Галина ВРУБЛЕВСКАЯ

ЗАВТРА МЫ БУДЕМ ВМЕСТЕ

Часть первая

ЛОМАЯ ПРЕГРАДЫ

Катя присела на розовато-коричневый теплый валун, задумчиво погладила его шероховатый бок. Ее взгляд был устремлен вдаль. Отсюда, с побережья Финского залива, виделось многое. Однако ни отдаленный туманный силуэт Морского собора, ни серые тени кораблей на горизонте не привлекли ее внимания. Девушка плыла в собственном мире, ее завораживала причудливая игра воды и солнца. Мгновение — и легкая зыбь, поднятая ветром, всколыхнулась тельняшкой гигантских размеров. Слепящие серебристые полоски матросского полотна торопились к берегу.

Катя проследила их путь взглядом: мерцающие ленты свертывались в бурлящие свитки и накатывались на отмель, затем раскрывались, тускнели и нехотя уплывали прочь. Уплывали, так и не выдав своей тайны: почему радостные, такие яркие в отдалении ленты становятся бесцветными вблизи? Почему мечты разбиваются о явь? Почему журавли остаются в небе?

Глухой рокот невидимых сил встречал и провожал волны. Морской бриз ласкал тело девушки, едва прикрытое легким платьем. Почему рядом нет любимого человека, нет поддержки и понимания?

Больной вопрос обратил мысли Кати в новое русло. Она вспомнила роковой год, перевернувший ее жизнь. Ленивое перешептывание волн у ее ног становилось все невнятнее, зато ожившие воспоминания приобрели отчетливость сегодняшнего дня. Тот же Финский залив, только бухта другая, далекая от Санкт-Петербурга. Теперь она и вовсе принадлежит другому государству…

«Нет, то была не я!» Катя пыталась стереть из памяти неприглядные сцены, встающие перед ее внутренним взором. Но запоздалый стыд, как стократная лупа, усиливал вину за глупые выходки и необдуманные поступки. И хотя своенравная беспутная девчонка осталась на чужом берегу, память снова и снова вызывала ее на беспощадный суд.

Глава 1

Поезд летит, рассекая ночную мглу. Вдали мелькают редкие огоньки, вызывающие неясное чувство тревоги. Неожиданно я понимаю, что боюсь предстоящей встречи со своим пока незнакомым мне отцом. Я пристроилась на откидном сиденье в коридоре купейного вагона, прислонясь плечом к окну. Спать сидя не удается: при каждом толчке я просыпаюсь от легкого удара головой об оконное стекло. В начале коридора, на другом таком же сиденье, плотно угнездился наш староста и мой парень, Юрка Нежданов. Мне виден лишь его крепкий, упругий зад — голова почти упала на колени, потянув за собой туловище. Это по Юркиной милости наша группа рассыпана сейчас по всему поезду, как стайка безбилетников. Смешно вспоминать, как мы прорывались через проводника, доказывая, что билеты у нас имеются. Наш староста размахивал пачкой розоватых бумажек — билетов, действительных накануне. Он перепутал дату отъезда: начало ночи сплюсовал не с тем днем. Вчера, должно быть, полвагона порожняком гнали.

Все-таки мы, оттеснив проводницу, пролезли в вагон. Поезд тронулся. Потом Юрка объяснялся с бригадиром. Коренастый, обстоятельный, он вызывает доверие у взрослых. Голова с ежиком коротко стриженных волос кажется великоватой при его скромном росте (он ниже меня). Такие большие головы, я замечала, всегда бывают у добрых людей.

И взгляд у Юры открытый, прямодушный. Вот такой у нас староста: чуть рассеянный, немного странный, медлительный. Я — полная противоположность ему, гремучая смесь. Тронь меня — мигом взорвусь. Про меня можно сказать, что я — непоседа, даже темные кудри во все стороны разлетаются, будто им неймется. Однако не зря говорят: противоположности сходятся. Ладно, хватит о нашем штурме вспоминать. Едем — и хорошо! Кто на третьих полках в плацкартных вагонах примостился, кто, как мы, в коридоре купейного устроился.

Колеса стучат по рельсам, выводя нехитрую мелодию: «И-та-та, та-та, татати. И-та-та, та-та, татати». Полный кайф, если бы не темнота за окнами.

Темнота для меня с ранних лет — неясная опасность. Взрослые в разговоре обо мне часто добавляют: у девочки было трудное детство. Но я терпеть не могу, когда меня жалеют. Я хочу быть как все.

Хотя да — рано осталась без родителей. Отец бросил маму, она сломалась, спилась и нелепо погибла. Мне тогда двенадцать исполнилось. Дальше бабушка меня воспитывала, как могла. Она была добрая, хозяйственная, но совсем необразованная женщина. Справиться со мной было нелегко, теперь я понимаю. Я слишком болезненно реагировала на любое замечание, а снисходительная забота общественности вообще приводила меня в бешенство.

Помню, родительский комитет собрал мне деньги. на туфли. Вручили, напутствовали, чтобы хорошо училась и вела себя пристойно. Разве родители, когда детям обновку покупают, ставят им условия?

Я разозлилась и купила на эти деньги тридцать штук эскимо, на весь класс. Ребята были в восторге, а их родители посчитали меня гордячкой и черт знает что про меня навыдумывали. Больше мне материальную помощь не оказывали. А в седьмом классе я влюбилась без памяти. Он был уже взрослым, казался мне сильным и надежным, как отец.

Вроде как замена моему отцу, давно бросившему нас с мамой. Отца мне сильно не хватало. Бывало, придешь в гости к подружке, а там умный, понимающий папка. Отец и задачку объяснит, и в шахматы играть научит, и фотоаппарат купит. Так вот этот первый мой мужчина, он у нас в школе электриком работал, тоже мне таким показался сначала.

Водил меня в кино, в кафе-мороженое, а летом — в лес, за грибами возил. Я обычно все летние каникулы в пыльном городе болталась, а он мне радость подарил: солнце, речку, цветы. Там однажды у нас с ним все и произошло. Конечно, я про мужчин и женщин и раньше знала, когда еще мама была жива. Она не была святой. Но тут я в такую грязь вляпалась, о которой и понятия не имела.

Попала в больницу, венерологическое отделение.

Дальше — больше: меня на учет в милицию поставили. Правда, я своего электрика не выдала, пожалела. Но меня он не пожалел. В больнице ни разу не навестил, а скоро и с работы уволился, так что замел свои следы. За мной с тех пор слава «трудной девочки» окончательно закрепилась.

Успеваемость моя тоже на спад пошла. В младших классах я почти в отличницах ходила, хотя мамины гости часто уроки мешали делать: комната у нас одна была. Потом отметки хуже стали. Но еще в шестом классе я мечтала стать переводчицей. И учительница английского своей красотой и модными нарядами поражала, и сам язык мне хорошо давался. Иностранные слова с лету запоминала. Но по другим предметам уже на тройки съехала, а по математике даже пару в четверти заработала. В восьмом мне стало ясно, что институт — это не для меня. Бабуля на пенсии, болеет все время, денег в доме нет. Да и мои успехи в школе совсем к нулю приблизились. Даже англичанка стала мне тройки лепить. Видно, решила, что ее четверки и пятерки в моем дневнике белыми воронами смотрятся. После восьмилетки не долго думала, куда идти, — мне все равно было. Тишка, моя лучшая подруга, в морской техникум подалась, и я с ней за компанию. Стипендия там была выше, чем в библиотечном, например. И учиться весело, ребят больше, чем девчонок.

Теперь у меня все как у людей, заканчиваю техникум.

Едем с группой на практику, на морской полигон.

Жаль, бабуля не дождалась, когда я диплом получу и встану на ноги, как она говорила. Совсем чуть-чуть не дождалась. Еще зимой она была жива. Вновь передо мной четко обрисовалась старая кровать, на которой умирала бабуля. Знакомая с детства кровать, с блестящими шишечками на железной спинке. Вылинявшие глаза бабули, с застывшим в них вопросом:

— Я ведь не умру, Катенька? Я поправлюсь? — Судорога искривила бескровное лицо бабули.

Сестра из поликлиники должна прийти только через два часа. Она колет бабуле наркотики. Милая бабулька умирает от рака, и никто уже не сможет ей помочь.

— Конечно, бабуля, ты скоро поправишься, — заверяю я. Именно так говорят все взрослые, заходящие ее проведать. — Язва желудка — дело нешуточное. Лечиться придется долго, но все будет о'кей. Ты обязательно выздоровеешь!

— Выздоровею, — с надеждой повторяет бабуля, но снова резкая боль заставляет ее стиснуть зубы.

Проходит минута, другая. Бабуля вновь нарушает молчание:

— Все же я хочу тебе сказать, внученька, — бабуля пережевывает во рту язык, будто пытается избавиться от застрявшего в зубах зернышка, — Генка-то Петров не твой отец. Он тебя узаконил, но твой настоящий отец…

Я задерживаю дыхание, наклоняюсь к бабуле. Может, она бредит? Такого не может быть!

— Ну?

Но бабуля прикрывает глаза и замолкает. Ее дыхание учащается. Я поправляю ей одеяло, поглаживаю редкие, взмокшие у висков волосы. Не открывая глаз, она вновь начинает говорить:

— Твой отец — большой человек. Может, даже генерал.

Я качаю головой. Определенно бредит. Представить свою мать с генералом мне трудно, не из того курятника птица. Вижу ее в своем дошкольном детстве. Отец еще жил с нами. Он матросом был, часто уходил в море на несколько месяцев. А она уже и тогда попивала, но еще пыталась заботиться обо мне. И даже как-то напоказ заботилась, но это мне только теперь ясно стало. Помню, купит мне обновку, шапочку или платье, и перед всеми знакомыми хвастается. Понимаю, сама перед собой оправдывалась. Дескать, не пропила, а на ребенка потратила.

Еще в зоопарк водила. Мы тогда рядом, на Зверинской улице жили. Бродим, бывало, от клетки к клетке, разных там медведей, лисиц разглядываем.

И мать достанет из объемистой сумки плоскую бутылочку с «водичкой» и отхлебнет несколько глотков. И после сразу добрее и оживленнее делается.

На мои приставания дать попробовать «водички», отвечала, что это ее лекарство. Один раз я попробовала тайком это «лекарство», чуть не задохнулась, будто огнем в горле полыхнуло. Это была даже не водка. Водку-то мне отец как-то раз дал попробовать, чайную ложечку, когда мне лет пять было.

Теперь-то выяснилось, что и не отец он мне был вовсе. Водка была, ясное дело, горькая, но это…

Позднее уже я узнала, что у маменьки в плоской бутылочке был спиртяшка. Мне к тому времени лет девять исполнилось, и я уже понимала, что к чему.

Мать моя была фельдшером и спирт на работе приворовывала. Она тогда еще в санчасти училища работала. Но вскоре ее, думаю, за постоянное пьянство уволили. Отец незадолго до того исчез, ушел в самоволку за границей. Так его и не отыскали. Она устроилась дворником в ЖЭКе. Всем поясняла, что из-за ребенка, то есть меня, сменила работу. Говорила: «Не хочу, чтобы Катька после школы безнадзорная болталась. Все лучше, когда мать в доме: и проследит, и обедом накормит». Но в последние месяцы ее жизни обедов в нашем доме почти не было. Хорошо, если мать кашу сварит. А так она все свое время в компании сантехников и электриков проводила. Я часто приходила забирать ее, еле живую, из подвала, где их компания выпивала.

Бедная мамочка, и все-таки я ее любила, несмотря ни на что. Она никогда не устраивала пьянок, тем более дебошей, у нас в комнате. Но отдельных мужчин в гости приводила. И бросить пить она уже не могла. Одна такая попойка в жэковском подвале оказалась для нее последней. Собутыльники ради экономии распили бутылку какой-то технической жидкости или денатурата и всей гоп-компанией чуть на тот свет не отправились. Но мужиков откачали, а мать мою спасти не удалось. Мне в тот год двенадцать лет исполнилось.

Как я сказала, опеку надо мной взяла бабуля, мамина мама. Она жила на острове, в городе-крепости Кронштадт под Питером. Там я прежде проводила каждое лето. После смерти мамы бабуля обменяла свою комнату и нашу с мамой на маленькую квартирку в питерских трущобах в районе Лиговки. Район был промышленный, загазованный, зато нам досталась отдельная квартира на улице Расстанной. Квартирка — аховая. Комната длинная, полутемная, а кухня и вовсе без окна. Зато имеется душевая кабина и чуланчик в тупике коридора. Но главное ее достоинство — без соседей. На Зверинской, где мы прежде с мамой жили, еще двенадцать семей обитало.

В этой маленькой квартирке на Расстанной бабуля и умерла. Полгода не прошло. Я почувствовала, что слезы медленно скатываются по моим Щекам. Каждый раз, как я вспоминаю бабулю, не могу удержаться от слез. А многие считают меня бесчувственной, сорвиголовой. Я всегда на людях прикалываюсь, за что, наверное, и прозвище в школе получила: Петрушка. Хотя тут скорее фамилия Петрова виновата.

* * *

Бабуля снова открыла глаза. Это был последний вечер, когда она еще была со мной.

— Ты же помнишь, Катюша, что Нина, мама твоя, в военно-морском училище имени Дзержинского работала?

— Да, бабуля, помню.

— Был там один курсант, Валерка Островский, тоже наш, кронштадтский. Мы вместе с его матерью, Клавой, на Морском заводе работали.

Бабуля вдруг оживилась, увлеченная воспоминаниями о своей молодости. Она сбивчиво, перескакивая с одного на другое, говорила о себе, о Клаве, о ее муже, тоже Валерии. Оказывается, тот, старый Валера нравился ей самой. Но война перемешала все пути и судьбы, и моим дедом стал другой человек. Я с трудом следила за нитью ее рассказа, пытаясь запомнить главное: человека, которого она назвала моим настоящим отцом.

Выходило так, что Геннадий Иванович Петров, который числился моим отцом по метрике, таковым не был. В те годы он работал моряком торгового флота и часто уходил в загранку. И Нина, моя мама, в это время сблизилась с курсантом Островским.

Вышло это так. Иногда курсант Островский получал увольнение на целый день и двигал в Кронштадт, навестить своих. И моя мать к бабуле в гости наведывалась. Городской автобус, поезд, паром через Финский залив — не близкий путь. С попутчиком дорога всегда кажется короче. Прибыв на место, каждый шел к своей матери, но раз-другой Островский заходил в гости к Нине. Бабушка все подмечала и пыталась удержать дочь от легкомысленной связи, напоминая о том, что у той есть муж.

Когда Петров вернулся из загранки, совместные поездки земляков в Кронштадт прекратились. Вскоре родилась я и была записана Екатериной Геннадьевной Петровой.

Бабуля сморщила лоб, закатила глаза к потолку, что-то усиленно припоминая:

— Нет, мне она вначале тоже голову дурила. Но я сама вычислила по срокам да ее оговоркам. Когда Бог искру в твою душу заронил, не было Гены в городе. Он лишь через два месяца появился. Тогда Нинка всем говорила, что ты семимесячной родилась. А позже-то, когда Генка за границей остался, из рейса не вернулся (ты уже в школу в тот год пошла), тогда и она отпираться не стала.

— Так прямо все тебе и выложила? — Теперь мне хотелось подробнее разузнать о моем настоящем отце.

— Да как-то она была выпивши, и зашел у нас спор. Я ей тогда пеняла, что за девчонкой плохо смотрит, за тобой то есть. Говорю, будет такая же беспутная, как папаша, Генка-то. Он, когда домой возвращался, устраивал сплошные пьянки-гулянки.

Нет чтобы по дому что подправить, прибить-починить. Матросня, она и есть матросня. Нет у них чувства хозяина в доме. А Нинка и скажи: "Нет, маманя, Катюха у нас в большие люди выйдет. У нее кровь-то сильная. Знаешь, кто ее настоящий отец?

Ее папаша — важная персона. Поди, сейчас целым флотом командует. Не меньше чем генерал-адмирал". Я сразу ее встречи с Валеркой Островским и припомнила. Ну, понятно, насчет адмирала она по пьянке прихвастнула. Какой такой адмирал, едва училище тогда закончил и служил где-то на кораблях. Его мать Клава об этом сказывала. Но когда я про Валерку-то Островского вызнала, Клавы, царство ей небесное, уже и в живых не было, обсудить новость было не с кем. Да и не велела мне Нинка это дело ворошить, по людям сплетни расплескивать. Что да как он нынче — мне неведомо. Но сейчас уже столько лет прошло, мужику, поди, уже сороковник сравнялся, точно шишкой стал. Тогда Нинка запретила мне тебе об отце говорить, зря душу баламутить. Но сейчас, думаю, пора тебе узнать. Ты его разыщи, девочка. Не ровен час — со мной что случится. Одна на всем свете останешься.

Вновь гримаса боли искривила исхудалое за последние месяцы лицо. Бабуля застонала, и ее слабые стоны уже не прекращались, пока не пришла сестра и не сделала обезболивающий укол.

— Да, вот еще что, — вновь заговорила бабуля, когда лекарство подействовало и боль отпустила ее, — найди-ка в шкафчике мешочек со слониками.

— С какими слониками? — не сразу поняла я.

— Ну, вырезанными из кости.

— А!

Я достала затерянный среди ниток и пуговиц мешок с рассыпанными костяными фигурками, которыми я любила играть еще в детстве. Это были плоские, как брошь, слоны, видно изготовленные специально для подвесок. На спине каждого имелось и маленькое ушко, чтобы подвесить фигурку на нить. Нитка давно порвалась, и фигурки, их было три, россыпью лежали в мешочке. Мать почему-то так и не удосужилась нанизать их на нитку вновь. А мне это было ни к чему. Сейчас такие, украшения не в моде. Я взяла слоников, подошла к кровати и вложила их бабушке в вялую ладонь.

Бабуля нащупала пальцами фигурки и грустно улыбнулась.

— Обещай, Катенька, что соберешь этих слоников на нитку. Это подарок твоего настоящего отца.

Я сколько раз заставляла Нину привести их в порядок, но она так и не удосужилась. Оттого и жизнь у нее пошла наперекосяк, — неожиданно заключила бабуля.

Бабуля вновь закрыла глаза, задышала спокойно и уснула. Пальцы, сжимавшие слоников, разжались, и фигурки рассыпались по одеялу. Я положила их на прежнее место, в мешочек. Затем прилегла рядом на своем диванчике и тоже уснула. Но ночью проснулась от давящей тишины. Я сразу поняла: бабули, Антонины Егоровны Кузнецовой, больше нет.

* * *

Поезд замедлил ход, заскрипели тормоза, вторя моим мыслям: «Бабули не-е-ет, нет». Скрюченная Юркина спина впереди меня дернулась вперед. Он повалился, как голубь с подоконника, но в последний момент проснулся и удержал равновесие. За окном мелькнуло освещенное фонарем название станции, уже на незнакомом мне эстонском языке.

Питер был теперь где-то далеко. Поезд минуту постоял и тронулся вновь. Здорово ехать в поезде дальнего следования. Я еще никуда далеко не ездила. Жаль, Юрка с билетами напутал. Лежала бы сейчас себе на полочке, как королева. Я поменяла положение и уперла локти в колени, как Юрка.

Думаю, что со своими тройками я бы сейчас на местном заводе среди железа где-нибудь парилась.

На Балтийский флот, на морской исследовательский полигон, взяли в основном парней и девчонок-отличниц. Я оглянулась. Интересно, Тишка спит или, как я, в себе ковыряется? Тишка сидела прислонившись спиной к стене вагона, и глаза ее были закрыты. Точно, дрыхнет. Тишка — моя главная подруга. Вообще-то ее зовут Оксана Тихонова.

Мы с ней дружим со школы. С той школы, куда я перешла после смерти мамы, когда мы с бабулей переехали на Расстанную улицу. Меня, новенькую, девчонки сразу невзлюбили: слишком независимая.

Зато парни табуном за мной бегали. А Тишка — всегда со мной. Она до этого одна ходила, а тут ко мне прибилась. Тишка — удобная подружка. Всегда уроки сделает и мне даст списать. Только я не из-за этого с ней хожу. Но что же, в самом деле, я в ней ценю?

Видом Тишка невзрачная. Белобрысая, жидкие волосы в хвостик завязаны. Лоб прыщавый, дешевенькие очки вечно на нос сползают. И до сих пор (уже техникум заканчивает!) бесцветные свои ресницы красить не научилась. Говорит, аллергия! Подумаешь, прыщ выскочит, аллергия. Вот меня эта аллергия скручивает порой так, что свет не мил. В детстве весь рот и щеки в болячках были. В школе все время с насморком ходила. Намучилась я, честное слово. Только легкая атлетика меня и спасла. Это я в техникуме уже занялась спортом. На коротких дистанциях приличный результат показываю. И бегаю в любую погоду. Но если цветение, пыльца, даже если стиральный порошок в нос попадет — сразу чихать начинаю. Вообще техникум у нас отличный, только учиться в нем трудно. Да, потянулась я за Тишкой. У нее родители на судостроительном заводе работают, они ее в этот техникум навострили. У нас треть Питера — корабелы. Ну и она из такой династии. Я бы лучше в медицинское училище пошла: мне с людьми интереснее, чем с железом. Но бабуля была против медицинского. Боялась, что судьбу ее Нины повторю. Там, говорила, спирт немереный. Эти ее страхи — дурость одна. Я водку ненавижу. Пью только вино, да и то в компании, а одна, как мать, — никогда.

Так и пошли мы вместе с Тишкой экзамены в морской техникум сдавать. Она и мне задачу по математике решила. Остальные экзамены я сама одолела: где шпорами подстраховалась, где в учебник подсмотрела. Получила свои тройки. И меня, как сироту, по льготному списку зачислили. Вообще-то в наш техникум конкурс высокий был, потому что там для парней имелась военная кафедра и они могли потом от армии откосить.

* * *

Так за что же я свою Тишку люблю? Она, как дурочка, целыми днями ребусы и кроссворды разгадывает. И ни одного парня у нее еще не было. Хотя она всегда влюблена до смерти в какого-нибудь препода или артиста незнакомого. Но зато она от меня не отвернулась, когда о моей беде из венерической больницы в школу сообщили. В больнице навещала, фрукты приносила. Другие, когда я пришла после в класс, линейку из моих рук брать боялись. Видела я — тихонько о фартук ладони вытирают. А мальчишки, напротив, как-то осмелели, решили, что со мной все можно. Только я теперь уже ученая стала. Никого и близко не подпускала.

Но в восьмом классе опять влюбилась. Отношения у меня с тем парнем, десятиклассником, самые чистые были, только за ручку держались, когда по школьному коридору прогуливались. Но семья его все про меня прознала и спасла своего сынка от падшей женщины. Никогда не забуду его последние слова: «Любимая женщина когда-нибудь должна стать матерью, а на хоженой тропке…» Ну и так далее. Так мне обидно было, будто клеймо на мне поставили. Ясное дело, за родителями, как попугай, повторял. Тогда, если бы не Тишка, я бы повесилась, наверное. Она меня к себе домой жить позвала, там мы с ней и к экзаменам в техникум вместе готовились. С тех пор я в любовь вообще не верю.

Дружба — другое дело. Дружба — это когда люди друг другу нужны и один другому полезен. А любви нет на свете, ее писатели придумали. Таким я теперь циником стала. Обидно, но выгорела моя душа. Тишка — верный друг. Хотя она в жизни мало что видела, но чужую боль чувствует. За это я ее ценю и всегда ей помочь готова. И еще люблю ее за то, что она — неисправимый романтик, все надеется встретить своего принца. Завидую я ее наивности!

Спокойно и надежно стучат колеса на стыках рельсов. Темнота уже не кажется такой кромешной. Или мы выехали на открытое место и лес отступил от полотна?

Так вышло, что признание бабули перед смертью повернуло все в моей жизни. Даже место практики изменило. Я часто думала над ее последними словами, разные факты припоминала. Выходило так, что мой отчим Гена и впрямь как папаша вел себя недостойно. Я еще мала была, но никому не рассказывала о его забавах. Он пригрозил, что, если скажу кому, меня у мамы заберут и в детский дом поместят. Ребенок всему верит. А его любимая игра была — «в котика». Страшновато мне было, но как-то весело. Не помню, когда это впервые началось, но в шесть лет я уже пыталась убегать и прятаться от Петрова. Да разве маленькая девочка справится с мужиком! Мой папка — как-то трудно мне отвыкнуть называть его так, одним словом Гена — уходил надолго в море. А когда возвращался, то, как и говорила бабуля, баламутил и валял дурака. Он часто играл со мной. Были, конечно, и обычные игры: в прятки, в жмурки. Или он — лошадка, бегает на четвереньках, а я сижу на его спине. Но когда мать была на дежурстве в училище, Петров затевал игру «в котика».

Он забирал меня из детского сада (я была на пятидневке) и приводил домой. Мы ели что-нибудь вкусненькое. Мне он покупал пряников и мороженое. Сам пропускал рюмочку-другую, впрочем не напиваясь допьяна. В один из таких наших праздничков он и дал мне попробовать водку в ложечке.

Потом мы барахтались на кровати с металлическими шишечками, в шутку боролись. Я тыкала в него маленькими кулачками, а он меня щекотал. В какой-то неуловимый момент Петров приподнимался с кровати, гасил верхний свет и включал маленький тусклый ночничок. Наступало притягательное состояние жути, когда страшно, но понимаешь, что это все — понарошку, только игра. На стене метались наши искаженные тени. Вместо моих кудряшек торчали маленькие рожки. Тень папы Гены казалась зловещей птицей. Огромные крылья появлялись на обоях, когда он торжественно, будто занавес на эстраде, раздвигал длинные полы своей рубахи (про брюки я не помню). Вслед за этим взмахом откуда-то снизу выскакивал забавный резиновый котик, надетый на его огромный «палец».

Котик был яркий, цветной, но тень от него, как ей и положено было быть, была жгуче-черной. Мы дружно начинали распевать песенку: «Котик-Мотик, где ты был? На Фонтанке водку пил. Выпил рюмку, выпил две, закружилось в голове». Позднее я искренне была удивлена, узнав, что герой этой песни, оказывается, — Чижик-Пыжик.

Полагаю, что финальный аккорд подобных игр со всеми возможными последствиями был не за горами, продлись они чуть дольше. Но мне в определенном смысле повезло: папа Гена смылся за кордон в мои восемь лет.

После того как бабуля открыла мне тайну моего рождения, мне стало понятно, отчего папа Гена так вел себя со мной. Ясное дело: дочь — не родная, отчего не повеселиться. Почему-то мне стало обидно, что меня так использовал посторонний человек.

Сколько лет об этих неприличных играх не вспоминала. Зато помнила, как он водил меня в парк кататься на карусели, и прочие красивые картинки вставали перед глазами. Но уроки Петрова не прошли для меня бесследно. Тело мое уже знало, что такое удовольствие. Потому я так легко и поддалась на соблазн электрика. Тому было тоже ведомо, на какие кнопочки надо нажать, чтобы у девушки голова закружилась и ноги подкосились. Он лишь не заботился о том, как оградить свою «милую девочку» от злой болезни. Зато я теперь образованная, знаю, для чего презерватив нужен. Хотя, кроме Юры, у меня других мужчин нет.

Но порядок есть порядок.

Резкий гудок встречного тепловоза заставил меня вздрогнуть. Ко мне снова вернулся страх. Страх встречи с настоящим отцом. Эта встреча надвигалась на меня так же неотвратимо и стремительно, как мчащийся навстречу локомотив. С отцом, который не знал, что скоро увидит свою старшую дочь. А сколько у него сыновей и дочерей помимо меня? Я ничего не знала о жизни Валерия Валерьевича Островского. Знала одно: завтра, на полигоне, я увижу его. Я тихонько приподнялась со своего сиденья и вышла в тамбур. Достала пачку сигарет, прикурила от зажигалки и с удовольствием втянула в себя струйку горьковатого дыма.

* * *

Я вспомнила, как неожиданно легко я нашла место проживания своего отца.

Приближалась последняя, летняя сессия. За ней последуют практика, дипломное проектирование и защита. И все. Прощай техникум. Но мысли мои были далеки от зачетов и экзаменов. Теперь я хотела найти своего настоящего отца. Найти, чтобы просто посмотреть на него. Я не рассчитывала, что он примет меня в свои объятия и будет помогать материально. Понимала: у него есть жена, другие дети. К тому же через полгода я сама начну работать, так что деньги меня не интересовали.

Бабуля говорила мне, что мой отец — родом из Кронштадта, и я решила съездить туда. Я проявила завидное упорство. Кронштадт был закрытый, секретный город, но я созвонилась с прежней подружкой детских лет, чтобы мне выписали гостевой пропуск. Катером я добралась до острова и увидела, что город почти не изменился со времени моего детства.

Я прошла по старинной, мощенной камнем площади. Поглазела на величавый собор без креста, спустилась в крутой овраг. Прорытый в нем канал позволял увидеть завод, где когда-то работали моя бабуля Тоня и ее подруга Клава, тоже, получается, моя бабушка. Я помнила, что баба Клава умерла прежде моей бабули. Но я надеялась узнать что-либо о ее сыне Валерии у соседей. Однако ближайшие соседи жили здесь недавно и ничего не слышали о прежнем жильце, а дальние соседи хоть и помнили Островских, но не знали, где служит сейчас Валерий Валерьевич. От нечего делать я зашла в местный музей военно-морского флота. Когда-то бабушка водила меня сюда, чтобы показать экспозицию, связанную с моим дедом: бескозырку с оторванной ленточкой. Я отыскала знакомый стенд и снова стала его разглядывать. На этот раз мое внимание привлекла групповая фотография. Рядом с молодым матросом, моим дедом Костей, были еще два юных морячка. Фамилия одного мне стала известна недавно: Островский. Неужели мой второй дед! Но имя и фамилия третьего, на фотографии он казался просто мальчишкой, мне были знакомы давно: Григорий Миронович Руденко. Неужели это наш военрук в техникуме! Трудно было свести воедино два портрета: открытое лицо юнги и отечную, обрюзгшую физиономию дяди Гриши, отставного капитана. Общими были только глаза: в них светилась готовность тотчас выполнить любой приказ.

Я перевела взгляд на казенную табличку, на которой убористым шрифтом давались сведения о героях, изображенных на фото. Сообщалось, что оба мои деда — Константин Кузнецов и Валерий Островский — погибли при исполнении задания в начале пятидесятых, подорвались на мине. В ту пору, спустя несколько лет после войны, Финский залив был еще опасным для судоходства местом. Григорий Руденко был ранен, но выжил. Краткая надпись под фотографией информировала, что впоследствии он дослужился до капитана первого ранга, участвовал в специальных морских операциях, был награжден орденами и медалями.

Я еле дождалась понедельника и почти бегом примчалась в техникум. Дядю Гришу я застала на кафедре. Он протирал влажной тряпочкой пыль с муляжа торпеды.

— Что, Петрова, пришла «хвосты» сдавать? — с обычной легкой усмешкой прохрипел он.

Сиплый голос военрука часто заглушался гулом нашей группы, но сейчас группы вокруг не было, я же от волнения тоже осипла:

— Григорий Миронович, я в воскресенье в Кронштадт ездила…

— И опять не выучила? — прервал он меня.

— Я обязательно выучу, но сейчас я про другое хочу спросить.

Капитан Руденко снял большие, в старомодной оправе очки и участливо посмотрел на меня.

— Григорий Миронович, я была в музее и видела вашу фотографию. Это ведь вы там с двумя матросами сняты?

Морщины на лице старого капитана внезапно разгладились, но тут же собрались в пучки лучей у глаз. Они подозрительно заблестели.

Я осторожно молчала. Дядя Гриша обстоятельно стал рассказывать об экипаже тральщика, где он начинал служить юнгой; о том, как они подорвались на мине, но он сам случайно выжил, а его друзья погибли. Все же я улучила момент, кратко обрисовала ситуацию и объяснила, зачем, собственно, я пришла.

Узнав, что оба его флотских дружка — мои деды, он укоризненно заметил:

— Ах, Катя, Катя. Такая крепкая морская косточка, такой род, и — полная безответственность.

Ни одного зачета с первого раза сдать не можешь.

Приятно, когда хвалят твою родословную, но я искала конкретного человека. Я без обиняков задала дяде Грише свой главный вопрос — где мне искать младшего Островского, моего отца. Дядя Гриша вновь начал издалека. Сказал, что династия Островских известна в Кронштадте. Ходила байка, что сам Петр I дал одному из первостроителей главного форта на острове это прозвище. Какой-то финский рыбак, абориген этих мест с труднопроизносимым именем, славно услужил царю и был им отмечен. Однако царю было не по чину ломать свой язык, и он прозвал услужливого финна островским парнем. Позднее, когда прозвища стали заменять фамилиями, в Кронштадте уже набралась целая улица Островских.

— А двух последних Островских я самолично знал.

Со старшим Валерием, как я уже говорил, служили вместе, царство ему небесное. А младший Валерка у меня в училище курсантом был в семидесятых. Я тогда там заведовал кафедрой. Способный был парень Валерка. Возможно, сейчас флотилией командует.

— А можно узнать где?

— Это не проблема. Приходи через недельку, я по своим каналам разузнаю. Значит, говоришь, он твоим отцом оказался. Интересно. Нину, Костину дочку, я тоже хорошо помню. — Мечтательная улыбка не сходила с помолодевшего лица Руденко. — Мы все, кронштадтские, друг друга знали. Городок маленький, все на виду. Жаль, конечно, что вы потерялись с отцом. Но жизнь такая штука… Значит, ты, Петрова, тоже по морской стезе пошла? Что ж, похвально.

Только подтянуться тебе надо, чтобы род не позорить.

* * *

С нетерпением я ждала сообщений о своем отце.

Мне было приятно слышать, что у моего отца хорошие способности. Жаль, я их не унаследовала.

Хотя, может, просто растеряла. В начальных классах я ведь хорошо училась. Через несколько дней Григорий Миронович Руденко сам подошел ко мне и протянул листок с адресом. Адрес был прост: в/ч № ХХХХ. Номер я сразу запомнила, но, по известной причине, раскрыть не могу.. Ни города, ни поселка в адресе не указывалось.

Я разочарованно выдохнула:

— А где это?

— Где — это другой вопрос. Ты пока напиши ему, а там и съездишь.

— Вы думаете, он меня пригласит?

— О приглашении не думай, — улыбнулся старый морской волк, весь ряд его зубов блестел металлическим блеском. Как многие моряки в отставке, он был толстый и добродушный. Зря мы над Руденко на уроках издевались, строили ему всякие козни. А если бы он был моим отцом? Но образ настоящего отца уже вырисовывался в моем воображении. Он был похож на молодого моряка Островского с музейного фото: русый чуб из-под бескозырки, широкая улыбка.

— Так вот, Катя, — строгим голосом сказал Руденко, — твое дело — сдать сессию нормально. Тогда ты поедешь на практику в Эстонию, на военно-морской полигон. Это и есть в/ч № ХХХХ.

Я обрадованно вертанулась на каблуке. Как здорово! Потом опустила голову. Места практики уже были распределены. Мне ее предстояло проходить на Адмиралтейском судостроительном заводе: глотать пыль на стапеле или задыхаться в заводской конторе. Стать в один миг отличницей я не смогу. «Спецы» мне выше трояков не вытянуть, занимайся хоть круглые сутки. Я взглянула на Руденко и неуверенно сказала:

— Я могу, конечно, диамат с истматом вызубрить, да что толку. Экзамены по специальности мне хорошо не сдать.

— Диамат и мат — оружие рабочего класса, — заговорщически подмигнул мне Руденко. — Ты учи усерднее, а мы нажмем на кое-какие кнопки.

Я усмехнулась про себя. Теперь, когда Горбачев начал гнать волну на прежние порядки, и наш отставник осмелел: озвучил бородатую присказку про марксистско-ленинскую философию. Но его откровенность вселила в меня веру, что Руденко хочет мне помочь.

В конце разговора Руденко по-отечески наставительно заметил:

— Только, Катя, ты там с ребятами водочкой не увлекайся. Другим-то ничего, а ты сама должна понимать: наследственность.

Выходит, он откуда-то знал, как бесславно погибла моя мать. Может, тоже встречался с ней на стороне?

Я поджала губы и наклонила голову, посмотрев на него исподлобья. «Набычилась», как говорила бабушка.

— А что, Островский — горький пьяница? — выпалила я. Когда я нервничала или сердилась, слова слетали с моих губ, как выстрелы из пулемета. Еще не хватало его нравоучений. Слава богу, не родитель. Еще минуту назад добрый старикан показался мне сейчас мерзкой занудой.

Руденко смутился и что-то промямлил в свое оправдание:

— Нет, я не знаю. Я давно о нем сведений не имел.

«Не знаешь, и молчал бы», — остывая, подумала я. Моя мимолетная досада так же быстро улеглась, как и вспыхнула.

Руденко помог мне, как и обещал. Я тоже выложилась в сессию, как могла. Даже однокурсники удивлялись, когда, я выходила с экзаменов с четверками.

По философии, как и намечала, получила «отлично».

Единственное «отлично» за все годы обучения в техникуме. В последний момент меня включили в список студентов, отъезжающих на Балтийский флот.

Всех удивила эта перестановка, но я не раскрыла ее причины. «Понимаете, я же — сирота, а студентам на морской базе будет обеспечено трехразовое питание».

Это объяснение звучало вполне убедительно. Я никому не сообщила, что еду на встречу со своим отцом.

Даже Тишка не знала моего секрета. Пожалуй, я боялась, да и сейчас боюсь, что он меня не признает своей дочерью. Писать я ему тоже не стала. Зачем писать, если и так еду. На месте все выяснится.

* * *

Бросив сигарету в уголок тамбура, я вернулась на свое место, в вагон. Усталость бессонной ночи все-таки одолела меня. К утру я задремала. Во сне я увидела молодого стройного офицера. Он был во всем черном: в черном кителе, фуражке и с трубкой во рту. Не просыпаясь, я вдруг поняла, что это мой отец Островский. Я бросилась к нему на шею, но он увернулся от меня. Затем поднес трубку ко рту, затянулся и медленно выпустил дым мне в лицо. «Иди прочь, ты мне не нужна», — сказал он хриплым, как у дяди Гриши, басом. Я задыхалась от дыма, а клубы его становились все плотнее и плотнее. Мне хотелось развеять руками дым, я неистово размахивала ими. Я должна рассмотреть его лицо! Но руки мои натыкались на твердый мундштук трубки, куда бы я их ни протянула. Колючий мундштук, как дуло ружья, держал меня на расстоянии от чужого мне отца.

* * *

— Просыпайся, Катерина. — Я почувствовала легкие толчки в шею чем-то острым.

Открыла глаза и увидела Юрку, который будил меня, нежно водя по шее концом шариковой ручки.

— Скоро Таллин, подъезжаем. И иди ополоснись, а то туалеты закроют. — Он, как всегда, говорил чуть растягивая слова.

Рядом с Юркой стояла и вытирала полотенцем свою заспанную, но уже умытую мордочку Тишка.

Я отправилась в конец коридора и пристроилась в небольшую очередь. Приснившийся сон еще больше поколебал мою уверенность,

Глава 2

Таллин мы осмотрели за два часа. Более основательное знакомство отложили на день отъезда. Старинные узкие улочки, мощенные брусчаткой, казались знакомыми: я столько раз видела их в разных фильмах. И теперь они выглядели декорациями — настолько отличались от улиц русских городов. Мы табуном прошлись по центру. Высоко задирали голову, чтобы разглядеть остроконечные шпили и башенки соборов. И конечно, не пропускали ни одного магазинчика с сувенирами и бижутерией. Но я больше глазела, чем покупала: денег у меня было в обрез. Пробежав галопом по центру, мы вернулись на автовокзал и забрали вещи из камеры хранения.

Нам еще предстояло добраться до поселка, где располагалась военно-морская база.

День был в разгаре. Солнце стояло в зените, когда мы вышли из автобуса на конечной станции.

Мы оказались в маленькой — в два десятка домов — деревушке. Вывески на магазине и на почте были только на эстонском языке. Но по оформлению витрин мы догадались о назначении помещений. Нас никто не встречал, поскольку мы должны были приехать еще вчера. Юра пошел на почту, позвонить в часть и доложить о нашем прибытии. Остальные толпой ввалились в магазин, нарушив, привычную видимо, тишину. Здесь все было не так, как в русских сельпо с подслеповатыми окошками и бедным набором продуктов: хлеб, крупа и бычки в томате. Даже в Питере магазины были беднее, особенно скучными стали прилавки за последний год. Здешний магазин выглядел как мини-маркет из заграничного фильма: хорошо освещенный, просторный, с открытыми для покупателей стеллажами. Подходи, выбирай что надо.

Парни сразу отоварились водкой. Девчонки, сложившись, взяли вина и бутылочку знаменитого эстонского ликера. Тут же, на полках, лежали всевозможные конфитюры в невиданной упаковке: в тюбиках наподобие зубной пасты. Сладкий товар привлек внимание всех, тем более что цена тюбиков была невелика. Многие тут же раскошелились на невиданное лакомство. У меня же денег было в обрез, только на самое необходимое: мыло, зубную пасту. Да еще в Таллине я не утерпела и купила губную помаду. Такой футлярчик роскошный!

Между тем голод давал о себе знать, сладкий конфитюр почти осязаемо таял на моем языке. Я даже облизнулась, глядя на него. Мгновенно оглядевшись, я схватила два тюбика и сунула их в карман куртки. Мое движение осталось незамеченным.

Когда мы вышли из магазина, Юрка обрадовал нас, сказав, что дозвонился до дежурного части и к нам уже выслан встречающий. Но машина за вещами приедет только вечером. Было решено перетащить сумки и чемоданы в одно место, к маленькому открытому рыночку, выстроенному рядом с магазином. Мы заспорили, кому остаться, чтобы сторожить вещи. Услышав наш спор, местный житель, краснолицый эстонец с белесыми волосами, сказал:

— Не беспокойтесь, у нас тут не воруют. Видите, велосипеды у магазина без замков стоят.

"Действительно, у крыльца магазина в особой стоечке было оставлено несколько дорожных велосипедов. Пропустив его слова мимо ушей, мы продолжали шуметь. Задетый нашим невниманием, краснолицый буркнул под нос:

— Кроме пришлых, украсть некому.

Я покраснела, будто он обратился лично ко мне.

Остальные, кажется, и вовсе не слышали его замечания. Теперь два украденных тюбика, лежащие у меня в кармане, меня уже меньше радовали.

Мы оставили наши вещи на попечение Витюши, самого тихого мальчика в нашей группе. Бутылки с вином решили взять с собой. Сложили их в одну сумку и вручили ее безотказному силачу, моему Юрке.

Он также взял у меня и пакет с косметикой и прочей мелочью, который я собиралась нести сама.

Мы с Неждановым решили пожениться поближе к окончанию техникума. Время это было не за горами. После практики дипломное проектирование и.., прощай парта! У Юры был расчет — жениться перед армией. В прошлом году военную кафедру в техникуме отменили и льготы по призыву отпали.

Теперь после защиты диплома всех мальчишек забреют. Может, Юра надеялся штампом в паспорте меня привязать покрепче. Любит он меня до умопомрачения. Он везде за мной, как нитка за иголкой. Я же только позволяю себя любить, потому что в моей груди — боль и пустота. Я решила выйти замуж из благодарности к Юрочке. Если бы не он, я бы ни за что не закончила техникум. Все четыре года он бескорыстно делал за меня курсовики, расчетные задания и оформлял лабораторные работы.

И в остальном — мы вместе. Фактически мы с Юрой уже давно мужем и женой можем считаться, хотя и живем порознь: он — со своей матерью, я — у себя дома. До Юры, еще на первом курсе, у меня были близкие отношения с его другом, но Юра проявил упорство и вытеснил соперника из моей жизни. С тех пор Нежданов стиснул меня в кольце своей любви и заботы. Его любовь ко мне сродни болезни. Наверно, я подчинилась ее неукротимой мощи, хотя для меня всегда была важна собственная независимость. Но и это решение, стать его женой, я тоже приняла сама.

Несмотря на то что мы давно были близки с Юрой, я никогда не пользовалась его материальной поддержкой. Правда, у Юрки и возможности меня содержать не было. Он подрабатывал тренером в детской секции тяжелой атлетики, я разносила по утрам почту. Нелегко вставать в пять часов, когда будто упругий жгут тянет назад, в теплую постель.

Потом плетешься сонная по темной улице на почту. Там сортируешь письма, газеты по номерам домов и квартир. Наконец, с тяжелой сумкой снова на улицу. Дворы, подъезды, лестницы. На первую лекцию я обычно не успевала, шла ко второй — с гудящими ногами и тупой головой. Иногда, что скрывать, пропускала занятия, шла домой отсыпаться. Юрка, пользуясь полномочиями старосты, не ставил в журнале против моей фамилии "Н". Так что пропуски сходили мне с рук. Добрее Юрочки мне мужа не найти. Я поняла, особенно сейчас, после смерти бабушки, как трудно быть одной-одинешеньке на свете.

Пусть и Юрочке в армии будет полегче. Глядишь, лишний раз к жене на побывку отпустят.

А если недалеко будет служить, то и я к нему с гостинцами явлюсь. Опять же — ради законной супруги увольнительную выпишут. В общем, решение принято.

* * *

Пока мы галдели у магазина и глазели по сторонам, прошло минут сорок. Мы уже почувствовали голод. Некоторые доедали домашние припасы, взятые в дорогу. Я вытащила из кармана сладкий тюбик, отвинтила пробку и поднесла ко рту. Желе было очень вкусным.

Вскоре откуда-то из-за угла появился велосипедист в морской форме. Он, взметнув пыль, резко затормозил у магазина и спрыгнул с велосипеда.

Вначале он показался мне знакомым. Тут же вспомнилось: да это «отец» из моего сна! Он тоже был в черном кителе, но вместо фуражки на его голове была черная пилотка. И главное — из-под нее торчал кудрявый завиток, как у моего деда Кости на старом снимке. Вдруг это и есть мой отец?! Сердце сладко замерло. Какой красивый!

Тут же я сообразила, что он не может быть моим отцом: слишком молод. Моряку едва ли было больше тридцати.

— Мичман Задорожный. Мне поручено доставить вас в часть, — деловито сообщил прибывший, обращаясь ко всем сразу.

— А имя у мичмана есть? — спросила Элька, еще одна девчонка из нашей группы.

— Иван, — деревянно улыбаясь, добавил он. — Следуйте, братва, за мной. И девчата тоже, — приказал Иван. — До нашей части тут всего пять километров. Вечером машина из части приедет за продуктами и захватит ваши вещи.

Мы двинулись за мичманом по проселочной дороге. Он шел медленно, ведя за руль велосипед.

С другой стороны велосипеда, подпрыгивая на каблуках, шла Эльвира. Она о чем-то расспрашивала мичмана. Он глухим голосом отвечал, изредка отводя руку в сторону и указывая на что-то, достойное внимание. Постепенно опрятные домики по сторонам исчезли. Теперь мы шли лесом. Он был светлый и приятный. Высокие сосны покачивались где-то в вышине, в блекло-голубом небе. Серовато-зеленый мох от корней деревьев выбегал почти на дорогу. Неожиданно небо опустилось, будто золотистые стволы сосен проткнули его. Мы подошли к морю. Небо и море были одного цвета. Тут же, недалеко от берега, нам преградил путь полосатый шлагбаум. Из будки вышел дежурный со списком нашей группы в руках. По очереди, предъявляя паспорта, мы прошли мимо дежурного, огибая перекладину шлагбаума.

Лес остался позади. Теперь слева от нас был берег моря с редкими валунами, справа — жилой городок: несколько трех— и пятиэтажных кирпичных домов.

Дома были выстроены в каре, в центре которого размещался плац для тренировок. Мы прошли мимо серого здания с большими окнами. Огромный плакат над входом славил КПСС и военно-морской флот.

— Это наш клуб, — пояснил мичман. — Тут кино крутят, вечера проводят, мероприятия разные. — И, сменив казенные интонации на хитроватые, махнул рукой в сторону:

— А вот и наше «главное» здание!

Я удивилась: «главное» здание было одноэтажным, похожим на длинный барак. Из следующих слов мичмана стало ясно, что использовал он местный флотский лексикон.

— Здесь находится столовая и камбуз. Сейчас все идем туда.

Мы вошли в столовую, где матросы в белых полотняных робах уже накрывали для нас длинный стол, застеленный голубой клеенкой. Рядом стояли крепкие стулья на железных ножках. Нам поставили кастрюли с рассольником, в тарелки суп мы разливали сами. Потом принесли плов с маленькими кусочками свиной тушенки. И наконец, на подносах компот из сухофруктов. Число стаканов было точно выверено по количеству едоков.

Почти все мальчишки отставили стаканы с компотом нетронутыми. Но Юрка, сидящий рядом со мной, выхлебал три стакана, как ни в чем не бывало. Я вопросительно посмотрела на него. В чем дело? Может, мне тоже не следует пить компот?

Юрка рассмеялся:

— Тебе ничего не грозит. Но наши ребятки боятся пить компот из матросского котла. Прослышали, что в него подсыпают усмиритель мужской энергии, чтобы матросы не отвлекались от несения боевой службы.

— А ты что же, не боишься?

— А я не боюсь, Катюша. Ведь ты со мной рядом. Твоя заводная сила любой порошок перебьет.

— Да брось, Юрка, я тебя заводить не собираюсь.

Дай хоть месяц отдохнуть.

— Что ж. Если ты решила от меня отдохнуть, компотик тем более будет полезен. — Юра придвинул четвертый стакан и залпом его выпил.

Однако большинство ребят, съев второе, встали из-за стола и направились в другой зал, где была буфетная стойка для офицеров части. Там офицеры и все желающие могли заказать себе блюда по желанию, а также выпить чашечку кофе и крепкого чая.

Спиртного в буфете не было.

После обеда нас развели по квартирам. Всех девчонок (нас было пятеро в группе) поселили в одну комнату общежития. Два десятка парней разместили в казарме, в общей комнате.

Все это время, и в столовой, и во время наших переходов от здания к зданию, я настороженно прислушивалась: не прозвучит ли где фамилия Островский. По территории по одному-двое проходили офицеры в кремовых рубашках и черных галстуках, все похожие друг на друга. У каждого на голове, несмотря на теплый день, была белая фуражка или темная пилотка. В углу двора копали какую-то траншею матросы в синих робах. У них головы были не покрыты, но стриженные наголо люди тоже казались одинаковыми. День приезда оказался сумбурным и не приблизил меня к моей цели. Мы знакомились с распорядком, принимали душ, получали на вещевом складе постельное белье и обмундирование. Нам выдали тельняшки и матросские форменки — свободные темно-синие блузы из крепкого полотна.

* * *

Собственно практика началась со следующего дня. Утром, у здания клуба, нас собрал мичман Задорожный и начал, как он сказал, развод по позициям. Он повел нас в сторону от моря. Мы шли по заросшей травой железнодорожной колее. День был такой же ясный, как и вчера. Но утренняя прохлада заставила нас надеть выданные нам накануне форменки, хотя обязанность носить форму на студентов не распространялась. В треугольном разрезе на груди у многих виднелись тельняшки, в том числе и у меня. Хотя выданная нам форма была б/у (бывшая в употреблении), мы чувствовали себя в ней нарядно одетыми. Девчонки щеголяли матросской формой с особым изяществом.

Место было безлюдное. Вовсю заливались птицы.

То и дело под ногами попадались большие черные жуки. Все они ползли поперек колеи, по шпалам.

Когда кошка перебегает дорогу, понятно — быть неприятностям. А если жук? Я почти забыла о цели своего приезда и вся отдалась созерцанию природы.

Я — горожанка, в сельской местности бываю редко. Родни в деревне нет, на туристическую путевку или на юг дикарями поехать — денег не собрать.

Так мы с Юркой и кантовались все каникулы в городе. Единственная отрада многим — в трехдневный поход по Карельскому перешейку пойти.

На всем протяжении пути я не видела брошенных бутылок, пакетов, консервных банок. Всего того, что постоянно попадалось нам в наших походах. Мне впервые пришла в голову мысль, что мы в походе тоже оставляли после себя мусор. Но обычно я вместе со всеми возмущалась, когда мы не могли найти чистого места для нашей палатки. Лес, окружающий меня сейчас, был необыкновенно чистым, потому что здесь была запретная зона и сюда не заходили случайные люди. На откосе нагло мозолили нам глаза маслята и волнушки. Но собирать их было не с руки: в общежитие мы вернемся только к вечеру.

Лес внезапно закончился. Перед нами открылся широкий луг, на одной стороне которого возвышался красивый, зеленовато-фиолетовый холм почти правильной формы. Когда мы подошли ближе, я поняла, что фиолетовый окрас ему придали заросли иван-чая, полностью покрывающие его склоны.

Я восторженно дернула Тишку за рукав: смотри, какая красота. Но Тишка, как обычно, была молчалива, отчего и мне частенько приходилось разговаривать самой с собой. Наша группа караваном тянулась по шпалам. И мы, пятеро девчонок, замыкали шествие. Голова каравана, ведомого Задорожным, уже вплотную приблизилась к холму. Скоро подошли и мы, сбились в одну кучу. Оказалось, что в травянистом склоне холма были устроены железные ворота, задернутые пестро-зеленой маскировочной сеткой. В недрах холма размещался арсенал.

Вот так нетронутая природа!

Задорожный пояснил, что здесь находится хранилище торпед, и сейчас мы, опять предъявив часовому паспорта, по списку войдем внутрь.

Внутри красивой горы было жутковато. Пространство, похожее на туннель, освещалось тусклыми лампочками у потолка. Вдоль стен тянулись трехъярусные ряды стеллажей. В них, как на нарах, лежали длинные, отливающие холодным серебром торпеды. Я инстинктивно прижалась к Юрке, который был теперь рядом со мной.

— Не трусь, Петруша, — снисходительно сказал он, употребив мое прозвище, что делал не часто — только тогда, когда хотел подчеркнуть шутливый тон разговора. — Эти торпеды без взрывателей.

Они отдельно хранятся. Так что ничего опасного здесь нет.

Минутой позже об этом сообщил и мичман.

Мы прошествовали вдоль всего хранилища (оно было длиной метров сто) и вошли в полукруглую комнату, похожую на обычную кладовую. Здесь на металлических полках лежали какие-то патрубки, цилиндры и прочие железные штуки, которые мы все эти годы вычерчивали в техникуме. В середине помещения на просторном столе стопкой возвышались толстенные истрепанные альбомы — видимо, с документацией. Их листала молодая женщина в форме.

— Здесь у нас командует старшина Светлана Колокольцева, — представил хозяйку кладовой мичман.

Еще на территории части я заметила нескольких женщин-служащих. Вчера мичман Задорожный пояснил, что это девушки-контрактницы из разных краев Союза. В береговой службе они составляли едва ли не треть личного состава.

Светлана была русоволосой девушкой лет двадцати семи. Короткие пряди ее волос были зачесаны за уши и убраны под кокетливо сдвинутую набок пилотку. Военная форма — темная юбка, китель и черный галстук у ворота кремовой рубашки — придавала ей строгий, даже суровый вид. Старшина Колокольцева была неулыбчива и смотрела на нас настороженно.

— Колокольцева, привел тебе помощников. Отбирай людей, — отчеканил мичман.

Светлана хмуро окинула нас взглядом и уставилась на меня. Я резво выхватила из кармана вельветовых джинсов пачку сигарет и сунула цигарку в зубы. Затем прищурилась и, посасывая сигаретку, сделала вид, что достаю зажигалку. Оставаться в этом мрачном месте, да еще с такой мымрой, желания не было.

— Здесь курить запрещено! — почти взвизгнула старшина Колокольцева, опешив от моей наглости.

Мой маневр достиг цели: я отпугнула своим видом начальницу этого помещения. Ясно, что такая практикантка была ей ни к чему. Я послушно вынула сигарету изо рта и убрала ее назад, в пачку.

Тишка, несмотря на свой скромный вид, тоже не приглянулась Светлане. Верно, из-за своей невзрачной внешности показалась мало сообразительной. Колокольцева отобрала двух девочек из нашей пятерки и сообщила им, что они будут проводить инвентаризацию этого арсенала. Она похлопала по толстенным альбомам, сказав, что по ним надо сверять наличие боекомплекта. Я еще раз похвалила себя за сообразительность, избавившую меня от нудной работы. Слово-то какое: инвентаризация. И это называется морская романтика!

Во время нашего шествия по объектам решались сразу две задачи. Во-первых, получалась обзорная экскурсия по части. Во-вторых, нас расставляли по рабочим местам. Хотя при таком комбинированном подходе некоторые практиканты лишались части впечатлений. Но тратить на студентов много времени начальство не собиралось.

После того как наш караван уменьшился на две единицы, мы отправились в обратный путь. Мы снова вернулись в светлый праздничный мир. Но поросшая иван-чаем и травой гора уже не казалась прекрасной. Зловещая начинка холма не забывалась. Мы снова шли по шпалам заросшей колеи.

Некоторые все же отступали шаг-другой в сторону от рельсов, срывая маслята и подосиновики. Вечером мы будем праздновать начало практики, и грибы пойдут на жаркое.

Скоро мы вышли к морю и остановились у пирса. Здесь, цепляясь тросами за кнехты, швартовались небольшие катера и суденышки. Они безмятежно покачивались на прибрежных волнах. Вдали, на рейде, виднелись большие корабли, а чуть в стороне, высунув из воды спину, чернела подводная лодка.

От пирса навстречу нам шел офицер. Опять екнуло в груди: он, не он?

Он представился, я тотчас забыла его фамилию, как привычно забывала все ненужное. Он обращался только к парням. Сказал, что ему нужны сильные ребята для такелажных работ. «На несколько дней, — уточнил он, — для установки спецустройств в акватории». Я подтолкнула Юрку, он, как обычно, спал на ходу. Благодаря моей реакции Нежданов вместе с еще одним парнем попал в элитную группу, на корабль. Ребята должны были находиться на эсминце круглые сутки, чередуя вахты с отдыхом. Юрка был в восторге. Он поцеловал меня в щеку и отправился за офицером.

Задорожный повел похудевший караван дальше.

Мы подошли к трехэтажному зданию из светлого кирпича, стоящему прямо на берегу моря.

— Это наше научно-исследовательское подразделение, — сказал Задорожный. — Тут находится диспетчерский пульт проведения испытаний и лаборатории. Можете высказывать свои пожелания, где хотите работать. Постараемся учесть.

Кто-то сразу назвал профильные дисциплины, с которыми хотел бы ознакомиться на практике, но остальные помалкивали, не представляя толком, что их ждет.

— А вы не знаете, где работает офицер Островский? — решившись, спросила я.

— Валерий Валерьевич? Как же, прекрасно знаю, это мой начальник. Вы хотите к нему, в акустическую лабораторию? С удовольствием возьмем симпатичных девчат!

Мои подружки посмотрели на меня с удивлением и уважением: когда это я успела разведать фамилии местных начальников?

Задорожный подвел нас к вахте. У нас еще раз спросили паспорта, проверили по списку и, наконец, пропустили по одному через турникет.

Мы прошли внутрь здания и поднялись на второй этаж. В длинный коридор выходило множество железных дверей. На каждой был установлен цифровой замок. У одной двери мичман остановился и набрал пальцами известный ему код. Дверь подалась, и мы вошли в просторную комнату. Часть ее занимала какая-то аппаратура, часть — обычные канцелярские столы, всего три. За одним из столов, спиной к двери, сидел офицер.

— Это и есть акустическая лаборатория кавторанга Островского, — сообщил Иван, — кто тут желал бросить якорь?

Я, Тишка и Элька следом выступили вперед.

Офицер, сидевший за столом, встал, слегка улыбнулся и шагнул нам навстречу. Был он низенький и плотный. Кожа его мясистой шеи нависала складкой над тугим воротничком форменной рубашки.

Взгляд его, какой-то бегающий, опасливый, был неуловим.

Вот, значит, каков мой отец. По сравнению с рослым стройным Задорожным он казался просто пеньком. Голос крови молчал. Я не чувствовала ни радости, ни тяготения к этому человеку. Безразличие и тоска сковали меня.

— Товарищ капитан третьего ранга, привел к нам рабочую силу, — доложил хозяину комнаты Задорожный.

Глаза низенького офицера перестали метаться и загорелись неопределенным светом.

— Значит, девчата рвутся в бой. — Офицер пожевал губами. — А что, ребята не желают к нам?

Парни загомонили, что тоже не против, но я громко задала свой главный вопрос, перекрывая шум.

— Вы капитан Островский? — выступила я.

— Нет, — удивленно отозвался офицер. — Кавторанг Островский в командировке. Извините, не представился: капитан третьего ранга Серов Анатолий Сергеевич.

Непонятная тоска, минуту назад охватившая меня, тотчас отпустила. Этот пузатик совсем не страшен, даже приятен. Но как хорошо, что он не мой отец. Однако мне было необходимо остаться здесь, и я пустила в ход все свое обаяние. Слегка откинув голову, я опять прищурила глаза, но теперь завораживающе и соблазнительно. И, глядя на капитана Серова, очаровательно улыбнулась. «Тебе бы в театре играть», — иногда говорил Юрка, наблюдая мои репризы. Серов тотчас расплылся в ответной улыбке, выпятил грудь. Он даже как будто стал выше ростом.

— Ладно, девушки, оставайтесь. Но имейте в виду, работка у нас тут серьезная.

* * *

Мичман повел оставшихся ребят в другие отделы, сказав на ходу, что скоро вернется.

— Что ж, девчата, давайте знакомиться, — продолжая улыбаться, сказал капитан Серов, — начнем с кудрявой. — Он прямо трепыхался на моем крючке.

— Катя Петрова, — назвалась я, вновь вернув себе привычное, чуть насмешливое выражение лица.

— Эльвира Попова.

— Оксана Тихонова.

— Так, девочки. А теперь вам надо разделиться: одна — на магнитофон, вторая — на анализатор, третья — чертить графики. — Серов тоже заговорил деловым тоном.

— Я — на магнитофон!

Я ненавидела черчение, анализаторов не знала, но под магнитофон отплясывала все время, находясь дома. Магнитофон я знала прилично.

Элька недовольно дернула плечом, видно, тоже целилась на магнитофон, и выпалила:

— Тогда я — на анализатор.

Тишке досталась чертежная работа.

