Дмитрий Глуховский

Куда деваться

Пенился горный ручей, подобострастно облизывая его ноги в очень мужских сапогах. Гордое тувинское небо покорно приняло цвет его глаз и хмурилось созвучно его мыслям. Лысые старые горы громоздились подобно его дельтовидным мышцам.

Торс героя был обнажен, словно не существовало одежды, способной вместить его первозданную мощь и любые одеяния расходились бы немедля по швам, лишь только покусившись на его суровую наготу. Вирильно бугрились мускулы под гладкой кожей, а рельеф предплечий и трицепсов указывал недоброжелателям внутри страны и за ее пределами на то, что Русь эти руки будут удерживать еще долго.

Пальцы его сжимали охотничий карабин с оптическим прицелом — символ политической прозорливости и атрибут верховной власти, шутливый намек и на снайперскую винтовку в руках Сталина на семнадцатом съезде ВКП(б), и на молнии в руках Зевеса, и многообещающее подмигивание (все еще будет!) Антон Палычу с его известной сентенцией о том, что ружье, висящее на сцене в первом акте, непременно должно выстрелить в третьем.

За его широкою спиной бдительно прядал ушами верный гнедой конь, как бы помещая героя в некий собирательный вестерн или вовсе в античный миф, разом превращая его в черно-белого голливудского ковбоя и в беломраморного греческого демиурга — в общем, в лицо, неподвластное УПК и Конституции и в любой ситуации правое по определению.

В этот образ нельзя было не влюбиться. Увидев героя, женщины должны были немедленно возжелать героя, а мужчины — пылко искать его дружбы, хотя бы их жены и отдавались герою тут же, прямо при них, тоже не в силах совладать с собою.

И пусть в портрете хватало фотошопа, но ведь была тут и поэзия!

Да этот снимок, вроде бы репортажный и небрежно сделанный, весь был одно стихотворение — немое и прекрасное, лаконичней любых хокку и величавей любой оды. Обходясь без слов, оно как стеллс-радары миновало все фильтры рационального мышления. Оно было предназначено не для ума, но для души.

Системный администратор обмахнул пыль с тонкой рамки и еще раз вгляделся в портрет Национального лидера на каникулах в Туве. Вроде бы придирчиво, но на деле — ласково, будто старый тренер на трехкратного чемпиона России по дзюдо.

Такой портрет висел в кабинетах многих чиновников, и везде его почитали как чудотворную икону.

Но не здесь.

Иконописцу трудно благоговеть перед святым ликом: он-то знает, что небесное сияние нимба — просто сусальное золото, земной и грязный металл.

И однако же даже ему было непросто противостоять поднимающемуся в душе порыву.

Он притронулся к застекленной бумаге, словно надеялся проникнуть через стекло — в эту Внутреннюю Туву, оказаться там с Ним и пойти рядом с Ним прямо по воде.

И может быть, смог бы — но тут запел селектор.

— Вас ждут в Кремле на совещании по Ритуалу, — послышался мелодичный девичий голос. — Только вас. Вы уже на десять минут опаздываете.

— Знаю! — буркнул Сисадмин. — Знаю!

Он вышел из кабинета, запер дверь, спрятал ключ и на личном лифте спустился в гараж, где уже стояла под парами служебная «семерка» со стеклами черными, как локон юной чеченки.

Минута — и он уже был в Кремле.

Совещание проходило в одном из потаенных покоев, которые полипами наросли на окаменелой кулуарной кишке. Сисадмин остановился под дверью, никак не мог собраться зайти — все мялся на пороге, прислушиваясь…

— Меньше года осталось… — бубнил кто-то обеспокоенно. — Мы же так народ не можем бросить…

— Что нас в двенадцатом году ждет… — сипел другой.

— Все в неведении… Тревожность растет… — вторил ему третий.

— Ничего… Он все устроит, — уверенно оборвал этот нервный шелест высокий голос. — У него уже готов план. Сейчас и послушаем…

Сисадмин узнал этот голос, и его лоб покрыла испарина. Стиснув зубы, он потянул дверную ручку.

Большой прямоугольный стол был облеплен суровыми людьми со среднестатистическими лицами, в хороших костюмах. Деревянная мимика, волосатые уши, кулаки со стесанными костяшками. Прозрачные глаза с каплей русского серо-голубого — словно благородный отсвет проблесковых маячков.

