Елена Афанасьева

ne-bud-duroi.ru

1

На крыльях bat@

(Женька, сегодня)

За четыре часа до того, как все началось, я еще торчала в Кремле.

Пресс-конференция нудно катилась к концу. Отщелкав положенное число протокольных кадров, я теперь терпеливо дожидалась момента, когда можно будет смыться. И с трудом подавляя зевок, разглядывала парочку сидящих за малахитовым столом лидеров великих держав.

Пресные какие-то. То ли дело прошлый тандем на высшем уровне! Каждый саммит что-нибудь отчебучивали — успевай аккредитовываться. А эти… Напрасно потраченный день. В семь встала, к восьми поспела к Спасской башне на проверку аппаратуры. Там в три раза дольше обычного продержали, в каждый кармашек кофра залезли, саму всю прощупали, словно что-то искали. Бомбу в бюстгальтере несу! С моей грудью не то что бомба — и граната выпирать будет, никакого обыска не потребуется. То ли дело у Ленки, которая еще в школе, скрывая от мамы, что курит, под одной грудью прятала пачку «Космоса», под другой — коробок спичек. Так нет, обыскивали, ощупывали и еще хамски спросили, не забыла ли я чего.

С полдесятого на старте, с одиннадцати в полуприсяде, чтобы в двенадцать двадцать несколько раз клацнуть затвором. На все адекватное в жизни всегда найдется своя порция протокола. Грустно. И еще сон этот из головы не шел, тот снова приснившийся сон, после которого всегда не хочется просыпаться. Никитка, такой до спазма в животе родной муж, берет за руку и ведет к колыбельке, а там не Димка — он рядом, а девочка. Я склоняюсь над колыбелькой и раздваиваюсь. Теперь меня две — та, что склонилась, и та, что внутри, — крохотная, долгожданная. Разделение на две половинки бытия.

Дернул же черт в пятнадцать лет запомнить, что сказала гадалка — будет у тебя муж, тебя старше, будут дети — мальчик и девочка. Только девочку тебе Господь пошлет, когда поймешь в жизни что-то главное…

Не поняла… Возраст уже не тот, чтобы этому сну сниться, да и Никита десять лет как вне моей жизни. Из всего сна в наличии только сын Димка. Остального нет, словно не было.

Об ушедшем счастье помнить нельзя. Чтобы выжить, надо забыть. Я выжила, потому что забыла. Совсем. И предавал только этот сон, после которого просыпалась с мокрыми щеками — неужели во сне люди плачут настоящими слезами?

Вот и сегодня зуммер мобильника, заведенного на шесть утра, показался спасением. Из незаслуженного рая убегать нужно не глядя. Убежала. Обычные два ведра холодной воды на себя, кофе в себя (чайник еще теплый, опять Димка всю ночь за компьютером просидел!) — и вперед! В Кремле ждать не любят. До того, что ты прилетела ночью и спала только пять часов, и тем более до твоих снов и до тебя самой никому в целом свете дела нет. Чтобы выжить, надо не жить…

Живу. Если жизнью можно назвать это протокольное бытование. Все серые стоят, оттеняя фон малахитовой роскоши Кремля. Почему при любых лидерах клерки на одно лицо? А кто это там, так похож на серую кардинальшу десятилетней давности?

— Кто это? — дернула за рукав соседа по прозвищу Джонни-толстяк, завсегдатая паркетных съемок, в паре с которым когда-то в другой жизни работала в госагентстве.

— Не узнала?

— Не поверила.

— Мадам Кураева постарела…

— Где ж она так долго была?

— Говорят, замужем, то ли в Италии, то ли в Швейцарии…

— Мелковато для ее масштабов.

— Вот и вернулась!

— Да времена не те…

— Погоди! Такая и времена еще поменяет…

Задумавшись о российской мадам Помпадур, случайно замеченной в некогда привычном для нее кремлевском интерьере, я упустила момент, когда коллеги повернули объективы от их президента к нашему и уже вовсю стрекотали щелчками камер в его сторону. Опомнилась, лишь когда заметила в своем видоискателе, как бравый американский лидер засунул два пальца в рот, вытащил жвачку, слепил шарик и прилепил его к малахитовой столешнице тем же движением, каким, поди, всю жизнь лепил жвачку к столикам в «Макдоналдсе». Рефлекс.

Тот же рефлекс заставил меня нажать на кнопку фотоаппарата. Боковым зрением заметила, что конкуренты, увлеченные нашим президентом, казус со жвачкой, похоже, проморгали.

Осторожно стала пробираться между объективами и кофрами, вычисляя, как скорее сдать снимок в агентство, на случай если кто-то кроме меня все-таки успел запечатлеть сие. И уже предвкушала уши шефа бюро. Уши эти отличались удивительным свойством краснеть в предчувствии сенсации. World press photo! Обложка Time! Повышенный гонорар как минимум.

За два часа до того, как все началось, я была на Кутузовском, в офисе западного агентства, на которое много лет стринговала.

— Ви с ума зошли, Женья! Ми ваз отправльяем на зерьезную зьемку, а ви что приносьите?!

Обложкой Time не пахло. У шефа побагровели не только уши, но и все лицо.

— В то времья, когда ми объединьяем все зилы для борбы з изламским терроризмом, ви хотите виставить демократьического лидера вьеликой страны на посмешищье?! Карьикатуру из него сделать?! — шипел тот самый шеф, который в 96-м, будучи еще простым корреспондентом, вне всякой очереди проталкивал на ленту мои кадры с нашим первым президентом, пляшущим в ходе своего предвыборного турне на ростовском стадионе: «Генияльно, Женья, мир должен видеть политика в истинном светье!» Теперь свет, видимо, поменялся.

— Ковыряйся в носу бен Ладен, вы бы молнией выдали снимок на ленту. А ваши — они, конечно же, святы! Не на ранчо с коровами росли, — парировала я вяло.

Настроение было испорчено, а затею переспорить американскую буквальность любого из четырех шефов, которых пережила за время стрингерства, я бросила еще во времена, когда их гонорар за один снимок равнялся трем моим месячным советским зарплатам.

— Мир перед лицом угрозы тьерроризма, и очерньять наших лидеров, значьит играть не руку врагам демократии! — Все больше багровел Тимоти.

— Странная у вас демократия получается. Наших пьяных президентов тиражировать на весь мир можно, а бескультурных ваших нельзя.

— Езли у вас, русских, ничьего святого нет и ви так змеетесь над теми, кого зами и вибрали, это ваш проблем! Змеяться над нашими зимволами демократии вам никто не позволит!

Я и не «змеялас». О повышенном гонораре речи быть не могло. Без штрафов бы обошлось.

Сидящий за своим компьютером второй корреспондент, огненно-рыжий Даг, подмигнул — не бери, мол, в голову! И показал за спиной шефа оттопыренный средний палец, одними губами произнеся ругательство.

— Поеду спать. Ночью только в полвторого из Назрани вернулась, с семи на ногах, и пшик…

Не раз замечала, что беспредельная усталость обостряет ощущения. После долгих фотозасад, когда сутками без сна пасли у чилийского посольства Хонеккера или несколько дней сидели в Буденновске, я вдруг начинала ловить детали и ощущения, фиксировать которые прежде не случалось. Привычные улицы вдруг подбрасывали странные сюрпризы. Обычные прохожие простым движением открывали все свои тайны.

Разбитый «Москвич» того почтенного возраста, в котором отечественные машины уже не живут (на нем еще Димку везли в первый класс), с трудом притормаживал на скользком асфальте, грозя очередной раз застрять посреди дороги. Датчик топлива угрожающе горел и до моего отъезда в командировку, но времени заехать на заправку так и не нашлось. Колодки ни к черту! Давно менять пора!

Дождь зарядил нешуточный. Скрипящие дворники почти не справлялись с потоком воды, лишь изредка давая возможность относительного обзора. Но, старательнее обычного вглядываясь в лобовое стекло на светофорах, я вдруг замечала странные сюжеты и декорации мокнущего города. Перебегающий дорогу человек в дорогой куртке, поскользнувшись, ударился о крыло и чуть не влетел под мои колеса — машину даже тряхануло. Хорошо, что «Москвич» прочно стоял в пробке. При движении я наверняка покалечила бы беднягу.

Мужчина встал, отряхивая от мокрой грязи дорогие брюки и что-то бормоча, побрел в сторону, противоположную той, куда только что бежал. Скрылся он в подъезде с вывеской брачного агентства «Синяя Борода». Может, на рандеву спешил, а грязный идти не хочет.

Ну и названьице для брачного агентства — «Синяя Борода»! Кто из нас чего-то не понимает? Я им плачу деньги, они мне находят мужа, который меня же и душит?! Интересно, сколько у них в месяц получает главный пиарщик? Или ему конкуренты приплачивают? За дискредитацию родной конторы. Может, предложить ему поставить дело на поток. Торговать брендами — охранное агентство «Чикатило и Ко», страховая компания Юрия Деточкина, институт благородных девиц имени Моники Левински… Чего дудишь, думаешь, раз «Гелентваген», да еще с крутым номером сплошь с бубликами букв «о» и палками единиц, тебе через меня ехать можно?! Сама вижу, что уже зеленый, еду я, еду. У меня ж не джипешник! Чтобы выжать сцепление на моем танке и попасть в первую, а не в третью скорость, усилия нужны. А сил после стольких бессонных ночей у меня не много. Больше помутнения рассудка.

Свернув с Маросейки, во дворе с трудом втиснула свой ржавый лимузин между двумя «Мерсами», явно относящимися к соседнему подъезду, три года назад на корню закупленному неким банком. Въехавший следом джип не знал, где приткнуться. Не успел, дарагой, парасти! Такова она, селяви. «Москвич», он тоже хочет парковаться! А ты в переулочке местечко поищи, хотя хрен найдешь.

«Гелентваген» уезжать из двора не спешил, словно надеялся, что кто-то освободит место. «Ну жди, жди!» — мысленно разрешила я и, зевая, потащила привычно отрывающий плечи кофр на последний этаж. В нашем некорпоративном подъезде лифт снова чинили.

До того, как все началось, оставалось час двадцать.

— Голубушка, Женечка, у вас потолок случаем не протек? — окликнула выглянувшая из квартиры слева соседка.

Соседка была из тех считанных экземпляров московских старушек, что дома ходят в юбке и блузке с камеей и каждый день носят антикварный черепаховый гребень, который год от года все хуже держится в редеющих волосах. Сколько лет моей соседке, в нашем подъезде не ведал никто. Еще во время нашего с Димкой вселения она показалась мне древней, хоть и колоритной старухой. За десять лет соседка ничуть не изменилась. Наверное, все ее возрастные лимиты были исчерпаны, и дальше меняться стало некуда.

— Не знаю, Лидия Ивановна, дома почти не бываю. А Димка и потоп может не заметить… Сейчас посмотрю.

Распахнув дверь и сбросив свою вечную фотоношу на ее законное место — старый сундук в прихожей, — кликнула сына.

— Джой, у нас потолок не тек? Джо-о-ой! Дрыхнешь? Дернув дверь в комнату сына, заметила, что под его

одеялом кто-то есть. Ночью я на это не обратила внимания. Когда я приехала, Димка сидел за компьютером. Неужто, отправив барышню в постель, продолжил работу? Высокие отношения!

Дверь в комнату сына пришлось целомудренно прикрыть и кричать уже издали:

— Лидия Ивановна спрашивает, во время дождя потолок не протекал?

— Был дождь?

— Ливень! А гражданам интернета — что зима, что лето…

Бросив взгляд на пошедшие трещинами, ни разу не ремонтированные, но сухие потолки, пошла обратно на площадку.

— Нет, Лидия Ивановна, похоже, у нас не протекло.

— Над вами крыша, наверное, хорошая. У покойника Григория Александровича, царство ему небесное, тоже всегда сухо было. И у Татьяны Николаевны с Павлом Никитичем. А надо мной — что за беда такая! Как дождь, все сразу набухает. И Викочка, голубушка, мучилась, дышать не могла.

И Лидия Ивановна привычно запричитала об умершей подруге, с которой они прожили много лет. Но слушать про покойницу Викочку и про набухание соседских потолков не было сил. Хотелось только спать… Спать… Согреться в ванной и спать.

— Не слышишь, что ли, Жэ Жэ, тебя.

Входная дверь чпокнула, видно, ночная гостья сына исчезла столь же незаметно, как и появилась, а снявший трубку Димка тем временем звал меня к телефону. Завернувшись в полотенце, выскочила из ванной, прошлепала на кухню и мокрой рукой взяла трубку.

— Але!

— Не будь дурой…

— Вы, наверное, не туда попали, — зашипела я от злости, что зря выдернули из ванной. Приходится мерзнуть, на полу растекается лужа, и все ни за что.

— Туда мы попали! Постарайся все понять! И не будь дурой…

Связь отключилась. Пошли гудки.

Собственно, началось все в этот момент, только тогда я этого еще не знала. До осознанного начала оставалась пятьдесят одна минута.

— Маразм крепчал!

Сигарета от мокрой руки разбухла и не хотела прикуриваться.

— У тебя кто-то был или мне показалось? — как бы вскользь поинтересовалась у наливающего себе кофе сына.

— А что наша жизнь — как не реальность, данная нам в ощущениях! — сонно изрек Джой.

— Философ доморощенный!

— Да ладно тебе, ЖЖ.

На цыпочках пошлепала обратно в ванную, добавила горячей воды, но согреться не могла. В животе сидело мерзкое ощущение — помесь озноба с отвращением. Забравшись на свой допотопный диван размером со стартовую площадку небольшого корабля и поленцами кожаных валиков вместо двигателей, завернулась в комочек и укрылась с головой — только нос наружу. Сейчас засну, и это не отпускающее ощущение бреда уйдет. Сейчас засну… Сейчас…

Прозвища ЖЖ, как и Джой, или Джойстик, прижились у обоих от инициалов. Я — Женя Жукова. Сын — Дима Жуков, в детстве до одурения заигрывавшийся в телевизионную приставку, последний подарок отца перед отъездом в Штаты. Девятилетний в ту пору Димка засыпал с джойстиком в руках, за что и был так прозван.

Со временем длинное прозвище сократилось до краткого Джой. Ибо постыдно было бы нынче публично звать Джойстиком двадцатилетнего дядьку, носящего то дреды разного цвета, то юбку поверх штанов (только бы бабушка с дедом не увидели, я-то как-нибудь переживу!), живущего преимущественно в сети и лишь изредка отвлекающегося на невиртуальный мир. И сын стыдился бы такого обращения не меньше, чем сидевший со мной за одной партой в первом классе Лешка Оленев стыдился своей пышной чадолюбивой мамаши, когда та при всех называла его Олененком. Что, впрочем, не помешало Лешке ныне стать олигархом…

Срываясь на домашнее прозвище без свидетелей, при Димкиных приятелях я старалась себя контролировать, благо делать это приходилось нечасто. Слишком уж параллельное получалось у нас существование. Обитая на одной жилплощади, мы практически не пересекались. Что и спасало от конфликта поколений.

Раздрызганность нашей квартиры не вязалась с респектабельным видом из окна. С панорамой на Кремль бедные ныне не живут. Случайно доставшаяся в 93-м году квартира являла собой странную помесь всего, чем была полна до нашего прихода, и того немногого, что мы с Джойстиком принесли с собой. Как слоеный пирог, где культурный слой каждого следующего хозяина не уничтожал, а покрывал предыдущие.

Вид с последнего этажа давно не ремонтированного дома выступал в качестве компенсации вечно засоряющихся труб, грохота соседских евроремонтов, автомобильных пробок под окнами, электрических пробок, вылетающих от включения стиральной машины. И периодически появляющихся мышей. Увидев мерзкое серое существо в первую здешнюю зиму, я визжала так, как никогда не позволила бы себе визжать в командировках на войну. Джой тогда был еще мал, чтобы оказать иную поддержку, кроме моральной. Пришлось самой закупать мышеловки и самой выбрасывать раздавленные тушки с длинными хвостами в унитаз. После первых четырех мышей меня долго мутило, остальные восемь сошли легче. Но еще полгода самые страшные сновидения приносили с собой серых грязных тварей, разрастающихся до невиданных размеров и заполоняющих всю мою квартиру и весь мой мир.

Следующее мышиное нашествие случилось через несколько зим. Джой успел подрасти и смог спасти меня от очередного нервного срыва. Закладывая в мышеловку сырно-колбасное угощение для непрошеных визитерш, он спокойно пояснял мне, что у средневековых мореплавателей крыса считалась деликатесом: «На каравеллах Магеллана голодающие платили за них по полдуката — бешеные, между прочим, деньги!» В нашей странной паре порой было трудно понять, кто родитель, а кто ребенок.

«До „бабы-я годки-опять“ осталось… 1826 дней».

Плакат над столом, вывешенный Джоем весной в день моего сороковника, предполагал, что число дней будет меняться. Но и последнее число 1790, от руки вписанное поверх предыдущего, уже отстало от действительности. Пересчитывать было некогда.

— Мать, знаешь, тебя пора переименовывать, — прокричал с кухни сын.

— С какой стати?

— ЖЖ в сети называется модный сайт дневниковых записей.

— Может, в суд на них подать за незаконное использование бренда? — все еще пытаясь заснуть, отшутилась я. — Справедливость где?

— Э-э, мать, какая, понимаш, сапараведлывость? Колумб открыл Америку, а назвали ее чьим именем?

— Колумб, к вашему сведению, был скорее жадный до денег купец, чем бескорыстный открыватель. Товарисч даже не понял, что открыл. А Веспуччи дотумкал. Чуешь разницу? Голова дана человеку…

— …чтобы думать, — хором закончили мы одну из наших знаковых фразочек, которую я твердила Димке с самого рождения: «Голова человеку дана, чтобы думать, а не чтобы кепочку носить». Кепочка менялась на банданы и прочие новшества поколения некст, но суть оставалась.

— Джой, совесть поимей, дай поспать.

Но заснуть снова не удалось. За тринадцать минут до того, как все началось, телефон снова захныкал. Почти вздрогнула, еще не оправившись от муторного осадка прошлого идиотского звонка. Но на этот раз все было спокойно. Сын договаривался встретиться с другом Толичем в ОГИ.

— Мать, репутационную потерю одолжи! Я всего на полчаса! Неохота байк вниз тащить, да и оставить его в Потаповском негде — упрут.

Обычно сын ездил на маленьком мотороллере. И лишь в крайних случаях мог сесть за руль «Москвича», называя мою машину «ущербом имиджу» и «репутационной потерей». Памятуя о словах сына, направляясь на важные съемки, я всегда оставляла машину за пару кварталов от места назначения, чтобы никто не увидел.

Нехотя встав и дойдя до комода в прихожей, вытащила из кофра техталон и ключи.

— Застрянешь, я не виновата.

И уже вернувшись к дивану, вспомнила о горевшем всю дорогу датчике топлива. Сейчас ребенок замрет как вкопанный посреди и без того узкой Маросейки, и виновата в этом буду именно я!

До того, как все началось, оставалось одна минута тринадцать секунд.

Восьмерка в коде «кривого» мобильника сына не набиралась. Попробовав раза три, я поняла, что легче крикнуть с балкона. Набив пару синяков о нелепо расставленные по квартире шкафы — похоже, никогда руки не дойдут до того, чтобы внести свою жизнь в чужую квартиру, — выбежала на балкон. И с облегчением заметила, что около «Москвича» Димки еще нет.

В левый из двух окруживших мое автомобильное чудо «Мерседесов» дюжий охранник усаживал конфетную цыпочку, по виду которой трудно было предположить, что ее привозили банкиру для работы с документами. Девушка еще не успела спрятать в машину ножки в четырехсотдолларовых панталетиках со стразами, когда из нашего подъезда появился Димка.

До того, как все случилось, оставалось двадцать три секунды.

— Джо-о-о-й! Восемнадцать секунд…

— Джо-о-о-йка! Пятнадцать секунд…

Сын остановился на полпути к машине и задрал голову вверх.

— Там бензин на нуле-е-е! Девять секунд…

— Посреди Маросейки заглохнешь! Три секунды…

Дверь соседнего «Мерседеса» захлопнулась.

Одна секунда…

Взрыв!!!

Перевожу глаза с сына на то место, куда он шел, и вижу, как по очереди взрываются и горят все три припаркованные в ряд машины — мой «Москвич» и обрамляющие его «Мерседесы». И следом в воздух взлетают рассохшиеся деревянные фигуры, числившиеся в нашем дворе детской площадкой. И во всех концах двора десятками сирен начинают голосить дрогнувшие разом джипы и бээм-вэшки.

С идиотизмом профессиональной машинальности возвращаюсь в прихожую, достаю из кофра камеру и сменный объектив, бегом спускаюсь во двор. Начинаю снимать. Пленку за пленкой. Сбегающихся владельцев других машин, выгоняющих свои иномарки подальше от опасного горения. Суетящихся охранников банкирского подъезда. Своего Димку, пытающегося из небольшого огнетушителя залить пламя. Отраженную в летнем свете струю воды, схлестнувшуюся с черно-бордовым дымом. Громоздкую пожарную машину, с трудом втискивающуюся в узкий двор. И то, что осталось от замеченных мною охранника и красотки. Точнее, от ее панталет. Не поддавшиеся огню стразы среди буро-красной гари — ирреальный бриллиантовый осадок.

Потребность снимать всегда была моей обычной реакцией на шок. Только перезаряжая третью пленку (машинально схватила обычную камеру вместо цифровой), я выпустила мысли из-под контроля. И представила, что могло случиться, не окликни я сына. Секунд, в течение которых я кричала о закончившемся бензине, а Джой, задрав голову, меня слушал, хватило бы ему, чтобы дойти до машины, вставить ключ в замок и…

И тогда среди этих изуродованных тел мог быть Димка.

Вот и живи после этого с видом на Кремль. Угробят за чужие грехи…

Отмывшийся, успокоивший меня («Не было бы счастья, да, может, хоть несчастье заставит тебя купить новую машину!») и ответивший на первые вопросы приехавшей следственной бригады Димка все же ушел на встречу с Толичем. Пришел мой черед рассказывать молодому капитану с колоритной для мента фамилией Дубов все, что знаю.

А что я знаю? Вернулась с пресс-конференции из Кремля, запарковалась на свободном месте, слева и справа стояли два «Мерседеса» — синий справа и черный слева. В моделях не разбираюсь, кажется, правый еще называют «глаза». Вспомнила, что бензин на нуле, окликнула сына, который собирался ехать. Страшный взрыв, все горит. Какой из автомобилей взорвался первым, не помню. Похоже, что все разом. Или синий позже, а мой металлолом и черный вместе. Нет, не могу точно сказать…

От мельком виденных отрывков телевизионных ментовских саг сложилось ощущение, что сыскари должны быть посолиднее, покрепче. А этот щупленький, ненамного старше Димки… Тоже старался меня успокоить: «Предположения делать трудно. Скорее всего причина в профессиональной деятельности кого-то из владельцев машин, припаркованных рядом с вашей. Жалко, что ваш автомобиль не был застрахован…»

Смешной… Судьба сегодня застраховала Димку, при чем здесь автомобиль! Хотя на чем я завтра поеду в подмосковный поселок правительственных дач — вопрос. Купить до завтра другую машину, пусть даже такую же разваливавшуюся, как сгоревшая «репутационная потеря», я не успею. Брать в аренду пока не научилась. Надо Джойку попросить, пусть поищет в интернете, дорого ли это. Мне хотя бы завтра на съемку сгонять, там видно будет… Или самой в поисковую систему «аренду автомобилей» завести?

Пока «Яндекс» соображал, что мне ответить, открытая, но еще не проверенная электронная почта махала крылышками летучей мыши. Плохо соображая, кто и что пишет, стала перебирать накопившиеся письма. Не открывая, делитнула одно из посланий с незнакомого адреса — надо напомнить Димке, чтобы поставил мне защиту от спама, когда что-то заставило остановиться. Открыла папку Trash, нашла последнее сброшенное. Что же задело? Обратный адрес?

ne-bud-duroi@ne-bud-duroi.ru Ничего себе адресок…

Этот странный звонок, когда я купалась. Что тот идиот сказал? Не будь дурой?

Опасно иметь то, что тебе не принадлежит. Лучше отдать… Во время проверки фотоаппаратуры у Спасской башни Кремля перед пресс-конференцией выложи то, что должна отдать, на лоток для личных предметов и оставь там. Это в твоих же интересах. Мало ли что может случиться в наше страшное время с незащищенной одинокой женщиной, у которой старая машина и молодой сын…

Старая машина, молодой сын…

«То, что должна отдать…»

Что должна, кому?! Что мне не принадлежит?

Бред все круче. Сегодня утром от меня чего-то ждали, а я понятия не имела — чего.

Если это письмо подколка, тогда почему меня так шмонали на проверке аппаратуры у Спасской башни? Совпадение? Всех пропустили. Джонни-толстя к в своем пузе три бомбы мог пронести, на него едва взглянули. Меня прошерстили, будто действительно что-то хотели найти. Охранники отходили куда-то, советовались. Старший звонил по внутреннему телефону: «Ничего нет… Записная книжка…» Не книжка же моя им нужна была. Тоже мне секретные данные — номера сотовых, которые у звезд и политиков каждые три недели меняются.

«…что тебе не принадлежит». Да здесь полная квартира вещей, которые, по сути, мне никогда и не принадлежали! Вошла сюда с сумкой аппаратуры, Джойстиком, двумя чемоданами, телевизором и горшком с белым антуриумом, который, несмотря на все скитания с квартиры на квартиру, умудрялся цвести.

Наш скарб тогда умещался в легковушку. Поменяв за полтора года, прошедших после отъезда Никиты, семь съемных квартир, я свела вещи к минимуму. Хозяева, радужно сдававшие жилье на неограниченный срок, через пару месяцев как по команде начинали выселять. Посему все собственное барахло помимо фотоаппаратуры было аннулировано. Прочие нужные остатки «движимости» хранились у родителей.

Мне всегда хотелось придумать себе немного прошлого.

Подсознательно томила обыденность детского существования со стандартным набором из панельной двенадцатиэтажки, коричневой стенки, углового дивана и книжных полок с несколькими собраниями сочинений, чьи корешки в разных сочетаниях встречались во всех известных мне квартирах. Но фактологической основы для иной, более роскошной родословной, и ее вещественных примет в стандартности бытования нашей семьи не наблюдалось. Ни тебе старинных портретов и портретиков, ни запылившихся на антресолях солнечных зонтиков и бабушкиных шляп, ни тщательно запрятанной среди старых книг Фамильной Драгоценности.

Девочкой я так и не рискнула придумать себе эту таинственную, невесть по какой (но обязательно страшной, трагической) причине потерянную родословную — не хватило духа. Или вольности, не воспитанной во мне с молоком моей преподававшей научный коммунизм матери. Чужое прошлое досталось мне в 93-м неожиданным обвалом. И теперь оказалось мне не под силу.

Скоблила молодую картошку, заказанную сыном в интернет-магазине (заехать в невиртуальный продуктовый я всегда собиралась и всегда забывала), и вдруг вспомнила фразу из бредового послания.

«…старая машина и молодой сын».

Идущий к машине Димка. Взрыв. Разница четыре секунды.

«Не будь дурой!»

«Какая машина взорвалась первой?»

Как в замедленной съемке, в моем сознании прокручивалось то, что в первые минуты шок не давал вспомнить в деталях: Димка оглядывается. Я кричу: «Посреди Маросейки заглохнешь!» Страшный грохот. Перевожу взгляд на место стоянки — горит моя машина, в которой и взрываться-то было нечему — бензин на нуле… И только после этого, уже на моих глазах, взрывается левый «Мерс», а потом и правый.

Мой «Москвич» взорвался первым.

От резкого звонка в дверь вздрогнула. Может, Джой во всей этой неразберихе ключи забыл?..

Набив еще один синяк о комод, с ножом и картофелиной в руке открыла дверь.

И отшатнулась. На руки мне падал человек. И — не в моих силах было удержать огромное тело — рухнул лицом вниз на немытый порог. Из спины упавшего, из джинсовой куртки, торчал нож. По моей руке, по длинной майке с логотипом агентства, в которой я обычно ходила дома, и по коврику для обуви расплывались красные пятна.

— Труп.

Мне показалось, что я кричу во все горло. Но что-то парализовало мышцы. С раскрытым в немом крике ртом, Ударившись головой о тот же комод, я сползла на пол.

2

Жемчужинм Лалу

(Фернандо, 1521год)

— Господи Всемогущий, спасибо за дарованное отдохновение! Пусть даровано оно было только во сне!

Еще не открыв глаза, на грани меж сном и явью вознес Фернандо благодарение Господу. И понял, что улыбается.

Странное ощущение. Забытое. Не сковывающая скулы злость. Не кусающая до крови губы ярость. И не грубый хохот, случающийся на кораблях даже в столь трудном пути. А улыбка, подобная следу ангелова крыла.

Такие свободные, такие легкие сны прежде случались, только когда ему доводилось причалить к родному берегу и груз всех тревог плавания оставался позади. Напряжение спадало, и сон уносил куда-то далеко в легкое воздушное детство. Такой же солнечный луч, как сейчас, пробивающийся сквозь занавеси на его кровать. И запах… Аромат утреннего хлеба и нездешний дух крупинки пряностей, добавленной в жаркое в день его отбытия в Лишбоа ко двору короля Мануэла.

Мать гордилась той щепотью гвоздики и корицы, как горстью золота, — мальчика берут ко двору! Род Магальяншей с его дворянством четвертого разряда — fidalgos de cota de armes — отнюдь не богат. Не «мешок с перцем». И никогда прежде их род не подходил так близко к трону! Многие великие мужи начинали с пажества. Мальчик становится мужчиной. Пусть у его последнего домашнего дня будет божественный запах. Ибо даже в Библии сказано, что царица Савская привезла ко двору царя Соломона «сто двадцать талантов золота и великое множество пряностей и драгоценностей…» И раз мы не можем дать нашему Фермо (впрочем, теперь его положено звать Фернандо) с собой золота, то пусть увезет он этот запах…

Много позже, вместе с лучшим другом Франсиско Серрано впервые попав на Малакку, в этот иной мир, пропахший мускатным орехом и многими, неведомыми его северному краю ароматами, понял он, как ничтожны были те первые крупицы. Перец и гвоздика выдыхались в кораблях и в лавках за долгие месяцы дороги и годы ожидания, что найдется сумасшедший, способный отвалить такие немереные деньги за вкус . В их не блистающей роскошью провинциальной Сабросе таких находилось немного… Что есть вкус — глотнул, и нет. И лишь роскошь послевкусия еще долго остается с тобой.

Вкус того материного жаркого, оставшийся в памяти большей роскошью, чем испробованные позже яства двух королевских столов, являлся ему теперь в тех редких снах, что отпускают душу в полет.

Как являлся и отчий дом с вечно стучащимся в окно виноградником. «Мужчину лечит вино!» — говорил отец, веруя, что вино может спасти его, пятилетнего, мечущегося в горячке уже третью неделю. Спасло ли тогда его вино или сила молодого организма сама переломила болезнь, но вкус подогретого вина на спаленных жаром губах навсегда остался вкусом избавления от ада.

И в нынешнем забытье — это бытие между явью и бездной даже трудно назвать сном — он вдруг вновь почувствовал вкус подогретого вина на губах. Откуда было взяться вину из отчего дома здесь, посреди океана, за безветрие названного им Тихим? Откуда было взяться вину, когда сотый день не видно земли и вместо вина во рту лишь привкус гнилой воды и крысиной мочи.

Просчитался Тосканелли. Исчисливший земной меридиан по тени гномона флорентийского собора, он обещал, что неизвестный океан на западном пути из Португалии в Китай, можно одолеть за месяц. Поверивший великому итальянцу, он, Фернандо, расплачивается за свою веру нынешними муками.

Еды и пития, что оставалось у них после двух лет пути и что было собрано на берегах вдоль открытого ими пролива возле выхода за Cabo deseado— Мыс Желанный, могло хватить лишь на исчисленный итальянцем короткий океаический путь. Главным вместилищем провизии всей экспедиции был корабль «Сан-Антонио». Захваченный затаившимися бунтовщиками и тайком свернувший с их общего пути, он унес назад в Испанию оставшиеся съестные припасы и его доброе имя.

И теперь все, кто пошел за ним в этот путь и кто не повернул назад — погнавшиеся за деньгами и искавшие на кораблях спасения от суда, искренне поддавшиеся его азарту обогнуть шар земной и недовольные необходимостью плыть дальше, — все они теперь умирали. От голода, от жажды, от цинги. Кто с тихой мукой в закатившихся глазах, а кто и с проклятиями, брошенными ему в спину.

Утро теперь начиналось не с молитвы, а со спуска за борт тел умерших. И каждый раз, видя, как три оставшиеся каравеллы отдают океану свой скорбный груз, он мучился единым вопросом: стоит ли затеянное им дело стольких жизней?

Вопрос этот был страшнее голода и язв, покрывающих его тело. И даже проваливаясь в забытье, столь не похожее на сон (ведь что есть сон, если не дарованное Господом отдохновение души!), он уже не понимал, где грань меж явью и помрачением сознания.

Вспомнилось, что когда-то в иной жизни, в которой он возвращался в Лишбоа из своего первого плавания, оказавшийся с ним на одном корабле старый итальянец Людовико Вартема рассказывал: «Жажда способна помутить сознание навечно. Человек, вынужденный остаться без пития на долгое время, преступает грань разума, за которой лишь ад на земле!»

Тогда он почти не поверил старому итальянцу. В единственной пройденной им экспедиции адмирала д'Аламейды было вдоволь еды и пития. И пушек — иначе господство своей Португалии на другом конце света не утвердить!

То было первое упоение победой. Владычеством. И неведомой землей, столь непохожей на его Португалию. Ему было двадцать пять. Время первого вкуса денег и почестей. И первых пыток внутри самого себя…

Теперь, пятнадцать лет спустя, изможденный не меньше собственной команды, он боялся закрыть глаза. Ибо то, что являлось ему во сне, было страшнее яви, которая его окружала. А окружала его бесконечная океаническая стихия. И люди, жрущие опилки, перемешанную с червями сухарную пыль и воловью кожу.

Может, прав был Эстебан Гомес, кормчий корабля-беглеца «Сан-Антонио»? И после открытия обещанного королю пролива, дающего иной, западный путь к Островам пряностей, его флотилии, потерявшей два судна и проевшей почти все свои запасы, надо было вернуться в Испанию. Чтобы потом, когда-нибудь, собрав новую экспедицию, отправиться в единожды найденный путь?

Да, трезвый разум велел сделать так. Но разум иной говорил — кому будет нужен тогда он, Фернандо Магальянш, чужеродный португалец, чья тайна уже поднесена испанскому королю. Главный в жизни шанс даруется единожды. Или никогда. Его шанс был дарован ему только потому, что никто в мире не догадывался о проливе, позволяющем, уплывши на запад, вернуться домой с востока. И лишь он, Магальянш, готов был положить к трону Карлоса новый путь.

Разве испанцы простят ему, что вернувшиеся суда не заполнены до отвала пряностями? Кому нужен пролив, когда нет прибылей, поделенных еще до отплытия? Разве дозволят ему начать все сначала во второй раз и тогда уж обогнуть мир?!

Он слишком хорошо знает ответ — не позволят!

И знает, что свой шанс он не отдаст. Ни за что!

И теперь за его, Магальянша, шанс на величие и подтверждение истинности знания, единожды открытого в голове, жизнями платят умирающие от голода моряки.

Не будь столь благословенной погоды, погибли бы уже все. В день, когда на одном только «Тринидаде» пришлось спустить за борт семь трупов, он приказал сдирать с грот-мачты воловью кожу. Крыс, которых еще недавно матросы продавали друг другу за непомерную сумму в полдуката, последнюю неделю нельзя было достать и за пять.

Съели всех крыс.

Его верный Энрике вчера принес тощую тушку со словами, с какими прежде подавал ужин дома.

— Еда, Господин.

«Еда, Господин!»

По правую руку от него Беатриса, носящая во чреве их второе дитя. Теплый ветер доносит из соседних комнат кисловатый запах. Так в детстве пахла его кормилица, а теперь так пахнет кормилица его сына. Сын жадно хватает губами ее налитую грудь, и через мгновение почти одинаковая улыбка облегчения на лицах у женщины и ребенка. И расплывающееся теплое пятно у второй сочащейся не выпитым молоком груди.

«Еда» было первым португальским словом, которое запомнил Энрике, — в предыдущей жизни его звали Трантробаном.

«Еда», — сказал Фернандо, придвинув к купленному на рынке аборигену миску с рисом и кусками жареного мяса. И, указывая на себя, добавил: «Господин».

«Еда. Господин», — покорно повторил абориген, смиряясь с новой участью. Теперь понятно, кому и за что он служит. Служит «Господин». «Господин» дает «Еда». Можно жить.

Там, куда увез его Господин, бывает так, как Трантробан никогда и представить не мог. Господин называет это: «Холодно». Господин говорит: «Зима пришла». И надо надевать на себя много всяких мешков.

Зато там, куда его привез Господин, женщины такие большие, каких в его племени не бывает! Если бы вождь, каждые десять лун выбиравший в главные жены самую большую женщину племени, увидел ту, с кем он, Трантробан, проводит ночи, когда «холодно, зима», он сразу бы передал ему главный тотем.

У новой женщины Трантробана (Господин называл ее «Идаласьтебеэтатолстаякухарка!», а госпожа говорила «Марта») тело большое-большое. Под огромными мешками, в которые заматывают свою красоту эти северные люди, даже не видно, как у нее всего много! Огромные ноги. Живот, похожий на другой мягкий мешок, куда здешние люди кладут свою голову для сна и называют его «подушка». Живот-«подушка» такой большой, что никто и не заметил, как кухарка выносила его сына.

И белые груди. Каждая не умещается даже в двух его руках! А руки у Трантробана большие, крепкие, крепче, чем руки вождя. Эти руки умеют разбить кокос о камень одним ударом, не то что женскую грудь удержать. Но на грудь его женщины и этих рук не хватит! Груди женщин его племени другие — желтые, продолговатые, свисающие, как манго с ветки. Дома одной руки Трантробана хватало на две груди.

Как Трантробан жалел, что никто в его племени не увидит эти огромные груди его женщины по имени Идаласьтебеэтатолстаякухарка. И никто не поймет, как высоко Трантробан взлетел!

Энрике-Трантробан был единственной ценностью, вывезенной Фернандо из Малакки. На невольничьем рынке у этого мальчишки были глаза уже простившегося с жизнью старика. Что ждало его — рабство на кораблях?

Фернандо купил мальчишку с выпученными глазами и сделал его не рабом, скорее слугой и наперсником. Энрике так быстро научился новому языку и усвоил новую жизнь, что, одетый в цивильное платье, он уже не казался туземцем. Фернандо, скоро переставший замечать, как его слуга не похож на иных слуг, каждый раз удивлялся, когда в Лишбоа и в Мадрите бегущие следом за Энрике мальчишки во все глотки распевали: «Черен-чёрен человек, чур, меня не тронь вовек!»

— Еда, Господин.

При виде тушки тощей крысы — и эта дошла от голода! — Фернандо понял, на что похожи его ночные муки.

Он видел их на картинах странного голландца Хисронимуса, привезенных ко двору второго в его жизни правителя — испанского короля Карлоса. После заполнивших стены королевского дворца картин с мадоннами и ангелами нарисованное голландцем казалось сумасшествием. Непотребством, на которое срамно смотреть. Об этом шептались придворные. Так думал и Фернандо, пока не вспомнил тот странный сон, что долго не отпускал его в индийском походе с д'Аламейдой.

Сон случился вскоре после его первого боевого сражения при Каннаноре. Тогда он, сам раненый, впервые убил человека. И в своих снах из воина и мужчины вдруг превратился в ребенка, старающегося залезть к матери на колени.

Темное сукно платья вырастало до размера гор. Он хотел и не мог по ним забраться, цеплялся за уступы и снова срывался вниз с безмолвным криком на устах.

Он убил человека!

Он, мамин Фермо, убил человека!

Пусть туземца, пусть магометанина! Но разве верующий иначе не имеет права быть человеком? Кто так повелел? Папа Александр VI?

В мае 3493-го Папа подписал Тордесильясскую буллу, поделив еще не открытый «остальной свет» между Португалией и Испанией. Провел пером линию на карте в ста левгах от островов Зеленого Мыса, через год отодвинул ее еще на двести семьдесят левгов к западу. Но видел ли Папа океан и весь прочий мир, чтобы его делить?

Богохульны подобные мысли? Может быть. Но здесь, где мир иной, чем в его родной, но слишком самонадеянной и мнящей себя центром мира Европе, все выглядит иначе. И странным кажется, что некто, живущий за тысячи миль, дарует себе право единожды и навсегда решать судьбы мира — на восток от прочерченной линии все навеки португальское, на запад — испанское!

Папа Александр VI свершил свой раздел единой чертой. Но чем дольше Фернандо думал об этом разделе, тем непонятнее становился вопрос: как быть с линией, которая должна продлиться с другой стороны земного шара? Где линия противуположная Тордесильясской? Докуда миром может править его родная Португалия, а где отсчет господства принятой им недавно новой испанской отчизны?

Но вопросы эти вызрели в его голове много позже. А тогда, на пряной индийской земле его мучили иные мысли — он убил! Голова убитого нелепо запрокинулась, и кровь, струйкой затекающая изо рта за глаза, в его ночных кошмарах превращалась в реку крови, бурлящую, набирающую силу, врывающуюся в море. Он пытался повернуть, но рубаха, напитавшаяся кровью из его раненого плеча, превращалась в парус и несла корабль в огромный, разросшийся до непомерных размеров остекленевший глаз убитого.

После осады Азамора к этим изнурительным видениям добавилось новое — конь… Потеряв коня, он едва не потерял ногу. Обошлось, хотя удар копьем сковал колено навсегда, и его хромота стала вечным напоминанием об Азаморе. После того сражения в снах Фернандо долго явственно чувствовал под собой упругое тело лошади. Ветер в лицо, и пьянящая уверенность, что конь несет его к славе. И каждый раз ровно за миг до славы конь оступается, разламывается надвое, роняя седока, а из половинок, погребая Фернандо, текут нечистоты.

Потом, заметив разделенного на две половины коня на картине голландца, Фернандо долго не мог избавиться от ощущения, что сумасшедший Хиеронимус подсмотрел его сон. Он знал, что все это неприлично и постыдно, приказывал себе забыть и сон, и картину. Приказывал, но не мог.

Теперь же он второй год на главном в его жизни пути — пути по кругу, призванном доказать, что он, Фернандо Магальянш, первым обойдет вокруг света. И в этом пути прежние мучительные видения множатся новыми.

Крысы, вырастающие до размеров виденных им прежде в Каликуте слонов и раскрывающие ставшие огромными пасти — ты съел нас, теперь наша очередь… Голова Кассады, страшно хохочущая на колу… И снова реки крови, теперь уже уносящие не его, а Беатрису и сына. Подобное приснилось ему впервые на третий месяц пути. Придя в себя, Фернандо вспомнил, что теперь, на исходе ноября, Беатриса должна родить. И понял, что второго сына у него нет.

— Он мертв. Мой мальчик мертв.

Это было не знание — что можно знать наверняка, находясь в нескольких годах пути от дома. Это было то самое предчувствие, которое обреченнее любого знания.

Думая о доме, он силился вспомнить лицо жены. Силился и не мог. Память показывала иное — его рука, прижатая к ее разбухшему животу. Миг, и живот шевелится. Он в испуге отдергивает руку и только потом понимает — там шевелится его ребенок.

Что дал он сыну?

Обещанную монархом двадцатую часть доходов от экспедиции? Но, кроме убытков, его поход доселе ничего не принес. Титул adelantado— наместника всех открытых им земель и островов — и право владения двумя островами из каждых открытых им шести? Так нет пока и островов. Открытый им проход в неведомый прежде миру океан — пролив, названный им проливом Todos los Santos, Проливом всех Святых, его, Магальяншев, пролив? Да только нужен ли он сыну? Или мальчишке было бы лучше, если бы зимними вечерами отец рассказывал ему истории своего детства, как это делал когда-то его отец…

Дожив до тринадцати лет в родной Сабросе, он никогда не видел моря. Хоть и выпало ему родиться в величайшей морской державе мира, но его провинция Таз оз Монтишь была едва ли не самой сухопутной из всех приземленных и сухопутных провинций на свете. Чинные домики, поля, речонка, по которой пускал он кораблики — отец научил мастерить их из коры деревьев. И виноградники. Куда ни глянь, всюду виноградники.

Собственного имени вину Саброса не даровала — не Порту с ее портвейнами. Но вино с их семейных виноградников чтилось как одно из лучших. И каждую осень крестьяне собирали возы, чтобы отправить их в далекий путь в Англию. Бочки долго крепили на телегах, и возницы, выпив по кружке вина на дорогу, трогались в путь. А мать долго крестила их вслед. Английскими деньгами можно было жить до нового урожая.

Ему, мальчишке, эти сборы казались не важными. Что тот виноград? Обычность. Куда ни поверни голову, везде растет. И что те деньги? Суетность. Не купишь на них ни неба, ни моря…

Мальчишкой он увидел небо. Проснувшись от жары среди ночи, высунул голову в окно и замер. Черное с тайными тропами звезд небо было тайною из тайн. Все вокруг — тоска, а небо — простор. Вольность. Будто можно выпрыгнуть сейчас в сад, разбежаться с их пригорка — и дальше босиком по любимому звездному пути.

При дворе короля Мануэла жил звездочет. В первую же свою ночь во дворце тринадцатилетний паж Фернандо пробрался к нему в одну из башен дворца и полгода потом таскал дрова и выносил из башенки нечистоты, только бы старик пустил хоть глазком взглянуть на небесное таинство.

Звездочет был смешным стариком. Прятал глаза за двумя стеклышками, соединенными проволокой.

— Сие новейшее оптическое изобретение называется «очки». Оно позволяет хорошо видеть тому, чьи глаза становятся слабы вследствие болезни или старости, как у меня.

Стекла эти, говорил старик, сродни стеклам большим, соединенным с трубой, позволявшим глядеть на звезды. У них общие тайны оптики.

— Ты невнимателен к сим мелочностям, потому что юн. А сравняется тебе сорок, как мне нынче, вспомнишь о моих словах.

Значит, было звездочету в ту пору сорок лет. А тринадцатилетний провинциальный юнец считал его стариком. Мальчишка, глупец! Он даже не догадывался, зачем звездными ночами поднимается в эту башню дворца королева Элеонора. Все казалось так просто — королева идет смотреть звезды. Значит, этой ночью ему, мальчишке, здесь места нет. Королева идет…

Теперь сорок ему самому. Когда он вернется домой, мальчишки в спину тоже будут звать его стариком.

Нет! Не может быть! Не должно так быть!

Он — это другое дело. Он вернется с триумфом. С викторией для его новой родины. И мальчишки будут смотреть на него столь же восторженно, как некогда он сам в Лишбоа встречал Васко да Гама.

Целых три года кумиром юного сердца был да Гама, даровавший его Португалии морской путь в Индию. Как говорил с Васко король, как улыбалась инфанта!

Фермо боготворил великого мореплавателя до тех самых пор, пока из второго плавания да Гама в Каликут не пришла весть, что Васко жестоко уничтожил флот мусульман. Его не осуждали. Напротив, Васко снова считался героем, ведь он отомстил врагам, некогда безнаказанно убивавшим португальских купцов. И только лучший друг Фернандо Франциско Серрано мучительно пытался понять — так ли уж прав великий Васко.

— Не будет в мире добра, если жестокостью отвечать на жестокость, — уверял Серрано.

В знаменитой морской школе на священном мысе девнего мира в Сагрише они с Серрано делили все тяготы постижения морской науки. Зачисленные в школу мореплавания, которую окончил и Васко («Меньше десяти бобов Васко никогда не получал, позорно будет нам, Франциско, с не сдавшими экзамен невеждами получить горошины!»), они с упоением возносили слова благословения Господу, что явились в мир не во мраке невежества, а в просвещенный век великого постижения земли! Когда земля эта более не кажется неведомой бездной! Когда придуманы каравеллы — легкие, надежные, способные идти против ветра! Когда открыты неведомые прежде способы определения меридианов и судну нет более надобности тащиться вдоль берега, держась за него, как дитя за подол кормилицы.

Растворив в крови суть висящего над дверями школы латинского изречения Navigare necesse est — «Плавать по морю необходимо», вместе с Серрано они вязали свои первые лаги — узлы на веревке. Травишь лаг по борту, считая, сколько узлов уйдет под воду, покуда не просыплется песок в песочных часах. Их учили владеть мечом, рулем, компасом, парусом, пушкой, читать портуланы и опускать лот.

— Гляди, Фернандо! — учил его капитан Диаш, показывая на вращающуюся на оси круга угломерную линейку. — Сие есть алиада, у коей по краям два ока. Поворотить сию алиаду нужно так, дабы свет солнца в полуденный час попал в сии оба глаза, и край алиады укажет на круге сем градус широты.

Днем они внимали науке Диаша, а ночью до хрипоты спорили, прав ли великий Васко? Фернандо неуверенности друга не разделял.

— Мы покорили Каликут! Португалия — владычица морей и суш! Васко служит отечеству и славе земли нашей!

Прошлой зимой, подавляя мятеж — не мусульман далеких, а своих, полтора года с ним плывших, — он вдруг вспомнил слова друга: «Не будет в мире добра, если жестокостью отвечать на жестокость». Иная юная душа когда-нибудь, прочтя те записки, что нынче пишет об их пути молодой итальянец Антонио Пигафетта, осудит за бессмысленную жестокость уже его, Фернандо. Жестокость — да, но бессмысленную… Не прояви он жестокость тогда, год назад, теперь, когда нет ни еды, ни питья, когда даже он сам не ведает, где же берег, бунт был бы неизбежен…

Он верит — он сделал то, что обязан был сделать. Он должен верить в это. А спорить с ним некому. Серрано давно остался в собственном раю. Много лет назад правитель Тернате, одного из четырех благословенных Островов Пряностей — Islas de la espeseria, удостоил Франциско титула визиря, подарил ему хижину и красавицу рабыню, говорившую на языке, похожем на щебетание птиц. Иногда к его острову подплывали португальские корабли и звали Серрано домой. Но, обнимая свою туземку, друг отвечал, что мир един и свой дом он уже обрел.

«Я нашел здесь новый мир, обширнее и богаче того, что был открыт Васко», — передавая с оказией письма Фернандо, лучший друг всегда заканчивал их одним вопросом: «Куда плывешь, капитан Магальянш?»

Куда бы он ни плыл, оказывалось, что он только уплывал от лучшего друга… И от самого себя.

Куда плывешь, капитан Магальянш…

И все же, если бы не Васко, его душа так бы и осталась отданной небу.

Море сманило. Но небо, навечно растворившись в крови, помогло найти свой главный путь — путь вокруг земли. Там, в мореходной школе в Сагрише, впервые взяв в руки астролябию, Фернандо вспомнил, как видел сие загадочное колесо у старика-звездочета. Две бездны — звезды и море — еще раз слились в одной точке. Точнее, в двух.

Уже в Испании с новым другом, астрономом Руи Фальерой, он, Фернандо, много дней провел в расчетах небесных и морских путей. Благодарение Господу, это помогло убедить короля, что по небу, по звездам можно найти новый paso— пролив меж океанами и проложить новый, западный путь в Индию.

Вместе с Фальерой они приехали в Вальядолид, где находился двор юного Карла V. И еще по дороге, увидев схожий на огромный корабль королевский замок Алькасар, Фернандо почувствовал — все получится!

Получилось. Чуть выпятив вперед нижнюю губу, отлительный знак всех Габсбургов, и почесывая тяжелый подбородок, Карл подписал указ — снарядить экспедицию за владычеством и пряностями. Но в первую очередь все же за пряностями. Вам надлежит действовать успешно, дабы открыть ту часть океана, коя заключена в отведенных нам пределах…

— Его величеству нужен весь мир, — говорил Магальянш.

— Его величеству нужны имбирь и корица, — возражал его тесть Диего Барбоса. — Даже если из запрашиваемых тобой пяти каравелл вернется одна, но полная пряностей, ее хватит, чтобы окупить всю экспедицию, и изрядно заработать. А мировое владычество, это уже в придачу…

Фальеру не поплыл с ним, отказался.

— Я составил гороскоп. Нам не вернуться из этого плавания, Фернандо.

…Слабый стук в дверь его командорской каюты показался грохотом.

— Земля, Господин.

Смысл слов не сразу дошел до него. Энрике-Трантробан произнес это таким тоном, как недавно, подавая крыс, говорил «Еда, Господин». Желанное слово было похоже на галлюцинацию истощенного сознания…

— Что? Что ты сказал?!

— Земля, Господин. Остров… Земля.

На всех трех кораблях все, кто мог еще двигаться, сбивались к правому борту — Земля.

Ад отступает. Земля…

Но…

Земля, показавшаяся после трех месяцев и двадцати двух дней их бесконечного океанского странствования, была пустынной — она сама казалась новым адом, скалистым адом бесплодия. Первый открытый им остров не мог дать ничего, кроме наследственного титула adelantado— наместника. Ни грамма съестного на голых скалах. Даровав надежду, судьба отняла ее еще более безжалостно.

И на следующих островах, названных после набега туземцев Ладронес — «Разбойничьими», удалось отыскать лишь несколько птиц и гору плодов. Но надолго ли трем изголодавшимся кораблям хватит того, что уместилось на двух небольших шлюпках.

За считанные часы от съестного остались лишь воспоминание да странные колючки, брошенные на палубе «Тринидада». Еще через несколько дней пути толстая скорлупа колючек стала растрескиваться, источая тошнотворный запах. У ночного горшка звездочета, объевшегося привезенной из Индии новинкой — табаком, запах был и то терпимее, чем этот («Кто ж знал, что эту странную траву надо раскуривать, а не есть?!»).

— Это воняет так, что даже крысиная моча покажется изысканным вином, — заметил Дуарте Барбоса, брат Беатрисы, которого по его горячему желанию и с тягостного разрешения тестя Фернандо взял с собой в экспедицию.

Странные, напоминающие неподвижных ежей плоды валялись в углу.

— За борт их, командор. На «Тринидаде» и без этой туземской нечисти вони хватает, — сказал Дуарте.

— За борт! — произнес Фернандо. Но Энрике-Трантробан робко тронул его за рукав.

— Еда, Господин.

— Для тебя и крыса — еда, — огрызнулся Магальянш. Он был зол. Поманив добром, судьба снова бросила его в бездну отчаяния. Что делать, если и Разбойничьи острова случайны, если этот океан бесконечен и настоящей земли не будет еще столько же бесконечных месяцев.

— Еда, Господин, — повторил Энрике-Трантробан. — Дуриан.

Не обращая внимания на мерзкую вонь, слуга пальцами поддел внутри треснувшего плода кусок мякоти и засунул в рот. На лице Энрике появилось выражение блаженства, подобное тому, с которым он вспоминал груди толстой кухарки. Забыв о царапающих руку колючках, он снова и снова нырял пальцами в расселину плода, вытаскивая и отправляя в рот новые куски сочной мякоти. Облизывая пересохшие губы, моряки поглядывали на него, не рискуя последовать его примеру. Слишком уж непереносимым для европейского нюха казался запах этих чудищ.

— Дай попробовать твоей еды! — решившись, приказал Рернандо. Слуга засуетился, сбегал за серебряным блюдом, на котором в лучшие времена подавал обед своему «Господин», достал из кучи новый плод, руками раздвинул чуть надтреснутую расселину, выложил мякоть на блюдо.

Поддев оставленный Энрике кусочек и зажмурившись, Фернандо отправил его в рот. И райское блаженство разлилось внутри. Для командора, такого же изголодавшегося, как и последний каторжник, принятый им в Севилье на корабль, нежнейшая мякоть была подобна божественному нектару.

— Бог сокрыл райский вкус за тлетворным ароматом, дабы недостойный не познал его.

— Виктория! — донеслось с разных сторон.

И расталкивая друг друга, команда кинулась к воняющим колючкам, чтобы хоть ненадолго обмануть голод и жажду.

Но долго радоваться столь редкой ныне картине людского насыщения Фернандо не дали.

— Командор, — окликнул Барбоса, собирающийся отплывать на свой «Консепсион», — у Элькано цинга. Он говорит, что хотел бы просить у вас прощения за то… За участие…

Произнести слово «мятеж» Барбоса не рискнул.

Десны Элькано кровоточили. Прикрывая рот тем, что осталось от тончайшего платка, он с трудом приподнялся на подстилке.

— Командор…

От молодого красавца Хуана Себастиана, которого, набирая экипаж, Фернандо впервые увидел в Севилье, не осталось и следа. Магальянш своим не менее износившимся платком оттер пот со лба больного.

— Давно хотел спросить, откуда ты так сведущ в навигации, Себастиан?

— У меня был собственный корабль, — прошептал Элькано.

— О-о! — вырвалось у стоявшего за спиной Фернандо Энрике-Трантробана. Под резким взглядом командора вопль смолк, но и слуга и господин думали в тот момент об одном — владельцы кораблей просто так кормчими на чужие каравеллы не нанимаются.

— После осады Триполи казначейство отказало мне в выплате суммы, назначавшейся для расчета с экипажем. Я был вынужден занять денег у савойских купцов. А когда по истечении срока не смог с ними расплатиться, пришлось отдать в уплату долга свой корабль.

Энрике-Трантробан теперь молчал, но выражение ужаса застыло на его лице. За годы португальской и испанской жизни недавний абориген усвоил, что продажа корабля чужестранцу считается преступлением наитягчайшим. Суд, которому доводится рассматривать подобное дело, не принимает никакие оправдания в расчет. Вердикт «Виновен!» ждет любого, даже потерявшего собственный корабль лишь потому, что честно служил родине.

— Я бежал в Севилью, надеясь затеряться на любом из кораблей. Ибаролла привел меня к вам… — продолжил Элькано. — Простите, что скрыл.

— Не думай об этом. Разве я не знал, что на кораблях у меня будут не только младшие сыновья и внебрачные дети знатных господ, но и беглые каторжники, и убийцы, и воры. Знал. Но знал и то, что только море способно истинно определить, кто чего стоит. В море гранды оказываются разбойниками, а бывшие разбойники являют благородство души, достойное грандов.

— Я не хотел вас предавать, командор, — еще тише проговорил больной. — Кассада… он заставил…

— Знаю! — резче, чем следовало бы, прервал его Фернандо. — Не знал бы, и твои четвертованные останки давно сгнили бы на шесте, рядом с шестом Гаспара. Меня предупреждали, что испанские гранды не простят бедному португальскому дворянину внезапного его возвышения. Не простили.

…Предупреждение было прислано вдогонку. Энрике-Трантробан принес с берега свиток. Было это на Тенерифе, куда в сентябре 1519 года, через неделю после выхода из Санлукара, его маленький флот зашел за провизией и водой.

«Остерегайся зависти испанских капитанов остальных кораблей. Тебе не простят…» — тесть Барбосы предупреждал о тайном сговоре испанских капитанов.

Не простили. Все пытались обратить против него.

Вскоре после отплытия, двигаясь меж Зеленым Мысом и его островами, флотилия попала в полосу штормов и встречных ветров и долго не могла продвинуться по намеченному пути. «Дьявольский знак!» — шептали за его спиной.

После не кончавшегося 60 дней дождя на мачтах и вантах появились мерцающие огни. «Дьявольский знак», — настраивал капитан «Консепсиона» Кассада. И только обучавшийся всему на свете Пигафетта долго и путано объяснял про какие-то заряды — будто две тысячи лет назад древние греки заметили, что если тереть кусочком шерсти о янтарь, появляются крохотные сияния, названные греками в честь янтаря — электриситы…

Против невзлюбленного командора обратили и долгий срок зимней стоянки у берегов Бразили.

— Не знает, куда плыть!

— Поворачивать назад!

— Никакого иного мира и другого пути к пряностям нет!

— Домой, в Испанию!

Доставшаяся Фернандо карта Мартина Берхайма из секретного архива португальского короля обещала на сороковом градусе южной широты пролив меж Атлантическим и Индийским океанами. В марте 1520-го его флот достиг 49 градусов южной широты. С трудом пробившись сквозь рифы, корабли вошли в маленькую бухту, которую Магальянш назвал Пуэрто Сан-Хулиан. И приказал располагаться здесь на зимовку. Его не послушали. Тридцать человек с «Консепсиона», среди которых был и Элькано, захватили еще и «Сан-Антонио», и «Викторию». Только головной «Тринидад» и маленький, рассчитанный на разведывательные плавания, а не на подавление бунтов «Сант-Яго» остались верны ему.

Ночью, когда мятежники пытались покинуть гавань на захваченных ими кораблях, произошло сражение. Самое страшное из всех, в которых капитан Магальянш участвовал за все сорок лет его жизни. Свои стреляли по своим. Воинской хитростью — еще одним его божьим даром — он сумел двумя оставшимися кораблями отрезать изменщиков от выхода из пролива и стремительно отбить «Викторию». Дальше было сражение. Настоящее. Жестокое.

В том сражении он победил. Но был ли он прав?

Сейчас он все чаще думал, а что если бунтовщики были не так уж виновны? И Картахен, которого король пожаловал титулом veedor — «королевского надсмотрщика», и другие капитаны флотилии хотели не так уж много — знать, почему они здесь. Тайну обещанного на 40-й широте пролива, кроме короля и членов Casa de la Contratacion — Индийской палаты, Фернандо не открывал никому. Не отыскав в обещанном месте пролив и решив не возвращаться с бесчестием, а искать, буквально ощупывая берег, он ничего не объяснил ни остальным капитанам, ни экипажу.

После пересечения экватора с каждой милей становилось все холоднее. И спускаясь все дальше и дальше на юг, он понимал, что для нормальной зимовки требуется временное возвращение в благословенную обильную Бразиль. Как понимал и то, что при злобе, которую он уже вызвал у Картахена и других капитанов, его приказ развернуть флотилию будет равносилен приказу о собственном аресте. И он продолжал молчать. Вплоть до бунта. И после.

Он победил. И потом, призвав писарей, вынес приговор: Кассаду четвертовать, Картахена с ближайшими сподвижниками оставить на пустынной земле с небольшим запасом продовольствия — и пусть Господь решает, жить им или умереть. Прочих, как Элькано, простить.

Истинная его победа пришла не в тот день, а полугодом позже. Пролив! Он все-таки отыскал пролив. Не там, где был заветный крестик на секретной карте. Много ниже. Но отыскал!

Не найди он пролив, все случившееся при подавлении мятежа было бы расценено как убийство испанских грандов, а он, португалец, был бы назван изменником и преступником. Теперь же это должны счесть не более чем платой за мировое владычество Испании.

Он победил. Но чем заплатил он за ту победу? В те дни, поняв, что обещанный королю путь в иной океан найден, Фернандо плакал от счастья и уверенности, что все снова свершается по божественному предначертанию. Но разведывавший дорогу «Сант-Яго» разбился во время шторма, потом исчез «Сан-Антонио». Фернандо долго надеялся, что корабль затерялся в пути. Снова возвращался к мысу, оставлял на берегу испанский флаг с подробными объяснениями потерявшимся, куда плыть, чтобы догнать основную экспедицию. Но в душе знал — затаившиеся мятежники угнали «Сан-Антонио» назад, в Испанию. Теперь они могли уже доплыть до дома и втоптать его доброе имя в грязь.

Фернандо взял больного за руку. Истощавшая кисть тонула в его тоже усохшей ладони.

— Говорят, что в мире не бывает худа без добра. А добра без худа. Не случись мятеж тогда, подле берегов Бразили, он обязательно случился бы в этом океаническом переходе. Но здесь он был бы смертельным для всех. А в нескольких сотнях миль от цели это слишком обидно, согласись.

— Но мы до цели еще не дошли, — с трудом раскрывая кровоточащие уста, прошептал Элькано, — а я уже, наверное, и не дойду…

— Дойдешь! — Магальянш сам не верил в то, что говорил. Знал, что это изможденное тело не сегодня завтра опустят за борт. Но вслух произнес: — Уже совсем близко. Энрике чует.

Элькано с трудом улыбнулся.

— Дойдешь! И вернешься домой! — говорил Фернандо, лишь бы что-то говорить. — И король тебя простит. Дарует рыцарство. И герб.

— С дохлой крысой на нем… — пробормотал Хуан Себастиан.

Магальянш подумал, что если Элькано даже сейчас находит в себе силы шутить, то он может выжить. Сколько раз в плаваниях он видел, как выживали безнадежно больные и погибали почти здоровые, полные сил, но хоть на минуту сдавшиеся отчаянию.

— А почему бы нет! — ответил он шуткой на шутку. — Если хоть одна дотянет до дома — это будет единственная в мире крыса, совершившая путешествие вокруг света. С нее напишут портреты. Не нравится крыса, можешь взять себе на герб каравеллу. «Консепсион».

— «Виктория» красивее, — пробормотал Себастиан.

— Значит, «Викторию». И палочки корицы…

— Если мы их найдем…

— Конечно, найдем. Острова Пряностей близко. Ведь я уже был здесь, когда с другой стороны доплывал до Маллаки Энрике оттуда привез, — кивнул на слугу Магальянш.

И вдруг понял, откуда в последние пару дней появилось в нем это непрекращающееся ощущение ветра в парусах — он здесь уже был. Десять лет назад. Чуть южнее. Добираясь до этих меридианов с иной стороны земли, он здесь уже был! А это значит, что он, Фернандо Магальянш, уже обогнул мир. Первым! И единственным из людей!

Пусть пока этот земной круг составлен из двух плаваний. Но Господь освещает его путь, и он закончит новый виток и вернется домой. И Энрике вернется…

Как же он забыл про Энрике. Вывезенный из этих мест на запад и снова плывущий в родные края с востока, Энрике-Трантробан вместе с хозяином тоже обогнул мир!

— Энрике, — кликнул он слугу, — ты знаешь, что нас только двое?

— Два? — переспросил слуга.

— Да, мы двое! Из всех тысяч, миллионов, живущих в мире, только мы двое обогнули его!

Ошеломившее Магальянша открытие не произвело на Энрике никакого впечатления. Слуга снова мечтал о грудях своей толстой кухарки.

…Месяцем позже флотилия подходила к еще одному острову в большом архипелаге, названном Фернандо островами Святого Лазаря. Уж здесь-то неизвестных прежде островов было без счета. И каждые два из шести волею короля дарованы ему, Магальяншу.

На их пути оказался радостно встретивший их цветущий остров Самар. Местный вождь, чью речь легко понимал радостный Энрике-Трантробан, на прибрежном песке рисовал им дальнейший путь вокруг архипелага, усердно тыча палкой в один, чуть более крупный из нарисованных им островов: «Себу! Хумабо! Себу!»

— Он говорит, это остров Себу. Очень богатый, — перевел Энрике-Трантробан. — Говорит, правитель зовут Хуб хороший. Надо пылыть к Себу.

— Командор, вы никогда не чувствовали себя посланцем Бога на земле? — спросил входящий в капитанскую каюту Барбоса. — Взгляните — так встречают только посланцев Богов!

Магальянш вышел на палубу. Со всех сторон приближающегося острова, размахивая ветками пальм и восторженно крича, к берегу бежали аборигены.

— Они говорят: «Посланцы небес», — перевел Энрике-Трантробан, — они так зовут нас.

Неделя на Себу была сном. Не сном — раем! Почести, еда, пальмовое вино. Вождь Хумабо согласился не только присягнуть испанскому королю, но и принять христианство.

Хумабо поселил Магальянша в своей хижине. И в первую же ночь привел к нему одну из своих дочерей — совсем еще девочку.

— Лалу! — сказал Хумабо. И, поклонившись много раз особым ритуальным манером, вышел из хижины.

— Вождь сказал, ее зовут Лалу, — перевел Энрике-Трантробан, проверяя, не кроется ли в плетеных стенах хижины какой угрозы для его «Господин». — Вождь сказал — бери в жены! Почесть!

Энрике-Трантробан недовольно поморщился. Не прикрытые ничем, кроме бус из ракушек и семян, острые грудки Лалу не стоили ни части сокровищ его кухарки. Но Энрике не понимал, что случилось. Его господин обычно не обращал внимания на женщин. Не глядел на знатных сеньор, одаривающих его знаками внимания в мадридских соборах. Не замечал дешевых портовых шлюх, на которых в больших городах, яростно потроша свои кошели, бросалась вся остальная команда. Не видел и аборигенок — у берегов Бразили мужчины за один нож отдавали двух, а то и трех женщин, единственным одеянием которых были их длинные волосы.

Теперь же его обычно бесстрастный господин не отводил глаз от острых грудок дочери вождя. И приказал: «Ступай!» Перевод господину больше был не нужен.

В эту ночь Магальяншу показалось, что он поднялся в недоступное прежде для него небо и вернулся в свой истинный дом. Мир в объятиях Лалу переворачивался и летел куда-то в звездное облако, что сопровождало их в открытом им океане.

Мысли о долге, о жене не могли остановить безмерности этого полета. Он обогнул мир. Он на пути домой. Он любит. Может быть, впервые в жизни.

Кто из женщин был в этой жизни? Робкая маленькая Мария, которую в густых зарослях не налившегося еще винограда за домом он, двенадцатилетний мальчишка, гладил и целовал сквозь старенькое, много раз чиненное, платье… Инесс, фрейлина королевы Элеоноры, открывшая мальчику-пажу путь в свою роскошную спальню и в свое роскошное тело… Ставшая законной женой Беатриса…

Ни одна из случайно попадавшихся на его пути женщин не дарила того, что было в этой маленькой девочке с острыми, открытыми всему миру грудками. Эти оголенные грудки казались ему раем. Он ревновал к каждому брошенному на них взгляду, не желая понимать, что подобная обнаженность для туземцев не греховна: «Но взгляды моих моряков греховны!» Ночи напролет с упоением, с которым новорожденный ищет материнскую грудь, искал губами ее два пригорка. И приникал к ним иссохшимися губами как к пригоршне святой воды после исповеди.

Он любил свою Лалу и в этой маленькой хижине, их первом доме, и на берегу, под открытым небом, которое здесь, в азиатском краю, в одночасье, будто разом задули все свечи, становилось черным, и у себя на корабле, куда напросилась завороженная невиданным прежде зрелищем Лалу. Побитый о скалы, источенный червями «Тринидад» казался девочке чудом. А ему чудом казалась она — тоненькая, сильная, способная ночи напролет ласкать его возрождающуюся к новой жизни плоть. Он любил ее снова и снова, не понимая, откуда брало силы еще недавно полностью изможденное тело. На прошлой зимовке, перестав видеть любовь даже во сне, он решил, что его колодец уже пуст. Но теперь колодец был снова полон и счастьем выплескивался через край.

«А ведь я должен казаться ей стариком!» — мелькнуло в олове в одну из ночей. Но, чувствуя, как Лалу извивается на нем всем своим гибким сильным телом (ни одна из его прошлых европейских дам не рискнула бы оказаться сверху!), как прижимается губами к его набирающей силу плоти, он терял никчемную мысль, растворяя ее в наслаждении. Лалу натирала его и свою кожу пальмовым маслом, и взаимное скольжение становилось столь легким, что он уже не мог поверить, что где-то там, в далекой северной жизни, несколько раз ему приходилось поспешно натягивать штаны, не свершив того, к чему стремился.

Если ему, как любому живущему на земле, был отпущен свой сосуд наслаждений, то до благословенного дня вступления на землю Себу он, Фернандо Магальянш, сорока лет от роду, не отпил из этого сосуда и десятой доли положенного.

Совпадая с приливом, отвечая каждой волне, они входили в свой ритм. И постепенно наращивая его, обгоняли море и землю, пока течение любви не выбрасывало их, изможденных, на пустынный берег, подходы к которому охраняли воины вождя и верный Энрике-Трантробан.

«Посланец неба женится на дочери вождя!» — произносили воины, стараясь не бросать завистливых взглядов в сторону берега.

Он подарил Лалу бусы, яркие шали и вещь, завораживавшую всех островитян, — зеркало. Единственное уцелевшее из десяти больших зеркал, загруженных в Севилье, казалось, сохранилось только для того, чтобы отражать в себе эту божественную девочку.

В ответ в одну из ночей Лалу подбежала к своему уголку хижины, где хранились ее детские сокровища. И, достав большую раковину, протянула ему. В центре еще хранящей в себе остатки морской жизни раковины лежало переливающееся черное яйцо размером с перепелиное. Выскочив из хижины и взяв факел у одного из воинов, охраняющих их покой, Лалу поднесла огонь к яйцу. Ослепительный блеск заиграл на его мерцающей гладкой поверхности.

— Жемчуг?! — не поверил Фернандо.

Жемчужины таких размеров и такого идеального черного цвета не доводилось ему видеть ни в одном из королевских убранств. Жемчужины Инесс были величиной с крупный горох. Испанская королева гордилась ожерельем, в котором сверкали белые жемчужины размером с большую виноградину. А эта…

— Лалу — Фемо! — по-детски не выговаривая звуки, произнесла его возлюбленная, протягивая свой дар любви. Фернандо хотел спрятать жемчужину, но при всем желании не мог бы этого сделать. В двух обнаженных телах нет места, куда можно спрятать даже жемчужину. Солнце сливалось с луною, день с ночью, берег с землею. И он уже не знал от чего качает его тело — от бесконечных волн за бортом или от волн иных, возникающих от его слияния с Лалу.

В один из дней Лалу напросилась ночевать на каравеллу. Привыкшая к невысоким хижинам и невысоким лодкам, на которых аборигены совершали свои плавания между островами, она никак не могла насмотреться на огромный корабль. Забыв о вечном правиле — женщине на корабле места нет! — ступая вместе с ней на борт «Тринидада», Фернандо подумал, что так девочка ощущает свое приобщение к тем, кого сочла посланцами неба. Рядом с ней он готов был забыть про точащих его корабли червей.

…Он проснулся от крика Лалу. Девочка бегала по палубе, истошно крича. На ближайшем к соседнему острову Мактан берегу собирались люди, не похожие на тех восторженных аборигенов, что встретили их неделю назад. Показались воины с иной раскраской лиц и другими перьями на голове, чем у воинов Хумабо.

— Лапу-Лапу! — кричала перепуганная Лалу, размахивая руками. — Мактан. Лапу-Лапу…

— Дониа говорит, что это воины Лапу-Лапу, вождя острова Мактан. Что вождь Хумабо недавно установил с ним мир и обещал Лалу ему в жены. Но это было до того, как приплыли «посланцы небес». Лалу говорит, что Лапу-Лапу убьет Хумабо.

— Скажи ей, что никто не убьет ее отца. Я не позволю, — крикнул Фернандо, быстро одеваясь в своей каюте. — Крикни, шлюпки на воду. Много не надо. Сорок человек. Скажи Лалу, что ей лучше остаться на корабле…

— Дониа не слушает, Господин. Дониа хочет на берег. Дониа говорит, что скажет что-то Лапу-Лапу и не будет война…

Подплывая ближе к берегу, Фернандо заметил, что горит крест, установленный им возле хижины вождя, — символ свершенного накануне обряда посвящения аборигенов в христианство. Горит и лодка, первой посланная на подмогу воинам Хумабо. Сами воины в знакомой ему раскраске племени Себу смешались с врагами, и двое из них вбивают в свои боевые барабаны убыстряющийся ритм. Услышав этот ритм, Лалу задрожала. Его тайный язык сообщал девочке нечто, что не в силах были понять пришельцы.

— Спрячь ее! Уведи к отцу! — крикнул Фернандо слуге. Но. прижимая к лицу руки, Лалу продолжала что-то лопотать.

— Дониа говорит: «Беда!» Дониа говорит, не надо Господин плыть туда. Она говорит, отец Хумабо предать Господин. Она говорит, у Лапу-Лапу отравленные стрелы…

— Я сказал, спрячь ее! Где хочешь спрячь! Головой отвечаешь…

Энрике кивнул. И когда до берега оставалось несколько сотен метров, вдруг нырнул в воду, увлекая Лалу за собой. Фернандо дернулся в ту сторону, но один из спутников остановил его.

— Они проплывут под водой и выйдут там, где нет воинов Лапу-Лапу. Они хорошо плавают. Оба. Это их спасет. Ей не надо сейчас к отцу.

…А к берегу уже бежали смешавшиеся с недавними врагами воины Хумабо с новой ядовито-зеленой раскраской на лице. Раскраской измены.

