Вера Колочкова

Витамины для черта

ЧАСТЬ I

1.

Телефон звонил долго и нудно, заставляя напрягаться и ждать, когда прекратится чье–то раннее утреннее нахальство, заставляя натягивать одеяло на голову и даже совать бедную, совершенно не выспавшуюся голову под подушку. Наконец настойчиво–требовательные звонки прекратились, но не успела Ася вздохнуть облегченно, как тут же оголтело заверещал ее старенький мобильник, оставленный с вечера на тумбочке у кровати. Ну что ж, это уже серьезнее. От этих звонков голову под подушку не спрячешь и под одеяло ящерицей не нырнешь. Тем более имя, высветившееся на ярком голубом дисплейчике, ей этого вовсе не позволяло…

— Да, Жанночка, я тебя слушаю, - хрипловатым со сна голосом проговорила Ася в трубку, все еще не решаясь окончательно распахнуть глаза. А вдруг у Жанночки минутный какой вопрос, и она его решит быстренько, и нажмет на кнопку отбоя, и снова, наконец, заснет…

— Аська! Ну в чем дело–то? Ты почему трубку не берешь? Я звоню, звоню! Спишь, что ли?

— Так сегодня же суббота, Жанночка! Я выспаться хотела…

— Ну и что? Не жить теперь, что ли, если суббота? Давай вставай быстро, и ребят буди. Мы с Левушкой за вами через полчаса заедем.

— Жан, подожди… Как через полчаса? Мы же вчера не договаривались! Ты бы позвонила, предупредила. Мы и не готовы совсем…

— Да какая разница, договаривались, не договаривались! Так надо! У Левы обстоятельства изменились! У него сделка крупная срывается, вот и пришлось для какого–то важного чиновничьего перца срочно поляну накрывать! Левушке позарез его подпись в бумагах нужна! Так что давайте быстро–быстро собирайтесь и едем к нам на дачу. Надо, чтоб к его приезду все было готово – шашлык–машлык, водка–баня… И шевелись быстрее, Ася! Чего ты сопишь в трубку, как малолетка капризная? Почему я тебе растолковывать все должна, делать мне больше нечего, что ли? Раз сказала – надо ехать, значит, надо ехать!

— Жан, так может, я одна поеду? У ребят какие–то планы на сегодня, по–моему…

— Ой, ну какие еще планы! Брось! Этот чиновник грозился вместе с семейством завалиться, а у него там дети… Кто их развлекать будет, по–твоему? Да и вообще, куда мы без Пашки, сама подумай! Сыночек твой со своими песенками всегда идет у нас как гвоздь программы… Давай, Ась, быстренько, ну что ты никак не врубаешься в ситуацию–то, господи! Только время на разговоры теряем, а нам еще на рынок надо заскочить, мясо для шашлыков выбрать… Давай, шевели помидорами, ну?

— Да, Жанна, встаю уже…

— Ой, Ась, и пусть Пашка гитару не забывает, как в прошлый раз! Ты там проследи за ним. Ну, все, через полчаса выходите, чтобы мы вас не ждали, а то Лева психовать начнет…

Откинув одеяло, Ася села на постели, убито потрясла головой. Господи, как же ей хотелось в это утро выспаться… Но ничего не поделаешь, надо подскакивать шустрым зайчиком и второпях собираться на Жаннину с Левушкой дачу – нельзя друзей подводить. Тем более - таких. За которыми в огонь и в воду, и в любые обстоятельства, и чтоб обязательно проявить свою преданность и благодарность. А главное - в ее, Асиной дружбе, крайнюю необходимость доказать…

Они дружили давно, еще с института. Еще и когда женаты не были. Правда, Жаннин Левушка с Асиным Павликом все время ссорились, и даже дрались однажды по–настоящему, до выбитых зубов и свернутых прилюдно челюстей, но все равно скоро мирились. Выясняли бурно отношения и мирились. А когда поженились, дружили уже семьями – вместе ездили в отпуск, вместе отмечали все праздники, даже вместе, можно сказать, растили родившихся еще в студенчестве Асиных и Пашиных детей — своих–то у Жанны с Левушкой как–то не случилось… Вообще, хорошие были тогда времена. Все жили примерно одинаково, и никто никому особо ничего не доказывал. Это потом все пошло–поехало кувырком так, что бывшие друзья начали распределяться по материально–разным социальным слоям. А их дружбы, казалось, это пресловутое распределение будто и не коснулось. Несмотря даже на то, что Левушка вполне удачно в победивший капитализм вписался и быстренько разбогател–раздобрел, а Павлик так и сохранил до конца преданность своему несчастному НИИ да разрабатываемой в его лаборатории научной теме по сохранению каких–то там совсем уже погибающих природных ресурсов, и пребывал без конца в длительных сибирских лесных командировках. Дома лишь наездами бывал. Зато уж когда появлялся – у всех праздник был. И у Аси, и у детей, и у друзей… Хороший был у нее муж. Умный, талантливый, веселый. И жизнь свою короткую прожил – как песню пропел. Три года назад погиб в этой своей сибирской экспедиции, разбившись на стареньком вертолете над тайгой, оставив Асю одну с двумя детьми на руках - семнадцатилетним Пашкой и четырнадцатилетней Светланкой - как хочешь, так и поднимай… С тех пор она дружила с Жанной и Левушкой одна, после смерти мужа испуганно и окончательно–намертво к ним прилепившись. Потому что надеяться ей было больше не на кого. Потому что они действительно и очень по–настоящему ей помогали – Левушка даже сам для Павлика хороший институт после школы выбрал и плату за обучение сразу за пять лет вперед внес.

— Павлик, Светочка, вставайте! Ну же, быстрее! Мы собираемся и едем к Соколовым на дачу! И у нас всего полчаса на сборы!

— Мам, ты чего? Звонишь над ухом, как будильник. Так и перепугать человека можно насмерть… — поднял на нее с подушки лохматую голову Павлик. — Что случилось–то?

— Павлуша, ну вставай же быстрее! Говорю тебе - срочно едем на дачу к Жанне и Леве! И гитару свою не забудь, как в прошлый раз…

— Мам, да никуда я не поеду, ты что? Я с ребятами уже договорился – репетиция у нас! У меня ни минуты свободной сегодня нет!

— Павлик, да как же ты… Да ты… Ты вообще соображаешь, что ты говоришь? Дядя Лева на тебя надеется, а ты…

— А чего ему на меня надеяться вдруг? Я что, обязан его пьяных краснорожих гостей развлекать? Тоже мне, друзья–акулы… Не хочу! Я им не публичный мальчик на разогреве!

— Паша, ну как тебе не стыдно, господи… Что ты говоришь такое… Дядя Лева на помощь твою так рассчитывает, а ты… Да он же тебя как родного сына любит! И вообще, надо уметь быть благодарным, Паша! Не ожидала я от тебя…

Ася всхлипнула, сжала горестно плечи и закрыла лицо руками, и вышла из комнаты сына, выразительно хлопнув дверью. Впрочем, выйдя, тут же от лица руки и отняла – некогда ей тут спектакли разыгрывать, надо еще Светку будить. Та еще строптивица. А Пашка итак на ее слезы очень правильно среагирует. Так, как надо среагирует…

— Мам, все, меня призывать к порядку не нужно, я уже сама встала! — выскочила из своей комнаты дочь. – Чур, я первая в ванную! Потому что я сегодня хорошая девочка, послушная! – проскакала она мимо Аси резвым козликом, взмахивая спутанными белыми волосами.

— Да уж, послушная… — проворчала ей вслед, улыбаясь, Ася. – А кто вчера волосы взял и так дико–вульгарно высветлил? Ты стала похожа на продавщицу из овощной палатки! Вот тетя Жанна тебе сейчас покажет, где раки зимуют! Даже неудобно за тебя, ей богу. Могла бы с ней и посоветоваться! Тетя Жанна так любит, когда ты с ней советуешься…

Не успела она развернуться и уйти на кухню, как дверь в комнату сына открылась и выпустила ей на глаза виноватого Пашку - всегда на него материнские слезы быстро и безотказно действовали. Если не злоупотреблять ими, конечно. А она и не злоупотребляет – просто сегодня случай особенный. Раз Жанночка сказала Пашку привезти, значит, надо его привезти.

— Мам, да поеду я, поеду. Не реви только, ладно? Сейчас позвоню, ребят предупрежу. А кроссовки мои старые где?

— Не знаю, Паш. Да ты новые надень! Те, что тебе тетя Жанна недавно купила, фирменные. Там какие–то люди нынче серьезные собираются, нехорошо быть плохо одетым. Левушку подведешь. А ребята твои обойдутся, можно и не звонить. Подумаешь, репетиция у них… Что еще за репетиции такие, ей богу? Вы что, выступать где–то собираетесь с вашей суматошной крикливой музычкой? Лучше бы занимался больше, а не на гитаре бренчал попусту! Кстати, ты ее с собой не забудь взять, тетя Жанна просила напомнить…

— А зачем? – снова начал заводиться Пашка. — Зачем тети Жанниным гостям слушать мою крикливую музычку, как ты говоришь? Раз она такая суматошная и крикливая, так и не надо! На вкус и цвет, мамочка, товарищей нет!

— Ну ладно, ладно, вечно ты ворчишь на меня… Ну сказала мать не то, уж и простить ей нельзя? Иди вон лучше сеструху поторопи, а то и умыться не успеешь.

— Мам, а может, и Маргошу захватим? Она быстро соберется, тут же рядом!

— Нет, сынок, неудобно. Они про Маргошку ничего не говорили. По–моему, она им не очень и нравится, девица твоя. Да и в машине для нее места не будет…

Не любила Ася Пашкиной девушки. Не приросла к ней отчего–то душа. Хоть и встречался с ней Пашка пять лет уже, с восьмого их школьного класса, а вот не приветилась она ей. Да и Маргоша в дружбу особо не стремилась, только улыбалась вежливо–равнодушно, приходя в гости, и все…

Левушкин «лексус» уже ждал их у подъезда. Жанна, развалившись внушительными телесами на первом сиденье, нервно и нетерпеливо курила в открытое окно и очень презентабельно смотрелась в кокетливо повязанном на голове по молодежной моде платочке и черных стильных очках, зачем–то присобаченных к этому платочку поверху. И правда, зачем – солнца–то никакого не было и в помине, небо еще с вечера заволокло хмурыми сентябрьскими тучами и вот–вот грозился пойти надоедливый осенний дождь. Но Ася знала – это он здесь, в городе, надоедливый, а в желто–красном осеннем лесу совсем даже и наоборот – тихий и задумчивый, оттеняющий влажно–теплую красоту природного чувственного увядания. И вообще, легкая сырость лесу всегда к лицу – и дышится легче, и краски мягче. И для быстро увядающей женской кожи эта лесная сырость жутко полезна…

— Привет, Аська! Здорово, Пал Палыч! Светка, наше вам с кисточкой… Садитесь быстрее, опаздываем! - улыбнулся им, выйдя из машины, Левушка. - Давай, Пашка, грузи гитару в багажник…

— Светка, ты с ума сошла? — выщелкнув окурок в окошко, недовольно уставилась Жанна на Свету и даже головой резко и возмущенно дернула так, что стильные ее очки чуть не свалились с платочка на нос. – Ты когда успела себя испохабить–то? Сейчас с такими соломенными патлами уже и не ходит никто! А ты, мать, куда смотрела? – обернулась она к уже примостившейся на заднем сиденье Асе.

— Да разве за ней усмотришь? – махнула рукой Ася расстроено. – Я сама, как вчера увидела, чуть в обморок не упала…

— Светка! Я понимаю, ты мать проигнорировала, она для тебя не авторитет. А со мной почему не посоветовалась? Ну, ты даешь… А я хотела тебя в понедельник на шопинг с собой взять! Приодеть хотела на сезон грядущий, а ты… Эх, ты…Сейчас и по магазинам–то приличным с тобой стыдно пройтись — на лахудру с рынка стала похожа. Не ожидала я от тебя…

— Ну, что теперь поделаешь, тетя Жанночка? Значит, не судьба мне с вами на шопинг попасть! И в самом деле, не позориться же? – садясь вслед за матерью в машину, с девчоночьим озорным вызовом произнесла Света, за что и была дернута Асей незаметно, но довольно–таки сильно за руку — заткнись, мол, я тебя умоляю…

Жанна любила брать с собой Свету на шопинг. Асю никогда не приглашала, а вот Свету любила. Да и сама Ася не претендовала на участие в этих походах по дорогущим магазинам. От одного только взгляда на ценники у нее нервная тошнота подступала к горлу и ступор какой–то находил – ну что она будет за советчица подруге в таком состоянии… За этими космически–невероятными цифрами она и одежды–то никакой не видела, а только корректировала их автоматически по отношению к величине своей зарплаты да замирала от ужаса. А Света – та ничего. От ужаса не замирала. У нее ж зарплаты еще своей не было, и коррекции тоже никакой, естественно, не было…

А на шопингах Жанна ласково называла Свету «дочей». «Ну как, доча, мне это идет?» — кокетливо–громко спрашивала она, косясь на молоденьких продавщиц, собравшихся поглазеть на этот миниатюрный спектакль под названием «успешная женщина с красивым ребенком на шопинге». Она и Светку в этих честолюбивых походах обряжала–экипировала полностью, может, даже и с большим еще удовольствием, чем себя. Образ из нее создавала, как писатель какой или художник. Или скульптор. Или модельер. Вдохновенно создавала, творчески–взахлеб. И Ася всегда радовалась потихоньку, что две ее основные и самые трудные материнские проблемы так удачно разрешились. И девочка престижно и дорого одета, потому как на девчачьи стильно–модные прикиды никакой родительской зарплаты вечно не хватает, и мальчик в хороший институт с военной кафедрой учиться пристроен, так что и армия даже ему не грозит…

— Господи, Пашка, как же ты на отца стал похож! — грустно произнес Лева, разглядывая его в зеркало заднего вида. — Он вот так же брови к переносице сводил, когда чем–то недоволен был … Чем недоволен–то, Пашка? А?

— Всем доволен. Счастлив даже. А что? С утра взяли и изнасиловали, можно сказать… Отчего ж не получить удовольствие?

— Ого! – рассмеялся весело Лева. — Смотри, как мы отвечаем!Весь, весь отцовский строптивый характер… Ну, да ничего, Пашка. Вот закончишь институт – и сразу ко мне на фирму пойдешь. Я тебе другой характер сделаю. И человека из тебя тоже сделаю. Мне преданные люди ой как нужны! И деньги я тебя научу делать. Без денег, Пашка, нынче человека как такового и нет вовсе. Ты учишься–то хоть как, а?

— Да нормально…

— Нравится?

— Да как вам сказать…

Теперь уже Пашку Ася изо всех сил дергала незаметно за рукав куртки – ну что за дети такие, ей богу! Ведь не маленькие уже, должны понимать, в конце концов, кто для них есть такие Лева с Жанночкой… Что, трудно сделать благодарное лицо хотя бы? Или ответить пожизнерадостнее? Убудет от них, что ли?

Минуя пустые в этот ранний час улицы, они выехали из города и помчались по недавно отремонтированному на манер западного шоссе. Дача Левы и Жанны была расположена в очень престижном пригороде, и потому дорогу эту делали довольно долго, кропотливо и тщательно. Зато ехать по ней теперь – удовольствие одно. Дождь все–таки надумал пойти, чертил наискось пунктирами–капельками параллельные прямые на окнах, и музыка из динамиков лилась соответствующая, грустная и совсем не модная. Музыка со старой пластинки их с Жанной и Левой молодости… Асе сразу вспомнилось, как они ездили на эту дачу раньше – тогда еще у Левы не было «лексуса», а был старенький, купленный с десятых рук раздолбанный жигуленок, и они сидели с Павликом так же на заднем сиденье, держа детей на руках, да и дача у Жанны с Левой была тогда еще не совсем дачей, а малюсеньким однокомнатным щитовым домиком в окружении картофельных да луковых грядок. Это сейчас там дворец настоящий…

«Дворец» открылся им сразу из–за небольшого пригорка, при въезде в поселок – выпятился многочисленными башенками, крытыми матовой красной черепицей. Необычный такой дворец, желто–красно–праздничный, как пряник. И неизвестно в каком духе и стиле построенный – игра болезненного воображения то ли архитектора, то ли самих хозяев… Хотя внутри этого странного дома было очень даже миленько – через огромные окна практически шагнули в комнаты красивые осенние пейзажи, видна была и небольшая речка – чистая, быстрая и ни одним смертельно–ядовитым производством не тронутая; говорили, что в ней даже и раки до сих пор водятся.

К приезду Левушкиных гостей – молодой и надменной супружеской пары с двумя дочками–подростками у них все уже было готово : нежная рыночная свинина успела истомиться до изнеможения в острой уксусно–луковой заливке, баня была протоплена как следует и пряно–зазывно пахла березовым духом, и даже небо милостиво распогодилось, заиграло робкими солнечными лучами по мокрой траве аккуратно подстриженного газона, словно извиняясь за доставленные дачные неудобства. Все, все было готово к приему нужных и дорогих гостей. Все, кроме настоящей души хозяйской да природной веселости–искренности, которую никаким образом подсуетиться да заранее заготовить, к сожалению, невозможно, как шашлыки, например, или баню, как уж тут ни старайся. Хотя стараться, конечно, можно, что и делали сейчас, яростно тужась и эту самую искренность изображая, Жанна с Левушкой, только не получалось у них ничего. Все равно вылезало на первый план игривое некое притворство, молчаливая договоренность на сегодняшнюю только дружбу, на кусочек непринужденного вроде бы общения. На самом–то деле оно было весьма и весьма принужденным, но что делать, раз так надо… Особенно старалась Жанна. И смеялась громко, откидывая голову назад, – как, впрочем, не смеялась никогда в обычной обстановке, — и заглядывала вопросительно–весело, по–бабьи и по–свойски в надменные глаза супруги Левушкиного нужного человека, и гоняла бедную Асю туда–сюда с поручениями так, что она практически с ног сбивалась. Ну да, а кого же ей еще гонять, если не Асю – она ж здесь своя, всегда знает, где и что взять…Сама–то Жанна ни на минуту от этой гусыни отойти не может, ее ж развлекать надо. А Ася здесь не гостья, Ася здесь своя, давняя подруга–помощница…

Вот Светка – та молодец. Светка быстренько двух чиновничьих дочек раскрутила, несмотря на их малолетнюю уже надменность. Все носилась с ними по лесу и визжала, как молодая поросятина, и напрягаться–тужиться ей для этого не понадобилось. А потом их к столу привела – веселых, раскрасневшихся, растрепанных. Дети как дети оказались. Обычные смешливые девчонки. А когда из машины выходили, так просто куда там - ни на одной хромой козе запросто не подъедешь… А уж когда Пашка гитару взял да запел свои, по Асиному мнению, простовато–глуповатые душевные песенки, они вообще глаза на него вылупили да так их на нем и оставили. И что они, молодые, находят в подобных дурацких песенках? Ася никак этого понять не могла. Ну, выйдет какая–нибудь неухоженная, насквозь лохматая девица с гитарой на сцену, запоет где–то трескучим, где–то и с хрипотцой голоском что–то вроде «…я помню все твои трещинки, пою твои–мои песенки…» Что тут такого–то, господи? От чего тут с ума сходить, объясните? Трещинки какие–то… Вот и у Пашки примерно такие же песенки–трещинки получаются. А главное, нравится всем до безумия…

А еще она видела, как Пашка психовал. И не показывал вроде, и улыбался всем вежливо–приветливо, но она видела, как плохо ему здесь. Неуютно. И с гостями этими неуютно, и петь им неуютно, и вообще, как будто его здесь и не было. Все время, отойдя подальше от плавно тусующегося вокруг стола подвыпившего народа, он ходил–гулял где–то в сторонке, прижимая к уху мобильник и нервно размахивая свободной рукой, словно доказывал чего неведомому своему собеседнику. Хотя какому уж там сильно неведомому – наверняка с Марго своей разговаривает. Придумала же девчонка себе имя красивое – Марго! Какая там, к черту, Марго? Ей и не идет вовсе. Обыкновенная Риточка, русоволосое и бледненькое создание. Ну, длинноногая. Ну, худенькая. Симпатичная, конечно. А какая из них, из нынешних молодых, сейчас не длинноногая и не худенькая? И не бледненькая? Все они – дети города. Вернее, дети каникул, в этом городе проведенных по причине родительской бедности. И все одинаковые. И нечего себе имена красиво–звездные придумывать. Марго она, видишь ли… Вот Ася, например, принципиально ее Риточкой зовет, а никакой не Марго. Потому что встретишь такую Марго на улице – пройдешь, не заметив, как мимо стены. А у этой гонору – и впрямь как у звезды какой. Знаем мы этих звезд из последнего ряда провинциального кордебалета…

Но суматошный день Пашка, надо отдать ему должное, вытерпел до конца. И сбежал на электричку после того только, как Жанна с Левушкой проводили, наконец, важных гостей. Остаться ночевать они не захотели ни в какую, так и уселся нужный Левушке перец–чиновник пьяненьким за руль своей машины - видно, никаких гаишников не боялся. И Жанна после их отъезда сразу переменилась, будто сбросила с себя шелуху приветливости и отпустила лицо на волю. И держаться от этого лица следовало теперь подальше – уж кто–кто, а Ася свою подругу хорошо знает…. Попадешь ей сейчас под руку – мало не покажется. Хотя она вполне, вполне ее понимала… Поизображай–ка из себя счастливо–глупую простушку да позаглядывай просительно в чужие надменные рожи… Может, кому это и простым делом покажется, но только не ее подруге. И потому, когда Жанночка попросила убрать–перемыть оставшееся от гостей посудно–грязное безобразие, Ася согласилась бысто и безропотно. И Жанна с Левушкой благополучно ушли спать. А она еще долго потом посуду мыла. Полночи почти. А если бы Светка ей не помогла, так и всю ночь бы провозилась. В общем, всех позже опять спать легла. И когда ей удастся выспаться, наконец?

***

2.

Домой они попали только на следующий день к вечеру. Обойдя всю квартиру, Ася поняла, что и Пашки в их отсутствие дома тоже не было. Интересно, где он ночевал эту ночь? Сказал, домой поедет… Сразу к Марго пошел? Или у друзей каких остался?

О детях Ася всегда беспокоилась. И вообще, придерживалась того мнения, что хорошая мать просто обязана каждый шаг ребенка знать и отслеживать. Где он, как он, с кем он… И бесконечно спорила раньше на эту тему с мужем, с Павликом, который все время толковал ей про свободное развитие личности, про унизительность родительского давления и какую–то там зону личностного пространства, в которую никоим образом никому вторгаться нельзя. А что – она и не вторгается ни в какую такую зону. Она просто беспокоится и тревожится. Тревожится и беспокоится… Она же мать все–таки. А долг материнский перед детьми пока еще никто не отменял. Так что не прав был ее Павлик, совсем не прав…

Вообще–то с ним очень хорошо было спорить. Интересно. И жить ей с ним хорошо было. Уютно, комфортно, весело. Правда, замуж за Павлика Ася выходила по некоему своему расчету – не материальному, конечно, но все равно по расчету. За доброту его выходила, за ум, за спокойствие. Злобы, глупости да пустой суеты она с детства полной ложкой наелась, всякого натерпевшись от матери, женщины одинокой, несчастной и нервной, рассматривающей свое материнство исключительно как недоразумение и божье наказание, посланное ей за грехи прелюбодейские, — ей, бедной, и так вроде нелегко живется, а тут еще и ребенка кормить–одевать надо, и воспитывать, и в люди выводить. Сплошные долги, а не материнство. А долгов ей не хотелось, ей только радости от жизни хотелось…

В замужестве Ася быстро отогрелась. Получила, можно сказать, все сразу и всего много. Полными порциями получила и доброты, и тепла, и любви, и защиты, и заботы. Поначалу ей даже казалось, будто объедается всеми благами до неприличия. Хотя, говорят, любви много не бывает. Но это для тех не бывает, кто рос в ней, в любви–то. А на кого она сразу мощным потоком сваливается, тот и объесться ею может очень даже запросто.

И потом, когда мужа, бывало, подолгу дома не было, все равно она чувствовала себя защищенной. И достатка в доме тоже хорошего не было, а она будто ни в чем и не нуждалась. Жила себе и жила, на других не оглядываясь. Подумаешь, шубы дорогой нет — не больно–то и хотелось, господи. Главное – у нее муж Павлик был. И жила она в постоянном, радостном чувстве его ожидания, как ждут свершения некоего счастливого события; а чувство это, как известно, и бывает гораздо слаще, чем само счастливое событие и есть… Потом и сына решила тоже Павликом назвать – так ей мужнино имя к душе да к сердцу пришлось. А теперь вот нет его, и она потерялась совсем. Бояться всего стала. И жизни бояться, и безденежья, и неустроенности, и за будущее детей… И еще – жалеть себя стала часто. Прям до слез жалко порой себя было, такую вот потерянно–неприкаянную…

— Мам, ты чего это?

Зашедшая на кухню Света уставилась на нее удивленно и даже протянула к ней руку, словно хотела погладить по голове.

— Я? А что? Я ничего…

— У тебя лицо такое, мам…

— Какое?

— Как у больного спаниеля… Ты устала, наверное?

— Да ничего я не устала! Просто думаю, каким завтраком я вас с Пашкой кормить буду? В магазин–то мы не сходили. Может, мне с вечера сырники сделать, а? А утром разогрею…

— Иди–ка ты, мамочка, лучше ванну прими. Полежи, погрейся, расслабься. А сырники я и сама сделаю.

— Да как же – расслабься…Ты что? Пашки же дома нет! А вдруг с ним случилось чего?

— Да ничего с ним не случилось, мам! Двадцать лет парню! И хватит о нем беспокоиться – он большой уже мальчик. Иди–иди…

Набрав полную ванну воды и запустив в нее все, что нашлось под рукой полезного – и соль, и мятный шарик, и пену, и даже несколько капель пихтового масла - Ася с наслаждением улеглась в ее пахучее ласковое нутро и закрыла глаза от удовольствия. Вспомнилось сразу, как она любила устраивать себе подобные удовольствия еще в той, относительно–благополучной замужней жизни… Любила вот так побаловать себя, поухаживать за собой тщательно, почистить перышки, перед зеркалом вдоволь да от души насидеться … Вообще, с Павликом она быстро для себя хорошему научилась. Не только его любовью свое внутреннее пространство до отказа заполнила, но и себя научилась, как ни странно, тоже любить. Потому и выглядела все годы своего счастливого замужества легкой, как перышко, девчонкой. К тому же была она от природы худенькой, и это обстоятельство при небольшом ее росточке отбрасывало набегающие незаметно годы на порядок назад — никто и никогда ей своего возраста не давал. А уж пословицу эту про маленькую собачку, которая до самой старости щенок, она просто терпеть не могла! Ненавидела просто! И полагала, что придумали ее злые, старые и толстые тетки себе в оправдание. Звучит–то как обидно – старый щенок… Всегда она почему–то постаревшую собачку мысленно себе представляла. Жалкое, конечно, зрелище. Но она, Ася, вовсе никакая и не собачка…

А вот муж ее, Павлик, считал, что не потому она так молодо выглядит, что ростом мала да худа, как подросток. А потому, что никак повзрослеть не может. Жизнь, мол, идет и идет себе, а она все еще там, в детстве не очень удачном своем задержалась. Испугалась взрослеть. Или не посмела, может. Или не дали… И повадки у нее все девчачьи сохранились, и выражение лица трогательно–наивное, как у ребенка, и отношение к жизни точно такое же. Будто она, жизнь, должна всегда только ярким солнцем светить да радовать, а от холода и ветра ее обязательно муж прятать должен, спиной своей прикрывать. А взрослеть ей вовсе и не обязательно – зачем? Вот и получилось так, что осталась она после Павлика вдовой–девочкой, и ничему больше и не научилась хорошему, кроме как жалеть себя да плакать, да горестно за детей тревожиться…

А что - она так, в общем, и поступала после Пашиной гибели: сидела и плакала, и себя жалела. А потом еще и страх на нее навалился. Страх с этой взрослой и самостоятельной жизнью не справиться, страх потерять последнюю опору – Жанночку с Левушкой. Ей даже сон такой часто снился, однообразно–одинаковый : будто стоит она на высокой горе одна, и со всех сторон дуют ветры злые, и вот–вот ее с этой горы снесут, и она с трудом на ногах держится, и замерзает, и ежится от холода, и взывает о помощи…Так и живет последние три года, в бесконечном страхе. Уже сама на себя не похожа стала…

Ася вздохнула, открыла глаза и села. Отогнав от себя пышную шапку белой пены, взяла в руки небольшое овальное зеркало, оставленное Светой на полочке, внимательно вгляделась в свое лицо. Да уж, ничего хорошего. Права Светка, действительно как у больного спаниеля лицо. Очень похоже. Выражение трагической обеспокоенности совсем не шло ему, делало его смешным и жалким. Хотя раньше оно ее вполне устраивало – лицо как лицо, симпатичное, круглое и милое, в обрамлении русых, выстриженных аккуратным каре волос, в меру улыбчивое, в меру наивно–открытое… И когда только успели образоваться эти глубокие морщинки–бороздки на переносице? Видимо, она все время так лоб сильно морщит, сводя горестно брови? И глаза будто опустились внешними уголками, поплыли–поехали вниз в мелкой сеточке морщинок, и выражение у них такое страдальчески–напряженное… Да уж, только длинных свисающих ушей не хватает. Точно — спаниель. Еще и больной совсем.

Положив с досадой зеркало обратно на полочку, она погрузилась с головой в воду, оставив снаружи только лицо, будто спряталась в ласковой и мылкой уютной теплоте. Вот и остаться бы в ней навечно, и не выходить навстречу жизненным тревогам… Только нельзя. Пашки же дома нет. И телефон у него отключен. Где он ночевал–то? Хорошо, если у Маргоши. А если нет? Он же еще про репетицию какую–то говорил… И что это за репетиции такие? Надо учебой заниматься, а не ерундой всякой. Вот пусть только домой придет, уж она с ним поговорит на эту тему. Придется опять и стыдить, и пугать, и плакать. И на жалость к себе давить. И на долг. И на совесть. Мозги вправлять таким нехорошим образом, в общем. А что делать? Господи, как же трудно, как невозможно трудно одной детей на ноги поднимать…

— Свет, ну что, Павлик не пришел? И не звонил? – выйдя из ванной, тут же накинулась она на дочь, честно стоящую у плиты, как и обещала, над сковородкой с сырниками.

— Ну мам, ну успокойся! Что ты, в самом деле! Мало тебе от тети Жанны досталось, что ли? Еще и сама себя изводить будешь!

— А причем тут тетя Жанна, Свет? — обиделась вдруг за свою подругу Ася. – Причем тут досталось — не досталось? Чего–то не пойму я тебя…

— Да чего тут понимать, мамочка? Смотреть же больно, как она с тобой обращается!

— И как, как она со мной обращается?

— Бесцеремонно, вот как. Как с пустым местом. Как с прислугой. Как хозяйка твоя, единовластная владычица…

— Свет, ну что ты такое говоришь, господи… — растерялась вдруг Ася и не нашлась даже, как ей ответить правильно, как объяснить дочери, что она вовсе, вовсе не права в отношении Жанночки. Вдруг подевались куда–то все нужные и важные слова, и вдруг так жалко себя опять стало, хоть плачь… Но плакать она не стала, конечно. Нельзя было ей сейчас плакать. Не тот случай. Надо было изо всех сил сейчас доказать дочери как раз обратное. И потому, проглотив торопливо слезный комок и спешно придя в себя, она проговорила сердито, придав голосу побольше материнской строгости и чуть–чуть, может, скорбности даже: - Ты сама–то хоть понимаешь, что говоришь, дочь? Какая такая владычица? А я что, рабыня, выходит? Тоже, сделала из меня Изауру! Смешно даже. Детский сад какой–то, ей богу… И где ты видела, чтобы хозяева рабам так жить помогали? Они же столько всего хорошего для нас делают! Да если б не Жанна с Левушкой, мы бы давно, давно уже пропали!

— И ничего бы не пропали… — буркнула тихо Света, с досадой поглядев на мать. — С чего бы это мы вдруг пропали–то?

— Да? А как, по–твоему, Пашка в институт бы поступил? На какие такие средства я бы его учить стала, если б не Левушка? Да он давно бы уже в армию загремел! Сейчас сидели б с тобой, пригорюнившись, в ожидании всяких военных событий да страхов–горестей. Нет уж, не хочу быть солдатской матерью. Не по силам это мне. А ты? Ты бы во что была одета, если б не Жанночка? В противные китайские шмотки? Да ты выглядишь всегда, как модель! Прямо глаз мой материнский на тебя не нарадуется! Надо просто учиться быть благодарной, Света! И все! И уметь отдавать себе отчет, откуда и что берется! И вообще, не ожидала я от тебя такого…

— Мам, ну причем здесь шмотки…

Отставив сковородку с недожаренными сырниками в сторону, Света резко дернула за рычажок, отключив голубое пламя, мирно льющееся из газовой конфорки, и уселась за кухонный стол напротив матери. Сложив перед собой руки и нервно сплетя пальцы, она вздохнула и продолжила решительно:

— Мам, не пойду я больше с тетей Жанной ни на какой шопинг! Ну их, эти ее шмотки! Вот хоть убей меня, не пойду!

— Это еще почему? Ты что, Свет… — испуганно пролепетала Ася. – И не думай даже о таком! Она же от души тебя одевает! И вообще — ты страшно обидишь человека…

— От души? Это тетя Жанна – от души? Да не смеши меня, мам!

— А как тогда?

— Ну, уж не знаю как, только не от души! Понимаешь, мне и не объяснить этого так вот с ходу… А только не хочу больше, и все. Внутри у меня что–то сопротивляться начало этому надо мной человеческому насилию.

— Да в чем, в чем насилие–то, Светочка? Тебя одевают! О тебе заботятся! Хотят, чтоб ты хорошо выглядела! А ты – насилие…

— Да. Именно насилие, мам. Она же вертит меня на этих шопингах, будто я кукла неживая! Хоть раз бы поинтересовалась, нравятся мне эти тряпки или нет!

— Ну, знаешь! Дареному коню в зубы не смотрят!

— Ну да, все так, конечно! А только от этого коня почему–то подальше держаться хочется! Такое чувство иногда возникает, что она меня не одаривает, а наоборот, отбирает у меня что…

— Господи, Свет, опомнись! Ну что, что она такое может у тебя отобрать? И сама не понимаешь, что говоришь!

— Нет, я понимаю, мам. Только объяснить не могу. Я только чувство могу свое объяснить.

— Ну, так объясни!

— Ой, как бы это словами сказать…

Света задумалась, смотрела куда–то мимо матери, наморщив лоб. Потом, будто решившись, произнесла на одном только выдохе:

— Она будто вселяется в меня в этот момент, мамочка, понимаешь? И живет мной. Будто я – это и не я уже, а одна только сплошная тетя Жанна. А меня будто и нет совсем!

— Господи, чушь какая…

— Нет, мам, не чушь! Не чушь! Вот когда она на себя что–нибудь в этих дорогущих бутиках подбирает, это еще туда–сюда, этот спектакль у нас нормально проходит. Хотя на ее фигуру шмотки подбирать – это же история целая. На ней все, что ни надень, как на корове седло смотрится… В общем, она примеряет на себя одно, другое, третье, потом психует и за меня берется. Вернее, за вещи, которые мне купить хочет. И ты бы видела ее в этот момент, мамочка! Это не рассказать, это действительно видеть надо! Как она эти вещи трогает, как в руки берет, каким у нее при этом сумасшедшим вожделением глаза горят! Такое чувство, что меня в этот момент и рядом–то нет. Да что меня – как будто вообще никого в магазине нет! Только она и эти модные тряпочки, на худую да стройную фигуру пошитые. Мне поначалу даже смешно было. Представляешь, наша довольно внушительных размеров, отрешившаяся вмиг от всего земного тетечка Жанночка - и в окружении маленьких модных тряпочек…И она их глазами вожделеет, и набирает, набирает целую охапку! А потом ведет меня в примерочную и напяливать их заставляет. И опять у меня при этом такое чувство мерзкое, что это и не я вовсе. Что нет меня, не существую в природе. Что это не я их напяливаю на себя, а она… А потом наступает третье действие этого спектакля, мамочка! Самое отвратительное! Она берет меня за руку и выводит из примерочной на обозрение. И опять у нее глаза диким каким–то восторгом горят, и она смотрит на всех будто торжествующе - вот, смотрите, красота какая! А однажды даже взяла и оговорилась. Вывела меня и спрашивает у продавщицы кокетливо: «Ну, и как я выгляжу?» А потом опомнилась и поправилась быстренько: «Ой, то есть мы, мы выглядим…»

— Свет, а ты не преувеличиваешь? Как–то странно все это…

— Не, мам. Не преувеличиваю. Говорю же – мне и самой поначалу смешно было. А потом поняла вдруг – не хочу больше. Не могу…

— Да почему, почему? Если даже все и так, как ты говоришь…Тебе что, подыграть трудно? Подумаешь, не спросили ее! Жанна, она вообще такая…

— А зачем, мама? Зачем подыгрывать, если я не хочу?

— Да затем, что я никогда и ни при каких раскладах не смогу купить тебе эти шмотки! Ты знаешь, сколько они стоят? Это же бешеные просто деньги!

— Да и не надо, мам! Я их все равно не люблю! И не ношу практически. Не могу я их носить. Такое чувство, будто в обмен на эти тряпочки меня сильно пощипали–уменьшили. Будто отрывали каждый раз по маленькому кусочку что–то только мое, очень ценное и необходимое, какое–то мое потайное внутреннее, которое ни при каких условиях и трогать–то нельзя! Потому что оно мое и только мое, это внутреннее. И никому права не дано… Вот как будто обокрали меня, или обманули в чем! Или изнасиловали…

— О господи, дочь! Не пугай меня! Я понимаю, что ты девочка тонкая да впечатлительная, но не до такой же степени! Надумала себе бог знает чего…Да Жанночка тебя без ума же любит!

— Ну да, любит! Конечно же, любит! Послушную куклу она в моем образе любит, а не меня! С таким же успехом она могла бы за собой манекен по этим проклятым магазинам таскать! Хотя какой манекен – от него ничего и не отщипнешь, и не переселишься в него глазами так запросто…Живая же кукла намного интереснее! В общем, мамочка, я не кукла. Я человек. И ни капельки от себя отдавать не хочу. Не пойду я больше с ней никуда. Так можешь ей и сказать. И тебе не советую за ними дерьмо ночами убирать, пока они дрыхнут! Унизительно все это, мама…Унизительно и страшно даже…

— Света, прекрати, наконец! Перестань! Мне надоели твои выдумки! – вдруг разозлилась на дочь Ася. Очень сильно разозлилась. Потому что на миг представилось ей, как она будет говорить Жанне, что дочь ее по магазинам с ней больше не пойдет…Она даже и лицо ее увидела в этот момент, и содрогнулась вся. Нет, нет и нет, она не выдержит Жанниной обиды, просто физически не выдержит! А то, что Жанна обидится, было совершенно определенно, уж она–то знала свою подругу…

— Мам, ну чего ты кричишь… — подняла на Асю удивленные глаза Света. – Я же тебе честно, как на духу, а ты кричишь…

— Да потому и кричу, что ты чушь, чушь несешь! Ты просто неблагодарная, зажравшаяся девчонка, вот ты кто! Нельзя людей так обижать! Нельзя плевать в колодец, из которого пьешь!

— Да не пью я из этого колодца! Не пью! И пить не собираюсь!

— Да? А как ты, например, милая моя, собралась образование получать? А? У меня нет таких денег, чтоб за твою учебу платить! Или ты у нас отличница–медалистка, на бюджетное место поступишь? Они же тебя, Левушка с Жанночкой, и учить будут! Ты что, не понимаешь этого? Я вот, например, прекрасно понимаю! И буду столько дерьма за ними убирать, сколько потребуется! Потому что я–то как раз и умею быть благодарной!

На последней фразе Ася вдруг задохнулась и схватилась руками за отвороты теплого махрового халата, будто застряло что–то очень больное и горькое у нее в глотке. Света посмотрела на нее, испуганно моргнув, и тихо совсем, будто уступив уже и сдавшись, еле слышно прошелестела:

— Но так же нельзя жить, мамочка! Нельзя, нельзя…

Потом вдруг отчаянно всхлипнула, обхватив руками голову и ткнулась лбом ей в плечо, и через секунду они обе уже плакали в голос, и обнимались, и вытирали пальцами одна у другой слезы со щек.

— Дурочка ты моя маленькая! Светочка! Ну что же делать теперь, если так жизнь сложилась? – с трудом выговаривала сквозь частые всхлипывания Ася. – И не надумывай себе ничего! Жанночка нас любит, очень любит… Мы столько лет вместе…Ты все, все себе придумала… Неправда все это, Светочка…

— Мамочка, ну не надо так унижаться, прошу тебя! – перебивая ее и мотая головой из стороны в сторону, причитала Света. — Это же невыносимо, в конце концов! Как ты этого не понимаешь–то? Да лучше вообще не надо мне никакого образования, я лучше работать пойду… Или сама поступлю…

— Замолчи! — вдруг резко перестав плакать, оттолкнула от себя дочь Ася. – Замолчи лучше! И в голове даже такого не смей держать! Работать она пойдет! Еще чего не хватало! Кем ты пойдешь работать без диплома? На рынке в палатке стоять? Или, может, к станку встанешь? И думать даже не смей!

— Мам, да я сама поступлю…

— Не говори ерунды! Никуда ты сама не поступишь. Ты будешь делать то, что подобает делать в нашем с тобой положении! Так надо, Света. Надо – и по магазинам с Жанночкой будешь ходить столько, сколько ей захочется! Надо – и посуду грязную будешь мыть на даче, и улыбаться, и дружить, и быть нужной и полезной. Надо просто знать свое место в жизни, понимать его и ему соответствовать. И надо уметь быть благодарной, Света. А все остальное – твои глупые выдумки. Чушь собачья…

— Нет, мама, не чушь, не чушь…

— Хватит! Хватит, я сказала! — уже совсем истерически закричала Ася и заколотила ладонями по кухонному столу. — Ты что, до белой горячки меня довести хочешь, дрянная девчонка? Мало мне достается в жизни, да? Мало я устаю? Мало из–за вас нервничаю? Ты хочешь, чтоб у меня еще и сердечный приступ случился? Этого ты хочешь? Этого?

И она действительно схватилась за сердце и, согнувшись, сопровождаемая в спину перепуганным Светиным взглядом, ушла к себе в комнату. Оттуда уже услышала, как вскоре хлопнул входной дверью вернувшийся домой Пашка, как долго шептался о чем–то с сестрой на кухне, как разбрелись они по своим комнатам и затихли, наконец.

Сон долго не шел к ней в эту ночь. Спать хотелось смертельно, но сон не шел. Не впускали его, видно, вовсю разгулявшиеся в ней тревога, страх да озабоченность, заняли, оккупировали внутри все свободное пространство и отгоняли вожделенный и сладкий сон–отдых, и заставляли ее напрягать шею, плечи, и дрожать веками, и сжимать изо всей силы в кулачки ледяные ладони. А под утро, когда, наконец, сон отвоевал–таки в ней себе маленькое пространство, привиделся ей совсем уж полный кошмар – куда там гениальному Спилбергу с его неуемными фантазиями. Снилось ей, как Жанна всем своим мощным туловом переселяется в хрупкую Свету, как юное лицо ее семнадцатилетней дочери становится лицом ее подруги: вот уже и глаза из серо–голубых и наивных стали темно–карими, жесткими и властными, вот розовые Светины губы окрасились в темно–багровый цвет дорогой французской Жанниной помады, а вот и рука ее поднимается вверх характерным резким Жанниным жестом и грозит ей, Асе, толстым пальцем с намертво вросшим в него кольцом с крупным черным бриллиантом…

***

3.

А утро свое она проспала. Соответственно проспали и Павлик со Светой – привыкли уже, что мать их все равно разбудит, и дрыхли себе в удовольствие. Умчались все по своим делам, не позавтракав даже – Ася на работу, Света в школу, Павлик в институт… Ругая себя на чем свет стоит, Ася влезла в переполненную маршрутку и под недовольные восклицания водителя–кавказца поехала «стоя», чуть согнув ноги в коленках и упершись головой в потолок. Да и какая разница – при ее росте можно и в маршрутке удобно устроиться. Если б не высокие каблуки, вообще пряменько бы стояла, и коленки бы не пришлось подгибать…

На работу ей опаздывать никак было нельзя. Такие обстоятельства сложились, что просто никак. Потому что в рекламном агентстве, где она занимала вот уже пять лет скромную должность офис–менеджера, происходила в этот момент самая настоящая революция, то есть смена власти. Правда, она была скорее розовой, эта революция, поскольку власть перешла всего лишь от мужа к жене, но если учесть при этом все сопутствующие нехорошие детали, то обстановка в офисе, если уж следовать этим грустным аналогиям, напоминала наступление жестокого постреволюционного диктаторского режима.

