Серж Брюссоло

Печальные песни сирен

АПОКАЛИПТИЧЕСКАЯ МЫШЬ

Cначала в потолке станции метро появляется трещинка. Крик-крак-криик-криик… Никто, конечно, не слышит этих звуков, заглушаемых поездами. А они едва напоминают писк мышки, которой наступили на хвостик. Да и свод к тому же высок. И кому пришло бы в голову посмотреть в метро на потолок, чтобы узнать, что происходит наверху? Разве что бродяге, развалившемуся на платформе. Но кто прислушается к нему, испусти он вдруг тревожный крик?

Трещина расширяется от вибрации стен туннеля. Она увеличивается с проходом каждого поезда. Крииик-крииик…

На платформах — наплыв толпы; она возобновляется с каждым притоком служащих, закончивших работу. Вагоны берут приступом: тела потные, специфически пахнет из-под мышек, резинки трусов врезаются в почки, влажные липкие носки сползают внутрь башмаков.

Через какое-то время все это скопище людей обдаст самым сильным в их жизни душем. Вероятно, последним.

Все происходит над ними. Почва разжижается, земля приходит в движение, тектонические слои скользят или… что еще? Какой геологический феномен неустанно будут пережевывать газеты в последующие три года?

Но пока все сосредоточено в писке мыши: криик-криик-криик… В писке, предвещающем апокалипсис, конец света. Этой мыши придавили хвостик, она пищит от боли…

На платформе — Наша [1], Лиз хорошо ее видно. Она там, пощипывает свою гитару, прислонившись к бетонному столбу. Тоненькая блондинка норвежского типа, волосы заплетены в косички. У нее молочно-белая кожа и вид вечного подростка. Кажется, будто она очеловеченный фантом в третьем измерении. Напевает Наша песню собственного сочинения. К этому у нее всегда был талант. Она красива. Выглядит моложе своих двадцати пяти лет. Лиз хотела крикнуть ей: «Беги, здесь сейчас такое начнется!» Увы, она не может. Во сне никогда не удается закричать, а если и удается, в таком случае просыпаешься и уже невозможно установить отношения с людьми, оставшимися заложниками кошмара.

Наша… с гитарой и в маечке, под которой торчат маленькие грудки вечного подростка. Волосы девчонки такие белесые, что кажутся почти обесцвеченными. Лиз все еще слышался девчачий голос, когда во дворе школы она безапелляционным тоном повторяла: «Мое имя пишется Naszia, но произносится Наша».

Спешащие служащие не обращают на нее внимания, и тем не менее она там, затерянная в чреве метро, на глубине десятков метров от поверхности. Как и все окружающие, она спустилась в эту могилу по собственной воле, не отдавая себе в этом отчета. Время отсчитывает последние секунды.

Трещина на потолке расширяется с неимоверной быстротой, ломая облицовочные плитки. Неожиданно она превращается в широкую длинную ящерицу, ог-ром-ную, бездонную, и тысячи тонн воды обрушиваются сверху. Грохот… страшный грохот. Он заглушает все, даже вопли ужаса. Гигантская волна заливает станцию, устремляется в туннели и переходы, яростно разбивается о подножия эскалаторов. Сила ее так мощна, что она сплющивает вагоны.

Где же Наша? Трудно сказать. Лиз хотелось бы обуздать кошмар, сделав его менее безумным, но это ей никак не удается. Она все еще стоит на одном месте, наверху главного эскалатора. Беспомощный свидетель катастрофы.

Шум воды невыносим. А еще виден разверзшийся свод, из которого низвергается бурный поток, заливающий весь метрополитен. Гитару Наша вращает водоворот. За одну минуту станция превратилась в сточный канал, подземный канал, гнавший яростную волну. Все это стало страшным сном для Лиз Унке… Лизы, Лиззи, как звала ее младшая сестренка Наша. Все это стало кошмаром для многих горожан в последующие три года. Кто среди спасшихся не раз будет переживать эти образы, вызывающие тошноту, приближающие к грани безумия? Лиз не видела, как умирала Наша. Кошмарный сон существовал лишь в ее подсознании, но она знала, что все происходило именно так. Она знала это по роду профессии. За это ей и платят, чтобы она вне очереди спускалась в преддверие ада.

Другим, может быть, и удалось бы все позабыть, но ей никак не представляется случай.

Криик-криик. Именно таким писком начинается кошмар, писком мышки, которой прищемило мышеловкой хвостик. Криик-криик-криик.

— Сначала в потолке появилась щель, — бормочет Лиз незнакомым ей голосом. — Оттуда хлынула вода, все быстрее и быстрее. С ужасающим гулом. Будто… будто порвался живот, набитый камнями. Вода падает на меня, сплющивает.

Эстер Крауц, психолог, ворочается в своем кресле, не говоря ни слова. Это обычная женщина с седыми волосами, одетая на манер продавщиц в супермаркете. «Почему у меня такое впечатление, будто она специально переодевается для встречи со мной? С другими она ведет себя по-другому? Одевается ли она приличнее, когда беседуете пациентом другого социального уровня?»

— Лиззи, — мягко говорит Эстер, — мне хотелось бы, чтобы вы думали над словами, которыми описываете мне катастрофу.

— Что? — недовольно переспрашивает Лиз Унке.

— Мне иногда кажется, что эта драма для вас предлог, а на самом деле вы хотите говорить со мной о других вещах.

— О чем же, Господи! Вы находите, что этот ужас не так ужасен?

— Не совсем так. Но слова, Лиз, ваши слова. Потолок взрывается, «как живот». Вода, падающая из трещины. Вам хорошо известно, что у начинающей рожать женщины отходят воды. — Лиз закрыла веки, внезапно налившиеся свинцом. — Напоминая о вашей профессии, — продолжает Эстер Крауц, — вы часто используете журналистскую метафору, модную в свое время. Вы говорите, что вы «стальной утробный плод».

— Это не мое, — возражает Лиз. — Это из терминологии тех, кто спускается под воду. Водолаза, с его большим медным шлемом и длинным шлангом для подачи воздуха, легко сравнить с внутриутробным плодом, удерживаемым пуповиной.

— У меня хороший слух. Я не глухая и слышу, как вы регулярно повторяете это сравнение из сеанса в сеанс. Вы зациклились на нем из-за многократного повторения. — «О! — мысленно вздохнула Лиз. — Свод — это, конечно же, живот беременной женщины, а отход вод — признак начала родов…» — Я спрашиваю себя, не пользуетесь ли вы катастрофой, чтобы сообщить мне о вашем желании иметь ребенка. — Эстер прятала глаза за своими большими очками. — Или о том, что вы боитесь стать матерью.

— Я прихожу сюда поговорить о драме, — сухо ответила девушка. — Служба меня обязывает. Все бригады, участвовавшие… в спасательных работах, прибегают к помощи психолога.

— Верно, — отозвалась Эстер. — Но со дня катастрофы прошло уже три года.

— Для вас, возможно, — бросила Лиз. — Вы уже сняли траур. А я сталкиваюсь с этим ежедневно… Каждый раз, как влезаю в свой скафандр, чтобы спуститься в метро.

— Почти все в этом городе потеряли кого-то во время этого печального события. Одни — жену, другие — мужа или детей. Вы лишились Наша, вашей сестры, не так ли? Но вы никогда об этом не рассказывали. Почему?

Лиз колебалась.

— Потому что Наша, быть может, не мертва, — выдохнула она. — Нельзя отрицать, что уцелевшие в воздушном мешке могли выжить.

Эстер Крауц огорченно прищелкнула языком.

— И вы действительно в это верите? Вы не желаете смириться с реальностью. Прошло три года, а вы ни на шаг не продвинулись в вашем скорбном труде. В тот день остановилось течение вашей жизни. Думаю, вы сознательно наказываете себя за то, что пережили Наша. Вам хочется завести ребенка, но вы запрещаете себе сделать это.

Лиз не хотелось спорить с ней. Эстер Крауц же наседала вовсю, рассуждая без основательных доводов; ее видение мира было ограниченным. Она принадлежала к тому типу людей, которые непоколебимо верят в домыслы оппозиционных журналов.

На бюро зазвенел маленький электронный будильник, объявляя об окончании беседы.

— Поразмышляйте над моими словами, — сказала психолог, — и не забудьте вновь прийти на следующей неделе.

Лиз подняла с пола свою сумку и вышла из комнаты, подумав при этом, переоденется ли Эстер Крауц к приходу другого пациента.

НЕДРА АДА

Лужи на тротуаре окрашивал разноцветный свет, падавший из бутиков. Лиз ни разу не взглянула на их витрины. А между тем эта торговая улица пользовалась популярностью. Она состояла из лавочек, в которых продавался эфемерный и бесполезный товар. К примеру, парики с автоматическим изменением прически каждые десять часов и другие забавные игрушки подобного типа. Чтобы вытравить память о травме — следствии катастрофы — город укрылся за напускным весельем. Тогда-то Тропфман, бывший коллега, и открыл своеобразную туалетную мастерскую для собак. Он даже привлек преданную клиентуру, изобретя для пуделей зубную пасту с запахом бекона. Лиз редко навещала его. Ей претила деградация прежнего товарища по работе. Неужели она кончит, как и он? Досрочная отставка по состоянию здоровья…

Подойдя к перекрестку, Лиз подняла глаза. Странное сооружение возвышалось посреди площади — то ли наспех построенный бункер, то ли миниатюрная крепость; оно неприятно сочеталось с современным декором с выверенными линиями. Казалось, торопливые рабочие на скорую руку обложили кирпичом шероховатую бетонную поверхность четырех стен, ничуть не заботясь ни о внешнем виде, ни о форме. В результате получилась не то гора, не то противоатомное убежище. В боковых стенах виднелись редкие амбразуры. Весь ансамбль не превышал двадцати метров. Туристы довольно часто приникали к его стенам и фотографировались.

Но если бы они не поленились приблизиться к бронированной двери, преграждавшей доступ в каземат, то узрели бы эмалированную пластину 30x40 с надписью: «6-й батальон водолазов города Алзенберг. Лицам, не имеющим разрешения, вход запрещен».

Лиз проскользнула между машинами, равнодушная к предупредительным сигналам клаксонов. Подбежав к строению, она нажала кнопку вызова.

Раздался щелчок, затем из громкоговорителя на створке двери донеслось глухое ворчание.

— Да-а-а?

— Лиз, — шепнула девушка, — Лиз Унке.

— Опять всех опередила! — с утрированным грассированием проговорил голос с сильным ирландским акцентом.

Повернулась на петлях дверь, толстая, как крышка люка подводной лодки. Девушка переступила через порог и оказалась в небольшом дворике, окруженном высокими стенами бункера. В центре этого каре странно смотрелись вход в метро с большой надписью «Метрополитен» и металлические поручни классической лестницы с завитками в стиле ретро.

«Станция-пленница, — подумала Лиз. — Объект чрезвычайной опасности».

Девушка пересекла двор, вошла в крытый вход. Направо коридор вел в помещение, заставленное металлическими стеллажами. Умывальник и большой стенной шкаф с набором медикаментов занимали стену в глубине. Конноли, ирландец, прозванный Дедом, стоял перед аптечкой. Закатав рукав свитера на левой руке, он с помощью правой и зубов стягивал на своем бицепсе резиновую трубку. Лысый череп его блестел, хотя по бокам вились рыжевато-седые кустики бывших кудрей. Конноли стукнуло пятьдесят, но выглядел он лет на десять старше. Белая борода закрывала половину лица. Капилляры испещряли его лоб и нос, придавая им необычный синеватый оттенок. Как и все профессиональные водолазы, Конноли страдал хронической болезнью из-за многократных декомпрессионных перегрузок. Воздушные пузырьки, накопившиеся в его организме, привели к необратимым изменениям формулы крови, к ее повышенной свертываемости. Врачи называли это тромбоцитозом. По тем же причинам у Конноли развилось поражение суставов, болью отзывавшихся на малейшее движение, и значительная потеря равновесия и зрения.

— Старая развалина, — говорили Нат и Дэвид, напарники Лиз. — Бывший военный водолаз превратился в искателя сокровищ. Он все еще силен, но силы его иссякают. Спрашивается, зачем служба берет наемников? Иностранцев к тому же? Странно, не правда ли?

Лиз заметила лежащий на краю умывальника шприц. Раствор аспирина, вероятно, или разбавленный кортизон. Ни для кого не было секретом: в одном из ящиков Дед Конноли хранил баллон с кислородом. Время от времени он раз десять вдыхал его. Однажды антикоагулянты вызовут сильнейшее кровоизлияние в мозг, и бригаде не останется ничего другого, как справлять траур по своему бывшему техническому директору.

— Ну? — насмешливо протянул мужчина. — Наблюдаем за агонией насекомого?

Лиз промолчала. Она ненавидела Конноли, и тот отвечал ей тем же. Кстати, Дед ненавидел всех. Получив задание обучить трех полицейских, образующих, как их окрестило начальство, «шестой батальон водолазов», он нехотя пичкал подопечных обрывками знаний, которые в один прекрасный день могли стать опасными.

Конноли вонзил иглу шприца в сильно вздувшуюся вену и нажал на поршень.

Лиз открыла один из металлических шкафов, повесила в него свои сумку и плащ. Два других отделения шкафа украшали надписи фломастером: «Дэвид… Натан» — имена парней, входивших в ее бригаду со времени основания батальона.

Дед Конноли убирал свои медицинские принадлежности. Закончив, он уселся на табурет и беззастенчиво смотрел, как Лиз обнажалась.

— Худовата! — заметил Конноли, когда девушка снимала трусики. — Интересно, как можно спать с подобным комплектом мускулов?! Девочка моя, ты напоминаешь мне рекламные щиты у дверей гимнастических школ. Мужики, должно быть, боятся, как бы ты не раздавила их, когда войдешь в азарт, не так ли?

С равнодушным видом Лиз натянула фланелевую майку и кальсоны, затем свитер и бархатные брюки. Она знала, что на глубине разница температур составляет до двадцати градусов.

Дед неотрывно на нее смотрел, и лицо его выражало отвращение, но девушка уже привыкла к его провокационным монологам.

Не обращая больше на него внимания, Лиз прошла в соседнюю комнату и закрыла за собой дверь. Полочки, прибитые кое-как, были разделены перегородками. Большие баллоны, окрашенные цинковой краской, громоздились на полу, подобно разбросанным кеглям. Каждый был накачан до 200 бар и весил 13 килограммов. В 12 литрах сжатого воздуха содержалось 2400 литров воздуха, годного для дыхания. Использовали баллоны лишь для мелких работ, не требующих перемещений на значительные расстояния. Маски, ласты, комбинезоны соседствовали с редукционными клапанами всех типов. Содержимое опрокинутой коробки с тальком оставило разводы на полу и превратилось в белую клейкую кашу. Лиз тихо выругалась. Все здесь указывало на беспорядок, на неприязнь к плохо выполненной работе. Она знала, что парни сваливали на нее всю черную работу по уборке, и это крайне раздражало ее. Изотермические комбинезоны никто не просушил, краны баллонов проржавели, свинцовые грузила были раскиданы как попало, и один из них пробил защитное стекло шлема. Лиз толкнула другую дверь. Вытянутая форма интерьера часто вызывала у нее ощущение, будто она продвигается по центральному коридору субмарины. Отсутствие окошек усиливало это ощущение.

Наконец Лиз добралась до помещения, которое они называли между собой салоном для одевания. Оно выходило во двор, как раз напротив входа в метро. На перевернутом ящике лежали два шлема из луженой меди, похожие на большие металлические шары устаревшей конструкции, блестящие, с тремя зарешеченными оконцами: два по бокам, одно на макушке, четвертое, переднее, завинчивалось. Современный редукционный клапан крепился на затылке, и его кожух из нержавейки нелепо выглядел на этом старинном шлеме с вмятинами. На пластинке, привинченной к фронтальной части, была надпись «Farson, Englander and Co. Submarine Engineers. Portsmouth (Patent)» [2].

Лиз провела кончиками пальцев по холодной меди. Комбинезоны различных размеров висели на деревянных вешалках-плечиках с закругленными концами, плотные дыхательные мешки были отлиты из толстого желтого каучука. Когда-то, в зависимости от местности, их называли «бычьими шкурами» или «свинячьей кожей». Дэвид и Нат не без снобизма заменили их английским словом «mute» [3]. Вдоль плинтусов выстроились чудовищные свинцовые галоши, след от которых напоминал слоновый, а походка в них походила на поступь слона. Сам компрессор находился во дворе под навесом, там же на барабан был намотан шланг подачи воздуха. Жизнь водолаза зависела от этой довольно уязвимой пуповины, сейчас похожей на длинную свернувшуюся спящую змею.

Девушка сделала глубокий выдох, чтобы изгнать излишки воздуха, невидимым пальцем сдавливающие грудь в основании грудной клетки. Тревога — враг водолаза, и все же незачем откладывать погружение на более позднее время. Она вдохнула, выдохнула. Запах меди защекотал ноздри, губы ощутили кисловатый вкус. Ей показалось, что все ее чувства многократно обострились. От резинового комбинезона в воздухе пахло затхлой изношенной автопокрышкой. Для вида Лиз углубилась в созерцание таблички с рабочим расписанием, где был указан временной отрезок для каждого исполнителя. Рассеянно она расписалась в строчке напротив своей фамилии, прекрасно осознавая, что делает лишний, бесполезный жест. Кто проверял эту бумаженцию?

В рамочке «Цель задания» Лиз написала: «Снабжение питанием заключенных в воздушном кармане. Доставка контейнера с едой и одеждой».

Потом она подошла к компрессору, проверила манометры, контролирующие расход сжатого воздуха. Следовало отрегулировать их так, чтобы машина поддерживала в шлеме водолаза давление на 8—10 бар выше давления на рабочей глубине. Ирландец, конечно, будет следить за правильной работой компрессора, но можно ли ему доверять? Проверила Лиз и состояние патрубков, кранов, а также баллон, гарантирующий регулярность осушения влажного пара.

Покрутив кран регулятора давления, она подняла капот. Проверил ли Конноли всасывающие и воздушные фильтры, кассету с активированным углем? Лиз полистала вахтенный журнал, но ничего не узнала из покрытых неразборчивыми каракулями страниц. Может, прочищены только змеевики?

Впав в уныние, она опустила капот. От этого кряжистого агрегата с тронутыми ржавчиной боками зависела жизнь водолаза, работающего под водой.

* * *

Девушка поспешила вернуться в «салон одевания». Дед Конноли сосредоточенно смазывал глицерином манжеты. рукавов водолазного комбинезона. Лиз поморщилась. Очень уж было противно влезать в эту резиновую пижаму, натягивать ее, прилагая большие усилия, проталкиваясь в нее и ругаясь. Ей каждый раз казалось, будто она втискивается в кожу спящего моллюска. Дед помог ей. Он сильно сопел, и запах пота смешивался с запахом его засаленного свитера. Лиз, просунув руки в рукава комбинезона, силилась протиснуть кисти в узкие смазанные резиновые запястья. Когда наконец ей это удалось, пальцы рук стали скользкими, на коже появилось раздражение.

Ирландец усадил Лиз на деревянную скамью и положил ей на плечи тяжелое шейное кольцо. После этого шел черед шлема, прикручиваемого гайками-барашками. Как и средневековые рыцари, водолазы не могли одеваться без посторонней помощи.

— Ну и как, — проворчал ирландец, — опять будешь кормить обезьян? Смотри, как бы они не укусили тебя.

— Ненавижу, когда ты так отзываешься об уцелевших, — процедила сквозь зубы Лиз.

— Четыре года назад они еще были уцелевшими, — поправил ее Конноли. — А сейчас никто точно не знает, кем они стали. Их поведение необъяснимо. Стоило бы посмотреть на это: выжившие убегают от спасителей! Это загадка века, нет? И длится такое уже четвертый год!

Лиз стиснула зубы. Ей нечего было ответить. Ведь этот старый придурок не преувеличивал. Процедура одевания растянулась надолго — каждый этап тщательно выполнялся: крепление нагрудного балласта, стягивание свинцовой обуви. Почти раздавленная все добавляемыми нагрузками, девушка напрягала мышцы, чтобы не согнуться. Однако она знала, что самой ей не встать, понадобится помощь ирландца.

— Контейнер со жратвой готов, — сказал Конноли. — Поставь его на платформу и побыстрее удирай, пока макаки не откусили тебе задницу.

Когда фронтальное стекло, намазанное мылом, закрыло шлем, Лиз на мгновение ощутила клаустрофобию. Тяжелая работа подходила к концу. Дед, подхватив Лиз под мышки, помог ей встать и поддерживал, пока она переходила через двор. Он только на короткое время отпустил Лиз, чтобы подсоединить шланг к компрессору и запустить двигатель. Девушка полной грудью вдыхала сжатый воздух. Ее дыхание резонировало под медным шаром. Она чувствовала себя неуклюжей, громоздкой. Пуповина тянула ее назад. Лиз с юмором подумала, что похожа на динозавра с бесконечно длинным хвостом. Медленно передвигая ноги в свинцовых галошах, она постепенно продвигалась ко входу в метро. Под большой надписью «Метрополитен» висела цветная карта с переплетениями линий. Эмалированная табличка указывала название станции: «Хоггарт платц». Лиз осторожно поставила свинцовую подошву на первую ступеньку. Внизу лестницы враждебно поблескивала маслянистая вода.

— Эй, — крикнул Конноли, — не забудь свою корзинку, раз хочешь поиграть в «Красную шапочку»!

Он подтолкнул к ней ногой водонепроницаемый контейнер с консервами, приготовленными в вакууме. Прикрепленные к нему баллончики с воздухом позволяли тянуть его за собой наподобие плавающей тележки.

Девушка взяла его и спустилась еще на одну ступеньку. За ее спиной компрессор урчал, как спящий кот.

Она продолжила спуск, с нетерпением ожидая момента, когда действие закона Архимеда облегчит тяжесть ее экипировки. Жирная радужная пленка воды прилепила резину комбинезона к животу. Нагнув голову, Лиз проникла на затопленную станцию. В этом месте глаза ее еще были над поверхностью. В это едва верилось, но длинный, широкий, выложенный плиткой коридор, который выходил на платформы, не был погружен в темноту. Осветительные трубки под водонепроницаемыми плафонами устояли перед катастрофой. Они рассеивали белый свет, мерцающий при колыханиях воды.

С потолка, покрытого пятнами плесени, свисала полуоторвавшаяся эмалированная табличка: «Вход для пассажиров с билетами». Лиз отодвинула ее, чтобы та не задела шланг. Несколько дальше, на прямоугольном панно, перечислялись названия станций этой линии. Две ступеньки отделяли Лиз от пола коридорного пролета. Преодолев их, она оказалась полностью под водой и наклонилась вперед, будто борясь с сильным встречным ветром. Выдыхаемый воздух пузырился у отверстия спускного клапана, и его шумок неприятно отдавался в круглом шлеме, наполняя шар металлическими нотками. Свет плохо распространялся в жидкой массе, и его дрожащие, с золотистым отливом пятна порождали в воображении сброшенные с моста горшки с краской, расплывавшейся на дне водоема. Такое сравнение возникало в сознании девушки всякий раз, когда она пересекала этот жидкий блуждающий свет, отделяющий ее от более темных зон, тусклых и мутных, как на дне аквариума. Белые плитки пролета, видимые сквозь жидкую призму, находились в движении, и это походило на галлюцинации. Стены уже покрылись лишайником; он окаймлял каждую фаянсовую плитку зеленой бахромой. Лиз дошла до поворота. Афиши, наклеенные на стены, плохо переносили длительное пребывание в воде. Они топорщились, образуя мягкие припухлости. Достаточно малейшего волнения, и они лопнут, как мыльные пузыри. А потом эти бумажные лохмотья плавают под водой, напоминая расчлененных медуз. Девушка с отвращением продиралась через этот лес из размокшей бумаги, то и дело прилипавшей к переднему стеклу шлема. Завихрения, создаваемые воздушными пузырьками, будоражили этот бумажный рой.

Лиз остановилась на перекрестке. Углубление в бетонной стене, прикрытое волнистым листом оцинкованного железа, говорило о том, что здесь когда-то находился газетный киоск. Указатели направлений, позеленевшие от мха, сообщали о различных маршрутах: «Вердонск-Мабрау», «Арц-Пеллман», «Кайзерин»… Лиз шла прямо к скелету парализованного эскалатора.

Там заканчивалась прогулка, начиналось продвижение по минному полю, спуск в преисподнюю…

Послышался звон металла, когда свинцовая галоша ступила на первую ступеньку шарнирной лестницы. Неподвижный эскалатор был уже не более чем длинным потоком ржавчины, рассыпающимся аккордеоном, пожираемым красно-коричневой пылью. Лиз сглотнула слюну, прогоняя тревогу, подступившую к горлу. Каждый раз, как к ней приходил страх, воздух приобретал отвратительный вкус, а звук вырывающихся из клапана пузырьков становился невыносимым. Она подтянула шланг и слегка подтащила к себе контейнер, чтобы он без помех следовал за ней.

Внизу ее ждал зал станции с платформами, туннелями, рельсами. Свет под плиточным сводом казался зеленее, чем в пролете. Насыщенная бактериями вода была мутнее, перспективы искажались, все предметы оживляла постоянная дрожь. Пластмассовые скамьи и автоматы, когда-то торговавшие жевательной резинкой, словно тряслись от едва сдерживаемого страха, как напуганные животные, забившиеся в угол клетки.

Лиз сверилась с мембранным глубиномером на запястье. Стрелка показывала меньше 11 метров. Расход кислорода увеличился с 20 до 40 литров в минуту. Пока она будет на этом уровне, не придется заботиться о ступенях декомпрессии. Девушка пошла вдоль платформы. Жевательная резинка в автоматах, некогда разноцветная, потеряла форму, слиплась в серый и мягкий пластырь, который прилипал к стеклам, как моллюски. Станция была абсолютно пустой. Уже давно ее «очистили» от трупов и лишь разнородные предметы плавали во всех направлениях, заполняя все пространство невероятным хаотическим нагромождением вещей. В конце платформы Лиз сняла с небольшой дверцы большую водонепроницаемую лампу, закрывающую спуск на рельсы, которую она обычно оставляла в этом месте. Перед ней открывался туннель, темные катакомбы, уходящие в подземный город. Пуститься в путь под их сводами — значит погрузиться в озеро черной туши, подвергнуть себя опасностям мрачно-непроницаемой воды. Девушка включила лампу, выпустив из нее желтоватое гало, раздвигающее мрак лишь метров на десять. Это походило на то, как если бы она попыталась осветить бочку с гудроном посредством пипетки с белой краской. Лиз преодолела шесть истонченных ржавчиной ступенек, отделяющих ее от путей. Окислившиеся рельсы выделялись четырьмя кровавыми полосами на ноздреватом грунте, которым уже овладели мох и лишайник.

Убедившись, что ничто не помешает шлангу, девушка углубилась в катакомбы. Перейти порог туннеля означало проникнуть на неизведанную территорию, ибо фауна затопленного метро чувствовала себя как дома в этих темных лабиринтах. Странные белые рыбы сновали между кабелями, гоняясь за воздушными пузырьками, вырывающимися из шлема. Иногда они набрасывались на медный шлем, били его хвостами, чтобы активизировать работу спускного клапана. Этот воздух, насыщенный углекислым газом, опьянял их, и случалось, они прилеплялись к шлему брюшными присосками. Несколько раз Лиз смахивала рукой безжизненных рыб, уснувших от наркоза.

Увы, не все обитатели мрака так безобидны.

Рассказывали страшные истории о водяных крысах. Эти амфибии разгрызали пуповину водолазов, чтобы залезть внутрь шланга и вволю насладиться воздухом. Говорили, что они маленькими чертенятами вцеплялись в резиновый шланг, жадно грызли его, а затем проскальзывали в отверстие с разинутыми пастями и дрожащими ноздрями.

— В таком случае могут произойти две вещи, — охотно объяснял Конноли, когда его просили поговорить на эту тему, — либо грызун велик и становится пробкой в шланге, либо он мал, и тогда давление воздуха выбрасывает его в водолаза! Словно пуля, он вылетает из отверстия и расплющивается на детендоре. Разумеется, его потроха целиком забивают клапан, и водолаз тотчас задыхается. Слышал я, что иногда крыса, раздувшаяся от сжатого воздуха, взрывалась, как живой снаряд, и в клочья разносил шланг… — Дойдя до этого места, он великодушно выдерживал паузу, потом коварно добавлял: — К сожалению, не смею утверждать, что крыса порой прогрызает мембрану детендора, залезает в шлем и пожирает лицо водолаза. Все это кажется фантастикой, но от крыс можно ожидать всего…

Эти легенды, рассказываемые со знанием дела, нагоняли на девушку жуткую тоску. Временами по ночам она внезапно вскакивала от одного и того же сна: сначала — ощущение удушья и хруст острых зубов на затылочной части шлема… Наконец внутри медного шара появлялась крыса, она взбиралась по голове, чтобы начать со лба. Шерстистая масса с красными глазами упиралась задними ногами в переднее стекло и впивалась в ее нос, рот, веки, кусая их. А Лиз была беспомощной заложницей своего шлема. Руками она могла только барабанить по медной поверхности, ломать ногти о стекла иллюминаторов, царапать пальцы о барашковые гайки.

В реальность Лиз возвращалась взмокшая от пота, спутанная по рукам и ногам скрученными простынями. Остаток ночи она крыла во все лопатки, проклинала Деда Конноли…

Но уверенность, что это был всего лишь сон, рассеивалась со скоростью размокшей газеты, как только Лиз углублялась в затопленные туннели, и нередко застывала на месте, упершись спиной в стену. В висках сильно стучало: ей казалось, что она улавливает эхо царапанья где-то наверху шлема. Где-то в жидком мраке…

Можно ли верить подобным басням? Этого Лиз не знала. И однако ничуть не сомневалась в существовании крыс и их отвратительной мании нападать на шланг, подающий воздух; и все же она не была уверена, что они способны проникнуть в него. Цепочка воздушных пузырьков, вырывающихся под сильным напором из прогрызенного отверстия, напугала бы их. Во всяком случае, именно в этом Лиз старалась убедить себя.

Крысы, увы, представляли не единственную опасность темных галерей. Следовало считаться с «цементной грязью», этим осадком, устилающим дно в отдельных местах, на который иногда доверчиво наступали. Взбаламученная грязь тотчас затвердевала, обволакивая обувь водолаза непробиваемым слоем.

— Это довольно простая вещь, — неоднократно повторял Конноли, когда при нем упоминали об этой опасности. — Сразу после прорыва воды была сделана попытка заткнуть течь посредством веществ с поистине сказочной склеивающей способностью. Они используются НАСА, чтобы мгновенно закупоривать дырки, пробитые метеоритами в космических кораблях. Сотни скоплений этого дерьма скрываются под грязью и илом. Если вам не повезет и вы случайно угодите в него, то сразу приклеитесь, словно лиса в клеевой ловушке.

Лиз узнала это по собственному опыту. К счастью, лишь свинцовые подошвы прилипли ко дну. Смертельных объятий она избежала благодаря быстрой реакции: раздула комбинезон и взлетела к самому своду. Но так везло не всем водолазам, и многие оставались зацементированными в глубине туннеля; их ноги врастали в монолит, такой же прочный, как бетон.

Девушка подняла фонарь повыше. Она шла уже двадцать минут, и оставался еще час, чтобы добраться до освещенного убежища следующей станции. Вместе с обратной дорогой это составит три часа погружения. Она оказалась в пустоте. Мрак и одиночество порождали в ней клаустрофобию. Это было опасно. Лиз ободрял только контакт со шлангом, тяжесть которого она чувствовала затылком. Он был пуповиной, нитью Ариадны в подводном лабиринте. А она — лишь плодом в чудовищной утробе затопленного метро.

Когда девушка прошла половину дороги, дно неожиданно взгорбилось. Рельсы, задравшиеся на 45°, будто нацелились на преодоление холма. Лиз наклонила голову. Потрясенный взрывом туннель изогнулся, как свинцовая труба. Его география вздыбилась, словно от мощного удара кулака снизу. Девушке пришлось опираться о шпалы рельс. Стрелка глубиномера поднималась. И вскоре уже показывала минус 9, минус 8, минус 7…

Рассеянный свет разгонял мрак, предвещая конец туннеля. Лиз нагнулась, используя рельсы как перила при подъеме по лестнице. Водолаз, поднимающийся к поверхности, никогда не должен превышать среднюю скорость 20 метров в минуту, но девушка, связанная в движениях панцирем из стали и резины, продвигалась еще медленнее. Сияние впереди разрасталось; мрак галерей разжижался по мере увеличения крутизны. Лиз запрокинула голову. Вода над ней стала похожей на ртуть — признак приближения поверхности. Медный шлем пробил наконец это жидкое зеркало и оказался между двумя платформами, как раз напротив указателя «Ховернон-Сейлем». Направление: «Хогартен централ».

Наподобие тех гротов, где находят странные воздушные карманы, станция оказалась полостью, избегшей затопления. Трепещущим и ненадежным пространством, откуда дышало угрозой. Пролеты, заполненные прорвавшейся породой, подходы, закупоренные потоками жирной глины, волею случая образовали что-то вроде колокола, воздух из которого не смог вырваться наружу по мере подъема вод. Дед Конноли полагал, что в затопленной железнодорожной подземной сети насчитывались десятки таких островов выживания. Воздушные пустоты существовали и на еще больших глубинах, но непрочность их была такова, что незначительная мелочь могла вычеркнуть их из схемы туннелей.

— Многого и не потребуется, — бормотал иногда ирландец, — достаточно небольшого обвала в своде, отверстия, неожиданно возникшего в куполе затвердевшей глины, которая обеспечивает водонепроницаемость колокола, и воздух начнет вырываться большими пузырями. Сразу же поднимется уровень воды, доходящей до платформ. Карман будет сужаться на глазах. Через несколько минут станция станет еще одним из подводных гротов.

Лиз воспользовалась небольшим течением. Уровень жидкой мути почти достигал уровня платформ, и в этом месте походил на сточный желоб. Процент влажности благоприятствовал росту грибниц и плесени. Плитки свода исчезли под беловатым лишайником, напоминающим мех. Девушка нажала подбородком на толкатель клапана, отвечающего за надув комбинезона. За десять секунд костюм раздулся, и она поплыла подобно буйку. Самым трудным оказалось взобраться на платформу и поднять на нее контейнер с продовольствием. Носками галош Лиз старалась нащупать ступеньки небольшой лесенки, предназначенной для персонала, обслуживающего пути. Вылезти из воды без поддержки было бы настоящим подвигом. Она уперлась изо всех сил, выдирая себя из канала, потом с трудом вытащила на платформу контейнер с консервами.

Контейнер, доставленный на прошлой неделе, был открыт и подтащен к пластиковым скамьям, стоящим вдоль стены. Коричневые пачки пайков были небрежно разорваны, и многочисленные плитки, спрессованные из шоколадной пудры, оказались раздавленными и образовали на влажном полу кучки прокисшей каши. Лиз отметила, что к одежде не притрагивались. Спортивные костюмы, кофточки даже не вынули из упаковок. То же самое было и с предметами туалета: с бритвами, тампонами, одеколоном.

Девушка прислонилась спиной к разбитому автомату для жевательной резинки. Дыхание у нее участилось, в ушах шумело. Вид разгромленного контейнера наполнял ее чувством необъяснимой тревоги. У нее возникло впечатление, что какая-то первобытная орда набросилась на посылку, раздирая ее неумелыми лапами и не заботясь о содержимом. «Столовая, опустошенная стадом обезьян!» — подумалось ей. Платформа была покрыта экскрементами. Сразу видно, что облегчались они где попало, испражнения были даже на скамьях. Девушка осмотрела содержимое вскрытого контейнера. Она не ошиблась. Кроме шоколада и пищи в целлофане, ничего не тронули, словно одежда, обувь, мыло и медикаменты отныне сочли лишними. Лиз подтянула шланг, чтобы чувствовать себя свободнее. Тревога не покидала ее. Иллюминаторы шлема ограничивали видимость, и пейзаж станции она воспринимала как последовательные отрывки. Лиз спрашивала себя, должна ли дать знать о своем присутствии. Ей показалось, что какая-то подпрыгивающая тень вырисовывалась на подходе к платформе, как раз под схемой пересадок. В конце концов Лиз крикнула банальное: «Есть тут кто-нибудь?» На слова, приглушенные шлемом, никто не ответил.

Другие тени появились в пролете, скучившись вокруг первой. Лиз нашла их слишком согнутыми, нечеловеческими. В их повадках было нечто обезьянье.

Уцелевшие после катастрофы не подойдут, бесполезно и настаивать. Кстати, за три года она не имела с ними ни одного контакта. Как только девушка прибывала, таща за собой провизию на неделю, они убегали и прятались в глубине галерей. Никогда она не слышала их голоса. Дед не советовал ей приближаться к ним.

— Никогда не делай этого! — говорил он. — Эти типы годами дышат гнилым воздухом. В их мозгу произошли необратимые изменения. Никто не знает, что придет им в голову. Умственно они регрессировали. По-моему, в них не осталось ничего человеческого. Как ты считаешь, почему они убегают, завидев нас? Нормальные люди бросились бы нам на шею, а они — нет. Ты считаешь это нормальным? Никто и никогда не слышал, чтобы потерпевшие крушение отказывались от помощи.

Лиз все еще колебалась, нервы ее были напряжены. Не лучше ли побыстрее убраться?

Тени приближались.

Передняя передвигалась на четвереньках. Временами она, насторожившись, замирала, затем нерешительно продолжала ползти. Лиз тяжело отступала, кляня скрежет свинцовых подошв, оставлявших царапины на платформе. Ей было страшно. Она боялась, что они набросятся на нее, опрокинут, разорвут костюм, раздерут в клочья воздуховод…

Находясь в невыгодном положении из-за тяжести скафандра, она не сможет сопротивляться. Малейший толчок свалит ее на пол, шлем тяжело звякнет о цементный пол, и иллюминаторы покроются трещинками, лишив ее возможности видеть что-либо.

С грацией бегемотицы Лиз плюхнулась в воду, подняв большой сноп брызг. Тяжелый балласт мгновенно погрузил ее на дно.

Однако в последнюю секунду она успела различить руку: высунувшись из логова пролета, та потянулась к контейнеру, отвратительно грязная, с длинными загнутыми ногтями, напоминающими когти грифа.

ГАЛЛЮЦИНАТОРНЫЙ ПСИХОЗ

В течение нескольких секунд глаза Эстер Крауц суживались за двойной защитой ее очков.

— Вопреки тому, что говорят, — пробормотала Лиз, — там есть уцелевшие. Они заключены в воздушные карманы, образовавшиеся под землей. Проблема в том, что они отказываются от контакта с нами. Моя задача — поставлять им питание, понимаете? Я хожу от станции к станции и приношу им что-нибудь поесть.

Эстер помолчала.

— Понимаю, — произнесла она наконец с раздражением. — Они — узники воздушного кармана, подобно младенцу в плаценте. Они как бы желают родиться. Вы кормите их, как мать ребенка, которого она носит в себе. — Лиз казалось, что ее облили ушатом холодной воды. Она знала, что за этим последует. — Они не хотят выходить из материнского чрева, — продолжала Эстер Крауц. — И вы должны заняться этим. Как занимались Наша, так? Вы были немного ее мамой. А она — вашей сестрой… и отчасти дочерью.

— Правда, мне приходилось заботиться о ней, — ответила Лиз, сознавая, что впадает в заблуждение. — Наши родители были чудесными людьми, но… им недоставало строгости. Богема, артисты, оторванные от реальности. Я вам это уже рассказывала. У нас было восхитительное детство, но не в вашем понимании.

— Мне хотелось бы порассуждать о ваших физических данных, — сменила тему Эстер. — Вы очень мускулисты, даже слишком для женщины. Вы занимаетесь бодибилдингом, словно желая подавить в себе женственность… даже стать мужчиной.

— Я не лесбиянка и не транссексуалка.

— Знаю. Думаю, бессознательно вы хотите стать одновременно отцом и матерью Наша. Родителями в одном лице.

— Я мускулистая, потому что много плавала. Начала я с ныряльщицы в речной бригаде. Я копалась в иле, разыскивая утопленников, самоубийц, трупы, разрубленные винтами судов. От этой грязной работенки новобранцы отказывались. А я вот взялась за нее. Потом попала в бригаду водолазов. Вы представляете себе, сколько весит их экипировка? Не будь я такой мускулистой, я бы рухнула под ее тяжестью.

Эстер поморщилась, показывая, что не даст себя одурачить.

— Вы рационализируете, — бросила она с кривой усмешкой. — Вы представляете вещи в перевернутом виде. Ваш профессиональный выбор непосредственно связан с вашими проблемами смещенного материнства. Можно ли сказать, что все эти годы вы постоянно носили Наша в себе, надеясь полностью переделать ее в собственной матке? Вы хотели исправить воспитание ваших родителей, как полицейский, призванный исправлять социальные ошибки.

Лиз встала, все это ей надоело.

— Вы не слушаете меня, — вздохнула она. — Я хотела поговорить с вами о прячущихся уцелевших. Я ждала, что вы объясните мне, почему пережившие катастрофу ведут себя таким образом. Почему отказываются подняться на поверхность?

Лицо Эстер Крауц поскучнело; она будто постарела лет на десять.

— Лиз, — произнесла она «докторским» тоном, — вы прекрасно знаете, что выживших нет. Все эти уцелевшие существуют лишь в вашем воображении. Никто не может три года скрываться в воздушном кармане. Образумьтесь, согласитесь серьезно работать со мной, иначе мне придется признать вас психически неполноценной.

Лиз сняла с вешалки плащ и вышла из комнаты.

УБИТАЯ СТАТУЯ

Мост проходил над домом, возвышаясь над ним, как цементная арка. По неизвестной причине архитекторам, занимавшимся строительством автострады, не удалось добиться от муниципальных служб разрешения на снос этого домишки из красного кирпича, который мешал их планам. Тогда решили сделать дорогу над домом горбом; серый свод арки накрывал его подобно языческому храму. Эта горбатая крыша, вибрировавшая от постоянно мчавшихся машин, гигантской прямоугольной тенью накрывала домик, лишая его солнечного света.

Лиз постепенно привыкла к этим сумеркам, вынуждавшим ее включать свет в три часа пополудни. Периодически какая-нибудь набравшая скорость машина сбивала парапет и ныряла с двадцатиметровой высоты в палисадник дома. Лиз неизменно просыпалась от грохота и следующего за ним взрыва, пламенем охватывающего крутую тачку. Со временем, после еженедельных падений, вокруг дома воздвиглась стена из искореженного металла. Мало-помалу садик превратился в кладбище автомобилей, а наваленные друг на друга обгоревшие каркасы образовали нечто вроде круговой ограды, которую дождь и ржавчина покрыли неприятной красной окисью. В центре этого кольца из металлолома стоял хрупкий домик с облупленными ставнями, веранда светилась трещинами, не хватало нескольких плит шифера на крыше. Домовладелец не хотел ни продавать его, ни жить в нем. Строение никогда не привлекло бы покупателей, ибо их преследовала бы мысль, что в один прекрасный день какой-нибудь тяжеловес слетит с моста, завершив свой путь прямо посреди спальни. Символическая сумма за сдачу дома в аренду вполне соответствовала маленькой зарплате Лиз.

Девушка опустила пыльную складку занавески и отвернулась от окна. Середину комнаты занимал матрас с голубыми полосками; на нем лежал большой длинный армейский спальный мешок. Стопка книг окружала ложе: сентиментальные романы вперемежку с технической литературой, а также журналы «Бодибилдинг», заляпанные пятнами кофе.

После встречи с психологом Лиз никак не могла прийти в себя. Ей необходимо было с кем-то поговорить. С кем-то, кто выслушает ее. Она сняла трубку и набрала номер телефона Тропфмана. На секунду Лиз вообразила, что он стоит в своей крохотной лавчонке и причесывает какого-нибудь пуделя, в одежде, покрытой собачьей шерстью, и чуть было не положила трубку.

Он ответил после первого гудка — знак того, что Тропфман не перегружен работой. Лиз не пришлось представляться, он сразу узнал ее голос.

— Тебе тяжко, а? — спросил он. — Ты опять видела что-то неподобающее.

— Да, это произошло три дня назад, я…

— Мне-то ты можешь не рассказывать, — оборвал девушку Тропфман. — Я больше не хочу ничего об этом слышать. Я вовремя ушел оттуда, иначе спятил бы. Не хочу лезть под воду. Тебе стоило бы последовать моему примеру. Ведь ты еще молода. Выбирайся из этого дерьма.

Тропфман странным образом акцентировал свои фразы, словно пытался придать им двойной смысл.

— Послушай-ка, — прошептал он, — Зак и здоровяк Манфред — ты помнишь их, — они ушли в отставку вместе со мной. Так вот, они покончили с собой. Возможно, они слишком много видели, а? И это убило их…

И опять у Лиз возникло неприятное ощущение, что собеседник старался передать ей закодированное сообщение.

— Я позвонила тебе по другому поводу, — заметила она. — Ты помнишь мою сестру Наша… Она жила с одной девушкой, подружкой. Гудрун Штрауб. У них на двоих была одна комната и одна гитара. Наша пела днем, Гудрун — ночью. Не знаешь, что с ней?

— Зачем тебе? — осведомился Тропфман, а в трубке слышался отдаленный лай собак.

— Хотелось бы знать, сохранилось ли что-либо от Наша… какие-нибудь вещи… предметы. На память. Это… это для моих родителей.

— А ты еще ничего не взяла? — удивился Тропфман. — Ну и простофиля же ты, деточка.

— Так что же?

— В последний раз я слышал, что она заняла какую-то комнатушку в районе Вердонск-Мабрау. Бывшее здание «Компании Зиглер», поняла?

