повязали, но потом наш посольский барин приехал и отмазал вчистую...

— Что он там делал?

Папа спросил просто так, потому что лучше других знал, что делает Иванов в Швейцарии. Иванов бил клинья к сейфам, где лежали партийные бабки. И значит... Значит, он каким-то образом узнал номера и шифры счетов, хранящихся на дискетах, за которыми он охотился! То есть в самое ближайшее время...

Папа вызвал одного из своих подручных.

— Мне нужны визы в Швейцарию.

— Когда?

— Завтра.

— Если завтра, то ксивы будут паленые.

— Пусть будут паленые. Но пусть будут завтра.

— Они будут очень паленые, Папа.

— Тогда найдешь того Джона, что работает в швейцарском консульстве и делает визы за бабки. Того, что свел нас с американцем. Скажешь Джону, что мне нужны визы в Швейцарию.

— Завтра он не сделает.

— Сделает, если ты отстегнешь ему сколько он попросит.

— Он попросит много.

— Значит, отстегнешь много. Отстегнешь столько, сколько он скажет.

— Сколько нужно виз?

— Четыре. Мне. Тебе, Крапленый. Паленому и Меченому. Еще нужно сто штук «зелени» и адреса, где можно взять шпалеры.

— Мы едем в Швейцарию?

— Едем!

— Кончать Мочилу?

— Будем считать, что кончать Мочилу...

* * *

— Агент Авторитет несанкционированно вышел на агента Тюльпана, — доложил старший референт второму помощнику атташе по культуре посольства Соединенных Штатов Америки.

Агентом Авторитетом был гражданин страны пребывания Корольков по кличке Папа. Агентом Тюльпаном — завербованный Джоном Пирксом работник консульской службы посольства Швейцарии. Познакомивший его с Авторитетом.

— Зачем он нашел Тюльпана?

— Ему потребовались срочные визы в Швейцарию.

— Он объяснил, для каких целей?

— Нет.

— Когда он хочет иметь визы?

— Завтра.

— Тюльпан согласился?

— Да. За двадцать тысяч долларов.

— Почему он обратился к вам?

— Он опасается, что люди Авторитета наследят в Швейцарии, из-за чего его вычислят. Он пытался узнать, не осведомлены ли мы о его планах.

— Он знает о нашей совместной работе?

— Он свел нас с Авторитетом.

— Скажите Тюльпану, что мы знаем о просьбе Авторитета. Что он будет находиться под нашим надзором. Пусть он выдает им визы. Но пусть потянет два дня.

— Но разве мы знаем?..

— Теперь знаем.

— И будем сопровождать?

— Да, будем!

— Но зачем? Ведь это не наша зона влияния!

— Вот за этим, — бросил Джон Пиркс на стол газету с заметкой о происшествии в Швейцарии. — За тем, что агент Авторитет едет туда, где уже находится агент Бизон!

— Бизон в Швейцарии?!

— Да, в Швейцарии!

Агента Бизона искали по всей Европе, все резидентуры разведывательного управления США. Потому что агент Бизон вместо того, чтобы быть убитым привлеченными к операции бойцами мафии, убил их. Всех! Убил и скрылся в неизвестном направлении, поставив долго и тщательно разрабатываемую операцию «Рокировка-2» на грань провала. Потому что, согласно сценарию интриги, должен был попасть в руки следствия мертвым, а теперь мог попасть живым! И мог заговорить, раскрыв инкогнито истинных заказчиков убийства. Раскрыв московскую резидентуру ЦРУ, которая его завербовала в качестве исполнителя и которая указала ему цель!

Операция, затеянная против России, грозила обернуться позором для Америки! И отставкой для Джона Пиркса, потому что агента Бизона в качестве центральной фигуры операции «Рокировка-2» предложил он. Причем отставкой в лучшем случае. В худшем — судом за несанкционированную операцию, повлекшую гибель человека. Если дело получит огласку, начальство предпочтет подставить его.

— Теперь вам все понятно?

— Все!

— Авторитет выведет нас на Бизона. И мы сделаем то, что должны были сделать раньше! Готовьте для отправки в Швейцарию людей и необходимое для их работы спецоборудование.

— Мы не можем посылать людей без санкции Центра.

— Тогда поедем мы. Вы и я! Как самые главные виновники. А если не поедем, то на нашей карьере можно поставить крест!

— Когда выезжать?

— Сразу, как только поедет агент Авторитет.

* * *

— Я нашел того, кого ты просил, — сообщил приятель Юрия Антоновича, работавший в органах правопорядка. — Нашел Иванова.

— Где он?

— В Швейцарии.

— Где?!

— В Швейцарии. А чего ты так занервничал?

— Откуда информация?

— Из колонки происшествий.

— Каких происшествий?

— Курьезных.

— Я ничего не понимаю! Ты можешь объяснить нормально?

— Возьми сегодняшнюю газету «Известия» и посмотри третью страницу.

— У меня нет газеты «Известия».

— Купи. Там написано про гражданина Иванова, которого забрала по ошибке полиция Швейцарии, а потом выпустила.

— Может, это другой Иванов?

— Этот тот Иванов. Потому что к заметке прилагается фотография. Его фотография.

— Где он теперь? Впрочем, я знаю, где он теперь.

— Где?

— В Швейцарии!

Иванов был в Швейцарии! Иванов опередил всех! Юрий Антонович вызвал одного из своих телохранителей. Три человека со мной в Швейцарию. Оружие на месте.

Все!

И вызвал секретаря.

— Закажите четыре билета в Швейцарию.

— На какое число?

— На сегодня. На ближайший рейс.

* * *

— Чтоб ему сдохнуть!.. — вслух выругался подполковник милиции Громов Александр Владимирович, в раздражении отбросив от себя газету.