На это достаточно хлебное место привел ее однакашник, Валерка Маковский, то есть Валерий Федорович, конечно. Встретились как–то на улице, она и не узнала его сразу–таким стал вальяжно–презентабельным, куда там… Разговорились, конечно. Порасспросили друг друга об одноклассниках, кто, что да как, да где кто кем пристроился. Ася и о себе рассказала. Собственно, похвастать ей тогда было особенно и нечем : ранее важная ее бюджетная организация с громким и длинным названием разваливалась прямо на глазах, и все ждали со дня на день рокового решения сверху о скорой ее ликвидации, и потихоньку подыскивали себе другие места – некуда нынче бедному чиновнику и головушку свою приткнуть…Ася и не думала вовсе ни о чем таком Валерку просить, просто так пожаловалась. Надо же было о чем–то разговаривать, раз встретились. А Валерка вдруг взял да и сам предложил:

— Слушай, Аськ. А давай ко мне на фирму офис–менеджером! А что? Работа, конечно, не ахти какая престижная, но все же. А я тебе платить хорошо буду. Я ж тебя знаю – ты у нас девушка вусмерть обязательная, никогда не подведешь. И спокойная, не из скандалисток каких. Я вообще баб шумных не люблю, ты знаешь…

Так Ася и оказалась на Валеркиной фирме. После старых и допотопных письменных столов в ее конторе Валеркин офис показался ей вообще роскошью несусветной – она такое только в кино и видела. Даже квартира Жанночки с Левушкой перед этой красотой как–то померкла, хотя тоже казалась ей верхом совершенства и фешенебельности. Валерка встретил ее очень душевно: напоил кофе, представил всем сотрудникам, все честь по чести. А потом коротко и ясно обрисовал ей задачу:

— Аська, я не знаю, как ты все это будешь делать, но даю тебе полный карт–бланш. В общем, так: чтоб все кругом было свежо и чисто, чтоб все были в любое время на рабочем месте и в то же время довольны и сыты, чтоб было здесь в меру дружелюбно и тихо, без бабских этих ваших базарных склок…

Так Ася и приступила к новой своей должности. И старалась изо всех сил. Что касалось Валеркиных требований насчет свежести и чистоты – с этим было всего проще, конечно, потому что зарплаты на Валеркиной фирме платили хорошие даже уборщицам. С постоянной сытостью Валеркиных сотрудников тоже вопрос решился просто - в отдельной комнатке Ася организовала что–то вроде буфета на скорую руку, или «Асиного бистро», как его окрестили вскорости. В кофеварке там никогда не кончался кофе, а в большом термосе – хороший зеленый чай. Можно было на ходу засунуть бутерброд в микроволновку или достать какой–нибудь салатик из холодильника в пластиковой упаковке, а сильно страдающий от напавшего эпигастрального дискомфорта мученик мог себе и овсянку–пятиминутку из пакетика заварить. Все для вас, ребята, работайте только хорошо…

А вот в области затребованных Валеркой миролюбия и дружелюбия были у Аси постоянные проблемы. Сама она была девушкой неконфликтной совсем. И даже слегка завидовала тем, кто умел конфликтовать, кто жил конфликтом, кто чувствовал себя в нем, как рыба в воде. Этот выброс–обмен отрицательной энергией многим людям вообще жизненно необходим, но иногда просто лень, а иногда и очень страшно входить в это опасное состояние – а вдруг получишь в ответ плохого больше, чем своего выбросишь?

Ася всегда старалась от любых конфликтов держаться подальше, как от чумы какой, потому что очень болезненно переживала направленную в свою сторону чужую злобу. Ее будто в стружку скручивало от сознания, что кто–то и за что–то на нее вдруг осердился — начинала чувствовать себя жутко некомфортно и болезненно, и самооценка падала практически до нуля, и даже жизненные силы будто вмиг иссякали, и голова сама собой втягивалась в плечи. И становилась вялой и искательно–виноватой – сама себе противна была. Но ей всегда почему–то казалось, что стоит озлобившемуся на нее человеку увидеть, как она боится с ним конфликта, и он тут же ее и пожалеет, и поймет, и не будет исходить в ее сторону тошнотворными волнами раздражения. Она и возникающие в офисе ссоры–разборки стремилась уладить подобным образом, то есть виновато и от своего имени как бы извинялась перед каждой враждующей стороной, пытаясь угодить и вашим, и нашим. И оттого еще больше страдала, потому что в конечном итоге переводила весь огонь битвы на себя и получала в свой адрес уже двойную порцию злобы и раздражения. Потому что не любят таких, которые и вашим и нашим. Таких даже и обижают с удовольствием. И даже, бывает, и объединяются для этого бывшие заклятые враги…

Но, в общем и целом, все у нее шло относительно хорошо до поры до времени. А пора и время наступили совсем уж неожиданно. Никто и предполагать не мог, что они, эти пора и время, явятся к ним в комфортный и благополучно устроенный офис в лице менеджера по рекламе Наташеньки, приехавшей к ним из Питера меняться каким–то там опытом по составлению рекламных телевизионных роликов. Никто даже и предположить не мог, что Валерка вздумает в эту Наташеньку влюбиться без ума. Причем так сильно, что и жизнь свою благополучную решит поменять на корню, то бишь затеет развод с женой Катериной и уедет вместе с Наташенькой в Питер, чтоб начать там все с самого нуля, и даже фирму там новую откроет, чтоб жена прежняя в новой его жизни никоим образом не высвечивалась. А Катерине, жене бывшей, предложит шикарное отступное – вот это уже готовое и успешно функционирующее рекламное свое детище со всеми потрохами, сотрудниками и существующими наработками. Катерина и согласилась – а что ей оставалось делать? В конце концов, для сегодняшнего хищного времени это вообще настоящий мужицкий и благородный поступок…

Известие о произошедшей так быстро розовой революции повергло всех сотрудников в шок. Катерину, бывшую жену шефа, толком и не знал никто. Видели, конечно, на корпоративных вечеринках, но скорее на наряды ее больше внимания обращали, чем на проявления характера. Да и зачем им было знать ее характер, кто ж думал, что так оно все обернется? И внешностью она была не так уж и ахти – прямая да сухая, как палка. Имени своему резкому соответствовала, в общем. Потому и звали ее все не Екатериной, не Катей, а именно так, сухо и отрывисто – Катериной. А вообще, не столько даже и характера своей будущей руководительницы все испугались. Тут дело было в другом…

— Валер, ты представляешь, что она со всеми нами сотворит вообще? – испуганно приставала Ася к Валерке, первой узнав от него о готовящихся переменах. – Она же уничтожит тут нас всех одной левой…

— Да ну тебя, Аська, не нагнетай! С чего это ей вдруг вас уничтожать взбредет в голову? С кем она работать–то будет? Она ж в рекламном деле вообще ни бум–бум! Да она на первых порах наоборот вам всем в рот смотреть будет!

— А потом?

— Что — потом?

— Ну, когда она в наши рты насмотрится и в курс дела вникнет? Тогда что? Ты думаешь, она нам простит, что мы все были свидетелями твоего скоропалительного романа, то бишь ее позора? Ты, Валерка, женщин совсем не знаешь…

— Ой, ну чего ты так всегда и всего боишься, Аська? Раздуешь проблему из ничего и трясешься вся… Катерина – совсем не глупая баба, между прочим! Да и выхода у меня больше никакого нет, сама понимаешь. Если я ей свою фирму сейчас не оставлю, она меня тоже в покое не оставит. А так – пусть работает, пусть всю свою энергию сюда вкладывает. Так и позор свой, как ты говоришь, легче переживет…

— Ага! Она его на нас и выместит, позор свой!

— Ладно, Аська, успокойся. Не нагнетай. Да и дело уже сделано, и ничего назад повернуть уже нельзя. Прими все как есть – выхода–то у тебя другого нет…А насчет Катерины не волнуйся. В общем и целом, она очень даже ничего, вполне хорошая баба…

«Хорошая баба», по самым горестным предположениям Аси, действительно оказалась не такой уж и хорошей. И все действительно пошло по грустному Асиному сценарию. Присмотревшись–примерившись и быстренько набравшись маломальского опыта, Катерина начала выщелкивать по одному, как шашки с доски в детской игре, особо ей не понравившихся. Тех самых, которые и были свидетелями–предателями. Мужиков в основном. Тех, с кем особо близок был раньше Валерка и кто вхож был в их дом. Многие и сами быстренько подыскали другую работу, оберегая себя от излишних стрессов – кому ж охота быть выгнанным–уволенным? Если даже и причина для этого слишком уж банальная да объективная, все равно неохота. В общем, распался коллектив. Остались на фирме через три месяца после Валеркиного коварного предательства одни практически женщины. Ну, кроме двух водителей да дюжего охранника на входе, конечно. Да и тех вполне можно было заменить при желании. Тоска…

Асе все время казалось, что и к ней Катерина с самого первого дня слишком уж подозрительно присматривается. И улыбается ей как–то странно все время; не поймешь – то ли сердится, то ли дружить хочет… А недавно вдруг спросила, не знает ли она, какую обычно зарплату платят офис–менеджерам в других фирмах, из чего Ася сделала первый печальной вывод – пора и ей себе другое место работы подыскивать. Своими переживаниями она даже поделилась с секретаршей Леночкой, на что девятнадцатилетняя Леночка вполне резонно ей возразила, что для поиска новой работы у Аси возраст совсем не тот - скоро сорок стукнет. Старуха практически. И вообще, по Леночкиным словам выходило, что в таком солидном возрасте уже и предлагать–то себя другим работодателям не вполне прилично…

— А что же мне тогда делать? – ошарашенно заморгала подкрашенными ресницами Ася. — Дома сидеть, что ли? У меня же двое детей на руках…

— Ну, я не знаю, Ася, ну, придумайте тогда что–нибудь! – скорбно развела руками Леночка, хватаясь за трубку зазвонившего телефона. Выплюнув в нее скороговоркой вежливо–быстрый текст про отсутствие на месте руководительницы и совершенное незнание о времени ее появления, продолжила: — Тут, знаете, нужна фишка какая–то особая… Вот, например, можно пожаловаться, что вас муж бросил! А что? Вот Анна Ильинична из бухгалтерии, когда ей про себя такое рассказала, они после этого чуть ли не подругами стали! А? Как вам идея?

— Нет, Леночка, плохая это идея… — вздохнула горестно Ася. – Мы же с Валеркой… То бишь с Валерием Федоровичем одноклассники бывшие, и он вполне ей раньше мог рассказать, что муж мой погиб три года назад…

— Так вы с бывшим шефом одноклассники? Вон оно что… Ну, тогда вам действительно хана, Асенька…

На работу она в это утро все равно опоздала. И порядочно так, на полчаса целых. Каждый первый уже успел, наверное, за эти полчаса к вожделенной кофеварке в ее «бистро» сунуться. Приучила же на свою голову. Теперь уж и опоздать нельзя…Она не успела даже и раздеться, как к ней заглянула встревоженная Леночка и, округлив большие глаза, проговорила испуганно:

— Ася, вас Катерина уже три раза спрашивала! Вы чего так опоздали? Случилось что–нибудь, да?

— Лен, а она злая сегодня? Или так себе?

— Ну да, злая… Я ей сказала, что вы в соседнюю лавку за свежими салатиками убежали. Так что врите правильно, ага?

— Спасибо, спасибо, Леночка. Я твоя должница. В следующий раз я тебя тоже прикрою…

«А будет ли он вообще, следующий–то раз?» — промелькнула у нее в голове тоскливая мыслишка, пока она мчалась быстрой испуганной мышью в кабинет начальницы. Робко постучав, Ася вошла и встала у порога виновато и пристыженно, как натворившая неприличных дел школьница. Пристыженность и виноватость эту она вдруг ощутила так остро, так объемно, будто она легла несусветной какой тяжестью в виде огромного булыжника на ее плечи, и потянула их вниз, и заставила задрожать губами от страха и напряжения.

— Заходите, Ася. Садитесь. У меня к вам вопрос. И не вопрос даже, а претензия.

— Да, я слушаю… — пытаясь изо всех сил унять трусливую внутреннюю дрожь, тихо проговорила Ася.

— Вот ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос: у нас тут что, богадельня? Или приют для бедных голодных странников? Никто целыми днями не работает, все только в буфете этом вашем толкутся! Я что, обязана всех кормить? Это хоть в одном законе написано, что работодатель обязан кормить своих сотрудников? А? Я вас спрашиваю, Ася, чего вы молчите?

— Нет…

— Что – нет?

— Ну, нигде не написано… Но ведь у них и официального перерыва нет…

— И что? Это значит, что они должны проводить целый день над тарелкой и чашкой? Вам не кажется, что все это несколько странно? Превратили офис в столовую, и рады! Мне кажется, пора прекращать это безобразие. А вы как думаете?

— Я? Я не знаю… То есть все правильно, конечно…Это ваше право…

Ася сбилась и замолчала. Сидела, низко склонив голову и боясь поднять на строгую Катерину глаза. Откуда она знала, что она об этом думает? Да ничего она такого вообще и приблизительно даже не думает. Как просил ее Валерка в свое время, так и делала. Чтоб все довольны были. Чтоб сыты. Чтоб никто и никуда не убегал…

— И вообще, я как–то не совсем понимаю здесь вашей основной функции, Ася. За чистотой следят уборщицы, канцелярские принадлежности могут сами сотрудники себе покупать, а за их питанием следить – так это вообще нонсенс какой–то, здесь не детский сад с нянечками. Чем вот вы сейчас намерены заняться, например? В ближайшие полчаса?

— Ну… Надо заказать бумагу для принтера и факса, надо съездить к энергетикам сверить счета - у нас переплата идет, потом там от арендодателя нашего письмо лежит, он просит согласовать условия для продления договора, потом…

— Ну ладно, хватит. Я поняла. Идите, работайте. А насчет вашего буфета — дайте мне предложения к концу дня. С учетом всех моих замечаний. Будем что–то решать… Выдумал же умник какой–то должность такую – офис–менеджер…Господи…

Катерина дернула презрительно головой и уткнулась в бумаги, вертя между большим и указательным пальцем красивую тоненькую авторучку. Ася тихо поднялась со стула, пристыженно и обреченно побрела к дверям, ступая на носки и стараясь не стучать каблуками. Выйдя из кабинета начальницы, ощутила вдруг страшную леденящую усталость, похожую на равнодушное смирение перед гибелью. Опять стало до слез жаль себя, и она даже донесла эти слезы прямо до своего маленького кабинетика, забитого всяческими нужными коробками и коробочками со всяческими нужными в хозяйстве вещами и канцелярскими товарами. А чуть всплакнув, тут же это дело и прекратила – работы и в самом деле было много. Ее всегда много у тех, кто не кричит на каждом углу об авралах и недостатке времени, кто делает ее для другого глаза незаметно, но для себя честно и добросовестно от своей же простоты, страха и совести. Ей до конца дня и подумать больше некогда было о нависшей над ней угрозе потери работы и заработка, страх этот вернулся к ней тревожными мыслями лишь в переполненном автобусе, в котором она возвращалась вечером домой. Вернулся и встал перед ней нехорошим вопросом – а куда ты, матушка, и в самом деле устроишься в свои почти сорок лет? И где еще такую зарплату найдешь, которой баловал тебя Валерка на протяжении долгих пяти лет? И слава, слава богу, что у тебя есть такие друзья, как Жанночка с Левушкой. Слава богу, не бросают они тебя, бедолагу, на произвол судьбы…

Вечером она позвонила Жанночке. Как–то само собой вошло у них в строгое правило – каждый вечер Ася должна была ей звонить и рассказывать обо всем, что случилось с ней за день. И спрашивать мнения. И совета. И слушать комментарии. И не спорить, не дай бог…

Жанночка выслушала ее грустный рассказ о случившемся утреннем разговоре с начальницей будто даже и с удовольствием. Задавала вопросы, смаковала–уточняла детали – в общем, проявляла живейший интерес к происходящим с Асей на работе событиям. И хохотнула даже весело в трубку, обозвав Катерину Дунькой, которую пустили в Европу — офис–менеджер ей на фирме, видишь ли, лишним ртом показался. И на той же радостной ноте вдохновенно начала убеждать Асю в крайней безысходности ее положения, и голос в трубке звучал при этом так бодро и жизнерадостно, будто речь шла о какой–то давно ожидаемой Асей жизненной удаче, которая вот–вот должна подоспеть, да только задержалась где–то на полпути и ее просто терпеливо ждать надо, отбросив все сомнения:

— Да ты даже и не думай, Аська! И не сомневайся! Она обязательно тебе зарплату урежет, вот увидишь! Раза в два точно урежет! Уж она на тебе отыграется, это и загадывать заранее не надо! Так что будь готова. А как наиграется, так сразу и пинка хорошего под зад даст! И правильно сделает. А как ты хотела? Баба же руководить да командовать вами пришла, а не дружбу дружить! Да и зачем ей с тобой дружить, подумай? Ты для нее – не тот формат…И ты это в первую очередь должна для себя уяснить.

— Жанночка, ну как же… Как же это – зарплату урезать? Или выгнать? Нет, это несправедливо…У Валерки никогда по поводу моей работы замечаний не было…

— А ничего, проглотишь и переморгаешься! Куда ты денешься? – снова жизнерадостно констатировала Жанна и снова хохотнула довольно. – Так уж этот мир устроен, и ничего с этим не поделаешь – кто–то на ком–то обязательно должен отыграться. Так почему не на тебе? Слушай, Аськ, а с другими она так же себя ведет?

— Да еще хуже, говорят.

— Лбами сталкивает?

— Как это?

— Ну как, как! Не знаешь, что ли? Это называется «разделяй и властвуй»… Когда людей специально друг против друга настраивают, и они грызутся между собой до потери человеческого облика. Таким коллективом и управлять гораздо легче, и позабавиться всегда можно. Вот Левчик, например, всегда так со своими людьми поступает. А потом наблюдает…

— Нет, Жан, такого я не замечала. Никого она лбами не сталкивает.

— Ну и дура, значит! Или не научилась еще! Или во вкус не вошла! Вот я бы на ее месте обязательно какой–нибудь скандальчик–междусобойчик устроила… И поглядела бы…И определилась…

В общем, ничего путного ей Жанна не присоветовала. Асю даже обида кольнула слегка, когда она трубку положила. Как в детстве, когда бежала к маме, чтоб пожалела за содранную коленку, а она вместо жалости подзатыльник отвешивала за испачканное платьице… И тут же почему–то вспомнился ей предутренний кошмар, навеянный Светкиными дурацкими фантазиями, только странно как–то вспомнился. Потому что вместо Светки в Жанну начала превращаться уже сухопарая и бледнолицая Катерина: начала раздаваться в теле, смуглеть лицом, чернеть волосами и прихохатывать весело Жанниным низким голосом:

— Ничего, Ася, ничего, переморгаешься, куда ты денешься…

Ася сильно встряхнула головой, чтоб отогнать от себя разом и обиду, и наваждение это дурацкое, и даже провела ласково рукой по телефонной трубке, будто пытаясь загладить вину за свои фантазии. Чего это она, в самом деле. Ей ли на подругу обижаться? Да если б не Жанночка с Левушкой, она бы с детьми пропала уже давно, сгинула бы из этой жизни к чертовой матери…

***

4.

А на следующее утро Ася получила еще один неприятный сюрприз: из комнаты сына выплыла, на ходу завязывая пояс Светкиного халата, заспанная Марго и, вежливо с ней поздоровавшись, прошествовала гордо в ванную. Ася только ахнула ей вслед – вот уже до чего дело дошло…

Нет, она не была по большому счету ни ханжой, ни блюстительницей чужой нравственности. Все эти модно–гражданские молодежные отношения она понимала и принимала, конечно же. Но Павлик… К нему, как ей казалось, это вообще не должно было иметь никакого отношения. Потому что у Павлика должно быть все, все по–другому. Примерно так, как она для него и задумала: сначала диплом, потом хорошая престижная работа под крылом у Левушки, чтоб в дорогом костюме, чтоб в галстуке, чтоб со всякими там блестящими перспективами, потом женитьба на хорошей девушке из благополучной семьи, потом свой уютный дом, потом дети… А тут вдруг нате вам – утренняя Марго в Светкином халате! Нет уж, не бывать этому…

Она кое–как дождалась, когда Павлик проводит Марго до входной двери и вернется к ней на кухню. Прямо все клокотало внутри у нее от нетерпения. И уже совсем было открыла Ася рот, чтобы высказать сыну свое недовольство, да не успела – Павлик вдруг проявил инициативу первым, прямо с порога кухни заявив:

— Мам, ну зачем ты себя ведешь так по–хамски? Чего ты вызверилась на девчонку, не пойму? Она тебе что–то плохое сделала? Мы, между прочим, уже пять лет встречаемся, и я надеюсь, ты не думаешь, что мы только под луной гуляем и за ручки держимся…

— Паша! Как ты со мной разговариваешь? Ты что…

Ася выразительно шмыгнула носом и отвернулась к окну. И растерялась даже. Чего это он хамит? Непривычно как…

Детей своих Ася растила всегда в строгости. С самого их младенческого нежного возраста не дозволялось им никаких капризов и баловства. И никакой такой свободы действий, как другие родители, она тоже не приветствовала. Что это за воспитание такое, когда все можно? Можно только то, что можно, и все! Иначе на шею сядут. Вот попробовали бы они хоть раз ей истерику устроить… Еще чего! Ей всегда почему–то странно было наблюдать, как малые дети берут власть над своими родителями, как закатывают сцены в магазинах, топая ножками и визжа, и требуя купить себе все, что ни попадя. Она, Ася, помнится, уничтожала все детские капризы на корню, в самом их зародыше – Павлик и Света и пикнуть не смели где–нибудь в общественном месте. Да и дома тоже. А чтоб нахамить матери - о таком и подумать страшно было. Чего ей хамить? Враг она им что ли, в самом деле? Она же знает, что говорит! Подумаешь, на девчонку не так взглянула! Потому и взглянула, что не нравится она ей. Потому что не она сейчас нужна Павлику. Потому что она лучше знает, что ему сейчас нужно…

— Ну, мам… Ну, чего ты…Обиделась, что ли? Я вполне даже нормально с тобой разговариваю! Просто ты слышать меня не хочешь…

Павлик вздохнул и замолчал обреченно, уселся напротив нее на кухонный стульчик и попытался заглянуть в глаза.

— Ну, не плачь, чего ты…

— Да, не плачь… — тихо всхлипнула Ася, вытирая дрожащими маленькими ладошками слезы со щек. — Мне так трудно одной вас поднимать, я ведь только ради вас со Светой и живу теперь. Как папы не стало, мне кажется, и меня будто нет совсем… А еще ты хамишь…

— Да не хамлю я, мам! Мне странно просто – чего ты на девчонку так взъелась?

— Да, взъелась! А зачем ты ей голову морочишь? Вон до чего уже дошло – домой, в постель свою затащил! Так и опомниться не успеешь, как она тут и жить останется!

— Ну, и останется. И что?

— Павлик, да ты с ума сошел… Что ты говоришь такое? Тебе же учиться надо! Тебе же еще три года учиться, ты не забыл? Да и потом тоже… На ноги вставать…

— Ну и что? Маргошка–то тут при чем? Она что, мне на ноги вставать не дает? Гирями на них висит?

— Да, Паша, висит! Ты просто не замечаешь этого, а я вижу! Потом захочешь эти гири сбросить, да поздно будет! Вот возьмет и объявит тебе завтра о своей беременности, что тогда делать будешь?

— Ой, мам, ну прекрати, ради бога, - поморщился отчаянно Пашка. – Ты прямо как с Луны свалилась, или из прошлого века… И вообще, мам, не вмешивалась бы ты, а?

— То есть как это — не вмешивалась? - подняла на сына холодные и злые глаза Ася. – Я должна смотреть, как никчемная девица ломает твою судьбу, и не вмешивалась?

— Ну почему никчемная, мам…

— Да потому! Потому что я вижу! Нормальная и воспитанная девушка не останется ночевать у парня! Потому что ее дома родители ждут! И беспокоятся! И вообще, тебе сейчас не об удовольствиях плотских надо думать, а об учебе! Надо уметь правильно расставлять акценты, сынок! Всему свое время…

— Жить по плану, значит?

— Да, сынок, именно так. По плану. А иначе нам с тобой нельзя. Не можем мы иначе. Только по плану и можем.

— Ага. Только давай уточним – по твоему плану…

— Ну зачем ты так? Правильнее будет, по нашему… Согласись – институт закончить надо? Надо. Место хорошее получить надо? Надо. Материально–жизненную базу себе заработать надо? Надо. А потом уж и семейную жизнь начинай, какую захочешь – хоть гражданскую, хоть официальную…

— Так это тебе так надо, мам. А ты не задумывалась над тем, надо ли все это мне?

Пашка произнес последние слова совсем тихо, едва слышно и будто равнодушно даже, будто сам себе этот вопрос задал. А только Ася испугалась вдруг. Очень испугалась. Повеяло от его тихого голоса чем–то очень уж опасным, тревожным и незнакомым, и захотелось срочно закрыться от этого опасно–тревожного и непонятного, или убежать куда поскорее… Правильно, лучше убежать, чтоб не развивать тему, не дай бог…

— Ой, Павлик, ну что ж я тут с тобой сижу–то — опять на работу опоздаю! – резво соскочила она со стула и метнулась заполошно в прихожую. – Второй день уже! С ума тут с вами сойдешь, господи…

Быстренько собравшись, она выскочила из квартиры и даже лифта ждать не стала – застучала каблуками вниз по лестнице, как будто гнался за ней кто. Как будто кто–то жестокий и неумолимый хотел непременно догнать и отнять у нее детей, таких хороших и послушных, таких вставших на правильную жизненную дорогу, в удобные ее рамочки–ограждения, таких правильных, таких любимых и любящих…

Выйдя из автобуса на своей остановке, Ася прямиком было отправилась в знакомый супермаркет, чтоб прикупить по привычке колбаски–сыру–салатиков для своего «бистро», да вовремя одумалась. Она так и не сумела вчера сочинить никаких «дельных предложений» по поводу не понравившихся начальнице принципов народной кормежки — сидела–сидела за чистым листом бумаги, и ничего путного ей в голову не пришло. Ну какие такие могут быть предложения, в самом деле? Если жаба тебя задушила – не корми. Вот и все. Предложения какие–то, главное… Вот написать бы вместо предложений, от нее затребованных, одну короткую эту строчку про жабу да и положить ей на стол! Только она ж никогда на такое не осмелится. Это ж конфликт будет. С последующим выяснением отношений. А отношения выяснять она страсть как не любит, да и не умеет. И даже с родными детьми, как выяснилось…

Весь день ее не покидало странное и тревожное чувство опасности, возникшее так внезапно после утреннего разговора с Павликом. Иногда оно, правда, утихало, и на его место приходило возмущение – да как он смеет вообще? Она что, плохая мать? Она зла ему желает? Или радоваться должна присутствию в доме этой пустой и наглой девчонки, которая даже на первый взгляд ему не пара и которая только отвлекает его от занятий? И вообще, что происходит с ее детьми? Оба как с цепи вдруг сорвались. Одна фантазировать принялась по поводу захвата ее внутренностей бедной, ничего не подозревающей Жанночкой, другой матери начал хамить да обвинять бог знает в чем… Как же он там сказал? Ага, вот. Вроде того, что не хочет жить больше по ее планам. Ну, и не бессовестный ли? Как будто она чужая ему. Кому же, как не матери, жизнь своего ребенка планировать? Сами инфантильные еще, ничегошеньки не могут пока, а туда же…

Как Ася про себя считала, сама она инфантильной никогда не была. Возможностей у нее таких не было. Все приходилось ей определять самостоятельно, потому как мама растила ее одна, без мужа и безо всяких там дедушек–бабушек, и жизнью ее не интересовалась совсем. Некогда ей было – она свою собственную жизнь изо всех сил пыталась устроить. Асе только и оставалось, что перед фактами ее лицом к лицу ставить, доносить до ее сознания уже практически свершившееся: «Мама, я поступила в институт! Мама, я вышла замуж! Мама, ты скоро будешь бабушкой…» Это мама потом, в старости, когда совсем одна осталась, свою личную жизнь так и не устроив, начала осаждать ее пристальным вниманием и требованиями положенной ей дочерней любви. «Поскольку у меня своей жизни так и не состоялось, буду жить жизнью твоей! А что? Дочь ты мне или кто, в конце концов?», - заявила она как–то дочери и тут же принялась приводить свою угрозу в исполнение, то есть немедленно затребовала дубликаты ключей от квартиры, чтоб «помогать по хозяйству», то бишь исследовать внимательно содержимое Асиной семейной территории, а так же затребовала и время для долгих и душевных разговоров с трогательными откровениями и выворачиванием Асиной души наизнанку. Все ей вдруг захотелось про Асю знать – и с кем работает, и с кем дружит, и какова ее интимная с мужем жизнь… Асе все время казалось, что мама ее даже физически наизнанку эту самую выворачивает и с горячим и больным любопытством вглядывается в нутро. И это было ужасно, ужасно противно… Даже домой идти не хотелось. А потом пошли в ход чтения Асиных записных книжек, Асиных писем, проверка сумочек, карманов и косметичек. Ася все это стоически терпела, конечно. И все время слово себе давала – она никогда, никогда не станет подробным образом вести себя со своими взрослыми детьми. Она будет их уважать, и они будут ее уважать, и она никогда в своем материнстве так вот вдруг не спохватится, а будет им авторитетной, любящей и хорошей матерью с самого их рождения…

А что - она и уверена была в хорошем, правильном своем материнстве. До сегодняшнего испуганного утра. Никогда, никогда Павлик не говорил с ней раньше таким голосом! Даже Светкина странная истерика по поводу Жанночкиных в нее переселений так не напугала ее, как этот тихий Павлушин голос и тихий его вопрос: «А не задумывалась ли ты о том, что все это так уж надо мне, мамочка?»

***

ЧАСТЬ II

5.

Татьяна подслушивала. Ей ужасно, ужасно стыдно было стоять под дверью Риткиной комнаты в этой нелепой охотничьей собачьей стойке, но отойти она не могла. Слишком уж разговор за этой дверью был неожиданным …

— Да она тебя как щенка на поводке держит, мамочка твоя! Ты сам не видишь, что ли? Такую рожу состроила, когда меня утром увидела… Будто нам с тобой по десять лет, и вроде как не доросли мы для секса, ущемляет вроде как это ее материнскую щепетильность! А ты ведешься! Фу, противно как…

— Маргошка, ну чего ты несешь всякую чушь! Слушать же невозможно! Она самая обыкновенная мать, чего ты от нее хочешь? А по–твоему, она тебе на шею должна была от радости кинуться? И вовсе не из–за твоего утреннего появления она запаниковала. Она боится, что это учебе моей помешать может…

— Хм… Тогда я представляю, как она испугается, когда настоящую правду узнает.

— И не говори! Я и сам боюсь. Ну скажи, почему все так по–дурацки сложилось, а? Я ведь очень, очень люблю свою мать…И она меня любит, я знаю… А только странная как–то у нас с ней любовь получается. Вымученная–выкупленная какая–то. Мы со Светкой ее любовь послушанием своим выкупаем, а она нашу – вечным этим страданием да страхом за нас. Чтоб мама за нас не боялась, надо ее любить и быть послушными! Чтоб мама нас любила – надо тоже быть послушными… Порочный круг какой–то! И она своей собственной, отдельной от нас жизнью не живет, и мы будто по рукам и ногам связаны. Ну вот скажи, как я ей про институт скажу? Она же с ума сойдет!

— Так может, на заочный переведешься? А? Поговори с ребятами…

— Ой, да это всего лишь глупый компромисс, Маргошка, и все! Не хочу я там учиться, не интересно мне это. И не нужно.

— Зато маме твоей нужно! Ты представляешь, что вообще с ней будет, когда она узнает? И еще, ты говорил, этот дядька, муж ее подруги, заплатил за тебя… Выходит, ты по кругу должник, Пашка!

— А я просил за меня платить? А меня кто–нибудь спрашивал, хочу я там учиться или нет?

— Паш, ну они же тебя любят…Они же как лучше хотели…

— А человек, Маргошка, сам всегда знает, что для него лучше. И неважно, какого этот человек возраста и как к нему относятся его родители. Самое ценное для человека – свобода выбора, понимаешь?

— Да я–то понимаю… — вздохнула Татьянина дочь и произнесла совсем уж для нее обидную фразу: — Сколько себя помню, родители мои из–за этой самой свободы пресловутой всю жизнь друг другу попортили. Отец мой тоже все про свободу талдычил, а потом вообще свалил. И вроде любили друг друга безумно, а выходит, все зря. Так общего языка и не нашли…

«Вот поганка какая, а?» — подумала про себя Татьяна, отчего кровь бросилась ей в лицо, будто пристыдил кто. – « Зачем с каждым встречным–поперечным родительский развод–то обсуждать? Тем более с этим мальчишкой–сопляком… Да еще и ночевала у него этой ночью… А мне сказала – к подруге пошла!»

Она, конечно же, давно знала, что отношения у ее дочери с этим странноватым пареньком далеко не платонические, но все же… Да и не нравился ей этот мальчишка совсем. Не простой какой–то. Не общительный в смысле. И взгляд у него всегда странный, будто сам в себя смотрит или думает о чем–то исключительно своем только, а разговор поддерживает так, приличия ради, механически произнося словно под фонограмму знакомые слова. А теперь, смотри–ка, еще и про свободу толковать начал! Нет–нет, надо в срочном порядке Ритку от него отваживать, не нужна ей такая история в жизни. Знает она, чем это свободолюбие заканчивается. Далеко с ним не уедешь. Нет, еще чего не хватало – сопляк совсем, а туда же – свобода выбора…

Задумавшись, она еле успела отпрыгнуть от открывшейся неожиданно двери и сделала вид, будто очень внимательно, очень сосредоточенно роется в ящике стоящей в прихожей тумбочки, который был, к счастью, будто для нее специально и открыт. Перебирая суетливо старые квитанции и стараясь придать голосу нотки острой озабоченности, спросила на одном дыхании:

— Ритуль, вся обыскалась, а где счет за междугородку за прошлый месяц? Ты не видела случаем?

— Видела. Вот он.

Рита протянула руку и, не поворачивая головы, достала нужную бумажку с полочки, куда по сложившейся годами традиции автоматически складывались все счета, и протянула ее матери, понимающе и грустно улыбнувшись. Обернувшись к стоящему в дверях ее комнаты Павлику, спросила таким же ровным голосом:

— Вы опять сегодня до ночи репетировать будете?

— Не знаю, Марго. Конкурс уже через две недели, готовиться же надо…

— Кому готовиться–то? Эти козлы твои институтские сели тебе на шею и сидят. Одно только название, что группа! Слова твои, музыка твоя, вокал твой… На конкурс они с тобой выставились, смотрите–ка! Все кругом сплошные юные дарования! На чужом горбу проехаться …

— Ладно, не ворчи. Я позвоню. Жди. Сама не звони – отвлекать будешь. Ну все, пока…

«Надо же, разговаривают так, будто меня здесь и нет!» — сердито подумала Татьяна, уходя на кухню. – «Совсем уже обнаглели! Ну, погоди, дочь, устрою я тебе сейчас семейно–гражданскую разборку…»

В сердцах она почти кинула чайник на загоревшуюся веселыми синими язычками газовую конфорку, со звоном начала доставать с полки чайные чашки.

— Ритка, иди с матерью чаю попей! – крикнула в глубину квартиры Татьяна, как только за Павликом захлопнулась входная дверь. — Удели своей недостойной матери хоть пять минут внимания! Мать по тебе соскучиться уже успела, пока ты по чужим квартирам с мужиками шлялась!

— Ну чего ты орешь, как злая кондукторша? — нарисовалась в кухонном проеме улыбающаяся нахально, во все свои белые и ровные тридцать два зуба Ритка. – И чего это тебе в голову вдруг взбрело подслушивать? А? Вроде ты в таком безобразии раньше не замечена была…

Ритка никогда не знала, любит ли она так уж безумно свою мать. Вот спроси ее – и не скажет. Зато знала совершенно точно, что может разругаться с ней всласть, а потом так же всласть и помириться. Да и ругань их всегда была какой–то игрушечной. Они могли наорать друг на друга страшно и обозвать друг друга просто бог знает как, но слова эти ругательные будто отскакивали от них, как горох, не задевая их нутра, будто играли они друг с другом в некую завлекательную игру или упражнялись в театральном каком действе, подзадоривая одна другую яростными, взаправдашними крикливыми репликами. И глядя на них посторонним, неискушенным глазом, могло показаться, что где–то там, в темном зале, сидит невидимый талантливый режиссер и одобрительно кивает им седой и умной головой: верю, мол, вам, девочки, верю…Давайте–давайте, молодцы, девочки…

— Ну, один–то раз в жизни можно и подслушать, чего уж… — махнула в Риткину сторону Татьяна широким жестом. – Зато сразу столько нового о себе, глядишь, узнала!

— Это ты про свой развод, что ли?

— Ритка, ну на фига это с каждым встречным–поперечным обсуждать, скажи? Да и развода еще никакого у нас не было. Просто отец твой с ума сходит. Не нравится ему, когда правду говорят.

— Какую такую правду, мам? Сдалась ему сто лет твоя правда! У него своя есть. Вот он ее и отстаивает. А Пашка, между прочим, никакой не встречный–поперечный, он мой друг!

— Какой такой друг? С друзьями не спят, Ритка. С друзьями дружат. Ты не знала разве?

— Ой, да ладно! Еще начни меня ранней беременностью пугать! Не опускайся до ханжества, а то уважать перестану, поняла?

— Нет, Ритка, беременностью пугать не буду. Вы сейчас в этом деле грамотные, сами кого хошь испугаете. Я тебе другое скажу – он мне в принципе не нравится, Пашка твой…

— Хм… Вообще–то он и не обязан тебе нравиться… Ну ладно, валяй, выкладывай свое материнское мнение. Что там у тебя за принцип такой коварный объявился?

— Слушай, а он что, институт решил бросить?

— Ты и это даже успела услышать? Ничего себе… Чтоб в первый и последний раз подслушивала, поняла? А то не дай бог понравится еще!

— Да ладно… — махнула рукой нетерпеливо Татьяна. – Не учи мать жить. Умная какая…

— Да, с институтом Пашка круто поступил, конечно. На этот факультет конкурс всегда огромный, и даже за деньги только каждого пятого берут. А он взял и притащил сам в деканат заявление – прошу, мол, меня отчислить по собственному и глубоко мною осознанному желанию. Представляешь? Решил, что ему не нужно то, чем он никогда в жизни заниматься не будет.

— Нет, Ритка, не представляю. Что значит, никогда заниматься не будет? Ему что, диплом бы в жизни не пригодился? Не желание это, а дурость сплошная. И вообще, надо во всем доходить до конечной, итоговой точки. Мало ли, нужно или не нужно! Раз начал – надо закончить! Надо идти к намеченной цели, не смотря ни на что!

— А зачем?

— Да затем! Потому что надо всегда жить так, чтоб перед тобой какая–то цель была! Чтоб не было метаний в твоей жизни, а была конечная, четкая и определенная направленность. Пусть на короткий период, это не важно. И к этой цели надо переть и переть что есть сил, только тогда из тебя что–нибудь получится! А если цели нет, тогда в твоей жизни хаос наступает, анархия сплошная. Или та самая пресловутая свобода, о которой папочка твой любил бывало поталдычить…

— Ну, начинается…Мам, ты опять за старое? Целенаправленная ты наша! Забыла, как мы с тобой скандалили? Ты ж чуть не изуродовала меня в детстве этой целенаправленной своей одержимостью…

Татьяна совсем уж было хотела возразить дочери, но вовремя себя остановила. Встав из–за стола, сердито начала оглядывать маленькое кухонное пространство в поисках пачки сигарет. Увидев ее на подоконнике, открыла окно и нервно закурила. Ритка молчала, наблюдала за ней виновато и ругала себя последними словами, что коснулась так по–медвежьи неловко опасной темы. Будто обвинила в чем. Она и не хотела вовсе…

Когда маленькой Ритке исполнилось пять лет, мать отдала ее в спортивную гимнастику. Тренер Ритку признал способной и талантливой даже, о чем и сообщил радостно матери, и обрисовал Риткино будущее в самых радужных красках с медалями, победами, триумфом, огромными деньжищами и всякими разными заграничными впоследствии проживаниями. И даже присоветовал ей, как надо вести себя правильно с ребенком, чтоб добиться от него желаемого. То бишь Татьяна должна была внушать ей денно и нощно, как молитву, что она просто обязана быть первой, только первой, и никакой больше. Вот обязана – и все тут. Чтоб никаких сомнений у ребенка больше не оставалось. И слова эти тренерские упали в самую что ни на есть благодатнейшую для себя почву – тщеславия родительского Татьяне было ни у кого занимать не нужно, этого добра ей природа отвалила с переизбытком даже. Как одержимая, она носилась с Риткиной этой гимнастикой, исполняя все жестокие тренерские наказы по режиму питания, сна и отдыха, не слушая Риткиных горьких жалоб и пытаясь пресечь на корню все попытки Риткиного отца вмешаться в этот процесс и отстоять дочкино счастливое детство. Ритка, конечно, страдала, но пикнуть–таки не смела. Если иногда и сопротивлялась, то слабо очень. Некогда было. А отец, надо сказать, ругался с матерью по этому поводу страшно. А однажды, когда Татьяна начала по совету тренера перед соревнованиями Ритку слегка «подсушивать», то есть не кормить практически вообще, отцовское сердце не выдержало такой родительской пытки и подсказало ему крайнее решение – он Ритку просто взял и украл. Увез к друзьям на дачу и разрешил ей есть все, что душа пожелает. Ох уж и оторвалась тогда Ритка на блинах да оладушках, да со сгущенкой, да с маслицем сливочным… А отец в это время ответ держал перед матерью, то бишь молчал гордо и героически, как Зоя Космодемьянская на допросе, и только уворачиваться успевал от летящих в его бедную голову тарелок и чашек. Когда Татьяна дочь свою у тех друзей, наконец, разыскала, с ней чуть обморок не случился: выкатился с деревенского крыльца ей в руки румянощекий веселый колобок, и запрыгал вокруг нее радостно, потому как обнадеялся колобок, что уж с такой фигуркой его теперь точно и на порог даже в ненавистный спортивный зал не пустят. Только зря колобок, конечно же, обнадеялся… Ритке ли вместе с отцом было с матерью воевать? Страшный коктейль из одержимости да тщеславия так просто в словесных боях не уничтожишь, он ни уговорам, ни действиям не поддается. Тут просто ждать надо, когда жареный петух в задницу материнскую клюнет. Он вскоре и клюнул…

Опозорила Ритка своего тренера на важных отборочных соревнованиях, вылетела неуклюже да со всего размаху с брусьев – голова закружилась от голода да перегрузок. Голове этой в наказание больше всего при падении и досталось. Такое сотрясение мозга получила, что полгода потом в больнице провалялась. Пришлось и в школе на второй год оставаться, и ездить долго по санаториям всяким… И учеба потом как–то у Ритки не задалась – комплекс второгодничества сказался. Плюнула она на учебу, танцами увлеклась. Вот это у нее хорошо получалось, с этим был у нее полнейший порядок. Здесь ее и хвалили, и примой ставили, и даже талантливой обзывали. Еще будучи школьницей, Ритка умудрилась найти себе доходную подработку – устроилась приплясывать в шоу в престижном ресторане. Там платили очень хорошо. И после школы там осталась, поскольку карьера ее в том шоу в гору пошла – вот–вот должны были ей начать сольный номер ставить…

Татьяна, конечно же, трагедию, произошедшую с дочерью, переживала ужасно. И бесконечно винила и винила себя - долго еще тот жареный петух ночами ей покою не давал. Но прошло время, и природа взяла свое. Против нее, природы, так запросто и не попрешь… Раз вложила она в тебя что, будь добр, этому и соответствуй. И потому, оставив Ритку в покое, Татьяна взялась за мужа. Решила из него успешного бизнесмена сотворить. Да и время такое как раз образовалось, что все, кому не лень, бизнесом занялись. И принялась Татьяна за это дело со свойственным ей фанатизмом и одержимостью, поскольку муж проявил вдруг крайнюю строптивость и резко пошел в отказ. И не только не захотел идти плечом к плечу к намеченной Татьяной цели, а наоборот, объявил о полной своей свободе и вообще к чему бы то ни было стремиться перестал. Ни целей ему не надо было, ни красных финишных ленточек, ни сладости первенства. Заявил ей, что он свободен в своем человеческом выборе и намерен делать только то, что ему нравится, и работу свою не престижную и малодоходную не бросит ни за что. Татьяна же упорно ни о какой такой свободе и слышать не хотела. И снова начались в Риткином доме битье посуды и скандалы с выяснением того обстоятельства, кто кого больше любит и кто кому каким способом стремится эту любовь доказать. И снова Татьяна навлекла на свою бедную задницу того жареного петуха - не выдержал муж такой семейной обстановки и свалил в отвоеванную в боях свободу. Татьяна опять жутко переживала, корила себя за несдержанность, но тут уж гордость женская подняла в ней голову – и пусть, раз так. Раз ушел, значит, не любит. Свободы ему захотелось, видишь ли. Вот и пусть теперь будет свободен. Только гордость, она штука коварная. Родного человека рядом она не заменит, конечно, а вот ночными слезами в подушку вылиться тут как тут норовит…

Докурив сигарету и успокоившись, Татьяна развернулась от окна к Ритке и даже улыбнулась ей по–доброму. И рукой махнула – ладно, права, мол, ты, чего уж… А усевшись снова напротив дочери, произнесла вслух:

— Ладно, Ритка, правильно ты меня осадила. Да и вообще – какое мне дело до твоего Пашки? Будет у него диплом, не будет, какая мне разница… Тут речь о другом, дочь. Мне вот не понравилось, что он тоже про свободу талдычит, как и отец твой. Я аж вздрогнула, как услышала. Даже нехорошо, неуютно как–то стало. Если уж он в этом возрасте такие слова говорит, что с ним потом будет?