Подарив глоток счастья, жизнь поворачивала его лицом к отчаянию — вновь обращенный друг предал, любимая ушла под воду, и неизвестно, спасется ли. Надо было оставить ее на корабле! Там, где мужчины дерутся за женщину, ей места нет. В том, что сейчас ему предстоит бой за Лалу, Магальянш не сомневался.

Они еще не успели ступить на берег, как в них со всех сторон полетели стрелы. Засевшие в прибрежных зарослях воины Лапу-Лапу теперь разом выбежали и уже тащили испанскую лодку из воды на песок.

— Поворачивай назад! — стреляя, кричал Магальянш тем, кто плыл следом. — Отходи за подкреплением! Мы прикроем.

Две следовавшие сзади лодки начали разворот. Они были еше далеко, и стрелы аборигенов их не доставали.

— Надо отходить, командор. Здесь нужны пушки «Тринидада»! — крикнул один из его моряков, подбирая слетевший с головы Магальянша шлем.

— Отойдем! Сейчас отойдем! Я только должен его убить. Двоим нам в этом мире места нет!

И в этот миг он различил в толпе воинов того, кого Лалу назвала Лапу-Лапу. Высокий вождь с искаженным раскраской и ненавистью лицом, обнажив искривленный меч, шел на него. Полуденное солнце бликовало на острие.

Фернандо прицелился, но один из бликов от меча попал ему в глаз. Командор промахнулся. Почти не глядя выстрелил еще раз. В следующее мгновение почувствовал, как острая боль пронзает шею и ногу. И увидел, как песок под его следом становится красным… Берег красной реки, над которой скалой возвышается Лапу-Лапу.

Третий удар пришелся в грудь.

Он еще успел увидеть, как из потайного кармана камзола в прибрежный песок медленно выкатывается черная жемчужина. Она становится все больше и больше, пока не превращается в огромное черное солнце, падающее с неба на него, Фернандо Магальянша, который первым обогнул мир, отправившись в свой главный путь под именем, записанным императором на свой испанский манер, — ФЕРНАН МАГЕЛЛАН.

3

Парочка трупов со взломом

(Женька, сегодня)

— Ну, Толич, ты масдай! Хоть бы проверял, кого пугаешь! У нес же сердце! Сегодня и так эти взрывы, а тут еще ты — здрасте-пожалуйста, покойничек в реале с доставкой на дом!

Глаза открываться не хотели. Голова страшно саднила и гудела, будто ее поместили внутрь медного таза, по которому били большим ударником. Что вполне могло означать, что я жива, — это раз. Из всего, смешавшегося в сознании, я выделила голос сына. Значит, с Димкой все в порядке — и это два. То, что свалившийся на меня с ножом в спине не Джой, я успела сообразить, прежде чем потеряла сознание, — труп был намного крупнее Димки. Но раз все же падал кто-то с ножом в спине, значит, в квартире труп — это три.

Открыв глаза, я увидела над собой сына и какого-то нелепого лохматого детинушку. А! Это тот самый Толич, к которому Димка шел в ОГИ.

— Я ж не знал, что твоя мать вернулась. Ты сказал «семь минут», а все нет и нет, вот и решил пугнуть.

— Ма-а, тебе лучше? — позвал сын.

— Евгения Андреевна, простите, я не хотел, я не знал… — лепетал детинушка.

— Не знал, не знал! — рявкнул сын. — Я тебя в другой раз так пугану!

В следующие несколько минут я была напоена корвалолом, а сын и Толич объясняли мне все на пальцах, как плохо соображающей маразматичке.

— Ма, это Толич!

— Евгеньандрена, я Толич!

— Он пошутить хотел. Он не знал.

— Не знал я, Евгеньандрена…

Еще добрый десяток минут понадобилось, чтобы я все-таки уяснила, что никакого трупа нет. Толич, не дождавшись сына в ОГИ, пошел к нам домой, но с Димкой разминулся. Накануне он купил в ларьке пугалок в метро половинный нож, который лепится к спине или груди и выглядит как кинжал в сердце. Толич был в гостях у Димки только вчера и думал, что Джоина мама, то есть я, все еще в командировке и открыть дверь, кроме Джоя, некому. Так что подготовился еще на лестничной площадке, «дабы сразить наповал»…

Сразил…

Мне стало весело. Испугаться детской игрушки. Если б не бессонница, не дурацкий звонок, совпавший с письмом и взорвавшейся машиной, я не свалилась бы в обморок. А так… Бухнулась, как истеричка. Да еще и, падая, зацепила кованый сундук, служивший тумбочкой в прихожей. Теперь кровь из головы не хотела останавливаться.

— Швы бы наложить, — робко произнес Толич.

— Я тебе наложу, — огрызнулся сын, держа у моей головы банку с кубиками льда.

— Не, реально, лучше в травмопункт. Пусть посмотрят…

— С меня на сегодня хватит. Не то еще травмопункт взорвется. Я лучше лягу.

Встать не получалось. Джой легко, как маленького ребенка, подхватил меня на руки и понес на диван в мою комнату.

— Может, вызовем «скорую»?

— Дай еще льда. Если кровь не остановится, тогда будем думать.

Пока Джой с Толичем неуклюже пытались забинтовать мою голову, я чувствовала, что засевшая внутренняя тревога сжимается, готовясь исчезнуть без следа, — сын жив, трупа нет, что еще человеку надо! А сгоревшая машина и разбитая голова, подумаешь, мелочи! Но кровившая рана мешала заснуть. Чуть начинала дремать, как клубы дыма от горящей машины мешались с расплавившимися туфельками и залитой кровью собственной майкой. Вместо крови Толич использовал купленный по дороге пакет томатного сока, но вид майки от этого казался не менее страшным. Тревога обманула. Съежившись до почти незаметного состояния, она крутанулась переворотом через голову, как пловец на дистанции, и снова начала расти.

Заснуть не удастся, поняла я и открыла глаза. Закат бросал в окна причудливые отражения от соседних крыш. Поставить бы на ту серебристую крышу одну фигуру, с такой подсветкой кадр получился бы что надо! Но достать до той крыши можно только телевиком, а телевиком кадр настроения не снять. При большом увеличении зерно начинает выпирать и сбивать любое ощущение…

Что же все-таки могло произойти? Еще вчера, долетев до Москвы из воюющего региона, я чувствовала привычное облегчение — все позади. Теперь же от чувства безопасности не осталось и следа. Можно списать все на нервы — переутомилась, случается. Неделька в какой-нибудь глуши, и буду в норме. Или все же опасность не придумана? И мне действительно что-то угрожает. «Старая машина и молодой сын…» Молодой сын…

Подушка под головой темнела от расплывающегося пятна.

— Может, и правда — съездить в больницу? — позвала еле слышно, но через три секунды Димка возник на пороге.

— Такси вызвать или поймаем?

— А на байке разве нельзя?

— Байк рассчитан на одного.

— На одного тебя или на одного Толича?

— Какая разница? — не понял сын.

— Мы вдвоем сойдем за одного Толича, и еще останется.

— А удержишься? Девушек по ночам, когда метро не ходит, а на таксо денюжков нема, я возил. Но то вполне здоровые, хоть и слегка пьяные девицы. Но головищи у них были как мячи…

— Такие круглые?

— Такие пустые и упругие. А тебе с такой головушкой куда на байк! Хотя, если настаиваешь, я мигом стащу зверя вниз… Толич, ты сиди здесь. Сапунок часа два назад звонил, куртку занести собирался, но, видно, тормознул где-то…

Глядя на меня, пояснил:

— Вчера из «Китайского летчика» вышли — ливень, куртку я Сапунку отдал. Мне здесь два шага, а ему на улицу Юных Ленинцев переть.

— Странно, юных ленинцев нет и в помине, а улица имени неизвестно чего есть…

Хотела было спросить, почему Джой не позвал неведомого мне Сапунка к себе — из-за центрального местоположения наша квартира была обычным перевалочным пунктом для всех его друзей, но, вспомнив девицу, которую застала здесь утром, сама поняла причину негостеприимства.

— Толич тут посидит, пока мы съездим. Вдруг Сапунофф добредет.

На маленьком, почти игрушечном мотороллере мне довелось проехать сразу же после покупки, когда два года назад, получив деньги за первый сделанный им сайт, Джой завел себе средство передвижения, отныне загромождающее нашу прихожую. Тогда я села и испугалась того, что казавшийся игрушечным мотороллер поехал, ход его был на удивление мягким.

Теперь же мне казалось, что мы едем по куче булыжников. Шлем задевал набухшую рану, и, обняв сына, я мечтала только об одном — чтобы руки не расцепились и я не свалилась на мелькающий перед глазами асфальт. Мостовые сливались с улицами, рекламы с прохожими. Внутренний испуг был равен тому, с которым я повела дошкольника Джоя на колесо обозрения и вдруг обнаружила, что за добрый десяток лет, прошедший с той поры, как в собственное удовольствие каталась на каруселях, мой вестибулярный аппарат пришел в полную негодность. Сын весело крутил колесо, поворачивающее кабинку по кругу, а я, закрыв глаза, мечтала только найти точку, способную остановить это кружение мира в голове. Как балерина знает, что должна зафиксировать взгляд на одной точке, чтобы выкрутить все свои тридцать два фуэте. В тот раз в парке я нашла глазами синюю куртку Никиты, казавшуюся маленьким весенним цветочком на зеленой траве, и при каждом повороте впивалась глазами в спасительную синеву. Но тогда все двигалось по кругу, а теперь летело вперед, в пропасть. И ухватиться было не за что…

Вся больница с ее затихшими корпусами и запахом больничного супа была погружена в сон. В приемном покое только около хирургического кабинета теплилась жизнь — вокзального вида тетки с разбитыми лицами, спящие прямо на полу алкаши с кровавыми подтеками…

По дороге мне почему-то казалось, что врачом обязательно будет толстая тетка, недовольная тем, что ее разбудили. Сказался давний опыт ночного приезда в роддом, где сонная акушерка по ходу родов жаловалась вызванной педиатричке, что все норовят родить ночью, людям спать не дают. Эти причитания, слившиеся в подсознании с ощущением схваток, навсегда отбили охоту пользоваться услугами бесплатной ночной медицины, с той поры ассоциировавшейся с раздраженным ликом разбуженной акушерки.

Но хирург Валера оказался вполне вменяемым. Осмотрев рану, спокойно объяснил, что порез небольшой («Как это ты умудрилась так удачно пораниться, три сантиметра левее — и привет!»), но швы наложить надо, и хоть придется срезать немного волос, но особенно заметно это быть не должно. Процедура недолгая, сейчас сделаем обезболивающий укол, потом наложим швы, и при желании можно идти домой. Хотя по-хорошему сделать бы снимок, проверить, нет ли сотрясения, но… Но лишних больных и хорошие хирурги брать на себя не хотят, додумала за Валеру я и подтвердила:

— Домой, домой!

— Еще пара стежков, и все, — пообещал Валера, когда в малую операционную вошла медсестра с документами.

— Валерий Геннадьевич, там просят заключение о смерти этого Жукова подписать, который с огнестрельным.

Я дернулась. Какой-то однофамилец только что умер.

— Везет вам сегодня на Жуковых. Или это Жуковым не везет, — пошутила сквозь зубы…

— Ты тоже Жукова? Не обратил внимания, — сказал хирург Валера. — Через две минуты подпишу, подожди.

Медсестра с личиком обиженной куклы положила бумаги на край стола.

— Не вытащили парня, — как-то бесстрастно сказал Валера, дошивая мою рану. — Ночь-то на удивление спокойная. Муж по пьяни пырнул жену кухонным ножом, но удар вдоль кости прошел, после драки в ресторане трое, ты — и все. А парня час назад привезли с огнестрелом. Слишком поздно. Крови много потерял. Ничего не смогли. Голову чуть левее. Вот так, хорошо.

Повернувшись, как велели, я смотрела прямо на край стола, куда медсестра положила документы. «Жуков Дмитрий Никитич, 1982 года рождения…»

— Е….! Ты куда! С ума сошла! Я ж не дошил… Хирург Валера едва успел вскочить, удерживая иглу с нитью над моей головой. Медсестра тоже кинулась хватать буйную пациентку и усаживать на место.

— Наркоз, что ли, плохо подействовал?

— Жуков… Дмитрий… Сын у меня, Жуков Дмитрий Никитич, 82-го года… — я пыталась вырваться на улицу, искать Джоя.

— Где сын? Домой не пришел, что ли?

— Нет, он меня сюда привез.

— Тогда чего дергаешься, хочешь, чтоб все перешивать пришлось! Вы когда приехали, полчаса назад?

— В час ночи примерно.

— А у этого, — он кивнул на бумажки, — время смерти 0.40. Так что нечего дергаться!

Валера внимательно оглядел меня.

— Где твой… ваш сын сейчас? — узнав о двадцатилетнем сыне, хирург решил поменять обращение на «вы».

— Во дворе должен быть, у мотороллера.

— Даш, глянь из окна, внизу есть кто-нибудь? Х-м-м… А по тебе, по вас… по вам, тьфу ты… В общем, не скажешь, что сыну двадцать. Рано родила, родили… что ли? — машинально провожая взглядом забравшуюся на высокий подоконник и высунувшуюся в форточку медсестру, Валера путался, на «ты» или на «вы» пристало меня называть. Тем более что и без того короткий Дашин халатик задрался до предельного минимума.

— Маленькая собачка до старости щенок, — привычно ответила я.

— Стоит, — сообщила медсестра. — Около байка, такой высокий, с банданой на голове…

— Джой, — выдохнула я. — Успокоительного чего-нибудь не дадите? День какой-то фиговый…

— Раненный в голову боец отправляется на родину, — протирающий свой не блистающий чистотой мотороллер Джой попытался пошутить. — Ну и как?

— Зашили. Только теперь еще и от наркоза тошнит.

— Может, это сотрясение мозга? Не проверили?

—Не проверили. Да я бы и не далась. Поехали скорее, не то я умру от разрыва сердца, — я пыталась надеть шлем предельно аккуратно, чтобы не сильно задеть наложенные швы. — То машины взрываются, то трупы падают, то погибшие с твоим именем…

— Трупы-то не настоящие, — миролюбиво протянул сын, заводя мотор. — Держишься? Потерпи, если будет трясти. А что с моим именем?

— В этой больнице час назад парень умер от огнестрельного ранения, твой полный тезка. Жуков Дмитрий Никитич. И тоже 82-го года, — попробовала перекрикивать нарастающий гул, но говорить было трудно, и я только изо всех сил обхватила сына.

Байк выкатил из ворот больницы и, перестраиваясь по Садовому кольцу в крайний левый ряд, поехал на разворот.

Три диких испуга, и три облегчения. Слишком много для одного дня. Почему я могу адекватно оценивать ситуацию, когда работаю, и совершенно перестаю себя контролировать, становлюсь пугливой курицей, стоит только спрятать фотоаппарат в кофр? Будто две разные Женьки по очереди топают по свету. Одна может сутками сидеть на чердаке заброшенного дома в Карабахе, снимая, как опьяневшие от националистической ненависти армяне и азербайджанцы вырезают друг друга. Она без ужаса и соплей может работать на страшных авариях самолетов, где останки человеческих тел смешаны с обломками фюзеляжа и обрывками чемоданов, на наводнениях, где вместо земли одна засасывающая жидкая грязь, погребающая под собой мертвый скот и погибших людей. И у той Женьки так мало общего с Женькой, сидящей сейчас на заднем сиденье мотороллера, вцепившейся в сына и не знающей, как выгнать из себя ужас сегодняшнего дня.

— Держись! — вдруг крикнул сын и, не дожидаясь светофора, через две сплошные резко развернулся и поехал обратно в сторону больницы.

— Что случилось? — пыталась спросить я, но мой голос и ответ сына тонули в гуле мотора и свисте ветра в ушах. Джой что-то кричал, но я разбирала только обрывки фраз: «Сапунок… читательский в куртке… прийти не позже двенадцати…»

Въехав обратно во двор больницы, Джой резко затормозил, соскочил с байка так, что я еле успела удержать мотороллер и не свалиться. Уже схватившись за ручку тяжелой двери приемного отделения, он обернулся.

— Сапунок вчера ушел в моей куртке. Сегодня в одиннадцать позвонил, что принесет ее. В куртке был мой читательский. Если у него не было других документов, они могли решить…

— Явно ниже тебя, светлый, заросший… — говорил хирург Валера Джою. — Его привезли уже с остановкой сердца и большой кровопотерей. Даша, узнай, тело еще здесь или отправили в морг. Его вещи должны быть в приемном. Подождите здесь. У меня еще одного с ножевым привезли из казино. Наигрался!

Надев на голову шапочку, только бутылочный цвет которой мешал принять его за повара, Валера вышел. У врачей, наверное, как у меня, существует разделение на две жизни. В жизни бытовой жалко и сдохшего попугая дочки, а на работе срабатывает стальная защита. Иначе не выжить. И дело не сделать.

Вернувшаяся Даша принесла опломбированный пакет. Сквозь синеву полиэтилена проступали фосфоресцирующие оранжевые полосы куртки, которую я купила Джою прошлым летом в Шанхае. Отснимав тогда под дождем положенную встречу лидеров в чайном домике резиденции Сунджао, за время, оставшееся до итоговой пресс-конференции, собралась побродить по Нанкину. Но подъезды к главной торговой улице были перекрыты: коммунистические лидеры, как водится, не утруждаясь заботой о населении, для удобства высоких гостей попросту прекратили все движение в центре города. Даже по аккредитации я больше часа добиралась туда, куда накануне доехала за полдоллара и за семь минут. В итоге времени осталось на один забег в магазин, и ничего, кроме куртки для сына, купить не успела.

Теперь эта залитая кровью куртка с дырой посредине лежала на кушетке вместе с простенькими часами, золотым крестом и читательским билетом, в котором рядом с фотографией сына значилось «Жуков Дмитрий Никитич».

Рядом плакал Димка…

В последний раз Димка плакал добрый десяток лет назад, в Шереметьево-2, когда понял, что папа уезжает навсегда. Тогда он как-то сразу стал маленьким мужчиной. Может, почувствовал ответственность за нашу сократившуюся до минимума семью. Но с тех пор он не плакал. По крайней мере при мне.

Сейчас он сидел на продавленной кушетке в гулком, холодном даже в нынешнюю теплынь коридоре и по-детски растирал глаза кулаками.

— Он ко мне шел. Понимаешь? Он ко мне шел, а его убили. В Спасоглинищевском, почти около нашего двора… Скоты. Ни за что же.

Димка смотрел перед собой невидящим взглядом и повторял:

— Он такой там, совсем живой… И улыбается…

Из больницы пришлось ехать в отделение милиции, объяснять, почему убитый совсем не убитый, а живой, а вместо него убит другой.

Дежурил тот же самый лейтенант Дубов, который несколькими часами ранее записывал наши показания по поводу взорвавшихся машин. Теперь Димка долго рассказывал, как вчера, в дождь, дал свою куртку знакомому — в одной компании сидели в «Китайском летчике». В куртке остался читательский билет. Днем хотел пойти в библиотеку к зачету готовиться, да вспомнил, что читательского нет. Парень позвонил в начале двенадцатого ночи, сказал, что снова идет в «Китайский летчик» и по пути занесет куртку. Но не дошел.

— Это понятно, но почему вы поехали искать его по больницам?

— Мы не поехали его искать. Мы поехали зашивать мне голову, — пыталась объясниться я. Голова болела и мешала излагать мысли членораздельно. — Я голову о комод разбила, когда увидела труп и упала…

— Еще один труп?! — вскинул торчащие ежиком брови лейтенант.

— То есть не труп… Это я с перепугу подумала, что труп. А это не труп, друг сына хотел его разыграть, а я некстати дверь открыла.

— Ничего себе, розыгрыши! А этот ваш друг не мог на полном серьезе разыграть…

— Толич! Нет, что вы! Это же шутка была. Толич, масдай, у нас дома весь вечер сидел. И сейчас там сидеть должен.

Лейтенант смотрел все суровее.

— Я, конечно, верю в случайные совпадения, но… Не кажется ли вам, что за один день два случая со смертельными исходами вокруг вас — это многовато…

Нам казалось, но… Что тут было поделать. Не рассказывать же было милому мальчику-лейтенанту про ne-bud-duroi.ru. Не быть же действительно дурой. Затаскают по допросам, а мне завтра на съемку в правительственное Астахово.

Наркоз стал отходить, голова болела нещадно, шов казался не двухсантиметровым, а километровым. Полное ощущение, что шов оттягивает на себя кровь не только из головы, но и из всего тела, доводит ее до кипения и впрыскивает обратно. И кровь, горячая и вязкая, катится не по сосудам, а по всему телу, доводя все свои «русла» до жжения.

Из глаз катились слезы. Не потому, что мне хотелось плакать — заплакать, в голос, по-бабьи завыть, при всем желании не получилось бы. На свою беду, я разучилась плакать. А то, что вытекало сейчас из-под век, было обычной реакцией на плохое освещение и жжение в глазах. Разглядывая мрачное помещение милицейского участка, я почему-то думала не обо всем, за день на нас свалившемся, а о том, есть ли химическая формула слез.

Заставив подписать показания, лейтенант Дубов отпустил нас «до утра». Но до утра было еще далеко.

— Кто такой «масдай»? — снова усаживаясь на байк, спросила я у сына.

— Э, мать, ты-то откуда таких словечек понахваталась?

— Сам же дважды назвал Толича масдаем. Когда я, шарахнувшись, в себя приходила, и сейчас, когда Дубову о нем рассказывал.

— От английского must die. Смысл — крайнее неодобрение. Билл Гейтс масдай. «Спартак» — масдай. Толич туда же, масдай! Додумался!

— А Билл Гейтс при чем?

— «Казалось бы, при чем здесь Лужков», — аполитичное дитя процитировало единственное, что помнило из политической реальности последних лет. — Билл Гейтс, как и Лужков, ни при чем. Еще вопросы будут?

— Никак нет. Спать!

Куда там спать! Около нашего подъезда мы застали перепуганного Толича. Пока поднимались по лестнице и мальчишки, пыхтя, тащили пыльный мотороллер на последний этаж — лифт ездить по-прежнему не хотел, — Толич, без конца талдыча, что он не виноват, рассказывал. Минут через сорок после того, как мы уехали, позвонили из милиции и потребовали, чтобы кто-то, «кто знал Жукова Дмитрия Никитича, 82-го года рождения», прибыл для опознания его тела.

— Сказали, что тебя, Джойка, убили…

— Долго жить будет, — только и нашлась я, что сказать.

— Я не поверил. По мобильному звонить стал, — бормотал с трудом приходящий в себя Толич, — но труба зазвонила на столе.

— Забыл телефон, — признал Джой.

— Вот я и поехал. Ключ из замка вынул, с обратной стороны запер. Я точно все запер, Евгеньандрена… Приехал в больницу, там сказали, что это не ты…

— Это Сапунок… В моей куртке…

— Но я не знал… Мне сказали, что вас в милицию отправили. Я решил домой. Приехал…

С этими словами мы достигли нашей лестничной площадки. И увидели приоткрытую дверь…

— Теперь не закрывается, — бормотал Толич. — Я вернулся, а тут…

«Тут» было все вверх дном. С порога заметно, что за время отсутствия Толича кто-то изрядно похозяйничал. Из шкафов, комодов, с антресолей и с книжных полок все было вывернуто на пол. Я и не представляла, что в моей квартире столько вещей. И где это они умещаются в обычном состоянии?

— Евгеньандрена… Я точно все закрывал, не знаю, правильно или нет, спросить-то не у кого было. Но я закрывал.

Парень был серьезно напуган — сначала хозяйку дома своей шуткой чуть до смерти не довел, а теперь еще стал причиной ограбления. Притянула расстроенного Толича к себе, насколько моего роста могло на это хватить.

— Хорошо, что тебя здесь не было, мальчик!

— Может, если бы был, не полезли…

—А может, убрали бы лишнего свидетеля. Еще одно убийство за день я бы не выдержала. Между ограблением и убийством всегда лучше выбрать ограбление, согласись.

Первое, что заметила, — фотоаппаратура из вывернутого кофра валялась в прихожей. Почти все, кроме одного объектива, в нормальном состоянии. Объектив скорее всего упал на пол первым. Но параллельно с вытряхиванием кофра опустошали и вешалку, что и спасло остальные объективы, старые камеры и новый цифровик. Все это теперь лежало поверх прежде висевшей над комодом моей купленной в «Детском мире» дубленки, Димкиной зимней куртки и шарфов. Повезло, что их шерстили одновременно с кофром.

— Я думал, вы ругаться будете.

— Что толку ругаться.

— А я в милицию позвонил…

— Ага… Лейтенант Дубов как нас увидит, засадит в КПЗ, лишь бы с нами больше ничего не случалось. Три уголовных дела вокруг нас за одно его дежурство — перебор.

— Но, наверное, что-то украли. Деньги, ценности.

— Денег у нас было… у меня тысяч пять в шкафу, а у тебя, Джой?

—Тыщи две в кошельке и восемь на карточке, — ответил сын и, протиснувшись в свою комнату, издал вопль облегчения. — Комп на месте!

Хозяин ты мой! Человек светлого завтра. С голоду не помрем! — обрадовалась я. — А о пропажах заявлять бесполезно. Я и сказать-то не смогу, что пропало. Столько лет здесь живу, а до сих пор и не знаю, что в этой квартире есть и чего нет.

Теперь и Толич посмотрел на меня, явно усомнившись в том, что при падении я себе ничего в голове не повредила.

Пробираясь между выброшенными отовсюду вещами, я удивлялась, как все причудливо перемешано. Детские Димкины коньки, глобус с дыркой на месте Филиппин, наряд мушкетера, который я шила сыну для утренника в третьем классе, тетрадь по арифметике ученика 3-го класса Карпова Петра с домашней работой за 5 мая 1933 года, мое персиковое выпускное платье с жуткими рюшечками, программка «Лебединого озера» в Большом театре 29 сентября 1952-го, болоньевые плащи, фетровые шляпы, кримпленовые костюмы, путевки в санаторий ЦК КПСС «Форос» на август 1983-го, дагеротипы с вензелем «Фотографическая мастерская С.Л.Левицкого. С.-Петербург, 1856 год» рядом с нашими свадебными фотографиями, на которых я меньше всего похожа на невесту, скорее на перепуганного галчонка, который как-то залетел к нам на балкон, Димка его потом всю зиму выхаживал… Годы и столетия перепутались в этой куче хлама.

— Не иначе как клад хотели найти, — присвистнул Джой.

— Интересно, нашли? — сказала я.

Мне это действительно было интересно. Кому-то нужно то, что у меня есть. Но у меня нет ничего, что могло бы заинтересовать нормального вменяемого грабителя и шантажиста. По крайней мере заинтересовать так, чтобы за это убивать.

Если неизвестное мне «нечто» имелось у прежних жильцов и досталось нам с Джойкой в необъявленное наследство, о котором я и понятия не имела, то лучшим исходом было бы обнаружение этого «нечто» нашими ночными визитерами. Если они нашли, что искали, и забрали себе, есть шанс, что от нас отстанут. Хуже, если не нашли. Тогда игры в «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что» могут продолжиться. Игры со смертельным исходом…

Странно было стоять посреди своей разоренной квартиры с разбитой головой и убеждать себя в том, что все плохое позади.

— Будем надеяться, что нашли…

— Здесь где-то заначка была, — Джой неопределенно показал в сторону кладовки, — вискаря ботл. Чуть початый. В дьюти-фри купил, когда зимой от отца из Штатов летел. Найти бы сейчас, да тут разве найдешь.

Джой и Толич пытались хоть что-то положить на место, попутно разыскивая бутылку, но, поняв безнадежность своих крохотных усилий на фоне вселенского разорения, посмотрели на меня.

— Делать что будем?

— Спать. А потом убирать. Или сначала убирать, а потом спать. Очередность выбирайте сами. Главное, мне в десять быть в Астахово.

— А у нас в двенадцать зачет.

— Ежиха, — позвал Димка, почему-то вспомнив самое старое мое прозвище, когда он звал меня по первым буквам полного имени Евгения Жукова — Е и Ж — и говорил, что он маленький ежик, потому что у него мама ежиха. — Ты никуда не вляпывалась?

— Хочешь узнать, не влезла ли я в какое-нибудь дело, за которое могут ограбить и убить?

— Типа того.

— Я — нет вроде бы. А ты?

— И я вроде бы нет.

— Тогда попробуем понять, что за аномальное явление случилось в природе, что все силы небесные или земные против нас ополчились. Но только завтра.

Стала разгребать спальное место на своем диване. Джой с Толичем так и не нашли свой ботл, но молодой организм после стольких встрясок и без алкоголя дал сигнал к отдыху. На удивление быстро отыскав в этом бедламе раскладную кровать для Толича и расчистив Димкину кушетку, они отключились.

А я вместо сна провалилась куда-то в яму. Алиса хренова, ходу полета еще и читала лозунг, натянутый вдоль всего пути в пропасть: «Синяя Борода» — гарантия качества вашего брака!» Из пропасти выскакивал Джинн, выдергивал волосок за волоском из своей синей бороды, бежал к моей сгоревшей машине, падал под колеса, чертыхнувшись и извинившись, обратным духом исчезал в своей расселине…

Джинн видоизменялся и обретал лицо мужчины, который реально свалился мне под колеса на Никитском бульваре. Он еще как-то странно упал, манерно поскользнувшись в маленькой лужице. И долго не мог подняться, цепляясь за мой грязный «Москвичек». Машина содрогнулась оттого, что он стукнул проскочившей между колесами ногой по днищу… В детективных триллерах его превратили бы в наемного убийцу, который прикрепляет на дно взрывчатку, чтобы убить героя… Машина героя потом взрывается и горит долго и красиво. А герой, случайно отошедший пописать на заправке, чудом спасается и смотрит на горящую машину со стороны. Как я…

Как я…

А почему я думаю, что так бывает только в триллерах… А если…

На последнем «если» голова моя не вынесла нагрузки и отключилась окончательно…

4

Фотографический портрет

(Александринька, 15 февраля 1856 года)

Бежать!

Бежать из дома! Далеко-далеко. Чтоб все искать кинулись. И папа чтоб про свои важные доклады запамятовал, а велел лошадей закладывать и девочку свою ненаглядную искать. И мама чтоб, заламывая руки, убивалась, что так недобро девочку обидела, чего она, Александринька, никак не заслуживает!

Бежать! И непременно в легком платье, без шубки, без капора. И обязательно замерзнуть в снегу.

Замерзнуть в сугробе на Фонтанке! Ветер снегом занесет. И будет она коченеть, как девочка из сказки датчанина с таким красивым именем Ганс-Христиан. Сказку эту про несчастную бедную девочку со спичками мама читала им давеча перед сном. В холодный утренний час в углу за домом по-прежнему сидела девочка с розовыми щечками и улыбкой на устах, но мертвая. Она замерзла в последний вечер старого года; новогоднее солнце осветило маленький труп. И они с Ванюшкой в два голоса рыдали, никак успокоиться не могли. Папа даже попенял мама, что это она пугает детей на сон грядущий. Но маменька, утирая слезы с ее лица, отвечала, что добрее будут. И к себе прижимала крепко-крепко, а они с Ванюшкой все рыдали и рыдали.

Теперь уже маменька будет рыдать так же громко и безутешно, что не сберегла свою несчастную девочку. И поймет, что Александринька лучше и Ванюшки, и младшей Лизаньки, и того неведомого младенца, которого Господь должен послать им на Спас. Да только уже поздно будет! Она до смерти замерзнет в снегу.

Мимо будет ехать в карете Степушка с княгиней. Непременно чтобы Степушка! И он из окошка кареты заметит в сугробе кружево ее лимонного платьица, в котором она третьего дня танцевала с ним на детском балу у Нечаевых. И узнает это платьице. И велит остановить карету, и укутает своей шубкой, на руки возьмет, к себе домой привезет, и ухаживать будет. Маменьке они не сообщат — пусть рыдает!

Только вот унесет ли ее Степушка? Она, конечно, не Катрин Нечаева — несчастный Семочка Лазарев, сколь ни силился во время мазурки, но правильно обхватить ее не мог. Но Степушка, добрый, чудный Степушка ростом вышел пока не больше самой Александриньки — подымет ли?

Да и как быть с платьицем? Сейчас на ней синее буф-муслиновое, с глухим воротничком и без всяких кружев. А так надобно, чтобы Степушка нашел ее непременно в лимонном с кружевами. Она так нравится сама себе в лимонном. И мама, помогая miss Betty наряжать ее перед детским балом, называла «моя королева». А нынче взяла и свою королеву обидела!

Утром еще все было так чудесно. Проснувшись, Александринька пробралась в материнскую спальню. Мама уже встала. Солнышко играло в большом зеркале у маменькиного туалетного столика. И мама среди солнышкиных отражений как королева — королева солнечных зайчиков. Дульетку скинула и неглиже — в чулках, кружевных панталонах ниже колен, в сорочке без рукавов, с болтающимися концами не завязанных еще тесемок, — умывается. Из большого кувшина с пастушками Глаша поливает ей на ладошки. Вода ледяная, и маменькино лицо начинает розоветь. Александринька ежится, потом храбрится, подставляет и свое личико, мама плескает на него — брр, холодно! И весело.

— Как спала нынче? Замерзшая девочка снилась? Или несчастная Николенькина матушка? Да это ведь только книги! Писатели пишут их для того, чтобы ты, читая, училась чувствовать, страдать, любить. И потом, мы же говорили, дурных снов не бояться. Во сне отбоишься, оттревожишься, и, когда проснешься, бояться не будет надобности.

С маменькой бояться нет надобности. Отчего с маменькой никогда не страшно?

— Маменька, а как Степушка мне скажет, что жениться на мне хочет?

Мама смеется. Глаша ей корсет поверх сорочки шнурует, а маменька смеется.

— Отчего же непременно Степушка? Глаша, не так туго. Нельзя нынче туго в моем une fausse position[1]. Так отчего же Степушка, а не кто другой? Не Николенька Павлищев? Не Петрушенька Звонарев? Не Семушка Лазарев, наконец? Прошлым летом в имении, помнится, тебе все Семушка больше нравился.

Какая, право, странная. Понимает, понимает все, а потом как скажет неумное, будто и не мама, а кто-то совсем глуповатый. Конечно же, Степушка, а кто еще?!

— Может, муж у тебя другой будет? Мне в детстве тоже нравился мальчик, сосед по орловскому имению, Алешенька Незвицкий. Но замуж-то я за вашего отца пошла.

— А если бы за Алешеньку? — подивилась Александринька. — Если бы за Алешеньку, а не за папиньку? У нас был бы другой папа? Или у тебя были бы другие детки? А мы бы тогда где были? У другой матушки? Вместе с папа или одни?

Маменька снова смеется. Глаша уже стелет на полу перед кроватью круги кринолина. Александринька эти круги сосчитала, даром говорят, что она ленится в учении. А она вот сосчитала — восемнадцать целых обручей, один другого меньше, и еще семь половинок обручей, как буквица «Слово» — «С», чтобы маменька могла в свой кринодино-вый колокольчик залезть. Ох, скоро и у нее будут платья с такими же восхитительными колокольчиками! Скоро-скоро! Ах, отчего же нельзя еще быстрее! Чтобы уже теперь носить такие же платья, как мама!

Мама, будто маленькая девочка в игре, через край этих обручей перепрыгнула — в домике! И рассмеялась, не как мамы смеются, а как девочки — весело так, заливисто.

— Хорошо, Александрии, что мы с тобою в девятнадцатом веке родились! Какие ужасные одеяния приходилось носить дамам в былые времена! В Мамонтовкс на чердаке прапрабабушкины платья, в которых она ко двору императрицы Екатерины представлялась. Не влезть — корсеты как пыточные орудия. Еще и вместо легкого кринолина панье да виртюгали. Тягость неподъемная. А барышни в эдаком виде танцевать умудрялись…

— …и романы крутить, — добавляет появившаяся в дверях матушкина сестра, княгиня Оленева. Ma tante сияет, будто сейчас на бал или с бала, даром что траурные плерезы на грогроновом платье. — Как они в эдакой-то крепости могли романы крутить и целоваться. Виртюгали, должно быть, били мужчин по ногам.

Княгиня хохочет, но не так, как мама, как-то глухо. А мама густо краснеет.

— Мон шер, умоляю тебя, при ребенке. Глаша, кликни Арину, пусть даст нам кофею.

— А что ребенок?! Александрин уже юная барышня, лет через восемь — десять замуж. Пусть привыкает! Кринолин, спору нет, практично, — говорит ma tante, пощупав конструкцию, укрепляемую на маменькиной талии. Талия эта в последнее время отчего-то стала не так стройна, как прежде. — Но нет предела удобствам. Попомните мое слово, скоро мы будем ходить вовсе без широких подолов. Я никогда не ошибаюсь касательно моды. Свадебное платье Александрин будет уже прямое. Да я и сама другой раз стану только в прямом венчаться. Мне бы только сбросить красоту сию, — ma tante рукой касается своих плерез.

Ну что такое ma tante сказала! Глупая она, что ли, в прямом венчаться. Ждешь-ждешь не дождешься, когда придет срок вместо обычной нижней юбки кринолин надеть, а тетушка туда же — прямое. Благодарю покорно! Сама пусть прямое носит!

— La glace est rompue[2]. Я давеча в парижском журнале прочла, что в Североамериканских Соединенных Штатах некая Амелия Блумер попыталась ввести в дамскую моду брюки, наподобие шальвар, — не унимается тетка, перебирая скляночки на матушкином туалетном столике, то припудриваясь, то взбрызгивая себя духами. В другое время Александринька обязательно подставила бы носик, чтобы тетка пуховкой прошлась по ее личику и помазала пробочкой от волшебной скляночки у нее за ушками. Тетка это баловством не считает, напротив, говорит, что чем ранее барышне вкус к хорошим туалетам и прочим дамским тонкостям привить, тем полезнее. Но сегодня Александриньке лучше сидеть потише, чтобы не послали в классную.

— Бог мой, какой моветон! — восклицает мама. Вернувшаяся Глаша уже застегивает бесконечные пуговицы на столь любимом Александринькой фиолетовом левантиновом платье с белым воротничком.

— Да какой же это моветон! Тяга к удобству, comfort. Вот драма между домами Теплякова и Азаревича — это, мон шер, моветон!

— Что у них снова приключилось? — поднимает глаза маменька.

— Поводом к событию послужило стремление Теплякова задать бал в среду, когда бывают вечера и у Азаревича, и переманить оттуда к себе какую-то княгиню и какого-то барона. —Ma tante уже вошла в милую ее сердцу роль повествовательницы последних событий. Чего только из ее рассказов не вызнаешь! — Кстати, мон шер, кого я у вашего парадного встретила! Автора «Полиньки Сакс»!

— Дружинина?

— Ах, конечно же!

— Верно, приехал в первый этаж к Левицкому, портретировать. В «Светопись» самые блистательные сиятельства приезжают, сам великий князь недавно был. А нынче мне почудился Тургенев.

— Ах, нет, Дружинин лучше Тургенева! Куда как лучше! Не сравнить! Он был столь галантен! Сам, не дожидаясь дворецкого, открыл мне дверь! Ах, эдакую встречу да несколькими бы годами ранее! Вспомни, как мы тогда засыпали с его романом, как нынче с новым романом Жорж Занд да с «Demi-mond»[3]! Как я прежде мечтала хоть украдкой взглянуть на этого доброго адвоката женского сердца, защитника всякой увлекшейся неосторожной девушки и женщины! А уж говорить с ним! Но нынче, ты и вообразить не можешь, что о нем говорят! Натали Андреевская сказывала, что в дальнем конце Васильевского острова у него есть специально нанятая квартира для особого рода увеселений.

Ma tante, наливая себе принесенного Ариной кофею, увлеченно продолжала. Но дослушать Александриньке не довелось. Мама спохватилась, что ребенок слушает что ненадобно, зазвонила в колокольчик, и через несколько минут miss Betty увела Александриньку в классную. И все хорошее в этом утре закончилось.

В классной они с младшим братом подрались. Он сказал ей дурное, Александринька стукнула его в ответ. Иван отчаянно заревел. Да так, что матушка пришла со своей половины и, не разбираясь, недобрым голосом назвала ее дурной девочкой и велела оставить без сладкого. Матушка, которая только что вся в солнечных зайчиках была их королевой, и вдруг!..

А тут еще miss Betty стала жаловаться, что Alexix не хочет правильно читать по-английски. То есть все слова в книжке с картинками называет, а стоит ей показать те же слова в другой книжке, как не хочет их узнавать. Мама решила проверить, велела принесть выписанную из Лондона книгу и просила называть слово. Строчки отчего-то стали прыгать в затейливом танце, буквы смешались. А братец Иван, как нарочно, забежал и вперед ее давай выкрикивать «a bear, a horse, a piglet, a cow says Mou-Mou…»

И матушка принялась его хвалить. И за аглицкий, и за буквочки. А чего там хвалить, одни каракули. У нее, у Сашеньки, давным-давным-давно такие кривенькие получались. И уже долго-долго, целых много месяцев, еще с до-Рождества буквочки стали выходить ровненькие, одно загляденье, а ее мама отчего-то не хвалит! Напротив, вся такая уже не солнечная, говорит, что она, Александрушка, из нее, из матушки, жизнь высасывает. Что более нет сил у матушки на все семейство. Что папа только прожекты политического переустройства для министерства пишет, ему и дела нет, что займы не оплачены, что из имения мало денег прислали, что к лету, ежели они в имение не едут, а вынуждены оставаться в Петербурге, дачу надо задолго брать, потому что летом не до того будет. И только она, матушка, должна быть за все в ответе — и с прислугой браниться, что в доме нечисто, и что обед дурен, и что белошвейной мастерской давно не заплачено, сестра какая нарядная даже с утра приезжает, а у нее две дюжины платьев в сезон, разве может приличная дама так жить! И она, мама, не может всегда за всеми доглядывать, она жить хочет! Будто нынче матушка не живет. Смешная какая.

А Ванечка, как на грех, принялся далее читать из маменькиной книги, а его никто и не просил. Александринька кинулась книжку отымать, чтобы самой еще лучше прочесть. А Ванюшка не дает, убегает, да еще и рожи корчит, да нарочно по-аглицки кричит: «Bad girl! Alexix is a bad girl!» Александринька книжку как дернет, а Ванюшка не пускает, корешок и оторвался. Александринька этот корешок в Ванюшку бросила и его оцарапала. Случайно. Кто ж знал, что кровь из царапины сочиться станет.

Матушка кровь как увидала, выхватила тот самый оторванный корешок и Александриньку по рукам! Больно! И стыдно! И матушка сама потом плакать давай! Только Александринька этого уже не видела, бросилась из классной комнаты вон!

От такой обиды решила из дому бежать. Только как на улицу пробраться? У парадного входа Василий сиднем сидит, с Глашей заигрывает. Остается только черным ходом. Через кухню на черную лестницу забежала, дверь прикрыла, чтобы не хватились. А на той лестнице темно и холодно. И страшно. На восемнадцатой ступени что-то под ногу как попадется! Да как взвизгнет! Александринька как закричит! Даже понять не успела, что это жирный котище, присоседившийся к их кухне. От страху до двери на улицу не добежала, в приоткрытую дверцу на нижнем этаже шмыг! И за собой дверь закрыла — что, ежели там не кот, а домовой?

Стоит Александринька, моргает. Не знает, на кого нынче больше злиться, на маменьку, на кота или на темень. Дверца снова приоткрылась — точно домовой! И слова какие-то странные бормочет:

— Смыть-то я стекло смыл. Отчего не смыть, ежели они сами завсегда ругаются, когда опосля сеансу что не смытое останется. «Фотографисческое изображение аккуратности требует!» Так я аккурат и смыл, а они снова ругаться, отчего, мол, бестолочь, оригиналь испортил, новою изображению теперича не отпечатать…

— Свят-свят-свят! Нешто со стекла изображению сымают? Заговор какой? Уж не чернокнижный ли твой хозяин, а ты не сподручный ли ему? — кто-то с домовым говорит Аринкиным голосом.

Вот где кухарка их пропадает! На свидания к домовому на первый этаж бегает!

— Вы, Арина, необразованныя девица. Исключительно научное изобретение — фотографисческое потретирование. Через специальный аппарат ваш вид на стекло переводится, а опосля со стекла на бумагу. И все в натуральном виде. Никакой художник не надобен. И хозяин мой фотографисческий мастер, а я егойный ассистент, — свистит «домовой».

Александринька догадалась, что попала в загадочную «Светопись». Пошла вперед. Коридор быстро кончился передней. А там человек Сергея Львовича, их таинственного соседа, и еще какие-то люди. Еле-еле успела за толстую доху спрятаться. Доха длинная, даже ножек Александрушкиных из-под нее не видать, насилу прореху в меху отыскала, чтобы не задохнуться и наружу выглядывать. Отогрелась минуту-другую, да как чихнет! Благо звонок в эту минуту задергался, человек пошел открывать парадную дверь и чиха не услышал.

Появившийся новый гость похож на рояль в чехле. Когда осенью вернулись из Мамонтовки и мама попросила расчехлить рояль, Василий с Семеном освобождали его лакированные бока от серого одеяния столь же рассудительно, как здешний человек снимает меховую одежду с нового гостя. Сначала из-под большой шапки возникает голова с проплешиной, после из шубы выгружается сам гость, невысокий, плотноватый, похожий на Оле-Лукойе, только без зонтика и без цветных снов. У этого господина сны-то, пожалуй, все серые, как его сюртук.

Господин грузно садится на стул. Опустившийся на колени человек соседа помогает гостю разуться. Из калош, точь-в-точь как ножки рояля, возникают лакированные, но отчего-то тусклые штиблеты. Сходство становится совершенным, и Александринька мысленно прозывает гостя «роялем в чехле».

— Иван Александрович! — радуется выходящий навстречу гостю хозяин этого загадочного места, их таинственный сосед.

Повернувшись к своему человеку, он чуть напыщенно говорит:

— Сегодня у нас в гостях вся слава российской словесности! Ты, Пафнутий, гордиться будешь, что дверь их сиятельствам открывал да шубы с калошами принимал!

— Как славно, Сергей Львович, что ныне над городом не висит abat-jour из мрачных туч, как в ноябре, когда мне пришлось не одну неделю ждать погоды, дабы портретироваться, — пыхтит гость.

— Но нынче все располагает к тому, чтобы фотографии были удачны. Солнце в небе и солнца русской литературы в моей мастерской! — радостно добавляет сосед. — Но когда этого сияния так счастливо много, каждому солнцу невольно приходится ждать своей очереди. Я вскорости закончу с Иваном Сергеевичем в pavilion. А вы пока извольте не скучать в гостиной. Все прочие, кроме Островского, уже там.

Что они тянут, то про солнца, будто солнц бывает несколько, то про abat-jour. Бежать через входную дверь никак не получится, человек ее запер. И назад ходу нет — то ли домовой там, то ли Аринка, одно другого хуже. Но летом Александринька видела, что у этого pavilion был еще и выход во двор. Огромные такие окны, и дверь вся из стекла. Теперь остается только пробираться в этот загадошный pavilion и уж оттуда на улицу. Не то, не ровен час, стемнеет, и никакой Степушка ее, замерзающую в сугробе, не углядит.

Пафнутий приоткрывает дверь в комнаты, сосед галантно протягивает руку, жестом приглашая своего гостя. И Александринька, спрятавшись за сюртуком «чехла», успевает пронырнуть в гостиную и юркнуть за висящую у двери пышную золоченую портьеру с буфами. Сосед скрывается за следующей дверью в другом конце комнаты, которая, должно быть, и ведет в тот самый загадочный pavilion. А «чехольный человек», чуть пыхтя, здоровается с сидящими подле большого стола господами и садится рядом, охотно соглашаясь на предложение Пафнутия дать ему чаю. — И водки! — звонко кричит усатый господин с громоздкой витиеватой золотой цепочкой часов.

— Погоди, брат Александр Васильевич, требовать Гончарову водки. Гляди, как будущие ценсоры с утра не пьют.

Пушка-то еще не палила, — еще звонче отзывается сидящий спиной к Александриньке господин с пышной шевелюрой, которая особенно выделяется на фоне проплешины «чехольного», приглаженных волос усатого и коротко стриженных волос офицера en tenu[4] с погонами и двумя рядами золотых пуговиц.

Александрииька чуть шире раздвигает щелку в портьере. Пышноволосый узколиц, бледен. Тонкие губы его, ежели нарочито не смеются, немедля складываются в сухую змейку. В отличие от прочих, одетых в платье одного тону, в костюме пышноволосого выделяется клетчатый жилет, похожий на тот, что ma tante привезла прошлым летом в подарок папа из Лондону. Часы, не круглые, а нелепо прямоугольные у «клетчатого» не прячутся в нужном кармашке, а наподобие дамского украшения висят прямо поверх жилета. Но заглядывать в них он не спешит.

Усатый, напротив, достает из жилетного кармашка свои часы на витой золотой цепочке невероятной толщины. Щелкает крышкой. Манерно глядит на циферблат. Однажды во время прогулки в карете они видели похожего господина. Мама назвала его «франт», а ma tante на англий-ций манер —Dandy.

— Четверть часа до полудня, а там и ценсорам дозволено. Или в армии другие порядки, Лев Николаевич? — усатый Dandy обращается к офицеру, но последний ответить не успевает. Из дальней двери, ведущей в pavilion, появляется седоватый господин с грустными глазами и пышными, переходящими в усы бакенбардами. Бакенбарды и усы у него серовато-седоваты с, в тон брюкам и жилету.

— Finita! — произносят «бакенбарды» и картинно указывают двумя сложенными руками на дверь, из которой только что вышел: — Теперь вы извольте пожаловать, Лев Николаевич!

И пока, наблюдая смену действующих лиц, все дружно поворачиваются к указанной двери, Александринька успевает нырнуть под длинный стол. Под пышной скатертью темно и пыльно. Давным-давно, в позапозапозапрошлом лете, она любила забираться под мамину юбку, и, прижавшись к матушкиной ноге, прятаться от гонявшихся за ней брата Ивана и кузена Андрея. Андрей и сестра его Сонечка приезжали из Сибири к ним в имение погостить. О той ветви их рода до недавнего времени в семье говорить не любили. Ксандринька лишь изредка слышала непонятные слова «декабрьское событие», «Южное общество», «пожизненное поселение».

Теперь вместо маминой ноги резные ножки дубового стола, а вместо кринолинов и нижних юбок эта тяжелая скатерть, под которой Александриньке видны две пары штанин. По левую руку от нее лакированные штиблеты разговаривают голосом «клетчатого», по правую тоже лаковые, но не лоснящиеся, а тускло мерцающие ботинки отвечают, голосом «рояля в чехле». Скатерть в дальнем конце стола чуть колышется, и появляется еще одна лакированная пара — это пришедшие «бакенбарды» решили присесть выпить чаю. Приглушенный скрип сапог и хлопок двери подсказывают, что офицер ушел в pavilion, а усатый Dandy с большими часами на толстой цепочке никак не может усидеть на месте и все расхаживает взад-вперед по комнате.

— Башибузук закутил и дает вечера у цыган на последние свои деньги, — говорит Dandy вслед удаляющимся офицерским шагам. — И… что я вижу! С ним Тургенев, в виде скелета на египетском пире. Вы, Иван Сергеевич, изволили с Львом Николаевичем помириться?

— Он обедал у меня. Мы снова сходимся. Но в минувшую среду мы едва не рассорились окончательно, — отвечают с дальнего конца стола «бакенбарды». — Этот троглодит, полный страстного недоверия к авторитетам и желания поколебать устоявшиеся мнения, за обедом у Некрасова по поводу Жорж Занд высказал столько пошлостей и грубостей, что передать нельзя.

— Притом дорогой на обед я счел необходимым предупредить Толстого, что следует воздерживаться от нападок на Жорж Занд, — подхватывает «клетчатый», под столом перекидывая ногу на ногу столь порывисто, что едва не попадает Александриньке в глаз.

А я, признаться, тоже не люблю всех этих Жорж мадам Сталь и прочих так называемых «умных женщин», bas bleu[5] или писательниц, — почти про себя бубнит «чехол».

И при чем здесь цвет чулок? Никогда не видела синих чулок. Bas bleu, вот смеху-то… Дверь из швейцарской отворяется, и в прорези меж скатертью и полом Александринька видит еще одну пару штиблет.

— А вот и московский комедиограф! — нарочито величественно провозглашает Dendy.

— Душечка, Островский, ты на меня сердит, уж я вижу, что сердит. Просто вижу! — кидается на пришедшего «клетчатый».

— Я, Дмитрий Василич, не сердит, — отвечает чуть акающий голос, похожий на голос папенькиного московского кузена Михаила Аполлоновича. Не он ли, часом, приехал? Любопытство сильнее осторожности, и Александринька аккуратно выглядывает меж широких буфов скатерти.

Вновь пришедший дороден, круглолиц. Полное лицо его без бороды, лысинка на макушке. В одежде походит на прочих господ — те же начищенные ботинки, добротного сукна брюки, тонкого шелку шейный галстух. Разве что сюртук странного покроя с нелепо разъезжающимися по сторонам фалдами глухо застегнут на два ряда пуговиц. Может, сюртук и нормальный, да только сидит на новом госте их соседа слишком странно. Словно приказчика из кондитерской тремя домами далее на Невском, куда они с Ванюшкой вечно тащат мама, требуя конфект, обрядили в папенькин сюртук.

Новый гость и выглядит как приказчик или купчик в господском сюртуке, — и хочет сойти за своего, ан нет! В чем-то да проштрафится. То поворотится неуклюже, то скажет не так.

— Но вам-то, Дмитрий Василич, с вашей тонкостию и вашим умом, поверить в глупую сплетню, что пьесы мои писаны не мною, а каким-то купчиковьш сыном, пропойцей-актером. Да еще и распространять по столице подхваченные в Москве глупости, что я пью без просыху и что мною деревенская баба командует! — «купчик», чуть сопя, отвечает «клетчатому».

— Впредь буду вести себя как надобно! А то, душечки, нам, литераторам, грешно не жить в дружбе, а? — нарочито величаво говорит «клетчатый».

Неужто они все литераторы?! И «чехол», и усатый Dendy, и «клетчатый»? И этот «купчик», у которого «клетчатый» так весело прощения просит? Смешно как! Ежели они и верно литераторы, отчего себя так потешно ведут, как ряженые на масленицу?

— Простите или нет? — настаивает «клетчатый». — Если нет, так уж, душечки, уеду в Италию, приму католическую веру, буду валяться под чинарою да питаться одними апельсинчиками.

И то верно, в Италию лучше, чем замерзнуть в сугробе. Пробраться на парусник, запрятаться и плыть в Италию. А там кушать апельсины да виноград, что на картине, которая висит в бабушкином доме на Морской. Бабушка любит сказывать, как в последний до замужества год ездила в Италию. И как рисовал там ее русский художник, ставший потом бесконечно знаменитым. Как того художника фамилия? Брюллов? На той картине бабушка еще девушкой, в блондовом платье с бертой. На ней парюра фамильная — колье, кольцо и серьги. А виноград такой сочный и арбузная мякоть алая, сахарная — так и съела бы! Да, в Италию и верно лучше. Матушка все одно горевать будет, а ей, Александриньке, приятнее, нежели в сугробе.

«Купчик» тем временем смеется и дружески обнимает «клетчатого». Помирились, пока Александринька в мечтаниях в Италию направлялась.

— Как успехи в хлопотах, Александр Николаевич? — обращается к московскому «купчику» «клетчатый».

— В Морском министерстве затишье. Никак не решится с экспедицией. Великий князь литераторов по морям-окиянам российским отправить хочет. Не иначе как ваше, Иван Александрович, плавание на фрегате «Паллада» его сподвигло. Тургенев с Писемским за то хлопочут…

— Но застопорилось, — с дальнего края стола отзываются «бакенбарды».

— Вот сижу, жду, — продолжает «купчик». — Надо хлопотать еще о «Банкроте», может, гнев ценсуры смилостивился, и сейчас самое время дозволить.

— Это уж точно к Ивану Александровичу. Он у нас вступает в ценсорский чин, — говорят «бакенбарды», и в комнате становится тихо, словно никто и не знает, что ответить. Только часы в полной тишине ухают бом-бом, да далеко на улице пушка палит бух-бух.

— Полноте, Иван Александрович! — после всех этих уханий прерывает общее молчание «купчик». — Натерпелись мы все от ценсуры! Что могло руководить вами, когда вы решились взять это место? Уж явно не выгода?

— Место старшего ценсора с тремя тысячами рублей жалованья и с десятью тысячами хлопот — хороша выгода! Да и не решено еще окончательно. Днями… — кряхтя, выговаривает «рояль в чехле». И совсем тихо, слов не разобрать, добавляет: — Признаться, я не ожидал столь настороженной реакции на мое назначение даже со стороны ближайших друзей и коллег по литературному делу.

— Друзья считают, что ваше дело, Иван Александрович, не ценсурировать, а писать. — Dendy все ходит из угла в угол.

— Видно, и впрямь людям при рождении назначены роли, — уныло соглашается «чехол». — Мне вот хлеба не надо, лишь бы писать. Когда сижу в своей комнате за пером, так только тогда мне и хорошо. Это, впрочем, не относится ни к деловым бумагам, ни к стихам, первых не люблю, вторых не умею. Однако вот становлюсь ценсором, вынужденным производить чиновничьи бумаги. Во мне были идеи, что на этом месте я могу принести много пользы русской словесности, пробуя поворачивать русскую ценсуру в либеральное русло.

«Чехол» скрипит своими аккуратненькими ботинками. Его штиблеты стоят меж собой так ровненько, будто ноги в них и не человеку дадены, а неведомо какому истукану. Даром что живой.

— А что с вашим «Банкротом», Александр Николаевич?

— Я намереваюсь хлопотать в ценсурном управлении, но гляди как и хлопотать не придется. Будто бы чтение «Банкрота» возможно у самого великого князя Константина Николаевича.

— Ежели великий князь примет участие, считайте, дело слажено. — Ботинки «чехла» скрипят еще раз. — Осенью я имел счастие получить из Николаева записку, в которой его высочество в приятных выражениях благодарил меня за «прекрасные статьи о Японии», как он изволил выразиться, и просил украшать «Морской сборник» новыми трудами.

— «Морской сборник»? — Лаковые ботинки «клетчатого» снова подпрыгивают под столом. Александринька на всякий случай отодвигается в сторону мирно стоящих ботиков «бакенбард», да ноги «клетчатого» уже исчезают из-под стола, и на пару с ногами Балету начинают шагать по комнате.

— Почему же, Иван Александрович, «Морской сборник», а не «Современник»?!

«Чехол», он же Иван Александрович, не отвечает.

— Вас вчера не было на генеральном обеде у Некрасова. Там предложен проект соглашения, по которому мы, авторы, обязуемся в течение нескольких лет размещать все свои новые произведения только в «Современнике»! Граф Толстой, Иван Сергеевич и ваш покорный слуга уже изъявили желание. Только наш первый российский критик пока раздумывает. Не так ли, Александр Васильевич?

— Скажу честно, господа, — отвечает голос Dendy, оказавшегося кретином. Или как там его назвал «клетчатый», Александринька не понимает, — критик, кретик, кретин? Матушка говорила, что кретины — это юродивые горных стран Европы, они малоумны, но называть так человека разумного оскорбительно. А серьезные господа вдруг так обижают один другого. Но Dendy, похоже, совсем не обиделся. — Я не вполне одобряю весь этот замысел. Но, господа! Охота вам рассуждать о таких скучных предметах, гораздо лучше поговорить о доньях.

К тому времени Александринька мимо ног «бакенбард» аккуратненько пробирается к другому краю стола и, выглянув из-под скатерти, замечает приоткрытую дверь вpavilion. В последовавшем шуме ее нырок за следующую портьеру никто и не замечает — господа разом начинают говорить о «доньях».

В pavilion все иначе, нежели в привычной гостиной. Свободное пространство с большими во всю стену окнами безо всяких занавесей. Сосед их Сергей Львович скрыт за пологом громоздкого, стоящего на трех ногах ящика. Напротив него в кресле тот самый офицер, что давеча вышел из гостиной.

— Я, кажется, сильно на примете у синих. За свои статьи. Но сладеньким уже быть не могу, — порывисто говорит офицер.

Александринька живо представляет себе картину — идет по Невскому офицер, а за ним большие синие кляксы. Смешно так, что она хихикает. Сосед Сергей Львович выглядывает из-за своего ящика.

Заметил! Сейчас кликнет своего Пафнутия и велит вести домой, и никакого тебе побега!

Сосед несколько мгновений смотрит прямо на портьеру, за которой скрывается Александринька. Улыбается чуть лукаво. И отводит глаза.

— Да, жандармам ваши писания, Лев Николаевич, едва ли по душе. Но, благо, в России не одни они читатели. Если можно, чуть левее голову и правое плечо вперед. Да-да. А смотреть прямо в аппарат. Так-так.

Но не успевает Александринька перевести дух и поискать путей для побега, как дверь отворяется. Пафнутий подходит к хозяину, что-то шепчет. Сергей Львович извиняется перед офицером, выходит, а после возвращается вместе с… маменькой. Ой, что сейчас будет! Встревоженная, с заплаканными глазами, на фоне этих большущих окон маменька кажется ломкой, как Александринькина немецкая кукла. Давеча чуть повернула ей шейку в сторону, та и обломилась.

— Лев Николаевич, позвольте представить вам мою соседку. Семейство Елены Николаевны обитает этажом выше и нынче не может отыскать свою старшую девочку. Беглянка запропастилась куда-то. — Сосед снова смотрит в сторону портьеры. Если знает, что она здесь, то отчего маменьке не отдает? А ежели не знает, почему смотрит?

— Только волнение о пропавшем ребенке может извинить мое внезапное вторжение в столь неподходящий час, — маменька запинается так же, как она, Александринька, запинается, не выучив урока. — Но когда Сергей Львович сказал мне, кто нынче у него в мастерской, я не могла не спросить позволения засвидетельствовать вам мое почтение, граф! Давно мечтала вам сказать, как моим детям ваш Николенька по душе пришелся!

Что маменька такое говорит? Кто это им по душе пришелся? Сын, что ли, Николенька у этого графа? Не припомнит Александринька, чтобы их знакомили с графским сыном.

— Читала им вечерами перед сном вашу «Историю моего детства». Спать не желали, все требовали, чтобы читала дальше.

— В «Современнике» конфуз с заглавием вышел. Истинное название просто «Детство», — отвечает маменьке поручик.

Стало быть, этот малоприятный господин с аршинной спиной и влажными губами и есть тот самый г-н Л.Н., который написал про детство Николеньки! Неужто Николенька из книги, милый, добрый Николенька, у которого столько одинакового с ней, Александрушкой, мог вырасти в такого пренеприятнейшего господина?! Сидит себе, про послабления для крестьян рассуждает, про войну, про Севастополь, про какую-то Валерию, которая готовится быть представленной ко двору в августе, в день коронации нового императора. Ежели из Николеньки такой граф Лев Николаевич вырос, так и из Степушки может вырасти нечто такое же занудное! Как же тогда за него замуж идти?! Как может быть, чтобы писатель был столь хорош в своем романе и столь неприятен живьем!

По счастью, сосед уже закончил портретировать этого графа-поручика, проводил и его, и маменьку. Теперь «рояль в чехле», чуть пыхтя, устраивается в кресле.

— Сдается мне, Иван Александрович, вы несколько округлились противу нашей прошлой встречи осенью, кода вы приезжали за портретом Елизаветы Васильевны. Растолстели.,.

— О-толстел, хотите сказать…

Сосед улыбается, хоть этот Ивансаныч ничего смешного и не сказал. Растолстел-отолстел. Конечно, округл хоть куда!

— Какие новости от мадемуазель Толстой? Довольна ли она портретом?

Сосед что-то поправляет в своем загадошном ящике, то прячась за его полог, то снова выныривая. Так мама с Лизой играет в прятки: прикроется салфеткой — где матушка, нет матушки? Вот она, матушка!

— Не имею счастия знать ее отношения. — «Чехол» грустно-потешно разводит руками. — Но для меня истинное утешение смотреть на этот достойный облик. Теперь я храню его в глубине бюро и буду поклоняться ему. Артистически.

«Чехлу» разговор этот определенно в тягость. Кряхтит, морщится, перекатывается в кресле.

— Не устроюсь как надобно. Уж не судите строго, Сергей Львович. Во время плавания от недостатка движения на корабле у меня усилился gemorroi да выросло такое брюхо, что я одним этим мог бы сделаться достопримечательностию какого-нибудь губернского города. Сколько времени уже прошло после возвращения, а все никак не могу в нормальное свое состояние вернуться. Чувствую, что против натуры не пойдешь. Я, несмотря на то что мне только сорок лет, прожил жизнь. Вот и солнышко спряталось от таких суждений. Не хочет более моему портрету способствовать.

Сосед подходит к большой стеклянной двери в другом конце pavillion, той самой, до которой для побега надобно добраться Александриньке, открывает ее и выглядывает наружу. Морозный воздух заполняет и без того выстуженный pavillion.

— Облачко небольшое, скоро развиднеется, продолжим, — притворяя дверь, успокаивает сосед. И взяв с низкого столика резную шкатулку, подносит ее «чехлу». — Сигару?

— Бог мой! Совсем запамятовал прислать вам обещанные сигары. Что ты станешь делать! Но завтра же непременно пошлю.

— Не берите в голову, милейший Иван Александрович, — подносит огня сосед.

— Нет-нет, обязательно завтра же! Вообразите, в Маниле за тысячу сигар лучшего сорта платят четырнадцать долларов, что есть рублей девятнадцать серебром. А за чирут — обрезанные с двух сторон местной свертки — всего восемь долларов за тысячу. В Петербурге первых нет совсем, худшие идут по пять-шесть рублей за сотню.

— Каков процент!

— Хотел было в Маниле запастись сигарами так, чтоб стало всем и надолго, да не было никакой возможности. Купил три тысячи в двенадцати ящиках, и они так загромоздили мою каюту, что два ящика стояли на постели в ногах.

«Чехол» уже откусил щипчиками кончик сигары, закурил и продолжил.

— Я, Сергей Львович, заживо умирал дома от праздности и запустения и ясно сознавал необходимость перемены в жизни. Мне всё казалось, что я оттого и скучаю, что о природе знаю по книгам. Дай-ка, мол, сам посмотрю. И поехал не в Германию, не в Италию, а взял крайности. Справлялся с сомнениями как мог и мало-помалу ободрился. Вспомнил, что путь этот уже не Магелланов путь, что и не с такими загадками и страхами справлялись люди. А вот и солнце! Что за странность фотографический аппарат! Говорим мы здесь с вами, а суть моя будто бы двоится, и часть ее вы затягиваете в этот ящик, чтобы прикрепить после к бумаге.

— Вскорости, Иван Александрович, фотографические аппараты станут проще, удобнее. И легче. Настолько легче и удобнее, что в путешествие, подобное вашему, каждый сможет взять аппарат. И запечатлеть запавшие ему в душу виды.

— И вообразить не мог, что развитие фотографического занятия станет таким стремительным. Уезжая, я про дагеротипию слыхивал разве что внебрачный внук граф Бобринский из Парижа привез диковинку, первый дагеротип ный аппарат…

— Я ведь и сам знавал Даггера, встречался с ним в Париже. Не поверите, Иван Александрович. Все вокруг пылает. Революция. Mon cousin Александр Иванович, у которого я и останавливался в Париже, все твердит мне про революцию, а я ему про дагеротипию.

— В плавании столько раз жалел, что нет во мне таланта живописца, запечатлеть виденное. Только словом. А теперь вот жалею, что не было вашего дивного ящика и мастера, подобного вам. Представали перед глазами картины и лица, достойные ваших портретов, Сергей Львович.

«Чехол» меняется на глазах. Словно чехол сняли и остался только лаковый рояль, на котором этот господин умеет играть мелодии своих историй.

— Однажды, после сиесты фланируя по улицам в Маниле, я увидел на балконе здания в мавританском стиле женщину удивительной красоты. После, отправившись спасаться от жары лимонадом и мороженым в кафе на набережной, узнал, что женщина эта испанка, жена одного из местных чиновников. Женщина вколола в волоса удивительно яркий местный цветок с широкими лепестками и дрожащим пестиком. А на роскошной груди сияла огромная черная жемчужина, не менее роскошная, чем ее обладательница. Такая огромная, такого глубокого черного цвета, что я не сразу поверил, что это жемчуг. Женщина что-то проговорила по-испански, и из комнаты на балкон вышел мужчина, сзади обнял ее. И в этом объятии было столько страсти, что после, ночью, закрывая глаза, я все еще видел перед собой эту картину: мужчина выходит на балкон, обнимает сзади свою супругу или возлюбленную, и пространство вокруг них раскаляется.

Сигара «чехла» давно погасла, но он не замечал этого, словно смотрел не перед собой, а куда-то далеко, в ту загадочную Манилу (надо будет спросить у miss Betty, где это —Manila?).

— А тремя днями после, перед самым нашим отплытием, снова проезжая мимо того здания, увидел я траурную ленту на двери, а на балконе вместо отмеченной мною женщины — старуху в черном одеянии. У той старухи пустота в глазах была, как чернь виденной прежде жемчужины. Она мне мать мою напомнила, в день, когда провожала меня и брата в Москву, в коммерческое училище. Та же пустота в глазах.

Надо же! Неприятный офицер был когда-то милым ее сердцу Николснькой, и этот толстоватый зачехленный господин тоже был маленьким мальчиком. Отчего это из всех детей вырастают такие взрослые, в жилетках, начищенных, скрипящих штиблетах и с толстыми цепочками часов?

— А что же та молодая женщина с жемчужиной? — спрашивает сосед.

— Возница на плохом английском рассказал, что днем ранее во время прогулки лошади понесли, и женщина, столько поразившая мое воображение, погибла. «Ее жемчужину еле нашли в пыли», — сказал возница. Я тотчас подумал писать о том случае, но возница долго сказывал легенду, что жемчужина эта была подарена Магеллану его возлюбленной, после чего Магеллана убили туземцы, а жемчужина продолжала приносить несчастия каждому, кто ее касался. Я не суеверен, но, заканчивая прошлой осенью для «Отечественных записок» главу про Манилу, отчего-то испугался писать и о той жемчужине, и о той женщине. Но все думал, как странен мир. Женщина явилась мне всего лишь на миг. И исчезла в вечности. Люди вокруг более озабочены не ее жизнью, а ее драгоценностью. А куда девалась страсть? Куда девается страсть, почтенный Сергей Львович?

— Тогда, в октябре, когда вы привозили ко мне на съемку мадемуазель Толстую с кузиной, мне показалось… В воздухе этой комнаты тогда было разлито нечто, близкое к тому, что люди называют страстью… Простите, если я затронул слишком личное. Но почему вы не сватались?

«Чехол», будто очнувшись ото сна, вспоминает про погасшую сигару и тянется к столику взять огня. Отвечать соседу он отчего-то не торопится. Потом все же говорит:

— Я встретил ангела, он остановил меня, приветливо взглянул на меня, взмахнул крыльями… И пропел «кукареку».

Скажет тоже, чтобы ангел и вдруг пел как петушок! Неужто и взаправду такой старик может быть влюблен? А что как придет ей, Александриньке, срок замуж идти, и мама с папа приведут ей такого вот господина! Нет-нет-нет!

От расстройства Александринька не замечает, как, пригревшись в портьере, засыпает.

Просыпается она от странного звука. Словно в концерте все разом аплодировать стали. Теперь в pavilion вместе сидят и стоят все виденные прежде господа.

Сложив руки на груди и чуть отвернувшись, стоит офицер. Облокотившись на резной столик, в противуположную сторону глядит «клетчатый». Слева на краешке стула сидит похожий на бочонок «чехол», он подпирает голову кулаком, а локтем опирается на спинку кресла, в котором сидят «бакенбарды». В другом резном кресле усатый Dendy, за ним на стуле с правого краю «купчик». В щель своей занавеси Александринька видит, что сосед Сергей Львович выходит из-за укрытия за таинственным ящиком и, адресуясь к господам, хлопает в ладоши. И господа следуют его примеру, шумно встают с кресел, поздравляют друг друга с великим днем и благодарят соседа. Пафнутий разносит на подносе бокалы с шампанским.

— Пройдет не так много лет, батюшка Сергей Львович, и снятый нынче вами портрет будет висеть в музеях, знаменуя собой новую эру в русской литературе! — величаво произносит «клетчатый».

— В каких именно музеях, Дмитрий Васильевич? — спрашивает офицер.

— В вашем, Лев Николаевич, в первую очередь. В имении вашем музей сделают и будут посетителей водить, показывать, как жил гений российской словесности, граф Лев Николаевич Толстой.

— Полноте вам ерничать! — обрывает «клетчатого» офицер. — Но день и вправду великий. Вы, Сергей Львович, не думаете ли этот портрет в Лондон вашему кузену послать?

— Непременно. Герцен будет рад. Он трепетно внимает всему русскому.

— Без «Полярной звезды» вашего кузена не было бы и нашего «Современника». Да и нынешняя российская литература, и вся передовая мысль были бы совсем иными, приземленными.

— В последнем письме Александр писал, что намерен делать газету под заглавием «Колокол», — говорит сосед и с этими словами выходит из дверей вслед за своими гостями.

Голоса в швейцарской стихают. Можно пробираться к спасительному выходу. Только отчего-то уже не хочется в сугроб.

Вернувшийся в pavilion сосед отдает подмастерью какие-то стеклы и прямым шагом направляется к портьере, за которой сидит Александринька.

— Нуте-с, маленькая леди, извольте выходить!

***

Разъезжались порознь. Первыми к себе на Фонтанку уехали «бакенбарды», и их обладатель Иван Сергеевич Тургенев. «Купчик» Александр Николаевич Островский торопился в Александринку, где обещали репетировать его комедию. «Офицер» Толстой сказал, что желает идти смотреть балаганы и изучать характер русской толпы.

«Клетчатый» Дмитрий Васильевич Григорович с другом Dandy— первым российским критиком Александром Васильевичем Дружининым и «роялем в чехле» — Иваном Александровичем Гончаровым вышли из «Светописи» последними.

Февральский морозец напомнил о себе.

— Вчерашний обед в ресторации прошел очень весело, пили много — мадеру, шамбертен и сен-пере. — Дружинин продолжил начатый за одеванием рассказ. — Потом с криками вторгнулся милейший Григорович, в знаменитом своем носопряте, столь же знаменитой шляпе и еще более исторической шубе!

Дружинин весело кивнул на шубу своего спутника.

— После кофе, ликеру и коньяку, часов в девять, часть компании надела каски и двинулась за мной. Куда? О том говорить нечего! В такую погоду хочется только неги и тепла.

Гончаров предпочел сделать вид, что не понял намека.

— Но вечное тепло, друг мой, может быть утомительно. Райское блаженство, познанное в тропических странах, грело мою душу недолго. Скоро захотелось метелей. Но запасенное тепло спасло после, когда пришлось назад возвращаться по Сибири в разгар сибирской зимы — четыре тысячи верст до Иркутска и еще шесть тысяч после.

— Как по такому-то холоду не заледенить себе все достоинство? — Дружинин хохотнул.

— Наледей взаправду видел много, но больше у себя под носом, отчего у меня и образовались две шишки, одна в носу, другая во рту. Но были быстро излечены в Иркутске местным лекарем. А морозы сносил весьма равнодушно, в одной дохе, ни разу не почувствовав нужды ни в медвежьем одеяле, ни в меховых горностаевых панталонах, которыми советовал запастись в Якутске Преосвященный Иннокентий.

— Горностаевые панталоны?! — оживился Дружинин. — Право же, жаль, что не взяли, почтенный Иван Александрович. Раздаривали бы после по приезде в Петербург дамам на шапки и на муфты.

— Трудно вообразить, какие такие мысли навевали бы подобные панталоны, став шапками, — весело поддержал Григорович.

Гончаров кисло улыбнулся. Но Дружинин уже вошел во вкус.

— А не совершить ли сегодня маленькое, легкое безобразие?

Гончаров напрягся.

— Безобразие его, дорогой Иван Александрович, состоит в том, что на зов Александра Васильевича собираются два-три товарища по прежней службе в финляндском полку, к ним присоединяются два-три литератора, и вся компания отправляется на Васильевский остров, — не преминул пояснить Григорович. — Там специально для увеселений Дружинин нанимает комнаты в доме чиновника Михайлова. Александр Васильевич дал ему название «сатира».