— Кому сдохнуть? — удивленно спросил сосед по кабинету.

— Не важно кому.

С фотографии, напечатанной на газетной странице, на Александра Владимировича смотрел Иванов Иван Иванович. Который был в Швейцарии. Уже был!

— У тебя есть лист бумаги?

— Зачем?

— Рапорт написать.

— Рапорт?

— Да. На отпуск без содержания сроком на три недели. С сегодняшнего дня.

— Генерал тебе его не подпишет.

— Почему?

— Потому что работников не хватает. И потому что его сегодня не будет.

— В таком случае рапорт отнесешь ты.

— Если я, тем более не подпишет.

— Тогда дай еще один лист.

— Еще один? Для чего?

— Для еще одного рапорта. Об увольнении...

* * *

— Все. Давай журналистам отбой, — распорядился генерал Трофимов.

— Вы думаете, что этого будет довольно?

— Уверен. Теперь об Иванове в Швейцарии знает вся страна. В том числе, будем надеяться, и те, кому надлежит знать.

— Может, для верности еще пару статей?

— Хватит, я сказал! Будем считать, что мы его раскрутили. Об Иванове на этой неделе больше, чем о семье Пугачевой, писали! А это, я тебе скажу, результат!..

Глава 65

— Рубль вызывает Червонца. Как слышите меня?

— Слышу тебя, Рубль. Доложи обстановку.

— Гривенник на месте.

— Давно?

— Как вы приказывали. С момента открытия касс.

— Где он находится сейчас?

— Там, где вы приказывали. Возле касс.

«Кассами» на языке радиопереговоров назывались банки. Рублем был наблюдатель. Червонцем — майор Проскурин. Гривенником — Иванов. По умению и кличка. Хотя если честно, он и на гривенник не тянул. От силы на полушку.

— Понял тебя, Рубль. Что еще?

— Гривенник ведут неизвестные. Как поняли меня? Ведут неизвестные.

— Сколько?

— Больше, чем вчера.

— Насколько больше? На одного? Двух?

— Нет, на еще больше. На гораздо больше. Сейчас попробую подсчитать...

Гривенник второй день околачивался возле фасадов банков в столице Швейцарии Берне. И очень удивлялся тому, где околачивается. Потому что представить не мог, что когда-нибудь будет ходить по столице Швейцарии! Вот так вот запросто! Собственными ногами! Простой российский «гривенник», рядовой инженер по котлоагрегатам и вдруг по столице Швейцарии, как по какой-нибудь Рязани!..

— Девять, — сообщил Рубль.

— Сколько?!

— Пока насчитал девять.

— Может, ты кого-нибудь из швейцарцев прихватил?

— Нет. Они за ним уже два часа наблюдают. Червонец вытащил сотовый телефон.

— Слушаю! — поднял трубку в номере отеля Четвертной.

— Я видел на витринах девять мужских костюмов, — доложил Червонец.

— Девять?! Зачем так много?

— Столько я видел.

— Ты смотрел на всех витринах?

— Предполагаю, что на всех.

— Посмотри на всех витринах! Обязательно на всех!..

— Хрен он нас к золоту допустит! — изрек один из охранников Юрия Антоновича. — Второй день, как шлагбаум поперек пути стоит!

— И не он один, — заметил другой.

— Почему?

— Видишь вон тех четырех мужчин?

— Тех, что витрину рассматривают?

— Тех, что делают вид, что рассматривают.

— Ну?

— Они наши. И они следят за Ивановым.

— Как ты определил?

— По рожам... Проходящих мимо швейцарцев! И по их рожам. Западные ребята чистенькие и гладенькие. А эти, как кирзовый сапог...

— Ты чего не побрился? — спросил Папа Паленого, блудливым взглядом рассматривающего содержимое витрины магазинчика женского белья.

— А чего?

— Того! Твоя харя за километр зоной отсвечивает. На всю Швейцарию.

— Забыл, Папа! Ну забыл, в натуре!

— И плеваться сквозь фиксы забыл?

— Забыл!

— В следующий раз забудешь — урою.

Крапленый, словно верный хозяйский пес, ощерился на, проштрафившегося Паленого, готовый, по первому приказу рвать его в куски.

Паленый отступил на шаг.

Меченый на всякий случай застегнул верхние пуговицы на рубахе. Чтобы прикрыть кресты наколотых на груди куполов церквей.

— Ладно, хватит загорать. Нашли место! Пошли другую витрину искать. А то на нас оборачиваются...

«Господи! Урки! В столице Швейцарии! — поразился подполковник Громов, наблюдая за блатной, развинченной походкой отходящих от витрины с женским бельем четырех мужчин. — Урки-то здесь откуда взялись? В Швейцарии!..»

— Мне, кажется, этот тоже, — глазами показал Джон Пиркс на неспешно гуляющего подполковника.

— Почему?

— Походка не наша. Русская походка. Так только русские ноги переставляют. И потом, он никуда не уходит. Он гуляет туда-сюда. Уже полтора часа.

— И еще вон те, четверо. Которые за людьми Королькова присматривают. Они тоже не просто так.

— Этих я заметил. Сколько же их всего?

— Много. Для нас двоих слишком много...

— Ты гля! Какие у чувихи брюлики! И котлы у ее чувака! Они же желтые! Папа, дай я их сделаю. Я их в момент сделаю. Они же здесь лохи!

— Стоять! Мы не за брюликами сюда приехали!

— За чем приехали. Мочила все равно не даст!

— Кто сказал!..

Гривенник вздохнул и прошел к другому входу в другой банк. Чтобы немножко постоять там.

Вслед ему двинулась братва.

За братвой — подполковник Громов.

