Курт Воннегут

Добро пожаловать в обезьянник

Майским днем Пит Кроккер, шериф округа Барнстэбл, занимающего весь мыс Код[1], вошел в Федеральный Салон Этического Самоубийства в городе Хайанисе. Там он сказал двум Хозяйкам, — каждая ростом в шесть футов[2], — что тревожиться им, конечно же, не нечего, но по слухам пресловутый негодник по имени Билли-поэт направляется на мыс.

«Негодником» был любой человек, отказывающийся трижды в день принимать этичские таблетки по контролю над рождаемостью. Наказанием за это 6ыло 10.000 долларов штрафа и десять лет тюрьмы.

К тому времени население Земли составляло семнадцать миллиардов человеческих существ. Для столь маленькой планеты больших млекопитающих стало слишком много. Люди были плотно прижаты друг к другу наподобие костяночек. Костяночки — маленькие выпуклости-шишечки, образующие внешнюю поверхность ягодки малины.

Поэтому Мировое Правительство вело с перенаселением войну на два фронта. Первый фронт — всемерное поощрение этического самоубийства, для совершения которого надо было лишь прийти в ближайший Салон Этического Самоубийства, сесть в удобное кресло, откинуться и попросить Хозяйку убить себя. Она сделает это безболезненно. Вторым фронтом был обязательный этический контроль над рождаемостью.

Шериф сообщил Хозяйкам, хорошеньким своенравным и очень интеллигенным девушкам, что полиция перекрывает дороги и проводит повальные обыски, чтобы поймать Билли-поэта. Основная трудность заключалась в том, что полиция не знала, как он выглядит. Те немногие, кто видел его без камуфляжа, были женщины, и их показания относительно его роста, цвета волос, голоса, комплекции и цвета кожи расходились просто фантастически.

— Мне нет нужды напоминать вам, девушки, — продолжал шериф, — что любой негодник весьма чувствителен ниже талии. Если Билли-поэт все-таки проскользнёт сюда и начнёт докучать вам, один хороший нацеленный удар даст замечательный результат.

Он имел в виду тот факт, что люди, принимающие этические таблетки по контролю над рождаемостью — а это была единственная разрешенная законом форма контроля над рождаемостью — деревенели от талии вниз.

Большинство мужчин говорили, что чувствуют свои ягодицы как холодное железо или бальзовое дерево. Большинство женщин говорили, что ощущают свои ягодицы как отсыревший хлопок или перестоявшее имбирное пиво. Таблетки эти были столь эффективны, что, если мужчине, проглотившему лишь одну, завязать глаза, велеть читать наизусть Геттисбургское обращение[3], а затем на полуслове ударить его в область полового органа, он будет продолжать чтение и не пропустит ни словечка.

Таблетки назывались этическими, так как они не влияли на способность человека к воспроизводству, что было бы противоестественным и аморальным. Эти таблетки всего лишь лишали секс какого-то ни было удовольствия — вот и всё.

Так рука об руку рядом шагали мораль и наука.

* * *

В Хайанисе Хозяйками были Нэнси Маклухэн и Мэри Крафт. Нэнси — рыжеватая блондинка, Мэри — яркая брюнетка. Их форменной одеждой были белая помада, густые тени для глаз, пурпурное трико, под которым — ничего, и черные кожаные туфли. Они вели небольшое отделение — всего лишь шесть кабинок для самоубийств. В хорошую неделю — например, перед Рождеством — они могли усыпить шестьдесят человек. Делалось это при помощи шприца.

— Главное, девушки, что я хочу вам сказать, — сказал шериф Кроккер, — мы контролируем ситуацию. Вы здесь можете спокойно заниматься своим делом.

— Вы случайно не забыли нам сказать самое главное? — спросила его Нэнси.

— Я вас не понимаю.

— Вы не сказали, что скорее всего он направляется именно к нам.

Он неуклюже пожал плечами, изображая неведение.

— Мы этого точно не знаем.

— По-моему, это про Билли-поэта знают все, — что он специализируется на дефлорации Хозяек Салонов Этического Самоубийства.

Нэнси была девственницей. Все Хозяйки были девственницами. Они также должны были обладать учёной степенью по психологии и немного знать медицину. И еще они должны были иметь округлые розовые формы, и рост не менее шести футов.

Америка изменилась во многом, но на метрическую систему измерения так и не перешла.

Нэнси Маклухэн была оскорблена попыткой шерифа скрыть от нее и Мэри всю правду о Билли-поэте, — как будто, услышав ее, они могли запаниковать. Так она и сказала шерифу.

— Как Вы думаете, сколько сможет продержаться в СЭСе девушка, — сказала она, имея в виду Салон Этического Самоубийства, которую так легко напугать?

Шериф сделал шаг назад, потеребил подбородок.

— Пожалуй, недолго.

— Вот именно, — сказала Нэнси, подходя к нему вплотную и поднося к его лицу ладонь, — ребром вперед, — готовую к разящему удару каратэ.

Все Хозяйки были мастерами дзюдо и каратэ.

— Если вы желаете выяснить, насколько мы беспомощны, только шагните ко мне и сделайте вид, что вы Билли-поэт.