— Да.

— Не наделай глупостей, она не в своем уме. Такая молодая, а уже с гнильцой. Долго Гудрун не протянет… Ладно, заболтался я с тобой, а собаки теребят… До следующего раза, дорогуша.

Ему, похоже, не терпелось прервать разговор. Лиз не настаивала.

Она рассеянно скользила взглядом по старым фотографиям, пришпиленным к стене, и вдруг подумала о семейном доме в поместье Ольденбург, где среди окружавших его папоротников стояла обезображенная статуя.

«Боже! — воскликнула про себя Лиз. — Да ведь там все и началось. Именно там я взяла Наша под свое покровительство, потому что ни папа, ни мама не обращали на нас внимания».

Она хотела запрудить этот поток, поднимавшийся в ней, это кровоизлияние памяти. Эту «болезнь стариков», как Лиз обычно называла ее, но бессвязная речь прошлого в конечном счете всегда заливала ее мозг, как… как наводнение, и она не устояла, отдавшись на волю течения.

— Мои родители? — сказала она однажды Эстер Крауц. — Они не жили на этой планете. Небольшая рента, доставшаяся от дедушки по отцу, избавляла их от труда. Деньги незначительные, но им хватало. На самом деле они жили головой.

— Головой? — переспросила Эстер, придерживаясь избитой техники.

—Да. Они были интеллектуалами… Отделывались словами, удовлетворялись нескончаемыми дискуссиями. Искусство, будущее живописи, гибель цивилизации и прочее… А в это время я мыла, одевала, кормила сестру. Мне было десять, а ей восемь. Наша мать быстро перестала находить нас забавными. Может быть, потому, что у нас не проявился никакой ранний талант, которым обычно хвастают в обществе. Обо мне она говорила: «Лиз смелая, но сразу видно, никогда не будет умной. Надеюсь, с Наша нам повезет больше, но ей пока 8 лет, и не заметно никаких способностей. Все это печально».

«Дом, да… Преступный дом».

Ольденбургский дом стоял напротив пляжа. Деревянные стены его с кирпичным заполнением были выщерблены ветром и морской солью, терраса уставлена шезлонгами, потерявшими цвет. Чердак был единственным местом, где Лиз и Наша чувствовали себя спокойно. Возможно, потому, что архитектура потолочных перекрытий и черепица напоминали пустынный остров, оторванный от взрослых и их беспрерывной болтовни. Девочки втискивались в старое рассыхающееся бамбуковое кресло, поскрипывающее при каждом движении, клали ноги на потрескавшуюся кожу старого седла. Рядом стоял сундук. Сундук… Они приподнимали его крышку, словно надгробную плиту. Сверху ряды книг прикрывал кусок серой резины, сморщившейся от старости. Он походил на шкуру загадочного животного, и прикосновение к нему внушало опасения.

— Кусок оболочки дирижабля, — уточнил отец с веселой улыбкой, — фрагмент «Гинденбурга», если быть точным.

Он объяснил девочкам, что этот дирижабль трагически завершил свои дни в начале какой-то мировой войны: пассажиры его сгорели в результате таинственного саботажа. После этого Лиз дотрагивалась до злосчастной реликвии с чувством глубочайшего уважения. Под ней скрывались книги… Полное собрание, опубликованное ее дедушкой, ярмарочным издателем, за тридцать лет, то есть более тысячи книжонок в пожелтевших рассыпающихся обложках, с аляповатыми, слишком яркими, иллюстрациями.

— Чтиво разносчика, — часто презрительно отзывался о них папа. — Такой макулатурой сейчас завалены киоски!

Но девочки, не слушая его, вынимали по одной тоненькие брошюрки, с завистью рассматривали обложки.

«…Вот по темной лестнице спускается молодая женщина, вид у нее испуганный, в руке — свеча с хилым огоньком. Под ее ногами прогибается ступенька, из отверстия появляется истощенная рука и хватает ее за лодыжку. В верхней части — название: „Возвращение Доктора Скелета!“».

«Пол спальни, открывающийся, как обычная крышка, и сбрасывающий спящих в яму, утыканную кольями. И заглавие: „ Гости Доктора Скелета!“».

Лиз разглядывала эти бесхитростные картинки с каким-то дьявольским ликованием, насыщаясь скучными похождениями этого Фантомаса бедняков, этого ученого с лицом, мумифицированным индейцами из Патагонии. Кожа так плотно обтягивала кости черепа, что сходство с головой мертвеца было поразительным!

С книгами Лиз забывала о родителях с их непонятными дискуссиями, об их диспутах, касающихся эстетических теорий, в которых дочери не понимали ни слова. Для них не существовало ничего, кроме этих крошащихся под пальцами страничек с крупным шрифтом, так похожим на буквы из школьных учебников.

«А здесь дьявольский доктор изобрел пилюли, позволяющие ему по желанию менять пол, что давало ему возможность безнаказанно возвращаться на место преступления и ускользать от преследователей, превратившись в старушку…»

Был там и проклятый город Хюрлеморт, где в каждом саду находилось кладбище, а каждая машина служила катафалком.

Туннель-фантом поглощал поезда в полнолуние, а также…

Тихим голосом Лиз читала все это Наша, скорчившейся на старом канапе. Читала с выражением, пока не заболит голова, не одолеет сонливость. Читала, пока чердак не наполнялся темнотой и нельзя было даже различить своих рук. Тогда она закрывала сундук, брала на руки заснувшую сестренку и спускалась к «артистам».

Двумя этажами ниже они находили родителей и их друзей, смеющихся и бранящихся вперемежку, декламирующих стихи или возбуждающих себя странными литературными играми. Они много пили, пели, танцевали, строили тысячи неосуществимых грандиозных проектов. По утрам они собирались писать совместно полифонический роман, по вечерам — оперу, спектакль или еще один балет. Они были так талантливы, что ничего не боялись.

Лиз укладывала Наша и ложилась рядом, а через закрытые двери до поздней ночи доносились оглушительные крики гостей. Часто на заре обнаженные пары гонялись друг за другом среди деревьев парка.

— Что они делают? — спрашивала Наша. — Играют в прятки?

— Не знаю, — уклонялась от ответа Лиз.

— Какие смешные! — прыскала Наша. — Вырасту, буду делать так же.

— Нет, — возражала Лиз, — они дураки. Ничтожные людишки. Когда вырастем, будем жить вместе и никогда не разлучимся. Я буду заботиться о тебе, защищать.

Вилла имела свою историю. Веком раньше очень известного актера театра Великого Ханафоссе Гутбранда убили там по загадочным причинам. Несмотря на дотошные розыски, виновного так и не нашли, и в течение нескольких месяцев дело это не сходило с первых полос газет.

Было установлено (Лиз узнала это из пожелтевших ежедневников, сложенных в чемодан), что жертву отравили в 8 часов утра, однако крепкий организм актера устоял против действия яда, хотя его количество превышало смертельную дозу. Тогда ужаснувшийся убийца всадил ему пулю в грудь. Даже после этого Великий Ханафоссе нашел в себе силы выбраться из погреба, куда его сбросили, и преследовал убийцу через весь парк. И только тут, у решетчатой ограды, чтобы заглушить крики умирающего, преступник бритвой полоснул его по горлу. Все терялись в догадках о личности убийцы: брошенная любовница? отвергнутый драматический актер? завистливый комедиант?

Так или иначе, после того как было закрыто дело о наследстве, находчивый ярмарочный торговец (прадедушка Лиз и Наша) почти даром приобрел дом. Он решил воссоздать различные эпизоды этой печальной истории, поставив гипсовые статуи в натуральную величину в парке и внутри здания. За определенную плату посетитель мог последовательно проследить этапы смерти Великого Ханафоссе.

В столовой манекен ростом со взрослого мужчину подносил ко рту фарфоровую чашку. Сзади него убийца (статуя с гладким лицом без глаз и губ) клал в карман широкой бесформенной одежды, подходящей для любого пола, небольшой флакончик с черной жидкостью. Возле двери, ведущей в библиотеку, третья скульптура изображала шатающегося комика с прижатой к груди рукой и держащегося за дверной косяк. Таким образом, весь дом заполняли странные мрачные марионетки с гладкими пальцами и трупной белизной.

Ханафоссе, вылезающий из погреба и вцепившийся в лестничные перила, в разорванной рубашке и с раной в груди (в этом месте ступеньки обильно обрызгали красной краской!). Ханафоссе, продирающийся через кусты в парке с вытаращенными, остекленевшими глазами, преследует безликого убийцу, этого безымянного убийцу, который бежит к решетчатой ограде в тяжелом развевающемся плаще с капюшоном. Затем вблизи ограды — последняя статуя: преступник с пустым лицом взмахивает бритвой, чтобы нанести зияющую рану на горле несчастного.

Аттракцион пользовался бешеным успехом. Покупая дом, прадед Лиз замыслил осуществить рекламную акцию, эхо которой не замедлит отразиться на страницах общедоступных публикаций. Разве в брошюрах не упомянуто над адресом издательства: «Единственный издатель полицейской хроники, живущий там, где произошло величайшее преступление в истории!»

Унаследовав дом, родители Лиз и Наша сочли своим долгом ничего не менять.

— Безумие какое-то! — повторяла их мать. — А вообще-то здорово придумано. Можно устраивать гениальные праздники среди подобного декора!

И остались зловещие скульптуры на своих местах, внезапно появляясь из лесной поросли, белея от дождей и перемены погоды… Гипсовые привидения с мелодраматическими жестами. Наша и Лиз привыкли смотреть на них, как на больших знакомых кукол. Они даже взяли на себя обязанность чистить их. Восьмилетняя Наша любила играть в гида. «А здесь, когда убийца стреляет ему в грудь, — объясняла она воображаемым посетителям, — виден даже пистолет, и если вставить в дуло зажженную сигарету, идет дымок… Впечатление такое, словно выстрел только что прозвучал! Вот это и называется специальными эффектами».

Прижавшись друг к дружке, перешептываясь и потея от волнения, сестры наблюдали трагические моменты этого музея ужасов: вскинутое оружие, продырявленная пулей рубашка, залитая кровью.

Часто они бегали через парк, царапая икры о колючие шипы ежевики, прокладывая дорогу в густых зарослях, чтобы взглянуть на последние обесцвеченные статуи. Во многих местах вьющаяся растительность уже завладела телом Ханафоссе, переплетясь с высокой травой, и осенью этот полутруп можно было отыскать лишь по судорожно сжатой руке, торчащей из нападавшей желтой листвы, подобно руке тонущего, поднимающейся над гребнем волны. Особенно впечатляла девочек сцена перерезания горла. Не раз Наша предлагала отломить кисть руки, держащую бритву, и принести в школу, чтобы попугать мальчишек. Лиз с большим трудом отговорила ее.

Чердак дома в Ольденбурге, парк, отгороженность, замкнутость на обыденности. Именно там вещи начали принимать форму весьма ядовитого синтеза.

Именно там Лиз поняла, что их родители никогда не станут по-настоящему взрослыми, поэтому ей и сестре необходимо самим выходить в люди.

«У меня будет серьезная профессия, — повторяла она себе в четырнадцать лет. — Меня не испугают вещи настоящего мира».

Увы, все пошло не так, как рассчитывала Лиз. Наша ускользнула от нее, как маленький скользкий угорь. Она отдалилась от сестры, да так, что в конце концов они потеряли друг друга из виду.

— В конечном счете Наша сделала то, что обещала. Она стала играть со мной в прятки… — сообщила Лиз Эстер Крауц. — Больше походя на нашу мать, Наша возомнила себя артисткой. Она бралась за тысячи вещей и не закончила ни одной, никогда. Уроки пения, музыка… Опера, эстрада… Все проходило безрезультатно. Наконец Наша начала петь в метро… там и погибла.

Лиз сделала нечеловеческие усилия, чтобы вырваться из медленного потока мыслей. Наступила ночь. Ветер яростно играл с плохо закрепленным ставнем.

Свет лился, как масло, на плитки прихожей. Оторвавшись от телефона, она направилась в ванную. По пути разрушила босыми ногами непрочное архитектурное строение из стопки книг. Накинув на плечи махровый халат, Лиз включила единственную лампочку, и та осветила выложенный плиткой куб с допотопной сидячей ванной. В одном из углов побулькивал чугунный радиатор, распространяя приемлемое тепло. Лиз скинула халат и осмотрела себя в зеркале над умывальником. Ее красивое волевое лицо не портила короткая прическа «ежиком» из русых волос. Она повернула краны, пробудив ужасный шум в канализационной сети. Облокотившись об умывальник, Лиз ждала, когда ванна наполнится; но пошла вода красного цвета, так что ей пришлось отказаться от намерения хорошенько вымыться. И в который раз Лиз удовлетворилась быстрым умыванием. Она получше рассмотрела себя в зеркале. Эстер Крауц права: слишком уж у нее мускулистое тело для женщины. Отчетливо выступающие брюшные мышцы и узлы мускулов на бедрах не украшают ее. Да и очень широкие, почти мужские плечи не пробуждают желания. В обнаженном виде Лиз являла собой прекрасный образец силовой гимнастки. Хотелось смотреть, как она бежит, прыгает, поднимает тяжести… но ни в коем случае не видеть ее лежащей под собой, не проникать в нее. Рядом с Лиз все мужчины ощущали нечто подобное психологическому торможению, и она знала это. Один из редких любовников Лиз заявил ей однажды: «Меня совсем не воодушевляет возня с камнем! Когда гаснет свет, мне кажется, что я тискаю Господина Мускула!»

От пара, поднимающегося из умывальника, запотел прямоугольник зеркала. Лиз ладонью очистила поверхность стекла размером с обложку книжки карманного формата. Во влажном прямоугольничке она всмотрелась в свои глаза. В них выделялись ненормально расширенные сосуды. Она тихо выругалась и кончиком пальцев мягко пробежалась по груди и животу. И сразу же нащупала контуры красных пятен, выступавших на поверхности кожи. Прожилки, казалось, барашками завивались на ее теле. Коснувшись их, Лиз испытала нестерпимый зуд. Она хорошо знала, что эти аномалии связаны с небольшими порциями декомпрессии. Лиз получала их ежедневно, не слишком обращая на это внимание. Микроскопические воздушные шарики, накапливающиеся при каждом подъеме, застаивались внутри ее тела, образуя мешочки, препятствующие свободному кровотоку. Все профессиональные водолазы сталкивались с этой неприятностью.

Лиз открыла металлическую крышку своего аптечного ящичка, достала тюбик кортизоновой мази и смазала каждую прожилку. На профессиональном жаргоне их называли «барашками».

В ее голове звучал голос психолога: «Лиз, знаете, почему вы так цепляетесь за эту историю с уцелевшими фантомами? Потому что не хотите допустить, что Наша утонула во время катастрофы. Вам предпочтительнее считать ее заложницей туннелей. В вашем сознании она где-то там, в одном из воздушных карманов… и зовет вас на помощь. Вот почему вы так слепо верите в городские россказни. Вы продолжаете искать ее. Вы отказываетесь надеть траур и постепенно становитесь психопаткой. Через какое-то время вы войдете в галлюцинаторную фазу… если только уже не вошли в нее».

ГАЛЛЮЦИНАТОРНЫЙ ПСИХОЗ

Я тут поболтала с мэром на официальном обеде, — сообщила Эстер Крауц. — Он считает возможность подземного выживания равной нулю.

Полагает, что все разговоры о выживших в воздушных карманах не что иное, как выдумки городских обывателей. Лиз… Мне хотелось бы обратить ваше внимание на один важный пункт. Вы единственная женщина, работающая в этой команде. Не исключено, что вы — объект злых шуток со стороны ваших коллег. Юмор мужчин остается на уровне лицеистов, вам это хорошо известно. Мне хотелось бы предостеречь вас. Уверены ли вы, что вас не разыгрывают? На вашем месте я вела бы себя осмотрительнее.

ПРЯТКИ

В течение двух лет Наша растворялась в природе. Родители ее, похоже, не проявляли никакого беспокойства.

— Молодость имеет право на прихоти, — обычно отвечала мать, Магда Унке, когда Лиз делилась с ней своей тревогой. — В вашем возрасте мы с отцом уехали в Непал с пустыми карманами! Понимаешь, Наша должна созреть, набраться опыта. Ей нужна свобода… И это нормально. Слишком уж ты опекала ее.

Лиз удивляла такая беззаботность. Работая в полиции, она часто сталкивалась со страшной стороной жизни.

— Если бы у тебя были дети, — посмеивалась Магда, — ты вела бы себя с ними как мать-наседка; они в конце концов возненавидели бы тебя. Интересно, впрочем, не произошло ли то же самое с твоей сестрой? Ты не давала ей дышать. Позволь ей жить своей жизнью. Когда Наша захочет вернуться, она вернется… И перестань быть такой… серьезной.

* * *

Два года. Абсолютно черная дыра. Лиз использовала все средства для поисков. Но не обнаружила нигде никаких следов Наша. Ни одна воздушная компания, ни одна таможня не зарегистрировали перехода ею границы.

— Должно быть, она живет в какой-нибудь общине, где-то в горах, — вздыхала мать. — Либо пошла в подмастерья к скрипичному мастеру. А может быть, странствует из города в город с труппой комедиантов. К чему ломать голову? Я, мать, и то не беспокоюсь, тебе-то зачем тревожиться? Тебе бы мужа найти да нарожать детишек, вот и было бы занятие. А сестра должна идти своей дорогой. И не спрашивать твоего разрешения.

Однажды Наша все-таки объявилась. Спокойная, безмятежная… избегающая сближения.

Когда ее спрашивали, что она делала эти два года, она уклончиво отвечала: «Путешествовала». Словно хотела сказать: «Вас это не касается». Потеряв терпение, Лиз отступилась. Наша постоянно ускользала. Угорь, да и только. И всегда-то она была слишком занята, чтобы пообедать с сестрой, говорила мало, загадочно улыбалась, когда к ней приставали с расспросами.

Игра в прятки продолжалась.

Наша созрела, глаза таинственно поблескивали, и при всем том она сохранила вид вечного подростка. Все чаще Наша уходила в себя, мысли ее блуждали где-то далеко. Она пела в разных кафе, аккомпанируя себе на гитаре. Лиз пришла послушать ее. Ничего страшного: легкий интеллектуализм и провинциальная поэзия. Голос ее не перекрывал гула бесед в зале.

Инициативы старшей дочери огорчили Магду Унке.

— Да отстань ты от нее! — воскликнула она как-то в воскресенье, когда они с Лиз мыли посуду в просторной кухне ольденбургского дома. — Ты ведешь себя как настоящий сыщик, это невыносимо! Наша не должна отчитываться перед тобой.

— Но почему она избегает меня? — не сдавалась Лиз.

— Думаю, у нее есть хорошая подружка, — ответила мать. — Девушку эту зовут Гудрун.

— Ты… ты хочешь сказать, что Наша — лесбиянка?

— Не знаю и знать не хочу. Какое это имеет значение, лишь бы она была счастлива! Кстати, до знакомства с твоим отцом я тоже занималась любовью с женщинами. Это было в эпоху сексуальной революции. Тогда все старались испытать что-то новенькое.

— Мама!

Вот так среди них появилась Гудрун Штрауб. Лиз установила за ней слежку. Гудрун походила на Наша. Пыталась походить, во всяком случае. Та же прическа, та же одежда. Но что-то жесткое, резкое выдавало в ней пролетарское происхождение. Более недоверчивая, чем Наша, она никого не подпускала к себе. Лиз тщетно пыталась задобрить ее, зазвать на обед. Гудрун всегда уклонялась. Каменная куница. Ласка с маленькими острыми зубами. С крепкими клыками, привыкшими к битвам. Копия негатива Наша. Больная тень, приставшая к ее пяткам.

Наша и Гудрун жили в невзрачной комнатушке. Они пробовали себя в театре, кабаре. После песенного тура в разных кафе они обосновались в метро, по очереди эксплуатируя одну гитару на двоих. Один день — одна, на следующий — другая. Они так копировали друг дружку, что вскоре их стали путать.

Но Лиз не могло обмануть это переодевание в сестер-близняшек. Она узнала бы Наша под тридцатью слоями макияжа и тремя латексными масками! Но Наша продолжала избегать ее.

Прятки… опять прятки…

— Не знаю, почему она выбрала девушку, похожую на нее, — частенько говаривала Лиз матери. — Либо это неистовый нарциссизм, либо это делают, чтобы запутать следы. Хитрят, чтобы легче было оторваться от меня.

Магда Унке пожала плечами.

— Все-то ты выдумываешь, — вздохнула она. — Наша показывала мне фотографию Гудрун: почти нет сходства.

— А она показала тебе хорошую карточку?

— Ты кончишь тем, что станешь параноиком, — тяжело вздохнула мать. — Перестань следить за сестрой, иначе это обернется бедой.

Она не ошиблась, все обернулось скверно. Наша спустилась в метро и там утонула.

«Может быть, да… а может, и нет».

ДРЯННАЯ ДЕВЧОНКА

Автобус медленно продвигался в потоке машин, окутанный углекислым газом, который поднимался от асфальта к верхним этажам домов и отравлял зеленые растения, выставленные на балконы. Лиз прижалась лбом к холодному окну. Очень уж она устала, да и ноги отяжелели, точно налились свинцом.

Полчаса понадобилось, чтобы выехать из торгового квартала. Девушка отдалась во власть ритма пробок. Усталость мешала ей выйти и продолжить путь пешком. Наконец автобус приблизился к бульварному кольцу, и она позвонила, чтобы остановили вблизи автострадного моста, там, где возвышалось бывшее здание Зиглера, переделанное в жилые номера после банкротства занимавшей его финансовой компании. Подняв воротник плаща, Лиз старательно обходила грязные лужи пустыря. Вступив на улицу, ведущую к зданию, она заметила трех типов из службы городской безопасности: они шли патрулем вдоль дороги. Лиз сжала зубы, спрашивая себя, что делают антитеррористы в этом секторе? Она не любила их, потому что, воспользовавшись катастрофой, они присвоили себе большие полномочия. Из обычной полицейской службы они превратились в некий «черный эскадрон» с задачами туманными и беспокоящими. Лиз быстро направилась к зданию.

За несколько лет башня стала заповедником, где плодились молодые правонарушители.

Тут же в холле она поймала за воротник куртки бледного пацана с лицом, покрытым коростой, и сразу спросила:

— Девушка по имени Гудрун… Я ищу ее. На каком этаже? Живо!

Мальчишка дал смутные сведения и заключил:

— Она, наверное, уже откинула копыта… Вчера вернулась раненая. Из нее капала кровь и найти ее легко: идите по следу пятен.

Лиз отпустила его, и он повалился, как мешок с тряпьем. Не удостоив его взглядом, она пересекла холл и, пренебрегая лифтами, устремилась к лестнице.

Едва поставив ногу на первую лестничную площадку, Лиз заметила пятнышки крови, разбрызганные по полу. Они походили на маленькие коричневые капельки, высохшие и ставшие черными. Лиз шла, забыв об осторожности. Ее каблуки звонко постукивали по плиточному полу. Пятна крови, напоминавшие пунктир, будто указывали: «Следуйте по стрелке». Чем дальше, тем они становились обильнее. Лиз схватилась за перила и подтянулась на следующий этаж. На досках пола замусоренной комнаты она углядела куртку с заклепками и мокрые тряпки, которыми пользовались для перевязки. На матрасе, брошенном на пол, лежало бледное обнаженное тело. Оно принадлежало подростку с бритой головой и узкими бедрами. Испачканное кровью банное полотенце было обмотано вокруг левого плеча.

— Гудрун! — тихо позвала Лиз, узнав наконец девушку. Та открыла глаза. Черты ее вытянулись, неаккуратный макияж, покрывавший лицо, усиливал его болезненную бледность. Вблизи она выглядела гораздо старше. Лиз приблизилась на шаг, тронула пальцами липкое полотенце.

— Антитеррористы? — спросила она, удивленно подняв брови. — Они там, внизу… тебя, наверное, ищут?

— Нет, — пробормотала девушка-подросток, — просто плохой конец супружеского спора. Ничего серьезного, но здорово кровоточит. Ты могла бы перевязать меня? — Гудрун прищурилась, всматриваясь в посетительницу, которая склонилась над ней и осматривала рану. — О! — удивилась она. — Да я тебя знаю. Ты Лиззи, старшая сестра Наша. Черт возьми! Я приняла тебя за тетку из отдела социального обеспечения, они вечно толкутся здесь, пытаясь наставить нас на путь истинный. Что тебе от меня надо? Мы не виделись, должно быть, года три. Лиз… так? Лиз Унке.

«Маленькая шлюха, — подумала Лиз, — будто ты и не знала».

— Я… мне хотелось с кем-нибудь поговорить о ней.

— Поговорить о Наша?

Гудрун прыснула, сморщилась от боли и откинула голову на подушку.

Лиз проигнорировала вызов, села на край матраса и осторожно размотала полотенце. Неглубокая резаная рана на ключице открылась ее глазам. Кровь, стекавшая под предплечье, сгустками прилипла к волосам под мышкой. Действительно, ничего серьезного.

— Ты продезинфицировала рану? — спросила она.

Гудрун поморщила нос.

— Нет, боюсь, будет щипать. Не хочу промывать ни водкой, ни чем-либо другим. Можно сделать иначе: я приму хорошую дозу, и пока буду в отключке, ты зашьешь рану мелкими стежками. Идет?

Лиз смотрела на девушку. Ее худое тело вызывало в памяти борзую с выпирающими ребрами и впалым животом. Кожа была грязной, грязь въелась в морщинки и шрамики, расчертившие тонкие ляжки. Лиз вспомнила, что еще пять лет назад ненавидела Гудрун всеми фибрами души, поскольку та сбила с пути и развратила Наша, сделав из нее маргиналку. А сегодня она не знала, что и думать.

— Этой ночью она еще снилась мне. Я видела ее в метро. Слышала, как она поет какое-то подобие идиотской ритурнели, которую вы сочинили вдвоем. Боже! До чего же глупы были ваши песни…

— Я хочу пить, — странно по-детски захныкала Гудрун.

Лиз пощупала ее лоб. Он был горячий. Пот стекал по грязным щекам, оставлял на подушке и простыне темные пятна. Девушка взяла графин, непрочно стоящий на ящике с ночником и книгой индийской поэзии.

— Не это, — забрюзжала девчонка, — пива! «Грубер» стоит в холодильнике, вон там. Или стакан узо с лимонным соком. — Протянув ей графин с водой, Лиз подошла к окну. На противоположной стороне площади, нерешительно озираясь, прохаживались антитеррористы. Искали они кого-нибудь? Она открыла свою сумочку, достала оттуда тюбик с таблетками, вернулась и села на край матраса. — Правду говорят, — пришепетывая, спросила Гудрун, — что ты работаешь в затопленном метро? Работенка эта больше подходит похоронному бюро, верно? Вы вылавливаете утопленников сетью или насаживаете их на гарпун?

Лиз откупорила тюбик, высыпала три таблетки на ладонь и сунула их в рот Гудрун. Та закашлялась.

— На эту работенку полиция мэра не согласилась бы ни за что на свете, — заметила Лиз.

— А что точно произошло с метро? — вяло пробормотала Гудрун. — Какова причина несчастного случая? Теперь-то ты должна знать побольше об этом. Сплетничали, будто это террористический акт. А на самом деле?

— Ты не следила за ходом расследования? А я-то думала, что после исчезновения Наша…

— Нет, я принципиально не прислушиваюсь к словам стариков. Знаю только, что погибло много народу и все станции закрыты. В большинстве кварталов зацементировали все входы, а сверху еще положили плиты, похожие на надгробные. В других соорудили что-то вроде бункеров… Чем вы там занимаетесь?

Лиз неопределенно махнула рукой.

— Бункеры защищают еще открытые редкие входы, — равнодушно произнесла она, — те, через которые можно добраться до воздушных карманов. Их стыдливо называют «оазисами, годными для дыхания».

— И там есть люди? Или это опять грубая шутка?

Лиз смущенно потупилась.

— Одни утверждают, что есть, другие кричат о выдумках горожан, о мифе. Вообще-то я полагаю, что мэр хочет приостановить поиски, поскольку они дорого обходятся. Статистики называют цифру в 25 000 погибших. Специалисты полагают, что количество уцелевших составляет примерно 500… Да еще нужно найти их.

«И убедить выйти на поверхность», — с горечью подумала она.

— Пять сотен типов, которые загнивают в своих газовых шарах, дышат вонью! — гоготнула Гудрун. — Ничего себе, а!

Лиз подавила раздражение, спросив себя, чего ради отвечает на вопросы Гудрун.

— Меня удивляет, что по-настоящему их никогда не пытались вытащить оттуда, — язвительно заметила та.

Лиз поджала губы. Это — вечный коварный вопрос, годами смакуемый журналистами оппозиции.

— Когда не выдержала стена, изолирующая русло реки от подземных коммуникаций, — стала рассказывать она, — вода за несколько минут ворвалась в туннель. Все было затоплено. Потоки грязи закупорили галереи, коридоры. Железная дорога превратилась в аквариум, под водой оказались вагоны с пассажирами. Все, находившиеся на платформах или в вагонах, утонули или задохнулись раньше, чем прибыли спасательные службы. Очень долго никто не знал о воздушных карманах, «оазисах, годных для дыхания». Некоторые организации требовали осушить туннели, чтобы извлечь мертвых, но работа эта титаническая. Такое предприятие разорило бы государство. Более того, это повергло бы население в ужасающий психологический шок. Опросы показали, что очень немногие рискнули бы в будущем пользоваться этим видом транспорта. Из-за катастрофы образ метро Алзенберга ушел в небытие…

— Ты не ответила на мой вопрос о выживших, — сказала Гудрун. — Почему вы оставили их в воздушных карманах?

Лиз вздрогнула. Лицо ее собеседницы вдруг утратило детскую наивность. «Каменная куница, — подумалось ей. — Мерзкая маленькая ласка, только что разорившая курятник. Я и забыла, что в ней скрывается комедийная актриса».

Лиз выпрямилась.

— Что ты хочешь этим сказать? — выдохнула она. — О существовании воздушных полостей узнали случайно, когда подсчитывали трупы. Спускались туда и члены правительства, и психологи, и врачи… Все поставили одинаковый диагноз. Воздух карманов вреден; дыша им годы, выжившие претерпели значительные мозговые изменения. Из-за разреженного кислорода их мозг работает в замедленном темпе. Одни стали дебилами, другие сошли с ума. Большинство опустилось до уровня животных. Ученые считали, что невозможно реакклиматизировать их на поверхности. А политики не хотели нового скандала накануне выборов. Они решили «содержать на месте нетранспортабельных больных». Неплохая терминология, не правда ли? На самом же деле устроили что-то вроде… подводной резервации, дома подводных умалишенных!

И тут Лиз осознала, что больше не в силах молчать. Слишком долго хранила она эту правду в глубине своего сознания.

«Не надо было бы рассказывать это Гудрун, — подумала она. — Я выкладываю ей приемлемую, „классифицированную“ версию, знать которую общественность имеет право. Эту версию принимают на веру люди вроде Эстер Крауц».

— Их и в самом деле нельзя поднять? — настаивала Гудрун.

Лиз вздохнула. Руки ее дрожали.

— Не знаю, — призналась она. — Я не принадлежу к ученому миру. Медики говорят, что не уверены, удастся ли им воссоздать специфическую атмосферу различных карманов. Более того, следовало бы построить психиатрическую больницу, в которой каждая камера представляла бы собой герметичный кессон, и подавать туда специальную смесь. Все это требует огромных расходов.

Лиз умолкла, во рту у нее пересохло. Неподвижно лежа на матрасе и сейчас еще больше напоминая бледную куклу, Гудрун злорадно посматривала на нее. Лиз догадалась: та позволила ей говорить, надеясь получить удовольствие, когда она запутается. Теперь бандерилья может вонзиться в любую секунду. И Лиз не ошиблась…

— Это — «приемлемая» официальная версия, если можно так выразиться, — тихо произнесла перепачканная девушка, — а я полагала услышать от тебя правду… настоящую, не ту, что распространяют мэр и кретины из Интернета.

— Какую правду? Другой я не знаю!

— Ты читала отчет комиссии. Вендель-Бомански о катастрофе?

— Как и все.

Гудрун наморщила носик, сделав свою любимую гримасу.

«Эту мимику она переняла у Наша, — поняла вдруг Лиз, и сердце у нее сжалось. — Боже мой! А я сначала и не сообразила, что каждый из ее жестов скопирован у Наша. Сознательно?»

— Отчет… — презрительно бросила Гудрун, — это чистая фальсификация. Так же считает и один журналист, которого я встретила два года назад. Он прятался в канализации, ему было страшно. Похоже, он разгадал трюки, крайне стеснительные для городских властей. Не понимаешь?

— Нет…

— Худшее в тебе, Лиз, милая, это искренность. Хочется спросить: как это ты, такая наивная, стала полицейским?!

— Ну и что?

Гудрун осторожно приподнялась на локте.

— Метро служило прикрытием для чего-то. — Она отчеканивала каждое слово. — За подземкой, знакомой всем, скрывалась вторая. Военная база, быть может. Пусковые шахты. В ходе неудачных маневров секретный лабиринт взорвался, отчего река проникла в галереи. Не гнилой воздух помутил разум уцелевших. Только радиация… Если поднять их на поверхность, всегда найдется умная голова, которая заметит, что на самом деле они подверглись мутации! Да, ты хорошо расслышала, Лиззи: это мутанты, а не люди, отравленные гнилым воздухом!

Лиз пожала плечами. Она наизусть знала эти мистификационные штучки баснописцев из Интернета.

— Радиация, — вздохнула Лиз, — это бред! Ее давно бы уже обнаружили. Хочешь, чтобы тебе поверили, говори лучше о боевых отравляющих веществах…

Когда она произносила эти слова, в голове зазвенел тревожный сигнал. Гудрун щелкнула пальцами, глаза ее заблестели.

— Верно! — торжествующе воскликнула она. — Нервно-паралитические газы, складированные под городом. Достаточно малейшей ошибки, и бу-ум! Утечка скопилась в знаменитых карманах, годных для дыхания, изменив психологию выживших. А ты не плохо рассуждаешь, когда постараешься!

Лиз встала. Она зря теряла время. Гудрун совсем не изменилась. Она навсегда останется инфантильной, с умом, испорченным маргинальной философией, которую впитывала в себя с четырнадцати лет. Чего ради тратить время на измышления этой маленькой камеи? И все же, застегивая плащ, Лиз констатировала у себя резкое учащение пульса.

— Уже уходишь? — огорчилась Гудрун. — Жаль, у нас есть, что сказать друг другу. Хочешь, чтобы я поговорила с тобой о Наша? Я знаю о ней такое, что тебе и в голову не приходило. Я преподала бы тебе несколько уроков по вечерам, чтобы пополнить твое образование. Это было бы проще сделать, если бы я поселилась у тебя. Здесь мне все осточертело.

— Согласна, — импульсивно бросила Лиз. — Ты знаешь, где я живу?

— Да.

— Приходи завтра вечером.

Лиз повернулась с неприятным ощущением, что ее обвели вокруг пальца. Но очень уж соблазняла ее наживка. Гудрун прожила с Наша три последние года ее жизни. Три необычных года «черной дыры», во время которых Лиз видела сестру лишь издалека… очень, очень издалека.

— Приходи завтра вечером, — повторила она, подходя к двери и осознавая, что потерпела поражение.

— Насчет жратвы не беспокойся! — крикнула вдогонку Гудрун. — Мои запросы невелики. Наша и я любили одно и то же.

Лиз проделала обратный путь в состоянии сомнамбулизма. Постоянно вспоминались мимика Гудрун, ее жесты, манера склонять голову на левое плечо, прищуривая глаза.

«Ею будто овладел фантом Наша, — сказала она себе, подавляя дрожь. — Они словно наложились друг на друга…»

Лиз заметила, что пассажиры автобуса исподтишка поглядывают на нее, и поняла: должно быть, у нее вконец потерянный вид.

«Опомнись! — приказала она себе. — Гудрун всего лишь маленькая потаскуха. Не исключено, что она постарается соблазнить тебя. Гудрун знает, что, став двойником Наша, будет иметь перед тобой преимущества… и извлечет из этого выгоду».

Повесив нос, провожаемая взглядами пассажиров, Лиз вышла из автобуса.

Придя к себе, она поспешила на кухню и попыталась овладеть собой, выпив чашку растворимого кофе. Уже наступила темная ночь, ранняя осенняя ночь, и мокрые отблески плясали на каркасах рухнувших с моста машин. Чтобы рассеять мрак на кухне, Лиз открыла холодильник. Желтый свет из угла, пахнувший холодным мясом, растекался на кафельном полу. Почему бы не включить неоновую трубку, укрепленную над мойкой? Лиз вдруг почувствовала себя виноватой. Виноватой в чем? В том, что спрячет Гудрун, предоставит жилье фантазерке? Нет, чувство это было другого рода, более смутное. Необъяснимое ощущение того, что она коснулась чего-то опасного: истины или серьезной, ужасно заразной болезни…

«Я утомилась или схожу с ума», — подумала Лиз, всматриваясь в нутро холодильника. Она встряхнулась, положила на тарелку кусочек швейцарского сыра и покусывала его, не жуя. Дом казался ей мрачным в этот вечер, наполненный невидимым, но тяжким грузом. Даже ночь не так угнетала. Она включила плафон. Брызнувший свет проник во все углы, заблестели краны.

Перекусив, Лиз налила себе кофе. Ей нужно выиграть время. При мысли, что она останется наедине с Гудрун, у нее заколотилось сердце. Лиз села, положив руки плашмя на столик. Посидев минут пять, она встала и пошла покопаться в стенном шкафу, в холле. Вернулась она, держа в руках объемистый том с загнутыми уголками. На белой обложке значилось:

«Комиссия Вендель-Бомански.

Стихийное бедствие 18 апреля 2015 года.

Заслушивание свидетелей и выводы».

Кто же дал ей это? Тропфман, быть может. Она представила себе лицо бывшего полицейского, когда она найдет его в лавочке с зубной пастой для пуделей и отдаст ему увесистую пачку плохо напечатанных листков. Лиз вздохнула. Несмотря на отяжелевшие веки, она чувствовала, что к ней возвращается бессонница. Сев на ступеньку, девушка наугад раскрыла книгу.

Прочитала: «Г-н Анджей Волански (45 лет, служащий муниципалитета). Я был на платформе, когда грязевой поток хлынул из туннеля. Казалось, будто из гигантского тюбика выдавливали крем для обуви. Все пространство между платформами было затоплено. Стены страшно вибрировали, шум был такой, как в изношенной канализации ванной комнаты. Мощный ветер дул в некоторых пролетах, опрокидывая мужчин и женщин, пытавшихся выйти в двери. Можно было подумать, что лопнула газовая труба. Запах стоял невыносимый. Удушливый. Я бросился назад, к выходу. Едва я взбежал наверх по лестнице, как коридор покрылся водой. Она пенилась, словно вырвалась из стиральной машины. Все находившиеся на эскалаторе были поражены электрическим током. Я видел снопы искр и слышал треск, это было ужасно. Я рухнул на тротуар, а вода продолжала хлестать из входа в метро. Меня накрыло волной, потом волна ушла. Дотащившись до телефонной будки, я позвонил жене…»

Лиз закрыла досье и опустила голову. 25 000 жертв. Километры коридоров, пролетов и туннелей закупорены навсегда. Официально говорили о просадке грунта. «Официально» — вот она и заговорила, как Гудрун! Тропфман собирал показания очевидцев, она вспомнила об этом.

Тропфман и кто еще?

Присвистнув, Лиз рывком встала, открыла шкаф и бросила туда отчет.

СНОВА О МЫШИ…

Сначала появляется трещина на потолке станции.

«Крик-крак-криик-криик…» За грохотом поезда метро никто, конечно, не слышит этого звука, похожего на писк мыши, которой наступили на хвостик. К тому же свод расположен очень высоко. Кому в метро придет в голову посмотреть, что происходит наверху? Кому, если не бродяге, растянувшемуся на платформе? Да и кто услышит его, издай он вдруг тревожный крик?

Трещина расширяется из-за вибрации стен туннеля. Каждый новый поезд ее увеличивает. «Крииик-криик».

На платформе Лиз хорошо видит Наша. Та прислонилась к бетонной опоре и пощипывает струны своей гитары. Наша худенькая, с белокурыми волосами норвежского типа, заплетенными в косички, с молочно белой кожей. Лиз захотелось закричать ей: «Беги! Это произойдет с минуты на минуту!» Увы, она не может. Во сне никогда не удается осмысленно крикнуть.

КАРМАННЫЙ ВОРИШКА ПУЧИН

Воздушные пузырьки кипели вокруг медного шлема, выстраиваясь в кислородный шарф, разрываемый течением. Лиз поднесла запястье с большим циферблатом глубинометра к фронтальному окошечку. Стрелка стояла на 30 метрах. Давление на этом уровне достигало 4 килограммов на квадратный сантиметр, а расход смеси превышал 80 литров в минуту. Девушка убедилась, что ничто не мешало продвижению воздуховода, и углубилась в сектор коридора, выходивший на платформу. Неподвижный косяк рыб закрывал выход из коридора подобно живой решетке. Они рассыпались, когда Лиз протянула руку, чтобы дотронуться до них, и некоторые ткнулись в ее живот и колени. Она пошла по платформе, стараясь не мутить ил подошвами галош. Станция купалась в зеленоватом свете, трепещущем от течения. Гало ламп, по странному феномену рефракции, казалось, уплотняло жидкую массу, придавая ей густоту желе.

Вдоль платформы стояли вагоны, словно ожидая сигнала к отправлению поезда до следующей станции. За исключением крыш, покрытых мхом, они были целехоньки. Стекла и железо выдержали удар наводнения. Вода просочилась внутрь через вентиляционные отверстия, преобразовав вагоны в металлические аквариумы.

Лиз помахала лампой, как оружием, будто треугольный луч, вырывавшийся из фонаря, мог защитить ее от легиона мертвецов. Привычный жест не избавил от смутного страха перед кладбищами на колесах. Всякий раз, когда Лиз собиралась осматривать их, у нее начинало щемить сердце.

Луч высветил двустворчатую дверь со сжатыми резиновыми краями, затем — прямоугольник окна из прочного стекла. Про себя Лиз отметила, что это вагон второго класса. Застывшая толпа заполняла внутренность стального гроба. Мужчины и женщины стояли, прижатые друг к другу внезапным торможением в предсмертный час. Несмотря на трехлетнее пребывание в воде, тела их не подверглись разложению. Вот только покров слегка обесцветился. Вибрация воды придавала им вид манекенов в плохо освещенной витрине большого магазина. Волосы ореолом колыхались вокруг их голов, одежда казалась сшитой из грубой холстины с разошедшимися волокнами…

Лиз приблизилась. Из-за обманчивого эффекта рефракции она плохо рассчитала расстояние, отделяющее ее от вагона, и шлем наткнулся на стекло. На этот банальный случай ее нервная система отозвалась несоразмерным эхо. Утопленники смотрели на Лиз широко открытыми мертвыми глазами. Ни на одном лице не было и следа страдания или агонии, лишь крайнее удивление выражали высоко поднятые брови. А руки застыли, судорожно вцепившись в поручни, спинки сидений или пластиковые ручки, свисавшие с потолка. Все затопленные вагоны представляли одно и то же зрелище: прекрасно сохранившиеся трупы… как мумифицированные.

Во время первого погружения, — опираясь на опыт, приобретенный в речной бригаде, — Лиз приготовилась обнаружить вызывающий ужас подводный оссуарий, забитый раздутыми телами, похожими на бурдюки из бледной шкуры, частично обглоданные рыбами. И ее поразил осмотр множества затопленных составов. Каждая коллективная могила — первого или второго класса — содержала в себе одинаковый мумифицированный батальон, чудом избежавший разложения и гурманских пристрастий водной фауны. Здесь были статуи из воска или мрамора — называйте как угодно, — невероятно реалистические манекены, совсем непохожие на трупы! Сначала это приободрило ее, затем в душу закрался непонятный страх. Иррациональность подобной консервации пугала. Лиз выловила много утопленников за время работы в речной бригаде и знала, что побывавшее в воде тело портится за несколько дней, превращаясь в чудовищную карикатуру раздутой плоти. А вот жертвы метро оставались прочными, компактными. Их мышцы, кожный покров не отличались по структуре от выделанной кожи. Не находясь в свободном плавании, не обмякшие, точно куклы, они оставались напряженными, как в вечной стойке «смирно». Когда их приходилось перемещать, поражало, что эта странная ригидность даровала им свойства мрамора, избавив от всякой гибкости. Такое отвердение служило им защитой от прожорливых рыб, зубы которых не могли нарушить цельность их плоти.

* * *

Лиз спросила об этом у Конноли, и тот ответил:

— Врачи говорят, что причина мумификации — ил, осевший в туннелях. — Ирландец скептически посмотрел на девушку. — Некоторые народы античности, кажется, тоже использовали его. Насколько я знаю, найдены целые некрополи, погруженные в ил. И трупы в них сохранились, хотя прошло столько веков. Да и гончарная глина обладает бальзамическими свойствами, это известно. Возможно, есть и другое объяснение. Во всяком случае, мы здесь не для того, чтобы задавать вопросы.

— Но рыбы, — возразила Лиз, — они плавают во взвешенной грязи и по идее должны бы поменять кожу.

— Нет, — откликнулся Дед, — это потому, что они живые. Мумификация происходит только в мертвых организмах.

Короткий ответ не избавил от опасений Лиз Унке, и ей часто снились эти странные утопленники. А в данном случае отсутствие страха само по себе устрашало, поскольку ему не было объяснения.

Положив фонарик на платформу, Лиз нащупала механизм открывания дверей.

В эту минуту ей захотелось отключить свое воображение, как компьютер.