Топором по березе вытесанные челюсти, белые носки. Очень серьезные люди.

— А вот и вы, Владислав Юрьевич, — холодно улыбнулся Сисадмину Национальный лидер.

— Станислав Юрьевич, — автоматически откликнулся Сисадмин.

— Как вам угодно, — пожал плечами Национальный лидер. — Не будем больше терять времени, у нас у всех тут серьезные дела. С бумагами надо работать. Как вы знаете, меньше чем через год нашей стране предстоит пройти через Ритуал. По вашей просьбе мы долго откладывали обсуждение предстоящего Ритуала, но дальше откладывать нельзя. Мы с коллегами, — он обвел указательным пальцем ближний круг, — заждались ваших мыслей.

— Да, конечно, — кивнул Сисадмин. — Разумеется.

А сам думал о том, насколько же удался ему тувинский шедевр. Он был и ярче, и правдивей, и живей изображенного на нем человека, словно это Национальный лидер был плоской выцветающей от времени репродукцией, а его тувинский портрет — наоборот, оригиналом. Думал так, запрещал себе так думать, и все равно продолжал.

— Мы ждем, — нетерпеливо сморкнулся кто-то волосатый.

— Да… Да, — Сисадмин собрался. — Разумеется, для становления новой России огромное значение будут иметь следующие, предстоящие нам в 2012 году выборы…

— Ритуал! Ритуал, Святослав Юрьевич, — твердо поправил Сисадмина Национальный лидер. — Не обижайте нас. «Выборы» — термин для непосвященных.

— Станислав Юрьевич, — негромко возразил Сисадмин.

— Не вижу разницы, если честно, — прекрасно расслышал его Национальный лидер. — Продолжайте.

— Главной целью на вы… при проведении Ритуала для нас будет обеспечить конституционное большинство для Партии, — сообщил собравшимся Сисадмин. — С помощью системы ГАС «Выборы» это обещает быть вполне посильной задачей…

— А какова будет главная предвыборная интрига, Ярослав Юрьевич? — прервал его Национальный лидер. — Что нас ждет? Кто бросит вызов Партии? Кто взбудоражит общественность? Кто схлестнется с нами в жестокой, бескомпромиссной борьбе?

Десятки глаз стеклянными шарами были выкачены на Сисадмина, и в шарах этих вызревала грозовая буря.

«Станислав Юрьевич», — подумал Сисадмин.

— Может, мы? — вдруг раздался робкий басок. — Мы могли бы…

Стеклянные шары перекатились в угол — на звук. В дальнем краю зала, на приставленной к стене деревянной скамье, в почтительном отдалении от стола с серьезными людьми сидели предводители прочих партий. Жирные их шеи были надежно схвачены электронными ошейниками. Один из сидящих на скамье смиренно тянул розовую холеную руку, несанкционированно оторвав откормленный зад от полированного дерева.

— Ж…е слова не давали, — нехорошо посмотрев на воспарившего политика, отчеканил один из своих легендарных афоризмов Национальный лидер. — Вячеслав Юрьевич, у вас что же тут, бунт в театре Образцова?

Политик, уколотый льдинкой лидерского взгляда, съежился и примерз обратно к скамье.

— Ну так мы просто… — сдуваясь, прошипел он.

На деревянной скамье взволнованно зашуршали.

Национальный лидер улыбнулся так, что присутствующим захотелось сделаться маленькими-маленькими и спрятаться в щелях кремлевского паркета.

Сисадмин почувствовал, что ситуация начинает совсем уже выходить из-под контроля.

— Место! — гаркнул он на политиков, выхватывая из кармана пульт управления ошейниками. — А ну, кому тока захотелось?! Место, я сказал!

Политики заскулили, сбились в кучку и уставились побито на Сисадмина.

— А мы уже решили было, что парламентская жизнь выходит из-под вашей опеки, Ростислав Юрьевич, — довольно протянул Национальный лидер.

— Нет… Нет, конечно. Мы тесно сотрудничаем, — рефлекторно поглаживая пульт, заверил Лидера Сисадмин.

На несколько долгих секунд в старинном покое повисла тишина.

— Вы же понимаете, что именно на взаимодействии и балансе ветвей власти зиждется наша государственность, — наконец пошутил Национальный лидер.

За столом вежливо засмеялись. Кажется, гроза миновала.