— Хорош «сатир»! Видели б вы его! Старец лет семидесяти. Да и обстановка соответствует. Из окон квартиры видны ворота Смоленского кладбища, — охотно продолжал Дружинин. — Ах, Дмитрий Васильевич, забыл рассказать! На днях познакомился я с необыкновенной женщиной, которая щекочет языком так, как ни одна еще женщина изо всех, которых я встречал, никогда не щекотала, и при этом, захлебываясь, глотает сперму с такой радостью, как охотники до устриц глотают устрицы…

Григорович, покосившись на Гончарова, попробовал было остановить пассаж друга, но тот уже вошел в азарт.

— Причем она издает такой длинный и неистовый крик, какой я никогда еще не слыхивал. Нога у нее обута отлично, и подвязка выше колен.

Гончарова передернуло, и он поспешил перевести разговор.

— На днях у меня обедает почти вся новейшая литература. Дмитрия Васильевича я уже пригласил. Покорнейше прошу и вас, любезнейший Александр Васильевич, занять за столом место, которое вы занимаете в группе Левицкого.

— Но, надеюсь, с правом мигать и шевелиться.

— И говорить, даже непотребные вещи. — Гончаров чуть натужно улыбнулся, попытался смягчить столь резкий переход от одной темы к другой, выдававший его старомодность и некоторую брезгливость в вопросах мужских развлечений. — О праве есть и пить я уже не упоминаю.

— О, правом на непотребные разговоры я немедленно воспользуюсь, — радостно подтвердил Александр Васильевич. И стал прощаться: — Раз легкие безобразия успехом нынче не пользуются, то я тотчас в Купеческое собрание! Не желаете ли составить компанию? Стол там хорош! Хотя есть и в их обедах эти похабные общие места, которые мне ненавистны. Например, филе из говядины и лакс-форель. Но я удивляюсь и завидую людям, способным после замороженного пунша вести атаку на жаркое! А уж в Купеческом таковых сыщется предостаточно!

С чем и откланялся.

— Этак испортить себе жизнь, испортить се добровольно, имея все нужное для любви, добра, веселости и счастия! — чуть грустно проговорил Григорович, глядя вслед удаляющемуся возку друга. — Ах, Дружинин! Вечно он в любовном волнении, вечно jeun premier[6]. В нем чудится пантагрюэльский эротизм, даже разврат. Но не судите его строго, Иван Александрович! Поверьте его другу. Он скорее воздыхатель.

— Иван Сергеевич, знаете ли, нынче говорил, что хочет списать с Александра Васильевича образ для нового романа про разность поколений. Эдакого легковесного отца. Даже имя уже придумал герою — Павел Петрович Кирсанов.

***

Обратно, к дому, Гончаров шел пешком. Мимо Гостиного двора, не удостоив взглядом даже книжные лавки Свешникова и Исакова.

Квартира за нумером девятнадцать была дрянная, с отвратительной лестницей. После плавания поселившись в доме Кожевниковой на Невском, просто чтобы где-то поселиться, он думал, что вскорости поменяет жилье. Но теперь понял, что не может. Что ему жаль своей дрянной квартиры, как жаль и лени своей.

В этой квартире была Она! Тогда, в сентябре, вместе с Майковыми. Зашла. Села на стул подле окна. Взяла в руки одну из тех шкатулок, что покупал он в Шанхае, даже не предполагая, кто сию безделицу будет держать в руках. Черепаховый гребень с витиеватым узором китайских иероглифов игриво вколола в волоса, и с трудом дала уговорить себя принять подарок. Гребень плохо держался, выпадал. «C’est inutile»[7] — «Et moi j’aime l’inutile»[8].

Несколько минут поговорили о пустом. И только.

С тех пор и эта шкатулка, и эта квартира стали для него чем-то особенным. Хранящим присущую только ей необъяснимую манкость, что она оставила повсюду, где успела побывать в несколько коротких месяцев пребывания в Петербурге. И в заведении Левицкого. Левицкий нынче все хотел добиться общего выражения лиц литераторов, групповой портрет которых он намеревался послать в Париж, в тамошнюю «Иллюстрацию». Но каково могло быть общее выражение, если он, Гончаров, все время фотографического сеансу думал только о Ней — как в тот раз, осенью, вошла в этот pavilion, как сняла салоп, как села…

Нынче февраль. Из чего следует, что он знал ее меньше времени, чем прошло после того, как потерял. Три неполных месяца встреч — с августа по октябрь, и уже четыре месяца бесконечного ожидания письма. Он стал смешон. Жить только надеждой на чудо, которому невозможно случиться.

Она уехала. Продолжилась старая жизнь, ставшая после ее отъезда до невозможности обычной. Словно взяли и весь воздух разом выпустили. И он теперь ждет каждой ее записки в надежде сделать новый вдох.

Зачем это она уехала отсюда? Или бы вовсе не приезжала, а если приехала, то не уезжала бы никогда. Что теперь осталось ему? Любовь, которой нет? Ценсорская должность, которая у ближайших литературных коллег вызывает чувство неловкости за то, что он решается взваливать на себя ограничитсльство чужих талантов и страстей. Но это ли не ограничение страстей собственных?

Нет дела. Нет жизни. Нет любви. Никто даже не думает, что-де он способен быть в любви. Одна добрая особа, порицая ее, Елизавету Васильевну, Лизу, за поездку в деревню с другом ее детства, заметила: «Зачем это она едет с мужчиной?» И на его оправдание, что в Петербурге Елизавета Васильевна ездила иногда и с ним, Гончаровым, развела руками: «По городу, две версты, и не с двадцатилетним мальчишкой, а с вами». Не комплимент — оскорбление. Будто в его лета он уже не мужчина!

Писать. Только писать! Заканчивать Обломова. И тогда они поймут! Она ведь обещалась приехать, когда роман будет кончен, выслушать его.

Она не успела еще миновать Тверь, а он уже посылал ей вслед тот, созревший в голове, нет, в душе, план главы романа — «не того, который должен быть готов через полтора года во имя ее, а того, который начался в душе героя и Бог весть когда кончится».

«Ужели Вы без любопытства посмотрите на эту борьбу, из которой ему выйти поможет только или забвение им героини, или ее горячее участие», — писал он вслед посланному ей плану главы. Писал отдельно от плана. Писал день и ночь. Писал, рвал, прятал, посылал одно из десяти писем.

Во что превратилась вся жизнь с 18 октября? В ожидание писем от нее и в отправление писем к ней. Он не мог бы выжить эти четыре месяца, запрети ему кто-то жестокий писать. И вот теперь этим жестоким должен стать он сам. Одиннадцать писем вдогонку ускользнувшей любви. Она ответила двумя. Без малого пятимесячное изредка и неохотно прерываемое молчание — не лучший ли ответ? Faut il encore mettre les points sur les i?[9]

«Loin des yeux. Loin du coeur»[10].

Что остается ему? Жить. Ходить. Есть. Спать. Существовать. А может, и жениться?! Находятся иные, даже друзья, которые искренне-наивно предлагают ему сие занятье.

Верный его друг Евгения Петровна Майкова в воскресенье подсела и очень серьезно начала говорить, что зачем-де он таскается по белу свету как отчужденный от людей, будто Каин какой. Что наступают лета покоя, когда человеку так нужна дружба, что вот приехала какая-то милая, добрая девушка девятнадцати лет, с тремястами душ и хорошеньким носом, что им хочется, чтоб он женился…

Он посмотрел тогда на Евгению Петровну как на несмышленого ребенка.

«Зачем это вы мне говорите?»

«Для вашего счастья: мы видим, как вам скучно на свете, а это племянница Языковой… женитесь, пожалуйста…»

«Я бы с большим удовольствием сделал это для вас. Но вы знаете, что я никогда не думал о женитьбе, а теперь… когда передо мной недавно был идеал женщины, когда этот идол владеет мной так сильно, я в слепоте… и никогда не женюсь…»

«Ну так женитесь на идоле!»

«Вы же лучше других имеете понятие que je ne suis pas mariable»[11].

«Вот уж верно, ни Богу свеча, ни черту кочерга!»

Tout vas pour le mieux.[12] Будет искать спокойствия — отныне это его идеал. Нет… Je ne sais qu’aimer.[13] Напишет. Он еще раз напишет ей. Расскажет о нынешнем портрете у Левицкого, она ж сама спрашивала про его портрет. И будет ждать. Единственное, что остается, — ждать. И писать. Сочинить хотя бы своему герою счастливую любовь. Но… Невозможно. Не он сочиняет роман, а роман сочиняет его.

Эх, это вечное российское «не было бы счастья…» Не явись ему Лиза, он бы не знал, что должно статься с Обломовым. Теперь знает. Он встретит женщину. Свою женщину. И сам ее отдаст.

* * *

Засыпая, Александринька закрывает глаза. И видит отчего-то сплошь ботинки — лакированные штиблеты под дубовым столом. Да еще таинственный ящик их соседа. Сергей Львович, отыскав ее за портьерой, усадил в то же кресло, где прежде сидели писатели, приказал молчать, не шевелиться и не моргать. И снял портрет и с нее.

— Чуть выше голову, маленькая леди. Всегда — выше голову! А маменька на то и маменька, что надобно ее любить и прощать. Она сама еще не наигравшаяся вдоволь девочка, ваша маменька.

Перед сном они снова задрались с Ванюшкой, но маменька не заругала. Смотрела куда-то мимо них, в пустоту.

— Маменька, неужто и Степушка вырастет и станет таким, как этот… как граф Лев Николаевич? — Александринька решилась выговорить то, что мучило ее весь день.

Матушка улыбнулась так грустно.

— Не станет. Таких, как этот граф, полдюжины человек на всю Россию. И почти всех их ты сегодня видела.

5

Наследство Синей Бороды

(Женька, сегодня)

Отчаяние похоже на маленькую птицу. Не уследишь, и она уже разрослась до размеров собственной тени и с каждым взмахом крыла становится все больше. Пожалуй, единственное, чему я научилась после отъезда Никиты, так это загонять эту птичку внутрь, не позволяя ей махнуть крыльями. Оставалось только терпеть, когда она, стреноженная, клюет все твое существо изнутри.

Тогда все рухнуло как-то сразу. Страна, рубль, работа, муж. Я случайно узнала, что в раннюю пору нашего романа, когда под поцелуи и осторожные движения рук мы приближались к заветному порогу, попутно терпеливо (или нетерпеливо) дожидаясь, когда же мне все-таки стукнет восемнадцать и можно будет идти в загс, будущий муж, проводив меня до дома, шел к своим дипломницам. Одна даже родила ему дочь.

Джою было почти семь, когда я узнала о Наташке — она училась в той же школе, куда собирались отдать Димку. Я не стала устраивать скандал — хоть на это ума хватило, но что-то внутри меня обломилось и стало сохнуть. Этим «что-то» была вера в абсолютность — абсолютность любви, абсолютность счастья или отчаяния. Даже на полноту отчаяния сил не было.

Год жили будто по привычке. Потом Никите предложили работу в Америке. Он звал ехать сразу всем вместе, я отнекивалась — зачем срывать с места ребенка и тащить через океан, не зная, как повернется. Сама я в начале 89-го только-только получила работу в агентстве, меня стали публиковать в «Комсомолке» и в «Огоньке». Да и стрингерство на западников, у которых в пору развала Советского Союза был необычайный интерес ко всему, что у нас тут творилось, стало приносить первые, пусть не огромные, но собственные деньги.

Может, надо было бросать все найденное и ненайденное и ехать за ним? Не знаю. До сих пор не знаю…

Развелись уже постфактум, в 91-м. Время от времени он возникал здесь, привозил подарки Джою, каждый год забирал сына к себе на каникулы. Но во время его присутствия в Москве все мое существо напрягалось и настраивалось на круговую оборону — только бы его не увидеть, только бы не увидеть…

— Никогда не спрашивайте, кто виноват в разводе, — сказал как-то Григорий Александрович, сидя у этого старого окна на кухне, потом ставшей моей. — Если женщина хочет уйти и если она умная женщина, она всегда сложит ситуацию так, чтобы мужчина мог себе позволить думать, будто это он ее бросил. Если же женщина чувствует, что бросают ее, она убегает первой, создавая иллюзию собственной легкой грешности, приведшей к крушению. Гордость не позволит иначе…

Получалось, что это я резала по живому, боясь, что когда-нибудь отрежет он.

Однажды, снимая для рекламного плаката агентства психологической помощи милую докторшу, услышала от нее — страх, боль, отчаяние нельзя загонять внутрь. Это верный путь к болезням и затяжным депрессиям. Выпустить надо, выбросить. Но я-то знала, что попробуй я выбросить, и волна отчаяния накроет и меня, и Димку, и весь этот холодный мир… Птица вернется, клонируется, снова и снова возникнет из стреноженного звереныша страха, который был когда-то связан и загнан вглубь меня. А так… Ну, выклюет внутренности, так зачем они мне…

Но поняла, что Димку надо учить другому.

— Нарисуй! Нарисуй, мой мальчик, свой страх! Какого он цвета — серый? Зеленый? Фиолетовый?

— Малиновый с белым и еще зеленый.

— Рисуй, мой мальчик, рисуй все, что тебя мучает. Пускай никто, кроме тебя, не поймет, что ты рисуешь, пусть никто не узнает, что так выглядит твой страх. Ты рисуй его, выпускай из себя — пусть летит нарастающей птицей над городом, над миром.

— Он не улетает…

Можно сжечь. Нарисовать, скомкать, провести ритуальную пытку на маленьком костерке твоей решимости — все, нет страха! А пеплом отчаяния вымазать лицо — мы клоуны! Мы клоуны! Мы веселы! Мы свободны! Свободны. Свободны…

Но эта внутренняя свобода была только для Джоя. Симуляция моей собственной свободы, иллюзия, ложь во спасение сына. Научился ли он быть свободным, кто знает…

Сейчас я чувствовала, что птица с огненным крылом горящей машины и траурно-белым оперением простыни, в которую был завернут случайно погибший мальчик, птица, залетевшая в меня вчера, была хоть меньше той, старой, давно во мне живущей, но злее.

«Старая машина… молодой сын…» Машины нет, к черту машину! Но сын есть. И должен быть. Во что бы то ни стало должен быть сын. Иначе не будет меня.

Поверив когда-то, что собственный страх можно пересилить, только ринувшись в самую гущу того, что пугает, и улетая от собственного страха на войны и катастрофы, я всегда знала, что есть один самый страшный страх, в бездну которого мне не ринуться никогда, — сын. Дикий животный, действительно животный — до спазмов в животе, страх потерять Димку, поселившийся во мне сразу после того, как он сам маленькой точкой возник во мне.

Те, кому от меня что-то нужно, знают, в какую точку бить. Два покушения на сына. Две случайности, спасшие его. Или две жестокости на грани — посмотри, что будет, если ты не напряжешь мозги и не сделаешь, что от тебя требуется.

Но что требуется? Что? И кем?

Нашли они то, что искали? Хорошо, если да. Унесли бы все, вымели бы подчистую. В квартире с голыми стенами существовать можно. В квартире, наполненной страхом, нельзя. Страх почти материален. Заполняет пространство, как вода в тонущем судне. Прослойка воздуха становится все меньше, если не спастись — погибнешь, захлебнешься…

На часах было начало пятого утра. Спать не получалось. Наркоз стал отходить, и зашитая голова болела, что даже радовало. Словно физическая боль хоть как-то могла оттянуть на себя другую боль и другую тревогу, которая разлилась во мне за вчерашний день.

— В компах тоже кто-то порылся, — Димка уже сидел на обычном месте. Хотя заваленный посудой, книгами и бельем стол меньше всего походил на обычное место работы моего компьютерного гения.

— Ладно, не спится мне — старой пугливой тетке, но молодой организм мог бы и отдыхать. — Я кивнула головой на Толича (если с больной головой это можно было называть кивком). Наш милый масдай с пришепетыванием храпел на раскладной кровати, водруженной прямо поверх разбросанного хлама. Уставшие Толич с Димкой ночью даже не удосужились поставить ножки кровати на ровное место, и голова у Толича была ниже уровня ног. Но это его не слишком беспокоило. Живот, достойный изображать купол воздушного шара, мерно вздымался под одеялом.

— Скорее всего они согнали все, что было у нас на жестких дисках. Хотя залезать к нам ради этого не было смысла — через и-нет куда как легче. Может, попутно. До кучи…

— Тебе кофр не попадался? Мало что я осталась без машины, так еще и без кофра. Обвешаюсь всеми аппаратами и на твоем байке с ветерком поеду в правительственную резиденцию…

— Не попадался. Давай делить хату на зоны и все перерывать в поисках кофра.

— Может, лучше сразу раскладывать по местам.

— А ты уверена, что знаешь, где у чего в этой квартире место? — спросил сын и прижал к себе, будто это я была его ребенком, нуждавшимся в утешении, а не наоборот. А может, так оно и было. Иногда мне казалось, что в какой-то другой жизни Джой был моим отцом — сильным и надежным. Потом он родился, я стала его мамой и вынуждена была стать старшей. Но когда мы остались вдвоем, мне показалось, что мы снова поменялись ролями, теперь уже навсегда.

— Да-а! Невероятно, что это все жило в одной с нами квартире.

— Что это? — удивилась я, вытаскивая из груды вышитый шелком старинный герб. — Странные символы для герба. Корица, мускатный орех, гвоздика…

— Мать, ты еще помнишь названия специй и их внешний вид?! Ты когда ими последний раз пользовалась? Замок еще в этом гербе, шлем золотой, кроме твоей кулинарии. И что-то латиницей. Ща проверим в универсальном переводчике.

Джой быстро набрал на клавиатуре какой-то адрес после www, списал с вышивки цитату.

— «Себастиану Элькано. Ты первым обогнул меня». Комп говорит, что это на латинском. Я хоть лениво учил географию в школе, но, кажется, Элькано — это тот фраер, который вернулся с каравеллой «Виктория» из кругосветки, где грохнули Магеллана. И откуда это у прежнего хозяина?

— Он же мидовский чин был, подарили в какой-нибудь Испании. Джой, может, нам лучше пожить где-то в другом месте…

— Если за нас взялись всерьез, то достанут везде. Наши с тобой лежбища вычислить — раз плюнуть. Две бабки, твоя Ленка да пара-тройка моих… как бы это приличнее выразиться при собственной матери.

— Можешь не выражаться. Девочек хоть не подставляй. Они-то при чем? А про Ленку ты вовремя вспомнил. Если успею ее перехватить перед работой, может, удастся взять напрокат ее «Волгу». Если этот танк не в очередном ремонте.

— Тебя из-за руля видно не будет. Танк привык к соответствующим габаритам, — справедливо заметил сын. — Ладно. Ищем кофр. Блин, неужто это считалось сексуальным нижним бельем? — Димка держал в руках дамские трусы, которые ныне вполне сошли бы если не за платье, то за бриджи. — Бедолаги были мужчины. Как в таких трусах до сути добирались и желание не теряли?

— Ну и что же им от тебя надо? — вопрошала поднятая на ноги в полседьмого утра Ленка.

Ленка была моим наследием от школы. В те годы мы являли собой колоритнейшую пару. Меня с вечными сорока пятью килограммами никто не хотел принимать за ровесницу подруги, которая была только тремя месяцами старше, но едва ли не сотней килограммов мощнее. После выпускного вечера на смотровой площадке около университета ко мне пытался приклеиться парень из другой школы, но его друг быстро одернул незадачливого ухажера: «Ты что, не видишь, девушка с мамой!»

За четверть века, прошедшие после выпускного, я героическими усилиями дошла до сорока девяти килограммов. Да так на них навечно и застыла. А Ленка всегда оставалась в своей форме — худела она на двадцать килограммов или поправлялась на тридцать, при ее комплекции это значения не имело. В бюсте а-ля мадам Грицацуева она легко прятала от мамы сигареты и спички, а на экзамены проносила целый набор конспектов, умудрившись однажды прихватить с собой даже «Краткий словарь политэкономии социализма».

— Давай мыслить логически — куда ты вляпалась? — требовала подруга. — Вспоминай, может, сняла кого не надо или что не надо…

— Я так много снимала кого не надо, что, если за каждый снимок взрывать по три машины и убивать по три человека, жителей во всем ЦАО не останется. И потом, снимки представляют опасность лишь до момента опубликования…

— А что ты еще не опубликовала?

—Жующего жвачку американского президента — раз. Но не думаю, что ЦРУ за это станет меня преследовать. Генералов в Чечне — два, да я их на всю жизнь во всех видах наснимала.

— И все же… Там же, в Чечне, кроме боевиков, сплошной криминал, говорят…

Добрая толстуха никогда не выезжала дальше собственного дачного поселка, но каждый год обещала себе и сыну, что вот-вот они вместе поедут странствовать по Европе. «Вот-вот» год от года откладывалось, и про свои неизбежные полеты по стране и по миру я старалась рассказывать как можно меньше. Не потому, что скрывала. Просто все, со мной происходящее, я относила к разряду «работа». Не будет же Ленка в наши редкие встречи морочить мне голову своими годовыми балансами и бухгалтерскими отчетами ликероводочного завода, на котором недавно пристроилась главным бухгалтером, почему же я должна рассказывать что-то о лагерях боевиков в филиппинской «Чечне» на острове Минданао или о съемках празднования пятидесятилетия пребывания у власти Елизаветы Второй. Это работа, и все.

— Генералы в Чечне, говорят, все в нефтяном бизнесе замешаны. Может, кто в кадр тебе случайно попал.

— Я в Чечне давно не снимала, а прилетела из Ингушетии. Снимала в лагере беженцев, там до генералов далеко.

— А с наводнения ты с эмчеэсовцами летела? — не унималась начитавшаяся «МК» подруга. — Их самолеты, говорят, используют для перевозки контрабанды! Может, сняла что-то не то.

— Я рейсовым летала. И с эмчеэсовцами у меня прекрасные отношения. Не знаю, что там говорят.

— В любом случае надо взять листик и выписать все версии.

— Так! Мы еще и детективов начитались! Лавры Насти Каменской покоя не дают, логастик ты наш!

Ленка, надо отдать ей должное, была человеком вполне рассудительным и умеющим мыслить логически. Не знаю, что приобрел в лице подруги ликероводочный завод, но какая-нибудь крупная финансовая корпорация потеряла в этой объемной даме блистательного аналитика. Не случись глобальная перестройка родной экономики в неподходящую для Ленки пору, она явно была бы топ-менеджером одной из бюджетообразующих монополий.

Но, забеременев в 1991-м, собиравшаяся насладиться материнством Ленка оказалась перед необходимостью в одиночку бороться разом со всем. С обесценивающимися на глазах сбережениями, с отсутствием грудного молока и нежеланием сына есть обычную, с трудом добытую смесь «Малыш», с периодическими дебошами случайного папашки, претендующего на отцовство только в период особо сильных загулов.

Свои неизрасходованные аналитические способности Ленка теперь тратила на решение Стасиковых задач по математике, на безошибочное с двадцатой страницы отгадывание интриги любого детектива и на телефонное разруливание любовных дел подруг. О своих любовных делах после разрыва с Никитой я не рассказывала. Во-первых, вообще разлюбила откровенничать. Во-вторых, рассказывать было почти не о чем. Несколько случайных и одна чуть менее случайная связь оказались скорее горьким лекарством от неизбежного гормонального бунта, чем каким-то маломальским подобием чувства. И с тех пор как Ленке перестали требоваться консультации по вопросу, что же делать, если Стасик третий день не какал, общение с подругой сводилось к ритуальному пересказу новостей о школьных друзьях. Милка бросила Сашку, вышла за какого-то араба и уехала в Штаты. Витьку поставили на счетчик, все думали, уже убили, но кто-то видел его в Брянске, бомжует. А Лешка Оленев, сама знаешь, в рейтинг «Форбса» попал — кто бы подумал, что из Оленя олигарх вырастет…

— Надо найти Оленя, пуcть приставит к тебе охрану!

— С какой это стати?

— Он же был в тебя влюблен. А первую любовь не забывают. Не встретила бы тогда своего аспиранта, жила бы сейчас в виллах в Жуковке да на Лазурном берегу…

— Не жила бы. Я Бобби Халла от Бобби Орра не отличала, а этого Лешка простить бы не смог.

— Это у него по юности мозги набекрень были. Что ж он, по-твоему, в постели с женой о хоккее разговаривает?

— Не знаю, о чем он там со своими женами разговаривает, в журналах пишут, что у него уже третья. А если знать заранее, кто как через двадцать лет исправится, жить бы неинтересно было.

— Любознательная ты наша. То-то и с зашитой головой. Нет, Лешку все же привлечь надо.

— Я его лет двадцать, поди, не видела. Убей, не знаю, где его искать.

— И убьют, если не узнаешь. Ты министров, банкиров снимаешь? Снимаешь! Что, свои фотографические связи поднять не можешь?!

— Могу. Но не хочу. Кто я ему? Сидели три года за одной партой — здрасте-пожалста. Да он и не помнит, как меня зовут, а я явлюсь — не хотите ли меня непонятно от чего защищать! Я же не знаю, что от меня нужно этим странным преследователям, а они знают. Пусть сами ищут, если уже не нашли.

— Что значит — не нашли?!

Краткое описание нынешнего вида моей квартиры привело Ленку в состояние, близкое к шоковому.

— Я тебе говорила, что нельзя жить в отрицательной энергетике чужих вещей!

— Откуда ты знаешь, что энергетика отрицательная?

— Иначе не случилось бы всего, что случилось! За девять лет ни ремонта, ни генеральной уборки! — Ленке, с ее пунктиком чистоты, этого было не понять. — Это все твой туалет в зоне процветания!

— Ты еще поучи меня крышку на унитазе закрывать, чтоб деньги водились, фэншуистка ты наша!

Новомодное китайское учение было последним пунктиком подруги. Ленка двигала мебель, чтобы поток ци не угрожал ей во время сна, усиливала зону брака «музыкой ветра» и собиралась ломать входную дверь, перестраивая общий с соседями коридор, потому что Пятому дому, соответствующему ее зодиакальному знаку, была показана входная дверь, ориентированная на юго-запад, а у нее получался чистый восток.

Во время прошлогодней командировки в Китай пришлось просить переводчика записать иероглифами на листочке все, что затребовала подруга, а потом сломя голову носиться по прелестному старому шанхайскому рынку, тыча в загадочные иероглифы пальцем. Китайцы, глядя на меня как на сумасшедшую, лезли куда-то далеко на антресоли и из дальних чуланов притаскивали странные предметы. «Это все западные увлечения. У нас в Китае этим никто не пользуется!» — сказал переводчик с путаным именем, просивший называть его Сашей.

Но Ленка, встретившая меня в четыре утра в Шереметьево-2, была счастлива, что теперь наконец-то сможет с помощью настоящего зеркала «Ба гуа» правильно нейтрализовать тайную стрелу уличного фонаря, «перечеркивающего» окно ее кухни. Я не стала расстраивать подругу и рассказывать, как, не достав таинственного «Ба гуа», в самолете собственноручно ковыряла маникюрными ножничками на деревянной раме обычного зеркала, зачищала пилочкой для ногтей и подпаливала зажигалкой знаки, срисованные с вверенного мне рисунка требуемого предмета. От магического зеркала Ленка была в особом экстазе.

Ленку огорчало, что все пособия по фэн-шуистике, в массовом количестве подоспевшие на наши прилавки, были переводными с английского, а не с китайского, и часто противоречили друг другу. Пунктуальная душа подруги жаждала первоисточника. Она доводила меня требованием достать ей настоящего китайца, способного растолковать все тонкости: «Тебя же звали на прием по случаю пятидесятилетия КПК в их посольство, что тебе стоило сходить и найти мне специалиста!»

— Зря смеешься. Я как сама крышку унитаза закрывать стала и Стасика приучила, так наш завод новый хозяин купил, нормальный, и мне сразу зарплату прибавили! Меня как менеджера нового типа даже пригласили в Белый дом на встречу с малым и средним бизнесом по случаю Дня независимости. Слушай, а если прежний хозяин в квартире какой-то клад держал? Ты ж говорила, он важной шишкой в МИДе был.

— Быть-то был, но выгнали его еще накануне перестройки. А на пенсию, даже персональную, он не сильно шиковал. Он все жене при разводе оставил, и деньги, и квартиру на Смоленке за МИДом, и дачу. А это была квартира его родителей. Даже не настоящих родителей, приемных… Когда мы туда перебрались, Джой после бабушкиных строгостей да съемного жилья в квартире в индейцев играл. Найдись там что стоящее, еще тогда бы выкопал.

— Может, наследники проснулись. Обозлились, что отец или дед не пойми кому завещал, теперь до кучи все прибрать хотят…

— Непохоже, — я мотнула головой, но первый же кивок отозвался болью в наложенном шве. Пришлось ограничить выражение эмоций движением рук. — Петр Григорьевич, сын прежнего хозяина, лет двадцать как в Америке. Сначала с папиной подачи в ООН работал, потом, после скандала, там и остался. Женился на внучке то ли Рузвельта, то ли еще кого-то… Нет, не Рузвельта точно. Но какого-то бывшего их президента. Дамочка из миллионерш попалась, и он весь в шоколаде. Непохоже, чтобы он взрывать и убивать за папино наследство начал. Он же мне после оглашения завещания сказал, что крайне удивлен, но ничего против воли покойного отца делать не будет, сам, мол, был не слишком хорошим сыном. И потом, я ж ему предлагала забрать любые вещи в квартире. Но он, кроме нескольких фотографий, ничего не взял. Даже картину оставил.

— Тетку с арбузом, что ли?

— Ее, родимую. Какой-то дока из Джоевых друзей недавно говорил, что это начало девятнадцатого века. У американской внучки такого добра, наверное, навалом.

— А вдруг в раме картины чего-нибудь запрятано, раз девятнадцатый век? — предположила уставшая от однообразия блочного бытия подруга.

— Э-э, это ты уже не Марининой, а Хмелевской начиталась. Или Донцовой… Должна огорчить вас, пани Иоанна. Когда эта ночная телезвезда, моя соседка справа, в своей квартире в прошлом году ремонт делала, рабочие в стену так долбили, что картина свалилась и рама треснула. Но ничего, кроме тараканьих яиц, внутри не обнаружилось. Увы!

— А если это Джоя преследуют? Может, вляпался — наркотики или долги…

— Вляпаться он мог только виртуально. Джоя чтобы от компьютера оторвать, подъемный кран вызывать нужно. И потом, звонили-то мне. И письмо это — «не будь дурой»… И ждали чего-то в Кремле не от Джоя, а от меня…

— Стоп! — завопила Ленка, едва не выронив из рук пятую по счету чашку кофе. — В Кремле! Они чего-то ждали от тебя в Кремле!

— И что? — не поняла я.

— У нас что, Кремль — проходной двор?! Там каждый может входящих через Спасскую башню обыскивать?!

Я не отвечала, обдумывая ее версию.

— Если они чего-то ждали от тебя в Кремле, значит, у них есть туда доступ, причем доступ неограниченный! — едва не налив себе на пальцы кипятка, сделала вывод Ленка.

Наверное, Ленка права. Это ниточка. Потяни ее, клубочек, может, и распутается. А может, напротив, запутается. Сосед у кого-то в караулке стоит. Сказали ему, что фотографша пакетик оставит, передать попросили, и все тут…

Итог кремлевским размышлениям неожиданно подвел проснувшийся Стасик.

— Ой, батюшки, уже полвосьмого, — всплеснула руками Ленка и засуетилась по крохотной кухоньке, каким-то чудом не задевая пышными боками углы. Омлет из трех яиц с сыром и ветчиной, хлопья с молоком, две горсти кураги и чернослива для улучшения пищеварения, свежевыжатый апельсиновый сок, две сосиски, тосты с джемом и шоколадом исчезали во рту ребенка в считанные минуты.

Для меня затолкать раньше двенадцати часов дня в себя даже тоненький ломтик сыра — уже подвиг. Поэтому я с изумлением наблюдала за завтраком маленького Гаргантюа. Тем временем Ленка отработанными движениями сложила в коробочку четыре пирожка с мясом и с печенкой, шесть бутербродов с ветчиной и сыром, два яблока, киви, апельсин, два глазированных сырка, горсть конфеток и несколько сушек — «для баловства».

— Их что, в школе не кормят?!

— Кормят. Но только на третьей перемене. И аэрофлотовскими завтраками — разве это пища для растущего организма! — объяснила Ленка и снова заворковала над чадом: — Сыночек, борщик в кастрюльке, котлетки с пюре на тарелочке.

Открыв холодильник, она показала на внушительных размеров миску с полудюжиной котлет, венчающих гору пюре.

— Погрей в микроволновочке, салатик в холодильнике. — Жест в сторону не меньшей по размерам миски. — Пирожок с грибами в хлебнице.

— А на полдник что? — молвило толстощекое чадо.

— Ой, на полдничек-то я ничего не успела! — запричитала Ленка и побежала за кошельком. — По дороге купи себе пироженко или в кондитерскую сходи. Я сегодня не поздно, испеку что захочешь!

— Значит, так, — заключила спешащая на работу Ленка, — сейчас завозим Стасиньку в школу, потом доезжаем до моего заводоуправления. Там рядом заправка, последи сама за счетчиком — мухлюют ребята, наливаться начинают иногда с трех литров. Но зато бензин неразбавленный. В пробке машинка может закипеть, долей водички.

— Не учи ученую. Сама не на «Мерсах» езжу!

— У каждой машины, как у каждой женщины, свои причуды, — заявила Ленка, докрашивая и без того румяные щеки. — Сомневаешься?

— Не в машинах, в женщинах. По-моему, мы все примитивны до ужаса. Ищем сильного мужика, за которым как за каменной стеной мечтаем спрятаться. А найдем, так не успокоимся, пока его не сломаем, не пересилим, не взвалим все на себя, чтобы тогда уж жаловаться, что мужики перевелись!

— Что-то в тебе самокритика с утра пораньше проснулась. Нужным темечком, видно, ударилась, — сказала Ленка, вылезая из машины. Если все хозяева так похожи на свои машины, как Ленка на свою фиолетовую «двадцать-четверку», то неужели я все эти годы была ржавым «Москвичом»?!

Привыкая к незнакомым педалям и более тугой коробке передач, я выруливала из города, радуясь, что в утренний час пик мне нужно ехать в обратную от общего потока сторону. Вскоре уже выехала за МКАД и покатила по шоссе. Сегодняшняя съемка для глянцевого журнала была назначена в правительственном дачном поселке — героиней должна была стать жена одного из министров.

В съемках, подобных этой, одна радость — гонорар. Все прочее известно заранее. Мадам в «Эскаде» на фоне лестницы, в «Версаче» на фоне зимнего сада, в легком неброском «Гуччи» — на бортике крытого бассейна. Я редко бралась за такие задания и каждый раз, после перерыва попадая в семейную обстановку власть имущих, удивлялась, как резко растет уровень их благосостояния.

Угнетала необходимость держать фейс, притворно улыбаться, выслушивая, как очередная госпожа министерша, поправляя двухсотдолларовую прическу, с гордостью будет убеждать записывающую интервью корреспондентку, что костюмы дороже тысячи долларов она не покупает! По принципиальным соображениям — мол, негоже, когда бедный наш народ…

По счастью, меня эта лапша на ушах не касалась. Сама писать я почти полностью перестала еще в 91-м, после того как увидела, что на митинге победителей вокруг Белого дома и на его балконе не было никого из тех, кто простоял здесь трое суток. Уставшие идеалисты пошли спать. Зато набежали те, кто крепко спал эти три ночи. Тогда я окончательно убедилась, что с фотоаппаратом надежнее. В кадре врать труднее.

Нынешняя дамочка была второй супругой вечного министра — не так давно его назначили на четвертое по счету министерство, что не меняло места его проживания. На этой же самой даче лет семь назад для рубрики «Вторая половина» я снимала его первую жену с дочкой-нимфеткой и лопоухим спаниелем. Спаниели были отличительным признаком тогдашнего кабинета министров. Потом первая вторая половина, застукав на этой самой даче мужа с секретаршей, прострелив ему руку из подарочного тульского ружья, разбив прикладом переднее стекло казенной «Ауди», отбыла в Нью-Йорк, оставив вторую вторую половину на том же самом месте наживать все по новой.

Из-за разразившегося скандала и поврежденной машины представительского класса незадачливого любовника турнули из прежнего кресла. Но, вовремя прослышав об отставке, он успел прибежать к вице-премьеру и разжалобить его рассказами о полной нищете — все нажитое непосильным трудом первая супруга оформляла на себя и оставила его ни с чем! Как же ему теперь молодую супругу прокормить! Министерская зарплата, конечно, не деньги, но, как в том анекдоте про милиционера: «Думал, пистолет дали — и вертись», — без должности никуда!

Не чуждый мужской солидарности вице-премьер, с ужасом представивший, что было бы, застань его самого жена в прошлую пятницу на его даче, готов был войти в положение отставленного министра. Но сетовал, что имя министерского преемника согласовано с президентом.

— Сам понимаешь! — развел руками вице-премьер и, чтобы сгладить неловкость, потряс утвержденным у президента списком кабинета. Отстраненный министр живо углядел в густо заполненных строчках пробел — авторы проекта новой структуры правительства предложили на выбор два названия одного министерства, но, естественно, одного кандидата на министерское кресло. Отставленный министр этого не знал, и тут же собственноручно вписал себя между строк. Пришлось делить бывшее единое министерство на два, отрезая несчастному герою-любовнику свой кусок промышленности.

Теперь он осваивал руководство отраслью, о которой прежде вспоминал, только когда поедал на ужин курочку. А молодая жена, вызвав пресс-секретаря мужа, потребовала организовать мощную пиар-кампанию собственной персоны. Были проплачены несколько интервью в глянцевых журналах, на каждое из которых ушла сумма, превышающая годовое жалованье министра. Мне из всей этой роскоши должна была достаться ничтожная доля. Правда, пресс-секретарь, лично перепроверявший, не забыла ли я о съемке, намекнул, что мадам готова заказать серию портретов и домашних снимков «за отдельную плату». Эх, плюнуть бы на их паркет из реликтовой сосны, да теперь машину покупать надо.

Проехав небольшой мост за церквушкой, я свернула на узкую малоприметную дорогу и покатила в сторону строго охраняемой зоны. Вскоре меня остановил охранник. Номер Ленкиной «Волги» в его списке на проезд не значился. Пропуск заказывали еще на мой «Москвич».

Пока один из охранников по рации проверял, к кому я приехала, другой брезгливо поглядывал на меня. По его лицу было ясно, что к таким машинам, как «Волга», здесь не привыкли. То ли дело катящий навстречу «Мерс».

— Тезка! Вот не ждал увидеть.

«Мерс» тормознул, и из его затемненного чрева возник дядя Женя. Охранник, несмотря на свой штатский прикид, вытянулся по стойке смирно.

Сам встретивший рубеж 90-х в роли охраняющего, после нескольких эпизодов дядя Женя оказался на такой вершине, с которой падать больно. Дядя Женя не упал — видно, слишком много знал. И про прошлых власть имущих, и про будущих. Реальное влияние его заметно урезали, но формальный статус даже повысили, укрепив портфелем, в придачу к которому оставили не соответствующие ступеньке блага, в частности одну из здешних дач.

С дядей Женей мы сталкивались не раз, и в пору его охранного бытия, и в годы всемогущества. В августе 91-го в приемной своего шефа он отпаивал меня водкой, чтоб не простудилась, — всю ночь накануне под дождем я снимала тех, кто верил, что пришел защищать свободу. Наткнулась недавно на эти снимки, и так стыдно стало. Когда надежды рушатся, всегда стыдно. Когда же светлые помыслы превращаются в свою противоположность, стыдно вдвойне.

В отличие от тех ребят и от меня самой дядя Женя (а именно после той водки он приказал звать себя дядей Женей, без всяких имен-отчеств) никаких иллюзий никогда не питал.

— Ты, Женька, свою работу делай, за которую тебе деньги платят. На эти деньги сына расти, если, конечно, хватать будет. А весь этот ваш треп про гражданскую позицию, про долг — зад подтереть.

В чисто мужской компании, думаю, тертый гэбэшник выражался яснее, но меня из-за моего вечного девчачьего вида поначалу стеснялся.

— Сегодня гражданская позиция с одной диспозиции, завтра с другой. Не набегаешься!

Через два года в Белом доме не было уже ни дяди Жени, ни большинства августовских победителей, а я снова была — в октябре 93-го хорошо платили за кадры проходящего при свечах депутатского съезда, объявленного дяди Жениным шефом вне закона. Увидев какой-то из моих кадров на ленте западного агентства, дядя Женя, узнав номер мобильного (выданной в офисе тяжеленной трехкилограммовой сумки), дозвонился мне.

— Уходи! — кричал он в телефонную трубку. — Слышишь меня, Женька, я тебе приказываю, уходи!

Дурочка наивная, я бы не послушалась дядю Женю, но на этих его словах зарядка телефона окончательно издохла. И мне не осталось ничего, кроме как уйти туда, где есть свет и можно включить зарядное устройство. А утром, проснувшись на диванчике в офисе на другой стороне Новоарбатского моста, увидеть из окна танки…

— Свои, — барственно сказал дядя Женя. И, забрав из рук остекленевшего охранника мои документы, сунул их мне в руку.

— Не разбогатела еще? — весело спросил он, кивнув в сторону Ленкиной «Волжанки».

— До богатства как до счастья! Это чудо не мое. Мое было старее.

— Неужто ты на своем допотопе до сих пор ездила? — не поверил дядя Женя.

«Допотопом» дядя Женя все тот же десяток лет назад называл мой «Москвич». Вот уж не думала, что он помнит мои транспортные тайны. Сам-то он года, почитай, с 89-го, ни на чем, кроме как на «Мерсах», не катался — верность фирме хранил.

— Ездила! Но вчера мой допотоп приказал долго жить, прихватив с собой на тот автомобильный свет два образца вашей любимой марки.

Дядя Женя посмотрел взглядом, требующим пояснений.

— Сгорел «Москвичок» ярким пламенем. А еще из-за меня убили мальчишку, одетого в куртку моего сына, взломали мою квартиру и пугали меня по мэйлу и по телефону. Кажется, ничего не забыла, не считая падавшего на меня трупа и моей разбитой головы, но это оказалось шуткой.

Голос предательски дрогнул. Не хватало еще разреветься!

— Хороша шутка! — дядя Женя стянул с моей головы занятую у сына бандану и посмотрел на шов.

— То есть голова — не шутка, труп — шутка. Но это долго объяснять. И главное, непонятно, кому и что от меня надо.

Дядя Женя чиркнул зажигалкой, поднеся огонек к моей сигарете.

— Но боюсь, что лейтенант, которому пришлось вчера из-за меня три дела заводить, считает меня главой мафии. Дядь Жень, вы не можете сказать своим в министерстве, пусть объяснят лейтенанту, что это все случайность.

— Лейтенант-то отстанет, не бери в голову. Но надо, чтобы ему не пришлось еще несколько дел из-за тебя заводить. На случайность-то не больно похоже.

Дядя Женя то ли слишком пристально вглядывался в меня, то ли от солнца щурился.

— Так уж ни о чем не догадываешься?!

— Чес-слово. Тупа не в меру!

— А в наши края чего?

— Госпожу мясомолочницу снимать.

— И эта б… туда же…

— Дядь Женя, кто учил, что нужно нудно делать свою работу, без гражданской патетики?

— Ладно, работу делай, а потом заезжай ко мне. Давай, птичка-ласточка, жду!

Дальше все шло, как я и предполагала. Только вместо «Эскады» мадам предпочитала «Армани» и затребовала серию снимков на кухне.

— Я так люблю готовить и угощать всех друзей и, конечно, своего котика, а он такой худенький! — Уловив мой взгляд, направленный на ее не в меру толстого перса, мадам пояснила: — Это я мужа котиком зову!

Оригинально, ничего не скажешь! Отщелкав положенное число кадров с мясомолочницей и оставив ее на пишущую корреспондентку, я проследовала к машине под присмотром личного охранника мадам, доставшегося ей в наследство от мадам прежней.

— Спасибо! Я здесь не первый раз. Найду дорогу.

— По инструкции я обязан сопроводить вас до ворот поселка, — промычал охранник. Пришлось смириться с его обществом на ближайшие пару минут.

— Садитесь в машину, не бежать же вам следом, — предложила я и, с третьего раза заведя «Волгу», выехала по дорожке от дома на центральную аллею. Навстречу ехал надраенный микроавтобусик…

Уже разминувшись с ним, я вдруг резко нажала на тормоз. Охранник чуть не влетел лбом в стекло. Повернувшись назад, я пыталась разглядеть надпись на микроавтобусе — показалось?

—Брачное агентство «Синяя Борода», — подтвердил охранник. — Супруга Евгения Владимировича машину за саженцами гоняла. Она тут японский сад разбила, так сакура третий год не приживается. А «Синяя Борода» — фирма сына Евгения Владимировича.

6

«Железная бабочка»

(Ими, 1984 год)

— Где?! Где?! Где, к чертовой матери, этот психоаналитик, которому я плачу столько, что город средней величины два года можно содержать?! Почему его никогда нет, когда он нужен?! Почему он не может сделать так, чтобы этот проклятый сон мне не снился?!

Пробуждение первой леди в это утро трудно было назвать безоблачным.

— Найдите этого Олафсона, быстро его сюда!

Черт бы побрал этот сон!

Почему, почему деньги, которые могут все, не могут избавить ее от этого дурацкого сна, что так изматывает? Не спасают ни тонны покупаемых после каждого видения обновок, ни чемоданы драгоценностей, каждая из которых была бы предметом гордости любой кинозвезды или особы королевской крови. Сон чуть отступает, отпускает, одурманивает своим отсутствием, но проходит несколько месяцев — и сон настигает снова.

Всегда один и тот же. Она, Ими, еще совсем молоденькая дурочка, с тонкой талией и крепкой высокой грудью, какой когда-то с тощим чемоданчиком в руках и пятью песо в кармане приехала в столицу, бежит навстречу Бени. Он — такой красивый, такой сильный, такой восхитительный и желанный Бени — раскрывает объятия. И вдруг она видит свое отражение в большой витрине. Босая, со стертыми в кровь ногами. Одетая точно нищенка, хуже, чем одевалась незадолго до смерти измученная родами мать. Во что-то старушечье, уродливо-бесформенное, застиранное до дыр. А Бени идет навстречу и… проходит мимо, туда, где стоит эта ненавистная выскочка Корасон, чья кургузая китайская фигура скрыта под волшебным свадебным платьем от Диора…

Каждый раз, просыпаясь в холодном поту после этого сна, она бежала к гардеробу, судорожно перебирая — есть ли вещь, достойная появления пред Ним?! Вещь, способная обворожить, очаровать, показать, чего он лишился. И каждый раз ей казалось, что все ее наряды, которые сначала заполняли несколько больших шкафов в их первом с Ферди доме и на которые ныне не хватало места в пятисотметровом будуаре в президентском дворце, все они недостаточно хороши, чтобы в таком виде предстать перед Ним.

И все начиналось вновь — изматывающие нон-стопы по магазинам и магазинчикам, бутикам и домам моды, аукционам и антикварным рынкам. У себя в стране, в Нью-Йорке, Токио, Париже она скупала все, в чем могла понравиться Бени.

Много лет нищей девчонкой, невестой конгрессмена, женой президента, а теперь почти царствующей супругой диктатора она открывала глаза с одной мыслью — ей надо быть в форме. Надо! Ведь Бени может увидеть ее. Случайно. В выпуске новостей. На снимке одного из этих бесчисленных папарацци в местной газете или американском глянцевом журнале. Или, как в мыльной опере, на перекрестке, где ее кортеж сбавит скорость, она, заметив машину Бени, выйдет к нему из лимузина. И покажется ему в тысячи, в миллиарды раз прекраснее и желаннее той, на кого он ее променял. Нет, не он променял, на кого его заставили променять родные, не принявшие саму возможность союза с безродной небогатой красоткой.

Дочь никчемного пьющего отца, успевшего вогнать в могилу двух жен и оставить без гроша одиннадцать детей, не пара богатому наследнику, которому уготована карьера блестящего политика. Уж это-то родители пытались ему внушить. Слепцы! Им не хватило прозорливости, желания рассмотреть в ней ту, что станет первой женщиной страны, «императрицей Тихого океана», как любит звать ее Ферди.

Родителям Бени в тот год и в голову не могло прийти, что более блестящей опоры для политика, чем влюбившая в себя их единственного сына провинциалочка, и быть не могло. Если Ферди рядом с ней стал тем, кем он стал, то молодой, блистательный, сводящий с ума, заставляющий вожделеть Бени с такой совершенной женой был бы любимцем, кумиром нации, прикрывшись чьим фото, терзали бы свою недотисканную вагину девицы и чьим именем называли бы сыновей дамы.

Они должны были стать парой из мечты.

Становиться пришлось поодиночке.

Бени теперь уже нет на этом свете. Их несостоявшаяся ночь в «Интрамуросе», несколько случайных встреч, последнее свидание в нью-йоркской гостинице «Уолдорф-Астория» и кадры залитой кровью дорожки аэропорта — все, что ей осталось. Да еще этот сон, от которого не откупиться даже ей, самой богатой женщине этого ничтожного мира.

Прежде спасал шопинг. Привычно бросаясь в погоню за бриллиантами и платьями, дюжинами закупая туфельки из тончайшей кожи в мире, простые и отделанные рубинами, сапфирами, бриллиантами, с каблуками из горного хрусталя («Никогда, ни за что он не увидит меня босой нищенкой!»), она ждала единственного мига. Главного, ради чего вся эта магазинная оргия и совершалась. Она должна была увидеть себя его глазами!

Когда-то, в той, прошлой, жизни, собираясь на второе свидание с Бени, примеряя у помутневшего зеркала в дешевом мотеле свое лучшее темно-синее платье с белым кружевным, почти гимназическим воротничком и глубоким, насколько только позволяли приличия, вырезом, она вдруг увидела все происходящее со стороны.

Вот она, манящая юная Ими, примеряет у зеркала платье. Под мягкими складками недорогой материи призывно прорисовываются почти совершенные, никем не тронутые груди (старикашка из жюри конкурса красоты в Толосе не в счет — ничего же серьезного не было, да и не смог бы он уже ничего серьезного), ее губы — вишневый сок…

Она одновременно стояла у зеркала и видела себя со стороны. Глазами Бени. Будто на мгновение, оставив перед зеркалом свое тело, ее душа влетела в его душу и воспользовалась его ощущениями. Она чувствовала, как разливается жар в его теле, как становятся влажными ладони и капельки пота выступают на спине (эти капельки пота, выступавшие на теле в миг возбуждения, отвратительные у других мужчин, у Бени казались божественными). И как нарастает желание. Желание слить две их сути в одну.

Еще несколько раз до того самого дня, который разделил ее жизнь на две неравные доли, она видела себя его глазами. Вот она бежит навстречу по набережной, вот поет за фортепиано в полумраке свечей кафе «Луна», вот она в отблеске единственного фонаря, заглядывавшего в окошко номера в «Интрамуросе» в ту ночь, так и не ставшую их ночью.

Они были рядом. Их переполняло желание. Хотя что тогда она, нецелованная дурочка, могла понять в желании. Мать внушала: «Это может быть только с мужем! Девушка должна оставаться девственницей до свадьбы! Совокупление тяжкий грех!» И в мыслях она воспринимала все внушения и искренне была убеждена, что никогда и ни с кем не ляжет в постель до свадьбы, ибо это грех. Но эти убеждения невольно подрывал сам вид матери, измученной родами, пьющим и избивавшим ее мужем, который уже свел в могилу свою первую жену, повесив на шею матери пятерых детей от первого брака в добавление к шести, рожденным ею, прокормить и нормально обеспечить которых он не мог, да и не сильно того хотел.

Мать была ревностной католичкой. Сохранила девственность для мужа — и что?! В какую грязь вогнал он ее непорочность и ее жизнь? Мать угасла прежде, чем Ими, старшая из ее дочерей, окончила колледж.

Тяжкая жизнь и смерть матери, казалось, не поселила в душе семнадцатилетней девочки сомнения по поводу того, насколько разумны привитые ей догмы. Она свято верила, что браки совершаются на небесах. Матери просто не повезло. А ее собственный брак будет совершенно другим. Брак — ее единственный выход.

Сидя за роялем в музыкальном магазинчике сеньора Доминго, куда захаживали весьма солидные и респектабельные мужчины, она знала, что должна выйти замуж за человека состоятельного и блестящего во всех отношениях. И, главное, безумно любимого. Вот почему она с веселым кокетством спускала на тормозах ухаживания Арсение Лаксона. Даже его положение мэра столицы не могло увести ее дальше нескольких невинных поцелуев в машине. Мэр был женат и абсолютно ей неинтересен. Становиться содержанкой она не собиралась. Она мечтала стать супругой блестящего человека. Супругой любящей и любимой. И таким человеком должен стать Бениньо.

Потом была ночь в «Интрамуросе», небольшом отеле, построенном испанцами еще в прошлом веке и единственном уцелевшем во время нещадных бомбардировок в 1945-м. Волшебной казалось сама обстановка с прохладными мраморными полами, вышитыми вручную скатертями и наволочками, приглушенными лампами, таинственно освещавшими их отражения в старинных зеркалах. И она была готова ко всему. Он, и только он может и должен стать ее мужем! Их свел Господь, в этом не могло быть сомнений. А если это так, то не все ли равно Господу, месяцем раньше или позже свершат они это таинство. Молодые тела рвались навстречу друг другу.

Губы болели от бесконечных поцелуев, в которые они пытались уместить всю накопившуюся в них страсть. В безумных приступах желания, смешанного с внушенными им обоим представлениями о порядочности, Бени через платье целовал ее грудь, втягивая соски сквозь мокнущую материю. На трех ее лучших платьях оставались следы, которые не удавалось ни отстирать, ни разгладить. Он с пугливой настойчивостью гладил ее колени, забираясь все выше. Но, случайно коснувшись скромного кружевного белья, отдергивал руки, чтобы, не разжимая сплетенных поцелуем губ, начать все сначала.

В ту ночь в «Интрамуросе» они почти дошли до конца. Они были вдвоем в прекрасном отеле, где, казалось, духи достойных кортесов благословляют их на любовь — страстную и честную. Наполовину раздетые, они исступленно ласкали друг друга, безумно желая и безумно боясь главного, когда она первая сняла трусики и направила его руку туда, в мокрую глубину, и сама, закрыв глаза, пока еще сквозь брюки, стала ласкать его вздыбленный бугорок.

Легкий ветерок заносил в окна обрывки музыки и аромат изысканных угощений. Внизу, в кафе «Луна», шел праздник и кто-то играл чуть печальную мелодию. Ими узнала русский романс «Однозвучно звенит колокольчик», который недавно разучивала в магазине Доминго. Все должно было случиться именно здесь, именно сейчас, в эту пряную красивую ночь.

Не случилось. «Не могу!» — оторвался от нее Бени, когда до последней черты оставалось меньше шага. И убежал в ванную, оставляя на простыне незнакомые ей тогда следы. Будь она в ту пору посмышленее в вопросах секса, она поняла бы, что от слишком большого желания у ее возлюбленного произошла преждевременная эякуляция. Но девушка из Толоса и слов-то таких не знала. И подумала, что ее честный возлюбленный не может тронуть ее до свадьбы и что им нужно еще немножко подождать.

Истина оказалась посредине. Бени действительно взорвался раньше времени, испугавшись тронуть ее до свадьбы. Свадьбы, которая была уже назначена у него с другой. Вызвавшие его на семейную гасиенду родители сообщили о его предстоящем бракосочетании с Корасон, наследницей богатого рода. О покорившей его сердце бесприданнице они и слышать не хотели. «У всех свои грешки молодости, — многозначительно глядя ему в глаза, произнес отец, когда мать вышла из зала, — на то они и грешки молодости, чтобы остаться перед порогом церкви». И уходя, добавил: «Тем более, у тебя еще восемнадцать дней!» Ночь в «Интрамуросе» случилась на тринадцатый день от конца.

Бени стал ее воспоминанием. И вечной надеждой — «он может увидеть!»

Однажды, примеряя нижнее белье в парижском бутике, она снова, как когда-то в бедной душной каморке мотеля, раздвоилась. И в зеркале роскошного магазинчика дамских тайн увидела себя со стороны.

Она знала, что Бени не могло быть здесь, в Европе. Знала. Но видела его глазами себя, такую манящую в этом фантастическом белье. В тот день впервые она потратила на белье пятнадцать тысяч долларов — мелочь по сравнению с ее нынешними тратами. Ноэль сказал, что в последний раз в Лондоне за один поход по магазинам она оставила девять миллионов фунтов стерлингов. Миллион туда, миллион сюда, стоит ли считать.

Все, что было с ней потом, вызвано было лишь дикой жаждой этого «взгляда». Как наркоман, она опустошала «Саксы» и «Хэррордсы», «Тиффани» и «Картье», за один визит оставляя в них суммы, на которые безбедно могли существовать небольшие, и даже большие, города. С неистовой одержимостью скупая все, что стоило и не стоило денег, она не тешила свое испорченное самолюбие и не сходила с ума. С обреченностью посаженного на иглу она искала Взгляда.

Однажды, когда Бени не стало, одеваясь для государственного приема, она вдруг замерла у зеркала, съежившись, как некогда от отцовского удара, от мысли — он меня никогда не увидит. ОН МЕНЯ НИКОГДА НЕ УВИДИТ. Чего ей стоило одеться, пойти на тот нудный прием (американцы всегда были важны для Ферди), улыбаться и жить дальше, знает только Бог.

Его больше не было на этой земле. Он не мог случайно увидеть ее на снимках в таблоидах, в хронике новостей или в проезжающем мимо кортеже.

После гибели Бени она стала менять мужчин, пропуская через свою устланную фламандскими кружевами ручной работы кровать всех, кого только можно было найти в этой стране или завлечь сюда, — от чемпиона в профессиональном боксе до главы европейского государства, договаривающегося с Ферди о каких-то ценах. Боксер оказался неплох, хоть и примитивен, а вот европейский политик насмешил — чем это они у себя в Европе гордятся? Хотя там холодно, может, для их замороженной крови хватает и такой «страсти»…

Она меняла мужчин, в самых бешеных сексуальных забавах не ощущая и доли того, что было в акте их с Бени несостоявшейся любви. Добившись, тут же теряла интерес. Отказов не прощала. За обиду, нанесенную ливерпульской четверкой, осмелившейся не явиться на прием, затеянный ею в их честь (прием, понятное дело, задумывался только как начало с многообещающим продолжением), отдувались потом не только их продюсер и посол, но и министр двора ее величества. Министр, срочно посланный официальным Лондоном исправлять положение, только еще больше все испортил. Британский лорд оказался полным идиотом, непригодным в ее деле, и все больше бросал недвусмысленные взгляды на Ноэля…

Резким движением отбросив покрывало, Ими снова нажала на кнопку звонка.

— Если я не могу видеть собственного аналитика, когда он мне нужен, то могу хотя бы видеть своего секретаря?!

Появившийся на пороге Ноэль привычным взглядом окинул полуголую патронессу. Пусть смотрит. В свои «чуть за сорок» (к которым в действительности следовало бы добавить добрый десяток лет) она выглядит так, как ни одной двадцатилетней идиотке не снилось. Да и попробует хоть кто-нибудь вспомнить, сколько ей лет! Тюрьмы в этой стране еще никто не отменял, и, случается, люди пропадают средь бела дня, как члены жюри того самого конкурса красоты в Толосе, что едва не отдали корону другой. И где теперь это жюри?

Но то, что было бы предметом безумных эротических видений для львиной доли нормальных мужиков, на мужчину, который больше других находился при ее благословенном теле, никакого эффекта не производило. Ноэлю по душе были иные грезы.

Сначала, сообразив, что старик подсунул ей в личные секретари педика, она пришла в ярость. Потом, остыв, поразмыслила, что все к лучшему. Менять секретарей так же часто, как любовников, не имело смысла. Профессионального, преданного секретаря найти куда сложнее, чем хорошего жеребца в постель первой леди.

Смешивать секс и дело надо умеючи. И лишь в краткосрочных проектах, где успех может быть достигнут внезапным прикосновением с последующей бурной, но единственной ночью. Или сверхстремительным минетом посреди государственных регалий. В долгосрочных программах эти две ипостаси желательно разделять.

С Ноэлем Ими убедилась в этом окончательно и столь бесповоротно, что ее даже перестал интересовать вопрос, только ли из ревности старик подсунул ей педика или за давно выгнанным с супружеского ложа сластолюбцем еще и этот грешок водиться стал?

Не было в мире силы, способной развязать клубок, запутанный ими с Ферди. Клубок, которым крепче чем кандалами они многократно опутали друг друга. Как не было и силы, которая заставила бы простить мужу то предательское убийство соперника, вечно второго в политике, успевшего когда-то оказаться первым в ее любви.

— Что сегодня? — Не дожидаясь ответа, она сбросила пеньюар, голышом направляясь в ванную.

— В одиннадцать — аудиенция у кардинала, далее, в Себу сегодня открытие памятника Лапу-Лапу…

— Лапу-Лапу? Какого черта памятник этому дикарю?!

— Во время вашего прошлого визита вы приказали увековечить…

— Я приказала?! Мало ли что я еще прикажу. Прикажу совокупляться с коровой у президентского дворца, станешь совокупляться? Или переспросишь наутро, а?

— Я-то переспрошу. Но этот идиот Гарсиа, мэр Себу, не имел чести видеть вас наутро. К тому же финансирование уже прошло. Вы приказали. При способностях Гарсиа направлять любое финансирование в собственный карман от вождя аборигенов и трети, думаю, не осталось.

— Тебя послушать, так среди наших подданных одни коррупционеры и воры.

— Не одни. Другие.

— Страна с тяжелым экономическим наследием. Тебе ли объяснять. Пусть живут, пока я добрая…

Натирая свое налюбленное тело маслом, через неприкрытую дверь Ими заметила в зеркале отражение секретаря. Туповато-спокойное выражение, которое может быть только у профессионального прислужника. Верно. Такое и должно быть. Но не хватает огня. Как ей не хватает огня! К черту деньги, если просыпаешься утром и некому тебе сказать, что ты Богиня, некому трахнуть тебя с утра пораньше, еще во сне, грубо вторгаясь в непроснувшуюся плоть. Интересно, этот дикарь, убивший Магеллана, каким он был в постели? Хотя у них тогда и постелей-то, поди, не было. Надо бы посмотреть, каким его вылепил скульптор.

— Эй, Ноэль, а в чем в ту пору ходили аборигены? — крикнула она из ванной.

— Вы хотите спросить, чем прикрыты гениталии национального героя? — точно уловил направление ее мыслей секретарь. — В ту пору аборигены носили набедренные повязки из листьев пальмы, высушенной травы и нанизанных на травинки ракушек. Кроме того, каравеллы Магеллана привезли для обмена большое количество неизвестных аборигенам товаров, в том числе и разнообразные ткани. Так что, возможно, Лапу-Лапу носил и более основательные повязки. Но, думаю, это было уже после того, как он убил Магеллана. Так вы полетите в Себу?

— Нет, к черту! Всех к черту!

— И кардинала?

— И кардинала к черту! Прости, Господи, что сказала. Но и этого нудного святого отца подальше! Я сегодня не в том настроении, чтобы его проповеди слушать.

Ими усмехнулась, припомнив, чем закончилась ее последняя исповедь в кардинальском дворце. Святой отец, видно, жаждет продолжения.

— В Себу отправь «Синих леди». Давненько мы не наводили умиротворение на мэра Гарсиа. Дашь Эвелин подробное задание, пусть по полной программе обработают мэра, судей. Как обычно…

— А русские? Сегодня вечером прием советской правительственной делегации.

— Русские? Пошли их открывать памятник Лапу-Лапу. Советы, мне говорили, любят героев национально-освободительного движения.

— А кто здесь герой?

— Лапу-Лапу, естественно. Убил первого завоевателя.

— На мессе памяти Магеллана, помнится, вы говорили совсем другое.

— Ты больше слушай женщину… К чертям собачьим, где этот Олафсон?!

Почти бегом преодолевая бесконечные коридоры президентского замка, на ходу застегивая рубашку, психоаналитик ругался про себя — что нужно мадам? Если все того же, то после ночи с Кармен он не в силах.

Почти год мадам не трогала его лично, лишь периодически жалуясь по телефону, то из Рима, то из Токио. Зачем было выписывать его из Нью-Йорка сюда, на край света, чтобы жаловаться по трансатлантической связи? Хотя за те деньги, что мадам ему платила, жаловаться было бы грех. Разве что он растерял в Америке всю свою клиентуру, но это дело наживное. Две-три супруги крупных промышленников, дочка конгрессмена, никак не решающаяся удалиться на покой кинозвезда, и все встанет на свои места. Главное, чтобы мадам на него не взъелась…

Вбежавший в спальню Олафсон едва успевал на ходу приводить себя в порядок. Западного кроя рубашка была застегнута через две пуговицы на третью. Похоже, психоаналитик только что оторвался от одной из ее сладких крошек. Перекупленный из Нью-Йорка, где у него была богатейшая частная практика, громадный скандинав, польстившись на неимоверную сумму (Ноэль через своих людей узнал сумму последнего годового дохода, задекларированную врачом, и Ими быстро умножила ее на десять), согласился на год посвятить себя ее снам. Да так и осел. Срочно приданные в помощь психоаналитику смуглые медсестры, секретарши и ассистентки, казавшиеся на фоне шведа особенно хрупкими и тонкими, стоили того, к чему он так долго и упорно шел через все свои университеты, преодолевая тяготы эмиграции, и что осталось ныне где-то в нереально далеком Нью-Йорке.

Вот только в Мельдиных снах порядка не наводилось. Казалось бы, распустил Ингвар спутанный клубок ее страхов, закрыл ее (несколько раз впрямую собственным телом) от мучающих наваждений. Но стоило ей потерять к аналитику женский интерес, как ее сон вернулся вновь. Не покупать же после каждого сна нового врача.

— Мадам, все повторилось? — скорее констатировал, чем спросил Ингвар, огромной пятерней зачесывая свои светлые волосы. — В деталях — были какие-то изменения, другие формы, цвета? Динамика развития крайне важна.

— Какая, к черту, динамика. У меня несколько огромных гардеробных забиты лучшей одеждой! Столяры не успевают делать новые шкафы для обуви! А я раз за разом мучаюсь ужасом нищеты и болью в ногах, которые я во сне стираю в кровь. Разве эти ножки можно стереть в кровь?

Из-под золотистого покрывала ручной средневековой китайской росписи по шелку Ими вытащила левую ножку и вытянула ее вверх. Соблазнять Олафсона она не собиралась — пройденный этап.

— Я чувствую боль. Вот здесь, в тех местах, где во сне сбиваю ноги. У меня никогда в жизни не было сбитых ног, но мне по-настоящему больно. Сейчас больно, не во сне!

— Фантомные боли.

— Я больше не могу так! Не хочу так. Должно быть какое-нибудь лекарство.

— Новая любовь…

— Думаешь, я не любила? Уж ты-то мог бы знать.

—Я говорю не о страсти, а о любви. Первое чувство влюбленности, смешавшееся с чувством унижения, ущемленности, потери, настолько отложилось в вашем подсознании, что ни один из ваших следующих романов не в силах был его перебить. У вас ведь не бывает неудач. Вы всегда получаете то, что хотите. И кого хотите. Но тот, первый, возлюбленный остался единственным, кого вы не смогли получить. Поэтому он остался самым желанным. Поверьте, мадам, стань вы хозяйкой его фамильной гасиенды, через несколько месяцев вы потеряли бы к нему интерес, как потеряли интерес к вашему мужу или ко мне… Недоступность сделала его вожделенным. А все остальное вам доступно…

— Ты хочешь сказать, что моя беда в моем счастье? В том, что мне все доступно, все по карману?

— Отсутствие желаний — страшнейшее из заболеваний. А он — ваше единственное несбывшееся желание.

— Но сон мучил меня в ту пору, когда я хотела слишком многого и шла к этому. Когда я оставалась несчастной, соблазненной и брошенной неверным возлюбленным. И когда мы с Ферди только начинали путь к президентству — я ли не хотела этого статуса, этого дворца…

— Вы хотели всего Его глазами. Не для себя — а чтобы увидел Он…

Ими дернула покрывало, застрявшее у края кровати и мешающее ей подняться. Оторванный кусок старинного шелка так и остался висеть у края.

Самое противное, что этот шведский американец прав. Она всегда представляла, как увидит ее Он… Неужели Ингвар прав и в том, что, достанься ей Бени, через год он опротивел бы, как и Ферди? И сиди он сейчас в кабинете под бело-голубым флагом, чувств к нему оставалось бы меньше, чем к этому напыщенному индюку, возомнившему себя диктатором и осмеливающемуся сообщать дешевой голливудской профурсетке, что она, Ими, слишком холодна в постели! За двадцать лет с таким мужем огонь превратится в льдину. Но если бы на месте Ферди был Бени, неужели, видя его по утрам, она испытывала бы такую же привычно-обреченную брезгливость?! Врет швед, быть такого не может!

— Значит, не получив единожды, я должна мучиться этим вечно?

— Если не перебьете иным, более сильным чувством.

—Вы хотите сказать, что пока мне не встретится нечто, что будет мне недоступно и чего я буду хотеть не менее страстно, чем того человека, ночные мучения меня не покинут?! Тогда ваше пребывание здесь бессмысленно, дорогой Олафсон. Можете паковать чемоданы, вас отвезут в Нью-Йорк. Неужели вы думаете, в этом мире осталось хоть что-то, что я могла бы страстно возжелать и не получить?! Такого в мире нет. Я могу купить любую из драгоценностей, любую из картин или скульптур, любой из нарядов. И без фальшивой скромности могу сказать, что после того, кто мне снится, в этом мире нет мужчины, которого я, Мельда, захотела бы и не могла бы получить. Мне нечего больше желать…

Швед поморщился. Прерывать райское существование в президентском дворце ему явно не хотелось.

— Мы попробуем новый вид терапии — особый вид лечения легким гипнозом.

— Я не поддаюсь гипнозу.

— Но на первых сеансах в Нью-Йорке, помнится, вы отлично поддавались, и мы плодотворно работали…

— Какой из тебя, милый Олафсон, специалист, если ты не мог отличить загипнотизированную пациентку от возбужденной женщины. Я притворялась. И в ответ гипнотизировала сама. Хочешь, я и сейчас тебя загипнотизирую? Впрочем, теперь этого не хочу я…

Эх, и этот оказался слабаком. А как все пристойно начиналось. Кабинет на тридцать втором этаже с видом на Сентрал-Парк. Она, записанная на прием под фамилией Джейн Райн, прикрыв глаза и расслабив бюстгальтер, лежит на классической кушетке. Врач, такой возбуждающий, что рядом с ним можно забыть, от чего лечиться пришла.

Она и забыла. Сеансов восемь играла, столь старательно изображая прострацию, пока глупый доктор не понял преимущества своего положения перед живой, теплой, глубоко вздыхающей, но абсолютно неподвижной пациенткой… И не воспользовался этим. Пользовался, надо признаться, неплохо. Но только и тогда, в самый неподходящий момент ей почему-то вспоминался Бени, убегающий от нее в ванную. И все наслаждение улетучивалось.

Впрочем, швед ее забавлял. Какое лицо у него было, когда, привезенный в другую часть света, трепеща, он входил в роскошные покои первой леди и вдруг узнал в госпоже диктаторше ту Джейн, которую он так лихо лечил на своей кушетке в Нью-Йорке! Жаль, что от испуга у него разом пропали все таланты — и мужские, и психотерапевтические. Хотя психотерапевтических талантов, возможно, у доктора всевозможных наук и не было — теперь-то она могла понять, за что платили ему столь баснословные гонорары самые богатые дамы Америки! Вот и весь психоанализ.

Почему же и этот перестал ее возбуждать? Стоит же рядом, нормальный, красивый, здоровенный мужик, мог бы уже давно терзать ее на этой кровати… а ей и дела нет. Все сонно…

Захотеть чего-то, что недоступно, захотеть не меньше, чем хотела Бени… Олафсон, дипломированный ноль, не понимает, что это невозможно! Ничего недоступного для нее нет. А Бени не вернуть уже никогда. НИ-КОГ-ДА.

— Самолет, — крикнула она в телефонную трубку Ноэлю. — Готовьте самолет. Мне нужно срочно в Нью-Йорк!

— Вы хотите меня отослать? — швед от испуга как-то съежился, стал разом меньше.

— Тобою займемся потом. Пока я хочу полечить себя проверенным способом. Твои лекарства не действуют, — ответила она шведу, махнув рукой. — Свободен! — И добавила в трубку секретарю: — Проследи, чтоб не было проблем с деньгами. В последний раз мне пришлось у Картье ждать, пока подвезут полтора миллиона!

Ноэль пробормотал, что поставит в известность нью-йоркский филиал.

Ничего-ничего. Сейчас она придет в себя! Сейчас слетает за покупками, выберет что-нибудь умопомрачительно-успокоительное, в чем Бени не смог бы оторвать от нее глаз.

— Мадам, президент хочет с вами поговорить. Говорит, это важно, — нудно прогундосил в трубку Ноэль.

— Неважного у него ничего не бывает. Скажи, я улетаю.

— Президент сказал, крайне срочно. Он идет сюда.

В последнее время Ферди не так часто появлялся на ее половине дворца. Будто после убийства соперника супруга перестала представлять для него интерес. Они исправно исполняли публичные обязанности первых лиц государства, особенно во время международных визитов, а собственно супружеские обязанности их давно уже не связывали. Оба знали, что повязаны чем-то более прочным, чем долг или семейные догмы. То, что привело их на вершину власти и что на этой вершине удерживало, что позволяло ей налево и направо тратить суммы, адекватные статьям бюджетных расходов целых отраслей промышленности ее страны, связало их куда крепче, чем просто брак.

Как два озлобленных зверя в единой связке, шли они к власти, чтобы, дойдя и возненавидев друг друга, остаться заложниками этого, далеко не кристального, пути. Даже за убийство единственного любимого ею человека отомстить мужу она не могла. Впрочем, как и он не мог отомстить ей за свою секретаршу, проданную в дешевый тайский бордель. И за разбившуюся во время съемок на крутом горном серпантине голливудскую актрисулю с именем, которым разве что собаку кликать, — Бимс. Это в разговоре с ней Ферди посмел заикнуться о холодности жены, а расчетливая, но глупая стерва умудрилась записать его откровения на пленку. Бени, честный, открытый Бениньо, за сумму, которая явно была ему не по карману, выкупил у Бимс и прислал Мельде эту мерзкую пленку.

Какой грандиозный скандал она тогда закатила! Вывезенные из Гонконга вазы эпохи Мин летали по дворцу, как дешевые фарфоровые тарелки по кухне бедняков. После этого Ферди уже позволял ей все, что угодно.

Любил ли он ее когда-нибудь? Или так же, как она, потрясающей интуицией увидел в этой девочке с разбитым сердцем и оскорбленным самолюбием ту единственную, которая сможет стать второй ступенью его двигателя на пути к абсолютности власти?

Иногда ей казалось, что одиннадцать дней его сверхстремительного ухаживания, их первые ночи, упоительный медовый месяц (во время которого именно она, а не Ферди, смогла уговорить крупнейших в мире торговцев золотом — Оппенгеймера, Энгельгарта, Гульбекяна — финансировать его предвыборную кампанию, пообещав многократное возвращение затраченных сумм после их прихода к власти), первые победы на выборах, первые появления на публике и интервью, рождение детей, что все это было искренним. Но потонувшим в водовороте абсолютных возможностей. Но, вспоминая, как быстро засыпал он, чуть оторвавшись от нее в постели, как менялось выражение их лиц, стоило только погаснуть софитам, она понимала, что всегда и во всем была игра. Разве что игроки подобрались единого класса.

Они стоили друг друга, и оба это знали.

— Я улетаю. Мне нужно пройтись по магазинам.

— Тебе придется отложить свой поход по магазинам на сутки. Сегодня здесь советская делегация. Ты сама понимаешь, насколько это важно. — Ферди без предупреждения шел внутрь огромного гардероба, у одного из стеллажей которого она выбирала лифчик.

— Никогда не понимал, как из тысячи бюстгальтеров можно выбрать один! Остальные 999 чем хуже? — Увидев бесконечные полки с ее бельем, где только черные лифчики занимали четырнадцать рядов, Ферди забыл даже про Советы.