Шериф покачал головой и слабо улыбнулся ей.

— Что-то не хочется.

— Это самое умное, что Вы сегодня сказали, — проговорила Нэнси, поворачиваясь к нему спиной под смех Мэри. — Мы не напуганы, мы разгневаны. Впрочем, даже нет. Он того не стоит. Нам просто скучно. Как это всё нелепо и скучно: он должен был приехать из такой дали, произвести весь этот шум, чтобы в конце концов…

Она не закончила фразу.

— Уж очень это нелепо.

— Я не так сильно ненавижу его, как этих женщин, которые без борьбы позволяют ему делать это с собой, — сказала Мэри. — Позволяют, а потом даже не могут рассказать полиции, как он выглядит. И это Хозяйки Салонов!

— Просто они подзапустили каратэ, — сказала Нэнси.

* * *

Не только Билли-поэта притягивали Хозяйки Салонов Этического Самоубийства. Они притягивали всех негодников. Отказываясь принимать таблетки, негодники довели себя до сексуального сумасшествия, и всё в облике Хозяек — белые губы, большие глаза, обтягивающие трико, туфли — с магической силой влекло их и кричало: с е к с, с е к с, с е к с.

На самом деле любая Хозяйка, конечно, меньше всего думала о сексе.

— Если Билли будет действовать согласно своему обычному М.О.[4], — сказал шериф, — он сначала изучит ваши привычки, разведает обстановку. А затем он выберет одну из вас и пришлет ей по почте свой грязный стишок.

— Очаровательно, — сказала Нэнси.

— Известно, что он пользуется также и телефоном.

— Как это смело, — сказала Нэнси.

За спиной шерифа она увидела приближающегося почтальона.

* * *

Над дверью кабинки, которую обслуживала Нэнси, загорелась синяя лампочка. Клиент в кабинке просил Хозяйку зайти. В данный момент это была единственная занятая кабинка.

Шериф спросил Нэнси, возможно ли, что мужчина в кабинке и есть Билли-поэт, на что она ответила: «Если даже это он, я смогу сломать ему шею двумя пальцами».

— Дряхлый дедуля, — сказала, Мэри, которая также его видела.

«Дряхлым дедулей» был любой пожилой мужчина, — этакий милашка-старикан, — который шутит и острит без конца, часами предается воспоминаниям, прежде чем позволит Хозяйке усыпить себя.

Нэнси устало вздохнула.

— Мы с ним уже два часа выбираем меню для последнего обеда.

И тут вошел почтальон всего с одним письмом. На конверте жирным карандашом было написано имя Нэнси. Переполненная гневом и отвращением, она вскрыла конверт, зная заранее, что это какая-то непристойность от Билли.

Она была права. В конверте были стихи. Это было не новое стихотворение, а старая песня, слова которой вследствие повального употребления этических таблеток, вызывающих онемение нижней части тела, приобрели новое значение. Тем же жирным карандашом было написано:

По парку бродили мы с тобой[5],

Наивных две статуи во тьме ночной.

Шермана[6] лошадь, и я, и ты -

Имеем, однако, общие черты.

Когда Нэнси вошла в кабинку по вызову дряхлого дедули, тот лежал в ярко-зеленом кресле, в котором за многие годы умерли сотни людей. Он изучал меню из расположённого рядом «Говарда Джонсона» и слушал Музаковскую[7] мелодию, доносившуюся из динамика на лимонно-желтой стене. Остальная часть комнаты была выкрашена в пепельно-серый цвет. В комнате было одно окно, забранное решеткой и закрывающееся венецианскими ставнями.

* * *

Рядом с каждым Салоном Этического Самоубийства непременно находился ресторанчик «Говард Джонсон» и наоборот. Крыши «Говардов Джонсонов» были оранжевыми, а крыши Салонов Самоубийства — пурпурными. И те, и другие были Правительство. Практически всё было Правительство.

И практически всё было автоматизировано. Нэнси, Мэри и шериф были счастливчиками — они имели работу. Большинство людей ее не имело. Среднестатистический гражданин топтался по своей квартире, хандрил и смотрел телевизор, который тоже был Правительство. Каждые пятнадцать минут телевизор призывал его проявить мудрость в очередном голосовании, разумно потреблять блага, молиться в церкви — любой на выбор — любить ближних, чтить законы или, наконец, нанести визит в ближайший Салон Этического Самоубийства и самому убедиться, насколько дружественной и понимающей может быть Хозяйка.

Дряхлые дедули — отмеченные преклонным возраcтом, лысые, трясущиеся, с пятнами на руках — встречались весьма редко. Благодаря специальным уколам против старения, которые делались дважды в год, большинство людей выглядело на двадцать два года. То, что старый человек выглядел стариком, означало, что сладкоголосая птица юности покинула его до того, как были открыты эти уколы.

— Ну, мы уже выбрали меню для последнего ужина? — спросила Нэнси дряхлого дедулю.

Она сама услышала раздражение в своем голосе. Ее тон выдавал и ее волнение из-за Билли-поэта, и отчаянную скуку, которую наводил на нее этот старикашка. И ей стало стыдно: это было непрофессионально.