За подполковником и братвой — люди Юрия Антоновича.

За подполковником, братвой и людьми Юрия Антоновича на уже третьей, сменившейся с утра машине проехали Джон Пиркс с референтом...

— Ты смотри, и эти туда же! — удивился один из наблюдателей. — Срочно вызываю Червонца.

— Червонец на связи.

— Здесь Дядя Сэм.

— Кто, кто?!

— Дядя Сэм.

— Что он делает?

— Сопровождает на машине Гривенника.

— Ты точно видел?

— Точно!

Червонец вызвал Четвертного.

— На витрине вывесили два новых импортных костюма.

— Каких импортных? — не сразу понял Четвертной.

— Импортных! Которые Дядя Сэм носит.

— Дядя Сэм?!

— Да. Он!

— Господи! А этот-то откуда?..

— Продолжайте слушать! — отдал распоряжение оперативникам Четвертый, сбросил с головы наушники и вышел на доклад Третьему.

— Срочный доклад Третьему.

— Третий слушает.

— В радиообмене зафиксирован новый, ранее не фигурировавший объект, — доложил Четвертый — старший группы операторов радиоперехвата и радионаблюдения. — Они говорят о каком-то Дяде Сэме...

— Четвертый доложил, что они упоминают в радиопереговорах новый объект под кодом Дядя Сэм, — доложил Третий Второму. — Просим указаний по новому объекту.

Второй вышел на доклад к Первому. И самому главному.

— Я слушаю, — сказал Первый, находящийся в своем кабинете в Москве.

Сказал Высокий Начальник.

— В Швейцарии, кроме уже известных, появилась новая фигура. В радиообмене они называют его Дядя Сэм. Переговоры майора Проскурина с генералом Трофимовым мы за фиксировать не смогли. Поэтому дополнительной информацией по новому объекту не располагаем.

— Я знаю, о ком идет речь, — вспомнил Высокий Начальник доклад министра Безопасности о разработке помощника атташе посольства США, проходящем в документах Безопасности под кличкой Дядя Сэм. — В чем проблема?

— Третий просит уточнить его действия в связи с появлением нового объекта.

Высокий Начальник на мгновенье задумался.

— Передайте ему, что новый объект равен старым. С единственным исключением — в обращении с ним, по возможности, избегать крайних мер.

— А с остальными?

— С остальными можете не церемониться. И лучше не церемониться. Особенно с людьми генерала. И с генералом. Но в любом случае не раньше, чем вы выйдете с их помощью на источник. Вам все ясно?

— Ясно!

— Тогда все!

Высокий Начальник позвонил своему человеку в таможне. Который сидел в соседнем кабинете с самым главным человеком в таможне. И собирался пересесть в его кабинет.

— Готовьте коридор. Мои люди вышли на источник.

— Когда нужен коридор?

— Я думаю, коридор понадобится завтра или послезавтра. Высокий Начальник лгал. Его люди не выходили на источник. Его людей привел к источнику генерал Трофимов!..

Гривенник вздохнул и пошел к следующему входу в следующий банк.

— Папа, те четыре фраера ходят за нами! — сказал Палёный. — Гадом буду, за нами!

— Я их тоже раньше видел.

— Кого вы еще видели?

— Кажется, вон того швейцарца! Папа, я знаю того швейцарца! — удивленно сказал Меченый.

— Откуда?

— Оттуда! Я видел его, когда «парился» в крытой! Папа, тот швейцарец мусор! Папа, они все мусора! Они пасут нас. Надо обрываться, пока менты не надели нам браслеты! Надо обрываться прямо сейчас!

— Заглохни! Здесь менты не дома! Менты не будут шухерить за кордоном, — уверенно сказал Папа.

— Папа, менты они везде менты, — возразил Крапленый. Паленый и Меченый сунули руки в карманы, где были перья и шпалеры.

Подполковник тоже заметил четырех наблюдавших за ним, за блатными и за Ивановым мужчин. И заметил, как блатные одновременно сунули в карманы руки...

— У них пушки! Они будут стрелять, — сказал один из охранников Юрия Антоновича. И тоже сунул руку под левую подмышку...

— Менты тянут шпалеры! Менты будут нас мочить! — вскричал Паленый.

Подполковник метнулся в сторону дома и прилип спиной к стене за какой-то лепниной, держа в поле зрения обе четверки. И тоже сунул в карман руку. Вернее, в два кармана две руки.

— Все! Амба! Сейчас будет мочиловка...

С двух сторон улицы послышались полицейские сирены. Мочиловка грозила перерасти в международный конфликт, в котором одна сторона проиграла бы неизбежно.

Нужно было что-то предпринимать...

Подполковник вытащил руки из карманов, поднял их и решительно двинулся к четверке урок.

Гуляющие швейцарцы с большим удивлением взглянули на него. И на удивленно замерших урок.

— Предлагаю открыть карты, — сказал подполковник. — Пока нас не повязала полиция.

— Ты мент, и твои карты крапленые! — процедил сквозь зубы Паленый.

— Но сегодня мы играем за одним столом. Против одного игрока.

— Против кого?

— Против Иванова! Я предлагаю мир вместо драки.

— С ментами может быть только драка!

— Тогда с их ментами! Которые покрошат вас в лапшу! — кивнул подполковник на вышедших из машин швейцарских полицейских, сложивших руки на рукоятках пистолетов и лениво поглядывающих на болтающих о чем-то иностранцев. Пока спокойно болтающих. — Я говорю дело! Я предлагаю стрелку!..

— Они договариваются! — сказал охранник Юрия Антоновича. — Они договариваются против Иванова!

— Они договариваются против полиции! И лучше бы они договорились!..

— Думайте! — предложил подполковник.