Лиз претило то, что она собиралась делать, но у переписи — свои требования.

Створка легко скользнула по желобку, и Лиз увидела половину тел, превратившихся в статуи. Мох и водные растения выросли между ногами трупов, до пояса обвив их гибкими листьями, которые колыхались от легкого течения. Несколько рыб, устроившихся под банкетками, выплыли, как только их коснулся луч. Некоторые из них обжили сумки и приоткрытые портфели пассажиров.

На специальной грифельной доске, висевшей на поясе, Лиз записала данные объекта осмотра: «Станция „Шиллерман“, направление „Багденхоф“, поезд номер 453. Головной вагон А-68». Сделав это, она протянула руку к одному из трупов — пятидесятилетнему мужчине в прорезиненном, ставшем липким плаще — и просунула пальцы в отворот пиджака.

«Подводный карманный воришка» — опять глупая шуточка Конноли. Сперва Лиз рассердила эта острота, потом она смирилась с ней, признав ее частичную правдивость. Не этого ли требовали от нее городские власти? Освободить трупы от их бумажников, чтобы составить перепись жертв катастрофы, точное число и имена которых не были известны даже спустя три года после драмы. Лиз дотронулась до кожаного прямоугольника, ловко вытащила его и открыла… Это был классический бумажник с прозрачными пластиковыми вставками. Документы, находившиеся в нем, оказались в хорошем состоянии. Лиз бросила его в резиновый мешок, взятый ею для этой цели, и снова протянула руку.

На этот раз она открыла женскую сумочку, оттолкнула ржавую пудреницу, записную книжку, доведенную до состояния губки. Работая, Лиз избегала смотреть в лица, но это не всегда удавалось. Когда она проверит карманы жертв у двери, ей придется проникнуть внутрь вагона, раздвигая трупы с риском вытолкнуть их на платформу, как манекены, которые оформитель переставляет с одной витрины на другую. Маневр этот подвергал нервы Лиз жестокому испытанию, поскольку нужно было взять труп в охапку и нести его через вагон до платформы. Инвентаризация одного поезда занимала четыре часа, но Лиз трудилась до десяти часов подряд в некоторых переполненных поездах, обслуживавших деловые кварталы города. Такой труд она ненавидела больше всего на свете, ибо он ассоциировался в ее сознании с явлениями негативными: воровством, осквернением могил, грабежом, мародерством… — все эти акты вандализма показывают в сенсационных фильмах, и они вызывают у зрителей отвращение, смешанное с непреодолимым влечением к ним.

При некоторых трупах не было документов. В таких случаях Лиз фотографировала их своим подводным фотоаппаратом. Снимки пополнят картотеку безымянных утопленников, к которой имеют доступ семьи, желающие ознакомиться с ней. Уже три года мэрия обеспечивала деятельность специальной службы в рамках переписи «Пропавших лиц, либо таковыми считающимися». Еженедельно эта служба выпускала для сведения общественности дополнительный список. Холл и кулуары этого учреждения постоянно осаждало множество людей, в карманах которых лежали завещания или страховки. Они ждали подтверждения кончины родственника, чтобы получить разрешение на процедуру оформления наследства или получения денег по страховому полису.

Размах катастрофы затруднил работы по очистке метро. Сначала довольствовались расчисткой ближайших к поверхности станций, отложив на более поздний срок обработку глубоко залегавших секторов подземной сети. А по истечении нескольких месяцев муниципалитет строжайше запретил вылавливание трупов, сочтя, что для этой титанической работы придется мобилизовать легион водолазов. Они будут трудиться по 24 часа в сутки, подвергаясь невероятному риску. Поэтому решили оставить трупы на месте. Службе переписи предстояло подводить итог скончавшимся по мере их идентификации.

Лиз приладила электронную вспышку. Она снимала на черно-белую пленку, чтобы получить лучшую контрастность. Обычно Лиз пользовалась желтым фильтром для исправления синих доминант и их «подавляющего» эффекта. Настроив аппарат на нужную дистанцию, она нажала на кнопку. Краткая молния осветила вагон. Любопытные рыбы, теснившиеся у окна снаружи, взмахнув хвостами, рассеялись.

Зачем оставлять трупы на месте? Лиз часто задавала этот вопрос. Коннолд, как всегда, имел готовый ответ:

— Мэр не хотел эпизодических похорон, многократно повторяющейся церемонии, которая растянулась бы на долгие годы. Каждый подъем потребует нового помещения для гроба, новой процессии через весь город… Это было бы психологической катастрофой. Поэтому он предпочел отделаться всеобщей церемонией с возведением стел или монументов. Таким образом, со всем делом управились за один раз и «аккуратно»! Грязная работа, конечно, продолжится, но за кулисами, подальше от людских глаз. Ее предназначили нам…

Лиз оставила аппарат и вновь принялась за работу воровки. Пальцы ее прорывали иногда размокшую ткань, проходили сквозь рубашки или корсажи, обнажая удивительно твердые плечи или груди. Вместе с усталостью приходило равнодушие, забывалась отвратительная сторона происходящего, обострялось внимание к техническим неудобствам. Ее мешок постепенно наполнялся добычей, состоящей из карточек со штампом префектуры. Инвентаризация первого вагона близилась к концу. Лиз обыскала еще две-три «окаменевшие» жертвы, затем вернулась на платформу.

Решение мэра оставить трупы на их кладбищах в туннелях, разумеется, вызвало брожение в умах. Протесты возникали повсюду; утихли они лишь после того, как финансовые службы мэрии составили смету поисковых работ и объявили, что продолжение их повлечет за собой значительное повышение местных налогов. Возмущение сменилось осторожной сдержанностью. Потом в научных кругах города стали поговаривать о достоинствах ила и грязи и возможности «естественной мумификации». Эта новость окончательно успокоила умы. Затопленные галереи изображались как некрополи, как дар природы, где покойники навсегда избегнут разрушительного воздействия времени. В то время Лиз видела во всех этих заявлениях лишь набор нелепых фраз для примирения с происходящим электората. После первого погружения она убедилась, что все это не пустословие. В затопленном метро приостановились физиологические процессы, обычно приводящие к разложению тел. Никакого оссуария в пролетах и туннелях не было и в помине. Время остановилось, превратив легион мертвецов в ирреальную армию, неподвластную законам биологии.

Закрыв двери первого вагона, Лиз посмотрела на часы. Уже больше четырех часов находилась она под водой, а ведь подъем с декомпрессионными остановками займет массу времени. Лиз поморщилась от такой перспективы. Однако решила поработать еще час, а потом подняться на поверхность и уступить место своему дневному напарнику Дэвиду. Если повезет, то инвентаризация всего поезда закончится к ночи.

Вдруг она вздрогнула; ей показалось, что на другом конце платформы промелькнула горизонтальная тень. Лиз замерла, но завихрения ила ограничивали поле видимости, и дальше трех метров очертания самых устойчивых предметов словно оживлялись трепетанием длинных водорослей. Она подняла над головой фонарик, стараясь определить возможное место выхода воздушных пузырьков. Как и все водолазы, Лиз побаивалась аквалангистов-пиратов, этих типов с баллонами за спиной, которые отваживались на короткие рейды в глубины метро. Почти всех этих наемников, авантюристов оплачивали строптивые семьи ради того, чтобы те попытались разыскать тело пропавшего родственника. В лабиринт туннелей они проникали через отверстия, пробитые в подвалах нежилых домов. Рискуя жизнью при каждом ударе ласт, очень ограниченные во времени из-за малой емкости баллонов, они скользили вдоль туннеля, осматривая каждый поезд названного направления в надежде найти останки того, чья фотография была прикреплена к их правому предплечью.

Охотники за наградой, полагающейся за поимку трупа… Секретным приказом № LD-403 агентам батальона водолазов разрешалось убивать их из подводных ружей, не упоминая об этом в рапортах.

Лиз находила эту меру необоснованной.

«Вынос тела на поверхность — проступок наказуемый, согласна, но так — это уж слишком…»

Она снова открыла дверь вагона, чтобы обеспечить себе прикрытие на тот случай, если аквалангист заранее решил напасть на нее. Водолазы, отягощенные скафандром и воздушным шлангом были почти беззащитны перед нападавшими. И хотя большинство подпольных аквалангистов удирали, заметив их, наиболее воинственные считали для себя делом чести разрезать пуповину подводных полицейских и обречь их на верную смерть.

Лиз вспотела. Если бы оставили в покое этих пиратов, те не пытались бы уничтожать водолазов. Чрезвычайные меры еще раз обернулись против их исполнителей.

Девушка отцепила от бедра короткое ружье. Дальность стрельбы его была невелика. Она поискала глазами длинный шланг, извивавшийся на платформе. Достаточно одного удара ножом, чтобы пробить в нем смертельную брешь, откуда вырвется, кипя, сжатый воздух. Проходили тягостные минуты. Когда высох пот на лбу, Лиз решила, что рок миновал ее. Аквалангист-пират, должно быть, повернул назад, заметив ее. Подобрав свой мешок, она стала отходить к лестнице, ведущей на верхний этаж.

Лиз никогда не убивала подпольщиков, но Дэвид, Нат и Конноли хвастались своими «подвигами».

— Это крысы! — говорил ирландец. — Они влезают в вагоны, выбрасывают тела в туннели. Чаще всего они воруют бумажники и достают оттуда новые не гниющие купюры национального банка. Прищучил я одного такого, когда он выходил на поверхность. Денег при нем оказалось больше миллиона! Это мародеры, и если не наказывать их, метро станет их золотой жилой. Ведь мертвых легче обирать, чем живых!

Дэвид придерживался того же мнения. «Кладбищенские сторожа имеют право открывать огонь по грабителям могил, — соглашался он, — вот и мы такие же сторожа!»

Возможно, он был прав.

Лиз присела на ступеньку, положила на ладонь пластиковый квадратик таблицы погружения и углубилась в расчет ступеней декомпрессии, которые предстоит выдержать до выхода на поверхность.

И хотя она не признавалась себе в этом, ей не терпелось побыстрее очутиться под серым небом, нависшим над двориком бункера. Лиз чувствовала себя безоружной перед плавным скольжением гибких теней ныряльщиков-одиночек. В эти моменты тоскливого ожидания она лучше, чем когда бы то ни было осознавала уязвимость своего резиново-медного панциря. Стальной утробный плод… его выживание зависело от пуповины. Блеснувшее лезвие, и все кончено…

Однажды она умрет, изрыгая кровавые пузырьки. Изолированная от воды герметичным скафандром, она не подвергнется чудесному воздействию ила и сгниет в глубине туннеля пленницей своей «свинячьей кожи», как в резиновом саване. В такой перспективе было нечто смешное.

Лиз вновь зашагала, отдаляясь от затопленного кладбища. Рыбки-прилипалы пристроились на ее шлеме, образовав корону из плавников.

На уровне 9 метров она раздула комбинезон так, чтобы плыть, раскинув руки, в расслабленном положении. Болели зубы. Концентрированный воздух, вдыхаемый по меньшей мере на тридцатиметровой глубине, просочился под пломбы, и теперь, при снижении давления по мере приближения к поверхности, его расширение давило на пульпу плохо запломбированных коренных зубов. Профессиональные водолазы уже привыкли к такой неприятности. Лиз в который раз поклялась себе пойти к дантисту, прекрасно зная, что забудет о своем намерении, как только боль исчезнет. Блуждающие мысли привели Лиз к Гудрун, которая переселилась к ней два дня назад. Когда она покинула ее сегодня утром, девушка еще спала. Лиз пошарила в ее куртке, но нашла лишь небольшое количество наркотика. Порошок плохого качества, к тому же сильно разбавленный. Она опасалась, как бы между ней и молодой правонарушительницей не установились более тесные связи. Гудрун в совершенстве владела опасным искусством: оно состояло в умении сеять сомнения посредством двусмысленных фраз, таивших в себе наигранно-наивные расспросы. Лиз же боялась вопросов, способных подорвать ее уверенность.

Она выпустила из скафандра воздух, излишняя подъемная сила которого вознесла ее к самому потолку, и с нетерпением посмотрела на водонепроницаемые часы. Время текло с приводящей в отчаяние медлительностью. В голове Лиз послышался хорошо знакомый голос: «Главное, не заметить Наша, не так ли? А тебе хорошо известно, что ты не высматривала ее украдкой, проверяя вагоны? При каждом погружении ты надеешься увидеть Наша на повороте туннеля… Ты вбила себе в голову, что однажды столкнешься нос к носу с ее трупом и она будет среди других неповрежденной, с белесыми волосами, ореолом окутывающими ее голову, как актиния. Но этого не происходит. И поскольку ты не встречаешь сестру, то твердишь себе, что она еще жива… что она где-то там, узница одного из карманов выживания. Наша…»

ЛАБИРИНТ НЕНУЖНЫХ

Когда Лиз вышла на свежий воздух после двух последних уровней декомпрессии, Дэвид ждал ее на верху лестницы, небрежно облокотившись на раздатчик билетов. В руке он держал бутылку «Грубера». Этот высокий, мускулистый парень не знал, что такое холод. Зимой и летом он ходил с обнаженным торсом, прикрытым курткой из конской шкуры. Был он брюнетом и стригся наголо по моде членов боевых отрядов. Лиз подозревала, что он принадлежит к экстремистской группе полицейских сил, но никогда не заговаривала с ним об этом. Она неопределенным жестом приветствовала Дэвида, подумав, что зря он пьет пиво. После пяти или шести часов работы под водой напиток начнет бродить в кишечнике, и выделяющийся газ, увеличиваясь в объеме, вызовет приступ аэрофагии, осложненной серьезным колитом. Парень отделается тем, что будет обжираться антиспастическими средствами, как только с него снимут шлем. Дэвид что-то крикнул Лиз, но она не поняла. У нее болели виски и лобная пазуха. Конноли, помогая Лиз, довел ее до «салона одевания», а Дэвид взял мешок с документами. По правилам, их следовало немедленно переложить в опечатанный ящик и сразу отправить в мэрию. Лиз повалилась на деревянную скамью. Конноли, вооружившись винтовым зажимом, стал развинчивать гайки шлема. Девушка прикрыла глаза, отдаваясь медленной церемонии освобождения.

— Первый вагон просмотрен, — сказала она, — вода прозрачная, но я, кажется, видела пирата. Он не приближался ко мне, думаю, вернулся назад вдоль туннеля.

— Если он появится, насажу его на гарпун! — воскликнул Дэвид, опечатывая металлическую коробку, предназначенную для муниципалитета. — Весь уик-энд я мастерил свой арбалет. Теперь могу использовать патроны с СО2 , с «двойным зарядом». Я испробовал его в бассейне. Ну и шуму же было, когда он выстрелил, ей-богу! Посмотрел бы я на морду типа, который встанет на пути этого штопора!

Конноли одобрительно засмеялся.

— Есть новости об уцелевших в кармане 5, — заметил Дэвид, откупоривая вторую бутылку «Грубера». — Они все больше дичают. Да будет вам известно, что они падают ниц перед распределителем жевательной резинки. Да! Да! Я видел их. Они почитают его, как божество. В воскресенье один из них надел фуражку начальника станции и заставил их причащаться, кладя им на язык шарик жвачки! Я не выдумываю! Вот только не знаю, разрешает ли им их религия делать из шариков…

Конноли прыснул со смеху, но его смех перешел в ржание, когда Дэвид попытался изобразить обряд, на котором якобы присутствовал. Лиз продолжала освобождаться от «свинячьей шкуры», не разделяя их веселья.

«Они что, насмехаются надо мной? — подумала она. — И этот скетч был специально отрепетирован для меня? Ведь я женщина, значит, должна быть готовой выносить любые шутки».

— По словам Ната, на станции «Кайзер Ульрих III», — подхватил ирландец, вытирая слезы, выступившие от смеха, — существует настоящее племя. Там что-то вроде концлагеря, общины или коммуны, черт их разберет. И много детей, даже новорожденных.

— «Кайзер Ульрих III»? — задумчиво произнес Дэвид. — Это большая звездообразная пересадочная станция?

Обтерев руки и ноги махровым полотенцем, Лиз пошла через коридор к раздевалке. Пока она переодевалась, до нее издалека доносился разговор мужчин. Ей совсем не хотелось участвовать в нем. Она знала, что они отнесли ее к категории зануд, лишенных чувства юмора. Надев джинсы и куртку, Лиз вернулась в салон снаряжения, чтобы забрать железный чемоданчик с документами и кассетами.

— Я ухожу, — бросила она, — вернусь через час.

— Не торопись! — усмехнулся Дэвид. — Я не спущусь под воду, пока из меня не выльется все это пиво! Не хочу, чтобы пожелтели мои носки, когда я обмочусь в скафандре!

И, расстегнув ширинку, он вошел в уборную, оставив дверь открытой. Лиз, разгадав провокацию, схватила металлический атташе-кейс и вышла под навес. Как только за ней с грохотом закрылись бронированные створки двери, она вспрыгнула на площадку трамвайного вагона, обслуживающего центр города. Здание службы переписи находилось в десяти минутах езды от бункера. Наклонившись, можно было увидеть без помех десять этажей из бетона, возвышающихся над флотилией машин. Лиз пощупала большим и указательным пальцами болевшие лобные пазухи. Уже долгое время в ее организме накапливались отголоски декомпрессии. Пока эти симптомы неопасны, но при многократном повторении они в более или менее короткий срок станут причиной серьезной травмы. Надо бы проконсультироваться у врача, но ей не хотелось. Как и Конноли, Лиз уповала на самолечение; глупо, конечно, но она вовсе не хотела, чтобы ее уволили в запас, после чего ей пришлось бы сидеть в глубине подземного архива или за печатной машинкой службы переписи.

Лиз позвонила и спрыгнула с площадки за секунду до остановки, словно доказывая себе, что она еще в хорошей физической форме. Но оступилась, вывихнула лодыжку и выругала себя. Мрачная толпа, разбившись на нерешительные молчаливые группки, скопилась у подходов к зданию. У многих на рукавах красовались черные креповые повязки в знак траура… или протеста. Лиз поднялась по аллее с покрытием из голубоватого гравия, который напоминал ей дно аквариума, и вошла в холл — галерею, выложенную серой плиткой. Вдоль стен стояли железные скамьи. На стенах висели большие щиты со списками фамилий и колонками плохих фотографий. Мужчины и женщины переходили от одного к другому с пустыми лицами, стараясь не стучать каблуками по плитам пола. Временами возникали шепотки, неразборчивые, с пришепетыванием, точно ветер в замочной скважине, потом снова наступала тишина. Метельщик в серой блузе сновал по залу, опрыскивая окурки лейкой с дезинфицирующим раствором молочного цвета. Он выполнял свою работу с невозмутимостью робота. Помещение походило одновременно на больницу и на судебный зал. В нем царил затхлый запах смиренного ожесточения и обузданного отчаяния. Лиз подошла к служебному лифту. На постоянно освежаемых новыми данными щитах месяцами пополнялся список пропавших. Там собирали все сведения, содействующие опознанию.

Девушка вошла в кабину, нажала кнопку. Глухой куб выпустил ее тремя этажами выше. Окна, заслоненные импостами, распределяли свет, и пылинки оседали на бюро, изолированные друг от друга фанерными перегородками. У стены стояла металлическая картотека; девушки в серых халатах рылись в ней грязными пальцами; их подмышки были влажны от пота. Лиз прошла к столику с выгнутыми ножками. На нем стоял компьютер, за которым упорно трудилась рыжая женщина с осевшим шиньоном. На круглой бляхе, приколотой к отвороту ее рабочей одежды, значилось: «Грета Ландброке. Сортировка собранных элементов».

Узнав Лиз, она выпрямилась. Ее приятное, хотя и усталое лицо портили большие очки в черепаховой оправе. Грета печально улыбнулась, взяла чемоданчик, сорвала с него пломбы.

— Станция «Шиллерман», направление «Багенхоф», — объявила Лиз вместо приветствия, — поезд номер 453, головной вагон А-68. Как дела?

— Хотите кофе? — спросила Грета. — А дела никудышные. Компьютер насыщен требованиями. Фантомов становится все больше и больше.

— Фантомов?

Служащая усмехнулась, поправила слишком тяжелые очки, сползшие на кончик носа, и всыпала в фильтр ложку молотого кофе.

— Так мы называем людей, воспользовавшихся катастрофой, чтобы исчезнуть, выдать себя за умерших, если угодно. Количество их неимоверно: должники; те, кто намеревался бросить жену и детей; женщины, желавшие убежать от мужей, от семьи; обанкротившиеся предприниматели, заметающие следы; сбежавшие несовершеннолетние подростки (их больше всего!); вообще все, кто использовал ситуацию в личных целях. Не появившись дома 18 апреля 2015 года, они предпочли остаться «без вести пропавшими». То ли умерли, то ли нет. Ранние объявления о розысках были тотчас аннулированы. Согласно статистике, 18 апреля принесло 25 000 погибших, но сегодня мы сталкиваемся с таким же количеством фантомов. Вам известно, что увеличилось число банд разбойников в провинции? Когда их арестовывают, при них не находят никаких документов, и все они прикидываются, что потеряли память. Удобно, не правда ли? — Открыв атташе-кейс, Грета натянула резиновые перчатки, чтобы вынуть содержимое бумажников, обесцвеченных от пребывания в воде. — Нам нужно больше информации, — вздохнула она. — Пока идентифицировано только 12 000 погибших. Спорные случаи возрастают с каждым днем. Нас осаждают адвокаты, нотариусы. Накапливаются неоплаченные страховки, заблокированные наследства. Тысячи наследств находятся в неопределенном положении, переданы под судебную опеку. У потенциальных наследников нет терпения ждать еще двадцать четыре месяца, когда их дорогой пропавший будет законно признан умершим. Службу переписи постоянно вызывают в суд. А тут еще и проблемы с коррупцией. Иные чиновники, которым дали на лапу, вынесли официальное решение о кончине без всяких оснований. Все это плохо кончится. — Усталой рукой Грета постучала по клавишам, перебирая отчества, которые расшифровывала, согласуясь с найденными бумагами. — А вы знаете, что кое-кто из потенциальных наследников приходит к нам с фальшивыми, специально размоченными документами, — спросила она, не поднимая головы, — и уверяют нас, что обнаружили их в канализационной системе! Расцветает мошенничество. А вы подумали о тех, кто убил мужа или жену 18 апреля, кто избавился от них, а потом заявил, что «пропавший» ехал в этот день в метро? А вот я подумала! Сколько безнаказанных убийц ходит по улицам, сколько монстров знают, что избежали наказания!

Голос Греты сорвался на крик, но, опомнившись, она вновь углубилась в работу. Лиз включила кофеварку, про которую Грета, казалось, забыла. Агрегат поплевывал струйками пара и кипящей водой. В фильтре запенился кофе. Минуты три слышалось лишь урчание кофеварки. Наконец маленькая рыжая женщина откинулась в кресле, выключила компьютер.

— Ходят слухи, — тихо сказала она, — что водолазы обнаружили большую группу выживших на станции «Кайзер Ульрих III», это правда? Когда же вы решитесь принести нам фамилии этих людей?

Лиз пожала плечами.

— У нас есть приказ не приближаться к ним, а инструкции префектуры еще более категоричны: «никаких контактов с обитателями воздушных карманов». Ну а остальное вам известно не хуже, чем мне. Наша роль ограничивается поставкой им продовольствия и медикаментов. Точнее, мы оставляем контейнеры на краю платформы, там, где их могут найти случайные уцелевшие.

— Это недопустимо! — топнула ногой Грета и подхватила на лету упавшие с носа очки. — Мы никогда не решим головоломку, раз вы сознательно скрываете детали! В конце концов, не станете же вы утверждать, будто эти бедняги дошли до такого состояния, что не могут произнести свою фамилию!

Лиз потупилась. Ее пальцы машинально смяли картонный стаканчик. Грета поняла, что зашла слишком далеко. Отдельные темы не затрагивались после катастрофы, но, как и всех служащих, занимающихся переписью, ее пригласили из другого города, чтобы личные пристрастия не влияли на их работу. И именно это ставил им в вину народ. Сколько раз Грете кричали в лицо: «Еще бы! Вы здесь ни при чем! Если бы вы потеряли кого-нибудь 18 апреля, то почаще шевелили бы своей толстой задницей!»

Такие нападки, конечно, несправедливы, но посетителям нужна разрядка. Не в состоянии добраться до мэра, они отыгрывались на его подчиненных. В прессе частенько появлялись памфлеты, озаглавленные «Издевательство над людьми», «Лабиринт бесполезных». Со всех сторон истекала глухая злоба, и барышни из картотеки периодически угрожали забастовкой. И всякий раз мэр «дружески» не советовал им делать это, если они не хотят, чтобы семьи пропавших линчевали их.

Лиз выключила кофеварку.

Икнув напоследок, машина умолкла. Жемчужные капли падали с ее носика на разогретую пластину и с шипением испарялись. Лиз подписала протокол передачи, желая побыстрее покинуть это помещение, где странные бухгалтеры давали оценку трупам. Вежливо попрощавшись, она вышла, а Грета погрузилась в свои балансы.

ПУДЕЛИ, ГОСУДАРСТВЕННАЯ ТАЙНА И ЗУБНАЯ ПАСТА

Спускаясь по булыжной аллее к остановке трамвая, Лиз испытала непреодолимое желание повидаться с Тропфманом, обихаживавшим пуделей. Толкнув дверцу телефонной будки, она набрала номер центра погружений. Конноли снял трубку лишь после десятого гудка.

— Я не вернусь, — заявила девушка, — у меня кровь носом идет. Так не годится. Отправляюсь к врачу.

— О'кей, — отозвался ирландец, — это не страшно. Нат где-то поблизости, я попрошу его заменить тебя.

Он положил трубку. Лиз — тоже. Ее немного удивила собственная дерзость. Никогда еще она не прибегала к обману; неужели сказывается пагубное влияние Гудрун?

Лиз пересекла шоссе на уровне галерей Санкт-Маркус и пошла на авеню Халрейдер, расталкивая плотную толпу прохожих плечом. Цвет заходящего дня приглушал краски своей пепельной вуалью. Люди, какие-то безрельефные, казались изображениями, намалеванными на фасадах и воротах и создающими иллюзию реальности.

Лиз задыхалась. Сунув руку под куртку, она обнаружила, что майка на груди увлажнилась от пота. Глазами разыскала вход в торговую галерею, расположенную в узком проходе, увенчанном прозрачным куполом. Дождь стучал по стеклянному своду, смывая с него голубиный помет. Из лавочек вылетали лазерные лучи, рассекая пространство разноцветными диагоналями и вызывая желание перепрыгнуть через них. Лиз оттолкнула двух или трех зазывал, даже не прислушавшись к их словам, и почти побежала к бутику Тропфмана. Бывший полицейский был один. Затянутый в белый халат, в котором напоминал подручного мясника, он силился почистить зубы пуделю, зажатому под левой рукой. Животное отбивалось и пускало обильные слюни. Из его рта шла пена, глаза расширились от страха. Не вызывало сомнений, что пудель разъярен и готов укусить каждого, кто окажется поблизости. Да и сам Тропфман был в ярости. Его одутловатое лицо тряслось, лоб покрылся испариной, лысина, артистически прикрытая тремя прядками, оставшимися после разрушительного действия себореи, блестела. Под стенами громоздились кучки зубной пасты. На полках стояли баночки с мазями. Несмотря на беспорядок, из-за запаха лекарств возникало впечатление, что находишься в аптеке. Электрический звонок над дверью пронзительно звякнул. Тропфман поднял голову. Через пару секунд он узнал Лиз. Его блестевшие глаза и красные пятна на щеках указывали на то, что он прилично выпил. У кассового аппарата Лиз заметила бутылку узо, стакан и лимоны. На другом конце прилавка допотопный электрофон крутил пластинку с гнусавой арабской песенкой в исполнении Нкуле Бассаи, записанную в Нашвиле в 1956 году; Ахмед Шукран — корнет, Бен Зимер — тромбон.

— О, это ты, Лиззи! — запинаясь, пробормотал толстяк и приподнял зубную щетку со стекающей с нее слюной и пеной. — Вот не ожидал…

Он отпустил пуделя, и тот сразу стал выплевывать белую пасту на плиточный пол.

Диск поскрипел немного, потом пошла основная часть темы в джазовом исполнении с тем же самым Нкуле Бассаи. Лиз прислушалась, и ей показалось, что она узнала очень чувственные вибрато Икхмета Хассана. Его кларнет доминировал сейчас в оркестре.

— Это запись шестьдесят девятого года, — пояснил Тропфман, вытирая руки. — Она сделана в Оперном театре Туниса. С тех пор лучшей не было. Он тогда как раз расстался со своей вдохновительницей Линдой Волкова. Отъезд этой шлюшки позволил ему записать лучшие куски. Выпьешь что-нибудь?

Не дожидаясь ответа, Тропфман достал из шкафчика второй стакан, налил в него узо. Пальцы его, испачканные зубной пастой, оставляли беловатые следы на всем, к чему он прикасался. Он стал выдавливать лимон, так сильно сопя, будто эта работа требовала от него неимоверных усилий.

— Меня всегда интересовало, почему Бассаи давал названия своим песням на голландском языке, — сказала девушка. — Моя любимая — «Я ухожу». У меня есть и пять гамбургских версий, — эти импровизации он сочинил за одну ночь. — Помолчав, Лиз добавила: — А у тебя все в порядке?

Тропфман пожал плечами.

— Идет потихоньку. Клиентуру в основном составляют мамочки, которые пичкают своих собачек сладостями, а потом удивляются, видя, что у тех испорчены зубы. Они готовы покупать что угодно, лишь бы у собак блестели клыки. Вообще-то мне грех жаловаться. А ты все еще возишься в грязи на флоте?

Лиз поморщилась, секунду поколебалась и приступила к делу:

— Вой именно поэтому я и пришла. Мне нужны кое-какие сведения. Ты состоял членом следственной комиссии. Я хотела бы…

— Брось, Лиззи! — оборвал ее толстяк, рассматривая свой стакан. — Послушайся совета: брось…

— Но почему?

— Гнилое это дело, мутное. На нас давили со всех уровней, мы так ничего и не расследовали. Всякий раз, когда мы удивлялись, задавали вопросы, некий ученый из военного ведомства без обиняков обзывал нас ничего не понимающими кретинами. Вот так все и было. А теперь, если тебе действительно очень нужно, я готов повторить, что мне ответили. Что тебя особенно поражает во всем этом?

— Мер… Мертвецы… — отважилась Лиз. — Эта история с естественной мумификацией. Если ил так действует на тела, почему последствия не сказываются на ныряльщиках? Наши руки часто оголены, лица — тоже, когда мы пользуемся скафандрами для кратковременных операций… По идее наша кожа должна быть в этих местах плотной, как картон. Я уж не говорю о рыбах.

Тропфман пожал плечами.

— Я десяток раз спрашивал об этом, и мне всегда отвечали одно и то же: ил влияет только на неживой организм, поэтому рыбы и ныряльщики нечувствительны к его свойствам.

— Но трупы? — настаивала девушка. — Это категорическое запрещение поднимать их кажется мне не совсем умным, несоответствующим…

— Как и мне, тебе известна аргументация мэра: никаких эпизодических захоронений! Это плохо подействует на электорат. Словом, я могу утверждать, что в первое время действительно подняли десяток трупов из разных мест для проведения вскрытия. Результат исследования поразил: никто не умер от утопления! Похоже, все погибли за секунду до наводнения. В их легких не обнаружено ни капли воды, а бронхи странным образом повреждены, словно в них попали какие-то ядовитые испарения… газ, к примеру. Придя к такому выводу, запретили дальнейшие исследования. Врачи из военного ведомства заговорили, что ядовитые испарения — следствие брожения ила, и дело закрыли.

— А уцелевшие… — пробормотала Лиз, — их-то зачем оставлять в глубине, в воздушных карманах?..

Тропфман, осушив свой стакан, криво усмехнулся.

— Неверно, — весело оскалился он, — их подняли! О! Совсем немного, четырех или пятерых, но все же подняли. Происходило это под большим секретом. Тех типов поместили в военную психиатрическую клинику. Все они сошли с ума при контакте с насыщенным кислородом воздухом. Кислород сжигал их мозг, окислял мозговые клетки! Походило на то, как если бы их мозг начал ржаветь в рекордное время. Происходило нечто вроде ускоренной дегенерации, превращавшей их в стариков за несколько часов. Их поместили в барокамеры, но это ничего не изменило. Меня поразило, что сразу после катастрофы с ними произошла такая необратимая мутация. Слишком быстро, не так ли?

Лиз поморщилась.

— Правдоподобнее было бы допустить, что за секунду до бедствия что-то отравило воздух в туннелях, вызвав мгновенную смерть людей? Это ты хочешь сказать? Это что-то, этот… газ, затем накопился в карманах, смешавшись с оставшимся воздухом. И на этот раз слабая концентрация не повлекла за собой смертей, но зато за короткое время вызвала органические мутации?

— Это ты говоришь так, дорогая Лиззи, — загоготал толстяк, — я же не говорю ничего! Абсолютно ничего. Только заметь, что в этом случае становится понятным, почему мэр не считал необходимым спасать выживших. Представляешь себе всех этих субъектов, накопивших странные симптомы за многие месяцы? Пресса не преминет подчеркнуть любопытную сторону происшедшего. А так никто не рискнет залезать в подводный лабиринт, чтобы взглянуть на них.

— Конечно, даже если превратить больницы в огромные кессоны, этого будет недостаточно, чтобы надежно изолировать их от общественности, родственников, друзей. Вид такой деградации не позволит ничего забыть.

— Верно! — Тропфман выплюнул косточку от лимона. — Мэр хорошо все рассчитал, поверь мне! Те, кто находится в воздушных карманах, успокаивают людей. Каждый говорит себе, что тот, о ком я думаю, возможно, еще жив, и все не так печально. Зато, зная, что тот стал дебилом, дегенератом, люди не пожелают получить его обратно… И потом, три года уже прошло. Время и привычка сделали свое. Такой порядок вещей устраивает всех. Надежда остается, но вера угасает. Тогда, чтобы избежать разочарования, начинают подпитывать неосведомленность. Миф о выживших — это и есть способ облегчить горе… Вот пример стилистического трюкачества: «Он наверняка еще жив, но я не хочу видеть его в таком состоянии. Пусть уж лучше дети сохранят прекрасный образ своего отца!» Понимаешь? Надо быть ловким политиком, чтобы предвидеть развитие событий, как в этом случае… Браво! — Он замолчал, выдавил еще один лимон. Диск приступил к последнему пассажу: «Я уйду, не оставив адреса». Нкуле Бассаи исполнял соло на пианино. Его левая рука отбивала непривычный прерывистый ритм, правая мягко порхала по клавишам. — Если забавы ради захочется немного побредить, — зашептал Тропфман, — можно наплести себе кучу небылиц, вообразить, к примеру, что мумификация трупов — запрограммированное следствие действия боевого газа, пущенного в туннели. Представь себе субстанцию, которая, удушив противника, приостанавливает процесс разложения организма. Это позволяет избежать риска возникновения эпидемий после массового уничтожения врага. Появляется неожиданная возможность отравить весь город, не столкнувшись с проблемой, которую представляют собой тысячи мертвецов, гниющих на улицах. Обладая умением осуществить мгновенную мумификацию, кое-кто испытает удовлетворение от того, что способен вести чистую войну. Чистая война — навязчивая идея военных. Война без разрушений, без неконтролируемого заражения, без радиации. Голубая мечта главных штабов — это уничтожение противника при сохранении городов, промышленности, центров производства. Ракеты, ядерное оружие, обычная война и война бактериологическая никогда не дадут таких шансов. Такие войны всегда сопряжены с неприятностями. Окружающая среда загрязнена, все разрушено, территория необитаема. А что касается заражения вирусами, то дело это рискованное. Никто не знает, до какой степени оно дойдет и не ударит ли бумерангом нам по морде.

— Тогда как с хорошо разработанным боевым газом… — начала Лиз.

— …все будет легко и чисто, — продолжил бывший полицейский. — Особенно если он убивает тысячи врагов и сразу бальзамирует их. Это позволит сразу же эксплуатировать территории, завладеть заводами и сырьем. Пускают газ, ожидают, когда он рассеется, и посылают похоронные команды для расчистки улиц. Но внимание! Все, что я тут наплел, — это, разумеется, из области чистейшей фантастики. Бредни алкоголика… надеюсь, ты поняла?

Лиз переварила информацию.

«Довольно газа, губительная способность которого исчезает по истечении часа, — подумала она. — А такое совсем не исключено, ученые умеют изобретать такие хитроумные штучки!»

— В таком случае почему бы не уничтожить выживших в метро? — спросила она, возвращаясь к тому, что беспокоило ее больше всего. — Сразу после катастрофы, так было бы надежнее.

— Отнюдь нет, — возразил Тропфман. — Слишком много свидетелей. Не все полицейские прикусили языки. К тому же журналисты вились вокруг, как рой потревоженных ос, ловя малейшее неосторожное слово. Лучше подождать. В один из дней — недолго ждать — карманы рассосутся, воздуха не будет хватать, и не останется ни одного выжившего. Дело прикроют. Кстати, воздушный карман — вещь ненадежная. Достаточно какого-нибудь подпольного аквалангиста с дурными намерениями, чтобы ликвидировать его. Мина или порция динамита — и гоп! Воздух вырывается через образовавшуюся трещину, обрекая обитателей на потопление, потому что место воздуха тотчас займет вода, тебе это известно так же хорошо, как и мне…

Лиз сдержала дрожь. Тропфман не ошибался. «А если не все пираты обычные мародеры? Если…»

— Брось, Лиззи… — повторил толстяк заплетающимся языком. — Гнилое это дело, опасное. Батальон водолазов готов к подрывной деятельности по приказу муниципалитета, так что держи ухо востро. Всякое может вскоре случиться. Твоих приятелей Дэвида и Ната я знаю: подонки. А о том отродье ирландце мне ничего не известно. Больше сумасброд, чем злыдень, вероятно, но другие…

Лиз задумчиво проводила краем стакана по губе. Кислота лимона щипала потрескавшуюся поверхность. Посреди бутика пудель яростно кидался на тюбик зубной пасты, словно мстя за чистку зубов, от которой затвердели шерстинки вокруг его пасти.

— Зубной камень — враг зубов! — наставительно промычал опьяневший Тропфман.

— Значит, мне не солгали, — тихо сказала девушка, — значит, вполне возможно, что под метро есть склад боевого газа. Произошло что-то, отчего взорвалось несколько емкостей. Газ просочился в туннели и убил скучившихся в поездах пассажиров. А затем вода реки все затопила… Ты согласен с этим?

Тропфман поднял плохо слушающийся его палец.

— Скажу только одно, — заикаясь, произнес он, близкий к тому, чтобы отключиться, — зубной камень — враг зубов!

Поникнув, Лиз вздохнула. Электрофон щелчком остановил кружение пластинки. Рычажок с адаптером поднялся и вошел в свое гнездо. Девушка поставила стакан на прилавок. Тропфман спал, уткнувшись подбородком в грудь (или старательно притворялся спящим). Пудель перестал рвать тюбик. Поняв, что больше ничего не вытянет из бывшего полицейского, Лиз решила отступиться. Переступив порог, она прикрыла за собой застекленную дверь, чтобы собака не сбежала. Когда она выходила из торговой галереи, по авеню Санкт-Маркус поднимался трамвай.

На задней площадке стояла Грета Ландброке в сером непромокаемом плаще. Глаза ее скользнули по Лиз, но будто не увидели девушку. И тем не менее та была уверена, что служащая департамента переписи хорошо узнала ее, и это вселило в Лиз тревогу.

Она уже сожалела, что поддалась порыву, толкнувшему ее к Тропфману. Можно ли доверять алкоголику?

Усталая, в плохом настроении, она пошла домой.

ПЕСНИ СИРЕН НА ТРИДЦАТИМЕТРОВОЙ ГЛУБИНЕ

Повинуясь безрассудному порыву, Лиз решила в ближайший уик-энд навестить свою семью вместе с Гудрун.

Идея сама по себе была, несомненно, плоха, однако смутное чувство необходимости побуждало ее к этому.

К большому удивлению Лиз, молодая маргиналка охотно приняла приглашение. Итак, в субботу утром, на рассвете, они пустились в путь. По этому случаю Лиз вывела из гаража старенькую «БМВ», повидавшую уже нескольких владельцев. Она пользовалась ею крайне редко.

— Я думала, ты откажешься, — заметила Лиз, как только они выехали на автостраду.

— Почему? — отозвалась Гудрун. — Для меня — это словно поездка в парк с аттракционами. Наша столько рассказывала мне обо всем… чердак, статуи в парке… Ну прямо семейный Диснейленд… Все это приводило ее в восторг.

— Она никогда не приглашала тебя туда?

— Нет, у нее было одно желание: порвать с родителями. Ей хотелось жить вольной птичкой… Наша не раз повторяла это. Дочь богачей, она воображала себя несчастной. Когда у нее не было настоящих проблем, она выдумывала их. Наша обожала плакаться, глядя на свой пупок.

Лиз судорожно сжала пальцы на руле.

— Мы никогда не были богаты, — возразила она. Гудрун издала губами непристойный звук.

— А для меня, уличной, вы были супербуржуи, да! Я очень любила Наша, но, по правде говоря, она на 99 процентов была непокорной, на 1 процент — неотразимой. Не умри Наша, думаю, мне удалось бы исправить ее.

— А что ты с ней делала?

— Я купила ее, как покупают маленькую фарфоровую фигурку, потому что она красивая, дорогая и хрупкая. Она может легко разбиться; а еще с нее постоянно надо стирать пыль. В моей семье из всех безделушек были только пепельницы со старыми окурками, поняла? Наша — это мой собственный предмет роскоши.

— Что она находила в тебе?

Гудрун рассмеялась:

— Во мне есть все, кроме серьезности. Я — твоя оборотная сторона. И это ей нравилось, черт побери! Ты еще не поняла, что она боялась тебя? Ты все за нее решала, командовала… Из-за тебя от нее убегали друзья.

Лиз стиснула зубы.

«Перестань подражать Эстер Крауц, — сказала она себе. — Не старайся ничего выведать. Это бесполезно.

Гудрун узнала лишь одну грань Наша, а ведь у нее были и другие…»

Следующие десять километров Лиз молчала, обдумывая вопрос, готовый сорваться с губ: «Вы спали вместе?»

Она уже сожалела, что затеяла это безрассудное предприятие. Но надеялась воспользоваться этой вылазкой, чтобы с пристрастием допросить свою попутчицу, выбить наконец сведения, которых ей так не хватало.

— Перестань мучить себя, — вздохнула Гудрун. — Наша умерла вовремя. У нее не было никакого таланта — ни певицы, ни музыкантши. Эта девчонка была как пластилин для лепки. Она все равно досталась бы какому-нибудь подонку, делающему порнофильмы или что-то вроде этого. Дочери богачей не приспособлены к нравам улицы. Они считают себя умными, потому что учились, а на самом деле они развратнее проституток! Знаю я многих шлюх, окончивших университет. И тебе известно, что я ничего не выдумываю. История с метро… спасла ее, быть может, от более унизительной участи… Я часто говорю себе: по крайней мере она умерла чистой. Напрасно ты забиваешь себе голову, я не запачкала ее. В этом я уверена.

До конца поездки они больше не вымолвили ни слова. Лиз не была в Ольденбурге более шести месяцев. Она сократила свои визиты, поняв, что ее вторжения отвлекали родителей от их милых привычек. Несколько раз у Лиз возникало впечатление, что мать с нетерпением ждет ее отъезда, желая продолжить невольно прерванную деятельность.

— Мой отец болен, — сообщила она, увидев в конце дороги крышу большого обветшалого дома. — Вот уже три года он теряет память. Не удивляйся, если слова его будут бессвязны или он примет тебя за кого-то другого.

Решетчатые ворота парка были открыты настежь. Не в знак гостеприимства, а просто из-за плохого состояния они вообще не закрывались. Въезжая в аллею, Лиз невольно взглянула в сторону мрачной статуи, различимой сегодня под накидкой из плюща и дикорастущей травы. «Великому Ханафоссе перерезает горло неизвестный убийца… Разрезанное горло, поднятая рука с бритвой…»

Гудрун смотрела в ту же сторону.

«Надо же, это странно, — подумала Лиз, — откуда ей известно, что статуи скрываются за этой растительностью? Значит, Наша ей все рассказала?»

Лиз преодолела вспышку ревности. Наша никогда не была разговорчивой с сестрой, и Лиз претило, что та пространно изливала чувства и душу кому-то другому.

У крыльца Лиз затормозила. Мать ее, Магда Унке, появилась на верхней ступеньке… в черном купальнике и нелепой резиновой шапочке. В 62 года это была еще стройная и красивая женщина; она всегда улыбалась. Увидев мать в таком нелепом наряде, Лиз на секунду испугалась, что та тоже сходит с ума.

— Мамочка… — пролепетала она, охваченная жалостью.

Магда Унке не удостоила ее взглядом. Прижав руку ко рту, она словно окаменела от изумления и во все глаза смотрела на выходившую из машины Гудрун.

«Боже! — подумала Лиз. — Она, верно, думает, что перед ней банда наркоманок».

При виде Гудрун так можно было подумать.

— Все в порядке! — поспешно крикнула Лиз. — Это подруга. — Магда Унке, казалось, не слышала ее. Когда она опустила руку, улыбка исчезла, а губы ее дрожали. — Это Гудрун, подруга, — повторила Лиз, взяв мать за плечи, — все в порядке.

Магда вздрогнула.

— О, разумеется! — прерывисто дыша, проговорила она. — Просто я приняла ее за… кого-то другого. Извини.

— Зачем тебе купальник? — удивленно спросила Лиз, чтобы сгладить неловкость. — Ты простудишься.