— Ничего я не буду откладывать. Я лечу через час. А в одежде ты никогда ничего не понимал. Не будь меня, ты и к Онасису приехал бы в местной рубахе, почитая ее за высший шик.

— А чем плохо? — Муж и сейчас был в традиционной местной рубашке, которую от подобных рубашек его клерков отличало только качество шелка и ручного кружева.

Супругу же с некоторых пор от вида национальных рубах передергивало. И они еще хотят числиться цивилизованной страной, если президент в Белый дом летает в своей рубахе. Не хватало еще явиться в набедренной повязке, а-ля Лапу-Лапу. — Достаточно того, что в нашей семье ты в одежде за всех понимаешь. Интересно, ты эти лифчики хоть по разу за свою жизнь наденешь? — Муж забыл, зачем пришел, вытаскивал с полок почти одинаковые коробочки с черными бюстгальтерами и развешивал их у себя на плечах, как аксельбанты. — Этот чем отличается от того?

— Тот бронированный. Не будь подобного, и вы остались бы вдовцом, господин президент.

В прошлом году какой-то идиот во время церемонии вручения короны Мисс страны стукнул Ими длинным ножом «боло». Спас корсет, подаренный ей во время визита в одну из школ, где готовят женщин — агентов ЦРУ, и чудом надетый в тот день. Сразу после события она заказала в Америке еще шесть дюжин подобного белья всех расцветок и в публичных местах появлялась только в нем. Для белья агенток придумали специальный состав волокна, по виду почти не отличающегося от шелка, но способного защитить и от пули, и от ножа маньяка. Газеты потом написали, что нападавший был несчастным сумасшедшим, безнадежно влюбленным в первую леди. Надо отдать должное, идея такой своеобразной подачи не самого приятного инцидента пришла в голову мужу — их подданные должны быть уверены, что даже стремиться убить их можно только по причине безнадежной любви.

— Траур был бы тебе к лицу! Одинокий диктатор, тоскующий о своей вечной любви. Народ обрыдался бы. Кто только исправлял бы твои ляпы в разговоре с Рейганом?

— Да уж, в пору старику-президенту отойти на покой, отдав власть умной и дальновидной супруге! То-то она накормит страну улитками из Южной Америки.

Ферди громко расхохотался. Кретин. Она же заботилась о голодающих! С детства она помнила, что крестьяне ели улиток, которых собирали на рисовых полях. Улитки даже продавались на рынке в Толосе. Учитель в школе рассказывал, что в них большое содержание белка и крестьяне, лишенные возможности в достаточном количестве есть мясо, так восполняют нехватку белка. Несколько лет назад, решив заняться продовольственной проблемой, Ими вспомнила об улитках и выписала их из Южной Америки. Не ее же вина, что заморская улитка была абсолютно невкусной и к тому же размножалась с катастрофической быстротой, не только сведя на нет популяцию не столь плодовитой местной соперницы, но и пожирая молодые побеги риса. Пришлось применять пестициды.

После улиточного скандала она бросила заниматься продовольствием и снова вернулась к тому, в чем лучше понимала, — к искусству манипулирования людьми. Но когда Ферди хотел умерить строптивость жены, он напоминал ей про улиток.

Она посмотрела на сморщившееся от смеха лицо мужа. Абсолютным красавцем он никогда не был, да и разница в тринадцать лет всегда казалась ей слишком большой, чтобы считать его молодым. Но в последнее время Ферди резко сдал. Постоянные маски, которые в глубокой тайне некогда мужественный герой народных сердец делал каждый вечер и каждое утро, не спасали от глубоких, прорезавших лицо морщин, а в поникшей фигуре трудно было разглядеть некогда хорошо тренированное тело бывшего пловца и боксера. Мешки под глазами выдавали опытному глазу всю симптоматику почечной болезни, а боли в желудке заставили одного из богатейших людей мира питаться только рисом и овощами. За редкими общими обедами, глядя на унылость риса и зеленых стручков на тарелке мужа, Ими иной раз думала, стоило ли так стремиться ко всему, что у них нынче есть, если всем этим уже не можешь в полной мере насладиться.

Нет, она успеет испить свою чашу наслаждения до дна! У нее никто не отнимет ни этого прекрасного белья, ни тончайших вин, ни французских деликатесов, ни тех молодых мужчин, которые способны ублажать ее ненасытное тело. Душу вот только ублажить некому…

Ферди тем временем разглядывал ряды полок, на которых лежали пакетики с колготками и чулками, вытаскивая и растягивая чуть дрожащей рукой то одни, то другие.

— Два, четыре… восемь, десять… Я думаю, с сегодняшним вечером мы решили. А вглубь сколько? Пять рядов. А полок, раз-два-три-четыре… двадцать полок. Не меньше тысячи пакетиков с чулками. В стране, где всегда плюс двадцать восемь по Цельсию!

— Я счастлива, что ты не разучился считать в пределах тысячи. Это сулит нашей стране невиданные экономические перспективы! Жаль только, что за все годы ты так и не усвоил, что истинная леди никогда не появится в обществе с голыми ногами. Все еще мыслишь мерками великого города Саррате. Дамочки, которых ты защищал на процессах, чулки и колготки не носили, что явно облегчало тебе процесс защиты.

— Когда я подобрал тебя в кафетерии конгресса, колготок на тебе тоже не наблюдалось. Или с тебя их успел снять Бени?

Бешеный взгляд жены доказал, что он снова попал в точку и тема соперника даже после его смерти остается больной.

— Не надо испепелять меня взглядом. Хватит! Довольно того, что я не тронул твоего любовника, который надумал отобрать у меня президентский пост. У нас отобрать! Где были бы все эти колготочки?! На ножках Корасон?

Называя имя ненавистной жены Бени, Ферди снова бил по самому больному.

— Ты просила, и я был гуманен.

— Если назвать гуманностью семь лет тюрьмы, в которую ты упек Бени.

— Я дал ему уехать. Чего ему не сиделось в Америке? Ты ж его предупреждала, что возвращаться не надо.

Муж впервые так открыто признавал, что знал о ее последней встрече с Бени в отеле «Уолдорф-Астория» в Нью-Йорке. Знал, что именно она говорила Бени. Значит, не мог не знать, что между ними ничего не было. Ничего не могло быть. Измученный тюрьмой, постаревший Бени слишком безнадежно смотрел на нее. И, снова увидев себя его глазами, она впервые ужаснулась — постарела! Так, вживую, они не виделись двенадцать лет. И, несмотря на все официальные кадры и телепередачи, в его памяти она была стройной взволнованной девушкой, а не уверенной в себе чуть располневшей гранд-дамой в белом костюме с огромной черной жемчужиной на шее…

Не вышло тогда ничего. И Ферди не мог этого не знать. Он врет, что не трогал Бени. Вся эта история о коммунистическом убийце… Пусть расскажет ее вечером советской делегации. То-то повеселятся! Почерк был знаком. Сотрудники охраны аэропорта застрелили убийцу Бени тут же, рядом с жертвой. Чтобы не проговорился, не выдал заказчика. Кто, кроме президента, мог отдать приказ убрать соперника, как только тот сойдет с трапа? И какого из двух Бени Ферди боялся больше — реального претендента на власть или давнего возлюбленного жены?

А ведь в своей предусмотрительности Ферди был не так уж не прав. Если бы Бени остался жив, если бы он пришел тогда к власти, где были бы сейчас они?

Свалить их с Ферди можно только одним способом — разоблачить публично источники их нескончаемого богатства. Но как Бени мог их раскрыть? Все надежно устроено. Счета на Уильяма Сондерса и Джейн Райн в Швейцарии. В последнее время бернские банкиры взмолились, что не успевают обрабатывать огромное количество денег, которое поступает на эти счета, и пришлось завести еще один подставной счет на имя Ноэля. Придумана и легенда о найденных мужем сокровищах Ямаситы. Кто докажет, что ставший президентом бывший легендарный партизан не мог в свое время найти то, что было награблено командующим японскими оккупационными войсками? И что президент не использовал найденное во благо страны. В их благо.

Если бы Бени только понял тогда, чего она ждет! Если бы только пообещал развестись с Корасон, жениться на ней, она сама вложила бы в его руку оружие против Ферди. Сама рассказала бы о пятнадцатипроцентном откате с каждого инвестиционного проекта и со всех военных репараций, выплачиваемых японцами на восстановление столицы после бомбежек. И о 1241 тонне золота в специальном хранилище аэропорта Цюрих-Клотен. Сама сдала бы ему несколько счетов Уильяма Сондерса (Джейн Райн свои счета успела бы обезопасить), миллиардные суммы на которых не стыковались бы с официальным годовым доходом, задекларированным президентом.

Она все рассказала бы ему. Рядом с Бени тонны золота были бы ей не нужны, ведь все эти годы им пришлось выступать жалкой компенсацией недополученной любви.

Если бы Бени только пообещал! Но… Он всегда был прямолинейным тугодумом. При всей любви к Бени Ими приходилось честно признать, что муж всегда думает намного быстрее, чем Бени. Супруги думали почти на равных. Никогда не позволяя другому переиграть себя ни на шаг. Полшага максимум. На одном из таких полушагов Фсрди и успел убрать Бениньо.

Бени улетел на родину через день после их встречи в Нью-Йорке. Ими еще оставалась в Америке, намереваясь проверить, как идет декорирование нового трехэтажного особняка на Манхэттене. И, впервые войдя в большую гостиную, на огромном экране телевизора на фоне здания знакомого аэропорта увидела Бени с простреленной головой. В том особняке на Манхэттене она больше не появлялась.

Ферди знал, что сломать его мог только один человек — жена. Но он успел лишить ее искушения сделать это. Ферди обогнал ее, не сообразив, что сам обрезал нить, на которой удерживал жену в узде. Дальше ее не могло удержать уже ничто.

— В таком количестве вечерних платьев явно найдется то, в котором ты будешь неотразима сегодня вечером, — сказал муж, разглядывая ее последние парижские приобретения с удивлением папуаса, допущенного в магазин электроники.

— Я, кажется, ясно сказала, что улетаю. — От одного тона, которым это было произнесено, муж прежде счел бы за благо тихонько ретироваться. Но теперь он и не думал уходить, напротив, с увлечением разглядывал прозрачные вставки на последнем вечернем платье от Шанель. Что-то уж слишком он в себе уверен.

— Сегодня будут русские, и мне нужно твое присутствие.

— Я что-то прозевала, к нам пожаловал Брежнев? — съязвила она, надевая светлые утренние брюки, присланные три дня назад Лагерфельдом.

— Брежнев умер.

— Неужели? И кто ж там после него?

— Андропов, глава КГБ. Но и он уже при смерти.

— Как быстро мрут они. Это мода в Москве такая? И кто ж из живых до тебя добрался? Еще один главный коммунист?

— Нет. И даже не Громыко…

— Gromyko?

— Министр иностранных дел Советов. Прилетел всего лишь один из его замов.

— И ты смеешь требовать, чтобы я отложила свои дела и ублажала жалких советских сошек?

— Я не смею. Я требую. Отношения с Советами — это единственный шанс исправить покосившийся баланс наших отношений с Западом. Америка решила, что мы с тобой зарвались. Или тебе рассказать о расследовании, которое затеяло ЦРУ? Или ты еще не знаешь о Райнере Джакоби, который копает под вклады в Цюрихе? Без рвущейся к власти несчастной вдовы, без этой Корасон, здесь явно не обошлось! Или тебе еще не донесли, что пишут агенты ЦРУ в своем отчете о тебе? «Миссис честолюбива и жестока. Бедная родственница аристократов-землевладельцев, она рвется к богатству, славе и всеобщему поклонению».

Ферди тряс около ее лица бумажками, еще что-то зачитывал вслух, но этого она уже не слышала. Ярость переполнила ее до краев. «Бедная родственница…» Назвать бедной родственницей ее, женщину номер один в мире! Они за это поплатятся!

— …а противовесом в отношениях с Америкой могут выступить только Советы. Поэтому ты будешь встречаться с замминистрами, с послами, с самим коммунистическим дьяволом, если он в силах нас с тобой обезопасить от ищеек ЦРУ.

Назвать ее «бедной родственницей»! Хорошо, посмотрим, кто кого!

И началось священнодействие, о котором девочка из послевоенного Толоса не могла и мечтать.

В фильмах, которые привозили солдатам на американские базы, а после крутили в кинотеатрах ее городка, она видела, как блистательные роскошные женщины в комнатах, уставленных букетами роз и орхидей, около огромных гардеробов мерили платья, шляпки, туфли, выбирая, что к лицу. Сцены эти завораживали юную Ими больше, чем все киношные поцелуи и любовные дуэты. Ночами, затыкая ватой уши, чтобы не слышать пьяного буйства отца и слез больной матери, она закрывала глаза и мечтала о такой роскошной ванной, гардеробной. Отбрасывая руки соседских парней и американских гринго, норовящих облапить юную красотку, и выдерживая скользкие взгляды членов жюри того провинциального конкурса красоты, она твердила себе только одно — у нее все это будет! Но даже предположить не могла, сколько будет этого «всего»!

Ими вошла в соседнюю комнату-сейф, где на специальных полках под стеклом хранилась ее коллекция драгоценностей. Золото от Картье не хочу, не то настроение! Брильянтовое колье с рубинами Шопарда — нет, не хочу. Диадему от Тиффани, что в прошлый приезд купила, — глупо метать бисер перед свиньями. Советские скорее всего и понятия не имеют, что такое Тиффани. Лучше жемчуг, национальное достояние, реклама — можем наладить торговлю. Только что-нибудь поинтереснее.

Разглядывая бесконечные стеллажи со своей жемчужной коллекцией (Ноэль как-то измерил полки, на которых она хранилась, — 38 квадратных метров), Ими остановила взгляд на крупной черной жемчужине размером с яйцо небольшой птицы. Жемчужина Лапу-Лапу. Как раз в тему…

***

— Посмотрите, как эти папуасы ездят! Нигде больше в мире такого не увидите. — Мягко переваливаясь через «лежачих полицейских», дипломатический ЗИЛ выехал за ворота элитного поселка, где располагалась небольшая вилла советского посольства, и стал набирать скорость, лавируя между открытыми микроавтобусами, переполненными местными жителями.

— Джипни. Наследство от американской оккупации. В час пик обвешаны, как яблоня в урожайный год. Казалось бы, нас двести пятьдесят миллионов, а в Азию приезжаешь — диву даешься, откуда их столько! — Посол Федорчевский вез своего шефа, заместителя министра иностранных дел Григория Карасина, по столице страны, в которой Ими была некоронованной королевой. — 35 процентов населения за чертой бедности. И это только официально.

— Президент что говорит?

—На войну списывает. Здесь же японцы были, потом американцы их отсюда выбивали. И после американских бомбардировок город весь разрушен был хуже Сталинграда. Президент здесь числится героем партизанского движения. До 1942 года вместе с Макартуром оборонялся и занимался диверсионными рейдами по вражеским тылам. Потом попал в плен, погнали в лагерь смерти Кэмп О'Донел. По пути каким-то чудом бежал к партизанам. Японцы захватили в плен, снова бежал с подозрительной легкостью. По некоторым данным, в партизанскую пору занимался махинациями с военным имуществом, на чем и сколотил начальный капитал.

— А мадам?

— Под стать! Мадам здесь зовут «железной бабочкой». Западные бизнесмены без пакета акций для мадам и ее родни не приезжают. Мстительна. В Ватикане на прием к Папе Римскому явилась в открытом белом платье, ее заставили переодеться в черное с длинными рукавами, так что она выкинула! Когда Папа спустя год прилетел сюда, по всей дороге из аэропорта до резиденции стояли женщины в белых платьях без рукавов. И так искренне приветствовали Папу, даже не понимая, какое оскорбление ему наносят.

— Да-а. Стерва!

— Стерва! Но хороша! На снимках совсем не то! А вблизи будто ветер какой веет. Конкурентов мужа через свою постель устраняла. Устоять не могли. Один за нее жизнью поплатился, а его вдова Корасон теперь под знамена оппозиции всех недовольных собирает. Поговаривают, у убитого был роман с мадам еще до появления на ее горизонте будущего президента. Ревнивый муж не простил. Теперь вдова незадачливого любовника способна отомстить. Только до выборов здесь не дожить. Но протестный электорат в наличии, — посол показал на женщину в грязной майке, кормящую малыша грудью прямо у проезжей части. Одной рукой она лениво придерживала ребенка, другой мешала похлебку, которую тут же варила на маленькой коптилке.

— Нищета чудовищная. Посмотрите, вон семейство в коробке, точно Полкан в будке. Только у наших Полканов будки попрочнее.

— Богатые от этой нищеты прячутся в своих конгломератах. Внутри столицы строят свои поселки охраняемые, виллиджи. У каждой такой «деревни» свой статус престижности. Огораживаются заборами, вооруженная охрана, там и живут, и работают, иногда из одной деревни в другую ездят. Все чинно. Ни нищеты, ни вони…

— Ладно, Олег Степанович, у нас в Барвихе заборы тоже не низкие. И на Ленинских горах.

Сидевший на переднем сиденье и дотоле молчавший советник посольства Кураев обернулся. «Вот теперь ясно, кто здесь представитель конкурирующей службы, — подумал Карасин. — Донесет. Интересно, как сформулирует? Где-то я его видел. Это же выражение ужаса в водянистых глазах…»

Мысль о возможном стукачестве его не пугала. Пробный шар был закинут им специально, в расчете узнать, при ком можно говорить, а при ком нельзя. Да и полномочия на сей раз у него были неограниченные. Советам был нужен здешний диктатор. Поэтому на все, что он, заместитель министра, скажет или сделает в этой поездке, глаза будут закрыты. Хоть саму первую леди в постель затягивай.

Карасин улыбнулся — настолько невероятной показалась мысль. Нет, называть себя святым он бы не стал. Но тонкую грань между допустимо-ненаказуемым и опасным чувствовал подспудно. В Китае, где в 50-е годы он начинал работать, знакомый службист показал ему однажды отчеты, которые китайские девушки писали после каждой встречи с советскими дипломатами и специалистами. «Товарищ Иванов положил мне руку на колено, и я прочувствовала, что мое сердце наполняется горячей любовью к братскому советскому народу. Товарищ Иванов поднял свою руку выше, и чувство признательности Коммунистической партии Советского Союза за помощь, оказанную Коммунистической партии Китая в деле построения социализма, стало еще горячее…»

После подобного чтения желание отвести душу на братских китайских коммунистках как рукой сняло. Даже когда жена не появлялась в Пекине по нескольку месяцев, любая его плотская мысль быстро перебивалась точным представлением о том, что завтра китайский, а потом и советский службисты будут в подробностях читать, на каком именно этапе товарищ Карасин заставил боевую китайскую подругу испытать чувство глубокой признательности братскому советскому народу.

Зато потом в Японии он оторвался. Петька в год его перевода поступал в институт, Алла осаждала его друзей и сослуживцев, лично курируя процедуру прохождения всех этапов внесения родного чада в списки принятых в Институт международных отношений. А он в Саппоро тогда праздновал разговение. За каждым из советских дипломатов был приставлен хвост, но азиатская буквальность спасала и здесь. Хвост неотрывно следовал с девяти утра до шести вечера. Аккуратные японцы считали, что советские дипломаты не станут заниматься шпионской деятельностью в свободное от работы время. И после шести он был абсолютно свободен… И в реканах на Хоккайдо, куда ему постоянно приходилось ездить, улаживая бесконечную напряженность по поводу северных территорий, расслабившись после фуро, он показывал подкладывающей сашими хозяйке мизинец. Сигнал принимался молниеносно, и через несколько минут появлялась миловидная девушка в кимоно. Местные азиатки чем-то даже похожи на тех его японских раскрепотительниц. Интересно, мадам в том же стиле?

Не успев войти в зал приема, она кожей почувствовала — что-то случится. Она не слышала, как шедшая рядом с ней дочь нудит о своем последнем увлечении, желании дирижировать национальным симфоническим оркестром. Детей своих Ими вроде бы любила, но подспудно никогда не прощала им главного — того, что они не дети Бени.

Перешагнув порог, она почувствовала ВЗГЛЯД. Взгляд на себя со стороны. Тот самый ВЗГЛЯД. Будто Бениньо мог воскреснуть, прийти в президентский дворец и от дальнего столика у окна любоваться тем, как входит она.

Распрямившаяся спина, взмах ресниц, легкая улыбка с дорогим блеском на губах, движение руки вдоль бедра, словно чтобы оправить складку на сверкающем россыпью мелких алмазов платье от Сен-Лорана.

Она видела себя со стороны. Чужими глазами. Взглядом, который поглощал ее.

Медленно поворачиваясь в сторону, откуда мог видеть ее тот, кто мог так ВИДЕТЬ, она почти закрыла глаза. Сейчас она повернется, а на том месте окажется пустота. Дыра. Как в прошлом апреле в венской опере — ей тоже показалось, что она чувствует тот взгляд, она обернулась и увидела лишь пустую ложу. Бени там быть не могло, потому что его не могло быть уже нигде. Но в той ложе не было и никого другого. Пустота.

И сейчас, медленно открывая глаза, она готовила себя к пустоте.

— Ими, наконец! — голос мужа раздался с того самого места, которое она так хотела и так боялась увидеть. Ферди?! Не может быть. Это не может быть взгляд Ферди! Этого только не хватало!

Она открыла глаза и увидела рядом с мужем высокого господина европейской внешности, в легком, отлично сшитом костюме. У незнакомца был тот самый ВЗГЛЯД, которого она жаждала. Сомнений быть не могло.

— Ими! Это мистер Григори Карасин, советский депьюти-министер.

— Счастлив познакомиться с самой таинственной и самой прекрасной женщиной мировой политики, — едва уловимый русский акцент в его безупречном английском казался чарующим.

Она стояла рядом, улыбалась и не знала, что сказать. Впервые за долгое время она чувствовала себя толосской провинциалочкой, пришедшей наниматься на работу в магазин господина Доминго, безумно боясь, что ее не пустят и на порог роскошного заведения. Сейчас она боялась, что этот русский не пустит ее на свой порог и, ограничившись протокольной любезностью, отбудет в свое посольство. Ей хотелось, до пересохшего нёба хотелось взять за руку этого советского дипломата и увести, как можно скорее увести с общих глаз.

— Где вы остановились, господин Карасин? — спросила она и взяла протянутый бокал, спеша скрыть сухость губ за глотком. Слова не слушались.

— В нашем посольстве в Дас Маринес, мадам.

— Совершенно неразумно. Такой высокий гость должен жить во дворце. Тем более что нам с Фердинандом необходимо многое с вами обсудить, правда, Ферди? — выговорила она, опираясь на руку мужа как на спасательный круг.

Супруг взирал с изумлением. Черт поймешь этих женщин, его жену тем более! Никогда не знаешь, что у нее на уме. Он по-прежнему боялся, что Ими выкинет одну из штучек, на какие способна. Но вместо тигрицы перед ним был робкий ягненок. Какая-то новая игра в кротость. Неужели угроза о расследовании ЦРУ и уверения в необходимости советского противовеса показались ей столь значительными?

— Да-да, конечно. Завтра с утра мы могли бы продолжить наши переговоры. И пострелять в тире. Дорогая, Григори тоже отличный стрелок, чемпион Москвы.

— Это в далеком прошлом, — ответило ее наваждение и снова улыбнулось.

— Хе-хе, признаться, национальное первенство по стрельбе, которое я выиграл, состоялось тоже еще до войны. Но рука настоящего стрелка не дрожит, сколько бы лет ни минуло, — хвастал муж.

«Зато дрожит что-то другое», — подумала она, соображая, куда бы отправить мужа, чтобы остаться с русским наедине.

— Я обещал Григори, что мы с тобой споем дуэтом, — пыхтел муж.

— Наслышан о вашем великолепном сопрано, — чуть поклонился русский.

— Мы так давно с тобой не пели, Ферди, даже и не знаю, сложится ли дуэт. А вы не поете, Григори?

— О, пением это вряд ли назовешь. Но, признаться, нас неплохо готовили к дипломатической службе. Музыка и танцы входили в число обязательных дисциплин.

— Я с удовольствием спою с вами. Когда-то давно я знала русский романс. «Одьнёзвучино звьенит колеколичик». Ферди, Бенджи хотел с тобой поговорить! — она чуть заметно придавила руку мужа. — Это важно! Господин Карасин извинит тебя. Мой брат Бенджамин занимается электротехническим развитием страны, у него срочное дело к президенту.

Бенджи давно уже стоял в малой гостиной в изрядном подпитии, и она знала, если Ферди попадет к нему в руки, то вырвется не скоро. Что и требовалось.

— А мы с Григори займемся музыкой.

Она еще раз сжала локоть мужа, который расшифровал сигнал, как хотелось ему: иди, без тебя я быстрее все улажу.

Пение не получилось. Не потому, что не звучало — напротив, оказалось, их голоса вполне неплохо звучат вместе, а потому, что ей хотелось как можно скорее остаться с ним наедине. Пока пели романс и он подпевал и тихим шепотом подсказывал ей забытые трудные русские слова, это ощущение только усилилось. Распорядившись заканчивать прием и провожать гостей, Мельда увела гостя в угол гостиной.

— Странное имя — Григори. Похоже на Джордж, Георг.

— Георг по-русски скорее Георгий. Такое имя в нашем языке тоже есть. Оно схоже с моим, но все-таки иное.

— Трудное имя. А как вас мама в детстве звала?

— Мама? — казалось, русский чуть растерялся. Роскошная диктаторша, сияющая бриллиантами на платье и жемчугом на шее, спрашивает, как его в детстве звала мама. — Мама звала меня Гришкой. Гриша.

— Gr’isha. Тоже сложно. Может, просто Григ. А я Ими. Идет?

— Идет, — сказал он тем мягким, домашним голосом, каким говорил о своей маме. И тут же снова с металлическими нотками: — Позвольте вам представить моих коллег. Посол Советского Союза господин Федорчевский.

Во всех залах уже не осталось гостей, и только сопровождавшие Карасина дипломаты жались в углу, не зная, что им делать без приказа начальства.

— Советник посольства господин Кураев. — Как он был непохож на сопровождавшую его серость!

— Ваши коллеги могут спокойно вернуться домой. С этой минуты всю заботу о вас мы с мужем берем на себя.

Откровеннее было бы только сказать; «Пошли вон!»

Он тронул кулон на ее груди.

— Какая необычная подвеска. Неужели это природная жемчужина?

— Очень старая. Жемчуг обычно не переживает столетия, умирает. А эта живет уже много веков. Легенда гласит, что эту жемчужину вождь острова Мактан Лапу-Лапу подарил дочери вождя соседнего острова Себу. Но тут некстати приплыл Магеллан, в которого девушка влюбилась. И отдала жемчужину чужестранцу. Взбешенный Лапу-Лапу Магеллана убил. Девушка умерла от горя. А жемчужина передавалась на Себу из рода в род.

— Красивая легенда. Но у Пигафетты нет ни малейшего намека на дочь вождя и любовный треугольник.

— И кто такой этот ваш Пигафетта?

— Он один из восемнадцати моряков, которые в 1522 году вернулись в Испанию после кругосветного плавания Магеллана. Правда, уже без него самого.

— Испанец?

— Итальянец. Вольнонаемный. По его запискам и стало известно все, что произошло в двухгодичном плавании. И Пигафстта описывает лишь конфликт двух вождей племен, в который некстати вмешался Магеллан. За что и поплатился.

— И ты хочешь, чтобы европеец, чувствовавший себя на этой земле завоевателем, своей рукой написал, что его адмирал пал, отстаивая не владычество испанской короны, а всего лишь любовь туземки! Умолчал этот ваш Пигафетта. Под страхом смерти не признался бы в подобном. Счел бы грехом. Но скажи, есть ли нечто великое в этом мире, что совершается не ради женщины, а?

Он вглядывался в тьму кулона.

— Думаешь, эта жемчужина прожила более четырехсот пятидесяти лет?

— Может, это всего лишь легенда. Но это необычная жемчужина. Не только величиной. Я чувствую в ней странную силу. Когда надеваю ее, в моей жизни случаются удивительные события. Как сегодня, когда я встретила тебя.

Блеск в ее глазах стал таинственным.

— Бахаа на! Будь что будет.

Она приподнялась на локтях и заглянула в лицо Григори. Красив. Как красив!

— В моей стране меня зовут «железной бабочкой» и не замечают, что бабочка проржавела. Я не могу без тебя. Начни я сейчас задумываться, как совместить твой закрытый режим и мое чувство, я сойду с ума, Григ. Но я что-нибудь придумаю! Ты же ездишь по миру. Слава Господу, это твоя работа. Я буду прилетать туда, где будешь ты.

— Отследят.

— Нет таких следящих, которых нельзя было бы перекупить. Я приеду к тебе в Москву. Я никогда не видела настоящую зиму. Несколько раз в Вашингтоне и в Токио я видела снег, и все. А у вас, говорят, роскошные меха…

— Ты не чувствуешь разницы. Здесь ты хозяйка. Но там хозяин не я. В Москве ты будешь слишком высокой гостьей. У нас иное государство. Если все, что произошло, станет известно в Москве, я скорее всего лишусь должности. И еще много чего лишусь. Тебе этого не понять. Меня выгонят из партии, и я умру нищим стариком.

— Умереть нищим я тебе не дам. Ты даже не знаешь, насколько я не дам тебе умереть нищим! Ты даже себе представить не можешь! Я подарю тебе самолет. Он будет ждать тебя где-нибудь поблизости в Европе. Стоит тебе только оказаться вне твоей страны, он будет привозить тебя ко мне…

— Ты фантазерка. Даже не думал, что ты такая фантазерка.

— Как смешно. Дожить до пятидесяти четырех лет (она впервые не задумываясь назвала свой возраст), чтобы испытать такое… Нет, не думай, у меня было много мужчин. Даже слишком много… Но… В юности я любила одного. Я словно дошла с ним до какой-то черты и остановилась. И всю жизнь простояла на этой черте, ожидая, кто же сможет повести меня дальше. И никто не мог. Ни с кем ничего подобного я не ощущала… И только сегодня… Ничего, что я тебе это говорю?

Вытирая ее слезу, он думал о странности жизни. Скажи ему кто-то утром, что ночью в самой роскошной постели самого роскошного дворца он будет вытирать слезы женщине, которую официальная советская пропаганда не представляет иначе как азиатскую диктаторшу, наживающуюся на несчастьях своего народа, он бы решил, что все вокруг сошли с ума.

— Почему ты отворачиваешься? Я ужасна?!

— Ты ослепительна. Но… Я не могу смотреть на свечи. Прости.

— Я задую свечи!

Босая, она выскочила из постели, даже не подумав позвать прислугу, как сделала бы еще сегодня утром. Быстро, быстро, еще быстрее, боясь, что исчезнет волшебное ощущение, она задувала одну задругой большие свечи на бюро и туалетном столике, и длинной старинной тушительницей дотягивалась до свечей в подвесном канделябре.

— Я родился во время лесного пожара. Маму вывозили на самолете, в небе она начала рожать и между схватками в иллюминаторах видела горящий лес. Может, поэтому я не могу спокойно смотреть на огонь…

Он вытирал слезы плачущей женщине и не хотел думать о ней как о диктаторше. Словно чувствовал всю степень ее несчастья, в котором она никогда ни за что не признается и себе самой. И, успокаивая, качал ее, прижав к груди, как маленького плачущего ребенка с большой черной жемчужиной вместо погремушки.

7

Школа экстремального вождения

(Женька, сегодня)

Тормозить на узкой дороге, ведущей к шоссе, я не стала. Тут же какая-нибудь елка превратилась бы в сотрудника соответствующего ведомства. Зато, выбравшись на большую дорогу и влившись в общий поток, решила, что пора в подходящем месте остановиться и подумать. Место все не попадалось. Приходилось ехать дальше, бегло соображая на ходу.

Попробуем представить себе, что все случившееся не паранойя. Тогда человек, возникший из дверей агентства «Синяя Борода» и скрывшийся в его недрах после странного падения под колеса моей машины, мог прикрепить к ее днищу нечто, что разнесло к чертовой матери мое старье и два случайных «Мерса». И если все это сложить с тем, что фирма со столь подходящим для брачной конторы названием принадлежит семейству дяди Жени, то вполне сходится и «стрелка», назначенная мне в Кремле.

«Совсем не догадываешься?» — спросил случайно или прощупывал?

Что может потребоваться от меня дяде Жене? В том, что такой человек, как он, способен идти к своей цели любым путем, включая взрывы, сомнений у меня не возникало. Еще не такими делами ведал этот профессионал власти. Но…

«Но» заключалось в том, что дяде Жене при всех его службистских замашках нельзя было отказать в неплохом, пусть и интуитивном, понимании психологии. И, потребуйся ему нечто от меня, он бы вычислил, что со мной легче действовать иными методами. Впрочем, знать бы, ради чего он (или не он?) решился действовать.

Ради денег? Так моих жалких средств его супруге не хватит и на один поход по магазинам. Откаты и активно развернутая в былые времена торговля доступом к телу принесли свои плоды. Если дядя Женя и станет во что-то вмешиваться, это «что-то» должно быть с шестью нулями. Нет, скорее с семью. Или с восемью… Ой, как я отстала от уровня аппетитов хозяев жизни. За сколько нулей они теперь шевелят пальцами, а?

Что ни говори, дядя Женя всегда умел действовать если не изящно, то по крайней мере не столь дуболомно. И почему я решила, что тот «синебородый» мне что-то под капот прилепил? Прилепить могли где угодно. Машина гаража отродясь не видела, прилепить взрывчатку могли и у Кремля, и у офиса, пока я препиралась с Тимоти. Не из-за кадра же их президента со жвачкой весь этот сыр-бор?

В конце концов первой могла взорваться любая из соседних машин, а не моя. Но тогда не было бы продолжений. А если достижение отечественного автопрома взорвалось просто так, от старости? А уже после взрыва хозяева одного из двух «Мерсов» или обоих сразу заподозрили неладное и устроили то, что устроили?

Но странный звонок был еще до взрыва. И письмо про «небудьдурой» послано до того, как… И в Кремле меня еще с утра ждали…

Неужели все-таки дядя Женя? Ой как непохоже! Или нет, не так — ой как не хотелось бы! А почему, собственно, не хотелось? Человек, устроивший всю эту свистопляску, знает меня — это раз — и имеет доступ в Кремль — это два. А «Синяя Борода» косвенно кивает на дядю Женю. И почему я должна считать, что со мной он будет розовым и пушистым? Только потому, что в 89-м пили теплое шампанское в приемной его шефа в высотке тогдашнего Верховного Совета на проспекте Калинина, а в 91-м водку в Белом доме? И надо действительно быть дурой, чтобы искренне полагать, что призрачная давность знакомства выводит меня за круг, в котором дядя Женя может действовать с присущим ему профессионализмом и присущей этому профессионализму жесткостью?

…быть дурой, не быть дурой, не быть дурой.ру…

Непонятно только одно — что же ему от меня нужно? Поехать сейчас и в лоб спросить? Дядь Женя, я сама все отдам, только скажите, что отдавать-то?

Слишком яркое для подмосковного мая солнышко разогрело Ленкину «Волжанку» так, что я с классовой ненавистью поглядывала на закрытые окна обгоняющих меня иномарок — у этих явно климатконтроли в салонах. А мне солнце в морду и тополиный пух в салон, вот и вся радость…

В раздумьях я почти забыла о намерении съехать подумать на обочину. А вспомнив, только-только начала перестраиваться, как похожий на гроб на колесиках «Гелентваген» стал поджимать меня сзади. Уйти вправо не получалось, большегрузник с традиционным обозначением ТIR плелся по правой полосе в череде таких же, как он, длинных и неповоротливых. «Гелентваген» большегрузников не замечал и вовсю поддавливал.

— Вот сволочь! Глаз, что ли, нет, — вслух выругалась я, как всегда, с запозданием вспоминая рекомендацию психологини, что злиться на подрезающих тебя на дороге водителей себе дороже, «переход из состояния парения в состояние мандража» обязательно выйдет боком.

«Если у человека настолько минимизирована уверенность в себе, что он может утверждать ее столь абсурдным способом, нарушая правила на дороге, такого человека остается только пожалеть — жизнь слишком многое ему недодала. Его надо пропустить и мысленно пожелать ему реализовать свое „я“ более полноценно», — внушала психологиня.

Но, несмотря на все правильные рекомендации, жалеть дорожных козлов получалось не всегда. Обычно я успевала обозвать их козлами, прежде чем, вспомнив совет, начинать жалеть и добра им желать. Но козлизм этого «Гелентвагена» превосходил все мыслимые границы. Этого в детстве обидели так, что, видя, что уйти вправо мне просто некуда, он элементарно вжимал меня в большегрузник.

Заметивший мои метания ТIR чуть замедлил ход и впустил меня между своими собратьями, где Ленкина «Волга» смотрелась зернышком среди петушиных клювов. Но клевать ее, похоже, собирались не болыпегрузники, а напиравший «Гелентваген». Едва я ушла вправо, как и он сделал резкий бросок вправо — пропустивший меня трейлер еле успел затормозить. Визг тормозов и звуки глухих ударов сказали, что сзади на полном ходу в него уже кто-то влетел. Но поджимающий «Гелентваген» и не думал останавливаться. Теперь он теснил меня уже на обочину, которая в этом месте отнюдь не напоминала равнину. Скорее обрывчик.

Э-э, похоже, не в наглости здесь дело. И не водителя «Гелентвагена», жизнью обиженного, пора жалеть, а свою жизнь спасать. Вчерашний бред продолжался. «Гелентваген» явно взялся меня смять, да так, чтобы последствия аварии были детальны. Где-то я этот гроб на колесиках видела…

Дождавшись появления чуть более пологой обочины, я резко дернула вправо, стараясь не дать «Гелентвагену» втиснуться между мной и идущим в правом ряду грузовиком, иначе мои кульбиты на обочине были бы обречены. В прошлом году, снимая репортаж о школе экстремального вождения, я проездила полтора часа с тамошним инструктором. И выползла из своего «Москвичка» хоть выжимай, промокло все — от белья до куртки, хоть и была зима, а печка у меня в очередной раз не работала. Инструктор, приятный дядечка с неподходящим к его чеховской бородке именем Петрович, в ответ на мое бахвальство, что, мол, уже пятнадцать лет за рулем и еще, тьфу-тьфу-тьфу, Бог миловал, улыбнулся.

— Бог, он может миловать и пятнадцать лет, и сто пятнадцать. А на сто шестнадцатом году выпадет тот единственный экстремальный случай, когда, кроме вас самой, никто не сможет вас спасти, даже Господь Бог. И тогда понадобится то, чему мы здесь учим, — мило произнес Петрович и посоветовал пройти полный курс.

Лишних трехсот долларов тогда, естественно, не нашлось, как не нашлось и времени. А сто шестнадцатый год, вот он, тут как тут. Ой, мамочки родные!

В следующую секунду мне показалось, что сознание мое разделилось. И, взлетев над автострадой, я откуда-то сверху стала наблюдать за собой, той, что осталась за рулем «Волги». Эдакая замедленная панорама с верхней точки в сочетании с резким монтажом крупных планов.

Женька в машине спасает свою жизнь. Я (а кто это «я», и что есть «я»?) смотрю сверху, отмечая удачные мизансцены и световые неточности — здесь пересвечено изображение, глаз не видно, а дальше, напротив, полный провал — и все смикшировано…

Углядев крохотный просвет между грузовиками, я, которая осталась за рулем, резко виляю влево. «Гелентваген» лезет за мной, прямо под грузовик.

«Что же знакомое в нем?» — думает та «я», что вознеслась над суетой. Где же я его все-таки видела? Не грузовик, а «Гелентваген», конечно же.

Грузовик резко тормозит, его разворачивает на 180 градусов и ставит поперек разделительной полосы. Дорога сзади остается пустой. Все, кого пришлось обогнать по ходу этой безумной погони, влетают в общую кашу с этим грузовиком. И теперь уже ничто не мешает «Гелентвагсну» выпихивать мою «Волгу» в кювет.

Чему я там научилась за полтора часа у Петровича? Экстренному торможению. Придется применять.

«Господи, помоги! Только спаси меня, Господи», — шепчет та «я», которая за рулем.

«Молиться некогда, — возражает верхняя. — Не до молитв. Жми на тормоз — благо сзади уже никого».

И устроив, как учил Петрович, ногой сплошную морзянку на педали тормоза — чтобы не занесло, та «я», что в машине, выворачивает руль.

«Э-э, кажется, у Ленкиной „Волжанки“ что-то с правым тормозом, — замечает „я“ сверху. — Слушается он раза в полтора слабее, чем левый». И ту меня, что остается на трассе, вместе с машиной выносит на разделительную полосу. Вместо разворота в противоположную сторону, куда я собиралась удирать, усилиями стершейся тормозной колодки сделав полный круг, «Волга» снова оказывается лицом к Москве.

Верхняя «я» с удовлетворением замечает, что ошалевший от моих кульбитов «Гелентваген» по инерции пролетает еще несколько метров и только тогда останавливается. Несколько секунд на разворот ему все-таки понадобится.

Верхняя «я» успевает заметить его номер со всеми единицами и буквами «о». Где-то видела такой… Вспоминать некогда. Так, чему там еще успел научить меня Петрович? Полицейскому развороту? Вперед! Точнее, назад!

Врубив заднюю скорость, «я», привязанная к машине, изо всей силы выжимает педаль газа. Завалившийся набок после эскапады «Гелентвагена» грузовик все ближе. Вокруг него расплывается огромное странное пятно, которое идущие по встречной машины объезжают через обочину. А я задним ходом несусь прямо на это пятно.

Масло! Грузовик вез масло. Оно течет теперь из разбившихся емкостей.

«Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила», — машинально, каким-то одиннадцатым слоем подсознания цитирует верхняя «я». Похоже, у них там, в небесах, время течет раз в десять медленнее, чем на дороге, по которой другая «я» на «Волге» с плохими тормозами вынуждена задним ходом нестись на это скользкое пятно. Лучшей ситуации для самоубийства придумать невозможно.

Господи, как хочется зажмуриться и открыть глаза, только когда все закончится! Но тогда это точно закончится для меня лишь на том свете соединением с сутью, прежде времени оторвавшейся от меня в небеса.

И…

Если чудеса бывают, то в следующие несколько секунд произошло одно из них. Но я осознаю это лишь какое-то время спустя, когда, изрядно попетляв по проселочным дорогам, все же остановлюсь у кромки леса и, уткнувшись лицом в покрывало из нового мха и старой хвои, попытаюсь собрать два своих разорвавшихся «я» воедино. И, как в замедленной съемке, прокручу в сознании все, что случилось.

Вот я задним ходом несусь на растекающееся масляное пятно и одновременно замечаю, что замерший от неожиданности «Гелентваген» все же пришел в себя и тоже разворачивается поперек движения. На скорости влетаю в пятно. До грузовика и столкнувшихся с ним машин не более трех десятков метров. И существующие отдельно от меня мои руки и ноги исполняют трюк, который мне так и не удался под присмотром Петровича. Задняя скорость переходит во вращение. Словно по волшебству именно в спасительные 180 градусов, не больше и не меньше. И резкий старт вперед, прямо по методичке автокурсов, «с объездом препятствия в двух метрах от машины». Метров и того меньше, но препятствие из сбившихся в общую аварию нескольких машин, занявших уже все шесть полос движения, получилось что надо. Никакой школе экстремального вождения подобного не соорудить!

Окончательно ошалевшие от моих кульбитов машины на встречной полосе замирают как вкопанные. А я, протиснувшись между застывшим масляным грузовиком и кучей из доброго десятка машин, оказываюсь на свободной полосе, теперь уже спиной к Москве. И «ворота» за мной столь же волшебным образом закрываются — прямо в нос «Гелентвагена» влетает собиравшийся объехать аварию по встречной полосе открытый джип Wrangler… «Гелентваген» замирает. Finita la comedia. Есть справедливость на свете!

И теперь я лежу на разогретой полуденным солнцем чуть подопревшей хвое, пытаюсь связать свое разделившееся «я» и понять, что же произошло — чудо? Третье чудо за два дня. Не много ли? И еще пробую осознать это странное ощущение раздвоения — словно душа вышла из тела, чтобы сверху посмотреть, выживет бренная оболочка или нет. Только никакой уверенности, что тело с душою снова сошлись воедино, нет. Может, душа улетела вперед по автостраде и теперь она уже где-то на подлете к Калуге?

Когда-то такое уже случалось. Я вышла из себя и посмотрела на происходящее со стороны. Только вот когда это было? Вспомнила. В родах… Да-да, в родах. Когда сказали, что плод слишком большой, и я, словно выйдя на минутку из самой себя, из угла родилки посмотрела, как рождается на свет мой сын. Видела его просовывающуюся сморщенную головку, почему-то с открытыми глазками, и выскользнувшую следом сине-красную попку, которую акушерка подхватила на руки и развернула так, чтобы главное мужское достоинство было видно той мне, которая лежала на родильном кресле. Я внизу улыбалась и требовала, чтобы мне показали сына, а я сверху посмотрела на часы на стене — 15.50 — и подумала, что достоинство у сына что надо — настоящий мужик. А когда же в тот раз я снова слилась воедино?

Вспомнила! Нет, не про слияние с собой после родов. Примечательный номер «Гелентвагена» вспомнила. Да-да. Он поджимал меня вчера на светофоре, когда «синебородый» падал под колеса. То же серсо — колечки трех букв «о» на палки трех единиц. Такой номер не запомнить трудно. Странно, для того чтобы устроить аварию со смертельным исходом, столь приметные номера не выбирают. Непрофессионализм за три версты заметен…

— Почему же вы не разбились? — за спиной, словно из ниоткуда, возник парень. Парень как парень. Бандана на голове моей под стать. Наверное, с Джоем ровесник, если и старше, то ненамного. Чуть раскосые глаза — кореец? Для корейца слишком высок. Или полукровка. Хотя в этой стране разве можно точно сказать, кто сколько кровка. Скифы мы, азиаты мы, у большинства монгольские скулы.

— С чего ты взял, что я чуть не разбилась?

— С таким колесом только туда, — парень показал сначала на правое заднее колесо, потом куда-то неопределенно вверх. Колесо было на ободе. Старая резина экстренных торможений и разворотов не вынесла. На самом деле странно, что я не разбилась. Весело было бы, от «Гелентвагена» ушла, а потом ему в подарок сама в кювет сыграла. Как это я остановиться надумала… Теперь еще и в шиномонтаж ехать, Ленкино колесо поправлять…

— Запасное есть? — спросил парень. — Могу помочь.

— Понятия не имею, есть ли запаска. Давай посмотрим. Парень с изумлением наблюдал, как я разглядываю Ленкин багажник в попытках обнаружить запаску. Пришлось перекладывать из стороны в сторону походную барбекюшницу, обычный мангал, связку полешек, раскладные стульчики и столик, скатерку, набор пластиковой посуды — от глубоких тарелок до кофейных чашечек и блюдечек, включая блюдо для раков и креманки для мороженого. Заядлая пикникщица (или как правильнее будет — пикникейка, пикникоманка, вот, пикникоманка, наверное, лучше), Ленка все свое возила с собой.

Лишних колес на этом чужом празднике жизни не наблюдалось.

— Увы…

— А насос? — спросил юноша. — Можно попробовать подкачать, до шиномонтажа дотянем.

Еще несколько минут напряженных поисков, и парень все же нашел насос в коробке из-под консервированных помидоров «Дядя Ваня». «Хорошо, что не дядя Женя, — подумала я, — летальный исход был бы обеспечен». А еще через четверть часа битвы за атмосферы мы катили по направлению к автостраде — разумеется, не той, с которой я приехала.

— Я всегда говорил, что вы, русские, мазохисты, — сказал парень. После столь самоотверженной борьбы за мое колесо я сочла-таки своим долгом добросить беднягу автостопщика до города. — Только мазохисты могут ездить на таких машинах.

— Мы мазохисты, а ты кто? Юноша моего вопроса не понял.

— Кто ты, если ты не русский и не мазохист?

— Я не представился. Меня зовут Ямаока Арата.

— А меня ЖЖ — Женя Жукова. У тебя это имя или ник?

— Ник? — не понял попутчик.

— Компьютерный псевдоним.

— Нет, не ник. Имя Арата. Ямаока фамилия.

— Странная фамилия.

— Почему странная? Имя у меня действительно странное. Меня должны были по традиции назвать Хироши, Сатоши или Хисаси, как дедушку. Но дедушка настоял на имени Арата. А фамилия вполне обычная. Для Японии.

— Ты японец?

— А разве незаметно?

Да-а. Подобрать в подмосковном лесу японца, который тебе еще и колеса «Волги» будет накачивать, это уметь надо.

— Говоришь без акцента, я и решила, что ты русский кореец.

Арата засмеялся. Смех у него был такой сильный, разливистый, в моем представлении — тоже неяпонский.

— «Русский кореец». Отличное определение. Как можно быть русским корейцем? Это то же, что японский финн.

— Ничего не то же. Страна такая. Здесь все русские. Даже если корейцы. Когда еще был СССР, футболисты тбилисского «Динамо» жаловались, что их во время европейских кубков комментаторы называли русскими. «Мы грузины!» А на Западе до фонаря им было, грузины или чукчи. Из Союза, значит, русские. Тебя-то в страну мазохистов каким ветром занесло?

Пока мы плутали по проселочным дорогам, пытаясь хотя бы примерно понять, в районе какого шоссе находимся, Арата рассказывал, как занесло его в Россию. Я понятия не имела, куда меня завело мое бегство от «Гелентвагена», а мой спутник в пылу ночной пьянки был завезен на дачу каких-то случайных знакомых, и на момент его попытки уехать в город никто еще не мог продрать глаза и членораздельно объяснить, где он находится. Так что наших плутаний вполне хватило на его рассказ.

— Дедушка однажды повел меня на соревнования гимнастов, мне понравилось. Победили ваши. Смотрел, как они говорят между собой, — такие странные звуки, и мне захотелось научиться говорить, как они.

— Да-а, наших гимнастов у вас любили больше, чем дома. У нас в классе училась чемпионка мира по гимнастике. Приехала она как-то из Японии и на все наши расспросы: «Какая она, Япония?» — развела руками: «У них таксисты в белых перчатках!»

— Да, в перчатках, — не понял Арата, — и что?

— А то… Ты руки наших таксистов видел? То-то. А если речь их слышал, то существенно обогатил свой словарный запас. Но не за гимнастами же ты сюда подался?

— Не за гимнастами… Дедушка здесь когда-то бывал. Да и язык понравился. Три года зубрил в университете. К нам на стажировку приехали студенты из Хабаровска, и меня задело, что они говорят по-японски лучше, чем я по-русски. На пароме добрался до Владивостока. Там сел на поезд и поехал. После этого поезда я продолжал кататься еще три дня. Доехал до Новосибирска.

— А почему до Новосибирска?

— Идеальные условия для изучения языка. Метод полного погружения.

— Если «грузили» в общежитиях, то все понятно.

— «Гру-зи-ли»? — не понял парень.

Ну, учили, в жизнь погружали, грузили…

— А! Гру-зи-ли! И в общежитиях грузили, и везде. Когда я только приехал, был как собака: понимал, но еще ничего не мог говорить. А потом как заговорил! Видишь, «язык до Киева доведет»! А меня до Москвы. Я приехал автостопом.

— Автостопом?! И что, никто не понял, что ты не наш?

— Ты тоже не поняла. Так и водители. Считай, главный экзамен я сдал.

— Я думала, японцы разумнее. Угрохали бы тебя по ходу твоего постижения, было бы тебе изучение страны… Или выкуп бы потребовали у японской матери.

— Так никто же не знает, что я японец, думают, так, студент. Зимой в общежитии в Академгородке ночевал один парень, Игорь, который шел из кругосветки — автостопом вокруг света прошел. Магеллану не снилось. Вышел из Москвы в сторону Европы, а возвращался из Азии.

— Ага, а по океанам вплавь, — съязвила я.

— Нет, через Атлантический пришлось перелететь, он в Португалии на стройке денег заработал. Долетел до Бразилии, потом пешком и на попутках через две Америки. На Чукотку с Аляски хотел на лодке переплыть, так его поймали и решили, что сумасшедший — все из России в Америку нелегально плывут, а он из Америки в Россию… Так что и я по его методу дошел.

— И как тебе Русь-матушка?

— Говорю же, главный вывод, который я сделал, — русские мазохисты. Испытываете довольно неприятные чувства, но не стараетесь избавиться от способа жизни, который не становится лучше. Но если каждый человек составляет общество, то основой улучшения общества будет оптимизм и старания каждого, не так ли?

— Да-а. Теперь видно, что ты и вправду японец. Только японца могут волновать такие мысли посреди нашей действительности.

— А вас?

— Нас?.. Нам бы ноги унести подобру-поздорову, и то дело.

Арата морщил лоб, силясь разгадать смысл моих слов.

— За последние полтора дня у меня взорвали машину, перерыли всю квартиру, убили парня, который был одет в куртку моего сына, а тридцать восемь минут назад чудом не отправили на тот свет меня, пытаясь выдать все происходящее за автокатастрофу. При этом я понятия не имею, в чем провинилась. И узнать не у кого. Хотела было спросить у «Гелентвагена», который старательно выталкивал меня в кювет, да, боюсь, тот не расслышал бы.

Арата молчал, пытаясь понять, как отнестись к моим словам — как к неуместной шутке?

— Это я к тому, что если в твою идею погружения в язык не входит погружение в ситуацию выживания в экстремальных условиях, которые у нас сплошь и рядом, то лучше тебе идти автостопом дальше. В Европу. Живее будешь.

— Сплож и радом, — старательно одними губами повторил непонятные слова Арата. И продолжил, адресуясь ко мне: — Я понимаю, смех у вас как наркотик. Он помогает вам убежать от жизни, но не может помочь ее исправить.

Арата серьезно посмотрел в мою сторону и дальше выдал то, что мог выдать только японец:

— Я беспокоюсь, не испортил ли тебе настроение? Мне оставалось только хмыкнуть.

— Я абсолютно не хочу оскорбить тебя и твою страну. Наоборот, говорю это потому, что надеюсь, что ситуация в России улучшится. Ведь вы имеете все права и возможности изменить свою страну.

— И как это тебя дальнобойщики не раскусили? Если ты с ними такие же беседы вел, то тебя сдали бы в психушку на первой же стоянке.

— Пси-хуш-ку, — снова прошелестел одними губами Арата.

— Нет, ты не подумай, что я смеюсь. Мне твои размышления как раз весьма близки. В другой ситуации сама охотно поразмышляла бы о соотношениях японского и российского мировосприятия. Но… Недосуг пока, извини.

Мы уже подруливали к МКАД.

— Тезка! — голос дяди Жени в моем мобильнике звучал зловеще. — Что ж не едешь?

Э-э-э, да у меня тут с машиной проблемы…

— А, это барахло еще двигается? — Я почувствовала, как на другом конце провода беззвучно смеется мой собеседник. Зловещая тишина на месте неслышимого смеха. Откуда он узнал номер моего мобильника? Я не называла…

— Где ты находишься? Говори координаты, подошлю ребят.

Да уж… Этот подошлет.

— Спасибо. Мне уже помогают. Скоро буду.

— Где ты?

Я стала беспорядочно нажимать на кнопочки, чтобы создать ощущение помех в эфире, и нарочито громко кричать «Алле!» — детский приемчик.

— Дядь Жень! Вы куда-то пропадаете. Алле. Алле! Не слышно. Пропадаете куда-то! Алле!

И, дав отбой, нажала на выключение. Пусть думает, что я вне зоны досягаемости.

— Проблемы? — спросил Арата, заметивший мои уловки с якобы плохо работающим телефоном.

— Сказать, что это проблемы, — ничего не сказать. Куда тебя подбросить?

— Под-бро-сить, — снова прошептал Арата. — А я и сам не знаю, куда меня подбросить.

— Живешь же ты где-то.

— Я только позавчера приехал. Хотел к Игорю, но его дома не оказалось. Закрыта квартира, опять, наверное, ушел куда-то. Ночевал у дальнобойщика Сережи, потом на концерте познакомился с какими-то ребятами, они позвали меня в клуб, в клубе еще с кем-то тусьовались, потом на этой даче оказались. Куда дальше, не знаю…

— Можно поехать ко мне. Только не надо смотреть на меня как на старую эротоманку.

— Эрото… что? — снова зашептал Арата, постепенно переходя от повторения к вопросу.

— Эрото — ничего. Не в постель то есть зову. Усек? У меня сын, как ты.

— Что значит — как я? — не понял мой попутчик.

— То и значит. Ты в каком году родился, солнце ты мое японское?

— «Сольнсе японское»… — В отличие от его земляков, нередко встречавшихся мне по ходу моей фотографической деятельности, не поддающийся японскому произношению звук «л» Арата произносил легко, так что даже в слове «солнце» его подчеркивал. — А, родился… В одна тысяча девятьсот семьдесят девятом.

— А мой Димка в восемьдесят втором. Три года туда, три обратно… Хотя тебя мне пришлось бы рожать, еще не достигнув совершеннолетия…

Арата рассмеялся.

— Ты придумываешь, придумывае-те. Тебе… вам не может быть столько лет, чтобы сыну было двадцать.

— Может. И твою японскую учтивость можно временно спрятать в карман. В общем, остановиться можешь у нас. Но есть два минуса. После того как нас вчера немножко грабили и в квартире все вверх ногами, выделить не заваленное барахлом койкоместо проблематично. И потом, та чертовщина, которая вторые сутки творится вокруг нас с Димкой, небезопасна.

— Койкомьесто. Чьертовщина… — старательно повторял Арата.

— Подожди ты со своей филологией. Ты понимаешь, что я тебе толкую? Я с радостью приглашаю тебя пожить у нас, сколько твоей душеньке угодно, но предупреждаю — это может оказаться опасно.

— Если существует опасность, ее нельзя избегать, нужно стремиться к ее центру, так говорил мой дедушка, — сказал Арата.

— То есть — ты не боишься?

— Нет, Жеже-сан. Я очень благодарен за приглашение остановиться у вас на несколько дней. Я вас не обременю, — церемонно добавил такой неяпонский японец.

— Тогда поехали. Будешь еще одной рабочей силой — завалы разгребать. И давай, снова переходи на «ты», церемониться будем когда-нибудь после.

Но до завалов надо было еще добраться.

В подъезде на мою еще не зажившую голову что-то едва не свалилось. Но это что-то чудом пронеслось в миллиметрах от меня. Обернувшись на свист воздуха, я увидела, как входящий следом Арата, в духе лучших боевиков про якудза, несколькими движениями рук и ног уложил на пол двоих бойцов с бычьими мордами, явно в очередной раз присланных по мою душу. Не запеленговавший ли меня дядя Женя послал их ждать в подъезде?

— Пусть полежат, — спокойно сказал Арата и, затолкав меня в чудом работающий лифт, вежливо спросил, какой этаж. Так сдержанно, будто только что не спас меня и себя от этих головорезов. Куда более сильное впечатление произвела на него привычная для моего натренированного обоняния вонь в лифте.

— Я же говорила, что здесь опасно.

— А я говорил, что опасности нельзя бояться. Нужно стремиться в ее центр.

— Но ты не думал, что в этом центре так пахнет…

— Женя-сан! Объясни, почему в Москве цены сопоставимы с токийскими, а в подъездах все равно… — Арата поморщился, подбирая слова, — ис-лра-жня… Справляются с нуждой.

— Ссут они в подъездах! — грубо подсказала я. Сил на филологические экзерсисы не было. Арата снова зашевелил губами, повторяя незнакомое слово. —Думаешь, здесь грубые пролетарии роятся? Как бы не так! Новые русские со старым прошлым. Будут тысячи платить за суши в баре на Лубянке и вылезать из «Мерсов», чтобы отлить в подворотнях и в лифтах.

На площадке снова маячила соседка. Бандитам на мою лестничную клетку хода нет, Лидия Ивановна на посту.

— Женечка, у вас опять не протекало?

— Кажется, не протекало, Лидия Ивановна, хотя я уже ни в чем не уверена.

— Что же мне так не везет… — посетовала старушка и скрылась за своей дверью.

— Мать, а мать! Ты варвар! — ничего не знающий об очередных дорожных и лестничных приключениях Димка встретил меня со старой деревянной коробкой в руках. В коробке этой еще со времен прошлых хозяев валялись пуговицы, катушки и прочая дребедень. То, что мать где-то на дороге подобрала японца, никакого впечатления на мое чадо не произвело. Новое поколение окончательно выбрало космополитизм. Едва пожав руку Арате, сын продолжил: — Без малого десять лет ты думала, что прежний хозяин на старости лет докатился до скаредности Плюшкина, раз не выбрасывал такие разваливающиеся ящики.

— Я ж его тоже не выбросила. Значит, и у меня уже старость лет наступила.

— Слава Богу, что наступила. То есть что не выбросила. История бы тебе этого не простила. Смотри, что я нашел. Джой тыкал пальцем в какую-то ветхую бумаженцию.

— Что это?

— Не вижу блеска в глазах! Арата, погляди, как в этой варварской стране историческими реликвиями разбрасываются! Твоя дряхлая деревяшка не что иное, как коробка манильских сигар, произведенных в 1854 году. На минуточку — полтора века назад!

Арата после этого сообщения стал похож на окаменелость того же периода. Переспросил только, при чем здесь «минуточка», если с тех пор почти сто пятьдесят лет прошло.

На меня сногсшибательное известие впечатления не произвело. Не «Гелентваген» на дороге. Коробка как коробка, они сигары складывали, у нас нитки в ней валяются. Нормально.

— И как сей реликт у нас очутился?

— Из письма, обнаруженного на дне этого сокровища, следует, что раритет был подарен некоему господину Сергею Львовичу Левицкому неким Иваном Гончаровым «в благодарность за фотографические портреты, сделанные 15 февраля сего, 1856 года, и в память о нашем разговоре».

— 1856 год. Это тот Иван Гончаров, который написал «Обломова»? — спросил наш японский гость. И мы, двое русских, выразительно посмотрели друг на друга.

— Мало того что мы варвары, мы еще и профаны. Надо пригласить в разграбленный дом японца, чтобы узнать историю собственных вещей.

— Я просто писал студенческую научную работу про Гончарова. По его письмам к Толстой.

— К кому? — не понял Джой.

— К Елизавете Васильевне Толстой — единственной женщине, которую он любил. А она за другого вышла.

— Вы с Аратой дальше в здешних завалах поройтесь, может, он еще чего нам про нашу жизнь и про наши корни растолкует, — сказала я и села прямо посреди так и не убранной с пола кучи всевозможного барахла — подумать.

Мальчишки копались, периодически вытаскивая на свет и показывая мне то ложки, то плошки. Одна из комнат — Димкина — даже начала приобретать относительно жилой вид. А я в такт с расчисткой квартиры пыталась расчищать собственные мозги.

Наш юный японский мудрец говорит, что если есть опасность и избежать ее невозможно, то нужно стремиться в ее центр. Значит, мне нужно спешить в логово зверя. А кто у нас зверь на данный момент времени? Дядя Женя. Значит, придется идти прямо в лапы к дяде Жене, чтобы выяснить, что ему от меня нужно.

Я тихо выскользнула за дверь. Вырубленные Аратой «шестерки» все еще валялись на первом этаже, но уже сменили цвет лица с могильно-серого на просто серый и начали постанывать. Так им! Пусть еще покорячатся.

Перешагнула через два здоровых тела и тремя минутами позже уже шла по бесконечным коридорам дяди Жениного ведомства — благо размещалось оно рядом, в одном из переулков на задах Старой площади. Пропуск мне был заказан, и с каждым шагом я приближалась к развязке. Что, как ни странно, меня совсем не пугало. Напротив, появлялось чувство облегчения. Интересно, ведомые на казнь тоже испытывают облегчение, сбросив с себя груз напрасных надежд? И потом, не убьет же он меня в собственном кабинете. Труп неудобно прятать. А даже самая неприятная определенность в моем случае все лучше, чем игры вслепую.

В прихожей сидели посетители, по смиренному виду которых было понятно, что ждут они не первый час. Подождут еще.

Не говоря ни слова, я дернула на себя тяжелую дубовую дверь.

— Вы куда?! — взвизгнула секретарша. Помощник кинулся наперехват, но я с невесть откуда взявшейся сноровкой — травмы головы порой обостряют маневренность, — уже справилась со второй дверью и оказалась на огромном ковре кабинета. За столом переговоров сидели дядя Женя с проворовавшимся экс-губернатором, сосланным со своего Востока в столицу (как, однако, поменялись времена — раньше ссылали в обратном направлении) и брошенным на рыбоводство. Топ-менеджер отечественной экономики явно принес на дегустацию продукцию своего нового ведомства. Стойкий запах отечественного балыка победил в битве с ненашенским кондиционером, уныло силящимся этот запах выветрить. Пустая поллитровая бутылка от виски уже стояла на полу, в бутылке-близнеце осталось меньше половины.

— Евгений Владимирович… — в ужасе лепетали бежавшие за мной секретарша и помощник. — Она сама порвалась!

— Женечка! — дядя Женя повернул раскрасневшееся лицо в мою сторону. Сфотографируй я его сейчас, лаборанты в агентстве забраковали бы кадр — за искажение цветопередачи. — Вот умничка, что пришла!

Он еще не закончил жест рукой, а волна чинопочитания уже смыла клерков за дверь.

— Выпей со стариками!

— Это кто здесь старик! — главный рыбовод встал из-за стола и стал молодцевато подтягивать штаны от Эрменеджильдо Зенья (сама такие на презентации новой коллекции снимала, костюмчик тянет штуки на три-четыре «зеленых», почитай, годовой оклад министра). Но, присмотревшись ко мне получше, решил, что тратить на меня свой гусарский пыл не имеет смысла.

— Дядь Женя, лучше скажите сами, что вам от меня надо?

— Женюрка, что с тобой? — могущественный тезка от удивления даже опустил невыпитую стопку. — Ты никак на старого друга грешить стала?! Решила, что это я убийства и взрывы подстраиваю.

— Не надо врать! — голос мой, как в детстве, срывался на писк, но решимости еще пока хватало. — Я видела в Астахове фургон брачного агентства «Синяя Борода».

Мой козырь впечатления не произвел.

— И что? — не понял дядя Женя.

— А то, что все мои беды вчера начались с того, что какой-то тип, выскочив из дверей офиса этой самой «Бороды», упал прямо под днище моей машины, после чего она взорвалась! После моего выезда из вашего дачного поселка меня чуть не вогнал в гроб «Гелентваген», старательно имитировавший обычную аварию, а после того, как вы вычислили мой мобильный, в подъезде меня поджидали два мордоворота, которые не убили только по чистой случайности… Не многовато ли совпадений?!

— Совпадений и вправду многовато, — дядя Женя стал бледнеть столь стремительно, что теперь цветная пленка смогла бы его отобразить. Я даже испугалась — его и удар может хватить, а я так ничего не узнаю…

— Но почему ты решила, что всем разруливаю я?

— В Астахово охранник рассказал, что владеет агентством ваш сын.

— Владел. Вовка на пару с соседом, министром хреновым, вляпался в эту дурацкую аферу с этой «Синей Бородой» и экспортом наших невест, которых там, случалось, в бордели продавали. Но в прошлом году в казино проигрался. За ночь триста двенадцать тысяч спустил, гаденыш. Я тогда сказал, что ни копейки не дам…

— Ни цента, — стремительно пьянеющим голоском поправил главный рыболов.

— Что?! —~ взревел дядя Женя, чей голос, напротив, столь же стремительно трезвел.

— Правильнее говорить не «ни копейки», а «ни цента». Не на рубли же он играл!

— Цыц! — взревел дядя Женя, и главный рыболов, поперхнувшись собственной продукцией, смолк. — Я сказал, что не дам ни копейки, — упрямо повторил дядя Женя, — и Вовка продал свой пакет хренову министру. То есть не напрямую, конечно, там все в ажуре, а какому-то его подставному родственнику. Но нормальным и, в натуре, единственным владельцем «Синей Бороды» остался сосед. А своего остолопа я убрал с глаз подальше — второй год нашу госсобственность за рубежом инспектирует!

Став совсем белым — снова были бы проблемы с цветопередачей, — дядя Женя поднес ко рту стопку, которую он не успел опустошить, когда я ворвалась в кабинет, знакомым жестом резко опрокинул ее в рот и звучно выдохнул, закончив столь же традиционной присказкой: «Эх, не так выпить, как крякнуть!»

— А машина… Могла и около моего участка быть. Моя мадам совсем на японском саде помешалась. Камни тащит отовсюду, сакуры там всякие. Но сакуры, они еще ничего, маленькие, а камни — по полтонны. Я зарекся ей ведомственные «Газели» посылать, так она, видно, соседа нагнула…

Сложившаяся было в моих потревоженных мозгах теория таяла на глазах. Тем более что она и прежде плохо вязалась с главным вопросом — зачем дяде Жене все это надо? Но если не он, то кто?

— Ты, Вить, иди! — сказал мой тезка уже расплывшемуся рыбоводу, нажав на кнопку вызова помощника. — Проводите! — И, когда дверь за уволакиваемым министром закрылась, плеснул мне в стопку: — Давай, выпей!

— У меня и без того в голове все плывет! — попыталась отказаться я.

— Вот и уравновесится! Значит, говоришь, кто-то пытался подстроить аварию и избить тебя в подъезде. А как же ты выкрутилась?

— Чудом! — ответила я, проглатывая виски. — Фу, гадость какая! И как вы это всю жизнь пьете!

— Так всю жизнь и мучаемся. Что-то больно много чудес, тебе не кажется?

— Мне-то кажется, а что делать?

— Думать будем. Подключать свои источники. Есть у меня одна мыслишка, надо ее проверить. А тебе пока исчезнуть бы, спрятаться. И сына бы спрятать…

— Арата, ты у нас самый трезвомыслящий, — от выпитой стопки в голове все плыло. Иной раз, как и обещал дядя Женя, уравновешивая то, что плыло еще от вчерашнего удара, но иногда совпадая и устраивая такое классическое явление резонанса, что я едва стояла на ногах. Вот и сейчас я не стояла, а снова сидела верхом на большой куче тряпья, которое мальчишки приготовили на выброс. Из кучи выглядывал чуть припахивающий старостью каркас кринолина — складывающиеся соединенные лентами обручи, один меньше другого, в разобранном состоянии превращающиеся в перевернутый колокольчик, придающий форму дамскому платью. Какого же он года выпуска, если кринолины лет сто пятьдесят не носят? — Если надо спрятать человека так, чтобы его некоторое время никто не нашел, а найти могут везде, то как спрятать? — несмотря на весь резонанс в голове, я все-таки героически доформулировала вопрос.

— Прятать нужно на виду. Чем виднее, тем лучше. Ищут в тайниках, на виду не замечают, — спокойно ответил Арата. Мне уже казалось, что я знаю этого мальчика всю жизнь и что он мне почти такой же родной, как мой собственный.

На виду…

Что-то щелкнуло. На виду. Конечно же, на виду. Видит око, да зуб неймет. Спрятать Димку так, чтобы все видели. Выставить на всеобщее обозрение. На виду у всех не заберут, не угробят. Слабо им в прямом эфире убивать или калечить.

Отрыв в этих кучах телефон и в спешке, как в страшном сне, путаясь в цифрах, стала звонить своей однокурснице Ирке, которая работала редактором на телевидении. Только бы они в свой реал-лайф-проект героев не набрали!

— Нет, еще не всех набрали. Вечером отборочное шоу.

— Ирка, ни о чем не спрашивай, слушай внимательно. Ты должна взять Димку!

— Мать, ты с какого бодуна? У тебя с мозгами все в порядке? Я ж говорю, отборочное шоу уже вечером.

— Так ведь только вечером. Что я, ваше ТВ не знаю! Вы ж все в последний момент на соплях лепите. Не верю, чтобы ты не могла воткнуть любого участника, даже за пять минут до эфира. Ведь можешь же?

Ирка польщенно хмыкнула. Ей нравилось чувствовать, как все ниточки интриги стянуты к ее рукам.

— Там нагрузочки будут — будь здоров, мало не покажется… — уже не так категорично возражала Ирка. — У него от армии липа есть?

— Что? — не поняла я.

— Липовая справка от армии?

— Ну, есть что-то. Участковая с детства все вписывала побольше диагнозов, говорила, к армии пригодится.

— Во-от. А у нас полная предполетная подготовка — «Теперь ты в космосе». Центрифуги-хренюги… Соображаешь? Если он после нашего космоса живой останется, ты же потом военкомату не объяснишь, что это все шоу, на телевидении смонтировали.

— Плевать на «потом»! Ты мне его сейчас изолируй и на всеобщее обозрение выстави! Иначе он живым и без твоих тренажеров не останется. Честно.

Школа экстремального вождения

На другом конце провода было глухое молчание. Голос у меня дрогнул.

— Ирка, я серьезно. Я ж тебя никогда не просила, но сейчас…

Я бегло перечислила все, что свалилось на наши головы за последние двое суток.

— Ну хорошо… В финал я его выведу. Объясню начальству, что это лучший вариант. Только у нас же там, понимаешь, зрительский отбор.

— Перфильева! Не надо мне лапшу на уши вешать! Где вы ваш зрительский отбор видали и в каких тапочках, я и без тебя представляю.

— Ладно… Эх, Жукова, на что меня толкаешь! Как мне с генпродюсером объясняться прикажешь?

— Уж ты-то объяснишься. К взаимному удовольствию, — пробурчала я и бросила трубку. Теперь оставалась задачка посложнее — убедить Димку.

Димка, как ни странно, сдался после первого же аргумента. Обозвав подобные шоу отстоем, он почему-то вдруг внял идее, что в прямом эфире он сможет раскрутить компьютерную фирму, которую они взялись создавать с Толичем.

— Помелькаешь на экране, обеспечишь себя заказами, хотя бы на лето…

Димка пошел собирать бумажки, которые перечисляла Ирка, — справка из психдиспансера, из наркодиспансера, справка от участкового, — сожалея только о том, что не пообщался с Аратой подольше. «Он что надо! Жаль, не потусовались. Еще бы и приемчикам у него подучился!» Пришлось пообещать задержать Арату в наших пенатах до Димкиного возвращения «с орбиты». «На занятия в Токио ему только осенью».

Джой периодически докладывал по сотовому об этапах прохождения дистанции: «Радуйся, ЖЖ, я не псих! Справка есть!» — и лишь на пятом звонке припомнил, что не сдал еще ни одного экзамена.

— Осенью сдашь! От хвостов еще никто не умирал… Умирали, как правило, от другого.

Через три часа мы встретились у семнадцатого подъезда телецентра в Останкино. Я должна была забрать Димкин мотороллерчик. Сын показал мне, где у этого зверя газ, где тормоз, дал наказ не забывать отмахивать рукой повороты и пошел к большой стеклянной двери. На полпути повернулся.

— Мать, а ты мне ведь мозги пудришь! Спрятать меня решила?

Двух секунд глаза в глаза хватило, чтобы понять — никакая ложь, даже самая святая, во спасение не прокатит. Сейчас он развернется и уедет в другую сторону от телецентра.

— Выхода другого нет, Джойка. Мне еще внуков увидеть хочется.

— Для этого нужны как минимум две составляющие — внуки и бабушка. Меня спрячешь, а сама?

— В этот космос только до тридцати лет берут… Дим, я справлюсь. Обещаю. Меня ж они напрямую не трогали (про «Гелснтваген» Димка, к счастью, не знает). И потом, я теперь под охраной персонального самурая.

— Нам только международного конфликта не хватало.

— Дж! Ты же понимаешь, что шантажировать меня можно только тобой. Если ты будешь изолирован, у них руки окажутся связаны. А я залягу в берлогу. Обещаю.

Сын притянул меня к себе и потрепал по голове — я не доставала ему даже до плеча. Проходившим мимо могло показаться, что претендент прощается с девушкой. Это если смотреть со спины и на меня не оборачиваться. Дабы не портить впечатления о потенциальном герое шоу и не оставлять сыну пути к отступлению, я поскорее натянула шлем на голову. Джой согнулся в три погибели и чмокнул меня в щеку.

— Ма, я знаю, что тебя не следовало бы просить об этом. Но… Если я пройду, напиши отцу, чтоб он меня смотрел, на сайте будут прямые трансляции из этого космоса.

— Напишу, — скрепя сердце, согласилась я. Общаться с Никитой, даже в электронном виде, в мои планы не входило.