— Мстислав Юрьевич, — дав подданным выразить чувства, через паузу продолжил Национальный лидер.

— Станислав… — решив, что ветер вроде поменялся, взялся за свое Сисадмин.

— Это вы дома у себя можете называться, как хотите, — одним взмахом брови поставил его на место Национальный лидер. — А тут вы на работе. Так вот, Мстислав Юрьевич. У меня сложилось впечатление, что вы не подготовились к сегодняшней встрече.

— Я не…

— А время уходит. Вы же понимаете, как нам важно провести Ритуал по всем правилам. Понимаете, что это должно быть красивое, яркое действо. Чтобы китайцы со своим открытием Олимпиады нервно курили опиум в сторонке. Понимаете значение Ритуала для будущего нашей страны? Мне ведь не надо вам его объяснять, Мечислав Юрьевич?

— Я все понимаю.

— А мне кажется, вы не все понимаете, — вкрадчиво произнес Национальный лидер. — Если Ритуал не будет проведен согласно церемониальному кодексу или даже просто если он будет проведен не вдохновенно, по-русски говоря — наотъе…сь, наши западные партнеры ухудшат условия размещения наших банковских вкладов.

Зал зажужжал растревоженным и недоумевающим ульем, который по недосмотру не уберегли от московского смога. Лидер махнул — и все умолкли.

— Вы ведь понимаете, сколько денег могут держать за рубежом лучшие люди нашей страны? — он обвел пальцем собравшихся. — Понимаете, что значит уменьшение банковского процента хотя бы на одну десятую? Да это весь дефицит американского бюджета! А потеря гарантии банковской тайны? А неприкосновенности вкладов? Вы ведь видели, что эти циники сделали со сбережениями старика Каддафи? Нет, Мирослав Юрьевич, нам необходим достоверный, интересный, впечатляющий Ритуал. Такой, чтобы нашим западным партнерам не пришлось краснеть за наше партнерство перед своими СМИ.

Сисадмин сопел, понурившись.

— Мы можем на вас рассчитывать, Болеслав Юрьевич? — спросил Национальный лидер. — Вы же понимаете… Мы все, — он отражался в десятках стеклянных шаров, — мягко говоря, физики. А вы — лирик. Мы математики, Болеслав Юрьевич, а вы — художник. Вот и изобразите нам что-нибудь эдакое…

Сисадмин приподнял с поверхности своего стеклянного дизайнерского стола ультралегкий серебристый макбук и вытащил из-под него придавленную школьную тетрадь на сорок восемь листов.

На первой странице были выведены цифры «2012» — пожалуй, даже слишком старательно: карандаш возвращался в канавки по много раз. Магическое это число было обведено затейливой рамочкой, свидетельствующей о действительном наличии художественного таланта у автора. Кроме многообещающего заглавия на первой странице имелся лишь заметный слой пыли; все прочие страницы были пусты.

Сисадмин повертел перед собой тетрадь, взял идеально отточенный Caran d’Ache и снова принялся распахивать его грифелем борозду двойки. Переусердствовал — и грифель хрустнул.

— Вечерние ток-шоу начинаются, — пропела девушка в селекторе.

Он с облегчением спрятал так и не лишившуюся девственности тетрадь под компьютером и шагнул в заднюю комнату.

Стены ее были увешаны плоскими плазменными экранами, показывавшими одновременно все федеральные каналы. И по всем сейчас начинались общественно-политические ток-шоу, плотно зажатые между самыми рейтинговыми сериалами — так, чтобы зритель даже не рыпнулся.

Вот тут Сисадмин был в своей стихии.

Другому вечерние ток-шоу показались бы какафонией, смешением эфирных помех и терзающих шизофреников голосов, переливанием апельсинового сока из пустого в порожнее. Но Сисадмин всегда слышал в этом белом шуме державную симфонию. В съемочных группах, замерших в Останкино и на Яме, он видел оркестры, в ведущих — первые скрипки, и умел не просто дирижировать ими, но и сочинять великолепные импровизации, меняя партии каждого инструмента прямо на ходу и чудесным образом связывая белые нитки монологов гостей и ведущих в великолепные красочные гобелены.

— Дайте мне студии! — велел Сисадмин, и все экраны показали ему готовящихся ведущих. — И Вагнера поставьте.

— «Полет валькирий», как обычно?

— Нет, давайте пока этот марш из «Гибели богов», для разогрева.