Потом Серов развел нас по штатным, как он сказал, постам и начал объяснять наши обязанности. Я трижды пожалела, что вызвалась работать с магнитофонами. Все оказалось не так просто. Зато Элька сидела у маленького зеленого экранчика анализатора, по которому прыгали желтоватые столбики спектральных уровней, и снимала показания. Эти показания — обычные цифры, которые высвечивались в маленьком окошке в верхнем углу экрана. Там и дураку было нечего делать: смотри и списывай цифры в журнал.

У меня же голова шла кругом. Мне надо было управляться с двумя студийными магнитофонами.

Один — огромный, как кухонный стол, — стоял на полу. И магнитные бобины крутились на его горизонтальной поверхности. Другой — поменьше, с настольные часы, — стоял на особом стеллаже. Но вместо циферблата на этих «часах» крутилась магнитная лента. Объясняя мне порядок действий, Серов то невзначай прикасался к моей руке, то скользил пальцами по бедру. Высокая стойка с приборами закрывала нас от остальных присутствующих. Я чувствовала, что вляпалась в историю, и всячески отстранялась от офицера. Но первоначальный аванс, кинутый мною Серову, им не был забыт.

Он уже трижды объяснил мне, на какие кнопки нажимать. Но я не могла запомнить последовательности действий. Надо было запустить большой магнитофон, потом каким-то образом уменьшить скорость вращения ленты, «транспонировать». Затем включить магнитофон поменьше. И сигнал с него через кабели перегнать Эльке на анализатор. Одним словом, дурдом. Да, это не три клавиши в домашнем магнитофоне. Я запустила пальцы в свои кудри и почесала за ухом. Я вообще со сложной техникой не в ладах, а тут еще нервное напряжение, вызванное поисками отца. Все же я кивнула, что поняла, только чтобы скорее избавиться от своего наставника и его назойливых знаков внимания.

Он оставил меня с магнитофонами и присел за стол к Тишке.

— Оксана, пожалуйста, — сказал он ей совсем другим, вежливо-официальным тоном, — вспомни логарифмическую шкалу.

Серов взял лист оранжевой, мелко разлинованной миллиметровки и прочертил карандашом сетку координат.

— Берешь табличку, которую составит тебе Эля, и переносишь с нее значения на график. Потом соединяешь эти точки. Вот так. Все очень просто.

«Черт возьми. Действительно, у них у всех очень просто. Даже графики чертить проще, чем управлять моими магнитофонами». Я решительно нажала большую зеленую кнопку. Тут же раздалось какое-то шуршание, свист, будто «пестрая лента» из детектива Конан Доила скользнула между проводов. Вращение бобин прекратилось. Хвост оборванной магнитной ленты извивался перед моими глазами.

Серов быстро подбежал ко мне и по-свойски взял за руку.

— Что же, Катенька, ты так невнимательна. Я же объяснил: вначале — кнопка «стоп», потом — транспонирование.

Я в раздражении переминалась с ноги на ногу, не глядя на него. К черту. Надо рассеять заблужение офицера, чтобы отделаться от его приставаний. Но теперь я не знала, как дать задний ход. Я демонстративно выдернула свою руку и скрестила руки на груди. Затем до неприличия грубо выпалила:

— Надо было лучше объяснять!

Он явно испытал замешательство от неожиданной перемены моего тона и тоже стал жестче.

— Хорошо, Петрова, смотри сюда, — глухо приказал он, привлекая мое внимание к приборам.

Я посмотрела не на кнопки, а на Серова. Я увидела злобный блеск в его глазах. На лбу его выступила легкая испарина, кожа порозовела Он был в ярости. Я поняла, что нажила себе непримиримого врага. Получилось, что я раззадорила быка и исчезла с арены. Капитан, играя желваками, менялся на глазах. Он с силой разомкнул мои скрещенные на груди руки, ухватил мой указательный палец, подвел его к красной кнопке и ткнул в нее.

— Сюда жми, Петрова. Запомнила?

Я запомнила лишь липкость его ладони. Что ж, сама виновата. Шутки, уместные с мальчишками, здесь были не в ходу. Все воспринималось всерьез.

Я вспомнила Юркино объяснение про компот, усмиряющий пыл матросов. Кажется, этому офицеру тоже не мешало бы выпить такого компотика. Нет, я не для того напросилась в эту лабораторию, чтобы иметь личные заморочки. Мне главное — с отцом познакомиться. Жаль, что его не оказалось на месте.

Серов тем временем достал специальный клей и велел мне смотреть, как устраняют разрыв ленты.

Но эту процедуру я знала прекрасно. У Юрки дома есть такой старый катушечный магнитофон, и мы вместе иногда переписывали с пленки на кассету старые песни битлов.

— Сама знаю, — угрюмо отозвалась я, — давайте склею.

Злоба на Серова немного стихла. Я небрежно встряхнула кудрями (все говорят, что такой красоты ни у кого нет) и взяла пинцет и клей. Я соединила и склеила края разорванной пленки. К счастью, пленка не «зажевалась». Серов наблюдал, как я устраняла дефект. Затем, в его присутствии, я еще раз включила нужные режимы, и он от меня отошел. Я вздохнула. Мне было ясно, что наши отношения не будут простыми. Он не забудет своего поражения.

Мы работали до обеда. Я вполне сносно управлялась со своим хозяйством. Отправляясь на обеденный перерыв, мы обратились к Серову с просьбой отпустить нас после обеда на волю.

На его замечание, что нам положено работать весь день, Эля беззаботно заявила, что сегодня мы отмечаем приезд всей группой и должны готовиться к пирушке. Тишка тотчас деликатно пообещала, что завтра мы обязательно отработаем свой долг и, если нужно, сможем задержаться.

Он развел руками — мол, что с вами поделаешь.

— Идите, но завтра с утра прошу не опаздывать, девчонки. А то знаю я вас — загуляете и будете спать до обеда. — Серов шутливо пригрозил своим коротким пальцем. Он уже вернул себе достойное равновесие духа.

В дверях мы столкнулись с мичманом. Тот уже распределил всех ребят по рабочим местам и возвращался в свою лабораторию. Элька тотчас находчиво пригласила его на наше празднование.

— Конечно, мы с капитаном с удовольствием присоединимся к вам, девчата.

Мы с неловкостью переглянулись. Низенького пожилого офицера мы в расчет не брали. Да он и сам, наверное, не пойдет. Но Серов радостно потер руки и тоже пообещал прийти.

* * *

Мы возвращались в общежитие по песчаной, петляющей вдоль побережья дорожке. На языке у всех вертелось только одно имя — мичман Задорожный.

— Какой красавчик! — Эльвира восхищенно закатила глаза к небу и задумалась.

Я знала, о чем она думает, — женат ли он, есть ли у него девушка. Эльвира мечтала выйти замуж за моряка: ее отец тоже когда-то служил на флоте и много рассказывал ей о романтике флотского быта.

Эльвира считала себя неотразимой. Она," как и я, была высокая, длинноногая. Ее прямые шелковистые волосы спадали до середины спины. Цвет волос она все время меняла. В этом сезоне она была блондинкой. Однако ногами наше сходство и ограничивалось. В остальном мы были полной противоположностью. Во-первых, Эльвира Попова была нашей единственной круглой отличницей. Даже у Тишки случались четверки. Во-вторых, она закончила музыкальную школу и любила рассуждать об искусстве. Умная, красивая, но холодная. Эта холодность и надменность часто отпугивали парней.

Едва завязав знакомство, они часто оставляли ее.

Поэтому, несмотря на надменный вид, Элька была неуверена в себе и даже признавалась нам, что боится остаться старой девой.

На восхищенное заявление Эльвиры Тишка отозвалась спокойно:

— Подумаешь, красавчик. Просто балаболка. Никакой индивидуальности. Девочки, а вы заметили, какой интеллигентный человек наш руководитель Анатолий Сергеевич? По-моему, настоящий флотский офицер: безупречно одет, объясняет четко, понятно. И к нам, студенткам, относится с уважением!

И глаза у него изумительные: благородные, честные, со стальным блеском.

Понятно, с прыщавой Тишкой Серов обращался как джентльмен, а что со мной позволял? Да и какой он руководитель? Начальник там — Островский, мой отец. Скорее бы увидеть его. Теперь мне было уже не важно, какой он обладал внешностью: был ли красавчиком вроде Задорожного или пеньком, как Серов. Я уже перегорела и готова была принять в свое сердце любого, лишь бы он принял меня. Опутанная своими мыслями, я почти не принимала участия в разговоре.

Тишка была бескорыстна в своих восхищенных отзывах о Серове. Она давно знала о том, что она дурнушка и рассчитывать ей не на что. Но казалось, мы разговаривали о разных людях. Эльке, как и мне, глазки Серова показались маслеными. Тишка говорит — стальные. Да, Тишка — мечтательница. В крокодиле принца увидела.

— А ты что молчишь? Кто тебе больше понравился — Задорожный или Серов? — дернула меня за рукав Элька.

— Оба выпендриваются, каждый — в своем роде! — подзадорила я своих подруг.

Они снова вступили в спор.

— Ничего вы не понимаете, — поставила точку в своей защитной речи в пользу мичмана Элька. — Иванушка — вдумчивый человек и скромный.

С ее легкой руки мы стали звать Задорожного Иванушкой, а затем постепенно сократили до Ивашки.

* * *

Минуя общежитие, мы проследовали в столовую.

Меню было такое же, как вчера: рассольник и жирный плов с тушенкой. Зато кормили нас бесплатно.

* * *

Неожиданно наша пирушка распалась на части.

Юрка с однокурсником оставались на эсминце. Остальные парни сговорились устроить грандиозный мальчишник (девчонок все равно на всех не хватало). Я видела в магазине, каким количеством водки они запаслись, и не удивилась их решению. Парни устроили пьянку у себя в кубрике. К нашей пятерке девчонок примкнул только Витюша — тот, что оставался сторожить наши вещи в поселке. Витю-: ша, я уже говорила, был любитель выпить, но он, как и я, не пил водку. Поэтому присоединился к девчоночьей компании. Мы свободно размещались в нашей комнатке, сидя на двух кроватях. Принесенные из кухни табуретки заменили нам стол. Но закуску еще требовалось приготовить. Этим пришлось заняться мне. Остальные, живя дома на всем готовом, стряпать не умели. Они только почистили собранные утром грибы.

На кухне стояли три газовые плиты на все общежитие и огромный разделочный стол в центре. Тут же хозяйничала и Светлана Колокольцева, старшина. Сейчас она была без формы, в простом ситцевом халатике. И было видно, что фигурка у нее что надо, все на месте. Особенно выделялась круглая тугая попка. Но она как-то чересчур выпячивалась назад. Наши девочки — те, что проходили практику у нее в арсенале, — пригласили Свету на нашу вечеринку. Она оказалась совсем не злой девахой.

Сама нас побаивалась, оттого и принимала суровый вид. Но присоединиться к нашему сабантую отказалась. Мы не настаивали. Светлана одолжила нам большую сковороду, и мы, выгрузив на нее высокую горку мелко нарезанных грибов, поставили ее на огонь. Собственно, грибы были единственным нашим горячим блюдом. Но вообще-то мы были не голодны. Неудобство было в другом: нам не хватало ребят. Мы, привыкнув вращаться в мужской компании, почувствовали себя как-то странно. Получался девичий праздник. Что ж, почешем языки.

Витюшу давно никто из нас не стеснялся.

Вечер мы начали красиво, с бутылки эстонского ликера «Старый Таллин». Хотя темный тягучий напиток был забористо крепок, вкус его был восхитителен. К тому же ликер сразу притупил наши ощущения, и дешевый портвейн, налитый в стаканы после, уже не казался таким противным. Стакан портвейна, мешаясь в желудке с ликером, вмиг закружил голову, поднял теплую волну в груди. Сейчас бы хорошего парня. «Хороший парень» Юра был вдалеке, в море. Зато неожиданно полез целоваться Витюша, который косел мгновенно. Я без труда отпихнула соседа, его слюнявые губы скользнули по моей щеке и уткнулись в шею. Прошло еще какое-то время, Витюша выбрался из-за стола и, покачиваясь, вышел из комнаты. Все пьянки для него заканчивались одинаково: зеленое лицо, дрожащие руки и горечь во рту. Не умеешь пить — не пей. Но он был неисправим. Я, например, знаю, что у меня наследственная предрасположенность к алкоголю, и контролирую себя. Я выпила еще чуть-чуть и поставила стакан. Кажется, хватит. Вот он, трудноуловимый момент, когда надо притормозить. Пропустишь его — считай, пропала. На младших курсах я иногда перебирала, но теперь имею опыт, слежу за собой.

Я придвинулась к Тишке и обняла ее.

— Ты чего не допила свой портвейн? — заметила я и поднесла стакан к ее губам.

Тишка послушно перехватила стакан и маленькими глоточками выцедила до дна. Прыщики на ее лбу стали еще краснее. А маленькие глазки заблестели живыми огоньками. Она была сейчас без очков. И ее близорукие глаза — то ли от выпитого вина, то ли от природного дефекта — немного косили.

— Нет, ты слушай, — теперь она клонилась к моему уху, — Анатолий Сергеевич — просто душка. Я без ума от него. Знаешь, как он вкусно пахнет? — Разгоряченная вином, Тишка потеряла привычную сдержанность.

Вот еще новости! Она что, запала на этого пенька. Элька тоже вернулась к дневному разговору:

— А вы заметили, девчонки, какой бугорок в штанах у Ивана вздымается?

— Ну, Эльвира, скажешь, — усмехнулась я. — Как ты могла в его форменных брюках разглядеть какой-то бугорок. Он же не в джинсах.

В этот момент в полуоткрытую дверь комнаты вошли двое — Иван Задорожный и Анатолий Сергеевич. У обоих в руках были бутылки.

— Входите, входите, — привстала Эльвира со своего места. — А мы вас ждем!

Мы потеснились, освобождая места для новых участников вечеринки. Серов плюхнулся на мою койку, разбив нашу с Тишей пару. Задорожный сел напротив, рядом с Эльвирой и еще двумя девочками.

Задорожный и Серов пришли в штатском. На каждом был приличный спортивный костюм — своеобразная мода, бытовавшая в части.

Без формы оба казались моложе. Даже старый Серов. Возможно, он был и не очень старым. Может, ему было лет тридцать пять. Просто полнота придавала ему солидности. Вошедшим налили штрафную, пришлось плеснуть и себе. Эльвира предложила тост за союз мореходов и кораблестроителей. Она умела говорить красиво. Серов подал нам с Тишкой наполненные вином стаканы. Улыбнулся обеим. Казалось, он не держал на меня обиду. Я знала, что мне не надо больше пить, но в данной ситуации пропустить тост было неудобно. Отказываться и обращать на себя внимание не хотелось. А когда мои губы оказались у самого края стакана, темно-вишневая терпкая жидкость сама выплеснулась мне в рот.

Застолье продолжалось. Все вокруг было в каком-то тумане. Из общего гула вырывались отдельные бессмысленные слова. Снова рука Серова подливала в мой стакан вино, но я уже больше не противилась этому. Я будто плыла в глубоких водах океана, глупая и беспечная.

Напротив меня Элька с Иваном вели какой-то сверхумный разговор.

— Вы любите Чайковского? — Вдруг целая фраза дошла до моего сознания — и снова провал.

Но, раз вынырнув на поверхность, я сделала над собой усилие и снова овладела собой. Я решительно оттолкнул" руку Серова, змеей проскользнувшую мне под трусы.

— Проверял, не боишься ли ты щекотки, — не смущаясь, шепнул он мне.

Знакомое с детства предвосхищение игры в щекотливого котика отозвалось болью в низу живота.

Еле удерживая готовый раскрыться мочевой пузырь, я выскочила из-за стола и сиганула в коридор. Серов вышел следом, но я торопливо семенила к туалету. На повороте меня резко швырнуло к стенке.

Но я помнила, что за мной идет Серов, сконцентрировалась и сосредоточенно ровно вошла в нужную дверь.

Когда я обрела спасительное облегчение, моя голова немного прояснилась. Я отвернула кран и плеснула несколько пригоршней холодной воды себе в лицо. Голова перестала кружиться, но я поняла, что я пьяна. Протрезветь мгновенно было невозможно, но избавиться от Серова было необходимо прямо сейчас. Я осторожно выглянула из-за двери туалета. Серов уже поджидал меня. В конце коридора, у окна курил Задорожный. Качаясь, я вышла из туалета, чуть не упав на Серова. Он хотел подхватить меня, но я увернулась, оттолкнулась от стенки и почти кувырком помчалась к Задорожному. Повиснув у него на шее и прижимаясь губами к его уху, я прошептала:

— Ванечка, уведи меня куда-нибудь, умоляю.

Быстро оправившись от удивления, он громко произнес:

— Пойдем, Катюша, погуляем на берегу.

Его сильный командирский голос ударил по моим барабанным перепонкам. На миг в проеме комнаты мелькнула обиженная физиономия Эльвиры. Откуда мне было знать, что лишь минуту назад Элька отказалась уйти с Иваном, потому что он прижал ее в коридоре?

Иван положил мою руку к себе на плечо и поволок вниз по лестнице. Я лишь с трудом передвигала ноги. На улице было свежо. Приятный морской ветер освежил меня, придал силы. Я больше не падала. Но теперь я почувствовала ночную прохладу, озноб прошел по всему телу. На мне была короткая юбочка и майка без рукавов.

— Да ты вся дрожишь! — заметил Иван.

Он достал из внутреннего кармана куртки металлическую флягу и отвинтил крышку.

— На, хлебни.

При этом бережно накинул мне куртку на плечи.

Я сделала несколько жадных глотков из фляги. Потом мы бродили по лесным дорожкам, петляющим вокруг городка. О чем-то болтали, снова пили и пели.

Иван зажимал мне рот, говоря, что в части шуметь не положено. Я трясла головой и звонко хохотала. В тот вечер я перестала быть собой. Я совершенно потеряла все человеческое. Я стала сгустком чувств и ощущений: холод, жажда, естественные отправления — вот что осталось от меня. Все происходило как во сне.

Иван, держа меня за руку, повел в темноту пляжа.

Рядом слышался плеск невидимых волн, но граница берега и моря различалась с трудом. Только луч прожектора прочерчивал бегущие полосы по песку, по камням, но вновь темнота затушевывала их. Иван увлек меня в прибрежный кустарник. Свет не проникал сюда. Луч распадался, спотыкаясь о листья. Пучок искрящихся частичек света слепил глаза. Мир вокруг плясал с бешеной силой. Сумасшедшие скачки продолжились на сухом тростнике, ковром выстланном на песке.

— Не надо, Ваня, не надо, — слабо сопротивлялась я. Хотя почему не надо, я уже не понимала.

Мы были обращены лицом к лицу, будто находились на качелях, только вместо доски подо мной были его костлявые бедра, которые я крепко обхватила своими пятками. Я чувствовала наготу его и своего тела и тот цепкий шуруп, который нас сейчас скреплял. Иван подбрасывал меня, выгибая живот и чуть откинувшись назад. Я тоже опрокинулась на спину. Дьявольские качели — вверх-вниз, вверх-вниз — уносили меня в темноту неба.

Мои пальцы проваливались во влажный песок.

Я, как гимнастка, изгибалась в «мостик» при каждом движении волшебного ствола, постанывая от боли и наслаждения. Наконец, мои прерывистые стоны слились в непрерывный протяжный звук.

Я долго не могла прийти в себя после пережитого блаженства. Опьянение телесным наслаждением вытеснило хмель от вина и занесло меня на невиданную вершину! Но теперь я катилась назад, в темное ущелье непереносимого унижения. Ледяной сквозняк совести пронизывал мою душу. Обмякшая плоть Ивана источала слизь, стекающую под мои ягодицы. Я закрыла глаза, и мне казалось, что я тону в этой слизи, как в грязном, мутном пруду.

В этот момент я неожиданно отключилась. То ли заснула, то ли потеряла сознание.

Но спать Иван мне не дал:

— Вставай, замерзнешь. Пойдем в общежитие, я тебя провожу.

Сильная боль раскалывала мою голову. Тупой стыд застыл в груди. Но рядом с ним бушевала ярость, и я обрушила ее на Ивана:

— Что, воспользовался моим состоянием и затащил меня на пляж?

— Катя, зачем так говорить? Ты же сама, можно сказать, увлекла меня. Сама напросилась.

— Напросилась? — Я резко вскочила и беспомощно ткнула Ивана кулаком в грудь. — Подлец!

Отлетающий хмель на глазах превращался в злобное похмелье. Я помнила это состояние у матери. И вот теперь сама… Я же знаю, что мне нельзя пить, что я не могу остановиться в нужный момент. И вот сорвалась. Три года держалась. Злоба и бессилие душили меня.

— Да на фиг ты мне нужен. У меня есть парень.

И не думай язык распускать. Кому скажешь, что я была с тобой, глаза выцарапаю.

Я нервно и торопливо натянула трусы, связав порванную резинку. Оправила Юбку, продолжая осыпать Ивана упреками.

— Катя, ты что как с цепи сорвалась. Я не привык языком трепать. Я думал, что нам обоим хорошо. Ладно, не будем ссориться. И вообще — извини. Я, кажется, был пьян.

Иван накинул свою куртку мне на плечи, и мы пошли к поселку. Постепенно я остыла, В самом деле, набросилась на парня, а он тут совсем ни при чем. Я припоминала нашу вечеринку. Это Серов отыгрывался за свое поражение. Решил меня споить и взять силой. Иван случайно под руку подвернулся. Вот странно, он же, вначале был с Элькой.

Несмотря на свой позор, я испытывала легкое удовлетворение оттого, что не далась Серову. Хотя хрен редьки не слаще, как говорила моя бабушка. Мы прошли окольными путями к нашему общежитию. У подъезда Иван взял свою куртку и пошел к соседнему зданию, в общежитие сверхсрочников.

Я на цыпочках пробралась к нам в комнату.

Девчонки спали на своих кроватях. Душный, спертый воздух, наполненный запахом перегара, вызвал у меня приступ тошноты. Объедки на грязном, неубранном столе были тоже отвратительны, Я, стараясь не шуметь, достала из шкафа куртку и джинсы, тихо переоделась и вышла из душной комнаты.

Снова обошла здание общежития и вышла к заливу. Короткая северная ночь уже таяла над поверхностью воды. Прожектор выключили, но теперь и без него был виден каждый камень. Скинув одежду, я, поеживаясь, вошла в воду. Ноги подворачивались на скользких от тины камнях, едва просвечивающих под водой. Добраться до глубины было нелегко. Наконец чистая вода покрыла мое тело, и я поплыла, широко взмахивая руками.

Когда я вышла из воды, померкший было для меня мир вновь стал прозрачным и звенящим. Ко мне снова вернулась уверенность, что все образуется, что я одолею тяжкое наследство, оставленное мне матерью. И отец, замечательный мужественный капитан, обязательно поможет мне выстоять.

Глава 3

Несколько последующих дней я пребывала в напряжении, опасаясь повышенного внимания со стороны Задорожного или Серова. Но тот и другой вели себя пристойно. Я тоже не давала им повода для легкомысленных разговоров. А вскоре вернулся на базу Юра: закончились вспомогательные работы в акватории. Корабль ушел в нейтральные воды, но студентов отправили на берег. Теперь Юра все свободное время проводил со мной, и это видели мои возможные преследователи. Я была ласкова с Юрой, стараясь загладить свою вину перед ним. Юра же в мыслях был еще там, в море, на борту эсминца. Он вспоминал разные эпизоды из своей кратковременной жизни среди моряков и особенно восторженно отзывался о моем отце. Оказывается, капитан второго ранга Островский руководил испытаниями аппаратуры и работами в акватории.

Так что я познакомилась с Островским заочно, прежде чем увидела его. Помню наш первый с Юркой вечер после его возвращения с корабля. Мы гуляли вдоль берега, а Юра, не переставая, говорил о море и об Островском. К сожалению, его рассказы кренились в сторону техники. Юра со знанием дела рассуждал о пройденных милях, о кабельтовых. разгонах судна, о влиянии поперечной волны и других деталях судовождения. И выходило так, что при любых погодных условиях Островский отыскивал то единственное решение, которое давало наилучший результат. Мне же хотелось побольше узнать о своем отце как о человеке. Замечу, что я по-прежнему не призналась Юрке, самому близкому другу, в том, что я — дочь капитана, которым он восхищался.

У меня все еще не было уверенности, что тот меня признает. Я терпеливо выслушала Юркины рассказы о работе в море и задала вопрос: «А как выглядит твой Островский?» Вопрос озадачил Юрия. Как и другие парни, Юра не смог описать внешний вид человека, который ему понравился. Он замялся, пожал плечами и неуверенно ответил, что выглядит Островский обычно: «Ну, какой-то такой, обыкновенный. Чуть повыше меня. Волосы, кажется, русые или нет, совсем светлые. А, вспомнил. Выражение лица у него странное: вид серьезный, а взгляд мечтательный. Он всегда будто за горизонт глядит».

Слова про лицо мне запомнились. А Юрка продолжал: «Тебе здорово повезло, что ты в его лабораторию попала. С ним интересно работать. — И тут же сник. — А меня теперь в строительный отряд перебросили, траншеи копать». Потом Юра замолкал и начал молча расстегивать мне джинсы, благо место у опрокинутой лодки на берегу было пустынно. Но я уклонилась от близости: я все еще чувствовала себя нечистой. Поцеловав Юру, решительно отстранилась от него. Он понял, что у меня нет настроения, и настаивать не стал. Юра никогда не был со мною груб. Может, мне следовало ему во всем признаться, но это было выше моих сил.

Вечерами мы гуляли с Юрой, а днем я нередко загорала на пляже одна, пропуская часы работы.

Ходить на практику ежедневно, общаться с руководителем, с которым установились напряженные отношения, было неприятно. Я не думала о последствиях. Вернее, старалась не думать. С утра я уходила подальше от пристани и пристраивалась на диком пляже за каким-нибудь камнем. У меня бывают два вида настроения: или я бросаюсь в вихрь дискотек, вечеринок и других групповых развлечений, или избегаю людей, стремлюсь к одиночеству.

Сейчас меня охватила меланхолия, как говорили в старину, или попросту тоска.

Остальные студенты нашей группы отлично совмещали работу с отдыхом. Одни после работы перекидывались мячом на волейбольной площадке с матросами. Другие кидались в омут любовных приключений. Гуляя с Юрой вечером по заливу, мы сталкивались с другими парами. Особенно часто мы встречали Ивана Задорожного и Эльвиру. Похоже, я своим диким поступком подтолкнула их друг к другу. При встрече мы с Иваном, как по команде, отводили глаза в разные стороны. Но наши спутники не замечали этого. Элька, наконец, завладела мичманом, и он, похоже, был этим доволен. Но гуляли они очень целомудренно, на небольшом отдалении друг от друга. Если бы я хорошо не знала об Элькиных похождениях в техникуме, то могла бы подумать, что это школьница, впервые вышедшая погулять без мамы. Пожалуй, они подходят друг другу: лисы в овечьей шкуре. Затем мои мысли перенеслись к Тишке. Вот человек, у которого все чувства — светлые, а помыслы — чистые. С первых дней практики она влюбилась в нашего начальника Анатолия Серова. Того самого Серова, который так недвусмысленно лапал меня в первый день практики, а затем напоил на вечеринке. Тишка выражала свою любовь старым школьным способом.

Она старалась привлечь внимание капитана тщательным вычерчиванием графиков. Серов заметил усердие невзрачной практикантки. Иногда просил ее остаться, выполнить для него какие-то дополнительные расчеты. Тишка и в техникуме усиленно зубрила предметы тех преподавателей, которые ей нравились. И тут взяла на вооружение научно-технический труд. Больно смотреть на нее. Она не понимает, что мужикам от нас нужно совсем другое.

* * *

В общежитии до полуночи студенты резались в карты. В этих играх (иногда мы играли в дурака, иногда — в очко) и я принимала участие, хотя обычно продувалась. Но скверных последствий это не имело. Мы играли не на деньги, а на всякую чушь: поцелуи, пролезание под кроватью или стирку. Раз я проиграла Юре и целый час терла в тазике его джинсы. Обычно бытовые вопросы он решает сам: мама приучила.

В тот вечер Светлана Колокольцева была на кухне.

Она только вначале показалась злыдней, а теперь мы с ней почти сдружились. И вообще, в халатике она выглядела совсем просто, не то что в обмундировании. Тут я ее и спросила, что заставило ее пойти на службу. Бедность, что ли?

Она ухмыльнулась и сказала:

— Так, по глупости.

Но все же я выпытала, что Светлана — из Ивановской области. У родителей там имелось крепкое хозяйство. А Светлана в Иванове подалась на текстильную фабрику. Однажды, рассказывает, приехал к ним на фабрику морской офицер, а может, мичман, она тогда в званиях не разбиралась. Собрал всех девушек в клубе и стал агитировать на контракт. И все напирал, что женихов в части — пруд пруди. Туфли нарядные, говорит, девчата, не забудьте в чемодан положить. У нас танцы в клубе каждое воскресенье, невест не хватает. Приехали.

И что же? Одни матросы-малолетки. Ей-то самой тогда уже двадцать пять было. Офицеры все семейные, тоже серьезных планов не выстроишь. При упоминании об офицерах на лице ее неожиданно выступил румянец.

— Ну и парит тут, — сказала она, будто оправдываясь.

Я догадалась, что случайно коснулась чужой тайны. Пожала плечами: воинская часть — не монастырь. Чего меня стесняться!

— Что, запала на кого-нибудь? — полюбопытствовала я.

Светлана помолчала, будто раздумывая, стоит ли со мной откровенничать. Затем, не отвечая на мой вопрос, продолжила:

— Мне уже скоро тридцать, а меня по-настоящему никто не любил. Так, поматросят и бросят. — Светлана неторопливо переворачивала грибы на сковороде.

— А ты сама любила?

— Я? — Светлана задумалась, отвела со лба прядь волос. — Я — влюбчивая! Ну, ты понимаешь, как это у нас, женщин, бывает.

Я неопределенно хмыкнула. Она поняла мой звук по-своему и почему-то стала возражать:

— Ты смеешься, потому что еще молодая, не встретился тебе человек.

— А тебе встретился?

— Мне? Да… Но он женат.

— Ну и что? Разве это для любви преграда? — Я говорила с легким пренебрежением, будто я была старшая, а не Светлана.

— Для любви, может, и нет, а для жизни — преграда.

— И кто он — офицер, мичман?

— Его здесь нет. Он в другом месте живет, — задумчиво сказала Светлана и тотчас перевела разговор на другую тему:

— А знаешь, у нас скоро юбилей части, грандиозное празднество намечается.

Голос Светланы снова стал ровен и деловит, будто она выступала с докладом, а не беседовала на кухне. Она рассказала, что официально полигон считался послевоенным объектом, хотя морские мобильные отряды базировались здесь раньше и принимали активное участие в боевых действиях против немецкого флота. За прошедшие десятилетия скромная военно-морская база развернулась в крупный испытательный полигон флота. Наряду с охраной морской границы здесь решались и задачи внедрения новой техники.

Мероприятие должно было состояться в клубе, стоящем против нашего здания. Оттуда доносились как раз громкие звуки «Славянки», с чувством исполняемые матросским оркестром. Репетиция шла полным ходом. Уже шла подготовка к юбилею — как я раньше не замечала? Над входом в клуб были вывешены флаги: военно-морской советский и андреевский — с голубым крестом по диагонали белого полотнища. Сейчас пошла мода на дореволюционные реликвии. Вообще время непонятное, какое-то неопределенное. Волна преобразований, начатых Горбачевым, всколыхнула и эту воинскую часть. Светлана продолжала:

— Теперь, после горбачевского антиалкогольного указа, все официальные мероприятия у нас проходят трезво. В клубе на столиках будут только фрукты и кофе.

— И что — ни-ни?

— Формально — ни-ни. Да это и к лучшему.

Морской братии узда не повредит. Народ бесшабашный. Но конечно, совсем без спиртного наш народ веселиться не умеет. Матросы гонца пошлют в деревню за самогоном и в клуб придут уже навеселе. А офицеры после официального мероприятия семьями соберутся, по-домашнему посидят. Ну, там уже жены за ними смотреть будут.

* * *

Через два дня затянувшаяся монотонность нашей практики прервалась, в родную гавань возвращался эсминец. Наконец я увижу своего отца!

Весь гарнизон вышел к причалу встречать моряков. Корабль бросил якорь на рейде, в море. Небольшой катер доставил на берег команду и участников экспедиции. В первых рядах встречающих толпились жены и дети моряков. Чуть поодаль — мы с Юрой, пришли поглазеть на это зрелище. Вдруг он незаметно ткнул меня в плечо, шепнув: «Вон там, гляди, кавторанг Островский, помнишь, я тебе о нем рассказывал». Я видела, как на шею Островскому бросились его почти взрослые дети, я видела их на волейбольной площадке. Значит, это мои брат и сестра! Как потом Островский, наклонившись, поцеловал свою жену, маленькую, незаметную. Он прошел с семьей мимо толпы встречающих и приветливо махнул рукой Юре.

Я лишь мельком увидела его лицо, толком не разглядев: его закрывала тень от лакированного козырька фуражки.

Только через день, на практике, я смогла увидеть Островского близко.

Капитан второго ранга, мой отец, Валерий Валерьевич Островский, вернулся на штатное место своей работы, в лабораторию. Я смотрела на него во все глаза, ожидая, что он тотчас признает во мне дочь. Но он обращал на меня внимания не более, чем на остальных. Островский оживленно обсуждал с сослуживцами результаты испытаний, тут же набросал план научной обработки привезенных материалов. Материалы представляли собой магнитные пленки с записью шумов моря и кораблей. Причем и Серов в присутствии Островского держался с нами подчеркнуто вежливо. Он отчитался о проведенной работе и кратко охарактеризовал нас, студенток. Похвалил Оксанку и Эльку, но про меня заметил, что эта девушка, Катя Петрова, относится к делу легкомысленно, пропускает практику. Ей, то есть мне, нельзя доверить важную работу.

Вот гад, какой принципиальный стал, когда я его отшила. Я действительно пропустила несколько занятий, но я же не дура. Кем он меня перед Островским выставляет! Но Островский, кажется, не принял всерьез данные своим помощником характеристики на студенток.

— Подожди, Анатолий, мы с тобой вначале сами разберемся, а потом объясним девочкам, что от них требуется.

Потом повернулся к нам троим и скомандовал:

— Вот что, девчонки, отправляйтесь сегодня домой, отдыхайте, а к завтрашнему дню мы подготовим вам фронт работ.

— Завтра воскресенье и юбилей части! — напомнил Задорожный.

— Тем более, девочки. Идите чистите перышки, готовьтесь к празднику, а работу начнем с понедельника.

Мы покинули научно-исследовательский корпус и отправились на море. День был ясный, солнечный. Мы плюхнулись на мелкий мягкий песок. Девчонки, завидуя моему загару, подставили свои бледные спины неяркому балтийскому солнцу. Они оживленно обсуждали завтрашний праздник. Я не принимала участия в разговоре. Я раздумывала, как неудачно началось мое знакомство с отцом. К своему удивлению, я обнаружила, что тоже, как и Юрка, не заметила каких-то особенных черт в его внешности. Рост — средний, сложение — среднее, нос немного расширяется на кончике — прямо милицейский протокол. Но волосы! Как Юрка не заметил их отливающую соломой желтизну! Такие же желтоватые блондины встречались повсюду среди местных эстонцев. Я вспомнила рассказ военрука дяди Гриши о первом Островском в городе-крепости, сообразительном чухонце, как тогда называли финнов. Увы, мои волосы были темными, но носы наши были похожи.

И тут я вспомнила еще одну примету, характеризующую внешность Островского. Его глаза. Карие глаза при светлых волосах — это большая редкость.

Вот так всегда, самое явное почему-то проскакивает мимо сознания. Я сегодня же решила поговорить с Островским и признаться, что я — его дочь. У меня, кстати, тоже карие глаза.

На работе вступать в личный разговор было неуместно, оставалось подловить Островского на спортплощадке. Я уже заметила, что в гарнизоне спортплощадка была центральным местом, вроде Невского проспекта в нашем Питере. Разумеется, не все жители городка занимались спортом, но так или иначе топтались здесь. Подростки сражались в волейбол и кидали мяч в корзину. Офицеры бросали биты, сбивая фигуры городков, а жены просто чесали языки и присматривали за младшими детьми, сновавшими тут и там. Островский сидел на зрительской скамье у беговой дорожки, обняв за плечи свою жену, хрупкую женщину с реденькими белесыми волосами. Она была совсем не похожа на других гарнизонных дам, отличающихся громкими голосами и одевающихся с нарядной пышностью. В предыдущие вечера я ее тут не видела. Вероятно, без мужа она не выходила на местный Бродвей. Изредка к ним подбегали их дети — долговязый старшеклассник Максим и Марина, по виду пятиклассница. Как-то они отнесутся ко мне, когда узнают, что я — их сестра?

Я все надеялась, что Островский встанет и отойдет от своей жены, но он явно не собирался никуда уходить. В очередной раз, когда Марина отбежала от отца, я подошла к ней. И тут же попросила ее позвать отца для важного разговора.

— Вы проходите у него практику? — уточнила Марина. — Папа рассказывал, что у них появились студентки, две старательные, а одна с ленцой. Вы какая? — невозмутимо спросила она.

— Конечно, старательная, — обманула я ребенка. — Мне надо трудную задачку с ним обсудить.

— А, понятно, папа и мне помогает трудные задачи решать.

Она подпрыгнула на месте и помчалась к отцу передать мою просьбу.

— Валерий Валерьевич, — обратилась я к нему, когда он подошел ко мне, — разрешите вас на пару слов по конфентцальному вопросу.

— По конфентному вопросу или конфиденциальному? — с улыбкой уточнил он.

— Ну, вы поняли, — смутилась я.

— Я к вашим услугам, Катя.

Оказывается, он запомнил мое имя, хотя там, в лаборатории, не удостоил не единым словом.

Мы вышли на песчаную дорожку, бегущую вдоль пляжа. Я не знала, как начать разговор. Наполовину скрытые водой, над пляжем возвышались большие валуны и камни поменьше. Волны не спеша набегали на берег и с легким шелестом откатывались назад, прячась за камнями. По темному морскому простору непрестанно гулял луч прожектора, выхватывая то корабль вдали, то подводную лодку за причалом. Изредка луч прокатывался над берегом. Часть валунов вросла в сушу. Внезапно я узнала место, где провела ночь с Иваном. Некстати вспомненное обстоятельство совсем лишило меня уверенности. Но сегодня берег освещал не только луч прожектора, но и блеклый свет лунного диска.

Я злилась на Островского, что он не хочет помочь мне начать разговор. Разве благородные офицеры так ведут себя с дамой? Или я была для него не дамой, а всего лишь нерадивой студенткой.

Мы дошли до конца пляжа: и совершенно не удивленный моим молчанием Островский просто сказал:

— Ну что. Катя, вернемся к обществу.

Молчать дальше было глупо. Я решилась:

— Валерий Валерьевич, у вас была в училище знакомая девчонка по имени Нина?

Мой спутник от удивления и неожиданности остановился. Не знаю, каких вопросов он от меня ожидал, но явно не такого.

— Нина? — переспросил он. — Мою жену зовут Нина.

— Я имею" в виду другую Нину, фельдшера в училище.

Островский задумался, припоминая былые годы, и с легким оживлением произнес:

— Фельдшерица Нина? Ну разумеется, помню ее.

Мы же с ней родом из одного городка были, кронштадтские. И что она — привет передает?

Я убедилась, что он действительно вспомнил мою мать.

— Я — дочь Нины из Кронштадта и ваша дочь! — выпалила я. Будь что будет.

— Вот как? Говоришь, ее дочь? — Он непроизвольно перешел на «ты» и изучающе посмотрел на меня. — На мать ты мало похожа! И что ты сказала — моя дочь? Ну и ну! Может, твоя мама пошутила?

Я, ссылаясь на бабушкины слова, прояснила ситуацию и в подтверждение своих слов достала из кармана пару прихваченных с собой белых слоников.

— Это ваш подарок, так ведь?

Островский с любопытством уставился на причудливые фигурки и вернул их мне.

— Нет, я никогда Нине таких игрушек не дарил.

А что, она утверждает, что это мой подарок?

— Она ничего больше не утверждает. Мама умерла, — тихо отозвалась я. — Вы теперь можете отпираться, — украдкой вытирая ладонью слезы, добавила я. — Доказать ваше отцовство никто не сможет.

— Катя, Катя, бедная девочка.

Островский достал чистый носовой платок и дал его мне. Впервые я пожалела, что у меня не оказалось платка — вечно о них забываю. Утираться его платком было неприятно. Ведь он отказался от меня.

— Послушай, Катя. Все это так неожиданно.

И смерть Нины. Почему же она, такая молодая, умерла? — Не получив ответа, продолжил:

— Да, Нину я хорошо знал, мы даже в одной школе учились. Правда, я двумя классами младше был. Она после восьмилетки уехала в Ленинград, в медучилище поступила, а я десятилетку в Кронштадте заканчивал. В то время мы с ней не встречались.

Сама посуди, стала бы ты, взрослая девушка, со школяром встречаться? А когда я поступил в морское училище, ее снова встретил. Она уже работала там в санчасти и, кстати, уже замужем была.

— Да, замужем, но муж ее в загранку часто уходил, месяцами не бывал дома. А бабуля говорила, что в это время вы и домой к нам заходили, и так, вообще… — всхлипывая, проговорила я.

— Заходил, наверное, по-дружески. Мы иногда и в Кронштадт на одном пароме добирались. Нина ко мне как к младшему брату относилась. Освобождения от нарядов выписывала. Я своим землячеством пользовался. Что было, то было. Но близких отношений у нас с Ниной не было. И понимаете, Катя, — он снова перешел на «вы», — курсанты — не то что ребята на гражданке. Мы старались завязать серьезные отношения с девушками. У курсантов одна забота — жениться до выпуска. Потом в дальний гарнизон или на корабль пошлют, там выбирать не из кого. Так что тратить время на замужнюю женщину у меня резона не было.

Вначале его объяснения показались мне смехотворными, но Валерий Валерьевич говорил серьезно и убедительно. С каждым его словом уверенность моя слабела и таяла. Да, наверное, Островский — не мой отец. И не мог с моей матерью связаться такой строгий и основательный, каким он, наверное, и в те годы был, парень.

— А ты, уверена. Катя, что Петров тебе — не родной отец? Ты с ним обсуждала этот вопрос?

— С ним тоже теперь не поговоришь, он десять лет назад оставил нас, сбежал за кордон. Зато его отношение ко мне говорило само за себя. Не мог он быть моим отцом.

— Что, бил тебя, строго наказывал? — участливо спросил Островский.

— Даже говорить про него не хочу, — пробурчала я, возвращая Островскому влажный платок.

— Что ж, тебе виднее. А знаешь что, Катя, вернешься в Питер, загляни к Ларисе. Она с Ниной дружила.

— Какой Ларисе?

— Черт, фамилию забыл. Она зубным врачом в санчасти училища работала. Неужели ты ее не знала?

— А, тетя Лариса! Как же. Меня мама к ней водила зубы лечить. Она потом в какой-то заводской поликлинике работала. Я даже помню зрительно, где это находится.

— Ладно, Катюша, пора возвращаться. Мне надо кое-что еще подготовить. Кстати, увидишь кронштадтских, передавай привет. Давно я в родном городе не был. А как ты меня откопала, случайно?

— Руденко Григорий Миронович помог. Он у нас в техникуме преподает.

— И как он, держится? Ему уж лет-то немало, надо полагать. Мне уже скоро сорок будет. Он ведь и моим учителем был. Передай, что на службе его советы мне очень пригодились. А теперь, выходит, мне тебя учить поручено. Придется взяться всерьез.

Что-то вчера Серов на тебя жаловался.

Теперь в голосе Островского звучали прямо-таки отцовские нотки. Мне было неудобно и досадно выслушивать его замечания. Тем более, что поведать ему истинную причину моего конфликта с Серовым я не могла.

— У меня голова болела, — буркнула я первое попавшееся оправдание.

— А теперь прошла? — с улыбкой спросил он.

Мои нервы были на пределе. Я еле сдерживалась, чтобы не нагрубить Островскому. Все они одинаковы. Детей бросают, женам изменяют. Но я чувствовала несправедливость своих обвинений. Нет, Валерий Валерьевич не виноват, что у меня так скверно сложилась судьба. Мне хотелось крикнуть, что у меня не голова, а душа болит. Но я выпалила совсем другое:

— Наврала я. Голова тут ни при чем. Просто я — прогульщица и разгильдяйка! Вот так, Валерий Валерьевич. — И я снова зарыдала!

Но умный добрый капитан Островский возразил мне:

— Не надо, Катя, на себя наговаривать. Я верю, что у тебя были основания пропустить практику. Но у тебя еще достаточно времени, чтобы показать, как ты умеешь работать. Нам сейчас предстоит исследовать сигналы акватории. Все магнитные записи с полигона надо быстро прогнать через лабораторные магнитофоны. Так что сейчас твоя партия станет заглавной.

Я перестала всхлипывать. Никто еще так не говорил со мной. Что ж, я докажу Валерию Валерьевичу, что на меня можно положиться.

Мы вернулись в городок и разошлись в разные стороны.

* * *

Просторный зал клуба был украшен гирляндами из военно-морских флажков, расчерченных горизонтальными и вертикальными линиями. В них посвященные могли прочитать поздравление личному составу части. На сцене стоял большой плакат с цифрой 40. Под ним — белое эмалированное ведро с огромным букетом полевых цветов. Их красиво подобранные синие, фиолетовые, васильковые соцветия тоже были сродни морю и морякам. В углу сцены, в специальной стойке, высилось знамя части, а на занавесе крепились выпиленные из фанеры ордена Ленина и Красного Знамени.

Зрительный зал, он же кинозал, был преобразован в ресторанный. Фанерные кресла были вынесены. Вместо них расставлены столы и столики.

Длинные, вдоль стен — для матросов, маленькие, на четыре — шесть человек, — для офицеров и членов их семей. Кроме фруктов, столы украшали тарелки с выложенными на них горкой пирожками, слепленными главным коком части.

После обязательного официоза — выступления командира части, объявления благодарностей и вручения грамот — начался концерт. Его вела статная дама в длинном шелковом платье, жена командира части.

Потом выступила рок-группа части — «Флибустьеры». Члены ее — два гитариста, барабанщик, ударник и солист без инструмента — выдали незнакомые самодеятельные тексты про пиратов, а также известную песню о бригантине, поднимающей паруса. Я нетерпеливо притопывала ногами в такт музыке. Затем хор из матросов и девушек-контрактниц исполнил лирические морские песни, глупо-сентиментальные. От этих песен жены офицеров прослезились. Слова были наполнены для них собственными жизненными переживаниями: вечной тоской ожидания, на которую обречены подруги моряков.

Наша шестерка, девчонки и Юра, сидела за крайним столиком, рядом с матросским столом.

Матросы-срочники колыхались перед нашими глазами бело-синей полосой. Они с оживлением уплетали пирожки и яблоки, изредка бросаясь в студенток огрызками. Один черенок попал мне в шею.

Я пристально посмотрела на одинаково стриженные головы. Определить виновника было невозможно.

Я погрозила морячкам кулаком, чем вызвала у них взрыв хохота. Рассмеялась и я. Настроение мое заметно улучшилось. Я впервые встречала праздник в такой большой дружной семье.

Я переводила взгляд от столика к столику. Рядом с нежно-кремовыми рубашками офицеров пылали разноцветьем платья их жен. Холостяки сидели своей компанией, рядом с контрактницами.

Наши ребята из техникума тоже не терялись. Многие из них сидели за столиками с симпатичными девушками в форме. Тем временем на сцену вышла группа матросов и стала исполнять танец «Яблочко». Танцоры выделывали такие коленца, что я залюбовалась. Мои ноги тоже пританцовывали в такт веселой мелодии. Скорей бы начались танцы!

Матросы, исполнив танец еще раз, на бис, покинули сцену. И тут полковая дама объявила название знаменитой песни Пугачевой и знакомые мне фамилии местных исполнителей.

На сцену вышла Светлана Колокольцева, в обтягивающей бедра форменной юбке и светлой блузке, затянутой у ворота строгим галстуком. Только сейчас я обратила внимание, как чертовски сексуально выглядит женщина в хорошо подогнанной морской форме. Она взяла у ведущей полковой дамы микрофон и, пробуя его, голосом примы повторила название песни: «Маэстро». Следом за ней появился, тоже в форме, капитан Островский и сел у старенького пианино на обычный стул. Их дуэт имитировал дуэт двух советских звезд: композитора и певицы, но тягаться со знаменитостями — провальное дело. В исполнении Светланы песня казалась просто пародией на саму себя. Хотя, надо отдать должное, аккомпанемент был неплох. Валерий Валерьевич поразил меня. Как здорово он бренчит на пианино, мне бы так! Странное чувство родственной близости с этим человеком не оставляло меня. Я давно заметила, что чужой человек, пусть по ошибке принятый за другого, становится наполовину тем, за кого его приняли. Как будто мы в своем воображении создаем его. Почему-то я испытала гордость за музыкальные способности этого в общем-то чужого мне человека. Да, жаль, что он не мой отец.

После исполнения своего номера Островский и Колокольцева ушли за кулисы, но вскоре спустились в зал и сели за разные столики. Островский подсел к своей маленькой жене, а Светлана присоединилась к подругам по службе. Я продолжала смотреть на «отца» — как он держался, говорил, смеялся. Против обыкновения, он не был суховато сдержан. Он был раскован и безупречен во всем: в движениях, осанке, будто артист на телевизионном «Голубом огоньке». Только, в отличие от артистов, улыбался сдержанно, уголками губ. Изредка он наклонялся к жене и тихо сообщал ей что-то. Ее бледное, невыразительное лицо тоже озарялось улыбкой. Было заметно, что она гордится своим мужем.

Наконец концерт окончился. Матросы быстро сдвинули столики к стенам, освобождая центр зала.

Временное кафе превратилось в танцевальную площадку. «Флибустьеры» заиграли популярные песенки в танцевальном ритме. В наше время мужчины и женщины танцуют отдельно друг от друга, стоя в кругу или друг перед другом, меняясь условными партнерами. Я люблю такие танцы, и у меня здорово получается. Если бы моя мать думала о воспитании дочки, она бы отвела меня в танц-кружок или даже в хореографическое училище, в Вагановку. Но туда берут после третьего класса. Тогда еще я была не в состоянии сама отправиться на просмотр. Я и не знала о таком училище. Когда я самостоятельно стала определяться со своими увлечениями, было уже поздно. В Доме пионеров, в танцевальном кружке, куда я заявилась в седьмом классе, мне дали от ворот поворот. Сказали, что стара. Однако нашлось и для меня место — дискотеки. Вот где я оттягивалась по полной программе.

Вот и сейчас как-то незаметно танцующие стали расступаться, освобождая мне пространство. Я кружилась с яростным, каким-то испанским задором, то изгибаясь назад, то резко выкидывая в стороны руки и ноги. Сегодня на мне была юбка из красного шелка и черная обтягивающая майка. Я знала, что при самых головоломных па, когда юбка вздымалась колоколом, сверкали мои замечательные трусики из черного кружева. Хотя, когда я танцую, я забываю обо всем на свете. Будто наркотическое опьянение охватывает меня. Я не вижу никого и ничего. И я не боюсь выпустить на всеобщее обозрение свою душу: отчаяние и любовь к миру. Неожиданно для меня музыка смолкла. Хотя ничего удивительного в этом не было: просто закончился очередной танец. Все молча смотрели на меня.

Я стояла в кругу зрителей, часто дыша, немного усталая и чумная. И тут я сразу, безошибочно ощутила на себе взгляд Островского. Я повернулась к нему и приняла его взгляд. Его первый внимательный взгляд, обращенный ко мне. Тут же он что-то заметил жене, и та с одобрением закивала. Наверное, вот так родители радуются успеху на сцене своего ребенка, подумалось мне. Пожалуй, это был первый знак общественного признания со стороны взрослых. Оказывается, это здорово!

Тут все будто опомнились и зал взорвался аплодисментами. Кто-то закричал «Бис!».

— Повторите, ребята, — обратился Островский к матросам из ансамбля. — Ну, Катя, попросим вас еще раз!

Снова зазвучали четкие ритмы. Теперь я танцевала чуть иначе, уже сознательно контролируя свои движения. Кажется, у меня получилось еще искуснее, хотя непосредственности поубавилось. Когда музыка прекратилась, опять раздались аплодисменты. Я снова встретилась глазами с Островским. В его взгляде было откровенное одобрение, будто Островский был членом жюри и вынес мне высшую оценку. Он махнул мне рукой и пригласил к своему столику. Я подошла. Тут же мне организовали еще один стул, Островский усадил меня в свой кружок и познакомил с присутствующими.

— Катя, вы замечательно танцуете, — сказала жена Островского. — Какое чувство ритма, грациозность движений! Вы учились где-нибудь?

— Только на дискотеках, — польщенная похвалой, отозвалась я.

Едва все сидящие за столом успели сказать мне несколько приятных слов, как снова заиграла музыка. На этот раз предполагался медленный танец с партнером. Островский посмотрел на меня, потом перевел взгляд на жену. Та понимала его без слов. Она ободряюще улыбнулась, как бы разрешая мужу меня пригласить. Получилось, что мой сольный танец превратил меня в знаменитость, с которой каждому было лестно потанцевать. Валерий Валерьевич был великолепным партнером. Я послушно следовала за его движениями. Островский умело лавировал между танцующими, крепко удерживая руку на моих лопатках. Я откинула спину назад, как княгиня на балу. Мы были красивой парой: мужественный «отец» и скромная «дочь». Мне казалось, что я выступаю на конкурсе. Ни одного лишнего или нескромного движения.

Только чистая красота духа.

Меня снова посетила мысль, что мое место — на сцене. Я могла бы не только ерничать, но и приносить людям удовольствие. Музыка смолкла. Островский проводил меня на этот раз к нашим ребятам и вернулся к жене.

Объявили белый танец — передали инициативу женщинам. Я в таких случаях не трогаюсь с места.

По-моему, приглашать парней на танец — радость для уродин и старых дев. Юрка выжидающе смотрел на меня, готовый вскочить по первому сигналу. Я наблюдала за остальными. С дальнего столика поднялась Света Колокольцева и с гордо поднятой головой направилась к Валерию Валерьевичу. Но жена Островского проворно пригласила его на танец и растерянная Светлана повернулась к другому офицеру. Этим другим был Серов, и к нему уже шла моя Тишка. Они направлялись в его сторону почти наперегонки. Я следила за их соревнованием. Тишка поспела первой. Серов, взяв даму под локоть, вывел на середину зала. Светлана, почти не глядя, пригласила незнакомого мне офицера, сидящего за тем же столиком, что и Серов. Да, унизительная ситуация для девушки. Юра сам решился пригласить меня. Но я отказалась, сославшись на усталость. Я наблюдала, как Островский танцует со своей женой. Она была намного ниже его и почти утыкалась маленьким острым носиком ему в грудь.

Он, отстранение глядя поверх ее головы, механически делал нужные повороты. Никакой красоты в их танце не было. Партнерша все портила своей скованностью. Понятно, почему она отпустила мужа танцевать со мной: в танцах она была совсем беспомощна.

Снова начались общие танцы в толпе. Я потеряла Островского из виду. Вместе со всеми пошла танцевать общий танец, но теперь я не выделялась среди прочих. Как будто первое выступление съело мою душу. К тому же ко мне прилип Юрка.

— Я тебя больше от себя не отпущу, — пригрозил он. — Хватит красоваться с женатыми офицерами. А я на что?

— Дай мне хоть перед смертью надышаться, — пошутила я, подразумевая под «смертью» свое предстоящее замужество.

В этой шутке была доля горечи. Мне казалось, что я действительно должна буду отказаться от каких-то милых душе привычек. Вряд ли я смогу посещать дискотеки так же часто, как сейчас. И я знала, что я раба своего слова. Оттого я редко что-нибудь обещаю. Эту верность слову привила мне моя бабуля за те годы, когда она воспитывала меня одна.

Когда я привычно, как прежде перед мамкой, канючила: «Ба-б, я больше не буду…» — она резко прерывала меня:

— Никаких обещаний! Еще твой покойный дед говаривал: «Дал слово — держись, а не давши — крепись!»

Мой дед, Константин Трифонович Кузнецов, тоже вырос в Кронштадте и был главарем местной шпаны. С четырнадцати лет, как и его отец, работал на морском заводе. Вначале — мальчиком на побегушках, потом стал клепальщиком. Тогда корабли еще были не сварные, как сейчас, а клепаные. По словам бабушки выходило, что, если бы не началась война, дед спился бы или загремел в тюрьму. Он постоянно был зачинщиком каких-то драк и потасовок. Но началась война, и дед, не успев отслужить срочной, стал матросом буксира, доставлявшего боеприпасы в Кронштадт. Эта крепость, выстроенная Петром I, прикрывала Ленинград от фашистов. За всю войну дед не получил ни единой царапины, а вот после не повезло: тральщик, на котором он работал, подорвался на мине.

Позднее бабуля часто вспоминала деда, своего сумасброда Костеньку. Так вот, верность слову она считала главным его достоинством. Он никогда не обещал того, чего не мог или не хотел сделать. Свои пьяные выходки в кабаках он не считал проступками, а своими победами в потасовках он гордился.

Тягу к выпивке его дочь унаследовала, но честность не была ее характерной чертой. Моя мать безбожно врала на каждом шагу. Но я, пойманная на проказах никогда не давала обещаний, что это не повторится. «Вся в деда», — говорила бабуля. Ясное дело, еще как повторится, думала я. И позже, в техникуме, случались разные прегрешения. В критических случаях я, потупив голову, говорила: «Да, виновата», но ничего не обещала исправить. И так вышло, что с Юркой я связала себя обещанием, не любя его.

Вечер закончился. Мы с Юрой вышли из клуба, и он тут же у ступеней подъезда припечатал меня губами, будто поставил клеймо собственника. И в тот момент, когда я почти задохнулась от нехватки воздуха, вызванного сумасшедшим поцелуем, я снова увидела Островского с женой. Он, заметив нас с Юркой в такой недвусмысленной позе, деликатно отвернулся.

Мы же с Юркой стояли в световом конусе фонаря, будто на сцене. Почему я сегодня все сравниваю со сценой? Для кого я живу — для себя или для других?

Юра тоже заметил выходящих из клуба людей.

На мгновение передохнул и тут же, решительно схватив меня под руку, уволок во тьму ночи, за какие-то строения позади клуба.

— Юрка, ты сегодня прямо псих какой-то. Куда ты меня тащишь?

Он остановился и стал осыпать мое лицо короткими страстными поцелуями, постепенно приближаясь к моим губам. Когда его язык оказался в моем рту, я потеряла возможность рассуждать. Целую бесконечность я плыла в его объятиях. В каком-то полусне я видела, как он бросил на землю свою куртку, как оказался надо мной. Я хотела напомнить ему о презике, но он резким движением закинул мою широкую юбку чуть ли не на голову, не слушая меня. Мы были вместе не первый раз, но таким решительным я своего увальня Юрика еще не видела. И как он мне сегодня понравился!

Наконец он отстранил меня:

— Все, Катюша, баста. Больше я тебя делить ни с кем не буду. И никому не отдам. Ни Задорожному, ни Островскому, ни кому другому.

Странно, что он упомянул фамилию Задорожного. Неужели ему кто-то донес о том, что тот пьяный вечер я провела с мичманом?

На лоб мне упала какая-то капля, затем другая.

Начал моросить дождь.

— А сейчас, Катюшка, извини. Меня ждут ребята в кубрике. У нас сегодня междусобойчик намечается, ты отпустишь меня?

Я, конечно, не возражала. Мне даже хотелось после сегодняшнего вечера побыть одной. Юра еще раз поцеловал меня и оставил на тропинке, ведущей к нашему подъезду. Сам резко повернулся и скоро скрылся за темными силуэтами вспомогательных зданий.

Дома, в общежитии, была только Тишка. Она была грустна. Мужчина ее мечты Серов, видимо, за пределами лаборатории уделял ей немного внимания. Мы, как две образцово-показательные школьницы, оказались одни. Я завалилась на койку, Тишка штопала дырку на незнакомых мне трениках. Голова ее низко склонилась к рукоделию, так что очки заметно сползли на нос.

— Ты что там, как Золушка, корпишь? — пошутила я. — Порвала штанцы, по деревьям лазала?

— Это спортивные брюки Анатолия Сергеевича.

— Ну ты даешь! Что, задание по практике? Он тебя попросил?

— Нет, я сама предложила. Он же без жены остался.

— Хорошенькое дело! Как тебе в голову пришло такое!

— Помнишь, на той неделе, когда у нас пьянка по случаю приезда была… Он тогда в штатское был одет. Вот тогда я и увидела, что коленка едва заметно светится.

Я знала, что Тишка приметлива. Но до такой степени! Я провела с Задорожным ночь, мне и в голову не пришло его штаны разглядывать. А Тишка тогда и видела его минут двадцать всего. Может, они потом с Серовым, когда я ушла, еще общались? Или в разговоры о чертежиках штанцы вклинились? Тут будто кадры кинофильма мелькнули перед моими глазами. Тишка и Серов на площадке черной лестницы лабораторного корпуса.

Тишка и Серов в закутке столовой, за служебным столиком. Все их почему-то скрываемые от общественности встречи вдруг суммировались в моей голове.

— Ты с ним спала? — напрямик спросила я.

Оксана залилась краской:

— Ну какое это имеет значение.

— Новая любовь, идеальная личность?

— Ты, Катя, не смейся. Капитан Серов — не такой, как все. Я бы за ним на край света пошла.

После защиты диплома я попрошу распределение в эту часть. Правда, он меня отговаривает. Не хочет, по его словам, такой жертвы. Знаю, многие мечтают вырваться из этой глуши. Но я не боюсь скуки, нет. С любимым, знаешь, и в шалаше рай.

— А физик? — напомнила я ей прошлогоднее увлечение нашим учителем. Тогда, влюбившись, Оксана мечтала остаться на кафедре, работать рядом с ним лаборанткой.

— Физик — это детское. Физик — Учитель, с большой буквы. Но он уже старик, вся голова седая. А Серов — совсем другое. Его взгляд говорит даже тогда, когда молчит он сам. А как умен, разносторонне талантлив! Ты видела морские пейзажи на стенах в клубе? Его работы!