— Привет медведям!

— Каким медведям? — не поняла я.

— Тем, что в берлоге, в которую ты обещала залечь, — ответил Димка, даже не подозревая, как легко попал в точку. Сутками позже я действительно оказалась у медведей.

8

Наследник

(Григорий Александрович, январь 1985-го)

Снег все шел и шел. И странно-уродливых высоток Нового Арбата уже было не разглядеть в этой смеси тьмы и ветра.

В его палате, больше похожей на номер в хорошем отеле, свет горел почти весь день — что поделать, зима. Угораздило же начальству в приказном порядке отправить его на профилактическое обследование именно сейчас. Странная поспешность, выдающая желание хотя бы на какое-то время от него избавиться.

На экране телевизора еле держащийся на ногах Константин Устинович принимал с доставкой на дом удостоверение депутата какого-то совета. Перепуганный ответственностью, впервые допущенный в Кремль райкомовец трясущимися руками вручал генсеку красную книжицу и букет. Из-за плохих настроек на экране рябило, удостоверение и букет превращались в расплывающееся ядовито-красное пятно, засовываемое в не менее трясущиеся руки генсека.

«Сам взять уже не может, — подумал Григорий Александрович, закуривая „Мальборо“ и, как обычно при каждом прикуривании, какой-то двадцатой по счету мыслью отмечая, что он один из немногих в этой стране, кто может курить „Мальборо“. Несколько блоков, привезенных в декабре из Нью-Йорка, куда он летал на ассамблею ООН, закончились. Хорошо, вчера его водитель со столь подходящей к азиатской внешности фамилией Китаев привез блок из министерского пайка.

В Нью-Йорке пришлось идти с шефом в «Сакс» — выбирать шляпы. Излюбленные главой МИДа, шляпы эти стали притчей во языцех их ведомства. Из любого зарубежного визита министр привозил шляпу себе и своим близким. А кто у министра «близкий»? Генсек, особо приближенные члены Политбюро. Иногда — в качестве особого поощрения — шляпу получал кто-то из замов.

Григорию Александровичу шляпа от шефа была подарена два с половиной года назад на пятидесятилетие. Вскоре после этого появилось и решение о назначении его заместителем министра. Свою шляпу он надевал исключительно на мидовские мероприятия, на которых шеф мог увидеть свой подарок на его голове. Жена называла изделие «отрыжкой пятидесятых» и, натыкаясь на нее в шкафу, презрительно морщилась.

В отличие от него, генсеки с подарками соратника на головах регулярно появлялись на Мавзолее во время первомайских демонстраций — на ноябрьские стояли в чинных каракулевых «пирожках», которые дарил кто-то другой.

Генсек на экране благодарил всех «в личном и в общественном плане». Хорошо, что он сейчас не на переговорах и фразу генсека не надо переводить, а потом разъяснять, что имелось в виду. Да-а, вид генсека говорит о том, что вскоре придется снова высчитывать, кого назначат новым председателем комиссии по организации похорон, а следовательно, и новым преемником.

— Ну, как мы сегодня? — спросила заглянувшая медицинская дама. И, заметив включенный телевизор, добавила: — Мастерством наших декораторов наслаждаетесь?

— Почему декораторов? — не понял Григорий.

— Это не Кремль. Снимали в ЦКБ, — картинно перейдя на шепот, сказала Лилия, наклоняясь к самому уху. — Он давно уже там. Пэтээску пригнали, палату под рабочий кабинет задекорировали. Нужного стола не нашлось, забрали отсюда, с Грановского. Здесь в кабинете главврача стол достойный. Только тс-с-с! — И, снова перейдя на оптимистический тон, громко переспросила: — Как мы себя чувствуем?

— Не хуже, чем вчера, Лилия Геннадьевна, а вчера было не хуже, чем позавчера, — чуть раздраженно ответил Григорий Александрович. — Никак не могу понять, зачем понадобилось меня укладывать в больницу именно сейчас, до коллегии меньше двух недель осталось.

— Без замминистра коллегию не проведут, не волнуйтесь. Через неделю будете как огурчик. — Лиля улыбнулась строго и кокетливо одновременно. «Неужто заигрывает?!» — неприязненно поморщившись, подумал Григорий Александрович.

— А когда профилактику проводить, начальству виднее. Вы же нужны им в боевой форме, а форму время от времени необходимо приводить в порядок. Это я вам как профессиональный тренер говорю.

— И в чем тренируете?

— Преимущественно в любви, — во взгляде Лили чувствовался вызов, который от затянувшейся паузы становился неприличным. Пациент поддерживать игривый тон не собирался, пришлось и ей отыгрывать назад. — Большой теннис. Не играете?

— Почему же, очень даже играю, когда время есть. Во время отпуска в Крыму. Ко мне в Тессели Юлик Семенов со своей дачи в Мухолатке приезжает, стучим потихоньку.

— Вот и чудненько. Вместе постучим. Подтянем вас до нужной формы. А пока Владимир Платонович назначил небольшую нагрузочку в тренажерном зале — хочет посмотреть работу сердца в динамике, и тогда распишем комплекс лечебной гимнастики. Будете меня слушаться?

— А что мне остается…

Лиля оглядела палату и, еще раз вздохнув, — высокопоставленный больной никак не хотел поддерживать разговор, — пошла к двери. И Григорий Александрович, какой уж раз за эти три дня, мучительно пытался вспомнить, кого эта женщина напоминает. Что-то случайное. Но эти черты — крупные, почти мужские брови, близко посаженные глаза и странная улыбка, которая изнутри подсвечивает не слишком добрый взгляд. Где-то все это уже встречалось…

На вид ей лет тридцать — тридцать пять. Обычная для подобных заведений дама, хотя чуть менее фасонная, чем здесь принято держать. Накачанные, не слишком предназначенные для короткого халата ноги — сразу видно, что бывшая спортсменка. Дама как дама, не поймешь, из «четверки» она или из смежного ведомства, для здравоохранения к тебе приставлена или совсем для другого. Впрочем, за годы работы в высших сферах к подобному совмещению можно было привыкнуть. Он насмотрелся на это в посольствах, в которых работал и которые позднее курировал…

Новости закончились, в телевизоре пошла знакомая музыка и титры фильма «Укрощение огня». Стартующая ракета взмывала в небо, изрыгая потоки огня через свои сопла. Он рефлекторно зажмурился.

У него были собственные отношения с огнем. Отторжение и притяжение. Страх и наслаждение.

Он родился в лето лесных пожаров. На много десятков километров вокруг лесостанции, где жили отец и мать, все горело. Они оказались в кольце огня, и кольцо это день ото дня сужалось. Проехать на подводе было невозможно. Самолет, только на третий день прилетевший за обгоревшим отцом, взял на борт и беременную мать. До срока оставалось еще два месяца.

Схватки оказались стремительными, и фельдшер санитарной бригады едва успел принять семимесячный плод. Ребенок был почти красного цвета — цвета пожара — и молчал. Ни крика, ни вздоха. Перепуганный молоденький фельдшер с цыплячьей шеей — ему бы довезти живыми лесничих, а тут еще эти преждевременные роды — смотрел на недышащего ребенка и залитую кровью роженицу и считал секунды. Одна, две, четыре… И в панике, сам не помня, что правильно, а что нет, спасает он или губит младенца, стал делать дыхание изо рта в рот. Через четыре минуты ребенок задышал. Его, с еще не разрезанной пуповиной, взяла мать, согревая не пеленками, которым в самолете взяться было неоткуда, а теплом своего тела.

Много десятилетий спустя врачи-неонатологи докажут, что эти первые неразрывные с матерью мгновения земного пребывания в жизни человека главные. А тогда неразрезанная пуповина и за ней последовавшее нарушало все каноны советского акушерства и педиатрии. Молоденький фельдшер панически боялся докладной. А мать прижимала эти два килограмма, обвивала всем своим существом и наполняла его жизнью сразу через два протока — через грудь и неразрезанную пуповину.

Лет пять назад, побывав с представительной делегацией в знаменитой лондонской гинекологической клинике, славящейся спасением самых безнадежных младенцев, он понял, что его самого спасла неопытность фельдшера. Приди он в свет по всем правилам советских родильных учреждений 1932 года, с немедленным купанием младенца, изоляцией его в отдельной палате, он мог не прожить и дня. Но, со всех сторон защищенный от этого горящего неба материнской любовью, он смог выжить. И жить. Только невольно вздрагивал каждый раз при виде открытого огня. Жена попробовала соорудить на даче камин — престижно, все так делают, и он перестал приезжать на дачу…

Мама вольно или невольно учила его любить весь мир, каким бы жестоким он ни выглядел. Жестокость есть результат недолюбленности. Когда его, четырехлетнего, подрал подобранный отцом волчонок, промывая спиртом раны и вытирая с его щек слезы, мама приговаривала:

— Ничего, сыночка, до свадьбы заживет. А волчонок, он не виноват, его пожалеть надо. Без мамы рано остался, оттого и озлобился.

Мать, конечно, знала, что зол волчонок не от бесприютности, а по природе своей. Но это вечное материнское — пожалей обидевшего, помоги предавшему, сумей разглядеть хорошее в плохом — вошло в подсознание и спасало не единожды. В интернате нахальный Свирька, рослый увалень, заставлявший пятиклассников отнимать еду у первоклашек, обрекал мальчишек в их первую школьную осень жить впроголодь. Гриша вместо слез и злости внимательно разглядывал, пытаясь понять, почему Свирька такой. Может, он, как тот волчонок, рано без матери остался или от своей стаи отбился, а к другой прибиться не смог. Вот и насаждает здесь законы стаи, мечтая провозгласить себя вожаком. По ночам, когда живот пучило от голода, Гриша все же мысленно жалел Свирьку. Он сам на каникулы поедет домой, и мать напечет ему пирогов, а у Свирьки, может, этот отнятый у малышей кусок хлеба и вся радость. Жалко Свирьку.

В один из дней, не дожидаясь налета старших мальчишек, Гришка взял свою порцию и сам понес Свирьке:

— На, поешь!

— Чё, спужался, малой? — Свирька глядел нагловато, но растерянно.

— Нет, тебе нужнее, ты же быстрее сейчас растешь. Мама говорила, что растущему организму требуется усиленное питание.

— Ишь, грамотный нашелся, я те…

Свирька выбил из рук протянутую миску с Гришкиной порцией. Вязкими комками каша падала на пол. Директриса, которой кто-то из Свирькиных прихвостней немедленно доложил, что первоклашка едой разбрасывается, наказала, построила класс и вывела Гришку перед линейкой, распекая за такое отношение к еде и требуя объяснить причины и назвать соучастников.

— Голода вы не знали! Страна вас бесплатно кормит, учит. Только в советской стране стало возможным… А вы нарушаете принципы социалистического общежития!

Гришка молчал. Директриса заявила, что лишает его ужина и завтрака на всю неделю и надеется, что, когда придет время принимать Гришку в пионеры, этот проступок ему припомнится. Гришка молчал и жалел теперь уже директрису — ну что у нее есть в жизни? Ни мужа, ни детей. Живет в комнатушке здесь же, при интернате. Некуда ей отсюда податься.

Ночью, не в силах заснуть от голода, ворочался с боку на бок и услышал, как в их спальню младшеклассников кто-то крадется. Узнав силуэт долговязого Свирьки, Гришка прикрыл веки поплотнее и замер — сейчас бить будет. Но пацан, пошелестев около Гришкиной тумбочки, исчез. А Гришка, переждав минуту-другую, нащупал два куска хлеба и кусок рафинада и, почти не разжевывая, проглотив хлеб и затолкав в рот сахар, со счастливой улыбкой заснул. А утром нашел в тумбочке еще и порцию остывшей каши. И директриса приходила?

Детство его делилось на две неравные зоны — лесничество, где круглый год жили отец и мать и куда ему был открыт путь на каникулы, и интернат в райцентре, где приходилось жить весь учебный год. Родители хотели большую семью, но после тех родов в воздухе мама не могла иметь детей, а отец после пожара год от года слеп, что несколько позднее не пустило его на фронт и окончательно заточило в лесничестве.

Интернат был противоположностью дому и лесной вольнице. Чтобы выжить, надо было жить чем-то другим, выходящим за пределы этих грязно-синих коридоров, спален и классов. «Другим» стали книги. Забиваясь после уроков в школьную библиотеку, он убегал в другой мир, почти столь же прекрасный, как и его лес, и возвращался в реальность только к отбою. Даже в качестве пионерского поручения он попросил для себя работу в библиотеке, подклеивание порванных книг, заполнение формуляров, проведение диспутов.

Однажды, вскоре после войны, на его долю выпало почти книжное приключение. Пришла телеграмма, что тяжело больна бабушка, жившая недалеко от порта Ванино. И они с мамой собрались в дальний путь.

О бабушке Гриша дотоле не слыхивал. Пока ждали поезда, мама тихим шепотом рассказывала, что бабушка потомственная дворянка. «Из рода Абамелеков, одной из ее прапрародственниц посвящал стихи Пушкин!» В семнадцать лет бабушка повстречала дедушку, блистательного молодого военного инженера, и убежала с ним из дома. Вслед за ним семья скиталась из Крыма в Одессу, потом в Ванино, где дедушка работал в порту. На вопрос, где дедушка теперь, мама не ответила, только слезы потекли по лицу. Не ответила мама и на вопрос, почему не рассказывала о бабушке прежде.

Бабушку они не застали. Даже на похороны не поспели. «Лагерь так просто не дается», — сказал старший мамин брат, седой, ссохшийся, на вид глубокий старик, больше похожий на маминого отца, хоть и бывший всего пятью годами старше ее. И Гришка ничего не понял — какой лагерь, почему не дается? И почему, выпив, плачущий дядька благословлял «богом забытое лесничество, которое спасло хотя бы вас».

Дом дядьки, в котором они прожили две недели, стоял невдалеке от узкого залива. Хочешь купайся, хочешь заячью капусту на скалах рви, хочешь крабов и чилимов лови, мать или тетка дома сварят — вкуснотища! Это тебе не интернатская похлебка или каша. Ловить чилимов и крабов научил Гришку дядька и, рассказывая о премудростях крабьей ловли, мимоходом заметил:

— Фрегат «Паллада» здесь затоплен, не слыхал?

У Гришки, в эту зиму за две ночи прочитавшего морские дневники Гончарова, перехватило дыхание. Как — здесь затоплен? Прямо здесь?!

— Да, здесь, в Постовой бухте, только в ту пору была она Константиновской. Они ж в кругосветку собирались, но, пока к японцам плавали, Крымская война началась. С одной стороны англичане и французы, с другой — североамериканцы, союзники англичан. «Паллада» тогда экспедицию Путятина высадила, и Гончаров возвращался в Петербург по суше через Якутск и Иркутск. Две зимы фрегат простоял здесь, в бухте, скованный льдами, и в конце января 1856 года было приказано затопить его, чтобы не достался врагу. Корму взорвали, и фрегат лег на грунт.

Никогда еще тайна любимой книги не оказывалась так близко. И, вглядываясь в мелкую рябь залива, Гришка думал, что где-то далеко есть страны, в которых живут такие же мальчишки, как он, Гришка, которые так же, между прочим, открывают для себя милую сердцу Д'Артаньяна Гасконь или Патагонию, куда привел корабль с детьми капитана Гранта Паганель. А мир не так уж велик, если везде найдется место, где великое кажется близким, далекое доступным. Надо только добраться до этих мест.

По возвращении домой ему повезло еще раз. После вольности жизни у залива с затопленным на его дне знаменитым фрегатом интернат казался еще невыносимее. Но Гришка открыл для себя небольшой добротный дом старой постройки в нескольких улицах от интерната — районную библиотеку. Просиживая здесь все время после уроков, он заметил часто приходящего старичка в старомодном пенсне. Библиотекарши звали его Николаем Андреевичем и почтительно кланялись при встрече.

Одна из сотрудниц, пышногрудая Марина, как-то после ухода старика рассказала, что прежде и старый деревянный дом с резными окнами и непохожим на остальные дома фасадом, и старые книги в переплетах с золотым тиснением — все это принадлежало старику, который был правнуком одного из сосланных в эти края декабристов. В начале 20-х только принадлежность предка к первому по классификации вождя этапу революционно-освободительного движения спасла старика от расстрела. Но дом экспроприировали, переселив бывшего владельца в тесную каморку на окраине, куда не поместилась бы и малая часть его огромной библиотеки. Старик передал книги городу, попросив открыть в бывшем его доме публичную библиотеку. А сам лишь изредка заходил поглядеть на отсвет прежней жизни.

С виду старый дом не выглядел большим. Дом как дом. И только когда Гришка заметил, что рояль скромно пристроился в уголке комнаты, он смог мысленно подсчитать, во сколько раз эта комната больше той, в которой он спал еще с тридцатью мальчишками. За столом, где ныне занимались посетители читального зала, некогда по праздникам рассаживались гости. Позднее старик рассказал, что в день Илюшиных крестин за этим раздвинутым столом легко уместились семьдесят восемь человек.

В углу за столом притаился буфет. Посуду в нем давно сменили книги, но несколько бокалов на тонких ножках так и остались за стеклянной дверкой. На бокалах был витой вензель «А» и римская цифра «один». Бокалы были жалованы одному из предков старика от имени императора Александра Первого, и каждый из сосудов вмещал три литра вина.

Теперь они стояли в уголке безразмерного буфета, храня свои тайны. И можно было только фантазировать, кто и когда пил из них — предок-декабрист поил друзей на тайных встречах Южного общества, разбавляя пьянящие идеи Пестелевой «Конституции» живительной влагой вина, или адмирал Колчак, забирая с собой из этого дома Ильюшеньку, делал несколько глотков «на счастье»…

Мальчишкой Гришка не мог до конца оценить степень собственного везения. Пометив все книги штампом «Первая народная библиотека Ленинского района», наротдел образования почти забыл о ее существовании, лишь периодически присылая новые работы товарища Сталина и массовые издания книг советских литераторов.

Для книг новых классиков освобождали наспех сколоченные полки и старые дубовые шкафы в главном зале, некогда служившем в семье старика гостиной. А вытесненные новой литературой старые книги сносили в кладовые — бывшие спаленки и комнаты прислуги. Кому в пылу революционной борьбы могли потребоваться выписанные некогда из Вены «Толкования сновидений» доктора Фрейда или изданные в 1849 году в Мадриде записки Антонио Пигафетты о кругосветном путешествии Магеллана.

В этих пыльных кладовых можно было строку за строкой глотать «Подорожник», никому не признаваясь, что читал стихи той, которой посвящено постановление ЦК, громко зачитанное директрисой в школе, и воображать себя маленьким лордом Фонтлероем, по старой английской книге постигая иную манеру поведения и иной образ мысли.

Потом, лет тридцать спустя, когда после одного из больших и не слишком напыщенных приемов в советском посольстве в Париже друзья увезли его в гости к Марине Влади, он сказал Высоцкому, что его песня про «нужные книжки ты в детстве читал» — это как раз про него, про Гришку.

Вошедший в доверие всех библиотекарш тощий мальчишка из интерната скоро был допущен в святая святых — в кладовые. С полудня до вечера он продолжал глотать книгу за книгой, еще и прихватывая пару книжек с собою в интернат на воскресенье. По найденному здесь же самоучителю юноша разбирал особенности английских идиоматических выражений (Диккенс в библиотеке оказался только на английском). Не понимая многое из того, что написал великий романист, мальчишка рылся в словарях, когда на плечо легла тяжелая рука…

— Редко кто доходит до таких книг ныне. Все больше «Как закалялась сталь» штудируют. У юноши революция отобрала здоровье и глаза, а он, слепой, продолжает воспевать свою палачицу — чудны дела твои, Господи!

Насчет романа Островского Гриша благоразумно смолчал, сам только что получил в школе «отлично» по сочинению на тему «Образ Павла Корчагина», но разговор о Диккенсе охотно поддержал. Поговорить о туманном Альбионе с тем, кто там был, казалось немыслимым. Гришка расспрашивал старика, который ездил в Лондон в начале 10-х годов, и все не верил, что можно было так просто купить билет сначала на поезд по Европе, потом на паром от Кале до Дувра (путь мушкетеров, следовавших за подвесками королевы!) и приплыть в Британию. Советскому мальчишке сие казалось невозможным.

Николай Андреевич стал учить Гришу языкам, рассказывать об истории, естествознании, обо всем, чему его самого учила бабушка, урожденная княгиня Лопухина. Рассказал и о том, что в этом самом доме останавливался на ночлег возвращавшийся из путешествия на фрегате «Паллада» Гончаров. Отец старика, сам тогда еще бывший юнцом, хорошо запомнил его сетования по поводу разыгравшегося в пути геморроя. Гришка был несказанно удивлен — как так, фрегат «Паллада», экспедиция адмирала Путятина, и вдруг геморрой! Но для старика история и литературная классика не были чем-то далеким и книжным.

— И что такое этот ваш Гончаров! Его вальяжный Обломов мне никогда не нравился. Ma tante Александрин, кузина моего отца, сказывала, что видела, как Гончарова портретировали в фотографии Левицкого для группового снимка редколлегии «Современника». И очень Иван Александрович ей тогда не приглянулся. Как бишь она его прозвала? «Рояль в чехле». Говорила, доха на нем была, в точности как чехол на рояле. Так она задолго до Чехова образ человека в футляре углядела.

Но, даруя юноше невиданную для советского образования широту мышления, старик советовал не выказывать ее публично.

— Власть не любит умных. Давит, как клопов. А тебе, Григорий, в Москву необходимо ехать, учиться надо. Но пока молод, надо учиться, сколько позволят. Дальше твоего леса все равно не сошлют…

Добравшись до верхних полок старых шкафов, на одном из них Гришка нашел пробитый пулей навылет глобус. Когда дом старика экспроприировали, пуля попала в Испанию и вылетела из земных недр в районе Филиппинских островов. Гришка часами мог рассматривать таинственные загадочные названия на глобусе, отыскивая в энциклопедиях и других книгах подробности о загадочных странах. Ему казалось, что он может с закрытыми глазами пройти от Трафальгарской площади с колонной адмирала Нельсона до Вестминстера и найти общий язык с аборигенами, встретившимися Миклухо-Маклаю в его странствиях.

Помимо невиданного для тех лет и тех мест образования, старик оставил Грише два наследства. Первым из них оказались адрес его троюродной сестры в Москве на Китай-городе и письмо к Анне Михайловне: «Она на первое время приютит и поможет».

Вторым наследством была тайна. В дальней комнатенке, где в былые времена жила кормилица Илыошсньки нянька Еремеевна, старик, перекрестившись, подвел Гришу к тяжеленному дубовому шкафу. И, вынув с десяток томов занявшего всю верхнюю полку словаря Брокгауза и Ефрона, резким движением надавив на планку-подпорку, отодвинул заднюю стенку. В углублении оказался маленький тайничок: «Коли помру, считай это моим тебе завещанием. Только осторожен будь…» И так же быстро закрыл тайник и водворил на место тома.

Старик умер незадолго до того, как Григорий на «отлично» окончил десятилетку.

— Из бывших! — недобро хмыкнул кладбищенский сторож, забрасывая могилу. — Последний, поди, из бывших-то…

После экзаменов, съездив в родное лесничество попрощаться с отцом и матерью, Гришка засобирался в Москву. Учиться. Отец на подводе вывез его до дороги и — нежданная удача — усадил на попутку. Развалюшка-полуторка ехала в райцентр. В кузове на соломе сидели три бабы.

— Полезай, красавчик!

— Гляди, Марусь, какого нам кавалера Бог послал! Как делить на троих-то будем?

— Да ну тебя, Клавдия! Постыдилась бы! Сорок лет скоро, а все беспутство на уме!

— И какое ж это беспутство. Само оно путство! Тольки попутить не с кем. Мужики поперевелнсь. Хромой председатель да одноглазый Венька на всех и швец, и жнец, и на п…е игрец!

Клавдия громко расхохоталась.

— Вот и ждем, пока у незабратых на фронт сопляков женилка вырастет.

Она бесстыдно посмотрела мальчику в глаза.

— Или уже выросла?!

И, видя, что яркий румянец стыда заливает его лицо, захохотала пуще, оглаживая свои груди.

— Ты с какого года, герой? — спросила другая тетка с раскосыми глазами.

— Тридцать второго.

— Хоть вас, касатиков, жизнь пожалела! Из тех, кто до двадцать шестого, у нас в деревне ни одного не осталось… А ты с лесничества будешь?

Гришка сконфуженно кивнул. Шутки громогласной Клавдии повергли его в шок. Нельзя сказать, что к своим семнадцати годам он ничего не знал об отношении полов. Как-никак, рос среди зверей, и сей процесс казался вполне нормальным и обыденным. Но в школе, когда он в первом классе попытался что-то сказать про то, как жеребец покрыл кобылу, молоденькая учительница густо покраснела и ответила, что это не тема для обсуждения советским школьникам. Стыдно!

Так мир еще раз разделился надвое. В книгах, зарывшись в которые он вел свое истинное существование, шла жизнь, полная здоровой чувственности и возвышенной любви. В ночных грезах он вместе с Жюльеном Сорелем по веревочной лестнице лез в окно Матильды де ля Моль, и вместе с ее предком тем же путем проникал в спальню Маргариты Валуа. В книгах Фрейда он разбирал природу собственной гиперсексуальности, но от этого не становилось легче уживаться с ней. Одноклассники, проделав дырку в стене в девичью уборную и разглядывая возникающие из плена рейтуз ляжки девчонок, дрочили на переменках в туалете, но его самого прелести худосочных ровесниц почти не волновали. Куда там пахнущим сеном и навозом деревенским Джульеттам до веронского прообраза. Зимними ночами в спертом воздухе мальчиковой спальни стоял стойкий пряный запах спермы, проливавшейся во сне на все тридцать коек, не исключая и его собственную.

Из рассказов пацанов, живущих не в лесном отшельничестве, как он, а в деревнях, он знал, что большинство девочек выходит замуж в первый же год после школы. Напуганные тяготами безмужицкого хозяйства, они боятся, что, если промедлят, женихов не достанется — измаявшиеся без мужиков бабы не обращают внимания, что подрастающие мальчишки годятся им в сыновья.

Клавдия и Маруся сошли в Выселках. И, выбираясь из кузова грузовика, подмигивали ехавшей до райцентра подруге:

— Все счастье одной Нюрке привалило!

Растянувшаяся на соломе Нюрка за всю дорогу до Выселок не проронила ни слова. Гришке она показалась старой. Потом, украдкой присмотревшись, он заметил, что женщина не так стара, как измучена.

Нюра Поликарпова была солдатской вдовой, весной сорок второго оставшейся с тремя голодными детьми и еще одним не родившимся, и было Нюре всего-то тридцать два года от роду, только последние восемь лет ее безмужней жизни год за три шел. На загорелом лице еще почти не было морщин, а крепкие груди настырно выпирали из-под цветастой кофты. Но глаза были матовые, как погашенные фонари.

Летняя жара размаривала. На Нюркиной груди выступали капельки пота, скатывающиеся в ложбинку выреза, и Гриша не мог заставить себя не следить за этими капельками и мысленно продолжал их путь.

Летний дождь начался внезапно и бурно. Гриша растерянно посмотрел на новый, справленный родителями костюм, надетый в дорогу, для того чтобы не помялся в узелке — даже самого захудалого чемоданчика, в который можно было бы уложить костюм, в их доме не нашлось.

— А ну раздевайся! — скомандовала сообразившая, чем вызвана растерянность мальчика, Нюрка. — Костюм спрячем, а трусы намокнут, так можно снять потом — под штанами видно не будет.

Повинуясь командам попутчицы, Гриша машинально стягивал и отдавал ей пиджак, рубашку, брюки, которые она, аккуратно складывая, прятала под куском брезента. Оставшись в одних длинных трусах, мальчик с ужасом заметил, как вздымается черный сатин. Скрючившись, он попытался скрыть столь внезапное проявление собственного мужского естества. Никакой дождь не осаживал напора плоти.

— Ну, чё стушевался, герой. Так и надо! Дело-то молодое. Худо, кабы не стояло. Давай, иди лучше сюда, в соломе не так мокро.

Величественным, как у молодой императрицы, движением руки она призвала Гришку в углубление в соломе, где сидела. Сама Нюрка оставалась в юбке и блузке. Стремительно намокавшая ткань прорисовывала темные соски, мягкие складки на животе, впадинку пупка и почти рубенсовскую линию бедер.

Дрожа не столько от дождя, сколько от перевозбуждения, Гриша сел рядом с женщиной. И вмиг захмелел от острого запаха ее тела, смешавшегося с запахом намокшей соломы. В небе шли свои скачки, летевшие наперегонки с их грузовиком облака подстегивали своих небесных лошадей по бокам — давай, давай!

Почти теряя сознание от столь неожиданной близости женского тела, Григорий прикрыл глаза. И почувствовал, как теплая рука коснулась его застывших пальцев и властно потянула его руку. Под пальцами оказалось что-то упругое и удивительно теплое. Не открывая глаз и боясь пошевелиться, мальчик ощутил ладонью, что его рука лежит на Нюриной груди.

Он нагнул голову туда, где только что была его ладонь, лбом и носом отодвинув край намокшей кофты, прикоснулся губами к соску. Казалось, что он, изжаждавшийся, стоит перед колодцем, подносит к губам ледяное ведро и втягивает в себя эту невидимую миру субстанцию. И он уже не понимал, облил ли он себя влагой из привидевшегося ведра, взмок ли от неиспытанного доселе напряжения или это дождь покрыл мельчайшими капельками каждую из его пор.

Женщина подвинулась к нему ближе, так что его разбухавший член упирался ей в бедро. Одной рукой она гладила его по голове, как это в детстве, лаская, делала мама, а другой направила его бездельничающую руку куда-то вниз, в теплую восхитительную вязкость.

Мир рухнул, исчез. Не было ни этой, сотни раз изъезженной и исхоженной дороги в райцентр, ни тряского разбитого грузовичка, ни ливня, ни облаков. Не было ни женщины, ни его самого. Не было мира. Ни в одной из своих ночных поллюций не испытывал он наслаждения, подобного этому. Космос и Вечность, Небо и Бездна сливались в Гришке Карасине, семнадцати лет от роду, познающем свою первую, такую фантастически прекрасную жизнь.

Все оборвалось так же внезапно, как и началось. Мерно трясшийся по ухабам грузовик, будто подвыпивший интернатовский дворник, вдруг завилял из стороны в сторону и резко встал как вкопанный. Одноглазый дворник Панкрат в таких случаях падал замертво лицом в громадную лужу на улице Коминтерна, не пересыхавшую даже в жару.

— Еба на! Ось полетела!

Резко оттолкнув мальчишку и заправив грудь обратно в блузку, Нюрка вскочила на ноги и, натягивая трусы, свесилась за борт.

— Чё случилось, Тимофеич?

— Ось, ебеныть, полетела. Говорил же председателю — новая ось нужна! А он все — после посевной, б.., да после уборочной! П….ц всему делу венец! Доездились! Вылазьте и дуйте в райцентр, в МТС! Пусть тягу высылают!

Гришка лежал на грязной соломе со спущенными до колен трусами и опавшим членом, снизу смотрел на синие вздувшиеся вены на ногах вмиг ставшей такой некрасивой Нюрки и чувствовал, как по щекам катятся слезы. Космос прервался.

— У тебя кроме костюма чё попроще есть, а то штаны по грязи замажешь? — спросила Нюра и скомандовала дальше: — В райцентр тебе идти. У меня ноги хворые, вишь какие. Не дойтить.

Библиотекарши собрались провожать любимчика в дорогу. После проводов Гриша попросил на ночь остаться в библиотеке, объяснив, что к экзаменам много чего выучить надо, а времени до отъезда не осталось.

Замкнув на тяжелый засов дверь, погасив свет, чтоб с улицы не было видно, что в библиотеке кто-то ночует, он сидел в методкабинете — бывшей хозяйской спальне — и, растирая глаза руками, пытался представить себе, как здесь все было. Николай Андреевич в этой спальне с молодой женой. Не всегда же он был стариком, в старомодном сюртуке, каким знал его Гриша. Здесь Николай Андреевич, наверное, познавал тот Космос, к которому сегодня ему, Гришке Карасину, позволили чуть прикоснуться, но не пустили дальше.

Подумав о старике, Гриша вспомнил про тайник в комнате няньки. С огарком свечи пробрался он в бывшую комнату Еремеевны. В тайнике за Брокгаузом и Ефроном лежал сверток в батистовом платке. Фотографии маленького Ильюшеньки на деревянной лошадке у рождественской елки. На том же фоне все семейство — сам Николай Андреевич, еще совсем не старый, но с чуть седоватыми бакенбардами, в кителе инженера связи, его супруга, с уложенной вокруг головы косой и удивительно печальными глазами, Ильюшенька у нее на коленях — и витой вензель в углу «Фотографическая мастерская братьев Бриль, 1896 год». Другой снимок: Илья, выросший и возмужавший, в военной форме, и дата — 1915 год. Полустершаяся записка: «Прости, Господом молю, прости меня! Но после гибели нашего мальчика мне незачем более жить».

Здесь же, рядом с фотографией и запиской, лежали дивной красоты кольцо, серьги с подвесками, колье с неведомыми сельскому мальчику голубыми камнями. Наследство аббата Фариа.

Кольцо пришлось продать на станции — иначе до Москвы было не добраться. В железнодорожной сутолоке у мальчика вытащили все с таким трудом скопленные матерью деньги, и только стариковский платок, оставшийся в кармане на том боку, на каком он спал, позволил двигаться дальше. Толстая цыганка, к которой отвела служащая станции, лениво взглянула на протянутое ей кольцо, и по вспыхнувшему недоброму блеску в глазах Гриша понял, что отдает вещь даже не за сотую долю истинной ее цены.

— Еще есть? — жадно спросила цыганка, которая только что вообще не собиралась ничего покупать. Теперь, почуяв невиданную добычу, она хотела забрать все, что можно.

— Не-ет, — неумело соврал Гриша, — все, что осталось от бабки. Остальное в войну проели…

— А это уцелело?

— Мать берегла, чтоб мне в Москву учиться уехать, — краснел юноша. Цыганка пугала. Но, вспомнив мамино поучение — любого человека надо пожалеть, понять, почему он вырос таким злым и жадным, а не добрым и щедрым, Гриша мысленно представил себе эту противную бабищу в засаленных юбках, от которых несло потом и еще чем-то противным, маленькой девочкой. Подкинули девочку в табор (при всех цыганских причиндалах и приговорах внешне тетка на цыганку не больно-то походила) и вырастили, навязав чуждые ее крови обычаи и условности. Вместо этой противной, грозящей обмануть, обобрать тетки перед глазами была крохотная девочка в кружевных пеленках, в плетеной корзинке подброшенная к цыганской кибитке.

Откуда эти романтические бредни взялись в голове, не понять. Но в самой атмосфере цыганского жилища вдруг что-то неуловимо изменилось

— Не примут, — процедила цыганка неожиданно усталым и добрым тоном. И в ответ на его недоумевающий взгляд пояснила: — Бабка-то, по кольцу видать, из бывших. С такой анкетой куда тебе…

Но деньги дала. Больше, чем Гришка мог рассчитывать. А служительница, которой Гриша сунул сотню (может, и пожалел бы давать так много, да цыганка все сотнями дала), почти бегом выводила его из барака, где жила станционная госпожа Гобсек.

— А тетка эта на настоящую цыганку не больно-то похожа, — робко сказал Гриша, когда опасные темные барачные закоулки остались позади.

— Поди ее пойми. Называют все цыганкой, девки гадать к ней ходят, а сколько себя помню, на одном месте живет, не кочует. Мать моя, покойница, царство ей небесное, говорила, бабы давным-давно на базаре чесали языками, что цыгане ее в детстве украли, а сама она была дочкой каких-то важных господ. Ну и времена были, прости Господи, страх один… — пролепетала железнодорожница, тихонько крестясь, будто нынешние времена казались ей раем.

Спрятав Гришу до отхода поезда в каморке золовки, ночью она через дальние пути отвела парня на вокзал и усадила в вагон.

— Ты, мальчик, осторожненько. Упаси тебя Бог еще где-то на станциях что-то менять.

— Да нет же у меня больше ничего, — отнекивался Гриша, но тетка лишь ухмыльнулась и перекрестила непутевого мальчишку — свой такой погиб под Могилевом.

Служительница принесла билет в спальный вагон. «Других билетов даже для своих, станционных, не было. Да и спокойнее тебе будет, шваль в спальном не ездит. А дорого, оно, конечно, дорого, но все лучше, чем опять с пустым карманом на соседней станции оказаться!»

В одном купе с ним ехал Ильинский, сотрудник МИДа, возвращавшийся из Китая. Трех суток непрекращающихся разговоров с ним хватило Гришке, чтобы увериться, что единственное, чем он хочет заниматься, это дипломатия. В мыслях он уже видел себя Талейраном. И невозможно было понять, от чего перехватывает горло — от предощущений или от острого перца, которым Игорь Сергеевич обильно посыпал курицу: «Привычка от Мексики осталась. Там без перца чили угроза желудочных инфекций возрастает многократно».

Игоря Сергеевича на вокзале встречали жена с дочерью. «Аллочка тоже в этом году окончила школу. Готовится поступать в университет». На сибирского школяра с постыдным узелком в руках в перешитом из отцовского шевиотовом костюме столичная барышня даже не взглянула.

Ильинского встречали на автомобиле — роскошной сияющей «Победе» из мидовского гаража.

— Довезем тебя до твоих знакомых, чтобы не потерялся ты в первый же день в столице. Куда тебе, говоришь?

Гришка вытащил из-за пазухи письмо, написанное стариком еще года полтора назад, и прочел адрес.

— Ничего себе! — присвистнул Игорь Сергеевич. — Родственники у сельского юноши, прямо напротив ЦК!

Гриша хотел сказать, что это совсем не родственники, точнее, совсем не его родственники, но горло перехватило. Он почувствовал, что Аллочка впервые посмотрела на него изучающе, словно просчитывая что-то в уме.

Вечной ручкой с золотым пером Игорь Сергеевич быстро написал в блокноте номер телефона: «Б 1-44-12».

— Понадобится помощь, звони! Может, с Аллочкой погуляете, она Москву тебе покажет. Да? — обратился он к дочери, но не получив ответа, напутственно похлопал паренька по плечу: — Не тушуйся! Задатки у тебя великолепные. Главное, не скрывай их!

«Победа» поехала дальше по направлению к Политехническому музею, а Гриша остался стоять на тротуаре, робко осматривая все вокруг.

— Ты, хлопец, к кому будешь? — спросил дворник. — Туточки просто так без дел стоять не велено, вмиг заберут. Али не знаешь, что напротив!

Дворник помог найти нужный подъезд и, посадив в лифт, на котором Гришка прежде никогда не ездил, пояснил:

— Жми на последнюю кнопку и не пужайся. И дверь, пока доверху не дойдет, не дергай, застрянешь, а лифтер нонче спьяну еще не пробудился.

Тяжелый железный лифт, подрагивая, миновал этаж за этажом. И мальчишке казалось, что он возносится в неведомое. Столь прекрасной и непривычной была жизнь в последние трое суток — спальный вагон, «Победа», эта огромная величественная площадь, лифт, везущий его куда-то вверх…

— Он умер? — спросила открывшая ему дверь женщина, прочитав письмо. На вид ей было не так уж много лет, вряд ли она могла приходиться старику сестрой, пусть даже троюродной. — Так прервется весь род. Мама тоже умерла. Это письмо адресовано маме, но…

— Простите, — пролепетал Гриша, поднимая со стоящего в углу комода свой постыдный узелок, — простите, я не знал. Я пойду…

— Куда же ты пойдешь, и не думай! Николая Андреевича я не знала, не видела ни разу. Его ж прадед из декабристов был. А наша ветвь жила в Петербурге, это уже в 35-м мужа в Москву перевели, и нам с мамой и Петенькой пришлось переехать. Бабушка моя Александра после помилования участников восстания все звала своего кузена Андрея, отца Николая Андреевича, уезжать из Сибири, но… Знать бы, где от беды укрыться. У Николая Андреевича не стало Ильюшеньки, а у нас…

Сын Татьяны Николаевны Петенька добровольцем ушел в ополчение осенью 1941-го и погиб здесь, под Москвой.

— Такой же, как ты, был. Школу окончил, на исторический поступать собирался. Только-только учебниками обложился, а тут война…

Войдя в комнату сына с незнакомым мальчиком, Татьяна Николаевна впервые за эти восемь лет почувствовала себя живой. Будто кто-то прервал жизнь тогда, летом сорок первого, а теперь вдруг позволил ей продолжиться с

того же самого места, со вступительных экзаменов. И в жизни появился смысл — мальчик должен поступить в институт, должен выйти в люди. Приехавший сельский мальчик не был похож на Петеньку внешне и, конечно, не мог заменить ей сына, но он мог заполнить ту страшную пустоту, в которую превратилась ее жизнь.

В первую ночь, которую Гриша провел в комнате Пети, где в полночь бой курантов доносился не из радиоприемника, а из открытого окна, в эту ночь она впервые за восемь лет была близка с мужем. Эта близость приносила ей радость боли и боль радости. И, как в былое светлое время, она снова в упоении шептала: «Тише! Тише! Мальчика разбудишь…» Жизнь продолжилась.

Татьяна Николаевна и нежданно обретший прежнюю жену Павел Никитич не отпустили Гришу ни в какое общежитие. Напротив, уже через несколько дней прописали его временно, поднимая все связи и знакомства, чтобы сделать мальчику постоянную московскую прописку. Так первое наследство старика оказалось не менее весомо, чем наследство второе. Умолчав о проданном на станции кольце, Гриша счел благоразумным отдать остальные вещи из тайника своей нежданной приемной матери.

Разглядывая сокровища, Павел Никитич вдруг сказал жене: «А ведь это колье и серьги, в которых твоя прапрабабка на портрете». Над огромным, похожим на отдельную комнату кожаным диваном с тяжелой дубовой спинкой и валиками по бокам висел портрет кисти кого-то из великих: перед столом с роскошными фруктами — арбузом, гранатом и виноградом — сидит девушка в платье с легкой накидкой, сквозь которую проглядывает колье, в ушах серьги, лежащие сейчас на ладони Татьяны Николаевны. На руке у девушки кольцо. То самое, что осталось у станционной цыганки.

Ему оказалась впору вся Петенькина одежда, тщательно выстиранная, отглаженная и разложенная матерью по полочкам. И, надевая добротные рубашки, брюки, курточки, каких у интернатского мальчика никогда не водилось, Гриша чувствовал двоякое ощущение духоты и полета. Будто судьба отныне вменила ему проживать две жизни, свою собственную и Петенькину. Иногда по ночам ему становилось жутковато от взгляда своего двойника с фотографии над письменным столом. Словно он знал что-то такое и толкал Гришу туда — иди, ну, не будь нюней! Будь живым! Если бы я был жив… Но жить досталось тебе…

Петенькин взгляд — открытый и чуть надменный одновременно — стал его диктатором. Петенька все глубже внедрялся в суть Гриши. И там, внутри, уже не был тем примерным мальчиком, каким представлялся по рассказам Татьяны Николаевны. Порой Гриша уже не мог понять, что из всего с ним случающегося было суждено в жизни Грише, а что Петеньке…

Татьяна Николаевна, путаясь, сама того не замечая, часто звала его Петенькой, и через полгода его жизни в этом роскошном доме вдруг, страшно смущаясь, спросила, не мог бы он звать ее мамой. Старательно переучившись, он стал звать их мамой Таней и папой Пашей. Скороговоркой получалось Мамтань и Паппаш.

Уроки Николая Андреевича не прошли даром, да и заинтересовавшийся юношей Ильинский подсобил. Григорий с легкостью поступил в Институт стран Азии и Африки и скоро стал лучшим студентом, умудряясь за один семестр слушать лекции сразу на нескольких факультетах и сдавать экзамены вперед.

Последний раз он видел родителей летом перед последним курсом. Отец почти полностью ослеп, лесничество оказалось ему уже не под силу. Мать решила везти его к своему брату, в Совгавань, где мальчишкой Гришка замирал на берегу залива, на дне которого лежал затопленный фрегат «Паллада».

Московские «родители» дали денег, чтобы мальчик мог съездить повидать отца и мать, помочь им с переездом. После Москвы, близости Кремля, организованных Ильинским встреч с Аллочкой и сумбурных вожделенных побегов за кулисы Большого театра к Зое лесничество и маленький райцентр с интернатом и некогда представлявшимся роскошным домом старика предстали теперь крошечными и ничтожными. Или это он смотрел на них Петенькиными глазами?

Гришка уже отвык голодать. Ощущать легкий голод от завтрака до ужина ему, конечно, случалось и в своей нынешней сытой московской жизни. Но голодать до черных точек перед глазами, до острой рези в животе, так голодать ему не доводилось с интернатских времен. Татьяна Николаевна изо всех сил старалась, чтобы мальчик был накормлен-напоен, а в гостях у Ильинских домработница Феня, привечавшая худенького юношу, всегда норовила подсунуть ему что-нибудь повкуснее.

Теперь же он вспомнил забытое чувство голода. Вспомнил и ужаснулся. Ужаснулся тому, что оставляет родителей в этом голоде, — слепой отец не мог уже ничего, и надежды, что даже при помощи дядьки мать сможет обеспечить нормальную жизнь им двоим, не было. Гришка понимал, что сыновний долг велит ему остаться и помочь. Но ужас перед серостью, нищетой этой жизни и страх потери большого пути, который должен был вывести его в другой мир, оказался сильнее. Поселившееся в Гришке его второе «я» легко убедило его «я» первое — наивное и искреннее, что, получив специальность, он сможет куда как лучше помогать родителям. А пока в Москве он пойдет по ночам разгружать вагоны и будет посылать в Совгавань переводы. Надо только поскорей уехать…

И он уехал. Но до ночных разгрузок не дошел. В первый же вечер побежал в Большой — Зою ввели в «Лебединое»…

В торжественно-парадной роскоши Большого честная бедность Совгавани казалась нереально далекой. А он сам, уже не интернатский зачуханный увалень, а будущий дипломат, день ото дня проявляющий в себе скрытый до поры до времени лоск и шик, в мечтах увозил Зою в далекий Шанхай, тот самый, где модный ныне Вертинский когда-то пел про лилового негра и притоны Сан-Франциско…

Зоя манила. Тонкая, хрупкая, строгая. Не позволяющая ничего лишнего и дарующая так много. Их долгие, мучительно долгие поцелуи в ее парадном казались Гришке прелюдией к совершенству. Началом чего-то упоительного. В идеальных мечтах похожего на тот Космос, что едва не догнал его в раздолбанном грузовике на проселочной дороге из лесничества. Он знал — еще немного, и это случится. И это знание было важнее свершенности. Ведь ожидание счастья важнее самого счастья, считали штудируемые им теперь древние китайские философы. А пока после томительных расставаний в Зоином парадном по ночам он с упоением стыда мастурбировал под доносящийся из соседней комнаты ставший уже привычным шепот: «Тише! Тише! Мальчика разбудишь…»

Едва дотерпев до антракта, Гришка нырнул в известную ему тайную дверцу и через выверенные две с половиной минуты плутания по закулисным катакомбам и лабиринтам рванул на себя знакомую дверцу гримерной. И замер.

Развалившись в красно-золотом кресле, сидел тот, чей портрет Гришка нес на последней майской демонстрации, ликуя в душе, что ему дано воочию увидеть на трибуне Мавзолея оригинал. Теперь оригинал, прикрыв глаза и вцепившись толстенькими пальчиками в белокурые локоны девичьей головки, совсем не по-мавзолейному пыхтел и повизгивал. А над его расстегнутой ширинкой язычком орудовала Зоя…

Чья-то рука схватила Гришку за шиворот и выволокла наружу. Запоздавший службист с выражением ошалелого ужаса в водянистых глазах приложил палец ко рту — молчи! Жить хочешь — молчи!

На долгие годы не вид склонившейся над правительственной ширинкой Зои, а смесь ужаса и равнодушия в водянистых глазах службиста стала для Григория тяжелым, тщательно загоняемым в подсознание наваждением.

— Как, Григорий Александрович? Пройдемся до тренажеров? — спросила возникшая на пороге Лилия Геннадьевна. — Владимир Платонович будет через несколько минут. Выясняет, когда ему стол вернут.

В коридоре суетились рабочие, в выправке и чистеньких спецовках которых чувствовалась принадлежность к определенному ведомству.

— Неужто со столом и опиравшегося должны вернуть? — пошутил Григорий Александрович. — Суета, как перед прибытием британской королевы.

Лиля шутку не поддержала. Напротив, посмотрела как-то странно. Выражение презрения и ужаса в бесцветных водянистых глазах…

Стоп!

Конечно. Те же глаза и то же презрительно-перепуганное выражение, как у службиста за кулисами Большого.

Просто совпадение. Или дочь? По годам вполне складывается. Но где-то он видел эти черты и потом. Только где? Что-то вертится в голове.

— Британская не британская… — Лилия помялась. — Впрочем…

— Что-то случилось?

— Нет, то есть… Владимир Платонович, если сочтет нужным объяснить… Но вам лучше бы знать…

Лилия Геннадьевна, решившись, перешла на шепот.

— Азиатская диктаторша в Москве.

Ими!

Ну конечно, Ими! Ее дворец. Познакомивший их посол и посольский советник с выражением того же презрения и ужаса, да еще, может быть, восхищения перед заместителем министра, остающимся на ночь во вражьем стане…

Как он тогда не вспомнил этот взгляд! Ведь у советника было лицо того давнего постаревшего службиста, вытащившего его за шкуру из гримерной и тем самым спасшего жизнь ему и себе. Как же была его фамилия? Ведь он тогда, по дороге во дворец Ими, еще подумал, что фамилия схожа с фамилией какого-то персонажа у Толстого. Курагин? Что-то близкое. Кураев. Да-да. Советник Кураев, он так и представился тогда в посольстве. На лацкане белого халата Лили значилась вычурная фирменная вышивка, на которую он прежде не обращал внимания: «Кураева Л.Г.».

Осознать все сказанное Лилей и вдруг понятое им самим он не успел. Дверь распахнулась. Несколько незнакомых ребят с выправкой охранников из «девятки» одну за другой стали вносить огромные корзины алых роз.

Следом, когда влажный аромат цветов уже заполнил его номенклатурную палату, на пороге в сиянии расшитого драгоценностями платья появилась Ими. С коробкой конфет в руках. На коробке красовалось ее собственное изображение.

«Передачка для больного. Придется теперь Мельду еще и съесть», — подумал Григорий Александрович и понял, почему его столь скоропалительно упрятали в больницу. И почему такого посещения ему не простят.

9

В берлоге

(Женька, сегодня)

Наш с Аратой русско-японский ужин вышел на редкость скудным. У эстета Джоя в холодильнике нашелся кусок сыра — не моцарелла, конечно, но тоже сойдет — и несколько помидоров. А после одной стопки, пропущенной в начальственном кабинете дяди Жени, чтобы вернуть резонирующую голову в прежнее состояние, пришлось поискать другую стопку — до пары. Говорил же Джой, что где-то должна быть припрятанная бутылка.

Недопитый ботл нашелся, и бедный Арата с ужасом смотрел, как интеллигентная с виду женщина из горла (сил на поиски стопок и иных емкостей не осталось) пьет виски.

— Ну и гадость! Хуже водки — та хоть на генетическом уровне привычнее. Что, ужасаешься — русские бабы водку глушат?

— Бабы — это что-то громоздкое. Ты на «бабу» непохожа, Женя-сан. И потом, у нас, японцев, иное отношение к выпивающему человеку, нежели у вас, русских. У нас незнакомые люди всегда доведут выпившего до дому.

— Ты только не говори об этом нашим алкоголикам — наводнят твою Японию, а вам и самим места мало, тем более, острова мы вам, похоже, отдавать не собираемся.

Дискуссии по территориальному вопросу в планы Араты не входили.

— Можно мне воспользоваться телефоном?

— Звони, конечно, мальчик, — второй глоток явно был лишним. Уравновесившийся было резонанс в башке возобновился, и меня вновь стало покачивать. — И вообще чувствуй себя как дома.

Сказала и поняла, что сморозила глупость. Японцу с его футонами и токономами ощутить себя в этом бардаке как дома, это я загнула!

В телеящике замелькали позывные реалити-шоу, и нагловатая ведущая с какой-то железной блямбой в пупке и на языке стала приставать к Джою с вопросом, зачем ему в космос.

— Чтобы спрятаться от отморозков, которые вторые сутки терроризируют нашу семью, — не моргнув глазом заявил сын. — В космосе ни один урод не достанет!

Димка зло, не улыбаясь, смотрел прямо в камеру. Сказать, что я похолодела, было бы преувеличением — за последние тридцать шесть часов холодеть я уже устала, порог чувствительности был пройден. Да и в студии раздался дружный хохот, а число телефонных и интернет-голосов напротив Димкиной фотки резко пошло вверх.

— Какая великолепная версия! — затарахтела виджей-ка, почесывая покрасневший пупок. — А если злоумышленники проникнут на космический корабль?

— Будем устраивать «Звездные войны», — лениво парировал сын, и я заметила, как мелькнувшая в кадре Ирка показывает Джою большой палец. То-то, еще благодарить будет, что рейтинг ее шоу до заоблачных вершин подняли!

— Странно, — пожал плечами Арата, — один номер неправильный, жильцы давно поменялись, а по второму все время занято. Час уже. Не могут же так долго разговаривать.

— Могут. И час могут, и два. Или в интернете сидят. Или телефон испорчен. Надо узнать на телефонной станции. Номер есть у Джоя в компьютере.

— Нашел! — радостно сообщил Арата. Российская действительность приучила его радоваться малому. Через несколько минут он с ошарашенным видом опустил трубку на рычаг. — Там сказали, что я над ними издевовываюсь. Издеваюсь то есть. Что номер все время занят, потому что я с него звоню…

— А какой номер ты набирал? — На его листке аккуратненькими бочонками цифр был записан мой домашний номер. — Откуда у тебя это?

— Дедушка оставил. Этот номер ему советский дипломат дал. Очень давно. Говорил, что это его вторая московская квартира, оставшаяся от приемных родителей.

— А дипломата не Григорием ли Александровичем звали?

— Григорием, — подтвердил Арата.

— Это значит, что твой дедушка знал прежнего хозяина этой квартиры.

Воистину, пути Господни неисповедимы. Случайно подхваченный на подмосковной просеке юноша спасает меня от очередного нападения и оказывается внуком человека, который каким-то образом был связан с моим негаданным благодетелем.

Телефон как прорвало. Все знакомые, случайно заметившие Димку в эфире, считали своим долгом звонить, выражать всю гамму чувств от резкого неприятия до безоговорочного одобрения.

Первой позвонила, конечно же, Ленка, которая потребовала, чтобы Джой немедленно взял для ее Стасюлика автографы рок-группы, заполнявшей паузы во время голосования. Вернее, это мне казалось, что они паузы заполняли, а оказывается, молодняк в виде Стасика воспринимал все остальное как ненужную приправу к группе, которую опупкованная ведущая называла не иначе как «культовая».

— Я все поняла, — гремела в трубку Ленка, — тебе надо срочно меняться. Какая может быть жизнь, когда у тебя на юге вместо Красной птицы Феникса — ЦК КПСС!

Старая площадь в Ленкин фэн-шуй никак не вписывалась.

— КПСС лет десять как упразднили.

— А энергетика?! — взвилась на другом конце провода Ленка. — Отрицательное ци, годами копившееся в тех стенах, давит на твое существование.

— Позавчера почему не давило?

— Не дошло до критической массы!

— А администрация президента как же работает? Они из той, как ты сказала, ци сутками не вылезают, страной управляя.

— Так и управляют! Заняли энергетически зараженное место, теперь и расплачиваются. А тебе надо срочно уезжать оттуда.

— До завтра потерпеть можно?

Звонила Ирка с криками, что Джой, конечно, сошел с ума, но сумасшествие только и дает нынче рейтинги! Так что пусть продолжает, ее начальство в восторге.

— Главное, чтобы у вас охрана была в восторге и на страже. Не то уничтожение героя шоу в прямом эфире вам еще и не такой рейтинг засобачит, — огрызнулась я.

Дальше был звонок из агентства.

— Жукова! Завтра на выезд. Британский фонд природы заказал срочную съемку. Бросаем тебя на растерзание диким медведям. Фонд желает знать, как медвежата, которых ты снимала в феврале, будут в лес переселяться. А это назначено на завтра.

Джойка, эгей! Вот так, думала тебя обмануть, а ты накликал берлогу на мою разбитую голову. Так тебе! Чтоб ребенку не врала.

— Арата, хочешь к медведям?

Тишина. Спит Аратка на Димкином диване. Случайно встреченный и такой не чужой мальчик. Пусто…

Потом позвонил Никита из своей Америки.

Он успел получить мэйл, который, не смея нарушить данное Джою обещание, я все-таки послала, правда, с сыновнего почтового ящика, чтобы Никита не подумал, что я отношения восстанавливаю. Последние десять лет с бывшим мужем я общалась исключительно через посредника — Джой сообщал о папиных новостях. Угли давно дотлели. Так я сама себе сказала. Но стоило впервые за две пятилетки услышать некогда сводивший с ума голос, как ноги предательски перестали держать — а я-то внутренне бахвальствовала, что за последние тридцать шесть часов адаптировалась к стрессам. Но Никиткин голос оказался, видно, тем муравьем, что обрушил гору.

— Выйдет Джойка из космоса, тогда и звони, — пробормотала я, бросила трубку и заревела как белуга. Почему говорят «как белуга», разве белуги ревут? А у Китки что-то в голосе изменилось. Не акцент, но какая-то замороженность языка наметилась. Как у Аратки — говорит все правильно, но слишком уж правильно. Свои так не говорят. Неужто и Кит теперь не больше свой, чем этот японский мальчик? Если мне сороковник, то экс-благоверному, который старше меня на чертову дюжину лет, давно за пятьдесят. Раздобрел, наверное. Пузик отъел. И посолиднел. Стал такой жлобский америкос с рекламным смайлом, чистенький и натужный.

Провела по щеке. Мокро. Нельзя нарушать собственные заповеди. Запретила себе с ним общаться, запретила вспоминать — так тому и быть, раз и навсегда. Не надо было обещать Джою.

Виски и стрессы последних дней делали свое дело. Я улетала в малознакомые пространства, но в отличие от спецов подобных полетов спешила вернуться — мне завтра мишек снимать. «Мишка, Мишка, где твоя сберкнижка…» Или как там пели? Ваше здоровье, решившие меня сгубить господа! Нате, выкусите. Джойка спрятан. На убийство в прямом эфире, кто бы вы ни были, не пойдете, кишка тонка — иначе не прятались бы, не нагнетали бы дешевых эффектов, а встретились лицом к лицу.

А это идея, можно обратиться к психологине, составить их психпортрет. Ну и на фиг? На фиг мне их портрет. Мне тетки с арбузом и виноградом хватает. Или, как говорила моя бабулечка, «с гарбузом» — ударение на «о». Lady with garbuz. Тетка ничего. Дородненькая. И такое колье внушительное на внушительных формах. Ой, как плывет перед глазами. Что там за каляка-маляка под портретом. Фамилия художника. Б-р… Брю… Брюллов?! Так, допилась. Портреты Брюллова уже в собственной квартире чудятся. Григорий Александрович говорил, что это какая-то пра-пра-пра— его приемной матери. И виноград у нее сочный, и арбуз у нее ничего. И другие два арбуза под платьем. Нынешние бабы худосочнее. Или это просто мода на худосочных. А объяви моду на пампушек, и они заполонят все, а я буду на обочине жизни. Маленькая собачка до старости щенок. Это было уже. Интересно, Аратка знает эту пословицу?.. Бред какой-то. Кому расскажешь, что в лесу японца подобрала, скажут, падка на всеобщее повальное о-сушение… Как там, у Акунина, — «жапонизм», на этот самый жапонизм и падкая. А покажи им Аратку, и за японца не признают. Простор у него в глазах не японский. Наш, совковый простор… Или это заразно. Интересно, а Америка тоже заразна? И там вместо моего экс-мужа уже такой амэриканэц… Ойли-вейли, пей вино… Напилась уже. Плыву. А завтра к медведям… Или уже сегодня. Зато сбегу отсюда, от этих ужасов, от красного дракона, который, по Ленкиным заверениям, портит мою жизнь. А какой дракон ее прежде переезда испортил? Бред-бред-бред… Никитка, зачем я тебя отпустила?! Дура. Маразматичка климактезирующая. Отдала своими же руками. Единственного в жизни нужного человека взяла и отдала. Самолюбие, видите ли, взбунтовалось. Побунтовало? И как результаты бунта? Нажралась? До отвала? Все, отвали. Видеть тебя не хочу…

Спать хочется так, что глаза растираю до слез, а засну — и через двадцать минут просыпаюсь. С полчетвертого сон и вовсе улетучился. Пришлось подняться и собираться на выезд — авось, мои веселые преследователи в это время еще спят.

Арата, которому я предложила составить мне медвежью компанию, вежливо извинился, сказав, что обязан выполнить просьбу умершего дедушки и должен поискать одного человека, только как искать, он не знает. Он решил, что раз мне ехать в командировку, то я его выселяю.

— Живи-живи, только осторожнее, сам видишь, что творится. А насчет поисков — попробуй, начни с рунета, там есть сайты, занимающиеся поиском людей. Если не получится, вернусь, позвоню дяде Жене, у него остались связи, попросит, чтобы порыли в гэбэшных архивах…

— Гэбэшных, — старательно заучивал слова Арата.

Сейчас он спал на Димкином диванчике. Причем пространство вокруг него приобрело относительно приличный вид.

Оставив парню записку с краткими указаниями, что делать «в случае чего», спустилась во двор и, стараясь не разбудить рычанием заводящейся машины всю округу, выехала со двора — славно все-таки, что Арата заставил меня вчера заехать на шиномонтаж, не то путь мой сейчас оказался бы недолог. Вечно я оказываюсь в роли подшефного: то Джой меня на путь истинный наставляет, теперь пришел черед Араты учить уму-разуму.

Наслаждаясь давно не виденной пустотой московских улиц, я минут за двенадцать выскочила за МКАД и, лишний раз проверив, что сзади меня никого нет, на малоприличной скорости гнала в сторону Твери — гаишники еще не вышли на тропу войны. После вчерашних автомобильных экзерсисов сегодняшняя дорога казалась развлечением — главной задачей было не заснуть по пути.

На биостанции, куда я сейчас ехала, выращивали крошечных медвежат, оставшихся без матери, — не для цирков или приручения, а чтобы вернуть в дикую природу. Оттого и ограничения были жесткие. Медвежонок, даже самый крошечный, не должен был видеть человеческого безволосого лица, чувствовать тепло людских рук, слышать голоса. Он должен вырасти диким и уйти в лес. Но пока он малыш, нянчить его еще сложнее, чем грудничка. В прошлый приезд в феврале сама в том удостоверилась. Отснимав положенное, попробовала хозяевам помогать. Семь клиентов, у которых еще и глазки не прорезались. Ведро сухой молочной смеси. Кормежка каждые два часа, а после этого каждому нужно животик массировать, пока не покакает.

— Иначе умрет. В лесу медведица после кормежки каждого языком вылизывает не просто так. Они сами еще плохо переваривают, помощь нужна, — объясняла Ирина Андреевна, сотрудница биостанции, после того как я вернула в коробку с одеялами и грелкой последнего, седьмого питомца, отличавшегося особой белой «манишкой». Остальные «подкидыши» просто бурые, а у этого пижонская опоясочка вокруг шейки.

Теперь мои крестники выросли, и хозяева переселяют их в лес.

Памятуя о прошлых предосторожностях, оставляю машину на краю леса и, взвалив на себя кофр, пешком топаю к биостанции. Идти километра три, но меня еще в прошлый раз предупредили, что подъезжать ближе не стоит — медвежата не должны слышать звуки машин.

— Девочка наша приехала, — шепотом радуется главный человек на биостанции, Сергей Силантьевич. В прошлый мой приезд из-за шумовых ограничений — медвежата жили еще в хозяйском доме — мы едва перекинулись несколькими фразами. Я и не думала, что этот с виду нелюдимый мужик меня запомнил. Ан нет, девочкой назвал…

— Вовремя. Мы их раненько свезли в «берлогу» и дверь пока закрыли, чтоб пообвыклись. Через часок открывать поедем.

Перед главным действием, первым выходом трехмесячных медвежат в лес, Силантьевич организовывает мне ого-го какой инструктаж. Молчать. Не шевелиться. Главное, чтобы оставленные в домике медвежата, впервые шагнув из «берлоги» в лес, не увидели человека.

— В них природой инстинкт заложен — первый же движущийся предмет примут за мать и пойдут следом. И тогда все труды насмарку. Две наши «ошибки» так и возвращаются к дому. Несколько лет назад случайный гость тоже на высадку напросился, да дернулся. Кабана, что ли, увидел, да как побежит, а медвежата за ним. Остановить не успели. Гость уехал, а медведи остались.

Силантьевич достал неведомый моей технической безграмотности прибор, похожий на антенну с сумкой. «Антенна» засвистела.

— Вот и сейчас, обормоты здоровые, где-то поблизости ошиваются. Слышь, радар пищит. У них у каждого электронный чип в ухе, по этим вилам, — кивнул в сторону «антенны», — знаем, что они здесь. Одно слово — брак в работе.

Ирина вынесла куртки с капюшонами, по привычке молча показала на карман, в котором топорщились перчатки. Я, кивнув, стала все это на себя натягивать — еще то развлеченьице в такую-то жару.

— Так что ты, девка, слушай внимательно! Снимать можешь только из-под своего капюшона, чтоб лица видно не было. Если уйти не успеем, а медвежата из дверей полезут, сидай на корточки и жди, пока не уйдут! Без моего сигнала не двигаться, даже если земля будет рушиться. Поняла?! Даже если тебя медведь всю обнюхивать станет и поиметь во все отверстия захотит, все одно — сиди! Ссать захочешь — в штаны ссы!

Что и говорить, инструкции были предельно ясны.

Дошли до «берлоги». Я расположилась за поваленной сосенкой, навела объектив на дверь, из которой скоро должны были появиться новые лесные обитатели, проверила свет. На всякий случай несколько раз щелкнула Силантьича на цифровик, подправила параметры, зарядила пленку в старую камеру. Сколько меня ни приучали в агентстве работать только на цифру, я никак не могла научиться чувствовать, что задание выполнено, не наклацав для верности на пленку. Или это мои дурные профессиональные фантазии. Или старость, когда кажется, что в молодости и небо было синее, и трава зеленее, а верни тебя в ту молодость с чехословацким слайдовым «Орвохромом», бегом бы в светлое сегодня побежала.

Застывший у двери Силантьич ждал отмашки. Я кивнула и слилась с камерой. Единственно нужное сейчас ощущение, когда при длительной работе пропадает любая способность воспринимать мир иначе как через камеру. Никто не знает, когда моим крестникам захочется сделать свой первый шаг из «берлоги». Нужно заранее настроить себя на долгую засаду.

Минут через десять из открытой двери возникла первая любопытствующая мордочка. За ней вторая — напряженная. Через объектив мне хорошо были видны глаза этих будущих царей леса — перепуганные, как у мужчины, который старается быть вечно сильным, и только в темном углу, когда его никто не видит, позволяет проявиться страху в глазах.

Еще один медвежонок опасливо, словно пробуя лапой на ощупь незнакомое огромное пространство, шагнул за порог. Это был тот самый «седьмой», с белой манишкой, которого я кормила из соски в феврале. Вырос как! Если б не отличающий от собратьев белый «шарф» вокруг мохнатой шеи, ни за что его бы не узнала. Теперь уже все молочные или, точнее, геркулесовые и манные братья, кто робко ступая, кто напирая один на другого, спускались по сходням. Напуганная инструкциями Силантьича, я не решалась лишний раз пошевелиться, чтобы посмотреть на монитор, что получается. Силантьич сказал не двигаться, а я забыла спросить, означало ли это категорический запрет на любые движения или только на перемещения в пространстве.

«Седьмой» немного освоился в непривычной лесной стихии и теперь с любопытством разглядывал все вокруг.

Погрыз ветку, попробовал на зуб ягоды — не понравилось, сморщился, как обиженный ребенок, — что это вы мне подсунули! Подошел еще ближе ко мне, понюхал. Я склоняла голову все ниже. Малыш, тепленький, беззащитный, уткнулся в мою куртку. Захотелось взять его на руки, увезти с собой, хрен с этой «начирал» природой. Пусть со мной живет. В квартиру зато никто больше не сунется! На пятничные выпуски Димкиного шоу с таким спутником опять-таки удобно прийти — и Димку не выгонят, и рейтинг обеспечен.

Малыш тычется то в бок, то в голову, а выглядывающий из-под своего капюшона Силантьич смотрит, будто кричит: не сметь шевелиться! И я не смею. Хорошо усвоила, что даже если на меня будет валиться ель, если земля начнет рушиться, если мир содрогнется…

Мир содрогнулся через минуту. Вопль был настолько жутким, что его нельзя было приписать зверю. Так мог кричать только человек — переживший дикий шок или дикую боль. Или и то и другое одновременно. В глазах оторвавшегося от моей куртки медвежонка отразился испуг, смешанный с глуповатым любопытством. Малыш дрогнул, сделал несколько шагов в сторону, откуда донесся крик, обернулся и, последний раз посмотрев на меня — эх ты, не защитила! — быстро побежал обратно в домик-«берлогу».

Другие мишки, поглядывая то в сторону крика, то в сторону подавшегося в «берлогу» «пижона», не могли решить, что им делать — следовать ли за ним или дожидаться помощи, неизвестно чьей. Хозяин смотрел еще суровее, чем прежде. Смысл был ясен: завопишь — конец! Чего мне стоило инстинктивно не заорать в ответ на страшный крик, одному Богу известно.

Так и сидела, пытаясь сообразить, нет ли подо мной лужи, которую изначально разрешил хозяин. В глушь удрала от всех своих стрессов, и тут вопль, от которого душа трепещет где-то внизу живота. Вопль повис на деревьях, и время от времени продолжает звенеть, гулко и страшно. Или он вторится более тихими, но не менее жуткими воплями? Сейчас выйдет какой-нибудь страшный зверь и нас съест. А этот доктор медвежьих наук будет сидеть и молчать. И глазами зыркать.

Ноги затекли, мозги тоже. Сказался очередной недосып, обильно приправленный страхом, и я даже не поняла, заснула ли я или доведенная до предела психика взяла и выключила мое сознание. Очнулась от того, что стоявший уже на ногах Силантьич дергал меня за плечо.

— Пора! Надо скорее уходить, пока медвежата вернулись в берлогу. Не ровен час, снова выйдут.

— А они сами как же?

— Сердобольная ты больно. Больно-сердобольно. Медведь должен быть диким. Для того мы четыре месяца и работали, чтобы он в лесу был у себя дома. Это заложено в нем на генетическом уровне. Ты быстрее ходить не можешь?

Быстрее я не могла. Ноги затекли, и при каждом шаге в тело впивались тысячи иголочек — то еще ощущение. Где-то в вершинах деревьев проглядывало солнце, но внутри леса темень становилась все гуще. Это означало, что мы просидели на корточках несколько часов. Что никак не было заложено во мне на генетическом уровне.

Хозяин шел вперед, я, мучительно переставляя затекшие ноги, топала следом. Через несколько сотен метров Силантьич замер, а я, только-только войдя в болезненный ритм шагов, на автопилоте продолжила движение и наткнулась на его спину.

На земле лицом вниз лежал мужчина. Без нужной куртки с капюшоном, в одной легкой майке, и без перчаток, но с пистолетом в отставленной в сторону руке. И на его спине виднелся огромный кровавый след когтей.

Силантьич наклонился к неизвестному.

— Холодный уже. Он, наверное, и кричал. Сдается, один из наших ошибочных задрал?

В видах оружия я никогда не разбиралась, но пистолет в руках окоченевшего показался мне совсем не охотничьим снаряжением. С таким на охоту в лес не ходят. С таким, судя по бандитским сериалам, ходят только на заказное убийство.

Хозяин осторожно перевернул труп, и я ойкнула. Благо, теперь можно было. Ошибиться я не могла — это был один из двух «самураев», уложенных Аратой вчера в моем подъезде.

Значит, и этот не жертва неудачной охоты.

Значит, и этот по мою душу.

Ночью на биостанции в медвежьем углу Тверской области я в четвертый раз за последние три дня давала свидетельские показания. Признаваться вызванному из ближайшего большого села «Аниськину», что лицо убитого мне знакомо, не стала. Не сошла же я с ума. Молчать буду как партизан. Ни один мускул не дрогнет!

Дрогнул. После пятого по счету вопроса:

— Машину марки «Мерседес-Гелентваген», джип, цвет черный, государственный номер «О-один-один-один-О-О» со следами недавней аварии на переднем бампере и на правом крыле не встречали?

Тут-то я и вздрогнула. А еще говорят, что наша милиция плохо работает. Бережет она меня и вправду плохо, а работает — ух! И про преследовавший меня по дороге из Астахово «Гелентваген» уже знают, и с новым трупиком все сопоставили.

Хорошо еще, у меня хватило ума ни в чем не признаваться, а лицо мое за последние дни окончательно перестало что-то выражать.

— Не знаю.

— А автомобиль «ГАЗ 2410», седан, цвет фиолетовый, государственный номер… — не успел дотараторить «Анись-кин».

— Не знаю, — машинально ответила я. Но поморщилась. Что-то знакомое. На всякий случай уточнила:

— А «ГАЗ» — это что?

— «ГАЗ» это «ГАЗ», — конкретно ответил «Аниськин». — «Волга» в просторечии.

— Тогда это моя.

— А зарегистрирована на гражданку Сизову Елену Петровну, — уточнил бдительный страж сельско-лесного порядка. И это уже успел узнать. Быстро, если учесть, что никакого интернета в его сельском отделе милиции отродясь не видали.

— Подруга дала съездить в командировку. Моя накануне сгорела.

«Аниськин» поднял брови. Эх-х, все-таки ляпнула лишнее.

— От старости, — добавила я с поспешностью, вполне способной выдать мою неуверенность. Если этот сельский Дукалис еще и психолог, то пиши пропало.

— На ней еще сына из роддома забирали, — продолжала оправдываться я, будто чужому менту это хоть что-то могло объяснить.

— А сейчас сын где? — поинтересовался несколько насторожившийся служака.

— В космосе, — искренне призналась я и поняла, что окончательно сошла с ума. Столичный телеканал с их космическим шоу вряд ли достает до этой глуши.

— Проверим! — буркнул «Аниськин». — До окончания следствия прошу оставаться на местах…

На каких местах?! Мне в Москву надо. У меня же срочное задание. Агентству требуются мишки исключительно в оцифрованном виде, дикий фонд ждет.

— У меня командировка. Я завтра в Москве быть должна. У меня в Белом доме съемка, — легко присочинила я — врать так врать. — «Гелентваген» и мужика, медведем задранного, я знать не знаю. Ну и что, что с московскими номерами? И у президентского кортежа машины с московскими, их тоже подозревать будете? Вам нужно проверить, почему у меня эта машина? Позвоните хозяйке, я вам сама номер дам.

— От вас мне не надо, — бдительно не доверял свидетельнице «Аниськин». — Мало ли чей номер вы назовете! Вдруг вместо номера телефона владелицы автотранспортного средства назовете номер сообщницы!

Вот оно, сельское ментовское счастье — убийство, подозреваемые, допросы! А то за всю его службу ничего крупнее кражи навоза не случалось. Хотя зачем я так. Не знаю же. Может, этот парень раскрыл множество преступлений. Или еще лучше — предотвратил их. Как там психологиня учила: возлюби собеседника, пожалей его искренне, и он предстанет перед тобой человеком, а не функцией.

— А вас как зовут? — решила я начать поиск человека в участковом. И посмотрела прямо в глаза, попутно заметив сосем еще детский веснушчатый нос. Сколько их, интересно, веснушек-то на носу?

— Я уже представлялся. Младший лейтенант Корушко. Я продолжала считать веснушки.

— Николай Николаевич.

— Коля, мне домой хочется. Не верите мне, так узнайте номер телефона владелицы автотранспортного средства в московском ГАИ.

— Звонить могу только из отделения связи в Маковке. Оно до утра закрыто.