— А что будет? – удивленно моргнула Ритка. – Ничего не будет…

— Нет, дочь. Если уж все так серьезно у вас, если уж вы и жить потом вместе собираетесь… Будь осторожна, Ритка. Мысли о свободе у мужика – штука опасная. Ну сама подумай, какая такая свобода? Что она есть такое? Ни за что и ни перед кем не отвечать? Не нести никаких обязанностей?

— А это что, плохо разве?

— Ну, для мужика, может, и хорошо. А для женщины, с таким мужиком судьбу связавшей?

— А что? Она точно так же должна быть свободна! Это ж ощущение не конкретное только для одного человека, оно ж общее…

— Нет, Ритка! Запомни одно – нет женской свободы. В природе не существует. Женщина, она по–другому устроена. Не нужна ей никакая свобода. Она для семьи живет – для детей, для мужа… Себя ломает ради них. Поэтому ей всегда кто–то нужен рядом, кому можно себя посвятить. Ей все время отдавать себя кому–то надо. Пусть и в уродливых порой формах, пусть и слишком навязчиво, но надо. А как себя можно посвятить тому, кто этого не хочет? Ведь если человек объявляет себя свободным, это значит, ему не нужен никто. И посвящения там всякие женские тоже не нужны. То бишь и сам он, выходит, не будет никогда ради кого–то жить и свободой своей жертвовать. Так что ты поосторожнее с этой свободой–то будь. Иначе наплачешься от нее. Особенно когда еще и любишь…

Татьяна вздохнула горестно и уставилась в чашку с остывшим чаем. Сидела, задумавшись, будто забыв про дочь. Ритка протянула руку, заправила ей за ухо выбившуюся непослушную пепельно–русую прядку, спросила тихо:

— Это ты сейчас про папу сказала, да, мам?

— Да с чего это ты взяла? – резко и сердито дернула головой Татьяна и выпрямилась, с грозным недоумением уставившись на дочь. — Чтоб и упоминания о нем я больше в этом доме не слышала! Еще чего!

— Ой, да ладно тебе! Развоевалась…И когда вы только поумнеете оба, господи? Если уж любите, так и любите друг друга нормально, как люди, а не воюйте по пустякам всяким!

— Как это по пустякам, Рит? Ты что? Он же, можно сказать, нас с тобой бросил! Взял и ушел, и живите, как хотите! Поступил, как мерзавец настоящий… И даже не поинтересуется, как мы тут…

— Мам, не ругай его. Не смей. Я этого слышать не могу. Поняла? И никакой он не мерзавец, ты это и сама прекрасно понимаешь. Он же не от тебя ушел, он от твоего стремления заполучить его целиком ушел. И не надо прикрываться этой своей самоотдачей! И не самоотдача это вовсе, а наоборот, желание подавить, сожрать, заставить во что бы то ни стало плясать под свою дудку! Знаешь, когда тебя сожрать хотят вместе со всеми потрохами, только бегством спасаться и надо, и никакая любовь тут уже не в радость. А он очень любит тебя, я знаю…Так что не ругай его! Хотя бы при мне!

Рита также выпрямилась и также грозно уставилась на мать исподлобья. Татьяна хотела еще что–то сказать, но вдруг разом сникла и опустила голову, и произнесла тихо и равнодушно:

— Значит, сожрать я его хочу, по–твоему, да? Ну, спасибо, дочь…

— Мама! Ну прекрати…

— А может, я тебя тоже съесть хочу? Чего вы оба из меня крокодилицу какую–то делаете? Я же как лучше всегда хотела! Я старалась! Я же все для вас…

— Ну да. Для нас. Лучше скажи – для себя! Для своего одержимого неуемного тщеславия ты старалась, а не для нас. Мы с отцом – всего лишь средство…

— Ритка, ты что говоришь такое! Да как ты смеешь… Да ты…

— Ну что, что я?

— Ты… Ты можешь тоже катиться отсюда на все четыре стороны, поняла? И передай привет своему свободному папочке! Если моя любовь тебе тоже не в радость – катись. Спасайся бегством. Давай–давай. Иди. Средство она, видишь ли. А я монстр, выходит, вас пожирающий…

— Ну и пойду. Только ведь одна останешься…

— И останусь!

— Мам, ты это серьезно?

— Вполне…

Встав из–за стола, Татьяна медленно ушла в свою комнату, тихо прикрыла за собой дверь. Обиделась. Ритка смотрела ей вслед озадаченно и грустно, понимая, что вот сейчас они и в самом деле поссорились. Не накричали друг на друга, не обозвали всяческими обидными словами, как это бывало обычно, а по–настоящему поссорились. Потому что настоящая обида и их взаимное непонимание–неприятие и затаились за этим последним, относительно мирным и спокойным, а по сути абсолютно злым и жестоким диалогом, потому что старенький мудрый режиссер в невидимом зале только всплеснул ручками и покачал седой головой горестно – эх вы, мол, девочки… Что ж вы такое с собою творите–то? Не верю, не верю я вам. Да лучше бы вы весело и страстно накричали друг на друга или даже чуть–чуть разодрались, ей богу… А что, бывало же…

***

6.

- Так, дорогие мои детки. Хорошо, что вы оба дома. Господи, как же хорошо, когда вы дома…

Ася с размаху уселась между Светой и Павликом на диван, откинула усталую голову на его спинку. Все–таки хорошо, что у нее есть дети… Хорошо вот так посидеть с ними, почувствовать рядом родные, понимающие ее души… И жалеющие… Посидев так с полминуты с закрытыми глазами, тихо и доверительно проговорила:

— Ребята, нам с вами один щекотливый вопрос обсудить требуется. У тети Жанночки в этот выходной день рождения, и нам надо сообразить какой–нибудь оригинальный подарок. Необычный какой–нибудь. Вот никогда не знаю, что ей дарить! У нее ж все есть! Давайте думать…

Словно очнувшись от наступившей настороженной тишины, Ася быстро открыла глаза и, оторвав голову от спинки дивана, поочередно заглянула в лица своих детей.

— Ну же? Чего вы молчите? Какие будут предложения? – изо всех сил стараясь придать голосу побольше доверительно–душевной заинтересованности, спросила она немного даже капризно. — А, Пашка? Ты же у нас тот еще выдумщик! А может, стишата какие–нибудь сочинишь? Или песенку душевную? А что? Посвящаю, мол, дорогой и любимой тетечке Жанночке. Знаешь, как ей приятно будет…

— Не буду я ничего сочинять, мам. И на день рождения не пойду.

— Как это… Ты что вообще говоришь такое! Как это – не пойдешь? Чем ты занят таким важным будешь? Нет–нет, Павлик, надо бросить все свои важные дела и….

— Да нет у меня никаких важных дел! Просто не пойду и все! – решительно перебил мать на полуслове Павлик.

— Но почему? — оторопело уставилась на него Ася. – Ты пойми, это же традиция, это же для них уже ритуал сложившийся…Только мы и они… Они больше и не приглашают никого…С тех пор еще, как папа жив был…

— Вот только папу сюда приплетать не надо! Прошу тебя! Папа был сам по себе, и мы с ним были сами по себе, и они нас не трогали! А теперь…Теперь мы для них – витамины просто!

— Что? Какие витамины? Не понимаю я, Павлик…

Ася опять растерялась. Вот не привыкла она, чтоб сын разговаривал с ней в таком необычном тоне. То есть тон этот, конечно же, был почти спокойным и почти ровным, и не слышалось особо в нем ни оскорбляющей истерики, ни другого чего обидно–плохого, и все же… Опять ей почему–то страшно стало. Опять захотелось встать и убежать, и не слышать этого Павликова непривычно уверенного голоса, и не слышать этих непонятных от него слов, будто они витамины какие–то. Господи, что опять за фантазии? То переселения, то витамины…

— Объяснить? Ты хочешь, чтоб я тебе объяснил?

— Ну да…

— А как ты думаешь, мам, зачем вообще организму витамины нужны?

— Ну, чтоб поддерживать его в состоянии тонуса, наверное? Чтоб обмен веществ был правильный, чтоб самочувствие было хорошее и настроение тоже…

— Да, все правильно. То есть это жизненно–необходимая вещь, получается. Вот тетя Жанна и дядя Лева и кушают нас как жизненно–необходимую вещь для поднятия своего тонуса. Живут нашей жизнью, распоряжаются нашим временем, нашими душами, нашим со Светкой будущим, живут твоей вечной благодарностью перед ними, едят ее полными ложками, живут постоянной возможностью тебя унижать столько, сколько им заблагорассудится!

— Господи, какие ты страшные вещи говоришь, Павлик! Опомнись! Да они же нам как родные! Они же нам помогают! Ты все время забываешь, что дядя Лева для тебя сделал… Ну кто, кто бы еще судьбой твоей так озаботился? Думаешь, у него деньги лишние, что ли, чтоб за учебу твою платить?

— А я что, просил его в этот институт деньги за меня перечислять? Просил?

— Так на благие дела разрешения не спрашивают, Пашенька! А не то что просьбы ждут…

— Нет, мама. Спрашивают. Как раз и спрашивают. Если только человека витамином сделать не хотят. Человек, изнасилованный чувством собственной благодарности за сделанное для него без разрешения благое дело и становится витамином автоматически. Витамином для черта…

— Какого еще черта? Это что, Жанна с Левой черти, по–твоему?

— Нет, сами по себе они не черти, конечно. Черти у них внутри сидят. И именуются эти черти одним общим понятием – жажда обладания называется!

— Кем обладания? Нами?

— Ну да. Они уже безраздельно владеют, например, нашим временем - настоящим, прошлым и будущим. Они владеют твоей душой, мамочка. Они могут помыкать тобою, могут и оскорбить походя, а ты и не заметишь этого даже, потому что ты забыла, как это делается…Тебе и в голову уже не приходит протестовать, обижаться и не быть витамином. Ты привыкла, понимаешь? Привыкла и приняла это как данность! А вот ты возьми и вспомни, как тетя Жанна приглашает тебя, например, квартиру ее убирать. Мне Светка когда рассказала, я чуть со стыда не умер…

— Господи, да ну и что? Она заболела тогда, вот и попросила меня. Что в этом такого–то? Подруга пришла на помощь другой подруге…

Конечно же, Ася и сама изо всех сил старалась вычеркнуть из памяти тот последний случай, когда Жанна позвонила ей воскресным утром и попросила сделать у нее в квартире генеральную уборку. Сама она болеет, мол. Ася тоже в тот день очень плохо себя чувствовала и потому попросила Свету помочь ей с этой уборкой. Без всякой задней мысли попросила, не думая ни о каких плохих последствиях. Она ж не знала, что Жанна поведет себя так… Не понравилось ей отчего–то, что она Свету с собой притащила, и начала капризничать жутко. Кричала на них, сердилась все чего–то…И все ей было не так. Но что делать, если она такая вот, подруга ее? Даже если хоть самую малость не по ее плану сделаешь, уже психует… Раз позвала Асю одну, она должна была и приехать одна. Без Светы. Асе и самой тогда очень неприятно было, и проклинала она себя всячески, что дочь с собой взяла. И за себя обидно, конечно, было, и за Светку… А только Павлику об этой обиде вовсе знать не обязательно…

— Мам, ты думаешь, она сама помыть свою квартиру не в состоянии, да? Или она себе горничную нанять не может? Да все, все она может! Ей же очень важно то именно обстоятельство, что ты ей отказать не смеешь! И причем искренне не смеешь! Ты совершенно искренне считаешь, что все это правильно, что только так она с тобой и может поступать, что она права… Ты и сама не заметила, как превратилась в маленькую круглую витаминку для тети Жанниного черта…

— Замолчи, замолчи! – задохнулась вдруг в порыве гневной обиды Ася. — Что ты несешь, такое, глупый мальчишка? Не смей! Я просто умею быть благодарной…Умею… Они мне помогают… Это же все для вас… Вы же на их даче свежим воздухом каждый выходной дышите! Вы же там всякие вкусности едите, которые я вам купить не в состоянии! Ты образование превосходное получаешь! Тебе даже и местечко тепленькое у Левушки на фирме будет подготовлено…

— Нет, мам. Не хочу я такого тепленького местечка. Хочу душу свою для себя сохранить. Ее ж, душу–то, за очень короткий период можно дяди Левиному черту скормить. Он тоже без таких витаминов жить не может ни дня, этот проклятый его чертик. Вот, казалось бы, все у нашего дяди Левы есть. Как там, дай вспомнить… Ага, вот! Владелец заводов, газет, пароходов! Обладай, сколько влезет! Тешь себя в удовольствие! Ан нет. Если перефразировать, то эти заводы, газеты да пароходы – всего лишь жиры, да белки, да углеводы. А витамины где? Чертик витаминов требует, хиреет он без них! Без микроэлементов власти, без владения живой душой и без возможности манипулировать ею – катастрофически хиреет! И помереть даже может без витаминов этих! Да и тетечкин Жанночкин чертик тоже может помереть. У него, может, еще и большая в них потребность. И потому мы все ей нужны. А больше всего – ты нужна. Безропотная и испуганная, ею же подавленная ты, наша мамочка. У нее ведь нет других подруг, правда?

— Господи, это же жестоко, сын… Зачем ты так со мной…Не надо, прошу тебя…

Голова у Аси кружилась уже давно, и тошнота вовсю подступала к самому горлу. А может, это казалось ей так. Ее тонкая и прозрачная, но все–таки кажущаяся такой незыблемой защитная стена в лице Жанночки и Левушки рушилась прямо на глазах, разбивалась в мелкие звенящие осколки. Вообще, конечно же, она понимала, о чем таком толкует ей сейчас ее сын. И про чертей, и про витамины – все понимала. Но только зачем, зачем ей было все это понимать? Для чего? Она вовсе этого не хотела. Она так привыкла жить за этой стеной, привыкла отдавать себя и свое время, и пусть даже и душу вместе со всеми потрохами… Зато за этой стеной сидели у нее под подолом, можно сказать, они, ее дети, Пашенька со Светочкой, сытые, одетые и обучаемые, и все было так хорошо, так более–менее надежно и привычно. И не жалко было ей своей души и времени – пусть берут. Не важно, кто – люди, черти… И она совершенно, ну совершенно не готова к этому сыновнему протесту. Как это – прийти на день рождения Жанночки без Павлика? Да она же обидится! И Левушка обидится! Да это же скандал будет! Жанночка так любит слушать Пашкины песенки, любит ему подпевать хриплым и пьяненьким, не попадающим ни в одну ноту голоском… Нет, нет, это невозможно! Этого не будет! Она не вынесет Жанниной обиды, просто не вынесет…

— Павлик, ну пожалей меня, а? Ну, я прошу тебя, пойдем… Ты же в ужасное положение меня поставишь! Вот что, что я им скажу?

— Мам, да не надо тебе ничего говорить! Не надо ничего объяснять! Я свободен, понимаешь? Я не хочу больше быть витамином для черта!

— Павлик, но как же… Давай исходить из того, что мы с тобой уже приняли от них помощь! Это ведь немалые деньги, а для нас просто огромные и неподъемные, которые дядя Лева…

— А про институт, мамочка, я тебе вот что скажу…

— Пашка! Заткнись! Надоело! - закричала вдруг до сих пор молчащая Света и сделала брату ужасные глаза. – Хватит, ты что! Остановись, пожалей маму…

— Конечно, хватит! – ободренная Светиным призывом, резко произнесла Ася. – Ничего, пойдешь, как миленький! Чего это я тебя тут уговариваю сижу? Еще и чушь всякую выслушиваю! И вообще, ты мне кто? Ты мне сын! И этим, мой дорогой, все уже сказано! Ты будешь делать так, как надо делать! Как тебе мать скажет. И давай больше не будем это обсуждать, ладно? Не зли меня, Паша…

— Нет, мама. Я тебя очень люблю, но туда больше не пойду. И тебе не советую. Жалко мне тебя…

— Нет, пойдешь!

— Нет, мама, не пойду. Прости меня…

Павлик помрачнел и как–то странно сжался, скукожился будто в углу дивана. Мотнув головой, как молодой бодливый бычок, в следующую же секунду подскочил на ноги и быстро ушел в свою комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Ася проводила его взглядом в спину, пожала плечами и растерянно повернула голову в сторону дочери.

— Светочка, я ничего, абсолютно ничего не понимаю. Что такое происходит, объясни мне? Ну как же так? Прямо пик максимализма у парня образовался, так резко, так вдруг… Ведь все, все, что он говорил, полная ерунда, правда, Светочка? Ведь ты так не считаешь, правда?

— Что, мам?

— Ну, про чертей, про витамины…

Света молчала. Сидела, низко опустив голову, внимательно разглядывала свои розовые хорошенькие ладошки. Потом, будто решившись на что, откинула с лица вытравленные перекисью жесткие волосы и, виновато взглянув в материнские глаза, тихо произнесла:

— Так я о том же пыталась тебе рассказать, мам… Помнишь, тогда, на кухне? Только ты меня не услышала. Накричала, и все…

— Да помню я, помню! А как, как не кричать, скажи? Эти ваши с Пашкой юношеские фантазии кого хочешь с ума сведут! Напридумывали себе бог знает чего, а мне теперь их что, расхлебывать? Как? Каким таким образом?

— Это не фантазии, мам…

— Ну все, Светочка, хватит.

— Мам, я вот что еще хочу…

Хватит! Все, я сказала! Давай лучше думать будем, как нам из положения этого выйти, с Пашкой–то. Представляешь, как тетя Жанна оскорбится? А Левушка? Ой, даже подумать страшно… Может, наврем чего–нибудь, а? Заболел, мол…Как думаешь?

— Мама! Послушай меня! – уже сквозь слезы проговорила Света, прижимая руки к груди. – Ну почему ты меня никогда не слышишь–то, господи? Я тоже никуда не пойду! Ни на какой тети Жаннин день рождения! Это мы с Пашкой так вместе решили! Мы и тебя хотели уговорить, да разве ты нас услышишь?

— Свет, ты что… Ну ладно, Пашка, а ты–то куда…

— А я, мам, тоже не витамин! — гордо и с вызовом произнесла Света. – И я, как Пашка, душу свою себе оставить хочу, и время свое тоже!

— А по заднице больно ты не хочешь? А? Ты чего это тут о себе возомнила? Я мать тебе или кто? Да я знаешь, что с тобой сейчас сделаю?

Асю уже трясло мелкой и злобной дрожью. В сердцах схватив дочь за волосы и с силой дернув их вниз, она подскочила с дивана, нависла над ней яростной фурией. Света вскрикнула громко и забилась в ее в руках, пытаясь вырваться. На шум тут же выскочил из своей комнаты Пашка и, обняв Асю за плечи, аккуратно и в то же время властно разжал ее кулак, сжимающий скрученные Светины волосы, потом мотнул резко сестре головой – иди, мол, отсюда быстрее. Усадил мать на диван, снова обнял и, покачивая ее, как ребенка, заговорил тихо и ласково:

— Все, мамочка… Успокойся, мамочка… Ты же у нас умница. Ну что делать, раз так получилось. Со временем и ты все поймешь, и нас поймешь… И в самом деле так нельзя жить, мамочка…Нельзя ждать, когда тебя доедят до конца. Нельзя, нельзя, нельзя…

***

7.

На день рождения к Жанне Ася все–таки пошла. А куда было деваться? Зашла в красивый ухоженный подъезд их богатого дома, начала медленно и обреченно подниматься пешком по лестничным ступенькам, словно на Голгофу какую. И в самом деле, почему у Жанночки других подруг нет? Пашка–то правильно подметил. И друзей тоже никаких нет… Они, Жанна с Левушкой Низовцевы, всегда только с ними, с Асей и Павликом Макаровыми дружили. Вообще, это даже и дружбой трудно было назвать. Скорее, это было похоже на взаимоотношения близких родственников, с которыми вот так, за здорово живешь, и не раздружишься, если даже очень и очень этого захочешь. По крайней мере, ни одного выходного дня друг без друга они не проводили. Левушка даже однажды пошутил, что Светке с Пашкой надо двойную фамилию дать – Низовцевы–Макаровы… Однако вот в чем был парадокс: к Павлику, Асиному мужу, да и к ней, к Асе, на день рождения в квартиру народу всегда столько набивалось – не продохнуть просто, а к Жанниному Левушке приходили только Ася с Пашей да с детьми. И к Жанночке тоже. Странно…

Правда, потом Асины подруги все подевались куда–то. Жанночка их терпеть не могла. Умела она у всех без исключения находить особенный какой–нибудь изъян, и высмеивала его зло и выпукло так, что изъян этот казался совсем уж чудовищным и для женской дружбы просто неприемлемым. Асе даже, бывало, приятно было, что Жанночка ее так ревнует…

Поднявшись, наконец, на третий этаж, Ася освободила от противной хрустящей обертки букет хризантем и встряхнула его слегка. Цветы дрогнули своими нежными кремовыми лепестками и будто ожили, задрожали тяжелыми пушистыми головками - красота, умереть можно. Ася любила хризантемы. Не те, что похожи на бледные маленькие ромашки, растущие на одной только веточке, а настоящие, толстые хризантемы, большие и роскошные кремово–желтые тяжелые шары. Они ей казались будто осязаемыми, будто имели сладкий какой вкус, похожий на взбитые сливки, и даже пахло от них, казалось, вкусно–съедобным - так и хотелось на язык попробовать. Она всегда дарила Жанночке хризантемы на день рождения…

Выставив перед собой букет, Ася вздохнула и нажала на кнопку звонка. Что ж, будь что будет. Дверь тут же и открылась, явив ей улыбающуюся во все свое полное цветущее лицо Жанночку.

— Господи, ну наконец–то! Как вы долго едете, ей богу! Там Левушка уже изнылся весь, так ему выпить хочется! – радостно воскликнула Жанночка и быстро выхватила у Аси из рук цветы. Тут же выглянув из–за ее плеча на лестничную площадку и продолжая радостно улыбаться, спросила:

— А где?.. Где это ты, Аська, наших любимых деток потеряла? Спрятались, что ли? Ну–ка, ну–ка, я посмотрю…

Высунув язык и игриво–озорно подмигнув Асе, она заглянула в лестничный пролет и постояла так еще немного, нелепо согнувшись полным станом. Потом развернула к Асе удивленно–разгневанное лицо…

Ася никогда не могла определить для себя, красива ее подруга или нет. Все черты лица ее были правильны и выпуклы, но каждая черточка при этом жила как бы сама по себе, не желая гармонично с другими сочетаться. Вот, казалось бы, например, пухлым и чувственным губам Жанночки должны соответствовать мягкие, добрые и глубокие глаза - да не тут то было. Глаза у Жанны были колкими и острыми, как бритвы, и не наблюдалось в них отродясь никакой глубины да мягкости. А тем более доброты. Все наблюдалось – едкая смешливость, любопытство, вожделение, удивленное презрение, а вот доброты – никогда. Даже цвет кожи не желал сочетаться со смоляным цветом вздымающихся над головой короткой прической–ежиком жестких тугих волос – он был не смуглым, как ожидалось бы у жгучей брюнетки, а нежно–розовым и слегка румяным, словно у грудного младенца. Впрочем, цвет кожи Жанночка легко могла изменить и в салоне красоты – внешний здорово–цветущий свой вид она охраняла–берегла очень тщательно и всегда им гордилась, как необыкновенным человеческим достоинством. И все же красавицей ее трудно было назвать. Ася и сама не знала, почему. Все–таки красота женская – это что–то другое. Она, как теплый ручеек, из маленькой, неизвестно где расположенной изюминки исток берет и несет потом содержимое этой изюминки по всему женскому организму, придавая ему неповторимое изящество, индивидуальность да свое собственное обаяние. А Жанну, похоже, этой необходимой изюминкой природа вообще обделила…

— Аська, а дети–то где? – тихо и возмущенно спросила Жанна и внимательно взглянула в испуганные Асины глаза. Видимо, что–то важное для себя в них прочитав, Жанна дернула в следующий миг плечом и быстро прошла мимо Аси в распахнутую дверь квартиры, на ходу бросив ей нетерпеливо, обиженно и властно:

— Ну, заходи, что ж теперь…

В прихожей Жанна, не остановившись даже и на минуту, быстро прошла в комнату, прямо на ходу бросив хризантемы на низкую тумбочку для обуви. И они, пока Ася торопливо стаскивала с ног ботинки и снимала мокрую от дождя куртку, все покачивали грустно свесившимися с тумбочками лохматыми кремовыми головами, словно упрекая: «Ну, и зачем ты нас сюда притащила? Шла, любовалась нами всю дорогу, и деньги свои последние потратила, а зачем? И нам теперь плохо, и тебе плохо…»

Такого грустного дня рождения у Жанночки еще не было. Вернее, такого напряженного. Пустые приборы, поставленные на столе для Павлика и Светы, все время назойливо лезли в глаза, пока Жанна не унесла их прочь перед подачей горячего блюда. Стол же, как и всегда, впрочем, был необычайно изыскан: кулинарная романтика была особым, трогательно–обоюдным увлечением Жанны и Левушки. Оба они с каким–то болезненным сладострастием вызнавали–вычитывали всюду необыкновенные рецепты разных блюд и с таким же сладострастием священнодействовали потом на кухне, воспроизводя их в натуре. Ася всегда удивлялась про себя потихоньку: неужели можно с таким пылом, горя глазами, отдаваться всего лишь еде? Ну, вкусно, ну и что дальше? Плотское всего лишь удовольствие – съел и забыл. И вообще, зачем, скажите, смешивать в одной жаровне говяжий язык, грецкие орехи и апельсины, если каждый ингредиент, сам по себе съеденный, гораздо вкуснее и полезнее? Сама она к еде относилась довольно–таки равнодушно, иногда и вспомнить не могла даже, обедала она в течение дня или нет. А особенно ее удивляло то, как трогательно Жанночка с Левушкой предлагали новое и необыкновенное блюдо–изобретение гостям, произнося при этом с чувственным придыханием: « А сейчас вот это попробуйте…» А потом с нетерпеливым ужасом в глазах смотрели, как это блюдо гость жует, как проглатывает, как внимательно к своему желудку прислушивается и, замерев, ждали его реакции… Ну вот попробуй, не похвали их еду после этого! И не захочешь, а похвалишь. И не просто похвалишь, а изойдешь на ожидаемые хозяевами восторги. Но и восторги эти опять же должны быть не простыми, а исключительно правильными, иначе нарушишь, не соблюдешь особую, ожидаемую хозяевами фишку от этого гастрономического праздника, потому как не просто хвалебной одой еде все это должно звучать, а этаким панегириком низости к величию – то бишь если б не вы, уважаемые Жанна с Левушкой, то нам и в жизни бы своей разнесчастной не удалось попробовать таких вот благородных пищевых изысков… Ася с мужем даже слегка подсмеивались, бывало, раньше над друзьями своими. Особенно Павлик очень удачно мог превратить все это в настоящий балаган, и Жанна с Левушкой могли посмеяться над собой весело. А без Павлика Асе сейчас и не до смеха уже. Попробовала бы она сейчас посмеяться, как же…

От невыносимости сгустившегося за столом молчаливого хозяйского напряжения Ася старалась вовсю – чуть только не подпрыгивала на своем стуле, выражая таким образом майский день да именины сердца от необыкновенности и изысканности хозяйских блюд: и болтала не переставая, и глаза закатывала к потолку, и мычала, и стонала, и другими всяческими способами пыталась выслужить к себе расположение именинницы. Только, видно, плохо это у нее получалось. Жанна сидела за столом с презрительно–оскорбленным лицом и даже не смотрела в ее сторону – будто терпела с трудом чужое здесь присутствие. И Лева молчал. Обиделись. Испортила им Ася праздник. Как будто она сама по себе им и не подруга вовсе. Конечно, с Павликом и Светой веселее, кто ж спорит–то? Будь они здесь, не сидели бы они сейчас с такими постными и оскорбленными физиономиями, а устроили давно бы уже развеселые песни да танцы. Левушка бы дурачился да ерничал вовсю перед Светкой, изображая галантного – а главное! — молодого кавалера, а Жанночка лезла бы с пьяными объятиями к Павлику, раскиселившись от его грустно–романтических песенок. А ей бы пришлось мыть посуду на кухне…

Без всех этих развеселых удовольствий застолье кончилось очень быстро. Ася, как всегда, вызвалась было помыть посуду, но Жанночка даже и этого ей не позволила, только взглянула на нее льдисто–холодно и промолчала. Паузу выдержала. Тяжелую такую паузу, как глыбу черную. А из Аси от страха перед этой паузой все лезла и лезла перепуганная суетливая веселость, будто дергал ее кто изнутри, как свинью на веревочке. И даже когда на свободу, на улицу то есть вышла, долго еще изнутри колотило ее всю от этого напряжения – ну не могла она, физически просто не могла выносить, когда Жанночка на нее сердится–обижается. И молчит. И с мазохистским удовольствием паузу эту тяжелую держит…

А потом еще целых две недели Жанна ей не звонила. Продляла себе удовольствие. Знала ведь прекрасно, как она переживает…А Ася в свою очередь на Свете досаду срывала, плакала и капризничала по любому поводу, и закатывала дочери истерики из–за оставленной в мойке невымытой тарелки, брошенных небрежно на спинку стула впопыхах стянутых джинсов, тройки по английскому, позднего возвращения, громкого смеха, слоновьего утреннего топота, — да мало ли можно причин найти для своего недовольства…Она и на Пашку бросалась бы точно так же, наверное, да только дома его не было практически. Пропадал где–то Пашка целыми днями и вечерами. Утром уходил – она еще спала, ночью приходил – она уже спала. Вот же поганец… Сам эту историю с протестом своим дурацким закрутил и с поля боя смылся. Это вместо благодарности, что ли, что его в люди хотят вывести? А ей как теперь одной все это расхлебывать прикажете? Просто не дети ей достались, а безжалостные роботы какие–то…

К концу второй недели Ася не выдержала и Жанночке позвонила сама – спросила робко, собираться ли ей с ними на дачу в выходные, на что Жанночка ответила равнодушно, что Левушкиных планов она не знает, а когда узнает, то Асе непременно позвонит. Но так и не позвонила. И на дачу с собой не позвала. И проснулась Ася в субботу с ужасным настроением и сплошной головной болью. Пришла в ванную растрепанная и заспанная – под глазами круги, лицо серое, взгляд загнанный, как у той лошади, которую за эту загнанность пристреливают… А умывшись и выйдя на кухню, увидела вдруг, какое кругом царит запустение: и окно давно не мыто, и плита, хоть и чистая относительно, а свежестью не блестит, и посуда будто пленкой неприятной покрылась – чашку в руки взять противно. Совсем она дом забросила. Непорядок. Пора рукава закатывать и за дело браться. И вообще, говорят, что домашняя уборка – лучшее средство от тоски да переживаний всяческих. А генеральная уборка, выходит, и вообще в этом случае панацея? Что ж, попробуем…

Она наскоро позавтракала и переоделась в старенький Светкин спортивный костюмчик, состоящий из тугой маечки и смешных высоких шортиков, а потом еще и нахихикалась вволю перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон и потешаясь над собственным девчачьим легкомысленным видом. И взялась с воодушевлением за уборку. Вообще, Ася свой дом всегда любила. Любила, чтоб кругом было чисто, светло и уютно. Не обязательно, чтоб богато да роскошно, а именно - чтоб уютно. И чтоб глаз на чистоте отдыхал. А в чистоте этой главное – окна. Потому что дневной свет, струящийся в комнату сквозь чистое, до блеска отмытое окно и только что выстиранное его ажурно–тюлевое украшение кажется другим совсем, будто через чистоту эту преломленным и для жизни домашней более приспособленным. А если еще в переливах этого света и пыль столбом не стоит, так и вообще красота…

С уборкой Ася провозилась до самого вечера - осталось только в Пашкиной комнате порядок навести. Устало опустившись на крутящийся стул перед письменным Пашкиным столом, она глянула на царящий на нем творческий беспорядок, задумалась. Ох, как руки чешутся на Пашкином столе прибрать, да нельзя! Нельзя, не ее территория. Права на вторжение не имеет. Мама в свое время раз и навсегда отучила ее от этой пагубной привычки. На своем родительском примере, так сказать. Но с другой стороны – она же пагубно любопытствовать не собирается, она только этот беспорядок от пыли избавить хочет… Подумав, Ася таки решилась на столе у Пашки немного убрать – потом прощения попросит, если что. И начала раскладывать лежащие ворохом бумажки по странному, невесть откуда взявшемуся вдруг принципу: тетрадки – в одну стопочку, исписанные торопливой Пашкиной рукой листочки — в другую, четкие принтерские распечатки – в третью. В нутро бумажек она совершенно честно старалась не заглядывать, просто раскладывала и раскладывала их по стопочкам автоматически, пока очередная бумажка подозрительно не задержалась у нее в руке и не привлекла внимание особой какой–то странностью. Что–то не так было в этой бумажке. Как будто лишнее что. А вглядевшись, Ася вдруг поняла — печать! Печать на бумажке была! Синий чернильный кружочек печати, какой обычно шлепают на подпись руководителя в официальных бумагах. У нее даже пальцы, держащие этот листочек, похолодели вмиг. А когда она прочитала ужасный текст этого листочка, похолодело все и внутри и оборвалось больно и томительно. И взгляд будто застрял, запутался в буквах противной и страшной, как высунутое жало змеи строке: «…студента третьего курса Макарова Павла Павловича…отчислить…основание – собственное желание…»

Ужас сковал всю ее разом. Оторвав таки взгляд от проклятой строчки, она отбросила листочек быстрым и торопливо–брезгливым жестом, будто и в самом деле держала в руках змею. И сразу руки схватило ледяной дрожью, и голова поплыла паникой, и даже дыхание перехватило, будто невидимый кто сзади накинул на шею шелковую удавку. Соскочив со стула, лязгнувшего недовольно всеми крутящимися приспособлениями, Ася тихо выплыла из Пашкиной комнаты, села в гостиной на диван, держа спину пряменько, как школьница, уставилась невидящим взглядом в чисто отмытое, без единой пылинки комнатное пространство. А в голове в это время билась и билась, как птица, и никак не могла найти себе нужного направления панически–болезненная мысль – надо срочно что–то сделать. Немедленно. Сейчас. Срочно надо срываться и бежать, бежать куда–то и действовать, и нельзя вот так сидеть, надо быстро, катастрофически быстро что–то делать, что–то предпринимать… Только — что? Звонить Левушке? Звонить в деканат? Или что–то еще? Позвонить Павлику? Ну да, конечно же, Павлику…

Соскочив упругой пружиной с дивана, Ася бросилась в свою комнату и, схватив с тумбочки мобильник и не попадая трясущимися пальцами в нужные кнопки, отыскала в памяти Пашкин номер.

— Да, мам, говори быстрее, что у тебя! Батарея сейчас сядет! – услышала Ася звонкий и веселый Пашкин голос. И снова горло перехватило от этой его веселости и слов даже нужных сразу не нашлось – ничего себе, весело ему… Да еще и раздражающим фоном послышались в трубке и другие такие же звонкие смеющиеся голоса, и музыка какая–то вдалеке послышалась…

— Паша, я видела приказ об отчислении тебя из института! По собственному желанию! Что это, Паша? Объясни мне, пожалуйста!

Ася и сама не узнала своего голоса. Он был противным и яростно–скрипучим, и одновременно равнодушным будто - звучал, как деревянная колотушка : бух–бух, бух–бух, бух–бух…Или это сердце у нее так бухало, не поймешь…

— Ну что ж, и хорошо, что видела… — тяжело выдохнул в трубку Пашка. – Потом поговорим, мам. Дома сядем спокойно, и я все, все тебе объясню…

— Нет, сейчас! — вдруг визгливо прокричала в трубку Ася и заплакала сразу. - Сейчас, Паша, сейчас! Немедленно, ты слышишь, немедленно давай домой! Иначе я умру, умру…

— Ой, мам, успокойся, ради бога! Ну не надо, а? Ну, прошу тебя…

— Паша, домой! Приезжай прямо сейчас домой! Ты понял? Домой! – талдычила однообразно и истерически сквозь слезы Ася. — Я тебя жду прямо сейчас дома! Давай домой, Паша!

— Хорошо, мам. Я приеду сейчас. Только не плачь так, прошу тебя…

Отбросив в сторону телефон, она начала ходить маетно от стены к стене по гостиной, заложив ставшие холодными и мокрыми ладони под мышки и бормоча себе под нос что–то вроде «так–так–так», и «надо успокоиться», и «надо что–то делать». Потом снова искала глазами телефон, подходила к нему, брала в руки и долго, сосредоточено его разглядывала, морща лоб, потом снова бросала и снова отчаянно ходила по комнате, пока в дверях не зашуршал, быстро проворачиваясь, Пашкин ключ.

— Паша! Пашенька! Ну как же так? Что это? Как это? Я ничего, абсолютно ничего не понимаю… — бросилась Ася в прихожую и со страдальческим ожиданием уставилась на сына, медленно и будто обреченно стягивающего с себя куртку. – Может, это ошибка какая, Паш? Там приказ…

— Нет, мам, не ошибка. Я сам так решил. Не буду я там учиться.

— Да почему, почему?

— Потому что я никогда не буду заниматься ни финансовым правом, ни банковским делом, ни фондовым рынком. Не мое это все. Противно, понимаешь? Ну, пожалей ты меня, мам! Между прочим, у меня от троекратно произнесенного словосочетания «фьючерсная сделка» вообще понос начинается…

— Замолчи! Замолчи немедленно! Я даже слышать сейчас не хочу твоих шуток! Да как ты посмел вообще… Дядя Лева за тебя заплатил, а ты… Да у тебя же диплом практически в кармане был! Нет–нет, и не думай даже! Сейчас мы ему позвоним, и он сходит в деканат, и все уладит… Хотя… Ну господи, как, как я теперь буду его об этом просить? Ты же совершенно по–свински даже на день рождения к Жанночке не пошел…

— Не надо никуда звонить, мам. Успокойся, прошу тебя. Смотри, тебя трясет всю! Давай решим так: я сам знаю, что делаю…

— Ты? Делаешь? А что, что ты такое делаешь, скажи? Как ты жить собираешься без образования? Да ты завтра же в армию загремишь, господи! Ты этого хочешь?

— Нет, не хочу. Но если надо будет, и загремлю. Не я первый, не я последний. Раньше уйду, раньше приду.

— Господи, да что же это такое! – горестно всплеснула руками Ася. – Ты будто и не слышишь меня совсем… Отец бы с ума сошел от горя, наверное…

— Нет, мам. Вот он бы меня как раз понял. Помнишь, как он повторял всегда, что не в страхе перед судьбой надо жить, а в дружбе? То есть делать в жизни то, что тебе судьбой в дар дано?

— Это что, твои дилетантские песенки — дар судьбы? Или глупые графоманские стишата? Очнись, Павлуша! Я тебя умоляю!

— Мам, не надо. Не обижай меня, а? Ну, ты же умная у меня тетка! Давай, включай разум! Все будет хорошо, я уже взрослый мальчик!

— Так, все. Хватит. Поговорили, и хватит, — вдруг жестко произнесла Ася и отвернулась к окну. Помолчав немного, так же жестко и тихо, четко разделяя слова, проговорила: — Завтра ты пойдешь в институт и заберешь свое заявление. Объяснишь, что у тебя температура высокая была, когда его писал. И сам не понимал, что творил. А справку о болезни я тебе достану. А не пойдешь – пеняй на себя. Можешь в этом случае домой не возвращаться…

— Потому что тебе не нужен сын без высшего образования, да, мам? Тебе нужен сын только с дипломом, а с песенками и стишатами не нужен, да? Так я понимаю?

— Да. Правильно понимаешь.

Вовсе, вовсе она не собиралась его прогонять! Ну, а как еще можно было повлиять на строптивого и глупого ребенка? Только так – испугом. Страхом лишиться родительской любви. Всегда, всегда это на него безотказно действовало. Ничего, сейчас посидит в свой комнате, одумается и прибежит прощения просить за глупый свой поступок…Так всегда было… И не раз, и не два…

Пашка действительно резко развернулся и ушел в свою комнату, наглухо закрыв за собой дверь. Еще и заперся. Плюхнулся с размаху на свой крутящийся стул и, резко оттолкнувшись ногами, провернулся сердито в три оборота вокруг оси. А остановившись, посидел немного, низко и горестно опустив голову и разглядывая зажатый в руке мобильник, потом автоматически набрал знакомый номер и спросил в трубку тихо и деловито:

— Слушай, Серега, ты говорил вроде, что выехал из той съемной комнаты? Ага? А телефон хозяйки не выбросил случайно? Так, молодец… Ага, диктуй…Да ничего не случилось, чего ты! Просто мы с Маргошкой решили самостоятельную жизнь начать. Да есть, есть у меня деньги. И вперед заплатить есть… Возьму пока из тех , что на конкурс отложили… Ага, давай… Да я скоро! Сейчас вещи в рюкзак скину и приду. Вы там начинайте пока без меня. Давай, через полчаса буду…

Вытащив из шкафа старый огромный отцовский рюкзак и бросив его посреди комнаты, он первым делом положил на его дно несколько пухлых папок с написанными от руки и отпечатанными на принтере «текстами» - главное, как он считал, свое богатство и достояние. Не «стишата», а именно тексты. Тексты его песен, главный результат пусть пока юношеской и глупой, но своей, собственной жизни. Именно так он свою жизнь и чувствовал – будто сотканной из этих текстов, необходимых и радостно–мучительных, которые приходят откуда–то в голову сами по себе, без особого на то спросу…

Да, именно так это всегда и происходило – без спросу. Вот просыпается он утром и чувствует – сидит в голове слово. Зачем, для чего сидит, непонятно. А только вдруг оно, это слово, начинает ныть и дрожать на одной ноте, и будто беспокоится страшно в своем одиночестве, пока откуда–то из пространства не прилетает и не присоединяется к нему намертво другое слово, потом третье, потом четвертое… Иногда они, эти прилетающие слова, сталкиваются между собой и здороваются будто, и обнимаются, как давние и разлученные обстоятельствами друзья, а иногда и сам он их начинает сталкивать меж собою, и прислушиваться, как они звучат по–новому, и рука тянется записать их быстрее в строчки, а если записать вдруг не на чем, то накатывает на него жуткая паранойя… И мечется тогда, и пристает к знакомым и незнакомым людям в поисках авторучки и захудалого какого листочка, боясь все забыть… И только записав, понимает, что забыть этого все равно бы не смог ни за что и никогда. А потом, практически одновременно с этими строчками, приходит к нему и музыка. Ее, бывает, и не слышно вначале, будто она стоит и поджидает весело в сторонке, когда же строчки, наконец, выстроятся в приемлемый для нее ряд и позовут ее, дорогую и любимую, в это необыкновенное, переливчатое, звенящее их обоюдной совместностью звучание. И от одного только этого звучания вдруг понимаешь, что ты, оказывается, жутко счастлив в этом мире, несмотря на то даже обстоятельство, что в мире имеют место быть и финансовый менеджмент, и процентная ставка рефинансирования, и фьючерсные сделки, будь они трижды неладны, и прочая всякая тому подобная дребедень…

На мать Пашка не обижался. Ну, может, чуть–чуть совсем. Сидела где–то в глубине, конечно, маленькая и обидная горечь, но он ей свободы не давал. Да и некогда было, да и места свободного для этой горечи практически не оставалось, все место авансом занято было и каким–то образом тщательно охранялось для прилетающих неизвестно откуда текстов–стихов и радостно сопровождающей их явление музыки. Вообще, он матери верил. Хоть и не слышала она его, а все равно — верил. Он не был жестоким сыном, он знал, что со временем она его и простит, и поймет, и примет таким, какой он есть. Обязательно примет. Просто трудно ей пока.