Вот это новости, таланты объявились. А мне-то Серов показался просто бабником.

— Вот как! Он еще и художник.

Тишка почувствовала насмешку в моем голосе и замолчала.

Вдруг она тихо ойкнула — производственная травма. Уколола палец иглой. Тишка засунула пострадавший палец в рот и стала смачно его сосать.

Вскоре она снова принялась за шитье и уже другим, почти равнодушным тоном спросила:

— Катя, а тебе что, по сердцу Островский?

Ну и словечки подбирает, тургеневская барышня. Я не хотела говорить с ней об Островском. Тем более, что сама не знала, как к нему отношусь.

Я могла бы сказать лишь одно: его внимание на вечере было мне приятно.

— Мы просто разговаривали, — отмахнулась я и вновь решила подойти с другого конца к ее делам — подловить, что ли.

— Тишенька, скажи, Серов у тебя первый?

На этот раз Тишка замолчала надолго. Я даже подумала, что она не расслышала мой вопрос. Наконец послышалось тихое, как выдох:

— Первый давным-давно был.

Вот те раз! У меня на глазах происходили все ее безумные любови на расстоянии. Никак не думала, что с кем-то дошло до постели.

— И кто? Расскажи.

— Это мой отчим.

— Отчим? А когда это случилось?

Я не раз видела ее отчима. Он казался мне слегка занудным, но вполне положительным мужиком.

Не пил, не скандалил. Немного угрюмый. Он обычно лежал на диване с техническим справочником в руке. Тишка говорила, что на заводе его ценят как хорошего рационализатора. Он и дома думал над разными шаблонами, приспособлениями. И Тишка никогда на него не жаловалась.

— Давно уже. В седьмом классе, когда ты в венбольнице лежала. — Тишка говорила все тише и тише, почти шепотом. — Как-то матери не было дома. Он вошел в мою спальню и взял силой.

— Так вдруг, ни с того ни с сего? А до этого не подкатывался?

— Он и жил-то с матерью всего полгода. Видно, присматривался…

— И ты никому не рассказала?

— Нет, я боялась. И стыдно было.

— И часто это потом происходило?

— Еще один раз. Мне уже страшно было оставаться с ним дома вдвоем. Я нож под подушкой держала. Решила, убью, если еще раз сунется. А в то время моя бабушка болела. Она от той же болезни, что и твоя, скончалась. Только твоя — дома, а моя в больнице лежала. И мать при ней дежурила. Вот отчим в ее отсутствие снова ко мне полез. Тут я нож из-под подушки схватила и в пах ему метнула.

— Ну и?..

— Он, конечно, без труда мою руку перехватил, нож только царапнул по бедру. Разъярился, слов нет. Красный, всклокоченный. Обычно он свою лысину волосками с боку покрывал. Водой смочит, пятерней пригладит. А тут над одним ухом длинная прядь висит, лицо перекошенное. Одежду на мне разорвал и так издевался, так издевался.., даже грудь искусал.

Речь Тишки прервалась, и она разрыдалась. Потом она сняла очки и положила их на тумбочку, продолжая всхлипывать. Я вскочила со своей кровати и подсела к Тишке.

— Неужели ты и тогда промолчала, матери не рассказала?

— Он пригрозил: «Скажешь кому — убью!» Я хоть и дрожала от страха, в ответ бросила: «Подойдешь еще — самого убью!» Но маме не стала говорить. Она и так места себе не находила: врачи уже сообщили, что бабушка безнадежна. А тут еще я бы ее расстроила. Конечно, мне хотелось раскрыть ей глаза на этого подонка. Да она, может, еще и не поверила бы.

Она знала, что я отчима недолюбливаю. Мне этот тип сразу не понравился, когда он впервые явился в наш дом. У нас с мамой и отношения после его прихода ухудшились. А он больше после того раза не подходил. Видно, тоже испугался.

Я погладила Тишеньку по голове. Называется, лучшая подруга. Столько лет молчала! Но разве я сама рассказывала кому-нибудь про игры своего отчима «в котика»? Теперь я окончательно уверилась в том, что Петров был моим отчимом. Вот что эти отчимы с падчерицами вытворяют! Спасибо моему, что больно мне не делал. А тут такой кошмар пережить!

— Тишенька, и со мной ведь было почти такое.

— Как, с родным отцом? — изумилась она. — Да разве это возможно? Какой же свиньей надо быть, чтобы к дочери в постель залезть!

Ее близорукие глаза, полные сочувствия и печали были сейчас необыкновенно красивы. Я впервые заметила, как преображаются глаза человека, когда он настроен на твою волну.

— Он мне, оказалось, не родной. Бабуля перед смертью открыла.

— А где же родной?

— Я и сама не знаю. Думала, Островский.

— Островский?

— Да, бабуля так думала, но она ошиблась. И теперь я не знаю, где искать своего настоящего отца.

Да знаешь, я боюсь даже его найти.

— Боишься? Почему?

— Ну, вдруг противным окажется, как… — Я чуть было не назвала фамилию Серова, но вовремя запнулась. Нравится он Тишке, пусть. — Вдруг забулдыга какой или преступник. Я знаешь сколько испереживалась уже здесь, в части, когда то одного, то другого за отца принимала. Да ладно. А где твой настоящий отец?

— Он умер давно. Я его не помню, маленькая была.

— Наверно, когда умер, это лучше всего. Мертвые плохими не бывают.

— Что ты говоришь, Катюша. Разве можно так о родном человеке! Отцы никогда плохими не бывают.

Отец — это, понимаешь, такое высокое, святое. Это почти как. Бог на земле. Если бы мой отец был жив, я бы знаешь как его любила! Пусть он горбатый, маленький и некрасивый. Дело в мужском духе, поддержке. Возьми нас с тобой, что без отцов выросли. Я — затюканная, мужчин боюсь, их грубости. Понимаешь, только Серов помог преодолеть мне этот страх.

Он такой ласковый, такой нежный. И знаешь, — Оксана еще гуще покраснела, — я впервые испытала оргазм. А взять тебя, — вернулась она к теме безотцовщины, — ты, как мальчишка, отчаянная, никому не веришь, никого не любишь. Все пытаешься что-то доказать. А вот у Эльки — нормальный, родной отец.

И она — нормальная девчонка: и отличница, и расслабленна по жизни. Чувствует, что ее все любят, все принимают. Ты все-таки ищи отца. Вдруг найдешь, тогда сразу счастливой себя почувствуешь.

Тишка прямо огорошила меня своим признанием об оргазме и рассуждениями о крутой дорожке, по которой вдут девчонки без отцов. Я считала, что мои проблемы с поведением возникли из-за пьющей матери. А Тишка говорит, что важнее чувствовать плечо отца, защиту. Может, это в детстве имеет значение. Вот, к примеру, Маринка, дочь Островского, — какой примерный ребенок! А я всю жизнь себя в обороне чувствую. Любой непонятный взгляд в мою сторону как атаку воспринимаю. Тотчас взрываюсь. Выходит, будь у меня отец, защита, я бы мягче была, спокойнее. Но я уже почти взрослая. Вот будет у меня муж, будет и защита. Я тотчас подумала о Юрке Нежданове. Заместитель отца?

Нет, конечно нет. Это — иное. А что бы изменилось, окажись Островский действительно моим отцом? У него другая семья. Все равно вместе с ним я не смогла бы жить. Я не знала ответа на этот вопрос, но внутреннее чувство говорило мне, что моя жизнь началась бы с нового рубежа, подтвердись его отцовство. Увы, не подтвердилось.

Неожиданно напряжение последних дней — рухнувшие надежды, случайная связь в пьяном виде, неистовство Юрки, внимательность Островского и все другое — смешалось в колючий огромный ком, застрявший в груди. Я заплакала от безысходности.

Нет, ничто не изменится в моей жизни. Я так и обречена кувыркаться все отпущенные мне дни. Слезы текли и текли из моих глаз.

Оксана погладила меня по голове. Ее пальцы утонули в моих спутанных кудрях.

— А ты помнишь, как у тебя было? Ну, с твоим отчимом.

— Почти не помню. Я тогда еще в школу не ходила. Просто он разные неприличные игры затевал.

— Понимаю. Ладно, давай ложиться.

Мы разделись и, не сговариваясь, легли вместе на ее кровать. Я прижалась к худенькому тельцу моей подруги. Я чувствовала себя мамой, защищающей свою дочку. Она затаила дыхание в моих объятиях и лежала не шелохнувшись. Я, просунув руку под ее ночную сорочку, погладила ее шелковистое бедро. Близость обнаженного тела не возбуждала меня, но усиливала нежность, испытываемую к подруге. Потом моя рука застыла на ее боку;

Наши вдохи и выдохи становились все более и более слаженными. Незаметно, под аккомпанемент собственного дыхания, мы заснули.

Глава 4

Я заметила, что красивые места часто не только завораживают, но и подчиняют себе людей. Торжественное спокойствие Балтийского моря действовало умиротворяюще и на меня. Теперь я, как примерная студентка, днем отсиживала часы на практике, выполняла ответственные задания Островского. Сам Островский в лаборатории бывал редко. То он возился с подводными гидрофонами в акватории, то проводил замеры с пульта управления. Он относился ровно ко всем студенткам, не выделяя и меня. Как будто и не было моего триумфа на юбилейном вечере, не было нашего незабываемого танца. А на что я, собственно, надеялась? Зато в любой свободный час теперь рядом со мной находился Юра. Он провожал меня утром до дверей лаборатории, а потом отправлялся на акваторию. С возвращением из экспедиции Островский снова привлек Юру к себе в помощники.

Вечерами мы вместе ловили с пирса рыбу, чуть в стороне от подводной лодки. Лодка стояла, как тут говорили, расхоложенная и не очень пугала рыб. Она и сама казалась огромным черным китом, временно заснувшим. Тут же были и другие наши ребята с удочками и спиннингами. Потом мы объединяли наш улов и варили в котелке уху. Однажды я отправилась за шишками — топливом для нашего костра. Я уходила все дальше и дальше вдоль берега, и наволочка, в которую я собирала шишки, постепенно тяжелела. Я присела на уже остывающий плоский камень и бездумно внимала шуму моря. Вдруг в ровный гул волн вплелся новый звук: пляжная галька глухо зачавкала под чьими-то шагами. Затем все затихло: видимо, гуляющие тоже присели. Но вскоре ветер донес до меня женские голоса. Скрытая большими валунами, я была невидима для собеседниц. Один голос я узнала: чуть окающий, волжский говор Светланы Колокольцевой. Второй голос был мне незнаком — видимо, принадлежал ее подруге. В голосе Светы слышалась тревога:

— Понимаешь, Лена, у меня скоро будет ребенок.

— Ты что, с ума сошла! Поезжай немедленно в Таллин, — заявила невидимая мне Лена. — Я тебе адресок дам. За одни сутки избавишься. Сейчас это быстро делают, если за деньги.

— Я не хочу избавляться, — грустно заметила Светлана. — Но отца у ребенка не будет.

— И куда ты с дитем? Домой поедешь? А что Островский — отказывается жениться?

Услышав знакомую фамилию, я еще сильнее навострила уши и пригнулась на камне.

— Да он и не обещал мне ничего. Понимаешь, он был так добр ко мне. Он вошел в мое положение. Ведь мне уже тридцать. Я хотела стать матерью, пусть одинокой.

— Да ну! — присвистнула невидимая подруга.

— Да. И разве я могу подвести его! Ты же знаешь, как политсовет части реагирует на такие вещи: выговор, снятие звездочек с погон и все в этом роде. Мне надо уехать, пока еще не заметно. Но контракт, сама понимаешь. Нужна справка от врача. Тут и пойдут разные разговоры, догадки начнут строить…

— А он тебя любит? — задала Лена главный вопрос.

Этот вопрос почему-то жутко заинтересовал меня.

— Мне кажется, он уступил моей мольбе. Знаешь, однажды на репетиции мы остались одни в клубе. Там все и произошло.

И жена его ни о чем не догадывается?

— У него очень умная и деликатная жена. Она никогда и виду не покажет.

Я слушала разговор подруг, и противоречивые чувства овладевали мною. Оказалось, что я, без всяких на то оснований, успела создать из Островского образ идеального мужчины. Так идеализируют своих родителей маленькие дети. Но я давно уже не ребенок, тем более — не его ребенок. И все же. Надежда встретить в жизни идеального героя, наверное, присуща каждому человеку. И чем сильнее отличается повседневная жизнь от идеальной, тем больше жажда совершенного. Не важно, что Светлана, по ее словам, сама совратила Островского. Он ведь тоже не ребенок. Наверное, с удовольствием воспользовался ситуацией.

Тем временем Светлана продолжала свой рассказ, перемежая его всхлипами:

— Ты его не знаешь, Леночка. Он очень целеустремленный человек, после училища окончил еще и академию. Он сейчас диссертацию пишет. Разве ему место в нашем захолустье! Он, должно быть, скоро пойдет на повышение. Так что ни о разводе, ни о внебрачном ребенке и разговора быть не может. Да у нас все как-то случайно получилось. Вначале я не думала, что у нас может быть что-то серьезное. Мысль о ребенке мне позже пришла, когда я влюбилась в Валерия без памяти. Мы просто исполняли вместе песни. И ни-ни, даже не прикоснулся, хотя часто одни оставались на репетиции.

Это тебе не кобель какой, вроде Серова. Помню, от Анатолия еле отбилась, когда он нас, контрактниц, специальности обучал. Тот прямо на работе руки к сиськам тянул. А Валера — не такой. Он культурный, обходительный. Я его почти принудила, точнее, разжалобила своим положением.

— Интересно, Светка. Расскажи.

Я подалась головой в сторону подруг, чтобы лучше слышать их разговор. Но галька на пляже снова пришла в движение, заглушая слова уходящих девушек. Я тоже встала с камня и побрела к нашим. Услышанное пересыпалось в мыслях, как камешки под ногами. Островский — такой же, как все. Как Задорожный, как Юрка Нежданов, как я сама. Горькое разочарование охватило меня. Неужели нет на свете идеальных людей?!

* * *

Приближалось первое сентября. Наша практика подходила к концу. В эти дни случилось еще одно любопытное событие. Эльвира и Иван Задорожный устроили помолвку. На ней были наши девчонки и несколько моряков, товарищей мичмана. Они подсмеивались над своим другом. Говорили, что погнался за ленинградской пропиской и хочет выбраться из гарнизона. Эльвиру обижали эти слова.

Но Иван просил ее не обращать внимания на грубый юмор ребят. «Завидуют мне, вот и выдумывают разные гадости», — отмахивался он от их слов и еще крепче обнимал счастливую Эльку. Она тоже старалась выставить перед нами своего жениха с лучшей стороны: «Знаете, девочки, таких скромных парней я еще не встречала в своей жизни».

Я вспомнила слова Оксаны о том, что девушки из полных семей более нормальны, чем выросшие без отца. Пока подтверждалось только одно: такие девушки умеют захомутать парня, когда сильно этого захотят.

В последний день нашей практики мы подводили итоги работы. Каждой практикантке предстояло написать две бумаги. Одну — для дела — с результатом проведенного спектрального анализа, другую — для макулатуры, в техникум, — отчет о практике. Вторая бумага была более пространной. Мы описали наше посещение арсенала, а также объектов, которые и в глаза не видели. Почему-то в техникуме всегда требуют отчетов вселенского масштаба. Центральную часть нашего объемного отчета составляла схема организации работ на полигоне. Только теперь до меня дошло, откуда брались шумовые сигналы корабля, которые я крутила на своих магнитофонах. Часть пленок записывали на ходовых испытаниях в море, откуда некоторое время назад вернулся Островский. Другие сигналы получали прямо на базе. Оказалось, на дне, как здесь говорили, акватории, лежали специальные гидрофоны, снимающие шумы судна на стоянке. Я, перекладывая коробки с магнитными пленками, записывала на бланк номера обработанных режимов.

Пленка была высокого качества, зарубежного производства. Нам бы с Юркой пригодилась такая, песни на кассеты перегонять. Таких бобин уже нет в продаже, они только на студиях звукозаписи в ходу. Не успела эта мысль промелькнуть в моей голове, как следом мелькнула вторая. Если взять парочку бобин, никто не заметит. Их здесь, наверное, не меньше сотни. Я оглянулась, рядом никого не было. За соседним столом, склонив головы, корпели над отчетом девчонки. Офицеры стояли у измерительного тракта и о чем-то оживленно спорили. Я медленно приоткрыла свою сумочку и, еще раз оглянувшись, затолкала в нее две бобины. Потом не торопясь закрыла шкаф и присоединилась к девчонкам.

Элька, быстро накатав отчет, отвалила к своему Ивашке: он сегодня проводил работы на полигоне.

Мы с Тишей переписали кое-что из ее умных мыслей и тоже собрались домой. Серов и Островский поблагодарили нас за помощь и напутствовали на дальнейшую деятельность во славу нашего военно-морского флота. Тишка, в свою очередь, пригласила офицеров, если будут в Питере, заходить в гости.

Затем, покраснев, записала на клочке бумаги свой телефон и протянула его Серову. Тот, усмехнувшись, взял. Неужели Оксанка вернется к нему сюда навсегда? Кто знает… Мне тоже было грустно расставаться с Островским, впервые я ощутила расставание как потерю. Хотя кавторанг Островский не идеален, но он все-таки лучше, чем многие другие.

Мы с Тишкой вышли в коридор. Я попросила ее обождать и свернула в туалет: бобины с пленкой надо было получше припрятать. На вахте могли проверить сумку. Я затолкала плоские, но заметных размеров коробочки за пояс джинсов, с трудом застегнув «молнию», и вернулась к ожидавшей меня Тишке. Вахтенный у турникета, как и ожидалось, попросил открыть сумку. Я с каменным лицом выполнила его просьбу. Он кивнул: ладно, мол, проходите. Мы вышли на улицу. Идти мне было неудобно, мешали коробки за поясом, но и вынуть их еще было нельзя. Мы пока были на виду, из окон здания на нас могли смотреть. Наконец мы свернули на песчаную лесную дорожку, по которой ходили целый месяц. Теперь она стелилась мягким ковром из пожелтевших иголок сосен. Выходит, и хвойные деревья сбрасывают листву, меняясь незаметно для нашего глаза. Ничего постоянного в мире нет. Я остановилась, посмотрела в оба конца дорожки — никого не было — и вытащила из-за пояса удачно присвоенные бобины. И тут я увидела на обочине дорожки, у ближайшего куста, офицера.

Он был безлико красив: как моряк, изображенный на плакате. Его ярко-синие глаза светились ясно и чисто, но без всякого выражения. Он поспешно застегнул ширинку на брюках и, приняв властный вид, подошел к нам.

— Капитан первого ранга, замполит командира части Николаев, — представился он. — Прошу, гражданочки, предъявить ваши коробочки и документы.

От растерянности я уронила одну коробку. Тишка наклонилась и подняла ее, протянув офицеру.

Я тем временем трясущимися руками доставала из сумки паспорт. У Тишки офицер также потребовал паспорт. Затем он выяснил, в каком подразделении мы проходили практику, и потребовал вернуться назад, в здание. Все остальное происходило будто в кошмарном сне. Нас с Оксаной обвинили не просто в воровстве пленок, а в шпионаже. Ведь на пленках содержались секретные записи шумов корабля. Разбирательство происходило стремительно и проводилось на самом высоком уровне морской базы. Вставал вопрос об исключении нас с Оксаной из техникума (мой жалкий лепет, что подруга ни при чем, не был принят в расчет). Оксанка плакала, но это еще что! Я впервые видела, как выглядят испуганные мужчины, боевые офицеры. Островский был бледен, как лист бумаги. Серов, напротив, покрылся пунцовой краской до самой шеи.

Говорил в основном замполит Николаев. Его речь была размеренна и убедительна. Он обвинил в умышленном шпионаже офицеров, а нас — в пособничестве им. Мне сразу вспомнились рассказы и фильмы о тридцать седьмом годе. Но сейчас — конец восьмидесятых! Разве можно так, без суда и следствия! «Вы пойдете под трибунал!» — резким командирским голосом завершил свою обвинительную речь замполит. Островский окаменел. Багровый Серов охнул и с грохотом свалился со стула.

Началась суета. По внутренней связи вызвали врача. Прибежали матросы с носилками. Врач послушал пульс Серова и приказал нести его в санчасть.

Тот был без сознания. Нам велели отправляться в общежитие и оставаться там.

Мы с Тишкой, переставляя ватные ноги, брели по той же песчаной дорожке, что представлялась красивым ковром три часа назад. Голова казалась чугунной болванкой, тяжелой и пустой одновременно. Я не знаю, кто ужаснее себя чувствовал: без вины виноватая Тишка или я — настоящая преступница. Я — безмозглая дубина, хоть бы сообразила, что пленки секретные. Нет, как всегда, вначале действие, а мысли — потом. Конечно, глупо вылететь из техникума перед самым окончанием. Но наша беда не шла ни в какое сравнение с тем, что ожидало офицеров.

Мы не ели весь день, но есть не хотелось. Не голод, но незнакомый страх сосал изнутри. В общежитии мы с Тишкой, не сговариваясь, плюхнулись на свои койки и закрыли глаза. Кажется, я заснула.

Разбудил меня разговор в комнате. Тут были и наши девчонки, и Юрка, и Валерий Островский. Я открыла глаза.

Взгляд Островского, направленный на меня, был потухший. Зато в его зубах тлела сигарета, а я считала, что он некурящий. Я села и тоже попросила закурить.

— Как капитан Серов? — Я вспомнила перипетии сегодняшнего судилища.

— Все в порядке. Приступ стенокардии, но уже сняли. Кстати, очень удачно, сегодня из санатория вернулась его жена. Есть кому ухаживать за больным.

— Жена? — не поверила Тишка, и лицо ее окаменело.

— Ну да, — подтвердил Островский, — у него очень заботливая жена. Он еле уговорил ее одну в санаторий уехать. Обычно они вместе всюду бывают.

Тишка оставалась неподвижна, застыв от горя, но меня история Серова не удивила, я раскусила этого типа с самого начала. Сейчас меня больше беспокоила собственная судьба.

* * *

— Что же теперь со всеми будет?

— Вам, Катя, думаю, не грозит ничего серьезного. Может быть, выговор в техникуме объявят.

— А вам? Трибунал?

— Надеюсь, обойдется без оного. Руководство части само не заинтересовано выносить сор из избы. Нагрянут проверки, комиссии. Начальству это тоже ни к чему. Но представление к следующему званию будет отменено. Я уже к погонам капитана первого ранга прицеливался. Что ж, походим еще во вторых. Я, как наставник по вашей практике, безусловно, виноват. Мне и отвечать. Надо было более четко объяснить вам режимные требования при работе с секретными материалами. Будьте, Катенька, осторожны. У нас такие дела редко прощают. Вам еще повезло.

Потом кавторанг Островский попросил всех выйти из комнаты, сказав, что ему надо поговорить со мной с глазу на глаз. Юрка упрямо топтался у моей кровати.

— Юра, пожалуйста, выйди тоже.

Юра вышел и, прикрывая за собой дверь, оставил щель. Валерий Валерьевич поднялся с табуретки и прикрыл дверь плотнее. Тон его заметно смягчился, хотя он продолжал упрекать меня:

— Катя, ты понимаешь, как подвела меня, Оксану, всех?

Он снова говорил на «ты», как тогда, на берегу, когда узнал, что я считаю его своим отцом. Я ничего не ответила. Я была так ужасающе виновата, что не считала себя вправе больше оправдываться.

Островский говорил долго. О морской чести, о наших кронштадтских традициях, о моей маме, какой он помнил ее в детстве. Впервые кто-то говорил о ней хорошо. Оказывается, она играла в школьных спектаклях главные роли и помогала старой учительнице в быту. Та учительница жила в одной квартире с Островским, поэтому только он и знал об этом. Сама Ниночка, моя мама, никому не рассказывала о своей помощи.

— Ты мне не дочка, — продолжал Островский, — но ты — моя землячка, и я чувствую, что нахожусь в ответе за тебя.

Так со мною говорили впервые в жизни. Со мной говорили как с человеком, а не как с преступницей.

Валерий Валерьевич пересел на край моей кровати, взял со спинки полотенце и вытер мне глаза. Второй раз за недолгий срок нашей практики!

Я сейчас его опять боготворила. Он опять был недосягаемо высок, хотя я знала и о его слабостях с женским полом. Спросить, не спросить про Светлану? Нет, он подумает, что я хочу увести разговор от своего поступка. Снова меня охватило отчаяние при мысли о том, как я подвела всех.

— Конечно, Катя, я не верю в эти измышления о твоих шпионских намерениях, да и никто в них не верит. Но воровство остается воровством. Это не способ решать свои проблемы. Ну, обратилась бы ко мне, я бы нашел списанные, оформил как положено. Разве я тебе смог бы отказать? Сдается мне, что ты не впервые путаешь свой карман с чужим.

Или я ошибаюсь?

Ну, нет. Признаваться в том, в чем я не была поймана, я не собиралась.

— Конечно, ошибаетесь! — поспешно возразила я, отводя глаза. — Я взяла эти пленки только потому, что они в магазинах не продаются;

— Хорошо. Дай мне, Катя, слово, что больше никогда не посмеешь взять чужое. Ты видишь, к каким последствиям это может привести.

— Никогда, Валерий Валерьевич.

Островский коснулся ладонью моего лба, будто проверял температуру. Кажется, он хотел добавить еще что-то. Но в этот момент в комнату влетел Юрка, за ним вошли остальные.

— Ладно, хватит проповеди читать нашей грешнице, — грубовато заметил Юрка, оттесняя Островского от кровати, — мы сами с ней разберемся.

Островский убрал руку и вышел из комнаты.

* * *

На следующее утро нам подали служебный автобус военной части. Он должен был отвезти нас прямо в Таллин. Оттуда поездом мы покатим в родной Питер.

Провожающих было мало. Мичман Задорожный, обещавший Эльвире приехать следом, да гарнизонные подростки, успевшие подружиться с нашими ребятами. Среди них — и дети Островского: Макс и Марина. Возможно, Светлана Колокольцева подарит им еще братика или сестричку, но я об этом никогда не узнаю. Да мне и все равно. Я никогда не стану членом их семьи. Автобус тронулся. Я положила голову на плечо Юре — вот кто вскоре станет моей семьей.

Глава 5

Начался последний семестр моей студенческой жизни. Зимой предстояла защита диплома и выпуск. Прежде я мечтала о том дне, когда смогу захлопнуть путаные учебники, забыть о придирчивых преподах и обрести, наконец, долгожданную свободу. Но чем ближе становился этот момент, тем тревожнее делалось на душе. Пожалуй, студенческой вольнице придет конец. На секретном заводе, куда меня уже распределили, с меня будут спрашивать по-взрослому. Как я справлюсь? После зачетов и экзаменов, сданных по чужим конспектам, мало что осталось в моей голове. Но предстоящего зачета по практике я не боялась: то, что проделала своими руками, запоминается накрепко. А увиденное на полигоне запомнилось мне как интересное кино.

Одно было мне неприятно — частный разговор с капитаном в отставке Руденко, принимавшим последний зачет. Это он помог мне поехать на Балтику, чтобы я могла встретиться с предполагаемым отцом. Он помог разыскать мне Островского. Но я не сказала ему даже спасибо. Я причинила ему лишь неприятности. Почти одновременно с нашим возвращением в Ленинград в техникум прикатила «телега» из части с жалобой на наше с Оксаной Тихоновой поведение. Однако формулировка жалобы было так расплывчата, что было непонятно, в чем наша вина. В бумаге теснились слова «халатное обращение со спецматериалом и нарушение распорядка работы в части». И опять нам досталось меньше, чем взрослым. Ладно мне выговор — он дальше моего личного дела, похороненного в архиве техникума, не пойдет! А старый моряк Руденко, отвечающий за командированных им на практику студентов, переживал сильно. При встрече со мной в коридоре он хмуро отводил взгляд, как прохожие отворачиваются от грязной кучи на улице. Он не проявил даже элементарного любопытства, чтобы узнать, чем закончились мои поиски. Возможно, он ждал, что я сама подойду, извинюсь, как-то оправдаюсь и расскажу о встрече с Островским.

Но вся эта неприятная история с выговором была лишь одной причиной моего нежелания откровенно поговорить с дядей Гришей. Главным препятствием к разговору на эту тему было то, что я оказалась самозваной дочерью чужого мне человека. Я стыдилась своей наивности, заставившей меня уверовать в красивую сказку и убедить в этом Руденко. Но сегодня, на зачете, трудный для меня разговор был неизбежен. Я пошла сдавать зачет последней: во-первых — привычка, во-вторых — надо обо всем рассказать человеку, проявившему ко мне участие. Так что, когда пришел мой черед отвечать по билету, в аудитории остались мы двое: я и Руденко.

Вначале он придирчиво принялся гонять меня по материалу. На мое счастье, мне достался вопрос об измерениях в акватории с помощью гидрофонов. Об этом нам достаточно рассказывали и Островский, и Серов на практике, поэтому я неплохо рассказала всю схему в целом. Но дополнительные детали, объясненные самим Руденко на лекции, я упустила. Дядя Гриша покачал головой и сам разъяснил трудный момент.

— Теперь поняла?

— Поняла, Григорий Миронович.

— Ладно, давай зачетку.

Он, не торопясь, вписал в мою зачетку название предмета и оценку «хорошо». Затем поставил размашистую подпись. Возвращая зачетку, он замедлил движение руки, будто задумался.

Катя, ты так мне ничего и не рассказала о своих поисках. Ты нашла своего отца?

Я, опустив голову, размышляла, как ответить.

Почему-то краткое «нет» казалось мне недостаточно приличным. Наконец, выдавив из себя улыбку, произнесла:

— Вам привет, дядя Гр.., простите, Григорий Петрович, от Островского.

Толстяк Руденко по-доброму улыбнулся сквозь седые усы (я облегченно вздохнула — он не сердится на меня!):

— Да что уж, пусть дядя Гриша. Знаю я свое прозвище. И в училище курсанты так звали. Хотя я тогда ненамного старше их был. Расскажи, как Валерий? Какое у него звание?

— Капитан второго ранга.

— Всего лишь второго? — удивился дядя Гриша. — Я в его возрасте уже три звездочки на погонах имел. Что ж он так отстал? В бытовых нарушениях замечен? Такие надежды подавал. Чем он там занимается?

Я рассказала, не забыв упомянуть и подслушанные мною факты, что Островский окончил академию и пишет диссертацию. О подробностях его личной жизни я умолчала. Также не стала говорить и о том, что мое нарушение, которое повлекло за собой выговор, откликнулось и для Островского неприятностями.

Сколько человек из-за моей глупости пострадало!

Зато я вспомнила и передала привет от Островского ему, Руденко.

— Не забыл, значит, меня, старика. И диссертация — это хорошо. Ну а как все-таки ваше родство, подтвердилось?

— Нет, — на этот раз коротко ответила я.

— Жаль. Его поддержка тебе лишней не была бы.

Значит, бабушка твоя ложными сведениями располагала.

— Выходит, так.

— Что ж. Будешь продолжать поиски?

— Да, теперь ищу тетю Ларису, зубного врача.

Я уже была в поликлинике, где она прежде работала. Сказали, что она давно уволилась и куда-то уехала.

— Да никуда она не уехала! — воскликнул дядя Гриша. — Ларочка перешла в платную поликлинику, там теперь принимает. Она же с моей женой дружит, иногда и в гости к нам захаживает. Я тебе сейчас же ее адрес сообщу.

Дядя Гриша порылся в портфеле, лежащем на столе, — возможно, искал записную книжку. Потом резко захлопнул портфель и неожиданно сказал:

— Я ведь, Петрова, за тебя ручался, когда обивал пороги у руководства техникума, чтобы тебя на Балтику послать. А ты и там не смогла удержаться, нарушила установленный порядок. Крепко мне за тебя досталось. Вот что, Катерина, я сегодня вечером с Ларисой по телефону переговорю, пусть она решает: домой тебя приглашать или так где-нибудь встретиться.

Он вернул мне зачетку с проставленной оценкой и встал. Я убрала синие корочки в сумку и вышла из аудитории.

На следующий день Руденко подошел ко мне и всучил бумажку с адресом поликлиники, где работала тетя Лариса. Сказал, что она предлагает прийти к окончанию ее приема в любой день. Там же были указаны и часы приема больных.

— Впрочем, — добавил он, — Лариса тоже точных сведений о твоем отце не имеет, но, может, какие-то припомненные ею мелочи окажутся не лишними. Так что подойди к ней.

Мне было неприятно, что тетя Лариса, или Лариса Леонидовна, как было указано в бумажке, не пожелала меня пригласить домой. Она же должна была помнить меня еще маленькой. Ну ладно, пусть в поликлинике. Тут же у меня заныл верхний зуб, он давно болел от сладкого. Что ж, заодно и подлечусь, решила я. Тем более, что недавно я получила зарплату на почте, где продолжала в свободное время разносить телеграммы. И я решила нагрянуть к тете Ларисе как обычная пациентка.

Так я оказалась в зубоврачебном кресле. Передо мной стояла немолодая врач с усталыми внимательными глазами. На нижней половине лица — марлевая повязка. Было видно, что она не узнала во взрослой девушке, сидящей с открытым ртом, черноглазую кудрявую девчушку, дочку ее бывшей подруги. Я решила не признаваться, а вначале вылечить свой зуб.

Лариса Леонидовна беглым движением сверкающего сталью инструмента провела по ряду моих зубов. Потом зацепилась им в какой-то дырочке, что-то отметила в карточке и, перевернув ее, еще раз прочитала фамилию и имя больного. Тут же взгляд ее, вновь обращенный ко мне, потеплел.

— Катюша, Петрова? Это ты такая взрослая стала? Ну прямо красавица. Григорий Миронович говорил мне о тебе, но я не ожидала увидеть тебя в кресле! Хотя ладно, раз села, давай полечимся.

Я раскрыла рот, и Лариса Леонидовна острой штуковиной тыкала в щели между зубами. Я затаила дыхание, вздрагивая при каждом ее движении.

— Расслабься, Катенька. Ведь не больно. Я только смотрю, — приговаривала Лариса Леонидовна.

Глаза ее смотрели сосредоточенно и добро одновременно. — Сейчас возьмем экскаватор, — она взяла со столика какой-то блестящий стержень с пупочкой на конце, снимем камешки.

Слово «экскаватор» вызвало в моем воображении огромный не то грузовик, не то бульдозер. Но ничего огромного в руках врачихи не было. Я поняла, что этот стержень с пупочкой и есть экскаватор.

— Все ненужные наслоения-отложения сейчас удалим. Потерпи, маленькая, сейчас.

Она с силой засунула стержень между зубами и ковырнула им что было мочи.

Я взвыла.

— Ладно, ладно, там не будем, — успокоила она меня — и тут же ткнула в соседний зуб так, что я опять дернулась.

— Ну разве так можно, — укорила меня Лариса Леонидовна. — Я еще ничего не делаю.

Я замотала головой и окончательно высвободилась от тычков ее экскаватора.

— Лариса Леонидовна, вы знали моего отца?

Она положила инструменты на столик, спустила на шею повязку и скрестила руки на животе.

— Да, конечно. Гена иногда заходил к маме в санчасть.

— Я не о Гене, я о настоящем отце.

— Тебе кто-то сказал, что Геннадий Петров тебе не родной отец?

— Да, бабушка.

— Понимаешь, Катя, Нина со мной эту тему не обсуждала, но некоторые разговоры в санчасти ходили. Наверно, Катюша, ты вправе знать правду, но вряд ли я смогу тебе помочь. А бабушка тебе не назвала имени?

— Назвала, но выяснилось, что она ошиблась.

Теперь не знаю, что и думать.

— Ладно, давай подумаем вместе. Ты уже взрослая девушка, и с тобой можно говорить прямо. Были двусмысленные ситуации. Несколько раз я заставала в ее кабинете курсантов в неурочное время…

— И что же? Она оказывала им помощь?

— Не знаю, как это сказать поточнее, Катя. Однажды я вернулась с полдороги, забыла вытяжной шкаф выключить, и застала ее в таком виде, что сомнений в происходящем не оставалось. Видно, Нина выпила лишнего и плохо контролировала себя. А из-за ширмы (я не видела, кто там на топчане был) мужской голос что-то невнятное бормотал. Видно, и мужчина был нетрезв. Ты, Катя, извини за такие подробности, но для тебя пагубное пристрастие мамы к алкоголю секретом не было.

И к мужчинам, полагаю, тоже.

Я, слегка порозовев, кивнула. Хотя легкий румянец на моем смуглом лице обычно мало заметен.

Слушать о матери такие вещи было малоприятно.

Я хотела узнать, не было ли в ее жизни одного, особенного мужчины, а не просто о том, изменяла ли она мужу. Я встала с кресла и вынула из сумки коробочку с белыми слониками. Вдруг моя мать носила их или хвасталась подарком своей сослуживице! Я спросила, не приходилось ли Ларисе Леонидовне видеть такие украшения.

Лариса Леонидовна равнодушно повертела фигурки в пальцах и покачала головой:

— Нет, Катя, не помню. Хотя постой. Костяные фигурки. Ой, у меня у самой есть поделки из кости, с того времени сохранились: солонка да еще рог.

У нас были курсанты, выходцы с Кавказа, не помню точно их национальности, то ли грузины, то ли абхазцы. Одним словом, они привозили с родины и продавали все это добро здесь.

— И у мамы были среди них знакомые?

— Наверно. Кавказцы — парни горячие. Они за всеми сестричками ухаживали. Возможно, с одним из них у Нины и завязался роман. Может, Гурам? — Лариса Леонидовна наморщила лоб. — Нет, не буду врать. Просто сейчас один красавец вспомнился, очень колоритный вид у него был: жгуче-черные глаза, нос с горбинкой, волосы густые, темные, волнистые. Одним словом, настоящий кавказский джигит. — Лариса Леонидовна оценивающим взглядом посмотрела на меня:

— Да, волосы у тебя похожи, тоже вьются, правда, нос наш, рязанский. А все характерные черты, будь то нос с горбинкой или, скажем, раздвоенный подбородок, являются доминантными признаками. Они всегда наследуются в первую очередь.

Но я уже почти не слушала ее. Кавказское имя Гурам завладело моим воображением.

— А как его фамилия? Куда его направили? — обрушила я свои вопросы на врачиху.

— Ничего, Катенька, не знаю. Сама посуди, лет двадцать прошло с той поры. И где он сейчас — никто нам не скажет. Может, на флотах служит, может, демобилизовался и уехал на родину. И если быть честной, Катенька, Гурамчика я вспомнила, потому что он мне самой нравился. Хотя, честно говоря, он меня не замечал. Да и с Ниной вряд ли встречался. Пошутить, потрепаться любил. Но серьезных отношений с кем-то из наших у него, думаю, не было. Хотя кто знает. О себе говорил, что из старинного княжеского рода происходит, и держался так, будто и сам царек какой или полководец. Нет, Катя, определенно не он.

Просто воспоминания накатили, извини. И зачем ты эти поиски затеяла? Знаешь, в жизни не так много романтики, Катя. Не исключено, что твой отец ничуть не лучше Петрова. Петров ведь тоже пил, верно?

Ее слова напомнили мне наш спор с Тишкой, что родные отцы плохими не бывают. Но в том споре я не соглашалась с Тишей. А сейчас Лариса Леонидовна опять подняла во мне смятение. Видно, такая у меня противоречивая натура. Предположение о плохом отце упрямо возродило во мне мечту об отце замечательном. И чем дальше я оказывалась от предмета своих поисков, тем прекраснее и совершеннее становился образ отца. Во всяком случае, образ гордого грузинского князя с пышными смоляными усами, на вороном коне, в папахе и бурке на плечах, полностью затмил даже вполне положительный образ Валерия Валерьевича. Наконец я смогла погасить тлеющее в груди разочарование от того, что Островский оказался чужим человеком. И сейчас я окончательно вычеркнула его из своей жизни.

Потом я снова вернулась в кресло, и Лариса Леонидовна залечила мой больной зуб. Она выписала мне чек на минимальную сумму и пригласила в дальнейшем лечиться бесплатно.

— Только номерок в регистратуре не бери, — предупредила она.

Все-таки на свете много добрых людей!

* * *

Вскоре нам выдали задание на дипломный проект, и надобность ходить в техникум ежедневно отпала. Работа над дипломом не была мне в тягость.

Главную часть наших двух проектов взвалил на себя Юра. Теперь у него не было никаких оснований ревновать меня к кому бы то ни было, и наши отношения вновь наладились. Этому способствовало и то, что без него я вряд ли справилась бы с проектом. Осилить чертежи самостоятельно я не могла. Я чувствовала себя дрянью, продающей себя за проект. Но Юрка сам упрашивал разрешить ему помочь мне с дипломом. Нет, Юра — необыкновенный человек. Такую преданность надо ценить.

Я тоже принимала посильное участие в подготовке наших двух дипломов. Моя часть — расчеты по экономике и охране труда — была ненужным, но обязательным приложением к любому дипломному проекту. Почти каждый день я являлась в читальный зал городской библиотеки. Выложив на стол высокую стопку книг, я поочередно пролистывала их в поиске нужных сведений. Тут же делала выписки.

В читальном зале я постоянно встречалась со своей будущей свекровью, Юркиной матерью, Маргаритой Алексеевной. Она работала там старшим библиотекарем. Благодаря Маргарите у меня было преимущество перед другими читателями.

Часто нужные книги разбирались с утра, когда я моталась с письмами и газетами по домам. Но Маргарита припрятывала для меня лучшие книжки по теме, так что я шла в библиотеку не торопясь. Однако, с другой стороны, будущая свекровь постоянно воспитывала меня, подчеркивала мое невежество, будто хотела сказать, что я недостойна ее сына. Почти каждый разговор с Маргаритой заканчивался ее удивленным возгласом: «Как! Ты не читала эту книгу? Настоятельно рекомендую».

Волей-неволей я пробегала по диагонали книженцию, что она мне всучила. Но нет худа без добра.

Благодаря Юркиной матери я немного просветилась. Даже прочитала кое-что сверх школьной программы. И все же чтение было для меня только работой, не приносящей удовольствия: мне больше по душе была настоящая жизнь, а не вымышленная. Но иногда прочитанное пригождалось — я могла поддержать умный разговор в обществе. И в библиотеке Маргарита не упускала случая, чтобы наставлять меня. Но хотя ее помощь в подборе литературы и не была лишней, ее воспитательный энтузиазм превышал все границы.

Этим утром она подошла ко мне, сухонькая, прямая, как жердь, — полная противоположность упитанному Юрке, — и положила на край стола книгу в зеленом переплете:

— Вот, Катюша, закончишь занятия, полистай «Опыты» мыслителя Монтеня. Тебе, молодой девушке, будет полезно. И я хотела бы обсудить с тобой один раздел на странице…

Не терплю слово «полезно»!

Маргарита назвала номер страницы и отошла.

Это ее привычная хитрость — вовлечь меня в прочтение книги с таким видом, будто бы она что-то хочет со мной обсудить. Маргарита так и не смирилась, что сын ее сошелся с малообразованной девушкой из плохой семьи, но поделать ничего не могла: Юра был непоколебим. Она с пристрастием расспрашивала меня о моих родителях, а потом притворно вздыхала. Даже из моих приукрашивающих действительность ответов она делала выводы, что в моей биографии не все благополучно. Поэтому она беспрестанно пичкала меня всякой книжной моралью. Но если предложенный ею роман я еще могла прочитать, то философов — увольте, нет!

В пять часов я уже закончила свои труды. Уловив момент, когда Маргарита куда-то отлучилась, я быстро подбежала к служебной стойке и сдала книги ее напарнице. Сверху лежал так и не раскрытый мною том Монтеня.

Я торопливо выбежала из читального зала и протянула гардеробщице деревянную бирку с рисунком вишенки. Эти бирки заменяли привычные номерки, чтобы Катя-дурочка, так звали гардеробщицу, могла справляться со своими обязанностями.

Я невольно обратила внимание на мою тезку с самых первых посещений библиотеки. Это была низенькая и толстая, лет сорока пяти, женщина. На спину свисали две длинные, чуть ниже лопаток, косы, с вплетенными в них мятыми лентами. Прежде мать ее, когда была жива, заплетала дочери одну косу, что было уместнее в ее возрасте. Но год назад мать ее умерла, оставив свою умственно отсталую дочь на попечение дальней родственницы. Опекунша присматривала за Катей небрежно, но и полностью не отказывалась: ее грело желание получить комнату, где та проживала. К счастью, больная, в меру своих слабых возможностей, могла управляться с бытом. А на работу в библиотеку она была принята еще раньше из-за жалости к ее матери, работавшей в свое время тоже библиотекаршей.

Тетя Катя, получившая к своему имени приставку «дурочка», хотя и не могла постичь абстрактных понятий вроде чисел, была по-своему умна и проницательна. Она постигала людей шестым чувством, а вещи были для нее одушевленными предметами.

Кроме того, она умела гадать. Маргарита рассказывала, что Катина образованная мать, чтобы развлечь уже стареющую больную дочь, научила ее разным видам народных гаданий: на воске, на кофейной гуще, на любых узорах. Фантазии бедной больной были не лишены смысла. То, что для других девушек было развлечением, для Кати-дурочки стало дверью в неуловимый параллельный мир. Очень часто ее пророчества сбывались. Однако библиотечная провидица не могла и не хотела гадать по заказу. Все зависело от ее прихоти и настроения.

Я почти сразу почувствовала в Кате-дурочке родственную душу, а моя мгновенная реакция на любую несправедливость явилась толчком к нашей Дружбе. Вот как это случилось. Однажды на моих глазах недоверчивая тетка, получив взамен номерка бирку с рисунком ромашки, швырнула ее, разоралась и потребовала назад свою норковую шубу: боялась, что пропадет. Схватив шубу в охапку, она проследовала с ней в читальный зал. Она долго возмущалась, грозила пожаловаться заведующей. Испуганная дурочка забилась в уголок своих владений, плюхнулась на стул и, обхватив голову руками, громко разрыдалась. Я откинула доску барьера, решительно подошла к гардеробщице, погладила ее по спине.

— Не волнуйтесь, тетечка Катя, — сказала я. — Эта баба — дура безмозглая, ей еще отольются ваши слезы.

— Я, я, — всхлипывая, оправдывалась гардеробщица, — никогда не путаю одежду. Мне и картинки почти не нужды. Я и так чувствую владельца каждой вещи.

Я потрогала ее довольно толстые косы и похвалила их красоту. Меня с самого детства коротко стригли, так что кос у меня никогда не было. Тетя Катя мою поддержку запомнила. С того дня стала выражать мне симпатию доступным ей способом — угощать конфетками, подаренными ей вместо чаевых посетителями библиотеки. Я же купила ей голубую капроновую ленту. Так у нас и пошло. Катя часто пришивала мне слабые пуговицы, чистила щеткой мою куртку. Наше знакомство длилось уже года два.

Гардеробщица, увидев меня, обнажила в улыбке кривые желтые зубы и пригласила выпить с ней чашечку чаю. Я прошла за деревянный барьер и присела за колченогий столик у стены. Я вспомнила, что у меня в сумке лежит для нее подарок — жестяная коробочка от какого-то парфюмерного набора.

— Возьми, тетя Катя, будешь пуговицы или нитки в ней держать.

Тетя Катя с интересом повертела коробочку, разглядывая узор. Узор был абстракно-растительный: какие-то завитки, лианы, несуществующие яркие цветы.

— Какая веселая свадьба! — воскликнула она.

Потом удрученно сморщила лоб. — А здесь — темная точка. Ай-ай-ай.

— Чья свадьба, тетя Катя, — моя?

Катя-дурочка покачала головой и растерянно сказала:

— Я не знаю чья, Катенька.

Я стала думать о свадьбах. Сейчас, в последний год пребывания в техникуме, их в моем окружении намечалось несколько. Ближайшая — Эльвиры Поповой и мичмана Задорожного. Он уже демобилизовался и жил в квартире своей невесты, правда раздельно с ней, в отведенной ему комнате. И моя свадьба — не за горами. Мы решили с Юрой расписаться после защиты диплома. А может, Катя-дурочка увидела свою собственную свадьбу. Мало ли какой ненормальный подберется ей в пару.

Рабочий день в библиотеке близился к концу.

Все чаще посетители подходили с бирками к барьеру, чтобы получить свою одежду. Я тоже взяла свою куртку и заторопилась, чтобы не столкнуться с Маргаритой.

Катя остановила меня, затем прошла в дальний угол своего гардероба и возвратилась, держа в руках огромный мужской зонт, похожий на милицейскую дубинку. Вероятно, он был взят из груды забытых посетителями вещей.

— Возьми, Катенька, сильный дождик будет.

Я посмотрела на улицу через огромные витринные стекла библиотеки. Дымчатые тучки плыли по голубому небу, не вызывая большого опасения. Поверить в их способность пролиться дождем было трудно. Но я послушалась тетю Катю и взяла зонт, погладив руку гардеробщицы. Лицо дурочки расплылось в блаженной улыбке.

Когда я подходила к дому, как всегда спрямляя дорогу проходными дворами, небо совсем расчистилось от облаков. Солнце светило так ярко, будто вернулось бабье лето. Вот и верь доморощенным пророчицам, усмехнулась я, размахивая ненужным мне зонтом. Но тут же мне припомнилась «Песнь о вещем Олеге» с замаскированным предсказанием. Может, и обещанный дурочкой дождь прольется совсем в другом виде?

* * *

На этой же неделе было еще одно событие: Юркин день рождения. Ему сравнялось девятнадцать — готовый кадр для армии. У него была отсрочка только до защиты диплома. Все ребята сокрушались по поводу отмены военной кафедры, выпавшей на их курс, но поделать ничего не могли. Особенно беспокоилась его мать, в одиночку поднимавшая сына.

Прежде она так радовалась, когда отыскала ему этот техникум, и, как все матери, надеялась, что сын избежит почетного долга перед родиной. Поэтому и за столом в их доме царила грустная атмосфера.

Маргарита Алексеевна — особа интеллигентная, в их доме почти не пьют. На столе стояла только бутылка сухого вина — не то что на студенческих пирушках. Разговоры шли возвышенные — об учебе, о нашем будущем. Сетовала, что из-за своего скромного достатка (в библиотеке платят до смешного мало) не смогла сына до института дотянуть.

Мечтала, что он после армии продолжит учебу на вечернем. О моей учебе больше не заговаривала.

Как-то я откровенно призналась, что учиться мне трудно и диплом техника — для меня большое достижение. Да и не всем же получать верхнее образование! После того как у Юркиной мамы отметились, мы отправились с ним на мою квартиру. Туда же и ребята из техникума нагрянули. Я один стаканчик вина выцедила, и точка. После того как я на практике перебрала, я стала осторожнее с выпивкой. Когда меня на второй стакан потянуло, я из квартиры выскочила во двор. Посидела на детской площадке, покурила под фонарем, и отпустило.

Когда пепел под ноги стряхивала, вижу, что-то золотится в песке. Подняла — маленький якорек, из тех, что курсанты на погоны прикалывают. Наверное, какая-нибудь парочка здесь миловалась: морячок и его девица. Снова вспомнилась практика, полигон. Будто привет с Балтики прислали. Хотела поднять я тот якорек, а потом оставила на скамейке, пусть ребятишки найдут и порадуются. Затем я снова вбежала в свою квартиру и пустилась танцевать. Так я поняла, если переждать «хотение» выпить, потом оно само уходит. А девчонки и ребята, как всегда, были хороши. Только Юра крепко на ногах стоял. Он вообще пьет мало. И мою трезвость сегодня заметил и похвалил за сдержанность. А на меня одобрение в тысячу раз сильнее действует, чем выговор и упреки. Теплое чувство к Юрке в тот вечер усилилось, и собой я была довольна.

И весь сентябрь путем шел. Вскоре после Юркиного дня рождения мы решили пораньше сыграть нашу свадьбу. После защиты Юрка не долго гулять на свободе будет. Как я сказала, его в армию сразу должны взять, и времени у нас не будет для медового месяца.

А дипломные месяцы для нас необременительные, наполовину свободные. Вначале даже хотели парную свадьбу сыграть: Эля с Иваном и мы с Юркой. Но потом решили сделать интервал в одну неделю. Иван воспротивился. Он такой зануда. Один раз, говорит, в жизни свадьба бывает. И по деньгам у нас разные возможности. Им родители Эльки помогают, а нам с Юрой помочь некому. В общем, и свадьба подружки приближается, а следом — и моя собственная. Заявление мы с Юрой уже подали. И тут со мной что-то случилось, будто гвоздь в сердце засел. Прежде я не придавала большого значения штампу в паспорте.

Знала, сейчас время простое: расписался — разбежался. Но после подачи заявления я почувствовала себя взрослее и поняла: свадьба — это событие!

Глава 6

В тот день я занималась одна. Сидела в своей комнате, переписывала начисто главу из дипломной работы. Старалась, чтобы буквы прямо вставали, не клонились влево, как пьяные. Преподы почему-то не любят такой, обратный наклон. Думают, что я выставляюсь, оригинальничаю. А мне так просто удобнее, само получается. Все из-за того, что левша. А наш логик, посмотрев на мой почерк, заметил: «Сочувствую, девочка. Ты — левша, оттого у тебя и с логическим мышлением трудности. Эмоции и образы ты, вероятно, тонко чувствуешь. А мой предмет для тебя — темный лес. Ладно, тройку тебе поставлю. Давай зачетку». С тех пор я свою леворукость не афиширую. А писать могу и левой, и правой, переучили в школе. Хотя — сколько знаменитых людей были левшами. Мне Юра о них рассказывал. И спортсмены-левши — теннисисты, фехтовальщики, боксеры тоже успешнее выступают.

Видно, их действия неожиданны для противника.

Я перекосила лист бумаги вдоль края стола и старательно написала предложение. Получилось даже красиво. В это время зазвонил телефон. Я подбежала к аппарату, схватила трубку, но отрывистый мужской голос узнала не сразу. Ведь голос по телефону искажается.

— Катя, здравствуйте! Разрешите напомнить о себе: кавторанг Островский.

— Здрасте, Валерий Валерьевич, откуда вы мой телефон узнали?

— Задорожный подсказал. Я приехал в Питер за двумя зайцами. Иван пригласил меня свидетелем на свою свадьбу, и еще я выступаю с докладом на научной конференции. Иван и дату своей свадьбы подгадал к ее срокам, чтобы меня пригласить. Помните свои усилия на практике? Теперь я обобщил результаты, так что и ваша доля в моем выступлении есть.

— Рада за вас, Валерий Валерьевич.

Вежливость капитана вызвала во мне ответное чувство.

— А я вот зачем вам, Катя, звоню. Не составите мне компанию? У нас завтра продолжается заезд и регистрация участников, так что день будет свободен. Хотел посетить родные края, съездить в Кронштадт. Решил пригласить свою землячку. Вы как, не против? И как ваши поиски отца, результаты есть?

Сколько вопросов сразу. В Кронштадт, положим, съездить можно, и Юрку позовем. А вопрос с отцом — непростой. Я сразу же вспомнила случайно оброненное врачихой, имя Гурам.

— Лариса Леонидовна припомнила какого-то Гурама, но уверенности, что это мой отец, у нее нет.

И фамилию она не помнит.

— Гурам, Гурам… — медленно повторил Островский. — Я знал в училище даже двух Гурамов.

Один учился на нашем курсе: робкий такой, совсем не кавказский характер. Да его, кажется, со второго курса списали, туберкулез выявили. Он потом, после лечения, на родину уехал. Другой Гурам выпускался, когда я только поступил. Это была популярная личность, скажу я вам. У женщин особенно.

Как же его фамилия? Вспомнил! Он еще выступал на наших вечерах всегда, лезгинку или что-то там народное танцевал. Его фамилия рыбная такая. Да, Китовани!

— А что еще вы о нем помните? — Я навострила уши. Склонность Китовани к танцам показалась мне родственной чертой.

— Да к сожалению, я мало с ним знаком был.

Только по участию в самодеятельности. Просто Гурам на виду был, вот я его и вспомнил. Ну так как, Катюша, едем завтра? Там еще потолкуем.

Мы назначили время и место встречи. Причем договорились ехать без Юры. Валерий Валерьевич убедил меня, что в родные края лучше ездить без туристов. «Юра — отличный парень. Но понимаете, Катя, его праздное любопытство будет в данном случае сбивать настрой. А мы пройдем по знакомым нам улочкам, посмотрим на дома, где мы с вашей мамой росли. Собор посетим, в морском музее на наших дедов полюбуемся, может, кого знакомых встретим».

После телефонного разговора я совсем не могла сосредоточиться на дипломной работе. Гурам Китовани становился все осязаемее, все ближе. Теперь не в экзотическом кадре, на коне и в бурке, виделся он мне. Гурам, растянувший ноги в шпагате, взлетевший над дощатой сценой, был куда конкретнее! Оставалось только обнаружить место его нынешнего обитания.

Вечером заявился радостный Юрка и сообщил, что достал билеты на «Алису», модную рок-группу.

Это было что-то! Кайф от живого концерта этой группы, по рассказам побывавших там ранее, был ни с чем не сравним. Вмиг забылось все: скучные бумажки на столе, библиотека, Маргарита и другие земные материи. «Алиса» и Костя Кинчев, солист группы, — вот три слова, которые затмили для меня целый свет. Я даже забыла сказать Юре, что завтра с Островским еду в Кронштадт. Я побежала на кухню, нажарила котлет. Надо было поплотнее набить животик, знала: энергии потребуется много. Вот оттянусь, напляшусь и набешусь! На выступлениях современных рок-групп не заскучаешь. Это не концерты, на которых зевали наши бабушки. Это праздник для всех: и для исполнителей, и для зрителей, которых называют так по старинке. Какие зрители?

Главные участники!

Юра собирался спокойно и основательно. К дискотекам он был равнодушен, но всюду следовал за мною, как верный рыцарь. Юра приготовил школьный рюкзачок для одежды. Знал, что когда я разойдусь в танце, разжарюсь, то начну срывать с себя вещи — успевай подхватывать. Для меня танец — вершина счастья!

Мы вышли из метро «Парк победы» и пошли, сливаясь с потоком молодежи, в сторону спортивно-концертного комплекса. От смеха и улыбок вокруг прохладный осенний день будто вернулся в лето.

У всех куртки были нараспашку, а влажный от недавнего дождя асфальт высыхал прямо под подошвами тысяч ног. Поредевшая листва на деревьях дрожала не от ветра, а от нашего хохота. Молодежь гомонила, скандировала: «Костя! Костя! Алиса!» На центральной аллее парка Юрку окликнули. Это были его приятели по школе, я их не знала, — два парня и девушка. Мы познакомились. Тут же, подмигнув, ребята предложили нам присесть и выпить для вдохновения. Но рассиживаться времени не было. Концерт скоро начинался.

На подходе к спортивному комплексу началась давка. Толпа наседала сзади и по бокам. Голова у меня кружилась не от вина, а от восторга. Водоворот разгоряченных тел ввинчивал меня в узкую воронку дверей. Было невозможно ни упасть, ни вздохнуть.

На мгновение я поджала ноги, и меня, стиснутую будто клещами, толпа потащила вверх по ступеням.

Мне стало трудно дышать, но страха не было. Напротив, дикая радость и восторг завладели мной. «И-ии», — завизжала я, не в силах вдохнуть новую порцию воздуха. Я готова была умереть в экстазе боли и счастья. Мой визг слился с визгом других девчонок и гоготом парней. Менты пытались направить толпу в разделенные металлическими заграждениями узкие коридоры, но молодежь сносила заграждения и наседала на закрытые стеклянные двери. Внезапно меня резко толкнуло вперед, и я ощутила, что впереди ничто не держит меня. Еще немного, и я оказалась бы под ногами у тысяч людей. Но прилипший ко мне сзади Юрка нечеловеческим усилием поддержал меня за ворот ветровки и откинул назад, к себе. Ворот затрещал, но удержал тяжесть моего тела. Оказалось, что толпа, нарочно ли, или с неизбежностью своей могучей силы, выломала двери и хлынула в вестибюль здания. Влекомые диким потоком, мы неслись теперь прямо на спортивную арену, как стадо обезумевших быков. Раз или два я ощутила под ногами мягкость чьих-то тел, но, возможно, это просто сбились ковры на лестнице.

Штурм завершился, и мы приходили в себя, отряхиваясь, как мокрые курицы. Можно было присесть на красные пластмассовые кресла восходящих ярусами трибун, но желающих сидеть было мало. Со сцены, установленной прямо на спортивной арене, уже раздавались всхлипывающие звуки инструментов, отбивался какой-то ритм, шла настройка усилителей и проверка музыкальной аппаратуры. Зрители спускались с трибун, постепенно заполняя спортивное, оно же танцевальное, поле. Поднималась вторая волна экстаза, дарованная нам исполнителями. На сцене прыгали и, вцепившись в гитары, как в боевой автомат, стонали артисты. Временами их стон переходил в грозный рык, и мы, находящиеся около сцены, вторили им. Места, чтобы по-настоящему разойтись в танце, было недостаточно. Приходилось подпрыгивать на месте и вскидывать руки высоко вверх, чтобы выплеснуть переполнявшее меня чувство единения с музыкантами, чувство свободы, рвущееся из меня. Я не замечала времени. Не помню, в какой момент я оказалась у Юрки на закорках. Он крепко держал меня за свисающие с его шеи ноги, напрягая накачанную шею. Я громко хлопала в ладоши над головой в такт сумасшедшим аккордам. Цветные прожектора шарили прозрачными лучами по сцене, по солистам группы, по нашей беснующейся толпе, ослепляя случайные жертвы. Туман сценического дыма клубился над сценой, как пар в общественной бане.

Два концертных часа пролетели молниеносно. Фанаты долго не отпускали музыкантов, орали, топали, пытались пробраться на сцену и сорвать майку со своего кумира. Я спрыгнула с Юркиных плеч и тоже хотела вскарабкаться на возвышение, но Юра оттащил меня. Он раскраснелся и был всклокочен, но еще чего-то соображал:

— Катя, давай выйдем чуть раньше, чтобы в метро без давки войти.

Мне это предложение показалось диким. Я не могла погасить свой восторг мгновенно. Я упрямо замотала головой, продолжая приплясывать. Солист под оглушительный рев толпы бросил в зал разбитую гитару, и музыканты скрылись за кулисами.