И направился к четверке, преследовавшей его и урок сзади.

— Предлагаю мир! — напрямую сказал он.

— Мы вас не понимаем, — ответил на ломаном английском один из охранников и вежливо улыбнулся.

— Кончайте дурака валять, — поморщился подполковник. — Вы можете говорить хоть по-китайски, я все равно знаю, кто вы. Потому что вы два часа висите на «хвосте» Иванова. Я предлагаю стрелку!

— Мы не знаем вашего языка... — продолжил было охранник.

Но его оборвал Юрий Антонович.

— Ладно. Согласен! — сказал он.

— Тогда пошли.

Юрий Антонович, его люди и подполковник направились к Папе. Туда же двинулся полицейский наряд.

— Улыбайтесь! Вы рады нас видеть! — крикнул издалека подполковник.

Братва ощерилась.

— Ваши документы! — потребовали полицейские.

— Все нормально! — сказал на хорошем французском Юрий Антонович, обращаясь к полицейскому наряду. — Мы русские туристы. Мы встретили наших друзей. Мы очень рады! Не так ли, друзья?

«Друзья» принялись обниматься и целоваться. Не вытаскивая рук из карманов.

— Зачем они держат руки в карманах? — поинтересовались полицейские. — Там оружие?

— Нет!

— А что же там?!

— Там? Там деньги! Они русские туристы и боятся кражи. У них на родине очень много воров. Поэтому они привыкли держать деньги руками.

— А-а! — всё поняли и засмеялись полицейские. — Это русские туристы, они держат в карманах свои деньги! Ха-ха-ха.

— Кто за стрелку? — спросил подполковник.

— Согласен, — сказал Юрий Антонович.

— Ладно, мы тоже! — кивнул Папа.

— А тот? — кивнул Паленый на стоящего возле входа в банк Иванова.

— Тот будет голосовать против. Против всех. И через пару минут останется в большинстве.

— Нет, не решится. За нас их полиция. Только надо договариваться, пока они здесь.

Люди Папы, Юрия Антоновича и подполковник гурьбой двинулись в сторону Ивана Ивановича и, прежде чем он что-нибудь понял, окружили его со всех сторон.

— Только не надо глупостей, — предупредил подполковник. — За нами смотрит их полиция. И если что...

Иван Иванович взглянул на бравых полицейских. Полицейские, перехватив призывный взгляд и заподозрив неладное, придвинулись к толпе русских туристов.

— Это тоже русский. Наш приятель, — крикнул Юрий Антонович и радостно хлопнул Иванова по плечу.

И все остальные хлопнули. Но очень аккуратно, чтобы случайно не обидеть приятеля.

— Мы предлагаем стрелку, — тихо сказал подполковник. — Вы согласны?

— Да... — судорожно кивнул напуганный до полусмерти Иванов.

— Тогда сейчас, в парке. Тут недалеко есть парк, где нам никто не помешает. Вы согласны в парке?

— Да...

Толпа русских туристов, обнимаясь и на всякий случай по-приятельски держа друг друга за руки, двинулась к парку...

— Гривенник и сопровождающие движутся в сторону парка, — доложил Рубль Червонцу.

— Они направляются в парк, — доложил Червонец Четвертному.

— Зачем?

— По всей видимости, выяснять отношения. Что нам делать?

— Сопровождать и наблюдать. И ничего не предпринимать. До моего прибытия не предпринимать!..

Четвертый сообщил Третьему о перемещении людей генерала Трофимова в сторону парка.

Третий доложил Второму.

Второй — Высокому Начальнику в Москву.

— Пошлите за ними людей. Пусть выяснят, в чем там дело. Но только пусть раньше времени не высовываются! — приказал Высокий Начальник...

Толпа русских туристов ввалилась в парк. И прошла за дальние, где никого не было, деревья.

— Предлагаю потолковать миром. Для чего считаю целесообразным, для общего спокойствия, сдать оружие, — сказал подполковник Громов.

— Как сдать?

— Например, сложить вот сюда, на поляну, и прикрыть чьим-нибудь пиджаком. А после разговора разобрать.

— Нет! Без оружия мы не согласны! — не согласились люди Юрия Антоновича.

— Но тогда с оружием останутся все! — с упором на последнее слово сказал подполковник и посмотрел на Иванова.

— Может, просто разрядим оружие?

— Лучше так...

Все, участвующие в переговорах стороны, потянули из карманов оружие. На землю полетели снаряженные патронами обоймы и патроны россыпью, высыпаемые из барабанов револьверов. Сверху упали патроны и «перья» людей Папы.

— А вы? — спросил подполковник у стоящего неподвижно Иванова.

— У меня ничего нет!

— Можно проверить?

Иван Иванович приподнял руки.

Подполковник споро ощупал его и замотал головой.

— Ничего нет.

— Как нет?!

— Ну нет! Совсем ничего нет.

Присутствующие с сожалением посмотрели на брошенные на землю боеприпасы.

— Предлагаю всем поровну, — без предисловий начал подполковник.

— По присутствующим людям?

— Нет. По заинтересованным сторонам.

— То есть ты хочешь получить равную со всеми долю? — усмехнулся Папа. — За что?

— За то, что я здесь.

— Этого мало.

— У меня есть дополнительный аргумент.

— Какой?

— Координаты того, что мы ищем.

— Но у меня тоже есть координаты, — возразил Папа.

— И у нас, — подал голос Юрий Антонович.

— Получается, у нас у всех есть координаты. Получается, мы все равны. И все имеем право на равную долю, — вернулся к своему предложению подполковник. — Мне кажется, не имеет смысла затевать драку из-за таких пустяков. Там очень много тою, что мы ищем. Там хватит на всех!