Магда Унке сухо посмотрела на дочь. Она не любила, когда о ней заботились. «Тогда я чувствую себя старой», — обычно отвечала Магда тем, кого удивляло ее поведение.

— Это моя рабочая одежда, — ответила она. — Я занялась монументальной скульптурой. Сейчас увидишь… Если это тебе интересно.

Отвернувшись от дочери, Магда спустилась по мраморным ступенькам навстречу Гудрун.

— Мы уже где-то виделись, не так ли? — спросила она.

— Нет, мадам, — ответила молодая маргиналка, выдержав ее взгляд. — Я была подругой Наша. Она мне много говорила о вас. — Лиз напряглась. Она предпочла бы, чтобы Гудрун воздержалась об упоминании своей связи с ее сестрой. — Мы вместе музицировали, — охотно пояснила Гудрун. — В метро…

— В метро… да, конечно, — откликнулась Магда. — В таком случае вам понравится моя работа. Речь идет о Наша… и метро.

Все трое вошли в холл. Там ничего не изменилось, вот только обветшалость усиливалась из месяца в месяц. Гудрун чувствовала себя непринужденно… или была лишена любопытства. Она ни разу не взглянула исподлобья; такие взгляды обычно кидают, очутившись в незнакомом месте.

— Мой муж в зимнем саду, — объяснила ей Магда. — У несчастного голова не в порядке, так что ничему не удивляйтесь.

Ощутив комок в горле, Лиз приготовилась к встрече со своим немощным отцом. Рольф Унке всегда был красивым мужчиной. Русоволосый, с ухоженной бородкой и великолепной головой викинга, в молодости он покорил немало женских сердец. Болезнь сделала его похожим на старого друида. Седые волосы спадали на плечи, борода закрывала грудь, так как Рольф упорно отказывался от стрижки. Дни свои он проводил в оранжерее среди желтоватых цветов, которым Магда регулярно позволяла погибать и столь же регулярно заменяла их другими. Теперь Рольф занимался только тем, что вырезал женские силуэты из подписных каталогов и наклеивал их на стены без разбора, кое-как. Магда упрямо уверяла, что это художественный коллаж. Лиз не верила этому. Она уже давно подметила, что отец впадает в преждевременное старческое слабоумие.

— О! Наша! — воскликнул старик, заметив Гудрун на пороге зимнего сада. — Как это мило… Ты принесла мне ножницы с острыми кончиками, о которых я говорил тебе на той неделе? И каталог купальников?

— Ну конечно же, — заверила его Гудрун. — Я сейчас все покажу.

— Ах! — удовлетворенно вздохнул Рольф Унке. — Лиз никогда ничего мне не приносила. Она не умела выбирать хорошие каталоги.

— Папа, — вмешалась Лиз, — я здесь. Это я, Лиз. Рольф Унке едва удостоил ее взглядом.

— Этого не может быть, — возразил он. — Лиз умерла в метро, утонула. Но это не страшно, потому что я не очень любил ее. Она была такая… серьезная. А вы… я вас не знаю… Еще одна санитарка, наверное… Что вы хотите? Колоть мне задницу вашими противными тупыми шприцами?

Рольф разнервничался, жестикулировал, потрясая ножницами с закругленными концами. Магда Унке схватила дочь за руку и вывела из оранжереи. Оставшись наедине с Гудрун, Рольф успокоился.

— Не сердись на него, — вздохнула Магда, надевая старенький голубоватый халат. — Он ведет себя как капризный ребенок. Все его слова не имеют смысла.

— Да нет же, — пробормотала Лиз; от волнения голос ее дрогнул. — Вы всегда считали меня нудной, потому что я не участвовала в ваших «артистических» дурачествах.

Она замолчала, сердясь уже на себя за эти сетования. «Черт побери! — подумала она, — вот я и заблеяла. То-то Эстер Крауц была бы довольна».

Магда не слушала ее. Она казалась рассеянной, охваченной безысходной тоской.

— Только что, — прошептала Магда, — когда вы вышли из машины, я остолбенела. Твоя подруга… эта Гудрун… Я… я приняла ее за Наша.

Лиз пожала плечами.

— У нее такая манера — выдавать себя за кого-либо, — объяснила она, овладев собой. — Она была подругой Наша, и жили они в одной комнате. Думаю, Наша очаровала Гудрун. Поэтому она бессознательно подражает ей. Ты привыкнешь, но я нахожу это несколько странным. Она копирует ее выражения, жесты…

— Да я не о том… — оборвала дочь Магда Унке. — Она похожа на Наша. Внешне.

— Совсем нет, — возразила Лиз. — Они обе блондинки, в этом все сходство.

— Нет, нет! — заупрямилась мать. — Она похожа на нее, но более худая, взрослая… более «изношенная». Однако сходство поразительное. Я как-никак мать и знаю, что говорю!

«Не помню, чтобы ты уделяла нам много внимания, когда мы были девочками, — чуть не возразила Лиз. — Ты слишком дорожила своим временем… Тебя больше интересовали эти „шедевры“, на которые вы с отцом буквально дышали».

Желая сменить тему, она попросила мать помочь ей выгрузить из багажника привезенные продукты.

Как всегда, они испытывали некоторое смущение, находясь рядом, и, будто сговорившись, старались не затрагивать деликатных тем, которые вызвали бы нескончаемые восторги по поводу качества мяса или паштета. Никогда Магда Унке не заводила разговора о профессии Лиз. Похоже, она раз и навсегда уверила себя в том, что старшая дочь служит в канцелярии полицейской службы, занятой переписью утонувших.

* * *

Обед прошел ужасно. Сидя на почетном месте, Гудрун идеально имитировала Наша.

Она с таким совершенством копировала ее, что быстро очаровала Рольфа и Магду.

«Она не столько старается походить на Наша, сколько ей удалось вжиться в образ… заставить нас поверить. Даже голос ее изменился».

Чтобы не поддаться всеобщему заблуждению, Лиз напомнила себе, что Гудрун Штрауб получила театральное образование и успешно играла в нескольких спектаклях.

«Ведь у нее есть талант, — думала Лиз, — почему она отказалась от карьеры? Может, вляпалась в какую-нибудь грязную историю?..»

Глядя, как она оживляет образ сестры за десертом, Лиз вдруг поняла, что Гудрун постоянно играет комедию. Это было ее второй натурой. Она переходила от одной роли к другой по десять раз на дню, в зависимости от ее фантазии или обстоятельств. «Я слишком быстро отнесла ее к категории закоренелых наркоманок. А на самом деле абсолютно не знаю, кто она такая. Гудрун не лжет, нет, она превращается в кого-то другого, и все принимают на веру эту метаморфозу. Гудрун улавливает наши желания и подстраивается под них. Она превратилась в Наша, зная, что это мне понравится. Едва взойдя по ступенькам крыльца, она стала своей в доме. Это так же верно, как то, что я еще жива…»

После кофе Рольфа проводили в зимний сад отдохнуть. Магда же скинула халат и направилась в парк. Девушки — за ней. В ее мертвенно-бледном дрожащем теле было что-то патетическое. Нижняя часть купальника глубоко врезалась между ягодицами. В зарослях, там, где когда-то протекал ручей, Магда Унке устроила странный зацементированный бассейн, нечто вроде извилистого водоема с лабиринтообразными излучинами, которые каналами тянулись во всех направлениях. Задохнувшись от неожиданности, Лиз увидела макет сети метрополитена Алзенберга с путями, платформами, станциями… На дне этого необычного аквариума, где мутили воду рыбы грязного цвета, были укреплены уменьшенные модели вагонов. Все это выглядело до жути реально. Не обращая внимания на холод, Магда перешагнула кромку бассейна и по грудь погрузилась в воду.

— Мамочка! — воскликнула Лиз. — Ты схватишь воспаление легких! Вылезай!

— Да замолчи же! Я делаю так уже полгода и ни разу не заболела.

Лиз таращила глаза, устрашившись мысли, что однажды Магда Унке падет жертвой своих художественных экспериментов. Кто придет к ней на помощь, если она вдруг оступится и рухнет в глубину. Уж никак не ее муж, увлеченный своими каталогами.

— Оставь ее, — тихо сказала Гудрун, на секунду перестав играть роль Наша. — Разве не видишь: она придумала эту штуку, чтобы тоже не свихнуться. Не стоит быть вечно разумной. Иногда безумие в гомеопатических дозах помогает не потерять рассудок.

Магда Унке плавала в канале, напоминая великана, резвящегося над вагонами. Время от времени она выныривала, чтобы глотнуть воздуха. Водные растения, прицепившиеся к волосам Магды, делали ее похожей на утопленницу. Не очень-то приятно было на это смотреть.

Лиз встала на колени у кромки бассейна. Отсюда она различала крошечные силуэты внутри вагонов. Маленькие фигурки были нарисованы от руки. Сотни мужчин и женщин ростом не больше мизинца. «Работа сумасшедшей…» — подумала она, сдерживая слезы.

Наконец, выпутавшись из кувшинок, Магда Унке встала на ноги. Между большим и указательным пальцами она держала фигурку, вырезанную из куска резины: маленькая сирена с голубоватым рыбьим хвостом и распущенными золотистыми волосами.

— Узнаешь ее? — отдуваясь, спросила Магда. — Я сама вырезала ее по старым фотографиям. — Лиз наклонилась. Личико куколки было не больше ногтя мизинца, однако сходство поражало — плод замечательной работы миниатюриста. Конечно же, это была Наша!

— Никогда не знаешь, где ее отыскать, — объяснила мать. — Течением уносит… рыбы опять же… Она наполовину полая внутри для того, чтобы плавала на уровне платформ. Иногда никак не найду ее, забивается куда-то, и я шарю, шарю… Сегодня она решила не играть в прятки, позволила без труда найти себя.

— Выходи из воды, мама, ты вся дрожишь от холода.

— А бассейн… — продолжила Магда, устремив отсутствующий взгляд вдаль, — я назвала его «Песни сирен на тридцатиметровой глубине». Приходил один тип из Берлинского музея современного искусства посмотреть на него. Фотографировал… Думаю, они хотят купить его… но ведь бассейн не перевезешь, правда?

— Выходи из воды, — повторила Лиза. — Надень халат и пойдем пить горячий кофе.

— Ладно, — согласилась Магда, — но нужно положить сирену в воду. Таково правило игры.

По возвращении домой Магда Унке сразу исчезла, оставив своих гостей. Работа не позволяет ей бездельничать, сказала она вместо извинения, нужно осуществить столько идей… В ее возрасте необходимо спешить, не растрачивать понапрасну отпущенное время. Магда разыскала на чердаке старые магнитофонные пленки, записанные Наша. Песни маленькой девочки. Ей хотелось проигрывать их под водой через погруженный туда громкоговоритель. Сложновато, конечно, но обдумать следует.

Лиз и Гудрун остались одни в печальном салоне, куда не доходил свет из начинавшего темнеть парка.

— Ты считала ее взбалмошной, но она знала обо всем больше, чем ты, — вдруг заявила Гудрун.

— Что-о? — удивилась Лиз. — О ком ты говоришь?

— О Наша. Она знала, что умрет молодой. Она чувствовала это. Поэтому вовсю пользовалась жизнью. Наша не тратила время на рассуждения, хотела прожить как можно больше за малое время, все уплотнить. Ее понукал обратный отсчет. Она говорила мне, что по ночам слышала в своей голове «тик-так-тик»…

— Хватит! — оборвала ее Лиз. — Это похоже на диалог из телесериала. Ты когда-нибудь перестанешь играть? И потом… раз и навсегда перестань копировать Наша, это становится невыносимым. Хуже того, непристойным, особенно при ее родителях.

Гудрун беззвучно засмеялась.

— Мы часто обе развлекались этим, — мечтательно проговорила она. — Наша становилась мной, а я превращалась в нее. Мы изучали друг друга, критиковали, говорили правду в лицо. Оскорбляли друг друга… Это было забавно. Она хотела играть в уличных девчонок, а я в барышню из приличной семьи. Больше всего мы любили дурачить наших приятелей, выдавая себя друг за друга.

— С трудом верится, что это вам удавалось, вы не очень-то похожи, — с вызовом сказала Лиз, вместе с тем осознавая, что не права.

— Тогда я была получше, — пояснила Гудрун. — К тому же большинство людей не слишком хорошие физиономисты. Миленькая девушка, она и есть миленькая. А глаза мужчин часто упираются в грудь, и их легко водить за нос.

— Вы спали друг с дружкой, Наша и ты? — наконец решилась спросить Лиз.

— Нет, — рассеянно ответила Гудрун. — А впрочем, один или два раза… смеха ради… чтобы посмотреть… Нет, мы не были лесбиянками, ни она, ни я. Нам больше нравилось время от времени спать с каким-нибудь одним мужчиной, передавать его друг другу, не ревнуя, как маленькую собачонку. Вообще-то мы не придавали особого значения сексу. Мы были далеки от этого. Мы жили на одной и той же длине волны… Как сестры-близнецы… Сиамские близнецы.

— Тебе не хватает ее?

— Нет.

— Почему?

Гудрун закрыла глаза. Помолчав, она пробормотала:

— Потому что я не верю, что она умерла. Наша воспользовалась катастрофой, чтобы исчезнуть.

Лиз выпрямилась в кресле.

— Что заставляет тебя так думать?

— Все кончилось тем, что Наша стала бояться меня, как боялась тебя. Она не хотела стать заложницей отношений, даже очень тесных. Но так вот порвать их она не осмеливалась. С какого-то момента я подметила: что-то назревает. У нее не хватало смелости выложить все начистоту. Катастрофа предоставила Наша случай сбежать, раствориться в природе. А сейчас она, должно быть, строит свою жизнь заново. Обучает игре на гитаре в провинциальном музыкальном училище или занимается еще чем-нибудь в этом роде.

Лиз сжала кулаки. Ладони ее вспотели.

— У тебя нет никаких доказательств. Только предположения.

Гудрун приложила руку к груди.

— Я не чувствую ее мертвой… Она всегда здесь, во мне.

— Опять начинаешь играть комедию, — вздохнула Лиз. Гудрун вызывающе рассмеялась, рывком встала и пошла из комнаты, цокая каблуками по паркету.

— Как знать? — бросила она, переступая через порог.

Наспех и молча поужинали. Уставшие родители Лиз не произнесли ни слова. Присутствие двух самозванок явно раздражало Магду, и она весьма нелюбезно показала им еще две комнаты, прежде чем подняться в спальню вместе с супругом. Лиз предчувствовала бессонную ночь. Она вытянулась на постели, уставившись в потолок комнаты, безвкусно обставленной небольшим количеством мебели. Ее бывшая девичья уже не существовала. Провалившаяся кровля сделала ее непригодной для жизни. Бюро, шкаф, библиотека со всем их содержимым куда-то исчезли. Сохранилась лишь комната Наша. В этом фамильном музее были собраны сокровища исчезнувшей девушки, начиная от школьных тетрадок до залатанных штанишек. Лиз остерегалась входить туда, поскольку Магда ревниво оберегала все «экспонаты», проверяя, как они расставлены, с точностью до нескольких миллиметров.

Наверное, часа в два ночи в коридоре послышалось поскрипывание паркета. Кто-то шел, стараясь производить как можно меньше шума. Лиз затаила дыхание.

«Гудрун… — подумала она. —Лишь бы она не вздумала украсть машину и вернуться в Алзенберг, оставив меня здесь».

Боясь стать жертвой дурной шутки, Лиз встала и вышла в коридор. Вскоре она увидела, как загорелся свет в бывшей комнате Наша. Гудрун, в майке и трусиках, со странной тщательностью обследовала все, прикасаясь к каждому предмету, словно к реликвии. Что она искала?

Испугавшись сомнамбулического выражения, изменившего черты Гудрун, Лиз отступила с неприятным ощущением. Ей показалось, что она вмешивается в какой-то тайный обряд.

ГАЛЛЮЦИНАТОРНЫЙ ПСИХОЗ

Эстер Крауц протирала маленькой розовой тряпочкой свои большие очки в черепаховой оправе.

— Случай этой… Гудрун относится к классическим, — вздохнула она. — Думаю, она была очень влюблена в вашу сестру. Чтобы пережить травму от ее исчезновения, Гудрун играет в Наша. Вам понятно?

— Нет, — призналась Лиз.

— Этот процесс имеет точки соприкосновения с магическим мышлением детства, — пояснила психолог, пытаясь скрыть нетерпение. — Он может проявляться эмбрионально, например, когда сын упорно отказывается носить любимый свитер своего скончавшегося отца. Это извращенный способ заставить труп двигаться, вдохнуть в него новую жизнь. Все это, разумеется, символично. Даже обезьяны поступают подобным образом. Когда одна из них умирает, другие поднимают ее и несут на плечах, желая показать ей, что жизнь якобы продолжается, но в новых условиях.

— Я говорю с вами о Гудрун, а вы — о каких-то шимпанзе, — проворчала Лиз.

— Лиз, — отчеканила Эстер, — я знаю, что у вас в голове. Гудрун — это не Наша. Если она знакома с вашим родовым домом, то лишь потому, что ваша сестра описала его ей до мельчайших подробностей. Ваши родители и вы сами стали жертвами иллюзии, особо часто встречавшейся после Второй мировой войны. Почти повсеместно отцы и матери признавали в случайном прохожем павшего сына. Это было самовнушение. Гудрун нуждается в помощи. Ее поведение явно патологическое. Чтобы избавиться от мыслей о смерти Наша, она становится самой Наша. Здесь мы сталкиваемся с раздвоением личности. Вас тревожит то, что Гудрун — хорошая комедиантка, но таковы многие психопаты. Случилось мне лечить одну пациентку, которая в совершенстве имитировала мой голос. Она звонила моей семье, представляясь мной. Однажды позвонила моему мужу и предупредила его, что собирается развестись. Как пациентка сказала мне позже, она сделала это, «чтобы оказать мне услугу».

— Ладно, — сдалась Лиз, — Гудрун — это не Наша.

— Ну и чудненько, — одобрила Эстер Крауц. — Однако она продолжит играть с вами: ведь если ей удастся вас убедить в том, что она и есть Наша, Наша оживет. В этом цель ее действий.

— Она делает это сознательно?

— Временами, без сомнения. Психопаты отличаются ясностью ума с эпизодичными помрачениями. Иначе говоря, они не считаются вполне сумасшедшими, улавливаете?.. Знайте, в течение одного дня вы поочередно говорите с Гудрун, с Наша и с парой Гудрун-Наша… Советую не вмешиваться в эти сложные отношения, вы недостаточно вооружены для этого. Есть риск, что она и вы образуете чету, основанную на взаимном паразитизме.

— Но разве это определение не подходит к понятию самой четы? — насмешливо спросила Лиз, вставая.

Беседа с психологом взволновала Лиз, а ей как никогда нужна была уверенность. В трамвае она приняла решение, которое до сего времени изгоняла из поля своего сознания.

Вернувшись домой, Лиз убедилась, что Гудрун ушла. Молодая маргиналка частенько отлучалась и никогда не давала никаких объяснений. Проверив все комнаты, Лиз вошла в комнату Гудрун. За короткое время та превратила уютное жилье в свалку. Менее чем за тридцать секунд Лиз нашла то, что искала: стакан с отпечатками пальцев, чудом державшийся на стопке компакт-дисков. Она положила его в пластиковый пакет для быстрого замораживания и спустилась на первый этаж. Лиз знала в лаборатории полиции некоего Дитера Вайгмана, с которым проходила стажировку в Баден-Бадене годом раньше. От нечего делать они спали вместе несколько раз.

Волнуясь, Лиз набрала его номер. В течение десяти бесконечных минут ей пришлось выслушивать вздор собеседника. Он сохранил неувядаемую память об их отношениях и страстно желал увидеть ее вновь, он…

— Можешь ли оказать мне услугу? — спросила Лиз, воспользовавшись паузой. — У меня есть несколько отпечатков, я хотела бы знать, принадлежат ли они одной преступнице, некой Гудрун Штрауб, стоящей на учете за проституцию и сбыт наркотиков. Это возможно?

Дитер заставил упрашивать себя. Лиз пригласила его пообедать (заодно принесет ему стакан) и постаралась быть полюбезнее. Увы, в отличие от Гудрун она не имела способностей для таких упражнений.

Желание узнать правду поощряло ее. Два часа спустя Лиз передала стакан Дитеру Вайгману. Во время обеда ей пришлось терпеть его шустрые руки под столом. Но она старалась улыбаться. Он оказался пошлее, чем Лиз помнила его. И она удивлялась, что спала с таким дураком. А вообще-то Дитер точно соответствовал новому облику молодого энергичного полицейского, сменившего прижившийся образ полицейского-хулигана в изношенной черной кожаной куртке, стоптанных кроссовках и с трехдневной бородкой. Дитер, одетый в черный костюм, брился наголо, а ногти его были тщательно обработаны.

Дитер заверил Лиз, что предоставит ей результаты исследования к вечеру. Не повод ли это, чтобы поужинать вместе?

Лиз посетовала: увы! вечером у нее дежурство и…

Ей вспомнилось, как Дитер умолял бить его, когда они занимались любовью. Лиз не стремилась к возобновлению подобных экспериментов.

Почти весь вечер она просидела около телефона. Когда наконец раздался звонок, Лиз с такой силой прижала трубку к уху, что оно онемело.

— У меня ничего нет, — сообщил Дитер. — Отпечатки не годятся.

— Черт! — выдохнула Лиз. — Они слишком размазаны?

— Не в этом дело. Они химически обработаны камедью. То есть поверхность подушечек пальцев смочена кислотой, чтобы не оставлять следов. Таким способом пользуются молодые преступники. Если это хорошо сделано, то глазом и не различишь, однако кончики пальцев становятся гладкими, без папиллярных линий.

— Кислотой… — повторила пораженная Лиз.

— Ну да, что-то вроде разъедающей мази с добавлением сверхмощного анестетического вещества. И нужно-то смазывать раз в неделю, тогда через шесть месяцев пальцы становятся совершенно гладкими. На предметах они оставляют анонимные отпечатки, и компьютеры не способны идентифицировать их. Так находчивые террористы обманывают дактилоскопический контроль в аэропортах.

— А если бы… — рискнула Лиз, — если бы я принесла тебе кровь или волосы… Мог бы ты прибегнуть к идентификации через ДНК?

Приветливость Дитера Вайгмана исчезла.

— Ты смеешься надо мной? — Он понизил голос. — Стоит это дорого, да и потом ничего нельзя сделать без разрешения, подписанного судебным следователем. Полагаю, твой объект не совсем… легален, не так ли? чтобы добиться проведения анализа на ДНК, мне придется сделать ложный запрос, завести липовое дело… Нет, это слишком опасно. И хотя я тебя люблю, но не пойду на это.

Лиз положила трубку, душа ее омертвела. Ей никак не удавалось сдвинуть фигуру с первой клетки.

«Таким способом вполне могла воспользоваться Гудрун, — размышляла она. — Но если хорошенько подумать, почему Наша не прибегла к замене кожи? Разве Гудрун не уверяла, что Наша готова на все, лишь бы порвать с прошлым? К тому же масса людей воспользовалась катастрофой, чтобы исчезнуть… Неужели Наша влилась в ряды потерявших личность?»

Лиз встряхнулась. Нет, в голове у нее не укладывалось, что Наша травила пальцы кислотой, нет! В этом было нечто смехотворное. Наша всегда отличалась слабостью, изнеженностью. Только горячая голова вроде Гудрун решилась бы уродовать себя таким образом изо дня в день.

«Гудрун, — мысленно повторила Лиз. — Только Гудрун… И никто больше».

мышь, опять мышь

«Крик-крак-крииик-крииик…

Крик-крак-крииик-крииик…

Крик-крак-крииик-крииик…

Крик-крак-крииик-крииик…

Крик-крак-крииик-крииик…

Крик-крак-крииик-крииик…»

ТАКАЯ НЕЖНАЯ КОЖА

Патрульная машина мчалась по желтой полосе, разделявшей шоссе. Ее длинный капот как щитом раздвигал темноту улиц. Пятна света фонарных столбов волнообразно скользили по ней, напоминая отблески неспокойного пруда. Затянутые в перчатки руки Лиз обхватили рулевое колесо, подправляя кривизну бега машины. Удобно устроившись в раковине сиденья, она чувствовала себя прекрасно. На ее коленях лежал автоматический пистолет армейского образца 45-го калибра, заряженный семью патронами с полыми пулями. Оружие спокойно дремало на ее бедрах, охлаждая их килограммом отливающей чернью стали.

Выключив фары, Лиз слилась с ночью. На авеню Виллемин последние полуночники прыгали в такси. Лиз вздохнула. Накануне у нее начались месячные. Усталость и нервное напряжение, без сомнения, ускорили их приход, отрезав ей путь к работе под водой. По этой причине решили, что семь дней в месяц она будет выполнять рутинную работу, то есть инспектировать старые входы в метро, заделанные службой путей сообщения. Для этой цели Лиз разрешили брать из административного гаража обезличенную машину с мощным мотором, которой некогда пользовались дорожные бригады.

Лиз сбавила скорость, подъезжая к бывшей станции «Иеронимус Бальбек». На месте входа лежала плита размером 15x10 метров. По черной мраморной поверхности хлестал дождь. Лиз невольно задумалась о гробнице гиганта, покоящегося в самом центре бульвара.

Лиз притормозила, сунула пистолет в карман на животе своего кожаного комбинезона. Весь город был заставлен такими горизонтальными стелами. Повсюду, где некогда входы в метро дырявили тротуары, служа точкой доступа в подземное царство, положили эти надгробия. Они были и прикрытиями, и погребальными монументами.

Девушка надела официальную каску патрульного и открыла дверцу. Дождь мелкой дробью застучал по шарообразному шлему.

Мужчина в непромокаемом плаще ковырял поверхность плиты инструментом для обработки мрамора. Справа от него лежал небольшой лист бумаги, прижатый по углам камнями. Работал мужчина лихорадочно, цедя сквозь зубы ругательства. Это был гравер квартала. Каждую ночь он переходил от плиты к плите, высекая фамилии пропавших и официально опознанных за минувший день. Бегая в темноте с инструментами под мышкой, он вносил дополнения с листов, разложенных на крышках-надгробиях. Лиз поздоровалась. Он ответил нечленораздельным ворчанием.

— Это уж слишком! — бросил он, взглянув на дневной формуляр службы переписи. — Чем больше я стараюсь, тем больше делаю ошибок, а потом все ругают меня! Посмотрите сюда, что вы видите? Это О или Q? А здесь: V или U?

Лиз высказала свое мнение. Дождь промочил бумагу, размыв маленькие буквы, напечатанные на машинке, поэтому трудно было прийти к какому-либо решению.

— Хотите сигарету? — спросила она.

Мужчина согласился и смахнул с бровей воду. Девушка достала из нагрудного кармана пачку. Как правило, она никогда не курила и делала исключения лишь в неделю патрулирования. От пламени зажигалки затрещал табак на кончике сигареты.

— Много фамилий? — поинтересовалась Лиз.

— В среднем от пяти до шести на каждой плите. Как мне все это закончить до рассвета? Это не работа. Самая настоящая халтура… Прошу прощения.

Жестом мужчина дал понять, что ему некогда отвлекаться на пустые разговоры, и повернулся к своим инструментам с прилипшей к губам сигаретой. Лиз села в машину и включила зажигание. Когда она пересекала по диагонали площадь Эрминия-Вайнготт, ей показалось, что она узнала знакомую фигуру, идущую вдоль стен Торговой палаты. Лиз сбавила скорость и бесшумно последовала за ней. Через пару секунд она узнала Гудрун. Та шагала широким шагом, воротник ее куртки был поднят, спина сгорблена. Приоткрыв дверцу, Лиз поехала вдоль бордюра тротуара.

— Залезай! — крикнула она, поравнявшись с девушкой.

Гудрун оглянулась и решительно села в машину. Капли дождя стекали с ее подросших волос. Куртка с заклепками болталась на ней, отчего она казалась более худой, чем обычно.

— Bay! — насмешливо воскликнула она. — Тебе выдали старые рыцарские доспехи! Ты прогуливаешься по похоронным делам? Следишь, хорошо ли надраены надгробные плиты? Супервпечатляющая работенка. Ты видела папашу, царапающего на мраморе? Я бы на твоем месте проследила за ним. Он удирает, когда сильно ударит по зубилу и плита дает трещину. Паф! И завтра авеню заполнят мертвецы. Суперскандал!

— А твоя рана? Девушка поморщилась.

— Дело дрянь. Заражение. Полагаю, ты не медсестра. У тебя благие намерения, но скверная привычка убивать своих больных. Не так ли произошло с Наша?

— Почему ты ушла? Я считала, что наше соглашение устраивает тебя…

— Тоскливо у тебя. Нечего выпить, нет курева. Наркоты тоже нет. Нет даже вибро, чтобы вставить его между ляжек для развлечения. Настоящая келья монахини. Тебе, может быть, и подходит, а мне нет.

Лиз сделала вид, что сконцентрировалась на вождении патрульной машины, словно нервозность механизма поглощала все ее внимание. Идиотское положение: она не знала, какие вопросы задавать Гудрун, чтобы та не взбрыкивала. Пустынное авеню оставалось позади. Молодая маргиналка визгливо крикнула:

— Стоп, твоя штука слишком шикарна! Ты всю ночь проездишь зазря. Я могу проводить тебя туда, где есть на что посмотреть, но только не вмешивайся, если даже это противно твоей религии. Ты смотришь — и это все. О'кей?

Лиз согласилась, но предложение насторожило ее.

— Я покажу тебе тайное логово, — продолжила Гудрун, — при условии, что ты не раскроешь рта. Если попытаешься сделать что-либо, ты труп! Вбей себе это в голову. Эти типы готовы на все, чтобы получать свои барыши. После этого ты платишь мне, а то я совсем задеревенела. Мне нужно время, чтобы выздороветь. Для улицы я уже слишком стара, у меня больше нет рефлексов.

Лиз кивнула, и они последовали запутанным маршрутом, кончавшимся в квартале Цистерн, в районе бывших рынков.

В машине атмосфера незаметно изменилась. Пальцы Лиз вцепились в рулевое колесо. Гудрун только что дала сигнал к отправлению, слова, употребляемые ею для описания маршрута, отделявшего их от нефтеналивных баков, подействовали как магическое заклинание. Патрульная машина словно превратилась в акулу с приоткрытой пастью, осторожно скользящую вдоль изгибов мостовой.

Лиз оценила эту метаморфозу. Иллюзия прибавила ей злости, которая вместе с кровью бежала по венам. Длинный капот съехал с бульваров и углубился в лабиринт плохо освещенных улиц. Тротуары текли по обе стороны облицовки радиатора, разрываемые ростром бампера. От скорости они сделались резиновыми. В зеркале заднего вида Лиз видела, как коробились, выпучивались, перекашивались улицы. Переулки становились большими резиновыми шлангами, царством бродячих кошек и собак. Одноглазые коты с разорванными ушами восседали на мусорных ящиках, пособниками караульных лежали на своих сторожевых башнях, уставившись глазами в бойницы. Горячие пальцы Гудрун легли на запястье Лиз.

— Приехали, — чуть слышно пробормотала она. — Дальше пойдем пешком…

Лиз загнала машину под навес между двумя горами мусора. Сладковатый запах разложения витал в воздухе. Он не был неприятным, скорее тяжелым, как бродящее вино. Не хлопнув дверцами, они вышли. Девушка-подросток шагала впереди, задевая плечом стену. Ее кожаная куртка обдирала штукатурку, заклепки срывали размокшие афиши. Из калитки выскочила собака с налитыми кровью глазами. На миг показалось, что собака набросится на них, но она повернулась к ним спиной и помочилась на каркас заброшенной машины. Улица темнела, образуя мрачный коридор. Лиз заметила, что фонари разбиты камнями. Гудрун шла согнувшись, словно индеец-разведчик. В такую темень Лиз с трудом различала бледное пятно ее бритого затылка. Гудрун остановилась на углу стены, легла на землю и поползла к выстроенным в ряд пластиковым мешкам с мусором. Лиз тоже поползла. Выглянув из-за баррикады из отбросов, она увидела небольшую площадку. Центр ее занимала плита, закрывающая бывшую станцию метро. В этом бедняцком квартале сочли лишним тратиться на мраморную стелу, и мемориальный прямоугольник был отлит из обычного цемента. Мокрое светлое пятно падало от одинокого фонаря на этот шершавый параллелепипед, исчерченный корявыми надписями, по которым ящерицами ползли трещины. Близ плиты в асфальте была проделана дыра. По диагонали она уходила под проезжую часть до обреченной станции. На стеле лежали строительные инструменты: лопата и кирка; стоял и бак с раствором, из которого торчал мастерок. Так, значит, пираты тщательно заделывали отверстие после каждого вторжения!

Возле монумента стоял синий грузовик с открытыми задними дверцами. Сидящий за рулем мужчина курил. Время от времени он бросал беспокойный взгляд в боковое окно или прислушивался. Несмотря на темноту, Лиз поняла, что внутри машина была приспособлена для перевозки трупов. Вдоль боковых стенок в несколько рядов располагались нары — обыкновенные решетки, привинченные к железным стойкам и оснащенные джутовыми ремнями. Глухое поскребывание, исходящее из туннеля, привлекло внимание Лиз к тротуару. Из дыры показался аквалангист, сгибающийся под тяжестью баллонов. Он с трудом протискивался в узкое отверстие. Его резиновый комбинезон был испачкан грязью и порван во многих местах. Наконец ему удалось встать одним коленом на дорогу, снять маску, освободиться от ремней, крепящих баллоны. Он повернулся лицом к провалу, протянул туда руки и напрягся, словно вытаскивал непомерный груз. В желтоватом свете уличного фонаря показалась первая мумия. Она была голая, с нее стекала вода. Ее плотная кожа поскрипывала, задевая неровности отверстия. Аквалангист взял ее в охапку, словно большую кожаную куклу, и поднес к фургону. Нетерпеливый зов из глубины заставил его вернуться. Он снова нагнулся и вытащил второе тело. Его пальцы скользили по затверделой плоти, искали, за что бы уцепиться. Впервые Лиз заметила, что кожа мумий отливала медом. Эта окраска напоминала роскошную кожу изделий, продававшихся в престижных бутиках города. Гудрун вернула ее к реальности.

— Я знаю, куда они поедут, — прошептала она. — Здесь нам больше нечего делать!

Она поползла, пятясь задом и приглашая Лиз следовать за ней. Оказавшись под прикрытием темноты, они встали и побежали к патрульной машине. Гудрун бежала в темноте с замечательной легкостью. Лиз скользнула к рулю и развернула машину, стараясь не опрокинуть мусорные ящики, стоявшие по бокам. Гудрун быстро села на правое сиденье и тихо закрыла дверцу.

— У нас еще есть время, — задыхаясь, сказала она. — А им нужно заделать проход…

— Куда направляемся? — спросила Лиз, держа ногу на акселераторе.

— В ангар… Там они складывают свою добычу. Я покажу тебе.

Тихо урча, патрульная машина выехала из лабиринта зданий и направилась вдоль пустыря, заваленного обломками техники. Скелет подъемного крана сторожевой вышкой возвышался над этим бесплодным полем, будто охраняя подступы к лагерю военнопленных. Далее шли ряды складов с помятыми крышами, кладбище автомашин, электротрансформатор и, наконец, проржавевший ангар.

— Проезжай мимо, — приказала Гудрун, — остановись за пилонами. Вернемся по сточной канаве.

Лиз повиновалась. Безлунная ночь давила, уничтожала расстояния. Гудрун выскочила из машины, пробралась между старыми холодильниками и скатилась в канаву, откуда послышалось хлюпанье.

— Осторожно! — предупредила она. — Здесь полно крыс!

Лиз догнала ее, по щиколотки погрузилась в жидкую грязь и, втянув голову в плечи, бросилась вдогонку за своей попутчицей. Она подражала движениям Гудрун, толком не зная, что происходит. Через четверть часа обе девушки выбрались из канавы и очутились у подножия ангара в зарослях высокой травы. Возле строения стоял катафалк с поднятым бортом. Мужчины в рубашках с закатанными рукавами, пыхтя и отдуваясь, топтались на месте. Лиз увидела, что они держали гроб с серебряными ручками. Супружеская пара в трауре с усталым видом стояла в ожидании у похоронного фургона.

«Они-то и оплатили извлечение тела из воды, — подумала Лиз. — Пираты, должно быть, содрали с них целое состояние за труп родственника. Теперь они втайне похоронят его в своем саду. У них такой вид, будто они спешат поскорее покончить с этим…»

Борт катафалка со стуком откинулся. Лиз хотелось увидеть продолжение, но Гудрун за руку увлекла ее к противоположной стене ангара. Потрогав ржавую стенку плечом, она порылась в кармане, достала нож со стопором и обнажила лезвие. С помощью этого импровизированного инструмента она начала отвинчивать лист железа. Катафалк все не отъезжал. Лиз нащупала автоматический пистолет, оттопыривавший карман на животе комбинезона.

— Готово! — шепнула Гудрун. — Полезли…

Она отогнула железный лист сантиметрах в тридцати от земли. Получилось отверстие типа лазейки для кошки; на него было мало надежды в случае быстрого отступления. Лиз распласталась в пыли, поползла.

Освещенная крохотным ночником внутренность ангара напоминала дортуар. Мумии размещались на лежаках из досок. Все они были сухие и лежали на спинах, вытянув руки вдоль тела, точно средневековые памятники. Гудрун поднялась, проверила, нет ли охраны, и приблизилась к первому настилу. Его занимал молодой человек, голый, как и все остальные. Лиз насчитала около сотни трупов. Ни на одном не было идентификационной карточки. Она удивилась.

— Извлечение, финансированное семьями? — осведомилась Лиз.

Лицо Гудрун приняло насмешливое выражение.

— Ты бредишь? Извлечения были хороши в первое время после катастрофы. А теперь народ привык. Смирился даже с тем, что тела не станут вытаскивать. У пиратов почти нет заказов, и пришлось найти другие рынки сбыта, других… клиентов.

Она провела по мумии кончиками пальцев.

— Гениально! — злобно воскликнула Гудрун. — Шелковистее самой дорогой кожи. Роскошный материал для самых привередливых клиентов! И выбрасывать нечего: если я разрежу его, увидишь, что все органы подверглись такому же изменению. Кожа, и только кожа. Не веришь?

Она подняла свой нож, целясь в пупок неподвижного живота.

Лиз перехватила запястье Гудрун в тот момент, когда та собиралась вонзить нож.

— Что ты плетешь? — В голосе Лиз звучали тоска и тревога. — Что ты пытаешься мне доказать?

Гудрун высвободила руку. Лицо ее стало жестким.

— Жалкая идиотка! До тебя ничего не доходит? Пираты расчленяют мумии и продают их кожевникам, обслуживающим специальных клиентов. Это все равно что «делание порнофильмов». Многие богатые извращенцы обожают испытывать дрожь, надевая одежду, сшитую из кожи трупов. Да, да! А ты как думаешь? На всей планете не найти кожи такого качества! Наши дорогие жертвы — идеальное сырье для пошива сумочек или обуви для актеров, продюсеров, режиссеров, собирающихся на вечеринки. Делают также клёвые пиджаки и куртки из содранной кожи этих господ. Тебе все еще не верится? А я вот думаю, неужели это более жестоко, чем сдирать кожу с живых животных, как это часто делается в кожевенной промышленности?

— Ты все выдумываешь! — возразила Лиз. — Такое невозможно.

— Да что ты, Лиззи! Это сущая правда! Этим бедным пиратам грозила безработица, они пошевелили мозгами, изучили рынок! А ведь я не сказала тебе самого худшего…

— Что еще?

— Эти кожаные куклы, такие нежные, такие гибкие, если их обсушить… Почему бы не использовать их как античных надувных куколок? Есть немало клиентов-некрофилов, готовых отвалить приличную сумму за эти запретные игрушки.

У Лиз свело желудок. Ужасное видение пронзило мозг: останки Наша в объятиях сексуального маньяка…

Изо всех сил старалась она убедить себя в том, что это лишь опасная игра, жестокая фантазия извращенного мозга Гудрун.

«Она все выдумала, чтобы помучить меня, — сказала себе Лиз. — Гудрун знает, как причинить мне боль».

— А есть еще коллекционеры, — щеголяла всезнайством Гудрун, — они выставляют их в витринах и натирают воском раз в неделю, а также…

Прозвучала звонкая пощечина. Лиз не смогла удержать свою руку. Гудрун отскочила, черты ее лица исказила ненависть.

— Вот дура! — прошипела она сквозь зубы. — Ты все еще дорожишь своим душевным покоем, моралистка! И тем не менее меховые манто тебе по душе? Их ежедневно продают в бутиках дорогих кварталов! И никто не видит в этом ничего странного и страшного…

Скрежет ворот по полозкам насторожил их; кто-то входил в ангар. Девушки бросились на землю и доползли до выходного отверстия. У Лиз стучало в висках, пересохло во рту. Ярость затмила тревогу. Словно во сне, она выбралась наружу, спрыгнула в сточную канаву. Теплые грызуны стукались о ее ноги, но Лиз было не до них. Ее словно окутал туман. Ни один крик не раздался за их спинами — значит, их не заметили. Перепачкавшись с ног до головы, они пробежали по канаве не меньше километра. Только тогда они встали на твердую землю. Их сразу же осветил тонкий луч прожектора, и голос, искаженный громкоговорителем, прозвучал в их ушах:

— Полиция! Выходите из укрытия с поднятыми руками. Это обычная проверка. Повинуйтесь, и вам не сделают ничего плохого…

— Ч-черт! — выругалась Гудрун. — Этого еще не хватало!

— Пустяки. — Лиз достала из кармана свою полицейскую бляху.

— Не делай этого, — шепнула Гудрун. — Ты хочешь, чтобы нас убили? Неужели не понимаешь, что они обеспечивают безопасность торговцев человеческой кожей? Все они заодно. Если, на наше несчастье, мы выйдем из канавы, они ликвидируют нас.

Лиз колебалась, края полицейского значка врезались в ладонь. Она уже и не знала, кому доверять.

— Согласна, — бросила она. — Смываемся… — Их машина стояла с потушенными фарами у выхода из канавы, за нагромождением отбросов. Похоже, полицейские не видели ее. Лиз наклонилась к Гудрун. — Бежим как можно быстрее и прячемся за машиной, — шепнула она. — Дверцы открыты. Я влезу первой…

Гудрун коротко кивнула. Они пошли шагом. Патрульные всполошились. В темноте послышался характерный хлопок помпового ружья.

— Бежим! — завопила Лиз, выпрыгивая из канавы. Она поскользнулась в грязи и угодила головой в правое крыло автомобиля. А луч патрульного прожектора уже следовал за ними. Гудрун неловко упала и теперь держалась за плечо. Лиз открыла дверцу, проскользнула внутрь, не опасаясь того, что вся на виду. Полицейские дали первый залп; пули попали в боковое стекло.

Лиз села за руль, нажала три цифры системы зажигания на клавиатуре, укрепленной на панели. Гудрун скорчилась на правом сиденье с перекошенным от боли лицом, зажимая гноящуюся рану. Зловоние проникало сквозь кожу куртки.

— Дверь! — приказала Лиз. — Закрой свою дверь!

Ее руки прыгали на баранке, пытаясь возобновить старые рефлексы.

Втянув голову в плечи, Лиз снова надавила на педаль акселератора. Подошва ее сапога уперлась в резиновый коврик. Патрульные открыли беспорядочный огонь. Пули жужжали, пролетая сквозь разодранный полотняный верх, отскакивая от бронированного бампера, и терялись в ночи. Шесть попаданий в ветровое стекло не разбили его, а лишь образовали шесть паутин.

Лиз пересекла свалку техники и выехала на дорогу. Как только шипы достигли асфальта, грязный капот устремился к желтой полосе, разделяющей шоссе.

— Я думала, нам каюк, — вздохнула Гудрун, откидываясь на сиденье. — Видишь ли, я не рассказала тебе всего. Полицейские спелись с торгашами. Так что не доверяй никому. Многие дельцы втянулись в торговлю одеждой из человеческой кожи. Тебе трудно представить этот мир. Они готовы извлекать прибыль из всего, что возбуждает современных извращенцев.

— Зайди завтра утром ко мне, — пробормотала Лиз, — я попытаюсь вылечить тебя, пока заражение не проникло внутрь.

— О'кей, дорогая мамочка, — усмехнулась Гудрун, — ничего не бойся! Твоя дочурка хорошо вымоет ручки после того, как покакает в горшочек.

Минут двадцать они ехали молча, потом Лиз возобновила разговор.

— А эти… мумии, — спросила она, — газ сделал их такими, не правда ли?

— Газ? Какой газ? — Гудрун выразила наигранное удивление. — Я-то считала, что это ил. Ты ведь знаешь… Их законсервировал чудодейственный ил…

— Перестань паясничать.

— А ты не задавай опасных вопросов, — отбрила ее Гудрун. — Раньше ты не слишком задумывалась над этим, теперь же чересчур много размышляешь. Не сделай промаха, чтобы никто не заметил. Ты очень уязвима, когда выпускаешь пузыри из своего шланга. Может случиться, что один из приятелей мэра перекроет кран компрессора из-за твоего глупого любопытства. Мечта о стальном плоде не осуществится, ты не находишь? Он утонет в жидком чреве своей подводной мамаши! — Лиз пожала плечами, изобразив равнодушие. И все же тревога винтом вошла в ее солнечное сплетение. — Конечно же, это газ! — вздохнула Гудрун. — И в тот день, когда весьма неумный полицейский докажет это, мэру с его кликой дадут под зад коленом.

Лиз сбавила скорость. Ночь разжижалась.

— Высади меня здесь, — попросила Гудрун, — моя подруга живет за углом.