Назад, к метро, мы двигались в толпе, как и добирались сюда. Но это уже была другая толпа. Толпа, заряженная не вином, не водкой, а прекрасной яростью свободы и воли. Мы ненавидели взрослый мир с его запретами и ханжеством. Парк почти полностью погрузился в темноту, и вечерний сырой туман заполнил воздух. Только одна дорожка огоньков вдоль главной аллеи, ведущей к метро, указывала путь. Но и эти огоньки то там, то сям с легким треском вдруг гасли. Это удачливая рука снайпера из толпы кидала камнем в фонарь. Наш табун, радостный и счастливый, сметал все на своем пути.

Не знаю, что на меня нашло, но я тоже поддалась безумству толпы. Я тоже, подхватывая гальку с обочины дорожек, целилась в фонари. Тоже пихала ногами мусорные урны, опрокидывая их. И тут же, вместе с толпой единомышленников, переворачивала скамьи. Юрка, не принимавший участия в этой забаве, дернулся в мою сторону, чтобы оттащить от кучи веселых смеющихся ребят, повалившихся вместе со скамьей. Я с досадой замотала головой. Но тут другие, сильные и жесткие руки схватили и поволокли меня куда-то. Не успела я оглянуться, как еще с несколькими ребятами оказалась в милицейском «уазике». Искра разума вспыхнула вместе с недоумением: неужели это я бесновалась только что на дорожках парка? Я затихла и, утирая рукавом вдруг потекший от нервного перенапряжения нос, огляделась. В тесном кузове-клетке, кроме Юры, знакомых лиц не было. Машина покатила по темным улицам. Юрка сидел напротив меня, одной рукой зажимая другую руку. Она вспухла и чернела прямо на глазах. «Дубинкой задело», — морщась, сказал он. Что же, и в радости, и в беде — мы вместе. Я наклонилась через проход и погладила его ушибленную руку. У меня, кроме порванной куртки, повреждений не было.

Нас привезли в милицейскую часть и до утра заперли в камерах. Здесь нас с Юрой разделили. Его поместили в мужскую камеру, а меня в женскую.

Я проснулась, когда в зарешеченном окошке забрезжило хмурое октябрьское утро. Две какие-то немытые, с распухшими мордами девки с тупым безразличием смотрели мимо меня. Их соседство было мне неприятно. Одна хотела что-то спросить, но я снова быстро закрыла глаза. И тут я вспомнила — нет, не вчерашнее веселье. Я вспомнила, что, может быть, именно сейчас меня ждет в назначенном месте капитан Островский. Как все нескладно вышло! И снова мысли вернулись к собственному положению. Меня беспокоило, что нас теперь ожидает: долго ли нас будут держать,; оштрафуют ли, сообщат ли в техникум. Я была зла на весь мир и на себя: хулиганила, будто сопливая девчонка. Вот бы меня здесь увидел Островский!

Нет, такой стыд я бы не пережила.

К вечеру этого дня нас отпустили, заставив подписать заполненный милицией протокол. Мы с Юрой ушли поникшие и встревоженные неопределенностью кары. Дома я снова вспомнила об Островском, но телефона его я не знала, да и не было смысла теперь звонить.

Он позвонил на следующий день сам. Встревоженно спросил, куда я пропала. Рассказывать о концерте и нашем аресте было неловко. Выдумывать жалобную историю — поперек души! Я воспользовалась глупой отговоркой, пришедшей в голову первой:

— Понимаете, Валерий Валерьевич, каблук сломался. Пришлось с полдороги вернуться…

— Я звонил. Никто не подходил к телефону. Ладно, Катя. Я рад, что ничего серьезного с вами не случилось. А каблук — дело поправимое. Надеюсь, вы его починили. Всего хорошего.

В трубке послышались гудки отбоя. Правильно.

Что со мной церемониться? Он понял, что я вру. Но понял по-своему. Решил, что я просто передумала с ним ехать. Я спохватилась, что даже не извинилась перед ним. Свинья!

* * *

В ближайшую субботу состоялась свадьба наших друзей Эльвиры и мичмана Ивана. Мичман, срок контракта которого истек, уже вселился в квартиру Эльвиры. Но родители ее строго следили, чтобы будущий зять не оставался на ночь вместе с их дочерью. В своих трехкомнатных апартаментах они выделили зятю отдельную комнату. Они позаботились и о его трудоустройстве. Его определили бригадиром в док, где ремонтировались буксиры. Хотя в дальнейшем надеялись устроить его в торговый флот. Однако попасть туда было нелегко. Требовались связи или взятки.

Среди гостей нам был знаком только Витюша.

После того как я отшила его, он два года увивался за Элькой, но так и не добился взаимности. Но Эльвира, как и многие невесты в таких случаях, позвала своего обожателя на свадьбу. Со стороны Ивана приехала его родня с Кубани. Остальные были знакомыми Эльвиры по многочисленным кружкам и спецшколам, которые она посещала. Родители Эльки развивали свою дочь на все сто, хотя сами не были интеллигентами. Но они имели хлебные профессии. Мать — повар. Отец работал шофером на автобазе, обслуживающей универсамы. При всеобщем дефиците — это многого стоит. Конечно, Иван — не тот зять, о котором они мечтали. Они надеялись, что дочь поднимется по общественной лесенке с помощью мужа. Но, увы. Тем не менее отец, как призналась Элька, сказал: "Ничего. Мы из Ивана человека сделаем. Денег у нас своих хватит.

А голова на плечах у парня имеется".

Сегодняшняя свадьба казалась мне репетицией своей собственной. Гости собрались во Дворце бракосочетания на набережной Невы. Подружки невесты ожидали в одной комнате, приятели жениха — в другой. На Эльке было умопомрачительное платье до пят. Его украшали кружева, блестки, нейлоновые розочки. Элька то и дело наступала на собственный подол и спотыкалась. Наше поколение не привыкло к таким одеяниям. Я — тем более. Почти не вылезала из джинсов. Надо будет потренироваться дома, когда привезу свое платье. Оно тоже будет до пят. Незнакомые мне подружки Эли, собираясь кружками, обсуждали ее жениха. Судили-рядили о его достоинствах и изъянах. Главным недостатком было признано отсутствие жилплощади. Хотя для Эльки это было не важно.

Наконец они встали перед гражданским алтарем — величественным письменным столом. Женщина, проводящая церемонию, произнесла торжественную речь. Она была похожа на нашу училку по научному коммунизму. Во всяком случае, тоже рисовала молодоженам счастливое будущее и призывала выполнить свой долг перед обществом. Я перевела взгляд на новобрачных. Строгий черный костюм сидел на Иване мешковато. Все-таки морская форма украшает мужчин. А где же Островский? Его не было среди гостей. Что помешало ему прийти?

Ведь он собирался быть свидетелем. Но на его месте сейчас стоял Витюша. Вот как распорядилась судьба-насмешница. Влюбленный в Элю Витька не просто гость, а даже свидетель. Он расписался в журнале регистрации и медленно отошел в сторону. Мы с Юрой сидели на стульях среди других гостей. Он нежно погладил меня по руке, предвкушая нашу свадьбу. Ему прямо не терпелось затащить меня в брачные сети. Но я не торопила время. Напротив, мысль о том, что скоро и для меня наступит час «икс», навеяла на меня грусть. Веселье, царящее на чужой свадьбе, сделало ее еще острее. Островский так и не появился во дворце.

После брачной церемонии колесили по городу, фотографируясь в известных местах: у Медного всадника, Вечного огня на Марсовом поле. Было ветрено и холодно. Запечатлевшись на пленке, все тотчас торопились вернуться в теплый автобус.

Наконец всю разношерстную компанию привезли в столовую у площади Труда, где работала мать Эльвиры. Тут и развернулось свадебное застолье.

Столовая находилась недалеко от Дворца бракосочетания на набережной Невы. Получилось, что, совершив круг по городу, все вернулись в исходную точку. Я была голодная и продрогшая (оделась легко). И сейчас вся жизнь представлялась мне кругом, из которого невозможно вырваться. Не удалось обрести нового отца. И сменить жениха было невозможно. Все было тоскливо.

Гости, радостно потирая руки, рассаживались вдоль длинного стола, накрытого в большом зале столовой. Я, помня свое решение держаться в рамках приличия, еще дома подготовилась к испытанию.

Я знала норму, при которой могла контролировать себя: один стакан вина. Поэтому еще вчера я измерила стакан в рюмках, наливая в него воду из-под крана. Получилось четыре с половиной рюмки, которые я округлила до пяти. Я крепко запомнила это число.

Пять рюмок — и ни капли больше. Я даже знала, отчего мне хочется быть сегодня хорошей. Оттого, что я опять увижу Островского! И я увидела его. Он вбежал в столовую одним из последних с огромной корзиной белых роз и вручил ее новобрачным. Потом он что-то взволнованно говорил им, вероятно, объяснял причину своего опоздания. Я залюбовалась на него, Среди неуклюжих гостей в мешковатых костюмах он был как киногерой, попавший сюда со съемочной площадки. Настолько идеальна была его выправка и сказочно красива нарядная черная форма с золотыми пуговицами и галунами.

Вопреки всем фактам, я видела в нем отца! Но какой из него отец! Ему трудно было дать больше тридцати пяти лет. Может, и хорошо, что он не имеет ко мне никакого отношения? Зачарованная его обликом, я почти забыла, где нахожусь. Гостям предложили рассаживаться, и друзья прервали мои чудесные фантазии. Они стали обсуждать, где лучше сесть, куда посадить меня. В итоге моими соседями оказались Витюша и Юра. Я же продолжала наблюдать за Валерием Валерьевичем. Вот он обвел глазами зал и, чеканя шаг, подошел ко мне:

— Катя, можно вас отвлечь на минуточку? У меня для вас имеется важное сообщение.

Я обрадовалась тому, что он обратил на меня внимание, и тут же предложила сесть на соседний стул, попросив Витю переместиться на одно место в сторону. Островский присел на краешек стула. Он говорил, как всегда, мягко и размеренно, но внутренне был от меня дальше, чем прежде. Похоже, он обиделся на мой обман, как он считал, с поездкой.

Из его объяснений я поняла две вещи. Первое, он опоздал на брачную церемонию, так как именно в эти часы должен был встретиться с одним человеком. И второе: встречался он с тем человеком для того, чтобы выполнить мою просьбу, разузнать о моем настоящем отце — Гураме Китовани.

— Флотское совещание — самое верное место, где все узнаешь обо всех, — заключил Островский. — Вот вам, Катя, его адрес. Гурам Китовани служит в Сухуми, в военной приемке одного закрытого предприятия.

Я взяла бумажку из его рук и только успела сказать «спасибо», как Островский резко поднялся со стула и, склонив голову, слегка щелкнул каблуками:

— Прошу прощения.

И тотчас отошел к новобрачным, где его уже ожидало почетное место. Он так поспешно покинул меня, что это было похоже на бегство.

Свадебный стол был великолепен. Он мало напоминал столы на студенческих пирушках. Салаты красиво украшены поварами: красно-зеленые узоры из овощей, причудливо нарезанные ломтики лимонов, похожие на зубчатые колесики наших курсовых чертежей. В маленьких вазочках, на высоких ножках, горкой была наложена черная и красная икра. В общем, стол был что надо. Я посмотрела названия вин.

Все они были мне незнакомы. Золотые кругляки медалей на этикетках сами говорили об их качестве.

Наверное, каждая бутылка стоила не меньше студенческой стипухи.

* * *

Подняли тост с шампанским за новобрачных.

Потом пошли другие тосты. Стопочки были маленькие, культурные — меньше тех, которыми я измеряла свой стакан. Пожалуй, можно накинуть еще одну-две к тем пяти. Я сидела между Юрой и Витюшей, но все мое внимание занимал именно он, жалуясь на свою горькую судьбу. Он предрекал Эле неудачный брак, зло отзывался об Иване, клял свою судьбу. Он наливал себе стопку за стопкой, не забывая наполнять и мою. Хотя сегодня разламывалась его жизнь, а не моя, мне тоже было невесело.

Витюша терял Эльвиру, свою несостоявшуюся невесту. Я же, вступая в брак, теряла всякую надежду на иную жизнь.

— Ладно, Витюша, я уже пять рюмок выпила, — сказала я, накрывая свою стопку ладонью.

— Ну и что? Я их вообще не считаю, — равнодушно сказал он. — Ну так и быть. Давай последнюю налью.

— Ну, если последнюю, — кивнула я, чувствуя, что голова начинает кружиться.

— Ты что мне налил? — спохватилась я, опрокинув очередную рюмку. Я почувствовала на языке неприятную горечь, будто пила водку. — Ты что, водки добавил?

— Не знаю. — Витюша положил мне руку на плечо и пьяно прошептал:

— Ах, моя Эльвира, моя царевна.

Юра строго посмотрел на него и убрал его руку с моего плеча. Гости закричали очередное «горько».

Юра налил мне в стопку вина и чокнулся со мной.

— Давай и наше «горько» подсластим! — Он потянулся к моим губам.

Я бездумно поцеловала его и выпила свое вино.

Что мне печалиться о своей свадьбе! До нее еще так далеко. Мне вдруг стало весело и легко на душе. Я налила себе еще вина. Уже пятая рюмка?

Или только четыре? Потом Витюша и Юра куда-то исчезли. Я сидела в компании незнакомых мне парней, держа в руках огромный бокал с кроваво-красным крепким вином.

Начались танцы. Я с трудом сосредоточилась на мелькающих передо мной парах. Где же Островский? Почему он не приглашает меня? Он мелькал то с одной дамой, то с другой. Если так, то я сама его приглашу. Я встала, качаясь, и сделала пару шагов, но тут же зацепилась за соседний стул.

К счастью, верный Юра был начеку. Он ловко подхватил меня и усадил на место. Тут же налил мне сок из графина. Я глотнула. О, это оказалось пиво!

Вот здорово. Оно на миг освежило меня, но тут же головокружительный вихрь овладел мной. Я оглянулась: Юры рядом не было. Но я чувствовала, что мне надо выбраться хотя бы в вестибюль. Я отвернулась к зеркальной стене; и меня обильно вырвало. Я даже не смогла разглядеть свою физию через заляпанное мною зеркало. Стало легче. Потом еще я куда-то шла, затем — провал в памяти. Очнулась я в непонятном темном углу. С трудом поворачивая голову, огляделась. Я лежала на полу, точнее — на чужом пальто, в закутке гардероба. Я снова опустила голову и заснула. Здесь, почти под утро, на меня наткнулся Валерий Валерьевич. Он разыскал Юру, и они вдвоем потащили меня к машине.

У дверей столовой уже ожидало несколько кем-то предусмотрительно вызванных такси.

В этот день у меня не было сил расстраиваться.

Юра вертелся около меня с тазами и рассолом.

Я только стонала, тошнота не отпускала меня. Юрки я не стеснялась. Он свой. А что подумал Островский, увидев меня на куче чужих пальто? Задранное платье, спущенная на колготках петля. Невыносимо! Я снова прикрыла глаза. Когда я проснулась после недолгого тяжелого забытья, я вспомнила о главном и посмотрела на часы. Все, поздно. Я так и не успела оправдаться перед Островским за все случайности, которые со мной стряслись. И в которых, сейчас я это ясно понимала, я была виновата сама. В эту ночь поезд уносил Островского к месту его службы, на морскую базу.

Юра заметил, что я проснулась. Он сам не спал, смотрел по телевизору бокс. Он присед на край кровати и, не говоря ни слова, погладил меня по голове. Я расплакалась.

— Теперь, — всхлипывая, твердила я, — теперь я знаю, что кончу как моя маменька. И ничто мне не поможет. Ты ведь не скажешь: иди лечиться.

— Не скажу. — Он выглядел совершенно спокойным, только рука, скользящая по моим непослушным вихрам, слегка дрожала. — Ты сама справишься. Ты обещаешь мне? — Он сделал ударение на последнем слове, пристально посмотрев мне в глаза.

Но я молчала. Давать обещание милому, доброму, но абсолютно бесхарактерному Юрке? Он же совершенный тюфяк. Это абсолютно невозможно.

Клясться можно Богу или кому-то высокому, авторитетному. Отцу, например. Тут же идеальный, без единого пятнышка, образ Островского всплыл перед моими глазами. Он был для меня никем. Но ему я могла бы дать клятву не пить. Странно. Я клялась тому, кто был далеко от меня, кто не слышал этой клятвы и никогда не услышит. В комнате нависло угрюмое молчание, хотя в душе моей звучали литавры. Я чувствовала, что во мне рождается уверенность в силе своего духа. Так кому я обещала — Островскому или себе?

— Что, Катюха, не можешь пообещать, не надеешься на себя? — укоризненно выдохнул Юра и плотнее закутал меня одеялом до самого подбородка.

Он выключил телевизор и прилег рядом со мной.

Глава 7

Пошла последняя неделя моей свободы. До нашей свадьбы оставалось пять дней. Мы с Юрой уже посетили магазин для новобрачных, где смогли, предъявив талоны, купить все необходимое к свадьбе: белое платье и нарядные туфли — для меня, строгий костюм — для него. Денег нам дала его мать, Маргарита. Думаю, чтобы собрать эту сумму, бедной библиотекарше пришлось отказывать себе во всем несколько лет.

— Ничего, — сказала я пригорюнившемуся Юре (он переживал, что вынужден был воспользоваться помощью матери), — пойдем работать, с лихвой вернем. Отправим твою мать на следующее лето на Черное море отдыхать.

— Работать! — Он покачал головой. — Ты забыла, что меня сразу после защиты диплома загребут в вооруженные силы?

— Ах да. — Я поняла свою промашку. — Ну, может, я буду прилично зарабатывать и куплю ей путевку в санаторий. Или потом когда-нибудь…

— Вот именно, когда-нибудь.

Юрка резко сменил тему разговора и тут же пригласил меня сегодня поболеть за его команду на соревнованиях по тяжелой атлетике. Сам он, из-за травмы руки, полученной в милиции, не принимал участия. Я с радостью согласилась, но тут же вспомнила о маленькой беде, портящей мне настроение: о приличных размеров прыще на носу. Я надеялась, что за несколько оставшихся до свадьбы дней он рассосется, но сегодня все выглядели ужасно. Юрка расстроился из-за моего отказа, но настаивать не стал. Однако причина не показалась ему достаточно убедительной. На его мужской взгляд, прыщ не стоил переживаний. Но любая девчонка поняла бы мое беспокойство. Показаться на людях с таким лицом — настоящее испытание. Вскоре Юра отбыл на свои соревнования, на прощание чмокнув мой прыщ:

— Очень милый прыщик! Зря ты его от общественности прячешь.

Я осталась одна, подошла к зеркалу. Мой прыщ со вчерашнего дня расплылся по всему кончику носа, ставшему заметно багровым. Изнутри в носу все горело и дергалось. Прежде, когда я страдала гайморитом, болезнь была скрыта от постороннего глаза. Теперь уродство вылезло наружу. Мне подумалось, что прыщ — это кара за все мои безобразия последних дней. Я снова схватила одеколон и вылила на нос почти полбутылки. Боль стала нестерпимой. Я завыла и ткнулась лицом в подушку.

Почти полдня я промучилась с ужасным чирьем.

Я мазала, присыпала, давила его. И все зря. Наверное, нельзя ускорить конец того, что еще само не созрело. У меня было чувство, что я сама целиком являюсь больным нагноением, что я наполнена Этой дрянью и никогда от нее не очищусь. Боль охватила голову. Ломило руки и плечи. Я сунула под мышку термометр: 38 "С!

Кажется, жар во мне разгорался все сильнее.

Я нашарила в тумбочке таблетку димедрола и, с трудом поднявшись с постели, налила стакан воды.

Заглотнула таблетку и вновь рухнула на кровать.

Вдруг я увидела, что занавеска на окне раздвинулась. На подоконнике появилась большая мужская нога — то ли в сапоге, то ли в шнурованных ботинках. Мужчина, которому она принадлежала, был весь в черном, и я поняла, что это — мент. На его голове была натянута шапка с прорезями для глаз.

И хотя я видела только белки, сверкающие в узких щелках, я узнала Островского. Зачем он так странно вырядился? То, что он влез в окно четвертого этажа, меня не удивляло. И все же легкий страх охватил меня. Я спряталась под одеяло с головой, оставив маленькую дырочку для наблюдения. В окно уже лезли другие люди в черных масках, но под каждой маской, я знала, прячется Валерий. Зачем он пугает меня, зачем превратился сразу во всех?

Менты обступили мою кровать и вразнобой кричали: «Вот она!» Но это не был голос Валерия. И самого Валерия среди обступивших меня людей в капюшонах не было. Кстати, я не заметила, когда они успели сменить маски на капюшоны. Капюшоны!

Да это же средневековые инквизиторы. Сейчас они сожгут меня на костре, как грешницу. Тотчас в руках у них появились пылающие факелы, которыми они стали поджигать мою тахту. Огонь пылал со всех сторон, обжигая мое лицо и в первую очередь касаясь носа. Но вдруг с потолка на мою кровать полилась вода. Я с жадностью подставляла лицо редким каплям. Но, падая на мой нос, они тут же обжигающе закипали.

Я открыла глаза, не сразу поняв, что происходит.

На моей голове лежало мокрое полотенце. Рядом склонилось встревоженное лицо Юры.

— Ну, слава богу, очухалась, — с легкой насмешкой, будто скрывая тревогу, сказал он. — Прихожу, вижу: вся красная. На лице — капельки пота, дергаешь мышцами, будто веревками привязанная. Я поначалу думал, что пьяная, не ровен час, но потом увидел градусник на трюмо. Давай-ка я «скорую.» вызову.

— Ты.., что… Юрика.., судурел? — Я говорила с трудом, прибавляя лишние гласные, будто в них набиралась силы.

Я пыталась ему втолковать, что мне больничный не нужен и вообще все пройдет.

Юра согрел чай. Потом позвонил матери — предупредить, что остается у меня на ночь. Услышав от него, что я заболела, Маргарита дала ему какие-то советы.

Следуя им, Юра принялся меня лечить. Смешав уксус с водкой, он тщательно обтер мое горящее тело. Сейчас Юра был для меня и мамой, и папой одновременно. После растирания и таблеток аспирина мне стало лучше.

— Как прошли ваши соревнования? — Я вспомнила, откуда вернулся Юрка.

— Ребята взяли серебро. Жаль, что я с этой рукой выпал в осадок. И надо было нам тащиться на этот дурацкий концерт!

Я виновато промолчала. Ватка с уксусом в его руке мягко скользила у меня под грудями. Он погладил мягким комочком мой живот и хотел провести им еще ниже, под резинкой трусиков, но потом раздумал. И вовремя. Я уже начала сердиться. Он снова намочил тампон и начал растирать мои руки и плечи.

На следующий день нарыв на моем носу сконцентрировался в просяное зернышко. Температура упала почти до нормальной. Еще через день нос приобрел прежние размеры. Только просвечивающий белесым содержимым прыщик оставался на его кончике. С таким украшением в самый раз было отправиться заниматься в библиотеку. Там все читатели смотрят себе под нос, и чужие носы никого не интересуют. К тому же со всеми этими свадьбами я запустила свои учебные дела. А между тем у меня оставались несданными еще несколько зачетов, без которых не допустят к защите. Так что этот случайный свободный день в суете предсвадебных дел я решила провести с пользой.

Заметила мой больной нос только Катя-дурочка.

Она легонько ткнула своим заскорузлым пальцем в прыщик и сказала «бип», как говорят дети, нажимая на кнопку.

— Ну что ты, тетя Катя, — отпрянула я, — больно же.

— Будет хорошо, — возразила гардеробщица.

Она взяла мою дутую куртку и повесила ее на крючок с картинкой колокольчика.

Маргарита Алексеевна принесла книги и тоже поинтересовалась моим здоровьем. При этом она тактично отводила глаза от моего носа. Что значит — воспитанная женщина. Я успокоила ее, что все в порядке, а также похвалила ее уксусное средство. Как-то незаметно для себя с ней я вела себя культурнее.

— Ну тогда занимайся, Катенька. Времени у тебя в обрез. Дай-ка твой список по охране труда, я посмотрю, что у нас есть. Может, придется литературу из других библиотек заказывать.

Весь этот день я просидела в читальном зале. Вечером, натягивая куртку, я заглянула в зеркало у гардероба. Прыщ наконец лопнул. Теперь лишь затянутое тонкой кожицей розовое пятнышко красовалось на моем носу. Рука у Кати-дурочки и впрямь оказалась легкая.

Глава 8

Наступил день моей свадьбы. Чувство предопределенности этого события, тяготившее меня последние недели, наконец, оставило меня. Меня охватил тот подъем, какой испытывает каждая девушка в этот переломный день своей жизни. В моем замужестве было столько плюсов!

Во-первых, преданность Юры просто фантастична. Он прощал мне все и всегда. Во-вторых, я входила в культурную семью. Маргарита Алексеевна хоть и занудливая, но интеллигентная дама. Неплохо, если у моих детей будет такая бабушка. Если с рождения попадешь в хорошую колею, то вся жизнь счастливо покатится! В-третьих, мне легче будет сдержать клятву не пить, данную… В общем, все равно кому данную. Я читала медицинскую статью, Юрка же и подсунул, что дети алкоголиков входят в группу риска. Половина из них тоже становятся алкоголиками. Я надеялась избежать злой участи.

Надеялась, что Катьку-оторву во мне победит Екатерина Благородная. Та Екатерина, которой я могла бы стать, если бы воспитывалась в другой, нормальной семье. И которой я, вопреки всему, еще надеялась стать. Назвав себя «благородной», я усмехнулась, вспомнив свои подвиги. И все же, упрямо сказала я сама себе, это случайности. Это просто срывы! Возможно, просто горячая кровь моего, как теперь выяснилось, отца-грузина. Так что получалось: замуж за Юру выходит благородная княжна, дочь морского офицера и внучка грузинского князя.

Утром я еще раз примерила свадебное платье.

Классическая невеста, стоящая перед зеркалом, была совсем не похожа на Катьку Петрову. Перетянутое в талии, белое, длинное, до пола, платье. Кружевные вставки у воротника и на запястьях. Фата ниже спины. И ни следа косметики на лице. Это и была та княжна, которой я воображала себя. Правда, непослушные темные кудри, спадающие на плечи слегка разрушали образ княжны. Но я надеялась что в парикмахерской мне уложат волосы как надо. Поход в салон был последним делом, предстоящим мне перед свадьбой.

Я сняла платье и аккуратно повесила его на вешалку. Затем подошла к телефону и набрала номер Юры. Сегодня он, как и положено жениху, ночевал дома, с мамой.

— Юрочка, ты как себя чувствуешь? У тебя все готово?

— Катюша, дорогая. Я так счастлив, что боюсь не пережить сегодняшнего дня. А у тебя как? Все в порядке? Ничего не забыла? Машина подойдет за тобой в два часа.

— Ой, уже в два! Я же на час дня записана к парикмахеру. Потом еще домой надо вернуться, переодеться. Ко мне в два часа только Тишка обещала заехать. Она ведь свидетельница с моей стороны.

А ты кого позвал — Витюшу?

— Да ну его, этого алкаша. Это он тебя на свадьбе Эльвиры подпоил. Я пригласил Ивана Задорожного.

Мы уточнили прочие детали и договорились встретиться в три часа уже во Дворце.

Я повесила трубку и посмотрела на часы: было еще только двенадцать, у меня куча времени. Я приехала в салон на Невском проспекте чуть раньше, но моя мастер уже была свободна. Я села в кресло.

Парикмахерша, почти моя ровесница, подняла копну моих кудрявых волос и спросила, что бы я хотела с ними сделать.

— Пригладить кудри, выпрямить их по возможности. У меня сегодня свадьба!

Девушка-мастер улыбнулась:

— Все приходят завивать, а вы напротив, хотите избавиться от такой красоты!

Мастерица долго возилась с моими волосами. Отстригала непокорные локоны сбоку. Выпрямляла специальной цилиндрической расческой центральные пряди. Взбивала их, начесывая «против шерсти».

Она насиловала мои волосы, будто боролась с моей природой. И я покорно терпела.

Я расплатилась с мастером и, обновленная, вышла на нарядный и светлый Невский проспект. Ярко светило солнце. Ветра не было. Сухой, с легким морозцем воздух — не редкость для конца октября.

Природа, будто в насмешку, в преддверии зимы предъявляет нам свою красоту, тепло и мягкость.

Чтобы нам еще больнее было прощаться с теплым временем года. Это прощание с летним солнцем откликалось в моей душе ощущением, что я расстаюсь с детством, с беззаботной жизнью. Почему мне было так грустно сейчас, о какой потере я печалилась, ведь мои юные годы не были безоблачны?

Я взглянула на часы: через час состоится мое бракосочетание. Я стану другим человеком — с другой судьбой, с другой фамилией. Нежданова — звучит красиво!

Очень кстати подошел нужный мне автобус, и я вскочила в него. Но едва я плюхнулась на сиденье, водитель объявил, что автобус идет по укороченному маршруту. Что ж, решила я, доеду до площади Восстания, а там пересяду на любой трамвай. Оттуда до моего дома — рукой подать. Однако автобус ехал медленно и все время застревал в каких-то пробках. Наконец, на площади Восстания, напротив главного вокзала города, всех пассажиров высадили. Я взглянула на часы на привокзальной башне: половина третьего, я опаздываю! Меня будто шарахнуло по голове, мои мысли беспорядочно метались. Что делать — ехать в ЗАГС в этих джинсах звонить Юрке? Тишка, наверное, трясется в недоумении у дверей моей квартиры.

Вместо того чтобы бежать со всех ног на подходящий к остановке трамвай, я застыла на месте.

Меня будто заклинило. Потом медленно, будто сомнамбула, я двинулась к вокзалу. В тот момент мне казалось, что я не знаю, почему я так поступаю.

Но уже в следующие минуты, стоя у табло перед расписанием поездов, я смотрела на него вполне целенаправленно. Было только одно место во всей необъятной стране, куда меня потянуло. Там жил единственный родной мне человек, мой отец — Гурам Китовани. Поезд в Сухуми отходил вечером.

У меня есть достаточно времени, чтобы взять билет и даже съездить домой за вещами. Главное, пробраться в свою квартиру не замеченной Тишкой или Юрой. Я прикинула, в какой момент это было бы удобнее сделать.

Мой план удался. Я прошмыгнула домой в тот час, когда все должны были ожидать меня во Дворце бракосочетания. Я старалась не думать про растерянных гостей, а про Юрку — тем более. Быстро побросала в сумку необходимые вещи и выскользнула за дверь. За пять минут до отправления поезда я зашла в вагон, закинула свою сумку на багажную полку и села к окну. Вскоре поезд тронулся. В купе нас оказалось двое: я и одна девушка постарше. Не удивительно. Желающих ехать к дождливому прохладному морю было немного. Мы разговорились с моей попутчицей, ее звали Галей. Оказалось, она гостила в Ленинграде у своих родственников, проводила отпуск, любуясь красотами нашего города.

А теперь едет домой, а точнее — торопится к отплытию судна, на котором она работает коком. Она посетовала на трудности своей работы, на то, что женщине в море приходится труднее, чем мужчинам. Но в загранке можно не только подзаработать, но и прикупить барахла, поэтому она и не уходит с этой работы. За двое с лишним суток нашей поездки мы успели переговорить с Галей о многом. На некоторых станциях входили пассажиры и через несколько часов покидали вагон, доехав до нужного им места. От начала до конца мы ехали только двое: в наше время на такие расстояния чаще летают самолетами. Но когда денег в обрез, приходится пылиться в плацкартном вагоне. У Гали деньги были, но она не сумела достать билет на самолет, потому что вызов из пароходства к ней пришел внезапно. За двое суток мы сроднились с ней, как сестры.

Я была с Галей тоже по-дорожному откровенна.

Разумеется, о том, что я сбежала с собственной свадьбы, я распространяться не стала. Зато рассказала о поисках своего отца. Спросила, не знает ли она Гурама Китовани. Она задумалась. На их судне человека с таким именем не было. И быть не могло, подумала я, вспомнив, что Китовани работает в военной приемке на заводе. Зато когда я показала Гале бумажку с адресом отца, она охотно объяснила, где находится эта улица, как лучше ее найти.

Даже нарисовала план. Приехали мы в Сухуми рано утром и очень тепло попрощались. Еще одна душа коснулась моей души и пролетела мимо.

Я взяла свою сумочку, вскинула на плечо дорожную сумку, мою необременительную ношу (там была смена белья да куртка, оказавшаяся здесь лишней), и вышла на привокзальную площадь.

Здесь на Черноморском побережье, было гораздо теплее, чем у нас на севере. В Питере такая погода считается летом. Зеленые пальмы и магнолии радовали глаз своей свежестью. Только бриз, дующий с моря, заставлял поеживаться. Здесь было время года, неведомое мне. Я прошла главной улицей все выглядело так, как мне описала Галя, — и свернула в узкий проход. Здесь стояли одноэтажные нарядные дома, с беленными известью стенами. На углу я остановилась, чтобы достать бумажку и уточнить номер дома. Зрительно я помнила две цифры, но полной уверенности не было. Открыв сумочку, я поняла, что она не моя: другой кошелек, другая обложка паспорта, только пудреница и тюбик с помадой походили на мои. Скудный ассортимент в наших магазинах сыграл с нами злую шутку. Не удивительно, что именно эта, единственно приличная сумочка одинаково приглянулась и мне, и Гале. Видно, она тоже купила свою сумку в нашем городе, вот и результат. Я достала ее паспорт и матросскую книжку. Так и есть. Я прочла имя и фамилию своей попутчицы. Кстати, фамилия ее оказалась Поварова. Прямо говорящая фамилия. Вообще я часто замечала, что среди военных много Майоровых и Старшиновых, среди певцов встречаются разные музыкальные фамилии.

Только моя фамилия ни о чем не говорит. Ладно, отвлеклась на глупости. Что же мне теперь делать?

Быстро мчаться в торговый порт? Или все же зайти в дом к отцу? Тем более я находилась совсем рядом. Посмотрев на часы, я поняла, что все успею. Судно отходило после обеда, об этом говорила Галя. А сейчас было раннее утро, и у меня был неплохой шанс застать Китовани дома. Иначе придется болтаться в чужом городе до вечера.

Я миновала несколько домов, наполовину спрятанных за низкими каменными заборами, и остановилась у нужной калитки. Если я правильно запомнила, это тот дом. За забором легонько тявкнула собака. Я постучала в калитку, затем, толкнув, вошла. За окном раздвинулась занавеска, за которой показалось женское лицо. В этот момент мне снова стало страшно и неуютно. А ну как опять я иду по ложному следу?! Из дома вышла полногрудая женщина, с желтоватыми крашеными волосами и жгучими черными бровями. Наверное, жена Китовани.

Она была по-своему привлекательна, хотя и немолода. Следом выбежал пузатый малыш лет трех.

— Вам кого, дэвушка? — с гортанным акцентом спросила женщина.

— Гурам Китовани здесь живет?

— А, вы страхдэлэгат, с работы. Прышли навэстить больного? Гурам говорыл, что ждет гостэй. Толко мы нэ думали, что вы так рано придэтэ. Проходитэ, дэвушка, в дом.

В доме было сумрачно. Женщина провела меня мимо двух маленьких комнаток; через открытые двери я заметила еще нескольких мальчиков постарше.

Они, до этого спорившие о чем-то, замолкли при моем появлении. Прямо-таки общежитие для ребят.

В третьей комнате дверь была закрыта. Женщина, предварительно постучав, открыла дверь и впустила меня в комнату, сообщив мужу, кто я и зачем. На разостланном для сна диване лежал мужчина — такой, каким я его представляла: со жгучими черными глазами, пышными усами и густыми волосами. Правда волосы были заметно отбелены сединой. Он недоуменно смотрел на меня. Ясное дело — с работы приходят навещать знакомые, а тут — чужое лицо.

— Вы у нас новэнькая? Что-то я вас не прэпомню. Как вас зовут, дэвушка? Вы из какого цэха?

Я ответила только на один вопрос, о своем имени.

Потом надолго замолчала. Как приступить к главному? Наконец я сообразила, что надо сказать, что я только что с поезда, приехала из Ленинграда. Он тут же позвал жену и попросил ее принести чай для него и гостьи. Видно, гости из разных мест не были в этом доме редкостью. На Черное море люди приезжают часто и всегда навещают своего друга Гурама. Примерно так он объяснил мое появление в своем доме.

Он присел на диване, подперев поясницу подушками.

Извинился, что принимает меня в таком виде. Сказал, что очень слаб, и что-то пояснил про болезнь, но мне трудно было сосредоточиться на его словах. Я с трудом подыскивала свои. Пока мы пили чай (чай был очень крепкий, настоящий грузинский), разговорились. Я рассказала, что меня привело в этот дом.

Напомнила ему о своей матери и, как главное доказательство, сняла с шеи кулончик с тремя костяными слониками. Протянула украшение ему:

— Это кавказский сувенир? Вы дарили этих слоников моей матери?

Он внимательно повертел в руках мой кулон, поднес к глазам маленькие фигурки, затем протянул мне назад:

— Увы, Катъя. Я нэ только нэкому нэ дарил такого украшения, я совершенно опрэдэленно могу сказать, что кост не та, с которыми работают наши мастера.

— Как не та?

— Ну, фактура, оттэнок. Совершэнно нэ наше.

Может, это африканские издэлия? Я, правда, нэ видел, но сдается мне, что это — слоновая кост. В Грузии слоны не водятся. Я похожие в Южной Афрыке видел, когда ходыл в кругосвэтку.

— Африканские? И вы никогда.., ну, с моей мамой…

— Кланус Богом, нэкогда. Я уже женат был, когда поступил в училышэ. И моя Нана была со мной в Питэре. Так что каждый выходной — с нэй. А послэ третьего курса и вообще в казармэ не жил.

— Но вы посмотрите на меня! — в отчаянии воскликнула я. — Я же похожа на вас. И волосы темные, и глаза.

— И знаешь, дэвочка, вот мой главный, жэлэзный аргумент: от мэня рождаются только джигиты.

У нас с Наной пять сыновей!

У меня на глаза навернулись слезы. Я вытерла их ладонью и решительно встала. Ясное дело, кто бы ни был моим отцом, он никогда не признается. Испугается жены, разговоров, просьб и жалоб, да мало ли чего еще можно опасаться, когда нежданно как бы несуществующий прежде человек сваливается вам на голову. Но удивительное дело: мое сегодняшнее разочарование было куда слабее, чем в случае с Островским. Да и какая радость мне иметь отца-грузина! Я русская девушка, а мои кудри — от какого-нибудь кудрявого предка, потомка гордых татар. Однако больше я не желала заниматься поисками неведомой тени. Хватит. Сыта по горло.

— Катъя, постой, не убэгай. Расскажи, кого эще ты из наших курсантов выдела?

Но я уже выбежала из комнаты. Я вернулась в сегодняшнюю жизнь. Мне надо торопиться в порт, чтобы передать документы Галине на судно. Только бы не разминуться с ней. Я постояла около дома, посмотрела в оба конца улицы: знакомой фигуры видно не было. Я спросила у ближайшего прохожего, как добраться до порта, и, отправилась в под сказанном направлении.

Глава 9

В проходной порта я показала вахтеру документы Галины Поваровой и объяснила ситуацию. Охранник, скучающий на своем посту, оживился. Он вышел из будки и ткнул пальцем в сторону, где швартовалось судно моей дорожной попутчицы.

Однако я сбилась на первом же повороте и теперь плутала среди доков, складов и причальных стенок.

Теплоходы, баржи, буксиры швартовались здесь в несметном количестве. То и дело мимо проезжали автокары, чуть не сбивая меня с ног, над головой нависали стрелы башенных кранов, и веселая грубая брань сотрясала воздух. Наконец один портовый рабочий вызвался меня проводить. Оказалось, что нужное мне судно стояло на ближайшем причале, но выглядело совсем не так, как я ожидала.

Я думала, что сухогруз — эта какая-то баржа, наполненная горой щебенки, песка или другого сыпучего груза. Однако этот сухогруз выглядел почти как обычный океанский лайнер и немного походил на двухслойное пирожное. Темно-серый низ корпуса был наполовину погружен в воду, а белый сливочный борт нарядно опоясывал судно, на корме которого возвышалась тоже белая надстройка, высотой с четырех-пятиэтажный дом. Вдоль низкой палубы выставили свои размашистые стрелы приземистые грузовые краны. Именно они и сбили меня с толку: я думала, что краны стоят на причале. На палубе суетились матросы, слышались какие-то команды. Я, задрав голову, окликнула вахтенного моряка, стоявшего на верхней площадке наружного трапа. Он обрадованно замахал мне рукой и закричал, предлагая подняться на борт. Я взбежала по ступеням, протянула ему документы Гали, напомнив, что она работает коком на их судне. Матрос, не слушая меня, просмотрел бумаги и, остановив пробегавшего мимо моряка, приказал ему:

— Эй, проводи девушку к старпому.

Мой провожатый не отличался галантностью.

Напротив, в узком коридорчике он обхватил мои груди огромными лапами и крепко сжал их. Я хлестнула его по щеке. Он со смехом отстранился, отпустив сальную шутку. Мы не дошли до капитанского мостика: старпом сам шел нам навстречу.

Матрос передал меня ему и быстро удалился. Вообще суета на борту удивила меня. Внутри судна она была еще очевиднее. Кто-то слетал по поручням, минуя ступени; кто-то торопливо хлопал дверями.

Лязг, скрежет, топот крепких ботинок и другие незнакомые мне шумы заполняли пространство. Немолодой седовласый старпом с красным, задубленным на морских ветрах лицом, слушал меня с нетерпением и был явно глуховат. Он определенно не слышал, что я ему говорила. Изучив документы, он прокричал мне прямо в ухо: «Иди за мной».

Я послушно последовала за ним. Мы снова выбрались на палубу и прошли по железному настилу. Тут я увидела, что вахтенный матрос затаскивает на борт трап, а судно, натужно урча двигателями, отворачивает от причала, осуществляя какие-то маневры для удобства погрузки. Я обрадовалась, что покатаюсь. До отправления в море оставалось еще несколько часов. Мы вышли на середину портового залива. Отсюда хорошо был виден весь причал.

В этот момент я заметила девушку. Она бежала по краю бетонного берега и неистово махала голубым платком. Почти как в известной песне. Интересно, кого она провожает? И тут я узнала ее полноватую приземистую фигуру. Это была моя соседка по купе, повариха Галя. Я бесцеремонно дернула за рукав кителя моего седовласого спутника и громко прокричала ему, что вон и сама Галя прибежала.

Старпом развел руками, улыбнулся и ровным голосом проговорил:

— Не кричи так, девушка. Я прекрасно слышу, что ты говоришь. Твоя подруга опоздала. Судно уже ложится на циркуляцию, а возвращаться — плохая примета. Время отправления судна сдвинули на три часа раньше запланированного. Мы давали Галине телеграмму в Ленинград, видно, она не получила. Я уже ломал голову, кого я на камбуз отправлю, в помощь нашему коку. А тут ты подвернулась. Я посмотрел на тебя, вижу — боевая дивчина, и принял решение.

Взял всю ответственность на себя. Придется тебе потрудиться, девушка. Кстати, как твое имя?

Я ошарашенно, со страхом смотрела на него, не в силах поверить в случившееся. Тревога мурашками рассыпалась в груди. Такое случается только в кино. Мне работать помощником кока? Я и готовить-то толком не умею. А как же техникум, предстоящая защита диплома? Но вместе с набирающим скорость судном уносились прочь неприятные мысли: предстоящие объяснения с Юрой, мучения над выпускными чертежами. Даже царапина на душе, вызванная встречей со лжеотцами, тотчас затянулась сизой морской дымкой. А, гори все сизым огнем — я ухожу в море!

— Как звать, спрашиваю? — повторил свой вопрос старпом.

— Катя. Екатерина Петрова.

— Старший помощник капитана Царев, — представился он и тоном, не допускающим возражений, добавил:

— Значит, так, Катя. Придется тебе на время похода Галей зваться. В любом иностранном порту могут проверить документы членов экипажа.

Особенно если на берег будешь сходить. — Он пожевал губами, о чем-то задумался и добавил:

— Хотя нет, на берег попасть не рассчитывай. Вся наша команда спецпроверку в особом отделе проходила, а про тебя нам ничего не известно. Даже твоих настоящих документов при тебе нет. Может, ты и не Катя вовсе. Я же отвечаю за то, чтобы весь экипаж в полном составе вернулся в родную гавань.

Так что по документам ты — Галина Федоровна Поварова.

Пока я раздумывала, что мне делать, он с усмешкой добавил, что может сдать меня сейчас, пока мы не вышли из береговой зоны, властям, обвинив в том, что я проникла на судно без документов, с целью незаконного пересечения границ нашей Родины. Я уже имела опыт общения со службой безопасности на морском полигоне и знала, что доказать что-либо мне будет трудно. Что ж, Галя так Галя.

Говорят, новое имя — новая судьба. Может, и меня теперь ждет более счастливая жизнь, чем прежде.

Я было возразила, что команда знает Галю и сразу Заметит подмену. Царев усмехнулся, сказав, что я буду представлена ребятам как другая Галя. А документы мои будут лежать в его сейфе. У меня не оставалось выбора — только согласиться. Затем старпом Царев провел меня куда-то в нижние отсеки судна и передал с рук на руки боцману. Боцман, с большой, гладко выбритой головой, был немногословен и хмур.

Он закинул мою дорожную сумку в какой-то тесный кубрик. Судя по койкам, расположенным ярусами, здесь обитало два человека. По крайней мере, у меня будет подруга. Затем боцман провел меня на пищеблок, так здесь называлось кухонное хозяйство. Он скороговоркой назвал здешние помещения: камбуз, разделочная, буфетные, и тут же принялся перечислять мои обязанности. Когда он сказал: «Ну и хлеб выпекать», я совсем скисла. Мне надо было подумать и собраться с мыслями. Я несмело сказала, что устала, двое суток в поезде, хотела бы помыться с дороги и отдохнуть.

— Разговорчики, — строго прервал меня боцман. — Принимайся за работу. К обеду можешь концентраты использовать, а к ужину — чтобы нормальная еда была.

Он поискал кого-то глазами, затем прошел в разделочную, и тут я увидела лежащего на полу матроса.

— Эй, Завьялов, просыпайся, помощницу тебе привел. Она новенькая. Объясни ей, что где лежит и все прочее.

Завьялов, мой новый шеф, сонно и бессмысленно моргал глазами. Тут же я наметанным глазом поняла, что он пьян. Да и перегар от него шел не дай бог. Но боцман, казалось, не замечал его состояния. Видно, на судне привыкли к этому человеку.

Боцман выматерился и захлопнул дверь пищеблока, оставив меня один на один с этим непротрезвившимся человеком.

Завьялов снова закрыл глаза и захрапел. Я стала толкать его и трясти за плечо, но он был невменяем. Или просто притворялся таким и дрых в свое удовольствие. Я, перешагнув через его тело, прошла на камбуз, но все здесь отличалось от моей домашней кухни: огромные котлы с какими-то зажимами, захватами, рычагами. К тому же я не знала, где хранились припасы и концентраты, на какое количество человек мне надо готовить. Я вернулась в разделочную, налила ковш холодной воды и выплеснула его в лицо Завьялову. Тот сразу очухался, вытер лицо ладонью и принялся орать на меня:

— Ты что, стерва, пресную воду тратишь, она у нас на вес золота. — Однако, покачиваясь, поднялся с пола и стал вводить меня в курс дела, попутно выполняя некоторые операции.

Завьялов с раздражением откинул крышку огромного котла, похожего на домашнюю скороварку, только увеличенную в десятки раз, и налил в нее воду. Говорил он со мной грубо, цедя слова сквозь зубы. Я не понимала, за что он так злится на меня. Прежде у меня с парнями всегда были хорошие взаимоотношения. Уже позже я узнала, что от него ушла жена, пока он был в море. И он перенес свою злобу на всех женщин вообще. Кроме того, он был закоренелый алкоголик, не знаю, как его до сих пор не списали на берег. Возможно, он держался на плаву за счет былых заслуг, или Галя Поварова прикрывала его, выполняя за него работу; как бы то ни было, работник он был ненадежный. Но в тот первый день Завьялов показал мне, где лежат замороженные продукты, а где — сухие, как включать плиту, как задраивать и отдраивать крышки котлов, как разделывать мясо и крепить посуду во время сильной качки. Мне трудно было все запомнить, но приниматься за дело пришлось сразу. Он сказал, что жратву надо готовить на сорок мужиков, В это число входил и экипаж, и команда рабочих, обслуживающих груз. Я заложила в котел-скороварку концентрат гороха, подсыпала соли и с трудом задраила тяжелую крышку. Второе я не успела сделать, а время обеда уже подошло. Мы с Завьяловым разбежались по двум буфетным, чтобы переправить еду экипажу. Из одной буфетной специальный лифт поднимал еду в кают-компанию командному составу, из другой — в матросскую столовую. Тарелки, отправляемые начальству, были наряднее, но суп в те и другие емкости разливался из одного котла.

Командиров и специалистов обслужил немного протрезвевший Завьялов, меня же отправил к матросам. Злые полуголодные мужики, похлебав гороха, который я к тому же пересолила, встали из-за стола, посылая мне вместо слов благодарности острые насмешки. Но в этот первый день они были еще вполне добры, простив мне мою нерасторопность как новенькой. Скоро я поняла, что отдуваться за непросыхающего шефа мне придется и дальше. С каждым днем матросы становились все угрюмее и злее, вставая из-за стола. И причины для этого были вполне основательные. Однажды спекся в плотную лепешку фарш, когда я хотела приготовить макароны по-флотски, и мне пришлось разрезать на неровные порции этот ком. Другой раз на мелкие косточки и крошки рассыпалась не правильно размороженная треска. Только и слышалось:

«Эй, салага общипанная, опять баланда у тебя подгорела». Но хуже всего у меня шло дело с выпечкой хлеба. Я старалась как могла, но у меня ничего не получалось. То у меня выходили пригорелые сухари, то вязкая непропеченная масса. У Завьялова продолжался запой. Старпом Царев как-то подошел ко мне с отеческой, как он выразился, просьбой потерпеть, пока Завьялов не придет в норму, и взять всю ответственность на себя. Ближайший мой начальник, боцман, ни о чем не просил, он только матерился и требовал с меня то, что должен был делать Завьялов. Отчего-то он решил, что я — протеже старпома, с которым у него были свои, неизвестные мне счеты.

Мне не хватало терпения и знаний все сделать как надо: нагреть плиту до нужной температуры, разморозить продукт вовремя. Но я же не виновата, что меня этому не учили! Однако никто не принимал в расчет ни мою неопытность, ни мою молодость, ни подчиненное на камбузе положение.

С меня спрашивали как со штатного кока. Я свалилась во взрослую жизнь, как будто упала в полынью.

* * *

«Ну, что ж. Выгонят, и пусть», — думала я. Но выгонять меня было некуда. Если только выкинуть за борт. В довершение моих бед на море начался шторм — теперь я поняла, что такое ад. Судно тотчас превратилось в угрюмую крепость-тюрьму. Все иллюминаторы глухо задраили, мебель в каютах укрепили в штормовом положении, прикрепив скобами и винтами к полу и стенам. На камбузе в десять раз труднее и дольше стало вынимать и убирать посуду, размещенную в специально укрепленных отделениях. Это притом что при каждом шаге ноги расползались в разные стороны, и меня бросало от стенки к стенке. Каждый выход на палубу становился для меня подвигом. Я со страхом цеплялась за канаты леерных ограждений; за скобы, зажмуривая глаза от накатывавших на меня волн. Но и оставаться внутри я не могла. Качка выворачивала мои внутренности, и только шквал воды и яростного ветра на миг давал желанное облегчение. Особенно тяжело мне приходилось по утрам. Сдерживая тошноту, я с трудом выбиралась со своего верхнего яруса, переваливаясь за ограждающий койку бортик, и бежала в гальюн. Потом я приспособилась травить за борт. На время я даже перестала курить.

Моя соседка Маша, спавшая на нижней койке, сочувствовала мне. Она работала сестричкой в медблоке, ходила в море много лет, и качка была ей нипочем. Но Маша будто сторонилась меня. От меня вечно пахло то сырой рыбой, то мясом, то помоями. Я не всегда успевала принять душ, так как к вечеру валилась с ног от усталости. Общались мы с ней мало. Все время, свободное от дежурства в медблоке, она проводила с каким-то мотористом, которого я толком и не знала. Я же почти не имела свободного времени. И каждый новый день я шла на камбуз как на казнь.

Качка продолжалась несколько дней, мои блюда стали совершенно несъедобны. На завтрак матросы хмуро посмотрели на комок теста, лежащий в их мисках. Некоторые демонстративно отставили миски с непонятной лепешкой в сторону и встали из-за стола. Другие, давясь, съели мое варево и молча вышли из столовой. Никто не улыбнулся мне, не хлопнул ободряюще по руке, даже, на худой конец, по мягкому месту. Никто не видел во мне девушку.

Вот они, жесткие законы взрослого мира. Прежде всего эти мужчины ждали от меня примерного выполнения моих обязанностей. Я была растерянна и одинока.

Едва дождавшись окончания трапезы, я выбежала из матросской столовой на палубу и пристроилась на юте, на корме судна. Скрытая лебедками, оснасткой и трубой вентилятора, я была невидима для всех. Море еще чуть-чуть штормило, но волны уже, подчиняясь неведомому закону, разбегались за кормой двумя дорожками. Серая пелена неба едва заметно расползалась, открывая голубые прорехи.

Стихающий ветер приятно освежал лицо. Я прикоснулась щекой к мокрой прохладной поверхности кнехта — чугунной тумбы с намотанным на нее тросом — и прикрыла глаза. Нет, так я больше не могу.

Лучше головой в воду. Очередной приступ рвоты заставил меня перевеситься через фальшборт.

— Ты почему из камбуза оторвалась? — взъярился невесть откуда взявшийся боцман.

— Не могу, — оттирая рукой слюну с губ, отозвалась я.

— Сможешь. Шагом марш на камбуз!

— Отвали, черт, — в бессилии прошипела я, чувствуя, что новый ком тошноты подкатывает к горлу.

Мне казалось, что я произнесла эти слова про себя. Но боцман услышал их.

Неожиданно крепкая пощечина больно обожгла мою щеку. Будто без наркоза у меня вырвали зуб.

Я схватилась за щеку. Тошнота в тот же миг отступила. Я была почти благодарна боцману за удар.

— Я тебе покажу «отвали». На берегу свои штучки можешь выкидывать, мать твою. Здесь тебе такие номера не пройдут.

Боцман схватил меня за руку и поволок за собой, в сторону камбуза. Редкие матросы, свободные от вахты, насмешливо смотрели вслед. Представляю картинку: строгий отец тащит с прогулки провинившуюся дочь. Мысль об отце обернулась запоздалым раздражением на Китовани. Если бы не он, я бы никогда не оказалась в Сухуми и на этой чертовой шаланде.

В углу разделочной уже сосредоточенно чистил картошку мой шеф. Теперь он обращался со мной мягче, увидев, что я не закладываю его начальству и покорно тяну воз его обязанностей. Нередко он сам брался за подсобную работу, особенно когда ненадолго протрезвлялся. Завьялов не поднял головы и старался не дышать перегаром в сторону вошедшего боцмана: видно, ему тоже недавно досталось. Но удушливый запах перегара уже смешался с подгоревшим жиром, вновь вызывая во мне приступ тошноты. Я едва успела наклониться над помойным ведром в углу.

Ощутив временное облегчение, я отправилась к котлам. Вода в них уже закипала. Пора было закладывать продукты. Боцман все еще торчал на камбузе, но скоро отвалил.

Завьялов достал из шкафчика поллитровку и плеснул водки в две кружки, мне и себе.

— На, выпей, полегчает. Ты не бери в голову.

Боцман мне тоже задницу начистил.

Я взяла кружку, поднесла ко рту. А моя клятва Островскому? Э, время ли вспоминать такие пустяки. Тем более, что вслух я ничего никому не обещала. В груди в приятном предвкушении потеплело. Я ощутила кайф, будто обжигающая влага уже разлилась по моим жилам. Даже Завьялов показался мне сейчас милым, своим парнем. Я наклонилась к руке, удерживающей кружку с водкой, и с силой укусила ее. На большом пальце выступила кровь.

Кружка вывернулась из пальцев, и водка пролилась на пол. Завьялов смотрел на меня выпучив глаза.

— Ну, зря добро пропало. Ты, Галька, сумасшедшая. Не хочешь — не пей. Я тебе последнее, можно сказать, отдал. Все, баста. Мои запасы кончаются. А до ближайшего порта еще пехать и пехать.

Я замотала руку носовым платком и продолжила заниматься обедом.

Суп команда съела без обычных язвительных замечаний. Одну реплику я посчитала чуть ли не похвалой:

— Это пойло уже можно свиньям давать, не отравятся. Явный прогресс у нашей Гальки.

Кто-то натужно хохотнул.

* * *

Думаю, я никогда не забуду первые недели своего плавания на сухогрузе. Все дни слились для меня в один нескончаемый длинный день. Работа в пекле камбуза, недолгое забытье в душном кубрике. И крысы, пробегающие по трубопроводам над моей койкой. И град насмешек за спиной и в лицо. Каким простым делом мне теперь казалась учеба в техникуме: почитать книжку, валяясь на диване, состеклить чертеж, оформить лабораторки. Я бы все отдала, чтобы вернуться к тому, что потеряла по своей глупости.

И даже свадьба с Юркой Неждановым отсюда, с простора южных морей, не казалась мне устрашающим событием. Какая муха меня укусила? Чего я испугалась? Впервые после своего побега я почувствовала огромную вину перед ним. В какое положение я его поставила! А ведь он любит.., любил меня. Конечно, можно считать, что я наказана. Так трудно, как на этом судне, мне никогда не было и, наверное, уже не будет. Но я должна вынести это суровое испытание, Я вернусь через полгода и все наверстаю.

Наступил адмиральский час — время матросского послеобеденного отдыха и законная передышка для меня. Я опять сидела на своем любимом месте, за лебедкой, на юте — грязная посуда подождет! Шторм затих совсем. Судно шло легко и ровно. Светило солнце. Над палубой кружили чайки.

Вдали виднелся берег, но берег чужой. Что там — Турция, Персия? Школьная география помнилась плохо, но теперь я пройду ее не по учебнику'. Однако прежде всего я должна улучшить свое положение на судне, сносно работать. И я смогу. Я же не белоручка какая. И дома готовила, когда бабушка заболела. Жаль, я не прислушивалась к ее советам раньше. Я решительно встала и направилась в судовую библиотеку, чтобы спросить кулинарную книгу.

Еще через пару дней погода окончательно установилась. Волнение было минимальным, один-два балла. А меня все продолжала мучить тошнота, причем по утрам. И вдруг до меня дошло: я беременна!

И другие признаки подтверждали это. Я подсчитала сроки. Выходило, что Юра заронил в меня семечко на последней неделе практики.

И кому я буду нужна на корабле в таком виде?

А с другой стороны, я избавлюсь от тягостных обязанностей и поеду как пассажирка. Как же, тотчас пресекла я свои мечты. На каком сроке освобождают от работы? Кажется, в семь месяцев, девчонки говорили. Это я успею вокруг света проплыть и домой вернуться, а никто даже моего живота не заметит. Вот Юрка бы обрадовался! Хотя — что ему радоваться, все равно в армию идти. А вдруг отсрочку бы дали? Я думала о Юрочке с непривычной добротой, как будто и не была виновницей разрыва. Мне вдруг показалось, что все еще можно поправить. Я даже хотела дать радиограмму в Ленинград, но в последний момент передумала.

Вообще настроение мое менялось ежечасно и зависело от множества обстоятельств.

Мои кулинарные усилия принесли первые плоды. Я научилась вкусно разогревать тушенку, одобряя мясо разными приправами и соусом. И матросы отреагировали немедленно. Они стали со мной примитивно заигрывать: отпускать двусмысленные шуточки, преграждать проход в коридоре и делать тому подобные глупости. Как теперь я радовалась этим знакам внимания В конце концов, каждый выражает свои чувства как умеет. Снова мысли вернулись к моей беременности. Нет, сейчас она была совсем некстати. И я не смогу вернуться к Юре, просить у него прощения, да и поздно уже. Когда я вернусь из плавания, он будет наверняка в армии.

Ладно, пусть пока идет, как идет. У меня еще есть время подумать.

Мы, наконец, вышли из Черного моря и теперь, замедлив ход, плыли в проливе Босфор. Вначале пейзаж был довольно однообразен. Нас окружали высокие, крутые берега. Но чем ближе мы подходили к берегам Турции, тем интереснее было на них смотреть. Горы утесами спускались к берегу, и по скату гор шли виноградники, из-за которых белели виллы. Я не могла понять, что тревожит меня теперь. Почему чужие берега так неожиданно взволновали меня. Я чувствовала, что окружающий пейзаж всей своей громадой перетекает в меня. Как будто я знакомилась не с новой страной, миром, а открывала новый мир в себе. Я чувствовала себя первооткрывателем или победителем, разницы никакой. Мы вошли в бухту Золотой Рог, где располагался порт Стамбула. Настроение в команде было приподнятое. Многие собирались на берег.

Наша стоянка была технической, надо было пополнить кое-какие запасы пищи и питьевой воды.

Грузы мы везли в далекую Африку — стальные конструкции и оборудование для нового завода, который наши специалисты строили в дружественном нам государстве. Так как погрузки-разгрузки не предстояло, судно осталось стоять на рейде в заливе. Скоро к борту нашего сухогруза пришвартовался турецкий катер. По трапу поднялась полиция и таможенники, они проверили документы у тех, кто готовился сойти на берег.

Ребята надели парадную форму, намылись, начистились, гладко выбрились. Все — красавцы, как на подбор. Даже Завьялов был сегодня трезв. Старпом дал последние наставления и еще раз предупредил о времени возвращения на судно. Наконец счастливчики сошли на пограничный катер, и он помчал их к стенам Стамбула.

Я и еще несколько человек остались на судне.