— Очень хороши котлеты из телятины в сухарях, — добавила она.

Старик нахохлился. Наступившее вновь детство сделало его жадным и хитрым — он заметил ее непрофессионализм и теперь жаждал отмщения.

— Не очень-то Вы милы. Я думал, вам полагается быть приветливыми. Я думал, что здесь весьма приятно.

— Простите, — сказала она. — Если я показалась Вам неприветливой, это вовсе не из-за Вас.

— Я решил, что надоел Вам.

— Нет-нет, — сказала она игриво, — что Вы. Вы ведь, конечно, можете рассказать много интересного.

Среди прочего этот дряхлый дедуля утверждал, что был лично знаком с Дж. Эдгаром Нэйшеном, аптекарем из Грэнд-Рапида, отцом этического контроля над рождаемостью.

— Тогда покажите, что вам интересно со мной, — велел он ей.

Он знал, что эта дерзость сойдет ему с рук. Дело в том, что он мог встать и уйти в любую секунду — вплоть до того момента, когда он попросит ее сделать укол, а он должен был попросить об этом. Таков был закон.

Искусство Нэнси и всех Хозяек состояло в том, чтобы не позволить добровольцу уйти и терпеливо уговаривать, ублажать, улещивать его, медленно приближаясь к цели.

И Нэнси пришлось присесть в кабинке рядом с креслом и притвориться изумленной, услышав от старика — якобы, впервые — всем известную байку о том, как Дж. Эдгар Нэйшен случайно начал свои опыты по этическому контролю над рождаемостью.

— Он и понятия не имел о том, что когда-нибудь его таблетки будут принимать люди, — сказал дряхлый дедуля. — Он хотел внедрить принципы морали в обезьяннике зоопарка в Грэнд-Рапиде. Вы это знали?

— Нет, не знала. Это очень интересно.

— Однажды на Пасху он пошел в церковь со своими одиннадцатью детьми. День был так чудесен, пасхальная служба так прекрасна, что, выйдя из церкви, они решили прогуляться по зоопарку, — ну и вот, гуляли, значит, они себе, витая в облаках…

— Гм.

Описываемая сцена была взята из пьесы, которую показывали по телевизору каждую Пасху. Дряхлый дедуля вставил себя в этот эпизод — вот он подходит и легко заговаривает с семейством Нэйшенов, — как раз перед тем, как они добрались до обезьянника.

— Доброе утро, мистер Нэйшен, — сказал я ему. — Какое прекрасное утречко! И Вам доброе утро, мистер Говард, — говорит он мне. — Именно в пасхальное утро ощущает себя человек таким чистым, обновленным и согласным с божьими намерениями.

— Гм.

Через почти звуконепроницаемую дверь Нэнси уловила еле слышные, но настойчивые телефонные звонки.

— И мы вместе подошли к обезьяннику. И что вы думаете, мы там увидели?

— Не имею представления.

Кто-то снял трубку.

— Мы увидели обезьяну, играющую со своими интимными частями.

— Нет!

— Да! И Дж. Эдгар Нэйшен так расстроился, что тут же отправился домой и начал работу по созданию таблеток, которые сделали бы обезьян в весенний день зрелищем, приличиствующим для того, чтобы его могла наблюдать христианская семья.

В дверь постучали.

— Да? — ответила Нэнси.

— Нэнси, — сказала Мэри, — тебя к телефону.

Когда Нэнси вышла из кабинки, шериф захлебывался радостным повизгивающим смехом в предвкушении торжества закона и порядка. Разговор записывался на пленку агентами, прятавшимися рядом, в «Говарде Джонсоне». Предполагалось, что звонит Билли-поэт. Его телефон определили. Полиция была уже в пути, чтобы схватить его.

— Подержите его у телефона подольше, подольше, — прошипел шериф и передал Нэнси трубку так бережно, словно она была из чистого золота.

— Да? — сказала Нэнси в трубку.

— Нэнси Маклухэн? — спросил мужчина. Голоос его звучал как-то ненатурально. Он, наверно, говорил через казу[8].

— Я говорю от имени нашего общего друга.

— Да?

— Он попросил меня кое-что Вам передать.

— Понятно.

— Это стихи.

— Хорошо.

— Вы готовы?

— Готова.

Нэнси услышала в трубке далекое завывание полицейских сирен. Звонивший, наверняка, тоже услышал сирены, однако стихотворение прочитал совершенно бесстрастно. Стихи были такими:

Расслабьтесь, приготовьтесь.

Для вас мой дар один.

В его взрывном потоке

Скрыт новый гражданин.

И тут они его взяли. Нэнси слышала всё: шум борьбы, удары, крики. Нэнси положила трубку. Чувство опустошения охватило её, тошнотой подступило к горлу. Её бесстрашное тело было готово к борьбе, но борьбы уже не будет.

Шериф, пожелавший увидеть преступника, пойманного с его помощью, с такой скоростью выскочил из Салона Самоубийства, что из кармана его форменной куртки вылетела пачка листков.