На Главном канале застыл картинно бородатый мачо Шибченко. На «Руси» лоснился передислоцированный с ХТВ Андрей Богов, разогревающий дрессированную публику перед своим фирменным «Мордобоем». По самому ХТВ показывали модерирующего программу «Все по чесноку» писателя Маниева. Писатель прохаживался взад-вперед с кипой бумаг, разучивая сценарий сегодняшней пьесы. Каждый из них то и дело поправлял вставленные в уши крохотные капсулы-динамики.

— Добрый вечер, господа, — надев на голову хед-сет, поприветствовал свой оркестр Сисадмин. — Это я, ваш Внутренний Голос.

Все трое вздрогнули, закрутили головами, не зная, в какую камеру глядеть, и нервно заулыбались.

Вступил Вагнер.

Сисадмин, невидимый для своих маленьких живых ретрансляторов, тоже улыбнулся. Поежился от щекотки приятного и волнительного предчувствия своего вечернего бенефиса.

Вообразил себе, как все население страны расселось сейчас перед голубыми экранами, тщательно рассортированное по социальным группам и разложенное по полочкам каналов… Модников и яппи прикармливает американскими сериалами и политкорректной сатирой Главный канал; активных бабулек окучивает «Русь», а трудовой народ заведен на ХТВ, и там же оставлен ночной садок для ностальгирующей интеллигенции. Дать каждому по его потребностям, сведя плюрализм и свободу выбора к выбору любимого сериала. А взамен потребовать всего-то не захлопывать черепные коробки, когда сериалы кончатся. Посидеть у телевизора еще немного, впуская в себя вслед за вазелиновыми «Доярками», «Ментами» и «Californication» шероховатый сюрприз политического ликбеза.

А как еще проникнуть в их… душу?

И вот сейчас пойдут титры, тревожная отбивка, и ведущие, напустив на себя серьезный вид, начнут вещать авторитетно, впустят полифонию, органными клапанами открывая то один, то другой рот в студии, взмахами рук поднимая и осаживая экспертов и так называемых политиков… Будто это они сами дирижируют, а не дрыгаются послушно в такт мановений пальцев Сисадмина, не подпевают его шепоту.

А ведь это он вдыхает в них жизнь. Это его слова они говорят, открывая свои рты. И рассевшиеся по стульям цепные политики, и очкастые эксперты — все они говорят его словами. Он дает этим фантомам плоть и жизнь, и он же может в любой момент покарать их развоплощением, отлучив от эфира.

Только он умеет из космической, звенящей пустоты российской политической жизни создать шоу, а из трех шоу сплести трехмерную симуляцию реальности… И может, даже то Слово, что было в начале — было его словом.

— Отлично… — прошептал Сисадмин. — Уводим «Гибель богов», даем «Полет Валькирий» и начинаем…

Все трое ведущих встряхнулись.

— Это программа «Самосуд» на Главном канале. И с вами я, Максим Шибченко. По Таллинну и Риге маршируют ветераны СС, но полиция арестовывает активистов антифашистских движений…

Безработица на Украине достигла исторического максимума. Становится совершенно ясно, что новое правительство справляется с экономикой страны еще хуже прежнего…

— Я — Андрей Богов, добро пожаловать на «Мордобой»! Сегодня в грязи будут купаться…

— Вы смотрите ХТВ, это Сергей Маниев, и сейчас будет «Все по чесноку»; говорить будем о повышении социальных выплат в России!

Вот-вот эти три не связанных темы зазвучат в консонанс…

Сисадмин придвинул микрофон поближе…

Вагнер дал ему стальные крылья…

И…

Пусто.

В голове было черно и глухо, будто ее стекловатой набили.

— Погромче! — приказал Сисадмин, и Вагнер сделал пог¬ромче.

Пусто.

Ничего не приходило на ум. Словно в страшном сне, где он являлся в школу, вроде бы выучив уроки, и его вызывали к доске и задавали самый простой вопрос, а он ничего не мог вспомнить.

— Ну… Как бы… В Эстонии… — ищуще глядя в камеру, задумчиво произнес Шибченко.

— Повышение социальных выплат — это хорошо, — неуверенно заявил Маниев.

Богов промолчал.

Сисадмин промокнул лоб носовым платком.

Громче!

«Полет Валькирий» заиграл так громко, что даже ведущие расслышали его.