Собрав в рюкзак необходимые на первое время вещи, он оглянулся по сторонам, проверяя, не забыл ли чего нужного, решительно стянул жесткие верхние тесемки и закинул рюкзак на плечо. Ну, вот и все. И шагнул за порог комнаты.

— Мама, я ухожу. И не бойся за меня. У меня все будет замечательно. Так, как надо. Пока…

— Куда? Куда уходишь? Ты что, с ума сошел? Остановись, Паша! – обернувшись от окна, оторопело рассматривала сына Ася. Вся ситуация казалась ей дурным каким–то сном, отвратительно–обидной нереальностью, и только огромный старый мужнин рюкзак за Пашкиными плечами, с которым он обычно отбывал в дальние свои сибирские командировки, был совершенно реальным и пухлым, и нагло–вызывающим образом возвышался над головой сына. Не верила она, что он сможет вот так вот взять и уйти. Не могло этого быть. Это же ее сын, ее Пашка, такой всегда покладистый и спокойный, такой послушный и добрый Пашка…

Пока Ася моргала глазами в обидной растерянности, Пашка решительно шагнул в прихожую, быстро оделся и вышел за дверь, и, уже спустившись на один пролет лестничной площадки, обернулся к стоящей в дверях матери и улыбнулся ей во все свои молодые и здоровые тридцать два зуба, и подмигнул весело и ободряюще:

— Да все классно, мам! Не переживай! Ладно? Ты знаешь, я очень, очень тебя люблю…

— Паша! Паша, куда же ты! Постой! Вернись немедленно, слышишь? Ты что, обиделся, что ли? Я же просто так сказала, что ты мне не нужен…Постой!

А дробные Пашкины шаги уже стучали по лестницам где–то внизу, потом лязгнула противным металлическим скрежетом дверь подъезда и захлопнулась. И все. И стало так тихо, будто жизнь вокруг затаилась и боялась вздохнуть, и Ася тоже долго не могла вздохнуть как следует. Закрыв тихонько дверь, прошла на кухню, недавно промытую до сияющего блеска, и опустилась без сил на стул – ноги совсем не держали ее, тряслись отчаянно в коленях. Посидев так и чуть успокоившись, она, наконец, набрала полную грудь воздуху и медленно выдохнула, и даже сделала попытку собраться с мыслями. Хотя какие могли быть мысли особенные… Так, лихорадочные обрывки. Залетали случайно в голову, толклись суетливо и нашептывали чего ни попадя, вроде «…да как он вообще такое посмел…», или «…ничего–ничего, погуляет да и вернется к вечеру, еще и прощения просить будет…»

Пашка ни к этому вечеру, ни к следующему не вернулся. Промаявшись все воскресенье с утра и окончательно изведя Свету испуганно–возмущенными и почти риторическими вопросами по поводу Пашкиного поступка, Ася окончательно пришла к выводу, что виновата во всем, конечно же, Пашкина Марго. А кто же еще? Конечно, эта девчонка! Сама нигде не учится и ему не дает! Вцепилась и не отпускает. И ушел он, конечно же, только к ней. А может, она беременная? Может, ей замуж срочно захотелось? Нет, ну противная какая! Вот не зря она ее невзлюбила. И остерегалась не зря, и знать про нее ничего не хотела – тоже не зря. Хотя в этом она не права, конечно. Про жизнь своего врага надо все знать. А она повела себя, как страус какой трусливый: раз я тебя знать не хочу, значит, тебя как бы и вовсе нет! А вот она сейчас наберется наглости и пойдет прямо к ней, к Марго, домой, и приведет сюда Пашку обратно! За ухо! Мать она или не мать, в конце концов? Она–то совсем не враг своему сыну…

Дом, где жила Марго, Ася помнила только навскидку, то есть совершенно приблизительно. Она бывала там, конечно, и не однажды, еще с тех пор, когда, будучи членом школьного родительского комитета, расхаживала по квартирам Пашкиных одноклассников в образе легкомысленной Снегурочки в новогодние каникулы. Но, господи, как же давно это было… И что это за жизнь была – легкая, веселая… Вздохнув, она постаралась изо всех сил вспомнить и лица Маргошиных родителей — так, на всякий случай, вдруг поскандалить придется. Хотя скандалить, конечно же, не хотелось. Да и лица их совсем ей не вспоминались…

Подойдя к Маргошкиному дому, она встала нерешительно перед дверью первого подъезда, пытаясь припомнить – здесь, не здесь? И радостно бросилась к вышедшей из дверей молодой женщине, ведущей на поводке красивого скотч–терьера:

— Ой, а вы давно, наверное, здесь живете, да? Не подскажете, в какой квартире живет Рита Барышева? Высокая такая, длинноногая, худая…Может, вы ее знаете?

— Маргошка, что ли? Знаю, конечно, - доброжелательно улыбнулась Асе женщина. – А вам зачем?

— Ой, мне очень она нужна. По делу. Вот, пришла, а номера квартиры не помню…

— Они на третьем этаже живут, квартира тридцать семь. Только ее сейчас, по–моему, дома нет. А Татьяна дома, я видела, как она пришла…

— Ой, спасибо вам огромное! Так выручили… — рассыпалась в благодарностях Ася, заходя в подъезд. Быстро поднявшись на третий этаж, она долго стояла перед дверью, пытаясь унять судорожное волнительное дыхание. Потом, решившись, изо всей силы нажала на кнопку звонка.

Дверь открылась тут же, как будто высокая, статная и, как ей показалось, очень надменная женщина стояла за ней в прихожей и только и поджидала Асиного звонка. Ася вздрогнула и отступила на два шага назад, чтоб заглянуть ей в лицо, для чего пришлось некрасиво задрать голову – слишком уж ощутимой была их разница в росте. Она вообще всегда терялась рядом с высокими людьми, сразу комплекс нападал по поводу своего небольшого дюймовочкиного роста.

— А–а–а…Простите… То есть здравствуйте, конечно…

— Здравствуйте. Вам кого? – холодно и отрывисто спросила женщина, равнодушно глядя на Асю со своей надменной высоты.

— А мне, знаете ли, мой Павлик нужен, Татьяна. Вас ведь Татьяной зовут, правильно? Он у вас ночевал, да?

— Так вы мать Ритиного Павла, значит? Ну–ну. То–то я смотрю, лицо мне ваше знакомо.

В школе еще видела, наверное. Ну что ж, проходите. А только здесь ни Риты, ни Павла нет, — проговорила женщина, отступая вглубь прихожей.

— Как это – нет? А где они? – осторожно переступила порог вслед за ней Ася.

— Так я думала, она к вам жить ушла… Сказала – к Павлику… — развела руками женщина.

— Что значит – к Павлику? И вы ее что, так вот запросто отпустили жить к Павлику?

— Да нет, конечно. Никуда я ее не отпускала. Да она особо и не спрашивала. Перед фактом поставила, и все. И ушла. Мы с ней поссорились перед этим…

— И мы, знаете, с Павликом тоже поссорились… И он, знаете, тоже вот так – перед фактом… И что же нам теперь делать, Татьяна? Где их искать?

— Не знаю…

— И я — не знаю…

***

Часть III.

8.

- Фу, какое убожество… — сморщила свой маленький носик Маргошка, войдя вслед за Пашкой в комнату, похожую на школьный пенал – длинную, темную и неуютную. Даже обои в ней были какого–то серого мышиного цвета с несуразным блескучим орнаментом, всполохи которого от включенной под потолком голой лампочки еще больше подчеркивали ее убогость и неприютность.

— Ничего. Перебьемся первое время. Не на веки же мы сюда поселяемся, — ободряюще потряс ее за плечи Пашка, бросил в угол свой рюкзак и тут же торопливо взглянул на часы. – Маргош, ты давай устраивайся тут, сумки разбирай да уют наводи, а я побежал, ладно? Времени в обрез, сама понимаешь…

— Да иди, иди. Понимаю, конечно. И пообедай где–нибудь в городе! Не ходи голодным. А я тут приберусь и в магазин схожу, прикуплю чего–нибудь на ужин. Ага?

— Ага…Ну все, я побежал…

Он улыбнулся ей как обычно, широко и белозубо, еще раз слегка тряхнул за плечи и исчез за дверью. Маргоша вздохнула вслед ему, грустно опустила плечи, но в следующую секунду уже и подобралась вся, и выпрямилась во весь свой высокий рост, и, уперев в красивые танцевально–тренированные бедра кулачки, огляделась кругом по–хозяйски.

— Ну что ж, будем встречать трудности весело, — пробормотала она себе под нос, медленно обходя комнату по периметру. – Будем уют наводить в этом шалаше… А что? И совсем тут неплохо даже… Хоть раем и не пахнет, зато с милым рядом…

Где–то надо было раздобыть ведро с тряпкой. Вышла в длинный обшарпанный коридор и побрела на запах жареной картошки, доносящийся из самого его конца. Там, стало быть, должна быть коммунальная кухня, а значит, есть и живая душа, которая эту картошку жарит… В конце коридора и впрямь оказалась большая кухня, и у допотопной плиты и впрямь толклась та самая живая душа в образе маленькой неказистой толстушки во фланелевом старом халате, который был к тому же ей явно маловат. Толстушка обернулась к ней от плиты быстро, смерила настороженным неприветливым взглядом и спросила:

— Вы новые жильцы из пятой комнаты, что ли? Сколько вас? Двое? Детей у вас нет?

— Нет, детей нет… — растерянно развела руками Маргоша. — А что?

— Да ничего, — равнодушно пожала плечами толстушка. — Просто недавно Лизавета комнату жильцам с детьми сдала, так тут шуму–гаму было…А вы надолго? Тут вообще–то больше двух месяцев никто и не задерживается. Боятся все. Дом–то аварийный…

— Нет, и мы ненадолго. А вы давно здесь живете? Тоже снимаете, да?

— Я? – почему–то страшно удивилась ее вопросу толстушка. — Я – нет. Я не снимаю. Я здесь живу. Как из детдома вышла, так и живу. Я меня и ордер, и прописка…

— А как вас зовут?

— Меня? – опять удивилась ее собеседница, будто Маргоша задавала ей невесть какие вопросы. – Меня Соней зовут…

— А меня – Маргаритой. Можно Ритой. А вообще, все меня Маргошкой называют, я уж привыкла…

— Маргошка… Красиво как…

Соня вдруг улыбнулась и повернулась к ней от плиты лицом, и Маргоша разглядела ее, наконец, полностью. Она оказалась совсем молоденькой девчонкой, и улыбка очень ей шла, делала лицо довольно милым и симпатичным. И вообще, подумалось Маргоше, если хорошо подстричь эти отросшие некрасивыми рваными прядями волосы, да снять дурацкий, детский и совсем ветхий халатик, да одеть во что–нибудь более приличное, то весьма интересная получится девчонка, приятная такая сексапильная пыша…

— Соня, а ведро с тряпкой в твоем хозяйстве имеется? Там в комнате такая пылюка стоит, что заходить противно! Хочу вот прибрать. Поможешь?

— Ага. Сейчас все дам. Погоди, только картошку дожарю. Хм… Надо же, какое имя интересное — Маргошка…

Она снова обернулась к ней от плиты и улыбнулась уже более дружелюбно, и подмигнула хитренько, и махнула рукой, быстро пробормотав:

— Ты иди пока к себе, я принесу…

Вскоре Соня притащила ей и ведро, и тряпку, и старый вытертый веник, и даже помощь свою хозяйскую предложила - начала весело намывать пыльные оконные стекла, до скрипа протирая их скомканными газетными листами, треща при этом без умолку:

— Ой, а мы в детдоме, знаешь, всегда так окна мыли – старыми газетами! У нас детдом сельский был, рядом с церковью стоял, на горе. Весной на пасху все промоем, все блестит… Знаешь, и хорошо было! Мы дружно жили, и воспитатели были ничего, нормальные, в общем… Сейчас иногда смотрю по телевизору – такие ужасы порой про детдома да интернаты показывают, волосы на голове дыбом встают! А у нас ничего было, прилично так. Даже и не били никого…

— Сонь, а каким ты образом в городе оказалась? Если, говоришь, в селе детдом был?

— Так нас всех после выпуска по разным городам распихивают! Где в деревне работать–то? И меня вот так же. Пришел срок, и выпнули из детдома, и направление на работу дали, на местный камвольный комбинат. И жилье мне как детдомовке тоже полагалось, только я тут сглупила, конечно. Надо было на это жилье хоть одним глазом сначала глянуть, а я как ордер, бумажку эту, увидела, так и схватила ее сразу, и расписалась везде, и сюда на всех парах поперла… А тут такая дыра оказалась – жуть! Я из постоянных жильцов тут только одна и проживаю на сегодняшний день, остальные все сдают…А вы тут как оказались? Вы уже женатые, да? Тоже жить негде? Приезжие откуда–нибудь?

— Нет, Сонь. Не женатые. И не приезжие никакие, местные мы. От родителей вот сбежали. Решили, так нам лучше будет.

— Как это? – округлила на нее глаза Соня. – Как это – лучше? С ума, что ли, сошли? А почему?

— Ну, Сонь, это долго объяснять… — замялась отчего–то Маргоша. Она и сама не поняла, отчего ей вдруг стало так неловко объяснять свой и Пашкин поступок именно этой девушке. И даже не то чтобы неловко, а стыдно будто. Как бывает порой стыдно здоровому находиться в больничной палате среди смертельно больных. Вроде он ничего и не сделал такого, а все равно - стыдно…

— Да ничего, что объяснять долго! У нас же время есть? Есть! Вот я понять хочу, как это – без родителей лучше? Они били вас, да?

— Нет, не били…

— Алкоголики?

— Нет…

— А кто?

— Ну, обыкновенные люди…Просто мы решили, что они нас подавляют, понимаешь?

— Нет, совсем не понимаю… Вот когда бьют – это да. Или пьют – это тоже плохо. Это я понимаю. А вот когда подавляют… Это как? Расскажи!

— Да как это тебе рассказать–то… — растерянно пожала плечами Маргоша, ругая себя за глупую откровенность. Надо было взять да и подтвердить версию про алкоголиков, и вопросов бы у этой любопытной девчонки больше никаких не возникло! А теперь выкручивайся, как хочешь…Вот же черт побери… А что? С чертом — это мысль, между прочим! Придется теперь этого самого черта и использовать для объяснений! На наглядном примере, оно всегда понятнее…

— Понимаешь, Соня, вот парень мой говорит, что почти во всех людях сидит маленький такой чертик, который жаждой обладания называется. У кого–то он крохотулечка совсем малюсенькая, как букашка незаметная, у кого–то средних размеров, человеческих будто, а у кого–то огромный такой, здоровенный уже детина, который в человеке уже и не помещается – до такой степени в размерах вырос. А растет он потому, что витаминов жрет много. А витамины для него – это другие люди, которые каким–то образом ему во власть попали. И не хотели вовсе, а попали. По разным всяким причинам. Кто в мужья попал, кто в жены, кто в подчиненные по службе, кто в друзья, кто в дети… И если этот черт, попробовав чуть–чуть власти, начал вдруг расти из маленькой букашечки в большую образину, то от него сразу бежать надо, понимаешь? Чтоб витамином этим не стать. Иначе по–человечески, от самого себя уже и жить не сможешь, а будешь собой чужого черта питать…

— И что? – перебила ее нетерпеливо Соня. — Что, в ваших родителях эти самые черти выросли, да?

— Ну, выросли – не выросли… Нет, не так! Мы потому и убежали, что не захотели, чтоб они в них выросли…

— Господи, ерунда какая… — разочарованно усмехнувшись, взглянула на Маргошу Соня. И вдруг повторила уже громче, и потом еще громче, а в конце и закричала уже почти:

— Ерунда! Ерунда! Ерунда!! Чушь собачья! Вот зажрутся некоторые, и начинают себе придумывать всякую хрень! Они же ведь не посторонние люди, они ж родители! Не понимаешь, что ли? Ро–ди–те–ли! И никаких таких чертей у них не водится! Это у посторонних, у чужих, еще может быть… Да и то – кто ж это постороннему человеку вдруг возьмет и позволит просто так собой завладеть? С чего это ради–то?

— А я и не говорю, что просто так! Черт, он же очень хитрый, Сонь. Он же тебя всяческими благодеяниями сначала завлекает, как Мефистофель какой. Слышала про такого? Ну, вот… А потом за это забирает тебя целиком и жрет…

— Это какими такими благодеяниями? Это что, родительская любовь да забота – всяческое благодеяние? Если да, то я бы согласилась за такое благодеяние к любому черту на рога попасть! И не только за такое, а за любое…И витамином этим, как ты говоришь, тоже стала бы с удовольствием!

— Ну, не знаю, Сонь. Вот Пашка, парень мой, даже институт престижный бросил ради того, чтоб такому не попадаться. За него заплатили много денег, а он все равно из института ушел…

— Ну и дурак твой Пашка. Эх, вот мне бы в институт какой поступить! Учителя говорили, я способная. А только не поступить мне – учили–то нас в детдоме знаешь как? С пятого на десятое… Можно сказать, ничему толком и не учили. И жизни тоже не учили. Кормили–одевали, спать укладывали вовремя – это конечно. Все по режиму, все правильно… А потом мы выросли – и выпнули нас сюда, в жизнь, и живите, как хотите. Вот тебе работа у ткацкого станка, вот тебе комната в убогой коммуналке. И все. А я, ты знаешь, ни еду готовить, ни деньги тратить толком не умела. Я ж думала, что макароны на деревьях растут, а чай так вообще готовым, в жидком и горячем виде продают… Помню, как в магазине к продавщице приставала – чаю просила, а она сует мне в руки какую–то коробочку… Я говорю – нет, что вы, мне же чаю надо! А она на меня глаза лупит, потом еще и обругала по–матерному… Это я сейчас картошку жарить умею, а поначалу не знала даже, что надо масла в сковородку налить. Никто не учил, знаешь. Ели и ели в детдоме готовую еду в завтрак–обед–ужин…Да и не я одна такая, все наши сразу в этой жизни теряются. Так что мне совсем не помешало бы к такому чертику попасть, который руководить бы мной стал! Я бы с удовольствием…

— Нет, Сонь, нет! Это только кажется так, что хорошо! А на самом деле вовсе нет…

— Да откуда ты можешь знать–то? Ты и дня не жила так, как я! Ты знаешь, сколько мне на моем комбинате платят? Да мне порой жрать совсем нечего! Понимаешь, вообще нечего! И носить нечего! Даже халат вот этот – детдомовское еще приданое…А живу я как? Ты бы согласилась, например, всю жизнь прожить вот в такой убогой коммуналке?

— Нет…Нет, конечно…

— А мне придется в ней всю жизнь прожить! А моя комната, между прочим, еще хуже этой! А что делать – придется. По крайней мере, пока этот дом совсем не развалится. А потом – не знаю. И никакой перспективы на будущее у меня не имеется. Так что я в эти твои витамины и пошла бы! И ты бы пошла, если бы пожила тут пару годочков. К любому черту бы пошла… Ишь, в родителях своих черта она углядела…

— Но, Сонь…

— И не говори мне больше ничего! Поняла? Дура ты! Дура набитая и зажравшаяся! Хоть и Маргошка!

— Да я и не говорю…

— Вот и не говори! И не буду я с тобой дружить! Поняла? И помогать тебе не буду! И сами мойте свои грязные окна…

Соня тяжело спрыгнула с подоконника и резво промаршировала мимо растерянной вконец Маргошки к выходу. Было слышно, как невдалеке хлопнула дверь ее комнаты, а потом наступила тишина, такая же гнетущая и серая, как убого–блескучие обои в этой снятой так недорого комнате. Постояв еще минуту и послушав обступившую ее со всех сторон неуютную тишину, Маргошка пожала плечами, встряхнулась и продолжила отчаянную борьбу с коммунальной серой пылюкой, которая, казалось, въелась в это убогое жилище намертво. И все равно — Соня не выходила у нее из головы… Не сама Соня, конечно, а этот разговор их странный. А может, и не странный. Может, просто глупый. Побеседовали, называется. Кто про Фому, а кто про Ерему… « Надо будет Пашке потом про эту Соню рассказать», — подумала она, разгибаясь и держа в руках тряпку, которой старательно домывала пол в комнате, — « Как бы он на все эти Сонины доводы возразил, интересно? Она ведь во многом права, кстати… Хотя он–то как раз всегда и найдет, что сказать! Надо его познакомить с ней обязательно. Хорошая девчонка. Может, Пашка даже и присоветует ей чего. Он умный. А не присоветует, так хоть песню споет…»

***

9.

Ох, и тяжелой штукой оказалась эта материнская растерянность – хуже и придумать нельзя. Ася даже согласилась бы на депрессию, на это тупое равнодушие перед жизнью, когда ничего тебе не нужно и не интересно, когда одинаковые серые дни волочатся один за другим, изматывая приболевшую душу. Только тупого равнодушия как раз и не наступало, а душа Асина, наоборот, уже неделю изводилась нервно–гневливой тревогой за сына – где он, как он, что с ним… И еще – неприятием ситуации изводилась. Казалось ей все время, что можно еще что–то сделать, что–то предпринять срочное, вернуть все на круги своя, чтоб было, как раньше, удобно и правильно: у сына – институт, у дочери – приличный и престижно–дорогой вид, у нее – Жанночка с Левушкой и их шикарная дача по выходным… Эх, Пашка, Пашка! И что наделал, глупый ты сын…

Все, как назло, валилось у Аси из рук, все разбивалось и рассыпалось прямо на глазах, как рассыпалась ее трудная и безмужняя, но такая налаженная, казалось бы, жизнь. Слава богу, начальница ее новоявленная куда–то исчезла на время и не стояла над душой. Разное про нее говорили. Одни утверждали, что учиться поехала на какие–то рекламные курсы. Любознательная, черт побери… Другие приговаривали шепотком, что она на недельку в Питер махнула, чтоб с Валеркой там отношения выяснить да детей у него забрать, которые после свершившегося скоропалительного развода пожелали жить с отцом, а не с матерью. В общем, как ни крути, но начальница их новоявленная отсутствовала на рабочем месте уже вторую неделю. И не звонила даже. Народ на фирме по этому поводу страшно нервничал и изводился, потому как работать без плохонького, но все же руководителя никто и никогда не умеет. А когда человек нервничает да изводится слишком много, на него обязательно в конце концов страшный «жор» нападает. Асе даже пришлось снова свое «бистро» открыть, пока начальница отсутствует. По настоятельным просьбам трудящихся, так сказать. Офисный народ, изголодавшийся по привычным в течение рабочего дня перекусам, быстро и с остервенением опустошал полки холодильника – она не успевала в магазин бегать. Да и остальные ее хозяйские обязанности тоже никто не отменял… И все это было бы ничего, да только из рук все валилось. Потому что Пашка так и не вернулся, и не позвонил ни разу.

И Жанночка не звонила. Вот уже две недели не слышала она ее голоса, и это тоже было весьма непривычно, и выбивало из колеи. Без ежевечерних отчетов было Асе одиноко и маетно, как в сиротском и неприютном детстве. И некому было на Пашку пожаловаться, и некому было ей совет дать, или другие какие четкие указания… А субботним вечером такая вдруг жалость к себе напала, хоть плачь. Она и заплакала. И так с удовольствием наплакалась, и от души, и горько, и долго, и громко, и с потоком настоящих горячих слез, что сразу и легче стало, будто отпустило внутри. И рука сама потянулась к телефонной трубке набрать заветный знакомый номер. До того знакомый, что даже цифры, его составляющие, на телефонной трубке были стерты больше других…

— Здравствуй, Жанночка… Это я… — осторожно проговорила Ася в трубку и замолчала, вся сжавшись внутренне. Трубку она тоже сильно сжала в кулаке, будто она могла вот–вот выскользнуть и шарахнуть ее по голове ожидаемым Жанночкиным презрением–недовольством. — Вот, решила тебе позвонить…

— Аська, ты, что ли? — полился ей в ухо неожиданным бальзамом веселый Жанночкин голос. – Привет! Ты где пропала? Хочешь приехать? У нас тут такое…

— А что случилось, Жанночка?

— Да вот, гости тут у нас… Такие забавные – прелесть…

Жанна вдруг отпустила от себя трубку и звонко расхохоталась где–то вдалеке, и захлопала в ладоши, а потом закричала кому–то очень веселым сюсюкающим голоском - «…ой, ой догоню сейчас…» Ася изо всех сил прислушивалась к происходящему по ту сторону трубки движению, к визгливым детским голосочкам, к счастливому Жанниному смеху и ничего не могла понять – откуда у них там дети–то взялись?

— Ой, Аська, я и забыла, что ты на проводе… — снова послышался в трубке запыхавшийся Жаннин голос. — Тут к нам Левушкин молодой сотрудник в гости пришел с женой и с детьми… Боже, ты бы видела, какая прелесть! Какое чудо! Давай приезжай, сама увидишь!

— Хорошо, хорошо, Жанночка! Я сейчас!

Ася резво соскочила с дивана и начала лихорадочно собираться, натягивать на себя первое, что попадалось под руку, будто опаздывала куда. И билась при этом в ее голове только одна, противная и убогая, но все–таки такая приятная мысль – слава, слава богу, Жанночка больше не сердится…

Добралась она до их дома на удивление быстро, словно маршрутка специально для нее и подскочила. И пробок никаких на ее пути не оказалось, и светофоров красных. И получаса не прошло, как она, запыхавшись от быстрого подъема по лестнице, уже звонила в дверь их квартиры, переступая от нетерпения с ноги на ногу. Дверь ей открыл улыбающийся Левушка, но Ася, только взглянув на него, поняла, что улыбка его явно не ей была предназначена. Она как–то вдруг это почувствовала, по глазам Левушкиным. Равнодушными и досадливыми были его глаза, а улыбку он просто забыл с лица стереть, пока к двери шел. Бросив ей на ходу быстрое «а, это ты, заходи», он тут же развернулся и ушел в угловую комнату, то бишь в свой «кабинет», в открытую дверь которого Ася увидела краем глаза молодого красивого парня с рюмкой коньяка в руке и с такой же почти, как у Левушки, улыбкой на лице – улыбкой довольства жизнью, довольства собой, довольства складывающимися очень и очень благоприятно для него обстоятельствами. Разом что–то больное и неприятное кольнуло Асю в сердце, словно дернуло его за веревочку. И она сразу поняла – что: на этом месте в кабинете у Левушки, именно с этой улыбкой и с этой рюмкой коньяку должен был по всем законам жизни сидеть вовсе не этот самодовольный парень, а должен был сидеть ее сын, ее Пашка. Это он должен был так вот расслабленно откинуться в мягком кожаном кресле, он должен был небрежно держать в руке рюмку с дорогим коньяком. Это на нем должен быть такой вот строгий костюм и такой вот стильно–модный галстук. Это его, его место…Пашкино…

А из гостиной ей в руки уже летело, хохоча, очаровательное малолетнее создание, состоящее из одних умилительных прелестей — белых кудряшек, веселых голубых глазок, ручек–ножек в нежных пухлых перевязочках, а так же состоящее из многочисленных пышных оборочек кокетливого платьица и крошечных туфелек с розовыми бантами; Ася едва успела руки раскрыть, чтоб подхватить девчонку на лету, чтоб она не шлепнулась с размаху на твердые плиты прихожей, и она тут же забилась–задрыгалась у нее в объятиях, требуя отпустить на волю.

— Дашка! Прекрати баловаться! Смотри, совсем тетю перепугала! - выскочила из гостиной в прихожую молодая симпатичная женщина, девчонка почти, и протянула к ребенку руки: – Иди сюда, успокойся…

— Леночка, да пусть она балуется на здоровье! Я ей разрешаю! – услышала Ася радостный Жанночкин голос. — Ася, это ты там пришла? Иди сюда, я вас познакомлю…

Она радостно представила Асе свою молодую гостью Леночку и двух ее детей – трехлетнюю Дашеньку и пятилетнего Максимку, самозабвенно упражняющегося с кнопками телевизионного пульта. Он переключал их с такой бешеной скоростью, что несчастный телевизор, казалось, в изнеможении наверещавшись поочередно всеми возможными и невозможными разговорно–песенными голосами, должен был вот–вот взорваться праведным гневом. Ася, присев рядом, попыталась ласково забрать из рук мальчишки пульт, да не тут–то было - он резво оттолкнул ее руку и, отсев от нее подальше, самозабвенно продолжил свое иезуитское занятие. Наблюдающая за ними Лена тоже было попыталась отнять у него странную игрушку, но была остановлена веселым, не допускающим возражений Жанниным приказом:

— Лена, оставь его! Пусть он делает, что хочет! Мужчину надо именно так и воспитывать – пусть он и по жизни делает только то, что хочет! Давай, Максимка, жги! И пусть им тут всем мало не покажется!

— Так громко же очень, Жанна Аркадьевна… Уже голова болит… — скромно улыбнувшись, возразила ей Лена.

— Это что еще за Аркадьевна? – весело возмутилась Жанна. – Чтоб я этого от тебя больше не слышала, поняла? Или, может, я на старуху похожа?

— Нет, что вы… — скромно пожала плечами Лена. – Просто неудобно как–то…

— Ничего–ничего, скоро ты у меня про свою деревенскую застенчивость напрочь забудешь! – стараясь перекричать телевизионную какофонию звуков, махнула в ее сторону Жанна. — Вот завтра поедем с тобой по магазинам, приодену тебя, как модель, сразу себя по–другому почувствуешь!

— Так завтра, вы говорили, на дачу…

— Ах, да… Ну, ничего, найдем время! Я думаю, на тебя одежду подбирать – одно удовольствие! Ты такая худенькая, и сложена просто идеально…

Ася смотрела на Жанну и не верила глазам своим. Она будто знакомилась с ней заново – Жанна была другой, совершенно другой. Она даже не столь удивилась тому обстоятельству, как быстро перешло место ее дочери на предстоящих Жанниных шопингах к этой скромной молодой мамаше, сколь удивилась разительной в подруге перемене. Жанна говорила другим голосом, обладала другими жестами, другим выражением лица и мимикой – все, все было другое. Даже глаза ее сверкали как–то по–особенному, совсем другим светом, что ли… Новым каким–то… Словно прежняя Жанна умерла, а эта родилась заново, и ее, Асю, вовсе и не знает теперь, и проблем ее тоже не знает. И смотрела она в ее сторону тоже по–другому. Ну, вроде, пришла и пришла, и сиди теперь вот так, в уголке дивана, и наблюдай наше новое семейное счастье…

— Девочки, вы чего тут, с ума сходите? Почему так телевизор орет? – заглянул в гостиную улыбчивый и довольный Левушка. – У нас с Артемом, между прочим, важный разговор, а вы нас отвлекаете…

— А почему это важные разговоры проходят без нашего участия, а? – игриво спросила у него Жанна и так же игриво подмигнула засмущавшейся Лене, по–прежнему тихонько и безуспешно пытающейся отнять у Максимки пульт. – Ну–ка, мальчики, выкладывайте, чего вы там придумали…

— Ну, что придумали… — вздохнул довольно Левушка и посмотрел долгим взглядом на присевшего рядом с Леной Артема. – То и придумали! В общем, квартиру я вам, ребята, за счет фирмы куплю. Мне свои люди ой как нужны! Артем, я думаю, ее с годами отработает… Вы же сейчас где–то угол снимаете, да?

— Ага… В жуткой коммуналке живем, с мышами и тараканами в дружбе, — весело закивал головой Артем и так нежно и преданно посмотрел в довольные Левушкины глаза, что Асе даже неловко за него стало, будто сама она никогда раньше в эти глаза точно так же и не смотрела. Но одно дело – сама. Сама–то себя со стороны не видишь. А тут все как на ладони…

— Ничего себе! Такие дети – и с мышами! И с тараканами! – возмутилась совершенно искренне Жанночка, сажая к себе на колени Дашеньку и обнимая ее ласково. – Какая сплошная жизненная несправедливость… Да, милая? Ты ведь не хочешь жить вместе с мышками, правда?

— Я думаю, трехкомнатная в новом доме в самый раз для вас будет, а? — деловито нахмурил брови Левушка. — Тут в пяти минутах ходьбы от нас как раз дом сдают, и квартиры там свободные есть, я узнавал… Дом–то дорогой, поэтому желающих туда въехать не так и много. А что? Уж брать, так первичное жилье, правда, Артем? На фига нам еще одни чьи–то тараканы?

— Ага… — счастливо мотнул головой обалдевший от таких разговоров Артем и слегка, Ася видела, подопнул коленкой жену – чего молчишь, мол, дура…

— Ой, я даже не знаю… — словно следуя его команде, вздрогнула и подняла на Левушку испуганные глаза Лена. – Наверное, нам не нужно, что вы… Наверное, это дорого… Нам же не рассчитаться никогда…

Лицо Артема вмиг из счастливо–обалдевшего превратилось в испуганно–обиженное, и весь он будто напрягся корпусом, и перевел испуганный и осторожно–виноватый взгляд с молодой жены на своего шефа, и успокоился тут же, увидев его снисходительную добрейшую улыбку.

— Леночка, а кто тебе сказал, что за это надо рассчитываться? – хохотнул Левушка довольно. – Я же говорю – за счет фирмы! А потом разберемся, что да как. Мне для своих людей ничего не жалко! Я думаю, твой муж парень не глупый, а? Отслужит, отработает… Да и Жанночка, я смотрю, с тобой подружилась…

— Ой, да наша Леночка — прелесть! – вставила свое слово и Жанночка. – Этого просто не видно пока. Вот погодите, я ее приодену, к стилисту да косметологу отведу — и не узнаете! Засияет, как бриллиант! Я даже знаю, как мы тебе волосы подстрижем… Ты ведь моему вкусу доверишься, да, дорогая?

— Ой, я не знаю… Да мне и детей не с кем оставить…

— Господи, нашла проблему! – весело махнула рукой Жанна, вставая с дивана и отпуская осторожно с колен Дашеньку. – Пойдемте лучше чай пить! А то у нас гости, а мы тут сидим, семейные проблемы свои решаем… Леночка, помоги мне!

«Вот так вот…» — усмехнулась про себя горько Ася. – « Уже я и гостьей стала. Понизили, значит, в должности… А может, и вообще вычеркнули из своей жизни, а? Скорее всего, что так и есть. Похоже, и в самом деле вычеркнули…»

Выпив свою честную, положенную ей по гостевому статусу чашку чая, Ася засобиралась домой. Ее никто и не удерживал. Жанна попрощалась с ней вежливо и даже чмокнула весело в щечку, и уговорила сидящую у нее на руках Дашеньку «помахать тете ручкой», и умилилась чуть не до слез от трогательного процесса этого «махания». И быстро закрыла за ней дверь…

Ася решила пройтись до дома пешком. На душе у нее было странно – она и сама не могла понять, как. Так, например, бывает после просмотра хорошего и трогательного фильма–мелодрамы, когда вроде и знаешь, что так вообще–то не должно быть в обычной жизни, и в то же время чувство в душе остается, что все это когда–то уже происходило, именно так и именно с тобой… Или просто хочется, чтоб оно так с тобой происходило. И еще – все время, как будто заданным заранее барабанным ритмом, звучал в голове Пашкин голос, одной и тоже фразой звучал: « Нельзя. Быть. Витамином! Нельзя. Быть. Витамином!» Она и сама не заметила, что и шаг свой подстроила к этому ритму, и двигалась под него, как солдат – раз, два, три! Нельзя! Быть! Витамином! Нельзя! Быть! Витамином!

Что ж, может, и правда. Может, и нельзя. А что тогда можно? Смотреть, как твой собственный сын остается ни с чем, а его удобное место занимает кто–то другой? Как бледная скромная мышка Леночка из коммуналки с тараканами превращается в элегантную леди, глубоко наплевав при этом на всякие там в нее Жанночкины переселения? Эх, дети, дети…Чего вы натворили, и сами не понимаете…

И в тоже время Ася чувствовала, как перевернулось что–то в ее душе. Как будто местечко там образовалось свободное. Вот только знать бы, для чего… Может, для этих красивых сентябрьских теплых сумерек? Может, для этих шуршащих о чем–то интимно под ногами листьев? Может, для легкого запаха их земной и такой вкусной осенней прелости? Какие забытые запахи и звуки… Будто пришедшие из той еще жизни, когда они с Павликом по этому же самому пути возвращались от своих друзей к себе домой, и шли себе потихоньку, и вдыхали эти необыкновенные запахи, и слушали звуки то осени, то зимы, то весны…Подумалось ей вдруг – интересно, а как бы муж ее Павлик отнесся к этому сыновнему протесту? Скорее всего, нормально бы отнесся… Да и протеста бы никакого не было, наверное. Он как–то всегда сына чувствовал и брал на себя всю за него ответственность. А Ася только возмущалась слегка да пофыркивала. И всегда рукой махала – делайте, мол, что хотите…Вот так же махнула она рукой и тогда, когда Павлик отвел сына в музыкальную школу, хотя она категорически настаивала на дзю–до и шахматном кружке. Хотела, чтоб парень рос умным и сильным. А они вцепились руками и ногами в эту музыкальную школу, и что? Что из этого вышло–то? Песенки какие–то, стишата с музычкой…

— Ася! – вдруг услышала она за спиной свое имя обернулась удивленно. На бульварной скамейке, осыпанной сухими желтыми листьями, сидела Татьяна и улыбалась ей грустно и приветливо – Здравствуйте, Ася… Ничего, что я вас окликнула? Вы так сильно задумались…

— Ой, здравствуйте! – подходя к ней поближе и тоже приветливо улыбаясь, проговорила Ася. – Вот, из гостей пешком иду, прогуляться решила. Дома совсем не сидится, знаете ли…

— И мне! И мне не сидится! Тоже вышла воздуху немного вдохнуть. Да вы садитесь! Вы ведь не торопитесь, я поняла?

— Нет… — помотала головой Ася и уселась рядом на скамейку, отряхнув с нее листья. И тут же спросила торопливо и деловито: — Татьяна, а Рита вам звонила? Где они, что с ними?

— Звонила…. Все хорошо, говорит. Комнату они где–то на окраине снимают…

— А адрес? Адреса она вам не сказала?

— Нет. Не сказала. Я спрашивала, она отмолчалась.

— Да? Плохо. А мне Пашка так и не позвонил… — вздохнула горестно Ася.

— Ну, что делать? – виновато произнесла Татьяна и тоже вздохнула. – Решили наши дети самостоятельными стать, сами всего добиваться. Господи, глупые какие…Ну что ж, пусть будет так. Может, так оно и правильно. Не знаю я. У меня последние полгода вообще каша в голове сплошная. То обвинять себя во всем начинаю, то, наоборот, злиться…

— И все–таки это как–то нехорошо, согласитесь, - досадно проговорила Ася. – Ну какие могут быть комнаты? Зачем? Глупый какой–то юношеский протест…

— Так и я о том же! – повернулась к ней резко Татьяна. – И я ей говорю – живите у нас тогда, раз так! Я уже и не против! А она мне опять…

— Что? Что опять?

— Да долго рассказывать, знаете ли…Это давний у нас спор такой. Будто я подавляю их с отцом автоматически, будто существовать без этого подавления не могу…

— Без витаминов, что ли? – усмехнулась грустно Ася.

— Без каких витаминов?

— Да это мой Пашка выражение такое изобрел. Человек, который искренне отдает себя во власть и которым страждущие этой власти обладают полностью и безраздельно, является якобы лакомым витамином для черта. Не для самого человека, а именно для черта, в нем сидящего. Будто бы без витаминов черту никак не прожить.

— Да? Интересно…Выходит, и во мне черт сидит? Господи, чушь какая…Хотя вот мой муж, взрослый и, казалось бы, уважаемый человек, твердит иногда приблизительно то же самое…И Ритка тоже… Знаете, и я грешным делом в последнее время задумываться начала – может, они и правы? И дочь, и муж? Он ведь тоже сбежал от меня, знаете…

Татьяна быстро отвернула от Аси лицо и смахнула торопливым жестом моментально выкатившуюся на щеку непрошенную слезу, и замолчала, пытаясь справиться с так некстати пришедшим волнением и обидой. Удалось ей это довольно быстро – она вообще была очень волевой женщиной и если того хотела, могла отлично с собой совладать. И даже и рассмеяться слегка:

— Нет, и правда молодец ваш Павлик! Надо же – витамины для черта… Выходит, что я самыми близкими людьми столько лет своего черта кормила? Надо же…

— Ну да. Выходит, что так. Вы–то хоть – своего, а я вообще – чужого…

— Как это?

— Да так уж получилось. Сама не знаю, как…

Так они и просидели на бульварной скамеечке до самых сумерек, осыпаемые щедро сухим золотом осени, и проговорили по–бабьи просто и задушевно, не напрягаясь от многозначительных, выматывающих душу пауз и сложных острожных взглядов. И расстались совершенно дружески и легко, обещая делиться поступающей от детей информацией. Ася невольно улыбалась потом, шагая домой знакомыми дворами, и думала – как же она, оказывается, соскучилась по такому вот легкому общению…

Зайдя в темную пустую квартиру, она медленно прошлась по всем комнатам и автоматически включила, где только можно, свет, будто боясь отправить в темноту и потерять таким образом новое свое настроение. А в ее спальне взгляд почему–то сразу наткнулся на красивый флакон духов, подаренный ей на прошлый день рождения Жанночкой. Вернее, там было полфлакона. А что — Жанночка ей так полфлакона и подарила. Протянула с милой улыбкой и сказала: «На, Аська. Это обалденные духи, японские. Тебе никогда такие не купить, они безумно, просто безумно дорогие! А мне они успели надоесть, пока я полфлакона использовала…» Ася ее благодарила тогда просто очень, ну прям таки истерически восторженно…

Не помня себя и не соображая, что такое творит, Ася вдруг одним прыжком подскочила к туалетному столику, схватила изящный, безумно дорогой флакон и что было силы шарахнула им об стену, едва успев увернуться от полетевших в нее рикошетом мелких и острых осколков. И сама испугалась своего порыва. Стояла, замерев, широко открыв глаза и стиснув зубы, пока не задохнулась от вязкого и пряного, довольно–таки тяжелого, заполнившего всю комнату запаха. Потом подошла к окну, распахнула его настежь, включила стоящий в углу вентилятор и пошла за пылесосом – надо было убрать разлетевшиеся по всем углам комнаты осколки…

***

10.

И всю ночь потом она спала, как убитая. Даже снов никаких не снилось. И все воскресное утро проспала, до обеда почти, пока не разбудил ее настойчивый телефонный звонок. Торопливо–требовательный Жанночкин голос в трубке сразу сбил с толку и будто заставил устыдиться вчерашнего ее странного порыва, да и горько–пряный, не выветриваемый никаким сквозняком запах духов тут же накрыл ее тяжелой волной, словно с ног сбил.

— Аська, ты мне срочно, срочно нужна! Давай собирайся и дуй к нам на дачу! С детьми посидишь, пока мы с Леной по магазинам прошвырнемся! Как раз на двенадцатичасовую электричку успеваешь! Давай–давай, бегом! Жду!

Короткие Жанночкины слова–приказы словно отпечатывались четкими штампами у Аси в голове, и она кивала им в ответ головой быстро–быстро, ничего не успевая сообразить и вставить хоть одну какую–нибудь маленькую реплику. Потом поймала себя на том, что в трубке давно уже идут короткие гудки отбоя, а она все, как китайский болванчик, кивает и кивает головой…

Посмотрев на часы, она всплеснула руками и в ужасе завертелась волчком по комнате, быстро напяливая на себя одежду. И только глубоко в голове дрожала нервно, не давала покоя маленькая, как хрупкий белесый росточек, мыслишка - чего это она так засуетилась–перепугалась… Она даже на мгновение увидела себя со стороны: носится по квартире не женщина, а получившая четкий приказ зомби–сомнамбула, а ее, Аси Макаровой, будто опять и не существует вовсе. Она даже тряхнула головой, чтоб мыслишку эту отогнать побыстрее. Некогда было соображать сейчас да думы всякие думать. На электричку бы не опоздать…

Стоя в переполненной воскресной электричке плечом к плечу с рванувшими на природу горожанами, она с удовольствием подумала о том, как хорошо сейчас прогуляется от станции до Жанночкиной дачи, побродит по осеннему желто–красному лесу, пошуршит листьями под ногами, подышит чистым лесным успокоительно–целебным воздухом. Ася вообще любила осень. Она всегда представлялась ей некой увядающей женщиной–красавицей, очень умной и доброй, и щедрой, и мудрой необыкновенно. А зима – злой седой старухой. А весна с летом – глупыми амбициозными девчонками, требующими всеобщего поклонения своей незрелой еще красоте.