Мэри подняла их и окликнула шерифа. На секунду остановившись, он сказал, что эти бумажки ему теперь ни к чему, а затем опросил ее, не желает ли она поехать с ним. Между двумя девушками произошёл бурный диалог — Нэнси уговаривала Мэри поехать, говоря, что сама она совершенно не интересуется Бмлли. И Мэри, поспешно сунув Нэнси пачку бумаг, ушла.

Это были фотокопии стихов, посланных Билли Хозяйкам в других городах. Нэнси прочитала верхнюю. В этом стихотворении большое внимание уделялось интересному побочному эффекту этических таблеток по контролю над рождаемостью. Они не только делали людей бесчувственными, но и заставляли их мочиться синим. Стихотворение называлось «Что негодник сказал Хозяйке Салона» и содержало следующее:

Я не играл, я не шалил,

И, слава Богу, я не грешил.

Любя шум, вонь, весь род людской,

Давно мочусь я бирюзой.

Поев под оранжевым кровом,

Восприняв прогресса всю прыть.

Пришел в дом я с крышей багровой,

Чтоб жизнь, как лазурь, испустить.

Хозяйка и девица,

Смерти посланница.

Тебе, кто доверится,

Жизнью поплатится.

О члене моём поскорби же,

В пурпурном стройная фемина.

Все, что он знал в этой жизни,-

Вода, окрашенная синим.

— Вы не слышали эту историю — о том, как Дж. Эдгар Нэйшен изобрёл этический контроль над рождаемостью? — спросил дряхлый дедуля.

Голос его звучал хрипло.

— Нет, не слышала, — сказала Нэнси.

— А я думал, что это знают все.

— Для меня это новость.

— Когда он закончил работать с обезьянами, обезьянник было не отличить от Верховного Суда штата Мичиган. И тут разразился этот кризис в ООН. Люди от науки говорили, что человечество должно перестать воспроизводиться в таких больших количествах, а люди от морали говорили, что общество придёт в упадок, если люди будут и дальше извлекать из секса одни только удовольствия.

Дряхлый дедуля поднялся со своего кресла, подошёл к окну, толчком распахнул ставни. Картина открылась неприглядная. Обзор загораживал обращённый к улице макет огромного — высотой в двадцать футов[9] — термометра. Каждое его деление соответствовало одному биллиону населения Земли — от нуля до двадцати. Роль центрального столбика жидкости играла полоса красного просвечивающего пластика. Высота ее показывала, сколько людей живет сейчас на Земле. Очень близко к нижнему краю пластика черная отметка показывала оптимальную — по мнению ученых — численность населения.

Дряхлый дедуля смотрел на заходящее солнце через ставни, и на его лице красными отсветами чередовались полосы.

— Скажите, — сказал он, — когда я умру, на сколько опустится этот столбик? На фут?

— Нет.

— На дюйм?

— Не совсем.

— А Вы ведь знаете ответ, — сказал он и повернулся к ней.

Голос его и выражение глаз утратили дряхлость.

— Один дюйм этого столба соответствует 8.3333-м людям. Вы знали это?

— Это, возможно, и так, — сказала Нэнси, — но по-моему не следует смотреть на это таким образом.

Он не спросил её, каким образом следует на это смотреть. Он завершил свою мысль.

— Я скажу Вам еще кое-что. Я — Билли-поэт, а Вы — очень красивая женщина.

Одной рукой он достал из-за пояса тупоносый револьвер, другой стянул с головы резиновую маску с лысой макушкой и морщинистым лбом. Теперь он выглядел на двадцать два года.

— Когда всё это закончится, полиция пожелает узнать, как я выгляжу, — сказал он Нэнси, коварно усмехнувшись. — На случай, если Вы плохо запоминаете внешность — удивительно, как много женщин делает это плохо — вот вам моё описание:

Во мне пять футов и дюймов два,

Два глаза голубых имеет голова,

Каштановые волосы по плечи -

Эльф юный я,

И так в себе уверен я,

Что дамы говорят:

«Горит он так, как тают свечи.»

Билли был на десять дюймов ниже Нэнси. Она была фунтов на сорок тяжелее его. Нэнси сказала, что у него нет шансов, но она ошибалась. Прошлой ночью он развинтил болты, крепившие оконную решетку, и теперь он заставил ее вылезти через окно, потом спуститься в люк, скрытый от улицы гигантским термометром.

Он повёл её через канализационную систему Хайаниса. Он явно знал, куда идёт. У него были фонарь и карта. Нэнси пришлось идти впереди по узкой дорожке, всё время видя перед собой свою танцующую тень. Она пыталась определить, где они находятся, соотнести этот подземный рельеф с реальным наземным миром. Это ей удалось, когда они проходили под «Говардом Джонсоном», — по характерному для этого заведения шуму. Машины, готовящие еду и сервирующие стол, работали бесшумно, но для того, чтобы клиенты не чувствовали себя одиноко, конструкторы обеспечили в помещении особый эффект — записанные на магнитофон кухонные шумы. И Нэнси услышала их: звон столового серебра, смех негров и пуэрториканцев на кухне.