— Сами выкарабкивайтесь! Не маленькие! — зло и бессильно бросил Сисадмин, сорвал с себя хед-сет и под растерянный бубнеж ведущих метнулся вон из комнаты.

В кабинете он споткнулся о сетевой шнур компьютера, проклял его, схватил тетрадь. Уставился на цифры «2012» непонимающе…

«Да что со мной?! Что со мной происходит?!»

Белый гербовой телефон на его столе молчал. То ли руководство не смотрело уже вечерних ток-шоу, целиком положившись на Сисадмина, то ли, наоборот, смотрело и не могло оторваться.

Не дожидаясь звонка, он хлопнул дверью, прыгнул в лифт, спрятался в машину и велел гнать домой. Надеялся лечь спать, но всю ночь проворочался. Вскакивал несколько раз, вцеплялся отчаянно в школьную тетрадь, но так и не доносил шприц Caran d’Ache до бумаги — собранные в нем мысли расплескивались, прежде чем он успевал всадить грифельную иглу в бумагу.

Наутро вернулся к себе на Старую площадь, вымотанный и удрученный. Выслушал по гербовому телефону вежливое недоумение. Утер испарину. Сломал еще один грифель о клетчатый лист.

Им овладевало отчаяние.

— Нужна срочно встреча с творческим человеком! — рявкнул он в селектор притихшей секретарше.

— Писатель Залепин? — привычно уточнила та. — Как

обычно?

— Нет… Нет! — словно раненый зверь зарычал Сисадмин.

— Группа «Жорж Сименон»?

— Нет! При чем здесь!..

— Брюс Уиллис? — отчаялась секретарша.

— Нет… Режиссера надо… Великого режиссера… Чтобы понял… Как я…

— Марк Захаров? Никита Михалков?

— А Джеймса Кэмерона можно? — обессиленно прошептал Сисадмин.

Пока прайвет-джет нес пришибленного Кэмерона в далекую Москву, Сисадмин, кусая ногти, пытался вернуться к рутине. Ничего, говорил он себе, это от усталости. Это пройдет. Все вернется.

— Что там у нас? — стараясь говорить обычно, негромко и уверенно, спросил он у селектора. — Записан кто-нибудь на прием?

— В коридоре с позавчера сидят просители, — отозвался тот. — По молодежной политике.

— Пусть сначала в душ, а потом ко мне, — распорядился Сисадмин.

Что угодно, лишь бы не оказаться снова один на один со страшной пустой тетрадью, один на один с собой…

Вполз какой-то малолетний, вскарабкался на прозрачный пластиковый стул и полуразвязно-полузаискивающе стал клянчить деньги на проект детских трудовых лагерей с патриотическим уклоном. Блеял что-то о хунвейбинах, совал в лицо пионерский галстук, выдавая за собственное ноу-хау, а потом, видя, что мысли Сисадмина где-то далеко, выхватил другую папку и принялся раскладывать на столе фотографии обнаженных старшеклассниц с портретами Национального лидера в духе чегеваровских аватарок, вытатуированными на лобках. Договорил и уставился на Сисадмина выжидающе: дадут или нет?

Тот смотрел на него тяжело. И хотя обычно на подобные прошения он ответил бы благосклонно, как старший брат похвалив юнната за его пубертатные фантазии, сейчас ему вдруг захотелось вышвырнуть малолетку в окно.

— Всегда давали, — на всякий случай напомнил малолетний.

Сисадмин побагровел. Скороварка его самообладания зашлась предапоплексическим свистом. И рванула.

— Вон! Вон отсюда! — заорал он, как никогда не позволял себе орать. — Вон!

Тот, ошпаренный, исчез.

Сисадмин сгреб проклятую тетрадь, подбежал к окну и щелкнул шпингалетом. Москва жарко дохнула ему в лицо летним перегаром. Вырывая лист за листом, Сисадмин комкал их и отпускал. Бумага огромными снежинками планировала на головы курящим ФСОшникам.

Во Внуково-2 встречать Кэмерона Сисадмин отправился лично. С нетерпением дождался, пока режиссера вынесут из «Бомбардира» на носилках люди со среднестатистическими лицами, погрузят в американский (чтобы чувствовал себя как дома) минивэн с зеркальными стеклами, присел рядом с кушеткой — в руках ржаной каравай и солонка под Палех.