«В конце концов, переделить доли никогда не поздно, — подумал Папа. — Было бы что делить».

— Ладно, я согласен, — сказал он. — Если будет... три доли!

Прежде чем все поняли, о чем идет речь, подручные Папы подскочили к Иванову и схватили его за руки.

— Зачем?.. Зачем вы его? — не понял подполковник.

— Затем, что, если он будет жив, сделка не состоится. Потому что он перемочит всех нас. По одиночке перемочит. И заберет все себе.

— Верно! — поддержал Папу Юрий Антонович. — Если он будет жив, мы ничего не получим! О чем бы здесь сейчас ни договорились.

— Вы хотите сказать, что... — начал подполковник.

— Его надо мочить, — жестко продолжил Папа. — Здесь и сейчас! Пользуясь тем, что у него нет оружия.

Иван Иванович испуганно забился в руках уголовников.

— Согласен! — сказал Юрий Антонович.

— Согласен! — сказал подполковник.

Охранники наклонились и потянули из кучи свои обоймы.

— Стойте! — остановил их Юрий Антонович.

— Почему?

— Пусть лучше они, — кивнул он на людей Папы. — Им все равно. Им терять нечего.

— Руки пачкать не хотите? — недобро ухмыльнулся Папа.

— Папа, дай мне! — закричал Крапленый. — Дай за братанов отыграться!

— Валяй! — разрешил Папа.

Крапленый отпустил Иванова, бросился в кучу и стал лихорадочно, перебирая и отбрасывая боеприпасы, искать свою обойму.

— Все, курва! Конец тебе пришел! Сейчас за всех... — приговаривал он. — Сейчас, сейчас...

Нашел, вогнал обойму в пистолет, передернул затвор, подбежал вплотную к Иванову.

— Готовься! Жмуриться готовься! Задергал, запрыгал перед его глазами пистолетом, норовя ткнуть дулом в лицо.

— Ты что?! — испуганно закричали Меченый и Паленый, опасливо косясь на мотающееся во все стороны дуло пистолета. — Перестань шпалером играться! Ты в нас попадешь!

И на всякий случай отпрянули, шарахнулись в стороны, на мгновенье отпустив Иванова.

Иван Иванович увидел направленный на него пистолет. За ним наполненные злобой глаза. Лицо. Плечи. Фигуру. Стоявшую в позе, которая что-то такое напоминала. Или кого-то напоминала. Точно так же стоявшего с пистолетом, направленным в лицо... Ну точно же! Фигура с пистолетом напоминала спарринг-партнера при отработке упражнения номер двадцать два.

При выполнении упражнения двадцать два спарринг-партнер стоял именно так, а Иванов так, как стоял теперь. И спарринг-партнер тыкал ему в лицо...

Далее Иван Иванович действовал на подсознательном, закрепленном тысячекратным повторением упражнения двадцать два уровне. Он метнулся в сторону и вниз под направленный на него пистолет. Схватился рукой за дуло и, резко выкручивая и вырывая пистолет, ударил противника носком ботинка в голень. Тот взвыл и нажал курок.

Раздался выстрел.

Все инстинктивно отпрыгнули назад.

Паленый схватился за руку и заорал.

Быстро пришедший в себя Меченый рванулся к Иванову, чтобы сбить его с ног, но не успел. Тот вывернул пистолет и выстрелил навстречу прыгнувшей фигуре. В упор выстрелил.

Меченый упал на бок, зажимая руками живот. Из-под пальцев у него просочилась алым кровь.

— Сука! — крикнул Папа и бросился к горе боеприпасов.

И все прочие бросились.

Иван Иванович, забыв про пистолет, что есть ног побежал к близкому лесу.

Сзади ударило несколько выстрелов. И послышался вначале неуверенный, а потом все убыстряющийся топот ног. Но Ивана Ивановича уже скрыли ветви деревьев.

Еще немного, и можно было считать себя спасенным!

Можно было...

Из-за ближних стволов выдвинулись три, вооруженные короткоствольными автоматами фигуры.

— Пистолет! — коротко сказал один из них, недвусмысленно поведя дулом автомата.

Иван Иванович послушно отдал пистолет.

Мужчина вырвал пистолет, сделал три быстрых шага от Иванова в сторону опушки, встал за куст и, вскинув пистолет так, что он высунулся из листвы в том месте, куда забежал Иванов, произвел четыре подряд выстрела.

Три подбегавших к лесу преследователя ткнулись лицами в землю. Один, дико крича, схватился за разбитую коленную чашечку.

Остальные преследователи упали в траву и, быстро передвигая локтями и коленками, поползли от опушки.

— Уходим! — сказал неизвестный. Двое других, бросив автоматы в спортивные сумки, подхватили Иванова под руки и потащили прочь.

— Куда? — попытался спросить Иванов.

Но вместо ответа получил болезненный удар под ребра.

— Пикнешь — убьем! — пообещал один из похитителей. Иван Иванович обмяк и больше не сопротивлялся.

Глава 66

— Это ты? — удивленно спросил генерал Трофимов.

— Что я? — не понял майор Проскурин.

— Ты — снайперов?

— Каких снайперов?

— Которые вон тех троих, — показал генерал в сторону трех замерших на земле фигур. — И четвертого, который орет.

— Снайперов?! Я не посылал никаких снайперов!

— Ну а кто их тогда?

— Откуда я знаю. Вообще-то стрелял Иванов... Майор и генерал снова восстановили в памяти картину недавнего боя. Вернее сказать, недавнего расстрела.

— Иванов стоял там.

— Да.

— Потом он приемом двадцать два вырвал пистолет и выстрелил в руку одному и потом в живот другому. Который вон он лежит. Так?

— Так.