Да уж. Вот так вот. Прям хоть стихи пиши, как Пашка…

А проклюнувшаяся давеча в голове мыслишка все не давала ей покоя. Перла и перла в росте, из крохотного росточка–зародыша быстро превращаясь в тонкий нахальный стебелек, и портила романтическое настроение, и нашептывала, будто издеваясь: «Давай, Ася, давай…Ты еще бегом от станции побеги…Там же тебя твоя Жанночка ждет не дождется, и гневаться будет за твое опоздание…»

Сойдя с электрички, Ася, будто наперекор этой наглой мыслишке, отправилась на дачу самой дальней дорогой, извилисто обвивающей живописные пригорки, потом мимо реки, потом по широкой тропе березняка, сплошь засыпанной желтыми трогательно–маленькими листьями. Белые тонкие стволы берез вызвали у нее острую к ним жалость, хотелось подойти и ласково провести рукой по махристым, отделившимся от стволов тончайшим нежным пленочкам, пригладить–причесать их ласково. Сойдя с тропы, Ася вышла на давно уже ею облюбованную поляну, встала в самый центр, покружилась и остановилась, и улыбнулась навстречу грустному кружению берез, которые и сегодня приняли участие в этом их общем с ней белом танце. Правда, не таким уж он и белым был. Желтым, скорее. Это он весной белым бывает. Она на этой поляне всегда так вот кружилась–танцевала вместе со знакомыми березами, так вот дружила с ними все эти годы, что ездила к друзьям Соколовым, Жанночке и Левушке, на их дачу. Они даже потешались над ней всегда. И усмехались снисходительно этим ее странным романтическим порывам – с березками она танцует, видишь ли… Прямо как дитя малое, слабое и хилое. Не проследи за ней, и улетит куда–нибудь в порыве своем. А муж, Павлик, ее всегда понимал. Он и сам любил прогуляться с ней по лесу, не любил долго сидеть за высоким бетонным забором дачи. А однажды вдруг предложил Левушке раскрасить–разрисовать нудно–серый дачный забор, и даже свои фантазийные версии на эту тему начал ему излагать, да только Левушка остановил его пыл, пояснив, что он человек серьезный и себя сильно уважающий, и вообще – непростое положение бизнесмена его ко многому в этой жизни теперь обязывает, и подобной глупости он себе позволить никак не может. Ася помнит, как Павлик усмехнулся тогда понимающе и промолчал…

— Господи, Аська, тебя только за смертью посылать! – набросилась на нее недовольная Жанночка, как только она показалась в воротах. – Опять что ли с деревьями разговаривала, романтичная ты наша? Ты не поняла сразу, что ли? Надо было два раза повторить, да? Я же тебе сказала – давай бегом! Чего тут такого непонятного–то?

— А я не хочу бегом, Жанна. Мне пройтись хотелось. – Слишком спокойно, слишком на одной ноте, но в то же время тихо–яростно проговорила ей в ответ Ася и сама удивилась этой тихой ярости–спокойствию, в которой, как ни странно, не прозвучало ни нотки торопливого и неприкаянного, привычного уже в общении с Жанночкой извинения.

Удивилась этому и Жанночка. Она долго и внимательно рассматривала Асю в упор, будто видела впервые. И даже моргала при этом растерянно. И ничего больше ей не сказала. Повернувшись резко к Лене, вышедшей вместе с ней встречать Асю, решительно и чуть раздраженно произнесла:

— Так, Лена. Поездка по магазинам на сегодня отменяется. Завтра съездим. А детей можно и с собой взять. Надо им няню хорошую подыскать. Беби–ситтера. Сейчас много фирм такие услуги предоставляет, я знаю. Я завтра же займусь этим вопросом…

Резко развернувшись, Жанна ушла в дом, больше ни слова Асе не сказав. Лена пожала плечами и, виновато взглянув на Асю, будто поежилась от неловкости за Жанночкино поведение. Ася улыбнулась ей ободряюще и медленно пошла в сторону раскинутого в дальнем конце газона шезлонга, устроилась поудобнее в его полосатом нутре и, закрыв глаза, подставила ласковому сентябрьскому послеобеденному солнцу лицо. На душе отчего–то было мирно и хорошо, и прежняя противная мыслишка вдруг перестала тревожить ее язвительным ростком–укором, будто затаилась на время. От запаха жарящихся с другой стороны дома шашлыков враз свело голодным спазмом желудок – Ася вдруг вспомнила, что утром не успела даже и позавтракать. Оттуда же доносились до нее и звонкие голоса детей, и перекрывающий их испуганный говорок родителей – тише, мол, дядю Леву разбудите… «Вот сейчас посижу еще немного и пойду к ним. Есть хочу. Пусть накормят», — лениво подумала Ася. – «А что? Я не напрашивалась, между прочим, сами позвали…»

Она и сама не заметила, как задремала, как красные солнечные шары–пятна под веками закружились в расслабленно–сонном хороводе и унесли ее от этих запахов и звуков, и вздрогнула испуганно от тихого, прозвучавшего над самым ее ухом Лениного голоса:

— Ася, пойдемте обедать, пожалуйста…Там шашлыки уже пожарились…

— А? – испуганно села Ася в шезлонге и затрясла головой. Лена сидела перед ней на корточках и улыбалась приветливо, хотя, как Ася вдруг разглядела вблизи, глаза ее на милом простом лице не улыбались вовсе. Наоборот, были грустными и перепуганными. Или уставшими, может.

— Ася, вот еще что…Я спросить хотела…Вернее, посоветоваться…

Лена вдруг замялась и замолчала, и видно было, как трудно ей говорить, как перехватило у нее горло от напряженного волнения. Сглотнув торопливо, она задрожала губами и опустила лицо, рассыпав блестящие, сроду не тронутые никакими красками волосы по плечам. Такая простоволосость очень шла ей, и Асе подумалось почему–то со страхом, что сотворит с этой природной гривой Жанночка, когда поведет девчонку по своим престижно–гламурным салонам…

— Что, Леночка? О чем ты хотела меня спросить? – стараясь придать голосу как можно больше ласкового дружелюбия, спросила Ася.

— Сейчас, сейчас… — быстро проговорила Лена, изо всех сил стараясь справиться с накатившим слезным волнением. Но не успела. Выглянувшая из–за угла дома Жанночка вдруг прокричала в их сторону громко и весело:

— Леночка? Ну где ты там застряла? Иди же сюда быстрее! Ну?!

Испуганно вскочив на ноги, Лена дернулась всем телом на этот зов и быстро пошла от Аси совсем уж виноватой походкой, будто уличили ее в чем–то крайне неприличном. Ася, грустно проводив ее в спину, выбралась из шезлонга и пошла вслед за ней по газону в сторону «шашлычной площадки», любовно обустроенной с другой, тыльной стороны дома – подальше от посторонних глаз. С крыльца, потягиваясь, спустился Левушка, глянул в ее сторону равнодушным глазом. Подойдя к оголтело суетящемуся над шашлычной жаровней Артему, откусил от протянутого ему на пробу шашлыка, закивал головой одобрительно. Похлопав парня по спине, уселся поблизости в плетеное кресло и снова с удовольствием потянулся, и сделал козу пробегающей мимо и отчаянно визжащей Дашеньке. «Семейная идиллия, ясен перец», — вдруг со злобой подумала Ася, садясь на широкую скамью у врытого в землю стола. – « Как говорится, чужие здесь не ходят…»

Шашлык у Артема действительно получился отличным. Он радостно улыбался навстречу Жанночкиным и Левушкиным дифирамбам, блестел возбужденно–счастливыми глазами.

— Молодец, молодец, Артемка… Будешь нас теперь всегда шашлыками баловать, — игриво махнула в его сторону Жанночка. И, тут же, обращаясь к Левушке, спросила озабоченно: — А в их новой квартире камин будет? Говорят, и в камине тоже хорошие шашлыки получаются…

— Не будет – сделаем! - махнул ей небрежно в ответ Левушка. – Ты лучше пока интерьер продумай, чтоб всякой пошлости в дом не натащить…

— А я уже все придумала! – гордо заявила ему Жанночка. — Я думаю, надо все–таки плясать от минимализма. Сейчас это модно очень. Все в таких стильно серых тонах, чуть серебристых… Завтра вот хочу по магазинах проехаться, обои подобрать. И портьеры. А мебель должна быть светлого тона. Как ты считаешь?

— Да ну, все светлое! Мне не нравится. Скучно как–то. Тут наоборот надо, чтоб сочетания были самые необычные, яркие такие!

— Нет, Левушка, ты не прав…

Они яростно заспорили между собой, горячо размахивая руками и не обращая ни на кого больше внимания. Артем, продолжая приветливо и радостно улыбаться, кивал им согласно головой, имитируя таким образом участие в этом странном разговоре. Лена наблюдала за ним грустно, потом перевела свой отчаянно–потерянный взгляд на Асю…

А Асе вдруг стало нехорошо. Вспомнилось вдруг, как она сердилась и кричала на Светку, не желая принимать ее протеста по поводу загадочного Жанночкиного в нее «вторжения», как дергала ее за волосы и рычала злобно после отказа идти в гости. Да и прежняя мыслишка, похожая на маленький хилый росток, вымахала вдруг в устойчивый и звонкий уже стебель, который принялся щекотать ее изнутри – в груди, в голове, в сердце, нахально требуя каких–то необыкновенных, несвойственных ей действий. Может, где–то и хулиганских даже.

— А может, ребятам проще самим выбрать себе мебель? А? Им же там жить! — вдруг громко и с вызовом проговорила Ася, обращаясь к спорящим между собой Левушке и Жанночке и даже перебив их, что совсем уж показалось прогремевшим громом среди ясного неба, просто ни в какие ворота не полезло. Даже краска бросилась Жанночке в лицо. А Левушка так удивленно на Асю уставился, что жевать забыл, и поперхнулся в следующий момент сильно, и закашлялся отчаянно. Артем, суетливо подскочив, принялся колотить шефа очень осторожно и деликатно по спине, согнувшись и заглядывая тревожно в глаза. А потом посмотрел на Асю так яростно и гневливо, что она тут же и пожалела о сказанном…

— Что? Что ты сказала? – продолжая пялиться во все глаза на Асю, удивленно переспросила Жанночка.

— Да говорю, может, им самим…

— Как это – самим? А у меня что, считаешь, вкус плохой? Я что, ничего, по–твоему, в этом не понимаю? Да я лучше всякого дизайнера в этом разбираюсь! И я лучше знаю…

— Да не в этом же дело, Жанночка… — продолжала тихо и настырно твердить Ася, сама удивляясь откуда ни возьмись наглости. Как будто росло и росло в ней, и несло ее куда–то, и распирало отчаянно изнутри болезненное желание спорить. Показалось даже, что и сама она растет вместе с окрепшим в ней стебельком, набирается земной силы и проникает корнями все глубже в землю, и процесс этот происходит как бы сам по себе, без ее, Асиного, участия.

— А в чем, в чем тогда дело? – раздраженно упрямилась Жанна. Лицо ее оставалось красным и злым, казалось, она задыхалась крайним негодованием.

— А в том, что нельзя, наверное, кормиться витаминами чужой жизни… — тихо произнесла Ася и усмехнулась внутрь себя - уж теперь–то ее точно сочтут за ненормальную. Вон как враз все замолчали и смотрят на нее озадаченно. Наверное, хватит с нее на сегодня. Да и вообще, какое ей, в сущности, до всего этого дело? Да и вправе ли она решать, кому что можно, а чего нельзя? Будто сама той витаминкой вчера еще не была…

Тяжелая пауза затянулась, однако, надолго. От Асиных слов неловко стало всем, даже дети примолкли над своими тарелками и разглядывали во все глаза непонятных взрослых, которые так хорошо веселились и дружили, и вдруг стало им плохо, и сердито, и грустно. Дашенька даже пискнула тихонько и испуганно спрятала личико, ткнувшись в мамин теплый бочок, подальше от тети Жанны, от которой вдруг пошли во все стороны холодные злые иголки. И зачем эта непонятная тетя к ним приехала? Сидела бы себе дома…

— Ася, а ты на электричку не опоздаешь? – изо всех сил стараясь взять голосом самую снисходительно–насмешливую ноту, спросила Жанна. – По–моему, тебе уже пора…

— Да, пожалуй, – быстро встала из–за стола Ася. – И в самом деле, могу опоздать. Всего вам доброго, спасибо за шашлык…

— Я провожу вас! – тут же подскочила вслед за ней Лена, не обращая внимания на яростно–недовольный взгляд молодого мужа.

— Нет–нет, Леночка, спасибо! Никаких провожаний! Я и сама добегу.

— Ну, хоть до ворот…

— Ну, до ворот ладно…

А когда Ася, уже выходя за калитку и взглянув на часы, начала срочно прощаться, Лена схватила ее вдруг за руку и, умоляюще заглянув в глаза, торопливо проговорила:

— Ася! Подождите! А можно, я вам на днях позвоню? Мне очень, очень нужно…Я…Я просто ничего уже не понимаю, все запуталось так…Я просто посоветоваться хочу…

— А ты думаешь, я смогу тебе чем–то помочь?

— Да! Сможете, конечно! Вы же такая смелая женщина…

Я? Смелая? Да ты что… — расхохоталась от души Ася. И, вздохнув, тут же и пояснила грустно: — Нет, Леночка, вовсе никакая я не смелая. Я, скорее, несчастная и глупая женщина. Только и смогла вот, что после драки кулаками немного помахать…

— И все–таки, Ася, можно? Мне очень надо хоть с кем–то поговорить!

— Ну что ж, звони. Звони, конечно.

— Спасибо…

— Тогда пока.

— Пока…

На станцию Ася бежала почти бегом и еле успела на последнюю электричку. Народу в этот час оказалось не так уж и много – ей даже удалось место занять у окошка. Только любоваться из него осенними красотами больше не получалось - сумасшедший росток, совсем уже крепко и надежно в ней обосновавшийся, не давал ей никакого покоя. Казалось, будто превратился он в целое большое дерево - все в ней разворошил–расшевелил своими корнями да ветками, и полезли вдруг наверх из небытия, из самых темных уголков души забытые и непривычные чувства и ощущения. И довольно–таки неприятные. Стыд, например. И еще – гневливая досада на саму себя. Как же так получилось, как вообще могло произойти с ней такое? Ася с ужасом подумала вдруг, что за последние три года ни разу не приняла ни одного самостоятельного решения ни в отношении себя, ни в отношении детей. Все решения за нее принимала Жанночка. А с нее, с Аси, требовался только полный телефонно–ежевечерний отчет о прожитом дне. Каждый вечер — отчет. Со всеми подробностями. О соответствии действий принятым накануне Жанночкой для Аси стратегическим планам. А за любой самовольный шаг вправо–влево – расстрел…

Ася даже попыталась изо всех сил перевести эти нехорошие, неуютные мысли и чувства на другое, более для себя что–нибудь удобоваримое, только не получалось никак. Они лезли и лезли из нее толпой, будто невидимый кто открыл некую потайную дверцу и выпустил их на свободу, и разрешения не спросил. А выходя на свободу, они, эти чувства, еще и кулаком по ней будто стукнуть норовили. И пребольно. Вот ударил стыд. Вот досада. Вот обида. Вот гнев… Ее будто ломало всю от беспощадных ударов! Или распирало. Или трясло. В общем, ощущения - очень даже не из приятных… Да еще и электричка вдруг остановилась, встала в чистом поле и замерла надолго. Случилось, видимо, что–то. Авария какая–нибудь. А время–то уже к полуночи идет… И как теперь ей до дому добираться, ночью–то? Раньше хоть можно было Пашке позвонить, он бы встретил ее на вокзале обязательно. А теперь звони, не звони – один результат. Абонент выключил телефон. Находится теперь абонент, понимаете ли, вне зоны доступа. Не желает этот абонент совсем с ней разговаривать – криков да обвинений не хочет слышать. Решил быть для них недоступным. Сопротивляется так. А ведь и правильно делает этот абонент, наверное…

Стыд и досада вновь ударили кулаками–молоточками по голове, отозвались звенящей болью в сердце. Будь он неладен, поселившийся в ней утренний хилый, но такой упорный росток! Вымахал уже с целое дерево, и, главное, быстро так! Может, не надо было разбивать так отчаянно Жанночкины японские полфлакона духов? А что — с них же все это безобразие и началось…

Электричка притащилась на вокзал глубоко за полночь. Асе повезло – успела–таки добежать и впрыгнуть в случайный ночной автобус. Правда, это был не совсем ее маршрут, но все–таки уже ближе к дому… Выйдя на остановке, она припустила бегом по пустынной ночной улице, все время оглядываясь назад – не идет ли за ней кто. И друг со страхом обнаружила – и в самом деле идет. Тут же подкосились и задрожали коленки, и душа, екнув, нырнула куда–то в желудок, сжала его болезненным спазмом. Ася снова оглянулась и припустила что было сил, вся трясясь от страха – слишком уж подозрительным был плетущийся сзади незнакомец. Слишком долговязым, слишком худым, слишком втянувшим голову в воротник короткого плаща. Как будто если бы он не был долговязым и худым, она б боялась его меньше…

Сердце у нее колотилось так, что сил для торопливой ходьбы–бега уже практически не оставалось. Так и не добежав до своего двора, она нырнула в первую попавшуюся арку–подворотню и в темной ее глубине прижалась мокрой от пота спиной к холодной шершавой стене, прислушиваясь к приближающимся шагам ночного прохожего. Он быстро прошагал мимо, мелькнув в арочном просвете скукоженной своей долговязой фигурой – слава богу… Вздохнув, она с облегчением оторвала спину от стены, распрямила онемевшие в коленках ноги. А в следующий миг даже не успела толком испугаться – чья–то сильная рука обхватила сзади ее за шею, и острое холодное лезвие ножа ткнулось ей куда–то под подбородок.

Это был уже не испуг. Это было что–то другое. Это было то, чего никогда и ни за что не могло с ней случиться – она так раньше всегда думала. Потому что такое случается только с другими. Про такое рассказывают в криминальных новостях каждый вечер по телевизору, про такое снимают свои фильмы–ужасы гениальные американские режиссеры и получают потом за это свои заслуженные «Пальмовые ветви» да «Оскары», про такое рассказывают с жутковатым придыханием из уст в уста знакомым и соседям… А вот с ней, с Асей Макаровой, такого случиться просто не могло. Внутри нее все возмущалось, протестовало и пыталось объяснить кому–то неведомому, что нет, нет, и еще раз нет – с ней такого произойти не может… Тут какая–то ошибка судьбы – нет, нет и еще раз нет… Ей даже удалось тихонько, совсем тихонько пискнуть это слово вслух:

— Нет…

— Тихо. Еще раз пикнешь – убью, – четко проговорил у нее над ухом мерзкий мужской голос. В следующий момент она почувствовала, что идет. Вернее, не идет, а передвигает бесчувственными ногами назад, движется следом за этой жесткой рукой и острым лезвием ножа, пятится вместе с ними куда–то вглубь арки, все дальше и дальше, в чужой заброшенный двор, и по–прежнему внутри у нее все отчаянно сопротивляется, и кричит свое «нет», а тело, напротив, все больше и больше безвольно обмякает и виснет на этой руке, так больно сдавившей ее шею. А мерзкая рука уже шарит торопливо по пряжке ремня на джинсах, и грубо трясется–колотится, и такое же мерзкое сипло–укороченное дыхание бьет горячо в затылок…

И вдруг что–то произошло. Ася, конечно же, так и не поняла, что такого могло произойти в следующий момент, но только почувствовала вдруг – произошло что–то хорошее. Для нее. Рука, сжимающая ее горло, вдруг дернулась резко и отпустила разом, и от неожиданности она сразу уселась на землю – ноги не удержали. И тут же услышала за своей спиной странную возню - там, похоже, была драка. Она снова с трудом поднялась на ноги, с трудом развернулась лицом к происходящему — и правда, драка… Двое мужчин лежали на земле и отчаянно барахтались–перекатывались с одного на другого, и злобно и яростно пыхтели–кряхтели; один из них держал в очень смуглой – Асе даже с перепугу показалось, черной руке нож, а другой мертвой хваткой вцепился ему в эту руку и удерживал ее изо всех сил. Приглядевшись, в этом «другом» Ася узнала долговязого уличного преследователя в плаще с поднятым вортником, а еще более осознанно приглядевшись, поняла вдруг, что спаситель ее в этой драке находится совсем даже не на высоте, и что еще немного, совсем чуть–чуть стоит поднапрячься черной руке, сжимающей нож, и спаситель ее горько пожалеет о своем благородном порыве, и будет это чувство самым последним в его жизни… Оглядевшись лихорадочно по сторонам в поисках хоть какого–нибудь тяжелого предмета и ничего такого, конечно же, поблизости не обнаружив, она не нашла ничего лучшего, как быстро стянуть с себя ветровку и накинуть на голову оказавшемуся в этом момент сверху то ли маньяку, то ли убийце, да еще и впиться сквозь тонкую ткань куртки ногтями ему в лицо с такой силой, что тот лишь замотал головой от наглой такой неожиданности и инстинктивно замахал руками, то есть ослабил хватку и выпустил нож из своей черной руки. А может, не черной, а просто очень смуглой – черт его знает, в темноте и не разберешь… А долговязый спаситель мигом ситуацией и воспользовался, и мигом завладел холодным оружием врага. И вот уже враг вскочил на ноги и убегает, топоча, через темную арку на другую улицу – мерзкое кривоногое создание, несущее в себе горе, смерть, отвращение и ужас…

— Ты как, женщина? С тобой все в порядке? Не успели тебя обесчестить? — опускаясь в изнеможении на землю и держа голову в руках, хрипло и немного насмешливо спросил долговязый и тут же застонал протяжно: — Ой, зараза, больно–то как… Проехался таки по мне перышком порядочно, сволочь черномазая…

— Да, все со мной вроде в порядке… Спасибо вам… — пролепетала благодарно Ася, изо всех сил пытаясь унять нервную дрожь. Только она не унималась никак, а все выдавала и выдавала зубами довольно противное звонкое клацание – неудобно перед «спасителем» даже…

— Да чего мне от твоего спасибо! – сердито проговорил–простонал вдруг он. — Скажи лучше, зачем в арку–то эту поперлась? Здесь и двор–то вроде нежилой…

— Да я вас испугалась! Вы же за мной шли и шли по пятам все время!

— Нужна ты, за тобой идти! Я домой к себе шел. И так уж вроде не торопился, видел, как ты оглядываешься, как заяц лихорадочный. Потом смотрю – пропала, только пискнуло вроде чего в арке. Вернулся, заглянул – а тебя уже и тащит за гаражи сволочь эта! Вот и пришлось героем заделаться. Я, главное, и драться–то совсем не умею…

— Ну ничего себе, не умеете! Вы дрались, как лев…

— Ладно, не хами. Помоги–ка встать лучше…

Долговязый протянул ей руку, оперся другой о землю и с трудом выпрямил свои длинные циркульные ноги. И тут же, охнув, пошатнулся и чуть не упал прямо на Асю, и она вдруг с ужасом разглядела в темноте, что лицо его все залито кровью, и ее рука, которую она ему подавала, помогая подняться, тоже в крови…

— Ой! Вам же срочно в больницу надо! Он что, вас ранил, да? Давайте я вас в больницу отведу! Сейчас выйдем на улицу, машину поймаем…

— Не тарахти, женщина. Не ранил он меня, чуть морду ковырнул только. Да ногу. Ну, может, еще пару ребер подломал. Ерунда. Ты мне только помоги до дома дойти, а то кровь со лба хлещет, не вижу ничего…

— Да, да, конечно! Я вас доведу! Обопритесь об меня, пожалуйста! А где вы живете?

— Да тут, в соседнем дворе…Я сейчас у друга живу, временно. Пошли, потом Коля тебя проводит. Ты ведь тоже, я понял, недалеко живешь? Как будто даже и фигура мне твоя низкорослая знакома, знаешь. Со спины разглядел, когда шел.

— Да, только чуть подальше, через перекресток…А может, все–таки в больницу? А?

— Нет, пошли домой… Как тебя хоть зовут–то? А то я все женщина да женщина…

— Ася. Меня зовут Ася.

— Анастасия, что ли? Тогда Настя, а не Ася. Ася – это как–то совсем уж по–тургеневски. Или ты у нас барышня тургеневская и есть?

— Нет…Нет, конечно. А вас как зовут?

— А я Константин. Только Костей меня тоже никто не зовет. Все Котом кличут. И не по причине весенне–мартовской озабоченности, не мечтай даже! Просто я рыжий, и еще усы ношу…

— Кот? Надо же, странное какое имя…

— И ничего не странное! Тебя же вот вместо Насти зовут Асей, и ничего…

— Хорошо, хорошо…Пожалуйста, Кот так Кот. И я вас тоже так звать буду, если хотите.

— Не вас, а тебя. Будь проще, Анастасия.

— И люди ко мне потянутся?

— Ага. Один вот в темной арке уже потянулся… Ты, вообще, почему одна–то так поздно ходишь? Встретить, что ль, некому?

— Некому…

— Понятно… — вздохнул Кот и замолчал, тихо ковыляя рядом с Асей и опираясь на ее плечо. Оторванная брючина жалко волочилась следом за ним по асфальту, из раны на ноге, чуть ниже колена, прямо в ботинок стекала кровь, и Ася шла, старательно выгибаясь все своим худеньким телом, чтоб при ходьбе не задеть эту кровоточащую рану и не сделать ему еще больнее…

— Ну вот, мы и пришли. Сейчас на третий этаж поднимемся – и дома…

— А бинты с йодом у тебя есть? Надо же перевязать…

— Ничего, я сам. Я умею. А Коля тебя домой проводит.

— Но как же, ты же не справишься!

— Ну да! Не справлюсь! Не смеши, Анастасия. Коты вообще всегда сами свои раны зализывают. Особенно такие героические.

Они с трудом поднялись на третий этаж. В свете хилой подъездной лампочки Ася успела взглянуть, наконец, в лицо своему спасителю. И правда - рыжий… И усы длинные, как у кота, и глаза, похоже, хитро–зеленые такие… Только хитрости в них сейчас, конечно, совсем маловато было – боли в них больше проглядывало, а никакой не хитрости. Вон как губу закусил вдруг страдальчески, а еще и от помощи отказывается…

— Нет, Кот, я тебе все–таки помогу! – решительно произнесла она. – А вдруг и в самом деле что–то серьезное? У него там нож такой здоровенный был…

— Да ничего серьезного, Анастасия. Порезы просто. Ну, может, глубокие очень… Ты когда палец на кухне порежешь, скорую вызываешь?

— Нет… Нет, конечно. Но…

— Вот и я не буду. Перевяжусь да дома отлежусь. Терпеть не могу больниц всяких. Ну вот, мы, кажется, и пришли. Звони давай в дверь быстрее!

Дверь им открыл заспанный и лохматый молодой мужик. Асе он показался смешным каким–то. Что было в нем такого смешного, она и не поняла сразу. Ну, румяный, ну, толстощекий… Ну, глаза на них вылупил совсем уж по–детски испуганно и рот открыл, как перепуганный ребенок… И все равно - было, было что–то еще очень странноватое в его облике, да только думать ей об этом ей недосуг, да и не нужно, в общем…

— Коля, проводи даму домой! – весело приказал Кот странному этому мужику, который все таращился и таращился на них из прихожей. – И штаны надень поприличнее, ради бога, а то мне за твои семейники неудобно. Вот парадокс, а? – обратился он со смехом к Асе, — когда у мужика семьи никакой вовсе не наблюдается, он обязательно в семейные трусы норовит обрядиться…

Коля словно на автомате испуганно шарахнулся вглубь квартиры, потом так же испуганно вернулся и подхватил Кота за плечи, и повел осторожно в комнату, приговаривая на ходу:

— Кот, ты чё это? Подрался, что ли? С ума сошел? Ты же не умеешь… Ты чё, Кот, не надо тебе драться… Нехорошо это…

— Почему же не хорошо, Коль?

— Ты учитель, тебе нельзя…Учителя, они никогда не дерутся… Ты чего…

— Коль, ты не рассуждай давай, ты даму проводи. А то на нее еще кто–нибудь нападет. И не бойся, она не кусается…

— Ой, да ну, ладно тебе…

— Анастасия, Коля у нас очень скромный, ты там не пугай его по дороге, ладно?

— Постараюсь… — медленно проговорила Ася, с удивлением разглядывая и впрямь страшно смутившегося Колю. Все–таки что–то было не так с этим рослым парнем. А что – она не могла понять. Детский взгляд, совершенно простодушный и радостный, и потом еще это наивное, залитое краской стеснения лицо…

— Всего тебе доброго, Анастасия. Иди уже.

— А можно, я завтра приду?

— Зачем?

— Ну, узнать хоть, как ты тут…

— Ладно. Приходи. Только благодарность свою особо не выражай, ладно? Если отблагодарить руки зачешутся, то Коле вон торт воздушно–белый купи к чаю – он страсть как такой торт любит. Да, Коля?

— Да ну… — снова залился краской смущения Коля и опустил лицо в пол, и ладошкой махнул, как трехлетний ребенок, которого похвалили и даже погладили по головке за хорошее поведение. — Пойдемте, я вас провожу…

Всю дорогу до Асиного дома Коля молчал и почтительно шел на шаг сзади. Ася и не пыталась с ним заговорить – у нее на сегодня просто запас сил кончился. Вот так взял и кончился. Разом. Она кое–как открыла своим ключом дверь, под возмущенные Светкины причитания о том, что она чуть с ума тут не сошла, блудную мать ожидаючи, прошла в свою спальню и, не раздеваясь, рухнула на постель. Даже раздеться не было сил. Слава богу, Светка помогла. И раздела, и умыла, и в одеяло закутала…

***

11.

Утром, проснувшись, как обычно, от заблажившего во всю ивановскую Светкиного музыкального центра, Ася вскочила на ноги и тут же рухнула около кровати, как куль с мукой. Тело не слушалось. Тело болело каждой мышцей, каждой косточкой, каждым сосудом и нервом, словно кто–то старательно натягивал их всю ночь и выкручивал спиралью. Вчерашнее потрясение таким вот образом давало о себе знать. Ася долго, с осторожностью поднималась на ноги, действуя поэтапно и медленно, как недоделанный робот: сначала надо сесть на коленках, потом подтащить чуть вперед ногу, потом упереться в пол одной рукой, потом второй, потом подтащить другую ногу, потом медленно, очень медленно, маленькими рывками, надо распрямиться…

— Свет, ты еще не опаздываешь? Набери мне воды в ванную, пожалуйста…Я разогнуться не могу… — жалостливо простонала Ася, выйдя на кухню к быстро поедающей свой завтрак дочери. Светка даже перестала жевать от удивления, разглядывая мать — руки и ноги у нее тряслись мелкой дрожью, вокруг глаз залегли темно–коричневые страшные круги, под подбородком запеклась–размазалась кровью какая–то глубокая царапина…

— Мам, да что этой с тобой, господи? Случилось что? Может, врача вызвать?

— Нет, Светка, врача не надо. Само пройдет. Заживет, как на кошке…

Произнеся последние слова, Ася даже попыталась улыбнуться, вспомнив про вчерашнего своего спасителя, но вместо этого только тихо ойкнула – любое мышечное движение, самое даже незначительное, несло в себе жуткую боль, и разумнее, наверное, было не шевелиться совсем, не то что остерегаться резких движений.

— Сейчас, мамочка, сейчас… Тебе и правда надо в теплой водичке полежать! – бросилась в ванную Светка. – Сейчас я тебе хорошую водичку сделаю, с пенкой, с травками, с маслом…

После трехчасового лежания в «хорошей водичке» Асе и правда полегчало. Уже в ней лежа и пытаясь расслабиться, Ася позвонила на работу и предупредила, что сегодня прийти не сможет по причине свалившей ее с ног простуды – не рассказывать же всем настоящей правды о вчерашнем с ней происшествии. Она, похоже, вообще никогда и никому не сумеет об этом рассказать… Ей противно было даже думать об этом, противно было даже на секунду представить, что с ней могло произойти, если б не ее случайный спаситель. Она бы, наверное, и жить больше не смогла… Хотя чего это она про жизнь - вряд ли ее вообще живой бы оставил тот вчерашний черный маньяк… Да не то что рассказывать, ей и думать–то обо все этом не хотелось. Хотелось только лежать и лежать в теплой ванне, и остаться бы в ней навсегда, навеки, до конца свой жизни…

Светка на первые уроки в школу тоже не пошла, как Ася на этом ни настаивала. Бегала, как угорелая, между кухней и ванной, приносила матери то зеленый чай, то настойку «от нервов», то кофе, то бутерброд, то воды горячей подливала. Так что через три часа Ася, благополучно добравшись до постели, снова уснула, как убитая, и проспала почти до самого вечера. А проснувшись, решила, что сейчас встанет и пойдет навестить своего спасителя, и ругнула даже себя досадно – вот же эгоистка какая. Может, ему там помощь нужна, а она валяется тут целый день. Нервное потрясение у нее, видите ли. А у него там что, не потрясение, что ли?

На этот раз встать с постели ей удалось намного легче. И даже удалось умыться–причесаться самостоятельно, и одеться, и выйти из дома. Зайдя по дороге в супермаркет, Ася купила бутылку хорошего коньяку и долго еще выбирала торт для Коли – Кот сказал, он воздушно–белый любит. Это какой же, интересно? Сама Ася в тортах не разбиралась совсем - предпочитала им соленые огурцы с селедкой. И потому, махнув рукой, купила самый дорогой и самый на вид красивый. Может, не воздушный, но зато совершенно белый, красиво украшенный горками из нежно–вьющегося по верхнему основанию крема.

Дверь ей открыл Коля. Засмущался, как давеча, до красноты, разулыбался приветливо и искренне, совсем по–детски. А когда Ася вручила ему коробку с тортом, так радостно округлил вдруг глаза, что Асе стало отчего–то не по себе. Странный он какой все–таки…

Кот встретил ее тоже довольно приветливо. Не со смущением и радостью, как Коля, но тоже очень своеобразно. Лежал он на диване поверх одеяла, положив аккуратно забинтованную голову на высокую подушку. Усы его радостно топорщились вверх, а глаза блестели ярким зеленым светом. Настоящим таким, и впрямь будто кошачьим. Оторвавшись от подушки, он важно покивал Асе, ее приветствуя, забинтованной головой, как тот песенный красный командир, у которого она, голова то есть, вся «обвязана, и кровь на рукаве»… Потом озадаченно уставился на протянутую ему коробку с коньяком.

— Ты чего, Анастасия? Бутылку–то зачем приперла? Мы же с Колей не пьем. Если только немного, вместо лекарства принять…

— Ну так а для чего еще? – развела руками в ответ Ася. – Только лекарства и ради! Чтобы стресс снять. Я вот утром и встать, например, не смогла, свалилась у кровати, как куль с мукой. И на работу не ходила даже.

— И я не ходил… Пришлось звонить, отменять занятия…

— А ты где работаешь, Кот?

— А зачем тебе об этом знать, Анастасия? Ты уж не приударить ли за мной собралась случаем, а? Из чувства благодарности к герою–спасителю? Учти, я женатый. И в жену свою с юности влюбленный. Только дура она у меня. Пришлось вот сбежать временно, чтоб поумнела немного.

— Думаешь, поумнеет?

— Конечно. Она ж меня тоже любит. Я знаю. Так что учти, не свободный я…

— Хорошо, Кот, я учту. И приударять не буду. А все–таки интересно, в каких таких местах нынче мужики–герои водятся? Где работаешь–то? Коля вчера сказал, ты вроде как учитель…В школе, что ли?

— Ага. Только не в школе, а в интернате. Для умственно отсталых детей. Для олигофренов, имбецилов да дебилов, то бишь.

— А Коля…Он…

— Да. Правильно мыслишь, Анастасия. Коля тоже олигофрен. Мой бывший ученик. Только он олигофрен уже не простой, а к жизни старательно адаптированный. Грузчиком в магазине работает. Не пьет, не курит. С начальством не спорит. Всех подряд любит. Любое задание выполняет охотно и с радостью. Мечта, а не грузчик. Они там им не нахвалятся…

— Ах, вот оно что… — задумчиво протянула Ася. – А я и не поняла…

— Так и не надо ничего понимать. Чего тут понимать–то? Коля – такой же человек, как и мы. Божье творение. И тоже для счастья создан, как та птица для полета. Правда, для счастья этого единственное существует условие – ему адаптация нужна к жизни правильная. Чтоб кто–то лицом его в нужную сторону повернул, понимаешь? А так – все то же самое, по сути…

— А ты, значит, этой самой адаптацией и занимаешься?

— Ну да. Стараюсь. Я учителем труда у них работаю.

— Но это, наверное, очень тяжело…

— Да нисколько. Говорю – они такие же, как мы, люди! Или, может, в чем–то лучше даже. Добрее, может, искреннее намного… Их просто любить надо. Как детей любят. И относиться к ним серьезно, как к людям, а не как к братьям меньшим, собачкам да кошечкам. А то вот наши училки интернатовские выдали недавно такой номер – умереть можно. Хотя ведь как лучше хотели…

— А что они выдали?

— Да понимаешь, комиссия к нам какая–то важная приехать собралась, и сверху от чиновников приказ поступил – концерт организовать. С участием, так сказать, нашего контингента. Ну, наши и расстарались, как могли. Целый месяц репетировали… Вот приехала эта комиссия, наконец, все обошла–посмотрела, все одобрила–похвалила, а потом расселись в зале важные тетки–чиновницы – концерт смотреть, значит. И первым номером выплыли вслед за аккордеонистом Михалычем на сцену пятнадцать девчонок–олигофренок , выстроились одним спошным дружным рядом и запели разными дурными голосами: «Девушкам из высшего общества трудно избежать одиночества…» Уж так девчонки старались, ты бы видела! Так кокетничали, этих самых девушек из того общества изображая! А когда самая толстая и специфически–фактурная Катька Огордникова на полшага вперед из этого ряда на плановой сольной припевке выскочила и, закатив от усердия глаза, заголосила «…я натура утонченная…», то у гостей вообще, по–моему, нервный паралич случился. Просто окаменели все. Кто старательно смех сдерживал, кто гнев, а кто и слезы… В общем, скандал был. Правда, он тихим получился, скандал этот. Просто училкам настоятельно присоветовали организовать из наших девчушек ансамбль не современной, а русской народной песни, и даже денег пообещали выделить на костюмы и реквизиты там всякие… И ты знаешь, правы оказались тетки–чиновницы! Так удачно в кокошники да красные сарафаны наши девчушки вписались — загляденье просто! А сейчас с таким удовольствием учатся деревянными ложками играть–наяривать, ты бы видела! А Катька Огородникова себе стиральную доску облюбовала. Целыми днями по ней ложкой деревянной туда–сюда только и возит. Туда–сюда, туда–сюда…Они, знаешь, сейчас как раз «Комаринскую» разучивают… Чего ты ржешь–то, Анастасия?

Ася и в самом деле не могла удержаться от смеха. Наверное, нехорошо было смеяться, но она ничего с собой поделать не могла. Кот на нее только рукой махнул…

— Вот и ты туда же, хихикала бы только. Смешно ей. Тут не хихикать надо, а беду чужую уважить. Нельзя безоглядно управлять слабыми, понимаешь? Им от души помогать надо. Адаптировать, а не управлять. Причем с умом адаптировать. А то на каждого слабого таким вот образом с десяток управленцев найдется, которые на них только самоутвердиться и норовят…

— Чертей своих витаминами подкармливают, да?

— Как это? Не понял…

— Да долго рассказывать, Кот. Это сын у меня так недавно выразился…

— Да? Интересно. Расскажи–ка.

— Да ну… Ничего интересного, в общем. Юношеские фантазии. Даже и повторять–то эти глупости неловко. Одни только от них неприятности, от фантазий этих. Такое натворил недавно, что я до сих пор как в сером тумане безысходном живу…

Ася горестно вздохнула и обреченно махнула рукой куда–то в сторону. Кот коротко взглянул на нее из–под белых бинтов и, устроившись на подушке повыше и поудобнее, предложил:

— А ты расскажи все–таки. Чует мое сердце, что–то тут не так. Садись вот давай да начинай. А что? Времени у нас с тобой – завались. Мы люди с тобой нынче нервно потрясенные, больные, значит. А лучшее, как известно, от нервов лекарство – добрая беседа. А Коля нас чаем напоит… Коля! Ты где?

Примчавшийся с кухни Коля так преданно и заботливо уставился на своего бывшего учителя, что у Аси кольнуло сердце от умиления – этот странный улыбающийся человек–ребенок будто весь был напичкан самой настоящей, стопроцентной, искренней любовью, она так и перла из него радостно и оголтело. Асе подумалось даже нечаянно – вот счастливый какой. Хотя в следующую секунду она сама себя и одернула: тоже, нашла чему и кому завидовать…

— Кот, а может, супу? Я суп куриный сварил. Вкусный…

— Анастасия, ты супу хочешь? Чего задумалась? – обратился насмешливо Кот к Асе.

— А? Нет… Нет, спасибо, я ничего не хочу…

— Ну, тогда чаю! Коля, только сахару в чай даме много не набухивай, ага? А то ты любишь, понимаешь ли, расположение свое таким образом выказать. Сладко — значит, хорошо…

Коля радостно закивал головой и ушел на кухню, и вскоре торжественно внес к ним в комнату расписной поднос с дымящимися чашками и кусочками принесенного Асей торта на тарелочках. И опять улыбался радостно и счастливо, и опять у Аси сжалось сердце непонятно от чего…

А потом она долго рассказывала Коту свою историю. И про погибшего мужа, и про Жанночку с Левушкой, и про Светкин и Пашкин неожиданный протест, и про Пашкино дурацкое увлечение песенками, из–за которых он институт бросил, и про обиду свою на него материнскую, и про то, как нечаянно, в гневном порыве выгнала его из дома, и теперь найти его не знает, как… Так уж получилось, что она впервые связала в слова и произнесла вслух все внутри наболевшее, и сама удивилась, как странно это наболевшее вдруг прозвучало. Даже не странно, а глуповато как–то. Высвечивалось будто из ее рассказа совершенно определенно, что дети ее не так уж и не правы в этом своем протесте… Или она неверно как–то все излагает, может быть? Акценты не так расставляет? Может, надо было сгладить, приврать как–то про отношения, которые у нее с друзьями сложились? А то Жанночка с Левушкой совсем уж какими–то монстрами получились. И впрямь, чертями настоящими…

Кот слушал ее молча, очень внимательно, лишь изредка взглядывал на нее из–за своей повязки. И не перебил ни разу. Потом, вздохнув, тихо переспросил:

— Как он сказал? Витамины для черта? Надо же, молодец, парень…

— Да почему, почему молодец–то? – всплеснула горестно руками Ася. – Этот молодец теперь, между прочим, без высшего образования останется! Это хорошо, да?

— А тебе что, Анастасия, ребенок без высшего образования не подходит, да? По статусу не соответствует? Стесняешься? Или тебе непременно им гордиться приспичило?

— Ой, ну почему сразу гордиться? Причем тут я–то вообще? Ему же в жизни как–то устраиваться надо, личностью становиться…

— А без диплома он этой личностью ни при каких условиях не станет, да?

— Ой, ну не я же это все придумала, господи! Если у нас теперь везде так – без бумажки тебя и на порог в приличное место не пустят!

— А откуда ты знаешь, что сыну твоему именно в это место надо? Может, оно для тебя приличное, а для него как раз и наоборот – самое что ни на есть противное? Не можешь ты за него этого решать, Анастасия. Это тебе, тебе лично его надо в хорошее место определить, чтоб самолюбие свое материнское потешить. Чтоб гордиться, а не стесняться.

— Нет, нет, ты тут совсем не прав… Я же мать! Ты не забыл? И этим все сказано, понятно? И я могу, могу решать что–то за своего ребенка! Имею право! И я должна, обязана просто позаботиться о своем детище, если я его на свет родила! Хочет он этого или нет! Любыми путями и средствами, пусть даже и через унижения придется пройти. А все, что ты говоришь – демагогия просто. У тебя, наверное, своих детей просто нет, потому и утрируешь так чудовищно…

— Ничуть. Ничуть не утрирую. Ты знаешь, у моих интернатских пацанов да девчонок у всех родители есть. И все наперебой говорят, что детей своих любят. Только вот стесняются немного. Они тоже хотели бы их любить вместе с хорошими бумажками в виде дипломов, да судьба им такого удовольствия не позволила. Вот и стесняются теперь. А так любят, конечно же, только от глаз своих подальше держат… Такие вот родители–человеки, мать твою. Те самые человеки, у которых все по жизненным меркам должно быть распрекрасно, как классик выразился - и одежда, и лицо, и душа, и мысли. А некачественные дети этому распрекрасному образу мешают, понимаешь? Пробел получается в этом их распрекрасном.

— Кот, прекрати! – разозлилась вдруг Ася. – Что ты сравниваешь? Мой–то сын ведь может жить так, чтобы мать им действительно гордилась! А что в этом такого? Каждой матери этого действительно хочется! И не надо тут никаких аналогий глупых проводить, и сравнений! У меня же совсем, совсем другая ситуация!