Лиз сняла ногу с педали. Патрульная машина наехала на борт тротуара. Гудрун открыла дверцу и, не прощаясь, выпрыгнула в светлеющую ночь. Лиз помассировала веки.

Тихий знакомый шумок резонировал в глубине головы. Тот самый шумок, который часто слышался Лиз, когда на нее обрушивалась усталость: «Крик-крак-крииик-крииик…»

РАЗГЛЯДЫВАНИЕ ВИТРИН

Гудрун не пришла к ней. Ни утром, ни в последующие дни. И лекарства, которые приготовила для нее Лиз, так и лежали на клеенке кухонного стола между баночкой растворимого кофе и кастрюлькой с накипью внутри, образовавшейся от частого кипячения.

Лиз больше не спрашивала себя о причине болезни Гудрун — и решила отправиться на площадь Шмук-Штак в престижный торговый квартал, чтобы проверить свои предположения. Она со вкусом оделась, позаботилась о макияже и направилась к роскошным кварталам. На ней был кожаный костюм с короткой юбкой, черные чулки. Когда Лиз сошла с трамвая, в тени аркад уже толпились праздношатающиеся буржуазки. У некоторых из них кожа была черной или желтой, однако эти модные цвета появились от постоянного приема с пищей капсул с красящими веществами. Здесь иногда приходилось записываться за три недели, чтобы получить возможность примерить новый корсаж. Лиз протиснулась через волны духов к витрине торговца кожаными изделиями с международной репутацией. Она испытала шок, отозвавшийся спазмом в желудке. Многие предметы были сделаны из невероятно гибкой кожи с необычным медовым оттенком. Лиз увидела ручные сумочки, чемоданы, а также пиджаки, на плечах которых не было видно ни одного шва, особенно там, где обычно пришивают рукава…

«Эксклюзивный метод шитья», гласила вывеска. У Лиз на висках выступил пот. Она представила себе человеческие торсы, рассекаемые скальпелями, петли для пуговиц, пуговицы, грудь, вывернутую наизнанку… Увидела Лиз и руки с отрезанными кистями и завернутыми краями кожи, готовыми к подрубке и окаймлению.

Наша… Неужели и останки Наша подверглись такой же обработке? И жена какого-нибудь набоба примеряла их, чтобы пойти к своему молодому любовнику?

Лиз невольно прислонилась к столбу. В памяти звучал насмешливый голос Гудрун: «А что другие делают с животными?» Овладев собой, Лиз заставила себя детально рассматривать товары со сногсшибательными ценами. Текстура, казалось, была одна и та же, а вот цвет… Она почувствовала на себе вопрошающий взгляд. Слишком обычная одежда выдавала ее. Лиз решила уйти. Полная отвращения, она неуверенным шагом направилась к трамвайной остановке. Теперь Лиз убедилась, что Гудрун ничего не выдумала. Трупы, украденные из глубин, стали объектом гнусной торговли, чудовищного практического применения.

«Не гниющие надуваемые куклы, натертые воском…»

Слова Гудрун ужасающим рефреном звучали в мозгу Лиз, и ей хотелось каким-то способом опустошить голову, как спускают воду из ванны, но слова прицепились к извилинам мозга лапками мерзких паразитов.

Вернувшись домой, Лиз закрыла на задвижки двери и ставни, приняла душ и легла с бутылкой узо, уместившейся во впадинке между грудями.

На электрофон она поставила диск с песней Нкуле Бассаи, надеясь, что музыка прочистит ей мозги.

Опустошив бутылку, Лиз словно рухнула в пропасть, оглушенная алкоголем…

«Крик-крак-крииик-крииик».

ГАЛЛЮЦИНАТОРНЫЙ ПСИХОЗ

Лиз спит так же плохо, как последние три года. Сон — это хоровод кошмаров, возглавляемый мясником тьмы с садистской улыбкой.

Она ворочается, мечется, запутываясь в простынях.

Вдруг она слышит голос. Сначала — шепот. Сдержанный, едва слышный.

Кажется, он идет из ящика, из ящика стола. Лиз встает в темноте. Отчетливо слышит, как произносят ее имя:

— Лиз, Лиз…

Не включая свет, девушка делает несколько шагов. Зов исходит из гардероба. Лиз открывает дверцу шкафа. Кто-то прячется за рядами одежды. Она лихорадочно шарит. Но нет, никого.

— Лиз, Лиз…

Теперь-то она уверена: это голос Наша.

— Лиз, я здесь…

— Где? — невнятно спрашивает Лиз. — Я не вижу тебя.

— Здесь… вишу на этой вешалке.

Лиз тянет руку. Голос исходит от кожаного пиджака медового цвета. Прорези для пуговиц синхронно раскрываются, будто губы маленьких ртов. Их можно принять за хор, старательно поющий в унисон.

— Это ты?

— Да… или, скорее, то, что осталось от меня, — уточняет Наша. — Из моих ног сделали штаны, из ступней — обувь, а кисти стали перчатками. Меня расчленили… Собери меня, Лиз. Найди разрозненные части. Тогда только я смогу спать спокойно.

— Да, да, — невнятно бормочет Лиз. — Обещаю тебе.

— Поскорее, пожалуйста, — умоляет Наша, — страшно подумать, что кто-то одевается в твою кожу.

— Понимаю. Буду искать, найду покупательниц и отберу у них твое тело. Обещаю.

— Спасибо, — благодарит Наша. — А пока носи пиджак… если он на тебе, это не стеснит меня.

На этих словах Лиз просыпается. Страшно хочется пить, раскалывается голова. Инстинктивно она смотрит в сторону гардероба.

БАРАБАН В ГОЛОВЕ

Через два дня Конноли приказал ей срочно явиться. В дирекцию переписи назначили нового следователя, Конрада Шмейссера. Он потребовал немедленно переписать оставшихся в воздушных карманах, а также официально подтвердить существование годного для дыхания оазиса на станции «Кайзер Ульрих III». Ирландцу вменялось в обязанность созвать свою бригаду и распаковать оборудование.

— Поначалу нас заставляли кормить «обезьян», — ворчал он, — оставлять им жратву и шмотки. А теперь, видите ли, с ними нужно обращаться вежливо и, может быть, даже разговаривать! Это плохо для нас, ребятушки, это означает, что между службой переписи и конторой мэра возникли разногласия. В администрации появилась оппозиция, и расплачиваться за все придется нам! Уверен!

В связи с этим было решено, что Дэвид, Нат и Лиз отправятся одной командой.

— Понадобится открыть проход на эту чертову станцию «Кайзер Ульрих III», — разъяснил он. — Работенка не из легких! Придется взять с собой газовые резаки, механические ножницы и все барахло для расчистки. Я подготовил вам схемы, выучите их наизусть, поскольку в том секторе видимость может быть нулевой… И вообще не знаешь, что способна натворить грязь.

Два часа Лиз изучала схему линии 27. Нат сидел рядом и делал мнемотехнические пометки в записной книжке. Он очень напоминал Дэвида обритой головой, невыразительным лицом человека без проблем и страстей, — качества, которые напускали на себя нынешние молодые полицейские. Лиз не много знала о нем. Знала только, что он свирепствовал среди девчонок юридического факультета, где слушал лекции по криминалистике и имел одновременно четыре или пять связей. Конноли игриво утверждал, что он устраивал пьяные оргии и заставлял своих подружек развлекать собутыльников. Лиз с трудом представляла себе этого мужчину в обличье Дон Жуана. Но она уже научилась не доверять внешности.

Согласовав маршрут, они снарядились с помощью Конноли, бегавшего от одного к другому, как оруженосец в минуты перед турниром. В который уже раз девушка сунула голову в большую медную банку с иллюминаторами и обулась в свинцовые галоши. К компрессору подсоединили три шланга, приобщив три стальных утробных плода к одной матке. Во все время пребывания под водой Конноли будет обеспечивать работу искусственных легких и не спускать глаз со стрелки, показывающей давление.

Они взяли с собой два рабочих кессона, снабженных воспламенителями и подъемными мешками. В одном находились обычные инструменты, в другом — кварцевый резак и баллоны с горючим. Но они надеялись, что не придется воспользоваться ими. Конноли привинтил к их шлемам мощные лампы, батареи которых висели на бедрах.

Они гуськом спустились до одиннадцатиметровой глубины, придерживаясь маршрута, отмеченного вехами; им они проходили много раз. Пузырьки воздуха, вырывающиеся из трех спускных клапанов, создавали страшный шум под облицованным сводом. Обилие их распугало рыб, обычно мирно пасущихся среди флоры коридоров. Когда водолазы достигли ранее исследованных пересадочных ответвлений, ил, потревоженный свинцовой обувью, завиваясь, накрыл их с головой. Они выбрали направление к станции «Александер-плац», которая обслуживала линию 26 и казалась свободной.

На двадцатиметровой глубине они столкнулись с первыми кучами строительного мусора и потеряли час на расчистку прохода механическими ножницами. Лиз ненавидела эти куски арматуры, торчащие из бетона, ибо они могли повредить воздуховодные шланги. Проделав достаточно широкий проход, они вышли на платформу станции и спустились на рельсы. Поезд был заблокирован в туннеле потоком уже затвердевшего ила. Когда-нибудь придется разбивать этот коричневатый панцирь, чтобы высвободить вагоны, как освобождают ископаемых. Когда-нибудь…

Дэвид встал во главе колонны, попросив остальных погасить фронтальные лампы. Туннель открывался перед ними черной дырой, наполненной тревожащей мутью ила. Нат и Лиз тащили кессоны. Когда Дэвид почувствует, что его бдительность ослабла, они по очереди будут сменять его, занимать его место во главе колонны.

Они шли семьдесят минут, оставляя за собой пустынные станции, пересекли косяк рыб столь плотный, что он походил на эластичную стену, сквозь которую они протиснулись с трудом. Лиз испытала странное ликование, очутившись среди живых рыб, молотящих хвостами по резине ее комбинезона. Неожиданно основание туннеля перекосилось. Рельсы, изогнувшиеся вверх под углом 45°, предвещали близость воздушного кармана. Однако это была не станция «Кайзер Ульрих III» — до нее оставалось еще несколько часов ходьбы, — а небольшая станция «Людвиг-Клаус Нахтах», названная в честь изобретателя особых пилюль, разрушающих калории, содержащиеся в пище. Лиз вспомнила рекламы, прославляющие его продукцию; они долгое время украшали стены метро… в эпоху, когда еще ездили на метро.

Она внезапно наткнулась на Дэвида: тот вдруг остановился. Метрах в двадцати перед ними низко плясали огоньки. Дэвид выключил свою лампу и поднял руку, как бы предупреждая: «Опасность! Пираты!»

Завеса ила поднималась до половины туннеля, свидетельствуя о напряженной работе у его выхода. Девушка прикрепила кессоны к шлангу, тянущемуся вдоль стены, и вынула из кобуры пневматический пистолет. Напарники сделали то же самое. Она нагнулась, сдерживая дыхание, чтобы замедлить скорость выходящих пузырьков. Аквалангисты суетились, устанавливая что-то около стенки. Лиз различила желтоватые чурки, стянутые липкой лентой, и провода, соединенные с чем-то похожим на часы…

«Подводные пираты минировали туннель!»

Лиз тотчас вспомнила слова отуманенного алкоголем Тропфмана: «Воздушный карман ненадежен! Достаточно одного взрыва, одной трещины, чтобы воздух вырвался наружу!»

На дальнейшие размышления у нее не хватило времени. Дэвид уже выстрелил. Стальная стрелка пронеслась под водой, оставив за собой пенистый след. Неточно наведенная на цель, она отрикошетила от баллона аквалангиста.

Тот обернулся. Несмотря на мутную завесу, он заметил водолазов и прицелился из арбалета. Нат подался вперед, целясь вытянутыми руками, как в тире. Его стрела пробила резиновый комбинезон пирата, угодила в грудную кость и вышла через бок. Мужчина замахал руками и ногами, наконечник трубки выпал из его рта. Рой пузырьков ослепил его напарника, того отбросило к стенке прямо на мины, которые он устанавливал. Лиз отчаянно и бесполезно завопила, по-детски заслонив локтем лицо. Свет желтого пламени озарил туннель, будто молния выскочила из затопленных рельс. Жидкое дыхание словно расширило туннель, гоня перед собой различные обломки. Заряд динамита взорвался. Металлический осколок сильно звякнул по шлему Лиз, фронтальное окошечко покрылось паутиной. В ту же секунду ее шланг разорвало в нескольких местах. Мгновенно включился предохранительный клапан, закрыв доступ воде внутрь медного шлема, но девушка начала задыхаться. На нее навалился Нат, за ним тащился тоже порванный шланг. Лиз обхватила его поперек тела, а взрывная волна удалялась, уступив место непроницаемому облаку ила. Сама не зная почему, Лиз бросилась к выходу из туннеля, туда, где должен был находиться воздушный карман. Ее разгоряченные легкие трепетали, в ушах гудело, словно в шлем влетел рой ос. Чтобы продвигаться быстрее, ей следовало освободиться от балласта, но на это не было времени. Лиз грозил обморок, спазмы перехватывали горло. Наконец ее ноги нащупали небольшую лесенку, ступеньки которой вели на платформу. Она взобралась по ним на четвереньках. Когда Лиз вылезла из воды, сердце забилось с перебоями, в глазах потемнело, и она рухнула как подкошенная. Медный шлем ударился о пол платформы, и покрытое паутиной окошечко разбилось. Тошнотворный воздух ворвался в шар.

Лиз показалось, что ее заставляют вдыхать аммиак, она закашлялась, и к ней вернулось сознание. Кто-то слева от нее пытался отвинтить собственный фронтальный иллюминатор. Она хотела помочь, но руки отяжелели, словно каждая из них весила по тонне. Гнилостный воздух кармана с некой примесью, вызывающей галлюцинации, наполнял голову и легкие. Перед глазами Лиз проплывали нелепые образы. «Помоги мне! Помоги мне!» — задыхаясь, взывал Дэвид, таща за собой кусок оборванного шланга. Она более или менее ясно поняла, что нужно вытащить Ната. Лиз сделала все, что могла. Их напарник выглядел жалко. Его резиновый комбинезон был рассечен, шлем наполнился водой. Дэвид упал на колени, уже не в силах спасать его. Лиз все еще старалась отвинтить центральный иллюминатор раненого, но в пальцах не было сил. Не выдержав, она упала на платформу, удар гонгом прозвучал в ее шлеме.

Странно, что она не потеряла сознание. Только вот зрение удивительным образом изменилось. Лиз видела, как платформа то вытягивалась, то в следующую секунду уменьшалась или извивалась, точно змея в болоте. «Газ… — подумала она в момент просветления, — я дышу небольшим количеством газа, оставшимся в этом зараженном кармане…»

Лиз закрыла глаза, убежденная, что скоро умрет. «Я превращусь в кожаную мумию, — подумала она, — меня выловят, и я стану охотничьей курткой в витрине какого-нибудь торговца. Какая участь!»

Рука ее все еще лежала на груди Ната. Лиз почувствовала, как толчками вздымается его грудная клетка. Разорванный комбинезон повлек за собой начало утопления. Однако дыхание, вероятно, способствовало попаданию воды в легкие. Следовало перевернуть Ната на бок, испытать средство «рот в рот». Да, конечно, но она была так слаба! Теряя сознание, Лиз снова подумала: «"Рот в рот" через шлем — не так-то легко!» Темнота вокруг нее сгустилась.

Когда Лиз пришла в себя, Дэвид отвинчивал ключом гайки шлема Ната. У Лиз голова была свободной, затылок лежал на скользком покрытии платформы.

— Жива? — спросил молодой человек. — Ну и напугала же ты меня, была как мертвая.

Она приподнялась на локте, покачала головой, но, ощутив в ней сильную боль, приняла прежнее положение.

— А Нат? — спросила Лиз.

— Пока не знаю. Он дышит. Из него вылилось море воды. Думаю, Ната контузило взрывной волной. Мне пришлось нырять за ящиком с инструментами. Удалось прихватить и спаренные баллоны одного из подпольщиков. Так что у нас еще есть шанс…

Лиз взглянула на сорокакилограммовый блок, упакованный в черный пластиковый мешок. Один из баллонов был здорово помят.

— Ты поднимешься без соблюдения остановок? — спросила она. — Это опасно…

— Конноли наверняка уже получил сигнал тревоги, — возразил Дэвид, — и приготовил спасательное оборудование. Я пропущу остановки, у меня хватит воздуха, чтобы добраться до поверхности. Если ирландец не идиот, он приготовил для меня наргиле [4], я тотчас погружусь на двенадцать метров и сделаю растянутые остановки…

Вздохнув, Лиз закрыла глаза. Дэвид продолжил:

— Если наверху я уже не гожусь для барокамеры, то вернусь как можно быстрее со всеми причиндалами, чтобы вытащить вас отсюда. Ты поможешь мне раздеть его?

Лиз кивнула и осторожно поднялась. С нее уже сняли грузила, медное шейное кольцо и свинцовую обувь. Нагая, она была перепачкана грязью. В легких жгло. Лиз прокашлялась, плюнула. Почувствовала на губах вкус крови.

— Ну и воняет же здесь! — бросил Дэвид. — Хуже, чем в общественных уборных!

Она не ответила и начала старательно высвобождать Ната. У молодого человека на лбу была огромная шишка. Кровь текла из носа и ушей. «Перелом черепа?» — подумала Лиз.

— Больше сделать ничего нельзя, — констатировал Дэвид. — Отдышусь немного и смотаюсь. Задержавшись здесь, мне придется растянуть время остановок.

Он встал, разделся, оставшись только в плавках, сел на край платформы, свесил ноги и надел ремни блока баллонов. Лиз отрешенно смотрела на него, не в силах вернуться к реальности. Дэвид застегнул пряжки, поднес ко рту наконечник, проверяя работу редукционного клапана.

— Сойдет, — наигранно-беспечным тоном сказал он. — Раз нужно идти, значит, нужно! Салют, Лиззи, до скорого. Пока старина Нат дрыхнет, можешь поиграть с его пиписькой.

Сострив, он спрыгнул и исчез в успокоившейся непроницаемой мути.

Лиз рассеянно посмотрела на завихрения, оставшиеся после него; вскоре поверхность воды обрела свой обычный вид сине-зеленого зеркала. Сонливость овладела девушкой. Она перепугалась, вскочила на ноги, борясь с головокружением, которое засасывало ее в невидимую бездну. Чтобы успокоиться, Лиз заставила себя детально рассмотреть станцию, но она была как и все: стены, покрытые плесенью, кучка бледных грибов величиной с тыкву… И на каждом металлическом предмете налет красной ржавчины, размещавшей свои алые кружева разрушающими гирляндами. Курчавый лишай мхом покрыл сиденья. Тут и там бегали крысы, ища укрытия в трещинах. Чуть дальше с краев платформы свешивались удочки. Концы их были прижаты камнями; в тусклую воду свешивались грубо сделанные крючки с кусочками мяса. Лиз вздрогнула, поняв, что на вид пустынная станция обжита. Встревожившись, она настороженно посмотрела в сторону пролета с указателем «Выход/Пересадка». Если уж кто-нибудь и прятался, то именно в этом облицованном проходе. Она замешкалась. Из-за головокружения ноги плохо держали ее. Напади на нее кто-либо, и она не сможет защищаться. И все же, несмотря ни на что, Лиз двинулась вперед. Стены пролета были разрисованы наивными рисунками, сделанными неумелой рукой. Первые напоминали о катастрофе, последующие отражали повседневную жизнь уцелевших. Схематические сценки, напоминавшие детские рисунки, затрудняли их толкование.

Во многих местах струйки воды размыли фрески, удалив краски, сделанные из глины и естественных красителей. Лиз казалось, что она осматривает доисторическую пещеру. По обе стороны прохода лежали человеческие скелеты. Высокий процент влажности облегчил разложение трупов; между их буро-желтоватыми костями устроили норки крысы.

Этот некрополь потряс Лиз. Обследуя ответвления метро, она впервые увидела «нормальные» трупы. До этого ей всегда встречались кожаные мумии, и никогда — поврежденные останки. Может, газ не проник в этот карман? Но по крайней мере его очень незначительная концентрация не оказала стабилизирующего эффекта на организм еще живых людей.

Лиз замерла, встревоженная эхом отголоска далекой пульсации под ее подошвами. Сначала она подумала, что это ее собственное сердце борется с избыточным количеством углекислого газа, и биения его отдаются в ушах… но это было нечто другое. Источник вибрации — какие-то строительные работы. Ритмичный барабанный стук, затерявшийся в лабиринте туннелей. Это походило также на ритмичное постукивание работающего компрессора. Лиз приложила пальцы к облицовке. Фаянсовые плитки тихо дрожали. Насос! Затерянный в водах насос продолжал работать… Лиз вдруг озарило. Да! Насос или рециркулятор воздуха! В свое время такие насосы установили на самых отдаленных от поверхности линиях! Они обеспечивали вентиляцию станций, углубленных на тридцать — сорок метров под городом. Действуя по принципу зеленых растений, они отсасывали углекислый газ и синтезировали кислород. Так вот почему те, кто остался в метро, выжили в разбросанных воздушных карманах, никогда не дыша нормальным воздухом! Где-то в глубине туннелей компрессор обновлял запас кислорода, пропуская по еще нетронутым каналам миллионы литров чистого воздуха.

Лиз нахмурилась. Нет, слишком уж это поспешный вывод. Нужно еще принять во внимание износ рециклирующих зарядов! Механизм, насыщенный углекислым газом, остался без присмотра и сейчас, возможно, способен лишь восстанавливать обедненную смесь газа! Спасая уцелевших от удушья, компрессор не обеспечивал их чистым атмосферным воздухом, а только создавал климат, пригодный для простейшего физиологического обмена.

Лиз пришлось бы раздуть легкие, чтобы убедиться в этом! Она прислонилась к стене. Это возбуждающее открытие лишило ее равновесия. Она спросила себя, не пострадали ли ее виски от взрыва. Чтобы проверить это, Лиз осторожно засунула палец в ушной канал. Вынув его, увидела, что он слегка испачкан кровью. Никаких серьезных повреждений. Обычная компрессия, ее последствия пройдут через несколько дней.

…Где же находится рециркулятор? На какой-то большой станции, Лиз была уверена. Станция «Кайзер Ульрих III» вполне подходила для этого. Лиз постаралась представить себе этот агрегат. Без сомнения, это огромный вентилятор с паутинообразными разветвлениями, питаемый атомной батареей. У нее опять закружилась голова. Мысли обжигали мозг, она чувствовала, как они суетятся, подобно красным муравьям. Нелепая галлюцинация овладела ею: голая женщина с раздвинутыми ногами, вдетыми в хомутики операционного стола, рожала младенца-водолазика. Врач скальпелем перерезал пуповину, выходящую из окровавленного чрева матери. Он сказал: «Сожалею, мадам, ребенок не дышит. Взгляните, его иллюминатор не запотел».

…В бутике крупного торговца животные со снобистскими улыбками примеряли на себя одежду из человеческой кожи…

Лиз упала на колени, разбросав хрупкие кости скелета. Пища от страха, крысы бросились врассыпную. Девушка пронзительно вскрикнула, поднесла руку ко лбу. Горячая пульсация, кажется, билась над ее бровями. Она задрожала. Ногти на ее пальцах приобрели фиолетовый оттенок. Смутно подумалось: «Синюха…» Потом натиск образов замедлился, и в глубине пролета Лиз увидела старика, пристально смотрящего на нее. Это уже не была галлюцинация. Старик передвигался на четвереньках. Был он наг, и кожа его, посиневшая от недостатка кислорода, придавала ему вид инопланетянина из мультфильма. Седые грязные волосы гривой спадали на его шею и лицо. Лиз видела, как он приближается, и не сделала ни малейшей попытки защититься. Приблизившись к девушке, он поучительно поднял палец и, дыша ей гнилью в лицо, тенором адвоката заговорил:

— Бум-бум! Слушай сердце Бога, бьющееся внутри земли. Бум-бум! Диастола-систола суть раздатчики жизни! Бум-бум! Слушай, самка, барабан в его голове!

Он выбросил вперед руку, но ногти его скользнули по резиновому комбинезону Лиз. Девушка упала на спину и, пятясь, на локтях поползла назад. Она заметила, что у старика впалая грудь, а ребра осели, будто грудная клетка атрофировалась после долгих лет тюремного заключения; его легкие опали.

Вот так, ползком, Лиз вылезла на платформу и села подле Ната, надеясь, что свихнувшийся старик не последует за ней и не станет восхвалять достоинства помпы. Это, наверное, единственный выживший из всего племени пленников станции. Клетки его мозга, плохо омываемые слишком бедной кислородом кровью, перестали обновляться. Скоро наступит умственный упадок.

Предположив это, Лиз пожала плечами; ее раздражала собственная глупость. Это же официальная версия! Сказка для людей… но разве не было чего-то другого? Небольшого количества боевого газа, случайно проникшего в туннель, к примеру? Испарение, которое разъело мозг старика за долю секунды, приговорив его к дегенерации на всю оставшуюся жизнь? Да, возможно. Но Лиз слишком устала, чтобы думать об этом. Она легла, провела рукой по груди Ната. Тот все еще дышал. Лиз испугалась, что ее сморит сон. Тогда опять накатит новая волна образов. Так не годится. «Бум-бум!» — кричал старик из глубины коридора. «Бум-бум!»

Лиз подползла к краю платформы, взяла большие ножницы из ящика для инструментов. Ей почудилось, что на одном из сидений платформы сидела Гудрун в кожаной одежде медового цвета. Она звала: «Лиззи, милая, скоро ты станешь чудесной надувной куклой! Не узнаешь меня? Здорово я тебя разыграла… Я — Наша. Ты сомневалась в этом? Это Гудрун умерла в метро. После катастрофы я решила стать ею, чтобы ты оставила меня в покое. Это был единственный способ избавиться от тебя. Я — Наша, Наша, Наша… И теперь, поскольку ты скоро умрешь, я могу тебе это сказать, я больше ничем не рискую».

Лиз швырнула в нее ножницы, но призрак исчез в стене.

— Это неправда! — завопила Лиз. — Ты не Наша! Ты Гудрун, Гудрун…

Поняв наконец, что она одна, Лиз упала, уткнувшись носом в грибы.

Много позже она осознала, что ее привязывают к подводным носилкам, снабженным подъемным бакеном, и крепят на затылке редукционный клапан с наконечником.

— Дэвид? — спросила она. — Дэвид, это ты? Вели старику уйти.

Но никто не ответил ей.

Лиз впала в забытье, и ей приснилось, что она стала мумией, заключенной в саркофаг, а ее гроб многие века дрейфовал под тоннами воды. Иногда она приоткрывала один глаз и видела себя такой, какой была в реальности, — привязанной к носилкам из полых труб, влекомых буями, которые тащил невидимый пловец вдоль нескончаемых туннелей.

Подъему, казалось, не будет конца. И все же, по мере удаления от отравленной станции, сознание Лиз просветлялось. Она догадалась, что Конноли спустил в воду спасительные наргиле. Дэвид же воспользовался этими мобильными средствами, чтобы Нат и она выдержали бесконечные подводные остановки. Лиз закрыла глаза. Ей было холодно, ужасно холодно.

«Мне бы еще пуховик», — мелькнула мысль, и она опять потеряла сознание.

Лиз пришла в себя ночью, лежа затылком на жесткой подушке в медпункте. Конноли скручивал сигарету, сидя в ногах железной кровати. Силуэт Дэвида вырисовывался на фоне серого прямоугольника окна. Лиз пошевелила руками. Плечам было холодно, как в тот вечер, когда она попала под дождь и когда… Она сообразила, что лежит раздетая под двумя шершавыми одеялами. Конноли уже прикуривал свою самокрутку. Бумага, смоченная слюной, никак не хотела разгораться.

— Она очнулась, — сказал Дэвид.

Лиз облизнула губы. Во рту все склеилось, словно во сне ее поили клеем. Мысль о том, что она лежит голая перед двумя мужчинами, ей не понравилась. Лиз так и не привыкла к спокойному бесстыдству товарищей по гимнастической школе. Кто раздел ее? Наверняка Дэвид. Вообразив их комментарии, она показалась себе смешной. Какие непристойные мысли! Может, пребывание в гнилом воздухе повлияло на ее мозг?

— Скажи же что-нибудь! — нетерпеливо попросил Дэвид.

— Привет, — пробормотала Лиз. — Значит, достали всех?

— Тебе еще повезло! — бросил Конноли. — Не очень пострадала. Тебя здорово провентилировали внизу, к тому же у тебя был шок от взрыва, страх. И начиналось отравление углекислым газом. Ты получила приличную дозу кислорода наверху, а я сделал тебе внутривенное вливание адреналина. Если бы не это…

— А Нат?

— Переведен в военный госпиталь, — процедил Дэвид. — Доктор предполагает, что у него перелом основания черепа и позвоночника. Ему предстоит операция.

В голосе Дэвида слышалась глухая злоба. Лиз поняла: он сердится на нее за то, что она уцелела, а его друг борется со смертью под ярким светом операционных ламп. А что она могла сделать? Почему умирает не она, а Нат? Потому что она слишком любопытна?

— Ну, мы оставляем тебя, — сказал Конноли. — Отдыхай. Предупредить кого-нибудь?

Лиз покачала головой. Нет, не нужно.

Они молча покинули медсанчасть, но в коридоре низкими голосами продолжили бурный разговор, смысл которого Лиз не уловила. Ей показалось, что они говорили о ней. Она пожала плечами. Везде подозревать заговоры — признак паранойи.

Она размяла затылком жесткую больничную подушку, раздвинула ноги, но слишком накрахмаленная простыня не давала ощущения неги, предвестницы сна.

«Отравление углекислым газом», как сказал Конноли. И это все? Как новичок, Лиз уже раза два отравилась, однако в тех случаях не испытывала подобных приступов галлюцинаций. Нет, здесь что-то другое. Дэвид это тоже почувствовал? Впрочем, он провел меньше времени в отравленной атмосфере станции. Закрыв глаза, Лиз тотчас вновь открыла их. Не стоит никому доверять. До Лиз дошло, что ее покинуло чувство безопасности. В ее измученном мозгу медсанчасть была лишь продолжением метро. Ответвлением западни…

Она отдала бы все, лишь бы Гудрун была тут, у ее изголовья.

Долго Лиз лежала неподвижно, уставившись в серый прямоугольник окна. Когда стемнело, она поспешно включила лампу.

ОСТРАЯ ЗУБНАЯ БОЛЬ

Автодорога, проходящая над домом, несла на своей горбатой спине тысячи спешащих машин. Лиз закрыла все окна, но непрерывный гул проникал через двойные рамы, заполнял комнаты, спускался по стенам, полз по паркету. Вездесущее, но неуловимое животное.

Девушка праздно слонялась по коридорам в своем единственном халате. С самого утра она пять раз заходила на кухню и варила себе кофе. Лиз читала, шесть раз прослушала любимую песенку в исполнении Нкуле Бассаи, записанную им в Кингстоне. Потом смотрела в окно, надеясь, что худая фигура Гудрун внезапно появится на пустыре.

Накануне Лиз сходила в местную администрацию и узнала, что на неделю отстранена от работы по причине болезни. Врач что-то невнятно сказал о прожилках на кожном покрове, но она не слушала его. Недовольный реакцией Лиз, он прописал ей впечатляющий список лекарств, но она, разумеется, забыла купить их. После консультации Лиз побежала в военный госпиталь, однако ее выпроводили, сообщив, что водолаз нуждается в «интенсивном уходе» и еще не пришел в сознание. Не найдя аргументов, чтобы уговорить санитарку, сидевшую за приемной стойкой, Лиз в мрачном настроении пошла домой. С тех пор она только ждала, стараясь больше не думать о «несчастном случае». Когда Лиз заговорила с Конноли о рапорте, тот возразил, что спешить не стоит, поскольку всегда найдется время для разных бумаженций. Хотел ли он сам спустить все на тормозах? Получил ли приказ? И от кого?

Лиз пожала плечами. Тайны метро становились слишком сложными, ей необходима официальная поддержка, видимость покровительства. Гудрун была права: под водой ее легко уничтожить…

Стараясь отделаться от всех мыслей, она уперлась лбом в окно. Палевое солнце, проходя через стекло, усеянное пузырьками, согревало ее лицо, шею. Это было приятно. Лиз развязала поясок халата, скинула одежду и подставила обнаженное тело свету. Из-за моста и его гигантской тени солнце лишь изредка на короткое время проникало в комнату.

А тут, как на грех, заболели зубы. Острая боль пронзала нижнюю челюсть там, где были запломбированы коренные зубы. Сначала Лиз не придавала этому значения, к этой неприятности она уже привыкла. Сжатый воздух, вдыхаемый на глубине, проникал в маленькие щелочки пломб, потом увеличивался в объеме согласно законам физики. Боль проходила через несколько часов.

Но едва Лиз увлеклась пейзажем, будто раскаленный бурав вошел ей в челюсть, заставив дрожать от боли. Она сдержала крик, отшатнулась от окна и обхватила нижнюю часть лица ладонями. В эту секунду Лиз почувствовала, что словно крохотная граната взорвалась внутри рта, вонзив в язык и нёбо острые осколки. Скорчившись, она бросилась в ванную комнату, нагнулась над раковиной и выплюнула струю крови, смешанную со слюной. От боли из глаз потекли слезы, почти ослепив ее. Она нашла на ощупь полотенце. Сейчас огненная пульсация продолжалась в челюсти, словно ей вырвали зуб без заморозки. Лиз повернула кран, прополоскала рот. Осколки эмали показались на губах. Перепуганная, она осторожно засунула палец в рот, коснулась десен. Один из коренных зубов с дефектной пломбой взорвался как бомба, порезав ей язык и щеки острыми осколками костяной ткани. Присев, Лиз несколько минут старалась избавиться от них, но они не желали выходить, как неосторожно проглоченные рыбные кости. Изо рта сочилась кровь. Ее щеки, подбородок и горло стали красными, как у вурдалака из фильма ужасов.

Когда Лиз прополаскивала рот теплой водой, боль дала о себе знать в другом коренном зубе. Она сообразила, что сейчас произойдет, и инстинктивно засунула в рот туалетную перчатку, надеясь избежать распыления осколков. Зуб взорвался с сухим треском расколотого ореха. Лиз взвыла, но приглушила крик квадратиком губки. Ей было ужасно плохо, и черные лучики, мелькающие перед глазами, предвещали обморок. Она села голым задом около ванны, прямо на плитки пола. Испуг. В растерянности Лиз пыталась вспомнить, сколько у нее запломбированных зубов. Четыре? Пять? Это повергло ее в панику. Она встала на колени, пустила холодную воду и выплюнула мокрую перчатку с осколками. Оставшиеся кусочки скрипели, как стекло, на пораненном языке. Лиз снова прополоскала рот. Холодная вода утихомирила боль. Что же с ней случилось? Никогда она не слышала о таких случаях. Говорили ей о расшатанных пломбах, вылетавших, как пробки из бутылок шампанского, но ни разу никто не упомянул о случае с взрывавшимися, словно миниатюрные гранаты, зубами!

Лиз открыла туалетный ящичек, нашла тюбик болеутоляющего и проглотила четыре таблетки. Нужно ли вызвать врача? Что-то подсказывало ей, что этого делать не следует. Да и Конноли, кажется, сказал: «Тебя там здорово гиперпровентилировали». Да, это так, согласна, но чем?

Какой газ накопил свои микроскопические пузырьки в ее организме? Какой смесью дышала она в туннеле, пока Дэвид выбирался на поверхность?

Лиз вымыла туалетную перчатку, выжала ее. Взяв тюбик с болеутоляющим, прошла в спальню и повалилась на неубранную постель. Под глазами обозначились круги. Она пыталась размышлять, позабыть о бомбардировке, разворотившей ее челюсть…

Газы расширяются при нагревании, а если пососать лед, может, она избавится от этого феномена?

Лиз спустилась в кухню, открыла морозильник и поднялась обратно в спальню со стаканом ледяных кубиков. Положила один в рот. От холода онемели пораненные десны. И тут она заметила, что дрожит. Кровь высохла на груди, подбородке, превратившись в алый крахмал. Лиз глотнула воды, кашлянула. Сколько зубов ожидает такая же участь? Как узнать, сколько их выдернет дантист, пока ты сидишь с глупо открытым ртом? Один… Два? Три? Она выругалась. Ей не очень-то хотелось прожить оставшиеся дни, питаясь одним мороженым! Успокоительные таблетки начинали действовать. Голова у Лиз стала тяжелой-тяжелой. Она уже не могла размышлять.

Луч солнца скользнул в кровать. Лиз хотела отдвинуться, но даже на это не осталось сил. Она заснула.

Рано утром на пустырь въехала машина. Из нее вышел Дэвид. Минуту поколебавшись, он пошел между останками машин. Лиз спустилась в холл, открыла задвижку на двери и вышла на крыльцо. Молодой человек смущенно поздоровался с ней.

— Нат умер этой ночью, — сказал он. — Его положили в гроб на дворе станции, чтобы проститься с ним. Я приехал за тобой, потому что, кроме нас и Конноли, никого не будет. Мэр появится позже с посмертной медалью; с ним прибудут пресса и военный представитель.

— Входи, — пробормотала Лиз, — я сейчас оденусь…

Через десять минут, в униформе, со шлемом под мышкой, она вышла из дома и захлопнула дверь. Дэвид ждал ее, осматривая кучу ржавевшего металлолома.

— Тебе не к лицу униформа, — заметил он. — У тебя странно раздута челюсть.

Лиз молча пожала плечами и села в машину.

— Нат так и не пришел в сознание? — спросила она, кладя шлем на колени.

— Нет, ни на секунду.

Дэвид положил свои мощные руки на баранку, шины взвизгнули, и он быстро тронулся с места.

— Только что, — произнес он отрешенным тоном, — я ругал себя за то, что позабыл про цветы. Ругал и цветочника, потому что он не прислал венки. Ты проводишь меня к нему, о'кей? И не будешь удивляться?

— Почему бы и нет? — уклончиво ответила Лиз.

— Я должен познакомить тебя с одним человеком. Сейчас ни о чем не спрашивай. Я не имею права отвечать. Речь идет о твоей сестре. Человек, которого ты встретишь, удовлетворит твое любопытство. С ним-то ты и наговоришься.

Лиз почувствовала, что задыхается. Она повернула голову и посмотрела на Дэвида. Но его непроницаемое лицо не сулило ничего хорошего.

— Кто ты? — спросила она. — Кто ты на самом деле?

— Я просил не задавать вопросов.

Меньше чем за десять минут они доехали до бетонного бункера 6-го батальона водолазов.

Конноли надел потертый морской мундир. В фуражке и с трубкой во рту он выглядел как старый морской волк. Перед затопленным входом в метро на козлах установили гроб. В инсценировке, предназначенной для журналистов, было нечто наигранное. Лиз приблизилась. Стальной гроб закрывала пока не привинченная стеклянная крышка; через нее были видны останки Ната в голубой униформе муниципальной полиции. Сплющенная фуражка с серебряными галунами лежала на его груди. К обшлагам рукавов были пришиты эмблемы различных бригад, где он служил.

— В таком виде он похож на паркового сторожа, — буркнул Дэвид. — Почему ему не положили его кожаные ремни патрульного и шлем? Черт бы их побрал!

Лиз нагнулась. Тело выглядело странно широким. Казалось, тонкий и блестящий кожаный покров набит силикатом и растянут, как шарик жевательной резинки.

— Я приготовил кофе и спиртное, — сообщил Конноли, — но не налакайтесь, если хотите достойно предстать перед мэром. Будет медаль для старины Ната и благодарность в приказе для вас обоих. Как мне сказали, если Лиззи захочет перевестись в другую службу, с этим не возникнет проблем. Мэр считает, что такая работенка слишком тяжела для женщины. Что ты об этом думаешь, дочка? — Сигнал тревоги прозвучал в мозгу Лиз. Перевод на другую работу в виде поощрения! Классический удар. Она невнятно произнесла бессмысленную фразу, которая могла сойти за туманное согласие. Конноли обнял их за шеи и подтолкнул к столу, где на разогревателе стоял эмалированный кофейник. Были там и пастис, и узо, и лимоны. — На закуску у меня есть колбаса из ослятины и черный хлеб, — уточнил практичный ирландец.

Лиз чувствовала себя неловко. Десны болели, а обезболивающие притупляли рефлексы. Стенки бункера суживали ее жизненное пространство, как сетка ловушки.

Конноли наполнил чашки и начал рассказывать какую-то историю. Лиз решила ничего не пить. Как маньячка, она выловила льдинку из ведерка с узо и старательно сосала ее.

Смерть Ната не удивила Лиз. Уже увидев его раненным, она прониклась уверенностью, что он не выживет. В отличие от Дэвида Лиз не питала никаких надежд. Конноли тронул ее за плечо, возвращая к реальности. Какую роль играл он в этом заговоре? Она не смогла бы ответить. Лед анестезировал ее челюсти, и это уже было хорошо. Лиз перестала думать. Слушая пустую болтовню ирландца, они провели час. Лиз находилась на грани сомнамбулизма, напичкав себя таблетками и льдом.

Разговор перешел на Шмейссера. Похоже, он преисполнился решимости вернуть уцелевших, заблокированных в воздушных карманах.

— Дрянное это дело, — брюзжал Дэвид. — Незачем идти на неоправданный риск ради того, чтобы поднять на поверхность банду чокнутых. А что с ними делать потом? Выпустить на волю? — Наступило неловкое молчание. Дэвид взглянул на часы и покачал головой, притворяясь раздраженным. — Цветочник так и не прислал венки, — заметил он. — Придется ехать за ними. Поедешь со мной, Лиз?

Девушка вздрогнула.

— Хорошо. — Она встала.

Они вышли из здания, провожаемые любопытным взглядом Конноли.

Дождь стучал по капоту спортивной машины, стоявшей во дворе. Дэвид сел за руль, открыл дверцу.

— Идешь?

Лиз повиновалась. Автомобиль помчался по пустынным улицам.

— Почему ты защищаешь интересы мэра? — спросила Лиз.

— Потому что в этом моя работа, — ответил Дэвид. — Меня перевели в батальон водолазов, чтобы наблюдать за вами.

— Шпион?

— Шпион, если угодно. Мэр называет нас невидимыми глазами. Нельзя позволять полицейским делать то, что они хотят. Дальше кончика своего носа они ничего не видят. У них нет политического видения вещей. А мыслят они на уровне маргаритки.

— А смерть Ната? — возразила Лиз. — Это ошибка мэра? Ведь пираты, минировавшие туннель, выполняли приказ мэра, не так ли?

Дэвид раздраженно передернул плечом.

— Накладка, — буркнул он. — Ошибка в хронометраже. Этих типов не должно было быть в это время. Они опоздали.

— Догадалась. Я поняла, что ты с ними заодно, увидев, как ты промазал. Такого с тобой еще не случалось. Стрелка, попавшая в баллон аквалангиста, свидетельствует об обратном. На самом деле это мы пришли слишком рано. Опоздай мы на каких-нибудь полчаса, завал преградил бы нам дорогу. И мы не выполнили бы свою задачу.

— Так и есть. Идея состоит в том, чтобы ликвидировать все воздушные карманы один за другим и покончить с выжившими до того, как Шмейссер выпустит их на поверхность.

— Но Нат погиб, и у тебя нет претензий к муниципалитету?

— Конечно, нет! Не разбив яйца, не сделаешь яичницу. Не притворяйся дурочкой, ты давно всюду суешь свой нос и знаешь больше, чем надо. Мы не можем позволить тебе продолжать… У тебя есть две возможности: присоединиться к нам… либо исчезнуть.

— Но моя сестра… — удивилась Лиз. — Мнимые откровения, которые я должна услышать от высокопоставленного чиновника… Все это вздор, да? Трюк, придуманный для того, чтобы я сопровождала тебя. И об этом я догадывалась.

— Ты хороший работник! — Дэвид будто не слышал ее вопроса. — На тебя можно положиться, ты сильная. Как настоящий мужик! Какого черта тебе связываться с людьми, не имеющими шансов выиграть, вроде Шмейссера или этого Тропфмана?

— Я не имею с ними никаких дел. Даже не знаю, что у них в голове.

— Не прикидывайся идиоткой. Тебя частенько видели у Тропфмана.

— Тропфман на пенсии, он содержит бутик для собачьих туалетов. Изготовляет зубную пасту для пуделей.

— Прикрытие. Тропфман — крот, это нам известно. Послушай, Лиз, ты мне очень нравишься, и я досадую, что ты лезешь в гнилую операцию. Новый следователь постарается ставить палки в колеса муниципалитета, но он уже проиграл. В этот самый момент десятки таких, как я, тайно минируют туннели. Это вопрос дней. Через неделю максимум мы ликвидируем все карманы, закроем подступы к ним. Не позволяй водить себя за нос. Еще есть время перейти на другую сторону баррикады. Под покровительством мэра ты займешь важный пост. И никогда больше не опустишься в этот поганый затопленный морг.

Девушка молчала.

Дэвид выругался. Лиз заметила, что машина петляет в лабиринте заброшенных складов, и сочла это плохим предзнаменованием. Рев мотора эхом отдавался от стен пустых ангаров. Ей стало страшно. Она незаметно подвинулась к дверце, пальцами нащупывая ручку защелки.

— Не делай этого, Лиззи! — бросил Дэвид. — Сиди смирно.

Засунув руку под панель, он достал пистолет польского производства ВИС-35. Автомобиль въехал на квадратную площадку бывшего паркинга, где сейчас валялись ящики из-под фруктов, разный мусор. Дэвид затормозил, выключил фары. Ветер прилепил к лобовому стеклу обрывки жирной бумаги. Лиз покорно положила ладони на колени.

— Послушай… — начала она.