— Спасибо, что нашли время! — улыбнулся Сисадмин мычащему Кэмерону, который продирал глаза и рефлекторно почесывал место укольчика. — Простите, что немного сумбурно… Мне просто очень понадобилось поговорить с вами… — он застеснялся. — У меня к вам дело… Вопрос. Как у художника к художнику, так сказать…

— What the fuck… — вытаращил на него глаза Кэмерон.

— Просто, понимаете… Мы с вами как бы духовные братья… Занимаемся одним и тем же. Вы создаете новый мир… Трехмерную реальность… И я. Кроме вас, не с кем посоветоваться… Во всем мире не с кем. Я слышал, вы над «Аватаром» десять лет работали… Я тогда же примерно начинал. И знаете, вот десять лет как день пролетели…

— What the fuck is going on here? — наконец сформулировал свою мысль целиком Кэмерон.

— Погодите, дослушайте! — взмолился Сисадмин. — У меня за это время было столько чудесного выдумано… Все выборы придумывал… Все интриги. Все партии… И всегда меня это так увлекало… И губернаторские… Такое удовольствие получал, знаете… Ну… И как президентские красиво обставить. Это ведь все не проще «Аватара», доложу я вам. А бюджеты так и покруче, — разрешил себе похвастаться он. — Ну и сама концепция… Феодалов всех в партию власти нагнать… Потом делить их на правых, на левых, на центристов… Народу же интересно должно быть… Я ведь для него, для народа стараюсь, понимаете? А вы представляете, какой это объем работы! Это у вас в Штатах все сложные процессы суперкомпьютеры моделируют… А у нас все тут! — он постучал себе по лбу.

Кэмерон подтянул ноги к подбородку и тоскливо осмотрелся.

— I can’t get a word from what you’re telling me… — боязливо признался он.

— Да тебе и не надо. Крепче спать будешь, — грустно поглядел ему в глаза Сисадмин. — У меня ведь к тебе всего один вопрос на самом деле… Tell me… Have you ever felt that the inspiration is leaving you… That your talent is leaving you? I feel like it’s happening to me now…

— Shit happens, — пожал плечами великий режиссер.

Сисадмин глядел на него долго-долго, потом устало потер виски.

— Наебка какая-то, а не гений, — вздохнул он.

Над тетрадью он просидел до четырех ночи. Бутылка древнешотландского сингл-мальта к этому моменту уже была практически исчерпана, а тетрадь — новая, но точно такая же, как та, что подверглась экзекуции, — оставалась исчеркана какими-то невразумительными отметками. Тут был нарисован трехголовый змей («Честная Русь», «Ядреная Русь» и «Право Слово» было надписано над головами, а на жирной туше сказочного создания значилось «Система»). Тут была изображена и чрезвычайно сложная схема, где амеба с надписью «Ядреная Русь» совокуплялась с амебой, подписанной «Все на Фронт!», а рядом стрелочками были обозначены механизмы американских праймериз, тщательно перерисованные из Википедии. Были шаржи на олигархов, три перечеркнутых, один в кружочке и стрелочкой же соединенный с правой головой думского Горыныча. Вместо центральной головы рептилии на длинную извилистую шею Сисадмин крамольно насадил человеческую со вполне узнаваемой физиономией Национального лидера. Изобразил его улыбающимся.

В общем, фигня какая-то получалась.

Считай, что и не получалось ничего.

Осмотрев всю эту босховскую феерию со смесью презрения и отвращения, он припечатал ее пузатой бутылкой, чтобы ее герои не расползлись по столу, и встал. Шатало и хотелось на воздух.

Нечего, конечно, было делать на Рублевке в четыре ночи. Но продышаться нужно было отчаянно. Где сейчас есть жизнь?

— Сергей! — разбудил он водителя. — На площадь трех вокзалов!

Что ему здесь делать? Зачем он поддался странному порыву?

Сисадмин приспустил стекло, посмотрел на бомжей, распластанных по ступеням Ленинградского вокзала, придавленных гравитацией судьбы, взял непочатую бутыль и вылез в люди.

Сел на холодный гранит — потерпи, простата! — и вдохнул горький вокзальный воздух: смешение дизельных паров, дегтя со шпал, мочи и перегара. Рядом с ним, через пробку и акцизную марку учуяв спирт, встрепенулось бесполое создание в грязном.

— Че, интеллигенция, угощаешь? — прохрипело оно. — Тебя как звать?