— Звоните с мобильного. Ищите через интернет. «Аниськин» посмотрел на меня, словно я предлагала

ему что-то неприличное. Но я все еще увлеченно считала веснушки. Младший лейтенант Корушко смилостивился и, вздохнув, взял из моих рук мобильник.

Ехала и не хотела останавливаться. Как только «Аниськин» дозвонился до Ленки («Говорила тебе, это все Красный Феникс!»), я была отпущена на все четыре стороны.

Силантьич с Ириной уговаривали остаться хотя бы до утра, но я категорически не могла сидеть на месте, тем более спать. Силантьич на велосипеде вывез меня на дорогу, где уныло ждала Ленкина «Волга», и на прощание смачно поцеловал в щеку.

— А ты человек!

— Да уж, не медведица.

— Не гони особо. И поглядывай по сторонам. Мало ли чего.

Глаз его в темноте было не видно, но в голосе чувствовались отечески-прощающие нотки.

— Это ты Корушке будешь говорить, что задранного мужика в глаза не видела. А мне брехать не надо.

Подтолкнул меня в машину. Перекрестил.

«Гелентваген» пустой. Мужик убитый. Странно, что только один. А если он был не один, то где другой? Или другие? Почему бросили «Гелентваген»?

«Аниськин» с его пятьюдесятью четырьмя веснушками, надо отдать ему должное, оказался пареньком въедливым. Кроме проверки версии, что Ленка сама дала мне машину и что я действительно находилась на биостанции в командировке с целью подготовки репортажа о возвращении выращенных медведей в дикую природу, он проверил и данные на брошенный «Гелентваген». И, возвращая мне паспорт и права, между делом сказал, что джип принадле жал фирме «Связьтраст», у которой два дня назад в центре Москвы был взорван автомобиль марки «Мерседес», погибли сотрудница и охранник.

— В Малом Спасоглинищевском переулке, — процитировал он ответ из московского управления. Я мысленно возблагодарила Бога за то, что сельский детектив не знал расположения московских улиц и не мог догадаться, что машина с сотрудницей и охранником взорвалась во дворе того же дома, в котором прописана его ночная свидетельница. Только дом этот, как многие угловые дома, в графе прописки значится по названию перпендикулярной улицы.

Теперь понятно, что и сшибавший меня «Гелентваген», и задранный «ошибочным» медведем мордоворот, и тот взрыв, в котором погибла «репутационная потеря», — все это звенья одной цепи.

А «Связьтраст» — как раз мои соседи из корпоративного подъезда. Получается примитивная схема: взрыв был случайностью или их междоусобными разборками. Но «связьтрастовцы» списали все на мой «Москвич» и стали за мной охотиться. Если все мои «случайности» были организованы ими, то никакого дяди Жени, никакой померещившейся мне «Синей Бороды» и прочих ужасов.

Просто соседи.

Надо пойти и объяснить им, что сгоревший «Москви-чок» не виноват. И они отстанут.

Фу-ух! Камень с души. Вот доеду, поговорю с соседями, объясню им, что ни при чем я. И при взрыве ни при чем. И при медведе. Дикое животное любого задрать может. Нечего было за мной гоняться и пистолетом перед носом хищника размахивать.

Успокоившаяся, я выбираюсь из лесной части моего пути на федеральную трассу и тогда только понимаю, что глаза слипаются. Третья бессонная ночь — это слишком. Остается только заснуть, как Штирлиц, в машине, сказав себе голосом Копеляна: «Но через двадцать минут он проснется…»

Все нормально. Все уже хорошо. Все дурацкая случайность. Зря я так испугалась. Приеду, разберусь. Дядь Женю в крайнем случае подключу, пусть объяснит соседям, что не там ищут.

И все будет хорошо, а я, дура, боялась. Не буду больше дурой.

Не буду дурой. Не будь дурой…ne-bud-duroi.ru.

Небудьдурой ру.

Письмо, с этого адреса… Письмо пришло еще до взрыва. И излишне тщательный шмон в Кремле. И погибший мальчик? И взлом в квартире?

Сладковатый запах заполняет мои провалы, поднимает машину и меня вместе с нею в облака, сворачивает пространство и втягивает меня в бесконечную трубу, в торричеллиеву пустоту бессознательного.

«Это не сон», — успеваю подумать. И отключаюсь.

10

Тайна земных недр

(Арата, 1990-е)

Главным в его детстве был дедушка. Дедушка Хисаси. Старенький, почти совсем седой, он обычно сидел, спрятав ноги в котацу, покряхтывал от удовольствия, когда Арата прибегал пожелать ему спокойной ночи или доброго утра.

Арата был младшим внуком. Самым младшим внуком. Даже младше самой старшей правнучки, Ёко. Когда всей большой семье случалось собираться вместе в дедушкином домике в токийском районе Сибуя, Ёко всегда хвасталась, что ходит в старший класс, не то что Арата. Арата старался не обращать внимания на девичьи задирки, хотя гордо задранный носик Ёко его обижал. Но ему удалось отыграться перед этой несносной девчонкой в день, когда дедушка Хисаси объяснил ему, что на самом деле Ёко никакая ему не кузина, а племянница. А папа Ёко такой же дедушкин внук, как и он, Арата, и Арата ему не племянник, а самый что ни на есть брат, хоть и двоюродный.

Странная семейная путаница пошла оттого, что старший сын дедушки Хисаси родился еще задолго до войны, а младший сын — после войны. И когда в 1950 году родился Сатоши, будущий папа Араты, его старшему брату Цутому было уже двадцать лет. Все эти родственные связи были столь запутаны и столь перемешаны несоответствием возрастов, что Арата и не пытался разобраться в них.

Дедушка Ямаока был не просто старым дедушкой. В восемь лет Арата нашел в «Справочнике генералов и офицеров армии и флота» статью «Ямаока Хисаси». Дальше значилось, что дедушка родился в 1901 году. Но сам дедушка говорил, что он еще на два года старше, а дату рождения нарочно перепутала его мама, боявшаяся, что сына слишком рано заберет у нее армия.

Но армия и так его забрала. Дедушка Хисаси стал военным. И теперь статья в справочнике сообщала, что свой первый офицерский чин Ямаока получил в 1925 году, что в 1942—1943-м служил на Филиппинах под командованием генерал-лейтенанта Ямасита Томоюки (которого американцы повесили после войны как военного преступника, но дедушка, по счастью, остался жив) и что в 20-м году Сева, проще говоря, в 1945 году по общемировому летоисчислению, ему даже был присвоен чин генерал-майора.

Арата гордился — не про каждого дедушку пишут в таких толстых книгах. Но дедушка про свою военную службу рассказывать не любил. Семья младшего сына, а значит, и самый младший внук Арата жили вместе с дедушкой в его доме, откуда пешком за несколько минут можно было дойти до комплекса NHK. Мама шутила, что, живя рядом с крупнейшей телекомпанией, грех не стать журналистом. Чем плохо, будешь по всему миру ездить — сегодня в Вашингтоне, завтра в Москве.

Дедушка таких разговоров не поддерживал. У них с Аратой была своя жизнь. Однажды в апреле, через несколько дней после начала учебного года, дедушка Хисаси, объяснив учителю, что у них неотложное дело, забрал Арату из школы раньше времени. Учитель, конечно, отпустил — дедушку Хисаси знали все. И так странно было собирать свой ранец и выходить из класса, когда всем ребятам надо было сидеть еще два урока и собрание. Арата сначала даже испугался — не случилось ли чего плохого, слишком уж необычно было то, что его забрали с уроков. Но глаза дедушки были веселые и заговорщические.

— Нас с тобой ждет небольшое приключение. Только это секрет. Ты умеешь хранить настоящие мужские тайны?

Арата умел. То есть он не знал, умеет ли хранить тайны, просто тайн в его семилетней жизни еще не случалось. Но он знал, что если дедушка Хисаси доверил ему тайну, то эта тайна умрет вместе с ним, — так говорили герои его любимых книг.

Дедушка остановил такси и повез внука в район Нихонваси. Там в выставочном зале универмага проходила необычная выставка. Из Советского Союза привезли найденную в Сибири мумию мамонтенка, которого ученые назвали русским именем Дима. Рядом с мумией русские художники нарисовали множество картин, изображающих, какой могла быть много миллионов лет назад жизнь этого мамонтенка. На этих рисунках мамонтенок был похож на летающего слоника Асабису из диснеевских мультиков, которые Арата смотрел по телевизору.

Арата полюбил мамонтенка как живое существо. По утрам он прибегал к дедушке и забирался на футон. Старик спал, как привык за свою жизнь, на расстеленном на полу футоне, хотя у всей остальной семьи были обычные европейские кровати. И, прижимаясь к дедушкиному уху, шептал новую порцию историй про Диму и его доисторическую жизнь. Обязательно шепотом — он же помнил об их с дедушкой мужской тайне.

Тайна оказалась не единственной. В следующем классе, тоже в апреле, дедушка снова забрал его с урока. И повел в Коуракуэн, в цирк. Акробаты на першах взлетали в воздух и снова приземлялись на свои длинные палки, гимнасты подпрыгивали на качелях и оказывались на плечах друг у друга. А на вершину этой пирамиды забросили девочку — ничуть не старше Араты. Девочка вела себя на арене как королева и, кланяясь, будто свысока одаривала зал царственной улыбкой. Совсем как Ёко. Да и была она ничуть не старше Ёко.

Медведи играли в футбол, катались на велосипедах и пиликали на гармонике — такие добрые и веселые. И почему это пугают, что в огромном Советском Союзе медведи бродят! Если все медведи, как эти, то не такая уж это плохая страна, как о ней говорят по телевизору. Хоть и не хотят отдавать Кунашири тоу, где бабушка Тидзу родилась.

Но главным во всем представлении был клоун. Такой непохожий на привычных клоунов. Без красного носа и рыжего парика, в почти обычных, чуть более широких брюках с пришитыми к ним веселыми цветочками и в такой же веселой цветочной майке.

Когда он появлялся, Арата смеялся так, что в животе начинались колики. А потом клоун сделал жест, словно вырвал из груди сердце. Держал его на ладони, показывая сжимающимися пальцами, как оно пульсирует в такт аплодисментам, и «бросил» свое «сердце» зрителям, в зал. Да так похоже, что сидевшая рядом жена почтенного господина бросилась его ловить, И почему-то захотелось плакать.

Арата не плакал, хоть проглотить комок в горле ему удалось не сразу. Он повернулся к дедушке и увидел, что по его сморщенным щекам текут слезы. А взгляд устремлен не на арену, на которой уже появились обезьяны, а куда-то далеко, в свои мысли. И Арата понял, что не заметить дедушкины мокрые щеки — это тоже часть их мужской тайны, хоть и не оговоренная заранее.

Еще через год дедушка повез Арату в район Ееги. Там в спортивном зале «Токио тайкукан» проходил турнир по гимнастике, где русские девушки оказались всех сильнее. Арате особенно понравилась одна с красивым именем Наташа. Посредине выступления она вдруг замирала на бревне, поворачивалась лицом к зрителям, словно проверяя, готовы ли они к чуду. А потом взмывала вверх, описав дугу в воздухе, проскальзывала внизу под бревном и снова оказывалась на нем, раскинув руки в стороны, словно чайка. Она одна делала этот элемент, который, как гласила программка, носил ее имя — «фляк Юрченко».

Дедушке, похоже, тоже нравилась эта Наташа. Иначе он не достал бы из пакета большого мягкого медвежонка. Арата посматривал на этот пакет всю дорогу в Ееги — что там, уж не подарок ли для него. Дедушка протянул медвежонка Арате, но сказал: «Пойди, подари!»

Арата сбежал сотню ступенек вниз и, протиснувшись сквозь толпу, подарил медвежонка Наташе. А в ответ на память получил фотографию гимнастки в том самом непостижимом полете над бревном. Наташа улыбнулась и что-то написала на фотографии непонятными русскими буквами. Дедушка Хисаси сказал, что там написано: «Арате от Наташи». Откуда он узнал? Хотя иногда Арате казалось, что дедушка Хисаси знает все.

И фотография тоже стала мужской тайной. Место для нее рядом с давно выпавшими молочными зубами и пиратским ножом нашлось внутри рассохшегося глобуса, у которого северное полушарие с легким скрипом отделялось от южного.

Возвращались домой они обычно тоже на такси. Но останавливали машину за несколько кварталов и к дому подходили пешком, будто бы пришли из школы. После таких походов дедушка становился тихим и несколько дней не выходил из своей комнаты, слушая одну и ту же музыку — арии из оперы «Фауст».

Уже потом, когда дедушка Хисаси умер, завещав самому младшему внуку свою главную Тайну, Арата все понял. Понял, почему их общие маленькие тайны из его детства так или иначе были связаны с этой огромной, пугающе серой страной, нависавшей на карте над их маленькой Японией. Почему дедушка плакал в цирке. И почему всегда слушал «Фауста».

Раньше Арата не сопоставлял странное пересечение их тайных развлечений с соседней страной. Как не сопоставлял с ними и висевшую у дедушки в токонома картину с изображением старинного парусника. Много позднее, уже сдав экзамен по русскому языку в университете, он прочел сделанную причудливым почерком надпись в углу акварели: Фрегат «Паллада». Рисовал лей. Ал.Можайский, фрегат «Диана», экспедиция его сиятельства Е.В.Путятина в Японию, года 1853.

Однажды настал апрель, а дедушка Хисаси не пришел в школу, чтобы увести Арату навстречу их новой мужской тайне. В класс посреди урока пришел папа. Только лицо у него было совсем не лукавое и веселое, как у дедушки Хисаси. Скорее, напуганное лицо.

— Ты уже большой мальчик, Арата! Это трудно понять, но ты должен…

Папа странно дышал.

— Ты знаешь, что дедушка Хисаси очень старенький. Ему уже 89 лет, а может, и больше… Бабушка Тидзу — ты ее даже не знал — умерла двадцать три года назад. Теперь пришла очередь…

Папа запнулся.

— Дедушка умер? — еле выговорил Арата. Слова почему-то перестали слушаться.

— Нет. Но он скоро умрет.

Папа смотрел не на Арату, не в сторону, а куда-то в никуда.

— Врачи сказали, что это случится сегодня. Или завтра. Ему очень плохо, и к нему не пускают никого. Но врач Кобаяси-сан сказал, что дедушка иногда приходит в сознание и зовет тебя.

Из сказанного отцом Арата сначала осознал только то, что из всех членов их большой семьи дедушка Хисаси хочет видеть его, Арату. И глубоко-глубоко внутри себя даже загордился. Но не успевшей родиться гордости помешало постепенное осознание прочих отцовских слов — дедушка умрет.

— Я понимаю, это очень трудно — в первый раз увидеть, как умирает человек. Но ты мужчина.

Отец все мял и мял в руках шляпу, не зная, куда ее деть.

— Ты Ямаока. Как дедушка и как я…

В больнице Арате дали халат, который был ему ужасно велик, и папа повез его на лифте. Арата хотел нажать на кнопку, но не знал, на какую — в лифте почему-то не было кнопок с номерами 4 и 9. Папа сказал, что в больнице никогда не бывает таких этажей: «Слишком плохая ассоциация». Арата вспомнил, как когда-то дедушка рассказывал о тайном смысле чисел — четверка ассоциируется со смертью, а девятка с несчастьем.

Они доехали до этажа с номером десять, который на самом деле был всего лишь восьмым. Кобаяси-сан встретил их у лифта и повел Арату по длинному коридору вдоль ряда одинаковых белых дверей. Наконец он остановился у одной из них, с номером 1007, и открыл ее.

Арата даже не понял, что на кровати лежит дедушка. Утыканный кучей проводков, подключенный к системе дыхания, дедушка казался не более живым, чем мумия мамонтенка Димы.

— Ты можешь сесть рядом с ним, — Кобаяси-сан указал на стул. — Ямаока-сан приходит в себя ненадолго. Главное, не пропустить момент.

Кобаяси-сан указал на кнопку.

— Если он откроет глаза, срочно вызывай медсестру или меня.

Арата сел на указанный стул и стал смотреть на дедушку. Ничего не происходило. Только глухое гудение приборов и хриплое дыхание дедушки через трубку.

Арата не знал, сколько времени прошло, — оно вдруг потерялось, время. Растянулось в тугую резинку, похожую на ту, в которую девочки играли на переменке в школе, чтобы потом вдруг сжаться в тугой клубок.

Сколько он просидел в палате, заснул или все привиделось ему наяву, Арата не понял. Но ему ясно представился цирк. Только вместо клоуна на манеже дедушка. В тех же широких штанах-клеш с нашитыми цветочками и в желтой майке. Он достает из груди сердце, и сердце — не понарошку, как у русского клоуна, а по-настоящему — бьется на его ладони. Синевато-красный мешочек, сжимающийся в такт — тук-тук. Только это «тук» становится все глуше, и Арата страшно боится, что дедушка сейчас, как тот клоун, бросит сердце зрителям.

Через большое, наполовину прикрытое жалюзи окно на дедушкину кровать проник луч заходящего солнца. Само солнце на проглядывающем в чересполосице соседних домов горизонте казалось пугающе красным. Чуть ли не рыжим. А луч его был все равно прозрачным, как стекло.

Арата долго следил, как луч, попавший в комнату, спрыгнул с подоконника на гудящие около стены приборы, прошел по пульту вызова врача, скользнул по нереально серой, словно слепленной из глины, дедушкиной руке, накрыл одеяло и наконец добрался до дедушкиных глаз. И только лучик попал на эти иссиня-черные веки, как они вдруг задрожали и медленно открылись.

Дедушка совсем не умирающим, обычным спокойным взглядом посмотрел на Арату. И… подмигнул ему.

Да-да, подмигнул. Арата не ошибся. Не могла же набежавшая слеза так застить его глаз, что ему показалось, будто дедушка подмигивает. Арата испуганно нажал на указанную доктором кнопку. Дедушка посмотрел еще внимательнее, словно спрашивая, что случилось. Он хотел что-то сказать, но дыхательный аппарат мешал ему. Прибежавшая медсестра засуетилась, поправляя приборы, пока не поняла, чего дедушка хочет.

— Вы хотите что-то сказать, Ямаока-сан. Сейчас я сниму дыхательный прибор, но вам нельзя долго оставаться без него. Вы меня понимаете? Вы не сможете дышать сами. Несколько слов, и мы должны будем опять подключить прибор. Вы меня понимаете?

Дедушка старательно медленно закрыл и открыл глаза и чуть сжал руку, за которую держал его Арата.

— Ключ, — сказал он, когда медсестра вынула у него изо рта трубку. — В кармане ключ. Шкатулка дома, на столе. Там письмо. Тебе. Возьми. Не говори никому. Прочти, когда поймешь, что ты уже взрослый. Только когда поймешь, что взрослый.

Арата страшно боялся, что дедушка Хисаси будет его ругать, — слезы катились по щекам, и он даже не успевал их размазывать. Дедушка всегда говорил, что мужчина не имеет права плакать, и теперь он не должен был видеть плачущего внука. Но дедушка не ругал его. Он слабым движением руки попросил наклониться. Арата прижался к его щеке, сухой и шершавой, как сушеная ягода умэбоши.

— Иди, — тихо сказал дедушка.

— Что? — не понял Арата. Отец объяснил ему, что его долг быть с дедушкой до конца.

— Теперь иди! — повторил дедушка и посмотрел на медсестру, взглядом показывая, что он готов снова подключить прибор, и закрыл глаза.

— Иди-иди, — сказала медсестра. — Не детское дело смотреть на смерть.

Арата размазал слезы по щекам, взял из кармана ключ, о котором сказал дедушка, и пошел к двери.

На выходе он обернулся. Медсестра подключала приборы, и они громко стучали в такт слабеющему дедушкиному сердцу. И Арате снова виделся жест, которым клоун бросал сердце в зал — оп-ля — лови! Солнечный лучик на кровати дедушки стал крохотным и в один миг исчез.

Дома, пока он открывал дедушкиным ключом шкатулку и доставал из нее письмо, на котором красивым каллиграфическим почерком, каким теперь писали только люди старой выучки, было написано его имя, он слышал, как мать говорила отцу, что и в этом Ямаока-сан оказался выше всех. Он не захотел, чтобы внук запомнил его смерть, отпустил мальчика и через несколько минут тихо умер.

Письмо мальчик спрятал в тот же глобус, который, разделяясь на две половинки, был надежным тайником для его сокровищ. И забыл о нем на несколько лет. Иногда, когда мама слишком уж ругала его за беспорядок в комнате, вытирая с глобуса пыль, он вспоминал о тайне земных недр. И задумывался — вырос он или все еще нет?

И каждый раз находил один ответ — если сомневаюсь, значит, еще не вырос.

Окончив школу, он легко поступил в университет, но, к удивлению родных, стал изучать не юриспруденцию и не финансы, а Россию и русский язык. В университете был студенческий театр, где играли пьесы на тех языках, которые изучали. Их преподаватель выбрал «Чайку», и Арата должен был сыграть Треплева.

— Виноват! — раз за разом повторял он дома перед зеркалом. — Я упустил из вида, что писать пьесы и играть на сцене могут только немногие избранные. Я нарушил монополию!..

Непривычные слова не давались языку, как пониманию юноши конца двадцатого века не давались поступки юноши конца девятнадцатого. Так через сто лет правнуки не поймут, зачем жил он, Арата, а он теперь не понимает, из-за чего этот Треплев убил себя. Как не понимает и то, из-за чего еще совсем недавно мужчины в его стране вспарывали себе животы. Как все поменялось в мире, если потомку самурая легче внутренне принять логику западного человека, чем образ мыслей, который заставлял его предков делать себе харакири.

— Я нарушил монополию… А что нарушил он?

Чью монополию нарушил он, если ему так трудно?

Чужой язык не пускает, защищается, огораживается частоколом труднопроизносимых звуков и непривычных по построению фраз.

Бросить все! Учить английский, на котором он и так говорит вполне прилично. И никакого тебе русского, с его склонениями, спряжениями и вечными исключениями из правил. Но… Разве можно отступаться при первой же трудности, как этот мальчишка Треплев, который от одной реплики своей стареющей мамаши сорвался и потребовал занавес.

Он не сорвется. Он не мальчишка. Он взрослый и отвечает за себя.

Он взрослый…

Машинально бубня про себя реплики Треплева, Арата забрался на стул, достал с книжных полок глобус и, чуть надавив, отделил северное полушарие от южного.

Письмо лежало там, куда он положил его десять лет назад. Только чернила, которыми красиво было выведено его имя, чуть потускнели. Или они и были тусклыми. Вряд ли дедушка написал письмо прямо перед смертью. Скорее, написал заранее и хранил под замком.

Арата!

Раз ты открыл это письмо, значит, ты стал уже совсем взрослым и сможешь принять на свои плечи тайну. Больше чем за 50 лет я не смог открыть эту тайну никому из близких, но и унести ее в могилу не могу.

Это странно для старого человека, которого жизнь не удивляла чудесами, но я верю, что к тому моменту, как ты будешь все знать, или немного позже, мир изменится. И моя тайна не будет такой уж страшной. Она перестанет угрожать благополучию и спокойствию близких мне людей, разделенных многими тысячами километров и десятилетиями безвестности.

Попробую объяснить тебе все по порядку, хотя это будет непросто и моя слабеющая память начнет сбиваться. Прости за это.

Сейчас в доме все спят. А я смотрю на висящую в токонома картину, изображающую русский парусник, подошедший к берегам Японии почти полтора века назад, и думаю, что, может быть, мой дед одной своей встречей случайно определил мою жизнь. И, кто знает, не определяю ли я невольно жизнь твою?

Я тоже был самым младшим внуком в очень большой семье. Может быть, поэтому ты, последыш, мне дороже всех моих дорогих людей, и моя тайна падает на твои плечи. Прости.

Мой дедушка, тоже носивший столь странное имя Арата, родился примерно в 1833 году. Точно он и сам не знал, да и прежде было иное измерение жизни. Когда мне было лет 8—10, а дедушке почти 80 лет, он рассказал, как молодым человеком в 1853 году стал свидетелем прибытия к берегам нескольких фрегатов под командованием русского дипломата Путятина. Его посольство хотело наладить отношения между Россией и Японией, но в тот год из этой затеи ничего не вышло. Слишком закрытой была в ту пору наша страна.

Один из фрегатов экспедиции Путятина назывался красивым словом «Паррада». Точнее, по-русски это звучит иначе. У русских есть звук, который нам с тобою трудно произнести. Язык дрожит, создавая звук, подобный капели или журчанию прохладного горного ручья, — «Паллада», Потом я научился произносить этот звук. Да и могло ли быть иначе, если этот звук был в имени самой прекрасной женщины на земле, единственной женщины в моей жизни, да простит меня мать моих детей и моя законная супруга Тидзу-сан, твоя бабушка. Но я тороплю события.

В те времена, в начале века, недавняя война между Японией и еще старой Россией была слишком свежа в памяти людей. Русских и Россию здесь не очень любили. Тем более не любили их новую страну Сорен. Но дедушка повторял, что не надо верить тому, что говорят о русских, не надо считать всех русских врагами. Да, мы разные. Мы очень разные. И трудно понять, почему мир устроен так несправедливо, — мы живем на крохотной земле, а им даны огромные просторы, которыми они не умеют правильно распорядиться. Но люди едины, где бы они ни жили — на севере или на юге, в Америке или в Австралии, а тем более так близко, как мы с русскими. У нас разные обычаи. Нам трудно понять и принять то, что кажется нам непонятным. Но только желание понять может помочь жить в дружбе, а не во вражде.

В войне 1905 года погиб мой отец. Но даже то, что младший сын погиб в сражении с русскими, не заставило дедушку озлобиться. Он повторял — если не стараться понять других людей, легче умереть сразу.

Он был замечательным, мой дедушка Арата. Долгие годы он работал на производстве у Микимото, того, что придумал способ выращивать искусственный жемчуг, и на этом разбогател. Но дедушка только повторял, что нельзя стать богатым и счастливым, подменяя природу вымыслом. Он не мог уйти — другую работу в его краях тогда было почти невозможно найти. Но и наживать себе состояние на том, что не принято его сердцем, он тоже не мог.

Я бы хотел быть для тебя таким же дедушкой. Получилось или нет, не мне судить.

Дедушки Араты не стало. В России пришли к власти большевики. Они страну закрыли, потом снова стали открывать, захотев дружить со всеми, и с Японией тоже. В середине 20-х годов установили дипломатические отношения. Через год или два военный атташе Японии договорился с большевиками об обмене офицерами с целью изучения языков и передового опыта. В 1935 году меня, выпускника Военной академии Генерального штаба, направили на стажировку в Советский Союз.

Моя жена Тидзу рыдала — я вынужден был оставлять ее одну с ребенком, к тому времени у нас был уже сын пяти лет. Взять их с собой не разрешалось. Обсуждать приказы командования тоже не разрешалось. Я переживал, не зная, как выживет моя семья без меня, но в глубине души был рад поехать в загадочную страну, которая и на расстоянии околдовала моего дедушку Арату.

— Я чувствую, ты не вернешься, — сказала мне Тидзу у причала в Иокогаме, от которого отходил мой корабль. Прыгающий рядом Цутому веселился и просил привезти ему из России медведя.

Много дней я плыл вокруг Индии и Африки, потом на поезде ехал через всю Европу и наконец в Белоруссии на пограничном пункте Негорелое пересек границу СССР. Потом мне рассказали, что «негорелое» по-русски значит то, что не сгорело или не подгорело. Странное название для поселения.

Я ехал в Ленинград, где меня должны были встретить представители Ленинградского военного округа. Но на перроне я не видел никого в военной форме. Так и стоял около своего вагона, не зная, куда идти, пока не услышал дивного тембра женский голос, который окликнул меня.

— Ямаока-сан. Меня зовут Лидия. Меня назначили вашей переводчицей и учительницей.

Не знаю, можно ли поверить, но в первый же миг, услышав этот волшебный голос, еще не успев повернуть голову и увидеть, как выглядит та, кому этот голос принадлежит, я был покорен. Внутри моего тела прошла легкая дрожь, в горле застыл комок. И, поворачиваясь, я уже знал, что сейчас увижу ту единственную женщину, ради встречи с которой я и родился на этот свет. Так оно и получилось.

Лидии в то время было 25 лет. Она состояла в разводе и растила девочку Ирину, ровесницу моему Цутому. Работала она в советской организации «Интурист», ведавшей всеми иностранцами, приезжающими в их страну. У нее было великолепное образование, а японскому языку ее обучил отец, служивший переводчиком в годы японско-русской войны. Она была из древнего рода, кок сама рассказала однажды, в ней текла кровь Толстых и Мусиных-Пушкиных. А когда я, желая проявить свою осведомленность, сказал, что перед поездкой в Советский Союз даже читал произведения ее великих родственников, Лидия только рассмеялась: «В России было много Толстых и много Пушкиных. К писателям мой род отношения не имеет. Хотя в мою прабабку был влюблен Иван Гончаров, даже изобразил ее в „Обломове“ в образе Ольги Ильинской». Я очень удивился, когда узнал, что этот неизвестный мне русский писатель Гончаров, который был влюблен в прабабушку Лидии, входил в состав экспедиции на том самом фрегате «Паллада», прибытие которого к берегам Японии видел мой дедушка Арата.

Само расписание моей учебы держало нас все время вместе. Но помимо учебы я не мог сделать и нескольких шагов навстречу — не знал, как эта божественная женщина расценит ухаживания человека, у которого остались дома жена и ребенок. О моей семье она знала из моей анкеты и весьма деликатно показывала, что помнит о них. Приводя меня в главный музей, бывший дворец русских царей — Эрмитаж, или катаясь со мной по каналам, которых в этом городе великое множество, она аккуратно упоминала, что о моих впечатлениях стоит рассказать в следующем письме моей жене. Я соглашался, только писал домой все реже. Врать я не умел, а скрыть охватившее меня чувство не мог даже на бумаге.

Лидия учила меня русскому языку исподволь — на таких прогулках, в цирке, в опере — теперь ты можешь понять, почему я водил тебя в русский цирк и почему всегда слушал одну и ту же музыку. Во время оперы «Фауст», наклонившись к ней со своего места, которое размещалось позади ее кресла в ложе, я чуть коснулся губами ее волос, сколотых старинным черепаховым гребнем с узором из иероглифов, не японских — китайских. И почувствовал то, что никогда не чувствовал с твоей бабушкой. Я благодарен ей за все, что она вынесла и вытерпела, за всех детей, которых Тидзу мне родила. Но никогда, ни разу за все прожитые с нею годы, я не чувствовал того, что мне давало каждое прикосновение к Лидии. Да простится мне это признание.

После этой оперы мы уже не могли скрывать свои чувства. Словно подняли шлюз, пустили воду, и уже никто не в силах был вернуть этот поток на место.

Летом 1936 года мы вместе ездили в Крым, в Гурзуф. От этой поездки у меня осталась реликвия — фотография, которую ты найдешь в этом письме, и главная реликвия, которую я видел только несколько раз в своей жизни, — сын. В апреле 1937 года моя Лидия родила сына. Я забрал их из родильного дома, и мы вместе пошли в организацию, которая регистрировала рождение, — ЗАГС. Там нашему сыну выдали свидетельство, где было написано — «Арата Ямаока, родился 11 апреля 1937года в городе Ленинграде. Мать — Виноградова Лидия Ивановна, русская, отец — Ямаока Хисаси, японец».

Через день Лида и Арата снова оказались в больнице — у мальчика началось заражение крови, потом воспаление легких, потом осложнения. Посетителей в их палаты не пускали, только иногда Лида показывала мне в окошко с третьего этажа запеленатого Арату.

Тем временем пришел приказ возвращаться в Японию. Я стал готовить обращение о предоставлении разрешения на въезд в страну моих сына и жены, но меня вызвал в Москву военный атташе Японии. Суть того разговора сводилась к следующему — японские власти не дадут разрешения на въезд Лидии — по японским законам, у меня есть жена Тидзу. Даже если я смогу поехать в Японию и оформить развод с Тидзу, настаивать на приезде Лиды вряд ли станет возможным. И уж наверняка никто не даст разрешения на въезд в Японию ее дочери от первого брака и ее больной матери.

— Сможет ли госпожа Виноградова-сан оставить их в Ленинграде, решайте сами, — сказал атташе. — И еще учтите, все это может занять не один год, а международная ситуация такова, что никто не в состоянии предсказать, что будет дальше. Сегодня Япония и СССР — стратегические партнеры, а завтра… Вы сами знаете, что происходит.

Атташе меня не убедил. Он настаивал, что все сотрудники организации, где служила Лидия, работают на НКВД и следят за иностранцами, что Лидия чекистка. Но из всего разговора с ним я только понял, что не смогу увезти мою семью с собою сейчас. Сердце щемило нещадно, но я был уверен, что сумею оформить все бумаги в Японии и вернуться за Лидией не позже чем через год.

Уезжать надо было 14 июня. Лиду и Арату выписали из больницы только вечером 13-го. У нас оставалась одна ночь. Более горькой и более прекрасной ночи в моей жизни не было и быть не могло. Я чувствовал, что Лида прощается со мною навсегда. Она говорила, что не сможет разбить сердце и жизнь Тидзу и нашего сына. И что никогда не сможет оставить маму и дочку в Советском Союзе. И, уже совсем шепотом на ухо, что в ее стране трудные времена и, в случае ее отъезда в Японию, ее мать могут посадить в лагерь, а дочку отправить в детский дом…

Лида говорила все это, но я не верил, я упрямо твердил, что мы будем вместе, прежде чем Арата начнет ходить, — я пропустил этот миг у первого сына, но не хочу прозевать его на этот раз.

Поезд отходил от перрона, и я смотрел, как фигурка Лиды с сыном на руках становится все меньше и тает в тумане. Это был последний раз, когда я видел ее и сына. И полвека потом моим самым страшным сном были Лидия с Аратой, тающие в тумане, — вот они рядом со мной, я бегу к ним, протягиваю руки, а руки проходят сквозь туман.

Я вернулся в Токио, где оставались Тидзу и старший сын. Забывший меня Цитому с удивлением разглядывал русские подарки — шапку-ушанку, игрушечный пулемет, деревянную куклу — пионера. Подарки забирал, а меня сторонился, прятался за мать.

Тидзу выслушала меня с величайшим достоинством и сказала, что она согласна на все. Я подал документы во все нужные ведомства, но через неделю после моего возвращения пришел приказ — отправить меня в распоряжение генерала Ямаситы, армия которого базировалась на Окинаве.

Как объяснить, что произошло потом…

От Лиды я не получил ни одного письма. По делам службы приезжая в Токио, я еще пытался пробивать вызов для Лиды и сына, пока мне прямо не сказали, что это невозможно. Япония и Советский Союз стремительно становились врагами, и честное служение Родине делало меня предателем собственной любви и семьи.

— Если вы не думаете о себе и о своей Родине, подумайте хотя бы о них. Ваши попытки связаться с ними небезопасны, прежде всего для госпожи Виноградовой-сан. По данным нашей разведки, в Советском Союзе идут массовые аресты. В такой ситуации письма из Японии и попытки вывезти свою неофициальную семью сюда обернутся концлагерем и гибелью для госпожи Виноградовой-сан и для вашего сына.

— Смиритесь, — сказал мне генерал-полковник. — Иначе вы убьете их. Если уже не убили. Сам факт рождения сына от японца может стать для нее смертным приговором…

Я вышел из военного министерства на улицу, но мне казалось, что я вошел в смерть. Мир закончился. Закончилась жизнь. Все прочее стало доживанием.

Когда Советский Союз вступил в войну с Германией и Гитлер блокировал Ленинград, я, как мог, следил за тем, что творилось с городом. Считал дни блокады и не мог есть — с каждой проглоченной горстью риса мне казалось, что я отнимаю кусочек жизни у сына и у Лиды. За несколько месяцев я похудел на 18 килограммов, и меня отправили в госпиталь, где стали вводить питание через зонды.

Я служил как мог — честно. Несколько лет был с войсками Ямаситы Томоюки на Филиппинах. Ямасита грабил эту несчастную страну. Однажды, после одного из военных рейдов, он с глазами голодного хищника показывал мне завернутую в окровавленную рубашку добычу. Золотые украшения, слитки, жемчужные нити. И невиданную черную жемчужину, размером с яйцо небольшой птицы. Такой я не видел даже на плантациях Микимото, где мальчишкой подрабатывал, помогая дедушке.

Зловеще хохоча, Ямаеита рассказывал, что расстрелянный им прежний владелец сокровищ говорил, что жемчужину эту называют «жемчужиной Магеллана» и она навлекает беду: легенда гласит, что жемчужина была дарована мореплавателю, открывшему эти острова для европейцев, и что из-за нее он погиб. «Думал меня этим испугать!» — Ямасита жадно смеялся, но мне не было даже противно. Я знал, что судьба накажет его за алчность и жестокость, только не знал, за что судьба наказала меня. Стянув горло тугой петлей так, что воздуха хватало ровно на то, чтобы не умереть сразу, судьба моя, как завороженная, не жалила, ждала.

Однажды я видел, как 36 тысяч плененных гнали в лагерь. В колонне выделялся среди простых солдат офицер, в котором чувствовалось что-то звериное. Может, это была тяга к жизни, которой во мне не осталось.

Охраны не хватало. И, только я отъехал от места, где гнали этого офицера, как услышал выстрелы. Строй распался. Заключенные побежали в разные стороны. Охрана не успевала стрелять. Офицер бежал прямо на меня. Я выхватил пистолет и уже сквозь прицел увидел ту звериную жажду жизни в его взгляде. Он в моем прицеле становился все крупнее и крупнее. Будто заслонял меня самого. Эти звериные глаза мешали нажать на курок.

Я опустил пистолет, так и не убив его. С другой стороны автомобиля, где палил из автомата солдат-водитель, уже лежали десятки человек, а «мой» так и добежал до пригорка, за которым начинались деревья, и успел скрыться прежде, чем подоспевший новый взвод охраны вернул большинство беглецов на место.

Потом, много десятилетий спустя, я увидел по телевизору диктатора этой страны. И узнал в нем не убитого мной офицера.

В 1944 году меня назначили в армию, которая дислоцировалась на Сикоку, что спасло меня от расправы американцев, вскоре занявших Филиппины. Ямаситу они в 1946 году повесили. Видно, прав был расстрелянный им филиппинец — присвоенная Ямаситой жемчужина Магеллана и в этот раз принесла несчастье.

Тогда же, в 44-м, мне единственный раз приснилась Лида, которая в этом сне не растаяла в тумане. Мы говорили с ней не по-японски, как обычно дома, а по-русски.

— Обещай, что ты выполнишь то, о чем попрошу, — сказала она во сне. Она сидела в ложе театра, где я впервые ее коснулся. В волосах был тот же доставшийся от бабушки старинный черепаховый гребень.

— Я сделаю для тебя все. Даже если ты попросишь то, что свыше моих сил.

— Это свыше твоих сил. Но ты это сделаешь. Ты вернешься к Тидзу и снова заживешь с ней одной семьей.

— Я не смогу.

— Ты должен. Тебе суждены еще дети. Они должны были быть нашими, но я уже не смогу их родить. Пусть их родит Тидзу.

Я проснулся в холодном поту и мысленно просил об одном — только бы она не умерла в тот миг, когда мне приснилась. Не знаю, где она, с кем. По пусть лучше буду корчиться в судорогах ревности, представляя, как другой мужчина раздевает мою Лидию, ведет к кровати, любит ее ночь напролет. Пусть буду сходить с ума, только бы, просыпаясь среди ночи, не ощущать холод сомнений — не в могиле ли любимое тело.

Я сошелся с Тидзу. Как и обещал Лиде. И дал жизнь еще одному сыну, Сатоши. А он — своим детям. Так появился ты, мальчик, родившийся почти день в день с моим русским сыном, — может, если учесть разницу во времени между Токио и Ленинградом, вы и родились в один день. Поэтому я не назвал тебя Хироши, как следовало бы по обычной семейной традиции, а дал тебе имя моего деда и моего сына. И, впервые взяв тебя на руки, думал о старшем Арате. Ему в этот день должно было исполниться сорок два. Если он выжил.

Однажды, увидев, как ты делаешь свой первый шаг, я заплакал. Все было так, как виделось когда-то, — мой мальчик Арата, делающий свои первые шаги на полу моего дома в Токио. Только нет рядом Лиды. И мальчик другой.

Тидзу умерла еще до твоего рождения, в 67-м. Так же тихо и покорно, как жила. Во сне. Ни разу за все эти годы она не упрекнула меня. Но, может, ее всепрощение оказалось самым страшным наказанием для меня.

Отношения с Советским Союзом стали налаживаться. И, случайно познакомившись на одном из приемов с русским дипломатом, я поинтересовался, как можно найти человека в такой огромной стране.

Дипломат попросил написать имена и обещал помочь. Я с трудом вывел на листе бумаги русские буквы «Виноградова Лидия Ивановна» и «Ямаока Арата» — да, именно так твое имя и имя моего потерянного сына пишется по-русски.

Через три месяца пришло письмо из советского посольства, в котором дипломат, извиняясь, писал, что данных на Ямаоку Арату не найдено, а женщин со схожими данными три — одна из них погибла на войне, другая скончалась в 1946-м где-то в Сибири, а третья живет в Ростове-на-Дону. Я написал той, что жила в Ростове, — это оказалась не Лида.

Еще раз я встретился с этим же дипломатом несколько лет спустя. Меня снова пригласили на прием в советское посольство. А Григорий стал важным чином — занимал должность заместителя министра. Но он вспомнил меня.

— А я ведь продолжал искать ваших, — сказал он. — Но увы… Никто из родственников всех Лидий Виноградовых, 1910 года рождения, ничего не знал ни о Ямаоке Хисаси, ни о Ямаоке Арате. Мне очень жаль.

Григорий оставил номер телефона своего дома и дома своих родителей.

— Если случится когда-нибудь быть в Москве, позвоните. Я понимаю, что надеяться на чудо смешно, но вдруг…

Теперь остается объяснить, почему я, скрывавший всю эту историю столько лет, пишу тебе. Я не счел возможным тревожить покой моих детей странной историей об их русском брате. Может, я был в этом неправ. Но Тидзу молчала, тем самым не давая мне права говорить, а я защищал свою тайну. Как жадный ростовщик, я пытался «зажечь костер из ногтей» и один наслаждался последними зернами моей памяти, которых в моем кармане оставалось все меньше и меньше. Дабы не утратить ощущения, я разрешал себе вспоминать все реже. И лишь 14 мая — в день нашей первой близости — и 11 апреля — в день рождения Араты — закрывал глаза. И медленно, как безумный коллекционер, в одиночестве открывающий спрятанную от завистливых взглядов коллекцию, позволял себе вспомнить подробности. И почувствовать то, что с 1937 года я не чувствовал больше ни разу.

В последние годы я часто думал, как сложилась бы жизнь, если Лида и сын могли бы остаться со мною. Были бы мы так же бесконечно счастливы, как летом тридцать шестого? Или привычка убила бы любовь…

Мальчик мой. Я не могу повесить на тебя груз долга и просить отыскать следы твоего дяди и его матери. Это невозможно. Но, если чудо когда-нибудь случится, скажи им одно — я их любил. Только их. И еще тебя. Да простят меня все остальные.

Вслед за последней страницей письма шла порыжевшая от времени фотография — совсем молодой дедушка и русская женщина, красивая какой-то старой красотой, на фоне странной горы, похожей на лежащего у воды медведя. Внизу надпись: Аю-даг. Медведь-гора. Гурзуф. Июль 1936 года.

Таких глаз у дедушки Арата не видел никогда.

Что там у дедушки. Ни у кого в реальной жизни Арата не видел таких глаз. И такой незримой, но явной нити, протянутой между этими двумя, выбегающими из моря.

«Наверное, — подумал он, — это и есть то, что называется „любовь“. Не секс, не make love, а любовь».

И еще он испугался, что проживет свою жизнь, так и не успев это почувствовать.

11

Клиника

(Женька, сегодня)

Красное. Фиолетовое. Синее. Красное. Красное. Желтое. Фиолетовое. Желтое. Снова красное…

Падение…

Безднабезднабезднабезднабезднабезднабез-дна-бсз-дна без дна без дна. Без дна.

Падение…

Ничего нет. Я не человек — субстанция. Вещество. Энергия. «Вещество и энергия» написано на корешке одного из томов детской энциклопедии, которая стояла у меня в комнате в детстве. Если помню комнату, значит, я что-то помню… что есть «помню»… что есть «я»… Ничего. Ничего нет. Меня нет, только субстанция, перетекающая в бесконечность.

Красное, фиолетовое, желтое.

Меня нет… падаю, пуще Алисы.

Если помню Алису, энциклопедию, значит, что-то еще есть. Кто я? Лечу… После Большого взрыва, из которого, говорят, образовалась Вселенная, произошел скачок температур. И несколько микросекунд материя существовала в виде плазмы… хаотичного движения частиц… Откуда это? …а уж потом, при падении температур, эти частицы составили протоны, нейтроны, те слились в ядра… или не так…

Вынырнула — я есть, помню… слово «хаотичного» знаю…

Снова в прорву — а-а-а-а-а!!!

Вынырнула — Алиса, энциклопедия, скачок температур. Попытка собрать мышление в кучу.

Снова проваливаюсь… субстантность… я плазма… хаотичное движение частиц…

…частицы называются… поцелуй… кварками и считаются базовыми кирпичиками мироздания… поцелуй… а также глюонами, нейтральными частицами, которые сцепляют кварки между собой… поцелуй… тепло знакомое… Никита… Никита это рассказывал, когда был моим репетитором… Между поцелуями. Губы шевелятся… после падения температур глюоны соединили кварки в протоны и нейтроны, те образовали ядра, затем возникли ато… губы дотягиваются до моих… поцелуй… я же не видела ничего, кроме губ… а что они говорили… под пыткой не вспомнила бы…

Под пыткой… под пыткой…

Это наркоз. Или что-то похожее на наркоз. После родов, перепутав меня с рожавшей рядом девкой, которую должны были зашивать, мне вкололи наркоз. И я, легко и радостно родив, вдруг улетела в какую-то черную бездну. И потом страшно долго приходила в себя. Индивидуальная непереносимость, что ли.

…кварки… частицы… микрочастицы… снова в плазму. Кто подсунул мне наркоз сейчас… Почему… Что со мной случилось?

Глаза с трудом раздираются. В тонкую прорезь век видны только белые стены и край окна. Голова не поворачивается.

Еще рывок. Глаза раскрываются шире. Похоже на палату, но так в сериалах показывают больницы для богатых, которые тоже болеют и плачут. Почти люкс дорогого отеля. Почти…

Что-то негостиничное в воздухе…

— Как мы сепя чуфстфуем? — Высокий швед. Широкоплечий. Хоть и изрядно постаревший викинг. Но этот стареет как-то красиво.

— Где я?

— Не фольнуйтесь. Ви ф очень хорошей клиньике.

— Я больна?

— Нэ совсем. Но фам нужна пом'ощь. И ми об'язатэль-но фам помошем. Это клиньика мирофого урофня.

Откуда знаю, что швед? А… По акценту…

— Как я сюда попала?

Лепет. Уже мой собственный. Такой тихий, что склонившийся над какой-то бумажкой на планшетке роскошный швед мой лепет не слышит.

— Вы швед? — нашла что спрашивать. Хорошо хоть громче — услышал.

— Толко на четверть. Мой т'ьетушка был шфед.

— Ваша тётушка?

— Нэ тьёт'ушка, а т'ьетушка! Т'ьетушка по отсу. Фами-льия от ньего.

— А… Дедушка.

— Та! — Радостно кивает головой четвертыпвед. — Т'ьетушка Олафсон.

— На остальные четверти кто?

— Что?

— Швед — на четверть. А на остальные три кто?

— На две четверти эстонец, на одну восьмую латыш и на одну восьмую русский, — продолжал он коверкать великий и могучий. — Но меня всегда и везде принимают за шведа. И в Нью-Йорке, в Маниле, в…

— Мы в Маниле? — уже не удивляюсь ничему.

— Мы в моей клинике. Это почти на границе Латвии и Эсти… Эстонии. Меня зовут Ингвар Олафсон. Я не жил здесь. Только работал в Нью-Йорке. Но после восстановления независимости мне возвращена недвижимость моих предков. И я открыл клинику на своей исторической родине. Замок был в крайне запущенном состоянии, но я смог привлечь хорошие инвестиции…

— Замок?.. Больше похоже на профсоюзный дом отдыха, чем на замок, — бормочу я, не соображая, что он, живший то в Нью-Йорке, то в Маниле четвертьшвед, наших профсоюзных здравниц знать не может. Почему граница Эстонии и Латвии? Я ж была в тверской глуши. Точно помню, только выехала из медвежьего леса на нормальную дорогу. Поспать решила. Как Штирлиц. «Через двадцать минут он проснется». И что дальше?

— Как я сюда попала?

— Ваши друзья заботятся о вас. Вам будет здесь хорошо. Вы устали. Надо отдохнуть. В моем замке отдыхают, набираются здоровья самые известные дамы Европы. И России тоже. Самые богатые. Здесь дорого стоит. Но для вас совершенно бесплатно. Ваши друзья позаботились о вас. Просили, чтобы с вами я работал лично. И я с вами работаю.

Работаешь-работаешь. Только вот излишне аккуратно повторяешь «ваши друзья». Почти по все тому же Штирлицу. Хотя ты, несчастный несоветский, только на одну восьмую русский, и Штирлица-то не видел, а если и видел по случайности, то не догнал. Не въехал то есть. Не понял. Где тебе, четвертьшвед, знать, что и полковник Исаев все повторял «ваши друзья, ваши друзья», засылая несчастного пастора Шлага через сугробы на лыжах. А Плятт на лыжах не умеет.

— Набирайтесь сил. Я к вам обязательно загляну. Скоро.

— Я хочу домой.

— Обязательно, только набирайтесь сил.

Не слышит, гад. И вид делает, что не понимает. Продолжение вчерашнего? Или не вчерашнего.

— Какой сейчас день? Молчание.

— Я хочу позвонить родным.

Викинг делает вид, что не слышит моего лепета, и исчезает…

Неслабое выпадение из времени и пространства. Какая граница Эстонии и Латвии? У меня ж ни загранпаспорта с собой не было, ни виз. Прибалты же визы ввели, прошлой зимой сама в Таллин ездила, семь долларов за страховку, пятнадцать за визу, и то только потому, что журналистская…

Анализировать мои мозги ничего не могут. Спасибо хоть из плазмы в человека вновь слепилась, помню еще, что я Жукова Евгения Андреевна, сорок лет от роду, разведенная, имею сына и большие неприятности неизвестно по какому поводу. То есть вчера уже решила, что известно. На соседей из «Связьтраста» все списала… или это было не вчера?

Какое сегодня число? Может, уже зима? И я проспала полгода?

За окном зелень. Слава Богу, лето. Знать бы, какого года. Не смешно.

Окна плотно закрыты. Глухие стеклопакеты без рам. Открыть невозможно по определению. Только если косяк вырубать. У нас в агентстве окна меняли на пластиковые — грязи и шуму!.. Но меняли два дюжих мужика с инструментами, а не я, голая-босая. А кстати, я голая-босая? Босая, да. На ногах ничего. Не голая — и то хорошо. Рубашка какая-то белая и штаны, помесь стильного летнего хлопкового костюма с больничной униформой. Как это заведение помесь замка с профсоюзом. Все, в общем, на уровне, но окна не открыть. Дверь тоже закрыта. В верхнем углу над кроватью видеокамера, значит, мое изображение еще и где-то видно. Снова «Связьтраст»? Так круто изощренно мстят человеку, совершенно неповинному?

Бред. Читала смешные истории про заточения с подкопами, Хмелевских там всяких. А сама… Думать!

Не могу. Не получается. Снова разваливаюсь на эти, как их там, кварки, субстантивируюсь… Еще этот четверть-швед Олафсон в меня что-то влил? Одно понятно, что засунувшие меня сюда друзья — такие же «друзья», как те ребята из «Гелснтвагена», что весь этот наркоз неспроста… Как же я все-таки попала в Латвию? Или в Эстонию? Четвертьшвед же не сказал, с какой стороны границы его замок, сказал только «недалеко от…»

От медвежьей лесостанции до Москвы явно ближе, чем до Латвии, тем более до Эстонии. И как меня провезли? В багажнике? Контрабандой? Погранцу на лапу сунули. Или у них заранее все подмазано. Сеть международного терроризма. «Аль-Каида» какая-то с балтийским лежбищем.

Из окна видна лишь чахлая постройка, представляющая собой хозяйственный двор этого псевдозамка. И еще большая ровная площадка газона. Как в кино. В кино за мной бы на вертолете прилетел какой-нибудь супермен, Никитка бы с неба свалился…Тьфу! Да что я все Никитка да Никитка. Десять лет не разрешала себе вспоминать, а тут как прорвало. Ну хорошо, не Ник… не бывший муж. А кто?

А больше, собственно, и некому. Джойка в «космосе». В лучшем случае. Если еще не август и реалити-шоу не закончилось. Выпереть раньше финала его не должны. Ирка обещала держать до последнего. «Приз вряд ли смогу, разве что зрительских симпатий, а продержать в шоу по максимуму — легко!» Выходит, за мной и прилететь некому? Разве что японскому мальчику с нетипичным для японца именем, как он сам объяснял. По мне что Арата, что иначе. Но для него это то же самое, если б меня звали Ефросиньей или Веремеей, а японцев бы это не удивляло, думали бы, что у нас так каждую вторую тетку кличут. Впрочем, и Женьками у нас кличут не каждую.

Как отсюда выбираться?

Чего хотят? Сказала бы давно все, что знаю, только спросите напрямую. Так ведь не спрашивают.

День-ночь-день-ночь-день…

Четвертьшвед бубнит, все гипнотизировать пытается. Колет что-то, не такое сильное, как в первый раз, отчего я снова куда-то улетаю, но до уровня субстанции не дохожу.

Кроме Олафсона мелькают только молодые парни в стильных белых костюмах, таких же, как на мне, — униформа дорогой клиники. У меня ж собственных пеньюаров, как у прочих добровольных «клиничек», не оказалось, и пришлось им выделить мне казенное, размеров на восемь больше. Эти медбратики (или медбратки?) в стиле мачо молча приносят еду, пилюли какие-то, жидкости странного цвета в пластиковых мензурках и внимательно следят, чтобы я все проглатывала. Засунуть за язык не получается. Но если гарны хлопцы со скандинавским или пиренейским уклоном удаляются, не дожидаясь действия принесенного, бегу к унитазу и два пальца в рот.

День-ночь-день…

И день, и ночь условные. Странная клиника четверть-шведа размещается где-то в краю, близком к краям белых ночей. А ночи эти, помнится, случаются не только в нашем Питере, но и в их Таллине.

Через несколько серых дней и белых ночей в зеркале замечаю множество красных точек вокруг глаз. Реакция на лекарства? Черт его знает, что вводит мне этот «доктор правды». Пугаюсь, но потом вспоминаю, что подобная боевая раскраска случалась в пору токсикоза, когда я также проводила определенное время, склонившись над унитазом. Точечные кровоизлияния от напряжения при рвоте. Сколько я еще протяну? И что еще они будут мне вводить? И что сделают, когда поймут, что нет такого лекарства, которым из меня можно вытянуть нужную им информацию. Просто потому, что я ничего не знаю. Отпустят на все четыре стороны? Иди, дорогая, расскажи всему миру. Фиг! Убьют или несчастный случай подстроят — с этих станется.

Какое сегодня число? От этих лекарств, засыпаний и просыпаний в относительной серости то ли дня, то ли ночи я сбилась со счета, какое число. Да и когда меня сюда привезли, понятия не имела, сколько времени прошло — из медвежьего леса я уезжала рано утром 27 мая. Сколько меня могли держать без сознания? В медицине я не спец, но подозреваю, что не больше суток, иначе я хоть что-то помнила бы. А может, я отстала от фармакологических новшеств. Сколько с тех пор прошло — дней пять? Шесть? Восемь? Зарубки надо на стене делать. Но часов нет, а по виду из окна на хоздвор не поймешь, утро или вечер.

Вот, снова гарный викинг идет, что-то по мою душу тащит. Сейчас гадостью какой-то пичкать будет. Все делают вид, что по-русски ни бум-бум. Может, четвертьшвед набрал не экс-советских, ныне независимых, а настоящих скандинавов? Так те хоть на английский бы откликались. Не откликаются. Ни интереса в глазах, ни жалости. Одна механика. Что им старая тетка — рухлядь. Ненужный использованный материал. Не дал материал результата. Выбросят и новый материал подберут.

Все медбратья ненамного старше Димки, а этот совсем из другой оперы. Старый. То есть старый по сравнению с предыдущими викингами сыновнего возраста. Этот, скорее, годится мне в отцы, на вид лет шестьдесят с гаком. И совсем не скандинавский. Совсем напротив, узкоглазый. То ли кореец, то ли японец. Может, хиллер филиппинский или акупунктурщик китайский. И что-то шепчет. По-русски…

— Непохоже…

Хоть один разговаривает!

— Что непохоже?

— На наших клиенток непохожи. В первый раз здесь?

— И, надеюсь, в последний! Вы не швед и не эстонец…

— Русский я. Хоть за красивые глаза в детдоме фамилию Китаев дали.

— А сюда как попали? Молчит.

— А кто ваши клиенты?

— Информация о клиентках конфиденциальна. Сообщать кому бы то ни было запрещено.

— О «клиентках». А о «клиентах»? Молчит «разговорчивый».

— Что, мужиков здесь не пользуют?

Молчит. Но проговорился русский с фамилией Китаев. По лицу видно, что я угадала, что так оно и есть, лечат только баб. Странная клиника. Не гинеколог же мой четвертьшвед.

— А почему только…

Кивок в сторону бликующего стеклышка над дверью, глазок камеры наблюдения. И «разговорчивый» Китаев уже выходит.

— Вашим друзьям необходимо владеть информацией, которой по стечению обстоятельств владеете только вы, У ваших друзей есть подозрение, что в силу определенных ситуаций вы могли эту информацию тщательно скрывать или неосознанно стереть из памяти. Ваши друзья попросили меня как ведущего специалиста в области работы с подсознанием помочь вам вспомнить.

— Что вспомнить?! Что? Я бы вспомнила, если б нормально спросили. Так нет же, убивают, взрывают.

— Что вы, что вы! Убийства, взрывы — это все плод вашего уставшего воображения. Я внимательно знакомился с историей вашей жизни. В последнее десятилетие у вас было много стрессовых ситуаций, и не исключено, что особо важную информацию вы спрятали вглубь себя. Настолько глубоко, что сами не помните, что знали.

— Доктор, у вас все дома? За последние десять лет у нас вся страна жила в стрессовых ситуациях, вы что, будете работать с подсознанием каждого из ста сорока миллионов?

— Сто сорок миллионов вашим друзьям не нужны. Им нужно знать то, что знаете вы. И не хотите сказать.

— Не спрашивают. Да что же именно?! Машина их взорвалась рядом с моей рухлядью, так я, ей-богу, ни при чем.

— Рухладью?

— Если, по их мнению, это мой «Москвич», не выдержав собственной старости, мог стать причиной взрыва, почему бы нормально не поговорить. Я, конечно, за их «Мерседесы» по гроб жизни не расплачусь, но буду по крайней мере знать, что должна вашему этому, как его там, «Связьтрасту».

— Нет, нет. Поверьте. Ваши соседи здесь ни при чем. Действительно, они несколько заблуждались на ваш счет по поводу того взрыва. Отсюда и неприятные инциденты с авариями на шоссе и с преследованием вас в лесу. Но ваши друзья уже все уладили. Ваши соседи поняли, что были неправы. За свои неверные умозаключения они заплатили гибелью несчастного, которого раздровал медведь.

— Разодрал.

— Что?

— Я говорю, не раздровал, а разодрал. Точнее, задрал.

— Да, точно. Теперь, благодаря усилиям ваших друзей, ваши соседи поняли, что были неправы, и к вам претензий не имеют. Они заняты поиском виноватого в своей коммерческой среде. И даже выразили готовность компенсировать вам материальный ущерб, стоимость вашего автомобиля.

— Зачем враги, когда есть такие друзья!

— Что-что? — не понял четвертьшвед.

— Да так, поговорка в масть. Отпустил бы ты меня, а, Ингвар? А друзьям моим сказал бы, что со мной лучше по-нормальному. Я им сама все отдам, все скажу, только не надо так.

— По-другому не получается. Ваши друзья убедились, что информацию можно достать только из вашего подсознания. Что я и буду стараться делать.

— Ты бы лучше с подсознанием «ваших друзей» попробовал поработать. Это у них, а не у меня в голове кавардак. Может, лучше им самим у себя все по полочкам разложить.

— Если мои попытки работать с вами потерпят неудачу, я сообщу им о таком возможном варианте. Но пока мне платят деньги за работу с вами, я буду продолжать.

Продолжает.

И ведь не бандит же. Нормальный же вроде мужик, этот четвертьшвед. В кабинете на стенке снимки. Мой красавец с Лиз Тейлор, с недавней первой леди Америки, с азиатской экс-диктаторшей, та вся в бриллиантах и черном жемчуге. И волна наших теток. Жена вице-премьера, мясо-молочница, которую недавно снимала в Астахово, а вот, кажется, и последняя жена Лешки Оленева, в светской хронике ее как-то видела.

Эх, нравилась же я Лешке! Была б я сейчас в таком же виде, как эта расфуфыренная курочка, если б в десятом классе Никиту не встретила.

Не-а! Как в анекдоте про Хиллари, Клинтона и мужика с заправочной станции — это не я такой была бы, а Оленев, как Кит, сбежал бы от меня в Штаты. Все внутри нас.

И что, все эти бабы лечатся, как я на экранах внутреннего наблюдения видела?! Трах, трах и снова трах? В один из вечеров мне удалось выскользнуть за незакрытые двери. Замок называется! Отель, скорее. Странные комнаты, странные звуки. Почти добралась до выхода. Два охранника спиной ко мне. Перед ними множество мониторов камер внутреннего наблюдения. Из всех палат этой странной лечебницы картинка. И везде сплошной… как бы это помягче сформулировать…

Проскользнуть мимо не успела. У последней двери, словно из-под земли, вырос Китаев. Молча привел к Олафсону.

— Убежать хотели? Не выйдет. Китаец на то и Китаец, что побегов не допускает. Моя правая рука Китаец. В детстве был и сейчас. Мы с ним вместе такое пережили! Знаете, сколько мы с ним не виделись? А позвал его сюда и будто свое второе «я» обрел…

Про четвертьшведовы «я» слушать недосуг.

— У вас тут что, дом большой ебли?

— А вы как думали! Большинству современных богатых женщин недостает именно этого. Мужья делают деньги и, иногда, как там у вас говорят, «трахают моледеньких сучек». А их женам, что же, прикажете умирать от нереализованного желания?! И они едут ко мне.

Олафсон распустил хвост, расхваливая свой метод лечения. Комплексная терапия, полная очистка организма плюс косметологические процедуры возвращают женщине тонус. А когда это все выполняют молодые интеллигентные красавцы («Нэ пордель ше у меня тешевый!), то все довольны. Мальчики, врачи и массажисты, все интеллигентно. Назовите это борделем, и пациентка вам глаза выцарапает. Она и подумать не может о посещении борделя! А здесь все культурно. Женщина набирается сил, реанимирует собственную природу. Занимается физическими нагрузками, хотите, назовите это лечебной гимнастикой. А если — совершенно случайно — в ходе медицинских процедур ее настигнет бурный роман, так это ведь никогда не возбранялось. От хорошего секса еще никому хуже не становилось. Вот пациентки охотно и возвращаются на повторный курс лечения. И зачем им знать, что так же вернется и оставит в четвертьшведовой клинике кругленькую сумму из мужниного кошелька и следующая, и предыдущая, и соседка слева, и соседка справа. Конфиденциальность гарантирована („Иначэ у мен'я пы нэ лечились шены крупнейших политикоф и писнесменов Ефропы и России“).

Хоть это меня не касается! Я за это не платила. А моим «вашимдрузьям» не тонус мой, а подсознание мое вынь да положь.

Господи, только б вырваться! Наплюю на всю свою гордость хренову, засуну ее в задницу. Первое, что сделаю, позвоню Никитке в Америку! Не напишу — позвоню, чтоб голос слышать. И скажу, что все бред. Что эта его Джил силиконовая — не в смысле грудей, а в смысле долины — и без него прожить сможет, а я не смогу. Видела ее как-то на случайно висевшей на джойкином компьютере картинке. Джойка читал письмо отцовское, да так и не закрыл, в туалет вышел, а я зачем-то в его комнату зашла. С письмом висел снимок. Кит, совсем не изменившийся, разве чуточку погасший, такой ровно чадящий Кит. Рядом типично американческая вайф — в салатных шортах-бермудах и Т-шортке, и ее дочка-тинейджерка. Все семейство на фоне домашнего бассейна — реклама американского образа жизни, а не фотка. Но глаз Китовых не видно. Нет тех глаз, что на наших старых черно-белых карточках.

Позвоню. Обязательно позвоню. И разревусь. Вот только тогда разревусь. А до этого не заплачу!

Олафсон оказался буквальным. «Фашитрусья» ему платят, он продолжает. Гипноз. Какие-то вещества, из которых я выбиралась то хуже, то лучше, чем из первого наркоза.

Да не знаю я ничего, психоаналитик хренов! Неужто ты, светило медицинское, не понял. Не знаю. Пошли фашихтрусей на… Ты ж мужик. Нельзя ж так издеваться.

Хорошо, попробуем помочь вашему подсознанию. Четвертьшвед вдруг утерял свой скандииаво-балтийский акцент и заговорил с почти классическим произношением. Или это моим перепутанным мозгам стало казаться? Хотя это и некорректно в классическом исследовании, но ваши друзья требуют результата, торопят. Итак, человек, завещавший вам свою квартиру, не мог не оставить вам своей главной тайны. В него была безумно влюблена одна могущественная женщина, владевшая огромным состоянием. Я хорошо знал эту женщину. С пустыми руками она любить не умела, поверьте мне. Но Григорий был ее настоящей любовью, а не случайной связью. Вашим друзьям известно, что она оставила ему баснословное состояние. Унести его с собой в могилу он не мог. А его последней любовью были вы.

— Я не была его любовью.

— Вашим друзьям лучше знать. Вы же не хотите, чтобы мы продолжили с вашими близкими.

Я злорадно усмехнулась. Считаете, что вы всемогущи, что лучше моего знаете, кто был в моей постели, а кто нет. На здоровье. С манией величия у вас все в порядке. Но моих близких вы не достанете!

— Зря думаете, что мы не достанем, — читает мои мысли четвертьшвед. Неплохой он все же психолог, раз сообразил, о чем я думаю. — Да, сына вы спрятали, да, это реалити-шоу хорошо охраняется. Но есть и другие близкие вам люди. Ваш муж, например. Или ваш юный любовник.

— Мой кто?

— Ваш юный японский любовник. Бедный Аратка!

— Побойтесь Бога. Мальчика-то не трогайте. Мальчику двадцать с небольшим. Я на двадцать лет старше.

— Как раз. Идеальное сочетание. Мужчины в двадцать и женщины в сорок находятся на пике своей сексуальной активности и составляют гармоничные пары.

— Если б это было так, природа устроила бы брачные и любовные союзы таким образом. Ан нет, всю жизнь мужчины были старше.

— Ваш муж, например.

— Я больше десяти лет в разводе. Бывшего мужа не вижу, не слышу, знать не хочу. Он меня тоже.

— Фотографию бывшей жены, которую знать не хотят, не хранят в потайном отделении бумажника…

Они добрались и до Никиты! Ужас! Но почему вместо положенного ужаса вдруг радость, яркая такая, оранжевая радость заливает меня с ног до головы и еще чуток выплескивается через невольно нарисовавшуюся на лице улыбочку. Никитка хранит мою фотографию в бумажнике! Никитка меня хранит!

— Вы понимаете, что это не может продолжаться вечно.

— Понимаю.

— Что мы будем вынуждены принять меры.

— Конечно. Секрета великих любовных даров вы из меня не достали, потому что достать не могли — я его не знаю. Но зато я теперь невольно узнала ваш собственный страшный секрет, о пациентках ваших перетраханных. Некоторых видела в лицо, пусть на экранах, но видела. Разве мне после этого жить? — бездумно прихохатывала я. Плевать! На все плевать! Все! Устала бояться!

— Мольчат! Я сказал, мольчат!

Галантный четвертьшвед сорвался на истерику и снова заговорил с акцентом.

— Дьюра! От тепья ше ничьего не останется! Землия расвэрснитися и тепья проклотьит! Савтра ше проклотьит! Или сеходния расвэрснитися!

Разверзлась.

Вой сирен, атака, как в страшных фильмах. Грохот выламываемых замков и вышибаемых стеклопакетов. «Самок», как сосуд, наполняется камуфляжками непонятного рода. Их все больше и больше, еще чуть, и масса достигнет критического уровня. Но кто-то незаметный отмерил ровно столько, сколько в этот сосуд должно влезть. Ни больше, ни меньше. Молчат. Ни слова. Ни по-шведски, ни по-латышски, ни по-эстонски, ни по-русски, ни по-каковски. Зато четвертьшвед вопит на всех языках, какие знает. Эти, в камуфляжках, молчат. Ни медбратьев, ни клиенток не видно. Только вырубленный Китаев валяется у них под ногами — убили или «интеллигентно отключили»?

Четвертьшведа в одну сторону, меня в другую. Кто они, куда тащат? Сознание мое не срабатывает. Но понимаю, что лучше не орать, — бесполезно, да и сил нет. Соображать тоже сил нет. Если это снова «фашитрусья», заказавшие меня этому доморощенному Фрейду, то почему так перепугался и так орал сам Олафсон? И зачем вырубать его «правую руку» и крушить его «самок»? А если это не мои заказчики, то кто? Что я нахожусь здесь, никому не известно, мне и самой неизвестно, где это «здесь».

— Молчите!

Или мне показалось, что это просочилось сквозь камуфляжную маску.

Молчу. И они молчат. Молча сажают в вертолет, который приземлился почти у самого «замка», там, где мне и привиделось в первый день, разнеся весь хозяйственный двор к едреной матери.

Летим. Молчу. Вид у меня еще тот — белая униформа здешней клиники, — вот уж точно, коли-ни-ка! Как ребенок, попавший на новую карусель, жмурюсь от дикой помеси страха и удовольствия. Никогда еще не летала на вертолетах, а интересно! С уровня облаков закат такой — мамочки родные! Никогда мне больше не увидеть это слоистое малиново-серое облако изнутри и уже через него землю. Свет из облака идет в рваном ритме. Бешеная морзянка закатных лучей. Поснимать бы отсюда, с неба! Но камеры нет. Да, накачал меня четвертьшвед всякой гадостью, что я впервые за все время вспомнила, что я без аппаратуры! Где мой кофр? И камеры? И отснятые пленки и диски — мишек-то фонду природы сдавать надо? Где мои документы? И Ленкина «Волга» где? Съест же меня подруга за свою ласточку. И куда меня везут без документов?

Приземляемся на каком-то поле. Пересаживают в джип. Моя квартира, ей-богу, меньше, чем это чудо капиталистического автопрома. Три ряда кресел, столик с несколькими бокалами, которые во время езды почему-то не падают. Над столиком экран компьютера и телевизор с видео. Или, может, это снова монитор камеры наблюдения?

Чувствую себя задрипанной героиней третьесортного боевика. Хотя у третьесортного на вертолет и на джип денег никогда не хватает. В третьесортном «Мерседес» взрывается, только выехав из кадра. Мысленно соглашаюсь на второсортный боевик, попутно соображая, что лучше бы не взрываться даже за кадром. Останавливаемся. Дверца хлопает.

— Привет, Савельева!

12

Сероватая кардинальша

(Лилия, 60-90 годы)

Она была второй дочерью. А ждали сына.

Когда родилась старшая, Ирина, родители жаждали девочку, и все, что скопилось в затонах родительского счастья и родительской любви, успело вылиться на Иру. Второй раз хотели мальчика. После Иры беременность у мамы не случалась еще долгих семь лет и, как потом после рождения Лили, сказали врачи, случиться больше не могла. Надежда на сына была потеряна. Родившись, Лиля оказалась виновата в том, что использовала не свой шанс.

Она любила и ненавидела сестру, такую взрослую, такую красивую, такую любимую всеми. И такую добрую. Они были столь разными внешне, что никто не угадывал в них сестер. Ира унаследовала красоту материнского рода, тогда как Лиле достались черты отца. Что было прекрасно в мужчине, в девочке казалось чуть более резким, чем нужно.

Она не умела ласкаться, не умела столь же спокойно и искренне, как старшая, забираться на колени к родителям, говорить, как их любит. Это не значило, что Лиля любила их меньше или меньше хотела приласкаться. Просто не умела. А если и начинала пробовать, ее порыв выглядел столь неестественным, что мама или отец, подозревая младшую дочь в корысти, резко спрашивали, что ей нужно. Первый раз после такого вопроса она растерялась. Потом, если неуклюжесть искренности и прорывалась в ней, она успевала спрятать ее и просила первое, что приходило на ум, — куклу, которая говорит «ма-ма», кофточку-лапшу, пластинку Магомаева.

Родителей порой тревожила мысль о неравенстве в их отношении к дочерям, но, глядя на столь разных девочек, они успокаивали совесть повторением очевидного: ведь и девочки относятся к нам по-разному! Разве ласковую Ирочку сравнить с колючей Лилей.

Ирочка была ласкова искренне. Трехлетней крошкой она могла забраться на колени к приехавшей тетке, которую по малости лет и помнить-то не могла, и, обвив ручками ее морщинистую шею, выдохнуть в оттянутое тяжелой серьгою ухо: «Как я по тебе соскучилась!» Тетка таяла, посылочки и передачки любимой племяннице учащались, и в сберкассе уже был открыт счет, на который перекочевывало аж пять трешек с каждой теткиной зарплаты, обещая в день совершеннолетия одарить любимую внучатую племянницу неслыханной суммой в три тысячи рублей — на приданое.

Ира забирала Лилю из яслей, потом из детского сада, заплетала ей по утрам косички и читала на ночь сказки. Каким грузом на плечи маленькой девочки свалилась забота о младшей, никто и не догадывался. Ирочка и это делала без нытья и стонов, превратив тяжелую работу в забавную игру. Подружки, побросав своих пластмассовых Наташ и Кать, стояли в очереди, чтобы понести Лилю на руках до булочной, куда Иру посылали за батоном и сайками. Том Сойер с его побелкой забора перед Ирочкой отдыхал! Тем более что Том в раздаче права на покраску был корыстен, а Ирочка не была уличена в сем грехе ни разу!

Семья жила в шестнадцатиметровой комнате в коммуналке. Не то что на лишнюю кровать, даже на раскладушку места не оставалось. Переросшей свою низкую коляску Лиле пришлось спать на одном диванчике с сестрой, и она привыкла к теплу сестринского тела, как привыкают к чему-то естественному и необходимому до незаметности.

Она училась в третьем классе, когда жизнь неожиданно наладилась. То ли стараниями устроившейся работать в «Ювелирторг» мамы, то ли нежданным переводом отца, но из крошечной комнатки семья перебралась сразу в большую трехкомнатную квартиру на проспекте Вернадского. У девочек появилась «детская», хотя старшая из ее обитательниц к тому возрасту из детства почти вышла. В общей детской было достаточно места для двух чешских диванчиков, которые вместе с румынским гарнитуром для зала и гэдээровской спальней матери удалось достать совсем с небольшой переплатой, устроив в ответ директрисе мебельного набор столового серебра с позолотой на свадьбу племянницы. Но едва ли не каждую ночь Лиля перебиралась в Ирину кровать, забираясь к стенке и выталкивая сестру с ее законного места. Ирочка и здесь не жаловалась, только весело рассказывала за завтраком, как Лилька снова ее спихивала во сне.

Они долго жили почти бедно, сами того не замечая. Как вдруг — новая квартира, японские курточки для девочек, замшевая куртка для папы и плащ Chory для мамы. Мама работала в магазине, где было великое множество волшебных вещей. Иногда брала на работу дочек и, если не было никого из начальства, даже разрешала примерить простенькое колечко, кулончик, а один раз даже дорогой браслет с изумрудами.