— Ничего не хочу слышать, — оборвал ее парень, — у тебя был шанс, теперь все кончено. Вы все умрете: ты, следователь, Тропфман. Вы сдохнете, как глупцы, упрямо защищающие горстку умалишенных, затерянных на тридцатиметровой глубине. Очень, очень глупо. Ты хочешь, чтобы эти дегенераты постепенно заражали людей? Чтобы они плодились? Ты представляешь себе, что будет? Давай выходи!

Свободной рукой Дэвид вынул ключи зажигания и нажал ручку своей двери. Как только она открылась, обрывки газет и журналов втянуло в машину. Отливающий голубизной ствол пистолета уловил отголоски общественного мнения.

— Выходи! — повторил он.

Лиз сглотнула слюну. У нее не останется ни одного шанса, если она заупрямится. А так, может быть… Но и в это ей не верилось. Дэвид — профессионал, его не проведешь. Она толкнула дверь, поставила ногу на мягкий слой отбросов. Дэвид поднял пистолет, палец его уже лежал на курке.

Вдруг что-то просвистело в темноте. Блеснула молния, глухо ударившись в грудь парня. Лиз увидела его обмякшую руку, пальцы, выпускающие рукоять пистолета. Оружие упало на гниющие фрукты. Роговая ручка отбрасывала красную тень на куртку молодого человека. Цилиндр с заклепками, потемневший от частого употребления. Ручка ножа со стопором. Дэвид упал на спину, рот его был открыт.

— Конечная остановка, всем выходить! — весело воскликнула Гудрун, обходя кучу гнилья.

Лиз отпрянула назад.

— Что ты тут делаешь? — спросила она.

— Сокращаю момент напряженного ожидания, — дерзко ответила Гудрун. — А ты чего дрожишь?

— Ты ехала за нами?

— Да, на мотороллере. Уже два дня я прикрываю тебя. Я стала твоим ангелом-хранителем, твоей тенью-покровительницей. Твоей невидимой мамочкой, каково!

Лиз нагнулась, дотронулась до сонной артерии Дэвида. Пульса не было.

— Ты убила его. — Она вытерла руку о кожу комбинезона.

— Вот те на, какое горе! — усмехнулась Гудрун. — Такой видный мужчина!

Лиз прислонилась спиной к машине, волнения сломили ее.

— Ты мне покровительствуешь? — устало пробормотала она. — Что за странное призвание?

Гудрун громко высморкалась, не торопясь, согнула колени, положила в карман нож, подобрала польский пистолет.

— Шмейссер попросил меня, — призналась она. — Он все знает о тебе и обо мне.

— Что он хочет?

— Неподкупных и сильных помощников. Когда имеешь дело с мэром, бумажкой его не перешибешь!

— И он тебя завербовал? Тебя?!

— Да, мускулов у меня маловато, но есть нож. Не знаю, доходит ли это до тебя?

Лиз потеряла терпение. В висках стучало. Она села на крыло автомобиля.

— Он сам говорил с тобой? — спросила она срывающимся голосом.

— Не сам. Его женщина, секретарша, не знаю уж кто. Ландброке, Грета. Из службы переписи. Кажется, вы знакомы. Некий Тропфман рекомендовал тебя им. Они пытаются организовать небольшую бригаду веселых заговорщиков. По-моему, это просто петрушки, насмотревшиеся кино. У них нет никаких шансов сместить мэра законным путем. Так или иначе, они заинтересовались тобой. Даже подкупили такую девку, как я, чтобы обеспечить твою защиту. Трое суток я провела в ржавом железе возле твоей хибары. Следователь боялся, как бы тебя не прикончили ночью.

Лиз обошла автомобиль. Ключи зажигания валялись в масляной луже, она подобрала их.

— Я займусь трупом, — закончила Гудрун, — а историю выдумывать — тебе. Шмейссер хотел бы поскорее встретиться с тобой. Свяжись с ним по этому номеру, эта линия не прослушивается.

Она вынула из кармана куртки сложенный квадратик картона. Лиз взяла его.

— Шмейссер… — задумчиво повторила она.

— Ага, — усмехнулась Гудрун, — неподкупный к тому же. У него мало надежды на долгую жизнь, я это чувствую! Не связывайся с ним, Лиззи. Мэром, конечно, стать можно, но при помощи карабина с оптическим прицелом, а не Уголовного кодекса! Такие штучки явно не для тебя…

— Нет.

Лиз села за руль. Оставалось одно: вернуться в бункер. А как объяснить отсутствие Дэвида? Ведь Конноли забросает ее вопросами. Она высунула руку, махнула на прощание Гудрун. Та не ответила. Лиз запустила двигатель. Через четыре часа мэр поблагодарит ее за отвагу, внутренне проклиная за то, что она осталась в живых. Возможно, он попытается напоследок подкупить ее? К примеру, назначив на ответственную должность в отдаленном городе? Медалью? Деньгами… Лиз вздохнула, чувствуя, что нервы совсем расшалились. И зачем она упрямится? Какие надежды возлагает на этого Шмейссера, о котором ничего не знает? Ей казалось, что ее окружают персонажи в масках. Тропфман играл пьяницу… Гудрун — скептическую вандалку… Грета Ландброке — непонятную служащую…

Лиз прибавила скорость, проехала по авеню в полубессознательном состоянии, затормозила в метре от входа в бункер. Навстречу выбежал Конноли.

— Ну? — запыхавшись, бросил он. — Какого черта вы там делали? Сейчас прибудет делегация. А где Дэвид?

Лиз вышла из машины, ладони у нее вспотели. Не слушая вопросов ирландца, она вошла в здание, проглотила три таблетки аспирина и легла на кровать в медсанчасти.

В ней накопились усталость, боль и желание спать. Лиз тотчас уснула.

Мэр прибыл в условленный час. Не показывая, что удивлен отсутствием Дэвида, он произнес помпезную речь, которую журналисты даже не удосужились записать. Потом пожал героям руки. Это журналисты сфотографировали. Лиз достались лишь банальные поздравления, произнесенные ледяным тоном. Она поблагодарила и щелкнула каблуками, глядя в спину уже уходящего мэра. Лиз отметила, что на нем был костюм из дорогой кожи, цвет которой напоминал медовый.

Ната похоронили в 11 часов. За катафалком шли только Конноли и Лиз. Когда тело предали земле, они пешком вернулись в бункер, нагруженные сумками с продуктами.

Они машинально пересекли серый дворик и заперлись в бытовке. Конноли насыпал молотый кофе в бумажный фильтр и включил электрочайник. Он избегал взгляда Лиз.

— Дэвид не вернется, а? — спросил Конноли, разливая по чашкам кофе. — Не знаю уж, в какие игры вы играете. До сих пор я считал, что парню опротивела физиономия мэра. Но вчера вечером… короче, из его слов я вывел, что это не так… не так все просто… Ума не приложу… Не люблю я эту политику. И не надо мне отвечать, я знать ничего не хочу. Дэвид все повторял, что в любом случае с метро покончено и скоро распустят водолазов… Я даже не знаю, радоваться или сожалеть об этом.

Лиз пожала плечами. Маски, сплошные маски…

Ее больше интересовала Гудрун. И чем дальше, тем неуловимее казалась личность этой девушки. Лиз даже сомневалась, правонарушительница ли она. Неужели Гудрун — внедренный агент? Агент одной из параллельных служб, о существовании которых официальная полиция лишь догадывалась. Так вот почему у нее нет отпечатков пальцев… Гудрун — фантом, привыкший менять личину, как меняют рубашки… Лгунья, которая манипулировала Лиз с самого начала, используя Наша как приманку. Хорошо сыграно!

Лиз отказалась от кофе и налила себе стакан холодной воды. Конноли сидел напротив, глаза его смотрели мимо нее. Он вдруг стал старым, очень старым. Так они просидели почти час, потом Лиз оттолкнула свой стул и покинула бункер. Она бесцельно бродила по мокрым улицам. К вечеру, увидев телефонную будку, Лиз вошла в нее. Опустив монетку в щель аппарата, она набрала номер следователя Шмейссера. Итак, жребий брошен.

ЗАГОВОР СЕРЫХ МЫШЕЙ

Лиз раздвинула занавески на кухне, обежала взглядом разбитые машины, окружавшие дом. Неужто и в самом деле Гудрун устроила себе гнездо в этой ржавчине? Лиз прищурилась, напрягая глаза, чтобы высмотреть стриженую головку среди нагромождения машин. Тщетно. Раздраженно передернув плечами, она вышла из дома.

Грязь на пустыре была жиже обычного. Подошвы погружались в нее с омерзительным хлюпаньем.

Лиз шла, глядя прямо перед собой, мысли теснились в ее голове. Она никак не могла отделаться от досадного ощущения, что ею манипулировали. Дэвид… Тропфман… Гудрун… Грета Ландброке. Лица накладывались друг на друга, сливаясь в одну анонимную маску с расплывчатыми чертами.

Серый автомобиль съехал с дороги, по диагонали пересек пустырь. Машина была старенькой, дешевой модели, с пятнами неоднотипной краски: ею замазывали дефекты кузова. Камуфляж в городском исполнении.

Машина подъехала к Лиз. За рулем сидела «сотрудница службы переписи» Грета Ландброке. Холодная улыбка тронула уголки ее губ. Она, казалось, говорила: «Ну да, миленькая, как видишь, я лишь простая переписчица!»

Сзади расположился худой и бледный мужчина с прической «ежиком», в пальто, застегнутом до подбородка. Своим узким лицом он напоминал проповедника. Грета Ландброке поставила машину на ручной тормоз, открыла дверцу и направилась к Лиз, пристально вглядываясь в нее.

— Садитесь на мое место, — тихо сказала она, — и не задавайте лишних вопросов. Он многим рискует, приехав сюда.

Лиз подбежала к машине, села на еще теплое место и положила руки на рулевую баранку, стараясь не оборачиваться на вжавшегося в угол заднего сиденья мужчину.

— Давайте побыстрее, — пробормотал он. — И вы, и я хотим одного: устранения мэра. Этой цели мы можем добиться, передав прессе бесспорные доказательства его преступной некомпетентности. Мне нужны весомые, осязаемые улики. Какой-нибудь уличающий предмет, к примеру. Свидетельства выживших не годятся. Правящая клика сделала все, чтобы дискредитировать их… Так что надеяться тут не на что.

— У вас есть идея? — спросила Лиз, раздраженная этой преамбулой.

Шмейссер прищелкнул языком и, поколебавшись, решился:

— «Кайзер Ульрих III» — большая пересадочная станция в центре подземной сети. Взрыв произошел меньше чем в ста метрах от нее. Вполне возможно, что уличающие предметы уничтожены. Если бы вам удалось установить местонахождение какой-то лаборатории, специального оборудования, мне было бы чем открыть досье. Это позволило бы показать все членам магистрата, составить официальный протокол. Понятно? Знаю, дело это темное. Мы ни в чем не уверены, а я посылаю вас на поиски чуда. Не скрою, вы подвергнетесь огромной опасности. Меня информировали, что по указанию мэра пираты заминировали уже много галерей.

— Знаю. Я тоже подумала о «Кайзер Ульрих III». Эта станция расположена глубже всех. Если от склада боевых газов и осталось что-нибудь, улики можно найти только на той глубине. Да и то, допустив, что не все погребено под илом.

— Считаете ли вы возможным отыскать их? У нас слишком мало времени.

Лиз покачала головой. Внутри машина была прокурена, застоявшийся запах табака вызывал недомогание. Не терпелось поскорее выйти из нее.

— Я изучила схему сети, — она провела указательным пальцем по окружности баранки, — и, кажется, выбрала маршрут, но придется прибегнуть к уловке.

— Какой?

— Не погружаться с законно открытого места, а взломать памятную плиту, как это делают пираты. Такой путь более прямой и краткий.

Следователь опять прищелкнул языком.

— Допустим, — согласился он. — А какая плита вас устраивает?

— Та, что под станцией «Вальтер-Вильгельм-плац», в конце Кранцштрассе.

— Вы с ума сошли! Это самая оживленная улица в городе! Тысячи людей увидят нас!

— Не уверена. Понадобятся фургон дорожной службы, строительные леса, брезент для ограждения. Предлог: полировка плиты и исправление фамилий, высеченных с орфографическими ошибками. Это в вашей власти?

— Да… Думаю, да… А другой станции вы не подыскали?

— Нет. Только «Вальтер-Вильгельм-плац». Это сократит мне путь, избавит от бесконечных блужданий. Приняв официальный маршрут, я рискую встретить другие бригады, возбудить любопытство.

— Сколько времени простоит эта фиктивная стройка?

— Несколько дней, два или три. Все зависит от состояния пролетов.

Шмейссер заворочался, кожа сиденья под ним заскрипела.

— Вам известно, что закон запрещает открывать обреченную станцию? Если обнаружится… Я полагал, что вы опуститесь под воду с вашей исходной точки.

— А сообщник мэра будет следить за компрессором? Нет уж, спасибо! Я не доверяю Конноли. Ко всему прочему, мне понадобятся часы, чтобы пройти весь путь! Придется преодолевать километры туннелей по одной из осей, наиболее часто посещаемой пиратами. И речи об этом быть не может! Мне нужен прямой доступ, короткая дорога.

— Согласен, согласен, — сдался чиновник. — Какая техническая помощь вам потребуется?

— Фургон с компрессором, несколько аквалангов, водолазное снаряжение, сверлильный инструмент.

— Водолазное снаряжение? — удивился Шмейссер. — Но почему вы не хотите погружаться, как пираты, с двумя баллонами за спиной?

— У баллонов ограниченное количество воздуха, я не желаю оказаться в ловушке между двумя обвалами. А с воздушным шлангом я смогу работать десять или пятнадцать часов, чтобы расчистить завал. Это выгоднее.

— Но шланг! Он будет следовать за вами! Если пираты заметят его, достаточно будет одного удара ножом, и вы пропали…

— Да, риск есть. Для уменьшения его я погружусь в шлеме с дополнительным клапаном впереди. К нему в случае необходимости я подключу запасной баллон.

— Вы продумали технические детали?

— Конечно, но мне нужны деньги. Грета будет следить за компрессором, Тропфман прикинется каменщиком, а Гудрун займется обеспечением безопасности операции. Это вас устраивает?

— Пожалуй. Когда вы начнете?

— К вечеру, вот только оправлюсь.

— Хорошо. Привлеките Гудрун в помощницы. А я предпочитаю не ставить в известность Грету и Тропфмана до начала операции. Откройте бардачок, там вы найдете конверт. На расходы вам хватит. Считаю, что мы не должны больше видеться.

Лиз протянула руку, откинула металлическую крышку. Все пространство бардачка занимал толстый пакет из крафта. Она взяла его, открыла дверцу и молча вылезла из машины. Грета Ландброке пошла ей навстречу.

— Когда будете готовы, позвоните мне в службу переписи, — уверенно сказала она. — Измените голос и запросите сведения о наследстве Гротте, не забудете?

Лиз пожала плечами. Все это попахивало дилетантством. Не хватало еще черных капюшонов с прорезями для глаз, чтобы играть в заговорщиков.

Автомобиль тронулся, обдав Лиз грязью. Чувствуя себя неважно, раздраженная, она пошла к дому. Открывая калитку ограды, она увидела Гудрун, восседавшую на обломках машин.

— Ну и как? — поинтересовалась та. — Видела петрушек? Это любители. Заговор возбуждает их, но они ничего не смыслят в насилии. Для них это абстрактное слово. Улица, смерть укладываются в их головах подобно телесериалу.

— Хватит паясничать. Ты мне понадобишься.

— Значит, ты играешь с ними, это решено?

— Да. Я полицейский, а не террористка. Мне нужна легальная поддержка.

Гудрун засмеялась.

— У тебя голова не в порядке, Лиз, это тебе помешает.

Девушка проигнорировала ее дерзкие слова.

Денег в конверте оказалось так много, что Лиз наняла грузовик-фургон и объехала продавцов подержанного водолазного снаряжения. Чтобы не вызывать подозрений, они проделали километров двести, останавливаясь в разных местах, чтобы купить редуктор, баллоны или одну из деталей снаряжения по списку, составленному Лиз. А вот компрессор пришлось поискать; девушка хотела приобрести небольшую, легкую в управлении модель, довольно простую, чтобы не напугать новичка. Грету Ландброке, в частности. Ближе к вечеру они обосновались в заброшенном сарае, и Лиз с резаком в кулаке взялась за медный шлем, собираясь вставить в него дополнительный клапан воздухозаборника. Работа очень тонкая, но она хотела убедиться в том, что в случае повреждения шланга быстро подсоединит вспомогательный баллон. Гудрун сидела в сторонке, поигрывая ножом со стопором, и с непроницаемым лицом посматривала на Лиз. За весь день она не сказала и десяти фраз.

С наступлением ночи Лиз сложила все в фургон и села за руль. Она хорошо поработала. Осталось только заполнить баллоны сжатым воздухом и провести несколько испытаний. Размышлять больше не хотелось, близость действий возбуждала ее.

Утром следующего дня Лиз позвонила Грете Ландброке, чтобы дать ей «зеленую улицу». Все должно произойти быстро, ибо время для них — наихудший враг. Каждый потерянный день — это несколько дополнительных мин, заложенных вдоль затопленных туннелей. Условились, что Тропфман в тот же вечер сам соорудит подмостки из строительных лесов, пока Лиз будет посвящать переписчицу в хитрости компрессора.

Сутки спустя памятная плита, закрывающая доступ на станцию «Вальтер-Вильгельм-плац», была обнесена со всех сторон непромокаемым брезентом с аббревиатурой Департамента общественных работ, плотно натянутым на каркас остальной улицы. Тропфман надел спецовку каменщика, и Лиз с тревогой отметила, что он более молчалив, чем обычно. Фургон с оборудованием поместили в центре площадки. Внизу стелы продавец зубной пасты киркой пробил отверстие метрового диаметра. Эта узкая дыра по диагонали уходила в направлении вестибюля затопленной станции. Достаточно было проползти пять минут, чтобы свалиться прямо в черную воду зала, где плавал мусор. Лиз оделась не мешкая. Из-за ограды до нее доносился гул улицы: гудки автомобилей, обрывки разговоров. Все это было нереально. Она сидела, пока Грета неумело закручивала гайки шлема. Потные руки секретарши скользили по резине шлангов. А сам Тропфман переступал с ноги на ногу, каскетку его покрывали пятна раствора, пачкавшего брови.

Когда все было готово, Лиз проползла в отверстие, стараясь не порвать надутый комбинезон. Оказавшись в воде, она попросила опустить ей на веревке лампу и рычаг. Первое погружение было пробным: следовало определить маршрут, проверить точность схемы.

Девушку приятно поразило, что пролеты доступны, их прочный свод обеспечивал легкость отступления. И все-таки она обнаружила обвал на уровне платформы. Отсюда до станции «Кайзер Ульрих III» было меньше километра. Если туннели не загромоздили потоки ила, она без труда продвинется к центральному карману сети. Лиз спрятала один вспомогательный баллон на девятиметровой отметке, а второй — рядом с карманом. Таким образом, если порвется комбинезон, у нее под рукой будет вспомогательное оборудование, чтобы достичь поверхности. Она обследовала подходы к туннелю, переполошив мириады серых рыб. Пошлепав хвостами по ее шлему, они рассеялись. И хотя наполовину заполненный потоком отвердевшего ила проход оставался доступным, Лиз с тревогой подумала, хватит ли шланга, чтобы пройти всю длинную галерею. На этот раз она не тащила за собой из бункера пуповину, предназначенную для бесконечной ходьбы, для напряженных экспедиций. Бобина, купленная два дня назад, хотя и в хорошем состоянии, не шла ни в какое сравнение с огромной катушкой Конноли.

Лиз решила подняться, сверилась с таблицей декомпрессий. Под водой она находилась уже час и опустилась на глубину 28 метров. Теперь ей нужно 30 минут, чтобы дойти до расчищенной лестницы, выдержать 7 минут на шестиметровой глубине и 64 минуты в трех метрах от поверхности. Очутившись на земле, она уложится в коэффициент 1, 9. Следует запомнить все это во время второго погружения. В конечном счете первая экскурсия оказалась удачной. Лиз выпустила из комбинезона воздух, чтобы легче было идти.

Выбравшись на поверхность, она была поражена нервозностью, царившей на мнимой стройке. Грета побледнела, Тропфман казался еще пьянее, и спазматический тик дергал его верхнюю губу с регулярными интервалами.

— Приходил какой-то тип из Департамента дорожных работ! — сообщила служащая переписи, освободив Лиз от шлема. — Ему нужно было разрешение, подписанное Шмейссером. Надеюсь, он не напишет рапорт. Вам еще долго?

Лиз пожала плечами.

— Он заглянул за ограду? — спросила она.

— Нет. Господин Тропфман сделал так, чтобы он не входил, но была слышна работа компрессора.

— Я заберу все инструменты и спрячу вспомогательные баллоны, — сказала Лиз. — Так что если вас прижмут или вам придется сматываться, я не останусь без воздуха.

— Но сколько времени вы проведете внизу? — жалобно спросила Грета.

— Не знаю! — отрезала Лиз. — До станции меньше километра. Все зависит от состояния туннеля. Думаю, шланга мне хватит. А когда я окажусь в кармане, неизвестно, что случится. Я могу наткнуться на орду дебилов, способных линчевать меня или помешать мне приблизиться! Успокойтесь. Я очень многим рискую, но мне нужна ваша выдержка. Понимаете?

Грета покачала головой, но она явно не воспринимала никаких доводов. Страх владел ею. «Любители…» — как сказала Гудрун.

Лиз глотнула кислорода, чтобы сократить время, предусмотренное ее выходным коэффициентом, и через полчаса снова погрузилась.

Проработав до предела допустимой безопасности, она сложила инструменты и баллоны на платформе, потом поднялась.

Было решено не покидать «стройку» во избежание диверсий. Поэтому все устроились на ночь в фургоне. Грета раздала сандвичи и пустила по рукам термос с кофе. С наступлением ночи обстановка стала еще более напряженной, и Тропфман начал прикладываться к бутылке. Гудрун оставалась невидимой. Лиз с тревогой спрашивала себя, наблюдала ли та за подходами к монументу или же, сочтя партию заведомо проигранной, убралась восвояси.

Спали они плохо в своих спальных мешках, в которые проникала сырость.

На рассвете Лиз растолкала Грету Ландброке и велела ей одеть себя. Секретарша посерела от страха, все у нее валилось из рук.

На этот раз Лиз потратила меньше двадцати минут, чтобы добраться до платформы. Таща за собой инструменты и блок баллонов, к которым добавила маску, ласты, глубинометр и фонарь, она направилась прямо к туннелю. Скопления ила затруднили продвижение, однако идти было можно не сгибаясь. Тучи испуганных рыб метались между ногами Лиз, наталкивались на ее шлем. Некоторые напарывались на инструменты, которые она держала в руке. За полтора часа Лиз прошла тысячу метров до кармана. Когда впереди показалось широкое отверстие, она поняла, что здесь ее странствия закончились. Грунт приподнялся, как и всякий раз перед воздушным мешком, и мутный желтоватый свет проник в туннель. Лиз прощупала канавки под стенкой. Найдя наиболее прочную, она положила в нее блок баллонов. Теперь оставалось самое трудное: войти в контакт с обитателями кармана и, если возможно, завязать диалог с ними…

Похолодев, она приблизилась к блестящему пятну поверхности. В тот момент, когда Лиз взбиралась на платформу, что-то обняло ее. Гибкие, неразрывные объятия. Нечто вроде эластичной клетки. Сеть! Вздрогнув от ужаса, Лиз поняла, что ее взяли в плен.

РЫБА С МЕДНОЙ ГОЛОВОЙ

Сеть была сплетена из обрывков электрических проводов. Как ни старалась Лиз, ей не удалось разорвать объятия черных пластиковых ячеек, покрытых скользкой оболочкой ила. Лиз вытащили чем-то вроде лебедки, с которой капала вода, и бросили на платформу. Она ударилась шлемом о распределитель жевательной резинки. Лиз барахталась, стараясь подняться, но сетка все сильнее сжимала ее при каждом движении. В поле зрения Лиз попал мужчина. Нагой, он держал в руке пожарный топор с красной ручкой. Мужчина небрежно нанес два удара. Первый удар разбил фронтальное стекло шлема, второй отсек резиновый шланг от редукционного клапана. Лиз закричала, когда разбился иллюминатор, осыпав ее лицо острыми осколками. В тот же момент воздух кармана попал ей в ноздри, не вызвав возбуждения, порождающего галлюцинацию. Лиз удивилась.

Голые ноги стекались к ней. Она почувствовала, как ухватились за сеть, как тащили ее по платформе. Слой ила облегчал скольжение, Лиз, которую волокли, как большую рыбину, видела уходящие назад обложенные плитками стены пролета. Ее тащили в глубь станции, к просторному залу, где совершались пересадки в различных направлениях. «Кайзер Ульрих III» была показательной станцией, где разместились бутики, кафетерии, а также книжные магазины и выставки. Но до нее было еще далеко, в пролетах держался запах застарелой мочи. Множество никелированных эскалаторов обслуживали пересадки. Еще до катастрофы Лиз поражала на этой станции бесшумная атмосфера, исходившая от всего комплекса, облицованного мрамором, и многочисленные стеклянные перегородки, занимавшие торговую площадь, равную по размерам полю стадиона.

Вдруг мужчины остановились, и один из них, запинаясь, пробормотал:

— Но… но это не обычная рыба. У нее медная голова!

— Верно, — согласился другой, — обычные рыбы выглядят не так. Лучше уж не есть ее.

— Но она большая, — возразил кто-то, — и у нее красивая блестящая голова!

— Это означает, что она хорошая! — подхватил первый. — Нужно посоветоваться с шефом.

— Да! Да! Шеф! — одобрительно зашумела группа. — Шеф знает, что с ней делать.

Голые ноги, бывшие в поле зрения Лиз, в беспорядке отступили, и она осталась одна в натекшей луже, ошеломленная этим бессмысленным диалогом.

Избегая резких движений, Лиз перекатилась на бок и осмотрелась.

Просторный вестибюль пересадочной станции представился ей бетонным куполом, способным вместить шестиэтажное здание. По периметру его украшала современная мозаика. Множество мелких блестящих квадратиков были выложены так, что изображали стилизованных персонажей, символические жанровые сценки. Плесень накинула на эти фрески свое курчавое покрывало, месяцами пожирая их, покрывая мхом и грибами. Запутавшаяся в сетке Лиз почувствовала, что пространство давит на нее. До сих пор она исследовала маленькие станции, узкие территории, сводящиеся к нескольким десяткам метров пролетов. Логова, логовища… Станция «Кайзер Ульрих III» никак не соответствовала этим ужатым воздушным пузырям. По этой подземной равнине некогда метались толпы спешащих пассажиров, толкающихся локтями, кишащая масса, на краткий миг замирающая в центре, чтобы разобраться в направлениях пересадок. Сейчас же застекленные бутики, расположенные по окружности галереи, превратились в хибарки бидонвиля. Витрина книжного магазина, оклеенная обложками журналов, стала непроницаемой. Выделялись лишь устаревшие, трехлетней давности, заглавия о забытых скандалах; эфемерная, преходящая хроника, обреченная на забвение.

Четыре портика пронзали купол, выходя на скелеты неподвижных эскалаторов. Над каждым из этих подходов висело панно с перечислением станций. Скопления ила закрыли эти проходы так же надежно, как застывший цемент. Большие коричневые волны скатились по ступеням эскалаторов и растеклись по половине зала, затвердев, как остывшая лава. Перекрыв четыре пересадочных перехода, глинистый ил превратил зал в воздушный колокол.

Весь воздух, который был в момент катастрофы, скопился там, как в бокале, прочно удерживаемом на дне ванны.

Лиз села. Казалось, о ней забыли. Она не знала, как поступить. Пленение не повлекло за собой ни насилия, ни заключения под стражу, словно напавшие вдруг отвернулись от нее, как от слишком сложного для них дела. Лиз подумала о тех детях, которые начинают несколько игр и не заканчивают ни одной, повинуясь своим импульсам. Хотелось пить. Болели нос и брови, порезанные осколками стекла.

Метрах в трех от Лиз остановился мальчик лет десяти, с любопытством рассматривая ее. У него было костлявое тело и длинные каштановые волосы, падавшие на плечи. Его одежда состояла из плавок для взрослых, стянутых на бедрах веревочкой. В руках он держал баночку ваксы и тряпочку. Позади него дюжина кожаных мумий размещалась на желтых пластиковых сиденьях, стоящих по сторонам распределителей билетов или напитков. Лиз поняла, что ему, вероятно, поручили уход за останками, и мальчик начищал их подобно маленьким чистильщикам в отелях, надраивавшим до блеска обувь клиентов. Она рискнула сделать знак, подзывая его подойти поближе. Он колебался, казалось, размышлял, потом неохотно сделал шаг вперед.

— Эта вакса какого цвета? — спросила Лиз.

— Светло-коричневого, — ломающимся голосом ответил мальчик. — До этого у меня была желтая, она лучше, но больше ее нет. Я стянул в лавочке чистильщика десятки коробочек. Мертвых следует уважать, начищать их, это нормально.

— А что ты будешь делать, когда останется только синяя вакса? — поинтересовалась Лиз.

Мальчик нахмурился, пожал худенькими плечиками.

— Не знаю. Я сейчас подумаю. Здесь не следует много думать, взрослые говорят, что это изнашивает мозг… А ваш шлем… Он должен здорово блестеть, если его почистить. Как золотой пузырь!

— Если ты снимешь с меня шлем, я дам его тебе! — бросила Лиз, не уверенная в результате.

— Как это сделать?

— У меня к поясу прицеплена трубочка. Надо вставлять ее в гайки и крутить… А остальные когда придут за мной?

Мальчишка просунул пальцы между ячейками сетки, взял ключ и тотчас же принялся за гайки. Мышцы напряглись на тонких ручках, будто веревочки.

— Они не вернутся! — сообщил он запыхавшись. — Они уже все забыли! У всех взрослых мозг рыхлый, как губка. Они всегда что-нибудь забывают. Это последствия отравления газом. Мы, дети, лучше перенесли газ. Начальник станции, когда хорошенько подумает, говорит, что наши клеточки мутировали и научились работать в разреженной атмосфере… А совсем маленькие, родившиеся после катастрофы, умнее взрослых, это правда.

Он трудился над последней гайкой, и его натруженные бронхи издавали астматические хрипы.

— Через несколько лет малыши станут шефами племени, — продолжил мальчик. — Они будут руководить нами. Это нормально, у них будет твердый мозг, а не губка, набитая клещами. Только нужно время. Взрослые — кретины, а я и мои товарищи — идиоты. Вот малыши станут умными, а их дети — еще умнее… Начальник станции повторяет это каждый день. Он говорит, что они «адаптируются». Адаптируются, да, точно. Адаптируются.

Устав, он уронил ключ на пол. Лиз подняла руки, чтобы снять медный шлем. Мешали ячейки. Она вынуждена была освободиться.

— Как тебя зовут? — спросила она. Мальчик скорчил гримасу.

— Не знаю. Остальные все время забывают мое имя или дают мне другие имена, тогда я сам путаюсь. Иногда меня зовут Вагоном или Билетом. Слова эти существовали еще до…

— А твоих родителей?

— Не знаю. Думаю, они теперь в коже. — Он махнул рукой в сторону мумий, находящихся на платформе. — Должно быть, они забыли обо мне после отравления газом. Даже сейчас у нас еще есть матери, которые забывают про своих детей. Шеф говорит, что нужно «создавать пустоту», беречь наш мозг, что мысли, как насекомые, съедят наши головы. Чем больше мыслей, тем быстрее они разъедают мозг! Да, точно. «Разъедают».

Лиз выпуталась из сетки, отползла от лужицы ячеек и сняла шлем. Под куполом было тепло и даже душно — от гниения плесени. Кровь гудела в висках. Наклонив голову, она почувствовала головокружение. Разреженный воздух сгущал гемоглобин. Не напрягаясь, Лиз медленно освободилась от свинцовых подошв, от тяжелого медного заплечника. Она вспотела под комбинезоном. Мальчишка с глупым видом смотрел на нее.

— Сегодня меня зовут Вагон, — заявил он, — а тебя?

— Лиз.

Он поморщился.

— Здесь ни у кого нет такого имени, — безапелляционно заявил мальчик. — Лиз — это ничего не обозначает. Надо иметь имя, связанное с метро. Шефа, например, зовут Первый Класс. Его лейтенанты — Второй Класс и Некурящий… Это важные имена. Других зовут Скамейка, Компостер, Выход-на-платформы, Маршрут, Льготный Тариф, Непитьевая Вода…

Лиз подняла руку, призывая его замолчать. Она только что уловила глухое постукивание, которое, казалось, исходило из центра зала. От пневматической пульсации вибрировал пол.

— Этот шум, — спросила она, — что это такое?

— Это дыхание спрута! — гордо заметил мальчик. — Спрут заботится о нас.

— Спрут?

— Да, железный спрут. Он обхватывает своими руками все метро. Он питает наших братьев. Это спрут, да, точно он.

Лиз выпрямилась. В середине зала возвышался бетонный цилиндр, возникший из бидонвиля, чтобы поддерживать свод. И в самом деле, с первого взгляда она приняла его за опору, а сейчас Лиз различала наверху расходящиеся лучами трубы. Эти толстые трубы, следуя по изгибу свода, походили на спицы зонтика. Ее осенило: компрессор! В цилиндре находился компрессор, питающий воздушные карманы затопленного метро. Она сделала шаг вперед. Мальчик схватил ее за запястье и повис на нем, чтобы остановить девушку.

— Не нужно беспокоить спрута! — попросил он. — Некурящий охраняет его. Он злой, дерется. А девчонкам он засовывает трубку для писания между ляжек. Иногда это им не нравится, и они ревут. Лучше помоги мне начистить мертвых. Кладбище должно блестеть, это закон. Я подаю тебе крем, ты натираешь тряпочкой. Сможешь?

Лиз поняла, что возражать бесполезно. Она повиляла бедрами, чтобы освободиться от «свинячьей кожи». Тело ее вспотело. Оставшись в свитере и байковых кальсонах, Лиз задумалась, не привлечет ли к себе внимание такой одеждой? Ведь обитатели кармана в основном ходили голыми… Их забывчивость избавила ее от неприятностей, так зачем же пробуждать их память своей оригинальностью. Секунду поколебавшись, она разделась, оставив на себе только трусики. Все остальные вещи Лиз засунула под скамью, надеясь, что никто не найдет их.

Мальчонка проявлял нетерпение. Ей пришлось ускорить шаг, чтобы догнать его на кладбище. Кожаные мумии блестели под неоновым светом.

— Натирай их со всех сторон! — уточнил мальчик. Казалось, он позабыл про медный шлем, на который притязал десятью минутами раньше.

Лиз старательно выполняла его указания. Мужчины и женщины, слонявшиеся по залу, не обращали на нее внимания. Едва прибыв, она стала такой же, как они. Никто не удивлялся, увидев новое лицо в многочисленной общине. Благодаря всеобщей амнезии ей не понадобится паспорт. Может, и этот ребенок через несколько часов не вспомнит, как она запуталась в сетях? Может, он решит, что она всегда принадлежала к их племени?

— Что вы едите? — спросила Лиз.

— Рыбу, — рассеянно ответил мальчик, проводя кончиками пальцев по натертому месту. — Мы ловим ее с платформ. Едим и грибы. Да, грибы, их собирают везде.

Лиз увлеклась полировкой, одновременно размышляя о виденном и слышанном. Не повредит ли длительное пребывание на станции ее мозгу? А вдруг он станет день ото дня размягчаться? Она содрогнулась. На миг вообразила себя пленницей станции «Кайзер Ульрих III», ставшей дебильной за неделю: в лобных долях скопились сгустки крови, серые клеточки постепенно умирают из-за нехватки кислорода…

Следовало торопиться. Обезличенность, приносившая Лиз пользу, могла помочь и в расследовании. Незачем прибегать к уверткам, чтобы получить максимум информации. Попытаться войти в контакт с шефом клана…

— Ты плохо трешь, — проворчал мальчуган, — почти совсем не блестит! Нас будут ругать при проверке!

Лиз извинилась и с большим пылом принялась за работу. От усилий кровь зашумела в висках. Страшная мигрень мало-помалу захватывала ее затылок, лоб. Постукивание насоса, подобного гигантскому метроному, казалось, задавало ритм ее сердцу. Отныне Лиз ощущала каждую из его пульсаций всем своим нутром, движения невидимого клапана болезненно расширяли диаметр ее артерий. Когда мальчик закрыл свою коробку с ваксой, Лиз была на грани обморока. Она выронила тряпочку, прислонилась спиной к облицованной перегородке. Члены клана покачивали головами, стояли или сидели на корточках. Глаза их были пустые, как у стариков, пораженных старческим слабоумием. Только маленькие дети шумели, с криками гонялись друг за другом, прыгали по скамейкам, кидались тряпичными мячиками. Лиз позавидовала их жизнеспособности. Сомнамбулическое племя напомнило ей о племенах, застигнутых сонной болезнью, которая ввергла их в смертельное оцепенение, не поддающееся лечению. Внезапно возникло желание встать, растрясти этих зомби, но Лиз слишком устала, и предпринять что-либо не было сил. Она открыла рот, чтобы гневно крикнуть, но крик застрял в ее горле. А насос все утрамбовывал свод своими пульсациями пневматического метронома.

— Это он, Первый Класс, шеф! — воскликнул мальчик, показывая на истощенного старика в залатанной тоге. На голове его красовалась фуражка контролера Государственного управления городским транспортом. Лиз сосредоточилась. Старик прошел в пяти метрах от нее, его восковой профиль напоминал манекен, обесцвеченный солнцем. Серебристая борода обрамляла его твердый подбородок. — А тот, кто идет за ним, — это Только-для-инвалидов, великий жрец насоса, хозяин спрута! — пояснил мальчуган. — С ним лучше не связываться, он не любит женщин. Он говорит, что они только и делают, что рожают, и когда-нибудь из-за них нас станет очень много на станции…

Лиз приняла к сведению информацию и мысленно сфотографировала обоих мужчин. Первого — в патрицианском рубище и с телом аскета, второго — упрямого на вид, с густыми черными бровями, сходящимися на переносице. Затем усталость смыла этот проблеск сознания, и Лиз упала на блестящий пол, некогда слышавший стук миллионов каблуков.

Она знала, что свет не погаснет и ночь не наступит. Разреженный воздух, вталкиваемый насосом, не позволял делать лишних усилий. Обитатели станции, вероятно, делили время на краткие бодрствования, прерываемые периодами отупения или сонливости, когда тела избавлялись от углекислого газа, насыщающего ткани. При таком режиме и при отсутствии инструмента, отмеривающего часы, очень быстро утрачивалось представление о времени. Приходилось считаться с этим феноменом.

Лиз закрыла глаза. Мысли ее расплывались, теряли контуры. Она погрузилась в нечто вроде галлюцинирующего застоя.

Под закрытыми веками чередой проходили тусклые бесформенные образы. Перенасытившись углекислым газом, Лиз уснула.

«МАРАФОН! МАРАФОН!»

Открыв глаза через несколько часов, она почувствовала себя в отличной форме. Искорки чистой энергии потрескивали в ее бедрах. Мурашки пробегали по возбужденному телу. Лиз вся подрагивала, словно заведенный мотор. Она резко села. Уже несколько лет Лиз не чувствовала себя так хорошо. Мышцы ее перекатывались, подергивались, требуя разрядки. Давление росло в них, как в бродильном чане, они будто просили освободить их от огромного рабочего потенциала. Чтобы успокоиться, Лиз перекатилась на живот и отжалась шестьдесят раз, однако руки ее легко вынесли эту нагрузку. Она могла бы продолжать и дальше, не чувствуя ни малейшей усталости. Жизненная сила пьянила ее. Организм походил на крепкую хромированную пружину, способную выдержать еще большие нагрузки.

Вдруг кто-то поднял руки к потолку и завопил: «Марафон! Марафон!» Припрыгивающая толпа перегруппировалась в цепочку бегунов. Покачивая локтями, когорта быстрым шагом пошла по окружности зала. Все дышали в одном ритме, и прерывистое дыхание, вылетавшее из десятков грудей, напоминало работу больших кузнечных мехов.

Лиз присоединилась к ним, радуясь, что нашла свое место в их рядах. Топанье голых ступней, шлепающих по полу, наполняло ее счастьем. Она старалась следовать ритму этой группы, раствориться в ней. Сейчас они были большим живым механизмом, средоточием беспрерывно растущих мускулов.

Они кружили по залу, почти касаясь стен, шумно дыша, как дети, играющие в паровоз. Время от времени кто-нибудь вскрикивал «Марафон! Марафон!», остальные отвечали хором. Лиз плакала от возбуждения. У нее были стальные ноги, она могла бы бежать до края земли без передышки! Чтобы не сбиться с ритма, Лиз на ходу помочилась. Другие — тоже. Посмотрев друг на друга, они разразились смехом. Им всем было хорошо, и они любили всех. Каждый из них был мышцей сильного организма, не знающего усталости. Плечистым животным, безостановочно галопирующим по кругу, животным с сотней ног, двигающихся с пыхтением локомотива.

«Марафон! Марафон!»

Запрокинув голову, Лиз заливалась смехом, чрево разбухало от скопившейся энергии. Оно вот-вот взорвется. Да, вот-вот! Если не облегчит себя усталостью, оно взорвется, как перегруженный атомный реактор. С удвоенной силой Лиз ударяла пятками по полу. Ей хотелось, чтобы это была туго натянутая кожа барабана; сейчас она могла бы нести на своих плечах свод. Лиз казалось, что она готова впрячься в десяток вагонов и легкой поступью тащить их сотню километров, не пролив ни капли пота.

«Марафон! Марафон!»

Внезапно кто-то споткнулся в голове цепочки, из-за чего упали все. Каждый с хохотом падал на спину соседа. Лиз покатилась по ковру из тел, счастливо смеясь от общения с ними. И самым естественным образом бешеная гонка сменилась всеобщим совокуплением. Мужчины накинулись на женщин, вертя их, чтобы насладиться их ртами, чревом, ягодицами. Они вкладывали в эту механическую разнузданность ту же самую мускульную горячку, как и в массовом движении вперед. Лиз схватили чьи-то руки. Она не отбивалась, напротив, поддалась ритмичным толчкам лежащего на ней тела, устремляя навстречу мужчине лобок, рассчитывая свои движения взад и вперед, словно делала физические упражнения в гимнастическом зале. Оргазм проявился как неистово блаженные спазмы. Но жизненная сила не иссякла. Лиз все еще чувствовала себя бомбой, готовой взорваться. Она наугад притянула к себе нового партнера. Ее чрево, как разгоряченная печь, жаждало горючего, рот ее мог поглотить все семя, кровь и гениталии любовника, оставив от него дряблую оболочку.

И вдруг в ее памяти возникла картина. Старый лабораторный опыт, предназначенный для лицеистов: свеча в перевернутом стеклянном колпаке. Под колпак впрыскивают чистый кислород, и пламя все увеличивается, растет, пожирая парафиновую палочку с неимоверной быстротой. Это видение отрезвило Лиз. Одним рывком она высвободилась, перепрыгнула через переплетенные тела и рухнула подле раздатчика билетов.

«Помпа бомбардирует нас кислородом!» — подумала Лиз, подняв глаза к цилиндру, поддерживающему свод.

Так вот почему исчезла усталость, и энергия бушевала в ней нескончаемым потоком. Она была пьяна. Напичкана наркотиком. Все физиологические процессы бесконтрольно ускорились. Чередование углекислого газа и кислорода, поступавших в последовательных чрезмерных дозах, заставило Лиз вздыбиться, как лошадь от удара хлыста. Она уж точно взорвалась бы, словно мотор, поглощающий горючее со слишком большим октановым числом… Утихомирив искорки в своих ляжках, Лиз встала и направилась к помпе. Спазмы и сокращения продолжались в ее руках и челюстях. Возникло желание бежать, кусаться, смеяться, подпрыгивать. Она пересекла обезлюдевший бидонвиль, подошла к бетонной колонне. Старик в фуражке контролера сидел на корточках у порога металлической двери, закрывающей вход. На бронированной створке была надпись «Проход запрещен всем лицам, не относящимся к службе». Мужчина поднял подбородок, посмотрел на девушку, скрипнул зубами.

— Это вас называют Первым Классом? — небрежно поприветствовав его, спросила Лиз.

Старик заколебался.

—Да, — ответил он наконец, — но мое настоящее имя — Эрик Шафер. Когда поступает кислород, мой мозг просыпается и мне удается что-либо вспомнить. Я видел вас вчера — или только что? — вы не из наших, не так ли?

Лиз встала на колени. Беспричинный безумный смех вырвался из нее.

— Нет, — сквозь смех сказала она. — Я пришла с поверхности. Снаружи. Понимаете?

— Поверхность? Да… это далеко. О! Все это очень сложно, мне нужно подумать. И говорите помедленнее, я не привык.

— Вашему клану угрожает опасность. Люди пытаются заминировать туннели, чтобы ликвидировать воздушный карман. Вам ясно? Необходимо поставить охрану, часовых, запустить боевых пловцов. Расчистить подступы, убрать мины… Вы припоминаете?

— Пытаюсь. Но скоро спрут опять начнет дуть углекислым газом, и головы отупеют, мозг размягчится.

— Почему такое чередование?

Старик беспомощно пожал плечами.

— Компрессор плохо работает. Заряды рециркуляции застревают в трубе, они перенасыщаются. Когда новый фильтр встает на место, тотчас начинается кислородный ветер. Все плохо. Углекислый газ омертвляет наши мозги, кислород сжигает их ускоренной работой. В обоих случаях наше сознание разрушается.

— Нельзя ли подойти к насосу?