А потом она потеряла ориентацию. Билли был с ней весьма немногословен. Только «Налево», «Направо» и ещё «Без фокусов, Юнона, не то я Вам голову разнесу».

Всего лишь один раз возникло у них какое-то подобие разговора. Билли начал его, и он же его окончил.

— Какого дьявола девушке с такими бедрами торговать смертью? — спросил он ее.

Она смело остановилась.

— Могу ответить, — сказала она, поскольку была уверена, что у неё есть ответ, который сожжёт его, как напалм.

Но он подтолкнул ее и вновь пообещал в случае чего разнести голову.

— Вы даже не хотите выслушать мой ответ, — уколола она его. — Вы боитесь услышать его.

— Я никогда не слушаю женщину, пока не перестанут действовать таблетки.

Билли-лоэт насмешливо улыбнулся.

— Это глупое правило.

— Женщина не женщина, пока продолжается эффект от таблеток.

— Вы заставляете женщину ощущать себя не личностью, а вещью.

— За это благодарите таблетки.

* * *

Под Большим Хайанисом, в которой жило 400.000 душ — 400.000 костяночек — было 80 миль канализационных труб. Нэнси потеряла счет времени. Когда Билли объявил, что они, наконец, добрались до места назначения, Нэнси уже казалось, что прошел целый год.

Она проверила это эфемерное ощущение по химическим часам своего тела, ущипнув себя за ногу. Ее бедро все еще оставалось бесчуственным.

Билли приказал ей подняться наверх по укреплённым в стене влажным ступенькам. Тьму слегка рассеивало тусклое свечение наверху. Это был лунный свет, прошедший через пластиковые многоугольники — грани огромной геофизической вышки. Нэнси не нужно было задавать традиционный для жертвы вопрос «Где я?». На мысе Код была только одна такая вышка — в городке Хайанис-Порт, где размещался древний заповедник Кеннеди.

Это был музей, демонстрировавший, какой была жизнь раньше, в более роскошные времена. Музей был закрыт. Он работал только летом.

Люк, из которого вылезла Нэнси, а за ней и Билл, находился посреди огромного пространства, залитого зеленым цементом, означавшим, что здесь когда-то была зелёная лужайка семейства Кеннеди. На зелёном цементе перед старинными каркасными домиками были установлены статуи четырнадцати Кеннеди, бывших в разное время президентами Соединенных Штатов Мира. Они играли в футбол.

На день похищения Нэнси президентом Соединенных Штатов Мира была бывшая Хозяйка, Кеннеди по кличке «Ма». Ее скульптурное изображение никогда не примет участие в этом футбольном матче. Да, конечно, ее фамилия была Кеннеди, но это было уже совсем не то. Люди говорили, что у неё нет стиля, что она вульгарна. На стене ее кабины висел плакат со следующим текстом: «Для того, чтобы работать здесь, не обязательно быть сумасшедшим, но это безусловно помогает делу», другой плакат призывал: «Думайте!», а третий гласил: «Настанет день, когда нам всем придется сплотиться вокруг этого места».

Её штаб-квартира находилась в Тадж-Махале.

* * *

Вплоть до момента, когда она очутилась в Музее Кеннеди, Нэнси Маклухэн была уверена, что рано или поздно она найдет шанс расправиться с Билли — переломает все кости его маленького тела или, может быть, даже застрелит его из его собственного револьвера. Она бы сделала это, не задумываясь. Он внушал ей отвращение большее, чем насосавшийся крови клещ.

Но теперь она передумала и вовсе не от жалости к нему. Она поняла, что Билли возглавляет целую банду. По меньшей мере восемь человек — поровну мужчин и женщин — стояли вокруг люка. На головы их были натянуты чулки. Именно женщины, твердо положив руки на плечи Нэнси, велели ей вести себя тихо. Все они были по крайней мере одного с ней роста, и держали они ее так, что при необходимости могли причинить ей дьявольскую боль.

Нэнси закрыла глаза, но это не спасло ее от очевидности простого вывода: эти порочные женщины были её сестры — Хозяйки Салонов Этического Самоубийства. Это открытие так сильно подействовало на нее, что она громко спросила с горечью в голосе: «Как вы можете нарушать свою клятву?» Тут же она получила такой сильный удар, что согнулась пополам, и из глаз ее полились слезы.

Выпрямившись, она уже больше не открывала рта, хотя ей хотелось сказать ещё очень многое. Молча она размышляла о том, что могло заставить Хозяек действовать вопреки всем законам человеческого приличия. Тут должно быть что-то еще, помимо негодничества. Наверно, они к тому же были чем-то одурманены.

Нэнси перебрала в уме все ужасные одурманивающие вещества, которые она изучала в школе, и пришла к выводу, что эти женщины принимали самое страшное из них. Это средство столь сильное, — говорили Нэнси учителя, — что даже человек, бесчувственный ниже талии, выпив всего один стакан, копулирует неоднократно и с энтузиазмом. Да, разгадка наверняка в этом: женщины и, возможно, также мужчины пили джин.

* * *

Они втолкнули Нэнси в средний каркасный дом — тёмный, как и все остальные, — и Нэнси услышала, как мужчины рассказывали Билли о последних событиях. И в этих новостях Нэнси уловила для себя проблеск надежды. Помощь, может быть, уже недалека.