Сисадмин откупорил.

— Станислав… Юрьевич.

— А я Анютка, — хлебнув сорокалетний виски из горла, втянуло сопли существо, приглашая к разговору. — Кризис?

— Кризис, — трудно согласился Сисадмин. — Вдохновение покинуло. — Да нет, я не буду, спасибо. Да не брезгую я! Просто набрался уже. Ничего-ничего, не переживайте, у меня еще есть…

Существо пожало плечами.

— Зря. Нормальная бодяга, подванивает только… А ты чем занимаешься вообще? — оно махом осушило полбутылки.

— Да всем приходится заниматься… — отмахнулся Сисадмин.

— Как мне прям… — понимающе кивнуло Анютка.

К ним подсел бородатый человек в облаке вони. Сисадмин достал стаканчик и все же выпил. Потом велел водителю сгонять еще за одной.

— Все, что в телевизоре… — набравшись духу, продолжал он. — Новости там… Выборы. Дебаты. Демонстрации. Министры… Губернаторы. Протесты. Вся политика, в общем. Этим занимаюсь.

— А чего ей заниматься-то? Она и так есть… — неодобрительно харкнул бородатый. — Хари эти…

— Нет, — горько усмехнулся Сисадмин. — Этого ничего нет… Один вакуум. Знаете, у нас в стране в чем настоящая политика? Кто на трубу сядет, А или Б. Вот и все. Остальное я делаю.

— А зачем, Станислав Юрьич? — воззрилось на него существо.

— Да потому что… Настоящая политика… Она простая очень. Угловатая. Непоэтичная она… Народу такое нельзя показывать. Зачем его травмировать? Ему красиво надо чтобы… Мы же его любим, народ… А ты говоришь — ему реальную политику в лицо тыкать… Вот и приходится все придумывать, приукрашивать…

— Херней занимаешься, — подытожил бородатый, глотая сисадминовский виски.

— Я — херней?! — вдруг закусил удила тот. — Да без меня не было бы ничего, ясно вам? Ни коммунистов, ни Жирика, ни выборов никаких, ни «Фаших», ни телешоу, ни «Ядреной Руси», ни Первого, ни Второго! Я всех создал! Я! Не было бы меня — было бы все пусто, одна чернота и помехи! Все, что вы вокруг себя видите — я это создаю, ясно?! Силой мысли своей!

— Нормально, — оценило Анютка. — С Богом наебенились.

— Не Бог он, — поморщился бородатый.

— Для кого и Бог! — спесиво возразил Сисадмин. — Кто без меня и слова сказать не может! Кому и жизнь даю! И душу!

— Для кого, может, и я Бог, — вдруг как-то пронзительно, не по-человечески заглянул прямо внутрь Сисадмина бомж. — Ты шел бы спать, Станислав Юрьевич. И подумал бы на сон, вдруг и тебе кто слова подсказывал? А?

Он развернулся и заковылял прочь.

Сисадмин смотрел-смотрел ему вслед, а потом закрестился и заплакал навзрыд, как ребенок.

— Или! Или! Лама савахфани?! — шептал он, когда водитель под руки вел его к машине.

А потом целый мир пожрала чернота и помехи.

Звонил будильник.

Сисадмин распахнул глаза и замотал головой, стараясь вытряхнуть из нее бесконечно долгий липкий кошмар. Сейчас, когда в окно заглядывало веселое утреннее солнце, детали сна уже не казались ему такими пугающими — лишь гротескными, абсурдными. Заседание у Национального лидера, цепные политики, кукольные шоу, трехголовый парламент, татуировки на лобке, Камерон, пьянка с бомжами и разговор с Богом…

Все приснилось! И как только он мог всерьез поверить во всю эту невероятную ересь?

Сон. Просто сон.

И вот он сгинул, рассеянный звоном будильника, прогнанный лучами солнца.

И Сисадмин, пробудившись, вернулся из этого невыносимого блуждания в свой нормальный мир.

В нормальный мир, в котором…

Он привстал.

В котором что? В нормальный мир, в котором что?

На прикроватной тумбе лежала тетрадь.

Сисадмин осторожно, словно боясь обжечься, взял ее в руки. Открыл…

И посмотрел в глаза трехглавому чудовищу.

Оно приветливо улыбалось.

Content

Дмитрий Глуховский
Куда деваться