Пока майор и генерал видели одно и то же.

— Затем побежал вон к тем кустам. Забежал и почти сразу же стал стрелять. Положив четырьмя выстрелами четырех человек. Все?

— Я видел высунувшийся из листвы ствол. И видел выстрелы.

— Ничего не понимаю! Иванов стрелял из кустов четыре раза и четыре раза попал! Иванов, который промахивался в стену тира! Я ничего не понимаю.

— Может, это случайность?

— Когда шестью пулями попадают в шесть целей?!

— Может, кто-нибудь за него?.. Как мы...

— Кто?

— Не знаю.

— То-то и оно, что некому! Мы знаем все, задействованные в операции, силы. Еще одной быть не может, хотя бы потому, что о счетах партии больше никто не знает.

— Но вдруг кто-нибудь...

— Хорошо, пусть кто-нибудь. Но этот «кто-нибудь», знавший о счетах, не мог знать об Иванове! Он не мог знать сразу о двух тайнах! И уж тем более не мог знать, что за Иванова надо стрелять, потому что он не попадает в мишень с двух шагов! Об этом знаем только мы с тобой. Хотя...

— Что хотя?

— Хотя в первых двух он стрелял на наших глазах.

— Вы хотите сказать?..

— Я ничего не хочу сказать. И знаешь почему?

— Почему?

— Потому, что боюсь даже подумать...

* * *

— Он убил четырех человек и ранил двоих! — доложил Четвертый Третьему.

— Сколько?!

— Четверых и двух.

— Один?!

— Один! Они хотели его убить, но он вырвался и вырвал пистолет. И убил их из их же пистолета.

— Как он мог вырваться?

— Он провел боевой прием... Третий вызвал на связь Второго.

— Он убил четырех человек, ранил двух и скрылся?

— Как такое могло случиться? Ведь генерал утверждал, что у него не будет при себе оружия?!

— Он отобрал оружие у нападавшей стороны.

— Он что, пулемет отобрал?

— Нет, пистолет.

— И убил четверых и ранил двух?

— Да, шестью выстрелами. Второй вышел на доклад Первому.

— Четвертый передает, что Иванов убил четырех и ранил двух нападавших и скрылся. Я не вполне уверен, что Это не ошибка. Потому что один человек — шестерых...

— Этот может, — сказал Первый, вспомнив послужной список Иванова. — Это не самый впечатляющий его результат. Однажды он убил четырнадцать человек. И тоже из их оружия.

— Четырнадцать?!

— Да, четырнадцать... Немедленно предпримите все необходимые меры для его поиска и задержания... Впрочем, нет, задержания не надо. Задержать его вы не сможете...

* * *

— Он действительно спец! Он попал в четырех человек четырьмя выстрелами. Хотя до этого бежал и должен был сбить дыхалку, — сказал телохранитель Юрия Антоновича. — Это очень трудно, попасть после физической нагрузки, после драки и бега, даже в неподвижную мишень. Он попал в бегущих людей. Он очень серьезный стрелок. И очень серьезный профессионал.

— Чем отличается стрелок от профессионала?

— Стрелок только стреляет. Профессионал умеет держать себя сообразно обстоятельствам. Он играл простачка. Он играл его так убедительно, что в это поверили все. Именно поэтому он смог завладеть чужим оружием. Можете мне поверить — он профессионал самой высшей пробы...

* * *

— Папа! Он дьявол. Он зашмалял шесть человек! Он убил Меченого! Папа, он достанет нас всех. Здесь. Надо валить домой и ложиться на дно, Папа. Надо сегодня валить. Прямо теперь...

— Ладно. Бери билеты. Едем...

* * *

Подполковник милиции Громов Александр Владимирович не думал, не гадал, кто и почему стрелял. Потому что лежал, уткнувшись простреленной головой в подстриженную траву газона в парке столицы Швейцарии Берне. Подполковника милиции Громова, равно как еще трех, лежащих неподалеку человек, убил Иванов Иван Иванович. По крайней мере, так утверждали, потому что видели собственными глазами, оставшиеся в живых свидетели.

Глава 67

— Ну я честно не знаю! Ничего не знаю! Мне сказали приехать в Швейцарию, я приехал в Швейцарию. Я бы сам никогда не приехал в Швейцарию, если бы мне не сказали. На фига она мне сдалась, эта ваша Швейцария... — канючил Иванов, привязанный ремнями к стулу.

Уже второй час канючил. Потому что допрос длился второй час.

— Кто тебе приказал приехать в Швейцарию? — в третий раз задавали вопрос спасшие его в парке незнакомцы.

— Я же вам уже два раза говорил — майор Проскурин. А до того еще американцы.

— Какие американцы?

— Американские американцы. Из посольства. Их несколько было. Я всех не запомнил.

— О чем они тебя просили?

— Поехать в Швейцарию и убить одного человека. И за это обещали мне предоставить их гражданство.

— Почему они просили убить человека именно тебя? Ты киллер?

— Ну какой я киллер! Никакой я не киллер! То есть, конечно, мне говорили, что я как бы киллер. Но на самом деле я вовсе не киллер...

— А кто ты?

— Инженер. По котлоагрегатам.

— Что?!

— По котлоагрегатам. Инженер...

— Ты сделал то, что тебя просили американцы? Инженер.

— Да. То есть нет...

— Он остался жив?

— Кто?

— Тот человек, которого вам заказали американцы?

— Нет, конечно, он умер.

— Как же ты говоришь, что не выполнил задание, если он умер?

— Дело в том, что я, конечно, выполнил задание, но стрелял не я. То есть я тоже стрелял, но попал не я.

— А кто попал?

— Я не знаю.

— То есть ты хочешь сказать, что не убивал этого человека?