Сегодняшняя ситуация подтвердила, что с чужими документами мне дороги на сушу нет. С горя я отправилась в библиотеку. Читать в таком настроении кулинарную книгу не хотелось. Я, скучая, бродила среди книжных стеллажей, выискивая что-нибудь особенное. Но все было нудно и скучно. Я взяла с полки стоящий особняком томик стихов. Прежде я не увлекалась стихами. Даже Маргарита, мать Юрки, не смогла меня заставить читать рифмованные истории. Но сейчас я взяла томик Есенина, которого проходила в школе, и полистала его. Чувствуя себя несправедливо наказанной, находящейся почти под арестом на судне, неожиданно я нашла отклик в его грустных и залихватских стихах.

Вот оно что, удивилась я сама себе, вот для чего пишут стихи — чтобы ими утолять грусть. Вдруг я увидела строки, прямо касающиеся моего нынешнего положения:

Никогда я не был на Босфоре,

Ты меня не спрашивай о нем,

Я в твоих глазах увидел море,

Полыхающее голубым огнем.

Я захлопнула томик и задумалась. А что я смогу рассказать знакомым о Босфоре, если меня спросят о нем? Была, мед-пиво пила, по усам текло, да в рот не попало? Но зато я собственными глазами видела море, полыхающее голубым или, точнее, изумрудным огнем!

— Грустишь, Катя? — услышала я голос старпома.

Старпом Царев, виновник моего захвата в кухонное рабство, единственный, кто иногда называл меня моим настоящим именем. Когда я подыхала от трудной и непривычной работы на камбузе, я ненавидела его. Теперь же, когда моя жизнь на судне стала входить в колею, я была почти благодарна ему за то, что попала в море. Море открывало мне не только незнакомый мир, но и саму себя. Я гордилась собой, что выстояла, не сломалась в первые дни. Пусть без блеска, но теперь я справлялась со своими обязанностями. Только невозможность сойти на берег удручала меня.

— Товарищ старпом, отпустите меня погулять со следующей группой матросов, — без особой надежды буркнула я.

— Не могу, Катерина. Страна, сама понимаешь, недружественная. Вот придем на разгрузку в Южную Африку, к нашим друзьям, я тебя выгуляю в своей связке, так и быть.

Я уже знала, что матросов выпускают в заморских городах гулять по трое. Чтобы вернее следили друг за другом и не вздумали сбежать. Интересно, вспомнила я своего отчима, как Петрову удалось смыться при таком надзоре и остаться в другой стране? Слова Царева о прогулке в африканском порту воодушевили меня. Наверно, такую же радость испытывает зэк, которому пожизненное заключение заменяют пусть длинным, но определенным сроком.

Обещание, данное старпомом, смягчило меня. Мы впервые разговорились по душам. В большой каюте, где размещалась библиотека, сейчас никого не было.

Круглый иллюминатор был распахнут и вместе с легким ветерком впускал в себя волнующие звуки турецкого порта, чуть приглушенные расстоянием: гортанные выкрики, лязг механизмов, гудки буксиров.

Иной мир бурлил рядом, но был бесконечно далеко.

Я избирательно рассказала старпому о своей жизни, не утаив моего побега с собственной свадьбы. Но о беременности я даже не заикнулась. Зато с особой гордостью поведала о практике минувшим летом, о своих впечатлениях от морского полигона, от людей, служивших там. В свою очередь и Царев предался воспоминаниям. Сказал, что тоже учился в Ленинграде. «Питер — столица русского флота», — добавил он. Мое ухо сразу выхватило, что он тоже заканчивал морское училище.

— Высшее военно-морское имени Дзержинского? — воскликнула я.

Нет, Макаровку, училище гражданского флота.

От разговоров о Питере мы вернулись к порту приписки нашего судна. В Сухуми Царев работал уже десять лет и знал в порту всех, и не только в порту. Оказалось, что с Гурамом Китовани он тоже пересекался по дедам, хотя они и работали в разных ведомствах. Я тут же со смешком назвала, наконец, главную причину моего появления в Сухуми — поиски отца. И сказала, что Китовани не признал меня.

— Как можно не признать такую девчонку? — шутливо возмутился Царев. Его красное лицо украсила задумчивая улыбка. — Я, как увидел тебя, сразу почувствовал характер и стойкость духа. Поверь, я людей знаю. Вот что. Давай заключим тайный союз: на время похода я буду твоим отцом.

Я остолбенела от его слов. За эти недели я успела прочувствовать, что значит быть изгоем в коллективе. И если этот человек сейчас предлагал мне свою защиту, почему я должна отталкивать его?

Между тем Царев, вдруг смущенно опустив глаза, добавил:

— Понимаешь, я по своей вине потерял дочуру.

Жена увезла ее куда-то в Сибирь, когда ей и трех лет не было. Сейчас она, поди, уже тебе ровесница. — Он почесал за ухом, потом демонстративно посмотрел на часы и решительно встал. — Мне пора. Отдыхай сегодня. Катя. Матросы на берегу в кафе да пивнушках будут грузиться. Остальным хватит того, что с утра наготовила.

Я осталась в библиотеке одна. Слова Царева об утраченной связи с дочкой не вызвали у меня никакого сочувствия. Выходило, что он в моем лице проявлял заботу о ней. Быть чьей-то заместительницей радости мало. Да и где же он раньше был, пока я кувыркалась тут, мучаясь от своей неумелости? Я еще раз с удивлением убедилась: как часто во взрослом мире ставят знак равенства между понятием «хороший работник — хороший человек». Я задумалась. Может, они правы. Может, разгильдяй не может быть человеком, достойным любви? А с другой стороны, все эти барыни в старинных романах? Они же ни черта не делали, только сидели целыми днями перед зеркалами, прихорашивались, а вечерами выезжали в свет. Их-то за что любили? Да что дамы! А кавалеры, разные скучающие печорины? Тоже отъявленные бездельники. А сколько девиц по ним сохло! Или мерки старых времен сейчас не годятся?

И вдруг меня осенило! Все зависит от места. Назвался груздем — полезай в кузов! Значит, отныне, кем бы я ни работала, куда бы ни попала, я должна соответствовать месту. А если я стану просто чьей-то женой, тогда… Тогда — опять кухня, еда и стирка. Но как же любовь? Где ее место? И вдруг я поняла, что про любовь ничего не знаю. Да что любовь, просто добрые отношения мне недоступны. Я не знала доброты и ласки в детстве, в семье. И я не умею сама быть доброй. Может, есть связь между этими двумя линиями? Как я поступила с Юрой, единственным человеком, который видел во мне хорошее и любил меня? Я злюсь на матросов, что они суровы ко мне, а что я сделала для них, исполняющих такую трудную работу?

Вопреки дарованному мне выходному я вернулась на камбуз. Я решила испечь пирог. Захотелось порадовать тех, кто нес вахту на корабле и так же, как я, был лишен возможности прошвырнуться по заманчивому миру капиталистического разврата. Хватит ныть о своей несчастной судьбе, в мире есть немало людей, кому приходится гораздо труднее.

Глава 10

С этого дня моя жизнь на корабле резко изменилась в лучшую сторону. После короткой стоянки в Стамбуле мы продолжили свой путь. Матросы, отдохнув в портовых кабаках, стали мягче и веселее.

Даже мой шеф стал вести себя иначе: пил не много, и только пиво, вспоминал разные веселые истории, травил, как здесь выражаются, анекдоты. В этом своем хорошем состоянии он значительно облегчил мою жизнь. Завьялов полностью взял на себя выпечку хлеба, варил компоты, морсы. И жизнь вокруг нас, в море, тоже бурлила вовсю. Теперь мы не были единственным судном, затерянным среди морских волн. В этом районе судоходство очень оживленное. Мраморное море, пролив Дарданеллы, Средиземное море бороздили сотни иностранных кораблей, были и наши суда.

Хотя работы было по-прежнему много, я теперь чаще выбиралась на палубу, причем не пряталась, как прежде, за трубами на юте, а с удовольствием курила с матросами на баке. Как здорово стоять на носу корабля, обласканной встречным ветром и капельками соленых брызг! Часто перед носом корабля играли дельфины, особенно много их было в Эгейском море.

Мощное белесое тело то выпрыгивало перед самым форштевнем, то ныряло в сторону, чтобы через несколько метров вынырнуть вновь. В какой-то миг дельфин прямо перед моими глазами распахнул крыльями свои плавники, и я увидела у него под мышкой морщинистую, как у слона, кожу. В следующий миг свободолюбивое животное вновь ушло на глубину, в ярко-синюю прозрачную воду. Все это — и звенящая, прозрачная вода, и слепящее солнце, и пальмы с кипарисами по берегам — было похоже на рай. И в этом раю вокруг меня, едва ли не единственной Евы, вились три десятка Адамов: загорелых, мужественных, энергичных. Я и сама успела покрыться бронзовым загаром, хотя проводила на палубе не так уж много времени. При пересечении экватора я подверглась традиционному крещению у властелина морских глубин — Нептуна. Меня неожиданно схватили его помощники и бросили прямо в одежде в бассейн. Я чуть не захлебнулась, но благополучно выплыла. Ощущение нового рождения было вполне реальным. Я чувствовала свежесть и радость во всем теле.

После разговора в библиотеке старпом как-то по-отечески стал опекать меня. Изредка он заглядывал на камбуз, интересуясь, не нужна ли мне помощь, не прислать ли пару матросов. В другой раз завел разговор о поэзии. Он запомнил, что я листала Есенина в день нашего первого разговора по душам, и читал мне наизусть его стихи. От Царева я узнала еще одного поэта — Николая Рубцова. Книжек его в библиотеке не было, но в рукописных листках он ходил среди офицеров. Рубцов тоже был когда-то юнгой на флоте, и стихи его были близки морякам.

Он так же пил, как Есенин, но жизнь его была куда тяжелее. Царев поведал мне, насколько различны были судьбы этих поэтов. Есенин-то рос в нормальной обеспеченной семье и лишь играл деревенского простачка. Кстати, он был достаточно образован.

Кажется, какие-то учительские курсы закончил.

Рубцов же был сиротой-детдомовцем. И впоследствии страдал от непонимания, не находил ни у кого поддержки. У меня не было в этом мире ни единого родного человечка, не считая неизвестного мне отца, и я знала, как непросто жить одной на свете. Наконец мне повезло: одновременно у меня появился близкий поэт и близкий человек — старший друг, старпом Царев. Теперь на корабле я не чувствовала себя одинокой.

Царев иногда тоже присоединялся к матросской компании на баке, но чаще тусовался со своими, с высшим сословием. Мне же по штату было положено находиться с палубной командой. Так что библиотека была единственным местом, где мы порой пересекались. Но все чаще, встретив меня в библиотеке, Царев предлагал мне совершить экскурсию по судну. Он показал мне машинное отделение и пульт управления: рулевой отсек, штурманскую, радиорубку. Мы спускались по скользким скобам в трюм, пролезали узкими коридорчиками — коффердамами, и нигде, даже в самых отдаленных закутках судна, он не прикасался ко мне. Я по-настоящему чувствовала рядом с ним его отцовскую заботу.

И вот как-то раз он впервые пригласил меня в свою каюту. Она напоминала двухкомнатный гостиничный номер, состоящий из спальни, кабинета и санузла. Моя работа на камбузе в этот день была завершена, и я никуда не торопилась. Царев усадил меня на мягкий кожаный диван, встроенный углом около стола, и достал из бара бутылку коньяку. Большое блюдо с апельсинами, бананами, ананасами и авокадо уже стояло на столе: в очередном порту недавно закупили свежие фрукты. Царев не спеша нарезал кружочками сочный апельсин, затем разлил коньяк по маленьким стопочкам и, заметно волнуясь, произнес тост:

— Ну, Катя, давай за дружбу.., по одной пропустим.

Я стала было отказываться, сказала, что не пью совсем. Но он посмотрел на меня каким-то умоляющим взглядом и заметил, что я уже совершеннолетняя и немножко хорошего коньяка мне не повредит. Его руки дрожали. Волнение старпома передалось и мне. Что же, так я и буду в приличном обществе отказываться от выпивки, чтобы все считали меня больной?! Я думаю, чуть-чуть можно. Я подняла стопочку, чокнулась со старпомом и пригубила коньяку. Вскоре в моей груди разлилась теплая волна. Старпом пересел на мою сторону и снова разлил коньяк по стопкам. Мы выпили, и после этого его руки перестали дрожать, но лицо стало краснее обычного. Как же он стар, подумала я, разглядывая глубокие морщины, перерезавшие лоб и почти седую, но аккуратно, волосок к волоску, уложенную шевелюру.

— Я, наверно, кажусь тебе очень старым, — будто читая мои мысли, произнес Царев, — хотя мне только сорок шесть лет. Хотя действительно я очень старый и очень одинокий человек. Я обещал тебе, Катюша, на время похода стать твоим отцом. Но в тебе столько жизни, столько женской притягательности, что я чувствую, что не могу без тебя обходиться, меня тянет к тебе как к женщине, извини.

Царев неуверенно накрыл своей заскорузлой ладонью мои покрасневшие от кухонной работы пальцы. Голова моя слегка кружилась, все произошло так неожиданно. Конечно, Царев мне тоже уже был дорог, как защитник, как опекун, но его мужское обаяние на меня не действовало. Я осторожно высвободила руку и слегка отодвинулась. Царев плеснул мне в стопку следующую порцию коньяку, а себе на этот раз налил в стакан. И тут я поняла, что совершенно спокойно, без всякого насилия над собой могу отодвинуть стопку. Может, беременность тому причиной? Как же я забыла о ней! Вот замечательный повод отклонить притязания Царева, не задев его мужского самолюбия. Однако признаться в своем интересном положении тоже было нелегко.

Царев осушил свой стакан и убрал бутылку в шкафчик. Некоторое время мы молчали.

— Что ж, Катерина, насильно мил не будешь. Понимаю. — И тут же с легкой пьяной навязчивостью добавил:

— А может, у нас сладится? Может, чертенок, — Царев намекал на мои похожие на рожки вихры, — скрасит жизнь одинокого капитана?

Я погладила Царева по рукаву кителя и сказала, что мое положение не позволяет мне ответить на его чувства: я беременна. Весь хмель мигом слетел с него.

Он уставился на меня с непониманием в глазах.

Ну да, подтвердила я, беременна. Но его это не должно беспокоить, с работой я справлюсь. Срок у меня маленький, только-только. Живот еще не скоро будет заметен, если только в обратном рейсе чуть-чуть. Царев потер глаза пальцами, будто хотел избавиться от соринки.

С этого дня старпом стал регулярно посылать на камбуз еще одного помощника, но больше экскурсий по судну для меня не устраивал, и его отеческая любовь ко мне заметно пошла на убыль. Зато укрепилась моя дружба с Машей, соседкой по кубрику. Как-то раз мы, с удобством расположившись на ее койке, болтали о том о сем. Мы чувствовали себя просто и по-домашнему уютно, несмотря на то что за толстым стеклом иллюминатора темнел бескрайний Индийский океан. Но постепенно сквозь темноту начал пробиваться легкий свет, и, наконец, мы увидели картину: плавная мертвая зыбь, а на ней дрожит серебристая лунная дорожка.

Может, на меня подействовала луна или я устала таиться, но я рассказала Маше, как я попала на судно, и призналась, что меня зовут Катей, а не Галей. Маша покачала головой, и ее распущенные на ночь длинные волосы колыхнулись по моей щеке.

— Ну ты и партизанка, целый месяц скрывала.

Ну да ладно. А скажи, у тебя со старпомом серьезно? Он такой необыкновенный. Прежде его ни с кем не замечали. На берегу, может быть, только не на корабле. А знаешь, Галка, тьфу, Катька, он ведь холост. У него квартира отдельная в Краснодаре, с машина. В прошлом рейсе радистка одна по нему сохла, да все напрасно. А на тебя он запал.

В ответ на Машкину тираду я призналась и ей, что беременна и что старпом как мужчина мне не нужен.

Тут обсуждение перешло в новое русло: кто отец ребенка и что я собираюсь делать с ребенком — оставлять или избавляться.

Маша обсуждала возможные выходы вполне профессионально. Она сказала, что если срок мал, то можно сделать кое-какие расслабляющие мускулатуру уколы и избавиться от беременности.

Вспомнила известные ей примеры из своего опыта, в том числе собственного: моторист ее был женат и даже не обещал оставить семью. Я не могла принять решение. С одной стороны, ребенок мог бы стать обузой, и появление его на свет автоматически порождало много проблем. Но с другой…

Возможно, беременность глушила мой рассудок, и инстинкт продолжения рода брал верх. Я уже начала испытывать любовь к этому живому комочку, зреющему под моим сердцем. Я погладила свой живот, еще плоский и мускулистый.

Наш сухогруз уже неделю шел вдоль берегов Африки. Невозможно было скрыться от палящего зноя стоящего в зените солнца. На палубе оно пробиралось сквозь кожу, выгоняя из нее литры пота.

Камбуз являл собою душную парилку, кондиционеры то и дело ломались. Я чувствовала себя чертовски скверно: есть не хотелось, только пить, пить. Но тепловатая безвкусная вода не утоляла жажды. Я стала замечать по утрам отеки под глазами: ямка, вдавленная пальцем в щеку, исчезала не вдруг. Маша сказала, что виной тому беременность. Почки не справлялись с двойной нагрузкой: развитием ребенка и изнуряющим водоворотом влаги в организме.

И однажды случилось непоправимое. Я кипятила на плите молоко и, как это часто случалось со мной, прозевала его. Увидев вздыбленную белую пену, я метнулась к огромной кастрюле и резко сместила ее к краю плиты. Тут же почувствовала сильную боль в животе. Я согнулась пополам, и все закружилось перед моими глазами. На какое-то время я потеряла сознание. Когда я очнулась тут же, на полу камбуза, я увидела над собой встревоженное лицо Маши, а за ним — растерянную физиономию моего шефа Завьялова. Оказалось, именно он обнаружил меня на полу и вызвал помощь. Маша сделала мне какой-то укол, и мне стало немного лучше. Но тут я почувствовала, что подо мной растеклась горячая лужица крови. Мне стало неловко перед Завьяловым.

— Ну что уставился, — превозмогая боль, прошипела я. — Уйди, Завьялов, прошу тебя.

Тут я почувствовала сильный толчок в пояснице, затем резкий спазм внизу живота выплеснул новую порцию крови. Следом комок тошноты подкатил к горлу, и меня вырвало. Теперь мне было не до Завьялова. Сквозь затуманенное сознание я слышала звуки какого-то мельтешения вокруг, чьи-то голоса, команды. Потом сильные мужские руки приподняли меня и уложили на носилки. Я плыла на носилках по каким-то коридорам, и совсем невообразимо меня поднимали по трапу: мне казалось, что вот-вот меня уронят. Медблок находился на верхнем ярусе надстройки.

Наконец меня переложили на медицинский топчан, и матросы ушли. Вскоре появился и молоденький врач. Его с трудом отыскали. Он плескался в душе и не подозревал, что срочно нужна его помощь. Теперь он быстро осмотрел меня и поставил диагноз: внематочная беременность. Учитывая непрекращающееся обильное кровотечение, он объявил, что мне необходима маленькая операция.

— А как же ребенок? — слабым голосом спросила я.

— Девочка, твоя жизнь в опасности, — строго изрек врач.

Маша уже звякала в соседнем операционном блоке какими-то инструментами, готовя все необходимое для хирургического вмешательства. Врач насвистывал себе под нос какую-то мелодию, что, как ни странно, успокоило меня: не будет же он свистеть, если дело серьезное. Спустя полчаса они оба помогли мне подняться и переместили на операционный стол.

— Лучше бы гинекологическое кресло, — буркнул в пространство врач, — ну да ладно, справимся.

Маша сделала мне обезболивающий укол в вену, и я тупо и спокойно расслабилась. Теперь не было ни боли, ни страха. И я наблюдала за всем происходящим с равнодушием стороннего наблюдателя.

Все так же беспечно насвистывая, врач начал операцию. Маша помогала ему: и не только подавала инструменты, но и подсказывала какие-то действия.

Видимо, врачу не часто приходилось проделывать такие манипуляции с женщинами, которых на корабле — раз-два и обчелся. А Маша после училища два года работала в женской консультации, так что все складывалось хорошо. Операция завершилась благополучно. Я, устав от перенесенных событий, заснула. Спала я, кажется, недолго, но меня мучили нескончаемые кошмары: какое-то кораблекрушение и пожар на судне. То и другое сразу. Неудивительно — я ведь уже столько времени в море.

Страшным и удивительным было другое. Все тонущие и гибнущие не были членами этого экипажа.

Там, в пучине океанских волн, молили о помощи мои давние знакомые. Волна захлестывала голову Юрки, держался за скользкое бревно дядя Гриша из техникума, летел с высокой мачты головой вниз капитан Островский. А из огня, бушующего на судне высунулась обугленная, но живая бабуля и поманила меня крючковатым пальцем. Я в испуге проснулась. Мне было очень жарко, во рту пересохло, грудь и спина, напротив, были в поту. Я застонала: пить, пить. Тут же рука Маши с кружкой приблизилась к моим губам. Я, стуча зубами о край, сделала несколько глотков. Маша вытерла мне салфеткой губы, промокнула пот со лба.

— Да ты вся горишь! — охнула она.

Она засуетилась, сунула мне градусник под мышку, затем достала его и снова охнула. Тут же побежала за врачом.

Вначале рядом со мной были врач, Маша и старпом Царев, но потом они куда-то делись, а комнату заполнили чужие странные люди. Какие-то инквизиторы с факелами, палач в капюшоне, а рядом с ними — и вовсе нелюди: рогатые черные существа на двух ногах угрожали мне, кололи пиками, кричали. Сколько времени прошло, я не знаю. Временами я приходила в сознание, но было мне так же плохо. Маша едва успевала менять подо мной пеленки, пропитанные кровью. Неожиданная мысль, что я скоро умру, охватила меня: так рано, так и не узнав жизни, не успев насладиться ее радостями, и ничего, даже ребенка, не оставив после себя на этой земле.

Пока я умирала и воскрешалась вновь, на корабле приняли решение: связаться с ближайшим портом и просить местные власти принять меня.

Об этом между приступами мне сообщила Маша.

Она же первая объявила, что договоренность есть и скоро мне предстоит высадиться на сушу. Мы подплывали к острову Занзибар, где по плану у нас стоянки не было, но пришлось сделать вынужденный заход в порт. Меня вынесли на носилках на палубу, растянув надо мной тент: солнце палило сильнее прежнего. Судно встало на рейде, бросив якорь в портовой гавани. Вскоре к нашему судну, урча мотором, приблизился катер. На борт поднялись представители местной власти: полиция, таможенная и карантинная службы. Светлая униформа, надетая на пограничниках, еще сильнее подчеркивала темный цвет их кожи. Врач карантинной службы внимательно осмотрел меня, сделал какие-то пометки в своем блокноте и отдал приказ перенести меня на катер. Царев тем временем передал другому чернокожему мужчине мои документы (документы Гали Поваровой). Я была так измучена приступами горячки, что мое лицо потеряло все присущие ему черты. Сейчас я не походила даже на собственное фото: бледная, с застывшей гримасой боли, со слипшимися от пота, почти прямыми волосами, с острым, обтянутым серой кожей носом. Так что ничего подозрительного таможенник в моем облике не увидел. К тому же для них все белые — на одно лицо, как и для нас негры.

Царев наклонился надо мной и поцеловал сухими губами в лоб.

— Прости, девочка, не уберег. Ты не волнуйся.

Скоро конечный пункт нашего похода, а после — назад. Обратным рейсом, через две недели, мы тебя заберем.

Я видела все происходящее в каком-то тумане.

Вот мои носилки прицепили к одному из подъемных кранов на борту сухогруза, и я зависла в вышине над морем. Сквозь свист морского ветра до меня донеслась матросская команда: «Майна помалу!» — и мое сознание померкло.

Глава 11

Когда я очнулась, мне показалось, что я нахожусь в тюрьме. Я лежала в незнакомой полутемной комнате или скорее бараке. Маленькие оконца под потолком не имели ни рам, ни стекол — они были затянуты только запыленными москитными сетками. На соседних кроватях, прикрытых белыми простынями, я увидела черные стриженые головы.

Я почувствовала, что у меня затекла рука, и слегка пошевелила ею. Тут же жалящий укол в вену заставил меня вскрикнуть: то повернулась игла, от которой тянулся шланг к капельнице, укрепленной рядом с кроватью на высокой стойке. Я замерла.

Однако мой вскрик не прошел незамеченным: одна из черных женщин повернулась ко мне и растянула в широкой улыбке толстенные губы, обнажив ряд белых крепких зубов. Она что-то спросила на незнакомом мне языке, затем повторила фразу по-английски. Я узнала язык, но слова были мне непонятны. Я помотала головой и вдруг ощутила непривычную для себя легкость. Провела рукой по волосам, но вместо них о мою ладонь поскреблись жесткие колючки. Моя голова была таким же шаром, как и головы других лежащих здесь женщин, только не таким черным. Но это была не тюрьма.

Как я поняла позднее, это была больница для бедных.

Я тоже раздвинула рот в улыбке. Женщины в палате теперь разом спрашивали меня о чем-то. И тут я вспомнила фразу, которая мигом слетела с моего языка: «I love you!» Слова «Я люблю вас» оказались универсальными. В ответ я услышала гортанное: «I love you!» Контакт с соседками по больничной палате был установлен.

Время от времени кто-то из женщин вставал, и под их рубахами вздымался большой живот: наверное, они вот-вот должны были разродиться. Я опустила руку к ноющему низу живота и нащупала пластырь, закрывающий шов. Выходит, мне сделали операцию.

Я обжилась в этой палате на удивление легко. С той же странной легкостью, с какой мы общаемся с инопланетянами во сне, я общалась с врачом и соседками. Я повторяла произнесенные ими слова, каким-то шестым чувством угадывая их смысл. Соседки разглядывали болтающуюся на моей шее цепочку со слониками, кто-то предлагал махнуться на свои украшения, но я, смеясь, отказывалась вступать в сделку.

В этом месте я превратилась в женщину под именем Гала. Вскоре я уже поднималась с постели и помогала тем больным, которые не могли вставать. Все было здесь приемлемо, если бы не жара. У нас в России уже началась зима, а здесь в разгаре было лето: ртутный столбик днем зашкаливал за тридцать градусов. В середине дня пот заливал глаза. В этой непритязательной больнице кондиционеров не было. Но самое страшное начиналось ночью. Когда это случилось впервые, я разбудила ужасным ором всю палату. Вначале послышались неясные шорохи, потом какой-то скрип, потом я ощутила на своей шее чье-то касание.

Я ойкнула, вскочила, щелкнула выключателем. Яркий свет озарил жирный шнур, который извивался на стене у моего изголовья. Я заорала. Спустя секунды я поняла, что в зловещую дорожку выстроились местные насекомые: тараканы, пауки или клопы, тогда я еще в них не разбиралась. Одна черная пакость сидела на подоле моей белой больничной рубахи. Я брезгливо стряхнула ее на пол. Женщины не сразу поняли чего я испугалась, они-то давно привыкли к таким жильцам, а когда поняли, долго и громко хохотали.

С помощью врача я установила, что нахожусь в этой больнице уже десять дней и скоро меня можно будет выписать. Я с нетерпением ждала встречи с родным экипажем. Скоро сухогруз зайдет в порт Занзибара и возьмет меня на борт. Теперь я не боялась ни работы, ни качки. Море стало моим домом. Однако обнаружилось неприятное обстоятельство: оплата за мое пребывание здесь была исчерпана. Выяснению моей дальнейшей судьбы препятствовало мое незнание языка и местных законов. Я поняла, что меня куда-то хотят перевести, но куда — было неясно. Из всех произносимых слов я поняла только одно — «money», и на все вопросы, содержащие это слово, я только разводила руками: «Денег нет».

Однажды рано утром в палату вошел хорошо сложенный чернокожий мужчина в светлых шортах и разноцветной ситцевой рубахе навыпуск. На его носу были нацеплены солидные очки. Я решила, что это представитель местной власти. Он осмотрел меня, что-то спросил по-английски, затем наклонился и потрогал слоника, покойно лежащего в ложбинке моей груди, усмехнулся. Затем резко откинул простыню, покрывающую мое тело, и ощупал пальцами розовеющий шов в паху. Он довольно поцокал языком и вышел из палаты. Вскоре вошла сестра и, положив на мою кровать уличную одежду — кружевную белую блузку и цветастую длинную юбку, — приказала одеваться.

Посетитель, его имя было Мурумби, повел меня за собой. Вначале мы шли пешком по старому каменному городу. Улицы хаотичными лабиринтами вились среди древних крепостей, дворов и каких-то руин.

Потом промелькнула оживленная часть города: бесконечные магазинчики, базары, толпы людей. Острый запах свежей рыбы заполнил узкие улочки.

Вскоре он рассеялся: мы вышли к лесу: пальмовые и банановые рощи уходили зеленеющим морем вдаль, сколько хватало взгляда. Здесь, на окраине города, нас ожидал джип, в который меня бесцеремонно запихнул мой провожатый. Машина мчалась по узкой, петляющей между деревьев дороге. Я уже начала беспокоиться. Поначалу я думала, что меня везут в порт или консульство, но теперь намерения моего попутчика вызвали у меня сомнения. Наконец мы оказались на берегу маленькой безлюдной бухточки, где покачивалась на волнах небольшая моторная лодка.

Тут я решительно запротестовала: стала упираться, не желая вылезать из машины. Я кричала, царапалась и плевалась. Но шофер и Мурумби без труда управились со мной и, скрутив какой-то веревкой руки, занесли на катер. В таком виде меня доставили на материк, отгороженный от моря голыми выветренными скалами. Там нас уже ожидала повозка, запряженная волами. Часа через три мы уже въезжали в небольшую деревню, скрытую среди стволов тропического леса. Эта деревня стала моим домом на долгие годы. Мурумби передал меня другому человеку по имени Нганг. Мой хозяин тоже был одет в европейский пляжный костюм, но лицо его было раскрашено какими-то светлыми мазками, а на шее, руках и щиколотках были навешаны многочисленные ожерелья из ракушек и каких-то скорлупок.

Позднее я узнала, что оказалась в Танзании, вполне цивилизованном государстве Восточной Африки. И рабство на официальном уровне здесь было давно под запретом. Уже несколько поколений чернокожих рабов перемешалось в браках с когда-то завоевавшими эти края мусульманами. Все были равноправными гражданами, учились в школах и даже университетах. Но деревня хранила древние традиции. Здесь до сих пор был в ходу живой товар, и чаще всего в этой роли выступали женщины. Такая участь постигла и меня — одинокую чужестранку, за которую некому было заступиться.

Несколько дней я отпихивала миску с едой, царапала любого, кто приближался ко мне, но потом как-то враз обессилела. Все-таки я еще не оправилась после болезни и была слаба. Голодовку мне было не выдержать. Я стала есть понемногу фрукты и даже попробовала предложенную похлебку, но и после этого мне не стало лучше. Первые недели у меня прошли под знаком больного живота и расстройства желудка.

Плохо прожаренная рыба, скверная вода, непривычные плоды не усваивались организмом. Мне помогли отвары из целебных трав, которыми меня поили со знанием дела. Но местная еда вызывала у меня тошноту одним своим видом. Меня выворачивало, если я распознавала в похлебке гусеницу или ящерицу.

Потом я немного привыкла к экзотической стряпне, но ящериц из похлебки выкидывала. Прислуживавшие мне женщины с радостью подбирали их и отправляли к себе в рот.

Прошло какое-то время, и я смирилась со своим новым положением: кричи не кричи, никто не прибежит на помощь. Вскоре я поднялась с постели и теперь днями разгуливала по деревне. Никто не препятствовал моим прогулкам: найти дорогу из этого богом забытого местечка в цивилизацию чужаку было невозможно. Тут и там беспорядочно были раскинуты глинобитные круглые хижины, крытые банановыми листьями. Большинство из них были без окон, только небольшой проем для входа, кое-где завешенный циновкой. Были здесь и помещения, стоящие на сваях, но в них постоянно не жили, а хранили какие-то припасы. Другие постройки были без стен, одни навесы. Под одним из них занимались с учителем разновозрастные дети, под другим размещалась кузница, третий прикрывал очаг для приготовления пищи.

Здесь же между хижин, у протекающего ручья, стирали белье женщины, тут же плескались черные ребятишки. Тень можно было отыскать только под банановыми деревьями, походившими на зеленые пучки перьев. Туда и устремлялись беспорядочные скопища коз, которые рассыпали всюду темные крутые горошины, тотчас становящиеся лакомством для огромных мух.

Племя размещалось по половому признаку: женщины с женщинами, мужчины с мужчинами. Хотя спаривались они часто. Под высокими и широкими листьями тропиков, растущими прямо из земли, часто можно было видеть любовные парочки. Малолетние дети жили при женщинах, но мальчики постарше уже перебирались в мужскую половину.

Некоторые именитые члены племени жили отдельно.

Имел свой дом и мой хозяин Нганг. Меня также поселили в отдельной хижине — то ли пленница, то ли госпожа. Скоро мне стали ясны намерения Нганга: я была предназначена стать одной из его жен. Спустя короткое время была устроена и свадьба. Женщины племени были радостны и возбуждены. Было видно, как они радовались любому празднику. Они тщательно намывались в теплом ручье, потом, набрав какой-то глины на берегу, раскрашивали свое лицо, руки, тело. Хотя в обычные дни они носили современные ситцевые юбки, на праздник все облачались в бахрому, сделанную из волокон пальмы и укрепленную на бедрах, ниже пупа. Всевозможные бусы, ожерелья, болтающиеся на голых черных грудях, дополняли праздничный наряд. Меня тоже обрядили в национальные одежды и разрисовали. Но на моем белом, хотя и загоревшем теле светлые мазки глины не были столь заметны. Думаю, что женщинам этого племени я казалась уродиной, я бы лучше смотрелась в кружевной кофте, в которой меня привезли из города, но тотчас по приезде сняли. Долго тянулось утомительное празднество, вымотавшее меня своей неподвижностью. Мы с женихом, главным украшением которого в этот день был обруч с перьями на голове, несколько часов сидели в центре крутящегося вокруг нас хоровода. Хоровод отличался от русских народных танцев: никто не держался за руки, а все шли, пританцовывая, гуськом друг за другом, с пением, похожим на вскрики диких зверей. Я чувствовала себя зрительницей в театре, а не невестой на свадьбе. Мне не верилось, что главное действующее лицо в этой комедии — я. Потом Нганг овладел мною, и я стала его новой женой. С этого времени меня поместили в хижину вместе с другими его женами, с которыми я не только делила кров, но и участвовала во всех хозяйственных работах.

* * *

Прошел почти год моего пребывания на острове. Теперь меня трудно было отличить от других членов большой семьи Нганга с разветвленной системой родства: жены, дети, сестры, братья. Моя кожа почернела на жгучем солнце экватора и задубела от переменчивых воздействий местного климата. С марта по май здесь продолжался сезон тропических ливней, потом жара, и снова ливни.

Я вместе с другими женщинами племени занималась обработкой какао-плодов.

Эти красновато-бурые плоды, как огромные груши, росли прямо на стволах толстых деревьев. Мужчины срезали их острыми ножами, а потом рассекали вдоль на две части, обнажая зернистую, как у граната, середину, и передавали эти полуфабрикаты женщинам. Я довольно ловко научилась извлекать из липкого желатина зерна. В этот момент из них валил опьяняющий шоколадный угар, от которого мы испытывали легкий кайф. Потом мы раскладывали эти зерна на циновках и сушили их.

Высушенные зерна засыпали в мешки, чтобы потом отвезти куда-то на кондитерские фабрики. Конечного продукта — конфет и шоколада — здесь никто не видел. Зато шоколадные лепешки, сделанные кустарным способом, были обычной едой.

* * *

О чем я думала все это время, кого вспоминала? Как ни странно это прозвучит — ни о чем, никого. Я просто выживала. Вначале, как я сказала, мучилась животом, привыкая к местной пище и воде. В другой раз солнечный удар лишил меня сознания, позднее я свалилась от малярии. От нее меня лечил сам Нганг. Вначале я думала, что он просто вождь общины. Но потом выяснилось, что власть его над соплеменниками не имеет границ.

Нганг был жрецом вуду, целителем, магом и колдуном. Вуду, древнее верование, практиковалось в стране так же подпольно, как знахарство в наших деревнях. Оно так же уживалось с официальной религией, как наши гадания и народные обряды с православием. Оказалось, что белая женщина явилась Нгангу в трансе, когда он путешествовал в параллельном мире. И эта белая женщина, то есть я, должна была подарить ему сына, через которого опыт и знания белых людей перейдут в племя.

Примерно так пояснил Нганг мое появление на острове, когда я стала немного понимать язык суахили, на котором здесь в основном говорили. Хотя сам Нганг и еще несколько человек изъяснялись и по-английски. Вскоре я снова встретилась с человеком, организовавшим мое похищение из госпиталя, Мурумби. Оказалось, что он был младшим братом Нганга.

За все месяцы моего пребывания в плену Мурумби появлялся не более двух раз. Один раз я заметила его в день свадьбы. Он отличался от других мужчин племени своим цивилизованным видом. Мурумби был одет по-городскому: в шорты и рубашку навыпуск. Но особенно нелепо смотрелись здесь, на острове, большие, солидные очки на его носу. Тогда я еще не знала достаточно здешних языков: ни суахили, ни английского, чтобы свободно болтать и выспросить у местных подробности об этом странном африканце. Он же, передав меня брату, больше не интересовался мною. Но Мурумби был единственной ниточкой, связывающей меня с большим миром, с портовым городом, куда приходили корабли со всех частей света. Надо было поддержать с ним знакомство. В очередной приезд Мурумби я сама подошла к нему и, с трудом подбирая английские слова, заговорила. Ха-ха! Он ответил мне по-русски. Оказалось, он свободно владеет моим родным языком! Он со смехом признался, что сам отыскал для брата нужную тому белую женщину. Оказывается, Мурумби работал в порту Занзибара, потому и оказался в курсе моего появления в стране. Но меня теперь больше интересовало, откуда он знает язык. История его жизни была невероятна! Он рано уехал из своей деревни, учился в Дар-эс-Саламе, крупнейшем городе Танзании, потом попал в Советский Союз, в Ленинград.

Там получил морскую профессию. Я чуть не прикусила язык, когда услышала слово «Ленинград». Я сразу почему-то решила, что он учился в том же военно-морском училище, где работала моя мама. Давно растаявшие надежды об отце вновь колыхнулись волной в моей груди. Бывают такие невероятные, глупые мечты, от которых невозможно избавиться. Ведь в училище были африканцы! Неужели судьба свела меня с отцом в этой далекой точке планеты? Я приподняла на ладони своих белых слоников — единственное украшение, болтающееся на моей дочерна загорелой груди: «Мурумби, тебе знакомы эти фигурки?»

Вопрос о слониках удивил его. Он заметил, что это не африканское изделие: формы не те и материал незнакомый, то есть не слоновая кость. И в военно-морском училище Мурумби никогда не учился, а был студентом Института водного транспорта, изучал портовое оборудование. И наконец, он не мог быть моим отцом по молодости. Оказалось, ему только тридцать лет. Я и до сих пор неточно определяю возраст негров, а тогда, в свой первый год, я даже их лица различала с трудом. Да и что мне дало бы внезапное обретение отца на острове, где у иных отцов было по полсотни детей?

Но Мурумби стал для меня больше чем родственником. Он был чуть-чуть моим земляком. Мы разговаривали на все темы, кроме одной — темы о моем возвращении. «Ты должна родить сына моему брату!» — твердил он. Нганга, главного жреца вуду, боялись все, в том числе и его брат. Ведь жрец вуду — это священное лицо. Никаких подробностей о судне, с которого меня списали, Мурумби также не сообщил. Или не знал, или по своим причинам скрывал.

Кроме Мурумби, было еще несколько выходцев из этих мест, получивших где-то образование и изредка приезжающих сюда погостить. Но в деревне самым просвещенным человеком был мой муж Нганг. И не только священное знание вуду отличало его. Нганг умел читать и писать и знал достаточно о современном мире, чтобы пользоваться его благами.

Глава 12

За первые два года моей жизни в племени я несколько раз пыталась бежать. Я быстро разузнала дорогу, ведущую к побережью океана. Она была основательно протоптана слонами, которые были здесь более популярным средством перевозки грузов, чем обычные машины. Хотя и автомобили не были здесь в диковинку. Обычно на джипе приезжал сюда Мурумби и другие гости, живущие в городах. Однажды, перед возвращением Мурумби на остров Занзибар, я спряталась на заднем сиденье его джипа и проехала благополучно незамеченной до самого побережья.

Однако оказалось, что эту машину Мурумби на пароме не перевозил. У него на Занзибаре, видимо, имелась другая. А этот джип вместе со мной, скорчившейся за спинками передних сидений, он загнал в гараж. Тут же нанял такси, и оно умчало его к пристани, в неизвестном мне направлении. Мне пришлось разбить оконное стекло, чтобы выбраться из закрытой машины. К счастью, гараж представлял собою легкий навес, стены которого были сплетены из лиан. Я выбралась из него под покровом темноты и вернулась домой пешком по темному слоновому тракту, освещенному лишь тусклым светом луны. Как я не заблудилась — одному Богу ведомо. Никто не хватился меня в тот день.

В другой раз я просто ушла рано утром из дому и в середине дня достигла морского побережья.

Место оказалось новым, я очутилась не там, где Мурумби оставлял свой джип. Здесь не было ни такси, ни людей. Я долго шла вдоль скалистого берега, его кромка становилась все уже, пока не исчезла совсем. Я поняла, что придется забираться на скалы. Едва я, цепляясь за острые углы, заползла вверх на несколько метров, как почувствовала острый укол в ногу. Тут же увидела пятнистую змею, скользнувшую в расщелину скалы. Отсосав кровь из ранки, я заковыляла в обратный путь. Только к ночи я добрела до племени, нога моя распухла и почернела. Чувствуя жар и в ноге, и во всем теле, я доплелась до дома Нганга и рухнула перед входом. Нганг затащил меня внутрь и принялся лечить. Укусы змей в Африке не страшнее насморка.

Муж втер мне какую-то мазь, дал выпить отвар.

Через три дня я была здорова. Что-что, а местные, привычные хвори здесь излечивали быстро. Никто не допытывался, где укусила меня змея. Они были всюду.

Третий раз я подготовилась лучше. Заранее выпытала маршрут редких отъезжающих машин. Выбранный мною грузовичок направлялся через паромную переправу прямо на остров Занзибар, правда, не в порт, а в одну из деревень, но это уже было нужное мне направление. Я спряталась в кузове среди мешков с какао и ехала, безмятежно глядя в небо. Но на полпути грузовик сломался. Шофер полез в какой-то ящик над кабиной и заметил меня в кузове, замеревшей за мешком. Он осклабился в белозубой улыбке, что-то закричал на незнакомом мне наречии, схватил меня и связал руки и ноги крепкими лианами. Затем починил машину, сел в кабину и повернул назад. В племени он сдал меня прямо Нгангу, объяснив, уже на суахили, что поймал меня в своем грузовике. Нганг наградил его каким-то ожерельем, а потом занялся мной. Он сразу понял, что я пыталась убежать.

— Я сделаю так, что ты больше не захочешь бежать, — угрожающе сказал он и принялся готовиться к процедуре, похожей на гипноз.

Меня привели ночью в ритуальную хижину, внесли факелы и воткнули их в отверстия на стенах.

На середину пола поставили глиняную тарелку, наполненную какой-то спрессованной травой. Нганг заставил меня жевать эту дрянь. Постепенно туман заволок мое сознание. Я не чувствовала ни грусти, ни веселья. Сквозь этот туман я слышала голос Нганга:

— Море-океан накрывает тебя с головой. Ты тонешь, ты задыхаешься, железные пальцы повелителя морей сжимают твое горло. Ты боишься моря, боишься волн, боишься морского ветра… — Проговаривая свое заклинание, он поливал меня водой из кувшина. Я дрожала в страхе, будто и впрямь тонула в морской пучине.

После этого насильственного сеанса я ощутила, что стала и в самом деле бояться воды. Даже полоща белье в деревенском ручье, я начинала испытывать дрожь и страх, так что одной рукой всегда держалась за какую-нибудь лозу. А мысль о том, что где-то, всего в двух десятках километрах, бушует океан, и вообще вгоняла меня в ступор. Наложенное на меня гипнотическое заклятие оказалось надежнее стальных кандалов. Я оставила мысль о побеге.

В остальном ничего в моей жизни не изменилось.

Все предусмотрел мудрый Нганг, раздобыв с помощью брата белую женщину, кроме того, что эта женщина не может рожать. Операция что-то нарушила в моем организме: пошел третий год, как я была его женой, но по-прежнему не беременела.

И все же мое положение среди других жен было отличным. Нганг понимал, что я пришла из того большого мира, где сейчас жил его брат, — мира, насыщенного разными полезными вещами и диковинными приборами. Поэтому он нередко приглашал меня и поговорить, а не только для выполнения моих супружеских обязанностей. Пожаловаться на жесткое обращение я не могла. Быт моего мужа был почти европейским, если считать Европой глухую, заброшенную деревушку в нечерноземной России. Ни телевизора, ни электричества, ни газа, только несколько книг, грудой лежащих на полу, да радиоприемник на батарейках. С этого приемника и началось мое возвышение. Нганг заявил, что его приемник не работает: или сломался, или батарейки состарились. О том, что батарейки надо обновлять, сказал ему Мурумби, который и привозил обычно их с Занзибара. Я взяла приемник из его рук, открыла крышку и заглянула внутрь. Моих знаний по радиотехнике оказалось достаточно, чтобы понять, что батарейки вставлены не теми полюсами. Я выковыряла их из гнезда и поставила как следует. В приемнике хрипло заиграла музыка. Нганг заулыбался и погладил меня по обнаженной груди.

Приемник стал мне окошком в потерянный мною мир. К моему удивлению, очень часто в эфире упоминалась Россия. Все, что говорилось о моей стране, было мне в диковинку. Окружающая меня африканская жизнь поражала меньше, чем события, которые происходили там, на потерянной мною родине. То радио сообщало о свободных выборах с несколькими кандидатами, то называлось новое слово «приватизация», но чаще всего упоминался Горбачев. Но затем его имя заменила новая фамилия — Ельцин. Вслед за ней пошли какие-то ужасающие события. Комментаторы говорили о новой революции, гражданской войне и репрессиях, не понять, против кого. Меня все сообщения волновали главным образом с одной стороны: как новые власти относятся к таким, как я, волею судьбы оказавшимся за границей. Смогу ли я когда-нибудь вернуться на родину? Но размышления мои теперь были отвлеченными — возможности побега не предвиделось.

В очередное мое свидание с мужем он решительно сказал, что я должна родить ему сына. Он заявил, что пора изгнать из меня злых духов, не дающих мне забеременеть, и назначил день проведения обряда.

— И, — уверенно заключил он, — если это невозможно, то раковины фа скажут об этом. Ты ведь уже была беременна, но потеряла ребенка. Значит, тебе препятствует злая сила.

Я уже убедилась в гипнотическом мастерстве Нганга, его целительство тоже не вызывало сомнений, но вмешательство в мою женскую природу мне казалось невозможным. А тем более дикими казались его слова об изгнании злых духов. К тому же я знала, что колдовство Нганга опирается не только на волшебные силы, но и на вполне земные хитрости. Этакая смесь чудес и реалий.

Среди его приближенных был помощник, в обязанности которого входило объезжать ближайшие деревни и вызнавать, что и с кем там произошло.

Потом эти знания использовал Нганг, выдавая их за свои пророчества. Между мистикой и шарлатанством четкой границы не было. Позднее я поняла, что деятельность жрецов вуду очень тонка. Она невидима и непонятна непосвященным. Жрец касается таких тонких материй, в которых, на посторонний взгляд, ничего не происходит. Вот почему для толстокожих использовались грубые, шарлатанские приемы привлечения. Но какие бы сомнения ни одолевали меня, я обязана была подчиниться мужу.

Началась моя подготовка к церемонии изгнания порчи. В течение семи дней я ничего не ела, только пила. Постепенно мое тело становилось все легче и невесомее. Я часто пребывала в какой-то полудреме, так что душа моя уже сама стремилась к исцелению.

Церемонии вуду — это символическая борьба сил добра, фа, и сил зла, вуду. Вуду — это опасности, которые тебя подстерегают. Вуду — это Бог и элементы природы одновременно: вода, огонь, ветер. Но если следовать советам фа, неприятностей от злых духов можно избежать. Жрец узнает советы фа с помощью раковин каури, ожерелье из которых он надевает на себя в часы церемонии.

В начале церемонии я еще сознавала себя. Мы сидели в самой большой хижине, предназначенной для проведения обрядов. В центре глиняного пола, в специальном углублении, тлел огонь, бросая неровный отсвет на собравшихся. Я уже знала, что, кроме главного жреца, моего Нганга, имелись и другие, рангом пониже, своего рода ассистенты.

Нганг сегодня был неузнаваем. Он сменил шорты и рубаху на одежду жреца, состоящую из шкуры леопарда, браслетов на ногах и руках и диковинного головного убора — смеси тюбетейки и короны с перьями. Потом послышались глухие ритмичные звуки тамтама, дробь барабана. Нганг закрыл глаза, по его телу пробежала дрожь, он глубоко и громко задышал. Согласно местным представлениям, сейчас он проносился сквозь врата сознания, проникая в параллельный мир. Я еще с некоторым скепсисом наблюдала за происходящим, но хлесткие удары горячего мокрого веника по моему телу заставили и меня закрыть глаза. Никакого наркотического зелья мне на этот раз не давали. Ассистенты хлестали меня веником не больно, но ритмично, не давая ни минуты передышки. Постепенно сознание мое затуманилось, мне казалось, что я плыву в облаках по небу. Дальнейшее я не помнила, видимо, вслед за Нгангом пересекла врата сознания.

Когда я очнулась, никто меня больше не хлестал.

Напротив сидел Нганг, перебирая раковины каури, как четки, в своих руках. Помощники стирали пот с его лица. Он что-то шептал. Глаза его были теперь раскрыты, но взгляд отстранен и безумен — его почти светящиеся в полутьме белки бешено вращались. Наконец взгляд его обратился ко мне. Перебирая свои раковины, Нганг заявил, что какая-то женщина в моем роду умерла почти полвека назад, но дух ее страдает, потому что о ней забыли, никто не вспоминает, никто не приходит к ней на могилу. И эта женщина не дает мне забеременеть. Я уже знала: в племени чтили умерших, всячески старались умаслить их душу, оставляли на их могилах воду и еду. Считалось, что души умерших являлись за ними по ночам и покровительствовали племени.

Я стала раздумывать о своих предках. Мама и бабушка были похоронены в известном месте, и я навещала их, пока жила на родине. О какой же страдающей женщине сказал Нганг? «Ты должна назвать имя женщины, я вызову ее дух, вызволю из тонкого тела, привязывающего к земле. Я дам ее духу свободу», — завершил свою речь Нганг. И тут я вспомнила: бабуля говорила о своей матери, которая погибла в блокадном Ленинграде. Где и при каких обстоятельствах она была похоронена, было никому не ведомо. Раза два бабуля возила меня с собой на Пискаревское кладбище, где жертвы блокады были захоронены в братских могилах, похожих на широкие гряды, засеянные короткой газонной травой. Спала ли под одним из зеленых одеял моя прабабушка Груша, было неизвестно. Но мы с бабулей Тоней подходили к скромному обелиску с указанием года захоронения, 1942-го, и клали на траву кусок хлеба, так же как африканцы кладут еду своим духам. Я назвала Нгангу имя и год смерти моей прабабушки. Он кивнул и сказал, что в следующий раз он отправится в новое путешествие, в страну, где обитает дух моей прабабушки. Следующее его путешествие в параллельный мир проходило без моего участия. Когда Нганг вернулся из него, он пригласил меня в свое жилище в очередной раз и сообщил, по слогам произнося трудное для него имя:

— Праха Груши нет в братской могиле. Он рассеян в другом месте. Она была сожжена на кирпичном заводе, превращенном в крематорий. Там сейчас большой зеленый парк для гуляний. И дух ее томился на дне пруда, куда был сброшен прах сожженных. Там теперь катаются на лодках и удят рыбу. Я поднял дух Груши на поверхность и поручил его стае голубей. В голубей вселились самые светлые души, которые в момент смерти не испытали страха. Теперь, когда дух той женщины вырвался на свободу, ты сможешь родить.

Кирпичный завод в парке Победы! В том самом парке, рядом с которым, в спортивном комплексе, проходят грандиозные дискотеки. Я вспомнила неясные упоминания и разговоры об этом месте, бытующие в Питере. Выходит, души умерших действительно еще страдают, и Нганг как-то узнал об этом!

Так вот где покоился прах моей прабабушки!

В положенное время я родила чудесного смугловатого мальчика, скорее белого, чем черного. Рожала я в деревне, на циновке, в общей комнате, но все обошлось без осложнений. Мальчика нарекли именем Кока. Это имя имело общий корень с кокаином, наркотиком. Однако для моих соплеменников оно не имело отрицательного оттенка. Они полагали, что имя добавит мальчику силу чудодейственного снадобья. Ведь оно должно было стать проводником в параллельный иллюзорный мир, который им, однако, не казался иллюзорным. В том мире, полагали они, обитают главные, всесильные божества, влияющие на повседневную жизнь. Теперь я тоже поверила в это.

Уже с трех лет Нганг обучил Коку нехитрым приемам вхождения в транс: заставлял кружиться, широко расставив руки. Маленький Кока с удовольствием, как все дети, проделывал этот фокус и со смехом валился на землю. В этот момент отец легко ударял мальчика под дых, и Кока терял сознание. Это и называлось — войти в транс.

В пять лет Кока уже принимал участие в обрядовых службах отца. Он стучал в бубен, закатив глаза и устремив их на верхушки кокосовых пальм. Он был глухонемой, и звуки воспринимал не ушами, а всей кожей, как змея, которая чувствует шаги человека по колебаниям земной коры. Меня расстраивало, что мальчик не говорит. Мне же так хотелось услышать от моего мальчика русское «мама», но приходилось довольствоваться лишь сдавленными звуками, с трудом исторгаемыми им: «Мг.., мг…»

Однако Нганг считал этот недуг еще одним доказательством божественного предназначения его сына. Действительно, Кока был понятливее многих сверстников, безошибочно находил утерянные вещи. Однажды я чуть не лишилась своих слоников, сняв ожерелье на время купания в ручье. Кока нашел их у новой жены Нганга (он взял ее после рождения Коки), она прятала их в кожаном мешочке у себя на поясе. Мы сцепились. Вредная девчонка оказалась сильнее, она укусила меня за палец, когда я потребовала предъявить мне содержимое ее мешочка. Кока побежал за отцом и привел его на помощь. Тут же состоялся и скорый суд.

Нганг велел своей юной жене вернуть мое сокровище. Она нехотя отдала слоников своему мужу.

Нганг пошептал над ними и протянул мне.

— Держи, Гала, — сказал он. — Теперь я вложил в них волшебную силу. Кто посмеет взять их, у того руки отвалятся. Это будет твой талисман, который всегда придет к тебе на выручку и спасет от любой порчи. Три слона — духи земли, неба и воды — будут служить тебе, но дух огня покоряется только мне.

Как Нганг наказал юную воровку, мне было неведомо, но три дня она ходила молча надув губы и не смотрела на меня.

* * *

Я выполнила свою миссию, дала царственного ребенка, чья участь была предопределена — стать жрецом вуду. Теперь я была обычная женщина.

И в этот период, когда я была сброшена с царственного трона, изменились и наши отношения с Мурумби.

Когда он появлялся на острове, мы уединялись в банановом лесу и среди лиан находили себе приют.

Мурумби был гораздо моложе своего брата, тоньше, нежнее. Да что там говорить! Мурумби теперь являлся мне даже во сне! А мудрый Нганг как-то заметил, что сонная действительность более действительна, чем явная. Надо сказать, что в племени были довольно свободные нравы, и моя внебрачная связь не являлась исключением. Возможно, чувства мои к Мурумби подпитывала и надежда вырваться из этой деревни хотя бы в портовый город. Жизнь в Занзибаре, где работал Мурумби, казалась мне сейчас единственной реальной мечтой. А дальше — кто знает…

Гипнотический страх воды, наведенный на меня Нгангом, рассеялся после рождения сына.

Мы с Мурумби стали строить планы о нашем совместном будущем. Кажется, Нганг не будет большим препятствием. Он теперь все реже вызывал меня, наслаждаясь утехами со своей тринадцатилетней женой. Мне уже было двадцать шесть. По здешним меркам — солидный возраст. И однажды Мурумби радостно заявил, что брат подарил ему меня.

Я могу уезжать с ним на Занзибар, но Кока останется здесь. Коку он не отпускал в город еще и потому, что боялся, как бы мальчик не заразился там чужими болезнями, которые в племени лечить не умели. По этой причине он и сам не выезжал из племени. Я была в отчаянии, уехать без мальчика я не могла. Ведь сын был единственным в мире родным, единокровным человечком.

Я не решалась уйти к Мурумби, а он, хотя и мог увезти меня силой, не делал этого. Пока ему было достаточно двух жен на Занзибаре и приятных отношений со мной. Но в гости к себе он меня уже привозил. Там я и познакомилась с его женами, встретившими меня настороженно. Они демонстративно прикрыли лицо платками и отвернулись от меня. Видимо, им не понравился цвет моей кожи.

Мои сестры по браку с Нгангом были добрее. В деревне вообще все было проще.

Мои поездки на Занзибар поощрял сам Нганг.

Когда требовалось купить батарейки или запчасти к недавно приобретенному трактору, он теперь посылал меня. Сам Нганг, как я говорила, избегал поездок в многолюдный город. Он говорил, что суетливые духи города препятствуют ему путешествовать в другие миры. Обычно наша компания состояла из Мурумби, которого ждала работа в порту, и нескольких соплеменников, одновременно бывших моими слугами и стражей. Они были посвящены в обряды вуду, но технические новинки ставили их в тупик. К острову Занзибар мы ехали на личном катере Мурумби, а назад в деревню, нагруженные покупками, плыли на пароме. Паром был большим современным судном, с отделением для автомобилей, с ресторанами и барами для пассажиров. И мы с моими попутчиками проводили немало приятных часов, танцуя под негритянский оркестр на палубе.

Иногда мне хотелось спуститься к матросам, заглянуть на камбуз. Увы, посторонним вход в служебные помещения был воспрещен, и чернокожие мореходы были непреклонны. Тем более, что к женщинам отношение в этой стране было строгое. Мне оставалось только одно: любоваться на прибрежные скалы, причудливо изрезанные морскими волнами и ветром. Особенно мне нравилась скала, похожая на слона, — между ушами и хоботом его зияла сквозная дыра. За этой дырой, теперь я знала, начиналась тропинка, ведущая в нашу деревню. Но паром проходил дальше вдоль побережья. Его стоянка была в густонаселенном прибрежном селении.

До нее я так и не смогла добраться в один из своих давних побегов. Теперь я не собиралась никуда бежать — Кока стал для меня дороже родного края.

Каждый раз, выбираясь на Занзибар, я чувствовала душевный подъем: множество нарядных людей, автомобили, высокие кирпичные дома — одним словом, цивилизация. Женщины ходили по улицам с открытыми лицами, хотя у многих на голове был накинут платок, дань мусульманской традиции.

Мужчины и вообще казались загорелыми курортниками — черные, в пестрых рубашках и светлых шортах. Я теперь смело торговалась на рынке с продавцами, знала, что они уступят цену в два-три раза.

Но особенно меня волновало посещение порта, где мы садились на паром, чтобы вернуться домой.

Рядом покачивались на волнах английские, португальские, испанские суда, а также корабли с незнакомыми мне флагами. Но напрасно я искала советский флаг и русские буквы на борту и даже спрашивала о наших судах у Мурумби. Он качал головой, говорил, что не замечал советских кораблей здесь уже несколько лет. «И советы у вас нет, и флот нет». И все же меня тянуло в это людное место. Было приятно даже просто поглазеть, послушать звуки большого мира. Не верилось, что я, целую вечность назад, тоже была частицей той большой цивилизации. На причале порта всегда было много праздных гуляк, но женщины в одиночку бродили редко. Со мною тоже обычно был кто-нибудь из мужчин: или Мурумби, или сопровождающие из племени. Но пеклись они обо мне спустя рукава, так как я была для них никем — ни сестрой, ни женой, ни дочерью. Однажды я сидела на скамье у касс пассажирского флота. У моих ног громоздился багаж: пакеты, сумки, коробки. До отхода нашего парома было еще достаточно времени, и мои помощники пошли пропустить пару стаканов местной банановой водки. Я ждала их, ждала часа отправления. У причальной стенки рядом с паромом покачивалось на волнах судно необычного вида. Странность его заключалась во множестве разных антенн и непонятного назначения устройств, расположенных на палубе. Над ними парусом полоскался тент из сетей, видимо, для защиты оборудования от солнца. Я силилась собрать в памяти скудные остатки моих познаний в области морской классификации, но напрасно — их было недостаточно. Было даже неясно: то ли это военный корабль, то ли гражданское судно. Экзотический флаг на судне казался мне знакомым. В левом верхнем уголке его был британский крест, похожий на жука, но в центре было изображено непонятное животное, видимо, символизирующее колониальное владение королевства. Продолжая разглядывать заморское чудо, я почувствовала на себе чей-то взгляд. Я повернула голову и, прищурясь, посмотрела против солнца на белого мужчину, стоящего на причале неподалеку.

Он продолжал сверлить меня глазами. Мужчина был в защитного цвета полотняном костюме, военно-спортивного покроя, серой панаме и больших темных очках, закрывающих пол-лица. Хотя его облик был мне совершенно незнаком, в какой-то момент я с уверенностью поняла: я знаю этого человека. Я вскочила, забыв о свертках, лежащих на моих коленях. Вскочила и застыла в напряженном ожидании. Мужчина сделал шаг, другой в мою сторону, потом ахнул и резко сорвал со своей головы панаму и очки, обнажая лицо. И тут я услышала неуверенные слова, произнесенные по-русски: «Катя, ты?» Нет, это было слишком невероятным, абсолютно невозможным, чтобы быть явью. Это могло случиться только во сне. И чудо состояло не только в этой встрече. Удивительно, как он распознал в бритой наголо, дочерна загорелой африканке кудрявую, легкомысленную питерскую студентку.