Член банды, звонивший Нэнси, бесстыдно обманул полицейских, заставив их поверить, что они схватили Билли-поэта. И для Нэнси это было плохо. Полиция еще не знает, — сообщили Билли двое мужчин, — что Нэнси исчезла. К тому же от имени Нэнси послана телеграмма Мэри Крафт о том, что Нэнси срочно вызвана в Нью-Йорк по неотложному семейному делу.

Вот в этом Нэнси и уловила проблеск надежды: Мэри не поверит телеграмме. Мэри знала, что у Нэнси нет семьи в Нью-Йорке. Среди 63.000.000 людей, живущих в этом городе, у Нэнси не было ни одного родственника.

Банда заранее отключила противовзломную систему сигнализации музея. Пришельцы также разрезали множество цепочек и верёвок, защищавших от рук посетителей все более или менее ценные экспонаты. И было ясно, кто именно это сделал: один из мужчин был вооружен большим секатором.

Они отвели Нэнси наверх, в одну из комнат для прислуги. Мужчина с секатором перерезал веревки вокруг узкой кровати. Они положили Нэнси на кровать, и двое мужчин держали ее, пока женщина делала ей какой-то укол, от которого все поплыло у нее перед глазами.

Билли-поэт исчез.

Женщина, сделавшая укол, спросила теряющую сознание Нэнси, сколько ей лет.

Нэнси, твердо решившая не отвечать, вдруг почувствовала, что дурман ослабил ее волю, и она не может не ответить.

— Шестьдесят три, — пробормотала она.

— Каково это — быть девственницей в шестьдесят три года?.

Сквозь густой туман Нэнси услышала свой ответ и тут же хотела закричать, что это не она сказала. Собственный ответ поразил ее. Она сказала: «Бессмысленно».

Затем еле слышно спросила женщину: «Что было в шприце?» — Что было в шприце, лапушка? Это, лапушка, называется «сыворотка правды».

* * *

Когда Нэнси очнулась, луна была уже низко, но ночь ещё не кончилась. Шторы были задернуты, в комнате горели свечи. Первый раз в жизни Нэнси видела зажжённую свечу.

Разбудили Нэнси приснившиеся ей москиты и пчёлы. И москиты, и пчёлы давно исчезли на Земле. Как и птицы. Но ей приснилось, что миллионы насекомых роями окружили ее — от талии вниз. Они не жалили ее. Они распаляли ее. Нэнси стала негодницей.

Она снова заснула. И проснулась от того, что её куда-то вели три женщины, по-прежнему скрывавшие свои лица под натянутыми на голову чулками. Её привели в ванную. Ванная была полна пара — кто-то уже побывал здесь. На полу пересекались цепочки влажных следов,а в воздухе стоял хвойный аромат.

Пока ее мыли, умащивали, затем облачали в белую ночную рубашку, к ней вернулись и её воля, и разум. Когда, закончив свою работу, женщины отступили, любуясь ею, она тихо сказала им: «Может, я сейчас и негодница. Но это не значит, что я обязана думать, как негодница, и поступать, как негодница».

Никто с ней не спорил.

* * *

Нэнси проводили вниз и вывели из дома. Она ожидала, что теперь ее заставят вновь спуститься в люк. Это будет подходящим завершением, — думала она, — после всех унижений, перенесенных от Билли, бросить её вниз, в канализацию.

Но её провели по зелёному цементу, где когда-то была трава, по жёлтому цементу, где когда-то был пляж, и оттуда на голубой цемент, где когда-то был залив.

Там, утонув в голубом цементе по ватерлинию, застыли двадцать шесть яхт, принадлежавших когда-то разным Кеннеди. Нэнси подвели к самой древней из яхт «Марлин», в далеком прошлом собственности Джозефа П. Кеннеди[10].

Светало. Только через час из-за высотных домов за музеем Кеннеди первый луч солнца пробьётся в этот закрытый мирок под огромной геодезической вышкой.

Нэнси провели по трапу на борт «Марлин» и дальше по палубе — к передней каюте. Женщины жестами показали, что ей нужно уже одной спуститься вниз на пять ступенек.

На секунду Нэнси замерла. Застыли и женщины. Еще две неподвижные фигуры стояли на мостике — это были уже настоящие статуи. У руля возвышалась статуя Фрэнка Виртанена, когда-то капитана «Марлин», а рядом с ней — статуя его сына и помощника Чарли. Сквозь прозрачное ветровое стекло они пристально вглядывались в цементную голубизну, не обращая ни малейшего внимания на бедную Нэнси.

Нэнси — босая, в тонкой белой ночной рубашке — отважно спустилась в переднюю кабину, полную горящих свечей и хвойного аромата. За её спиной захлопнули и заперли дверцу.

Взволнованная до предела Нэнси, очутившись в старинной обстановке этой каюты, не сразу заметила Билли-поэта среди сплошного красного дерева и хрусталя. Наконец она увидела его в дальнем углу, спиной к двери, ведущей на открытую площадку. На нем была шелковая пурпурная пижама-косоворотка, окантованная красным. На обтянутой шелком груди Билли извивался золотой дракон. Он извергал огонь.