— Нет, дверь сделана из брони в целях безопасности. И никто не знает шифра. Ее бы взорвать динамитом. Она подобна двери сейфа.

— Но надо что-то делать! — отчеканила девушка. Шеф клана вытаращил глаза. Он бессмысленно улыбался.

— Конечно! — согласился он. — Дети уже приспособились. Гибриды! Они стали мутантами. Их мозг без труда переносит излишек углекислого газа, как и излишек кислорода. И это чудесно. Надо бы вам поделиться с ними своими идеями… Бомбы, часовые, и прочее…

— Но когда? — нетерпеливо спросила Лиз.

— Через несколько лет, наверное. Когда они подрастут и начнут что-то понимать. Это недолго, они быстро развиваются.

— Но у нас нет времени! — возразила Лиз. — Это вопрос дней.

Старик замахал тощими руками.

— Отстаньте! — крикнул он. — У меня от вас начинает болеть голова! Вы говорите непонятные вещи, они плохо входят в мою голову! Вы причиняете мне боль! Уходите! Уходите! Никогда не нужно думать, это плохо. Износ! Износ! Мозг подобен подошве: чем меньше ходишь, тем меньше она изнашивается!

Он кричал, брызгая слюной. Лиз испугалась и отступила в лабиринт жилищ. Внезапно перед ней появился мальчик. Он весело подпрыгивал.

— Смотри! Смотри! — вскричал он. — Они пьяны! Они напились кислорода! Все опьянели!

Мальчик показывал пальцем на десяток мужчин, приникших к вентиляционной решетке и жадно вдыхавших воздух, подаваемый помпой. Почти все подражали им, борясь за право прильнуть к отверстиям. Казалось, это банда алкоголиков, отстаивающих право присосаться к крану бочки с пивом.

— Это попойка! — визжал мальчуган. — Попойка! Пойдем, нам тоже полагается!

Лиз пошла за ним. Когда она была в десяти метрах от первой решетки, один из пьяниц в конвульсиях покатился по полу, члены его поразил столбняк, глаза выскочили из орбит. Лиз убежала. Через несколько минут все они впали в беспамятство, поскольку их нервные клетки пресытились кислородом, неравномерно разбрызгиваемым «спрутом». Очнувшись, никто уже не помнил о случившемся. Лиз часто наблюдала такой феномен у водолазов, пораженных невротоксической болезнью. Всеобщее возбуждение сменилось крайней усталостью, упорной сонливостью.

Лиз взяла мальчика за руку, мешая ему подойти к вентиляционным отверстиям, но в глазах ее замелькали черные мушки. Она упала ничком, и губы ее искривились в эпилептической гримасе.

ВЕЧЕР, СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, ПОСЛЕДУЮЩИЕ ДНИ

В тот же вечер — или это было завтра? — Лиз осознала, куда попала. Клан вокруг нее, казалось, отупел, расслабился в нездоровом оцепенении. Женщины клубочком свернулись подле мужчин, в глазах их застыла пустота, челюсти отвисли. И только маленькие дети сохраняли живость. Лиз глубоко вздохнула. Бронхи ее были раздражены. Она закашлялась. Удушье в легких свидетельствовало о том, что помпа возобновила «цикл углекислого газа». Лиз села и смутно вспомнила, что участвовала в каком-то спортивном забеге, но детали оставались расплывчатыми, как контуры забытого сна. С огромным усилием она старалась сообразить, разговаривала ли с шефом клана. Интуитивно Лиз чувствовала, что это так. Но разговор казался туманным, нереальным.

Она встала, пересекла бидонвиль, экономя движения. Сердце ее трепыхалось, замирая в груди. Лиз нашла мальчика возле мумий; он сидел на корточках среди банок с ваксой. Мальчик не поздоровался с ней. Она испугалась, что он ее не узнает.

— Как дела? — спросила Лиз, подбирая полировочную тряпочку.

— Да что уж там, — буркнул он. — Сегодня время голубой крови, вчера было время красной. Это тяжело, но такова жизнь. Нельзя же постоянно веселиться.

«Время голубой крови…» Выражение позабавило девушку. Здесь кровь, перегруженная углекислым газом, обедненная. В учебниках естествознания она называется «голубой», хотя это не имеет отношения к аристократизму. Голубая кровь — это загрязненный поток, нездоровый, отягощенный отбросами дыхания тканей. Эту кровь должны очищать легкие.

— Будем работать? — спросила Лиз, готовая до блеска полировать кожаные трупы, прислоненные к стенке.

— Может, хочешь прогуляться? — поинтересовался ребенок. — Пойдем. Все дрыхнут. Чего ради работать за других? Пойдем!..

Он приподнялся, опершись на плечо Лиз. Пальцы его были липкими от ваксы.

Встав на ноги, он взял Лиз за руку и приступил к обходу зала. Они обогнули хибарки, дошли до бахромчатой границы затвердевшего ила. Лиз поставила ногу на твердую волну. Ее красновато-коричневый цвет вызвал в памяти глиняные цветочные горшки. Пальцы коснулись шершавой поверхности. Илистый поток поглотил телефонную будку, раздатчик билетов.

— Под ней есть мертвые! — сообщил мальчик. — Под коркой. Десятки человек!

Подтверждая свои слова делом, он стукнул по волне пяткой. Раздался приглушенный звук.

— Перед тобой зал, — сказал мальчуган, — он разделен на кварталы. В каждом квартале есть вентиляционная труба, но она неважно работает. Первый Класс присвоил им номера в зависимости от качества выходящего воздуха. Первая, вторая, третья, четвертая, понятно? Труба № 1 дает много углекислого газа, труба № 2 — несколько меньше, труба № 3 — чуть-чуть кислорода, труба № 4 — много кислорода…

Ему не хватало словарного запаса, но девушка догадалась, что иерархия клана основана на чистоте воздуха, поступающего из различных отверстий. Те выжившие, которые находились внизу социальной лестницы, имели право только на территории с негодным для дыхания воздухом. Правящий класс, напротив, занимал зоны, куда кислород поступал в разумных пределах. Капризы неисправной помпы таким образом поделили плененное микрообщество ограниченного пространства, как настоящий город. Топография соответствовала находившимся в зале массам воздуха, более или менее насыщенного кислородом. Низший класс не имел доступа к комфортабельно вентилируемым местам. За малейшую ошибку или проступок привилегированного члена клана могли сослать в зону, «не годную для дыхания». Таким образом, в этом месте, преданном забвению, воздух имеет ту же ценность, что и деньги. Неодинаково засоренные фильтры разграфляли под сводом богатые пространства и пространства бедные…

— Когда спрут в настроении, он извергает кислород на всех, как это произошло вчера, — заключил мальчик. — Но так не часто бывает. А когда случается, это праздник. Без этого не было бы драк, уверен.

Они продолжили прогулку. Там, где Лиз находилась, она могла досконально осмотреть центральный цилиндр. Эрик Шафер все еще подпирал спиной бронированную дверь. Двое мужчин беседовали с ним.

— Если однажды помпа потеряет мощность, воздуха на всех не хватит, — пояснил мальчик, — придется приносить жертвы.

— Жертвы? — переспросила девушка, и мороз пробежал у нее по коже.

— Да, убрать мужчин! Первый Класс говорит, что начнут со стариков, поскольку они стали полными кретинами от отравления газом. Они все равно не выживут. Все они написали свои имена на билетах метро. Когда придет день, Первый Класс положит билеты в свою фуражку и наугад вынет несколько имен. Все означенные будут умерщвлены. Задушены подушками!

— Ты постоянно говоришь об отравлении газами, — заметила Лиз, — тебе известно, что это такое?

— Ну да, это такая штука, которая пожирает мозг. Сигары тоже так делают.

— Сигары?

— Ну да. Есть два коридора, заваленных илом. Оттуда идет отвратительный запах. Если подойти к первому, начинаешь смеяться. У второго ощущаешь дикий страх. Порой, когда в племени совершается преступление, Первый Класс приговаривает преступника к изгнанию в коридор страха. Его связывают и подталкивают палками. От страха он умирает.

— Ты покажешь мне? — попросила Лиз. Малыш раздраженно топнул ногой.

— Не надо туда ходить, — отчеканил он, — это опасно! Коридор смеха — это для одуревших от наркотика. Они там смеются до тех пор, пока не сойдут с ума. Они даже забывают есть и пить. Иногда они умирают от голода, даже не заметив этого.

— Покажи мне!

Он уступил, поманил Лиз пальцем и показал ей облицованный коридор, наполовину заполненный илом. Лиз прищурилась. Она сразу различила стальной баллон, снабженный манометром. Что-то вроде торпеды цвета хаки. Стальной цилиндр — «сигара» — стоял вертикально в отвердевшем иле.

«Контейнер с нервным газом, использующимся в военных целях», — подумала Лиз. Баллон, принесенный волной ила в глубину. Из него понемногу вытекает газ через клапан, проржавевший от сырости. Сколько же их на всей железнодорожной сети? Много, наверное. И газ просачивается в вентиляционные отверстия помпы. Накачивая воздух, компрессор посылает и яд. Вот почему ей стало плохо во время инцидента, приведшего к смерти Ната. На маленькой станции, где они нашли для себя убежище, тоже находился контейнер с нервным газом под давлением! Затопленная лаборатория разбросала свои отравленные дары! Баллоны плыли наугад, их несли потоки ила. Время довершило остальное: из окисленных детендеров с неслышным шипением вытекала сегодня тонкая струйка, неся смерть и безумие.

— Не подходи! — повторил ребенок, вцепившись в бедро Лиз. — Ты начнешь смеяться, смеяться, и никто к тебе не придет!

С гудящей головой она повернула обратно. Так вот она, улика, которую требовал Шмейссер! Эта деталь позволит создать новую комиссию по расследованию! Нужно срочно подняться, чтобы незамедлительно подать рапорт. А потом она сможет служить проводником бригады экспертов. Но для этого необходимо, чтобы станция «Кайзер Ульрих III» уцелела после подрывной работы пиратов. Ее обитатели должны следить за подходами, чтобы помешать возможному их минированию. Удастся ли ей внушить это шефу клана, этому Первому Классу?

Лиз нахмурилась. Ей казалось, что она о чем-то забыла, но не знала точно, о чем именно.

В раздражении она передернула плечом.

— Пойдем к краю платформы? — предложила Лиз. Ребенок быстро согласился, почувствовав облегчение оттого, что она уходила от коварных коридоров. Они молча прошли до мутной воды, плескавшейся у кромки платформы. Лиз встала на колени, вглядываясь в поверхность, стараясь обнаружить признаки подводной деятельности, но не заметила ни одного подозрительного пузырька.

— Под водой есть злые люди, — сказала она, — они хотят подложить бомбы, чтобы обрушить свод над нашими головами. Нужно следить за туннелями, создать команду пловцов… понимаешь?

Мальчик недоверчиво засмеялся:

— Под водой есть рыбы и кожаные мертвецы. Людей там нет. Все это сказки. Их рассказывают женщины, чтобы напугать своих младенцев! А я уже не младенец!

Лиз удрученно вздохнула. Ничего у нее не выйдет, она это чувствовала.

— Пойдем! — Мальчик вновь стал серьезным. — Пора кушать.

Она последовала за ним. Мигрень опять подступала. У Лиз не было сил размышлять. В полукоматозном состоянии она, шатаясь, шла за ребенком. Они встали в очередь, которая продвигалась к подобию столовой, где женщины в лохмотьях распределяли рыбью похлебку, черпая прямо из вычищенной бочки, служившей котлом. Лиз пожевала пресное рагу, поданное на куске жести вместо тарелки, и пошла прилечь, чтобы набраться сил. Почти повсюду деятельность замерла; наступила одна из многочисленных пауз, вехами отмечавших время.

Ее сон прерывался астматическими приступами кашля. Лиз приснилось, что некий десантно-диверсионный отряд аквалангистов захватил станцию и расстреливал из базуки центральную опору, где находился компрессор. Лишившись своих механических легких, все оставшиеся воздушные карманы вскоре агонизировали.

Лиз проснулась вся в поту, нечем было дышать.

Несколько позже ей пришлось участвовать в коллективной рыбной ловле сетью, сплетенной из электрических проводов с разнокалиберными ячейками. Покончив с этим занятием, она опять уснула прямо на платформе среди других рыбаков.

Еще позже — вечером, на следующий день, в последующие дни? — Лиз вошла в повседневную жизнь клана — чинила сети, заменяла кухарок над кипящей похлебкой, уважительно чистила «кожаных предков» в обществе мальчика и его баночек с ваксой. В голове стоял беспрерывный гул, нарушая течение ее мыслей. Чтобы избавиться от мигрени, она научилась создавать пустоту, ни о чем не думать. Лиз только чувствовала. Это элементарное животное существование подбадривало ее, и она часто прибегала к непристойным жестам, чтобы получить механическое наслаждение от своего тела.

Иногда во время пауз ее посещали кошмары, и Лиз просыпалась, сраженная ужасающей уверенностью, что забыла что-то очень важное! Тогда она припоминала недавнее задание, выполненное вместе с членами клана, но не находила ни одной ошибки, из-за которой ее сослали бы в смертоносный коридор. Приободрившись, Лиз снова ложилась и силилась провалиться в блаженное забытье, проклиная прихотливые сновидения с их беспочвенными страхами.

А потом шли очередные работы, другие паузы, другие задания, другие галлюцинации, другие…

Лиз стала заложницей вечного настоящего, бесконечного дня… Ночная лаконичность, наверное, не придет в течение многих веков.

Разреженный воздух приводил в онемение ее мозговое вещество. Подобно черепахе, мозг Лиз впадал в спячку, прикрывшись костяным панцирем ее черепа. Сознание Лиз погрузилось в долгий наркотический сон. Ее мысли, решения увязли в иле. Ил метро входил в Лиз через ноздри, уши, овладевал ее мозгом. Иногда проскакивала искорка, но Лиз так устала, что сейчас же прогоняла эту надоевшую муху, напевая рабочую песенку. Она рыбачила, чинила сети, варила рыбью похлебку, она…

Но это была жизнь. Да, жизнь. Состояние покоя. Руки работают лучше, чем голова. Ноги лучше, чем вы, изучили ежедневный маршрут и несут тела подобно давно запрограммированным машинам. Жизнь…

Руки Лиз научились выбирать сети, ячейка за ячейкой вытаскивать эту мягкую западню, трепещущую под ударами хвостов пойманных рыб. Ее пальцы, ладони, сначала болевшие, стали мало-помалу нечувствительными. Плоть ее уже не реагировала на ссадины и царапины, и небольшие раны, полученные на работе, отдавались в нервах лишь далеким неживым эхо. Эта поверхностная нечувствительность — прямое следствие гипоксии. Ее принимали с признательностью, ибо анестезирующая пленка, покрывавшая тело, была невидимой защитой от холода. Некоторые были к нему более восприимчивы, и им завидовали.

Да, Лиз научилась ловить рыбу, ставить удочки, вытаскивать верши. Рыбы ловилось обычно больше, чем потреблялось, ибо излишек углекислого газа подавлял пищеварительный процесс, порождая всеобщую хроническую потерю аппетита. Из-за отсутствия аппетита ели по необходимости; те же, кто противился принуждению, чахли и слабели на глазах. Это сильнее проявлялось в кварталах, «не пригодных для дыхания», в частях зала, плохо обслуживаемых помпой. У их обитателей были гиперразвитые грудные клетки, формой напоминающие бочонки. Кстати, многие страдали сердечными заболеваниями, почти все — тахикардией или гипертонией. Первый Класс уверял, что здесь действует механизм естественного отбора, приостанавливающего размножение. Всеведущая помпа предусмотрела все.

Бедняки воротили нос от еды, не обращая внимания на призывы передвижной столовой. Необходимо было создать милицию, чтобы заставлять их подходить с котелками к раздаточной ложке поварих. Увеличилось количество обманов. При приближении патруля прятались, и нередко милиция била нарушителей, силой заставляя их есть…

ПРОВАЛ В ПАМЯТИ

Время от времени клан собирался, чтобы пропеть гимн помпе, называемый также песнью спрута. Нелегкое это было дело, поскольку клан с трудом вспоминал слова песнопения. Сам Первый Класс едва расшифровывал их на клочке бумаги. Все повторяли за ним, сливая строфы в невнятное гудение. Потом наступал черед проповеди жреца Только-для-инвалидов. Содержание ее почти не менялось, но немногие осознавали это.

— Помпа стареет, — говорил он, — и однажды воздуха не хватит на всех. Тогда придется сократить количество ртов, поглощающих воздух, прибегнуть к ограничениям. Мы повяжем кожаные ремешки вокруг горла бесполезных, паразитирующих потребителей кислорода. Да, придет день, и у нас появятся палачи…

Как и другие, Лиз качала головой, но не понимала сути проповеди. Все эти незнакомые слова, слишком сложные, вертелись в ее голове, отпечатываясь болезненными вопросительными знаками.

Лиз не любила речей, которые заставляли думать, вызывали мигрень, она предпочитала пение. Ей казалось, что она вполне довольна своей судьбой. Ест досыта, дышит терпимым воздухом, занимается любовью с любым, кто изъявляет желание… Что еще требовать от жизни! Да и что такое жизнь? Сиюминутность, голод, сон, желание помочиться. И ничего другого… или она о чем-то забыла? Вот только о чем?

КОРИДОР СТРАХА

«Марафон! Марафон!»

Именно при новом потоке чистого кислорода Лиз обнаружила гитару…

Какой-то бегун толкнул ее. Потеряв равновесие, она покатилась по полу, сломав стенку лачуги, сооруженной из упаковочного картона.

Болезненная вспышка молнии пронзила мозг Лиз, вытащив из забытья образ, который она так долго искала. «Наша, ее белокурые волосы на плечах; прислонившись к бетонной опоре, она поет, аккомпанируя себе на гитаре. Мимо нее бегут посетители метро, стараясь залезть в вагоны…»

Лиз часто вспоминала сестру такой, когда бесконечно искала ее на станциях, особенно если желание узнать что-либо о Наша становилось слишком навязчивым.

Лиз прилагала все усилия, чтобы подавить надежду, гнездившуюся в ней. Эта обманчивая эйфория была следствием злоупотребления кислородом. Лиз помнила об этом.

«Ну что ж, — сказала она себе, — у тебя нет никаких доказательств, что Наша находилась в метро в день катастрофы. Кроме всего прочего, есть один шанс из тысячи, что эта гитара принадлежала ей. Сколько певцов было на станциях, когда разверзся потолок? Сто? Больше?»

Образ, неотступно преследовавший Лиз в кошмарных снах, подпитывали воспоминания, воображение.

В час катастрофы Лиз проходила стажировку в 200 километрах от Алзенберга и не могла знать, что делала Наша в минуты, предшествующие драме. Она лишь предполагала, что сестра, верная своим привычкам, спустилась петь в метро. Помимо предположений, была… Гудрун, которую Лиз бесконечно расспрашивала в течение многих последующих недель.

Лиз повертела инструмент в руках. Он пришел в негодность от пребывания в воде. Дека частично расклеилась. Гриф перекосился. Не хватало струн. Не было ни надписи, ни этикетки, указывающих на владельца.

И несмотря на это, Лиз не могла оторваться от нее. Маленький чистильщик мумий вошел в лачугу. Увидев гитару, он поморщился:

— Не трогай ее, она принадлежала девчонке.

Лиз постаралась скрыть возбуждение, охватившее ее.

— Какой девчонке?

— Светловолосой певице с длинными волосами, — объяснил мальчик. — Это она сочинила песню в честь помпы. Слова и музыку. Она очень хорошо играла.

— Как ее звали? — запинаясь, спросила Лиз.

— Уже и не помню. Это было давно.

— Где она?

— Сбежала. Мужчины приставали к ней. А она не хотела быть с ними. Тогда они разлюбили ее. Она пела, и этого было достаточно. Первый Класс хотел сделать ее своей самкой, она отказалась и ушла.

— Куда?

Ребенок заерзал, допрос надоел ему. Он не любил думать.

«К тому же он был слишком мал тогда, — решилаЛиз. — У него остались весьма смутные воспоминания о жизни после катастрофы».

— Туда. — Мальчик показал на один из прилегающих коридоров. — Она выбрала коридор страха, уверенная, что ее не будут преследовать. Должно быть, она не дошла до конца. Первый Класс говорит, что такое невозможно: от страха умирают, не пройдя и половины дороги. Короче, она ушла и больше никто ее не видел.

— Какое у нее было лицо? — с надеждой спросила Лиз.

— Некрасивое. — Мальчик скорчил ужасную гримасу. — Ее ранило во время катастрофы. У нее был сломан нос, много шрамов. Она часто ходила в маске из тряпки, чтобы не пугать людей. Когда я был маленький, видел много таких — перекошенных, с изуродованным лицом. Сейчас их нет, они умерли.

— А гитара, — спросила Лиз, — я могу ее взять?

Мальчик пожал плечами:

— Как хочешь, никто не умеет на ней играть. Только певица пользовалась ею. Гитара лежит здесь на тот случай, если та вернется. А пела она хорошо… и у нее были красивые волосы.

Сочтя, что потерял много времени, он убежал, желая присоединиться к бегунам, галопирующим по залу станции.

«Марафон! Марафон!» — скандировали они, толкаясь и пытаясь возглавить цепочку.

С гитарой в руке Лиз направилась к запрещенным туннелям. Она хотела выработать стратегию, извлечь выгоду из временного просветления ума, проявившегося с началом кислородного дождя. Нервы ее напряглись, мышцы сокращались, требуя максимального использования, и девушка приложила неимоверные усилия, чтобы не поддаться зову тела, призывающего ее к участию в марафоне. Боже! Как она желала бегать… Если бы она твердо решила не двигаться, то взорвалась бы с минуту на минуту.

Потрясая гитарой, как дубинкой, Лиз побежала к запрещенной зоне. Туда выходили два магических коридора, которые племя использовало для поощрения и наказания. В каждом находился баллон с ядовитым нервным газом, и поврежденный редукционный клапан выпускал ежедневно несколько кубических сантиметров невидимого яда.

«Первый, вероятно, — эйфорический, окись азота или что-то в этом роде, — подумала Лиз, — во втором — галлюциноген, вызывающий приступы сильной тревоги. Все это, разумеется, в военных целях».

Она вспомнила, что в течение десяти лет после великого ядерного разоружения научные исследования в области обороны сконцентрировались на отравляющих веществах, контролировать которые легче, чем смертоносные вирусы. Алзенберг представлял собой идеальное место для складирования газов. Река и метро образовывали великолепный экран для введения в заблуждение детекторов. Река и метро глушили волны сонаров и спутников-шпионов.

«Секретная лаборатория находилась там, — сказала себе девушка. — Там были складированы тысячи баллонов. Газы, способные повлиять на биологические процессы, вызвать настоящую мутацию. Состояние полнейшего оцепенения, даже умопомешательство. Есть чем нейтрализовать страну за один час и заселить ее идиотами. „Чистая“ война… Вирус быстро распространяющегося идиотизма растворяется в атмосфере, как духи».

Лиз опустилась на колени у входа в слабо освещенный туннель страха. Длинный ли он? Куда выходит?

«Удастся ли мне достаточно долго сдерживать дыхание, чтобы не умереть от приступа ужаса? — спрашивала себя Лиз. — Ну и задачка!» Если токсичные испарения окажутся сильными, она скончается от сердечного приступа, вызванного чрезмерной дозой галлюциногена.

«Полагаю, что эта разновидность вещества предназначена именно для этого, — сказала она себе. — Чем больше вдыхаешь газ, смешанный с окружающим воздухом, тем сильнее проявляются тревога, страх, тоска, в конце концов становящиеся нестерпимыми. Разве в прошлом веке приемы ЛСД не превратили многочисленных его потребителей в неизлечимых психопатов?»

Лиз старалась рассуждать очень быстро. Она не имела времени. Ее легкие обладали исключительными возможностями. Набрав в них чистого кислорода, Лиз имела шанс выжить, проходя через коридор. Упусти она случай, ей придется ограничиться обедненным воздухом станции, что может привести к остановке дыхания.

«Я должна идти немедленно, — решила Лиз. — Еще немного, и я позабуду о существовании певицы. Я поддамся окружающему меня слабоумию».

Отступив на десять шагов, она повернулась к помпе, подставила себя под поток кислорода и прокачала легкие, как спортсмен, собирающийся установить рекорд по глубоководному нырянию.

Сочтя, что подготовилась, Лиз задержала дыхание и бросилась в неизвестность.

Кто-то крикнул ей в спину. Наверное, маленький чистильщик мумий, но она не оглянулась. Изо всех сил Лиз бежала по облицованному туннелю, где освещенные места сменялись темными. Она бежала…

Перепрыгнула через контейнер с ядовитым газом, молясь, чтобы коридор оказался не слишком длинным. Как у нырялыцицы, у нее были хорошо развиты легкие, но Лиз знала, что некоторые боевые отравляющие газы способны проникать сквозь поры кожного покрова благодаря тканевому дыханию.

Гитара мешала Лиз, но бросить ее она не хотела. Лиз рассчитывала приручить певицу, если та потеряла память при катастрофе или от вдыхания токсичных веществ.

Она называла ее «певица», а не Наша. Еще слишком рано.

Лиз все бежала… Пролет не был прямым, но без разветвлений. Она начинала задыхаться.

«Больше мне не выдержать», — подумала Лиз, ускоряя темп. По пути встречались брошенные вещи: обувь, дамские сумочки, предметы одежды, утерянные в панике после катастрофы. Тут и там лежали скрюченные трупы: одетые и голые. Были ли то отчаянные, попытавшиеся пересечь коридор страха? Свалились ли они от сердечного приступа?

Всякий раз, перепрыгивая через трупы, Лиз бросала быстрый взгляд на волосы мертвецов, желая убедиться, нет ли среди них светловолосых.

Ей пришлось сбавить скорость, сердце вырывалось из груди. Лиз задыхалась, нужно было дышать.

Она начала потихоньку освобождать легкие, чтобы выиграть время. Когда они опустели, Лиз остановилась и скупо вдохнула воздух.

Неужели газ дошел и сюда? Сначала она не ощутила ничего особенного. Воздух имел привкус и запах плесени, как и повсюду. Лиз пошла размеренным шагом, стараясь дышать как можно поверхностнее. Это давало надежду дойти до конца туннеля.

«Каждый выигранный метр отделяет меня от контейнера, — повторяла она себе, — газ, растворившийся в воздухе, становится не таким ядовитым по мере отдаления от него».

Лиз цеплялась за эту теорему, вовсю стараясь уверовать в нее.

Но потом… тоска овладела ею. Абсурдная и безумная тоска. Убеждение в том, что трупы, через которые она недавно переступала, встали и преследуют ее. Трупы не хотели, чтобы Лиз повезло там, где они проиграли. Всплыли образы детства: мрачные статуи дома в Ольденбурге… Великий Ханафоссе, зарезанный неизвестным убийцей… И он тоже вдруг оказался среди ее преследователей. Бежал он неловко на своих гипсовых ногах, а длинные руки его тянулись к Лиз, силясь схватить ее. Он упорнее всего легиона мертвецов следовал за ней, крича: «Марафон! Марафон!»

Лиз застонала от ужаса. Теперь она передвигалась зигзагами, теряя драгоценное время, когда оглядывалась через плечо.

Они появятся с секунды на секунду, она слышала их топот, постукивание костей…

И напрасно повторяла себе, что сходит с ума, что всего этого нет, страх все равно пробегал по ее нервам подобно искрам костра, вздымаемым ветром. Члены Лиз онемели, словно ее разбил паралич. Вскоре она обмякнет и замрет, как животное, застигнутое посреди дороги слепящими фарами автомашины. Не двигаясь, оно с ужасом ждет, когда безжалостные колеса расплющат его.

СМАЧИВАЮЩАЯ МОЧОЙ

Внезапно пол ушел из-под ног Лиз. Она покатилась в яму с грудой гальки, не в силах затормозить падение. Коридор оканчивался воронкой от обвала. Уровень станции понизился на несколько метров, и на ее месте образовалось подземное озеро. Из него островками выступали кучи строительного мусора. Лиз поднялась на колени. Кровоточили сотни порезов на ее теле, однако ужас исчез. Она увидела хижины, возведенные на островках. Какой-то мужчина в лохмотьях и на костылях смотрел на нее. Лицо его наполовину закрывало что-то вроде маски с тряпичным наростом, делавшим его похожим на рыло.

— Они и тебя хотели убить?! — крикнул он ей приглушенным голосом.

— Что? — пролепетала Лиз, еще не оправившаяся от страха.

Ее затуманенный газом мозг воспринимал собеседника как монстра с головой свиньи.

— Меня зовут Курт Майерхофф, — сказал мужчина с костылями. — А здесь — зона калек и инвалидов. Именно здесь мы нашли убежище, когда полоумные соседи хотели умертвить нас, якобы из-за того, что мы зря поглощаем кислород и не нужны общине. А ты чем страдаешь?

— Ни… ничем, — заикаясь, ответила Лиз.

Проклиная путаницу в мыслях, она погрузила руки в черную воду, чтобы найти гитару, которую выронила при падении.

— Ты действительно выглядишь здоровой, — заметил мужчина. — Тем лучше, нам как раз нужна служанка. Все живущие здесь находятся в невыгодном положении. Получившие ранение во время катастрофы вылечились сами… если это можно назвать лечением!

Лиз нашла гитару и встала. Она стыдилась своей наготы перед мужчиной на костылях.

— Ты понимаешь, что я говорю? — обеспокоенно спросил Курт Майерхофф. — Похоже, ты больше, чем надо, пробыла в туннеле страха, я прав? Одни умирают там от сердечного приступа, другие выходят оттуда совсем седыми. Третьи так и не приходят в себя; при виде мыши у них начинаются конвульсии. Надеюсь, ты не такая. Ты сложена, как хорошая кобылица, и это отлично подходит для работы, ожидающей тебя. Так как тебя зовут?

Лиз представилась. Курт оценивающим взглядом осматривал ее с высоты своего каменного холма.

— Ты — женщина, — заключил он, — это хорошо. Женщины много писают.

— Что? — взвизгнула Лиз.

— Видишь мою дыхательную маску? — спросил Курт. — Здесь все носят такие, они служат для фильтрации газа. Но для этого на них необходимо писать. Понимаешь?

Женщины писают больше, чем мужчины, это известно, тем ты и будешь ценна. Вот и все.

Лиз не осмелилась противоречить. Она знала этот способ: солдаты, потерявшие противогаз, пользовались им в окопах во время войны. Курт оперся на один костыль, чтобы другой рукой снять свое тряпичное рыло, и бросил его Лиз. Та поймала маску на лету.

— Держи, — приказал он, — пописай на нее, она почти сухая.

— А не лучше ли смачивать водой? — осторожно спросила девушка.

— Да нет же, идиотка! — вспылил мужчина. — Вода ничего не дает. Нужна моча. Именно аммиак, содержащийся в моче, нейтрализует газ.

Смущенная Лиз исполнила просьбу. Курт удовлетворенно кивнул.

— Завяжи мне ее на затылке, — сказал он. — Хорошо, у тебя есть способности. И не стоит задерживаться здесь, концентрация газа сильнее на выходе из коридора. — Он запрыгал через развалины. И делал это довольно ловко. — Я был препаратором в одной аптеке, — отдуваясь, объяснил Курт. — Так что мне многое известно. И потом, я — как бы губернатор этого места. Остальные очень больны, ты убедишься в этом. Есть и чокнутые, есть безрукие, безногие. Есть даже девчонки, бежавшие из соседнего племени, потому что им надоело быть игрушками мужчин.

Говорил Курт, не ожидая ответа. Лиз покорно шла за ним, держа в руке гитару, полную воды. Наконец они приблизились к порогу лачуги, построенной на верху каменистого холма.

— Видишь, как она проконопачена? — спросил Курт. — Это препятствует проникновению газа. К тому же всегда нужно строить повыше, потому что яд выходит из туннеля и скапливается на уровне воды. Если не спускаться к воде, можно избежать его действия.

— А здесь нет сумасшедших? — поинтересовалась Лиз.

— Мало, — ответил Курт. — Все, или почти все, помнят свои имена. А это уже кое-что значит. Полагаю, нас спасает естественная вентиляция вроде какой-нибудь трубы или чего-то в этом роде. Воздух, поступающий сверху, разжижает газ. Иначе мы уже давно умерли бы от страха. Но все-таки следует соблюдать осторожность и всегда иметь при себе маску, потому что порой возникает сквозняк. Ядовитый газ приходит тогда в движение, поднимается до уровня домов. Понятно?

Он обращался к Лиз так, словно она была не в своем уме.

В лачуге был тюфяк, лежали старые журналы, стояла кухонная посуда, изготовленная из жести.

— Первое время ты поживешь здесь, — решил Курт Майерхофф. — А потом построишь себе жилище. Я познакомлю тебя со всеми, они обрадуются, узнав, что отныне у них будет хорошая писальщица.

Лиз решила не ускорять ход событий и смирилась. К тому же она не знала, восстановила ли свои умственные способности. По ночам ее еще мучили детские страхи. Лиз снилось, что статуя Великого Ханафоссе вылезала из камней, чтобы преследовать ее. Страшным голосом, отравленным заплесневелым гипсом, он говорил: «Ты ничего не можешь со мной поделать. Следовало разбить меня в саду твоих родителей, когда ты была маленькой. А теперь ты расплатишься за все нанесенные мне оскорбления. Я уже убил Наша… сегодня — твоя очередь».

Проснувшись, Лиз часами сидела у двери, слушая, как падают камни.

Курт дал ей время прийти в себя. Этот брюзга произносил монологи, не требуя ответа. С большим презрением он относился к «людям с другой стороны», Первому Классу, в частности, и его сообщнику Только-для-инвалидов. Курт никогда не хныкал и ни разу не пожаловался на свою судьбу. В нем бурлила странная энергия.

— Замечательно, — повторял он. — Уверен, в каждом воздушном кармане образовалась своя республика… Совершенно оригинальная племенная вселенная. Стоило бы написать об этом книгу. Если это и в самом деле так, некоторые, наверное, стали каннибалами или придумали себе неправдоподобных богов.

Лиз сказала ему, что слышала от своих коллег о существовании группы выживших, которые поклонялись распределителю жвачки. Эта информация позабавила инвалида.

— Это не удивляет меня! — гоготал он. — Когда нервный газ разъедает мозг, все возможно. Поверишь и в оборотня!

Когда девушка почувствовала, что страхи ее утихают, Курт Майерхофф пригласил ее пройтись и познакомиться с обитателями этих мест.

— Это очень важно, — объяснил он. — Если они не знают тебя, то могут закидать камнями. Нужно понять их — они слабы. Приблизься к ним хищник или грабитель, они не способны защитить себя.

И так они ходили от острова к острову, знакомились. Ритуал был всегда один и тот же. Курт дул в подобие изогнутой трубы, объявляя о своем появлении, и кричал: «Это губернатор! Я представлю тебе новую писюшку. Она добрая девушка, хорошо справляется с задачей и здоровая. Надо быть любезнее с ней».

Через какое-то время выжившие выходили из своих укреплений. Большей частью это были изувеченные, хромые, однорукие, вылечившиеся вопреки всему подручными средствами. А некоторые с множественными переломами черепа выжили, но потеряли память, зрение или способность говорить.

Постепенно заполняясь, пещера стала походить на гигантский госпиталь, пациенты которого были предоставлены сами себе.

— Они некрасивы, но не злы, — объяснял Курт. — Просто не надо их пугать, иначе они покажут зубы. Когда сквозняк в пещеру приносит отравленный газ, они теряют голову. У одних случаются сердечные приступы, другие стреляют во все, что движется. Знаю я двух или трех хороших стрелков из лука, так что берегитесь, моя девочка, жаль, если вас пронзят! При первом же коварном ветерке следует надевать маску — это правило — и закупориваться у себя, дыша как можно меньше. Коль повезет, отделаетесь несколькими кошмарами и двумя-тремя галлюцинациями. Это терпимо.

Два последующих дня Лиз умело справлялась со своей работой. Она посещала лачуги, спрашивала больных об их нуждах. Сначала они встречали ее настороженно, нехотя разжимали губы, потом попривыкли к ее приходам. Они просили ее укрепить их лачуги, починить дверь или какую-нибудь перегородку. Мужчины умоляли ее дать пощупать груди. Лиз не противилась. Когда-то одна санитарка объяснила ей, что это в порядке вещей в домах для престарелых.

Она еще не решалась заводить речь о певице, боясь увидеть замкнутые лица. Терпение, только терпение.

Вечером, ложась в ногах Курта Майерхоффа, Лиз ласково проводила рукой по струне гитары.

НАДЗИРАТЕЛЬНИЦА

Пещера оказалась гораздо больше, чем показалось сначала. Из-за испорченного освещения некоторые зоны были в полумраке, другие — погружены во мрак. Лиз построила себе небольшой плотик и плавала на нем от островка к островку. Она пыталась разговорить своих больных, но, увы, большинство не знали, что рассказывать о том страшном дне. Их сознание словно напрочь отключилось в ту минуту.

— Они никогда не спрашивают меня о том, что происходит на поверхности, — заметила Лиз однажды вечером, оставшись наедине с Куртом. — Они даже не хотят знать, спасут ли их.

— Они в это уже не верят, — ответил тот. — В первый год они еще собирались вместе и кричали, надеясь привлечь к себе внимание предполагаемых спасателей. Но надежда постепенно покидала их.

— Но вы… — настаивала Лиз, — разве у вас нет желания выбраться на свежий воздух?

Курт Майерхофф неопределенно махнул рукой.

— Не знаю. Думаю, за три года все позабыли обо мне. Жена, вероятно, живет другой жизнью. На меня смотрели бы с испугом, как на призрак, посмевший сесть за семейный стол в новогоднюю ночь. Я бы всех стеснял. А тут мы все свои, все калеки, делимся одними и теми же воспоминаниями. Мы можем молоть вздор, никому не докучая. Этот мирок создан по нашей мерке. Наверху я окажусь в невыгодном положении, какое-то время со мной будут носиться, покажут по телевидению, затем, очень быстро, сочтут меня слишком скучным.

Лиз кивнула, понимая сдержанность Курта. Да и сама она уже привыкла к этому странному подземному мирку. Никто не ждал Лиз наверху, и если ей удастся найти Наша, она будет вполне счастлива.

С каждым днем Лиз замечала, что начинает ценить пещерную жизнь, в которую окунулась с головой. Кроме заботы о больных, она занималась рыбной ловлей и охотой. Эта часть работы заключалась в том, чтобы расставлять сети и удочки в затопленных туннелях. Рыбы было много, но случалось поймать и выдр-альбиносов или мускусных крыс. Собирала Лиз и белые шампиньоны, размножавшиеся в мусоре; они в изобилии росли в этом месте, насыщенном теплой влагой.

Однажды вечером, когда Лиз наполняла миски, Курт недовольно сказал:

— Я заметил, что ты часто трогаешь эту гитару, но никогда не играешь. Сначала я думал, что она принадлежит тебе, а сейчас полагаю, ты нашла ее в развалинах. Верно?

— Да, — согласилась Лиз. — И что же?

— Это противоречит нашему закону. Найденный предмет не твоя собственность, а коллективная.

— Вы хотите, чтобы я отдала ее нашим соседям? Кто-нибудь здесь умеет играть на гитаре?

Курт раздраженно покачал головой.

— Ты ничего не понимаешь. Не нам решать, кому принадлежат найденные предметы. Некто, кто занимается этим. Это его работа. — Лиз широко раскрыла глаза, изобразив удивление. — Послушай, — продолжил Курт, — ты добрая и не отлыниваешь от работы, поэтому я не хотел бы, чтобы тебя наказали. Попробую объяснить. Когда кто-то находит предмет, принесенный течением, он не должен брать его себе. Это запрещено. Его следует положить на первую ступеньку эскалатора, выходящего из глубины пещеры. Таково правило. И его надо соблюдать.

— А что потом? — заинтересовалась девушка.

— Служба найденных вещей находится наверху эскалатора. Некто постоянно живет там. Это девушка, которая ни с кем не общается. Ее называют «надзирательницей». Она забирает находки и размещает их на своем складе. Говорят, там у нее настоящий музей. Ценные вещи, которые нам очень пригодились бы.

— Надзирательница… — повторила, насторожившись, Лиз.

— Да, — подтвердил Курт. — Она не шутит, эта девушка! Живет себе наверху эскалатора, будто принцесса в башне, и наблюдает за нами в бинокль, найденный в рюкзаке одного утонувшего туриста. Она смотрит, что мы делаем, как ведем себя. Говорят, она умеет читать по губам. А к этому стоит прислушаться.

— Я не очень понимаю ее обязанности… Она шпионит за вами, а вы, похоже, почитаете и боитесь ее.

— Ну конечно! Сама подумай! Законы должны быть, иначе наступит анархия. Надзирательница на то и существует, чтобы держать нас в ежовых рукавицах. И я не сетую на это.

— Что она делает с находками?

— Присуждает их тем, кто этого заслуживает. Наблюдая за нами, она все о нас знает. Наши достоинства, недостатки, потребности… Если она выделяет кого-то, то ночью спускается и кладет у порога хижины один из хранящихся у нее предметов. Это — вознаграждение, ясно? Тогда человек получает право пользоваться этой вещью до тех пор, пока она не заберет ее. Это может быть трость, походные тарелки, настольные приборы, нож, одежда, одеяло, очки… книги. Короче, одно из тысяч сокровищ, которые приносит течение и выбрасывает на платформу.

— Ну, точь-в-точь Дед Мороз, — пошутила Лиз. — Или, скорее, Мать Мороз.

Шутка не вызвала смеха у Курта Майерхоффа.

— Гитара… — шепнул он. — Надо положить ее внизу эскалатора. Ты уже давно здесь и должна знать закон. Наблюдательница следит за тобой, она знает, что ты не музыкантша. В ее глазах ты правонарушительница. Она вправе наказать тебя.

— Неужели? И в чем же заключается наказание?

Курт поморщился.

— Нельзя предугадать. Она может подстроить тебе ловушку. Запустить в тебя камнем из пращи. Ты сильна, этого у тебя не отнимешь, но у нее есть способы, неведомые нам. Говорят, она завладела оружием полицейских, охранявших станцию. Есть у нее и медикаменты из медпункта. Она могла бы пробраться сюда и сделать тебе укол, который надолго усыпит тебя… Более того, она может надеть тебе на голову пластиковый мешок, и ты задохнешься.

— И все это из-за гитары?

— Да, закон есть закон.

— Но вы же губернатор, в вашей власти изменить закон…

— Нет, надзирательница не подчиняется мне. Она принадлежит… религии. Да, что-то в этом роде.

— Кто она?

— Никто точно не знает. Она носит маску. Блондинка. Однажды она выбежала из туннеля страха, воя от ужаса. Пробежала через пещеру и взлетела по эскалатору, словно за ней гнался дьявол. Там она и осталась. А потом постепенно ввела закон о найденных вещах. Это устраивало нас, и мы не протестовали. В любом случае она более гибкая и быстрая, чем мы, и нам ее не поймать. Она молода. Только молодая способна так легко взобраться по проржавевшему эскалатору. Никому из нас это не удалось бы.

Волнение охватило Лиз.

«Молодая блондинка, обезображенная, прибежала через туннель страха, — размышляла она. — Это в точности соответствует тому, как описал певицу маленький чистильщик мумий. Неужели это Наша?»

— Завтра же отнесу гитару, — сказала Лиз.

— Очень хорошо, — одобрил Курт. — Не хотелось бы, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Ты нам здорово помогаешь, но надзирательница сурова. Кодекс она соблюдает досконально. Старый Гюнтер нашел кожаную переметную суму на платформе и никому не сказал. Но надзирательница видела его. Однажды ночью она прокралась в жилище Гюнтера и стащила его костыли. Бедняге пришлось ползком добираться до эскалатора, чтобы положить свою добычу на первую ступеньку. Раз десять он чуть не утонул по дороге.

Лиз не спалось. Ей не терпелось повидаться со странным божеством, засевшим наверху механической лестницы. Внутренний голос подсказывал ей, что близилось завершение ее поисков.

Увы, на следующий день под землю ворвался ветер. Сквозняк нес испарения газа, вызывающего беспокойство, и они проникли в пещеру. Пришлось закупориться и надеть маски. Пока Курт корчился на своем тюфяке от кошмаров, заново переживая ужасные минуты катастрофы, Лиз все больше убеждалась, что статуя Великого Ханафоссе Гутбранда преодолела туннель вплавь, дабы покарать ее за проявление неуважения в саду дома в Ольденбурге. Она видела, как он выходит из черной воды и карабкается по склону холма. Через минуту он постучит в дверь…

«Он сожмет руками мою шею, — бредила Лиз, — он задушит меня…»

Из всех жилищ доносились вопли ужаса, тяжелые стоны. Ветер страха веял над маленьким мирком уцелевших.

Наконец сквозняки прекратились и жизнь вошла в свое русло. Тем не менее Лиз вжималась в свое убогое ложе, зубы ее стучали, а странные образы не покидали ее сознание, вцепившись в него, словно крючки в верткую рыбу.

Когда же все это закончилось, она взяла гитару и вышла из лачуги.

— Желаю удачи, — напутствовал ее Курт. — Надеюсь, еще не поздно. Положи инструмент на первую ступеньку и уходи, не задерживаясь. Надзирательница не любит, когда ее беспокоят.

Лиз влезла на свой плотик и поплыла по черному озеру. Ей пришлось лавировать между крохотными островками, и это замедляло плавание. По мере приближения свет тускнел из-за ветхости системы освещения. Атмосфера становилась гнетущей. В глубине вырисовывался изогнутый скелет разрушенной механической лестницы. Ржавчина превратила ее в подобие красного позвоночника, который поднимался вдоль стены метров на пятнадцать до некоего бетонного «мезонина». Вверху виднелся огонек.