Для мамы драгоценности были работой, средством производства. Но Лиле они казались тайнами из другой жизни. В особенности не те, одинаковые, которые стройными рядами лежали на прилавках отделов «Кольца» и «Серьги», а разномастные, что неведомыми путями попадали в отдел «Комиссионная продажа». В них, чуть потускневших, чувствовалось нечто, что затмевало все богатство ювелир-ширпотреба. Пока взрослая Ирочка помогала маме вынимать из витрин и укладывать в сейф ровные бархатные коробочки с товаром, Лиля разглядывала серьги с одутловатыми, чуть пожелтевшими, будто поддавшимися налету истории, жемчужинами — чьи уши украшали они? На каких балах сияли?

Однажды, классе в шестом, заехав к маме за забытым ключом от квартиры, Лиля увидела на пустой витрине объявление: «В продаже имеется колье с бриллиантами и сапфирами, стоимостью 35 000 руб.». Дела с математикой обстояли у Лили неплохо. Учительница Валентина Андреевна всегда говорила, что у этой девочки мужской склад ума, — посчитать — это да, а пересказы рассказывать — это не по ней. Но сейчас даже Лиля с ее пятеркой по математике никак не могла сосчитать нули. Вернее, нули-то она сосчитала, но представить себе сумму никак не могла. Даже если сложить очень хорошую мамину зарплату, 165 рублей плюс прогрессивка, и папину, который на своей неведомой работе теперь получал еще сто восемьдесят и премии, это ж сколько лет всей их небедной семье надо не пить-не есть, чтобы купить такое колье?!

Выложить на прилавок колье не решились. В объявлении был только примитивный рисунок. Не умея по-Ирочкиному ласкаться, Лиля просто попросила маму: «Покажи». Мать отмахнулась — вот еще, запрещено. Но, почувствовав что-то вроде угрызения совести — нельзя же до такой степени девочек разделять, будь на этом месте Ирочка, не только показала бы, но и дрожащими руками примерить бы дала, — мама закрыла на ключ дверь кабинета и полезла открывать сейф. Колье подрагивало в коробочке. Мамин кабинет был стиснут торговыми залами, в нем не было окна. Тусклый искусственный свет, отражаясь в таинственном свете камней, сам становился сказочным и благородным, а легкий холодок, идущий от этой невиданно дорогой вещи, сковывал пальцы.

— И кто-то может это купить?! — скорее проговорилась, чем спросила Лиля.

— Кто-то может, — устало ответила мама, забирая колье из ее рук и замуровывая драгоценность в сейф.

— В школе говорят, что в советской стране нет бедных и богатых.

Мама вздохнула. Как ребенку объяснишь? Да и разговаривать с младшей дочерью она не умела.

—Богатых нет, — согласилась она. — Есть зажиточные люди, которые заслужили свое материальное положение своим трудом. Академики, писатели, руководители…

Через несколько дней дома за ужином мама вскользь сказала отцу:

— Колье то купили. — И в ответ на его вскинутые брови пояснила: — Из вашей организации звонили. Приезжала Сама с охраной. Взяла. Я деньги, наверное, полчаса считала. Пока инкассатора дождались, чуть с ума не сошла.

— А кто такая Сама? — забыв про еду, спросила Лиля.

— Не смей вмешиваться во взрослые разговоры, — взвился отец. И, ткнув еще несколько раз в картошку вилкой, вдруг швырнул ее так, что тарелка, подпрыгнув на столе, раскололась пополам, брусочки картошки, связанные друг с другом желтой яичницей, посыпались на стол и на пол. От стука кухонной двери полетели кусочки побелки с притолоки.

Мама, собрав осколки, шепотом объяснила, что о таких вещах детям не стоит говорить. Но, чтобы Лиля не думала, что мама ей не доверяет, она расскажет: колье купила жена одного очень большого руководителя нашего государства, а ее безопасность обеспечивали сотрудники комитета государственной безопасности, которые охраняюг руководителей государства и членов их семей, чтобы не было провокаций.

— Наш папа тоже их охраняет?

— Нет, наш папа работает в другом подразделении. Но об этом никому нельзя говорить, — еще тише, почти на ухо, прошептала мама.

— Он что, разведчик? — спросила пораженная Лиля. Только вчера по телевизору показывали «Мертвый сезон». Вот здорово, если и папа, как Банионис, Тогда папа такой чужой и холодный не потому, что так хочет, а потому, что так надо, потому что иначе нельзя. Но когда-нибудь ш притянет ее к груди и скажет: прости, дочка, я должен был быть таким, я выполнял свой долг.

— Не совсем, — ответила мама. — Но если тебе так больше нравится, считай, что так.

А про невероятную цену, за которую жена руководителя купила колье, мама сказала:

— Руководители государства много работают на благо страны, и, конечно, их заработная плата больше, чему кассиров или водопроводчиков. Это нормально. — И пошла выбрасывать осколки в мусоропровод.

Но Лиле не показалось, что это нормально, — жена же не руководитель, она такая же жена, как мама у папы, но может носить такое колье только потому, что у нее очпь важный муж. Значит, врут все в школе. Не обязательно самой становиться выдающимся человеком — ученым ни спортсменом, можно просто выйти замуж за большого руководителя. И тогда можно на огромном черном «ЗИЛе» или в крайнем случае на черной «Волге» с охраной ездить по магазинам и выбирать все, что тебе нравится.

Так впервые в Лилино сознание закралась осознавя зависть (неосознанная зависть к сестре жила там столь долго, что Лиля ее не замечала).

Через год жизнь переменилась еще раз. Отца направили на работу в посольство не очень богатой, но все же европейской страны.

— Папа что, дипломат? — шепотом, чтобы не услышал сам папа, спросила Лиля у мамы.

— Да, папа будет работать на дипломатической службе, — ответила мама, устало стирая с лица пот и смешавшиеся с ним слезинки. В Москве в то лето было очень жарко. Маме не хотелось уезжать, бросать свою важную должность заместителя директора ювелирного магазина. Ей казалось, что с этой работой она обрела и достаток, и некоторое равноправие с мужем, и уважение в собственных глазах. Но приказы начальства в той организации, где работал Геннадий, не обсуждались. Едет семья. Муж, жена, дочь-школьница. Дочь-студентку придется оставить. А как же здесь Ирочка будет одна? И как же она без Ирочки?!

Но все образовалось достаточно пристойно. Ей даже понравилась эта другая жизнь. Через пару месяцев она вошла во вкус накопления чеков на машину и поездок с посольскими дамами на распродажи. Там в невиданном обилии дешевых вещей можно было купить за гроши то, что в Москве, унижаясь, выпрашивала она у знакомых из других магазинов и с промтоварных складов, обменивая преимущества собственной должности на материальный достаток в семье.

Лиле посольская жизнь нравилась и не нравилась. Школа мало чем отличалась от старой московской. Все то же занудство. За территорию одних не выпускали. Только с мамой в выходные на посольском автобусе — и что это за заграница, если сидишь в доме, где каждая вещь привезена из Москвы, а на праздники ходишь в посольство, где ковровые дорожки, как в Доме Союзов, куда ее прошлой зимой водили на елку. Впрочем, всего этого московские одноклассники не узнают. Куда как приятнее будет ронять случайно в речи разные мелочи о заграничной жизни и королевским жестом одаривать всех вокруг жвачками. Засыпая, она мечтала, как придет на собрание перед первым сентября в невиданной одежде, как раздарит всем вокруг мелочи — ручки, карандашики, ластики, заколочки, каких в Москве не достать, как станет в классе королевой. Хоть на час, но станет.

Окна посольского дома выходили на обычную улицу, где шла своя жизнь. Через год после их приезда на улице этой построили несколько новых домов, и окна одного из них теперь смотрели в окно большой комнаты, в которой спала Лиля (спальня родителей окнами выходила во двор). Однажды, не в силах заснуть от жары, она подошла к окну и замерла. Прямо на уровне ее глаз в светящемся окне дома напротив двое занимались любовью.

То есть сначала Лиля даже не поняла, что они делали, — в советских фильмах в постели всегда лежали в наглухо застегнутых пижамах, а в следующем кадре после поцелуя на руках у счастливых родителей уже был толстощекий карапуз. В подготовительной группе детского садика нашлась парочка просвещенных, которые по ходу игры в войнушку, когда их вместе захватили «в плен», сидя в этом самом «в плену» в песочнице, поведали, что детки берутся из маминой письки, а туда попадают из письки папиной. Никакого впечатления на девочку это не произвело — пусть так. Но по дороге из садика мама, у которой Лиля попыталась проверить полученную информацию, закричала, чтобы она не смела повторять гадости, которые говорят эти противные невоспитанные мальчишки. И Лиля успокоилась. Значит, все неправда, вот вырастет и в восьмом классе узнает, что к чему. Так мама сказала.

В четвертом классе, когда, играя в пупсиков, Янка уложила их в кроватку одного на другого, велев: «Делайте ребеночка!» — Лиля попыталась сказать подруге, что это все грязь и неправда, но Янка только покрутила пальцем у виска: «Ты что, маленькая?! По-твоему, откуда дети берутся?» Лиля быстро собрала своих пупсиков с их матрасиками и одеялками и пошла домой. Не желая верить тому, что вес в мире начинается из такой грязи, Лиля спросила у Иры, правда ли то, что говорят во дворе. Ира покраснела и посоветовала спросить у мамы. Мама покраснела еще сильнее. Лиле казалось, что сейчас она успокоит, скажет, что все не так, что все эти ужасы и гадости, о которых говорит Янка, здесь ни при чем и дети появляются как-то иначе. Но мама с трудом выдавила из себя, что это может быть только с мужем и только после свадьбы и чтобы Лиля не собирала все гадости, которые говорят во дворе, а лучше бы подмела пол на кухне, в одиннадцать лет можно уже и помогать по дому.

Лиля вышла из маминой спальни ошарашенная. За ужином она не могла поднять глаз. Ей казалось невозможным посмотреть на папу и маму после того, как она уже знает, чем они занимались, чтобы сделать ее и Иру. Ночью, снова забравшись к Ире в кровать, она никак не могла заснуть. Только закрывала глаза, и ощущение гадливости подкатывало к горлу. Почему же тогда, еще в садике, мама сказала, что это неправда?! Почему мама соврала? И если все так плохо, почему же мама с папой занимались Этим?! А она сама? Она всегда знала, что у нее будут девочка и мальчик. Откуда же они возьмутся? Неужели для того, чтобы родить ребеночка, и ей придется делать Это?

Несколько дней потом Лиля не могла успокоиться. Шла в школу и разглядывала женщин и мужчин, которые вели за руку детей, думая, что и они занимались этим, чтобы своих детей завести. Вскоре она поняла, что не может разговаривать с мальчиками. На заседании совета дружины, куда Лиля как примерный председатель совета отряда ходила каждую неделю, Коля Марочкин из седьмого «Б», только что избранный председателем, вместе с комсоргом школы Толей Неклюдовым из 10 «А» говорили о субботнике, во время которого нужно посадить новые деревья вокруг школы. Но Лиля думала не о задании для ее класса, а о том, что у этих больших мальчиков есть эти самые штуки, которые пацаны во дворе называют противным словом, написанным в их подъезде аж дважды — на втором и на пятом этаже.

Как выглядят эти штуки, Лиля подсмотрела в учебнике по анатомии, который был у Иры. Но рисунок «Мочеполовая система (в разрезе)» никакого представления о реальности не дал. И при виде любого мальчика она с омерзением думала, что и у него в брюках есть такое! При каждой подобной мысли у нее рефлекторно сжимались мышцы влагалища, словно она хотела закрыть себя от свалившегося ужаса. Почему мама соврала тогда, когда она спрашивала ее в детском садике?! Ведь тогда все это не казалось ей таким ужасным! А как жить теперь?

Постепенно Лиля пришла к выводу, что если все это терпят, то потерпит и она. Один или два раза, чтобы родить ребеночка. И успокоилась. Подсознание спрятало перепугавшую ее мысль далеко-далеко, не позволяя пугать ее снова. И лишь иногда страх прорывался в самый неподходящий момент — на школьной линейке, пока она сдавала рапорт: «Товарищ председатель совета дружины! Пионерский отряд имени героя Советского Союза Вали Котика на торжественную линейку прибыл!», на дне рождения у одноклассницы, когда кусочек торта «Прага» вдруг не шел в рот, — как можно есть, когда напротив сидят мальчики, в штанах у которых такое!..

Лиля запретила себе об этом думать. Но то, что она увидела в окне напротив, парализовало ее. Она не сразу поняла, чем занимается эта пара, но сразу почувствовала нечто, необъяснимое словами (сейчас любой подросток назвал бы это «энергетикой» или «драйвом», но девочка конца 60-х не знала таких слов). Это нечто не давало ей оторваться от окна. Мужчина повернул женщину спиной к себе и лицом к окну и раздевал ее. Женщина, как серна в зоопарке, поворачивала шею, стараясь губами достать его губы, и одновременно по-змеиному извивалась, поймав подвластный только им двоим ритм. И только когда двое оказались на большой, занимавшей почти половину комнаты кровати, Лиля догадалась, что происходит. Она отскочила от окна, села на свой диванчик. Схватилась за пылающие щеки. Ой, как стыдно! Только бы родители не проснулись! Легла, укрылась, снова вскочила. Пошла на кухню, залпом выпив полкувшина воды, пролив еще половину на ночную рубашку. Намокшая рубашка прилипла к животу и ногам, предательски обозначив их темнеющее разделение. Снова подошла к окну, чуть раздвинула шторы.

То, что происходило в освещенной комнате напротив, напоминало завораживающий танец. И течение реки. И морской прибой. Волна накатывала за волной, и Лиля, отдавшись нарастающей силе этих волн, с упоением чувствовала их власть над собой. Если бы кто-то посторонний и опытный увидел происходящее со стороны, то объяснил бы несведущему ребенку смысл — она мастурбировала в такт чужой любви. Но пятнадцатилетняя девочка понятия не имела, что ее робкие, неосознаваемые прикосновения к собственному телу есть загнанная в самый дальний угол подсознания жажда любви.

Девочка отошла от окна. Легла на постель, закрыв глаза и двигаясь в такт уже воспринятому ею ритму. Там, где ладошка пыталась согреть чуть замерзшее от прилипшей мокрой рубашки место, стало горячо-горячо. И мокро. И в ту же минуту ритм исчез. Лиля добежала до туалета, вытерла странную вязкую влагу мягкой бумагой, и, спустив воду, вернулась к окну. Женщина уже надевала бюстгальтер, а мужчина, стоявший у окна с сигаретой, вдруг перевел взгляд прямо на нее, на Лилю. И подмигнул ей!

Он видел! Он видел, что она смотрит! Он знал, что она видит их. И не закрыл шторы.

Ей стало стыдно. И жутко. И любопытно. И снова горячо. Почему же он не закрыл шторы, если знал, что из окна напротив на них смотрят? Понять все это пятнадцатилетней советской девочке было не под силу. Но окно в большой комнате стало се постоянным ночным постом.

Женщины менялись. Не каждый день и не каждую неделю, но менялись довольно часто, повторяясь в странном нерасшифрованном ею алгоритме. Но мужчина всегда был один и тот же. Наверное, он в этой квартире жил. Спроси тогда у Лили, нравился ли он ей, она категорично ответила бы — нет. Она была уверена, что ей нравились такие мальчики, как председатель совета дружины из седьмого «Б», — светлоглазые, русоволосые, правильные советские мальчики из хороших фильмов. Или не совсем правильные, но тоже хорошие, как Костя Батищев из «Доживем до понедельника». Этот, из дома напротив, был совсем другим — намного старше, загорелый, черноволосый, взрывной. Но…

Через полгода ставни в доме напротив затворились и не открывались несколько недель.

«Он уехал, — думала Лиля. — Может же быть у человека отпуск. Или командировка. Он скоро вернется, и ставни откроются».

Ставни открылись. Из них свешивались чьи-то (в провале дневного солнечного света не было видно, чьи) руки, вытряхивающие то белье, то половики, то какие-то кофты. Лиля решила, что это приглашенная горничная наводит порядок перед возвращением хозяина, и стала ждать ночи. А ночью, в свете знакомой ей оранжевой лампы в глубине комнаты, увидела семейную пару преклонного, по ее мнению, возраста — лет сорока пяти. Муж и жена укладывались спать — покрывало аккуратно сложено и повешено на спинку стула. И никаких тебе алых простыней. Меблированные комнаты были сданы следующим жильцам. Лиля впервые почувствовала, что ее предали.

Через полгода они вернулись в Москву. Теперь в трехкомнатной квартире их было не трое, а почти шестеро. Дошедшая до интернатуры Ирочка вышла замуж и ждала ребенка, Костик, успевший за время отсутствия тещи с тестем освоиться в квартире, вошел в их жизнь почти незаметно — через месяц после возвращения всем казалось, что этот улыбчивый обаятельный юноша был в семье всегда. Всем, кроме Лили. И без того безуспешно сражающаяся с кучей комплексов переходного возраста, девочка снова почувствовала, что ее предали. Страдающая от недовысказанности — настоящих подружек в посольской школе не нашла, а попытки поговорить с мамой бросила давно, — девочка мечтала вернуться в свою комнату, снова оказаться одним целым с сестрой. Но ее место уже занято, причем занято дважды. Ира целовалась с Костей по углам, кроила распашонки, вязала пинеточки и лишь иногда потрепывала сестренку по голове — ну что, юная тетушка, готовишься к почетным обязанностям? Мне тебя на руки сдали, когда мне семь было, в шестнадцать из тебя нянька выйдет хоть куда!

Лиле хотелось хлопнуть дверью, закричать: «Нянчите своего выродка сами!» Но приходилось ворочаться на раскладном диване в зале (их с Ирой детская отошла в полное ведение молодоженов, они даже маленький шпингалет на дверь поставили, чтобы младшая сестра по наивности не вломилась не вовремя) и затыкать уши, чтобы не слышать легкое поскрипывание дивана за стеной.

Лиля старалась не слышать, но не могла — толщина стен не позволяла интимной жизни молодой семьи не стать достоянием живущей в соседней комнате сестры. Скажи ей кто тогда, что она ревнует, она бы не поверила. Но это было именно так. Она безумно ревновала. И трудно было понять, кого больше — столь похожего на мальчиков се мечты Костика или потерянную ею сестру.

Костик нравился всем. Он подпрыгивал в кресле во время футбольного матча, красивым актерским голосом оглашая их дом непонятными Лиле криками «Ре-ве-ли-но! Эй-се-био!», а когда по воскресеньям они «всей семьей» отправлялись на новой «Волге» за город по грибы, пижонил, собирая только белые. Но и одних белых он успевал набрать больше, чем Лиля опят с подберезовиками. Впрочем, Лильке было не до грибов. Забираясь подальше в лес, она пестовала свою обиду на весь мир, все больше получая упоение от нарастающей в ней злости. «Пусть так, пусть я никому не нужна! Пусть меня никто не любит. Я уйду из дома. Доживу до совершеннолетия и уйду. Или даже раньше. Вот выиграю Уимблдон, тогда все прибежите!»

Уимблдон был далекой и не совсем бесплотной мечтой. В посольстве были хорошие корты, и у Лили неожиданно открылись способности к теннису. К концу командировки она легко обыгрывала лучших теннисистов посольства, с детской прямолинейностью не желая поддаваться ни послу, ни послихе. Прощаясь с отцом, посол дал ему номер телефона тренера: «Возраст у нее, конечно, не самый подходящий, но если она здесь, начав с нуля, достигла таких успехов, то при хорошем тренере сможет совершить чудо».

Забытой всеми девочке больше всего хотелось именно чуда. Славы. Денег. Возможностей. Чтобы все поняли, как были невнимательны к ней, чтобы все ею гордились, восхищались.

В мечтах диктор по-английски объявлял ее победительницей и она, с трудом удерживая в руках серебряную чашу, раздавала автографы толпе почитателей, в которой был и тот мужчина из дома напротив.

Теперь она проводила на корте все свободное время, не реагируя даже на просьбы мамы купить кефир или потереть морковку для Ирочки. Всеми способами она старалась оттянуть тот миг, когда уже нельзя будет не идти домой. Ссылаясь на тренировки, она возвращалась позже всех и никому не рассказывала, что из шести якобы занятых тренировками дней два она просто слоняется по улицам — благо осень только началась и еще было не слишком холодно.

В тот день мама попросила ее взять для Ирочки лекарства в аптеке. Сестра не очень хорошо себя чувствовала и зубрила толстенные учебники дома. Бумажный пакетик с каким-то порошком и большая бутыль бесцветной жидкости бултыхались в портфеле между учебником по физике и кедами. Домой не хотелось. Лиля не могла себе представить, как придет домой, как поставит на стол эту бутыль, а Ира как ни в чем не бывало выпьет большую ложку этой гадости и, загрызая яблоком («Железо так полезно для малыша!»), пойдет зубрить дальше. А потом придет Костя, и они будут лизаться по углам, периодически смущаясь того, что Лиля может их услышать. А ей будет хотеться кричать: «Посмотрите на меня! Я же живая! Я же не хочу вам всем мешать. Я хочу жить вместе с вами!»

Она жевала жирный чебурек, запивая его жутко сладкой бурдой с названием «кофе с молоком» из нечистого стакана. И не хотела уходить из этой забегаловки, где за ее спиной мужики, залпом заглотив мерзкий кофе, уже приступили к потреблению того, ради чего и были нужны стаканы и чебуреки. Слезы капали в стакан, а Лиля мучилась мыслью — почему она не могла родиться вместо Ирочки? Вместо нее стать любимицей семьи, вместо нее встретить Костю, вместо нее носить сейчас Костиного ребенка и видеть, каким по-щенячьи счастливым становится муж, глядя на все округляющийся животик… Лиля не знала, любит ли Костю, любит или ненавидит сестру, но знала, что в этом мире ее место прочно занято Ирочкой.

У подъезда стояла «скорая». Поднимаясь на лифте, Лиля услышала голоса.

— Осторожнее! Разворачивайте!

— Да что уж теперь. Теперь и вперед ногами можно. Бедолага, И родить-то не успела.

Двери их квартиры были распахнуты, в комнатах какие-то люди. Мама с черным лицом безумными глазами смотрела куда-то в одну точку и выла, соседка Рита пыталась влить ей в рот валерьянку, мать отмахнулась и закричала в голос. Вышедший из своей комнаты Костя посмотрел сквозь нее и, как-то по-дурацки хихикнув, сказал:

— Ирочка умерла. Полтора часа назад. И ребенок вместе с ней умер.

«Умер», — еще раз повторил Костя с еще более идиотским смешком. И вдруг осел на пол, затрясся, закричал, зарыдал хуже мамы. Теперь уже Лиля притянула его к себе, пытаясь хоть как-то усадить на диван, удержать его руки, которыми он хватал свои волосы, пытаясь выдрать их из головы. И Лиля, борясь с сильным взрослым мужиком, думала, что это она убила сестру — не принесла вовремя лекарство.

Лекарство, как выяснилось потом, было ни при чем. У Ирочки началась рвота, и, потеряв сознание, она захлебнулась рвотными массами. А дома никого не было. Вернувшийся через полтора часа Костик нашел ее умершей. Но Лиля все же знала, что убила сестру именно она. Если бы Лиля не слонялась без дела по улицам, не жалела свою несчастную жизнь, давясь вонючим кофе в жалкой забегаловке, если бы сразу после уроков пришла домой, она успела бы вызвать «скорую» и не дала бы сестре захлебнуться.

Она могла спасти Иру.

Она обязана была спасти Иру.

Она этого не сделала.

На кладбище все кричали в голос. Не плакали только посеревший отец и Лиля. Ей хотелось кричать, биться головой, падать на землю и снова в голос кричать. Но она не могла. Словно крик застрял где-то в горле. Ей казалось, что все смотрят на нее и думают, что она бесчувственная, бессердечная. Что все знают ее страшную тайну — это она убила сестру. Знают, что в миг, когда дома Ирочка захлебывалась рвотой, она, стоя в забегаловке, хотела, чтобы сестры не было на этом свете. Теперь сестры нет. И ничего нет. И она, Лиля, не может понять, чего в ней было больше — любви или ненависти к сестре. И что в ней теперь осталось?

Дальше она могла любить, только ненавидя.

На поминках Костик, в которого влили немало водки, вдруг притянул ее к себе и поцеловал в лоб. Как собаку. И посмотрел. Но она знала, что он видит сейчас не ее, а то немногое общее, что было у них с Ирочкой, — одинаковые дуги бровей и маленькие родинки справа от переносицы. И что он, как и все, думает — почему умерла не она, никем не любимая, никому не нужная Лиля, а Ирочка.

Костя уехал к своим родителям в тот же вечер. Вожделенная детская опустела, только связанные пинетки и чепчики аккуратненькими стопочками выглядывали из приоткрывшейся дверцы шкафа. Никто не мешал Лиде вернуться в свою комнату, но она не могла. Как не могла и ходить в туалет. Старалась как можно меньше пить и, сколько могла, терпела, чтобы лишний раз не заходить туда, где упала Ирочка.

В ней поселился страх. Такой сильный, что она не чувствовала собственных рук и ног. Пальцы леденели, и никакие перчатки, никакие носки не спасали, ее руки и ноги оставались холодными. Страх заполнил все ее существо. Она не могла спать. Чуть задремав, тут же просыпалась от дрожи. Выбиралась из-под пухового одеяла, шла в опустевшую детскую. Там, забившись в угол на Ирочкином диванчике, мысленно просила сестру простить ее. Пожалеть ее. Согреть ее. Иногда она там и засыпала.

Однажды, уже весной, ее, забившуюся в угол Ирочкиного дивана, застал отец. Лиля испугалась, что он сейчас вслух скажет, что это она во всем виновата, но отец сел рядом и вдруг притянул ее к себе, прижал, обнял, как не делал даже в ее детстве.

— Поплачь, девочка. Поплачь. Нельзя в себе все держать.

Лиля хотела сказать, что это она во всем виновата, что это она убила сестру и родители теперь имеют полное право ее ненавидеть. Но слова сбились где-то в горле, а неожиданная ласка отца вдруг прорвала все заграждения. Она зарыдала, как не рыдала никогда в жизни. Обрывки слов с трудом прорывались сквозь рыдания. «Я не домой… не было тренировки… не дала бы упасть… хотела… вы больше любите…»

Она рыдала, стараясь успеть выкричаться до того, как отец оборвет ее какой-нибудь сухой фразой. И сквозь упоение рыданием вдруг почувствовала теплоту отца. Он целовал ее, гладил по голове, прижимал к себе, называл «моей бедной девочкой», говорил, что виноват перед ней. И плакал сам.

И теперь уже она жалела плачущего отца, гладила его по голове, вытирала слезы. И вдруг со злым торжеством подумала, что все-таки добилась своего. Она стала любимой дочерью. Страшной ценой, сама лишившись многого, но стала. Значит, заветные желания имеют обыкновение исполняться. Вопрос только в цене. Готова ли ты платить любую цену? Любую.

Родители переклеили обои в бывшей детской, поменяли мебель, чтобы в новой Лилиной комнате уже ничто не путало девочку. И завели сберкнижку на ее имя, куда переложили все, что осталось от тетушкиной страховки после Ирочкиной свадьбы.

В наследство Лиле остался и медицинский институт, где уже работал Костик. Нельзя сказать, чтобы она любила медицину, просто все шло, как шло, а разобравшись, что великого хирурга из нее не выйдет, Лиля решила сосредоточиться на спортивной медицине — все ближе.

С Уимблдоном не вышло — слишком поздно начала. Но теннис манил. Собирая вещи после тренировки, она все чаще обращала внимание на тех солидных мужчин, которые сменяют их на корте. Кого-то — известного политического обозревателя, режиссера, нескольких артистов — она видела по телевизору, а из того, как, прогнувшись, эти знаменитости общались с некоторыми из партнеров, поняла, что власть и слава не всегда являются в одном лице. И те, на кого молится вся страна, сами молятся на кого-то, стране неизвестного, и, как мальчишки, бегают за мячами, улетающими от беспомощных ударов за площадку.

В один из дней тренер попросил ее задержаться, покидать мячи одному из таких важных гостей.

— Легонечко, — сказал он, почтительно улыбаясь молодцеватому мужчине в настоящем адидасовском костюме и кроссовках. Подобной экипировки не было даже у мастеров. — Не загоняй Виктора Андреевича.

Виктор Андреевич на корте не блистал, но каверзы ее воспринимал спокойно.

— Не достал, — констатировал он.

Окончив игру, пожал Лиле руку, сказал, что с ней приятно играть, и ушел в душ. Через день он появился снова, и тренер снова попросил ее помочь. На следующей неделе все повторилось. Остановив Лилю возле раздевалки, тренер таинственным шепотом сказал, что столь важный Виктор Андреевич интересовался ею.

— Очень большой человек! Все может.

На этот раз, благодаря Лилю за игру, Виктор Андреевич чуть дольше обычного задержал ее руку в своей: «Ничего не ел целый день, — сказал он, легко улыбаясь, — не составите компанию?» И как-то слишком поспешно добавил: «Это же только ужин. Соглашайтесь!»

«Заранее намекает, что ничего лишнего не будет, — подумала Лиля, — зачем же тогда звать?» Но согласилась. Взбудораженное тщеславие жаждало машины с персональным водителем, отдельного зала в дорогом ресторане и лебезящего метрдотеля — аксессуаров жизни иной.

Открывая перед ней дверцу, водитель посмотрел весьма определенным взглядом — понимаем, мол, шефа на молоденьких потянуло, хотя мог бы и поэффектнее найти, чем эта кургузая теннисистка. Взгляд метрдотеля и официантов не отличался от водительского. Эти вышколенно не обращали ни на что внимания, но в этом нарочитом «необращении» и крылась суть — все мы про вас знаем.

«Они считают меня его любовницей! — с ужасом подумала Лиля, но ужас тут же сменился восторгом. — И пусть считают! Если так будут стелиться, то какая разница, что эти плебеи думают. Пусть стелются!»

Но в их отношениях не было и намека на роман. Виктор Андреевич опытным глазом вычислил подходящую кандидатуру, а информация о Лилином отце лишь укрепила его в правильности выбранной кандидатуры — медицинский, плюс спорт, плюс семья сотрудника органов, все как по заказу.

Виктор Андреевич предложил сотрудничество. Не сразу, конечно, Лиле еще надо будет окончить институт, но практиковаться в одном из заведений Четвертого главного управления она могла бы уже сейчас.

— Вы хотите, чтобы я работала в больнице?

— В больнице, — легкая усмешка была выдохнута в нос, Виктор Андреевич отправил в рот последний кусок шашлыка из осетрины и едва заметным знаком подозвал стоящего на изготовке официанта. — Еще бутылочку боржоми, только не очень холодную. Больница — это где-нибудь в Капотне или в Черемушках, а в «четверке» это не больницы — это рай на земле.

Проверенная девушка в роли инструктора по лечебной физкультуре его вполне бы устроила. Физкультура, даже лечебная, это уже не болезнь, а выздоровление, и доступ к высокопоставленному телу у инструкторши не меньший, чем у медсестры, — там поддержит, здесь мышцу помассирует, глядишь, все эти высокопоставленные пациенты перед ней загарцуют, а попутно и языки у них развяжутся. Главное, чтобы наивная с виду девушка знала, что спрашивать и куда передавать информацию. Правда, придется еще кое в чем с ней поработать, а то ее нетронутость на лбу написана, но это дело времени…

Через несколько месяцев после знакомства, когда Лиля оформлялась на практику в поликлинику на Сивцевом Вражке, по ходу одной из встреч, которые все чаще случались на служебных квартирах, Виктор Андреевич уложил ее в постель. Без эмоций, столь же расчетливо и спокойно, как играл в теннис. Только в сексе он был более техничен. Накануне Лиля долго просчитывала в уме, идти или не идти на близость со своим неформальным начальником, и решила, что плюсов в близости больше, чем минусов. Потенциальная Мата Хари жаждала вырваться на оперативный простор.

Бесстрастно поцеловав ее на прощание, Виктор сказал, что она может остаться здесь на ночь, а его ждет машина. Наспех застирав испачканную простыню — ей показалось стыдным оставлять собственную кровь на обозрение чужим людям, которые окажутся здесь завтра, — Лиля присела у окна, из которого была видна Старая площадь. Пустота внутри — ни счастья, ни разочарования, вообще никаких ощущений. Только саднит там, внизу. Когда Виктор вошел в нее, она даже не сразу поняла, что весь его орган поместился где-то у нее внутри. Где?

Ничего похожего на тот упоительный, всасывающий ритм, на горячее влажное ощущение, что испытывала тогда у окна посольского дома. «Наверное, в первый раз так со всеми», — подумала Лиля и захотела поскорее уйти отсюда, чтобы не волновать родителей понапрасну, но метро уже не работало, а денег на такси не было — в кошельке только два рубля. За два рубля ночью из центра до Вернадского не повезут.

Проснулась оттого, что в кровати было мокро. Потрогав пальцами комбинацию, в которой за неимением ночной рубашки легла спать, и простыню, поняла, что они намокли, но не поняла — кто мог вылить ей в кровать столько воды? Дотянувшись до лампы и включив свет, замерла. Все вокруг было красным. Кровотечение, естественное при первом разе, почему-то не прекратилось.

Туалетная бумага закончилась через несколько минут. Ваты не было. Она собралась поехать домой, а уже дома взять деньги и заплатить водителю, но поняла, что не доедет. «Если он любит меня, это все сейчас пройдет», — ни с того ни с сего загадала Лиля. Но кровотечение нарастало. Теперь из нее уже вываливались огромные тугие сгустки крови, которые, не будь она уверена, что сегодня был первый раз, могла бы принять за выкидыш. Вспомнив так нелепо погибшую Ирочку, Лиля дрожащими руками набрала «02». «Не убьют же меня в обычной больнице!»

«Скорая» приехала через тридцать пять минут.

— Женщина, двадцать один год, маточное кровотечение, — монотонно диктовала по телефону врач, запрашивая, в какой из больниц есть место.

До сего дня женщиной ее никто не называл.

В больнице врач, только-только закончивший оперировать женщину с разорвавшейся от внематочной беременности трубой, устало осматривал вздрагивающую от каждого прикосновения Лилю.

— Неужели так больно? А когда с мужиком играла, было не больно?!

Смазав обнаруженную трещину крепким раствором марганцовки, уставший доктор сказал, что она может вставать и идти в палату, — сестра принесет ей пеленки, но кровотечение должно утихнуть. И уже подойдя к рукомойнику, вдруг обернулся.

— Не пугайся. Так со многими бывает в первый раз. Заживет, и забудешь. Только кобеля своего умерь, пусть месячишко тебя не трогает, не то снова по «скорой» привезут.

Утром, отдав остававшиеся у нее два рубля санитарке, чтобы принесла одежду, Лиля сбежала из больницы. Она поспешно оставляла позади шестнадцати местную палату, где женщины «на сохранении» лежат вперемешку с абортницами, где мольбы о будущем ребенке делят пространство с фантомами неродившихся детей и где стоит запах, от которого легче умереть, чем вылечиться. «Чтобы папа с мамой ничего не узнали», — так, пешком топая к метро, объясняла она себе рискованный побег. Но была и другая причина. Она могла бы позволить себе беречь здоровье, лежа в отдельной палате одной из больниц «четверки», где на завтрак блины с красной и черной икрой, лечебные ванны и массажи, как на дорогом курорте. Но не на кровати у двери, рядом с баком, полным окровавленных подкладок. Тщеславие отныне ведало даже ее здоровьем, позволяя болеть только в подобающих условиях.

Позвонивший через два дня Виктор, узнав о случившемся, набрал какой-то номер и что-то сказал о «нашей сотруднице». Через пятнадцать минут на ведомственной машине с красным крестом, совсем не напоминавшей тряскую разболтанную «скорую», на которой ее везли накануне, Лиля ехала туда, где при гарантированном каждому советскому человеку праве на бесплатное здравоохранение отдельных из равных здравоохраняют иначе. Папе сказали, что у Лили переутомление и ей необходим курс общей терапии.

Виктор заглянул однажды — без апельсинов или цветов, зато с рекомендацией. «Главврач сказал, что ему нужен квалифицированный специалист по лечебной физкультуре. Постарайся ему понравиться».

Твердо решившая, что никогда не вернется в жизнь с грязными больницами, Лиля постаралась. И день выписки стал ее первым днем работы в этом закрытом ведомственном учреждении. К тридцати у нее была отдельная квартира, и несколько — реальных и домысленных окружающими — романов с теми, кто занимал весьма значимые позиции в отечестве. И, как быстро поняла Лиля, роман домысленный порой был не менее полезен ей, чем роман случившийся.

Воспаленное тщеславие заменяло ей чувства. Возбуждение и сладостность, сопоставимая с детскими снами, приходили к ней только в мыслях. «Моя эрогенная зона в голове, — думала она, — и больше нигде». Не отвечая ни на одно прикосновение часто менявшихся мужчин, скорее имитируя, чем испытывая чувства, она никогда не приближалась к тому ощущению счастья, которое осталось в детстве. Ощущению, которое, кроме сестры, не смог ей дать никто — ни родители, ни высокопоставленные любовники, в чьих тяжелых кроватях ей было еще холоднее, чем обычно.

Много лет спустя, когда казалось, что российский этап ее жизни уже закончился, ленивый вялый психоаналитик в Нью-Йорке, на четверть швед, на треть прибалт и чуточек русский, скажет ей, что она подавила свою сексуальность, лесбийские ее проявления и потому оказалась закрытой, закомплексованной и несчастной, — идиот! Назвать ее скрытой лесбиянкой! Ее никогда не влекли женщины. Как, впрочем, и мужчины, с которыми она оказывалась в постели, ее тоже не влекли. Мужчины были нужны ей, чтобы гасить пылающее тщеславие и поддерживать ее реноме женщины при власти. Чем выше был статус очередного реального или приписанного ей любовника, тем слаще удовлетворялось ее самолюбие. Загнанный в подсознание бес тела удовлетворялся иначе… Только в мыслях, когда, доходя до высшей точки возбуждения, начинала помогать себе руками, она уносилась в счастье. Ни один из ее мужчин не мог дать ничего подобного.

Однажды, на исходе застойно-размеренного течения жизни, когда одним из ее пациентов был крупный мидовский чин, в их заведении на Грановского начался переполох.

— Диктаторша едет! — перепуганно пробормотал пробегающий по коридору главврач.

— Куда едет? Какая диктаторша? — не поняла Лиля.

— «Императрица Тихого океана». В Москве с неофициальным визитом. Уже купила цветы. Едет к нам.

— А зачем мы ей?!

— Мы ей на х.. не сдались, — главврач впервые при ней матерился, — а вот дорогой ваш Григорий Александрович очень даже сдался.

Лиля хотела еще что-то спросить, но так и замерла с раскрытым ртом. Неужели этот мужик, которого она сегодня пыталась расшевелить в зале лечебной физкультуры, покорил саму ненасытную восточную властительницу? О ней ходят легенды. Отец недавно вернулся из ее страны и рассказывал, как мадам возит из Европы и Америки покупки самолетами, как приказывает замуровать в бетон тела рабочих, которые погибли на строительстве Дворца конгрессов, — чтобы стройка не останавливалась…

Конечно! Отец же был у нее на приеме как раз вместе с этим мидовцем. И ехидно рассказывал, что мадам оставила Карасина ночевать во дворце. Не просто же так оставила… Его и в больницу, поди, засунули, чтобы от мадам спрятать, а она тут как тут. Интересно, что за дамочка, которая так, не стесняясь, может ехать проведывать своего мужчину?

Увидеть «императрицу» Лиле не удалось. Наспех успев предупредить Григория Александровича, что вот-вот свалится на его голову, и мысленно просчитывая, какими неизбежными провалами карьеры грозит бедняге этот визит расчувствовавшейся кошки — МИД и Старая площадь на ушах стоят, — Лиля вынуждена была закрыться в своем зале. Весь персонал разогнали по кабинетам. И только часа через два, после того как все утихло, она рискнула заглянуть в палату, где лежал столь нелепо разрекламированный любовник. Палата тонула в розах. Сотни роз стояли везде — медсестры снесли все найденные вазы и ведра, но цветам было все равно тесно.

— Возьмите цветов, Лилия Геннадьевна, — оторвался от окна Карасин.

— Что, плохо вам, Григорий Александрович? — неожиданно для самой себя спросила Лиля. — Все не так?

— Все не так, Лилечка. Все не так. Как в фильме поется, вчера еще показывали… «Мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает»…

— «Часто простое кажется сложным, черное белым, белое черным», — машинально продолжила Лиля.

— Белое черным. То-то и оно…

На очередной встрече Виктор рассказал, что с Грановского мадам отправилась в Большой театр, где ради нее на сорок минут задержали «Лебединое озеро».

— Платье — восемьсот крупных алмазов плюс бриллиантовые туфельки. Увертюра только началась, а у нее по лицу слезы размером с эти бриллианты текут. Из ложи почти выбежала. Половина зала с мест повскакивали, бегом в фойе, ее платье поближе рассмотреть. Сорвали, в общем, спектакль.

Виктор сказал, что мадам программу визита свернула и улетела в тот же вечер, что о случившемся доложили «вплоть до самого верха» (хотя в круговерти с очередными похоронами генсека Лиля уже плохо понимала, где он, «самый верх») и что Карасина, с трудом замяв скандал, уволили из МИДа.

Так и не увиденная ею всевластная диктаторша в платье с восемьюстами алмазами и в бриллиантовых туфлях (только что купленный в мамином магазине собственный бриллиантовый гарнитур сразу померк), способная позволить себе, не заботясь о последствиях, прилетать к любовнику на другой конец света, будоражила воображение. Приехав к родителям на Вернадского, Лиля выспрашивала у отца подробности о гранд-даме. И лишний раз убеждалась в верности собственной теории — женщины правят миром. Только в отличие от таинственной визитерши женщины эти не всегда на виду.

При старческом маразме еще не начавшего меняться руководства страны было ясно, что составить брак с кем-либо из властей предержащих — затея пустая. Но шепотки о некой медсестре, прибравшей к рукам позапрошлого генсека, как сквозняки гуляли в коридорах «четверки» и заставляли Лилю томиться жаждой близости к трону. Войдя в круг избранных с черного хода и заняв пока одну из низших ступенек, она мечтала о другом. О собственной роли в истории. О роли, которая обычно не видна современникам, но которая много позже пьянит головы потомков.

Она сказала себе, что должна стать женщиной, вокруг которой будет твориться История.

Перемены, последовавшие с приходом к власти Горбачева, пришлись как нельзя кстати. И окончательно уверили Лилю в собственной избранности. «Если эпохи меняются именно тогда, когда мне это нужно, это что-нибудь да значит!»

На волне отрицания существовавшего строя стремительный путь к вершинам власти начали сразу несколько партийных номенклатурщиков, которых она обхаживала в ведомственном заведении на улице Грановского и на крымских дачах. Лиля поняла — час пробил. Главное, не ошибиться в ставке.

И она не ошиблась. Виктор не позволил ошибиться. Как Пигмалион, вылепивший свою службистскую Галатею, он должен был теперь использовать Лилю как свой главный козырь. Ему было нужно стопроцентное попадание.

Их общее ведомство не могло не заниматься прогнозами развития ситуации в стране. По одному из вариантов влюбленный в Лилю бунтующий ныне партийный чин вполне мог оказаться на недоступной даже ее воображению высоте. А мог и не оказаться. Надо было рисковать — либо панна, либо пропала. И она рискнула.

Занятия лечебной физкультурой, теннисом и плаванием в сочетании с саунами и массажами новоявленному оппозиционеру были резко увеличены, чему способствовала недавняя его травма. А молодая (по сравнению с ним) врач-тренер, умеющая вовремя подарить идею, выдать неожиданно полезную информацию, организовать закрытую встречу, стала настолько незаменимой, что набирающий силу оппозиционер начал даже подумывать, не развестись ли со своей ненужной женой и не жениться ли вновь.

От развода отговорили те, кто в скором будущем составит стройные ряды политических пиарщиков. Электорат неоднороден, большинство голосующих — женщины средних лет, не стоит давать им повод думать, что с ними вы можете обойтись так же, как с законной супругой. Так Лиля стала серой кардинальшей. Законная супруга, бочком протискиваясь в комнату, где за полночь засиживался ее муж в обществе молодой тренерши, получала в свой адрес лишь поток матерной брани — выразиться по-русски муж всегда умел.

Сбивающиеся в стаю сподвижники лебезили, выстилались перед «пассией Самого», и это «выстилание» принимало неприличные размеры. Лиля достигла пика влияния: роль первой, если не явно, то тайно первой женщины этого стремительно теряющего масштабы и названия государства была закреплена за ней.

Въезжая в дни съездов и инаугураций в Кремль, осторожно, чтобы не свезти каблуки, ступая по брусчатке Ивановской и Соборной площадей, Лиля чувствовала себя королевой. Ее ничуть не удручало, что глазеющая на кремлевские достопримечательности толпа не столбенеет при ее появлении. Тайная власть была слаще, чем власть явная. Она знала, что только особо посвященные показывают ее друг другу, за спиной обсуждают вкус Самого и пытаются определить, насколько сильна та ночная кукушка, которая дневную перскукует.

Ближайший сподвижник Самого, которого Лиля знала еще как сотрудника главного управления охраны, как-то пообещал ей царский портрет. И, усадив в Грановитой палате, притащил туда девочку-фотографа. Лиля поморщилась — более опытных мастеров, что ли, нет, — но сподвижник, которого все звали «дядей Женей», осадил.

— Ты на внешний вид не гляди. Во-первых, тезка моя совсем не школьница, у самой сын уже в школу ходит. Во-вторых, сфотографирует так, что Мусаэлянам с Лизуновыми и не снилось.

Пока маленькая фотографша примерялась к сложному свету Грановитой палаты, меняла объективы и насадки, готовила кресло, в которое требовалось усадить нежданно свалившуюся на ее голову неизвестную модель, Лиля откровенно разглядывала ее. Разглядывать, собственно, было нечего. Потертые джинсы, жилетка с кучей набитых чем попало карманов, за которой никакого женского естества не разглядишь, не знающие ухода коротко стриженные волосы — мальчик, да и только. Но что-то в этой странной фигуре задевало. Лиля почему-то вспомнила Иру. Сестра была такой же по-детски хрупкой, с такими же глазами — вроде бы она и здесь, с тобой, и в то же время где-то бесконечно далеко, где кроется тайна, которую никогда тебе не постичь. Проживи Ирочка еще, вдруг и она стала бы такой же — резкой, чуть погасшей? Лиля никак не могла привыкнуть к тому, что Ирочка была в ее жизни всего пятнадцать лет, а без нее прошло уже двадцать. И теперь она сама намного старше сестры.

Так невольно мысли о сестре слились в подсознании с видом этой маленькой фотографши. И долго еще потом, замечая по ходу съездов и прочих пафосных мероприятий эту обвешанную фотокамерами и нагруженную тяжеленными кофрами фигуру, Лиля вновь начинала думать о сестре и о неродившейся племяннице, которая теперь была бы уже невестой.

Все закончилось в одночасье. Виктор стал начальником аналитического отдела крупной банковской структуры и вместе с новым, выпестованным им же шефом большую часть времени проводил за границей. Сам по-прежнему наивно радовался каждой встрече с Лилей, но встречи становились все менее продуктивными. Дальше поглаживания дело не шло. Упиваясь историческими аналогиями с Жозефиной, Матой Хари, Лиля не успела дочитать книги своих предшественниц до конца и задуматься над тем, что происходит с всевластными любовницами, когда покоренный ими герой теряет мужскую силу. И находятся иные, дождавшиеся своего часа дневные кукушки, которые любовниц попросту оттесняют.

Однажды, когда она уже больше двух месяцев не видела Самого (он лечился, и лечили его теперь другие специалисты), дядя Женя позвонил ей и открытым текстом сказал, что ей лучше улететь из страны. Как можно скорее.

— Новый фаворит понес Самому гэбэшные архивы — расшифровки прослушек и прочее. Записи из твоего кабинетика лечебной физкультуры занимают там немало страниц. Торопись…

Виктор встретил ее в аэропорту во Франкфурте. Сказал, что это конец. «В гранках новой книги Самого ему уже вписали фразу о злоупотреблении его доверием и о том, что милая докторша оказалась агентом спецслужб».

— Не горюй! Мы неплохо поработали. На этом багаже можно не одну жизнь прожить и не одну игру сыграть. И они стали играть, сводя и разводя банкиров и политиков, тасуя партии и состояния, как карты в исторической колоде рубежа веков. Но не хватало главной игры, на много сотен миллионов, чтобы, красиво поставив точку, можно было удалиться на относительный покой. И Лиля вспомнила…

13

Россия — Япония — 0:1

(Женька, сегодня)

Дверца хлопает.

— Привет, Савельева!

Можно не оборачиваться. После того, как я двадцать два года назад стала Жуковой, Савельевой меня мог назвать только один человек.

— Привет, Олень!

Реву. На среднем сиденье этого коттеджа на колесиках реву так же горько и сладко, как ревела в третьем классе, когда Митька Шорохов отобрал у меня привезенную мамой из ГДР куклу с именем Винфрида. Мой сосед по парте Лешка Оленев Шороху накостылял и куклу вернул. И я ревела тогда разом от жалости к испорченной кукле и от гордости, что за меня вступился мальчик. А Олень рукой (платка у него никогда не водилось) вытирал разбитый в драке нос, старательно делая вид, что не девчонку защищал, а просто захотел лишний раз помахать кулаками.

Теперь тот же Лешка, даром что олигарх (идиотское какое-то название — олигарх!), снова рукой вытирает мне слезы.

— На платок так и не заработал?! Олень! Неявный друг моего детства.

В четвертом новая классная руководительница рассадила нас по разным партам. «После трех фолликулярных ангин тебе лучше сидеть подальше от окна. Подздоровеешь, пересажу обратно», — пообещала сердобольная учительша, да так и забыла. Напоминать нам обоим казалось тогда неприличным — задразнят. Так наша дружба из явной фазы перешла в фазу скрытую, даже от самих себя.

Последний раз я видела Оленева на собственной свадьбе. На процессе бракосочетания и празднования, заснятом папой на восьмимиллиметровую пленку, Олень мелькнул лишь однажды, с большим букетом и смешной стенгазетой от одноклассников. Говорили, что Лешка жутко напился. Сама я ни этого, ни чего другого из свадьбы не запомнила. Позднее, когда Лешкина олигаршья мощь набирала обороты и на экранах и в газетах периодически стал мелькать резкий, уверенный, чуть оплывший человек, чем-то неуловимо напоминающий моего школьного заступника, я вспомнила и его поздравление, на которое на свадьбе не обратила внимания: «Говорят, это бывает и навсегда!»

Навсегда…

Олень влил в меня что-то дорогое из тех бокалов, которые, невзирая на все зигзаги джипа, не падают со столика. Но после четвертьшведовых манипуляций тратить на меня спиртное было занятием бесполезным. Этой голове ни лучше, ни хуже быть уже не могло. Проясняться стало не от спиртного, а от Оленевых разъяснений.

Лешку нашла-таки Ленка. Через сутки после того, как я не вернулась, Ленку достали из милиции с вопросом, что ее пустая машина делает в Тверской глуши. И тогда Ленка решила, что Красный Феникс окончательно разрушил мою жизнь и спасти ее может только она. И начала действовать. Во-первых, строго-настрого наказала Арате «усилить Зону Учителей стихией земли» («Цветок в горшке с землей поставь на окно, из которого видно Старую площадь! Нет цветка — купи и поставь!»). Во-вторых, через нашу бывшую классную руководительницу нашла телефон Лешкиной мамы, у которой, в свою очередь, выцарапала телефон его личной секретарши. В-третьих, что самое невероятное, сломала оборону последней.

— А Агату пройти невозможно! За то и держу! — гордо произнес Лешка. — Профессионал нового типа. Все знает, все помнит, чует человека за версту и нужные мысли в голову шефа вкладывает. Умница, распознала, что это важно, передала мне Ленкин вопль: «Ты срочно нужен Савельевой!» А дальнейшее было делом техники!

Ребята в камуфляжках оказались его личной службой безопасности. Тщательно законспирированной! «После Гусинского у нас, сама знаешь, частные спецслужбы не приветствуются. Мягко говоря. Эти проходят у меня как компьютерные дизайнеры». Ба-а, так и моего реального компьютерного гения перепутают с теми, кто создает виртуальное пространство столь необычным способом.

Контакты со службами безопасности прибалтийских партнеров эти «дизайнеры» надыбали быстро. И столь же быстро, не вмешивая в наши дела государство, вернее, три государства, провернули операцию по моему извлечению. На согласование ушло бы много времени. А его не было.

Вместо уверений, что с моими все в порядке, Лешка включил кассету, и на экране автомобильного телевизора я смотрела собранные фрагменты эфиров — Джой хмурится, Джой улыбается, Джой крутится на центрифуге. У Димки даже не наблюдаемые прежде мышцы обозначились. Ничего себе тренировочки! Их там что, по-настоящему в космос готовят? Куда ребенка спровадила!

— Олень, а твои компьютерные дизайнеры, случаем, не разведали, кто это меня так возлюбил?

— Разбираются. На твой след напали быстро. С теми, кто наследил, труднее. Что-то слишком высоко уводят эти следы.

— В Кремль?

— Почему спросила?

— От меня чего-то ждали во время пресс-конференции в Кремле. Только я тогда сама не знала, что ждут. А в Кремль у нас просто так не пускают…

— Значит, еще и Кремль. Мои-то раскопки пока увели севернее.

— ?!

— На Лубянку.

— Обвинений в государственной измене мне только не хватало! Не иначе как мой экс-благоверный вывез когда-то за рубеж секретные чертежи советской ЭВМ, чем окончательно подорвал технологическую мощь отечества! А мы с Димкой теперь пойдем по статье как соучастники. Судят же Пасько за такую же ересь, почему бы нас не засудить.

Кратко рассказала Лешке, чего он еще не знал, — про переданные психоаналитиком требования «фашихтрусей», про разгром в моей квартире.

— Почему же они у тебя ничего не нашли?

— В моей квартире сам черт голову сломит. Вот они и сломили. Там вещи трех или четырех поколений, ремонта отродясь не было.

— Исправим, — легко диктует Лешка. Ох уж мне эта его новая повелительная манера. Ведь не предлагает доброе дело, а именно диктует. — Мне делала интерьер дизайнерша Лика…

— Такая же «компьютерная»?

Лешка не сразу соображает, чего это я потешаюсь над словом «дизайнерша», потом машет головой.

— Эта настоящая. Оч. умненькая. Без этого идиотизма для новых русских.

— А ты какой русский? Не «новый?»

— Я другой. «Другой русский». Чуешь разницу? Лика почуяла. В большом доме теперь жена Ирка живет. А мне умница Лика рядом отдельный домик забабахала в виде моего гаража, где мы с тобой, Савельева, целовались. Там теперь и живу.

— Тоже мне скажешь, целовались! Ну целовнулись разочек. А стены там тоже плакатами с Бобби Халлом завешаны?

— Неужели помнишь?!

Лешка вскользь улыбается, а сам по телефону уже объясняет помощнице, куда и во сколько прислать дизайнершу. Я раздумываю, надо ли, хотя бы для приличия, посопротивляться, но понимаю, что для этого у меня слишком мало сил.

Когда встречаешь человека, которого не видел много лет, в первый миг каким-то подсознательным включением узнаешь его, а после, когда подсознание отключается, твоя ошарашенная логика никак не может понять — как же ты его узнал! И лицо не то, и взгляд не такой. Так и с Оленем. Вглядываюсь. Ничего общего с длинным, сутуловатым, больше похожим не на горделивого оленя, а на порывистого, плохо стоящего на ножках лосенка, у нынешнего Лешки нет. Этот в новой своей жизни, скорее, все же олень. Горделиво несущий рога, как корону. И только взгляд из прежней жизни. Голодный взгляд звереныша нет-нет да и мелькнет в унылой уверенности его нынешнего гламурного вида.

— Ты счастлив, Олень?

— А ты, Савёлка?

Олень, наверное, сейчас так же сравнивает числитель моего нынешнего состояния со знаменателем собственных ожиданий. И дробь эта получается не в мою пользу. Видок у меня еще тот — в больничной униформе, с красными точками кровоизлияний вокруг глаз и со следами всех прочих стрессов последних недель и дней, прошедших со времени взрыва моей «репутационной потери». Сколько, интересно, меня в четвертьшведовой клинике продержали?

— Какое сегодня число?

— Девятое.

— Июня, надеюсь?

— Июня, июня. Наши сегодня играют с японцами. Вон уже болельщики беснуются. Проигрываем, что ли? — Лешка машет в сторону окна, за которым мелькает Манежная площадь с увеличивающейся около большого экрана толпой и десятком конных милиционеров. — Странно, что движение не перекрыли.

— Во что?

— Что «во что»?

— Во что играют?

— У-у, да ты совсем из жизни выпала! В футбол. На чемпионате мира, в Иокогаме. Будете со своим японцем сейчас друг против друга болеть.

Ага, Лешка и про Арату знает. Значит, не достали мальчика.

— Чего смеешься? Разве я что-то смешное сказал?

— Над собой смеюсь. Этот, с позволения сказать, психоаналитик принял Аратку за моего любовника.

— И что здесь смешного?

— Олень, ты хоть и олигарх, но с мозгами у тебя… как-то не очень. Принять меня за любовницу двадцатитрехлетнего мальчишки! Ты на меня посмотри…

— Цены ты себе не знаешь, Савельева! И никогда не знала…

Приехали!

Мы действительно приехали к моему дому. Там, где, уезжая, я оставила обгоревший трупик моего «Москвича», теперь стоит лоснящийся зеленовато-серебристыми боками внедорожник явно нерусского происхождения. Рядом обнаруживается и молодая женщина, по виду которой сразу понятно — Агата. Вот Агата, и все тут! Такой и должна быть личная секретарша крупного, очень крупного предпринимателя. Не бандита, а именно предпринимателя. Мне бы только в именах не запутаться — Арата—Агата… Странно, что всего две недели назад я никого из них не знала. А теперь даже эту только что увиденную секретаршу люблю как родную. Впрочем, у «других русских» это называется не «секретарша», а «личный помощник».

— Лика подъедет в 21.00, — рапортует Агата.

— Отлично. И я вернусь к девяти. А сейчас надо туда, — бывший одноклассник машет в сторону Кремля. — Благо что близко.

И, уже садясь в свою машину, указывает рукой на зеленый джип.

— Владей!

— Олень, ты сдурел! Забыл, что я подарков, кроме как на восьмое марта, не беру.

— С той поры, как я последний раз подарил духи «Быть может»…

Ой, а ведь и правда подарил духи «Быть может» в девятом классе!

— …я пропустил столько восьмых март, что как раз и собралось на эту тележку.

— Что это? — спрашиваю зачарованно.

— «Фольксваген-Магеллан». Цвет «Патагония Грин». Полноприводной. Двести семьдесят пять лошадиных сил. Ходовая часть имеет пневматическую подвеску с активной гидравлической амортизационной системой. Назван в честь португальского путешественника Фернана Магеллана, португальское произношение Fernao de Magalhaes, — тараторит Агата.

— У нее все так от зубов отскакивает? — спрашиваю я у Оленя.

— В сортах пива пока путается. Работаем! — отвечает Лешка. И уезжает.

А я смотрю на блестящий корпус машинки и раздумываю над неразрешимой дилеммой, мучающей исключительно идиоток моего поколения. Прилично или неприлично принимать столь дорогой подарок? От душевных мук меня спасает только то, что я и близко не могу себе представить цену этого «Магеллана». Запросто ошибусь на порядок, а то и на два. Чего же мучиться.

Пока я раздумываю, а четко вышколенная Агата ждет моих дальнейших телодвижений, на улице слышится нарастающий гул, сопровождающийся странным грохотом и звоном бьющегося стекла.

Еще секунда, и… в мое необъезженное чудо цвета «Патагония Грин» на полном ходу влетает выскочивший из переулка перекошенный байкер с узким корейско-японским разрезом глаз. Кр-р-рах!

Вмятина на правой дверце размером с ванночку для младенцев. И сам байкер впечатан в бок автомобиля.

— Если это «Магеллан», то это кто? Лапу-Лапу? — машинально киваю в сторону байкера.

— Кто? — не понимает один из Лешкиных «дизайнеров», оставленных для присмотра за мною.

— Лапу-Лапу. Вождь племени туземцев острова Мактан в архипелаге, первоначально названном островами Святого Лазаря, позднее переименованном в честь наследника испанской короны Филиппа II в Филиппинские острова. 27 апреля 1521 года убил Фернана Магеллана, совершавшего кругосветное путешествие под испанским флагом. На острове Мактан был установлен памятник Лапу-Лапу как герою национально-освободительного движения, — тоже машинально тараторит ошарашенная Агата.

Из припаркованного рядом с «Магелланом» прежде не замеченного мною «Лексуса» уже возникло еще трое интеллигентного вида молодцев, в которых сразу можно распознать «дизайнеров». Причем компьютерных. На байкера смотреть жалко.

— Там… Там… — Парень кивает головой в сторону Лубянки и Манежной. — Погром! Узкоглазых бьют.

— Почему бьют? — не понимаю я.

— Наши в футбол японцам проигрывают, — запинаясь, поясняет оказавшийся «нашим» байкер с азиатскими чертами лица.

— Арата!!!

Лешкина помощница, чье имя только одной буквой отличается от имени моего японского гостя, вздрагивает, но тут же соображает, что это не о ней. Дергается и «компьютерная» охрана. Но я уже не вижу ни их, ни байкера, ни разбитого «Магеллана».

Бегом на свой этаж. В лифт даже не ткнулась, все равно не работает. Вышедшая на шум соседка не успевает открыть рта, как я, опережая ее, уже кричу:

— Здрасте, Лидьиванна, не знаю, текло или нет, меня не было, я была слишком далеко, не видели Арату?

Старушка, зачесывая старым черепаховым гребнем седенькие волосы, перепуганно взирает на грохочущую толпу. Следом за мной по лестнице бегут Агата и три «дизайнера». Завершает галопирующую процессию перепуганный байкер, который почему-то не убегает от тех, кому повредил машину, а мчится за нами, словно на привязи.

— Арата! Аратка! Араточка!

На краю тщательно разобранного стола уголком гончаровской коробки из-под сигар с надписью «Manila.Chirut» придавлена записка.

Женя-сан!Я волновался. Но звонили от твоего одноклассника со странным именем Олень. Сказали, ты скоро будешь дома. У Димки-Джоя все хорошо. Он теперь телезвезда! Твоя подруга Большая Ленка тоже звонила. Обещала приехать вместе со своим сыном с другим неизвестным мне именем Стасюлик. Но дома совсем нет еды. Большая Ленка не любит, когда нет еды. Особенно этого не любит Стасюлик. Я пойду в гастроном в здании ФСБ на Лубянке. Или в супермаркет в Охотном Ряду, напротив Государственной Думы. Скоро вернусь.

Дальше подпись и время — 16.50. На часах 18.10.

Арата! Погром! Японцы!

Бегу, наталкиваясь на людей. Все оттуда, я туда.

— Поворачивай! Куда лезешь! Там парня убили!

— Японца?!

— Хрен поймешь! Узкоглазых бьют! Суши-бар на углу разгромили. Японский ресторан на Тверской. Все подряд громят. Не лезь!

— Оле-оле-оле-у-у-у! Рассия! Вперед!

Стекла огромных витрин сыплются, как падающие на пол елочные игрушки. Размазанные под цвет российского триколора перекошенные морды орут. Опьяненные тупостью и безнаказанностью подростки крушат все вокруг. Переворачивают дорогие иномарки и простенькие «Жигульки», скачут на крышах машин, чьи хозяева имели неосторожность припарковать их там, где толпа болеет. Болеет ненавистью. И заражает все вокруг.

Бегу. Не знаю, куда и зачем, но бегу. Отыскать в этой взбесившейся толпе Арату немыслимо. Но знаю, что надо бежать. Просто потому, что нельзя не бежать. Если остановиться, то сердце, привыкшее к гонке за эти обезумевшие дни, по инерции продолжит движение и выскочит из груди.

— Рассия! Рассия!

Бегу. Четверо голых по пояс, обмотавшихся флагом погромщиков уже перевернули синий «Жигуль» и теперь запрыгивают на его оказавшееся сверху днище.

— Е-пэ-рэ-сэ-тэ — япона ваша мать!

Еще двое тычут выломанными с театральной афиши палками в горящую рядом бордовую «Ауди» и перетаскивают разгоревшиеся факелы к соседнему «Пежо». Единственный мелькнувший в толпе насмерть перепуганный мальчишка в милицейской форме со всех ног бежит мне навстречу. Улюлюкающие тинейджеры гонят его неистово, как вошедшие во вкус охотники загоняют зайцев на охоте.

— Куда же ты, мент хренов?! — вопит несчастная продавщица из ларька, витрины которого уже разбиты, а не выпавшие еще осколки нависают сверху, грозя раскроить случайному прохожему череп. Но прохожих и это не пугает. Не стесняясь продавщицы, они растаскивают с разбитых прилавков бутылки, пачки сигарет и чипсов, набивают карманы шоколадками и жвачками.

— А что я могу! У меня ж нет оружия! Не выдали! — вопит перепуганный паренек в форме и заячьими перебежками пытается скрыться в одном из дворов. На его счастье, толпа преследователей замечает в разбитом ларьке не украденные еще другими мародерами банки пива и забывает про милиционерика.

— Да вы бы хоть стекла до конца повыбивали! — причитает продавщица. — Вас же пополам разрежет!

— Рассия! Рассия! Вперед!

Бегу к Манежной. Хруст под ногами, как скрежет зубов огромного чудовища. Звук, как в детстве, когда, играя в прятки, мы с двоюродным братом раздавили бабушкину вставную челюсть и она так же мерзко хрустнула. Только теперь ощущение, что хруст этот умножают тысячи динамиков. Пустые пивные бутылки и банки, битые стекла, остатки разграбленных витрин хрустят под ногами бегущих. Рядом потерянный кем-то в толпе трехколесный велосипедик. Розовая пластиковая дуделка оторвалась, на нее наступают все, а в ответ она издает низкий унылый звук, отдающийся где-то внизу живота. И где теперь тот, кто приехал кататься по Манежной площади на этом велосипедике? Дай Бог, чтобы мама успела унести его на руках…

— Рассия! О-о-о-ле!

Бегу и понимаю, что мне страшно. Страшно за Арату, который полтора часа назад намеревался пойти сюда, в гущу одуревшей людской субстанции. Страшно за себя, неизвестно что здесь делающую и куда бегущую. Прежде во всех патовых ситуациях спасала профессия. Я начинала снимать и забывала про страх. Теперь понятия не имею, где моя аппаратура. Бегу просто для того, чтобы не остановиться посреди страха. Страшно остаться в этой жизни только наблюдателем.

На площади перед Большим театром развернувшиеся поперек обычного движения синие «Жигули» с распахнутой водительской дверью с места врубают задний ход и на запредельной скорости врываются на тротуар. Люди едва успевают разбежаться в стороны. Зад «Жигуля» врезается в рекламный щит. Кр-р-рах! Странно, что еще никто не упал замертво. В ста метрах отсюда уже несут кого-то на огромном полотнище триколора как на носилках. «Скорой» не подъехать. Подбегаю ближе — не Арата! Японца эти сраные «патриоты» на свой флаг не положили бы. Всматриваюсь — некто на флаге шевелится, жив!

— Рассия! Рассия!

Окончательно сбив дыхание, останавливаюсь. Колет в боку, будто проглотила ежа. Бегать я никогда не умела. На физкультуре кросс добегала последней, хватая воздух ртом, как рыба. Белая больничная униформа на мне стала грязно-горелого цвета.

Пока стою, держась за бок, чувствую, что кто-то замирает рядом. Оборачиваюсь. Два «дизайнера». Если Лешка велел меня охранять, то прозорливая Агата умудрилась послать охрану за мной даже в это пекло.

В руках у одного из «дизайнеров» мой кофр, которому я радуюсь запредельной радостью четвертого или пятого уровня подсознания. Спешно достаю камеру, и теперь, когда руки машинально делают дело, боль из правого бока уходит, «иголки» растворяются в ремесленной привычке. Рас-сия! Рассия, вашу мать!

Оранжевое, черное. Фон хорош, но цвет горящей «Ауди» не слишком гармонирует с залпом огня. Вот если бы подожгли что-то черное. Профессиональная циничность. Ага, вот и черный. «Гелентваген» горит. И номер знакомый — палки единичек и бублики букв «о». Вмятина на бампере и правом боку. Бедный «Связьтраст»! Теперь соседи решат, что и футбольный проигрыш Японии вкупе с погромом организовала я!

Вместе с медленно остывающей толпой кадр за кадром двигаюсь маршрутом этого беспредела за угол на Тверскую, мимо Думы, разукрашенной такой же, как у других зданий, паутиной битых стекол. Двигаюсь по проезжей части — по тротуарам идти опасно, осколки витрин время от времени с грохотом вываливаются на асфальт, то звучно раскалываясь, то складываясь, как огромные листы мятой бумаги. Перепуганные сотрудники ювелирного спешно спасают свои выставочные экземпляры. В соседних витринах спасать уже нечего. Парочка «отболевших» с такими же триколорными харями, разинув пасти, гогочет, прикладывая к своим торсам бордовое кружевное белье из разграбленной витрины бутика.

Напротив мэрии «заболевшие» уже лупят по машинам и стеклам огромными металлическими конструкциями, выдранными из недостроенного помоста около памятника Долгорукому. Про «Рассию», которая «Оле!» и «Вперед!», здесь уже никто не кричит. Бьют молча, но столь же неистово. Все больше по дорогим витринам.

— Вот тебе и День независимости, б..!

Оборачиваюсь на голос. Парень, старше среднего возраста этой крушащей толпы, но явно моложе меня, заметив мое недоумение, поясняет:

— Помост ко Дню независимости России строить начали, через три дня здесь шествие будет. Дошествовались! Уроды, — шепчет он тихо, чтобы не слышали те, кому это определение адресовано.

У парня в руках любительская видеокамера.

— Если «уроды», то снимаешь зачем?

— Так сейчас эти, из новостей, набегут. Сами пропиздят, потом кинутся искать съемку у очевидцев событий. Я — очевидец. В 91-м, жаль, у меня камеры еще не было. А в 93-м летом успел купить «соньку» за немереные тогда деньги 800 долларов, так америкосам свою октябрьскую съемку пристроил сразу за тысячу. А сейчас почище 93-го будет. Я здесь две революции пережил. Ничего подобного не видел!

Кому война, а кому и мать родна…

— А сегодня-то японцы и подавно купят. Только ставки выросли. За штуку какой дурак отдаст! — продолжил предприимчивый очевидец. И резко смолк, кинувшись снимать, как разогнавшаяся «восьмерка» с высунувшимся из окна пьяным водителем подбивает какого-то парня. Несколько раз подпрыгнув на капоте, он отлетает на другую сторону Тверской и падает на асфальт.

С трудом нахожу силы подойти посмотреть — не Арата? А что, если я уже забыла лицо своего японского мальчика? Такое бывает, когда вспоминаешь человека ощущением и вдруг понимаешь, что не можешь вспомнить лицо.

Подбежавшие врачи — благо около мэрии нашлась «скорая» — переворачивают несчастного. Не Арата. Радоваться бы, но у меня опустились руки. А доморощенный камера-мен протискивается поближе — запечатлеть.

— Во, б.., кадр! Эх, заговорился, чуточку бы раньше начать снимать!

Но я уже не слышу и не могу заставить себя посмотреть, жив парень или нет. Меня мутит. Вкус «четвертьшведовых» пилюль, регулярно изрыгаемых в последние дни, осел во рту и теперь вырывается наружу. Скрючившись за недомонтированным к празднику независимости парадным помостом, изрыгаю из себя все «накачки» и все страхи прошедших недель. Мать вашу, что же это за независимость такая, которую приходится исторгать из себя пополам с чужими наркотиками и своим погромом… Мать вашу… Вашу мать…

Рассия! Рассия! Вперед!

Чуть рвота отступила, как один из «дизайнеров», тактично возникший за спиной только в эту минуту и ни на мгновение раньше, протягивает невесть откуда взявшуюся бутылочку воды.

— Пойдем.

Поворачиваем в Столешников, намереваясь окольным путем двинуться в сторону дома. Где же ты, Арата? Одного сына спрятала, чтобы не сходить с ума, так другой нежданно нашелся и пропал.

— Ищут, — не отстающие от меня «дизайнеры» читают мои мысли. Они то и дело почти незаметно переговариваются по невидимым рациям и по мобильным. Докладывают: — На данный момент один пострадавший со смертельным исходом. Не японец. Избиты несколько молодых людей азиатской внешности. Один из них гражданин Японии, приехавший на конкурс Чайковского. Не ваш?

— Чайковского? Наверное, не мой. Хотя кто его знает. Чуть левее.

— Что? — не понимает первый из «дизайнеров».

— Подвиньтесь чуть левее. Вы попадаете в кадр. Пришла в себя. Замечаю, что радуга над лужей дугой

пересекает кадр. Успеваю щелкнуть затвором. Радуга вырастает из струи воды, смывающей с мостовой кровь и грязь. Власти уже успели прислать поливалку, чтобы заметать, точнее, замывать следы.

По Дмитровке снова выходим на Манежную. Нас пытаются не пустить возникшие милиционеры — раньше-то где были, родные?

— Пресса.

Не действует. Не столь вид моих фотопринадлежностей, сколь убедительность моих провожатых срабатывает, нас пропускают.

Толпа редеет. Спешно пригнанный кран переворачивает с головы на ноги и грузит на транспортеры остатки автомобилей.

— Приехали показать ребенку Красную площадь! — приговаривает женщина рядом с еще перевернутым «Жигуленком» с немосковским номером. — Показали!

Возникли автобусы с омоновцами и милицией. Несколько минут назад убегавший от толпы милиционерик теперь лупит зажатого между автобусами пацаненка, по виду более юного, чем остальные погромщики. Пацаненок, как и вся схлынувшая толпа, с одуревшими глазами и с флагом на щеке. Но в ярости маленького мента он не виноват. Милиционерик отыгрывается на отставшем от толпы парнишке за собственный недавний позор.

Медленно бреду в сторону дома. Кроме слоя битого стекла и мусора да набежавших коллег с камерами, здесь почти никого и ничего. Подъезды к Старой площади блокируют автобусы с военными. Съезд на Ильинку уже перекрыт. Это тебе не август 91-го, когда с этого же угла я снимала листки секретных документов, словно в замедленной съемке летящие из цэковских окон. Американцы, на которых стринговала, послали снимать «штурм» ЦК. А штурма и не случилось. Одна видимость. Предприимчивый частный камерамен прав — куда той «революции» до этого спортивного соревнования!

— Расходимся! Расходимся!

На нашем углу останавливаются еще несколько автобусов со спецназовцами. Капитан подозрительно смотрит на мой больничный наряд. И чем ему наряд мой не понравился? Ничем не хуже обмоток из государственного флага, как у того плюющего кровью парня с расцарапанной рожей и с выбитыми зубами.

Сажусь на асфальт. Принюхиваюсь к запаху остывающей июньской жары, смешанной с гарью дотлевающих машин и запахом пыли, прибитой струями стыдливо замывающих тротуары поливалок. На цифровой камере диск полон. Возникший за моей спиной «дизайнер» протягивает новый — вот это уровень у Лешиных ребят. Возвращаю ему отснятый. Где, интересно, они нашли мой кофр и его содержимое?

Во всем плохом всегда можно найти что-то хорошее. Не могу встать, от шока и усталости нет сил, поэтому сейчас сделаю несколько кадров с нижней точки. Гениальные будут кадры. Особенно этот. На фоне рекламного слогана «Ведь я этого достойна!» один из недоболевших ботинком целится мне в кадр. И что, я достойна только этого?! Нажимая на кнопку затвора, я даже не соображаю, что надо бы отодвинуться, иначе ботинок впечатает мою же камеру мне в лоб. Хорошо, Лешкин «дизайнер» начеку, подсекает «модель» в полете.

— Женя-сан! Разве можно сидеть на земле! Затопчут. Аратка! Стоит рядом. С полными сумками продуктов.

Нереально аккуратный среди всего этого безумия.

— Арата! Ты цел!

— Все хорошо. Только честь самурая несколько пострадала. Если бы мой дедушка узнал, что я скрывал, что я японец…

— Твой дедушка был бы счастлив, что ты жив!

— Ты считаешь, жизнь дороже чести? — удивляется чудом уцелевший в этом аду мой японский мальчик.

— Философствовать будем дома, где никому дела нет, японец ты или чукча!