— Да та же самая! - так же зло и громко ответил ей Кот. Так громко, что даже Коля высунулся из кухни и взглянул на него испуганно и удивленно – чего, мол, на даму кричишь… Кот, улыбнувшись ободряюще, махнул ему рукой и продолжил уже тише: — Та же самая у тебя ситуация, Анастасия. Тебе сын без диплома не нужен, Колиным родителям сын–олигофрен не нужен, даже квартиру вон ему отдельную купили… Его тут, кроме меня, и не навещает никто…

— И все равно, это совсем, совсем не то! Я–то ведь как лучше хотела…

— А ты вот спроси свою подругу, как бишь как ее… Жанну твою спроси – зачем она тобой с такой страстью руководила? Знаешь, что она тебе ответит?

— Что?

— А то, что она тоже как лучше хотела! Для тебя же! Потому что она тоже лучше знает, как тебе надо жить! И она тебе ни в жизнь не признается, что ты ей только в виде витамина нужна. Она тобой манипулировала с наслаждением да вожделением, а ты детьми своими, выходит, точно так же манипулируешь. В тебе точно такой же черт сидит, Анастасия, как и в подруге твоей! И тоже постоянно витаминов просит. Только витамины твои взяли и запротестовали первыми. А ты и не поняла…

— Ты что, хочешь сказать, что я враг своим детям?

— Да почему враг? Не враг, а точно такой же черт. Вот скажи, как на духу: добивалась от них полного себе послушания? Всякими разными способами, да? Подавляла? Делать по–своему заставляла? Ревела? Притворялась? На своем настаивала? А может, и руки распускала иногда? Ну? Ты меня хоть перебей, а то этот список вопросов можно до бесконечности продолжить…

— Да… И добивалась, и заставляла, и подавляла… А что делать? Все так поступают…

— Ну, слава богу! А то уж я думал, ты непробиваемая у нас. А чего реветь–то надумала?

Ася и в самом деле уже плакала. Слезы вдруг покатились из глаз независимо от нее, сами по себе, она и не заметила даже. И только по рези в глазах из–за попавшей в них туши с ресниц поняла, что плачет…

— Кот, ну ты что говоришь…Выходит, во мне тоже черт сидит, что ли? И Пашка мой не от меня сбежал, выходит, а от черта? Как я от Жанночкиного? Вернее, я–то не сбегала, Жанночкин черт меня сам прогнал за ненадобностью…

— Ну да. Правильно. Только твой черт еще страшнее, Анастасия. Потому что он у тебя несчастный. Ему надо и для себя витаминов добыть, а потом еще и делиться ими надо с другим чертом, более сильным и властным. Вообще, любая жажда обладания – штука опасная, а жажда обладания человеком – вообще катастрофа. Тот, кто ей подвержен – самый разнесчастный на этом свете страдалец и есть, потому как насытиться обладанием до конца практически невозможно. Потому и черт владения – черт особенный. Он хитрый – жуть! Порой так маскируется под видом любви, заботы, нежности, страха потери, материального благодеяния, что и не разглядишь его сразу.

— Ну, знаешь, так можно везде, куда ни плюнь, чертей разглядеть…

— Да нет, Анастасия. Не везде. Просто черт совершенно безошибочно свой витамин на нюх определяет. Вот ты видела когда–нибудь, как приболевшая собака траву нюхает? Долго–долго так, пока травинку нужную не сыщет? Свою, так сказать, витаминку? Так и черт – долго к людям принюхивается, но витамин свой определяет безошибочно. Вот ты слабинку дала где–то – и подружкин черт тебя моментально вынюхал. А твоему собственному черту и принюхиваться не надо было – его витамины всегда в виде детей под боком сидели, пока не повзрослели да сопротивляться не начали…

— А что, что тогда мне делать? Так и жить теперь с этим чертом, что ли?

— Да нет, зачем. Тебе его вытеснять из себя надо потихоньку. Только не путем войны с чужим чертом. Этой войной ты ничего и не добьешься. Сколько подруге ни хами, сколько с ней ни ссорься – это всего лишь война ваших чертей будет, и все. А вот когда ты в себе его уничтожишь, тогда и нападать на тебя некому будет. Вот тогда и перестанешь быть витамином, и тебе никакие витамины не потребуются. Поняла? И сына своего поймешь и полюбишь…

— Да я и так его люблю!

— Нет, Анастасия. Ты не любишь, ты только тревожишься да долг материнский без конца платишь. И нужны тебе только эти долг да тревога, и все. Тут никакой любовью и не пахнет пока. Вот когда ты ему поверишь, тогда и любовь настоящая придет. Когда в нем человека увидишь, а не кредитора своего. Он, сын твой, на сегодняшний день для тебя кто? Он - всего лишь «…горе ты мое, ни к чему без матери не способное». Да ему любовь твоя и уважение в сто, в тысячу раз нужнее, чем твой материнский долг! Я так понял, что он у тебя нормальный же парень? Не алкоголик, не наркоман, не хулиган?

— Нет…

— Тогда я вообще не понимаю, о чем тут слезы лить, Анастасия! Надо тебе своего черта побыстрее на свободу из себя отпускать да начинать новую жизнь. А то припоздниться можешь. В общем, дел у тебя невпроворот! А ты уревелась тут вся, время теряешь!

Ася и в самом деле никак не могла остановиться. Вернее, и не пыталась даже. Ревела себе и ревела в странное удовольствие. Понимала отчего–то шестым, седьмым, да каким угодно чувством понимала, что очень хорошие слезы из нее текут. Замечательные просто. Слезы правды. Слезы будущей надежды. Да и вчерашний росток, поселившийся в ней, опять дал о себе знать – зашевелился–защекотал в груди и в сердце осторожно–трепетно, поглаживать начал своими мягкими и сильными листьями, одобряя будто - давай–давай, мол, плачь шибче, тебе это на пользу…

Плакала она еще долго. Кот не мешал ей. Лежал на своем диване, молчал, отвернувшись, будто и забыл о ней совсем. А когда слезы, наконец, иссякли, Ася поднялась со стула, подошла к его дивану, слегка тронула за плечо:

— Я пойду, ладно? Спасибо тебе за все… Спасибо…Прощай, Кот…

— Ага. Бывай, Анастасия. А захочешь поговорить – еще приходи. Иди, Коля тебе откроет…

В прихожей Ася сердечно простилась с добрым Колей и даже хотела погладить его по голове, да передумала. Уже повернувшись, чтобы выйти, вздрогнула от прозвучавшего резкого дверного звонка. Коля быстро провернул ручку замка и, открыв дверь, вежливо отступил к Асе в прихожую – вслед за ним туда вступила торопливо не кто иной - Пашкина Маргошка… Они так и оказались в узенькой прихожей лицом друг к другу - высокая Марго и маленькая Ася, и застыли в одинаковых удивленных позах.

— А–а–а… Риточка, а ты что сюда… Зачем… Ты что здесь делаешь, Риточка? – с трудом справившись со своим удивлением, первая пролепетала Ася.

— Я? – тоже удивилась Маргошка. – Я вообще–то к отцу своему пришла! Папа! Котик! Ты дома? – крикнула она громко в комнату. И, повернувшись к Асе и помолчав, задумчиво и подозрительно спросила : — А вы? Вы–то что здесь делаете, интересно?

***

12.

Как жить теперь дальше, Ася не знала. Не понимала она совершенно, что делать с нахлынувшим беспокойством, с выросшим так внезапно и до огромных размеров чувством вины перед детьми. Выходит, она плохая для них мать? Она никогда не понимала своих детей, подавляла их, подстраивая под свою жизнь, под свое родительский эгоизм? Как нехорошо это, господи… Как неприятно и страшно об этом думать…А может, все не так? Может, ерунда это все?

Именно эта «ерунда» и не давала ей покоя. Очень хотелось поговорить с Пашкой, объяснить ему все, очень хотелось вернуть его домой. И чтоб все было как раньше, как в той, прежней, размеренно–удобной жизни. Пусть бы она была с чертями, с витаминами, с чем угодно. Там же было так хорошо и понятно… Хотя какая уж тут прежняя жизнь — теперь она и сама не сможет, как раньше…

Вдобавок ко всему прочему, Асю замучили воспоминания. Без конца крутились и крутились в голове картинки из прошлого — фрагменты, так сказать, ее материнского воспитания. Нехорошие такие фрагменты. Можно было даже их внимательно и не рассматривать и в суть их не вникать — все равно лепились к ним одинаковые ярлычки под названием «нельзя», «не сметь», «не трогать»… Прав, прав во всем оказался ее новый знакомый, Маргошкин отец, чего уж там. Так ее ошарашил, что до сих пор в себя прийти не может. Получается, и впрямь она на детях самоутверждается. Светку вон за волосы все время таскает, чуть что не так, а Пашка вообще из дому ушел… Эх, надо было с Маргошкой поговорить там, в прихожей, да адрес их новый узнать. А она растерялась так, что выскочила из Колиной квартиры, как ошпаренная, будто натворила чего…

Вздохнув, Ася встала из–за стола и подошла к окну, оперлась лбом о прохладное стекло. Хоть бы Светка побыстрее пришла из школы, что ли. Или на работу надо было пойти? Нет, лучше надо снова сходить к Коту и адрес ребят взять, — может, ему Маргошка оставила… Сейчас она дождется Светку и пойдет…

— Мам, что с тобой опять случилось? - удивленно отшатнулась от нее дочь, когда Ася открыла ей дверь. – Не пугай меня…

— А что такое?

— Да на тебе лица нет! И глаза горят так странно… У тебя температура, что ли?

— Свет, ты скажи мне, только правду… Я плохая мать, да? Я обижаю тебя? Подавляю? Меня не за что любить, да?

— Мам, да что с тобой? Успокойся…

— Света, я прошу тебя! Скажи мне правду!

— Ну да, скажи тебе… Чего я, самоубийца, что ли? Я уж лучше подхваливать тебя буду – так проще. Ты хорошая мать, ты не обижаешь, ты не подавляешь… Как там еще? В общем, не обижайся, мамочка, но ты у нас вся из себя только со знаком плюс, плюс и еще раз плюс…

— Света…

— А что – Света? Ты разве когда–нибудь разрешала с собой спорить? Или критиковать? Или делать то, что нам хочется? Ты хоть раз послушала Пашкины песни? А он ведь тебя столько раз просил! И кассеты везде по дому раскладывал, и в центр их засовывал, чтоб ты включила нечаянно… А ты? Фу – музычка…

— Свет, а у тебя сейчас есть эти кассеты?

— Есть, конечно!

— Дай их мне…

— Что, и слушать будешь?

— Буду… И еще…Ты это… Ты прости меня, дочь! Я и сама пока не понимаю, за что прощения прошу, но все равно…Знаешь, чего–то так стыдно…

Светка с удивлением уставилась на мать. Разглядывала ее долго, поджав губы и подозрительно прищурив глаза, будто ждала, что та вот–вот опомнится да рассмеется ей в лицо – пошутила, мол. Ничего подобного не дождавшись, шагнула к ней и, раскинув руки, обняла крепко, и покачала в своих объятиях, как ребенка. Ася было заплакала, затряслась в ее руках, но быстро взяла себя в руки и, освободившись, еще раз проговорила:

— Дай, я все–таки послушаю…

Потом они вдвоем, сидя в кресле и закрывшись одним пледом, долго слушали Пашкин голос, такой далекий и такой близкий, тепло льющийся прямо на них из динамиков. Ася опять плакала. Она старалась изо всех сил прислушиваться к словам, но все равно ничего толком не разбирала. То есть она их слышала, конечно, эти слова, но смысл их почему–то до нее не доходил, и оттого плакала еще горше. Не научилась она их слышать. Никак не могла принять душа этой Пашкиной от нее отдельности и самостоятельности. Видно, сопротивлялся ее черт вовсю — настоящую войну ей объявил, похоже. И опять волной поднималась в ней прежняя гневливая досада на себя, на материнство свое неказисто–испуганное, на черта этого, в ней сидящего, требующего положенных ему витаминов… И вдруг ощутила, как гневливая досада перерастает в настоящую, болезненную ломку, как переворачивает наизнанку душу, скапливается слезным дрожащим комком в горле, не дает дышать, не дает дальше жить, требует каких–то срочных действий…

— Свет, а давай сейчас к Пашке съездим! Я знаю, где его адрес взять! И поговорим! Знаешь, я так хочу с ним поговорить! Давай, а?

— Мам, ты чего? Полдвенадцатого уже! Куда мы — на ночь глядя? Съездим еще, не переживай!

— Да? Тогда я завтра после работы за адресом к Маргошкиному отцу схожу…

— К кому–у–у? – удивленно уставилась на нее Светка. — К какому отцу, мам, ты что? Где ты его возьмешь–то? Пашка говорил, отец от них еще полгода назад свалил. Говорил, мать Маргошкина переживает по этому поводу – жуть…

— Ну, так уж получилось, Свет, что пришлось мне с ним познакомиться. При очень нехороших обстоятельствах… Тебе лучше и не знать…

— Ну вот, мам, опять! Опять ты за меня решаешь, чего мне надо знать, чего не надо! Только что ведь говорила, что будешь мне верить!

— Буду, дочь, обязательно буду. Я способная, я всему научусь. И верить, и любить, и дружить, и слушать, и доверять… Я все, все тебе расскажу, ладно? Только не сейчас. Устала, наревелась – сил нет.

— Ладно, мам. Договорились. Тогда пойдем спать?

— Пойдем…

Уснуть, однако, Ася долго еще не могла. Обрывки болезненных воспоминаний из давнего и недавнего прошлого все лезли и лезли в голову, сменяя друг друга, словно выстроились около ее кровати в длиннющую очередь. И прогнать она их от себя не могла, как ни старалась. Потом на смену воспоминаниям пришли прежние обиды, которые какое–то время назад были и не обидами вовсе, а ее, Асиной, повседневно–обыденной жизнью. Это сейчас они взяли и превратились в обиды, и начали жечь стыдом да гневливой досадой. Ну как, как она, например, могла взвалить на себя обязанность этих ежевечерних отчетов перед Жанной? Это же было настоящее, стопроцентное по сути мучение, изощренная пытка какая–то! Потому что, набрав Жанночкин номер, она должна была трещать и трещать в трубку без умолку, выдавая бесконечную информацию обо всем, что происходит у нее на работе, что происходит у детей, и спрашивать совета, и Жанночкиного мнения по любому поводу… И горе ей было, если информация вдруг заканчивалась не вовремя, потому что Жанночка тут же сладострастно замолкала - очень она любила эту паузу подержать, особого рода удовольствие от этого испытывала. Знала же, что паузу Ася переносит с трудом, и дергается на другом конце провода, как в лихорадке, спешно соображая, чем бы ее, эту паузу, заполнить. И еще – она обязана была Жанночке верить всегда, во всем и безоговорочно. Она и верила, раз обязана была. Верила даже в то, что «одеваться ей следует скромненько и очень серенько, потому что с ее ростом и внешностью выделяться из толпы ни в коем случае не следует». Верила, что возражать никогда и ни в чем Жанночке не следует, потому что она, Ася, глупа очень. Ася и одевалась так – скромненько и серенько, как мышка, и не возражала, и не спорила… И сама для себя при этом становилась той мышкой. Мышкой, в которой сидел, оказывается, свой чертик, требующий своих, положенных ему витаминов…

Так и не дали ей заснуть обиды–воспоминания. Навалились толпой, ослепили яркими болезненными вспышками, истеребили всю душу напрочь. Оттого и утром встала злая и нервная, и на работу заявилась в таком состоянии, с внутренней истерикой в обнимку. А что – оно ей, между прочим, на пользу даже пошло. Так вот взяло и получилось неожиданно, что на пользу. Потому что именно в этот день на фирму принесло вдруг отсутствовавшую уже третью неделю подряд начальницу…

Никто и не знал, что она именно сегодня заявится. Утром собрались как обычно в Асином «бистро» за кофейным перекусом, расположились поудобнее, кто где. Ничто, так сказать, и не предвещало… И вдруг дверь открывается резко, а на пороге – Катерина. Оглядела всех грозно – народ жевать перестал от страха. Потом остановила взгляд на Асе и головой в сторону своего кабинета мотнула – зайдите, мол. Ну, Ася и зашла… Так зашла, что потом со стыдом про все это вспоминала. Во–первых, заходя, она ужасно громко хлопнула дверью. Во–вторых, ее трясло всю. А в–третьих, так визгливо–некрасиво орать начала, будто и не она это была вовсе, а базарная тетка с улицы…

— Вам что, для людей куска хлеба жалко, да? Вам приятнее жить, когда люди голодные ходят? Подумаешь, объели! Да у нас пять лет эта традиция существует – утром всем вместе кофе пить! И никому она еще не помешала! Наоборот даже! А вы тут свои порядки заводите! И нечего на нас зло срывать! Вот так вот! И можете меня теперь увольнять! И пожалуйста! Мне вообще сейчас терять нечего…

Все это Ася прокричала–проговорила с пафосом, стоя посреди Катерининого кабинета и высоко и горделиво задрав голову. И – о, боже! — не испугалась нисколько. Даже удовольствие получила. Просто поняла вдруг, какое это огромное удовольствие – говорить вслух то, что думаешь. Выбрасывать из себя эмоции. Ни с чем несравнимым удовольствием оказалось это колючее состояние конфликта, которого она раньше так боялась. А отправив в бедную Катерину все накопившиеся в ней иголки, Ася развернулась на каблуках и совсем было направилась к двери, как вдруг услышала за спиной Катеринин звонкий смех, и обернулась растерянно. Начальница, сидя в крутящемся кресле–троне, и впрямь заливалась смехом. Не злым, а самым настоящим, придурочно–веселым, как будто ей анекдот завлекательный рассказали.

— Ой… Погодите, Ась, не уходите… Ой, не могу, умру сейчас… — махнула она Асе рукой, показывая в кресло. – Вы посидите, я сейчас…

Отсмеявшись и утерев платочком выступившие слезы, Катерина откинулась на спинку кресла и произнесла доверительно:

— Ну, слава богу, Ась! Баба как баба оказалась. А то, знаешь, раздражать ты меня начала мышиной свой покорностью, достала вконец! Знаешь, как противно? Когда человек трясется от страха да вежливо–виноватые рожи корчит, сразу такой соблазн накатывает – так и хочется его прибить побольнее! Аж руки чешутся!

— Ну да…Как это? – переспросила Ася, продолжая удивленно таращиться на Катерину.

— А так это! Вот представь, например, меня: сижу я перед тобой, вся дрожащая, в спине согнутая, глазками моргаю испуганно – не бейте, мол, меня, пожалуйста… Каково тебе будет, а?

— Не знаю…Не задумывалась как–то…Да и представить такое, в общем, трудновато…А вообще, знаете, – да. Наверное, вы правы. И в самом деле — противно…

— Ну вот! Так что давай–ка мы теперь будем нормально работать. Без той истерики, конечно, что ты мне тут закатила, но и без вежливого дрожания. Ага?

— Ага…

— И давай на «ты». Не люблю выкать попусту!

— Давай!

— Слушай, а у тебя случилось что–то, да? Не просто же так вдруг тебя заколбасило? Ты скажи. Может, я помочь смогу?

— Да сын у меня из дому ушел… — вздохнув, тихо проговорила Ася. – Вернее, я его выгнала. Как так получилось – и сама не пойму. Дура была…

— Сама виновата, значит?

— Ага, сама. Когда я это поняла, тут меня и заколбасило…

— Господи, так ты найди его! Делов–то! Найди, прощения попроси, раз виновата! Не простит – а ты все равно проси, не переставая! Это ведь только кажется, что родители всегда перед детьми правы. Не ты первая, не ты последняя, Ась. Многие через эту ломку проходят. Начинают видеть себя будто под рентгеном и сразу ужасаются. Конечно, это тяжело. Всегда же легче правым да святым себя чувствовать. По себе знаю, проходила уже.

— Да я его найду! Обязательно найду! Прямо сегодня же! И пойду к нему, и прощения просить буду… Я ведь тоже, как ты говоришь, от собственного рентгена с ума схожу – столько дерьма во мне, оказывается, накопилось…

***

ЧАСТЬ IV.

13.

- Здравствуй, Коля! А это опять я… Кот дома?

Коля, как обычно, счастливо и радостно улыбался ей от порога и часто кивал головой, показывая рукой в сторону комнаты. И смущался очень. И опять захотелось Асе погладить его по голове – слишком уж мощный поток настоящего, детского, стопроцентного и искреннего добродушия исходил от этого полумужчины–полуребенка. И опять она не решилась. Будто щелкнул в сердце предохранитель – не умеешь, мол, ты еще этого, не научилась пока. И сочувствие есть, и жалость есть, а проявить их правильно ты и не умеешь…

— Ну, и чего опять приперлась? – так же, как и Коля, радостно улыбнулся ей навстречу Кот. – Теперь, поди, еще и в родню набиваться будешь?

— Ага, буду, как выяснилось. Только неизвестно еще, кто кому в родню набивается! Твоя ж дочка моего парня из дома увела!

— Ну и молодец, что увела. Пусть живут, как хотят. А то свяжись с вами, с бабами–командиршами…

— Кот, а у тебя адрес их есть?

— Есть, да не про твою честь! Оставьте вы их в покое! Что за манера опекать да руководить, ей богу? Моя бывшая тоже без этого никак не может!

— Татьяна?

— Ну да…

— Кот, дай мне адрес! Не буду я опекать и руководить. Честное слово, не буду. Мне просто Павлика своего увидеть надо, и все.

— Зачем?

— Не знаю… Прощения попросить… Измаялась я, понимаешь? Места себе не могу найти после нашего того разговора. Ломает меня всю. Да и вообще… Зачем им по углам скитаться? Пусть у нас живут! А Маргошку я твою полюблю. Вот честное слово. Вот клянусь тебе – полюблю…

— Да не надо тебе ее любить. И клясться ни в чем не надо. И жить им у тебя не надо. И у Татьяны тоже. Пусть идут своей дорогой! Как им надо, так и идут. Собственные шишки пусть набивают. Они, знаешь, какие дорогие да ценные, шишки–то эти! Лучше всякой вашей с Татьяной опеки да участия, вместе взятых.

— Хорошо, Кот. Пусть будет так. Пусть набивают. Но мне–то, мне теперь что делать? Мне очень, очень надо с сыном поговорить! Я просто скажу ему, что не права была, и все. Мне очень надо, Кот…

— Что, ломает, говоришь?

— Ага…

— Ну что ж. Это хорошо, раз ломает… Тогда ладно, тогда иди. Вон, под скатеркой бумажка с адресом лежит.

— Слушай, а может, вместе сходим, а?

— Как это – вместе?

— Ну… То есть я, ты и Татьяна… Как бы в гости…

— Нет уж! Избавьте меня от такой идиллии! Да и не ходок я еще. Голова сильно болит.

— Почему?

— Здрассьте, приехали! Ну ты даешь, Анастасия…Забыла, что ль, как мне твой преступный хахаль из подворотни башку раскроил?

— Да я не о том! Я об идиллии. Ты же говорил, что жену свою любишь…

— Ну да. Люблю. И что?

— Так вот и повод будет помириться! Ты же не сам к ней с виноватой головой пойдешь, мы вроде как все вместе, к детям в гости…

— Еще чего! Нет уж, давайте без меня. Не буду я с ней мириться. У нас с ней противоречия непримиримые. И ты давай тут не встревай, поняла? Сами разберемся!

— Ну, как хочешь. А вообще, зря. Ерунда какая–то получается. Так и будешь, что ли, в квартире у Коли до конца своих дней жить?

— И это тоже не твое дело, Анастасия. Адрес получила? Вот и проваливай.

— Кот, ну чего ты сердишься? Я же как лучше хочу!

— Вот и хоти где–нибудь в другом месте. И вообще, что это за манера такая, как лучше хотеть? Надо хотеть тогда, когда тебя об этом просят! А то, видишь ли, взяли моду – в чужой жизни шуровать! И вообще, мне это ваше как–лучше–хотение в печенках давно уже сидит, поняла?

— Ладно, не обижайся! Развоевался…

— Да делать мне больше нечего. Сейчас вот все брошу и начну на тебя обижаться…

Кот усмехнулся грустно и, отвернувшись, отошел к окну, вытащил нервной рукой сигарету из пачки и так же нервно закурил, затянувшись глубоко и с горьким смаком. Сама того не ведая, Ася взяла и дотронулась случайно до самого больного места, до тщательно оберегаемой и до сих пор сочащейся кровью раны. Что делать – он и впрямь любил свою жену, свою скандальную, неправильную, вечно на чем–то упертую Татьяну. И не хотел, а любил. Раздражался на нее жутко, и все равно любил – вот же наказанье господне. Казалось бы, навоевался за двадцать лет семейной жизни досыта, сам себя в этих боях защищая, можно теперь отдохнуть да расслабиться, а вот не получается у него, и все тут. Даже будто и скучать начал по каждодневному ору, по упрекам в человеческой своей несостоятельности, по этой ее присказке горестно–постоянной о том, что «людям признаться стыдно — муж в дурдоме работает, это с университетским–то образованием»… Он, когда уходил, думал – все, конец семейным скандальным отношениям. А что? Ритка, слава богу, выросла, на имущество совместно нажитое он не претендует, вот и поживет на свободе сам себе в удовольствие. А там чем черт не шутит - и подруга жизни новая, может, какая сыщется…А оно вон как вышло. Лучше ее, Татьяны, получается, и нету никого? Что ж это за любовь такая, от которой вроде как бежать полагается сломя голову, а ему никуда и не бежится вовсе, а совсем все наоборот видится – что казалось злом вблизи, вдруг на расстоянии добром да жалостью оборачивается. Она ж не виновата, что грехом–одержимостью по рукам и ногам связана. Сущее божье наказание - эта ее одержимость. Все бы бежала в первых рядах с шашкой наголо и глаза от усердия выпучив, все бы завоевывала чего–то да кого–то, не задумываясь, что потом с этими трофеями делать. Вот же дура, получается! А жить когда? Надо ведь жить, а не войну воевать…

Докурив сигарету до самого фильтра, он выщелкнул окурок в открытую форточку и обернулся к испуганно притихшей Асе. И улыбнулся ей примирительно – взял и напугал зачем–то бедную бабу…Она–то тут причем? Хамить, дурак, начал…

— Хочешь чаю, Анастасия? А может, кофе? Или давай, мы тебя с Колей ужином накормим! А то сидишь, как голодный мышонок, глазками туда–сюда косишь…

— Нет, Кот, не хочу ничего, — тихо рассмеялась Ася. – А за мышонка отдельное спасибо, конечно. Спасибо, что хоть собачкой не назвал. Больным спаниелем. Мышонок – это поприличнее звучит…

— Да пожалуйста. Всегда рады гостям услужить. Приходите еще.

— Спасибо, придем. Ладно, Кот, пока. Мне еще к Татьяне твоей забежать надо…

Он только взглянул на нее исподлобья и ничего не сказал. Так же молча проводил в прихожую, молча закрыл за ней дверь. Вот же вреднючая баба оказалась! К твоей, главное… Еще и акцент какой на «твоей» сделала! Так и не знаешь, кого спасешь от бесчестия, жизнью, можно сказать, рискуя…

А с Татьяной Ася о завтрашнем визите к детям, в отличие от Кота, договорилась очень даже проворно. Они с удовольствием обсудили, кто какие продукты прикупит, на ходу делясь информацией об их вкусах. Оказалось, что Маргошка сидит исключительно на рыбе да йогуртах – фигуру свою охраняет. А Татьяна вслух позавидовала Пашкиной всеядности – он и правда никогда не заметит, чего ему на тарелку положили. Еще договорились они прикупить стирального порошку, мыла, зубной пасты… В общем, расчирикались, как две сватьюшки - теща да свекровка. Ася даже растрогалась под конец. И, уходя, произнесла совсем уж неслыханную фразу, которую еще две недели назад и выговорить бы не сумела, только под дулом пистолета разве:

— Ты знаешь, Тань, а мне твоя Маргошка нравится. Самостоятельная такая девчонка, с характером!

Зато и в ответ услышала то же самое:

— И мне твой Павлик тоже симпатичен, Ась. Спокойный такой. Сразу видно – прямо насквозь талантливый. Маргошка говорила, что песни у него замечательные получаются. Я ей верю. Он даже в ресторане у нее их пел. Всем так понравилось…

— Где? Где он их пел? – опешила от такой информации Ася.

— В ресторане. А что? Знаешь, как дорого теперь все эти прибамбасы музыкальные стоят? Вот и зарабатывают ребята. Не у тебя же ему денег просить!

— Ну да… Ну да… — понятливо покивала головой Ася, а про себя огорчилась — ничегошеньки она о своем сыне не знает… Жила, как на облаке, и будущее его под Левушкиным крылом в мыслях старательно вырисовывала, и знать больше ничего не хотела. А надо, надо было знать–то…

Чувство прежней стыдливой досады опять поднялось в душе мутным облаком, и она несла его в себе всю дорогу до дома. Что ж это получается – чужие люди больше про ее сына, выходит, знают, чем она, родная его мать? Господи, да она в каких угодно фантазиях не смогла бы нарисовать себе эту картину – Пашка с гитарой на ресторанной сцене… Надо бы сейчас у Светки еще про него поспрашивать. Может, еще чего узнает интересное. Вот так вот, мать. Открывай глаза пошире — поражайся и удивляйся своему перепуганному неведению. Так тебе и надо, витаминка чертова…

Она даже по лестнице на четвертый этаж взбежала бегом, как провинившаяся перед родителями девчонка, и нетерпеливо нажала на кнопку звонка – Светка была дома, она с улицы еще углядела свет в кухонном окне.

— Ой, мам, ну ты чего так поздно? Тут тебя знакомая твоя ждет! Два часа уже! – огорошила ее с порога Светка. – Она вчера еще звонила да предупреждала, что собирается к тебе приехать, а я тебе забыла сказать…

— Что за знакомая? Я никого не жду вроде… — проходя на кухню, нерешительно произнесла Ася.

— Это я. Я вас жду, Ася, - встала ей навстречу из–за стола Лена. – Помните, мы договаривались? На даче у Жанны Аркадьевны?

Лена тут же замолчала, будто захлебнулась последними словами и нервно сплела пальцы, и опустила в пол глаза. Ася почувствовала вдруг, ощутила враз на себе ее напряженно–болезненное состояние, и будто увидела готовый, плотненько утрамбованный слезный столбик, которому его хозяйка никак не разрешает вырваться наружу. А вырваться ему надо, жизненно необходимо просто, уже и терпения никакого не осталось…

— Ну и молодец, Леночка, что приехала! А дети где?

— С соседкой оставила…С Наташкой…

— Ну и хорошо! А вот мы с тобой сейчас чаю выпьем!

— Ой, мама, мы уже столько этого чаю выпили, тебя ожидаючи… Ты где ходишь–то? – с упреком произнесла в ее сторону Светка. – Между прочим, у меня сегодня решающее свидание было назначено! И сорвалось из–за тебя…

— Ой, да какие твои годы, Свет! Подумаешь – больше любить будут! – махнула рукой Ася и даже подмигнула дочери легкомысленно, подумав про себя, что еще каких–нибудь пять дней назад, услышав такую вот информацию, обязательно пристала бы к ней, как банный березовый лист. А если б дочь еще под плохое настроение попала, то и за волосы оттаскала бы, как пить дать…

Обняв Лену за талию, она отвела ее в гостиную и, усадив на диван, устроилась напротив в большом кресле, поджав под себя уютно ноги. Потом улыбнулась ей ободряюще, приготовившись слушать. Лена вздохнула протяжно, помолчала еще немного и тихо и торопливо начала говорить. Ася слушала ее, грустно и участливо кивая головой – ей казалось уже, что она наперед знает всю эту историю…

Лена с Артемом поженились молодыми совсем. Так влюбились друг в друга – ни дня не могли врозь прожить. Как встретились на первом курсе института, так и не оторвались больше друг от друга. А на втором курсе Лена Максимку уже родила. Из общаги их выгнали тогда, конечно, с тех пор по съемным углам и скитались. И все равно жили дружно и весело, и по–прежнему любили друг друга, и не боялись ничего – даже Дашку после диплома еще себе родили. Трудно было, конечно, но трудности эти по влюбленной молодости вовсе были и не трудностями, а будто приключением каким, которое надо весело пережить–преодолеть, чтоб потом право иметь говорить – это, мол, были лучшие наши годы… Даже съемные квартиры им раем казались, как–то и не замечалось их неприютной убогости. Да и не избалованы они были особым комфортом - оба из дальних, забытых богом селений в этот большой город приехали. Хотя и не были они так уж совсем легкомысленны, и о жилье собственном подумывали, конечно же. И денег помаленьку откладывали, и планы на будущие заработки строили. Город такой большой – работа всегда найдется. А квартиру можно и в кредит купить. И родители начали им денег на первый взнос собирать, и бабушка Ленина ей в родном городке квартиру свою завещала. В общем, все так, как обычно было. Все так, как у всех. С маленькими, но все же перспективами. Шла себе жизнь и шла шаг за шагом трудно и счастливо, и ничего, так сказать, не предвещало…

А потом Артем себе новую работу не нашел. Ту самую, перспективную и денежную, которая в их стратегические планы как раз и вписывалась. Лена так за него радовалась – и зарплата на новом месте приличная, и для хорошей карьеры возможности имеются, и у директора он на хорошем счету… На очень, очень хорошем…

А потом ей отчего–то вдруг беспокойно стало. Она и сама не заметила, как ушла легкомысленная влюбленная веселость из их жизни, как быстро, буквально на глазах поменялся Артем, как начал он странно и некрасиво пыжиться, возвращаясь домой из благополучного офиса, как вдруг, откуда ни возьмись, начала проглядывать спесь на его простом и милом, таком родном лице. Видела она все, только сказать боялась. Каждый день собиралась и собиралась этот разговор начать, тогда еще можно было с ним об этом поговорить…

А потом уже поздно стало. Потом Артемкин директор взял их «в семью», вместе с женой своей Жанной Аркадьевной удочерил–усыновил–увнучил. И своей, собственной семьи у них не стало – все было подчинено графику чужой жизни, ни минутки не продыхнуть. Как это все так быстро произошло – Лена и оглянуться не успела. Молниеносно просто.

— Ну скажите, что, что мне теперь делать? – заламывая руки, вопрошала она у Аси и смотрела на нее с надеждой, будто та и в самом деле могла эту надежду взять и преподнести на тарелочке.

— Я не знаю, Леночка. Правда, не знаю.

— Но ведь вы же как–то решили этот вопрос!

— Да ничего я не решала. Это дети за меня решили. Взяли и запротестовали вдруг. А сама бы я никогда, наверное… Знаешь, как мой сын сказал? Не хочу, говорит, быть витамином для черта! И все тут! А Светка вообще мне всяких страстей про себя нарассказывала. Ей, видишь ли, казалось все время, что Жанночка в нее переселяется и ею живет. Представляешь, фантазии какие?

— Нет, Ася, не фантазии. Правда это. И в самом деле — переселяется. Она сейчас так увлечена моим будущим образом и интерьером нашей будущей квартиры… Все время будто заигрывается нами, как куклами какими. Взахлеб просто. Вы знаете, я вот так же в детстве любила «в дом» играть. Увлеченно переставляла по–всякому кукольную мебель, и куклы мои в том доме правильно сидели, правильно ели, правильно спали – как мне хотелось. И я получала от этого большое удовольствие, помню… А сейчас я сама – та кукла, выходит! Кукла! Кукла! Кукла!

Лена вдохнула в себя воздух и тихо заплакала. Было видно, что плакать ей хочется вовсе не так тихо, а хочется громко, навзрыд и отчаянно, да она стеснялась. Ася протянула к ней руку, дотронулась до рассыпавшихся по плечам светло–русых волос, погладила по плечу ласково:

— Ну не надо, не плачь, Леночка. Все не так и страшно, наверное, а? Ты же сильная девочка, ты молодец! Сразу сама все увидела! Я вот, например, ничего такого и не замечала даже. А может, боялась замечать. У страха глаза велики, знаешь. Когда очень боишься, страх сам тебя и уговаривает, что все хорошо, все нормально, что только так с тобой и быть должно…А может, и впрямь все не так страшно, а?

— Да как же не страшно, что вы… А Артем? Я на его мучения просто смотреть больше не могу!

— А он мучается?

— Конечно! Приходит с работы и рычит. И по полу катается. Обхватит себя за голову руками, рычит и катается, рычит и катается… Не могу, говорит, больше! Улыбаться не могу, дураком радостным быть не могу… А назавтра перед шефом все равно козликом скачет. Тот из него, знаете, как веревки вьет? То оскорбляет походя, то приказывает таким тоном, будто собаке команды отдает, а то дружить начинает так снисходительно–обидно, что лучше бы уж оскорблял…А Артемка что - он все равно козликом…

— Так пусть уходит, если так плохо ему! Вот возьми и скажи ему – пусть уходит!

— Да говорила уже! И все время говорю! Не может он решиться. Соблазн – это такая штука коварная… Да и не отпускает его от себя Лев Александрович практически. Все время при себе держит. И на работе, и дома…Что мне делать–то, Ася?

— Не знаю я, Леночка. Одно тебе скажу - выбираться вам из этого все равно рано или поздно придется. Иначе пропадете. Съедят вас в виде витаминов. Меня вот съели практически. Я видеть перестала, чувствовать перестала, детей своих понимать перестала… Они меня ели, а я радовалась. И думала, что дружу. Хотя один мой знакомый заявил недавно, что я сама в этом виновата, что я ничуть их и не лучше, получается! Просто моего маленького черта, как он мне объяснил, тянет к другому, более большому черту…

— А вы, я так поняла, очень давно с ними дружите, да? Жанна Аркадьевна говорила – еще со студенческих времен. И что, ваша дружба всегда такой была?

— Нет. Не всегда. Ты знаешь, мой муж был очень свободным человеком. И дружить умел на равных хоть с кем. Как–то отскакивала от него чужая воля, не пускал он ее в себя. Умел как–то. Только сейчас я до конца понимаю, какое это благо – так вот жить, как мой Павлик жил…Ну почему я–то так не смогла?

Ася задумалась и замолчала, будто провалилась в ушедшую безвозвратно, беззаботную свою замужнюю жизнь. Павлик и в самом деле умел дружить с Левушкой. Умел его принимать таким, вместе со всеми его чертями. Вернее, умел ценить и любить своего друга без этих его чертей, просто не боялся их, и все. На место их ставил. И он никогда не смог бы стать витамином, и ей бы не дал, если бы жив был… И Пашка от нее никогда б не сбежал… Чего ж она потерялась так в жизни, господи? Права, права Катерина - надо учиться уметь зубы показывать. Потому что зубастых витаминов не бывает. Потому что надо уметь жить своей жизнью. Пусть бедной, пусть одинокой, пусть несчастной, но своей. И чужого брать нельзя, но и своего не отдавать. Может, это и есть то, что называется собственным достоинством? То бишь достояние, которое одному тебе только и предназначено? А что — каждый сам себе хозяин и ответчик. Как вот эта, например, растерянная и плачущая молодая женщина, пришедшая к ней за советом. Тоже не хочет витамином быть. Молодец… Только какой из нее, из Аси, такой уж советчик? Ей бы самой сейчас кто подсказал, как Пашку в дом вернуть…

— Вы знаете, Ася, мой Артем вовсе не такой, каким вы его видели! Я же его знаю! Он ослеп и оглох просто, будто ключи от самого себя потерял. Все время твердит – это наш шанс, это наш шанс…Как будто сам себя в этом убеждает. Я начинаю спорить, а он кричать на меня начинает…И злится! Чувствует, что я права, а решительный шаг никак сделать не может. А вдруг он его так и не сделает, а?

— Лен, да ведь ему и в самом деле трудно! Соблазн получить от жизни все и сразу и не таких мужиков ломает. Ему, может, просто помочь надо?

— А как?

— Не знаю, Лен. По крайней мере, твоих доводов он не услышит. По себе знаю. Я их, например, тоже не слышала. Чем больше будешь слов говорить, тем сильнее он сердиться на тебя будет. Придется тебе самой все на себя брать. Начинать протест в одиночку. Как Пашка, сын мой. Он взял и из дому ушел, и во мне вдруг что–то открылось, что–то вдруг расти начало. Работа внутренняя началась, изломала–измаяла меня всю, окаянная…

— И что, мне тоже уйти?

— Не знаю. Смотри сама. А для начала просто откажись от этих походов в гости. Хотя я понимаю, как это трудно…

— Да какие гости, Ася! В гости, это когда тебя приглашают, а не требуют немедленного присутствия! В любое время, хоть днем, хоть ночью. Вы знаете, я такого душевного ужаса никогда еще не испытывала…

— Ну да, чертям же витамины нужны. И всегда срочно. И в любое время – хоть днем, хоть ночью…А раз не хочешь быть витамином – не будь им. На самом деле все просто, очень просто. Взяла и отказалась. И все.

— Ну да. Так оно, конечно. Только Артема жалко – он так шефа своего боится…

— Ничего. Побоится и перестанет. Понимаешь, вы же только в комплексе им нужны, в одной, так сказать, коробочке. А если один составляющий витаминку микроэлемент вдруг выпадет, то и вся коробочка не нужна будет. Так что придется тебе эту войну одной начинать, Леночка. И Артему она на пользу пойдет – в следующий раз уж больше к черту в пасть не полезет.

— Да, Ася. Видно, так и придется поступать, — вздохнула Лена и улыбнулась легко. Вскинув на Асю вмиг заблестевшие глаза, весело добавила: — Господи, я за это время чуть с ума не сошла! Еще б немного, и сломалась. А сейчас думаю — никому не отдам свою жизнь! Фигушки! Сама ее проживу! И Артемкину тоже не отдам!

— Вот и правильно, вот и молодец… — грустно усмехнулась Ася. И вдруг поймала себя на мысли, что страшно сейчас завидует этой молодой женщине. Надо же – решительная какая. И умная. Только и остается – позавидовать. Уж от нее наверняка сын не сбежит, когда вырастет…

— Пойду я, Ася. Спасибо. Заговорила я вас совсем! А дочка у вас – просто прелесть какая! Замечательная, общительная и милая девчонка. Мы с ней хорошо без вас подружили. Так что не корите себя, что вы плохая мать, что подавляли их всегда. Вашу дочку за просто так еще и не подавишь, это же сразу чувствуется! Характер не тот. А у плохих родителей детей с таким характером не бывает. Если б в самом деле подавляли, она б забитая была, как мышка… И сын у вас очень, очень талантливый парень…

— А откуда ты знаешь? Ты ж его вроде не видела!

— Зато слышала!

— Это вы со Светкой сейчас его записи песенок слушали, да?

— Нет, почему…Просто мне Света сейчас похвасталась, что ее брат, то бишь ваш сын – тот самый Паша Макаров, по которому весь молодняк в городе с ума сходит! А мне Сашка, младший братец про него рассказывал. Он же, ваш сын, группу какую–то новую организовал, да? Сашка даже на концерт к ним специально приезжал. Целых два дня в школе пропустил из–за этого. Еще жаловался, что в клуб, где они пели, попасть было невозможно…

— А…Ну да… — моргнула Ася от такой неожиданной информации и улыбнулась растерянно. Хочешь не хочешь, а пришлось таки ей срочно изобразить пафосно–материнское, гордое успехами сына лицо – сколько ж можно в дурацкое положение попадать…

Проводив Лену до двери и тепло с ней распрощавшись, тут же пошла к Светке в комнату и спросила удивленно:

— Дочь, ты знаешь, чего я сейчас услышала? Оказывается, Пашка–то наш со своими песенками популярным становится…

— Ой, мам, ну ты как с Луны свалилась! Да я тебе сто раз об этом талдычила, что он у нас талантливый! А ты – институт, дядя Левушка, деньги…До тебя же ни докричаться, ни достучаться было невозможно!