Однако очки на лице Билли придавали ему вид вовсе не агрессивный. Он держал в руках книгу.

Нэнси, остановившись на нижней ступеньке лестницы, крепко схватилась за перила и стиснула зубы. Она прикинула, что потребуется десять мужчин ростом с Билли, чтобы справиться с ней.

Между ними был большой стол. Нэнси ожидала, что главным предметом в каюте будет кровать, — возможно, в форме лебедя. Но «Марлин» была предназначена для дневных прогулок. Каюта эта была не что иное, как сераль[11]. И чувственного в ней было столько, сколько в столовой дома среднего класса в Экране, штат Огайо, году этак в 1910-м.

На столе горела свеча, стояли ведерко со льдом и квартовая бутылка шампанского. Шампанское было настолько противозаконным, насколько противозаконен был героин.

Билли снял очки, посмотрел на нее застенчивым, смущенным взглядом и сказал: «Добро пожаловать».

— Я сюда пожаловала не по своей воле.

Билли не спорил.

— Вы очень красивы.

— И что я сейчас должна сказать, — что вы потрясли меня своей красотой? Что я испытываю непреодолимое желание броситься в Ваши мужские объятия?

— Этим Вы могли бы осчастливить меня, — если бы захотели, — сказал он покорно.

— А как насчет моего счастья?

Этот вопрос озадачил его.

— Нэнси, так в этом-то все и дело!

— Что если мое представление о счастье не совпадает с Вашим?

— А каково по-вашему мое представление о счастье?

— Я не собираюсь кидаться в Ваши объятия, не собираюсь пить эту отраву, и по собственной воле я не сдвинусь с места, — сказала Нэнси. — Думаю, поэтому Ваше представление о счастье в действительности будет выглядеть так: восемь человек держат меня на этом столе, а вы, отважно прижимая к моей голове заряженный пистолет, делаете, что задумали. Это будет именно так, поэтому зовите своих друзей, и покончим с этим!

Так он и сделал.

* * *

Он не причинил ей боли. Он дефлорировал ее с медицинской опытностью, показавшейся ей отвратительной. Когда всё было кончено, он не казался довольным, не казался гордым. Напротив, он был подавлен. Он сказал Нэнси: «Поверьте мне, если бы был какой-нибудь другой способ…» Ответом на это было её каменное лицо, молчание и слезы унижения.

Его помощники отделили от стены складную кровать. Она висела на цепях и была немногим шире книжной полки. Нэнси позволила положить себя туда, и её вновь оставили наедине с Билли-поэтом. Она лежала там — большая, крупная, как контрабас, — и от жалости к себе ощущала себя очень маленькой. Ее укрыли колючим одеялом — явно из военных запасов. Она сама натянула одеяло на голову, закрыла лицо.

По доходившим до неё звукам Нэнси могла судить о том, что делает Билли, а делал он совсем немного. Он сидел за столом и то вдруг вздыхал, то шмыгал носом, то время от времени переворачивал страницу книги. Вот он закурил сигарету, и ее несносная вонь заползала под одеяло. Билли затянулся, потом закашлялся и кашлял долго-долго.

Когда его кашель утих, Нэнси с отвращением сказала через одеяло: «Вы так сильны, так уверены в себе, так пышете здоровьем. Наверно, это так чудесно — быть настоящим мужчиной».

На это он только вздохнул.

— Я не совсем типичная «негодница», — сказала она. — Мне это очень не понравилось — всё было ужасно.

Билли шмыгнул носом, перевернул страницу.

— Полагаю, всем остальным женщинам это очень нравилось, они, наверно, были вне себя от счастья.

— Ерунда.

Она сбросила одеяло с лица.

— Что значит, ерунда?

— Они все были, как Вы.

Услышав это, Нэнси села на своей постели и уставилась на него.

— Женщины, которые помогали вам сегодня…

— Так что они?" — Вы с ними сделали то же, что и со мной?

Он не поднял глаз от книги.

— Да.

— Тогда почему они не убьют Вас, вместо того, чтобы помогать Вам?

— Потому, что они поняли. — Они благодарны, — мягко добавил он.

Нэнси сошла с кровати, подошла к столу, ухватилась за его края и наклонилась к Билли.

— Я Вам не благодарна.

— Вы будете благодарны.

— И что же может совершить это чудо?

— Время.

Билли закрыл книгу и встал. Нэнси вдруг с растерянностью ощутила, как на нее волнами накатывает его обаяние. Каким-то образом он снова завладел инициативой.

— То, что с Вами случилось, Нэнси, — сказал он, — лет сто назад было типичным и происходило в брачную ночь с каждой добропорядочной девушкой. Тогда все в мире были негодниками, и жених обходился без помощников, потому что невеста обычно не испытывала желания убить его. А в остальном все происходило так же. Эта пижама была на моем прапрапрадедушке в его брачную ночь у Ниагарского водопада.

Он записал в своем дневнике, что его невеста проплакала всю ночь, и её дважды рвало. Но со временем она стала энтузиасткой сексуальной жизни.