— Не поверишь, Женя-сан! Я так и сказал им, что я чукча.

Все что-то пили, Стасюлик ел за десятерых. По телевизору показывали Димку, который тюбиком своего космического питания выводил на ладони «ЖЖ», и я улыбалась. Некомпьютерная дизайнерша Лика исследовала квартиру, интересуясь подробностями проводки, лепнины и разного уровня потолков в комнатах.

— Странно, что в большой комнате высота потолка меньше, чем в маленькой и в кухне. Это вы так захотели?

— Ничего я не хотела. Так все и досталось. Я и о завещании предыдущего хозяина узнала только после его смерти. Нотариус вместе с документами передал коротенькую записку, какие-то общие слова, что квартира хоть и маленькая, но потолки высокие, и в большой комнате можно сделать второй этаж, расширив ее вверх. Но мне все не до расширений было…

— Подождите-подождите, — сообразила Лика. — А бывший хозяин не так уж неправ. Вы говорили, что у соседки всегда протекает потолок, а у вас нет.

— Единственное мое достижение.

— С улицы крыша не выглядит разновысокой. И если здесь нет ни чердака, ни технического этажа, то должно быть нечто, куда уходит разница высот.

И всем стало интересно. Мои слабые протесты, что сейчас не до этого, не приняли в расчет. Еду с обеденного стола немедленно составили на пол, где ее продолжил уминать Стасюлик. Поверх скатерти водрузили кухонный стол, на него стул, удерживаемый охранником. И Лика полезла на это не внушающее доверия сооружение. Ручкой старой швабры начала тыкать в потолок то в одном месте, то в другом.

— Слышите?

Я не слышала ничего.

— Пустота, — квалифицированно заявил Олень. Опровергая представления о собственном публичном образе, он уже битый час сидел с нами, с наслаждением поедая купленную Аратой докторскую колбасу, магазинные пельмени и прихваченные предусмотрительной Ленкой пирожочки «для Стасюлечки». Вырвать несколько аппетитных пирожочков у прожорливого Ленкиного чада олигарху все-таки удалось.

— А здесь? — Лика постучала в полуметре левее.

— Здесь сплошной звук, а там был пустой.

— В этом месте явно есть какая-то воздушная ниша, которую можно использовать для расширения пространства вверх. И спроектировать квартиру из нескольких ярусов.

— Мне противопоказано, чтобы что-то делалось исключительно для меня, любимой. Неуютно буду себя чувствовать…

Лику мои слова рассердили, и она изо всей силы снова шарахнула шваброй по потолку.

Раздался треск, и на нас с грохотом посыпались куски штукатурки, смешанные с кусками лепнины. А сама Лика, как в замедленной съемке, стала падать на руки охраннику. Вслед за ней летели стул, кухонный стол, куски потолка, подвески от люстры и, наконец, сама люстра… Оседавшая пыль ровным слоем покрывала и колбасу, и олигарха.

Когда все допадало, оказалось, что в потолке не хватает аккуратного прямоугольного фрагмента, точно соответствующего одной из деталей лепнины.

— Пустота! — радостно завопила Лика и, преодолевая сопротивление все еще державшего ее на руках охранника, кинулась составлять столы и тумбочки, дабы снова забраться вверх и исследовать обнаружившуюся нишу. Что ей и удалось.

— Здесь что-то есть…

Лика засунула руку поглубже…

И вытащила небольшую коробочку с портретом той самой азиатской экс-президентши, которую я недавно видела на фото рядом с моим чствертьшведом. И еще какой-то запылившийся узелок из старого батистового платка.

В платке обнаружилось колье.

— Мамочки, свят! Сокровище! — сказала Ленка.

— Ой! Эта тетка на картине точно в таком! — деловито заметил дожевавший Стасюлик. — Фамильная реликвия, наверное. Но у тетки еще и сережки такие с висюльками, и колечко неслабое.

— Почему колье прятали в специальную нишу, понятно. Но зачем туда засовывать коробку конфет, тем более не распечатанную с одна тысяча девятьсот… — Лешка перевернул коробку с экс-президентшей, отыскивая дату изготовления, — …девятьсот восемьдесят четвертого года, — не понимаю.

— Я понимаю, — пришлось отозваться мне. — Бывший хозяин из-за этой дамы сильно пострадал. В начале восьмидесятых он был заместителем министра иностранных дел, где-то с ней случайно пересекся. А дама по уши влюбилась. И, не сопоставив политические системы, явилась с визитом в Москву, причем без супруга. Замминистра упекли в Кремлевку, якобы срочно лечить. Но дама и туда наведалась, с сотней роз и с коробкой конфет. Не исключено, что с этой самой коробкой. Хотя могла бы и что-то посолиднее привезти, даром что с собственным портретом.

— Ну и… — спросила заинтригованная Ленка.

— Что «и»? Из замминистров разжаловали. Когда мы в 91-м познакомились, он в сетке нес батон и кефирчик.

— А конфеты до сих пор съедобные, — деловито заметил Стасюлик, уже успевший распечатать коробку почти двадцатилетней выдержки. — Шоколад только посерел сильно, покрошился кое-где, а так ничего себе!

— Стасюличка! Выплюнь немедленно, отравишься! — завопила Ленка. Но испугалась она не срока давности экс-президентш иных конфет. — Никто не знает, какую отрицательную ци могут нести конфеты, подаренные таким образом!

Но ее сынуля успел вынуть из замысловатой бумажки и отправить в рот уже третье шоколадное изделие, похожее на небольшое яйцо. И в подтверждение Ленкиных слов о негативном ци во рту Стасика что-то хрустнуло. Ребенок завопил.

— Плюнь, плюнь! — кричала Ленка. — Зубик не сломал? Плюнь!

Ребенок плюнул. Шоколадка стукнулась об пол и как маленький мячик допрыгала до ног Араты. Арата поднял, внимательно посмотрел злосчастную конфету на свет, покрутил, вытер салфеткой и… сам попробовал на зуб. Послышался тоненький скрежет.

— Я могу ошибаться, Женя, но мне кажется, я приношу извинения, что это жемчужина.

Жемчужина величиной с перепелиное яйцо!

Вот что влюбленная экс-президентша подарила Григорию Александровичу. Вот что, не доверяя советской системе, замаскировала, заказав целую коробку конфет подобного цвета и формы. А если бы он передарил коробку?! Или диктаторше и на ум прийти не могло, что любовник может отдать кому-то ее дар?

— От своего дедушки я слышал об одной жемчужине столь же огромного размера. Дедушка видел ее, когда воевал в тех краях, где позднее правил муж этой дамы. — Аратка кивнул на портрет с конфетной обложки. — Дедушка слышал рассказы местных жителей о какой-то черной жемчужине необычайной формы и невероятно огромной, которая приносит несчастье. Ее еще называли Жемчужиной Магеллана. Будто ее кто-то подарил Магеллану незадолго до его гибели в тех местах. Если хотите, я прочту вам из дедушкиного письма.

Арата скрылся в маленькой комнате и появился с потертым конвертом. Достал листки, испещренные причудливыми иероглифами, и заложенную в письмо фотографию — молодой мужчина, японец по виду, рядом с женщиной, чем-то похожей на звезд старого советского кино. Оба стоят по колено в море на фоне Медведь-горы. И надпись: Аю-даг. Гурзуф. Июль 1936. Что-то в этой женщине было неуловимо знакомое.

Фото Арата положил на стол, а в письме нашел нужный фрагмент и стал читать про то, как дедушка Хисаси видел сокровища генерала Ямаситы, как встретил беглого пленника, который потом стал президентом страны…

— И мужем вашей «влюбленной императрицы». Что и требовалось доказать! — подвел итоги Лешка. — Все!

Но оказалось, что и это еще не все.

Раздался звонок, и на пороге возникла соседка.

— Лидия Ивановна! Извините, Бога ради! Вас потревожил шум? У нас тут, видите, потолок оказался двойным! Может, поэтому и не текло, как у вас… Там обнаружилась ниша сантиметров в пятьдесят, и она спасала от затеков с крыши. Хотите посмотреть?

Но соседка моя не видела ни потолка, ни собравшегося за столом разношерстного сообщества, включающего известного всей стране олигарха. Старушка смотрела только на оставленную Аратой на краю стола фотографию.

— Хисаси! — прошептала соседка и стала медленно съезжать на пол…

***

Буйство этого дня закончилось как-то сразу. Пришедшая в себя Лидия Ивановна увела нежданно найденного «хоть и не родного, но все-таки внука» в соседнюю квартиру. Стасюлик, доев все, что было куплено Аратой, позволил Ленке увезти себя домой на той фиолетовой «ласточке», которую Лешкины «компьютерные дизайнеры» пригнали из тверского леса. Некомпьютерная дизайнерша Лика, тщательно вымерив объявившиеся в потолке дырки, исчезла, пообещав уже завтра прибыть с ремонтной бригадой: «До возвращения вашего сына квартира будет в полном порядке!» Она, как и Агата, не спрашивала, а ставила окружающих перед фактом. Сам олигарх, сопровождаемый тенью совершенной Агаты, исчез почти по-английски, пообещав обязательно пригласить меня в «замастаченный» Ликой гараж-дворец: «Может, хоть в прежней гаражной обстановке удастся с тобой, Савельева, доцеловаться!»

Я вдруг осталась одна. И с удивлением пыталась вспомнить все, что произошло за этот безразмерный день. В начале его я была почти заключенной в неведомом мне месте, в конце дня оказалась у себя дома владелицей дивного колье, уникальной черной жемчужины и лишних 50 сантиметров в высоту. А между утром и вечером поместился налет на клинику, мое похищение, контрабандное возвращение на родину, встреча с Оленем, подарок в виде тут же разбитой машины, погром в центре Москвы, страх за Арату и случайно раскрывшаяся тайна Араткиного дедушки и его русской жены — моей соседки. Случись мне прочесть о таком стечении обстоятельств в романе — не поверила бы, подумала, что автор излишне накрутил. Но сколько раз я замечала, что в жизни случаются ситуации, описать которые в романе или снять в кино невозможно, — получится нарочито. Теперь в такое нарочитое кино превратилась моя собственная жизнь.

Два «Магеллана» в один день. Один, цвета «Патагония Грин», со смятым боком, отправлен в сервис — вызванная Агатой страховая компания из уважения к VIP-клиентам обещала вернуть ему первоначальное совершенство за пару дней. Другой «Магеллан» черной жемчужиной лежал у меня на ладони.

Вот что искали «фашитрусья»! Аратка сказал, что жемчужина эта при всей ее невероятной красоте приносит несчастье. Значит, надо скорее отдать ее «фашимтрусьям» — пусть забавляются. Мне чужие сокровища ни к чему.

Положила жемчужину обратно в коробку, накрыла тонкой прокладочкой с какими-то загадочными водяными знаками, похожими на коричневатые разводы в детской забаве, когда написанное молоком или фенолфталеином проглаживают утюгом или держат над парами аммиака — и проступает написанное. В проступивших знаках можно было разобрать несколько цифр и имя . Название кондитерской фирмы, наверное. Или Ими молоком писала послание возлюбленному. Подпольщица!

Сняла трубку, набрала номер телефона моего недавнего целителя. Странно, что я видела его еще сегодня утром. Номер мобильного у балтийского четвертьшведа был почему-то нью-йоркский. Не доверяет молодым демократиям.

— Вы еще живы, доктор Фрейд?

Слушать ответ запинающегося Олафсона, лепечущего то с акцентом, то без, не стала.

— Передайте «вашим друзьям», что я готова отдать им то, чего они столь мучительно добиваются. А дабы окончательно не угробить твою репутацию, психоаналитик хренов, можешь приписать мое внезапное исчезновение и прозрение своим гениальным врачебным способностям. Только не забудь подчеркнуть, что работа со мной не имела ничего общего с основным методом воздействия на остальных твоих пациенток.

Олафсон пытался еще что-то бормотать в трубку.

— Пошел ты…

И послала его конкретно. Пусть понимает лингвистические тонкости как хочет.

Минут через пятнадцать в дверь позвонили. Неужели Олафсон сработал так быстро и «ваши друзья» уже пришли за своим?

Открыла дверь.

На пороге стоял Кит.

14

1991-й

Хрен бы побрал эту демократию. Какой прок от нее! Раньше в здании Совмина на Краснопресненской тишь да благодать. Депутаты два раза в год в Кремле собирались, здесь только аппарат сидел. Все пайки, все путевки для аппарата, и водителям перепадало. И работы у водил немного было. Пассажиров с персональными машинами раз-два и обчелся. Разгонных тоже не слишком-то нагружали. Редко кого куда подвезти требовалось. И все как положено, со сменным графиком, с должным перерывом на обед. Да еще и очередь на квартиры шла. Сменщик два года назад трехкомнатную получил, а вскоре должна была наступить его очередь на квартиру в строящемся доме на улице Королева, прямо с видом на телецентр.

Не наступила. Понавыбирали этих депутатов новых. Все бездомные голодранцы. Раньше депутатом только солидный человек стать мог, у которого с квартирой давно все в порядке. Разве что улучшение жилищных условий могло потребоваться, так старую, тоже неплохую, жилплощадь все одно совминовским очередникам отдавали. А эти новые избранники народа и у себя-то в Тмутаракани в общагах да хрущевках жили, а теперь разом всем в Москве квартиры понадобились. А ему шиш. Вози их только с утра до ночи да терпи их причуды.

Нет ничего хуже привередливого пассажира. Шофера в гараже четко знают ранжир. Лучше всего с хорошим пассажиром ездить. В переводе с шоферского — лучше возить персонального начальника, за которым машина по должности закреплена. Но обязательно, чтоб пассажир с нормальным характером был. У того, как у Христа за пазухой. И отпустит пораньше, пока там свои государственные дела решает, ты подбомбить успеешь, и за тебя постоит, если там квартиру пробить, путевку, прикрепление к поликлинике или еще чего. На втором месте после хорошего пассажира разгон идет. Там день на день не приходится. То в гараже загораешь, а то с адреса на адрес не успеваешь. Но хуже всего с персональным пассажиром, у которого характер — мама, роди меня обратно! От такого подарочка хоть увольняйся.

Его прежде Бог миловал. Разгонную стадию он давно миновал, а пассажиры все душевные попадались. Пока с начала лета, аккурат с президентских выборов, дамочку эту стервозную ему не подсунули. И непонятно, кто такая. Ни кожи ни рожи. Должности тоже никакой не обнаружено. Через знакомую секретаршу комитета по печати проверил все депутатские и аппаратные списки — нет там такой фамилии — Кураева. Почему он должен ее возить? Из Белого дома в Кремль, из Кремля на Лубянку, после хрен знает по каким окраинам снова в Кремль. Чего она там, в Кремле и на Лубянке, делает? Нынешние белодомовские вроде как с Кремлем и с гэбухой не слишком-то дружат, а эта стервозина везде при деле! Сиди теперь перед Лубянкой, жди, пока появиться изволит!

Вчера тоже полдня просидел. Вернее, полвечера. Думал уже, толпа его «Волгу» сметет, когда Феликса крушить стали. Хорошо, в разгар событий кран на площади появился, мэр новый, тоже из демократов, говорят, прислал. Не то толпа беснующаяся точно свергла бы этого железного рыцаря революции, и, падая, он погреб бы под собой и часть толпы, и его со служебной машиной.

Пассажирка его появилась, когда памятник уже увезли в неизвестном направлении и толпа рассосалась. Поглядела на площадь. «Надо же, как пусто стало!» Нашла чему удивляться. И велела тогда обратно в Белый дом ехать.

А сама-то! Вечно в джинсах да в кожанке, комиссарша, мать ее! Чтобы прежде кто в Кремль в джинсах поперся! В миг бы задержали. А эта власть новая, ей что джинсы, что костюмы, все едино! Прежде, когда до Совмина российского он в МИДе работал, так там и от водил порядка требовали. Хочешь не хочешь обязан быть в костюме и при галстуке. Сам себя уважать начинал. В МИДе в середине 80-х, аккурат накануне этой перестройки гребаной, возил он замминистра. Во мужик был, не то что эта! Сам одет с иголочки — Ален Делон с Марчелло Мастроянни в одном флаконе. Бабы при одном виде его начальника дышать начинали раза в три чаще обычного. И ему Григорий Александрович (замминистра так звали) из бесконечных своих командировок не забывал привезти сувенирчик — сигарет хороших, цацек-бацек разных бабам раздаривать. Бабы, они от импортных цацек тогда тащились, как удав по дусту.

Первый раз он Карасина подвозил, когда еще в разгоне работал, а у того водитель на персоналке в аварию попал. И когда шеф узнал, что он из детдомовских, так и особо проникся, на свою машину забрал. Александрыч до Москвы и сам в интернате жил, так что про их детдомовскую жизнь понимал, что к чему. Но все твердил, что к людям с добром подходить надо. Ему рассказываешь, как лупили старшие детдомовские малышей, а он — с добром надо подходить. Доподходился! Турнули с должности. Говорили, за аморалку. Байки ходили, чуть ли не королева какая-то азиатская в него втрескалась, и, забыв про мужа, в Москву к нему на свидания летала. А что! Карасин мужик хоть куда, сам же видел, как бабы по нему сохли. Даром что от супруги его законной Аллы Игоревны холодом веяло, как от замороженной камбалы, другие, поди, отогревали.

Чуток поспешил замминистра со своей королевой иноземной. Горбачев через месяц после его отставки к власти-то пришел, вскоре и не такое можно стало. Жил бы сейчас себе королем тихоокеанским шеф его прежний и его бы в собственное королевство забрал. Не выгорело! Тогда вместе с Карасиным и весь его аппарат убрали. Хорошо, мидовский завгар мужик надежный, позвонил коллеге из совминовского гаража. Только очередь мидовская на квартиру пропала. Пришлось в российском Совмине второй раз становиться и обещаниями о следующем доме кормиться.

Так и не остается ничего другого, как жить в коммуналке. А что, он привык, вся жизнь по детдомам да по общагам. И постоять за себя давно научился. Его, узкоглазого, всегда и везде били нещаднее голубоглазых и белобрысых. Хотя одному прибалту, слишком уж белесенькому, наравне с ним доставалось.

У прибалта этого в 46-м семью в Сибирь сослали. Кто-то там фашистам помогал или националистам, хрен поймешь.

Да еще и родственники из-за границы посылки слать надумали, из Швеции, что ли, или из Америки. Щедрость свою немыслимую проявлять надумали. А то, что за щедрость их по лесоповалам вся семья прибалта скопытилась, думать не думали. Один белобрысый паренек и выжил, в их детдом тогда попал. И там за свою несоветскость хлебнул, бедняга, пуще, чем он с его корейскими глазами. У него-то хоть имя-фамилия почти нормальные — Марат Китаев. А у бедолаги белобрысого и имя неправильное, Ингвар, на Игоря, дурак, откликаться не хотел. И фамилия Олафсон, говорил, что по шведскому родственнику. И погорел за родственника.

Если б они тогда не объединились, азиат и скандинав, узкоглазый Кигаев и белобрысый Олафсон, не выжили бы. В 51-м их детдом сгорел, всех детей по разным городам рассовали, и тут уж, кто с кем дружит, не спрашивали. Развели их с Олафсоном. Куда потом Игорек делся, кто знает. Выжил ли? Тут недавно по телевизору передачу показывали про путешествие в Америку и про какого-то психиатра, что ли, психо… психоанализатора… не выговоришь, как называется. В общем, так и написано было — Ингвар Олафсон. Он тогда подумал, уж не Игорек ли? Может, каким чудом в Америку выбрался, разбогател и для него работу какую-никакую сыщет. Просто шоферить в Нью-Йорк неохота. Бывший шеф мидовский рассказывал, какая у американских водил жизнь звериная. Налоги, конкуренция. Нет, в водилы нью-йоркские он не ходок. Вот если бы к кому знакомому податься…

Ингвар своего имени-фамилии забыть не мог, за что в детдоме и страдал. А он страдал оттого, что своего настоящего имени не помнил. Ни кто он, ни где родители. Фамилию Китаев ему сочинили, да и имя Марат скорее всего тоже. Добрая Нина Поликарповна, нянька из средней группы, рассказывала, что, когда его в блокаду нашли, думали, не жилец. По его виду и не понять было, сколько ему лет. То ли три, то ли пять. Весил восемь килограмм. Ни есть, ни сидеть, ни ходить сам не мог. Говорить тоже не мог. Когда вывезли его на Большую землю и чуть оживать он стал, то все твердил какую-то неразбериху детскую — «Ара-арат». В детдоме чего только не передумали. Если мальчик имя свое вспомнил, то как же его зовут? Абрам, так на еврея непохож, Арарат — и армянского в нем ничего не видно, да и имени такого никто не знал, гору только припомнили. Думали, может, попугай в его прежней семье жил Ара, а может, просто малец плетет, чего попало. Но имя Марат от этого «Арат» и выдумали, ничего другого в голову не пришло.

Та же Поликарповна со слов вывозившей детей на Большую землю бригады знала, что нашли его случайно. Обходили заброшенные и разбомбленные дома в поисках детей, через закоченевшие трупы переступали, а он вдруг шевельнулся. Это его и спасло. Говорили, что там повсюду трупы находили, крысами объеденные. И его съели бы. А так только пальцев двух нет на левой ноге, то ли от крыс, то ли еще от какой беды, теперь не узнать. Но все детство крысы в ночных страхах снились, будто забираются и грызут ему ногу, а он не может пошевелиться, то ли мал, то ли слаб.

В Ленинграде их специальный отряд по домам собирал, а через Ладогу вывозили и в детдом сдавали совсем другие люди. Так и неизвестно, на какой улице его подобрали, в каком доме, кто рядом был, чьи трупы, матери ли, бабки, сестры? И память всю довоенную у него отшибло начисто. Да и что может малец трех-четырехгодовалый помнить. Он пытался. Просил у памяти своей — покажи, что я в жизни детской видел, кого?

Один раз ему показалось, что он помнит. Так и не понял, приснилось это ему или вспомнилось. Женщина ключом открывает дверь, а его рядом, у порожка, поставила. Замок, ключ, ее руки где-то высоко-высоко, почти в небе. Перед глазами только ее ноги, на которые он опирается. Женщина одной рукой дверь открывает, другой сумку держит, а ногами его подстраховывает, чтобы не упал. Он уперся и грызет какой-то гребешок. А в штанишках так тепло становится, и по ножкам ручейки текут. «Уписался! — голос ласковый, совсем не сердитый, доносится откуда-то сверху, — две минутки не дотерпел!»

С того раза, как это ему еще в детдоме привиделось, он стал писаться по ночам. Пацаны дразнили жестоко. Но перед сном снова и снова просил, не зная кого, — покажите мне мамочку! И сон иногда повторялся. Но каждый раз, как ему казалось, что он слышит мамин голос, чувствует мамино тепло, он тут же просыпался в мокрой постели. И разбуженная дежурная нянька чертыхалась на чем свет стоит: «Иродово отродье, опять усикался!»

Было это или он все придумал, теперь не поймешь. Как не поймешь, и откуда в Ленинграде у мальчишки могли взяться эти узкие глаза. В детдоме всех бесфамильных называли Петровыми или Сидоровыми, а ему за узкие глаза записали фамилию Китаев. Китаец он, наверное, и есть. Или кореец. Уж, конечно, не японец. Вряд ли какой-никакой японец мог случиться в Ленинграде в 1937 году. Самураев тогда в Советский Союз не пускали. А жаль!

Это он раньше боялся, что найдется какой-нибудь капиталистический родственник, как у Олафсона, и его посадят. Боялся и мечтал. Что приезжает отец. Пусть кореец, пусть китаец, только лучше не из Пекина, тем самим жрать нечего, а из Гонконга какого-нибудь. А теперь, когда все можно, ни за что не сажают, ему бы японских родственников отыскать! Те прислали бы ему видюшник и телек с плоским экраном и большой диагональю. Что им стоит, у них в Японии экономический бум. А там, может, и видеокамеру бы подарили! Он вот во время путча видел, как эти японозы журналисты носились с камерами, а еще с сумками, из которых торчат телефонные трубки. Японцы эти прямо на трубке цифры набирают и разговаривают. Спутниковый телефон называется. Новые технологии! Ни хрена себе технологии! Идешь и трепешься.

Вчера, когда Феликса снимали с постамента, эти с телефонами так и бегали вокруг, все кричали «масмаси». Пассажирка его в путч тоже с такой сумкой появилась, с Лубянки ее вынесла и в Белый дом занесла. Почему ей все с рук сходит? Из гнезда демократии в гэбуху ездит, и никто ей слова не говорит. Раз опаздывала, нервничала. Из Белого дома на проспект Калинина вырулили, скрипит зубами. Мне, говорит, через три минуты нужно быть на Старой площади. Какие там три минуты, когда пробка. Давай, говорит, езжай по разделительной и прямо в Кремль через Боровицкие ворота, а через Спасские выедешь. Срежем угол. А он что, его дело маленькое. Через Боровицкие въехал, через Спасские выехал, по улице Куйбышева проскочил, за две с половиной минуты был на Старой площади. Стерва эта умчалась, спасибо не сказала.

Слышал как-то, мужики в гараже шептались, что его пассажирка пассия Самого. «Что ж ты, не знаешь, какой товар к телу доставляешь!» Брешут. Какой там товар! Без слез не взглянешь. Правда, один раз увозил ее с дачи правительственной, так в дверях мелькнуло лицо Самого. Показалось, наверное. Сам-то — мужик хоть куда! Видный, при славе, при почете. И получше этой крысы найти может. Понятно, если была бы, как та актриса из фильма «Интердевочка». Очень жизненное кино. Он, было время, с одной такой сработался. В прошлом году, когда депутаты эти, народные, в гостинице «Россия» жили, он как-то долго ждал у западного входа председателя какого-то комитета. И одна из тамошних «бабочек» душевно так с ним разговорилась. Давай, говорит, когда свободен, подруливай, будем вместе клиентов раскручивать. Тридцать процентов твои. Работа не пыльная, не тебе ж трахаться. А мы на твоей «Волге» с правительственными номерами такой план выдадим, обижен не будешь!

И правда, выдавала лихо. Но это еще до пассажирки его было, тогда у него час-другой свободный чуть ли не каждую смену случался. Потом как отрезало. Теперь чуть дольше на обеде задержишься, сразу допрос: где был? Не подкалымишь. Но в начале августа его стервозина куда-то на два дня улетела, так он со своей «бабочкой» стариной тряхнул. Да еще ее клиентов, двух айзеров, по пассажиркиному пути прокатил. В Боровицкие въехал, из Спасских выехал, уразумел, что номера его машины позволяют таким образом «срезать углы». Так айзеры расчувствовались, сверх положенного процента еще по пять сотен отстегнули. А «бабочка» на радостях после работы и ему дала. Она вообще девка добрая, когда работы немного было, всегда ему давала, чтобы он понимал, что не зазря с ней дежурит.

Здрасте-пажалста! Появилась, красотка драная! Куда прикажете? Чего изволите? В Кремль изволят. До Кремля от площади Дзержинского пять минут неспешным ходом, на ее каблуках семь. Ехать дольше будем. Толпа ЦК свергнутой партии штурмовать пошла, движение перекрыли. Хотя, конечно, мы ж такие важные птицы, что нас при любой власти везде пускают! Что-то майору шепнула, майор под козырек, приказывает убрать перегородку и против обычного движения, слева от Политехнического, их машину пропускает. Теперь бы на углу не застрять, здесь самая толпа, но не штурмующих — тех что-то не видно, а снимающих, сплошные камеры. Вон, на углу, напротив ЦК комсомола, пигалица, вся фотоаппаратами обвешана, с сумкой телефонной через плечо. Пигалицу эту он в дни путча в Белом доме видел, снимала все подряд. И как она такие здоровенные камеры с объективами таскает, на вид-то шестиклашка. Стоит теперь, телефонной трубкой трясет, старику какому-то что-то доказывает. Старичок с сеточкой, в которой батон и кефир. Из соседнего дома, наверное, за хлебом вышел, а тут ЦК штурмуют.

Старичок поворачивается к нему лицом… Е-кэ-лэ-ба-бай! Карасин?! Неужели так сдал? Всего ж на пять лет его старше, значит, Александрычу сейчас должно быть не больше пятидесяти девяти! Ни за что погорел мужик. А что это пассажирка его так на бывшего шефа уставилась? Знакомы, что ли?

Лиля все дни занималась челночной дипломатией. События происходили столь стремительно, что трудно было просчитать точно, чем все закончится и к какому флангу примыкать. Точнее, какой фланг возглавлять. Вот и приходилось ей крейсировать из одного логова в другое, из Кремля в Белый дом и обратно, одновременно подмечая, что и сидящие в этих логовах тоже не слишком-то уверены в исходе и не преминули бы заручиться тайной поддержкой другой стороны, являвшейся к ним в образе Лили.

Виктор, тот все предвидел. Позвонил ей вечером 18-го: «Не рыпайся! Что бы ни случилось, не рыпайся!» Но утром 19 августа, признаться, трухнула. Решила, что не на ту лошадку поставила. Заметалась. Помчалась в Кремль, благо ее пропуск никто не аннулировал. Но хорошо хоть надумала не класть все яйца в одну корзину и к середине дня доехала до Белого дома, удачно изобразив утреннее кремлевское бдение как стратегическую разведывательную вылазку. К вечеру, увидев людское море под балконами Белого дома, поняла, что ставка сделана. И ее ставка на зеро выиграла три раза подряд.

Сам воодушевлен был сверх меры. Круглосуточно на боевом посту. И она, как верная декабристка, вынужденно просидела три ночи на этих баррикадах. Хотя лучше других понимала, что штурмовать их никто не станет. Ввязавшиеся в игру старики не умели доводить до победы во что бы то ни стало, наступая и перешагивая. А эти, новые, голодные, умеют. Им еще нечего терять и есть шанс слишком многое обрести. А это значило одно — что они с Виктором еще три года назад просчитали все точно.

Только за эту точность расчета приходилось отдуваться на правительственной даче, куда еще не успела переселиться семья Самого, да в запертом кабинете под государственным флагом. Ей до дикости надоела эта имитация страсти. Нет ничего хуже чужого потного мужика, изрыгающего хрипы и вопли в момент, когда тебе хочется лишь одного — вылезти из-под него. Каждый раз, пережидая, пока любовник закончит эти судороги, она удивлялась, неужто все это доставляет ему такое удовольствие?! Сама она ничего, кроме скуки, не чувствовала. И этот вечный дядя Женя под дверью с улыбочкой — плавали-знаем! Впрочем, раздражение сменялось тщеславием. Минуты, которые требовалось пережидать, раз от раза становились все короче, а минуты наслаждения, упоения тайной властью — все длиннее. Когда, оторвавшись от нее, уже через несколько минут Сам с балкона, выходящего на Рочдельскую улицу, выступал перед колышущимся людским морем, когда эти неподдающиеся подсчету сотни тысяч человек скандировали его имя, Лиля упивалась своей тайной властью. Его обожает толпа, а он обожает ее.

Без малого неделя, как она в центре внимания. К ней бегут и отстраняемые от должности, и желающие по-быстрому захапать кусок временно бесхозной партийной собственности, и жаждущие статуса. И она разруливает все эти ситуации. И упивается ощущением того, что настало ее время.

Виктор вынужденно отошел в тень. Сейчас не время афишировать принадлежность к их общей организации. И папа уже на пенсии. Ему, с его старой закалкой, трудно все происходящее переносить. Вчера специально поехала к родителям на Вернадского. Сидят у телевизора. Постаревшие, посеревшие. Папа смотрел в новостях, как Феликса с постамента снимали, выругался, даже Берию вспомнил, при котором ему пришлось начинать. Хлопнул дверью, ушел в бывшую Лилину, а еще раньше Ирочкину и Костину комнату. Теперь, когда они с мамой жили одни, трех комнат на двоих им было слишком много. Однажды, тихонько расплакавшись на кухне, мама все же выговорила то, что Лиля знала и без нее, — родители ждали от нее внуков. За двоих ждали. За нее и за Ирочку.

Почему, дожив без малого до тридцати пяти, она ни разу так и не встретила мужика, для которого хотелось бы варить щи и стирать рубашки. От которого хотелось бы родить. Костик не в счет. И что случилось бы, достанься Костик ей? Где б она сейчас была?! В однокомнатной хрущобе в Выхино?

Лет через восемь после Ирочкиной смерти Костик женился, у него родились двойняшки — девочка и мальчик. Девочку назвали Ирочкой. С семьей Костик ютился в однокомнатной квартирке, которую и однокомнатной-то не назовешь. В ее номенклатурном доме не включенные в метраж холлы больше, чем вся его квартирка. Весной не выдержала, зашла к Попову и к его заму Лужкову и между обсуждением стратегических тонкостей на предстоящем съезде попросила разобраться, почему семью с двумя разнополыми детьми держат в таких ужасных условиях. Демократы, они, конечно, демократы, но квартира нашлась на следующий же день. А этот идеалист даже не понял, кого должен благодарить. Позвонил радостный, новый телефон сообщить. И что такому козлу рожать — увольте!

Хотя теперь, чего уж там, хоть себе-то самой можно признаться, что, когда Ирочка беременная ходила и Костик так идиотски глупо гладил ее животик, Лиля скрипела зубами и представляла себя на месте Ирочки.

И еще раз представляла себя такую с животом, а рядом того мидовца, к которому азиатская президентша во всем блеске заявилась. Или это снова зависть была? К могуществу его любовницы? Ты хоть и мультимиллионерша, бриллиантов на одном платье у тебя больше, чем в мамином магазине на самой дорогой витрине, но я с твоим благоверным все дни в этой лечебнице провожу, а тебе полчаса отмерено, да и то глаза и уши отовсюду торчат!

И что этот ее узкоглазый водила медлит? Ведь пропустили их туда, где проезд воспрещен. Майор из кордона охраны взял под козырек, только предупредил, чтобы у Политехнического выворачивали осторожно. Загляделся куда-то узкоглазый с подходящей фамилией Китаев. И чего он там, у аптеки, увидел?

Нет, так не бывает! Бывший замминистра с допотопной сеточкой, в которой пакет кефира и батон болтаются. Неужели он?! Постарел-то! И где та мощь и краса, что сводила с ума диктаторш? Жена, говорили, после скандала и отставки Карасина бросила. Вот она, любовь императриц — чревата! Но он-то почему так легко сдался? Его ж перед самой перестройкой выперли, когда номенклатурные изгнания могли быть только на руку! И в депутаты мог избраться, и новую карьеру замастачить. Сейчас, глядишь, ораторствовал бы на митинге рядом с Самим.

Может, предложить Карасину новую должность? Ей нужны свои люди в российском МИДе. Но такой, как этот Григорий Александрович, никогда не станет «своим». Как он смотрел тогда во время лечебной физкультуры — ничего лишнего! И улыбается вроде бы, и комплименты говорит, а стена между взглядами железная!

Почему ж он с сеткой этой жалкой? К распределителю не прикрепили? Здесь же, за углом, в Большом Комсомольском, хороший распределитель. И неужели Ими ему ничего не оставила? При ее-то богатстве. В «Международной панораме» показывали разоблачения новой их президентши. Корасон говорила, что Ими с недавно помершим муженьком страну разграбили и миллиарды долларов вывезли. После их бегства в президентском дворце нашли ее гардеробную с двумя тысячами бальных платьев и тремя тысячами туфель. Но денег ни правительство Корасон, ни ЦРУ не нашли. Не могла влюбленная женщина, легко выбрасывающая миллионы долларов на бюстгальтеры и туфельки, с пустыми руками явиться к мужчине, заставившему трепетать ее сердце. Сотни розочек не в счет.

А это кто там с Карасиным разговаривает? Что-то знакомое… Фотографша, которая ее в прошлом году в Грановитой палате снимала и снимки сделала хорошие. Разве что слишком стервозной Лилю изобразила, эдакая императрица в царских палатах. Но так и надо. Пусть стервозность и лезет наружу, стелиться перед ней пуще будут! Почему девчонка эта всегда напоминает ей Иришку? И что она рядом с Карасиным делает? Тоже снимала его? Идут вместе куда-то… Неужели у них роман?! Быть не может! А почему, собственно, не может? Разница в возрасте? У нее с Самим тоже разница. Или ей просто не хочется, чтобы у этой девчонки был роман с мужчиной, которого ей не удалось прибрать к рукам…

***

Штурм с погромом не случился. Вместо толпы на Старой площади нарисовалась жалкая кучка маловыразительных людей, из которых хорошей съемки не выжмешь. Женька расстроилась. Выданный в американском агентстве спутниковый телефон разрядился. Этот трехкилограммовый ящик нужно теперь всю ночь заряжать, чтобы наутро раза три-четыре прокричать что-то в трубку. На пятый звонок этого отрывателя плеч не хватало.

Вот и сейчас телефон сдох традиционно не вовремя. Срочно нужно звонить, узнавать, что делать дальше — ждать ли возможного развития событий, не двигаясь с места, а за отснятыми пленками америкосы курьера пришлют, или самой ехать в агентство. Самоволки в этих буржуинских конторах не приветствуются, не понимают они нашей разгулявшейся демократии. Все телефоны при входе на станцию метро «Площадь Ногина» сломаны. Жетоны глотают и предательски молчат. На другой выход к Солянке бежать нельзя, вдруг за это время здесь что-нибудь случится, и Рейтер или японцы вездесущие успеют отснять, а она упустит. Американцы ей такого не простят. Вот и приходится стоять на углу и ломать голову, откуда же позвонить?

Рядом с ней немолодой мужчина засмотрелся на дамочку в черной «Волге» с номерами Верховного Совета. Пассия Самого, что ли, пожаловала? Похоже, что она, за рулем ее узкоглазый водила. Мадам еще и из машины выглядывает. Женька решила, что кардиналыпа ее узнала, но потом заметила, что мадам смотрит мимо нее, на этого остановившегося возле аптеки мужчину.

В руках у мужчины сетка с бултыхающимися в ней батоном и кефиром. От допотопной этой сетки так и веет одиночеством и неприкаянностью. Хотя что такого уж одинокого может быть в этом кефире. Может, просто жена послала проверить, не отоваривают ли талоны, а в продуктовом на углу Большого Комсомольского ни сахара, ни водки (сама по пути на этот штурм проверила). Вот и пришлось мужичку кефиром довольствоваться.

И все же сетка эта навевает тоску.

— Извините, — решилась Женька. — Судя по кефиру, вы здесь недалеко живете. Не пустите ли к себе позвонить? Я журналистка, а ни один автомат в округе не работает и эта бандура вырубилась.

Мужчина посмотрел на навьюченные на Женьку кофр, телефонную сумку и две камеры.

— Идемте. Протянул руку.

— Помогу, давайте. Не то надломитесь!

— Не надломлюсь, — оправдываясь, Женька засеменила следом. — Позвонить нужно, чтобы срочно приехали пленки забрали, пока в других агентствах ничего подобного на ленте не появилось.

— Конкуренция народилась?

— Конкуренция у хозяев. Мы больше имитируем. Мы ж для западников кто? Стрингеры. Вот и стрингуем, но с учетом своих национальных особенностей. И информацию друг другу сливаем, и пленками делимся. Пока в Белом доме во время путча сидели, все шутили, что если бы во Франс Пресс узнали, что по их сотовому телефону звонят в Рёйтер, с ума бы посходили…

— Правильно произносите, — сворачивая во двор, заметил Женькин спаситель.

— Что?

— Вы правильно произносите — «Рёйтер». В этой стране все говорят Рейтер.

— А вы откуда знаете, что правильно, а что нет? Кефир с батоном в Женькином представлении со знанием тонкостей английского произношения не вязался.

— Я много чего знаю. Лифт не работает. Придется пешком.

Старый дом. Последний этаж. Хозяин забрал у нес кофр, но Женька все равно запыхалась. Пока хозяин ключ по карманам искал, из соседней двери высунулась старушка, внимательно оглядела Женьку, зачесала волосы гребнем, еще более древним, чем сама. Эстетствующая такая старуха.

— Снова потоп, Лидия Ивановна?

— Так ведь каждый день дождь, Гришенька. Женька удивилась, что ее спутника кто-то по-детски зовет Гришенькой.

— Я скоро освобожусь, только помогу своей гостье дозвониться до ее редакции и зайду к вам. Будем в ЖЭК звонить и Вику переоденем.

Старуха еще раз взглянула на Женьку.

— Это, Лидия Ивановна, журналистка, э-э-э-э…

— Женя.

— Да, Евгения. Откомандирована снимать штурм ЦК.

— Что, уже и ЦК штурмуют?!

Старуха милостиво снизошла до улыбки и со словами: «Викуля, ты слышишь, уже штурмуют ЦК! Какая жалость, что ты не можешь это видеть!» — исчезла за собственной дверью. Женька поспешила за хозяином соседней квартиры, которого старушка назвала Гришенькой.

— Вам моя соседка не понравилась? — заметил хозяин. — Но не судите по первому впечатлению. Лидия Ивановна не мастодонт уходящей эпохи, хотя ей лет восемьдесят как минимум. В тридцать седьмом приписали связь с японской разведкой, удивительно, что не расстреляли, но в лагерях больше десяти лет отсидела. Пока сидела, в блокаду в Ленинграде все родные погибли — мать, дочь. Нашли их трупы, объеденные крысами. А пятилетнего сына и трупика не нашли. Может, пропал, а может, крысы целиком съели. Соседка все надеялась, что мальчика подобрал кто-то, искала, но как найдешь!

— А Викуля это кто?

— Подруга. В лагере вместе сидели. Викуля была женой одного из партийных деятелей. Муж своевременно от нее отрекся. Но когда в 1953-м Вика освободилась, добился ее реабилитации и даже на свою жилплощадь в эту квартиру прописал. Муж умер, а Вика записала Лидию на свою фамилию, будто сестру потерянную нашла, чтобы и ее прописали, а сама слегла вскоре. Так почти сорок лет и лежит…

Женька слушала вполуха. Нужно спешить. Как бы там без нее чего эпохального не случилось. Телефона в этой странной захламленной старыми и старинными вещами комнате видно не было, а хозяин словно забыл, зачем привел ее сюда.

— В прабабку ее Толстую был влюблен Гончаров. Тот самый, что «Обломова» и «Фрегат Паллада» написал. А я иногда думаю, знай прабабка, какая жизнь ждет ее правнучку и какая смерть достанется ее праправнукам, стала бы она рожать детей? Но жизнь тем и хороша, что никто ничего про нее не знает. Иначе род людской прервался бы еще на австралопитеках. Но что это я расфилософствовался? Вам же звонить нужно.

Хозяин извлек из горы книг на древнем кожаном диване допотопный черный телефонный аппарат. Женька думала, что такие остались только в кино. На кряхтящем диске рядом с цифрами еще значились буквы — А, Б, В…

— Я позвоню и исчезну, — еще раз извинившись, пролепетала Женька.

— И где курьер тебя на площади искать будет?! — негодовала дежурная переводчица в агентстве. — Тем более, сама говоришь, там все движение перекрыто.

— А может… — Женька еще раз взглянула на хозяина квартиры. Наглеть так наглеть. — Извините еще раз. Я даже не спросила ваше имя-отчество.

— Григорий.

Не лучше, чем Гришенька! Сто лет в обед, а туда же — Григорий! Хозяин заметил ее реакцию и спешно поправился.

— Григорий Александрович.

— Григорий Александрович, — с облегчением выпалила Женька, — если вы сейчас никуда не торопитесь, нельзя ли у вас оставить пленки, чтобы курьер из агентства не искал меня по всей площади, а забрал их здесь?

— Оставляйте. И возьмите плащ. Вы же совсем промокнете. Вечером вернете. Или завтра. Или когда время будет. Мне не к спеху. Заодно и проверите, не продал ли я ваши драгоценные пленки конкурентам, в Рейтер…

Вернуть плащ удалось только недели через две.

— С этими революциями дел столько. Да и сына в школу собрать надо было, все в последний момент…

— Сына? В школу?

— Да, сына. В третий класс. Только не повторяйте общие слова, что я непохожа на маму школьника. Мне почти тридцать, так что на девочку-одуванчика не тяну.

За окном снова дождь. Бесконечный, осенний. В квартире этой и не скажешь, что уютно, а как-то слоями, разом несколько напластований, смотря в какое попадешь. Женька то чувствует себя как под пристальным взглядом строгой тетки, то вдруг забывает, что она не дома. Будто век здесь жила и какой-то памятью прошлой жизни помнит и этот огромный диван с валиками, и картину в массивной раме — дама с арбузом и виноградом, и переделанный из старой фотографии портрет довоенного подростка. В чьей жизни это все было?

Странная квартира. Вещи живут отдельной жизнью, а Григорий Александрович сам по себе. Но что-то подобное магниту, и в этом немолодом уже человеке, и в этом странном, непохожем на него жилище. Они — и хозяин, и квартира — завораживают чем-то забытым, что она не может вспомнить или не решается предощутить.

На бегу из Кремля к метро Женька иногда делала небольшой крюк, заглядывая в гости к Карасину. Формальным поводом стали книги. Из большой, рассованной по полкам, стопкам, шкафам и чемоданам библиотеки брала почитать то одно, то другое. Сначала спонтанно, потом заметила, что Григорий Александрович старается подложить на видное место книги, которые деликатно не решается ей навязывать. Через день-другой возвращала прочитанное. Поездок на метро из Медведково, где они с сыном снимали квартиру, и обратно Женьке как раз хватало на проглатывание книг.

Как-то в ноябре, возвращая «Женщину французского лейтенанта», уже на пороге Женька неожиданно для самой себя произнесла:

— Когда в женщине нет любви, из нее уходит Бог. И замерла, не зная — уходить или оставаться.

— А ваш Бог куда вышел? — все понял Григорий Александрович.

— В Америку.

— Зачем отпустили?

— Слишком гордая была.

Ноги перестали держать. Села на старый сундук в прихожей. Слова хлынули, будто прорвали столь старательно выстроенные бастионы. Говорила. И про раннюю, слишком счастливую любовь. И про то, что простила ему, но себе не простила, а в душе что-то сломалось…

— Мне было шестнадцать… Перед экзаменами мама попросила аспиранта, который должен был у нее сдавать кандидатский минимум по научному коммунизму, позаниматься со мной математикой и физикой. Никите тогда было двадцать девять. Прозанимались мы недели три. То есть мама и дальше думала, что мы занимаемся… До моих восемнадцати дотерпели с трудом. Это я сейчас понимаю, что терпеть не надо было… Тогда Никитке не пришлось бы отрываться на своих дипломницах…

Карасин сел рядом. Гладил по голове, как котенка. Женька торопилась, глотала слова, не договаривала фразы. Словно боялась, что эти вымучившие душу, невыговоренные слова снова застрянут в горле.

— …звал ехать всем вместе… гордость не позволила… Свет отраженного в зеркале заката постепенно гас.

— Ты счастливая девочка. — Карасин не заметил, как перешел на «ты».

— Да уж, дальше некуда.

— Твой Бог не ушел, а только ненадолго вышел. Его можно позвать…

— Нельзя. Не получается. Ничего не получается… Григорий притянул ее к себе. Поцеловал. Вся сжалась, нахохлилась.

— Не надо.

— Извини.

Дверь закрылась. Он так и остался сидеть на сундуке.

Сколько времени прошло. Выглянул из окна, посмотреть, как эта девочка уходит, да так и растворился в этом вечере и в своих мыслях.

— Почему? Почему, Господи? Почему на исходе?

Теперь, когда по всем раскладам врачей ему осталось жить не больше года, ему казалось, что за всю жизнь он никого не любил и не желал так отчаянно, как эту зажавшуюся, как брошенный щенок ощетинившуюся девочку-женщину. И он, уже смирившийся с растянутым и все же быстротечным процессом умирания, силился понять, почему Всевышний послал такое сильное, такое безответное чувство на исходе, а не раньше, когда впереди была жизнь, а не смерть. Нужно же было кому-то, раскладывающему на звездном столе их земные карты, чтобы на исходе он встретил этого несчастного ребенка, мнящего себя все познавшей и все пережившей женщиной.

Зачем? Ведь он не нужен Женьке. Она и за мужчину его не считает. Она никого не считает за мужчину, кроме своего утерянного Никиты. И ему не остается ничего, кроме как испить до дна эту чашу не чувственности, а данности. И вернуть этой девочке то, что ему самому когда-то досталось не правом рождения, а волею судеб, необъявленным наследством другого прожившего жизнь старика…

Он завещает ей то, что когда-то, как волшебный дар, было завещано ему — шанс на иную жизнь.

Пусть живет после него. И вместо него. Как он когда-то стал жить после Николая Андреевича и вместо Петеньки.

Пусть сидит в этой комнате, на этом диване и щурится от счастья, глядя на своего вернувшегося бога. Пусть…

15

Обертка от даров влюбленной дамы

(Женька, сегодня)

Снова снился тот сон, с Никитой и дочкой. Будто я —это одновременно и я, и наша девочка. Еще во сне понимала, что это сон, и ужасно не хотела просыпаться. Прошлый раз было так грустно возвращаться в реальность. Да и что с того дня началось — вспомнить страшно.

Медленно открыла глаза. Солнце! По всей комнате. И на портрете женщины с доставшимся мне невероятным ожерельем — куда такое надевать и где хранить?! И на стене, разгромленной теперь уже в позитивном ремонтном смысле. И на моей драгоценной аппаратуре. И на плакате «До бабы-ягодки осталось…» И на лице спавшего рядом Ни-китки. Почти не изменившемся лице.

— Эгей, бывший муж! Пора вставать. Родина зовет!

— Какая родина? Кого зовет? — спросонья пробормотал Кит. И, как когда-то, накрылся сверху подушкой, чтобы не мешали.

— Американская родина зовет своего американского гражданина. Машина будет у подъезда через 40 минут. Самолет ждать не станет.

Никита сел на кровати и пятерней расчесал свои ничуть не поредевшие, разве что поседевшие волосы.

— Димка расстроится, что тебя не увидел. Если б он знал, что ты здесь, сбежал бы из своего космоса.

— Сколько ему там еще осталось?

— Три недели. Особо настойчивые барышни уже обрывают телефон, в солдатки записываются.

— К его возвращению и я постараюсь вернуться.

— Так не бывает.

Мне не хотелось говорить о том, что между нами снова случилось. Мне даже думать об этом не хотелось. Пусть все это просто будет. Просто будет. А что дальше, то дальше. Прошлой ночью Кит начал говорить, что ему потребуется время, — обязательства перед компьютерной компанией, перед Джил и ее тринадцатилетней дочкой, которая считает Никиту отцом, проблемы с закладной по дому и прочее, и прочее… Но для меня это все было уже неважно. Когда человека долго не кормили и вдруг дали наесться до отвала, в момент этой опьяняющей сытости не приходит в голову спрашивать, насколько регулярно будут кормить дальше. Глупо, наверное, что не приходит.

— Подумай, а может, лучше в Америку? И для Димки там больше простора, — снова предложил Никита.

— Эх, папаша, ребеночек-то вырос! А вы и не заметили, что Джойка давно уже может обходиться и без моей груди.

— Я не могу, — не поддержал моего шутливого тона Кит. — Как оказалось…

Отвернулась к стенке, чтобы скрыть улыбку. Такую дурацкую, такую глупую, безнадежно счастливую улыбку для тетки моих лет.

Однажды, словно разложив камешки на ладошке, я пыталась сосчитать крупинки собственного счастья. И каждый раз оказывалось, это было не само счастье, а лишь его предчувствие или сожаление о нем. Думала, что только начинаю путь в гору, и успевала опомниться, только когда заканчивала спуск. Или же счастье случалось с каким-то существенным «но». То «мама не велит», то грудному Димке пеленки надо стирать, то «как он мог мне изменить», то «посмотри, что в стране делается»…

И сейчас для этого «но» оснований было предостаточно. В ответ на мой звонок лекарю последовало уклончивое: «Вам перезвонят». Лешкина охрана буквально приклеилась ко мне. Не удивлюсь, если они сняли комнату у Лидии Ивановны и наслаждаются интершумом нашего с Киткой внезапного воссоединения. Моя соседка в эти дни обихаживала внезапно обретенного японского внука и радовалась: «Будет кому квартиру оставить, хоть умру спокойно!» Арата, чтобы не повредить моему внезапно склеившемуся браку, тактично переселился к женщине, которую так любил его дед. Кажется, всю чехарду наших невероятных приключений этот японский мальчик воспринял как должное. Может, подумал, что в этой загадочной соседской стране так принято?

Но мне было хорошо. И спокойно. Разве этого мало?

Отчетливо слышные в воскресной тишине куранты на Спасской башне били одиннадцать.

— Опоздаешь.

В унисон с последним ударом кремлевских часов, за время жизни в этой квартире ставших для нас обычным уличным шумом, раздался телефонный звонок.

— Вы просили о встрече…

— Я ни о чем не просила. Насколько понимаю, это меня просили, если так можно назвать все, что со мной делали или пытались делать…

— Завтра вас пошлют на ответственную съемку. Захватите с собой то, что вы должны вернуть.

— Меня каждый день посылают на прорву ответственных съемок, откуда я узнаю…

— Эту не перепутаете…

Еще через пятнадцать минут, в разгар нашей «любви на дорожку», позвонили из агентства.

— В 12.00 в Белом доме у тебя съемка министра. Вход через восьмой подъезд.

Служебное задание слушала невнимательно, не до того было. И только когда мы с Никитой остановились, сопоставила два последних звонка. Так! Значит, господа раз-бойнички ждут меня в Белом доме.

Посмотрела на жемчужину. Брать — не брать? Последние три дня мы с Никитой очно и с Лешкой по телефону спорили, отдавать ли ее вымогателям. Мужики настаивали — категорически не отдавать. «Чтобы не поощрять всякую нечисть!» И хотя удовлетворять нездоровую алчность моих преследователей мне тоже не хотелось, но слова из письма Араткиного дедушки о приносимых этой жемчужиной несчастьях вертелись в голове. Глупость, конечно, суеверие. Но лучше уж без драгоценной жемчужины, чем с тяжелой душой.

Подумала и на всякий случай положила всю коробку исторических конфет в кофр.

Черт бы побрал этих «фашихтруссй»! Мало того что столько нервов мне попортили, так еще и проводить Никитку из-за них не удастся. Впрочем — долгие проводы, лишние слезы. Из-за незадернутой шторы смотрела, как он выходит во двор, садится в такси. Не выдержала, выбежала на балкон. И Никита высунулся из открытого окошка машины. Так и смотрели с ним друг на друга, пока такси не выехало со двора.

Паспорт, пропуск…

Подъезд, охранник.

Как давно я здесь не была. На «паркет», то есть на протокольные съемки, ходить не любила никогда, а в БД особенно. После 93-го совалась сюда раз пять, не больше, но новые ощущения не перебили старых. Белый дом так и остался в памяти с ледяной водой в кранах, минералкой и полукопченой колбасой в буфете, с тех пор вызывающими у меня желудочный спазм. И с «желтым Геббельсом» на углу. Пропагандистский бэтээр фосфоресцирующего канареечного цвета той осенью лупил такими децибелами, что диву давалась, как у жителей окрестных домов не лопались барабанные перепонки и крыша не ехала. «Атас! Атас! Атас! Малина-ягода, атас!»

Здесь давно ничто не напоминает о тех днях. Большие города на удивление быстро забывают о собственных ранах. Вот и теперь на Тверской вставили все стекла. Отбуксировали с глаз долой все покореженные автомобили. И прохожий, случайно появившийся на Манежной площади утром в понедельник, даже включив все свое воображение, не смог бы догадаться, что здесь творилось накануне. Так и с этим домом. В его новом холодном нутре невозможно представить себе былое кипение страстей. Или это мне только кажется, оттого что тому давнему публичному политическому кипению я была свидетельницей, а на кипения новые аппаратные прессу, как правило, не допускают.

Этаж. Приемная — вас ждут.

Кажется, в этом кабинете в 91-м я кого-то снимала. Или этажом выше? Кабинеты все похожи. Тогда Руцкой здесь сидел. Дядя Женя меня к нему затащил — чтобы запечатлела историю.

Кто ж нынешний хозяин? Тот «министр хренов», сосед дяди Жени по Астахово. Следовательно, «Синей Бородой» через подставных лиц владеет.

Вошла.

На тебе!

За столом вместо министра знакомая, хоть и подзабытая женщина.

Серая кардинальша. Как там ее? Лилия? Лилия Кураева.

Вот оно что!

Сознание мое, как в компьютерной навигации, скачет со ссылки на ссылку.

Ссылка…

Лиля знала Григория Александровича. В тот день, когда мы с ним случайно познакомились, мадам проезжала мимо в Кремль! И Г.А. говорил что-то о роли таких вот серых мышек, вдруг разом превращающихся в львиц.

Ссылка…

Про то, что «тихоокеанская императрица» была влюблена в Григория Александровича, знали всего несколько человек. Связанных с соответствующими органами, разумеется. Мадам была среди этих «нескольких» — работала в Кремлевке в то время, когда Ими навещала Г.А.

Ссылка…

Лиля могла помнить меня с тех пор, как я делала ее парадный портрет в интерьере — в Грановитой палате во время одного из съездов.

Лиля знала меня. Лиля знала Г.А. Лиля знала о его встрече с диктаторшей. Лиля вообще много чего знала. И знает. Куда больше, чем знаю я.

Даже не говорит ничего. Уверена в себе. И в моей беспомощности. Протягивает руку, жестом показывая — давай!

Достаю из кофра коробку с портретом диктаторши. Кладу на ближний к себе край стола. Жду.

Мадам не остается ничего, как встать и обогнуть огромный стол. Иначе не достать. Не секретаршу же звать ради такого случая.

Увидела экс-президентшу на коробке — что-то в лице мелькнуло, смесь вожделения и удивления. Да, говорит этот взгляд. Это то, чего я ждала!

Открывает.

Взгляд исподлобья.

— Что это?!

— Среди этих конфеток есть та, что вам нужна. Разворачиваю обертку, вынимаю жемчужину, кладу на

пустующее место от съеденной Стасиком конфетки почти двадцатилетней давности.

— Что это?

— Жемчужина Магеллана. Подарок Ими Григорию Карасину. Вы же этого от меня добивались!

Еще утром я решила отдать жемчужину. Даже Оленю не сказала, что встреча назначена на сегодня, чтобы он не стал отговаривать или его люди не блокировали все раньше времени. В таком случае те, кто все затеял, останутся неудовлетворенными и фантасмагория продолжится. А зачем мне жемчужина, которая, по словам Араты, приносит несчастья? Была она у Магеллана, и что? — убили. Была жемчужина у Ими, но и ее любовь не спасла. Была у Григория Александровича, и его жизнь в последние годы не скрасила. На меня почти девять лет незримо давила, и что? Это были не лучшие годы моей жизни. Не нужно мне это чудо. Свят-свят-свят!

Лилия покрутила редкую жемчужину, но в ее взгляде не было ничего, кроме удивления. Даже элементарного женского любопытства к уникальной драгоценности не наблюдалось.

— Ты что… — от ярости она перешла на «ты». — Из-де-ва-ешь-ся?!. Самая богатая женщина мира приезжает к любовнику, в которого влюблена как кошка, — отец мне рассказывал, как она его глазами пожирала… И привозит эту засохшую какашку?! Ты в своем уме?! Кого обмануть хочешь?! Ты думаешь, я сделала все, что сделала, и свила вокруг тебя паутину, которую ты при помощи всех своих бедных и небедных друзей не смогла разрубить, думаешь, мои люди перерывали твою сраную квартиру и взрывали твою, с позволения сказать, машину ради этой побрякушки?! Редкой, спору нет, но бирюльки?! Счет где?!

— А мальчика, который был в куртке сына, тоже вы?.. — ее вопросов я не слышу, думаю только о том, что из свитой вокруг меня паутины оказалось случайностью, непониманием соседей из «Связьтраста», а что Лилиным коварством. До какого предела ее жестокость дошла?

— Мальчика? Какого мальчика? При чем здесь мальчик? А, тот… Сам виноват. Его только просили помочь, сына твоего вытащить из дома, а тебя разыграть, будто его убили. А он стал орать на всю Лубянку! Я спрашиваю, счет где?

— Какой счет? — мой черед не понимать.

— Где номер счета, который Ими оставила Карасину?! Швейцарский счет. На ее имя, на его имя. На имя Джейн Райн в конце концов — она так в швейцарских банках кодировалась. На любое из этих имен, или на предъявителя. Номер счета, доверенности, кодовые цифры?!

Джейн Райн. Jane Ryan. Детская игралка с молоком и проявляющимися цифрами. Тонкая бумага с проступающими знаками поверх конфет… Коробка оставалась запечатанной… Григорий Александрович и сам не знал, чем владеет…

Прозрение столь очевидно проступает на моем лице, что бывшая, но не растерявшая форму серая кардиналына начинает наступать на меня. Оглядываюсь на дверь в приемную, через которую вошла. Там уже стоит внешне знакомый человек, который, помнится, на каком-то из съездов случайно попал мне в кадр в компании все с той же Лилей. Дядя Женя говорил, что при советской власти он был в большом гэбэшном чине. Как бишь его звали? Виктор. Виктор Андреевич. Постарел. Но с тем же рысьим взглядом.

Они оба как-то странно двигаются на меня, словно Лиса Алиса и Кот Базилио в старом детском фильме наступают на Буратино с его пятью золотыми. Эти явно загоняют меня вглубь кабинета, туда, где дверь в комнату отдыха.

Что делать? Сейчас они выбьют из меня показания. Я расколюсь, Jane Ryan — написано на листке, отделявшем конфеты от коробки. И цифры, ряды цифр. Номер счета или код — ни хрена в этом не смыслю. Они схватят помятую, но не потерявшую ценности бумажку и исчезнут.

Отдать им существующий или несуществующий счет? С какой стати?! Никто не говорил, что этот счет приносит несчастья. Про жемчужину несколько веков подряд говорили, а про счет Джейн Райн нет. По крайней мере я не слышала. И счета самого, может, не существует. И пережившая любовника мадам могла давно все оприходовать. И до Швейцарии мне никогда не добраться… Но не отдавать же эту тайну Лисе Алисе и Коту Базилио…

Лифт!

В тот день, когда дядя Женя во время первого августовского путча водил меня к Руцкому, мы прошли не через общую приемную, где толкалась прорва народу, а через отдельный лифт, который был…

Да! Лифт был в комнате отдыха. То есть не в самой комнате, а в ее предбаннике. Если, ремонтируя обгоревший Белый дом в 93-м, турки перестраивали его не слишком основательно, то лифт должен быть почти сразу за той дверью, к которой меня теснят. Там, за дверью, левее комната отдыха, в которую меня и хотят втолкнуть. А лифт правее. Если сделать рывок…

Пячусь к столу. И, будто собираясь рассматривать жемчужину, беру конфетную коробочку вместе с вложенным в нее заветным листком. Достаю жемчужину. Задумчиво подношу к глазам, якобы намереваясь рассматривать. И… резко бросаю.

Жемчужина снова, как и после плевка подавившегося Стасика, скачет пред глазами. Алиса с Базилио невольно поворачиваются в ее сторону, а я с заветной коробкой бросаюсь в дальнюю дверь и быстро закрываю ее на оказавшийся с обратной стороны ключ.

Лифт! Лифт! Здесь он! На месте. Только бы он работал! Только бы скорее! Куда приведет меня лифт и как выбираться из этой западни, не знаю, но лифт это шанс…

В дверь колотят, почти вышибают дверь эту. Лифт спасительно отрывается. Влетаю в него, наугад тычу во все кнопки. И в момент, когда створки плавно закрываются, дверь в комнату отдыха торжественно распахивается. Сломали-таки…

Лифт ползет вниз. На следующем этаже так некстати останавливается. И, взирая на меня с некоторым удивлением, в кабину заходит вице-премьер.

— Добрый день, — тон, каким в программе «Очевидное — невероятное» здоровался Капица. Факт наличия меня в секретном лифте для него и очевидное, и невероятное. — Вы вниз?

Додумался, о чем спрашивать. Судорожно киваю. Лифт со мной и вице-премьером ползет дальше и снова останавливается. А что если они уже ждут меня внизу?

— Выходите? — спрашивает вице-премьер.

Снова киваю. Плохо соображаю, где нахожусь. Дом этот и в более открытые времена не был простым и понятным. В пору, когда здесь размещался Верховный Совет и кипела всяческая жизнь, в том числе и журналистская, мне приходилось бегать из одного его края в другой, из «охраняемой» зоны в библиотеку в башне, оттуда немыслимыми переходами к залу заседаний. И всегда хотелось кричать, как Фараде в «Чародеях»: «Люди! Ну кто ж так строит!» Один лифт работает, другой, для простых людей, не работает, только для спецезды, после третьего этажа начинается пятый, а третий этаж в четырнадцатом подъезде не совпадает с третьим этажом в подъезде первом. Здесь пройти, здесь не пройти. Даже если нужный тебе кабинет — следующий по счету, чтобы добраться до него, приходится снова весь Белый дом по периметру обойти, спускаясь и поднимаясь на лифтах и путаясь в переходах, которые все время ведут куда-то не туда. А теперь, когда внутри суперохраняемого дома правительства все разбито на еще более охраняемые зоны, схемы которых у меня нет, я понятия не имею, как выбраться наружу.

Иду следом за вице-премьером. Снова лифт. Коридор — поворот — три ступеньки вниз — снова коридор с парадным освещением. Холл. Какая-то невнятная толпа. Экскурсантов привели, что ли. Тетушки прогрессивно-регрессивного вида. Встреча руководителей кабинета министров с женщинами-предпринимательницами. Откуда знаю? Из другой жизни… Ленка. Ленка еще до моего отъезда к медведям говорила, что заслужила приглашение в Белый дом на встречу с малым и средним бизнесом по случаю Дня независимости. Вон она, Ленка, среди таких же средних бизнесвумен.

Бегу за вице-премьером. Тот чарующе улыбается, не забывает работать на публику. Дамы почти аплодируют. Я вместо свиты. Поравнялась с Ленкой. Полшага в ее сторону.

— Спрячь, куда сигареты от мамы прятала!

Конфетная коробочка с заветным вкладышем уже в ее руке, а я ускорила шаг и не отстаю от вице.

У широких дверей мальчики в штатском. Склоняют голову перед начальником. И не спрашивают у меня ни пропуска, ничего — у тех, кто с Самим, документы спрашивать не принято. Около двери на мгновение оборачиваюсь. Отставшая от своей бабьей толпы (почему, если бизнес средний, то это все больше бабы, а как по нефти с миллиардами, так сразу мужики?!) все понявшая Ленка, расстегнув пару пуговиц на кофточке, на мгновение приподнимает левую грудь, и изображение экс-диктаторши исчезает в Ленкиных телесных щедротах. Хорошо, что Ими подарила Г.А. относительно компактную коробку, а то бы и Ленкиного пятого номера не хватило. Дверь за охранниками закрывается.

Я уже в премьерской зоне. Мой поводырь ведет меня прямо на собравшуюся около приемной премьера группу людей, среди которых с ужасом замечаю… Кота Базилио. Внешними ходами он успел добежать сюда быстрее нас. Лиса Алиса, видно, прочесывает другие этажи.

Дергаюсь назад. Но там та охрана, что приняла меня за вице-премьерский эскорт. Побежать — схватят. Спросят, как попала в режимную зону, по какому праву. Даже если Коту Базилио не достанусь, то как объясняться с этими? А в лапы Базилио не лучше. Если он тот самый гэбэшник, которого я припомнила, то он некогда был в большой силе. Говорят же, что бывших разведчиков не бывает. Контрразведчиков тоже. Не ржавеет.

Как на привязи плетусь за вице-премьером. Базилио смотрит на меня все плотояднее. И, чуть отделившись от толпы, первым пожимает моему «провожатому» руку, чтобы тут же зайти ему за спину и сжать мне локоть.

Даже не говорит ничего, только жмет. Профессионально больно. Еше секунда, и я заору на весь Белый дом.

— Витька! Виктор Андреевич!

Удивительно знакомый голос. Базилио мой, чуть растерявшись, ослабляет хватку. А навстречу нам, широко раскрыв объятия, уже идет дядя Женя.

И этот тут?! Врал, что непричастен к «Синей Бороде». Даром, что ли, заманили меня сегодня в кабинет его дачного соседа!

Дядя Женя, подтверждая мои худшие опасения, уже лезет обниматься к Базилио, сует ему руку. Чтобы пожать дяди Женину руку, Базилио вынужденно отпускает мою.

— Уже познакомился с Женечкой?! Я как раз хотел тебе рекомендовать мою тезку. Ты столько лет не появлялся. Я думал, ты всех перезабыл. Ан нет, вижу, начинаешь с главного.

Дядя Женя решительно становится между нами.

— Это мой лучший кадр. Ты ее не обижай!

И с этими словами дядя Женя с высоты своего немалого роста сграбастывает меня в охапку.

— А тебя, раскрасавица, где носит?! Могла бы и порасторопнее работать!

— В здешней архитектуре потерялась, — бубню, пытаясь сообразить, что это — очередное предательство или все же спасение? — Давно в Белом доме не была. Не помню уже, откуда вошла и где выход…

Давлю голосом на слово «выход».

Если дядь Женя не предатель и с моими гонителями не в сговоре, то еще, чего доброго, может подумать, что мы с этим Базилио друзья. И попрется дальше водку с министрами и вице-премьерами кушать, а меня на растерзание этим хищникам бросит.

— Дядь Жень, мне б выйти отсюда…

— А я здесь для чего!

И на глазах всей честной компании дядя Женя торжественно ведет меня мимо Кота Базилио, мимо коллег-журналистов, мимо министров и аппаратчиков, среди которых уже нарисовалась и сама Алиса — Лиля. И, словно специально для нее, дядя Женя не отказывает себе в удовольствии изобразить улыбку Карабаса-Барабаса.

Занавес.

Мы прошли мимо охраны, точнее, в сопровождении местной охраны, спускавшей нас на особом лифте, который работает, только если ключиком включить режим спец-езды.

И мимо прочей охраны через премьерский подъезд вышли на широкий пандус с видом на Краснопресненскую набережную, на котором стояли VIP-автомобили.

— Садись!

Машина с флажком на номерном знаке вывезла нас за чугунные ворота, которых в пору моего постоянного посещения у этого заведения и в помине не было.

— Значит, все-таки эта сучка? — спросил дядя Женя, когда за окном промелькнул кинотеатр «Художественный».

— Кто? — так и не поняла я.

— Лилька, — менее церемонно подтвердил дядя Женя. — Ее рук дело?

— Похоже.

— Что хотела?

— Даров любви.

— ?

— Того, что влюбленная «тихоокеанская императрица» привезла в дар Карасину, в квартире которого я живу.

— И что же это?

— Жемчужина. Большая. Черная. Очень большая. Только мадам этого мало. Банковский счет, говорит, подавай.

— Отдала?

— Жемчужину? Угу.

Ведь я не вру. Только говорю не всю правду. Первейший метод современного политического пиара. И не только политического. И не только современного.

— Зря! — дядя Женя чертыхнулся.

— Да ну ее, жемчужину. Говорят, она несчастья приносит, всем, кого касается. Тьфу… — оговорилась как-то нехорошо, сама ведь ее касалась. — Кому жемчужина принадлежит. Пусть Лиля владеет. Не жалко.

— А счет?

С ответом я помедлила. Проверяет? Или просто любопытствует, как любой нормальный человек?

— Откуда? Знал бы прикуп, жил бы в Сочи. Дядь Жень, а вы-то как здесь оказались?

— Обижаешь, тезка. Я тоже еще кое-что могу! Навел кое-какие справки. Сделал кое-какие выводы. Правильные выводы, если оказался в нужное время в нужном месте. Как бы ты без меня выбиралась?!

Внутри меня вспыхнула маленькая лампочка радости — не предатель! Дядя Женя не предатель! Может, вор, но не предатель.

— А почему вы помогать стали мне, а не ей? Вы ж когда-то в одной упряжке были, при Самом.

Дядя Женя смотрел куда-то мимо окна.

— Я в детстве мушкетеров любил. А она сделала из меня слугу кардинала. Такого не прощают.

Если б я могла попрыгать на свой последний этаж на одной ножке, ей-богу, попрыгала бы. Но лифт по какому-то чудесному стечению обстоятельств работал. И занятая обретенным «внуком» Лидия Ивановна уже не ждала меня, чтобы сообщить о затеках, — Лике было велено делать ремонт и в соседней квартире.

Бросила чудом не потерянный в Белом доме кофр на сундук в прихожей, сама села рядом. Сидела и улыбалась. Смотрела в зеркало на свое глуповатое отражение и улыбалась.

Минут через сорок приехала Ленка.

— Нет, в твоей жизни надо решительно все менять! Ты мне чуть встречу с вице-премьером не сорвала!

— Хрен с ним, с вице! Не с премьером же!

— Это тебе хрен. Ты их через день снимаешь. Я хотела сказать, фотографируешь. А меня не каждый день в Дом правительства приглашают. Я в косметическом салоне полдня просидела, новую кофту купила. И на тебе, пжалста! Спрячь, куда от мамы прятала! Я и сейчас от Стасика сигареты так прячу! Мы свободны всего лишь несколько лет своей жизни. А потом на смену ограничений в виде родителей приходят ограничения в виде детей, и это уже навсегда, — философски изрекла Ленка. — Нет, дверь на северо-запад категорически не подходит к твоему зодиакальному дому. Вам нужно объединиться с соседкой и сделать общую входную дверь на юго-восток — это твое направление… Я срочно позвоню Лике, пусть учтет в своем проекте.

Ленка продолжает что-то бубнить про Красного Феникса и Зеленого Дракона. А я все по-дурацки улыбаюсь.

Ленка приподнимает одну грудь и, как в школьные времена доставала из этого тайника пачку сигарет, извлекает из-под груди коробочку с парадным изображением Ими.

Нагреваю утюг. Расстелив на кухонной табуретке старое байковое одеяльце, которым Димку укутывали в коляске, а потом стали использовать для глажки, вожу утюгом по вынутой из коробки конфетной закладке. И все отчетливее проступают ряды цифр и отдельные слова «Zurich», «…ner Bank». И нули. Много нулей. Слишком много нулей вслед за серьезными цифрами. Влюбленная женщина оставила недоступному даже для нее мужчине целое состояние. Знать бы теперь, что с ним делать?

Я глажу и улыбаюсь. И не знаю, что в соседней комнате на моем компьютере электронная почта уже машет крылышками летучей мыши, принесшей мне жуткое послание, которое снова перевернет всю мою жизнь.

То, что должно было случиться, уже случилось. Но до того, как я это узнаю, остается еще восемь часов.

От автора

Благодарю коллег-журналистов, чьи телевизионные и газетные труды помогли сделать более зримыми многие сцены этого романа, — Людмилу Столяренко за репортаж «Танцы на автодроме» в «Новой газете», Кирилла Набутова и студию «Адамово яблоко» за программу «Один день в тишине», Наталью Метлину за специальный репортаж «Погром» на «Первом канале».

Примечания

[1]

В невыгодном положении (фр.).

[2]

Лед сломан (фр.).

[3]

«Полусвет» (фр.)

[4]

В мундире (фр).

[5]

Синий чулок (фр.).

[6]

Первый любовник (фр.).

[7]

«Это бесполезно» (фр.).

[8]

«А я люблю бесполезное» (фр.).

[9]

Надо ли еще ставить точки над i (фр.).

[10]

«С глаз долой, из сердца вон» (фр.).

[11]

Что я неженим (фр.).

[12]

Всё к лучшему (фр.).

[13]

Я могу только любить (фр.).

Content

Елена Афанасьева
ne-bud-duroi.ru

1 На крыльях bat@ (Женька, сегодня)

2 Жемчужинм Лалу (Фернандо, 1521год)

3 Парочка трупов со взломом (Женька, сегодня)

4 Фотографический портрет (Александринька, 15 февраля 1856 года)

5 Наследство Синей Бороды (Женька, сегодня)

6 «Железная бабочка» (Ими, 1984 год)

7 Школа экстремального вождения (Женька, сегодня)

8 Наследник (Григорий Александрович, январь 1985-го)

9 В берлоге (Женька, сегодня)

10 Тайна земных недр (Арата, 1990-е)

11 Клиника (Женька, сегодня)

12 Сероватая кардинальша (Лилия, 60-90 годы)

13 Россия — Япония — 0:1 (Женька, сегодня)

14 1991-й

15 Обертка от даров влюбленной дамы (Женька, сегодня)

От автора

Примечания