«Катюша!!!» — услышала я снова свое настоящее, почти позабытое имя. В следующее мгновение я уже рыдала, уткнув лицо в полотняный китель. И незнакомый мне запах пряного дезодоранта пьянил меня, увлекая все глубже в странный сон.

Глава 13

Чувство нереальности не оставляло меня все те часы, непомерно длинные, но одновременно быстротечные, что отделяли меня от того мига, когда я встретила в африканском порту Островского и когда вступила на палубу диковинного судна. Судно уже готовилось к отплытию, и почему Островский задержался на причале под палящим солнцем, он и сам не мог объяснить. Позднее он сказал, что за минуту до нашей встречи ощутил какую-то потерянность или потерю. Такое чувство иногда охватывает нас после тщательных сборов, когда кажется, что какую-то очень важную мелочь мы упустили.

Он похлопал себя по карманам: бумажник с документами на месте. Даже потрогал пуговицу, на месте ли. «Все ли нужное я высказал на переговорах своим партнерам из Занзибара?» — вспоминал он.

Неловкое чувство не покидало его. Может, именно так, нелепо, странно выражаются предчувствия?

Врут те, кто говорит: «Я сразу подумал, догадался» и т, д. Не подумал, не догадался, но потерял себя в пространстве — вот что такое предчувствие!

Оказалось, Островский — член промысловой научной экспедиции, организованной рыбным концерном Англии. Частное судно, зафрахтованное ею, было переделано под свои цели. Оно мало походило на сейнер для ловли рыбы, а представляло собой гибрид промыслового судна и военного тральщика, вот почему я не распознала его. Островский не был рядовым членом команды, он возглавлял экспедицию. Он приказал капитану судна отклониться от курса на несколько румбов в сторону Восточного побережья. Из моего сбивчивого рассказа Островский понял главное, что надо спасать не только меня но и моего сына. Да, моряки умеют быстро принимать решения. Рыболовецкий гибрид вышел из Занзибара, прошел пару десятков миль и бросил якорь в небольшой бухте у скалы, со знакомым мне очертанием слона. Я была штурманом, указывающим курс. Шлюпка, спущенная с судна, доставила нас с Островским и еще одним матросом на узкую полоску пляжа у подножия скалы. Спустя еще три часа я в одиночку, не вызвав ничьих подозрений, добралась до племени. Мои спутники еще не вернулись в деревню, так что никто не знал о моем исчезновении. Возможно, они и вообще решили возвратиться на следующем рейсе, а пока безуспешно рыскали по городу в поисках меня. Я отыскала среди других детей своего сына и увела его за собой прочь из деревни. Назад мне было идти труднее, силы уже покидали меня. Двадцать километров туда и двадцать обратно. К счастью, навстречу мне на где-то добытом вездеходе уже мчалась группа моряков английского судна во главе с капитаном Островским. Они посадили нас с сыном в машину и уже без приключений довезли до ожидавшей нас на берегу шлюпки. Спустя еще четверть часа мы были на борту гостеприимного судна. У нас с Кокой не было паспорта и визы (все мои липовые документы хранились у моего танзанийского мужа), но я находилась в безопасном месте, на территории маленького государства, подвластного Британии. Следовательно, я была под защитой английской королевы. Значит, авторитет Островского в этой экспедиции был достаточно высок, так что командир поверил, что спасает пленницу, российскую гражданку. Или ему было все равно, главное — получить деньги? И еще я убедилась в том, что мудрый и прозорливый Нганг был не так уж всесилен. Ему легче было общаться с душами мертвых, чем предугадать намерения живых душ. Почему дремало его мистическое предчувствие? Ответ у меня мог быть только один — высшие силы были на моей стороне!

Как я уже сказала, это было иностранное исследовательское судно. Здесь были замечательные условия не только для работы, но и для жизни членов экспедиции. Ресторан с хорошей кухней, бассейн, сауна, оранжерея, великолепные каюты с видом на море. Как не похоже было мое возвращение на родину на трудное плавание в Африку, отягощенное изматывающей работой на камбузе. Теперь я ехала праздной пассажиркой, могла петь, пить и танцевать на верхней палубе. Могла.., но не хотела.

Целыми днями я не выходила из каюты люкс из трех комнат, принадлежащей Островскому. Целыми днями, не переставая, я плакала, и плакала так, что соль от слез проела даже кожу на моем задубевшем на солнце лице. Почти десять лет я не позволяла себе слез, чувств, эмоций. Я бы не выжила в плену, если бы позволила себе расслабиться. Но теперь что-то внутри меня оборвалось. Я стала ничем, никем, я стала вечным слезным источником. Кока на удивление легко освоился на новом месте. Он бегал, лазал по корабельным помещениям, как выпущенная на свободу обезьянка. На палубе он развлекал членов экспедиции, вытанцовывая необычные африканские танцы. Часто и засыпал там же, на месте, утомившись от неистовых движений. Тогда Островский приносил его на руках и бережно укладывал на верхнюю запасную койку в каюте. Мы же лежали с Островским на широкой двуспальной постели внизу, лежали под разными одеялами, но рядом. Островский хотел оставить мне каюту в полное распоряжение, сказав, что может найти себе место на судне, но я остановила его порыв. Я боялась остаться без него, боялась, что дивный сон закончится и темные силы опять унесут меня в африканский тропический лес, к добрым, но невежественным людям племени.

Поскольку спала я урывками, путая день с ночью, а путь наш к родным берегам был долог, постепенно я узнала обо всем, что произошло за эти годы с самим Островским и моими друзьями. Его рассказ о жизни был чуть ироничен, будто он посмеивался над самим собой и жизнью, в гуще которой оказался. На мое замечание, что жизнь в его пересказе выглядит странной, будто в спектакле, он отреагировал немедленно:

— Понимаешь, Катюша, это не в моем пересказе, это в жизни так. Тебе трудно понять, ты пропустила самое интересное, все эти перемены-перевороты, одним словом, водевиль под названием «Перестройка».

Хотя, — добавил он, — для кого-то жизненный спектакль стал водевилем, для кого-то обернулся трагедией, а кто-то впервые почувствовал себя человеком.

Воздух свободы — страшная штука: кого-то наполняет силой, других — опьяняет, а некоторых вообще в ступор вгоняет, не привыкли люди брать на себя ответственность за свою жизнь.

Мне были непонятны пространные рассуждения Островского. Да, я уехала из страны в восемьдесят седьмом, а теперь — девяносто шестой. Почти десятилетие, но десятилетие знаковое, судьбоносное, как говорит Валерий Валерьевич. Неужели все так резко изменилось? Во всяком случае, история его жизни выглядела фантастической.

Начало резким изменениям в жизни Островского положила, как это ни странно, история с кражей магнитной ленты, к которой я была причастна. Тогда Островского простили, но «поставили на вид».

Вскоре он оказался замешан в бытовую историю.

Всплыла его связь со старшиной Колокольцевой.

Жена Островского, узнав об измене мужа, пыталась покончить жизнь самоубийством каким-то диким способом: сделала харакири его кортиком. Разумеется, осталась жива, но попала в психбольницу.

В результате руководство части предложило Островскому уйти со службы добровольно. Но, как считал сам Валерий Валерьевич, дело было не в бытовухе, а в его должности, которая приглянулась его напарнику Серову, тому самому, которого когда-то обожала Тишка. Кстати, о Тишке. Ее любовное приключение имело вполне осязаемое последствие.

Через положенное время она родила вне брака дочку, которой теперь шел девятый год.

Так вот, Островского отчислили из военно-морских сил, и, как оказалось, очень вовремя. Спустя три года их часть в Прибалтике, как и многие другие по стране, расформировали, и тысячи офицеров остались не у дел (включая и капитана Серова, зарившегося на должность начальника). А Островскому, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Он имел возможность выбора, которого не оказалось у его товарищей по несчастью, уволенных с флота позднее. В результате, когда массы неприкаянных бывших офицеров с топориками за поясом нанимались строить дачи новых русских (я еще не понимала, кто это такие — новые русские), Островский уже был при деле. Бывший капитан второго ранга через своих однокашников устроился научным сотрудником в НИИ рыбного хозяйства. На мой удивленный вопрос, почему он попал в рыбный институт, а, скажем, не в кораблестроительный, он пояснил:

— Во-первых, у меня послужной список оказался нечист, так что к секретным работам мне путь был заказан. А флотская наука, сама понимаешь, вся засекречена. Во-вторых, мои знания в акустике пришлись кстати в рыбном деле. Ты, может быть, еще помнишь из курса техникума: военно-морские тральщики вылавливают мины на искусственный шум, как щуку на приманку. И в рыбном деле тот же принцип используется: генерируется инфразвук, для рыб привлекательный, на который они косяком в сеть сами лезут.

Карьера Островского в новом месте складывалась удачно: он защитил диссертацию, наполовину подготовленную еще на полигоне. Он только применил свои выводы не к военным целям, а к абсолютно мирному лову. Потом работал над совместным русско-британским проектом рыбного промысла. Но тут события в стране подкосили отечественную науку.

В НИИ, как и на флоте, пошли сокращения, стали задерживать выплату зарплаты. Но Островский к этому времени зарекомендовал себя с лучшей стороны в британском проекте, так что был приглашен, среди немногих, в частную фирму, учрежденную в Питере британцами. В последние годы он много месяцев проводил в научных иностранных экспедициях, сожалея только об одном: о застое в отечественной науке. Так, вкратце, сложилась его судьба. Но если в общественном положении он поднялся высоко, ныне был начальником экспедиции, то в личной жизни позавидовать ему было трудно. Жена выписалась из больницы после нервного срыва и уехала в Псковскую область, на родину, где устроилась учительницей в сельскую школу. Это время совпало с тем периодом, когда Островский только начал работать в НИИ и получал гроши. Однако даже из своих скромных заработков он выделял суммы повзрослевшим детям, чтобы они могли продолжить образование. Оба поступили в институты, оба карабкались по жизни, в упорстве подражая отцу. Сейчас его дети от законного брака, Максим и Марина, которых я видела на морской базе, уже выросли, стали самостоятельными.

Максим закончил Финансово-экономический университет и работал в банке. Островский заметил, что ныне половина молодежи безработная, а другая служит в банках и разных фондах. Марина вот-вот должна защитить диплом. Она — журналистка. До настоящего времени Островский материально помогал только Светлане Колокольцевой, растившей сына, ныне пятиклассника, в одиночку. И лишь жена, с которой он долгое время жил врозь, от его помощи отказалась. Почему они не оформили развод, я так и не поняла. Островский сказал что-то невнятное о своей работе с иностранцами, при которой статус женатого человека был предпочтительнее.

Мой осторожный вопрос о судьбе Юры вызвал у Островского добрую улыбку. Он сказал, что узнал обо всей истории с моим бегством из письма матери Юры, Маргариты Алексеевны. Юрка, после того как повариха Галя сообщила из Сухуми о моей отправке в дальние края, совсем отбился от рук. Сблизился со своим дружком, Витьком, известным своим пристрастием к алкоголю. И Юрка, спортсмен и почти отличник, едва сумел подготовить дипломный проект, так как несколько месяцев не просыхал и даже на защиту пришел навеселе, на что комиссия прикрыла глаза. Маргарита Алексеевна умоляла Островского спасти мальчика, дать ему вызов в часть, где он проходил практику. Видимо, Юра был откровенен с матерью, с восторгом рассказывая о морской службе и об офицерах. Упоминал и фамилию Островского.

К счастью, Островский до своего увольнения успел сделать Юре вызов из части. Юра Нежданов попал в это элитное подразделение, куда посылали своих детей морские начальники. Правда, вскоре они с Островским расстались, после увольнения того с флота, но Юра прослужил в части большую часть своего срока, до распада Союза. А там и дембель был не за горами, несколько месяцев на другой морской базе уже погоды не делали. За годы службы его душевная боль поутихла, и он вновь приобрел привычное равновесие. Он даже сумел вместе с мужем Эльки, мичманом Задорожным («Помнишь, мичмана?» — спросил Островский) затеять небольшое личное предприятие — прогулки на катерах по рекам и каналам Петербурга.

("Запомни, Катя, теперь ты жительница Петербурга.

Ленинград остался только в истории)". Так вот, ребята отыскали старую посудину, пожарный катер столетней давности, сами отремонтировали, подкрасили, подновили. Теперь у них семейный подряд.

Маргарита Алексеевна — за экскурсовода.

Особенно меня удивило упоминание о Кате-дурочке. Матросы-предприниматели и Катю приставили к делу. Ее должность гардеробщицы сократили в библиотеке первой, и поначалу Катя-дурочка собирала и сдавала пустые бутылки, но не выдержала конкуренции в этой области. Побирушкам требовались хитрые мозги и крепкие локти, но ни тем, ни другим бедная дурочка не обладала. Катя бедствовала и голодала, опекунша держала ее в черном теле. Но не зря говорят, дуракам везет. Повезло и Кате. Однажды бывшему мичману, Ивану Задорожному, напарнику Юры по прогулочному катеру, пришла в голову светлая мысль предложить ей работать человеком-бутербродом — так называют людей, таскающих на себе двухсторонние фанерные щиты-рекламки. По словам Островского, бедная женщина в этой роли смотрелась неплохо. Ей обрезали косы, в которые она любила вплетать разноцветные ленты. Теперь седые волосы пятидесятилетней женщины были украшены черным бархатным обручем, а на приплюснутое одутловатое лицо ее никто не смотрел. Зато красочный плакат с лодочкой, вздыбленной на волне, привлекал взгляды прохожих. Вскоре Катю оснастили мегафоном, и она громко призывала жителей и гостей города совершить прогулку на катере. Видимо, Кате-дурочке ее новая работа пришлась по нраву. Она не болела и никогда не пропускала своих дежурств.

Слушая рассказы Островского, я на переставала лить слезы. Жизнь, о которой он рассказывал, казалась настолько невероятной, что походила на кинофильм. Какое место обрету я в том мире, где, как сказал Островский, все ниши уже заполнены? Кто не успел — тот проиграл.

Непонятны были и наши новые отношения с Островским. Он больше не был моим руководителем, наставником. Больше я не искала в нем отца. Вообще затея с поисками отца теперь казалась мне взбалмошным капризом сироты-подростка. Теперь я сама была матерью, и судьба сына заботила меня больше, чем моя собственная. Любопытство, что привело меня на край света, теперь уснуло или умерло. Более того, немолодые мужчины, с которыми я повстречалась на жизненном пути, — и старпом на сухогрузе, и мой негритянский муж Нганг — более не были для меня загадкой. Все они пытались продлить свою молодость за счет моей. Их опыт и жизненная умудренность, когда-то восхитившие меня в Островском, стали понятными и прозрачными, когда я приобрела опыт собственный. Теперь Островского не окружал ореол необыкновенности и возвышенности. Даже его высокое положение в этой экспедиции не могло поразить меня. Да, красив, да, умен, да, благороден. Ну и что? Теперь я сама хотела свободной жизни — той, о которой так красочно говорил Островский. И не важно, какую нишу я займу: человека-бутерброда или… Да, представить себя на приличном месте в новом российском мире я пока не могла. У меня не было ни специальности, ни образования, ни денег. К счастью, как я узнала, сохранилась моя квартира, в которой жил и которую оплачивал все эти годы Юра.

Будет крыша над головой. Но у меня не было даже документов!

Хотя Островский не был моим наставником или любимым, он оказался моим спасителем. И за это я всегда буду перед ним в неоплатном долгу. Я была готова, если он потребует, отдаться ему. Временами мне казалось, что именно этого он и захочет.

Но кому нужна плачущая женщина! Островский выжидал.

В один из вечеров, как всегда после работы, Островский вернулся в каюту. В его кабинете часто проводились совещания, консультации, тогда я скрывалась в спальне, но сегодня мы остались в каюте вдвоем. Кока, как обычно, забавлял публику в танцевальном холле. Валерий Валерьевич присел У моего изголовья (я лежала) и склонил голову к моему лбу. Затем тихо и нежно поцеловал. От неожиданности я вздрогнула. Я ожидала, что ему потребуется мое тело, но не ожидала нежности от своего спасителя. Затем он стал покрывать легкими поцелуями мое лицо, приближаясь к моим губам.

Когда наши губы встретились, я затаила дыхание, но не ответила ему взаимностью. Почему? Сама не знаю. Он отстранился. Затем встал, отошел к рундуку, открыл его и вытащил оттуда зачехленный аккордеон. Не спеша извлек старомодный инструмент из чехла и широко растянул меха, пробегая пальцами по клавишам. Сильный протяжный аккорд наполнил своим звучанием каюту.

— Без инструмента я бы не выдержал четырехмесячного заточения в этой каюте. Таскаю по морям с собою этот реликт, — как бы оправдываясь, проговорил Островский. — Ты, Катя, извини за мой порыв. Мы с тобой в одной каюте уже три недели, разве тут устоишь? Ты даже сама не представляешь, насколько ты привлекательна — черная богиня! Головка точеная, идеальной формы, тебе идет стрижка наголо. Ну а груди твои, бронзовые от загара, просто сводят меня с ума.

Я торопливо запахнула на груди халат. За годы, что я прожила в племени, у меня исчезла привычка прятать груди. Они, как и лицо, почти десять лет гуляли на свободе, хотя я сама находилась в плену. Я привстала с кровати и села, опираясь на подушки.

— Играй, — сказала я, — впервые обращаясь к нему «на ты». Глупо «выкать» мужчине, три недели соблазняя его открытыми сиськами. — Давай что-нибудь старинное. На аккордеоне ведь ничего другого и не сыграешь.

— Ошибаешься, Катюша. Этот друг, — Островский положил голову на инструмент, — многое может. Ему и классика по силам, и современные ритмы. Но ты права, когда я учился играть, в моем репертуаре были военные песни. — Островский снова растянул меха и, сжимая их четкими движениями, заиграл «Вьется в тихой печурке огонь».

Хотя и я, и даже Островский, которому скоро стукнет полтинник, родились уже после той, большой войны, песня заворожила и объединила нас.

А главное, она наполнила меня каким-то чудесным чувством или ощущением, что я — частица великой страны России. А недавно я казалась себе человеком без роду и племени. Я слушала эту песню как будто впервые. Девчонкой я заходилась в экстазе от рока, потом — вынужденно жила среди негритянских ритмов, и вот — возвращение к истокам. Еще не поздно все начать сначала, ведь мне еще не исполнилось и тридцати. Островскому я, наверное, кажусь девчонкой, но испытания, выпавшие на мою долю, сделали меня мудрее моих сверстников.

Звуки протяжной лирической мелодии продолжали звучать в каюте. Они вырывались через раскрытый иллюминатор на океанский простор и неслись в непроглядную тьму волн. Потом Островский заиграл веселые мелодии, затем снова печальные и, наконец, плотно сжал аккордеон. Раздался последний вздох инструмента, и в каюте повисла тишина. Ее нарушали только неясный рокот убегающих в кильватере волн да праздничные звуки из ресторана.

— Теперь, Катя, ты понимаешь, что я один и тоскую без любви. Ни деньги, ни даже научное вдохновение не могут заменить мне душевного тепла родной женщины.

Я не нашлась сразу что ответить. Поверить, что у такого мужчины не было дамы сердца, я не могла.

В то же время разоблачать его, ехидничать по этому поводу я тоже была не вправе. Подумав, я сказала:

— Валерий, я твоя. Я всегда буду тебе благодарна за свое спасение, я буду счастлива принадлежать тебе.

По его горестно искривленным губам я поняла, что ляпнула не то.

— Я думал, ты поняла, о каком одиночестве я говорю. Разумеется, найти женщину для постели для меня не проблема. И не о чувстве благодарности, которое ты так откровенно высказала, я размечтался. Ты, наверно, не поверишь, Катюша, но ты зацепила мою душу еще там, на морской базе, когда искала во мне отца. Кстати, в то время я чувствовал себя старше, чем теперь, хотя мне сорока еще не было. Тот возраст называют кризисом середины жизни. Кажется, ты всего достиг, за все в ответе.

Чувствуешь себя таким старым, умудренным. Тогда я не посмел дать простор несмелому ростку своего чувства. Я и впрямь держал себя с тобой как наставник, как названный отец. А теперь..

— Теперь и я не девочка, Валера. Я понимаю, чего тебе не хватает. И не обижайся на слова о благодарности. Но я не могу дать той любви, в которой ты нуждаешься. Я истощена, пуста. Слишком тяжелые переживания выпали на мою долю.

И слишком рано. Буду откровенна с тобой, Валера. Конечно, жизнь меня многому научила, помогла узнать настоящие ценности, но многое и отняла. У меня осталось единственное живое чувство — любовь к своему мальчику, к родимому Коке. Он к тому же болен, глухонемой.

— Не расстраивайся, Катюша. Я найду специалистов для Коки. Кстати, дома уместнее будет называть его Колей. Ты имей в виду, когда будешь документы на него оформлять. А глухонемые неплохо адаптируются к жизни, если с ними вовремя начать заниматься. К сожалению, несколько лет упущено, Коке уже седьмой год пошел. Я думаю, наверстаем.

А то, что ты говоришь о своей опустошенности, это не правда. Ты не знаешь, какие резервы в нас заложены. Просто я думал, что воспоминания о том прибалтийском лете живы и для тебя. Ты тогда так тянулась ко мне, что мне нелегко было держать дистанцию. А сейчас — сейчас совсем невозможно.

Островский стремительно шагнул ко мне и, вопреки своим умным разговорам, крепко меня обнял.

В ту ночь он впервые овладел мною. И было в его объятиях столько неистовой силы, что даже океан не выдержал. Он вздыбился, накренил наше судно, и соленые морские брызги холодным обжигающим душем влетели в каюту.

На этот раз курс судна лежал через Южную Африку. Мы обогнули самый остроконечный мыс континента, он так и назывался — мыс Игольный, и затем повернули на север Долго шли Атлантикой.

Прошли долгие месяцы, прежде чем судно бросило якорь в Санкт-Петербургском порту.

После девяти лет своих вынужденных приключений я вновь, теперь уже вместе с сыном, оказалась в родном городе. Но город стал не тот, и другой была я.

Часть вторая

ПОДЧИНЯЯСЬ СУДЬБЕ

Размытое голубое небо над заливом оспаривало линию горизонта у воды. Так чувство и разум тщетно бьются за право голоса. Катя, застыв изваянием на камне, смотрела вдаль. Морской собор проступал в сизой дымке все отчетливее, вытесняя тревожные воспоминания. День сегодняшний возвращал Катю себе…

Глава 1

Нет, то была не я. Но я не должна забывать о совершенных ошибках.

Приятно сидеть на теплом камне, слушая рокот набегающих волн. Вода, как целебный эликсир, успокаивает душу. Говорят, жизнь полосатая. Надеюсь, что теперь я вступила на светлую полосу. Поселилась в своей старенькой квартире с сыном, работаю. С Островским я не осталась, хотя по возвращении в родной город он и предложил мне жить вместе. Валерий Валерьевич приятен мне, что скрывать. Он сильный, мужественный, зрелый в суждениях человек. Определенно и я ему нравлюсь. Но по-особенному. Как острое экзотическое блюдо: упругое бронзовое тело да стриженая, темная голова в придачу. А что, кроме телесных прелестей, у меня еще есть? Ни профессии, ни образования. Хотя жизнь кое-чему научила. Да, упущено много, но у меня есть сын, и он должен уважать свою мать. Кем бы я стала для Островского? Любовницей, прислугой? На таких не женятся. К тому же Островский не свободен. Возможно, его отношения с женой еще наладятся, и я не должна быть им помехой. Мне надо самой вставать на ноги и поднимать сына.

И первая встреча с Юрой прошла нескладно.

Многолетняя разлука проложила трещину в наших отношениях. Нет, мы не стали врагами, но взаимопонимания между нами уже не было. Я с тревогой готовилась к серьезному разговору, справедливым обвинениям в свой адрес. Мое бегство с нашей свадьбы было свинством, непростительным предательством. Я не собиралась оправдываться, я признавала свою вину и была готова нести за нее ответственность. Но Юра прервал мои извинения, он не хотел слышать слово «предательство». Он был настроен на другую волну. Я с удивлением наблюдала, как полысевший и располневший в свои двадцать семь Юра дурачится и возится с моим сыном.

Малоразговорчивый увалень Юрка без умолку болтал с глухонемым Коленькой. Он говорил с моим сыном, но обращался ко мне: «Вот, Коляшка, теперь мы заживем все вместе, с твоей мамой. Мама была просто глупенькой девчонкой, искала своего папу, вот и потерялась на столько лет. А теперь все будет славно». Коля, сидя у Юры на коленях и не понимая ни единого слова, доверчиво терся черной каракулевой макушкой о подбородок толстого дяди, а разок даже дернул того за нос. Окрыленный своими фантазиями и ничем не подтвержденной надеждой, Юра как-то мгновенно забыл о своей гражданской жене Вике, с которой жил в моей квартире последние годы. В день моего возвращения (Островский предусмотрительно дал ему телеграмму) Юра под каким-то предлогом отправил Вику к ее родителям. Кажется, сказал, что будет морить тараканов. Сейчас я тактично напомнила ему про Вику и спросила: разве он не собирался сыграть с ней свадьбу? Юра возразил:

— Законной женой я смогу назвать только одну женщину, и ты знаешь кого. Хотя с Викой, ты права, — добавил он, — надо что-то решать, но нужно время. Было бы жестоко прервать наши отношения слишком резко.

Я сочувствовала незнакомой Вике, но уйти из собственного дома, да еще с сыном, мне было некуда.

Придется покинуть квартиру нынешним ее жильцам.

Относительно наших с Юрой перспектив я решительно заявила, что в одну реку не входят дважды. Юра сник, спустил с коленей мальчика и со мной разговаривал уже вялым голосом. Я поблагодарила Юру за то, что он сохранил в порядке квартиру. Он пообещал освободить ее не мешкая. Сказал, что поживет пока у своей матери. К сожалению, в единственной комнате матери не было места для Вики. Девушке придется вернуться пока к своим родителям — потом Юра что-нибудь да придумает. О своих делах он размышлял равнодушно, но мое положение беспокоило его.

Оставить меня с сыном без поддержки Юра не мог.

Я согласилась взять у него небольшую сумму в долг, пока не устроюсь на работу. Накануне я решительно отказалась от помощи Островского. Что-то мешало мне взять деньги у Валерия Валерьевича. Только близкому человеку, каким был Юра, я могла позволить себе помочь. Расстались мы в тот вечер по-приятельски. Через несколько дней Юра приехал на машине и забрал свои и Викины вещи, одолжив мне обещанные деньги. Он также пообещал мне помочь устроиться на работу.

Я искала работу в кафе или ресторане, желательно поваром, но была согласна и на официантку. И в этот переломный момент меня снова поманил журавль в небе — пройденные уроки жизни не вытравили из меня фантазерку. Иван Задорожный, друг Юры, рекомендовал меня администратору элитного ночного клуба, с которым был хорошо знаком. Клубу требовалась стриптиз-танцовщица, и мне было предложено явиться на просмотр. Мое тело помнило радость движений под африканские бубны — единственное, что давало мне отраду вдали от родины. Заниматься любимым делом и получать за это деньги — об этом можно было только мечтать!

Я долго выбирала наряд. На кровати валялись платья и юбочки, вышедшие из моды. Фигура моя изменилась мало, но в своих старых одежках я выглядела нелепо. Махнув рукой на прикид, я натянула старые джинсы и черную маечку с большим вырезом. Хорошо, что было лето. Старая, девичьих времен майка вдохнула в меня прежнее озорство. Видно, есть что-то магическое в знакомой одежде. В племени никогда не выбрасывали даже ветхие вещи на произвол судьбы. Обязательно совершали специальный ритуал прощания с ними, благодарили и просили не лишать своей поддержки. Я надеялась, что майка моей юности принесет мне удачу.

В клуб я пришла ранним вечером. Гости еще не собрались, но девушки-стриптизерши уже готовились к выступлению. Они разминались, примеряли сценические костюмы, накладывали косметику перед зеркалом. Я спросила администратора. Едва девушки заметили меня, как непринужденный разговор, смех, шутки тотчас стихли. Профессионалки уставились на меня во все глаза, и я сразу ощутила исходящую от них враждебность. Почему? Разве я шла на чье-то место? Они сделали вид, что не расслышали моего вопроса, и продолжали демонстративно молчать. Прежде такой прием задел бы меня, я принял бы вызов и ожесточилась в ответ. Прежде, но не теперь. Сейчас я просто повторила свой вопрос, будто не заметила их враждебности. Одна из них что-то неохотно буркнула. Я вошла в указанную мне потайную дверь за ширмой. Едва я закрыла ее за собой, как в общей комнате возродился разноголосый шум — наверное, теперь обсуждали меня.

Если меня примут в этот клуб, я обязательно подружусь с девчонками. Я не испытывала обиды за холодный прием. Новеньким всегда трудно.

Хозяин кабинета, толстый дядечка, утопая в глубоком кресле, смотрел какой-то видеофильм с эротическими сценами. Возможно, это было частью его работы. Я представилась администратору. Администратор встал, обошел меня кругом, разглядывая снизу доверху. Затем, как фокусник, вынул из какого-то ящичка маленькие кружевные трусики-бикини и бросил мне, приказав раздеться. Я, комкая в руках бикини, вопросительно посмотрела на него. Усмехнувшись, он вышел из комнаты, оставив меня в одиночестве. Я переоделась. Сердце у меня учащенно билось. Надев бикини, я обнаружила, что в низу живота обнажился мой шов от операции, сделанной в занзибарском госпитале. Даже загар не закрасил тонкую бледную нить. Я взяла тональный крем, кое-как подмазала свой изъян и посмотрела в зеркало. В остальном фигура была безупречна. Живот плоский. Загорелые, кофейного оттенка груди, упругие, как апельсины. Ноги, тоже темно-золотистые, стройные, длинные. Голова идеальной формы. Коротко стриженный затылок плавным изгибом перебегал в слегка удлиненную шею. У большинства девушек она не видна под волосами. Я несколько раз подпрыгнула на одном месте, разминаясь. Раскинув ноги в широком размахе, покачалась на шпагате. Кажется, физический труд и жизнь на природе в тропическом лесу позволили сохранить неплохую форму Я вышла в зал, на сцену. Прямо перед ней, за одним из столиков сидела комиссия: знакомый мне дядечка, сухощавая дама балетного сложения и мужчина моего возраста. Тон на этом экзамене задавала женщина. Потом я узнала, что она является балетмейстером этого заведения. Она велела мне сделать несколько гимнастических упражнений, чтобы оценить мою гибкость. Я с трудом выгнулась мостиком, но встать с мостика красиво не смогла: упала на колени, потом поднялась. Затем сделала шпагат, идеально опускаясь до пола, и снова — мостик, на этот раз без огрехов. Реакция судей показалась мне благоприятной.

— Ладно, покажите танцевальную импровизацию.

Вам какую мелодию поставить?

— Негритянскую, — попросила я.

Мне поставили кассету с быстрой джазовой импровизацией, и я начала танцевать. Я старательно вертела плечами и бедрами, но движения мои были вымучены, неестественны. Если тряска в племени была танцем и медитацией одновременно, то здесь я с трудом подлаживаясь к тактам мелодии, одновременно соображая, как придать смысл моему танцу.

— Не забудьте сексуальный момент, используйте шест, — напомнила женщина-балетмейстер.

Я знала, что шест символизирует мужской член, и сейчас испытывала неловкость, работая с ним.

Но постепенно музыкальный ритм захватил меня.

Мысли о неприличном ушли. Этот танец — всего лишь искусство. Я стала кружиться вокруг шеста, придерживаясь за него кончиками пальцев и выгибая назад спину. Когда я полностью отдалась ритмичной дроби ударных, молодой мужчина трижды хлопнул в ладони и остановил музыку.

— Все, достаточно. Спасибо, можете идти.

Я вытерла со лба пот, проступивший от волнения. Затем поклонилась и ушла одеваться. Минут через десять я снова вышла в зал. Теперь здесь был только администратор. Он поправлял бумажные цветы в стаканчиках, стоящих на столах, — готовился к приходу гостей. Я уже успокоилась. После танца у меня появилась уверенность, что я буду принята на это место.

— Ну как?

Толстый дядечка, важно задрав подбородок, остановился передо мной и бесстрастно произнес:

— Увы, милая девушка, вакантных мест у нас нет.

Вот как! Кратковременное удивление сменилось безразличием. Журавль махнул на прощание крылом и исчез за облаками — как ему и положено.

Расстраиваться у меня не было сил: видно, я выложилась на экзамене вчистую. И все же мне хотелось знать настоящую причину отказа. Разве меня бы пригласили на просмотр, если бы у них не было вакансий?

— Скажите, пожалуйста, в чем настоящая причина? Мне говорили, что здесь ищут танцовщицу.

Почему мне отказали?

— Хочешь услышать ответ? Хорошо, завтра у меня выходной. Давай встретимся в соседнем баре, посидим, побеседуем. — Маслянистая улыбка расплылась на его лице. Толстяк резко притянул меня к себе и обнял.

Я с силой оттолкнула его и отвесила звонкую пощечину. Администратор засмеялся, заложил руки за спину и с одобрением посмотрел на меня снизу вверх:

— У ты, какая горячая. Если такая недотрога, то зачем сюда заявилась?

— Танцевать, —" устало произнесла я. — Просто танцевать!

— Танцевать? — Он с усмешкой покачал головой. — Ладно, девочка, ты мне нравишься, поэтому объясню тебе, в чем дело. Слушай внимательно. Во-первых, ты старовата для начинающей. Во-вторых, владелец клуба считает, что тебе гибкости не хватает, но главное — какой-то шов на теле, это уже никуда не годится. И балетмейстерша наша о тебе без восторга выразилась. Сказала, фантазии маловато. Но это она, насколько я понимаю, шефу подыграла. Так что мой голос ничего не решает.

— Может, это и к лучшему, — сказала я в пространство. — Сына ночью одного оставлять не придется. Я бы все время о нем думала, а не о выступлении.

Администратор задумчиво потер пухлые, с короткими пальцами ладони.

— Значит, говоришь, сынок у тебя. Сколько лет-то ему?

Я ответила. Он о чем-то задумался, почесал лысеющий лоб:

— Вот что, Катя, — оказывается, он запомнил мое имя, — рекомендую я тебя в одно местечко, там требования послабее будут, а заработки приличные.

Он назвал улицу на окраине города, где находился бар под скромным названием «Горячие сосиски».

Через час я разыскала названное заведение. «Бар» оказался обыкновенной грязной закусочной с маленькими окошками у самой земли. Я спустилась в подвал. В закусочной висел густой сизый туман от папиросного дыма. Было душно и смрадно. Воняло квашеной капустой, подаваемой к сосискам. Других блюд на столах я не заметила. Зато все столы были уставлены кружками с недопитым пивом, за которым оживленно обсуждали свои дела непритязательного вида посетители. Я присела у стойки бара, заказала себе бутылочку кока-колы и, закурив сигарету, огляделась. Надо было оценить, что это за место, стоит ли сюда устраиваться. Никто из посетителей не обратил на меня внимания — все с ожиданием смотрели в торец зала. Там, на маленькой импровизированной сцене, уже шли какие-то приготовления. Работник бара выставил на середину крепкий, со стальными ножками стул, включил два прожектора по бокам. Затем из колонок, установленных под низкими сводами подвала, послышалась хрипящая музыка. С первыми тактами ее на маленький пятачок пространства выбежали две крепенькие девушки в полумасках, изображающих кошечек. Мужики в зале захлопали ладонями по столам, заулюлюкали, засвистели. Кто-то добродушно выкрикнул:

— Ночные сосиски выпорхнули. Привет, горяченькие!

Девушки, к которым перекочевало прозвище с вывески заведения, стали исполнять вполне невинный танец. Кошечки ласкали и обнимали друг друга, соблазнительно изгибаясь под музыку и изредка отпуская в зал протяжные «мяу». После короткого перерыва они выбежали на сцену вновь, уже в костюмах лисичек.

Аплодисменты, пересыпаемые восторженными ругательствами, сопровождали каждый исполненный номер. Я поняла, что моей танцевальной подготовки для таких танцев хватит вполне, хотя обстановка в зале удручала. Но дома ждал сын, который хотел есть.

Я зашла к директору заведения, крепкому парню кавказской наружности, сослалась на рекомендацию администратора стриптиз-клуба и была принята без всякого просмотра.

Мне объяснили, что девушки работают в две смены, поочередно. В дневные часы они исполняют работу обычных подавальщиц. Во вторую смену — с пяти вечера и до двух ночи — их обязанности усложняются. Каждая девушка, помимо обслуживания посетителей за столиками, должна исполнить свой танцевальный номер. Таким образом, хозяин заметно экономил на оплате труда, заставляя работниц совмещать профессии. В этом третьеразрядном баре работали девушки, которым было некуда деться.

Они не имели ни очарования юности, ни танцевальной подготовки, а зачастую — и городской прописки. Лишь груз непосильных забот давил им на плечи — маленький ребенок, больная мать или безработный муж. К связке «горячих сосисок» теперь была пристегнута и я.

Работа, хоть и изнурительная, не страшила меня.

Я была вынослива и неприхотлива. Да и на что другое я могла рассчитывать сейчас, когда треть города стояла за пособием на бирже труда? Грубовато-несдержанные посетители заведения были мне не страшны. Работая на сухогрузе, я научилось мягко, но решительно отстранять домогательства мужской братии. А их соленые шутки я пропускала мимо ушей.

И все-таки забыть об этом смрадном месте хоть на пару дней было приятно. Сегодня и завтра у меня — выходные. Я наклонилась к песку, подобрала маленький камешек и бросила его вдоль поверхности залива, подражая мальчишкам, играющим по соседству. Увы, мой снаряд, не сумев подпрыгнуть, мгновенно юркнул в воду и утонул.

Я сделала еще две попытки и отступила. Свободно раскинув руки, потянулась навстречу солнцу и поднялась с камня. Посмотрела на часы: два часа грезила, всю жизнь проиграла заново. Я мотнула головой, будто отрицая прожитые годы, и полностью отдалась насущным заботам. Программа, намеченная на выходные, была обширна. Завтра, в последнее воскресенье июля, — День военно-морского флота, святой праздник для тех, кто служит или служил на море. В этом году намечалось особенно грандиозное торжество — исполнялось 300 лет Российскому флоту, заложенному Петром Великим.

Праздник касался всех самых близких мне людей, да что там — половины Петербурга: корабелы, моряки, яхтсмены отмечают этот день. В компании, куда и меня позвали, почти все будут свои: Валерий Островский, Юрка Нежданов, Иван Задорожный. И девчонки — мои давние подруги — Эльвиpa Задорожная, Оксана; Остальные гости меня интересовали мало, но меня предупредили, что собираются с детьми. Поэтому сегодня я и приехала сюда, в Сестрорецк, ближний курорт под Питером, чтобы забрать сына. Он уже месяц находился здесь, в детском интернате для глухонемых.

Не только недуг ребенка заставил меня отвезти его за город. Получилось так, что, опережая мое возвращение в родной город, в российские органы правопорядка поступила бумага из Танзании о похищении ребенка по имени Кока, суверенного гражданина их страны. Будь Кока обычным мальчиком, дцатым сыном африканца, все бы обошлось без последствий.

Но Коку готовили в повелители вуду, и исчезновение его приобретало духовный смысл для племени. Так что едва я сделала первые шаги по узакониванию своего мальчика, сразу по прибытии в Петербург, как оказалась в поле внимания властей. И пока вопрос был не решен окончательно, я посчитала благоразумным удалить ребенка от себя и спрятать подальше.

Сегодня я опоздала на привычную электричку и до обеда не успела взять Колю. Пришлось пережидать тихий час, чтобы не тревожить всех детей. Но время на пляже пролетело незаметно, и уже пора было двигаться к интернату. Я с наслаждением брела босиком по нагретому песку. За годы, проведенные в диком племени, подошвы мои огрубели и были нечувствительны к мелким уколам гальки и высохшей хвои.

Напротив, обувь все еще была для меня сущим наказанием. Выйдя на дорогу, я надела тапочки: идти предстояло поселком. В замечательном месте расположен интернат, в сосновом лесу, и в то же время недалеко от взморья. Только благодаря Юре я смогла устроить сюда Коленьку. Сейчас деньги творят чудеса. Даже то, что у мальчика не оказалось документов, не стало помехой для его приема. Главное, он соответствовал профилю этого оздоровительного учреждения. В интернате с детьми занимались по специальной программе, развивали, учили объясняться жестами, говорить и читать по губам.

Я не была у сына две недели, все не могла выпросить у своего хозяина выходные. Интересно, есть ли у Коли положительные сдвиги? Пока он заметно отстает от сверстников. Такие же, как он, шестилетки уже могут немного общаться со здоровыми ребятами. А мой Коля — только с глухонемыми, да и там он помещен в младшую группу. Осваивает с малышами кубики и пирамидки. Но малыши его любят. Он с готовностью уступает им все игрушки, никогда не дерется, а иногда, подхватив под плечи какого-нибудь малыша, крутит его вокруг себя. И всем весело с ним. И только одна у него проблема — с обувью. Я еще как-то пересиливаю себя, снова возвращаясь к привычным путам на ногах, а Коля откидывает сандалики в сторону и плачет. Они для него — что колодки для каторжника. Даже носки не дает на себя надеть. Так пока и бегает босиком, а что будет зимой?

Мысли чудесным образом сокращали дорогу. Я и не заметила, как вышла на нужный поворот. Высокие стройные сосны наполняли воздух пьянящим ароматом, настоянным на морской свежести уже невидимого отсюда залива. Вдоль дороги тянулись бесконечные низкие заборы, заросшие кустами боярышника и шиповника. Сквозь зелень то здесь, то там виднелись стайки детей. Они копались в песочницах, раскачивались на качелях, лазали по причудливым лесенкам. Здесь, под Сестрорецком, — целая страна детских лагерей, садиков, санаториев. Вот и наш интернат: знакомая оградка. Коля уже оседлал забор, высматривая меня. Увидев, стремглав понесся к калитке, перепрыгивая через корни сосен.

Я раскинула руки в стороны, готовясь принять его в свои объятия. Не добежав до меня двух шагов, Коля споткнулся о корешок и полетел носом в землю. Ах, мой горемыка. Я подняла сына с земли, вытерла платком испачканное лицо. Земля была почти незаметна на его смуглой кожице, но широкая царапина под коленкой светилась рваной алой ленточкой. Я намочила слюной платок и приложила его к ранке — точно так, как делала в племени.

И тут заметила новшество в его гардеробе: черные носочки на ногах. Вот почему он упал: зацепился носком. Его первая обувь! Воспитательницы постарались, уговорили надеть. Коля вырвался из моих рук, закружился на месте, и царапина прямо на глазах затянулась тонкой пленочкой. Ну, Коля, прямо чудотворец, сам себе лекарь. Что значит — дитя природы. Слезы на его глазах высохли еще раньше.

Тут же он вспомнил что-то важное. Полез в карман своих штанишек и вытащил выпрошенную у меня в прошлый раз пустую пачку из-под сигарет. Открыв ее, вытряхнул на свою ладонь жирное черное насекомое. Тут же, с трудом проталкивая звук через горло, впервые произнес слово: «Хгук». Жук доверчиво ползал по ладони мальчика. Я брезгливо отстранилась от пакости. Даже годы, прожитые в Африке, не заставили меня полюбить мелкую ползающую живность.

Видимо, к этим тварям привыкают с детства. Отчетливо шевеля губами, я спросила: «Хочешь домой?»

Он тут же кивнул. Я покачала головой и показала на свои губы: говори, сынок, говори «да».

— Га, — снова напрягая мышцы лица, прорычал он.

Похвалив его за успехи, я пошла к воспитательнице и сообщила, что забираю сына на два дня. Не мешкая мы с Колей отправились к железнодорожной станции. Сын важно вышагивал в носочках, преувеличенно высоко поднимая ноги. Первое приобщение к цивилизованному гардеробу!

Глава 2

На следующий день Юра с Викой заехали за нами — мной и Колей — на новеньких «Жигулях».

Я впервые увидела женщину моего бывшего жениха. И как только эта толстуха влезла в машину? Мы с сыном уселись на заднем сиденье, а Вика расположилась рядом с Юрой. Изредка я видела ее профиль: то она вытирала Юре со лба испарину, то почесывала усы, когда он не мог оторваться от руля. Я никогда не проявляла такой заботы ни к Юре, ни к другим мужчинам. На меня Вика принципиально не обращала внимания, ограничилась приветствием. Вначале мы покатили в сторону Невы — на ее просторах в этот день проходил военно-морской парад. У Медного всадника высадились из машины и пошли по набережной пешком, вливаясь в многолюдную толпу зевак. Свежий ветер с Невы надувал парусами юбки и рубашки гуляющих. Радость приобщения к славному русскому флоту охватила всех. Мы любовались на военные корабли, украшенные флагами, на темные акульи спины подводных лодок, на матросов, застывших в торжественном строю на палубах своих кораблей.

Появился катер с морским начальством и заскользил мимо кораблей. На открытой палубе катера, выпятив животы, стояли адмиралы и другие важные персоны, среди которых был и священник в длинной рясе — знак нового времени. Навстречу катеру с эсминцев и крейсеров поднималось раскатистое матросское «Ура!», таяло в воздухе и, смешиваясь с шумом невских волн, превращалось в глухое «уаа-уаа-уаа». Парад продолжался. Геометрически выверенная красота отрепетированного ритуала завораживала. Все было красочно, торжественно, нарядно. Легким сожалением всколыхнулась память — мой собственный морской поход через Индийский океан. Трудные вахты на камбузе отступили в тень, но незабываемо яркие краски южных широт выплеснулись волной ностальгии.

Когда же стайкой лебедей поплыли по Неве белоснежные яхты, раздувая паруса, сходство со Средиземноморьем еще больше усилилось. Публика была весела и навеселе. Еще одна примета новой России — бутылка пива в руке чуть ли не у каждого парня, а нередко — и у девушек. Но следовать за молодежной модой мне не хотелось. Как-то вдруг я поняла, что уже не отношусь к их легкомысленной гвардии.

Рядом нетерпеливо прыгал на месте Коленька и хныкал. Юра только что спустил его с плеч, откуда .мальчик обозревал происходящее. Вика быстро потянула Юру за рукав, торопя назад, к машине. Видимо, наше присутствие было ей в тягость, и парад не радовал ее. Юра хмуро потащился за своей подругой. Мы с Колей чуть приотстали: мальчик глазел на парашютистов, белыми облаками парящих над Невой. Они плавно приземлялись на пляже у Петропавловского собора и исчезали из поля зрения. Я тем временем закурила сигарету и шла, наслаждаясь беззаботной атмосферой праздника.

Вдруг среди веселой молодой публики я увидела дряхлого тощего старика в потертой форме морского офицера. Он двигался нам навстречу, чуть прихрамывая. Морской кортик, висящий на позолоченном ремне, ударялся о костлявое бедро старика в такт его шагам. В руке моряк держал пару белых перчаток. Старик, казалось, сошел с корабля времен петровского флота. Белая как лунь борода спускалась на его мундир, увешанный орденами и медалями. Я остановилась, беззастенчиво любуясь ветераном. Он остановился тоже и обратил взор на сигарету, которую я мяла в пальцах:

— Будьте добры, девушка, дайте мне, пожалуйста, это…

Я решила, что благородный ветеран беден (время сейчас такое — много несправедливости в жизни) и просит у меня закурить. Я торопливо достала из сумочки и протянула ему только что начатую пачку «Космоса». Он покачал головой и взял лишь ту сигарету, что дымилась у меня в руке.

— Очень некрасиво, когда юная леди курит на улице, — хриплым голосом сказал он. Сделав несколько шагов к парапету Невы, старик бросил сигарету в воду.

Я покраснела. Злоба и стыд одновременно охватили меня. Он поступил со мной бесцеремонно, как с напроказившей девчонкой. Грубо и прямолинейно, как отец… Как отец Если бы он и в самом деле был моим отцом, разве я посмела бы перечить ему?

Я молча засунула пачку сигарет назад в сумку, взяла Колю за руку и заторопилась к машине.

Мы обогнули памятник Петру I. Здесь по традиции фотографировались молодожены. Одна за другой прошли несколько пар с цветами и пенящимся шампанским в руках. Счастливчики! У них все впереди. Вика с Юрой, стоя в ожидании нас у машины, о чем-то спорили. При нашем приближении они замолчали. В таких случаях всегда кажется, что говорят о тебе. Но в данном случае мне не казалось, разговор на самом деле шел обо мне.

— Кэт, это правда, что ты и была той самой Юрочкиной невестой, которая сбежала со свадьбы?

— Да.

— Интере-е-сно. А теперь ты вот так, без всякого смущения, раскатываешь в нашей машине?

— Моей машине, — глухо уточнил Юра. — Вика, прекрати. Я же сам пригласил Катю с сыном покататься по городу.

— Ее пригласил, а мне пришлось полдня напрашиваться. — Вика обиженно надула пухлые губы и, замолчав, втиснулась на переднее сиденье.

Мы снова поехали. Я ругала себя, что согласилась на Юрино предложение посмотреть морской праздник. Конечно, сделала это не для себя, а для Коли. Я боялась, что ребенок, непривычный к многолюдью города, быстро устанет от скопища людей, если ехать общественным транспортом. А нам еще предстояло празднование в своем кругу, на квартире Максима, сына Островского. Там же нашел временный приют и сам Валерий, так как месяцами отсутствовал в родном городе и свою квартиру передал дочери.

Наконец мы доехали до нужного дома на Моховой улице. Многие квартиры на этой старинной улочке в центре города уже принадлежали другим хозяевам — новым русским. Это было заметно по белеющим на фасадах новым пластиковым рамам, по иномаркам, теснившимся на тротуарах. Вокруг царила всеобщая уверенность, что все богатство этих типов добыто криминальным путем, чуть ли не разбоем, и сами они — настоящие нелюди. Тогда почему они разгуливали на свободе? И неужели все богатые — преступники? На экранах телевизоров я видела респектабельных директоров и политиков, которые, по слухам, были сказочно богаты.

Не верилось, что они по ночам выходят с автоматом на большую дорогу. Речи выступающих были вполне разумны, а обещания привлекательны. Но многочисленные сериалы приоткрывали ту сторону жизни, о которой судачили на кухнях: бандиты с бычьими затылками мочили друг друга, а продажные девицы помогали им расставлять ловушки против врагов. Но живые люди, которых я видела своими глазами, отличались от тех и других. Посетители пивнушки, где я работала, были не бедны, но и вкалывали, по их рассказам, будь здоров.

"Я даже успела познакомиться с некоторыми из них. Это были владельцы ларьков, рыночные оптовики и просто невесть чем занимающиеся люди, называвшие себя коммерсантами. Они мотались по городу с объемными тележками, грузили товар, мокли и мерзли на улице в любую погоду. Коммерсанты оставляли в баре приличные денежки, однако их внешний вид не определял их положения.

Они были одеты неряшливо: в бесформенных мешковатых брюках и замусоленных трикотажных футболках днем или в цветастых рубахах по вечерам.

Мои друзья, Юрка Нежданов и Валерий Валерьевич, тоже были вполне устроенными в нынешней жизни людьми, и тоже по внешнему виду это было незаметно. Нежданов, хотя и владел туристическим катером, не отличался от простого матроса: в распахнутом вороте любой его куртки всегда виднелась тельняшка. Островский был еще незаметнее в толпе: какие-то зеленовато-серые рубашки спортивного покроя, брюки из плащовки.

Сегодня я впервые оказалась у богатых людей дома. Квартира впечатляла. Комната, где мы находились, была огромна. У нее не было дверей, только арочный проем, соединяющий с коридором. Одна стена и вовсе отсутствовала. Лишь изящный барьер отделял ее от кухонного блока, тоже просторного.

Там были свои штуковины: какие-то воздухоочистители над плитой, кондиционеры и множество сверкающих кухонных приборов. Я даже не знала их названий. Имелись в квартире и другие комнаты, за закрытыми дверями, но в них гостей не приглашали.

Да, сын Островского сказочно богат. Подумать только, Максиму двадцать пять лет — и такие достижения. Двух лет работы в банке оказалось достаточно, чтобы сколотить себе состояние. (Как потом выяснилось — пяти лет, потому что Максим занимался брокерской деятельностью на фондовой бирже, еще будучи студентом.) Я не знала, кто такие брокеры, зато тут же и узнала. Это такие ловкие специалисты, которые покупают и продают разные ценные бумаги: акции, векселя, облигации. И при любой купле-продаже часть вырученных средств оседает в их карманах.

Собравшиеся толпились у огромного аквариума с зеленоватой водой и причудливыми раковинами на дне, засыпанном песком. Вода уютно переливалась в свете прожектора. Юркие серебристые рыбки с красными плавниками беспорядочно сновали в разных направлениях. Коля прилип носом к стеклу, разглядывая обитателей прозрачного дома, постучал по нему пальчиком, повернулся к другим детям, что-то пытаясь им показать. Кажется, мальчик находит общий язык с ровесниками, обрадовалась я. Подошел Островский и бросил рыбкам живого корма: мелких, копошащихся клубком малиновых червячков. Тут же Коля, запустив в аквариум пятерню, перехватил у рыбок лакомство и сунул его себе в рот. Я, покраснев за сына, шлепнула его по руке. Совсем дикарь. Но Островский только подмигнул мальчику, за время плавания они хорошо узнали друг друга. Остальные взрослые неловко смотрели в сторону. Разрядил обстановку новый звонок в дверь. Островский преувеличенно громко воскликнул:

— Максимка, встречай гостей. Сдается мне, что это тот, кого ты особенно ждешь, — добавил он с доброй усмешкой.

Максим, до сих пор неприкаянно бродивший среди гостей (он один был в бордовом новорусском пиджаке), бросился открывать дверь. Спустя минуту он вернулся со своей гостьей: рядом с ним шла элегантная, воздушно-очаровательная девушка. Боже мой, тут я узнала ее, но поверить своим глазам не могла — Тишка! Оксанка Тихонова в нежно-голубом шелковистом платье. Какая эффектная ткань, какой покрой! И нитка жемчуга искрилась на этой заоблачной красоте. Да, именно таким должен быть настоящий жемчуг. И без того светлые волосы были высветлены так, что казались прозрачными. И вся она была светлая, прозрачная, но какая-то задумчивая. Она скользнула по мне беглым взглядом и, кажется, не узнала.

Я же совсем забыла: Тишка всегда была близорука, но очков на ней сейчас не было. Так получилось, что именно с Оксаной мы еще не встречались после моего приезда. Она была в отпуске эти летние месяцы и проводила его с дочкой где-то в деревне. Вчера мы говорили с ней по телефону. Но я воображала свою собеседницу невзрачным прыщавым очкариком с нескладной фигурой. А она, верно, помнила жизнерадостную непоседу с копной кудряшек.

За Оксаной несмело вошла тоненькая девчушка лет восьми, с куцей косичкой за спиной и в маленьких очках в круглой оправе. Именно такой была Оксана в ее возрасте. Девочка приблизилась к маме и прижалась щекой к ее руке.

— Иди, Танечка, поиграй с детьми. — Подоспевшая Эльвира взяла девочку за руку и повела к дивану, где возились другие дети. Мой Коля тоже был там.

Оксана обвела внимательным взглядом гостей и снова пристально посмотрела на меня. И вдруг с диким визгом, так не вязавшимся с образом элегантной леди, она бросилась ко мне: «Петруша!»

Я отвыкла за эти годы даже от имени Катя, а насмешливо-ласковое «Петруша» и вовсе на мгновение отбросило меня в детство.

Мы обнялись с Оксаной, расплакались. Затем удалились в ванную, чтобы привести себя в порядок.

О главных событиях мы рассказали друг другу вчера по телефону, частично о судьбе Оксаны мне было известно еще раньше, из рассказов Островского в плавании. Я уже знала, что у Оксаны есть дочь, результат ее легкомысленной влюбленности на нашей практике в Прибалтике. Девочка учится в школе, отличница. Знала я, что учится и сама Оксана. В следующем году она закончит институт, получит диплом программиста. Учебу Оксана совмещала с работой на заводе, в вычислительном центре. Я осторожно спросила ее о зарплате. Слышала, что на заводах сейчас туго с деньгами. Она подтвердила, что да, платят маловато, но она выполняет сторонние заказы: составляет программы для банка, где работает Максим. «В рабочее время», — заговорщически улыбнулась она.

И тут я задала ей, так вышло, бестактный вопрос:

— И жемчуг ты на заказах заработала?

Лицо Оксаны вспыхнуло таким пламенем, какого мне никогда не приходилось видеть. Ну что я такого сказала! Но Оксане почудился обидный намек в моем вопросе: мол, не слишком ли велики ее «сторонние» заработки.

— Ожерелье подарил Максим. — Она откинула назад голову и сжала губы.

— Максим?! — От изумления я чуть не проглотила язык.

— Да, Максим. Он сделал мне предложение.

Признание Оксаны почему-то ошарашило меня.

— Значит, ты приняла его.., ну, предложение?

— Я еще думаю. Я же старше Максима на три года, и дочка у меня почти взрослая.

— А если откажешь? Как же подарок? — подколола я.

— Верну, — то ли всерьез, то ли в шутку с улыбкой ответила Оксана.

Оксана прошлась щеткой по волосам, мы припудрили наши носы и вышли из ванной комнаты.

По пути я выяснила, что Оксана и Максим встретились в магазине технической книги. Воспоминания о лете в Эстонии сблизили их и дали толчок новым отношениям. Их связь продолжалась уже несколько лет, но жили они порознь.

Едва мы вышли из ванной, как Эльвира погнала нас на кухню. В этом доме, где не было женской управляющей руки, гостьи вынужденно становились хозяйками. Однако работы было немного, все было приготовлено еще утром приходящей прислугой. Нам оставалось только разогреть блюда и сервировать стол. Мельком взглянув на Колю, который весело возился с детьми, я последовала за ней. С Эльвирой мы уже встречались раньше. Она тоже изменилась за эти годы, но, в отличие от Оксанки, заметно подурнела. Как-никак родила двоих детей. Сидела дома, занималась хозяйством и, возможно, поэтому как-то опростилась. Дорогое, шитое золотой нитью платье на ней выглядело хламидой — им она прикрывала свою располневшую фигуру. Да разве мне судить о туалетах? Сама-то я в чем?

— Ты отлично выглядишь, — в какой-то момент отделившись от своей Вики, сказал мне Юра, заглянув на кухню, — этот сарафанчик тебе к лицу.

Мне был приятен комплимент, хотя трикотажное желтое платье в обтяжку вовсе не было сарафаном.

Просто сейчас такая мода — узкие плечи, как лямочки, делать. Платье я купила недавно, на первую получку в сосисочной. В дополнение на моей шее болтался кулон со слониками, единственное мое украшение. Недавно я купила для него новую тесемочку. Неожиданно мне захотелось пококетничать с Неждановым.

— А как тебе моя прическа? — После своего возвращения я уже дважды стриглась под машинку, не давая отрасти моим кудрям.

Юрка закатил глаза к потолку, придумывая обтекаемый ответ. Я знала, что он хочет, чтобы я отрастила волосы.

— Ладно, не мучайся. Знаю, не нравится.

— Не понимаю я твоего упрямства, хоть режь. Ну сама посуди, девушка без волос и на девушку не похожа, вот у Вики… — начал он и тут же осекся.

— Что у Вики? — подхватила я. — Ее сивая грива тебя покорила или пышное тело?

Утреннее выступление Вики у машины, видно, сильно меня задело. Я вдруг поняла, что она мне неприятна, даже противна. Юра, конечно, волен выбирать кого хочет, но не такую же. В этот момент я еще не понимала, что во мне негодует пошлая ревность. Как собака на сене: ни себе, ни другому. Когда Нежданов снова отошел к своей Вике, Оксана сказала:

— Катя, пока не поздно, возвращайся к Юрке. Заработки у ребят на катере высокие. У Юры особенно, он же капитан. Да не это главное. Юра все еще любит тебя. Как он смотрел сейчас на твою грудь!

Я усмехнулась. На мою грудь многие смотрят, но любовь ли это?

Пока мы с Оксаной красиво выкладывали салаты на блюдо, в большой комнате уже полным ходом шло пиршество. Голодные мужики не выдержали и набросились на еду, уже стоявшую на столе. Кто-то откупорил бутылки. Наконец мы организовались и расселись вокруг стола. Детей Эльвира увела в другую комнату, где накрыла для них маленький столик.

Она, бедная, и занималась весь вечер с детьми, пока другие беззаботные мамаши наслаждались красивой едой и легкой выпивкой. Но кажется, это было ей не в тягость.

Поначалу за столом завязался общий разговор.

Первый тост подняли за военно-морской праздник.

Посетовали, что государство повернулось спиной к морякам и вообще к военным. Тут же обсудили результат только что прошедших выборов президента.

— Ельцин болен, как он будет руководить такой страной? — заметил кто-то.

— Ну а кто, кроме него? Явлинский? Зюганов?

— Первый слабоват на дела, второй и вовсе наши лавочки припечатает, — высказал свое мнение Максим.

— Ну почему, частный сектор в малом бизнесе и коммунисты допускают, — возразила Оксана. Работая в устоявшемся заводском коллективе, она горой стояла за подзабытый общественный строй.

— Никак ты Зюганову свой голос отдала? — с удивлением спросил Юра.

— Это мое личное дело, — сухо ответила Оксана. Она понимала, что в этой компании вряд ли найдет своих сторонников.

— А ты. Катя, ты за кого голосовала? — поинтересовался Иван Задорожный.

Все обернулись ко мне. Я долго отсутствовала в своей стране, тем любопытнее было для всех мое мнение, человека со стороны. Все они постепенно ввинчивались в новую жизнь, принимая новые правила игры, я же свалилась в эту кашу вдруг. Я впервые выбирала президента.

— Я голосовала за генерала Лебедя. Он мужественный, прямой человек, — без смущения за свой выбор отозвалась я. — И выступление его по телевизору было краткое, ясное.

— Он бы и привел нашу страну к диктатуре, — ввернула обиженная Оксана.

— Зато наш человек, военная косточка, — одобрил мои слова Иван Задорожный. — Молодец, Катюха, поняла, что к чему.

Островский, сам в недавнем прошлом капитан второго ранга, чуть скривив губы, покачал головой, но вступать в начавшийся было спор не стал. Он поднял дежурный тост за женщин и ловко увел разговор с опасной темы.