— Нет!

— И вообще не убивал людей?

— Я? Нет! Никогда!

— Как же ты говоришь никогда, если мы видели, как там, в парке, ты стрелял в двух человек. При этом одного убил, а другого ранил.

— Я? В парке? Ах, ну да. Убил. Но это совершенная случайность.

— Случайно провел, боевой прием, случайно выхватил чужое оружие и случайно положил из него двух противников? Ты нас принимаешь за идиотов?

— Нет, дело в том, что именно этот прием я как раз хорошо выучил.

— Где?

— На тренировках. Со спарринг-партнером. В тире.

— То есть ты тренировался?

— Ну да. Конечно.

— Тренировался профессионально, а убил случайно?

— Случайно!

— И того, которого заказывали американцы, тоже случайно?

— Нет, того не случайно. Просто там стрелял не я.

— Тогда кто?

— Я не знаю, кто...

— Мне кажется, мы теряем время. Он нам не скажет правды, — безнадежно махнул рукой один из незнакомцев. — Он будет продолжать изображать идиота и будет продолжать валить вину на других. На кого угодно, только не на себя!

— Я не изображаю идиота! — попытался объяснить Иванов.

— Хочешь сказать, ты идиот?

— Я не идиот. И это не я. Меня попросили...

— Ты прав. Он ничего не скажет. Его надо кончать.

— Зачем... кончать? — испугался Иванов.

— Затем, что ты ничего не хочешь сказать!

— Я все сказал! Все, что знал. Меня попросили...

Один из незнакомцев достал пистолет.

— Погоди, я сообщу начальству, — придержал его другой.

— Начальство скажет то же самое.

— Может, и скажет. Только наше дело доложить. Да. Мы допросили. Нет, не молчит. Наоборот, разговаривает. Болтает какую-то чушь. Мы предполагаем завершить это дело... Как не завершать? Есть не завершать!

— Что они сказали?

— Сказали не завершать. Сказали везти к шефу.

— Как же повезем? Тут теперь на каждом углу их полиция!

— Не знаю, как повезем. Например, в фургоне повезем. Чтобы его никто не видел.

— В каком фургоне?

— В мебельном. Вызывай мебельный фургон, для перевозки ну, например... этого шкафа.

— Зачем шкафа?

— Затем, что в ящик письменного стола он не влезет! Иванова вместе со стулом усадили в шкаф, обложили со всех сторон матрасами и одеждой, чтобы стул не сдвигался, залепили рот кляпом и понесли на улицу.

— Вы, что ли, машину вызывали? — спросил водитель мебельного фургона.

— Мы.

— Тогда погодите. Сейчас грузчики подъедут.

— Нам не нужны грузчики. Мы сами.

Незнакомцы подняли шкаф и поставили его в фургон.

— Какой адрес? — спросил водитель.

— Мы вам покажем...

Через час шкаф выгрузили и занесли в дом. Который Иван Иванович, по причине обложенности матрасами, не увидел.

— Ставь!

Шкаф поставили.

— Открывай.

Дверцу открыли. И стянули с лица Ивана Ивановича тряпки.

— Это Иванов! — уверенно заявил пожилой мужчина, ткнув пальцем в шкаф.

— Мы знаем, что Иванов...

— Это очень известный Иванов. Который в одной только России убил более трех десятков людей.

— Сколько?!

— Более тридцати человек!

— Ну я же говорил! Я же говорил, что он не простой. Он же там тридцать и уже здесь...

Иван Иванович отчаянно замычал и замотал головой.

— Он что-то хочет сказать, — заметил пожилой мужчина. Кляп вытащили.

— Я не убивал тридцать человек! — сразу же сказал Иванов.

— Ты и теперь будешь продолжать отпираться! — с угрозой в голосе сказал один из незнакомцев. И потянул из кармана пистолет. — Да я тебя, сейчас!..

— Это уже совершенно не важно, сколько он убил в России и сколько убил здесь. Важно, что его не убили вы.

— Почему?

— Потому что теперь он нам нужен живым. И процветающим. Именно поэтому вы теперь не тронете его даже пальцем.

— Кто вы? — спросил своего очередного спасителя Иван Иванович.

— Не важно, кто я. Важно то, кем теперь будете вы.

— Кем?

— Владельцем партийных миллиардов. Которые вы сегодня сняли со спецсчетов швейцарских банков.

— Я снял?!

— Вы сняли! И перевели на другой счет. А с того счета разбросали на еще несколько счетов. А с этих счетов через несколько дней снимете наличными деньгами. Дальнейший путь которых установить будет невозможно. Вы сняли деньги с известных всем счетов. Вы один! Согласно вот этим документам.

Пожилой мужчина показал пачку банковских распечаток.

— Конечно, вы получили не все партийные деньги. Но вы получили почти все швейцарские деньги.

— Сколько?

— Четыре с половиной миллиарда.

— Долларов?!

— Долларов. Сегодня вы стали очень богатым человеком! Единственно, что теперь от вас требуется, подписать кое-какие бумаги. Которые мы отнесем в банк. И подошьем к делу. Заплатив за эту услугу миллион долларов. Видите, как дорого стоит ваша подпись. Освободите ему правую руку.

Руку развязали. И высунули из шкафа наружу.

— Здесь, здесь и здесь, — показал пожилой человек.

— А если я не подпишу?

— Тогда вы не получите денег. И лишитесь жизни. Иван Иванович подписал. Здесь. Здесь. И здесь.

— Ну вот и все. Будем считать, что вы помогли нам из идейных соображений.

— Кто вы? — еще раз спросил Иван Иванович, вкладывая в вопрос уже совсем другой смысл.