— Да? Ну да… Наверное…

Ася тихонько повернулась в дверях и, согнув пристыженно спину, вышла из комнаты дочери. А в гостиной вставила в гнездо музыкального центра Пашкину кассету, села с ногами в кресло и начала слушать. Вскоре присоединилась к ней и Светка. Подошла сзади, присела на ручку кресла, ласково обняла мать за плечи. И Ася вдруг услышала…

Слова его песен вдруг стали четко и ясно доходить до нее, и побежали веселыми мурашками по телу, и закружили теплым счастливым ветром голову. Ничего такого особенного в этих словах по сути и не было, конечно. Да разве дело в них было? Слова как слова… Просто они были слеплены меж собой какой–то особой, талантливой искренностью, дружно купались внутри незамысловатой мелодии, создавая единый, щемящий и законченный образ, и проходили прямиком через душу, через сердце, оставляя свой добрый и волнующий след. След человеческого достоинства. Они не были навязчивыми и крикливыми и не лезли в голову настырно–нахально, сопровождаемые убойно–аранжированным ритмом, они просто вежливо присутсвовали, оставаясь при этом в сторонке – кто, мол, захочет, тот нас и услышит…

Ася плакала. Уже не от досады на себя, а просто отдаваясь доброму и искреннему ритму Пашкиных песен. Она так и не понимала до конца их смысла, но чувствовала уже, что поется в них, по сути, о том же, что и на нее снисходит иногда, – о кружении белых березовых стволов в лесу, о мокрых листьях, прибитых к земле теплым дождем, о звуках вечернего города, каким он слышится, когда идешь по нему с близким человеком в обнимку…О жизни, в общем. О настоящей, своей, счастливой и незамысловатой, никем не придуманной и никем не навязанной…

А досада на себя опять не заставила себя ждать. Вернулась, как только Ася легла в постель, и начала злобно грызть ее душу, будто пристроилась где–то рядом и уходить ни за что не желала. Лезла и лезла воспоминаниями в голову, самыми противными причем, самыми больными. Вспомнилось ей вдруг, как Жанночка приходила к ней в гости – всегда со своей тарелкой и чашкой. Ася привыкла, и списывала эту привычку на странности своей подруги, изо всех сил стараясь не обращать внимания. И даже на Светку наорала однажды, когда та принесла Жанночке кофе в обычной, обиходной домашней чашке. И только сейчас, лежа в постели, вдруг вспомнила то Жанночкино лицо: она будто наслаждалась этим спектаклем, как нежнейшую музыку слушала, а не безобразный ее на Светку ор…

И еще одно воспоминание вдруг нахлынуло. То самое, в далекие глубины памяти запрятанное, которого она страшно боялась – потому и запирала его в себе подальше, на самые надежные и крепкие замки…

Случилось это с ней два года назад. Жанночка уехала тогда подлечиться в какой–то замечательный санаторий, Левушку одного на хозяйстве оставила. Вот он и позвонил ей – помоги, говорит, в квартире убраться, а то к раковине уже подойти невозможно, грязная посуда прямо на пол вываливается. Она поехала, конечно. Примчалась на всех парах, в дверь позвонила – он ей и открыл, пьяный в стельку…Тут же, с ходу схватил в охапку и грубо поволок в спальню, она даже опомниться не успела. Даже никакого чувства сопротивления в ней тогда не проснулось - так все это быстро и по–хамски произошло. Как будто так и надо. Как будто с ней только так и можно… Лежала потом, натянув одеяло до подбородка, с ужасом потолок рассматривала. И убеждала себя изо всей силы, что ничего такого особенного не произошло, просто Левушка сильно напился и себя не помнит… А Жанночка никогда об этом и не узнает… А Левушка захрапел сразу. Она оделась и тихо ушла домой. И так хотелось по дороге под машину броситься – ужас просто. Будто перечеркнули ее, Асю Макарову, разом Левушкины торопливо–хамские объятия и деловое сопение в ухо, будто выкачали из нее всю женскую суть и выбросили, воспользовавшись, за ненадобностью. А утром Левушка позвонил и как ни в чем не бывало сообщил ей радостную весть, что деньги в институт за Пашкину учебу уже перечислены, что беспокоиться ей по этому поводу целых пять лет не следует… Правда при этом добавил жестко:

— А про вчерашнее – забудь. Не было ничего, поняла? И не сердись, Аська. Мне просто надо было это сделать. Ну что это за мужик, который подругу жены не трахнет хоть раз? Правда же? Ничего, Аська. Переморгаешься…

И захохотал в трубку. Весело так захохотал, довольно. А что ей тогда оставалось? Она и забыла. Вернее, думала, что забыла. А оно вон как повернулось, воспоминание это. Вышло теперь на свободу и грызет, грызет… Господи, больно–то как… Как же так получилось–то, господи, что стала она настоящим, стопроцентным витамином для сидящих в ее друзьях–покровителях чертей, и сама этого не увидела? И ничего вокруг больше не видела – ни детей, ни жизни, ни песен Пашкиных? Даже и обвинить теперь в этом некого, кроме своего собственного черта, который тоже витаминов требует, как Кот говорит… Ну ничего, она с ним еще разберется, с чертом своим. Она ему голову–то открутит, и места ему в себе больше не оставит, еще чего…Хватит, хватит с нее…

***

14.

Следующим вечером Ася с Татьяной долго ехали в переполненном в этот час автобусе на другой конец города. Ася, как обычно, чертыхалась про себя, оказавшись зажатой между широкими спинами, – вот не дал же бог росту! – и с завистью поглядывала на высокую и статную Татьяну, которая стояла так, будто ехала в автобусе совсем одна. Конечно, попробуй–ка, зажми такую… А когда они вывалились, наконец, со своими сумками из автобуса и уточнили направление, в котором им предстояло двигаться, Ася и вообще приуныла – такая даль несусветная оказалась. А она еще и на каблучищах. Однако тут же себя и одернула, подумав о том, что сейчас увидит, наконец, Пашку, и поговорит с ним, и все образуется, и может даже, если повезет, уговорит его вернуться домой… Хотя это вряд ли. Не поверит он ей, конечно же. Она и сама–то себе еще с трудом верила. Все время казалось, что последние события происходят не с ней, а с другой женщиной. А она, Ася Макарова, ни на что такое вовсе и не способна – ни с Жанночкой ссориться, ни на начальницу орать, ни у детей своих прощения просить…

— Ты чего такая задумчивая? – посмотрев ей в лицо с высоты своего роста, спросила вдруг Татьяна. – Идти, что ль, к ним боишься?

— Да не то чтобы боюсь, Тань. Сама не знаю. Понимаешь, виноватость меня грызет и грызет в последнее время. Не привыкла я быть перед своими детьми виноватой, и все тут. Больше командовать привыкла…

— А я, ты знаешь, боюсь. За себя боюсь. Вдруг не сдержусь и опять на Ритку орать начну? Меня иногда несет, я собой не владею. А она, зараза такая, ни в чем мне не уступает! Ну вот что у меня за характер такой, а? Через него и мужика потеряла…

— Тань, я все не решаюсь тебе рассказать… Я ведь знаю твоего мужа. Недавно с ним познакомилась. Так уж получилось, что спас он меня. Только не спрашивай про подробности, ладно? Хоть убей – не смогу про это говорить. Зареветь боюсь. Одно только могу сказать совершенно определенно – он у тебя замечательный. И, по–моему, очень тебя пор любит…

Татьяна остановилась посреди тротуара и с удивлением уставилась на Асю, будто не поверила в только что ею произнесенное. Так ничего и не сказав, медленно и задумчиво двинулась дальше. А пройдя несколько шагов, снова остановилась и снова уставилась непонимающе. Ася, разглядев в ее глазах просящийся наружу вопрос и пожалев ее по–бабьи, все–таки решилась ответить на него сама:

— Тань, да один он живет. Один. Нет у него никого. Он у бывшего своего воспитанника, у Коли, угол как бы снимает.

— У дебила этого?

— Ну зачем ты так…

Татьяна резко мотнула головой, как уставшая пристяжная, и быстро пошла вперед, словно опаздывала куда. Асе пришлось бежать за ней почти бегом, и вскоре она взмолилась отчаянно и сердито:

— Да постой ты, господи! Чего понеслась–то так! Бегу за тобой, как жалкая женщина! У меня же шаг короткий, да каблуки еще! Да сумки!

Татьяна, обернувшись, остановилась, потом рассмеялась беззлобно и произнесла уже более миролюбиво:

— Ой, да ты прости меня, Асенька! Просто я за эти полгода столько всего себе надумала, что и не рассказать. То ненавидела его, то любила безумно, то обижалась, то вдруг внутри себя в споры с ним вступала… Извелась вся! А ты – как обухом по голове…

— Да ничего не обухом! Просто сказала, что знакома с твоим драгоценным Котом, и все. А про Колю ты зря так презрительно говоришь. Все равно так нельзя, нельзя…

— Это Кот тебя этому научил?

— Чему?

— Дебилов своих защищать – чему…Вот объясни мне, глупой, ради бога – разве можно посвятить всю свою жизнь дурдому? Это что, пунктик такой, что ли? Надо было с золотой медалью окончить школу, потом университет с красным дипломом – для чего? Чтобы копаться в человеческих отбросах? Учить их быть пригодными для нормальной жизни? Или адаптировать, как он сам выражается? А зачем? Для чего? Неужели для того только, чтобы самому вместе с ними деградировать потихоньку, да?

— Но это его выбор…

— Да знаю я! Всю жизнь только это и слышу – и про выбор, и про то, что кто–то должен… Кому, кому он должен–то?

— Себе, Тань, наверное. Надо быть верным самому себе. И делать то, что должен. Как сам этот долг чувствуешь. Помнишь, во времена нашей молодости слово такое в ходу было – призвание? Хорошее слово, между прочим. Так вот, каждый должен следовать этому своему призванию, и не изменять ему направо и налево. И никого не слушать. Я раньше тоже этого не понимала. Вернее, изо всех сил сопротивлялась этому пониманию. И зря, как оказалось.

— А теперь, значит, понимаешь?

— Да. Теперь, пожалуй, да, слава богу. И к Пашке для этого вот иду. Чтоб сказать – понимаю…

Татьяна вздохнула и замолчала, шла медленно рядом, низко опустив голову. Потом подняла к Асе лицо и тихо проговорила:

— Ты знаешь, где–то в глубине души я тоже все понимаю… А потом будто ветер во мне поднимается и перебалтывает все в голове, и несет меня опять со страшной скоростью неизвестно куда… Хорошо, что хоть Ритке моей такой же крутой характер достался – может мне такой отпор дать, что мало не покажется. А если бы нет? Кем бы она тогда выросла? Забитым матерью жалким существом?

— Витамином…

— Каким витамином?

— Каким? А таким вот – чертовой добычей. Слушай, а мы ведь пришли, кажется! Вон, смотри, дом восемнадцать…

Они поднялись по скрипучей деревянной лестнице двухэтажного дома, такого ветхого, что казалось, он вот–вот начнет рассыпаться на глазах, как карточный домик, и долго нажимали по очереди на кнопку дверного звонка около обшарпанной деревянной двери, прошитой затертым дерматином, будто кто–то долго и старательно водил по нему грубым наждаком. Сообразив, наконец, что по ту сторону двери никаких звонков и не слышно, начали просто в эту дверь стучать костяшками пальцев, пока она не открылась, явив им очаровательную толстушку в стареньком халатике, с веснушками на курносом носу и следами ямочек на круглых плотных щечках.

— Здравствуйте… — первой поздоровалась Ася и улыбнулась толстушке на всякий случай как можно приветливее – а вдруг это квартирная хозяйка Пашкина?

— Здравствуйте! А вы к кому? – радостно показала им девчонка вмиг появившиеся в улыбке ямочки и скосила хитрый глаз на Асину хозяйственную сумку, из которой нахально–сытно пахло купленной по дороге для Пашки курицей–гриль.

— А Паша Макаров и Рита Барышева здесь живут? Вернее, комнату снимают? Мы к ним…

— А, это Пашка с Маргошкой, что ли? Так бы и сказали… — разочарованно произнесла девушка и снова с тоской посмотрела на Асину сумку.

— А они дома сейчас?

— Нет. Нету их вообще. Позавчера еще съехали.

— Как? – хором спросили Ася и Татьяна. – Как это — съехали?

— Да вот так. Съехали, и все.

— Что – совсем? - уточнила Ася.

— Совсем, конечно, — пожала полными плечами толстушка.

— А куда?

— На кудыкину гору! Откуда ж я знаю–то? А вы что, из милиции, что ли? Чего вы меня допрашиваете?

— Нет, мы не из милиции. Мы родители…

— А–а–а. Вон оно что. Родители, значит. Выходит, зря вы им сюда курицу жареную в такую даль перли…

— Ой, и правда, зря! – спохватилась вдруг Ася, расслышав в голосе девчонки настоятельные голодные нотки и закопошилась в своей кошелке, выуживая пакет с курицей. –Возьмите, пожалуйста, я вас прошу… И в самом деле, не тащить же мне ее обратно!

— Так все–таки, куда они съехали–то? – торопливой скороговоркой спросила Татьяна, словно испугалась, что девица, схватив курицу, тут же захлопнет перед их носом дверь.

— Ой, а я и правда не знаю… — хлопнула та доверчиво белесыми ресницами. - Я как–то не особо дружила с ними, знаете. Шуму от них всегда много было. Артисты, они ж все такие…

— А кто знает? – продолжала упорно допрашивать ее Татьяна.

— Так квартирная хозяйка наверное знает! Лизавета! Она же с них за два месяца вперед деньги содрала, а они всего ничего и прожили–то! Вы у нее и спросите…

— А где она?

— Ой, это не здесь, это далеко отсюда, в другом районе…

— А адрес есть?

— Да, есть где–то. Сейчас поищу…

Девчонка развернулась и молнией метнулась куда–то вглубь длинного коридора, унося с собой свою добычу. Не было ее довольно долго, и Ася с Татьяной, грустно и растерянно переглядываясь, так и стояли на лестничной площадке, держа в руках сумки с продуктами и нужными в хозяйстве припасами. Хотя, как оказалось, и совсем не нужными уже…

— Вот! Вот ее адрес! – вернулась к ним, наконец, девчонка, неся на вытянутой руке клочок тетрадного листочка в клеточку.

— А телефон есть? – уныло спросила Татьяна, заглянув в бумажку и присвистнув. – Это же на другой конец города надо ехать…

— Не–а. Телефона нету. Я и адрес–то с трудом нашла. Он мне без надобности – я с этой стервой и не здороваюсь даже. Знаете, она сволочь какая? Такие деньжищи с жильцов дерет – как хан Мамай злобный. А за что? За убогую комнатуху в деревянной развалюхе? Тут и жить–то вообще нельзя, не что деньги за это платить. Пользуется, сволочь, что людям голову приклонить некуда бывает… Так что телефон ее мне совсем, совсем без надобности! Вот, адрес только…

— Ну что ж, и на том спасибо, - разочарованно протянула Ася. – А может, все–таки вспомните, куда они собирались переехать? Ну, хоть приблизительно?

— Не–а! Не вспомню! Мне это зачем? Тут, в Лизаветиной комнате, столько народу всякого перебывало, что всех и не упомнишь! Так что извините…

— Ну что ж, всего вам доброго… Как вас зовут, простите?

— Соней. Соней меня зовут. А вы Пашкина мать или Маргошкина?

— Я? Я Пашина мама. А Татьяна вот Маргошина…

— Ну что ж, понятно…Всего вам хорошего, дорогие матери, прощайте!

— Прощайте, Соня. Извините за беспокойство…

Девчонка окинула напоследок их с ног до головы странным, диковато–любопытным взглядом и быстро закрыла дверь. Было слышно, как пробухали по тонким половицам коридора ее толстопятые босые ноги, как открылась с жутким скрипом где–то вдалеке еще одна дверь и тут же захлопнулась. Ася с Татьяной постояли еще немного в растерянности, поглядели одна на другую огорченно и озадаченно. Потом Ася повернулась и первой начала осторожно спускаться по шаткой деревянной лестнице. Следом за ней молча шла и Татьяна, задумчиво продолжая рассматривать бумажку с адресом.

— Ну что, Ась, поедем? А может, она и правда знает, куда они переехали?

— Давай…Только не на автобусе, ладно? Лучше машину поймаем. А то у меня уже сил нет.

Соня, стоя у окна, долго провожала их грустным взглядом. Может, надо было сказать, чтоб не искали Пашку с Маргошкой в городе, что уехали они вчера? Но Пашка опять же ничего такого не наказывал… А вообще, жалко ей было, конечно, этих теток. Особенно ту, маленькую, Пашкину мать. Совсем потерянная она да грустная, и улыбается так хорошо, по–доброму, и курицу вот отдала… Зря Маргошка говорила, что черт там какой–то в ней сидит. Вот же глупая… Не бывает никаких таких чертей в матерях, как она этого не понимает! Они же не кто–нибудь — они матери все–таки! Может, по тому адресу, что Пашка ей дал, они, эти черти, и проживают, только она их не видела еще. Как он говорил их там зовут? Не забыть бы. Жанна Аркадьевна со Львом Александровичем, вот как. Надо бы сегодня снова к их дому смотаться. А может, именно сегодня ей повезет и получится все по коварно–задуманному плану, и попадет она к ним, наконец, и вкатится в их жизнь маленькой витаминкой – нате вам меня, ешьте, сколько влезет, только не оставляйте на погибель одну в этом страшном полуразрушенном доме, в этом страшном и жестоком мире…

А бывшая квартирная Паши с Маргошей хозяйка оказалась действительно похожей на Мамая – все было при ней. И грозный взгляд узких татарских глаз, и гордая сердитая осанка, и даже черные усики топорщились ежиком над верхней губой, сжатой в капризный красный бантик. Она долго не могла понять, чего такого хотят он нее эти странные, прилично одетые и культурные женщины, и только повторяла без конца гортанным мужским голосом, как заведенная, одну и ту же фразу:

— Денег обратно не отдам! Съехали и съехали! Денег не отдам! Нету денег! Не отдам!

А поняв, наконец, что никаких денег с нее эти женщины вовсе не требуют, обмякла взглядом и широко развела руки в стороны:

— Нет, не знаю, милые, куда они делись… Не были они у меня. Съехали и съехали. И денег обратно не просили. Да я бы и не отдала! Нету их у меня ! Нету! Нету!

Не дожидаясь ответа, она тут же спешно захлопнула у них перед носом тяжелую бронированную дверь, заставив Асю вздрогнуть всем телом. Выйдя на улицу, они медленно побрели в сторону автобусной остановки, волоча за собой свои сумки.

— Ну, что будем делать? – первая нарушила грустное молчание Татьяна. – Где их искать теперь?

— Не знаю… — пожала плечами Ася. – Может, по друзьям позвонить? Ой, Тань, а ты Маргошке на работу звонила?

— Да конечно, звонила! И звонила, и ходила… Она еще две недели назад уволилась.

— А знаешь, я видела ее три дня назад…

— Где?!

— У Кота. У отца ее, то есть… Ну, в общем, у мужа твоего…

— Да? Надо же. Вот поганка, а? К отцу побежала, а к матери – ни ногой…

— Я и адрес их у Кота потом взяла. Она ему оставила.

— А я думала, тебе Пашка свой адрес сказал…

— Нет. Не сказал. И тоже ни разу не позвонил.

— Да уж… — грустно вздохнула вдруг Татьяна. – Выходит, те мы еще с тобой матерешки, если детки наши бегут от нас, как от чумы какой…

— И не говори…

Домой Ася добралась уже затемно. Села в прихожей, не снимая сапог и поставив перед собой злополучные сумки. Голова была пустой, горестной и гулкой, даже слез в ней не было. Припозднившаяся в этот вечер домой Светка так и застала ее сидящей на маленькой скамеечке в темной прихожей, присела перед ней на корточки:

— Мам, случилось что? Ты почему тут сидишь? А?

— Свет, ну почему, почему все так? Ушел, живет по углам каким–то, и даже не позвонил мне ни разу… Вот совесть у него есть, скажи? Он же знает, как я волнуюсь, как с ума схожу!

— Да потому и не позвонил, мам! Ты перестань для начала с ума сходить, а? Разреши ты ему взрослым быть! Он ведь и в самом деле уже взрослый и самостоятельный, как ты этого не понимаешь–то, господи? Все держишь и держишь его на коротком поводке, на этом своем «волнуюсь» да «с ума схожу»…

— Так я же мать, Света! Может, плохая, но все же мать! И я всю жизнь буду за него волноваться…

— Так и волнуйся на здоровье, только внутри себя и потихоньку, а не ставь это волнение во главу угла! И не используй его как орудие, чтоб заставить плясать под свою дудку! Тем более дудка твоя, мамочка, уж ты прости меня, и ломаного гроша не стоит. По крайней мере, для Пашки. Он давно уже в свою дудку дудит, свою музыку придумывает…

— Да согласна я с тобой Светка, во всем согласна! Но хотя бы просто позвонить можно? Жив, мол, здоров…

— Мам, да все у него в полном порядке!

— Ну почему ты так уверена, дочь?

— Да потому что знаю! Только сегодня с ним по телефону разговаривала…

— Сегодня? Правда? Он по домашнему звонил, да? И что? И где он живет? Что с ним? Он прямо сюда звонил? Когда? – встрепенулась испуганно Ася. Вцепившись в Светкины плечи, она принялась трясти ее изо всей силы, словно пытаясь добыть таким простым способом побольше о Пашкиной жизни информации.

— Мам, прекрати! Ну что ты меня трясешь, ей богу! Я–то в чем перед тобой провинилась? Пусти, больно же! Говорю же – все в порядке с ним!

— А где, где он сейчас живет? Он адрес тебе сказал?

— Нет, я и не спрашивала… На фига мне его адрес? Они, по–моему, вообще собрались уезжать куда–то…

— Куда? Зачем уезжать?

— Не знаю!

— Ну почему, почему ты не спросила, Свет? Господи, с ума я с вами сойду…

— Да не надо тебе с нами с ума сходить, мамочка. И вообще, бросай свою дурную привычку – с ума сходить! Пойдем лучше поедим чего–нибудь. Я голодная – жуть! У нас в доме пища какая–нибудь есть, а?

— Да вон – в сумках полно всего… — мотнула Ася головой в сторону притулившихся к ногам кошелок. – Набрала вкусностей всяких, хотела Пашку подкормить…

— Ну так и меня подкорми! Я тоже твой ребенок, между прочим! Забыла, что ли? А то все Пашка да Пашка…Пойдем, мамочка, вставай! Сейчас мы с тобой чаю попьем, поедим, еще сыночка твоего любимого душевные песенки послушаем…

Ася послушно поднялась со скамеечки и понуро поплелась за Светкой на кухню. Усевшись за стол и положив усталую голову на руку, принялась следить за ее суетой, потом тихо произнесла ей в спину:

— Свет… А можно тебя попросить? Если Пашка еще позвонит, ты скажи ему… Ну, в общем… Скажи ему, что он во всем прав…И еще скажи, что я все, все поняла. И прошу у него прощения. Он поймет. Так и скажи – мама у тебя прощения просит…Ладно?

— Ладно, мам, — серьезно проговорила Светка и посмотрела на нее долго и внимательно. – Обязательно скажу, слово даю. Только он на тебя и не сердится вовсе.

— Ну, все равно…Все равно скажи…Свет, а голос у него какой был?

— Да нормальный. Голос как голос.

— Ну, не встревоженный? Не больной? Не грустный?

— Мам, ты опять?

— Все, Свет, не буду больше. Хотя чего уж там – не буду. Буду, конечно. И волноваться буду, и звонка его ждать буду…

А Татьяна сидела на своей кухне совсем одна. Так же налила себе чаю, так же грустно положила большую голову на руку. И задумалась. Собственно, мыслей особенных в голове не было, просто звучал и звучал, будто доносился издалека тонкой слабой ноткой Маргошкин голосок: «Мам, вы же любите друг друга… Чего вам воевать–то…» И, будто подхватывая его на лету и не давая исчезнуть, выплывал откуда–то и сегодняшний Асин тоненький голосок : «Кот твой, по–моему, очень тебя любит…»

А она и сама это знала. Знала, что любит. Да и она его тоже – чего уж там говорить. А только почему–то сидит одна на своей кухне, несмотря на совместно–разделенную с мужем любовь. Как–то так получилось, что не захотели ни Кот, ни Ритка принять ее любви, забраковали ее на корню. Как будто у нее, у любви этой, определенный и кем–то установленный стандарт есть. Она ж у всех разная все–таки. У кого спокойная и домашняя, у кого страстная и ревнивая, а нее вот такая, со свой собственной придурью – с высокими для любимого целями, с самоотдачей, с самоотверженностью, с одержимостью, наконец…Ей же действительно за него обидно! Такой умный мужик – и всего лишь учитель в дурдоме… Что она, для себя старалась? Она ж его хотела в люди вывести! От души хотела. Потому что любила…

И Ритка тоже хороша – обиделась она, видите ли. Надо было наорать на нее как следует да подзатыльника крепкого дать – тогда бы не обиделась. И не звонит, поганка… Не нужна ей мать, выходит. Убежала за своим Пашкой и про мать забыла. И что теперь ей? Сидеть да переживать, да бить себя в виноватую грудь кулаками?

Татьяна вздохнула еще раз и, отодвинув от себя чашку с давно остывшим чаем, вытащила из лежащей на столе пачки сигарету, начала искать глазами зажигалку. Не найдя, встала и подошла к окну, оглядела в ее поисках подоконник. Потом, всхлипнув, вдруг смяла сигарету в руке и ткнулась горячим лбом в прохладное оконное стекло, и заплакала одиноко, тяжело и отчаянно, сотрясаясь крупным телом.

Страшно, наверное, когда тебя никто не любит. Но еще страшнее, когда твоя любовь, какая бы она ни была, хорошая иль плохая, с придурью или нет, никому не нужной оказывается…

***

ЧАСТЬ V.

15.

В томительной и изматывающей душу неизвестности протекли для Аси следующие две недели. Пашка так и не позвонил ни разу – ни ей, ни Свете. И Маргошка тоже не торопилась заявлять родителям о своем местонахождении. Ася звонила Татьяне практически каждый вечер, слушала ее прерывающийся, сиплый от напавшей сильной ангины голос и все больше проваливалась в свое материнское отчаяние. А однажды, когда Татьянино сипение совсем уж поплыло в трубке вязкими и размытыми от высокой температуры невнятными фразами, подхватилась и побежала к ней домой, ругая себя на чем свет стоит – человек практически в бреду лежит, а она и навестить даже не догадается…

Звонила она в ее дверь долго. А когда Татьяна, провозившись порядочно с замками, открыла ей, тут же схватилась рукой за сердце – женщину было просто не узнать. Больная, страшно всклокоченная огромная старуха стояла перед ней, зябко кутаясь в полы халата и сотрясаясь крупной дрожью. Глаза ее в обрамлении темных кругов блестели очень уж нехорошо – то ли страданием, то ли температурной, выматывающей последние силы лихорадкой. Посмотрев на Асю долгим размытым взглядом, будто не узнавая, Татьяна повернулась и пошла в комнату, и легла на диван, поджав под себя руки и подтянув коленки к подбородку. Почему–то напомнила она Асе огромную больную птицу, пристреленную непутевыми охотниками и оставленную умирать в одиночестве…

— Тань, у тебя же в холодильнике совсем пусто! Давай я в магазин схожу! А может, тебе пока чаю сделать? Ой, да у тебя даже и чаю нету! Господи! Что же это такое…А ты лечишься чем, Тань? Лекарства у тебя где?

— Да ничего не надо, Ась… — хрипло проговорила Татьяна, не открывая глаз. – Ничего не хочу… Я умереть хочу…

— Что, совсем рехнулась, что ли? Умирать она собралась – здассьте–нате! Мы еще детей своих не разыскали, между прочим! Вот когда разыщем, тогда и умирай себе на здоровье, сколько захочется! Говори давай, что купить! Тебя же кормить срочно надо…

— Ой, правда, Ась, ничего не хочу. Плохо мне.

— Жар у тебя, да? Голова болит? Горло?

— Нет. У меня душа болит. Очень, очень больно болит…

— Ну, знаешь! У меня, между прочим, тоже душа болит! Только я, в отличие от тебя, пока Пашку своего не разыщу да прощения у него не выпрошу, уж точно умирать не соберусь! И тебе не советую! Ишь, умирать она собралась…

Ася молнией слетала в магазин и аптеку, накупила кучу всяческих таблеток и положенных при такой сильной ангине притирок, полосканий да примочек, заставила Татьяну чуть не силой выпить крепкого куриного бульону, убрала в комнате успевшую осесть на мебели тонким серым слоем пыль. Татьяна следила за ее суетой из–под опущенных ресниц, потом, с трудом усевшись на диване и откинувшись на подложенную за спину большую подушку, тихо проговорила:

— Ась… А может, нам их через милицию поискать? А что? Напишем заявление – пропали, мол, дети, ушли из дома…

— А возьмут? Они ж вроде и не дети уже!

— Обязаны взять. Ты сходи в милицию, Ась. Пусть их найдут…

— Ой, не знаю…Боюсь, Пашка на меня опять рассердится за это заявление…

— Зато знать будем, что живы. Подумаешь – рассердится! Сам виноват! Нет чтоб матери позвонить… Так сходишь?

— Ладно. Завтра видно будет…

Насчет обращения в милицию Ася сомневалась очень сильно. И еще – она просто боялась туда идти. Выработанное телевизионными и книжными страшилками представление о милиции как о сплошном скопище «оборотней в погонах» давало о себе знать. А вдруг по ее заявлению эти самые оборотни поймают ее Пашку и закуют в кандалы–наручники? А вдруг они ему больно сделают? Но предпринять все равно что–то надо было. По крайней мере, очень уж хотелось ей что–то такое срочное предпринять. Потому как барахтаться попусту в беспокойстве не оставалось никакого уже материнского терпения… Не выдержав, за советом она и пошла на следующий же день к Коту. И не за советом даже, а за конкретной помощью. В конце концов, отец он своей Маргошке или кто?

— Кот, ты должен сходить со мной в милицию! – огорошила она его с порога. – Собирайся, пошли!

— Ты что, Анастасия? С глузду съехала? Неужель того маньяка из подворотни разыскать решила? Чего–то ты поздновато зажглась…

— Я серьезно, Кот! Уже сколько времени ни от Пашки, ни от Маргошки твоей ни слуху, ни духу! Их надо искать, Кот! А вдруг с ними случилось что?

— Господи, да ничего с ними не случилось, не нагнетай.

— А почему тогда не звонят?

— А потому, что молодые! Зелень–глупость–легкомыслие еще не прожевали до конца, вот почему! Сама–то какая была в их возрасте, не помнишь, что ли?

— Ну да, ну да… А все равно давай сходим, Котик! Ну, пожалуйста! Я тебя очень прошу! Я боюсь одна… И Татьяна, как назло, совсем свалилась…

— Куда свалилась? – испуганно и беззащитно–тревожно спросил Кот. Даже голос его враз сел и пискнул на высокой бабской ноте, отчего он досадливо крякнул и переспросил уже спокойнее: — Как это – свалилась? Заболела, что ли?

— Ну да… И знаешь, так зверски! Температура под сорок третий день держится! Я вчера забегала к ней – испугалась даже. Бледная, всклокоченная, в лихорадке вся, глаза болью горят…

— Ну, а скорую ты вызывала?

— Да она без меня ее вызывала. Сама. В первый день еще, как заболела.

— Ну?

— Что – ну?

— А сейчас–то она как? Лучше ей? Температура спала?

— Не знаю. Я сегодня ей еще не звонила.

— Что значит, не звонила? – рассердился вдруг Кот. – Человек там загибается, а она позвонить даже не удосужилась!

— Да некогда мне было…

— А сюда бежать было когда? Только о себе и думаешь! Эгоистка! Ей, между прочим, вообще простужаться нельзя! Она вообще температуру очень плохо переносит! Да она однажды чуть не умерла от температуры, если хочешь знать! Некогда ей, видишь ли!

— Кот, ты почему на меня орешь? – тихо и обиженно, чуть не плача, проговорила Ася. – Она твоя жена вообще–то, а не моя! Забыл, что ли? Возьми да и сам позвони!

Кот сверкнул на нее злобным желтым глазом и отвернулся резко к окну. Вытащив дрожащими пальцами сигарету из пачки, прикурил, затянулся нервно и торопливо. Ася посидела еще, наблюдая за странным его смятением, потом встала со стула, подошла и, схватив за рукав пиджака, решительно потянула его к двери:

— А ну давай пошли…

— Куда? – попытался дернуться из ее цепкой ручки Кот.

— К Татьяне, куда! Ну что ты встал, как пень! И не смотри на меня так убийственно – не боюсь я! – закричала она на него и от нетерпения даже притопнула слегка ногой. – Одевайся, пошли! Ну?

Она даже подтолкнула его слегка в спину, пытаясь сдвинуть с места. И, странное дело, Кот вдруг послушался. Пошел за ней, как напроказивший ребенок, опустив плечи и понурив голову. А что? Повезло, можно сказать, человеку. Потому что не всегда и не на каждого найдется такая вот добрая тетя Ася, которая за него сделает то, что он и сам давно уже собирался сделать, да только духу не хватало признаться себе в том, как сильно хочется это сделать…

В прихожей он так же послушно натянул на себя ветровку и ботинки, и совсем было шагнул вслед за Асей к двери, но был остановлен прозвучавшим за спиной горестным Колиным то ли возгласом, то ли плачем:

— Кот! Не уходи от меня, Кот! Не надо! Я не хочу один…

Они разом обернулись от двери на отчаянный этот крик, словно он прошил их насквозь по горлу, по сердцу, по вмиг подогнувшимся коленкам. Коля стоял и плакал. Губы его дрожали обиженно, из глаз выкатывались одна за другой огромные детские горошины слез и текли торопливо по гладким пухлым щекам. Странно, почему у взрослых людей никогда не получается таких крупных слезных горошин? И из носа у Коли тоже текло. И шмыгал им Коля тоже совсем по–детски, как отвергнутый вероломной мамкой пятилетний глупый некачественный ребенок. Что, впрочем, так и было на самом деле когда–то…

— Коля, перестань! – бросился к нему опрометью Кот. – Ты что! А ну, перестань сейчас же!

Он схватил его за плечи и встряхнул слегка, и заглянул ему в глаза так, что Коля действительно плакать сразу перестал. И произнес твердо и решительно, без всякой, рассчитанной на малого ребенка снисходительности:

— Не надо, Коля. Надо быть мужиком. Поживешь пока один. Ничего. А я буду приходить к тебе. Часто…

— Не обманешь? – снова горько икнул–всхлипнул Коля и провел дрожащими большими ладонями по пухлым, обильно залитым слезами щекам.

— Я тебя обманывал когда–нибудь?

— Нет…

— Коленька, и я приду! – пропищала она от двери, стараясь изо всех сил не расплакаться. — Честное слово… Можно мне к тебе тоже в гости приходить, Коленька?

— Можно…Можно, конечно! - сразу разулыбался так же искренне, как давеча заплакал, Коля. – Приходите! Хоть каждый день! Я и пирог умею печь, и компот варить…Придете?

— Ага… Обязательно приду, Коля…

Всю дорогу до Татьяниного дома Ася проплакала. Шла, тихо тряслась губами и утирала платочком уголки глаз, спасая их от стойкой якобы туши, а на деле вовсе никакой и не стойкой. Видно, слезы были сильно солеными да горячими – ни одна тушь таких не выдержит.

— Слушай, как ты там работаешь, Кот? Это же можно с ума сойти! — всхлипнув, повернула она к нему голову. – Жалко так…

— Ну, ты не думай, что они все такие, воспитанники мои. Они всякими бывают, и агрессивными тоже. Коле еще повезло – ему есть где жить. А остальным в эту жизнь войти порой и возможности нет. Если опекун для кого не находится, так и маются всю жизнь по всяким жутким богадельням…

— А у Коли кто опекун?

— Я, кто ж еще. Да он и без меня хорошо теперь с жизнью справляется. Он очень способный, если в данной ситуации можно о способностях говорить! Даже зарплату свою четко блюдет, по страничкам раскладывает…

— Как это?

— Ну, берет книжку и через каждую страничку кладет по сто рублей. День начался – перевернул страничку, сто рублей истратил. Следующий день начался - еще страничку перевернул, еще сто рублей истратил… Так до зарплаты ему и хватает. Бухгалтерша в магазине душевной теткой оказалась, зарплату ему только стольниками и выдает. Он и квитанции всякие тоже ей относит, а в день зарплаты она его платить по ним в сберкассу посылает. Есть, есть еще нормальные люди на свете, Анастасия! Не все спесью да брезгливостью попорчены…

— Так у него ж родители есть, ты сам говорил!

— Отказались они. Квартиру ему купили и отказались. Тяжело им. Стыдно. Родословную он им портит. Мать твою…

Он чертыхнулся куда–то в сторону и поежился зябко, замерз будто. Ася посмотрела на него снизу вверх, уважительно задрав голову – росту Кот был тоже почти двухметрового, как и приболевшая его каланча–женушка. И спросила так же уважительно:

— А кроме Коли опекаешь еще кого–нибудь?

— Опекаю, Анастасия. И вообще, отстань. Не видишь – волнуюсь я? К жене все ж иду…

— А–а–а…Ну, тогда волнуйся. Волнуйся, конечно. Правильно. Молодец. А может, мне и не ходить с тобой?

— Вот уж дудки! Если уж поволокла, так и волоки до конца! И вообще, мы ж не просто так идем, мы ж проблему пропавших детей решать идем…

— Ну тру–у–у–с… — покачала головой Ася и засмеялась тихонько. — Какой же ты вообще Кот после этого? Да тебе заяц имя…

— Не хами, Анастасия. Давай лучше в магазин зайдем. Неудобно как–то с пустыми руками.

Вина, что ль, купим? А может, коньяку?

— Ну да! Ей сейчас с ангиной только коньяк и пить!

— Да знаю я, не учи…

Так, тихо переругиваясь, они дошли до Татьяниного дома. Кот сам нажал на кнопку дверного звонка, стоял сердито, нахохлившись, как воробей, засунув руки глубоко в карманы плаща. Ждали долго, пока за дверью не послышалось тихое шевеление и она не открылась, явив им лохматую и страшную, но уже гораздо более для глаза приемлемую, чем вчера, Татьяну. По крайней мере, жуткая тоска в ее глазах сменилась крайним удивлением. Таким нарочито крайним, что проглянувшая сквозь него радость никак не захотела больше прятаться и вылезла нахально наружу, и погнала бедную больную женщину в ванную, к зеркалу, чтоб спешно причесаться–умыться, и вообще, как–то привести себя в женский порядок. Кот совершенно по–хозяйски прошел в комнату, уселся на широкий подоконник и вздохнул, оглядевшись. Хорошо так вздохнул, будто на родину издалека прибыл, к родным березкам. Вскоре и Татьяна вышла из ванной причесанная и радостно–настороженная, уселась напротив него в кресло.

— Ну, как ты? Болеешь, говорят. Опять ангина?

— Ага…А ты как?

— Да ничего… Пришел вот. Привели, вернее. Ритка–то наша пропала. Чего вы с ней опять не поделили?

— Да не чего, а кого. Тебя и не поделили. Сначала я обиделась, потом она обиделась. И ушла. И не звонит, поганка. Я тут извелась уже вся…

— Да. Изводиться ты умеешь, конечно. Только знаешь, я Ритке верю. Она у нас с тобой самостоятельная, и в обиду себя не даст, если что. Так что пусть, пусть летает на свободе, пока возможность такая есть…

— Нет, погодите… — торопливо вставила свое слово Ася. – Что значит – пусть летает?

— А то и значит! – повернул к ней голову, оторвавшись от лица Татьяны, Кот. — Оставьте вы детей своих, девки, в покое! Чего вы к ним привязались–то?

— Как это? А вдруг с ними случилось что? А вдруг им плохо? Нет–нет, я так не могу… — не унималась никак Ася.

— А вот если б им было плохо, тогда бы и позвонили! А если хорошо – зачем звонить? По крайней мере, наша Ритка точно так и рассуждает. Это уж наверняка.

— Да, наша Ритка – она такая… — грустно взглянув мужу в лицо и улыбнувшись, проговорила Татьяна и замолчала. И Кот замолчал, и тоже улыбнулся ей так радостно, словно она сообщила ему сейчас невесть какую счастливую новость. Так сидели они, и молчали, и улыбались навстречу друг другу, не слушая больше Асиной пафосно–обвинительной речи, которой она разразилась, бегая по комнате взад–вперед.

— Нет, что вы за родители такие, не пойму? Ехидны вы, а не родители! У них дочь пропала, а им все хорошо! И ты, Татьяна, хороша! Ренегатка несчастная! Сама вчера уговаривала меня в милицию пойти! Забыла, что ли? Нет, вы как хотите, а я своего Пашку все равно должна найти! Мне надо. Он же до сих пор, небось, думает, что я на него злюсь…Да мне бы только увидеть его, только поговорить, и все! Сказать ему, что… Что…

Она вдруг затихла на полуслове и сдулась, как воздушный шарик. Поняла вдруг, что они ее и не слышат вовсе. Да что там не слышат – ее вообще для них в комнате не было. И самой комнаты тоже не было. И всего мира больше не было. Ничего не было, кроме них двоих.

Постояв еще минуту и попялившись на чужое счастье, Ася вздохнула немного завистливо и на цыпочках вышла в прихожую. Аккуратно захлопнув за собой дверь, начала медленно спускаться по лестнице. Счастливая же эта Татьяна… Страстно захотелось почему–то, чтоб и на нее кто–нибудь посмотрел вот так же, чтоб ничего и никого не замечал вокруг, а одну только ее, Асю… Так смотрел на нее, бывало, когда–то и муж ее Павлик, и душа ее замирала и улетала высоко в небо, и купалась там в теплом молоке облаков, и возвращалась потом обратно, наполненная ласковой и праздничной их беззаботностью. Эх, счастливая, Татьяна! Надо будет потом сказать ей, чтоб ценила да берегла этот мужнин на себе взгляд. Потому что без него очень плохо. Ослабеваешь без него настолько, что легкой добычей становишься для всяких чужих низменных страстишек, и себя уже не помнишь потом, и не чувствуешь ничего, никаких молочных облаков да беззаботности…

Она даже поежилась, как от холода – так вдруг одиночество заболело. Раньше вроде и не ощущалось оно совсем, сидело и сидело где–то в ней потихоньку, а тут кольнуло–тыркнуло вдруг. С чего бы это? Она ж свою судьбу давно раз и навсегда определила - решила после мужниной гибели, что проживет остаток жизни одна, сохраняя до конца вдовью ему верность, и полностью посвятит себя детям, всю до остатка, до самой последней капельки. И вдруг надо же – чужой любви позавидовала. Тоже захотелось, чтоб на нее вот так же кто–нибудь смотрел…

А дома она отчего–то принялась рассматривать себя в зеркало. Долго и внимательно себя разглядывала. И обнаружила с удивлением – лицо ее изменилось. Не смотрел больше на нее из зеркала грустный и прибитый, выброшенный на улицу злыми хозяевами спаниель, а смотрела хоть и не молодая, хоть и не без морщинок коварных - а все–таки женщина. Пусть одинокая и страдающая – но женщина же! Именно женщина, а не маленькая собачка, которая до старости все щенок и щенок…

***

16.

-Ась, ну прекрати реветь, ну чего ты… Они все, все в этом возрасте такие! Позвонит твой сын, никуда не денется!

Ася сидела в большом кожаном кресле в укромном уголке Катерининого кабинета, отгороженном от деловой зоны раздвижной перегородкой, и рыдала уже, наверное, минут сорок - опять ее прорвало не к месту и не ко времени. Катерина участливо сидела напротив, по–бабьи скрестив руки на груди и покачиваясь корпусом взад–вперед. Участие свое проявляла. Они вообще как–то подружились за последнее время, то есть начали ни с того ни с сего делиться тем своим внутренним, чем обычно с коллегами по работе вовсе и не делятся, а наоборот, прячут старательно это внутренне в себя подальше, от чужого и липучего любопытства оберегая. А тут их вдруг понесло куда–то – и Асю, и Катерину…

— Ты думаешь, Ась, мне легче, что ли? Да меня вообще мужик бросил! Вот это трагедия так трагедия, если разобраться! Даже и опомниться не успела толком, а уже вот оно – живи, Катерина, как хочешь. Двадцать лет прожила с ним как у Христа за пазухой, и нате вам с кисточкой…Да я и работать–то толком не умею! Мне вообще вся эта хренотень рекламная, между прочим, до лампочки! И неинтересно вовсе. Только на хлеб все равно теперь чем–то зарабатывать надо… Знаешь, как я злилась, когда сюда первый раз шла? Думала – уволю сейчас всех до одного к чертовой матери!

— Ну да, мы так и поняли… — всхлипнув, улыбнулась ей Ася. – И чего не уволила?

— А ты знаешь, дети помогли… Так вдруг по башке ударили, что всю меня в одночасье переломало. Вот я и одумалась быстренько – люди–то тут причем? Никто ж в моей женской брошенности не виноват был…

— А они что, дети твои, это все тебе объясняли, да? Как они тебя по башке–то ударяли? Не в прямом же смысле…

— Ну, не в прямом, конечно. Но и не объясняли ничего. Потому что бесполезно это. Никто и никогда, Ась, детей своих не слышит и не слушает! Мы же их всю жизнь при себе за несмышленышей держим. Попробовали бы они вообще об этом со мной в то время заговорить…

— А как тогда?

— А так. Они протест мне объявили. Взяли и к отцу в Питер жить уехали. После моей очередной истерики взяли и слиняли, только записку коротенькую оставили. Со счастливым родителем, написали, жить рядом лучше. Ну, я, как и полагается, взбрыкнула, предателями их обозвала, всяческие нехорошие ярлыки на них прилепила – на гнев изошла, в общем. А потом меня вдруг по голове и ударило – чего это я… Они же родителей одинаково любят! И кто сказал, что обязаны капризы моего ущемленного самолюбия на себя принимать? Глупое самолюбие выдает глупые капризы, которые летят в них тяжелыми булыжниками - да на фига им эти булыжники сдались–то вообще?