Постепенно общий разговор рассыпался на частные беседы сидящих рядом гостей. Мы оба с Валерием не имели пары, так что совсем не случайно оказались за столом вместе. После моего возвращения мы встречались с Островским раза три по делам, связанным с оформлением документов на сына. Он помог отвести мне претензии властей, возникшие с появлением запроса из Танзании. Островский подтвердил, что вызволил меня из плена, и на время меня оставили в покое. Сейчас разговор коснулся моего собственного будущего. Валерий имел лишь общее представление о моей работе.

Подробностями я не делилась ни с кем. Он знал, что я устроилась в закусочную официанткой, и считал эту работу временной для меня. Он спросил, не собираюсь ли я осенью продолжить учебу, по примеру Оксаны.

Я даже поперхнулась: какая учеба? От зари до зари в этой закусочной тяну лямку, голова — как чугун.

Однако жаловаться на тяготы жизни Валерию мне не хотелось. Поэтому, подумав, я ответила:

— Не в техникум же мне возвращаться. Во-первых, я все перезабыла. Во-вторых, сейчас полно инженеров безработных, а техники и вообще ни к селу ни к городу.

— Я уже думал, Катя, над этим вопросом. О техникуме действительно можно забыть. Мне кажется, это не твое призвание. Но тебе надо аттестат зрелости получить, потом сможешь в институт поступить. Иди-ка в одиннадцатый класс вечерней школы. У тебя же материал средней школы в техникуме, считай, пройден.

Повторишь немного и сдашь выпускные экзамены.

Я покачала головой. Учиться я не могла и не хотела. Почти в тридцать лет садиться за парту? Однако ответ мой был дипломатичен:

— Ладно, Валерий, я подумаю. До осени еще есть время.

Островский налил мне и другим соседкам по столу в рюмки вина и провозгласил тост:

— Я снова хочу напомнить, в какой день мы сегодня собрались. Мы почти все здесь — мореходы.

Давайте выпьем за то, чтобы наши паруса всегда наполнял ветер любви.

Все чокнулись и осушили бокалы.

«Капитан, обветренный, как скалы, вышел в море…» — затянул Островский песню его юности, но его не поддержали. В нашем поколении как-то не принято петь. Включили магнитофон. Первыми выбежали на середину комнаты дети и стали танцевать кто во что горазд. Девочки изображали что-то классическое, балетное. Мальчишки прыгали козликами, никто из них еще не умел танцевать, кроме моего Коли. На этот раз он отличился в хорошую сторону: отбивая ритм ногами, смешно выгибал попу и хлопал в ладони. И это при его глухоте. Заиграла медленная музыка. Островский пригласил меня на танец.

Валерий был самым пожилым из присутствующих. И его взрослые дети подчеркивали возраст отца. Но я ревностно сравнивала их, пытаясь зачем-то доказать себе, что Островский еще не стар.

Верхнюю люстру выключили. Только неяркие светильники в виде свечей на стенах слегка освещали комнату. И в этой полутьме я не видела различия между Валерием и другими гостями: Юрой, Иваном, и даже друзьями Максима. Валерий несильно прижимал меня к себе, маневрируя в пространстве комнаты. Мне казалось, что мы с ним очень похожи. Почти одного роста. Оба коротко стриженные. Оба стройные. Оба загорелые. А легкие борозды, изрезавшие его лицо, сейчас скрывались в тени полумрака. Танец продолжался, и мое тело вспомнило те минуты на корабле, когда мы с Валерием были близки. Я придвинулась к нему поближе. Он почувствовал это и напряг все свое тело.

— Катюша, возвращайся ко мне. Все, что я тебе говорил, остается в силе. Я буду заботиться о тебе и Коле.

Я закрыла глаза. Все разъединяющие нас обстоятельства — разница в возрасте, моя необразованность, его брак — отошли на задний план. В эту минуту мне казалось, что у нас много общего и у нас может быть будущее. Но уже в следующее мгновение мой сон прервался. Кто-то включил верхний свет и остановил музыку. Это командовал Иван Задорожный:

— Минутку внимания, наша запоздавшая гостья — старшина в отставке Светлана Колокольцева.

На пороге комнаты, неуверенно улыбаясь, стояла средних лет сутулая полноватая женщина, держа за руку мальчика. Когда-то на скалистом берегу Финского залива решалось: будет ли дарована ему жизнь. Я подсчитала: мальчику должно быть девять лет. У ног Светланы лежал старый обтрепанный рюкзак, такой же нескладный, как его владелица. Когда Светлана служила на флоте и большей частью ходила в форме, она казалась стройнее.

А может, она горбится от смущения, вдруг догадалась я.

— Мы только что с поезда, — оправдываясь за свое опоздание, пояснила Светлана. — Сегодня везде столько народу!

— Ну, иди, сынок, к отцу, поздоровайся, — отойдя от меня, сказал Островский и раскрыл объятия своему младшему сыну.

И снова ревность больно уколола меня. Как жаль, что у моего Коли нет такого отца. Еще минуту назад Островский предлагал стать им. Но какие-то глупые сомнения сверлили меня. Теперь, вместо неясных препятствий, передо мной стояла осязаемая преграда — мать младшего сына Валерия. Светлана поздоровалась с гостями, потом сдержанно — с Островским. Он по-дружески кивнул ей. Меня, в толпе других гостей, Светлана Колокольцева не узнала или не захотела узнать. Почему-то и Островский промолчал обо мне.

Было поздно, когда наша вечеринка подошла к концу. Дети, набегавшись по комнатам и коридорам, заснули кто где. Некоторые гости ушли незаметно. Удалились Юра с Викой. Их уход был ознаменован громкой ссорой. Вика обвиняла своего почти мужа в безответственности. Он был за рулем и собирался не только сам уехать на машине, но и отвезти нас с Колей. Машина, об этом Юра говорил мне раньше, была приобретена им как сдерживающий фактор против пьянок, в которые его то и дело вовлекали дружки. И в этот чудесный вечер, в кругу старых друзей, Юра не мог остаться трезвым вопреки своему намерению.

— Ну, выпил, что тут такого! — тоже громко оправдывался Юра. — Я же на ногах крепко стою, в метро пропустят, будь спок. Ну, на посошок! — И он опрокинул в рот еще одну, последнюю рюмку.

Остальные тоже поехали на метро. Хозяева стали готовиться ко сну. Островский хлопотал в одной из спален, приготавливая постель для Светланы и ее сына. Другого места, чтобы остановиться в городе, у них не было. Для меня так и осталось загадкой, почему Островский не предупредил меня о приезде Светланы с сыном. Боялся? А может, специально хотел вызвать мою ревность? Тогда ему это удалось. Я уже решила, что нам с Колей придется возвращаться домой одним, когда неожиданно к нам подошел наш бывший однокурсник Витюша. Я не упоминала его, так как ничего интересного с Витей за эти годы не произошло. Он и раньше был невзрачен, а теперь и совсем стал незаметным. Работал мастером в телеателье. Не разбогател, но и не бедствовал. Не женился. Один танец, что мы с ним протанцевали за этот вечер, прошел почти в полном молчании. Наверное, он слышал о моих приключениях от других, но любопытства не проявил. И только один сообщенный им о себе факт поразил меня. Когда я спросила его, отчего он какой-то сумрачный, не такой, как все, Витюша ответил:

— Я не сумрачный, Катя. Просто я — трезвый.

— Что значит «трезвый»? — не поняла я.

— Ну ты, наверно, помнишь, какие кренделя я выделывал в техникуме, когда перебирал? — Он деликатно умолчал о моих кренделях. — Ну а теперь я подшитый, сама понимаешь, что это значит.

Я понимала. Сама была на волосок от этой напасти. Я нежно погладила Витю по руке и ничего не сказала. Всего один танец за весь вечер мы протанцевали с Витей. Но именно Виктор выручил нас с Коленькой, предложив отвезти домой на своей машине. Хоть кто-то о нас позаботился.

Глава 3

Ежедневно моросили дожди. Август, прохладный и сырой, уже распахнул двери осени. В тот день я выходила на работу в вечернюю смену, а потому накануне не стала заводить будильник. Но меня разбудил звонок в квартиру. Ранней гостьей оказалась тетя Катя. Слабоумная женщина и раньше наведывалась навестить меня — мое долгое отсутствие не повлияло на нашу взаимную симпатию. Я отдыхала душой в ее обществе: такие искренность и простодушие не часто встретишь в жизни. Она, вероятно, нуждалась в обычном внимании с чьей-то стороны, и я не отказывала ей в нем.

На этот раз она притащила с собой большой бесформенный тюк — какие-то вещи буграми выпирали из завязанной узлом грязной простыни. В этот неожиданный по времени приход тетю Катю было не узнать. Обычно сонная, заторможенная, сейчас она беспокойно елозила на стуле, дергала головой, и обильные слезы текли по ее щекам. Она размазывала их грязной ладонью, оставляя на лице серые разводы. Я никак не могла понять, что случилось, настолько сумбурна была ее речь. Злые люди выгнали ее из комнаты, сказав, что комната теперь принадлежит им. Еще раньше куда-то уехала опекунша. Двое суток тетя Катя провела в своем подъезде — там ночевала, и участливые соседи подкармливали ее. Но там очень холодно, и несчастная женщина пришла ко мне погреться.

Я слышала, что закон охраняет права психически неполноценных людей. Но видно, бессовестная опекунша нашла способ, как их обойти. Моему возмущению не было предела. Неужели такое возможно не в кино, не в книге, а в жизни? Я все еще не могла понять, какие порядки властвовали теперь в моей стране. Как муха, попавшая в суп, я трепыхалась в личных проблемах, не ведая, что происходит вокруг. Но с каждым днем мой личный мирок все теснее переплетался с большим миром. Неужели дорогой мне, беспомощный человек оказался жертвой наглых махинаций?

Наконец тетя Катя перестала рыдать, развязала свой узел, вытащила оттуда потрепанную сумку без ручек и протянула ее мне:

— Посмотри, Катенька, здесь все мои бумаги.

Тут и направление на новую квартиру, только я не разберу, куда ехать.

У меня будто камень упал с души. Оказывается, я не так поняла тети-Катин рассказ, совсем плохо подумала о людях. Жилье ей выделили, но она не может его найти. Я взяла сумку и со вниманием переворошила пачку справок, рецептов, каких-то записок. Однако никакого ордера или другой бумаги, связанной с новым местожительством, там не было. Направление было только одно: в психбольницу, да и оно было датировано прошлым годом.

Предстояло обдумать, как поступить с бездомной. А пока я отвела ее к раковине, вымыла ей лицо прохладной водой, вытерла и усадила пить чай. Я поняла, что идти ей сейчас некуда, и временно решила оставить у себя. Я расчистила угол в тупике коридорчика и втиснула туда раскладушку. Под нее мы запихнули и узел с немудреным скарбом несчастной. Поняв, что я ее не прогнала, тетя Катя плюхнулась на раскладушку, как в гамак, и по-детски радостно стала раскачиваться на ней. Старые пружины заскрипели под ее грузным телом. Тетя Катя, казалось, была на вершине счастья. Как быстро происходит смена ее настроений, подумала я, у нормальных людей так бывает редко. Тут же она вновь нахмурилась, вспомнила, что ей надо на работу, два дня пропустила. Юра, ее хозяин, будет ругаться. А Юра тоже хорош: его ходячая реклама два дня отсутствует на работе, а он даже не заехал поинтересоваться, что с ней. Наверное, взял на ходу первого попавшегося безработного и надел на него фанерный домик.

После завтрака мы с тетей Катей вышли из дому вместе. Я проводила ее до пристани и передала с рук на руки Юрию. Заметила, что надо быть внимательнее к своим работникам. Но Юру мало интересовали беды этой женщины, он и взял-то ее, уступив просьбе матери. Маргарита Алексеевна удостоила меня небрежным кивком. Лед в наших отношениях был сродни арктическому. После расстроенной свадьбы она решительно вычеркнула меня из жизни сына и своей собственной жизни.

Мое возвращение в город обеспокоило ее, а каждое появление пугало: ей казалось, что я еще имею виды на Юру.

Однако, услышав рассказ тети Кати, Маргарита Алексеевна схватилась за голову: "Что творится!

Какое беззаконие!" Она погладила дурочку по спине, потом обратилась ко мне. На этот раз голос ее немного смягчился.

— Спасибо, Екатерина, за содействие нашей горемыке. Я бы хотела выслушать от тебя подробности и обсудить, как нам быть дальше, как помочь больной. Но скоро наш катер отчаливает. Может, прокатишься, а после рейса вернемся к разговору?

До начала моей смены в сосисочной было еще много времени, и я согласилась. Последний раз я каталась на экскурсионном катере еще в детстве. На воде я отдохнула душой от пережитых в это утро волнений. Заодно увидела Маргариту Алексеевну в работе. Она артистично, широким жестом правой руки указывала на здания, мимо которых мы проплывали.

Слово за слово выстраивала вязь своего рассказа, на ходу отстреливая ответы на хитроумные вопросы.

Было очевидно, что Маргарита Алексеевна, хоть и поздно, нашла свое призвание. Ее выступление было бы еще эффектнее, если бы не прерывалось то и дело кашлем. Вынужденная пауза обрывала нить ее рассказа, пропадал и пафос в ее повествовании. Видно, близость воды и холод плохо влияли на ее горло. Оно было замотано теплым шарфом. Неожиданно меня охватила грусть, мне стало жаль эту стареющую женщину. Сейчас я прощала ей заносчивое поведение и чувство превосходства, которое она неизменно пыталась выказать перед людьми. Она, как и все, была подвержена хворям и возрасту.

Катер медленно проплывал по каналам и рекам — водным артериям города, как образно назвала их Маргарита Алексеевна. Через час, совершив незаметный круг, катер причалил к пирсу уже с другого конца. Пассажиры сошли на берег, а мы с моей несостоявшейся свекровью спустились в каюту. Пока она прихлебывала горячий чай из термоса, я рассказала ей все, что знала об истории тети Кати. Она внимательно меня выслушала, еще раз похвалила за содействие. Потом неожиданно сменила тему:

— Я слышала. Катя, у тебя есть сын. На жизнь вам хватает? Я могу поговорить в одном месте, там уборщица по совместительству требуется.

Я вежливо поблагодарила и отказалась. Моя работа выматывала меня до отказа, но жаловаться на трудности я не стала. Я взглянула на часы — мне было пора двигаться. На мосту у Невского проспекта я вновь увидела тетю Катю с фанерным домиком на плечах. Она громко и жизнерадостно призывала гостей и жителей города совершить водное путешествие. Мегафон усиливал ее призыв. Я остановилась, дружески обняла ее и напомнила, где лежит ключ от квартиры. Вечером ей предстояло хозяйничать без меня.

* * *

В кафе меня ждали привычные обязанности. Вечернюю смену я любила больше дневной. В перерывах между обслуживанием столиков я выступала с сольными номерами. Это была небольшая сцена, и все же я получала удовлетворение — так любитель пения бывает доволен, выступая даже перед домочадцами за праздничным столом. Никаких балетмейстеров в этой забегаловке не было, но у меня появился личный постановщик — баба Наташа, как ее звали в сосисочной. Она поступила в заведение одновременно со мной на должность посудомойки. Прежде баба Наташа была научным сотрудником в каком-то музее, изучала театральные декорации. Но пошли сокращения, и ее отправили на пенсию, лет ей было немало. Маленькой пенсии не хватало на жизнь, да и дома одинокой пенсионерке было скучно. Баба Наташа вначале просто поглядывала на мои выступления из окошка моечной, а потом решилась дать мне несколько советов. Следуя ее замыслу, я сшила костюм Золушки. Вначале я выбегала в затрапезной серой накидке. Затем распахивала ее, красивым взмахом сдергивала с себя и выворачивала эту убогость наизнанку. Она превращалась в сверкающий блестками богатый наряд. Тут же появлялся принц — его роль исполняла одна из наших девушек. Несколько танцевальных движений — и я снова раздевалась. В итоге оставалась в одном купальнике, горестно прижимая к груди хрустальную туфельку — старый тапочек, обшитый белыми кружевами. Я пробегала с этой туфелькой между столиками, и желающие подкладывали в нее небольшие купюры. Потом мы вновь объединялись с принцем в танце, и на этом наш парный номер заканчивался. После окончания нашего номера девушка-принц сразу убегала домой — там ее ожидала прикованная к постели мать. Я немного задерживалась: помогала бабе Наташе домыть посуду.

Физическая работа бывшему искусствоведу давалась нелегко. Затем мы закрывали бар, ставили его на сигнализацию и выходили через черный ход в темноту двора. Баба Наташа забегала в соседний подъезд — и через пять минут была уже дома. А я, вздрагивая от каждого шороха, быстро выходила на улицу и шла до ближайшего угла, где меня ожидало заказанное такси.

* * *

Прошла неделя после вселения тети Кати в мой дом. Я снова работала в вечернюю смену. Как всегда, мы с бабой Наташей закрыли бар и попрощались. Я побежала на привычный угол. Но вместо такси в обусловленном месте стоял черный джип.

Трое полупьяных парней схватили меня и затащили в машину. Я узнала их — это были лохотронщики, промышляющие на соседнем рынке, постоянные посетители нашей закусочной. Я даже знала их имена. Это узнавание немного успокоило меня и придало уверенности, что ничего страшного со мной не случится. Я попробовала шутить с ними, пыталась пригрозить, что, если они меня не отпустят, заявлю в милицию. Все было напрасно.

Развлечение, затеянное моими похитителями, я не забуду никогда. Они завезли меня в грязную квартиру: захламленный стол без скатерти, тахта со сбитыми простынями, ревущая на полную мощь музыкальная установка. Трудно было поверить, что поблизости могут быть соседи, приличные жильцы.

Думаю, их и не было. Поначалу казалось, что парни настроены благодушно. Они требовали, чтобы я для них станцевала. Но я была обозлена до предела и наотрез отказалась их веселить. Тогда, не церемонясь, они опрокинули меня на тахту и сорвали с меня одежду. Что было потом, не помню: возможно, в спиртное было что-то подмешано.

Утром они растолкали меня, кинули мне мое разорванное платье и приказали одеться. Затем вывели на улицу, усадили в знакомый джип и доставили меня к дому на Расстанной улице. Они знали мой адрес! Пригрозив еще раз, они велели мне помалкивать и вытолкали из машины. Избитая, грязная, в синяках и царапинах, я вошла в свою квартиру.

Весь день, залепленная пластырем и обмазанная зеленкой, я провела дома. Хорошо, что Коля все еще был в загородном интернате и не видел меня в таком изуродованном виде. Тетя Катя тоже не пошла на работу. Она сидела рядом с моей кроватью и, совершая медленные пассы руками, колдовала над моими ссадинами. Возможно, ее аномальное биополе смыкалось с моим искореженным и приводило к непонятной гармонии, ведущей к выздоровлению. Говорят, кошки тоже часто ложатся на больные места своих хозяев. Они будто питаются чужой болью, одновременно избавляя человека от страданий. Кажется, и здесь был тот же природный феномен.

Я почувствовала облегчение и встала. Тетя Катя повеселела сверх меры. Теперь перепады ее настроения были еще заметнее: видимо, пережитый ею стресс после изгнания из своего дома не прошел бесследно.

Подлечив меня и попутно себя, тетя Катя засеменила на кухню и стала варить кофе. Приготовление этого напитка было ее коньком. Когда мы выпили кофе, она накрыла мою чашку блюдцем, потрясла ее и перевернула:

— Ну-ка, доченька, посмотрим, что жизнь тебе еще готовит?

Я помнила еще по старым временам, что тетя Катя — мастерица гадать на кофейной гуще. Она видела в коричневых пятнах такое, что ни одному нормальному человеку и в голову бы не пришло. Я верила и не верила ей, но послушать все равно было интересно.

— Так, так, — рот ее растянулся в широкой улыбке, обнажив желтые крупные зубы, — красивая картинка: лодочка, а в ней капитан плывет.

— Выдумаешь, тетя Катя, — возразила я. — Целыми днями при катерах и капитанах, вот ничего другого и не можешь придумать.

Все же я всмотрелась в неясный узор. Продолговатое пятно с острым уголком еще можно было принять за лодку, но где она увидела капитана?

— Ну как же, смотри, — с упрямством психически больного человека уверяла гадалка, — вон, фуражка с козырьком.

Если бы она нагадала мне капитана в тот далекий год, когда я искала отца, я бы безоговорочно поверила ей. Но теперь мне было не до капитанов, и все-таки услышанное пророчество повысило мне настроение. Когда болен и несчастлив, даже сказочка успокаивает.

Тетя Катя пошла к раковине мыть чашки, а я вспомнила, как Иван на вечеринке рассказывал о попытке сделать из тети Кати профессиональную колдунью, экстрасенса. Но та упрямо замолкала каждый раз, когда ее просили погадать или полечить кого-нибудь. Она делала это только тогда, когда у нее было соответствующее настроение. Ума и хитрости, чтобы выдумывать свои пророчества по заказу, у тети Кати не было. Нет, салон магии был не для нее.

* * *

Два дня я зализывала свои раны, отсиживаясь дома. На третий, замаскировав пудрой синяки, собралась на работу. Я уже накинула уличную джинсовую куртку, когда раздался телефонный звонок.

Звонил Юра. Он был сильно расстроен: заболела его мать. У нее обострился артрит — сильно ломило суставы и поднялась температура. Он добавил, что давно боялся этого.

— В ее возрасте организм не выдерживает. Сама понимаешь: целый день на воде, в сырости, на ветру. То бронхит, то горло, то еще какая-нибудь хворь нападает. Все, баста. Больше я ее не пущу на катер.

Пенсию заработала, а ей все не сидится дома. Я ей и так всегда деньжат подкину, хватит гробиться.

Тут же прояснилась и основная причина его звонка. Он хотел, чтобы я заняла место матери, стала экскурсоводом на катере.

— Да какой из меня экскурсовод! — воскликнула я. — Я же ничего не знаю.

— Мама даст тебе текст своей лекции, мы с Иваном на первых порах поможем. Понимаешь, вся эта двойная бухгалтерия с оплатой, не хочется посторонних в нее посвящать. Со своими надежнее. К тому же настоящий экскурсовод, с дипломом, и запросит всерьез. А мы еще не раскрутились как следует, много платить не можем.

Сделай мне это предложение Юра неделю назад, я бы наотрез отказалась. Названный им заработок экскурсовода был намного ниже моих доходов в баре. Но теперь я испытала на себе, чем приходится расплачиваться за сомнительную популярность в «Горячих сосисках». Синяки заметно просвечивали через пудру. На этот раз все обошлось, но у меня есть сын. Хорошо еще, что Коля в Сестрорецке и он не видел меня в таком виде. С мыслями о сыне появились и другие соображения. Осенью он пойдет в школу, с ним надо будет заниматься. А когда мне это делать — прихожу с работы почти утром.

Припомнилось и гадание тети Кати. Вот и капитан объявился. А если согласиться?

— Я бы попробовала, но получится ли? А зимой как, когда сезон водных прогулок закончится? — Сомнение вновь овладело мной.

— К зиме что-нибудь придумаем: навигация еще два месяца продлится. В доке работа найдется, — успокоил Юрка.

Пока я готовила себя к новой работе, экскурсовода на катере подменяла жена Ивана. Эльвира Задорожная образованнее меня, культурнее, она и музыкалку закончила. Но она согласилась поработать только до конца августа, пока дети ее были с бабушкой на даче. С началом учебного года Эльвира должна была заниматься детьми. Материнские заботы были у нее на первом плане, а Иван неплохо обеспечивал семью. Мне следовало быстро овладеть новыми навыками.

Мое преображение из официантки в экскурсовода началось с внешнего вида. Я пришла к Маргарите Алексеевне за текстом лекции, но та поставила меня перед большим зеркалом и снисходительно изрекла:

— Посмотри на себя, Екатерина, на кого ты похожа? Юбка — красная, джемпер — зеленый. Так одеваются только торговки на рынке или цыганки, гадающие в поезде. Что касается этой бижутерии, — она брезгливо ткнула пальцем в моих слоников, — то это просто кич, уместный на пляже или в твоей Африке.

Маргарита почти не скрывала своего презрения к моей особе, и предложение Юры взять меня на ее место было ей не по душе. Но ради сына, его бизнеса, она согласилась помочь мне. От ее высокомерного тона мне хотелось сорваться, наорать или, по крайней мере, убежать. Но я молчала, стиснув зубы. Долги отдавать всегда нелегко. Тем более — долги моральные. Я терпела тоже ради ее сына и немного — ради своего. Наш поединок с несостоявшейся свекровью продолжался. И победой для меня могло стать одно: овладение новым для себя ремеслом.

Что касается одежды, я-то думала, что у меня все в порядке. Я купила новые наряды на Апрашке — самом крутом рынке Питера. Тряпки, привезенные из Турции и Китая, были писком моды.

Может, Маргарита навязывает мне старомодные взгляды? Однако, выйдя на улицу, я присмотрелась, в чем ходят молодые женщины. К моему удивлению, интеллигентные по виду дамы были одеты очень неброско, но изящно — в элегантных костюмах, кардиганах или пиджаках, дополненных современными аксессуарами. И тона их одежды были приглушенными: палевыми, бледно-розовыми, голубыми или строго-темными. Черт возьми, где были раньше мои глаза? Наверное, с перемены моего гардероба начал меняться и мой взгляд на жизнь. Вслед за одеждой я невольно стала обращать внимание и на манеру держаться тех, кто ходил в ярких, кричащих одеждах, и тех, чей наряд не бросался в глаза. Оказалось, это были два разных полюса, а я не подходила ни к одному из них. Я уже оторвалась от когорты самоуверенных девчонок, но и мир образованных дам был для меня чужой. Образованные казались мне высокомерно-недоступными. Обычно их взгляд бывал отрешен и направлен поверх голов, куда-то вдаль.

Нет, быть полностью похожей на них я не хотела, но их вкусы я позаимствовала.

Текст лекции я записала на магнитофон и учила на слух, занимаясь всякими делами на кухне. Чтобы лучше усвоить материал, я воспользовалась способом тети Кати. После ее вселения в мою квартиру на дверцах кухонных шкафчиков появились картинки с изображением предметов кухонного обихода и продуктов. Так когда-то бирки с ягодками заменяли ей номерки в гардеробе. По картинкам ей легче было запомнить, где что лежит. Теперь рядом с ними я повесила открытки с видами города и зданий, которые я упоминала в своей лекции. Моя система оказалась на редкость простой. Я запомнила, что все здания в стиле роскошного барокко висят рядом с нарисованной сахарницей, классицизм у меня связался с прямоугольными банками для крупы, ретростиль — с моющими средствами. Выходит, мы с тетей Катей не только чувствовали, но и мыслили одинаково.

Потом я провела день на катере и связала мои кухонные открытки с домами на набережных. Юра настоял, чтобы я подготовила и английский вариант экскурсии. Я как-то говорила ему, что в Танзании, наряду с суахили, общалась и на английском. Но словарный запас моего английского ограничивался бытовыми понятиями. Пошарив по словарю, я перевела несколько предложений своего рассказа, не для выступления, а так, на всякий случай. В крайнем случае смогу сказать:

«Зыс ис Питер зы фест палас» — «Это дворец Петра I».

Начало сентября было знаменательным для меня и Коли. Он пошел в первый класс специальной школы для глухонемых, а я приступила к новой работе — экскурсоводом на катере. Погода вновь наладилась, наступило бабье лето. Снова стали популярны речные прогулки. Заботливые родители показывали школьникам, вернувшимся с каникул, родной город. Увеличилось количество приезжих из сельской местности, у сельчан наступило время отдыха. И все еще появлялись иностранные гости.

Глава 4

Каждое утро мы выходили из дому втроем: я, Коля и тетя Катя. Я не знала, как вернуть комнату несчастной женщине. Однажды пошла по ее старому адресу, но там мне никто не открыл дверь. Соседи слышали, что эта квартира продается вновь, но где находятся хозяева, им было неизвестно. Тетя Катя осталась в моем доме. Она была большим послушным ребенком, которому требуется лишь общий надзор, однако и сама старалась, как могла, помочь мне. Она исправно обслуживала не только себя, но могла присмотреть и за Колей: накормить его, уложить спать.

Иногда я привозила его вечером с продленного дня, сдавала на ее попечение и вновь мчалась на катер. До ночи я драила палубу, натирала до блеска поручни — готовила наше суденышко к новому дню. Тетя Катя покидала пристань с наступлением сумерек.

У причала всегда было оживленно. Наш катер под названием «Герой», конечно, не был здесь единственным. Рядом швартовалась целая флотилия разномастных лодок. Были здесь и дорогие белоснежные катера, с комфортабельными каютами для элитных пассажиров, и простенькие открытые ;барки, вроде нашего «Героя». Иван и Юра приспособили для пассажирских перевозок старое пожарное суденышко. Ряд клепаных пуговиц по его бортам выдавал возраст этой коробки. Насколько я помнила из курса судостроения, клепаные суда строили до войны, позднее стали делать сварные корпуса. Так что наш «Герой» — старье несусветное, зато достался ребятам бесплатно. Они заменили внутреннюю обшивку, поставили для пассажиров несколько рядов скамеек, по-флотски — банок.

А рядом с местом водителя, сбоку от румпельного колеса, на возвышении установили кресло для экскурсовода. Так что я сидела против хода, лицом к пассажирам, как учительница перед классом.

В тот ничем не примечательный день мы с тетей Катей подошли к пристани пораньше. Мы спустились в тесную каюту на носу катера, она напоминала купе поезда: скамейки по бокам, а впереди — носовой иллюминатор. Я достала из рундука наши рабочие приспособления: сложенные фанерки рекламы и мегафоны. Затем мельком взглянула на себя в зеркальце, висящее на стене. Новая серебристо-серая куртка смотрелась на мне очень выигрышно. В маленьком зеркальце я видела приспущенную «молнию» у воротника, все еще загорелую шею и голову, чуть-чуть смахивающую на мальчишечью. Я также проверила на ощупь «молнию» на джинсах — все в порядке. Во время экскурсии любая мелочь может отвлечь внимание слушателей. Затем я привела в порядок тетю Катю: расчесала ее седые волосы, надела на голову новый бархатный обруч, подкрасила ей губы своей помадой. Прежде за ее внешним видом смотрела Маргарита, теперь это стало моей обязанностью. Все, можно выходить.

— Тихо! — Тетя Катя приподняла палец, будто к чему-то прислушиваясь.

Никаких посторонних звуков я не услышала. Только всплеск волн, ударяющихся о борт, — недавно отошел другой катер, возмутив тихую воду канала.

— Чужой человек, осторожно, — прошептала тетя Катя, испуганно оглядываясь.

Я пожала плечами. Спрятаться в каюте было невозможно. Высунула нос на палубу: там тоже посторонних не было. Туристы еще не начали посадку на наш катер, он стоял в очереди барок третьим. Одним словом, ложная тревога, галлюцинация. Иногда за тетей Катей наблюдались такие странности. Я погладила ее по руке. Все-таки больная жила в другом мире. Ее преследовали страхи и опасения, невидимые остальным людям. Я надела на плечи тети Кати щитки рекламы и проводила ее до рабочего места на углу Невского проспекта и канала. Там, среди людей, она быстрее развеется. Выступать перед прохожими тетя Катя любила!

Рабочий день начался без приключений. В одиннадцать наш катер заполнили пассажиры. Иван проверил билеты, рассадил людей. Юра встал у старинного штурвала и положил руки на отполированные временем деревянные ручки. Затарахтел мотор, и катер медленно отчалил.

Мы плыли мимо храма Спаса на Крови, недавно отреставрированного исторического памятника.

Я сообщила, что это мемориальный храм, воздвигнут в память убиенного императора Александра II.

И не просто сообщила, а вошла в роль экскурсовода и заговорила на специфическом языке экскурсии: «Несмотря на скорбную историю своего возникновения, храм этот имеет нарядный, светлый облик. Архитектура храма — один из ярких примеров русского стиля, позднего повторения мотивов древнерусского зодчества. Взгляните на девять куполов, играющих красками цветных эмалей». Туристы задрали вверх головы, но увидели лишь низкий каменный свод моста, под которым уже проплывал катер. Над их головами было не более полуметра свободного пространства. Опять мой рассказ вошел в раздрай с окрестным пейзажем. Я быстро заговорила о создателях моста.

Затем катер вышел на свободное пространство.

Здесь русло канала сливалось с рекой Мойкой, и перед пассажирами раскрывалась панорама Марсова поля — зеленого луга, простертого до горизонта.

В этом месте я обычно внимательно осматривала свою аудиторию: какие сюрпризы можно ожидать от туристов сегодня. Когда я начала работать, я была уверена, что мой рассказ все будут принимать на ура. Однако не все шло гладко. Иногда я путалась в датах и архитекторах, иногда вопросы туристов озадачивали меня. Каждый вечер я звонила Маргарите, выясняя провальные для меня темы.

Постепенно даже незнакомые мне архитектурные термины я научилась произносить без ошибок, а названия стилей всплывали в моей памяти вместе с картинками на кухне. Однако покажи мне незнакомое здание, я бы ни за что не определила его стиль.

Так неопытный грибник не узнает в лесу гриб, прежде виденный им только в книжке. На мое счастье, большинство туристов принимало на веру все, что я сообщала им. Знатоки встречались редко.

Если меня поправляли, я благодарила и передавала им мегафон, предлагая дополнить мой рассказ. Гордые своей эрудицией, знатоки были ко мне снисходительны. И лишь в отдельных случаях возникали конфликты или выражалось недовольство моей экскурсией. Поэтому главным для меня было определить состав аудитории.

Сегодня особых проблем не ожидалось. Группа иностранцев. Их распознать легко: ухоженный вид, одеты в светлое. Иностранцы русскую речь в большинстве своем не понимают. Для них главное — пейзаж по берегам. Несколько мамаш с детьми. Эти тоже слушают меня вполуха — следят, чтобы их непоседливые чада за борт не свалились. И несколько разрозненных пассажиров скромного вида и достатка. Такие тоже выступать не будут.

Мы проплыли еще несколько метров, и тут я поняла, что основная головная боль у меня сегодня будет от иностранцев. Они оказались русскими. То есть они говорили по-русски, хотя и с заметным акцентом. Такой акцент имели люди, давно уехавшие из страны. Это я уже знала по моему скромному опыту. Возможно, это были потомки дворян, уехавших в годы революции. Но я выделила человека совсем не дворянской наружности.

Он маячил прямо передо мной, на передней скамье, лысый толстый старик с красным бугристым носом картошкой. И нос, и нездоровый блеск глаз выдавали в нем пьющего человека. Отличала его от наших выпивох полнота. Наши какие-то усохшие, а этот — прямо мешок безмерный. Но одет он был аккуратно, тоже в светлый костюм. Старик все время встревал в мой рассказ и задавал вопросы не по существу. Спросил, например, скорость хода нашего катера, сколько узлов дает на разгоне и прочие технические характеристики. Мне пришлось уточнить у рядом стоящего за штурвалом Юры, хотя отвлекать его от вождения было не положено. Я продолжила свой рассказ о дворцах на берегах Фонтанки. Старик на переднем сиденье продолжал ерзать и издавал какие-то утробные звуки: покашливал, сморкался, кряхтел.

И по-прежнему задавал не относящиеся к теме экскурсии вопросы. Вспомнилось странное предостережение тети Кати. Может, незримая тень этого старика была увидена ею? Скверное поведение одного туриста часто заражает всю группу. Скоро все пассажиры начали переговариваться, кашлять, переходить с места на место. Рассказывать, когда тебя не слушают — трудно. Я сбилась. Старушка из зарубежных русских тут же встряла с коварным вопросом о судьбе бывшего хозяина одного из особняков. Ответить ей я также не смогла, отделалась общими словами.

Старушка возмутилась, отметив, что деньги мы дерем немалые, а информации — никакой. Ее возмущение тут же подстегнуло противного старика.

— Кончай лапшу на уши вешать, детка, — грубо приказал он. — Мы получше твоего знаем этот фарватер. Ты лучше расскажи, что в этой стране нового за последние годы произошло. Наслышаны мы немало.

— Верно, девушка, расскажите, — поддержали его более вежливые соотечественники. — Расскажите, что, кроме полных прилавков, появилось в стране.

— Вы действительно хотите, чтобы я прервала лекцию? — обратилась я к аудитории.

Иностранная группа поддержала это предложение полностью, но разрозненные пассажиры из провинции зашумели, возражая. Они прекрасно знали положение в стране. Они и на экскурсию-то выбрались, чтобы отвлечься от этого положения. Я нашла приемлемое решение:

— Уважаемые господа! Скоро наш катер повернет назад. В связи с ремонтом одного из мостов фарватер перегорожен, и мы не сможем сделать полное кольцо, как обычно. Я предлагаю поговорить о жизни на обратном пути, а сейчас посмотрите на эту красоту и дослушайте лекцию. — Усилив учительские нотки в голосе, я продолжила:

— Мы достигли самого красивого места на водных артериях нашего города — перекрестного слияния двух каналов: Крюкова и Грибоедова. Посмотрите направо. — Я протянула руку в сторону вверх. — Видите, золотые купола блестят в бликах яркого солнца (вечерний вариант был бы — в дымке заходящего дня). Это Николобогоявленский кафедральный собор. Святой Николай, как известно, — покровитель мореплавателей и ученых.

— Помолимся святому Коляну, чтобы наша посудина ко дну не пошла, — грубо пошутил все тот же старик.

Не удостоив его замечание вниманием, я продолжила:

— В этом месте, в браслете трех мостиков, снимались многие фильмы. И самый известный — «Преступление и наказание» по роману Федора Михайловича Достоевского. — Все никак не выбрать время прочитать этот роман, снова мелькнула непрошеная мысль.

Сегодня меня совершенно выбили из колеи мои пассажиры. Обычно я тараторила свой текст, не задумываясь о посторонних вещах. Так о чем же мне рассказать людям, давно покинувшим нашу страну? Что меня саму удивило в ней после восьми лет отсутствия? Прежде всего, что молодежь, многие мои ровесники, стали начальниками — директорами фирм, банков, магазинов. А прежде начальствовали только старики. Сейчас старики в большинстве своем выпали в осадок. Я вспомнила искусствоведа бабу Наташу, работающую посудомойкой. Других, незнакомых мне старушек, с протянутой рукой стоящих у булочной.

Зато молодые были на коне. Да что далеко ходить!

Я сама, не имея даже аттестата зрелости, работаю экскурсоводом. Хотя про себя знаю, экскурсовод-то я липовый. А откуда берутся разные там риелторы, дилеры, какие-то пиарщики? В советское время даже в институтах их не готовили. Я, во всяком случае, не слышала о них прежде. И пяти лет не прошло со дня появления новых фирм и услуг, а уже все деятели стали профессионалами. Только и слышишь рекламу:

«Обращайтесь к профессионалам». Нет, это скользкая тема, она слишком меня касается. Про что же говорить? И я прибегла к испытанному приему — предложила пассажирам самим рассказать о переменах.

Они охотно высыпали в общую кучу свои наблюдения. Иностранцы дивились засилью автомобилей на улицах. Ради вожделенных машин некоторые из них и дали деру в свое время. Наши стали жаловаться на хозяев акционерных обществ, которые прибирали к рукам собственность, а их, работников, увольняли без жалости. Особенно досталось олигархам, чьи фамилии были постоянно на слуху. Однако тут же вспомнили и плюсы новой жизни — открытые границы. Поезжай куда душа пожелает, были бы деньги.

Увы, денег у большинства наших туристов хватало разве что на прогулку на катере.

Завершилась экскурсия вполне мирно. Особенно меня благодарили за разговор про жизнь, хотя «про жизнь» я ничего особенного им не сообщила. Когда катер завершал свой маршрут, возникло последнее препятствие: низкий свод моста у Спаса. Уровень воды за минувший час поднялся, и теперь под мостом можно было только проползти по-пластунски, как говорил Юра. —Это было неизбежное зло, с которым мы боролись привычным способом. Я слезла со своего кресла на возвышении и перешла в служебную каюту, иначе бы мне не сносить головы. Юра попросил мужчин потяжелее тоже перебраться на нос, ко мне в каюту, чтобы опустить переднюю часть катера. Она выдавалась из воды больше, чем корма. Катер благополучно прошел под мостом, на миг погрузив каюту в полутьму. А вот и пристань. Добровольные помощники поднялись по трапу каюты и направились к выходу. Яркий свет после погружения в темноту под мостом ослепил мне глаза. Я не заметила, что в каюте остался человек. Я лишь почувствовала, что я не одна. Едва глаза привыкли к новому освещению, как я узнала сегодняшнего старика.

— Что вы здесь делаете? — спросила я с неудовольствием. — Это служебное помещение. Пожалуйста, покиньте катер, экскурсия закончена.

— Сами звали помочь, а теперь гоните, — добродушно отозвался старик, не реагируя на мой приказ.

Недалеко, на пристани, находились Юрка и Иван, так что страха я не испытывала. В случае чего можно закричать. Тут же прибегут на помощь. Я еще раз предложила старику сойти с катера и задать свои вопросы, если они у него есть, на берегу.

Он усмехнулся, и его бугристый нос свисал теперь почти до оттопыренной губы. Не двигаясь с места, старик утвердительно спросил:

— Петрова? Екатерина Геннадиевна?

Ишь какой дотошный, и табличку на моей груди рассмотрел. Что ему надо?

— Держи, Катька, подарок. — Старик вынул из полиэтиленового пакета сверток, бросил его на столик. — Вот, джинсы тебе привез, фирменные.

Подойдут? — Он критически осмотрел мою фигуру, перевел взгляд на голову. — Что ж кудри-то смахнула, аль вши завелись? — хохотнул он.

Выходит, он знал меня еще до моего отъезда, кудрявую, но я его не помнила. И кого сейчас удивишь фирменными штанами! Они теперь на каждом углу продаются. Да, видно, давно уехал из страны и помнил время, когда все было в дефиците. Я снисходительно посмотрела на него и сказала что подарки от чужих не беру. Старик не смутился, сложил пакет, убрал его в карман, но джинсы оставил на столе..

— А, хрен с ними, поступай как знаешь: хоть за борт выбрасывай. Ты мне вот что ответь: папку своего помнишь?

Я похолодела, неужели мои прерванные когда-то розыски обернулись такой находкой?

— Какого еще папку?

— Натурального. Вот он я. Петров Геннадий Иванович, собственной персоной.

Изо рта старика шел смрад, заполнявший тесное пространство каюты: смесь винного перегара и табака.

— Давайте выйдем на палубу, — предложила я, доставая из кармана джинсов пачку сигарет. — Не только тяжелый воздух, но и волна неприятных воспоминаний, связанных с отчимом, нахлынули на меня. Его мерзкие игры с вершины прожитых лет казались еще непристойнее.

Мы поднялись на палубу и сели на скамью. Я чиркнула зажигалкой и закурила. Петров тоже попросил огоньку. Сигареты у него были свои. Узнать отчима было невозможно. С тех пор как я видела его в последний раз, прошло два десятка лет. Наверное, и тогда он не был красавцем. Нос его был картошкой всегда, но такого уродства я не помнила. Воспаленные ноздри, как два зрачка, смотрели на меня. Несколько седых волосков торчало из них. Хоть бы постриг, что ли.

— Что, изменился? Все мы меняемся, а на это украшение не смотри, — он потрогал обезображенную плоть носа, — болезнь у меня такая. В молодости-то я хорош был. Помнишь, в зоопарк тебя водил?

Если б только в зоопарк.

— А как вы меня нашли здесь? — спохватилась я.

— Дело немудреное. В справке адрес дали, ты молодец, что фамилию мою сохранила. А дальше — дело техники. Заходил вчера, не застал. Бабки у подъезда подсказали, что ты на барочке работаешь, и место указали. Все чин по чину. Вот решил вначале издали на тебя поглядеть и себя показать. А то, не ровен час, в дом не пустишь. Обошелся я с Ниной и с тобой в свое время некрасиво, да что былое ворошить: молодой был, глупый. Кстати, где мать-то проживает? Никак фамилию сменила, не дали мне ее адреса.

— Сменила, — подтвердила я случайную ложь, выдав покойную мать замуж. Вдаваться в подробный разговор я не хотела. Я не хотела думать о нем. Ну, был такой человек в моей жизни и сплыл.

Мне ничего от него не надо, и я ему ничего не должна.

— Ну и ладно. О ней потом расскажешь. Тоже бы навестить неплохо бывшую женушку. Вот, пришел сюда. Здесь — заплатил деньги и катайся хоть весь день, имею право. — Он снова рассмеялся, дыхнув на меня зловонием. — И ребяток своих подбил.

— Каких ребяток? — не поняла я.

— Из нашего фонда моряков-рыбаков, бывших выходцев из Союза. Думаешь, я один такой беглец? Вон нас сколько, все сейчас в Америке осели. — Он с наслаждением сделал очередную затяжку, видно вспоминая свою красивую жизнь за океаном. — Ну как, приглашаешь отца, Катерина, в гости? С внуком познакомишь?

Ишь, и про внука уже разнюхал. Ну уж нет, никаких дедушек.

— Бросьте, Геннадий Иванович. Дочка, внук. Все это не про вас. Раньше надо было думать! И мне известно теперь, что вы мне — чужой человек, отчим.

Да и не в родстве дело.

Я обогнула его массивную фигуру и спрыгнула на берег; Он последовал за мной. Я с досадой поискала глазами ребят. Ни Юры, ни Ивана поблизости не было. Видно, перед новым рейсом пошли в кафе перекусить.

Петров нахмурился:

— Ты что мелешь, девочка? Небось бабка Антонина тебе набрехала всякую чушь? Не жаловала она меня. Знаю, слухи ходили, только Нинка сама их и распускала из вредности. Я нутром чуял, что ты мне родная дочка.

Пытаясь сдержать свое негодование, я резко отвернулась и сделала глубокую затяжку. Горький дым заполз в мои легкие, а вместе с ним — и глубокая тоска: а вдруг отец все-таки он?

— У меня есть доказательства, что вы не мой отец, — сказала я твердо.

— Доказательство, говоришь, — ухватился он за новую мысль. — Тогда давай завтра и доказательство получим. Сходим утречком, сдадим кровушку на сравнение. Лады? А я сегодня разузнаю, где и как это можно проделать побыстрее.

— Нет! Никакой анализ я делать не буду. Что вам от меня надо? И анализам я не верю. Сейчас за деньги любой анализ можно заказать.

— Дура. Хули мне деньги на ветер пускать. Если ты — чужая, то и расстанемся полюбовно. Но если мы с тобой одной крови… — Он вплотную приблизился ко мне и заговорщически шепнул:

— Тогда наследство тебе отвалю, не сомневайся. Ну так завтра часиков в девять встретимся, но я тебе вечерком еще позвоню, скажу, куда подъехать.

— Нет, нет и нет. И прошу, Геннадий Иванович, меня больше не беспокоить. Ни родства, ни наследства мне вашего не нужно.

— В чем дело? — подошел, наконец, Юра.

— Ухожу, ухожу, — поспешно сказал Петров. — Гуд бай.

На прощание он подмигнул мне, как бы скрепляя навязанную им договоренность.

Обжигая пальцы, я смяла окурок в ладони и только потом бросила его в канал.

Глава 5

Весь бесконечно долгий день после ухода Петрова я провела в беспокойстве. Тревожные предчувствия, мрачные воспоминания, неясные опасения не покидали меня. И все же я справилась с собой, исправно провела все экскурсии, хотя работали мы до позднего вечера. В каждый рейс мы уходили груженные под завязку.

Когда, наконец, я приехала в школу за Колей, было уже темно. Сын без удовольствия оставался на продленном дне. Но еще меньше ему нравилось находиться в группе детей, пребывающих в интернате круглосуточно. Иногда, когда он оставался последним на продленке, воспитательница отводила его в интернат, чтобы уйти, наконец, домой. В новой школе Коля приживался с трудом. В платном интернате под Сестрорецком он был баловнем воспитателей и любимцем у малышей, а здесь, в государственной, оказался изгоем. Перед тем как ответить урок, Коля, запрокинув голову, протягивал руки вверх, прося незримое божество помочь ему. При этом он отрывисто и беспокойно мычал. Эту привычку он приобрел еще в африканской деревне, его соплеменники всегда просили богов помочь им в важном деле. Отучить его молиться было невозможно. И хотя ребята смеялись над ним, он после своего ритуала, говорили учителя, справлялся с заданием вполне успешно. А старшеклассники, увидев в коридоре мальчика с черной курчавой головой, с гиканьем крутили руками у собственных лбов невидимые круглые рога. К счастью, Коля не был, тупым как баран. Он был достаточно сообразителен, только еще не прижился на новом месте.

Было поздно, поэтому я прямиком направилась в интернатский корпус. Дети еще не спали, но Коли среди них не было.

— Вашего мальчика нам сегодня не передавали, — пожала плечами воспитательница. — Ищите его в школьном корпусе.

Я ринулась через двор в школьное здание. Молодой охранник впустил меня и сказал, что все классы закрыты, включая и группу продленного дня. Но тут же радостно хлопнул себя по лбу:

— Вашего сынка забрал сегодня дедушка, еще днем, едва занятия закончились.

— Какой дедушка? Как он выглядел? — Страх полоснул меня, я вспомнила, что родственники Коли из Танзании заявляли на него свои права. Они выкрали когда-то меня из госпиталя, и что им стойло увезти нелегально мальчишку!

— Такой солидный дед, в белом. Да, нос у него обвислый, бугристый, и разговор не наш, с акцентом.

Я тотчас поняла, что это за «дед», и волнение мое почти прошло. Видно, Петров решил все же познакомиться с мальчиком, погулять с ним, побаловать мороженым или сводить в цирк, как когда-то меня.

На всякий случай я позвонила домой, но трубку никто не поднял. Это тоже не насторожило меня.

Коленька вообще не мог по телефону общаться.

Тетя Катя, наверное, возится на кухне или в ванной и тоже не слышит звонка. Я поехала домой.

И хотя оснований для волнений не было, беспокойство мое вновь набирало силу. Ясно: Петров, не дождавшись от меня приветливого приема, решил добиваться дружбы через мальчика. Надо же, какой настырный дед, свалился на мою голову. Еще и тесты на отцовство предлагал пройти.

Я вспомнила свой испуг и отказ пройти тесты.

И вдруг поняла причину моего страха: я боялась окончательного ответа. Подтверждение Петровым своего отцовства явилось бы для меня крахом мечты, с которой я успела сжиться, мечты об отце-генерале. Мне казалось, что я давно выбросила эту глупую мысль из головы, но коварная мыслишка просто замаскировалась на донышке памяти, как пригорелая крупинка на дне кастрюли. В любом случае я знала одно: язык мой никогда больше не повернется назвать Петрова отцом.

Я приехала домой. Ужас! Коли не было дома!

Тетя Катя еще не спала и тоже пришла в растерянность, не увидев со мной Коли. Никакого старика она и не видела и не слышала. Был двенадцатый час ночи! Что делать? Звонить в милицию? Я метнулась к телефону. А если еще хуже будет?

Тетя Катя согрела ужин и стала уговаривать меня поесть. Но кусок не лез мне в горло.

— Тетя Катя, где Коля? —Где наш Коля?

— Съешь пельмешку за Колю, он скоро вернется. Скоро вернется.

Было непонятно — себя или меня успокаивает тетя Катя. Она бессмысленно, как всегда при волнении, сновала от плиты к столу и обратно.

Когда раздался телефонный звонок, я ринулась к. трубке, опрокинув табуретку. Она с грохотом упала на пол.

— Вечер добрый, Катерина, — сказал Петров. — Ты нас с Колей не потеряла? Я тебе раньше звонил, но никто не подходил.

И я звонила, никто не подошел. Видно, у тети Кати слабеет слух. Она слышит неслышимое, а реальные звуки проходят мимо ее сознания. Однако ровный голос Петрова немного успокоил меня.

— Как ты нашел школу?

Вежливое «вы», которым я пыталась отгородиться от отчима, улетучилось. Досада и волнение извлекли из меня прежнюю Катьку. Я снова встала на одну доску с Петровым. Так сыщик, защелкивая одни наручники на себе и бандите, оказывается в неразделимой связке с преступником.

— И-и, деньги до Киева доведут, — передернул он известную пословицу.

— Где Коля? Почему ты не привез его домой?

— А ты меня приглашала? Незваный гость хуже барина. Я на Васькином острове, в отеле пять звезд.

Сегодня мы здесь переночуем, а завтра — зависит от твоего поведения.

— Верни немедленно ребенка! В каком отеле ты остановился? — Я стала лихорадочно припоминать элитные гостиницы в той части города.

— Я, дорогуша, в частном отеле. В справочниках его не найдешь — хозяева от налогов скрываются.

А с Колянчиком все в порядке. На-ка, пацан, скажи маме в трубочку, что тебе хорошо здесь.

Я с напряжением вслушивалась в шорохи на том конце трубки. Да, Коля не понимает, что за штука телефон, но вдруг он подаст какой-то сигнал. И тут я услышала знакомые звуки: «Гы, гы». Твердый ком на сердце чуть размяк. Сын жив, и я должна немедленно ехать за ним!

— Говори адрес, Петров, сейчас же!

— Э, не так скоро. Завтра утречком мы с тобой встретимся, зайдем в платную больницу и сдадим родную кровушку на экспертизу. Да ты не дрейфь за пацана, ему в моей гостинице нравится. Правда, Колянчик?

Я слушала, лихорадочно соображая, что предпринять. Петров продолжал распинаться:

— Ты мне хороший пас, дочка, подкинула: получить доказательства. То, что Нинка с другими путалась, пока я соленым потом в море обливался, слышал. Только ее трепу, что ребенок не мой, верить не хотел. Очень ты на меня похожа была.

Волосы колечками, как у меня когда-то, характером живенькая. Да и ладили мы с тобой чудненько. Если бы ты по-доброму согласилась пройти анализ, я бы не стал этот сыр-бор с пацаном затевать. Но времени на уговоры у меня нет, завтра улетаем из Питера, так что изволь приехать, чтобы освободить своего заложника. — Он снова заржал в трубку.

Петров назвал адрес медицинского учреждения, расположенного там же, на Васильевском острове, и сказал, что будет ждать меня неподалеку в девять часов. Наказал, чтобы я утром не ела. Кровь надо было сдавать натощак.

Я еле дождалась утра в зыбкой качке сон-явь.

Какие-то немыслимые кошмары мучили меня всю ночь, и все были связаны с Колей.

Мы встретились с Петровым на условленном месте. Колю Петров не привел с собой. С кем он оставил его? Мальчик почти не разговаривает. А если покинет гостиницу, то в незнакомом районе он сразу заблудится! Однако тратить время на споры и выяснения я не стала. Петров заверил меня, что мальчик — под надежной охраной.

Мы вошли в лабораторию генетического центра.

Молчаливая серьезная сестра перетянула мне руку жгутом, легко ввела в вену шприц и набрала в него кровь. Затем взяла новый шприц и высосала еще порцию. У меня закружилась голова.

— Зачем столько крови забрали? — немеющим голосом спросила я.

Сестра молча продолжала свои манипуляции, переливая кровь в пробирку, но Петров охотно пояснил, что вторую порцию он собирается взять с собой в Штаты, не очень доверяя нашей медицине. Он уже приготовил термос, чтобы в охлажденном виде доставить наши с ним образцы за океан. Затем мы оба поплевали в специальные баночки — оказалось, что слюна тоже содержит родовые знаки.

— Ну а теперь идем к сынку, старый моряк слово свое держит! — похвалил себя Петров.

После окончания процедуры Петров бережно Упрятал специально подготовленные, герметически закрытые пробирки с кровью и слюной в термос и положил его в сумку. Мы вышли на набережную Невы. Было ветрено и пасмурно.

— Э, красотища какая! — выдохнул Петров. Он был в приподнятом настроении: все шло по его плану. — Нева что море раскинулась. Ишь, плещется, зараза.

Я была целиком поглощена мыслями о Коле и не замечала привычно нарядного вида набережной. Золотой шпиль Адмиралтейства, блестящий купол Исаакия и чернеющий на другой стороне Медный всадник тонули не только в дымке тумана, но и в моем сознании. Но слова Петрова заставили и меня посмотреть на Неву. Да, вода плескалась уже не внизу, в привычном русле, а, поднявшись, лизала вторую или третью ступень гранитного спуска. Как бы не случилось наводнения, в октябре они не редкость! Надо скорее бежать к мальчику. Может, эта частная гостиничка, где он находится, расположена в подвале на набережной? Новое опасение заставило меня прибавить шаг, подгоняя Петрова. Но его грузная фигура и возраст не позволяли ему идти быстрее.

— Куда несешься как угорелая? Нам на ту сторону, через скверик.

— На каком этаже номер в твоей гостинице?

— На пятом или четвертом, не помню, — удивленно ответил Петров, пересекая сквер. Тут же, увидев свободную скамью, опустился на нее. — Погоди, дай передохнуть. Я же не конь, чтобы скакать без передышки.

Он достал из внутреннего кармана стальную фляжку и отвинтил крышку. Крепкий спиртовой дух выпорхнул наружу. Петров сделал пару глотков.

— Пошли быстрее, нашел время рассиживать!

Петров, кряхтя, поднялся и еще медленнее, слегка напевая себе под нос, пошел дальше. Мы свернули на одну из линий жилой части района: старые обшарпанные дома, развороченный асфальт, мусор в низких подворотнях.

— Говорят, Петр Первый собирался по этим линиям рыть каналы, как в Венеции, да не удосужился, — снова добродушно принялся рассуждать Петров. — Или все деньги его приспешники разворовали, только и хватило, чтобы эти линии в реестр улиц внести, даже названий не придумали.

— Скоро придем? — оборвала я его.

— Да пришли уже.

Мы переступили кучу мусора, загораживающую проход, и вошли во двор-колодец. Дом, судя по разбитым стеклам и мертвенной тишине, был нежилым, расселенным для капитального ремонта. Но отдельные окна, заделанные фанерой, наводили на мысль, что дом обитаем. Но обитать в таком месте могли только бомжи. Кому же пришло в голову устроить тут гостиницу? Мы поднялись по полуразрушенной лестнице. Один пролет был без перил, другой и вовсе отсутствовал. Перекинутая через зияющий провал доска заменяла отсутствующие ступени. Она, как корабельный трап, тряслась под нами. Как она не подломилась под Петровым, когда он вел сюда Коленьку?

В квартире, куда мы вошли, было пусто. Широкий коридор со свисающими клочьями обоев. Кухня с вывороченной газовой плитой и снятым умывальником. Только темные квадраты на полу и стене напоминали об их недавнем существовании.

В одной из комнат стоял старый диван с ободранной обивкой. Трухлявый поролон желтел на нем, как грязное белье.

— Приляжем, доченька, — ласково улыбаясь, сказал Петров и потянул меня за руку в сторону дивана.

Вскипев от возмущения, я заколотила кулаками по жирной груди Петрова, больно ударилась о фляжку в его кармане. Петров отшатнулся и, криво ухмыляясь, сказал:

— Дедуля пошутил, дочка. Пошли дальше. Сейчас увидишь своего кучерявого.

Мы прошли еще несколько пустых комнат и, наконец, Петров повернул ключ одной двери.

Единственной закрытой двери. Комната, в отличие от других, являла следы жизни. На обшарпанном столе в беспорядке теснились пустые винные и водочные бутылки, раскрытые консервные банки, засаленная бумага. Ни тарелок, ни вилок я здесь не заметила. Только три замусоленных стакана да миска с налипшими остатками съестного. Не было здесь и спальных мест. Но в углу была навалена куча тряпья. Я не сразу заметила на ней человека.

Но уже в следующий момент мой взгляд упал на курчавый темный шар, почти незаметный среди вороха старой одежды.

— Коля! Коленька, мальчик мой. — Я подбежала к сыну, почти упала на него и стала целовать лицо, носик, глаза.

Внезапно я уловила тяжелый запах водочного перегара, исходящий от мальчика. Я обернулась к Петрову:

— Мерзавец, напоил ребенка! Коленька, мальчик, проснись. — Я вновь затормошила сына.

— Оставь пацана, пусть проспится. Я же тебе сказал, что под надежной охраной оставил парня.

А ну как без меня в окошко высунулся бы, мало ли что. Так-то оно спокойнее, а то парень нервный, мычал, царапался, головой о стенку задумал биться. А мы, пока мальчонка спит, посидим с тобой, потравим за жизнь..

Я села на стул, собираясь с мыслями. Да, в таком состоянии мне не пронести Колю через пролом в лестнице. Придется ждать. Петров тем временем смахнул со стола хлам и выложил собственную снедь. Она хранилась за окном, в чудом сохранившемся ящике с дырками — холодильнике времен наших бабушек.

Продукты Петрова были отличного качества: ветчина, дорогой сыр, икра. Тут я почувствовала, что голодна. Не ела со вчерашнего обеда.

— Ну, давай, Катя, дернем по рюмашке за встречу. Тебе что налить: винца или беленькой?

— Я не пью.

— Вот и хорошо. Значит, винца. Слава богу, не в мать пошла. Нина, помню, уважала горькую. Кстати, расскажи-ка толком, где она и как. Что за муженек у нее теперь?

— Мама умерла, — тихо сказала я, сделав несколько глотков из стакана.

Петров замолчал. Молча выпил свой стакан и только потом проговорил:

— Да, моложе меня была, и вот, пожалте. От чего померла-то?

— Болела и умерла, — сказала я, делая еще несколько глотков. Эх, мама, мама, вот и откликнулось прошлое твоим непутевым супругом, а возможно, и моим родным отцом.

— Болела, горемыка. — Петров неожиданно прослезился, и его красный распухший нос стало ярко-малиновым. — Вот я и говорю, какая к черту у вас медицина. А ты как поживаешь? Здоровье бережешь? Я смотрю, вы с пацаном загорели, будто негры. На юге отдыхала?

Петров был недалек от истины. Я отдыхала на далеком юге почти десять лет. Отдыхала от настоящей жизни, от заботы о хлебе насущном. Зато теперь всего этого у меня было с лихвой. Я посмотрела на часы, был полдень. Что-то заспался Коленька, надо его потихонечку будить. Я отодвинула наполовину недопитый стакан. Петров чокнулся об него и выпил еще.

Теперь его заметно развезло. Он снял пуловер, расстегнул ворот рубашки. Потом сделал несколько неверных шагов и плюхнулся на тряпки, рядом с Колей:

— Отдохну малость.