Теперь настала очередь Нэнси молчать. Она поняла его рассказ. Легкость, с которой она сделала это открытие, потрясла её. Значит, несмотря на первые неприятные ощущения сексуальный энтузиазм может расти и расти.

— Вы совершенно типичная негодница, — сказал Билли. — Если Вы попробуете без боязни разобраться в своих чувствах, Вы поймете, что Ваш гнев объясняется тем, что я такой плохой любовник, к тому же я не вышел ростом и кажусь смешным. Но с этого дня Вы начнете мечтать — и ничего с этим поделать не сможете — о парне, под стать такой Юноне, как Вы. И вы найдете его — высокого, сильного и нежного. Движение негодников растет не по дням, а по часам.

— Но… — начала было Нэнси и умолкла. Она посмотрела в иллюминатор на восходящее солнце.

— Но, что?

— Именно повальное негодничество прошлых времен ввергло мир в хаос. Неужели Вы не понимаете?

В ее голосе была мольба.

— Мир больше не может позволить себе секс.

— Конечно же, мир может позволить себе секс, — сказал Билли — Мир только не может больше позволить себе воспроизводство.

— А как же тогда — законы?

— Это плохие законы, — сказал Билли. — Загляните в историю, и Вы увидите, что люди, стремящиеся властвовать, издавать и внедрять законы, растолковывать всем, какой именно порядок здесь на Земле угоден Всемогущему Господу, — эти люди себе и своим друзьям прощают всё на свете. Но естественная сексуальность нормальных мужчин и женщин внушает им отвращение и ужас.

Почему это так, я не знаю. Это один из многих вопросов, которые, я надеюсь, кто-нибудь когда-нибудь задаст умным машинам. Я знаю одно: сейчас это отвращение и этот ужас одержали победу. Почти каждый мужчина и почти каждая Женщина выглядят и чувствуют себя примерно, как кошка, которую долгое время силком держали взаперти. Обычный человек может увидеть сексуальную красоту только раз в жизни — в облике женщины, которая убьёт его. Секс есть смерть. Вот вам простое и отвратительное уравнение: секс есть смерть. Q.E.D.[12].

Понимаете, Нэнси, — сказал Билли, — этой ночью, как и много раз прежде, я пытался вернуть немного невинного удовольствия нашему миру, который так беден радостями… А знаете, что сделал мой дед на рассвете своей брачной ночи?

— Я не уверена, что мне хочется это знать.

— В этом нет ничего плохого. В этом… в этом скрыта нежность.

— Может быть, поэтому я не хочу этого слышать.

— Он прочитал своей молодой жене стихи.

Билли взял со стола книгу, открыл ее.

— В его дневнике записано, какое это было стихотворение. Мы с вами не жених и невеста и, может быть, увидимся очень и очень нескоро, — поэтому я бы хотел прочитать Вам это стихотворение, чтобы Вы знали, что я любил Вас.

— Пожалуйста, не надо. Я этого не выдержу.

— Хорошо, не буду. Я отмечу это место и оставлю книгу здесь на случай, если Вы позже захотите прочесть эти стихи. Они начинаются с таких слов:

Как я люблю тебя? Люблю тебя я столь по-разному:

И в глубь, и вширь, и ввысь, как птица,

Прекрасных чувств полна, душа моя стремится.

Так — навека, покуда миру в благословеньи божьем не отказано[13]

Билли поставил на книгу маленькую бутылочку.

— И ещё я оставляю Вам эти таблетки. Если Вы будете принимать их по одной в месяц, у Вас не будет детей. Но Вы все равно останетесь «негодницей».

И он ушёл. И ушли все, оставив Нэнси одну.

Когда она, наконец, подняла глаза и взглянула на книгу и бутылочку, она увидела, что на бутылочке есть этикетка. На этикетке была надпись: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОБЕЗЬЯННИК».

Примечания

1

Полуостров в штате Массачусетс на Атлантическом побережье США (примечания переводчика)

2

1 метр 81 сантиметр

3

Речь, произнесённая А. Линкольном 19 ноября 1863 года в г.Геттисбурге (штат Пенсильвания), в которой он изложил основные моральные принципы, отстаиваемые северянами в Гражданской войне в США

4

Modus Operandi (лат,сокращ) — образ действия

5

Эта строчка имеет второй смысл: «В парке вели себя чинно мы с тобой»

6

Генерал армии северян в Гражданской войне в США

7

Прилагательное от «Musac»,названия фирмы, производящей и распространяющей музыку для ресторанов, кафе и т.д.

8

Детский духовой музыкальный инструмент-игрушка

9

6,08 метра

10

Государственный деятель США 40-х годов ХХ-го века, отец Джона Ф. Кеннеди — президента США

11

В странах Востока — женская половина дворца, гарем

12

Quod erat demonstrantum.(лат. сокр) — что и требовалось доказать

13

Стихотворение «Как я люблю тебя» английской поэтессы Элизабет Браунинг (1806 — 1861)

Content

Курт Воннегут
Добро пожаловать в обезьянник

Примечания