— Вообще-то я не должен был вам говорить, кто мы. Но я скажу. Мы те, кому принадлежит это золото. По праву принадлежит. По праву преемственности.

— Так вы?!.

— Мы те, кто это золото положил в банки. И теперь забираем обратно. Для их целевого использования. В интересах строя, их накопившего. Ведь согласитесь, использовать их в иных целях было бы несправедливо.

— А как же все эти? Все остальные?

— Остальные искали пустоту. Фата-Моргану. Но этим поиском раскрыли себя. Потому что привлекали к себе наше внимание. И всеобщее внимание. Отвлекая его от нас.

— Так они...

— Они бы ничего не получили. Потому что снять эти деньги со счетов могли только мы. Или вы, с нашей помощью. Неужели вы думаете, что такие суммы можно получить, лишь назвав номер счета?

— Я думал...

— Все думали. И очень хорошо, что думали. И пусть думают так и дальше.

— А что, что будет со мной?

— С вами? С вами ничего страшного. Вы будете путешествовать. Из города в город. Из страны в страну.

— Путешествовать? Зачем путешествовать?

— Чтобы подписывать бумаги. На перевод денег. На получение денег. На передачу денег третьим лицам. Ведь вы теперь полноправный хозяин миллиардов. И должны ими распоряжаться. По нашему усмотрению.

— А как же я буду путешествовать, если...

— Так и будете. В шкафу.

— Но...

— Вас что-то не устраивает?

— Шкаф!

— Мы приобретем для вас другой. Более просторный.

— Я не в этом смысле.

— В каком?

— Ну... Просто я не люблю шкафы.

— Почему?

— У меня с ними связаны неприятные воспоминания.

— Вы предпочитаете просторному шкафу тесный гроб? — искренне удивился пожилой мужчина.

— Кто, я?

— Ну да. Вы говорите, что шкаф вас чем-то не устраивает.

— Меня? Нет. Что вы. Вы просто неправильно поняли. Устраивает. Вполне. Просто я...

— Тогда счастливого пути. Следующая остановка Милан, — сказал пожилой мужчина.

— Что? — не понял Иван Иванович.

— Ваш шкаф отправляется. Просьба отъезжающим занять свои места, — сказал пожилой мужчина. — До свидания. Дверь шкафа начала закрываться.

— Погодите! — закричал Иван Иванович. — Погодите!

— Что еще? — спросил пожилой мужчина.

— Скажите мне... Скажите, почему вы выбрали именно меня?

— Потому что вы подходите нам больше других.

— Почему?!

— Потому что вы самый известный в России киллер. Которого все боятся.

Дверцы шкафа захлопнулись, он оторвался от пола и поплыл в неизвестном направлении.

Ну кто бы мог подумать, что обыкновенный платяной шкаф может быть транспортным средством.

Для одного пассажира...

Послесловие

— Теперь я уверен! Теперь я совершенно уверен, что он водил нас за нос! — сказал генерал Трофимов.

— Кто? — удивился майор Проскурин.

— Иванов.

— Почему вы так решили?

— Потому что он снял со счетов деньги! Все деньги!

— Откуда вы?..

— Оттуда! В эти банки за последнюю неделю сунулись три человека! И знаешь, что они узнали?

— Что?

— Что деньги переведены со счетов по распоряжению Иванова Ивана Ивановича.

— Как так?!

— Вот так! Переведены согласно распоряжению Иванова. На указанные им счета.

— Не может быть!

— Я тоже вначале думал, что не может! Но он получил деньги! Один получил. Один из всех! И этот факт все ставит ног на голову. И все ставит на свои места!

— Но у него не было дискет с номерами счетов!

— Нет, не так! Это мы думали, что у него не было дискет А они были! С самого начала были.

— Почему же он сразу не поехал в Швейцарию?

— Потому, что не мог! После происшествия на Агрономической, где он добыл дискеты, он был объявлен во всероссийский розыск. Его портрет повесили в будку каждого пограничника. Он не хотел рисковать. Он искал гарантированный способ выезда из страны. Который ему через Дядю Сэма представили мы с тобой! Тем, что предоставили американски паспорт!

— Час от часу не легче!

— Кроме того, ведя с нами игру, он, опять-таки с наше помощью, выманивал из щелей конкурентов!

— Нет. Этого не может быть! Он лох! Неумеха! Он не держал удар! Он не попадал в заднюю стену тира!..

— Не держал удар? А как же тогда быть с людьми Папы которых он обезоружил на наших глазах? И с четырьмя другими, которых он положил четырьмя выстрелами из кустов, которые забежал?

— Тогда не знаю, как быть!

— Но его умение шестью выстрелами поражать шесть целей не главное. Главное — полученные им деньги! Возле которых крутилась вся эта карусель. И которые достались ему!

— То есть, это получается, что Иванов?..

— Это получается, что Иванов знал про эти деньги и шел к этим деньгам. С нашей помощью шел! И с нашей помощью выявлял и чистил конкурентов! Руками наших снайперов чистил! Это получается, что он обставил всех. В том числе нас! Потому, что использовал нас. В своих, далеко идущих целях. В идущих к золоту целях!

— Неужели?!

— Да! Он переиграл нас! Он сделал нас с тобой, майор! Так сделал, как никто никогда не делал! И утешить нас с тобой в этом деле может только одно.

— Что?

— Что Иванов сделал не только нас. Что он сделал всех! Всех до одного! Сделал везде — на Агрономической, на Северной, в поселке Федоровка, на даче генерала, в отеле, на шоссе, в Швейцарии...

— Но так не бывает, чтобы один — всех и без единого прокола!

— Вообще-то не бывает. Но, оказывается, бывает! Если деле замешан Иванов!

Content

Андрей Ильин
Козырной стрелок

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Послесловие