— Нет, погоди, Кать… А как же поддержка в беде? А как же плечо подставить? Ты же им мать все–таки! Нет, Кать, ты тут не права…

— Так то – в беде! А у меня какая такая беда? И как можно бабскому ущемленному самолюбию плечо подставить, скажи? Его, это самолюбие, несет и несет на гадкие эмоции, а этим самым плечом его только ущемить можно еще больше, и все! Хотя мне тогда так, конечно же, не казалось. Хотелось, конечно, и любви, и поддержки, и плеча этого… Но это опять же капризы моего самолюбия, только и всего! Нельзя к себе вытребовать ни от кого любви и поддержки. Это такие вещи, понимаешь ли, которые насильно не возьмешь. И даже от детей… А чтоб дети ко мне вернуться захотели, надо было просто взять и снова стать счастливой…

— И что – стала?

— Ага!

— А как?

— А злиться изнутри перестала! От корня, так сказать, пошла! И на мужа, и на детей, и на сотрудников… Поняла вдруг, что разбрасывать капризную и ущемленную злобу на других – дело совершенно бесполезное. Чем больше ее выбрасываешь, тем больше она внутри тебя разрастается. И, представляешь, до чего я дошла – захотела даже прощения попросить у тех мужиков, которых я вышвырнула отсюда в первые злодейские дни…Даже потребность вдруг такая появилась, если честно сказать. Ты, случайно, не знаешь, они как, с работой новой устроились? Может, мне их разыскать да обратно позвать? Они же здесь годами сидели, у них и наработки свои уже есть, и клиенты постоянные… А я взяла и выпнула их отсюда! Нехорошо…

— Не знаю, Кать… Надо Леночку, секретаршу спросить, она все про всех всегда знает. А вот насчет потребности в прощении – это ты права. Это ты точно сказала. Меня вот тоже эта потребность уж сколько времени мучает – так хочется у Пашки прощения попросить! Да только он возможности мне такой не дает…

Ася снова заплакала, горестно опустив шею и сложив лицо в маленькие дрожащие ладошки. Кактерина, покачивая головой, смотрела на нее грустно. Потом хлопнула себя ладонями по острым коленками и, поднявшись из кресла, дотянулась до холодильника, достала из него початую бутылку коньяка и две рюмки и, прихватив еще и блюдечко с нарезанными ломтиками лимона, со стуком поставила все это хозяйство на стол. И произнесла решительно:

— Так. Давай–ка успокойся! И прими сто грамм за лекарство. А заодно и с тостом — чтоб потребности твои совпали, наконец, с возможностями. Найдем мы твоего Пашку, не реви…

— Как? Как мы его найдем–то? Я вот хотела в милицию пойти, да боюсь…

— Ну и правильно боишься. Да и не примут они от тебя заявления. Не любят они таких дел. Хотя, кстати, есть у меня один знакомый из ментов… Погоди–ка…

Катерина резво выскользнула с кресла и быстро прошла к своему столу. Достав из его ящика записную книжку в красивом кожаном тисненом переплете, начала листать ее торопливо, вглядываясь в запечатленные там имена.

— Так… Так… Так… Все не то… А, вот! Нашла! Это Димка Самохин, одноклассник мой. Он как раз там где–то тусуется, по ментовской части, то ли следователем, то ли дознавателем, то ли начальником каким… Сейчас позвоним!

Набрав номер из записной книжки, Катерина сложила губки деловым бантиком и уставилась отрешенным взглядом в пространство, но вскоре уже и ожила, и заблестела озорно и кокетливо глазом, и затараторила быстро в трубку:

— Ой, Димка, привет! Это Катька Павлова, помнишь такую? Ну, теперь я уже не Павлова, конечно, сам понимаешь, теперь я Маковская… Да конечно, какая разница… Ой, Димка, и я рада тебя слышать…

Ася, скукожившись от подступившего вдруг напряжения, сидела в своем кресле ни жива ни мертва, съедала Катерину округлившимися от нетерпения глазами, слушала, как бывшие одноклассники ударились в воспоминания о своей школьной юности с обязательными, положенными случаю восклицаниями и короткими радостными подхихикиваниями, с обменом имеющейся у каждого информацией о других однокашниках. Наконец, посерьезнев и чуть выдохнув, Катерина произнесла в трубку главное:

— Димыч, я чего звоню–то… Тут надо одной моей приятельнице помочь…Да ничего такого особенного, Димыч! У нее сын пропал. Нет, нет, никакого криминала, Димыч! Нет, не наркоман и не алкоголик! Просто надо найти, и все… Ага, ага, установить место нахождения, правильно все говоришь… Но только аккуратненько так, безо всяких ваших там заморочек. По блату, в общем. Поможешь, а? А когда? Что, сейчас прямо? Все–все, Димка, она уже едет…

Ася и опомниться не успела, как оказалась в Катерининой служебной машине. Шофер быстро домчал ее до районного отделения милиции, где одноклассник ее подруги–начальницы и впрямь служил в должности подполковника. Около двери его кабинета Ася торопливо перекрестилась, потом изо всех напряглась изнутри, пытаясь таким образом унять внутреннюю дрожь, и вошла…

Катеринин одноклассник Димыч оказался совсем не страшным и совсем не походил на сердитого оборотня, хоть и был при погонах и при всех своих милицейских регалиях – Ася толком в них никогда ничего не понимала. Был он сосредоточен и будто утомлен сильно, но встретил ее довольно радушно, хоть и по–деловому. Посматривая на часы, задавал довольно толковые вопросы – где Пашка учился, с кем дружил, когда ушел, когда звонил… Ася торопливо отвечала, но вдруг поймала себя на странной, болезненно–обеспокоенной, ну совершенно странной какой–то мысли. Тревожило ее почему–то, как она сейчас выглядит. С чего бы это? Она даже ругнула себя потихоньку с досадой – вот балда, даже в зеркало не посмотрелась, когда из Катерининого кабинета выскочила. Не знает даже, растеклась у нее тушь под глазами или нет. Зачем ей это знание в данной ситуации вдруг понадобилось, она и сама пока не понимала. А в зеркало взглянуть ужасно хотелось. И руки сами по себе непроизвольно потянулись к волосам - прическу поправить…

— Хорошо, Ася. Я вас понял. Разыщу я вашего сына. Не беспокойтесь. Оставьте телефон, я вам позвоню. А сейчас извините – ни минуты больше нет…

Ася поблагодарила подполковника Димыча торопливой скороговоркой и пулей выскочила в коридор. А плюхнувшись в кресло машины, под возмущенным взглядом Катерининого водителя Васи тут же повернула к себе зеркало заднего вида и впилась в него глазами – ну, так она и знала… И под глазами тушь размазана, и помада стерта, и волосы разлохмачены, как у последней лахудры… Только щеки горят пунцовым огнем да в глазах непонятно откуда искра зеленая сверкнула – она и забыла даже, что глаза у нее когда–то ярко–зелеными были. Это за последние три года они в блекло–серый цвет сами собой перетекли, а раньше–то – ух! Раньше такой озорной зеленью блестели, что Павлик говорил – глаз резало… И она вдруг улыбнулась навстречу промелькнувшей в зеркале искре, и от собственной улыбки что–то задрожало внутри радостно и трепетно, как в ожидании хороших новостей…

А потом она так и ходила три дня, бестолково и глупо улыбаясь и не выпуская из руки своего мобильника, и каждый раз вздрагивала от его незамысловато–музыкального призыва. Вот спроси ее, чему она такому улыбалась – и не сказала б никогда. Потому что и сама не знала. Предчувствию, может, или ожиданию какому счастливому, или просто так – уж бог его знает. Иногда счастливое предчувствие бывает гораздо сильнее, больше и объемнее, чем само последующее счастливое чувство и есть. А через три дня Димыч ей таки позвонил…

— Ася, у меня есть для вас новости! - радостно тарахтел в трубку ее новый знакомый. – И по сему я настаиваю, чтоб вы непременно пригласили меня поужинать! Как вы к такому предложению отнесетесь? Я могу рассчитывать сегодня на горячую пищу? Или нет?

— Ой, да конечно… Конечно, приходите! Я буду рада… Да, то есть новостям буду рада… Ой, да ну и вам, конечно, тоже…Адрес? Да, да, конечно, адрес тот же, который я называла…

Растерялась, в общем, заплюхалась в разговоре и застеснялась, как девушка. Да еще и Катерина масла в огонь подлила, наблюдая за ее румянощеким и зеленоглазым смятением, и погрозила ей пальцем, проговорив интимно:

— Ой, смотри, Аська… Что–то у тебя в последнее время глаз бабским кокетством загорел, я смотрю. Что, небось на однокашника моего его положила, да?

— Ну вот еще! — возмущенно дернула плечом Ася и схватилась руками за щеки, и опять не смогла удержать самопроизвольной улыбки, и отвернулась от Катерины быстренько. — Вот еще, с чего это ты взяла…

— А с того и взяла, что завидую, Ась, — грустно вздохнула Катерина. – Мне бы вот тоже глаз на кого положить, да только не кладется пока никак… А Димыч – он ничего. Нормальный мужик. Говорят, развелся недавно…

***

17.

Димыч появился у нее ровно в восемь, как и обещал. Вручил торжественно цветы, бутылку вина да коробку конфет – все честь по чести, все, как и полагается. Правда, Ася и не знала совсем, как там и что в таких случаях полагается. Опыту такого у нее отродясь не бывало. Впервые, можно сказать, чужого мужика в дом позвала. Вернее, сам напросился…

Зато стол с перепугу у нее вышел замечательным. И курица в духовке не подгорела, и салат не пересолила, и даже картошка пожарилась так красиво и правильно, как раньше никогда у нее и не получалась. У гостя даже глаза загорелись от аппетитной этой красоты. Усевшись за стол, он по–хозяйски и с удовольствием потер руки, будто приходил сюда в сотый уже раз, по меньшей мере, и от этой простоты вмиг ушло из Аси прежнее испуганное напряжение, и робость дурацкая девичья ушла. Только вот фартук она забыла снять. Так и уселась в нем за стол, улыбаясь…

— Ну что ж, Ася, давайте выпьем за вас, — торжественно произнес Димыч, наливая ей в бокал вина. – Слушай, а давай сразу на ты, а? Ты ведь не старуха старая. Тем более девчонкой совсем смотришься, даже и язык не поворачивается выкать тебе…

— А давай! – бесшабашно и весело проговорила Ася, чокаясь с ним своим бокалом. – Тем более и ты тоже не сильно стар…

— Ну, а чего про новости мои не спрашиваешь?

— Жду, когда поешь…

— А вот это правильно! Вот это ты молодец! Умная женщина, слава богу…

Асе и самой себе стыдно было признаться, да и не призналась бы она ни за что, что стремление во что бы то ни стало разыскать Пашку как–то незаметно отошло на второй план. Откуда–то вдруг взялась, поселилась в ней в дни ожидания звонка от Димыча странная уверенность, что с сыном ее все в порядке. А сегодня эта уверенность еще и дом пришла в образе шустрого милиционера, который поедал сейчас с завидным аппетитом приготовленный ею ужин и посматривал на нее лукавым карим глазом, и улыбался как–то по–особенному. Хотя ничего особенного, если разобраться, в этом милиционере как раз и не было: росточку он был небольшого и лицом не красавец писаный, и белобрысую шевелюру начал терять помаленьку - с обоих сторон выпуклого упрямого лба образовались две большие залысины, которые, кстати, его и не портили, а наоборот, придавали милицейскому суровому образу некоторую даже значительность.

Расправившись с салатом, Димыч с завидным аппетитом принялся за курицу. Казалось, даже тихо урчал от удовольствия. Взглянув коротко на Асю, пояснил:

— Я голодный – жуть! А домашней еды так вообще полгода не ел уже. Разведенный я. Женой брошенный. Да не смотри на меня так жалостно, а то подавлюсь!

А расправившись ловко с курицей, Димыч вздохнул так блаженно и так выразительно–сыто, что Ася сразу ему и поверила – и в самом деле не врет про полгода отсутствия в его мужицком организме нормальной домашней еды. И в самом деле нет у него никого, значит. Хорошо…

— Ну? Давай, выкладывай новости–то! Узнал Пашкин адрес? Где он теперь живет?

— Нет уж, дорогая. Это ты лучше признавайся, почему ты главного обстоятельства про своего сыночка мне не сказала?

— Какого такого обстоятельства? – вытаращила на него глаза Ася.

— Как это – какого? Ты не сказала, что твой сын – Макар!

— Почему Макар? – снова растерялась Ася. – Он и не Макар вовсе. Он Паша Макаров…

— Нет, дорогая. Ошибаешься. Твой сын — Макар. Известная в городе личность. И группа у него довольно известная. Молодняк вообще по ней с ума сходит. И мой сын Витька, между прочим, тоже…А сейчас, дорогая моя Ася, твой Макар уехал в Москву, в конкурсе каком–то поучаствовать. А еще я узнал, что там его заметили, и что сам Гавриленко его теперь раскручивать собирается. Так что жди – скоро звездой станет…

— А кто такой Гавриленко?

— Ну, мать, ты даешь! С луны свалилась, что ли? Продюсер это известный! Если он за парня твоего взялся, значит, он и в самом деле талантливый. Эх, счастливая ты родительница, Ася… А вот Витька мой все балду гоняет. Сейчас вообще редко его вижу. Нет, вообще–то он хороший парень…

— С матерью живет?

— Ага. С женой моей бывшей. И с мужем ее новым. Я к ним иногда в гости захожу. Правда, давно уже не был. А когда ее замуж пристроил, часто поначалу заходил. Проверял, не обижают ли…

— Как это — пристроил? Не поняла…

— Давай расскажу, коль интересно. Рассказать?

— Ага…

— Вообще, смешная история у нас, конечно, вышла…

Димыч вздохнул и помолчал немного, задумчиво посматривая на Асю. Если честно, нисколько не хотелось ему об этом сейчас говорить. Но надо было. Надо, чтоб все она про него знала. Не догадки потом строила, а сразу все знала. Чтоб был он у нее как на ладони – такой, какой есть. Не любил он в отношениях недоговоренностей да тайн всяких. А с этой маленькой женщиной, он знал, отношения у него будут. Как увидел ее в первый раз – уже и знал…

С женой своей Аллой он прожил душа в душу шестнадцать лет. Все у них, конечно, было – и ссоры семейные, и праздники, и сын Витька рос нормальным парнем, и любовь, конечно же, была. А как без нее, без любви–то? Без нее уже и не жизнь, а так, маета одна да злобное раздражение, которое скрыть никому и никогда не удается, как ни старайся. Вот и Алле не удалось. Год назад взяла да и влюбилась. И в кого, главное! В его же подчиненного, в младшего, так сказать, по званию. Привел он ее на корпоративный вечер–гулянку, организованный в честь дня милиции, вот там они и познакомились. И не узнать стало бабу. Почернела вся, глаза маетные… Смотрит на него и изо всех сил свое раздражение скрыть старается, и по дому суетится, и угодить ему все виновато старается. В общем, извелась вся совестью да попранной женской порядочностью. Припозднится со свидания с молодым любовником и как побитая собака в глаза заглядывает – не догадался ли муж о ее злодейском прелюбодеянии… Ну как он мог на все это смотреть, скажите? Не мог, конечно. Утром как–то пришел на работу и прижал соперника к стене. И выяснил у него, что Аллу он тоже любит. Только его, Димыча, боится – начальник все–таки. Ох, уж и хотелось ему тогда прибить этого сопляка! Аж скулы сводило. А только нельзя было. Не виноват он ни в чем. Вместо этого проговорил сквозь зубы:

— А раз любишь – тогда женись, сволочь! Чтоб все честь по чести! Чтоб баба моя у тебя в любовницах не ходила! А обидишь – башку снесу. Она ведь старше тебя годами, потому ее обидеть легко…

Вечером пришел со службы домой – жены уж и след простыл. Он потом, конечно, в гости к ним ходил. По Витьке сильно скучал. Да и по Алле… Себя ломал, а ходил. Она такая счастливая всегда его встречала – и помолодела, и похорошела… У него первое время все переворачивалось внутри от обиды! А потом ничего, притерпелся. А когда эта маленькая да зареванная насквозь женщина к нему в кабинет ворвалась после Катькиного звонка, у него вдруг щелкнуло что внутри, будто голос какой проговорил насмешливо – все, мол, Димыч, пришел конец твоим мужицким страданиям…

— Хм… Странно… А может, она бы и не ушла от тебя никогда? Зачем ты сам инициативу–то проявил? - осторожно–кокетливо спросила Ася, выслушав его то ли грустную, то ли веселую историю до конца. – Да и вообще… Знаешь, говорят, нельзя силой в судьбу человеческую вмешиваться. Ни в чью. Нельзя ею манипулировать. А может, она бы все по–другому решила? Может, стала бы со своим чувством бороться? А ты взял и сам за нее решил…

— Можно, Ася. Иногда можно. И не манипуляции это, как ты говоришь. Манипуляции – это когда ради собственной развлекухи с чужой судьбой в футбол играют, а мне, как сама понимаешь, и не до игрищ было… Не собирался я манипулировать, я честно ей помочь хотел из этой ситуации выпутаться. Сама бы она никогда не решилась…

— Ну, а вот как с детьми, например? Получается, что мы им тоже не ради своей развлекухи судьбу определяем? Я же в отношении сына никаких таких игрищ тоже не хотела. Я ж хотела, чтоб он серьезным делом занимался, а не пустяками всякими. А он взял и из дому ушел! Сам! Теперь только и остается, что всякими путями новости про него разузнавать…

Ася, как ни старалась, все никак не могла переварить свалившиеся на нее так неожиданно эти самые новости. Надо же – Пашка со своими песенками уже в Москве… Что ж это получается? Вот тебе, мать, и стишата с музычкой? Получи? Опять чужой человек эти новости ей сообщает, и опять она к ним готова? Сидит, вопросы дурацкие задает… Хотя какой же этот человек чужой? Он и не чужой теперь вовсе…

— Господи, как же так получилось–то, Димыч? Ничего я про своего сына не знаю, выходит. Какая ж я после этого мать, а? Да никакая…

— Ну–ну, чего это ты… Не торопись голову пеплом посыпать. Это ты всегда успеешь сделать. Да и вообще… Раз такой у тебя парень талантливый, значит, и твоя заслуга в этом есть! И то, что он решил уйти в самостоятельную жизнь - тоже тебе, между прочим, плюс! И в своем нормальном материнстве не сомневайся! И знаешь, почему? Потому что по–настоящему никчемная мать никогда и в чем не усомнится…

— Нет, Димыч, ты просто не знаешь всего. Наверное, я и есть та самая никчемная…

— Ладно, не увлекайся самокритикой. Чего уж теперь – сын–то вырос! Ты только верь в него изо всей силы, и все. Гордись и верь. Верь и гордись. А остальное за вас жизнь сама сделает. А лучше всего знаешь что сделай?

— Что? – подняла на него грустные глаза Ася

— Нового роди!

— Как это?

— Что, рассказать? Тебе как рассказать? В общем или со всеми деталями?

— Да ну тебя! – махнула на Димыча рукой Ася и расхохоталась вдруг весело, и покраснела, и схватилась рукой за щеки. – Я с тобой серьезно разговариваю, а ты…

— Так и я серьезно! Так что не маши на меня рукой, а задумайся. Может, и я в этом вопросе на что сгожусь? А что? Я мужик надежный и не вредный. И не обижу никогда. А разлюбишь - тоже не обижусь, пойму…

— Ага? Выходит, я уже тебя как бы и полюбила?

— Ну да. У меня, знаешь, на это дело нюх особенный. Я сразу увидел, что тебя торкнуло - как только ты уселась на стул передо мной тогда, в кабинете моем, помнишь? Ты, может, и не увидела, а я увидел. Нет, не так. Не увидел – почувствовал… Только ты не говори ничего сейчас про мою излишнюю самоуверенность, ладно?

— Да я и не говорю… И на самом деле торкнуло. И что сразу – тоже правда… И что?

— А то! Я кто, по–твоему? Я ж мужик! Мое мужицкое начало моментально и среагировало на эту твою искорку, и вот она тебе – моя любовь! Готовенькая уже, ешь ее с хлебом и с маслом! А теперь смотрю – мне и вдвойне повезло! Ты, оказывается, еще и еду вкусную готовить умеешь! Так что не зря я полгода честно отстрадал без женского внимания. Тебя, видно, дожидался. Знаешь, как говорят? Что не твое – отдай, а твое к тебе само придет. Вот ты и пришла – прямо ко мне в кабинет.

— Это как понимать все, Дим? Ты мне предложение делаешь, что ли?

— Ага, делаю. Только сразу предупреждаю – за ментом быть замужем трудно. Меня же дома все время не будет. Так что придется тебе сидеть и ждать меня долгими вечерами…

— …С радостью… — тихо улыбнувшись, проговорила она, словно продолжила его фразу.

— Что? Что ты сказала?

— А так мой муж погибший говорил, когда в командировки уезжал. Жди, говорил, меня, Ася, с радостью. Ну, я и ждала. Так что я умею…

Димыч откинулся на спинку стула и молча стал смотреть ей в глаза. Долго смотрел. Именно так смотрел, как она недавно совсем мечтала. Как будто кроме нее, Аси, никого больше в мире и не было. И комнаты этой не было. И мира этого не было…

Они и не услышали, как в дверях тихо провернулся ключ, как в комнату так же тихо вошла Светка. И очнулись от ее удивленного и настороженного голоска:

— Здравствуйте…

Света испуганно переводила взгляд с матери на незнакомого мужчину в голубой милицейской рубашке с погонами, потом приложила руку к груди и на выдохе, едва слышно, спросила:

— Мам, с Пашкой что?

— Да все в порядке с твоим братцем, не волнуйся! – упредив Асин ответ, махнул в Светину сторону рукой Димыч. – Лучше давай знакомиться, красавица!

— Меня Светой зовут… — все еще продолжала удивленно таращиться на него Света. – А вы…

— А меня Дмитрием. Можно Димой. Можно Митей. Да как хочешь зови – я не обижусь.

— Простите, а вы кто?

— Я? Я матери твоей жених. Пришел вот просить ее руки, а тебя, понимаешь ли, носит где–то!

— Вы? Жених? Вы же милиционер…

— А что, милиционер не может быть женихом, что ли? Еще как может! Ну что, согласна мать за меня отдавать, или тебя уговаривать надо?

— Да я не знаю… — улыбнулась Света и растерянно посмотрела на улыбающуюся Асю. – Если вы меня не разыгрываете…

— Ага. Сейчас все бросим и будем тебя разыгрывать!

— А вы ее что, любите?

— Люблю, конечно! Чего бы я, без любви–то…

— И что, и прямо свадьба будет?

— Ну, насчет свадьбы я сомневаюсь, конечно, а вот братца или сестренку мы тебе родим обязательно.

— Димыч! Ну что ты ее пугаешь? Прекрати! – рассмеялась, не сдержавшись, Ася. И, обратившись к Светке, произнесла весело: — Не слушай его, дочь! Он болтун, как оказалось, еще тот…

— А про что не слушать? Про свадьбу или про братиков–сестричек?

— Да я и сама не знаю…

Безошибочно уловив в ее голосе радостно–игривые нотки, Света, будучи дочерью чуткой, разом будто встряхнулась, и тут же открылась–показалась ей вся прелесть происходящих здесь с матерью до ее прихода событий. И потому в следующий момент, подбоченясь, забавно прищурив глаза и обращаясь больше к Димычу, произнесла наигранно–капризно:

— Так. Понятно. И что мне теперь, пожизненно ментовской падчерицей быть прикажешь? Ни фига себе…

— Ну, другого–то выхода у тебя нет… - картинно развел руками Димыч. – Придется смириться с судьбой…

— Ладно. Только учтите – я маму в обиду не дам! А то она у нас женщина слабая, чуждому влиянию сильно подверженная. Вы как, душу из нее трясти не будете?

— Нет. Я ей свою отдам. Я по–другому не умею, — совершенно вдруг серьезно проговорил Димыч и снова взглянул на Асю так, что голова у нее опять закружилась и понесло ее в сторону, а сердце сделало щекотливый кульбит в груди и провалилось куда–то в пятки. И губы опять сами собой растянулись в глупейшей и блаженной улыбке – ей даже перед Светкой неловко стало. И поэтому, быстренько выскользнув взглядом из Диминых глаз, она всплеснула руками и затараторила восторженно:

— Ой, Светка! А ты же главной новости не знаешь! Пашка–то наш в Москве! И его этот к себе берет… Ну, как его… Продюсер известный…

— Гавриленко?! – ахнула Светка, прижав ладошки к губам и округлив глаза. – Да ты что, мам? Он же так мечтал! Ой, как здорово! Только мы теперь и не увидим его совсем…

— А чего вам его видеть? – встрял в их разговор Димыч. – Пусть парень идет своей дорогой.

— Ага… — грустно вздохнула Светка. – Ну что ж, вот все, как говорится, и пристроены…. Пашка с песнями, мама с новым мужем…Только я не у дел оказалась…

— Эй, ты чего это? – испуганно проговорил Димыч. – Ты мне эти ревности брось. Я тебе покажу – не у дел!

— Ой, да ладно. Пошутила я. Рада я за вас, рада, конечно. Выросла уж из того возраста, чтоб маму к чужому дяденьке ревновать.

— Ну, к чужому можешь и приревновать. А ко мне не надо.

— Ладно. Чего загадывать? Поживем – увидим…

Светка подмигнула Асе понимающе и ушла к себе, плотно прикрыв за собой дверь.

— Замечательная у тебя девчонка. Умница. И ты у меня тоже замечательная… — тихо проговорил Димыч и протянул к ней руку, и ласково провел ею по Асиному дрогнувшему плечу, по волосам, по щеке, и Ася вдруг потянулась за этой рукой, доверчиво и радостно в нее вкладываясь, как домашняя кошка–любимица. Какое ж это счастье – быть просто женщиной. Забытое ею счастье. Забытое чувство. Но такое, черт возьми, приятно–необходимое…

И время с этого вечера потекло незаметно, вязко и счастливо. Не наблюдая часов. Само по себе. Счастливое суетливое утро, счастливый день, счастливый вечер, счастливая ночь с Димычем… А однажды, в один из таких вечеров, ворвались к ним с шумом и Кот с Татьяной – Димыч только–только со службы пришел. А она и думать про них забыла…

***

18.

— Ася, нам же сейчас Ритка звонила! Из Москвы, представляешь? И про Пашку твоего рассказывала! – тараторила громко Татьяна, срывая с себя на ходу плащ и проходя в комнату. – Мы как с ней поговорили, сразу к тебе побежали. Не вытерпели — у тебя телефон занят был.

— Ой, а я уже все знаю…Я и забыла вам рассказать… — виновато протянула Ася, оглядываясь на дверь ванной, из–за которой слышался шум льющейся воды – Димыч душ принимал.

— Знаешь? Откуда? Тебе тоже Пашка звонил?

— Нет…Я… Мне вот Димыч сказал…

— Какой Димыч?

— Ну что ты к ней привязалась – какой, какой! – заступился за Асю вошедший следом за женой в комнату Кот. – Не видишь, у бабы личная жизнь наладилась? Он у тебя мент, что ли, Анастасия? В прихожей китель висит…

— Ась, правда? – ахнула радостно Татьяна. – Ну, подруга, я за тебя рада… Так это же дело отметить надо! А, Кот? И познакомимся заодно!

— А я тебе что говорил? Просил же – давай в магазин заскочим! А ты –Аська там с ума сходит без информации… А она тут без информации, гляди–ка, успела уж и замуж выскочить! Ладно, я сейчас сбегаю…

Вышедший вскорости из душа свежий и довольный Димыч обнаружил в доме необычную суету – пришедшая в гости к Асе каланча–подружка носилась весело из кухни в комнату, накрывая на стол, а Ася, стоя у плиты, жарила картошку, успевая еще и вопросы ей задавать:

— Ой, Тань, а Маргошка–то ваша как?

— Да она в подтанцовку там какую–то крутую попала. Говорит, нравится. Только устает очень… — на ходу тараторила Татьяна, убегая из кухни в комнату с ножами–вилками в руках. Димыч вежливо посторонился, давая ей дорогу, зашел на кухню, поцеловал Асю в чуть склоненный к сковородке затылок. Вскоре каланча снова примчалась на кухню, на ходу стянула фартук и выстроилась во весь своей гренадерский рост перед Димычем. Повернув к Асе голову, отдала ей короткую команду:

— Ну, давай, знакомь…

— Дим, это Татьяна! Как тебя обозвать–то? Ты мне кто? Подруга? Товарищ? Или сватья будущая? В общем, не знаю. Все вместе взятое. А это, Таня, Дима! Мой друг, любовник и муж. И самый отличный мужик на свете…

— Ну что ж, мне очень приятно, конечно, — хмыкнул озадаченно Димыч. – А только, Ась, в доме даже отметить знакомство нечем. Побежал–ка я…

— Да ладно! Один уже убежал. Ждем вот. За это время можно десять раз и выпить, и закусить, и еще десять раз сбегать. Опять, наверное, в магазине со своим подопечным беседует да наказы всякие раздает, чтоб его не обижали…

— Тань, ну не ругай его за это! – сердито повернулась к ней от плиты Ася. – Не вздумай даже!

— Ой, да знаю я… — вяло отмахнулась от нее Татьяна. – Все поняла, приняла и смирилась. Перевоспиталась, притихла, замолчала. Мало того – я ж теперь даже в гости вместе с Котом хожу к его подопечным. Представляешь? Эх, чего только не сотворишь с собою ради вас, мужики…Довели бабу… — вздохнула она и с нетерпением выглянула в кухонное окно и, обернувшись к Асе, весело тут же проговорила: — Да вон он, бежит уже. Несется на всех парах…

— Ну, заждались меня, да? – ворвался на кухню запыхавшийся Кот. – А я, Анастасия, понимаешь ли, сейчас Колю встретил…

Ася тут же сделала ему большие глаза и перевела их выразительно на Татьяну. Кот, развернувшись к ней всем корпусом, выставил вперед ладонью руку и быстро уточнил:

— …Случайно! Совершенно случайно Колю встретил! И попрошу некоторых присутствующих здесь дам обойтись без злобных комментариев!

— Да ладно… — махнула на него рукой, смеясь, Татьяна. – Горбатого только могила исправит. И не собирались тут никакие дамы по этому поводу злобствовать, и не надейся даже!

— Ой, а я ведь так к нему в гости и не собралась, — всплеснула руками Ася. – Даже и подумать об этом некогда было. А он ждал, наверное. Бедный, бедный, Коля…

— Так! Я требую немедленно рассказать мне все про Колю! Кто это? Что такого я еще не знаю про свою жену? – проговорил, заходя на кухню и улыбаясь, Димыч, и протянул Коту руку для знакомства. – Предупреждаю, я в ревности страшно гневлив!

— И правильно! Анастасия у нас баба справная, хоть и ростом не совсем удалась, — пожимая ему руку, проговорил, смеясь, Кот. — А может, для начала за стол сядем? Выпьем по первой, а потом и расскажем тебе о ней всю правду–матку, как она есть…

Они дружно уселись за накрытый Татьяной стол, и выпили за знакомство, и за своих женщин, и за предложение дружить домами, и за крепкий семейный очаг. Ася во все глаза смотрела на Татьяну с Котом и не узнавала их – другие, другие совсем люди… Может, потому, что общалась раньше с ними исключительно врозь? Или на них перемирие так благотворно действует? Вон как у Татьяны глаза веселым счастьем горят, и трещит, и трещит языком без умолку… И у Кота от прежней его угрюмости не осталось никакого следа. Да он и в самом деле на кота стал похож – и усы задорно вверх затопорщились, и так весело сверкнул на нее сейчас желтым сытым кошачьим глазом …

— Ну, и чего ты на нас уставилась, Анастасия? Не узнаешь, что ли?

— Ага, не узнаю.

— Ась, да мы и сами себя не узнаем, — махнула в ее сторону рукой Татьяна. – Все, все у нас изменилось. И я изменилась. Тихая стала, спокойная…

— Ой, да ты не слушай ее, Анастасия! - перебил свою жену Кот. – Она как орала на меня, так и орет по–прежнему. Только я ей для этого дела регламент установил. А она его приняла. Теперь орет на меня строго по часам…

— Как это?

— А вот так. Только с семи до восьми вечера. В самый раз после ужина. И ни минутой больше. Проорется – пошли жить дальше…

— Тань, что, правда? – повернулась к Татьяне озадаченно Ася.

— А то! Конечно, правда! Я ору на него, а он молчит. Иногда даже и слушает так внимательно…

— А в расплату за это удовольствие она обещала ходить со мной в гости к Коле. И к другим моим подопечным. И ходит, и не умерла еще ни разу.

— А все–таки Коля – это кто? – тихо спросил Димыч, и они втроем уставились на него, и замолчали. Никому из них не хотелось почему–то давать четкого определения Колиному в этом мире статусу. Ну как, как они могли сказать, кто он? Ася бы сказала, что он хороший и добрый, Татьяна – что никчемный и не стоящий внимания, Кот – что он такой же, в общем, человеческий материал, достойный своей порции божьей любви и благ…

— Дим, я тебя потом с ним познакомлю, ладно? И ты сам определишь, кто для тебя есть Коля, — тихо проговорила Ася, и Кот взглянул на нее с уважением, и, вздохнув, взялся рукой за бутылку.

— Ну, давайте теперь за то, чтоб каждый жил со своим нутром в согласии и делал так, как считает для себя нужным…

— То бишь за счастье? – подняла навстречу ему свой бокал Ася.

— Ага, правильно мыслишь, Анастасия…

Но выпить они не успели. Потому что в комнату ворвалась вдруг запыхавшаяся, румяная и растрепанная Светка и, округлив глаза, заорала что есть мочи:

— Мама, где пульт?! Где пульт от телевизора? Быстрей, там Пашку по музыкальному каналу показывают! Мне Маргошка сейчас позвонила! Ну?

Схватив лежащий на полу у телевизора пульт, она быстро нажала кнопку и плюхнулась без сил в кресло, впишись глазами в экран.

Телевизор мигнул торопливо и впрямь вдруг выдал во весь экран Пашкино лицо – у Аси аж дыхание перехватило. Вдохнуть–то она вдохнула, конечно, а вот выдохнуть так и не смогла. Забыла, что воздух полагается из легких выдыхать после вдоха. А Пашка на фоне разнообразных звуков и суетящейся вокруг него праздной толпы улыбался ей вовсю с экрана, сверкал глазами, быстро шевелил губами, что–то кому–то говоря, — она и не слышала даже.

Он был совсем другим, ее сын. Лицо его похудело и возмужало, и обострилось красиво чертами, и прическа была совсем, совсем для него необычной – вихорками куда–то вверх… Неужели этот уверенный и красивый парень – ее Пашка? Какой–то мужик с ним рядом суетится, лезет со своим микрофоном прямо ему в рот… Вопросы какие–то задает…

— …Макар, про тебя говорят, что твой случай как раз их тех, когда талант способен пробить себе дорогу сам. Это правда?

— Да почему? С нами продюсер уже работает, и довольно известный…

— Но на конкурсе–то вы выступали без продюсера! Это, знаете ли, дорого стоит, самостоятельно стать лауреатами конкурса такого уровня! А ты молодец! Прямо пришествие второго Макара на нашу эстраду…

Мужик с микрофоном хохотнул весело и залопотал снова о чем–то быстро–быстро. А Пашка стоял и смущался. Он всегда смущался, когда его хвалили. И в детстве тоже…

— Ну что ж, Макар, поздравляем тебя! – снова обратился к нему мужик. – И напоследок расскажи–ка что–нибудь о себе. А что? Привыкай давай, сейчас часто будешь такие вопросы от нашего брата слышать…

— Ну, что я могу о себе… - пожал плечами Пашка. – Ничего такого особенного в моей жизни и нет. Все как у всех, наверное. Девушку вот свою люблю, семью свою люблю… И маму… У меня замечательная мама, знаете ли…

Он вдруг снова улыбнулся во все лицо и посмотрел прямо в камеру, то бишь прямиком в Асины расширенные глаза. И вскоре исчез с экрана – камера повелась вслед за мужиком с микрофоном, который уже мчался сквозь толпу, приговаривая в него быстро и крикливо, и вертел во все стороны маленькой головой в залихватской бейсболочке. А Асе удалось, наконец, выдохнуть из себя воздух. А вместе с воздухом пошли потоком из глаз и горячие счастливые слезы. Подхватившись быстренько со стула и закрыв лицо руками, она убежала в ванную и закрылась там ото всех – так сладко она еще никогда в жизни не плакала… Ну почему, почему она глупая такая? Надо радоваться и прыгать от счастья, а она опять плачет. Уже все по очереди постучались к ней в ванную, спеша поделиться впечатлениями, а она так и сидит на корточках, притулившись спиной к белому боку стиральной машины, и вставать ей не хочется, не хочется идти и расплескивать по каплям на всех сидящее в ней счастье. А идти надо. И счастьем делиться надо. И они с ней своим тоже поделятся. Потому что здесь у нее все по–настоящему. Потому что счастье – это когда не надо суетиться и не надо никому доказывать свою преданность и выслуживать за это любовь, когда тебя любят просто так твои друзья, твой мужчина и твои дети. И ты их так же…

Встав на ноги, она заглянула торопливо в зеркало и опять не узнала себя. Из зеркала смотрело на нее абсолютно, просто до безобразия счастливое и красивое женское молодое лицо. Хоть и сильно зареванное. И глаза огнем горят, и щеки пылают, и даже привычные ранние морщинки подевались куда–то, разгладились сами собой, будто и не было их никогда. Она даже рукой провела по лицу осторожно, не веря своим глазам. И улыбнулась себе осторожно – надо же…

— Ну, мам, ну ты чего опять? — кинулась к ней на шею Светка, как только она вышла из ванной. – Смеяться надо, а ты плачешь…

— Анастасия, хватит рыдать! Иди быстро к нам! – крикнул из комнаты Кот. – Давай за сына твоего выпьем, я наливаю уже!

— А может, за будущего зятя? – громко вторила ему Татьяна и смеялась пьяненько и весело.

— Ась, не плачь! — обнял ее за плечи Димыч, когда она уселась, наконец, на свое место. – А может, и правда, еще одного себе сына родим? Смотри, какие они у тебя талантливые получаются. А что такого – женщина ты еще молодая, сильная… А?

— Нет, а чего ты у нее на это разрешения спрашиваешь? – громко вдруг возмутился Кот. — Возьми да и реши вопрос самостоятельно! Муж ты ей или кто?

— Понял! Спасибо за совет! Буду стараться! – в тон ему гаркнул по–военному Димыч и выгнул грудь колесом.

И они опять засмеялись, и Ася отбивалась от них весело…

***

19.

А следующим летом появился на свет маленький Димыч. Светка на нее изворчалась вся – ну что за манера называть детей именами их отцов… Хотя ворчать ей особо было и некогда – вовсю готовилась к вступительным экзаменам в тот самый престижный институт, с которым так круто в свое время обошелся Пашка. И экзамены сдала хорошо, без всяких репетиторов и дополнительных платных занятий. Да и откуда у ментовской падчерицы деньги возьмутся на репетиторов? Зарплата у него не та…

Ася, толкая перед собой коляску, медленно прогуливалась по институтскому скверику в ожидании дочери, убежавшей поглазеть на списки поступивших. Вообще, она и так уже знала, что поступила – вчера еще ей об этом в деканате сказали. Но все–таки, интересно же в своем счастье лишний раз удостовериться да среди будущих однокашников потолкаться…

Димыч крепко спал, раскинув по коляске пухлые ручки. Ася не стала закрывать его сверху одеяльцем – августовский день выдался теплым и сухим. Первые желтые листья сваливались ей под ноги, никуда не торопясь и красиво фланируя, и она катила по ним свою коляску, нетерпеливо вглядываясь в конец аллеи - скоро уже домой пора, маленького Димыча кормить, а Светки все нет. Да и большой Димыч тоже обещал на обед домой приехать… Вдруг Ася остановилась и замерла, и даже вздрогнуло что–то внутри в первый момент испуганно. Неужели? Может, показалось сослепу? Нет, этот голос она никогда и ни с каким другим голосом больше не перепутает…

На скамейке скверика, обнимая за плечи какую–то молодую полненькую девицу, восседала Жанночка. Девица, закрыв лицо руками, крупно дрожала покатыми плечами и мотала головой из стороны в сторону, отчего ее тщательно ухоженные, модно и красиво подстриженные волосы мотались вслед за головой совершенно безвольно. А Жанночка все пыталась отвести их от ее лица и приговаривала–приказывала своим хорошо поставленным низким грудным голосом:

— Соня, прекрати плакать! Ну не поступила, ну и что! Говорила тебе – надо было раньше по репетиторам начинать ходить! Не плачь! Мы сейчас поедем с тобой к Левушке, и он в два счета решит этот вопрос! Можно же учиться и на коммерческой основе…

— Что вы, Жанночка Аркадьевна! Это же дорого… У меня сроду таких денег не водилось…

— Это не вопрос, Соня! Левушка за тебя все заплатит! И даже за пять лет вперед!

— Ну как же… Вы и квартиру мне сняли хорошую, и обставили, а теперь еще и за учебу…

— Соня, прекрати ныть! Я знаю, что я делаю! Раз я решила, значит, ты будешь здесь учиться!

Ася с напряженным вниманием все вглядывалась и вглядывалась в Жанночкину собеседницу, сексапильную эту толстушку, и все никак не могла вспомнить, где же она ее видела. Вот определенно где–то видела, и даже, может, говорила о чем, но где? И когда? Нет, не вспомнить…

Видимо, почувствовав пристальный на себе Асин взгляд, Жанна подняла глаза и округлила их тут же удивленно, и долго еще моргала растерянно, пялясь на Асину коляску. Потом, наконец, улыбнулась и встала ей навстречу со скамейки:

— Аська! Ты, что ли? Чего ж ты Светку так не уберегла? Родить в таком возрасте… Она что, и школу не закончила, выходит?

— Почему, закончила… — улыбнулась ей весело Ася. И очень даже хорошо закончила. В институт вот поступила…

— А… Это…

Жанна испуганно выставила свой перст в сторону коляски и гневно округлила в ожидании ответа глаза. Будто не желали ее глаза видеть увиденное, и уши, по всей вероятности, не желали услышать предполагаемого Асиного ответа.

— А это – мое! – с гордостью произнесла Ася и улыбнулась счастливо. – Мое и мужа моего любимого творение…

— Да? Как интересно… И ты решилась родить в таком критическом возрасте? Странно, странно…

— Ага, решилась! Слушай, Жан, а где теперь Лена, ты не знаешь? Мне бы хотелось разыскать ее…

— Это какая такая Лена?

— Ну, с двумя детишками. Ее муж, Артем, еще у Левушки на фирме работал!

— Не знаю я никакой Лены и никакого Артема! — сощурившись, зло проговорила Жанна. И, помолчав, тихо добавила: — Совершенно неблагодарными сволочами оказалась эта парочка, знаешь ли. Мы для них столько хотели сделать, а они… В общем, долго рассказывать…

— Что ж, понятно… А это кто с тобой? Что за девчонка?

— А, это Соня. Она сирота, одна совсем. Мы с Левушкой ее опекаем. Ой, да это целая история, Аська! Она к нам той еще осенью под машину случайно попала, когда мы со двора выезжали. Вот с тех пор и опекаем. В отличие от Лены она очень, очень благодарной девочкой оказалась! Ась, ну что мы с тобой на ходу…Давай я тебе вечерком позвоню, а? Поболтаем… Расскажешь все про себя…Ты ведь замуж вышла, я так понимаю? А муж у тебя кто? Это у тебя мальчик, девочка? А коляска какая дешевая! Надо тебе срочно другую купить! Подороже и попрестижнее! С такой коляской даже гулять–то стыдно! А ну, покажи ребенка…

— Нет, Жанночка. Ни созваниваться, ни болтать мы с тобой не будем. И показывать я тебе никого не буду – сглазишь еще, не дай бог. Пошла я Светку встречать, некогда мне. Да и тебя вон свежая витаминка уже ждет не дождется…

— Что? Что ты несешь, Аська? Какая такая витаминка?

Ася хотела сказать – какая, да тут же и передумала. Тем более в конце аллеи показалась прыгающая счастливым козликом Светка и неслась уже к ней на всех парах. Махнув на прощание рукой, Ася торопливо двинулась ей навстречу, так и оставив свою бывшую подругу в состоянии крайнего недоумения. А что - пусть Жанночка сама как–нибудь со своим голодающим чертом разбирается. Ей, Асе, какое до него дело? Она–то со своим сама справилась…

Content

Вера Колочкова
Витамины для черта

ЧАСТЬ I

ЧАСТЬ II

Часть III.

ЧАСТЬ IV.

ЧАСТЬ V.