Лиз до боли в глазах всматривалась в горящий фитилек, надеясь увидеть мелькнувший женский силуэт.

«Разглядывает ли она меня? — спрашивала себя Лиз. — Раз у нее есть бинокль, она, должно быть, сейчас смотрит на меня».

Медленно произнося слова, она крикнула:

— Здрав-ствуй, На-ша, это я, Лиз. Я пришла за тобой.

Наконец она пристала к каменной отмели. С гитарой в руке приблизилась к железной лестнице. Курт не преувеличивал. Эскалатор был в ужасном состоянии, и, не имея приличных мускулов, подняться по нему невозможно.

* * *

У Лиз и в мыслях не было положить дар и вернуться. Слишком долго она шла сюда, преодолела столько препятствий. Отказаться от всего, когда цель так близка!

«Посмотрим», — обронила она, ставя ногу на первую ступеньку.

Без особого труда Лиз поднялась до половины. С этого места путь стал небезопасным. Временами проржавевшие сочленения покачивались и постанывали под ее весом, будто жалуясь на непрошеное вторжение.

Вытирая со лба пот, Лиз подумала об испуганных взглядах обитателей пещеры, устремленных на нее в этот момент. Как, писюшка осмелилась побеспокоить богиню найденных вещей! Молния вот-вот поразит ее, так ей и надо!

Преодолев последние ступеньки, Лиз обогнула мезонин. В пятнадцати метрах под ней лежало озеро. А перед ней открылись остатки торговой галереи с опустошенными бутиками. В витринах на полочках надзирательница аккуратно разложила вещи, принесенные течениями. Разрозненная обувь, сумки, сотни различных инструментов, предметов домашней утвари… Все это выглядело довольно странно, и возникал законный вопрос: зачем нужны в метро рюкзаки, чемоданчики и чемоданы, щетки, расчески, бритвы? Одежда и белье были заботливо выстираны и развешаны на самодельных вешалках, изготовленных из согнутой проволоки.

Бюро находок походило то ли на небрежно устроенный музей, то ли на магазин старьевщика, ожидавшего покупателей. Однако здесь было очень чисто: ни грязи, ни пылинки.

Осматриваясь, Лиз шла медленно. Галерея в свое время приютила туристические агентства, салон видеоигр. Кто-то очистил от мусора разбитые витрины, навел порядок на стеллажах. К стене кнопками был прикреплен план пещеры. Под каждым островком, под каждой лачугой стояли имя и фамилия жильца, указывались его физические характеристики. На одном из столов Лиз углядела раскрытый журнал для записей и полистала его. В нем день за днем описывалась жизнь клана.

«Это почерк Наша?» — спросила она себя, но не ответила на этот вопрос, поскольку почерк ее сестры не отличался специфичностью. Таким почерком писали тысячи других молодых девушек.

Лиз замерла, уверенная, что за ней подсматривают. Где же пряталась надзирательница?

«Она затаилась, увидев, что я поднимаюсь по эскалатору, — подумала Лиз. — Этот лабиринт Наша знает, как свой карман».

— Наша… — окликнула она ободряюще. — Это я, Лиз. Знаешь, сколько дорог я прошла, чтобы найти тебя? Я принесла твою гитару, ты забыла ее у тех умалишенных.

Никто не ответил. Не зная, что делать, Лиз положила инструмент на скамью и села рядом.

— Тебе известно, что они все еще поют песни, которые ты сочинила для них? — продолжила она. — В честь насоса… Гимн кислороду…

По мере того как она разговаривала сама с собой, ее покидала уверенность.

— Я видела Гудрун, — продолжила Лиз, — и родителей. Мама посвятила тебе свое последнее произведение искусства. Оно называется «Пение сирен на тридцатиметровой глубине». Ты слышишь меня?

Лиз заполняла тишину семейными историями, воспоминаниями. Она старалась говорить шутливым тоном, но надзирательница не показывалась.

«Чего она боится? — думала Лиз; горло ее пересохло. — Ей страшно, потому что она обезображена после катастрофы?»

Потом другое предположение зловещей черной бабочкой прилетело в ее сознание: Наша надышалась газа, когда шла через туннель. Она тронулась умом, стала помешанной…

Лиз замолчала. Исподволь она изучала находки, опасаясь увидеть приближающуюся фигуру, которая размахивает ножом.

Она больше не находила подходящих слов, и голос ее звучал фальшиво. И все же Лиз не решалась отступиться.

Она осторожно передвинула скамейку к стене и прислонилась к ней, защищая спину; подтянула к себе стул на тот случай, если придется держать Наша на расстоянии.

Лиз продолжила монолог, напоминая о доме в Ольденбурге, о статуях в парке, о Великом Ханафоссе, о чердаке с сундуком, полном наивных романов.

«Если я замолчу, она появится из темноты и убьет меня», — мысленно повторяла Лиз, чувствуя, как вспотели ладони.

Она находилась в том же положении, как и заклинательница змей, знающая, что при малейшей музыкальной паузе кобра ударит ее.

Пришлось говорить долго, пока не пересохло во рту. Однако надзирательница не выходила из своего тайника.

НАЙДЕННЫЕ ВЕЩИ, ПОТЕРЯННЫЙ РАЗУМ

На следующий день Лиз продолжала вспоминать о прошлом. Ровным голосом она чередовала воспоминания о детстве с забавными историями. Удобно устроившись в кресле, Лиз ждала. Пока она разглагольствовала, взгляд ее блуждал по ближайшим витринам. Разнородный набор предметов не переставал удивлять ее. В метро можно было найти все! Теннисные ракетки, утюги. Десятки фотоаппаратов и столько же видеокамер. Коньки, лыжи и т.д.

Наконец-то надзирательница, худенькая, чисто одетая девушка, вышла из своего укрытия. Белесые, почти белые волосы струились по ее плечам, но лицо пряталось за карнавальной маской, изображавшей морду черной пантеры.

В сумеречной атмосфере бюро находок значение такой маскировки тревожило.

Лиз приложила все усилия, чтобы остаться невозмутимой и продолжать монолог.

Девушка словно не замечала ее. Достав из кармашка передника тряпочку, она начала стирать невидимую пыль с экспонатов.

«Наша ли это?» — думала Лиз, не отрывая глаз от хрупкого силуэта, повернувшегося к ней спиной.

Чтобы сказать это, нужно было увидеть лицо надзирательницы… Да и после этого оставались бы сомнения, поскольку Наша была изуродована во время катастрофы.

«Не могу же я подскочить к ней и сорвать маску», — повторяла про себя Лиз, хотя желание сделать это не давало ей покоя.

Целый час Лиз всматривалась в жесты девушки, надеясь заметить что-то характерное для Наша. Ей хотелось, чтобы та заговорила, но все обращенные к ней вопросы остались без ответа.

«Голос… — думала Лиз. — Убеждена, я узнала бы его. Я все еще слышу ее пение. Наивные песенки о любви. Они до сих пор звучат у меня в ушах! Никогда я и помыслить не могла, что больше не услышу их, и буду сожалеть об этом».

Покончив с уборкой, надзирательница подошла к краю бетонного мезонина и, приставив к глазам бинокль, начала рассматривать пещеру. Свой журнал для записей она положила на перила и время от времени что-то в него вписывала.

Казалось, она решила не обращать внимания на Лиз.

«По крайней мере она не приказала мне уйти», — подумала та, стараясь совладать с разочарованием.

Да, Лиз была разочарована; ибо надеялась на лучший результат.

«Если это действительно Наша, — подумала она, — не исключено, что она потеряла память… Или газ нанес ее мозгу необратимые повреждения. Наша не отличалась психологической устойчивостью, и после коридора страха у нее помутился разум».

Газ — штука непредсказуемая.

Прошла неделя. Лиз постепенно одолевали сомнения в том, правильно ли она действует. Она поймала себя на том, что думает о будущей жизни Наша на поверхности.

«Если она умственно отсталая, ее нельзя оставлять одну. Ей понадобится постоянная медицинская помощь. А со временем, если здоровье ухудшится, придется поместить ее в психиатрическую клинику».

Кто будет заниматься ею? Уж никак не мать, обремененная уходом за своим слабоумным супругом. Ну а что касается Лиз, то при ее работе ей придется нанять сиделку… Но какая сиделка согласится жить в доме, стоящем под бетонной автострадой, жить в страхе, боясь, что какая-нибудь машина свалится ей на голову?

Охваченная противоречивыми чувствами, Лиз наблюдала за надзирательницей, странной королевой временного королевства, устанавливающей свои законы, карающей и вознаграждающей.

«Здесь она хоть кто-то, — размышляла Лиз. — Ее почитают и даже побаиваются. А там она будет просто ненормальной, идиоткой, и ее будут с отвращением сторониться. Имею ли я право лишить Наша короны, вынудить ее носить смирительную рубашку в какой-нибудь государственной больнице для душевнобольных?»

Первоначальные намерения Лиз улетучивались. Вправе ли она увести отсюда Наша против ее воли, навязать ей мерзкую жизнь в убогом пригородном домишке?

«Местные ребятишки быстро узнают, кто она такая, поскольку Наша не откажется от привычки разглядывать их в бинокль. Они начнут выкрикивать ей ругательства, оскорблять, кидать камни в окно ее комнаты. Все это печально до слез! Кончится тем, что сиделке это надоест и она уйдет. А пока я на работе, Наша будет в доме одна, беспомощная перед негодяями и насильниками…»

Умственно отсталые часто становятся козлами отпущения. Лиз неоднократно убеждалась в этом, работая в полиции. Пройдет немного времени, и Наша обвинят в тяжких преступлениях, а ее манию расценят как хулиганство. Наша невзлюбят.

«Мама уже похоронила ее, — подумала Лиз. — Она уже носит траур по ней. И вернуть ей Наша, ослабленной умственно и физически, значит вскрыть затянувшуюся рану».

Лиз вдруг поняла обоснованность аргументов Конноли. Слишком много времени прошло. Никому на самом деле не хотелось получить останки дорогих им существ. Боль уснула, и незачем будить ее. Сначала боль терзала, но постепенно сменилась глухой пульсацией, с которой научились жить…

Надзирательница отлучалась два раза, чтобы забрать предмет, положенный на первую ступеньку эскалатора одним из обитателей пещеры. На Лиз она не обращала никакого внимания.

«Она просто терпит меня, как домашнее животное, — заключила та. — Может, Наша даже не понимает, что я ей говорю».

Вопреки всему Лиз не отступалась. В первые дни она надеялась воспользоваться случаем, застать надзирательницу спящей и снять с нее маску. Но план этот оказался неосуществимым, ибо та запиралась на ключ в подсобке одного из бутиков торговой галереи всякий раз, когда хотела отдохнуть.

Впрочем, она никогда и близко не подпускала к себе Лиз, будто угадывая ее намерения. Равным образом надзирательница не поворачивалась к ней спиной. Их сосуществование было осложнено множеством предосторожностей. Лиз осознавала, что терпению надзирательницы приходит конец. При малейшей оплошности ее прогонят с Олимпа.

И напрасно она твердила себе, что надо отступить: решиться на это Лиз не могла, не убедившись в том, что незнакомка — Наша. Более дикая, чем раньше, но Наша.

«Никогда мне не удастся приручить ее, — вздохнула Лиз. — Вот Гудрун смогла бы… Она нашла бы нужные слова, жесты».

Лиз пустила в ход последний козырь, обрисовав угрозу, нависшую над пещерой: рано или поздно уровень воды поднимется; вода затопит островки, лачуги. Так что не стоит здесь оставаться…

Надзирательница ушла вытирать найденные вещи, оставив Лиз наедине с ее доводами.

* * *

Однажды утром, когда Лиз произносила очередной монолог, девушка в маске подошла к ней и приложила к ее губам палец, показав этим, что нужно замолчать. Минутой позже она взяла с полочки туалетный несессер и вложила ей в руки. После этого она махнула рукой в сторону пещеры. Недвусмысленный жест означал: «Тебе пора уходить».

Лиз застыла на месте, не в силах протестовать. В полуоткрытой коробочке, обтянутой розовым нейлоном, она увидела щетку для волос, две расчески и несколько заколок.

Надзирательница повторила жест с большей настойчивостью. Терпение ее иссякло.

Лиз готова была вцепиться ей в горло и сорвать проклятую маску.

Но что-то мешало ей. Пристыженная, она отошла к эскалатору.

— Наша, — тихо сказала Лиз, — ты не можешь просто так меня прогнать. Позволь мне взглянуть на твое лицо. Один, только один разочек, и я больше не буду надоедать тебе. Обещаю. И не стану убеждать тебя подняться со мной. Сними маску. Слышишь? Сними эту маску!

Прежде чем Лиз осознала свою ошибку, надзирательница ринулась к ней с протянутыми руками, выставив ладони вперед. Толкнула ее в грудь, отбросив назад. Лиз завопила, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Она сейчас упадет в пустоту!

Выронив туалетный набор, Лиз ухватилась за поручень механической лестницы, но пальцы скользили по металлу. Она опрокинулась через поручень.?

ИДИТЕ ПО СТРЕЛКЕ

Не будь толстого слоя ила на дне пещеры, Лиз сломала бы себе позвоночник. К счастью, она погрузилась в ил, как болт в ведро с белым сыром. Сначала Лиз подумала, что умрет, задохнувшись, но ей удалось уцепиться за какой-то стояк и выбраться на твердую почву.

Чуть позже она вымылась в луже воды. Сверху, приставив к глазам бинокль, за ней наблюдала надзирательница.

Лиз помахала ей рукой и удалилась.

Ее злоключение не осталось не замеченным маленьким народом пещеры. Приковылял Курт Майерхофф и осыпал Лиз упреками.

— Она прогнала тебя, — ворчал он. — Для тебя это плохо. Ты надоела ей. Что за идея, скажите, карабкаться по эскалатору! Ты рехнулась? На что ты надеялась?

— Узнать, моя ли это сестра, — устало ответила Лиз. — У нее такие же волосы, тот же рост.

Курт гневно пожал плечами:

— Даже если и так, девушка, которую ты когда-то знала, не имеет ничего общего с надзирательницей. Если бы тебе удалось убедить ее последовать за собой, ты повергла бы нас в отчаяние.

— Знаю, — вздохнула Лиз. — Успокойтесь, она сделала свой выбор. Она останется с вами.

Начиная с этого дня атмосфера накалилась. Больные, узнав о немилости, в которую впала Лиз, сплотились еще больше. Нередко случалось, что во время обхода ей в спину летел камень… Кто-то отвязывал ее плот или пускал по течению кормовое весло. Выражая так свои обиды, ей словно хотели сказать, что она стала нежеланной. Даже Курт Майерхофф начал чураться ее общества. Когда Лиз причаливала к его островку, он прятался и не отвечал на ее зов.

Рассудив, что непрошеная гостья слишком надолго задержалась, в дело вмешалась надзирательница. Однажды утром, когда Лиз садилась на плот, в полуметре от ее левой ноги в доску вонзилась стрела.

На этот раз все стало яснее ясного. Богиня в карнавальной маске изгоняла Лиз из своего королевства.

— Ты нас всех подвергаешь опасности! — вспылил Курт, которому она поведала об этом случае. — Разве не понимаешь, что тебя больше не хотят здесь видеть? Ты — не как мы. Ты… слишком здоровая, вот! И это раздражает. Надзирательница, возможно, опасается, что ты собираешься отнять у нее власть. Тебе это легко сделать. Кто устоит против тебя? Если ты заупрямишься, она пустит стрелу тебе в грудь и покончит с тобой. Убирайся. Уходи туда, откуда пришла. Твое место не здесь. — Лиз покачала головой. Усталая, она готова была отказаться от всего. Почему бы и в самом деле не принять такое решение? Наша убьет ее, и этим все кончится. — Уходи, — умолял ее Курт. — Ты мне очень нравишься. Ты хорошая писюшка, и мне не хотелось бы однажды увидеть тебя со стрелой в груди.

Лиз не ответила. Она думала об уроках стрельбы из лука, организованных их отцом в парке ольденбургского дома. Наша всегда хотела быть Робин Гудом.

«А ты будешь братом Туком», — говорила она, всовывая в руки сестры первую подвернувшуюся палку.

«Вот только не помню, хорошо ли она стреляла. Это было так давно».

И где надзирательница раздобыла этот лук? Наверняка он принадлежал какому-нибудь члену клуба лучников. Метро и впрямь неиссякаемая шкатулка… Опять же цветочки на витринах бюро находок!..

«Гудрун удалось бы, — вновь и вновь повторяла Лиз. — А у меня нет никаких шансов. Я — сестра-пугало, зануда. В конце концов, Наша чувствует себя здесь лучше, чем на поверхности. Недаром ее всегда тяготила тамошняя жизнь. В детстве она хотела быть принцессой. И добилась своего в этой пещере. Она правит народом, который во всем повинуется ей».

Были еще две стрелы. Лиз отказалась от плота и собрала свои пожитки. Курт на костылях проводил ее до входа в коридор страха. Он попросил Лиз в последний раз пописать на его маску. Это было доказательством дружбы.

— Желаю удачи. — Его голос, приглушал тряпичный комок, закрывавший нижнюю часть лица. Мне очень жаль, что все так плохо кончилось.

Лиз прикрыла рот смоченной повязкой. Прежде чем войти в отравленную галерею, она напоследок взглянула в сторону мезонина. Наша была там. В бинокль она наблюдала за сценой прощания. Лиз помахала ей рукой, но та не ответила.

ПРОБУЖДЕНИЕ

Время от времени члены клана собирались вместе, чтобы пропеть гимн помпе, называемый также песнью спрута. И всегда это было тяжелым испытанием ибо племя с трудом вспоминало слова гимна. Сам Первый Класс с огромным усилием прочитывал их на клочке бумаги. Все повторяли за ним, вяло проговаривая строфы, издавая невнятное гудение. Затем наступала очередь проповеди, которую произносил жрец Только-для-инвалидов. Содержание ее никогда не менялось, но мало кто замечал это.

— Помпа стареет! — восклицал жрец. — И однажды у нее не хватит дыхания, чтобы насытить все наши легкие. Тогда придется избавляться от лишних пожирателей воздуха. Придется обуздывать аппетит клана. Мы стянем кожаными шнурками горло бесполезных, паразитов, похитителей кислорода. Да, придет день, когда мы назначим палачей…

Чтобы не выделяться, Лиз тоже покачивала головой, но не понимала смысла проповеди. Все эти незнакомые, слишком сложные слова перекатывались в ее мозгу, отпечатываясь болезненными вопросительными знаками. Лиз не любила речей, которые заставляли думать, вызывали мигрень, она предпочитала пение. Ей казалось, что она вполне довольна своей судьбой. Ест досыта, дышит терпимым воздухом, занимается любовью с любым, кто изъявляет желание… Что еще требовать от жизни! Да и что такое жизнь? Сиюминутность, голод, сон, желание помочиться. И ничего другого… или она о чем-то забыла? Вот только о чем?

«Марафон! Марафон!» Голос резонировал под сводом. И уже собирались группки, готовясь к пробежке. Резко выдернутая из сна, Лиз приподнялась на локте. Головокружительный водоворот буравил позвоночник. Чистый кислород вливался в ее мозг, и тот сотрясался, как старый мотор, долго простоявший без дела… Подступила тошнота, ноги охватили спазмы. Что с ней случилось?

«Марафон! Марафон!»

Захотелось вскочить и присоединиться к другим, но ожившее сознание кричало, что у нее есть нечто более важное… Внезапно к Лиз вернулась ясность ума, обдала жгучей волной.

Боже! Когда же она спустилась с поверхности?

Невозможно вспомнить…

Лиз смутно чувствовала, что пережила какую-то большую травму, частичную амнезию, которая стерла все воспоминания. Она боролась с безумием. Глоток чистого кислорода пробудил ее от спячки. Нужно воспользоваться этой короткой передышкой и упорядочить свои действия. А в голове Лиз еще теснились образы: баллоны с газом, застрявшие в иле… Узкое лицо Шмейссера… Куртка мэра медового цвета…

Подняться на поверхность!

Подняться немедленно, пока работает сознание!

Задержись она, и затопленная станция вновь затянет ее в свое удушье, в свой гипноз… Нужно, нужно было…

Неведомая сила напрягла ее мускулы. Лиз упала, выгнулась, касаясь пола лишь затылком и пятками, как эпилептик. «Поднимайся! Уходи!» Внутренний голос заглушал топот марафонцев.

Лиз обмякла, больно ударившись бедрами об пол. Попыталась припомнить все этапы возвращения: пробежать вдоль платформы, нырнуть, достать первый блок баллонов, спрятанный в иле туннеля, и плыть к промежуточной станции.

Ах, черт! Ей ни за что не сделать длительных остановок… Кессонная болезнь обеспечена… Придется сразу бежать в барокамеру. А если никто не ждет ее там, тогда — верная смерть. Лиз прогнала эту мысль. Оказавшись на поверхности, необходимо предупредить следователя. Нужные ему улики находятся на станции «Кайзер Ульрих III». Их достаточно, чтобы завести дело… Потом спустить туда несколько смелых юристов, и голова мэра покатится в корзину. Да, она должна поступить именно так.

Лиз встала, поискала глазами маленького чистильщика мумий, чтобы попрощаться с ним, но не нашла. Он тоже наверняка присоединился к марафонцам. В любом случае Лиз ничего не могла для него сделать. Поднять мальчика насильно? Это значит обречь себя и его на смерть или на постоянное пребывание в барокамере военного госпиталя. Лиз побежала к платформе. Как ее отравленный организм справится с декомпрессией? Ответа на этот вопрос у Лиз не было. Она села на край платформы, опустила лодыжки в мутную воду и погрузилась в нее с головой. Она убегала как воровка.

Тревога охватила Лиз оттого, что она вот так, голая, углубится в пучину туннелей. Без своего медно-резинового панциря она будет уязвимой. Ну не дурость ли?

Лиз заработала ногами, проталкиваясь туда, где спрятала блок баллонов и автономное снаряжение. Большой резиновый мешок никто не тронул. Она расстегнула молнию, схватила наконечник и повернула кран распределительного клапана. Сделав первый глоток воздуха, Лиз начала снаряжаться, стараясь не баламутить ил. Застегнула ремни баллонов на плечах, надела маску и, дуя носом, вытеснила из нее воду. Наконец надела ласты, прикрепила на запястье глубиномер и сжала в правом кулаке фонарь цилиндрической формы. Лиз замерзла. Чтобы разогнать кровь, немного поплавала. Подсвечивая фонариком, она убедилась, что туннель не заминирован. Уже легче. Она медленно поплыла обратной дорогой. В голове чередой проходили цифры. Лиз не знала степени насыщения своих тканей, а ее коэффициент «с» [5] сводился к огромному вопросительному знаку. Она понятия не имела, сколько времени провела в состоянии погружения: три дня… или три недели? Кроме того, в ее распоряжении было лишь несколько баллонов, позволявших выдержать уровни остановок, тогда как Лиз требовалась целая цистерна кислорода под давлением. Пришлось жонглировать числами для того, чтобы наилучшим образом использовать свой резерв.

Лиз приступила к медленному подъему, не отрывая глаз от стрелки глубиномера, внимательно следя, чтобы не превысить полагающиеся 18 метров в минуту. Не будь Грета полной идиоткой, она уже придвинула бы мобильный реанимационный кессон. Разве что… Разве что следователь счел поражением ее затянувшееся отсутствие. В таком случае никто там не ждет Лиз. Никто и ничто… кроме смерти.

Прибыв на первую остановку, она достала второй блок и вооружилась терпением.

Ей понадобилось несколько часов, чтобы опустошить баллоны. Когда Лиз переключилась на резерв, то, энергично работая ногами, устремилась к поверхности. Она вновь оказалась в вестибюле, заваленном обломками, увидела веревочную лестницу, свисающую из отверстия, пробитого Тропфманом.

Был день. Странно, но это принесло Лиз облегчение.

Вцепившись в нижнюю ступеньку, она подтянулась и вылезла из воды. И тут в глазах у нее потемнело, во рту она ощутила вкус крови. Лиз выплюнула наконечник и заработала локтями, чтобы добраться до асфальта. Острые края отверстия больно царапали бока, но она уже ничего не чувствовала. Когда голова оказалась на уровне тротуара, Лиз заметила, что ограждение снято и ни одной машины нет у памятной плиты. Дело плохо. Вдруг какаято тень накрыла ее, и на тротуар, скрипнув тормозами, въехал незнакомый грузовик. В поле зрения Лиз попали ноги в сапожках, потом кто-то схватил ее под мышки и вытащил на щебеночное покрытие. Грудь оцарапали заклепки куртки…

Гудрун! Это была Гудрун…

Лиз смахнула маску и уцепилась за отвороты потертой кожаной одежды. Бледное лицо девушки расплывалось перед глазами. Вокруг них уже образовалось кольцо зевак.

— Чистого кислорода, быстро! — пробормотала Лиз. — А еще… раствор аспирина… в вену… и кортизон… Затем кессон… барокамеру…

Это были ее последние слова. Мрак туннелей настиг ее, превратив в черный монолит.

БЕГЛЯНКИ

Сознание Лиз воспринимало лишь окружающее, странным образом суженное, будто мир вдруг сжался до размеров кровати, мшистого прямоугольника, прикрытого шершавым, отвратительным полотном. Лиз лежала на этой простынной равнине с вытянутыми вдоль тела руками, тяжелая и неподъемная. Временами ее восприятие изменялось. Кровать становилась необъятной, а сама она — микроскопической. Иногда все было наоборот: Лиз вдруг начинала расти до бесконечности, и ее конечности вылезали за пределы ложа, бросаясь на штурм здания, окрестностей, Вселенной… Откуда-то приходили запахи. Их приносили ветры, пассаты с антисептической затхлостью. Часто какие-то насекомые из градуированного стекла вонзали свои железные жала в ее вены, впрыскивая ужасные яды, несущие забытье. Тогда Лиз засыпала на века, перепрыгивая через геологические эры… Она смыкала веки, безразличная к эрозии времен на горах. Позже, когда Лиз вновь открывала глаза, уже пролетали тысячелетия, горные пики были обтесаны ветрами, моря высохли, континенты раздробились, раскрошившись на дне морских впадин.

Однажды голос невидимого существа — Бога, быть может, — прозвучал из космоса: «Ее силы восстанавливаются, теперь она пойдет на поправку, хотя вернулась издалека…» Лиз слушала эти загадочные слова, подобные раскатам грома, однако смысл их не доходил до нее. Слова рикошетом отлетали от планет, дробились, порождая падающие звезды изуродованных слогов. Фразы крутились, всасываемые ненасытными пастями черных дыр… В другой раз на ее лоб легла прохладная, чуть костлявая рука, и нетерпеливый голос быстро зашептал:

— Лиз! Ты слышишь меня? Это я, Гудрун! Ну же, черт побери, сделай усилие!

Лиз долго размышляла над значением этого приказания. Она догадывалась, что в нем есть нечто важное, но, несмотря на все усилия, не могла остановить свой медленный дрейф через галактики. Лиз умирала, возрождалась, перевоплощалась тут и там, принимая самые немыслимые формы.

— Знаете ли, мой мальчик, — вновь загремел божественный глас, — ее мозг подвергся необратимым изменениям, так что будьте готовы… Ах, этот углекислый газ! Последствия его еще скажутся…

И наконец, когда три галактики были ослаблены временем, когда угасли два солнца, Лиз увидела конец космического путешествия: лампочку в опаловом шаре, обозначающую центр потолка. Под этим небом, окрашенным белой краской, стояла кровать. В кровати лежала она… и кто-то ерзал на металлическом стуле совсем рядом с ней.

— Лиз! Наконец-то! Ты видишь меня? Понимаешь, что я тебе говорю?

Крикливый голос рвал барабанные перепонки. На мгновение возникло искушение снова погрузиться в сон, но инстинкт Лиз воспротивился этому. Она поморгала, рискнула бросить взгляд по горизонтали. В ложбинке под локтем пустили корни тонкие трубочки из подвешенных флаконов, по ним стекала стекловидная жидкость. На хромированных треножниках подмигивали непонятные приборы. Гудрун поближе придвинула стул. Она переоделась в матросский костюмчик, на коротко стриженной голове сидел красный шерстяной берет.

— Ну как, — спросила Гудрун, — возвращаешься к жизни? Бог мой! Шесть суток ты провела в коме! Я уж было подумала, что тебе прямая дорога в дурдом.

Лиз раздвинула губы; засохшая пена накрахмалила их уголки. Ей показалось, что она больше не сможет говорить.

— Шмейссер… — пробормотала Лиз, — следователь… Надо предупредить его. Улика. Я нашла улику. Следственная комиссия… Нужно…

Чтобы заставить ее замолчать, Гудрун приложила три пальца к губам Лиз.

— Стоп! — прохрипела она. — Выслушай меня, прежде чем городить чепуху. Ты спишь почти неделю. До того как я тебя подобрала, ты провела внизу две недели! Произошло много событий, пока ты прохлаждалась на станции «Кайзер Ульрих III». Сейчас придет доктор, так что поосторожнее, не ляпни при нем чего-нибудь. Мы не в Алзенберге, а в клинике Готтердхала, на побережье. Я выдала тебя за мою мать. Мы приехали на каникулы, развлекались подводным плаванием с аквалангом, и ты заработала кессонную болезнь из-за неисправного баллона. Вот и все! Дошло? Это все!

— Но почему Готтердхал? Так далеко? Я могла скончаться в дороге.

— Привези я тебя в военный госпиталь Алзенберга, ты бы сейчас была мертва, — отчеканила Гудрун, не повышая голоса. — Метро, следователь — со всем этим кончено, все провалилось!

Лиз тщетно боролась с головокружением. Ее мозг казался ей рассыпанной головоломкой, она чувствовала: у нее не хватит смекалки, чтобы собрать все детали. Гудрун порылась в своей сумке, достала оттуда помятую газету.

— Держи! — прошептала она. — Ты можешь читать?

— Нет, — призналась Лиз, и взор ее затуманился.

— Она недельной давности, — объяснила Гудрун. — «Следователь и его секретарша Грета Ландброке погибли в автокатастрофе». Именно так и написано черным по белому. Маленькая заметка на десятой странице. Не бросается в глаза. И это еще не все. По телику объявили, что оползень окончательно разрушил метро. Все воздушные карманы затоплены, а их обитатели утонули. Пока туннели не станут проходимыми, все погружения отменены. Ты лучше меня знаешь, что это значит!

— Пираты! — выдохнула Лиз. — Они взорвали галереи…

— Правильно, — сказала Гудрун, — мэр обвел нас вокруг пальца. Станция «Кайзер Ульрих III» отныне недоступна, погребена под тоннами камня. Твои улики больше не существуют! Муниципалитет с блеском восстановил свою девственность! Они убрали всех любопытствующих, свидетелей, проныр. Теперь понимаешь, почему ты не вышла бы живой из военного госпиталя?

Лиз сделала глотательное движение, но слюны не было; язык будто намазали клеем.

— Но ты… почему ты ждала меня?

— Грета сочла, что ты мертва уже через три дня… Даже сам следователь больше не верил, что ты вернешься. Запахло жареным, и они ушли. А я заупрямилась, зная, какая ты упорная. Я сказала себе: она рано или поздно появится… Свихнувшаяся или побитая, но появится! Надо ждать ее! Я украла грузовик, поменяла номера и достала кое-что для оказания первой помощи: кислородную маску, аптечку… И подстерегала тебя. Я решила, если ты вынырнешь, увезти тебя из города в какую-нибудь спокойную клинику, предпочтительно на побережье.

— Я могла отдать концы во время перевозки.

— Да, риск был. Но в Алзенберге у тебя не было ни единого шанса. Сейчас тебе лучше, и надо удирать тайком. Ведь у меня нет ни гроша, чтобы оплатить лечение. Думаю, мэр тоже считает тебя мертвой, не будем разочаровывать его. Ты способна стоять на ногах?

Лиз приподнялась на локте. Вставленные в вены иглы вонзились в ее плоть.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

— Грузовик все еще при мне, — пояснила Гудрун, — нужно смываться этой ночью. Палата — на первом этаже, — это уже легче. Я отвлеку внимание дежурной… Ты вылезешь через окно. Потом пройдешь садом и залезешь в кабину моей машины, она стоит на углу улицы. Сумеешь?

Лиз поморщилась. Она была слаба, как новорожденный.

— Попробую… — вымолвила Лиз, — постараюсь. Только мне нужны часы и темная одежда.

— Я забрала твой кожаный комбинезон и оружие. Засунула их в стенной шкаф, поглубже. Оставлю тебе свои часы.

— Следователь мертв, — тупо повторила Лиз, пытаясь осмыслить реальность информации. — В какой-то момент там, внизу, я сочла, что выиграла, прищучила этих поганых отравителей!

Гудрун пожала плечами, усмехнулась.

— У вас не было шансов! Вы слишком рассчитывали на законность!

— И все-таки ты помогала нам?

— Ну да. Но вы вели себя как любители, особенно Грета. Ведь она первая и сдрейфила. Заставила Шмейссера дать задний ход. Увы, слишком поздно; они уже были на крючке у мэра. Возможно, Тропфман их и выдал. Время шло, и я видела, как он поджимает хвост. Его запугали, и он раскололся.

Дребезжание тележки в коридоре оборвало беседу. Гудрун засуетилась, положила часики в ящичек прикроватного столика.

— Сегодня вечером… — забормотала она, напирая на слова, — вечером, в десять часов. Я войду в приемную и отвлеку дежурную сказкой о забытой истории болезни или о чем-то в этом роде. Тебе придется все делать быстро. А до тех пор разыгрывай кому, они к этому привыкли. Сейчас восемь часов, скоро потушат свет. До скорого!

Лиз едва заметно улыбнулась. Тонкая фигурка исчезла из ее поля зрения. Тихо закрылась дверь. Она опять осталась одна.

Очень быстро ею вновь овладела дремота, стирая реальность недавней сцены. На секунду Лиз решила, что все это ей приснилось, и она начала проваливаться в пушистый и уютный колодец, разверзшийся под ней.

Проблеск сознания вытащил Лиз из этой ловушки, судорога пробежала по телу, приведя в движение иглы на сгибах рук. Боль прогнала сон. Стараясь не потревожить трубочки, Лиз протянула руку к ящичку, нащупала часики и сжала их в кулаке. Из-под лейкопластыря засочилась кровь. Она решила, что в 9.30 встанет и оденется, но не была уверена, удастся ли ей это. Что произойдет, если она потеряет сознание, упадет у кровати в кожаном комбинезоне и с пистолетом в руке? Кто тогда поверит в россказни Гудрун? Сразу вызовут полицию. Ее быстро опознают… А что потом? Ее точно перевезут в военный госпиталь, где с ней непременно что-то случится. Проблема с антикоагулянтами, возможно? Кровоизлияние в мозг? «От кессонной болезни всего можно ожидать!» — скажет кто-нибудь.

Лиз покрепче сжала часики. Значит, они проиграли. Проиграли…

Преодолевая сонливость, она заставила себя думать о том, что сообщила ей Гудрун. Все, что произошло в ее отсутствие, походило на сжатое резюме телесериала. Лиз не могла убедить себя в непоправимости случившегося. Все казалось абстрактным, тенью, дымкой. Капельки пота выступили на висках. Она постаралась дышать спокойнее. В 9 часов кто-то открыл дверь; Лиз еле успела закрыть глаза. Кто-то прошел по палате, ногтем постучал по флакону с физиологическим раствором, пощупал ее пульс. Длилось это не больше пяти минут. Оставшись одна, Лиз выдернула иголки, обтерла руки простыней и села. Немного кружилась голова. Она сидела неподвижно, пока не прошло недомогание, потом спустила ноги на кафельный пол. Тело ее исполняло приказы — это главное! Лиз сняла просторную рубашку, подошла к шкафу, достала комбинезон. Гудрун догадалась посыпать его с изнанки тальком. Внутри покоился «кольт» армейского образца 45-го калибра подобно железному ядру, тяжелому и ободряющему. Лиз взвесила его на руке. Килограмм стали заполнил ладонь, точно привычный рабочий инструмент. Из коридора не доносилось ни звука. Только за стеной приглушенно мурлыкал телевизор. Лиз оделась, стараясь не очень наклонять голову. Когда она застегнула молнию до подбородка, часы показывали 21.30. Ей понадобилось около получаса, чтобы снарядиться. Замедленным шагом она приблизилась к окну, повернула ручку. Холодным воздухом обдало лицо. За окном была черная ночь. Но, приглядевшись, Лиз все же различила лужайку, аллею, живую изгородь бересклета и полутораметровую ограду, окружавшую сад. А дальше шла улица с влажным асфальтовым покрытием. Движение по ней было редким. Лиз еще раз взглянула на часики. В 21.58 силуэт Гудрун обозначился на аллее, ведущей к приемному покою. Лиз распахнула окно, поставила колено на подоконник. В голове будто жужжали какие-то насекомые; она заставила себя не обращать на это внимание. Перешагнув через цементный отлив, Лиз спрыгнула. Высота не превышала полутора метров, однако для нее она оказалась слишком большой. Ступни примяли мокрую траву. Насыщенная влагой лужайка с хлюпаньем пружинила под ногами. Было темно, светились лишь окна приемного покоя да лампочка над подъездом «неотложки». Тем, кто переходил в освещенную зону, все остальное должно было представляться в виде огромной черной дыры. Лиз ускорила шаг. Она не хотела бежать, не зная, как отреагирует ее ослабленный организм на такое усилие. С колотящимся сердцем Лиз дошла до живой изгороди, проскользнула между кустов. Улица была пуста, ни одной фары не промелькнуло на дороге. Лиз засунула револьвер в карман, влезла на ограду. Когда ноги ее коснулись тротуара, закружилась голова и подступила тошнота. Ее вырвало желчью. Холодный пот заливал ей лоб. Лиз прислонилась спиной к ограде. Старенький грузовичок с брезентовым кузовом дожидался ее в темноте с выключенными фарами, но с тихо урчащим мотором. Пошатываясь, Лиз дошла до подножки, поискала ручку… Дверца легко открылась. Она залезла в кабину; там пахло маслом и табачным дымом. Лиз тяжело повалилась на сиденье для пассажира. Ее тело превратилось в нечто беспозвоночное, в пустой мешок. Револьвер в набрюшном кармане давил на кишки и мочевой пузырь. Слева послышался топот ног, потом дверца открылась, пропустив Гудрун.

— Ну вот! Дело сделано! — отдуваясь, сказала она. — Смываемся! — И нажала на газ.

Руль казался огромным в ее худеньких руках. Грузовик взревел и помчался на штурм желтой полосы, пожирая дорогу со зверским аппетитом. Клиника быстро исчезала из зеркала заднего вида. Лиз откинулась на подголовник. Ей почудилось, что из темноты на нее смотрят лица: Первый Класс, маленький чистильщик мумий, Курт Майерхофф… Надзирательница…

Неужели все это было?

Она потеряла сознание.

РАЗНОЦВЕТНЫЕ ПУЗЫРЬКИ

Это была старая развалившаяся ферма, выброшенная на берег бухточки, словно куча камней, обтесанных ветром. Песок с близкого пляжа постоянно обстреливал ее, потрескивая на нескольких плитках черепицы, которые еще покрывали крышу, залетал в зияющие проемы окон.

Для жилья Лиз выбрала не менее старый сарай, где еще осталось несколько кип гниющей от влажности соломы. Забравшись в спальный мешок, она проводила там время, часами следя за изящным рисунком паутин на потолочных балках, сотканных столетними пауками. Во дворе взад и вперед ходила Гудрун, разбирая и вновь собирая двигатель грузовика. Девушки встречались только во время еды, состоящей из банки консервов. Руки Гудрун были испачканы моторным маслом, Лиз выглядела печальной, в волосах ее застряли соломинки. Разговаривали они мало, делясь замечаниями по поводу холода, дождя, приближающейся зимы. Лиз все труднее было сконцентрировать внимание на определенной теме. Иногда она проводила целый день в сарае, забившись в спальный мешок, ни о чем не думая, загипнотизированная какой-либо незначительной мелочью: тенью от гвоздя, соединением деревянных балок, углом, образованным двумя соломинками. Порой она забывала имя Гудрун и до головной боли силилась вспомнить его, безостановочно перебирая более или менее подходящие имена: Вероника, Валерия, Вирджиния, Дория…

Эти моменты сомнений, неуверенности повергали Лиз в панику. Девушка со стриженой головкой приходила тогда к ней, неловко пытаясь успокоить ее.

— Это ничего, — говорила она, — это лишь последствия комы, это пройдет.

Но Лиз не верила. Она чувствовала, что некое серое животное, укрывшееся под ее черепной коробкой, впало в длинную зимнюю спячку. «Мой мозг пошел вразнос», — часто произносила она громким голосом, не думая о том, что рядом нет собеседника. И это было правдой. Мозг ее сморщивался, как лежалое яблоко.

— Иди дышать кислородом! — иногда отчитывала ее Гудрун. — Пройдись по пляжу и подыши полной грудью. Тебе необходимо очистить нервные клетки от накопившейся дряни! Ты расплачиваешься за пребывание в метро. Черт побери, почему ты задержалась у этих чокнутых. Надо было сразу подниматься! Немедля!

Лиз не слушала. Она думала, что неплохо бы сменить имя, выбрать что-нибудь красивое, женственное, вроде: «Курить запрещается» или «Запасной выход», но не решалась сказать об этом подруге. Девушка со стриженой головой временами отличалась непредсказуемостью, иногда проявляла агрессивность.

* * *

Приближалась зима. Ее дыхание постепенно опустошало берег, сплющивало дюны. Гудрун прилагала много сил, чтобы обеспечить их существование. Она ставила удочки, собирала улиток. Никто не рисковал заглянуть в этот край земли, обдуваемый ветрами, и только чайки парили над ними. Лиз утратила понятие о времени. Часы сжимались в минуты, минуты в секунды. Она рассчитывала подремать четверть часа, а спала целый день.

— Так больше продолжаться не может! — заявила однажды вечером Гудрун. — Ты уходишь в небытие. Тебе нужно встряхнуться. И потом здесь скоро станет очень холодно. Мы не выдержим в этих развалинах, когда температура опустится до нуля. Необходимо покинуть эти места. Грузовик на ходу, я подкачала шины, так что мы прокатимся с ветерком. Кстати, если хочешь, я отращу волосы и ты будешь звать меня Наша. Я прекрасно справлюсь с ее ролью, ты знаешь. Часами я изучала эту маленькую сучку. Если это доставит тебе удовольствие, я стану Наша. Гудрун больше не будет. Я смогу это сделать… Не важно что, лишь бы ты не смотрела на меня как на дохлую рыбу. Так хочешь, чтобы я стала Наша, скажи? Ты поверишь. Получится так, будто она рядом с тобой, настоящая. Я умею двигаться, как она, говорить, как она. Скажи только, что так для тебя будет лучше… Скажи мне…

Лиз покачала головой. Гудрун говорила слишком быстро, ветер уносил ее слова. И все же Лиз нравилась убаюкивающая песня девчонки со стриженой головой. Ее слова вытаскивали на свет забытые вещи, воспоминания о другой жизни. Внезапно Лиз ощутила слабую эйфорию. Пена из разноцветных пузырьков заполнила ее мозг, и, выражая радость, она крикнула: «Марафон! Марафон!»

Когда Лиз наконец успокоилась, она увидела, что Гудрун плачет.

Примечания

1

ударение на последний слог

2

«Фарсон, Инглендер и К°. Водолазное снаряжение. Портсмут (патент)» (англ.).

3

Влагалище (англ., груб).

4

Сделанная на скорую руку самодельная дыхательная маска, которая крепится к концу длинного шланга, обычно используемого водолазами. — Примеч. авт.

5

Удельная теплоемкость тела, Дж/кг °С (физ.).

Content

Серж Брюссоло
Печальные песни сирен

АПОКАЛИПТИЧЕСКАЯ МЫШЬ

НЕДРА АДА

ГАЛЛЮЦИНАТОРНЫЙ ПСИХОЗ

УБИТАЯ СТАТУЯ

ГАЛЛЮЦИНАТОРНЫЙ ПСИХОЗ

ПРЯТКИ

ДРЯННАЯ ДЕВЧОНКА

СНОВА О МЫШИ…

КАРМАННЫЙ ВОРИШКА ПУЧИН

ЛАБИРИНТ НЕНУЖНЫХ

ПУДЕЛИ, ГОСУДАРСТВЕННАЯ ТАЙНА И ЗУБНАЯ ПАСТА

ПЕСНИ СИРЕН НА ТРИДЦАТИМЕТРОВОЙ ГЛУБИНЕ

ГАЛЛЮЦИНАТОРНЫЙ ПСИХОЗ

ТАКАЯ НЕЖНАЯ КОЖА

РАЗГЛЯДЫВАНИЕ ВИТРИН

ГАЛЛЮЦИНАТОРНЫЙ ПСИХОЗ

БАРАБАН В ГОЛОВЕ

ОСТРАЯ ЗУБНАЯ БОЛЬ

ЗАГОВОР СЕРЫХ МЫШЕЙ

РЫБА С МЕДНОЙ ГОЛОВОЙ

«МАРАФОН! МАРАФОН!»

ВЕЧЕР, СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, ПОСЛЕДУЮЩИЕ ДНИ

ПРОВАЛ В ПАМЯТИ

КОРИДОР СТРАХА

СМАЧИВАЮЩАЯ МОЧОЙ

НАДЗИРАТЕЛЬНИЦА

НАЙДЕННЫЕ ВЕЩИ, ПОТЕРЯННЫЙ РАЗУМ

ИДИТЕ ПО СТРЕЛКЕ

ПРОБУЖДЕНИЕ

БЕГЛЯНКИ

РАЗНОЦВЕТНЫЕ ПУЗЫРЬКИ

Примечания