— Утомился от водочки, — брезгливо прокомментировала я его состояние.

— Потребляю, да, — Петров удобно распластался на полу и теперь снова был готов рассуждать, — но меру свою знаю. Это бабы не выдерживают, спиваются. Вот у меня в Америке была одна шалава.

Кстати, ты не думай, что я там в такой же грязи живу. Это вот — кореша крыша. Всю жизнь российскому флоту отдал, а квартиры так и не заработал.

Здесь и бомжует. Я на него через общих дружков вышел. Вместе когда-то моря бороздили. А тут не знал, где пацана спрятать. В гостиницу незаметно не проведешь. Там за нашим братом, бывшими русскими, с особым усердием наблюдают. Вот и пришлось сюда. Да, про шалаву я тебе рассказывал.

Поначалу я хорошо пошел, на Кубу левые рейсы крутил, ну, те, за которые хорошо платят. Потом нас накрыли с одним товаром. Отсидел свое. Но там тюрьмы не чета нашим: спортзал, бассейн, библиотека. Курорт, одним словом. Я там инглиш подучил и все ихние книжки в библиотеке перечитал, — с гордостью заметил он.

— А вышел — и опять за старое принялся? — усмехнулась я.

— Ни-ни, поумнел. Там за рецидив столько дают, что до конца жизни не выберешься с этого курорта. Отсидел свое, завел лодочку для частного извоза, а деньги мне деваха моя сохранила. Честная, стерва, оказалась, — восхищенно припомнил он, — но пьянчуга. Если бы могла, все бы пропила. Но пузо не резиновое, не растянешь.

Петров бормотал все тише и тише, пока речь его не сменилась протяжным храпом. Может, он ненароком придавил Колю, или сынку подошло время, но мальчик наконец проснулся. Увидев меня, он довольно резво вскочил с пола и побежал ко мне.

— Коля, миленький, с тобой все в порядке? — Я вглядывалась в его припухшее от принудительной выпивки лицо.

— Пить, — промычал он.

Я оглянулась в поисках воды и заметила на подоконнике трехлитровую банку. Предварительно попробовав содержимое, дала мальчику напиться.

Он довольно быстро пришел в себя. Что значит дитя природы, подумала я. Мы осторожно стали пробираться назад. Снова коридор, ряд комнат, разбитая кухня, пролом в лестнице. Напрасно я боялась за Колю. Он даже почти не держался за стену, с обезьяньей ловкостью пробежав по узенькой дощечке. Скоро мы выбрались на улицу. Тучи рассеялись. Вокруг шли нормальные люди, и ничто не напоминало пережитый нами кошмар. В метро, открыв кошелек, чтобы оплатить проезд, я обнаружила двести долларов. В них была засунута записка с калифорнийским адресом Петрова и просьба выслать результаты анализа, как только они будут готовы. Я не знала, в какой гостинице остановился Петров, как вернуть ему деньги. Что ж, перешлю потом в Америку. Мне деньги этого мерзавца не нужны.

Коля весь день капризничал, кривлялся, бесился — остатки алкоголя еще бродили в его организме. На уроки пришлось махнуть рукой. Вечером я уложила его спать пораньше, но сама долго не могла заснуть. Я лежала с открытыми глазами и думала: почему не бывает спокойной жизни? То одно, то другое. И кажется, что от тебя ничего не зависит. Ладно бы я сама продолжала поиски, металась с места на места. Нет, я просто работала и растила сына. Но судьба крутилась, как велосипед без тормозов. Она помнила, что однажды я задала себе вопрос об отце, и теперь заставляет выслушивать ответ. И на Петрова я тоже больше не держала зла.

Сама виновата: зря заупрямилась. Надо было сразу " согласиться на его предложение сделать экспертизу, тогда и Коленьку бы он не тронул. А в чем-то мы с Петровым схожи — оба упрямы и несговорчивы, обоим ума не хватает. Это открытие неприятно поразило меня.

Глава 6

Тетя Катя чувствовала токи моего беспокойства, однако не знала, в чем дело. Коля жив, здоров и весел, но я с той тревожной ночи его похищения — словно не в себе. Пришлось мне рассказать ей, как я когда-то безуспешно искала отца, но давно отступилась. А теперь объявился человек, заявляющий свои права на отцовство, очень нехороший человек.

На что милая дурочка покачала головой и изрекла туманную фразу: «Что ищешь — то от тебя прячется от чего бежишь — тебя само нагоняет».

* * *

Результат экспертизы выстрелил, как выигрыш в лотерее. Наше родство с Петровым не подтвердилось. Не подтвердилось дважды: в России и Америке. Я с ума сходила от счастья, и вновь забытые фантазии об отце-генерале вернулись ко мне. Мысли о моем родителе подпитывались и разговорами о родословных, звучащими в обществе. Объявилось много людей, которые имели дворянские корни, княжескую кровь, репрессированных предков. Достойное рабоче-крестьянское происхождение разом вышло из моды. Чем черт не шутит, думала я, а вдруг и мой прапрадед был, например, декабристом, русским офицером, благородным дворянином.

Этими безумными фантазиями я могла поделиться только с моей жилицей. Тетя Катя не смеялась над ними и, в свою очередь, таинственно сообщила, что ее отец — Рыцарь печального образа. Об этом ей говорила мать.

Сладостный самообман неожиданно стал движущей силой моих поступков: я записалась в одиннадцатый класс вечерней школы.

Были, разумеется, и более приземленные причины для этого решения. Во-первых, я вновь оказалась перед выбором. Навигация завершилась, и я потеряла работу. Юра не смог мне помочь: в доке, на ремонтных работах, женщинам было делать нечего. Конечно, можно было вернуться в сосисочную, но три месяца работы экскурсоводом изменили мое представление о себе. У меня укрепилось самоуважение. Екатерина Геннадиевна не хотела и не могла вновь становиться безымянной «сосиской» или просто Катькой. С другой стороны, именно работа экскурсоводом открыла мне собственную дремучесть. Продолжение образования стало для меня внутренней необходимостью.

С работой все определилось просто. На двери вечерней школы висело объявление, приглашающее повара в школьную столовую. Оплата грошовая, зато и работа легкая. Требовалось приготовить два-три холодных салата да отварить готовые пельмени.

При этом — бесплатная еда и очевидное удобство: работа и учеба в одном месте.

Все складывалось удачно, но тут приключилась новая беда с тетей Катей. В первые морозные дни она поскользнулась на оледеневшем тротуаре и упала. Падая, сломала ногу, а также ударилась затылком об асфальт. Месяц она провела в городской больнице, в отделении хирургии, нога ее была в гипсе. Я старалась почаще навещать ее в больнице, хотя время выкраивала с трудом. Я приносила ей фрукты и обычную еду. Больница находилась в бедственном положении: от родственников требовали и постельное белье, и вату, и лекарства. Тетя Катя меня узнавала и не узнавала одновременно. Она забыла мое и свое имя, но легкий свет сознания зажигался в ее глазах, едва я появлялась на пороге палаты. Глуповатая улыбка расплывалась на ее одутловатом лице. Речь была бессвязна и походила на бред. Иногда больная испуганно косилась на пустой угол, без конца повторяя малопонятное слово:

«Лярва, лярва». Стало ясно, что травма головы не прошла бесследно. Ее и без того слабенькие мозги свихнулись окончательно. В тот раз я впервые столкнулась с обострением ее психической болезни, о которой прежде знала только из справок, обнаруженных при больной.

Вскоре тетю Катю перевели на Пряжку, в печально известную в городе психушку. Больница, построенная еще до революции на городской окраине, впоследствии оказалась в глухом тупике. Город обошел мрачное место и пополз дальше, оставив этот угол без внимания. Никакой транспорт не доходил до густо заросшего парка и зловещего здания с решетками на окнах. Я тратила на дорогу сюда около двух часов: два трамвая с пересадкой, потом три квартала пешком. Поэтому я обрадовалась, когда однажды Юра предложил подкинуть меня в больницу на своих «Жигулях».

Оставив машину у ограды, мы вместе миновали проходную, отметились в регистратуре. Затем дежурный санитар повел нас в отделение. Он с пунктуальной последовательностью открывал и закрывал специальным ключом все двери на нашем пути.

Перед последней дверью мы прошли строгий досмотр. Здесь у посетителей изымали ножи, спички, водку, а также еду, не отвечающую санитарным требованиям. Одобренные контролем сыр, кефир и булочки мы положили в выданный нам желтенький тазик. Затем прошли в комнату отдыха больных.

В одном из кресел сидела тетя Катя, рядом был прислонен костыль. Она обрадовалась мне, но Юру будто не заметила:

— Ты опять одна пришла. Катя. А где капитан?

— Нас двое. Это Юра. Хозяин катера. Ты помнишь его?

Тетя Катя недоверчиво покрутила головой и снова спросила: «Где он?» Тогда я догадалась, что она, верно, спрашивает о Коленьке. Но детей в эту больницу не пускали: ни к чему им смотреть на такие страдания. Я расчесала ее спутанные седые волосы, затем стала скармливать привезенную ей еду. Рядом другие посетители кормили своих родственников. Вся картина напомнила мне родительский день в пионерском лагере, где мне разок удалось побывать. Больная ела торопливо, неряшливо, несколько капель кефира упали на ее застиранный больничный халат. Заживление перелома на ее ноге шло хорошо, но соображение восстанавливалось с трудом. Однако и здесь наметились успехи. Если не считать странных вопросов, в остальном дело шло на лад. Тетя Катя самостоятельно ела и сама ходила в туалет.

Мы с Юрой молча вышли на улицу. Холодный декабрьский ветер швырнул нам в лицо горсть колючих снежинок. Наклонив голову, мы пробежали несколько метров и нырнули в белые «Жигули».

Юра повернул ключ зажигания, и мы поехали по вечернему, слабо освещенному городу, то и дело попадая колесами в колдобины и трещины на асфальте. На пути в больницу я без умолку болтала о своих делах и не заметила, что с Юрой что-то не так. Но сейчас мне показалось, что он непривычно хмур. Он едва отвечал на мои вопросы. Неужели зрелище психбольницы так угнетающе подействовало на него?

Все же я разговорила Юру. Он сообщил, что расстался с Викой. Она после моего появления в Петербурге стала настаивать на браке, а Юра, напротив, начал тяготиться этой связью. Может, у него затеплилась надежда на возобновление наших с ним отношений? Но я ему поводов к этому не давала. Даже сейчас, в машине, я сидела на заднем сиденье, как пассажир такси. Я видела лицо Юры в зеркальце заднего обзора. Постепенно оно чуть-чуть смягчилось. Складка у переносицы разгладилась когда он обратился к воспоминаниям. Сказал, что последние месяцы своей службы провел на Севере. Там принимал участие в аварийных работах на подлодке и схватил дозу радиации.

Я ахнула.

— А ты думаешь, почему я облысел раньше времени? Но волосы — еще полбеды. Врач сказал, что потомства у меня, наверно, не будет. А жить без детей можно только с очень любимой женщиной.

Мне бы женщину с ребенком найти. Ты, случайно, не знаешь такую?

Я поймала в зеркальце его печальный взгляд и робкую улыбку — очередной подкат по мою душеньку. Признаться, что я не только предала Юру, но и потеряла его неродившегося ребенка? Я не могла решиться на это признание. И оно ничего уже не изменит. Горькое сожаление о моем опрометчивом побеге сжало мою грудь. А может, это была жалость к Юре? Но жалость — не повод, чтобы вступать в брак, портить жизнь себе и другому человеку. Да и с чего я взяла, что он нуждается в жалости? Расстался с девушкой — вселенская катастрофа! Сам же и проявил инициативу. Зато его бизнес — на подъеме. Сейчас все дни напролет проводит в доке. Недавно рассказывал, что собирается на «Герое» сделать прозрачную крышу из оргстекла. И еще одну брошенную барку присмотрел, хочет расширить свой бизнес.

Я взглянула на часы: было поздно.

— Юра, прибавь скорости, — попросила я. — Ты не сказал, как в доке дела. Удалось вторую лодку заполучить?

Юра молчал.

— Эй, моряк-с-печки-бряк, ты что задумался, случилось что?

— Случилось, Катя. Не только вторая лодка мимо проплыла, но и с первой меня вышвырнули.

— Как так? Что же ты молчишь? Битый час ерунду мусолил. Расскажи по порядку, что произошло.

— Я же сказал, вышвырнули меня с «Героя», Катя. Вот такие дела.

— А ну-ка, останови машину.

Юра нажал на тормоз. Я выскочила из машины и пересела на переднее сиденье, рядом с ним.

— Ну, рассказывай. — Я воткнула в рот сигарету и щелкнула зажигалкой. Синий огонек на миг вспыхнул в полутьме салона, осветив отстраненное, с искривленной улыбкой лицо Юры. Он глухим, монотонным голосом, будто история касалась кого-то другого, а не его самого, стал рассказывать:

— Понимаешь, Катя, время отчаянных одиночек в море предпринимательства проходит. Теперь все деятели объединяются в группы, товарищества, корпорации. Вместе легче обороняться, легче и завоевывать пространство. Так вот: меня скушали. Тут долгая история. Ванька Задорожный вступил в сговор с конкурентами на Фонтанке, сдал им нашего «Героя» и сам вошел в новую флотилию, объединившую все маленькие барки.

— Почему Иван принял это решение? Ведь ты же капитан? — Я сделала глубокую затяжку. Сочувствие к Юре обжигало меня, как дым обжигал мои легкие.

— Тут не смотрят, капитан ты или мойщик палубы. Отвесили копейки за барку — и выбросили за борт. Оказалось, Ванька еще с лета подлянку затеял. Он за моей спиной сдавал «Героя» в аренду фирмочкам, белые ночи встречать. И собранные деньги внес в общак, вступительный взнос во флотилию. Там же средства нужны: на благоустройство причала, взятки властям и все такое прочее.

— И ты ничего не знал?

— На причале слышал жужжание, что большие киты передел затеяли. Только думал, что наши убогие корыта не тронут. Да и не хотел я самостоятельность терять. Ванька однажды заикнулся об этих делах. Но я сказал, что, пока я капитан, «Герой» ни в какие синдикаты под чужого пахана не пойдет. А теперь у меня — ни корыта, ни денег.

Из дальнейшего рассказа Юры я поняла, что выбор его в сложившихся обстоятельствах был не велик: либо простым матросом в чужом экипаже лямку тянуть, либо идти на биржу труда.

Юра тронул педаль газа и тихонько поехал.

— Ну, что посоветуешь? — наконец спросил он, на секунду поворачиваясь ко мне.

— Не сдавайся. Соглашайся на матроса. Сейчас зима. На ремонте все равны: и матросы, и капитаны. А там постарайся с новыми хозяевами поговорить. У тебя же опыт, квалификация.

— Опыт, квалификация… — горестно усмехнулся Юра. — Там баксы нужны прежде всего, чтобы иметь право решать. Но сейчас мне деваться некуда: перезимую в доке, а дальше видно будет.

* * *

Мои школьные занятия требовали много времени и усердия. Я начала учебу в середине полугодия и сейчас нажимала, чтобы догнать класс. Зачетная система, существующая в школе, давала мне такую возможность. Самым трудным для меня было сдать математику, с ней у меня с детства нелады. Чтобы получить зачет, мне требовалось решить дома сто примеров с логарифмами. Это был материал предыдущего класса, но и там у меня были пробелы. Без логарифмов, сказала учительница, я не смогу сдать выпускной экзамен. Неожиданной помехой занятиям стал Юра. Однажды доверившись мне, он и дальше продолжал изливать душу. Первое время изводил меня нытьем по телефону, а потом стал захаживать домой. Обычно приходил в дни, свободные от моих школьных занятий. Приходил с четвертинкой водки и один выпивал ее. Вначале я сочувствовала Юре: присаживалась рядом и выслушивала его бесконечные жалобы на сволочных хозяев. Но каждое его посещение тяготило меня все больше и больше. Вместо четвертинок появились поллитровки. Получался какой-то замкнутый круг, из которого не виделось выхода. Я ничем не могла помочь своему другу, но теряла время, запланированное мною для занятий. В последнее время я стала уходить заниматься на кухню. Но Юре, взбодренному спиртным, требовалась компания. Он присаживался в уголок к сыну, помогал ему что-то клеить, лепить или выстраивать из кубиков башни. Потом хмель окончательно разбирал его. Юра невзначай смахивал только что возведенное сооружение. Коля плакал, нервничал. Мне приходилось прерывать занятия, успокаивать Колю, отправлять его спать.

Тетя Катя все еще находилась в больнице, и я укладывала Колю на ее место, в тупичке коридора.

Поэтому Юра и мог засиживаться допоздна. Несмотря на причиняемые его приходами неудобства, я не могла захлопнуть перед Юрой дверь. Куда еще он пойдет в таком смятенном состоянии? Он был зол на весь мир. В пивнухе его могли втянуть в какие-нибудь пьяные разборки, в драку. Он мог стать и жертвой, и агрессором с равной вероятностью.

А пить дома ему мешала мать. Она не могла удержать сына от пьянства, но портила, по словам Юрки, кайф.

Однажды Юра пришел ко мне уже навеселе, что случилось с ним впервые. Но было непонятно, расстроен он или радостен. В нем была какая-то залихватская удаль. Он поставил на стол поллитровку, выложил селедку, завернутую в бумагу, и достал банку красной, дорогой икры.

— Колька, иди сюда, пировать будем, — позвал он сына.

Однако прежде, чем разрешить ему откупорить принесенную с собой бутылку, я решила поговорить с ним серьезно:

— Юра, пойми, мне надо заниматься. Я уже несколько дней бьюсь над задачами, ничего не выходит. Ты мне мешаешь, неужели тебе нечем заняться по вечерам! Иди на подготовительные курсы в институт, ты же умный парень!

— Ты прямо как моя мать заговорила. Свободные вечера, институт. А пустые дни не хочешь? Ушел я от этих гадов. Все, баста. Сегодня последний день отмочалил и взял расчет. Не могу на «Герое» работать, зная, что другой будет на нем ходить. Мне же каждая его заклепочка — что пуговица на ширинке, родная.

Чувствовала я, что не удержится он в рядовых, не привык шестерить. На вид покладистый Юра оказался чертовски самолюбив, когда посягнули на его судно. Настоящий капитан! Он не мог смириться с .поражением, но для победы у него не было сил.

— А, черт с ними, хватит обо мне, — сказал он, отставляя бутылку в сторону. — Давай лучше твои задания посмотрим. На фиг тебе загружаться. Помнишь, в техникуме как у нас ладно выходило?

Кстати, мы же проходили там эти логарифмы. Думаю, я эти твои примерчики запросто отщелкаю.

— Спасибо, Юра. Но я хочу сама их решить.

Юра озадаченно посмотрел на меня, будто увидел на моем лице что-то неожиданное.

— Но если ты в самом деле хочешь мне помочь, — продолжала я, — объясни мне принцип решения.

Я эту тему пропустила, а по учебнику не могу разобраться.

Мы прошли на кухню, которая стала теперь для меня классной комнатой. Даже учебники я держала здесь же, на полке, рядом с банками крупы. Юра взял математику, бегло просмотрел нужные параграфы и воскликнул:

— Ну, это же просто: логарифм по основанию о от числа b больше, чем логарифм по основанию b от числа а, для а меньше b и наоборот…

Я обхватила голову руками — ничего не поняла!

— Так, — сказал Юра и задумчивым взглядом окинул кухню. В этот момент он, кажется, впервые обратил внимание на цветные картинки овощей на шкафчиках, развешанные для тети Кати. — А зачем эти морковки здесь налеплены?

— Просто для памяти, что в этом ящике лежит морковь.

— Прекрасно. — Юра выдвинул ящик и достал несколько морковок. — Смотри сюда. Вот две моркови: одна — тощая, ее основание а, — он ткнул в кружок с зеленым пятнышком в центре, — а другая толстушка, — с основанием b. Какая, по-твоему, длинней, если вес их одинаков?

— Тут и гадать нечего, так видно, — усмехнулась я, складывая две моркови рядом. — Конечно, тощая.

Через полчаса Юра объяснил мне все алгоритмы решения, иллюстрируя их с помощью морковок. Мне все стало ясно.

— Выходит, я недалеко ушла по разуму от бедной тети Кати, — вынесла я себе неутешительный приговор.

— Что ты, Катек. Просто у тебя образное мышление и абстракции тебе не по силам. Среди женщин Софьи Ковалевские вообще-то редкость.

Юра — добрый, решил меня успокоить, но я все больше убеждалась, что тетя Катя — чуть ли не мое зеркальное отражение. Не зря я так ее любила.

Я решила под руководством Юры еще два примера, затем он встал, потянулся и сказал:

— Ну, трудись, мать, раз тебе охота. А я пойду лекарства своего приму. Кстати, икру я вам с Колькой купил. Открыть сейчас?

— Как хочешь. Для тебя у меня винегрет есть и жареная курица, а мы с Колей уже поужинали. Ему спать пора. Уложи его, пожалуйста. И много не пей, Юра, — без особой надежды попросила я.

— Я — здоровый мужик, мне не повредит. Ты же видишь, каждый вечер я на своих ногах ухожу из твоего дома. — В радостном предвкушении, как настоящий алкоголик, Юра потер руки и заторопился к своей бутылке.

Я осталась на кухне и углубилась в математику.

Спустя три часа я захлопнула тетрадь. Кухня тонула в сигаретном дыму, как в тумане, зато пятнадцать номеров сошлись с ответом. Я прошла в закуток коридора и убедилась, что Коля спит. Поправила ему одеяло. Затем вошла в комнату. Юра допивал последнюю треть бутылки. Еда осталась нетронутой, только хвост селедки был обглодан.

Стадия приподнятого настроения моего выпивохи уже сменилась тоской и злобой. Он то бормотал что-то невнятное, то грозил кому-то кулаком. Заметив меня, Юра завопил громче, потом неожиданно всхлипнул:

— Катись все к черту…

Но тут же замер на полуслове, безумно вытаращил глаза и согнулся пополам, хватаясь за живот.

— Юрочка, что с тобой? — бросилась я к нему.

— Воды, дай воды с содой, — простонал он.

Он как будто вмиг протрезвел. Глаза его излучали боль и страдание. Я развела в стакане соду и дала ему. Стуча зубами о стакан, Юра выпил целебную смесь и произнес:

— Это все язва проклятая.

Я подставила ему свое плечо и довела до дивана.

Вскоре он перестал стонать и захрапел. Я прилегла с краю. Этой ночью Юра был так пьян, что можно было не опасаться активности с его стороны.

Утром я отвезла в школу Колю, потом вернулась домой и разбудила Юру. Я попыталась уговорить его вновь поехать в док и продолжить там работать, пока не подвернется что-нибудь получше. Юра спустил голые ноги на пол, но вставать с кровати не спешил. Зеленовато-бледный, с опухшей физиономией, он тупо упирался:

— Не пойду, плевать я на них хотел. Дай опохмелиться.

Я плеснула в стопку остатки водки и поднесла ему. Он выпил, немного ожил, натянул брюки и вновь застыл на постели. Тут же хмуро скомандовал:

— Сгоняй вниз, принеси еще четвертинку.

— А как же твоя язва? Давай к врачу сходим.

— Я тебе сказал, стерва, беги за четвертью. — Он вскочил с постели, подбежал к столу, схватил нож и, размахнувшись им, с силой воткнул в круглую буханку. Нож прошел насквозь и застрял в дереве. Юра снова выругался. Глаза его налились кровью. Было видно, что он едва сдерживает себя, чтобы меня не придушить. Оскорбления водопадом извергались из него: «Стерва, падла, сволочь!»

Я, стараясь быть хладнокровной, вытащила застрявший в доске нож и на всякий случай унесла его на кухню. Вот и случилось то, чего я опасалась.

Его злоба на мир выплеснулась через край. Хорошо, что под руку подвернулась я, а не кто-то другой, кто мог бы хорошенько ему вмазать. У меня и самой чесались руки. Так меня еще никто не оскорблял. Я постояла в кухне, кусая губы. Надо было немедленно что-то предпринять. Решение пришло мгновенно.

— Юра, мне не нужен пьющий муж.

Он ошалело посмотрел на меня:

— Что, что ты сказала?

Я подошла к Юре сзади и обняла его, прижимаясь грудью к его спине. Крепкие, крутые мышца бывшего тяжелоатлета словно окаменели. Мне казалось, что я прижимаюсь к статуе.

— И папа-пьяница нам тоже не нужен, — продолжила я. — Ты, кажется, хотел стать отцом Коленьке?

Юра не мог поверить в серьезность моего предложения. Он расслабился, опустил голову:

— Пустое все, чушь собачья, чушь, чушь.

Я повернула Юру к себе и, обхватив его голову, поцеловала в склоненную полысевшую макушку:

— Юрочка, ты нам нужен, обоим. Мне и Коле, поверь…

Юрка неожиданно сжал меня в объятиях, приподнял над полом, закружил, но тут же охнул и вновь схватился за живот.

— Черт, мне теперь нельзя поднимать тяжелое, я совсем забыл.

— Не тяжести, а водочка тебе вредна, — сказала я строго, будто сто лет была его женой. — На-ка, выпей рассольчика, — я отбежала к холодильнику и слила рассол из консервированных огурцов, — легче будет.

— У, здорово угодила, — вытирая рукой губы, сказал он. Сейчас это был совсем другой человек: спокойный, приятный, добродушный. — Мне, Катюха, и самому все это не нравится, только я не знаю, как выкарабкаться из этой ямы.

— Будем выкарабкиваться вместе, — успокоила я его. — Ну, мне пора на работу, а ты сходи, пожалуйста, за картошкой. Вот деньги. Вот ключи.

— Не надо бы мне деньги давать, — усомнился Юра. — Сама знаешь, ненадежный я стал нынче человек.

— Выбор за тобой, — сказала я и захлопнула дверь с другой стороны.

Юра остался жить у меня. И снова подтвердилась философия Кати-дурочки, а проще говоря — житейская премудрость: от судьбы не уйдешь. Скоро выписалась из больницы и сама тетя Катя. В квартире стало тесновато, особенно по утрам, когда все вставали и шли в туалет и душ, но и в этой тесноте мы смогли ужиться. Ни криков, ни ругани не было слышно в нашем доме. Только иногда расшалившийся Коля нарушал чинный распорядок дома.

Наша семья стала маленьким островком, где каждый находил заботу и понимание. Тетя Катя пришла в относительную норму. Она еще забывала некоторые слова, но уже вспомнила свои обязанности.

К ужину исправно чистила картошку, а мясные полуфабрикаты мы приносили сами. Не скрою, пельмени на наш стол попадали из школьной столовой, в которой я по-прежнему работала. Месяц мы жили только на мою зарплату.

Но скоро повезло с работой и Юре. Оксана сообщила, что их судоверфь набирает рабочих. После нескольких кризисных лет завод получил новый зарубежный заказ на строительство судна, а выполнять его было некому: сказались сокращения последних лет. Юру приняли судосборщиком на стапель. Попутно выяснилось, что никакой язвы у него нет. Так, небольшой гастрит. Видимо, его боли были нервного происхождения, а диагноз он поставил себе сам.

Медицинская комиссия признала его годным к работе на открытом воздухе и на высоте.

Юру увлекла новая работа. Он подробно рассказывал мне о ней. Говорил, что стапель похож на строительные леса. Только в строительстве домов леса возводят одновременно со стенами, а на верфи все иначе. Высоченные этажи стапеля вначале бывают пусты. Они возвышаются на берегу залива, как гигантский каркас. Потом в его лоне вырастает судно. Стальные листы днища укрепляются похожими на рельсы шпангоутами и бимсами, навариваются палубные перекрытия, надстройки. И в положенное время корабль по специальным салазкам скатывается со стапеля прямо в воду Финского залива. Для рабочих корабль был их детищем, гигантским ребенком. Корабль скроется в морской дымке, а его родители в мысленном полете еще долго будут сопровождать его на океанских просторах. Юра и на новой работе сохранил в себе душу моряка. Даже заработки значили для него меньше, чем близость к морю. Целый день на верхотуре, обдуваемый ветром с залива, он вновь обрел счастье и покой в душе.

* * *

Весной мы с Юрой расписались. Сыграли веселую свадьбу. Там были все наши, кроме, разумеется, Ивана Задорожного. Но Эля, его жена, тайком от мужа тоже пришла нас поздравить. А я рассталась с ненавистной мне фамилией Петрова, стала Неждановой. А вскоре и Коля получил ту же фамилию. Затянувшееся дело с его официальным оформлением ускорилось, когда образовалась полная семья. Юра, используя отгулы, сам ходил по инстанциям. Я же сдавала выпускные экзамены в вечерней школе и сдала их нормально — по всем общественным наукам заработала четверки.

Летом мы снова устроили Коленьку в Сестрорецкий интернат, а сами сняли дачу неподалеку. Юра приезжал сюда по выходным. Я же ушла с работы и жила на даче постоянно. Каждый вечер я забирала сына из специнтерната, где с ним занимались опытные дефектологи. Днем, пока он находился под присмотром педагогов, я валялась на пляже и бездельничала. Это было самое безмятежное лето в моей жизни.

Глава 7

Последние годы уходящего века скользили в моей жизни, почти не цепляя памяти. Только внешние события расставляли редкие вехи, и с ними удерживались обрывки личной истории. Меня всегда удивляло несоответствие масштабов жизни отдельного человека и общества в целом. Помню, бабуля, вспоминая день смерти Сталина, непременно добавляла: «А моя Нинка в тот день так ушами маялась, на крик кричала. Застудили девчонку в садике…» Наверное, ее дочка немало болела и до этого, как все маленькие дети, а вот, поди ты, только этот эпизод с ушами и запомнился бедной старушке на всю жизнь.

Так и эти годы — страну сотрясали разные катаклизмы: чеченские события, финансовый крах, взрывы, покушения, громкие судебные дела, а у меня все катилось гладко. Даже, напротив, некоторые общественные потрясения у меня совпадали с особенно хорошим стечением обстоятельств. В девяносто восьмом я поступила в Институт культуры, на платное обучение. На бесплатное без взяток и связей, да с моими куцыми знаниями, было не пробиться. Год мы копили с Юрой деньги, меняя рубли на баксы.

В августе случился финансовый кризис: рубль упал, а доллар вознесся до небес. Мы оказались в выигрыше, заплатили за учебу в старом масштабе цен, а накопления наши утроились. В то лето и мой вклад в семейную кассу стал заметен. После нескольких месяцев в роли примерной домохозяйки я снова устроилась на работу. Нашла место гида-переводчика в турфирме. Точнее, няньки при заезжих туристах.

Я тогда только-только английские курсы закончила и несколько книжек по истории города прочитала. Мои обязанности были просты: встретить иностранцев в аэропорту, в гостинице разместить, на автобусе до музея сопроводить, попутно сообщить, где буфеты-туалеты расположены. У них же, у иностранцев, я заработанные рубли на доллары и обменивала. Хорошо, что банкам их не доверила, все дома хранила — иначе и меня крах мог зацепить.

Трудности той осени обошли нашу семью. У Юры на судоверфи тоже все было на мази. Рабочие строили танкер для Индии, заработки их выросли.

Самого Юру выбрали бригадиром судосборщиков.

Моя учеба в институте шла нормально. Математики и физики в курсе обучения не было, а остальные предметы мне давались легко. Оставалось время и для занятий с Коленькой. Он научился хорошо считывать с губ и произносить целые фразы. Наконец-то оставил свою привычку возносить руки к небесам, но интуицию свою не растерял. Они по-прежнему с тетей Катей соревнуются, кто быстрее потерянную вещь найдет. Он ее больше бабушки Марго почитает, хотя Юрина мать пытается наладить контакт с приемным внуком. Вот только его африканские родственники нас снова обеспокоили.

Как-то вызвали меня в ОВИР и сказали, что приехал дядя мальчика из Танзании, мой старый знакомый Мурумби, и требует встречи с ребенком.

Я что-то наврала про болезнь мальчика, а сама спешно переправила Колю к Маргарите Алексеевне. В школе охранника предупредила, чтобы смотрел за ребенком, в чужие руки не отдавал. Помнила как Петров меня обвел вокруг пальца. Теперь, когда ребенок был в относительной безопасности, я могла встретиться с Мурумби.

Я приехала в гостиницу, где остановился африканский инженер. С ним у меня были связаны не только плохие, но и хорошие воспоминания. Мурумби дал мне возможность выбраться из деревни в портовый город Занзибар. Не будь этого, я бы никогда не встретила Островского и не смогла бы вернуться на родину. Если бы не опасение за судьбу мальчика, я была бы рада встрече со старым другом.

Мы зашли в ресторан, расположенный рядом с просторным вестибюлем. Сели за столик. Накрахмаленная скатерть, предупредительный официант.

Мурумби был в элегантном сером костюме, белой рубашке, строгом галстуке. Сказал, что приехал сюда по делам бизнеса. Под Петербургом намечалось строительство нового порта, в связи с чем обозначились общие интересы с портовым городом Занзибаром. Но если бы целью его визита в наш город был только бизнес! Я ждала, когда он заговорит о Коле. Мы выпили по бокалу сухого вина, Мурумби, ковыряя вилкой креветочный салат, сказал:

— Видишь ли, Гала…

— Катя, — поправила я.

— Я по привычке, извини. Видишь ли, Катя, я понимаю, что добровольно ты Коку не отдашь. Вы, Русские, одного-двух детенышей заведете и дрожите над ними.

— Вот именно. Вам-то Коля зачем? У вас детей в каждой семье — что ягод на виноградной грозди.

Что вы на моем мальчике зациклились?

— Ты права. Наши женщины много рожают, одним больше, одним меньше — роли не играет. Но Кока — особенный мальчик. Он — сын вождя. Нганг увидел его в трансовом путешествии еще до рождения, увидел и тебя. Мальчик должен был прийти ему на смену, стать колдуном. А теперь у них в племени случилась беда, какой-то мор напал, несколько человек умерли. И сам Нганг при смерти был, в бреду находился. И все слышали, как он стонал, требовал вернуть Коку. Говорил, что боги на него разгневались за то, что он потерял сына. Теперь брат выздоровел, но просил, чтобы я вернул ему Коку. Иначе, говорит, племя болеть будет. Я понимаю, вернуть мальчика будет нелегко. Мой адвокат уже обращался в международные юридические органы. К сожалению, между Россией и Танзанией отсутствуют важные для нашего дела договоренности. Но если собрать все необходимые бумаги и показания свидетелей, то можно рассчитывать на успех. Разумеется, свидетели покажут в нашу пользу, если им хорошо заплатить.

Я втянула голову в плечи. Боже мой, а если им удастся отнять у меня мальчика! Я этого не переживу, увезу его в лес, в Сибирь. Самые невероятные планы уже громоздились в моей голове, хотя я понимала, насколько они были фантастичны.

— Мурумби, мы же с тобой друзья, — с дрожью в голосе напомнила я.

— Друзья-то, Катя, друзья, — Он снова разлил вино по фужерам.

— И ты — человек цивилизованный, учился в нашем городе. Ты же не веришь во все эти глупости о белой женщине, мальчике-колдуне. Это же обычные суеверия.

— Конечно, суеверия, — согласился Мурумби, — но они иногда оправдываются. Люди-то в племени болеют.

Его логика была убийственной. А что, если… Спасительная мысль о могуществе Валерия Островского мелькнула в моей голове. Из случайных разговоров я знала, что Островский тоже занят сейчас вопросами прибрежного строительства и с его мнением считаются. Вдруг Мурумби отступит, если Островский поможет ему в делах?

— Мурумби, у тебя нет проблем с бизнесом в нашем городе? — переменила я тему.

— Проблемы всегда есть, — удивился он вопросу. — Русские партнеры не очень надежны. Как это у вас говорят: на каждом шагу рогатки ставят.

— Хочешь, я сведу тебя с нужными людьми и ты получишь то, что тебе надо, быстро и без проволочек? Но о Коле ты должен забыть.

Мурумби задумался, вытер льняной салфеткой свои полные негритянские губы. Кажется, мое предложение показалось ему интересным. Однако он стоял перед выбором: родственный долг перед братом или бизнес. К тому же он опасался, что я блефую. Свое сомнение он высказал вслух. Сказал, что его друзья, бывшие однокурсники по институту, работающие в порту, не могут ему помочь в одном щекотливом деле. И почему он должен верить мне?

— Дай слово, что оставишь Колю в покое, и все будет сделано.

— Посмотрим, когда выведешь на нужного человека, — дипломатично ответил Мурумби. — Но если человек силы не имеет, то на мою доброту не надейся, Катя. Просьба брата — для меня святое.

Вечером я связалась с Островским и обрисовала ему ситуацию. Он обещал принять участие. Целую неделю я находилась в страхе, опасаясь за Колю.

Хотя Мурумби и дал понять, что не собирается похищать ребенка, а будет действовать по закону, веры в его слова у меня не было. Наконец позвонил Островский и сказал, что вопрос с Мурумби улажен и моему Коле больше ничего не грозит. Так просто и легко рассеялись тучи над моей головой.

Не считая этой, миновавшей меня опасности, других осложнений в моей жизни не было. Работа и учеба чередовались с праздниками. Изредка мы собирались с друзьями, узнавали, как идут дела друг у друга. Но и наших друзей беды обходили стороной, хотя жизнь несла диктуемые обстоятельствами перемены. Витя-трезвенник нашел себе такую же тихую и незаметную женщину, как и он сам. Они были непременными участниками наших встреч.

А Оксана разошлась с Максом. Призналась, что наедине с ним ей приятно, но в компании его сослуживцев-банкиров чувствует себя не в своей тарелке.

Говорит, вечно жалуются на нехватку денег: то на тачку не хватает, то особняк достроить не могут.

Посмотрели бы, как простые люди живут, возмущалась она. После разрыва с Максом Оксана потеряла возможность подрабатывать у него в банке. Денег стало не хватать. Поэтому она ушла с завода и устроилась в частную компьютерную фирму. Новым местом довольна: и зарплата высокая, и люди, говорит, с иным менталитетом. Там к ней, призналась, прибился один системщик.

— Кто? — не поняла я.

Оксана пояснила, что системщик — это генерал в программировании, или, точнее, маг. Обычные программисты по книжкам учатся работать, а системщики по наитию. Потому им и платят в три раза больше, чем остальным.

— А, — кивнула я, ничего не поняв.

Выглядела Оксана на нашей последней встрече еще интереснее, чем прежде. К ее элегантности прибавилась уверенность женщины, прочно стоящей на собственных ногах. Прямо-таки нарисованное на лице чувство собственного достоинства.

По-прежнему у нее на шее блестела нитка подаренного Максимом жемчуга. Макс просто умолял Оксану оставить подарок себе в память об их совместных днях. Он сильно переживал по поводу ее ухода и до сих пор никого себе не нашел. А для Оксаны эта нитка жемчуга была первой ласточкой повышения ее благосостояния. Не зря и поговорка существует: «Деньги — к деньгам». Вот у нас тоже так получилось. Вначале мы с трудом деньги на учебу собрали, а теперь заработки у нас с Юрой сами собой в гору полезли.

Мне кажется, что закон «Подобное к подобному тянется» имеет универсальный характер. Образование у меня тоже как снежный ком накручивалось.

Вначале аттестат зрелости, потом — курсы английского, в итоге — студенткой стала. В институте я за немецкий принялась. Язык трудный, требует усилий, но постепенно и его одолела. Зато история Древнего Рима и Греции стала для меня любимым предметом, Душевной отрадой. Я на лекциях с головой в чудесные мифы погружалась, себя участницей приключений ощущала. Даже жаль становилось, когда звонок лектора мои грезы прерывал.

Островский при встречах всегда интересовался моими учебными делами, но о семейной жизни спрашивал вскользь. Он как будто был обижен, что я вышла замуж за Юру. Сам он все-таки получил развод. Инициативу проявила его жена. Валерий говорит, что рад за нее: нашла хорошего человека — такого же, как и она, учителя. Оттого и развод понадобился. Светлана Колокольцева, как оказалось, заметной роли в жизни Островского не сыграла.

Сын ее иногда приезжает к отцу из другого города, но уже самостоятельно. Он почти взрослый, четырнадцатый год пошел. Да, все наши дети подросли.

На праздниках их уже за отдельный столик не усаживаем, все вместе сидим, о жизни почти на равных разговариваем.

В последнее время я часто стала видеть Валерия Островского, но не живьем, а на телеэкране. Он решительно выступает за чистоту нашей акватории, за гуманные методы рыболовства. Он же специалист в этой области. Выяснилось, что много безобразий кругом творится: промышленные стоки в Неву спускают, в период нереста сети в водоемах ставят, и с дамбой что-то неладное происходит. Теперь, когда Валерий Островский превратился в общественного деятеля, он отдалился от меня и стал еще недоступнее. Когда я видела его на экране телевизора, мне с трудом верилось, что с этим человеком я была коротко знакома и даже была с ним близка. Рамка телеэкрана сразу возводит человека в ранг избранных, важных персон. Голова Валерия казалась крупнее, чем в жизни. Яркий свет софитов высветливал его волосы, на экране они казались почти седыми.

А может, он и в самом деле немного поседел за минувшие годы. Как-никак недавно ему стукнуло пятьдесят. Он отрастил эффектную, тоже с проседью, бородку, но она не старила его. Борода взрослит молодых, но пожилым она идет, как дорогие часы или модное пальто.

Изменилась у Валерия и манера говорить. Если раньше он был по-военному лаконичен, то теперь научился развивать свою мысль. Но это не было многословием политика — много и ни о чем. Его выступление было сходно с выступлением режиссера, ученого или писателя. Сразу обозначалась идея, приводились конкретные факты, а потом шло убедительное доказательство чьей-то некомпетентности или злого умысла.

Невольно я сравнивала Валерия со своим мужем. Юра прост, сердечен, но как-то скучен. Кроме завода, ни о чем говорить не умеет. Ходит по воскресеньям на рынок за продуктами. Вот и все его интересы. Хотя нет. Юра с Коленькой много времени проводит, записал его в судомодельный кружок. И дома они вместе модели кораблей клеят. Это учительница подсказала, что мальчику полезно общаться с говорящими сверстниками и надо его определить куда-нибудь. Да, Юра хороший муж и заботливый отец, но мне бы хотелось… Если бы я сама знала, что мне хочется!

Каждое выступление Островского по телевизору для меня — маленький праздник. Он пересыпал свое выступление пословицами, цитатами из классиков.

Я, лишь недавно сдавшая зачет по всемирной литературе, удивлялась точности его ссылок. Когда он успел прочитать столько книг! Я, будущий культуролог, только покачивала головой, слушая этого технаря, военного моряка по образованию. Он мог бы читать лекции на нашем факультете.

Но едва Юра переступал порог комнаты, я тотчас нажимала кнопку пульта и переключала канал.

Я сама не понимала, почему так делала.

Случались у нас с Островским и живые встречи.

Иногда к нему приезжали коллеги из-за границы, и он звонил, просил показать его гостям город. Такие прогулки с группой в три-четыре человека были мне полезны. Когда работаешь с целым автобусом туристов, личных бесед не возникает. Здесь — другое дело. С женщинами мы говорили о модах, о последних новинках в кино. Мужчины просто хвалили наш город и мою экскурсию. Теперь, когда я представляла перед иностранцами всех женщин Петербурга в своем лице, я с благодарностью вспоминала уроки эстетики и внешнего вида, преподанные мне Маргаритой Алексеевной. После того как мы с Юрой поженились, его мать заметно ко мне смягчилась.

Но если уроки Маргариты были для меня начальной школой хорошего вкуса, теперь у иностранцев я проходила университеты изысканного стиля. Я научилась разбираться в названиях модных домов и узнавать эксклюзивные вещи не по ярлыку, а по стилю и почерку дизайнера. Африканский загар давно сошел с моего лица, волосы слегка отросли, но я не давала им скрутиться непослушными кольцами. Приглаженные гелем, они больше не топорщились в разные стороны. Трудно было разглядеть в молодой интеллигентной женщине прежнюю девчонку-сорванца. Когда я шла с группой иностранцев, то казалась одной из них: или француженкой, или итальянкой.

— Это ваша жена? — как-то спросил Валерия один из его друзей.

— О нет, это — моя невеста, — ответил он.

Валерий в шутку иногда упоминал о своих «невестах» — так он называл всех, домогающихся его внимания. Среди них были и дамы зрелого возраста и совсем юные девушки. Он жаловался мне:

«Понимаешь, теперь, когда у меня появились положение и деньги, женщины не дают мне проходу». Я не стала напоминать ему, что девушки никогда не обходили его своим вниманием. Я только опасалась, как бы Валерий и меня не причислил к когорте охотниц за его богатством. К счастью, у меня был надежный щит — мой муж.

Я Островского уважала и по-прежнему робела перед ним. Это чувство зародилось во мне с того дня, когда я без раздумий записала его себе в отцы.

Заблуждение давно исчезло, а изначальное неравенство нашего положения сохранилось и по сей день. Выходит, мне нужен был такой светоч. Я грезила об отце-генерале и, как всякая женщина, — об идеальном возлюбленном. Фигура капитана Островского воплощала в себе два этих образа, потому я преклонялась перед ним. Однако в реальной жизни рядом со мной не было ни отца, ни прекрасного принца. Считать принцем Юру было невозможно.

А рядом подрастал еще один мужчина. Однажды меня ждало неприятное открытие: мой десятилетний мальчик таскает у меня сигареты и тайком покуривает. Кого мой сын выберет светочем?

Пока авторитетом для него была лишь я. Значит, мне следовало избавиться от пагубной привычки.

И мы с Колей дали друг другу слово — больше не курить.

Это были трудные недели, но мы выдержали.

Глава 8

Канун нового века был пронизан тревожными ожиданиями. Страшные пророчества о всевозможных несчастьях и конце света не сходили со страниц желтой прессы. Эрудиты спорили, какой год считать началом столетия: круглую цифру 2000 или следующую за ней. Вследствие чего и высшие силы, насылающие на людей и страны беды, замешкались и не проявляли себя. Год с тремя нулями прошел спокойно. Первый год нового столетия тоже вселял надежды на благополучие. Наша страна наконец стала выкарабкиваться из ямы кризиса.

Моя семья уже несколько лет была на плаву.

Юра сумел взять себя в руки: непристойное пьянство давно прекратилось. Теперь я была за него спокойна. На легкие выпивки с друзьями по субботам я закрывала глаза. Да и состояние его после этих встреч всегда было нормальным: только легкий запах спиртного да оживленный блеск в глазах. Мое мирное отношение к его субботним расслабонам мобилизовывало Юру, заставляло помнить о личной ответственности перед семьей.

Известно, когда жена начинает пилить мужа, тот превращается в капризного ребенка и перекладывает на нее вину за свои поступки. Юра, в свою очередь, терпимо относился к моему образу жизни. По выходным я часто отсутствовала, так как моя работа с туристами имела скользящий график. Вечерами продолжала учиться в институте — до диплома оставался один год. Так что хозяйство и присмотр за Колей ложились на плечи мужа.

Осень принесла неожиданные заботы — возникли осложнения в нашей турфирме. Директор предприятия сбежал за границу, прихватив часть общих денег. Мы встали перед выбором — всем сотрудникам остаться без работы или заткнуть финансовую дыру собственными средствами. Коллеги предложили мне стать директором компании и внести соответствующий пай. Мы с Юрой долго размышляли, принять ли предложение. У нас были деньги, приготовленные на учебу. Но если я их потрачу на фирму, то окончание института отодвинется по крайней мере на год. Однако учеба могла подождать, а шанс стать владельцем раскрученной туристической компании вряд ли появится вновь. И в случае успешной работы фирмы расходы на учебу перестанут быть для меня проблемой. Юра активно настаивал, чтобы я выкупила пай. Он откровенно радовался, что моя учеба прервется, а то и заглохнет вовсе — у директора фирмы работы выше головы. Удивительно, но факт: мое положение директора и совладельца фирмы смущало мужа меньше, чем мой грядущий диплом. Он уже давно понял, что мое восхождение по ступеням мировой культуры возводит между нами барьер непонимания. Увы. Постепенно Юра уступал прежние позиции непререкаемого авторитета в любой отрасли знаний и очень переживал по этому поводу.

Я внесла пай в уставный капитал фирмы и стала ее директором. Помимо общего руководства, я занялась сектором разработки новых маршрутов.

Под моим началом теперь оказались две бывшие сотрудницы Эрмитажа и несколько женщин без специального образования. Кроме всего прочего, на меня свалилось множество текущих дел, о существовании которых я прежде даже не подозревала.

Какие-то договоры, согласования с властями, с проверяющими организациями. Наша фирма была маленькая, и каждому приходилось работать за пятерых.

Несмотря на то что все мы работали в полную силу, прибыль была скромная. Наша фирма специализировалась на въездном туризме. А массовый турист шел в наш город только в период белых ночей. Но теперь лето и белые ночи были позади.

Поток туристов резко сократился. А тут еще случилось событие вселенского масштаба, враз перекрывшее и этот скромный ручеек.

Одиннадцатого сентября 2001 года планета вздрогнула и застыла в ужасе. Катастрофа потрясла и русских людей, находящихся далеко от места события.

А что говорить об американцах, англичанах и других странах этого содружества! Разом и мгновенно они в испуге отказались летать на самолетах. Дела в нашей фирме застопорились. Ни одного туриста за две недели после трагедии!

Деньги, вложенные в турфирму, прогорали. С учебой я тоже пролетела. Настроение было скверное. И вот однажды, когда я раздумывала, как наладить дела, раздался телефонный звонок. Голос с иностранным акцентом вывел меня из оцепенения.

Незнакомый мне адвокат из Америки сообщил мне, что одиннадцатого сентября в горящем небоскребе погиб мой отец. Он так и сказал — «отец». Адвокат назвал странно звучащую английскую фамилию.

Я переспросила: кто? Он извинился: «Это фамилия, под которой он жил в нашей стране. В его русских бумагах значится: Геннадий Иванович Петров». Я вздрогнула. Снова перед мысленным взором возник человек с белой тряпкой в угловом окне небоскреба, охваченного огнем. Теперь навсегда для меня этот страшный образ и мой отчим будут слиты воедино. «Вы — единственная наследница погибшего, согласно его воле зафиксированная в завещании».

Весть о деньгах меня не обрадовала. Я сказала адвокату что-то невнятное об отсутствии у нас с Петровым родства и вообще отношений. Адвокат не стал вникать в суть моих возражений. Он сообщил, что в ближайшее время вышлет часть предназначенного мне наследства, а после завершения всех формальностей я получу остальную сумму.

Юра, узнав от меня новость, отреагировал иначе. Он посоветовал взять деньги. «Ну и что, что не родной отец. А если я Кольке захотел бы наследство отвалить, разве я не имел бы права? А Петров как-никак до восьми лет тебя растил». Юра не знал пикантных обстоятельств моих взаимоотношений с отчимом, а объяснить их ему я не могла.

Однако после долгих раздумий я согласилась принять наследство. Петров был очень плохой человек, но он погиб в страшных муках и этим как бы смыл грехи со своей души. Полученные деньги решили мои финансовые проблемы. Я смогла внести плату за учебу и продолжить образование. Но эти деньги не принесли мне счастья. Вспоминая впоследствии события этого года, за точку отсчета я брала получение злополучного наследства.

* * *

Жизнь постепенно входила в новую колею. Я втиснула себя в напряженный режим, как ноги в неразношенные туфли. Руководство турфирмой и учеба по вечерам не оставляли ни единой свободной минуты.

Заботу о Коле взяла на себя бабушка Марго. Сын часто после школы ехал к ней домой и оставался там ночевать. Юра постоянно выходил на сверхурочные работы, чтобы заработать больше меня. Деньгами он компенсировал свое скромное социальное положение.

Хуже всех приходилось тете Кате. Она совсем осталась без внимания и не у дел. После перелома ноги кости ее срослись не правильно, ходить ей было трудно. Она перестала выходить на улицу: не в силах была одолеть нашу крутую лестницу и высокий этаж. Тетя Катя целыми днями одна сидела в квартире. Бог знает, какие мысли крутились в ее слабоумной голове. Опять появились необоснованные страхи, неясные опасения. Пора было показать ее врачам. Прежде каждую весну и осень я регулярно приводила ее в психдиспансер, чтобы предотвратить сезонные обострения болезни. Нынче я так закрутилась, что не успела показать ее медикам. Но откладывать ежегодный визит дальше было невозможно.

«Послезавтра идем к врачу», — сообщила я тете Кате. Она обрадовалась, стала меня целовать. Многие здоровые люди думают, что психбольные ничего не соображают, что это какие-то бездумные «овощи». Именно таких больных любят показывать режиссеры в кино. Но я-то, столько лет ухаживая за тетей Катей, знала, что психотики очень чувствительны и сами страдают от своего состояния.

Они также понимают, что врач может их подлечить дома и помочь им избежать больницы. Заточение в психбольницу всем неприятно. Как плакала тетя Катя, когда была в стационаре последний раз! Она умоляла забрать ее поскорее домой, обещала слушаться меня и вовремя принимать таблетки. Совсем как домашний ребенок, отосланный родителями в детский сад. Узнав о предстоящем походе к врачу, тетя Катя занялась стиркой, чтобы привести в порядок свою единственную праздничную блузку. Каждый выход из дому теперь был для нее праздником.

Накануне я переделала кучу дел: заключила выгодный договор с одной из гостиниц, принимающей наших клиентов; одобрила план экскурсий, составленный моей подчиненной; а также, промаявшись два часа в институте, защитила реферат по ретростилям. Усталая, я возвращалась домой. В трамвае в этот поздний час было свободно. За окнами сгущалась тьма. Я присела на переднее место, за водительской кабиной, и бездумно смотрела вдаль — свет фар освещал бегущие впереди рельсы. Вдруг мне показалось, что в коридоре света по рельсам бежит навстречу вагону женщина в белой кофте.

Вначале где-то далеко, почти незаметная, маленькая. Но она стремительно приближалась, становилась крупнее, и вдруг я узнала тетю Катю. Вот-вот трамвай задавит ее. Я кинулась к месту водителя, стала нажимать на какие-то кнопки, но затормозить ход трамвая не удавалось. Я потянула рычаг на себя, вагон оторвался от рельсов и взлетел. Внизу подо мной — улицы, дороги. И такой реалистический пейзаж — наша Лиговка, площадь Восстания, Невский проспект. Вагон вздыбился и, как ракета, совсем вертикально полетел в черное небо. Потом стенки вагона рассыпались, и я стала падать вниз.

Но до земли не долетела — проснулась. Кошмарные сны всегда кончаются пробуждением.

Все, доработалась до чертиков, пора брать отпуск.

Настоящий трамвай был цел и невредим и как раз подвозил меня к моей остановке. Я вышла из вагона, пробежала несколько метров и оказалась в своем подъезде. Хорошо, что не надо идти закоулками. На лестнице, как часто случалось, свет не горел. Раньше, когда курила, я освещала себе дорогу зажигалкой, теперь приходилось ходить на ощупь. В подъезде стояла мертвенная тишина: ни шороха, ни скрипа, ни дуновения сквозняка. Все равно я испытывала необъяснимый страх, страх темноты, преследующий меня с детства. Я медленно, держась за перила, стала подниматься по ступеням. Мне показалось, что кто-то крадется за мной по пятам. Я оглянулась, какое-то белесое пятно проплыло в моем внутреннем зрении, как порой проплывают в глазах черные мушки.

Я вновь стала подниматься по ступенькам. На уровне второго этажа лестничную клетку уже освещал уличный фонарь. Страх немного отпустил. Да и глаза мои привыкли к полутьме. Я без приключений добралась до последнего этажа, открыла своим ключом дверь квартиры. Подумала в очередной раз, что надо заменить французский замок. Каждый раз, выходя на лестницу по какой-нибудь надобности, я боялась, что дверь захлопнется. Ладно я останусь на площадке, а если тетя Катя или Коля? В квартире было тихо. Я вошла в прихожую. Так и есть, курток Юры и Коленьки на вешалке не было. Юра работает в ночную смену, а Коля должен быть у бабушки. Тетя Катя, наверное, уже спит. Я тихонько разделась, прошла на кухню, поставила чайник. Пока он грелся, поела остывшей картошки, почищенной и сваренной тетей Катей. Ну вот, пора и спать. Но какая-то тоска не отпускала меня, какой-то страх подсасывал под ложечкой. Было ощущение, что в квартире прячется кто-то чужой. Неужели я, как моя полубезумная жиличка, тоже начинаю поддаваться галлюцинациям, когда сильно устаю? Где-то я читала, что безумие заразительно. Усмехаясь над своими страхами, я все же заглянула в угол за распахнутой кухонной дверью, потом переворошила одежду на вешалке, проверила стенной шкаф. В комнате тоже, разумеется, никого не было. Я прошла в закуток, где спала тетя Катя.

Свет там я зажигать не стала, но лампа из прихожей слегка освещала и конец коридора. Вдруг мне показалось, что раскладушка тети Кати пуста. Я не поверила своим глазам, щелкнула выключателем. Так и есть: кровать даже не разобрана!

Одновременно со вспышкой света в этом уголке ясная вспышка озарила и мой мозг. Белесое пятно на кафельном полу первого этажа. Оно не было зрительным обманом! Я схватила с кухонной полки фонарь, выбежала из квартиры и направила фонарь на дно колодца лестничного пролета. Далеко внизу, распластав крестом руки, на холодном кафеле лежало неподвижное тело. Мне все стало ясно. Я кинулась к телефону вызывать «скорую», потом помчалась вниз по лестнице. Я приблизилась к тому, что недавно было тетей Катей, и сразу поняла, что она мертва. Тело было неподвижно, и в нем уже отсутствовала душа. Это она витала там, в моей квартире, и сейчас откуда-то сверху наблюдала за мной. Приехавшая через полчаса «скорая» подтвердила, что женщине уже не нужна медицинская помощь. Запоздалое раскаяние охватило меня. Врачи предупреждали, что при ее диагнозе возможен суицид, но я не верила этому: тетя Катя Даже не заводила разговоров на страшную тему. Она вынашивала свои замыслы в глубокой тайне. Возможно, страх перед очередным попаданием в больницу оказался сильнее страха смерти. И этот чертов замок, он-таки захлопнулся за ней, тем самым подтолкнув к страшному полету. Дальнейшее я помню смутно. Кто-то положил тело на носилки и вынес его из подъезда. Кто-то, наверное соседи, взяли меня под руки и отвели домой. Они же раздели меня, накачали валерьянкой и уложили спать. На несколько часов я забылась. Но ранним утром проснулась, вышла на кухню и заплакала. Все здесь напоминало о моей, по сути, единственной родственнице. Мы не были родней по крови, но души наши были близки. Картинки на кухонных шкафчиках — яркая морковка, синяя тарелочка, ситечки — были сейчас для меня не безликими рисунками, это были слова привета от ушедшей в иной мир тети Кати. Вместе с ней что-то то ли ушло, то ли еще прочнее укрепилось в моей жизни. Я поняла, что никогда моя рука не поднимется соскоблить эти картинки. Они были нужны мне самой.

Нужны не как вспомогательные бирки — память еще ни разу не подводила меня, — а как знаки, утверждающие существование зыбкого мира. Я взяла этикетку от чая, который пила незадолго до гибели тетя Катя, и тоже приклеила ее на белую поверхность дверцы шкафа.

* * *

Через несколько дней состоялись похороны и поминки. Было много посторонних, едва знакомых с усопшей или вовсе не знающих ее: товарищи Юры с работы — они помогали с похоронами, старушки из подъезда, хлопотавшие над едой, и еще невесть откуда явившиеся гости. Ни одного родного лица.

Сотрудников своей турфирмы я приглашать не стала а близкие мне люди не могли прийти по не зависящим от них обстоятельствам. Оксанка неделю назад родила мальчика и еще находилась в роддоме. Как мне ее сейчас не хватало! Островский был в очередной командировке за границей.

Кругом были чужие люди. Они шумели, оживленно и громко разговаривали. Есть какое-то бесстыдство в русских поминках. Участники их не столько скорбят об ушедшем, сколько радуются тому, что сами еще живы. Так мне казалось в этот невыносимый для меня вечер. На столе было много вина и водки. Чтобы заглушить тоску, я пила больше обычного: не переставая тянула вермут из своего бокала. Незаметно для себя я изрядно нагрузилась, зато боль в моей душе стала не такой острой. Я смотрела теперь на мир каким-то посторонним взглядом. Зачем-то вставала, куда-то шла, снова возвращалась к столу, не обращая внимания даже на сына, которым занималась бабушка Марго. В какой-то момент я, никем не замеченная, взяла с собой недопитую бутылку и улизнула с ней на тети-Катину раскладушку в закуток коридора.

Коленька отыскал меня бесчувственно пьяную в этом чуланчике. Он пытался меня разбудить, но я, мне рассказали уже потом, совершенно не реагировала на его толчки и возгласы. Он побежал к гостям, в ужасе выкрикивая чуждые ему слова: «Мэмэ умэрла, мэмэ умэрла». Мой глухонемой сын перепугал всех, и люди встряхнулись от затянувшегося застолья. Юра сам лежал на диване и был не в силах двигаться, хотя и соображал, в отличие от меня.

На его плечи легли все заботы о похоронах. Он ездил на кладбище, договаривался о месте и времени захоронения, вынужденно скрепляя выпивкой достигнутые договоренности. Его голова еще с трудом соображала, но встать и помочь мне он был не в состоянии. Своим спасением я была обязана свекрови, Маргарите Алексеевне. Она вызвала неотложку. Мне сделали промывание желудка, поставили капельницу, ввели питательный раствор. Скоро я пришла в себя, хотя и была очень слаба.

Юра к утру очухался сам. Бледно-серый, он нашел в себе силы встать и отправиться на работу.

Маргарита вместе с Колей уехала к себе еще вчера, сразу после отъезда неотложки. Вместо прощания, она процедила мне сквозь зубы: «Горбатого могила исправит». Я подумала, что теперь не скоро увижу ее в нашем доме. Так же, как тете Кате в последнее время, Маргарите тоже было трудно подниматься пешком наверх. В свои шестьдесят с небольшим она уже ходила с палочкой — работа в сырости, на Юрином катере, не прошла бесследно.

Я проводила Юру на работу, выпила крепкого чая и снова рухнула на кровать. Потолок все еще кружился над моей головой. К счастью, никаких неотложных дел у меня не было. Добровольные помощницы из соседей еще вчера перемыли всю посуду и убрали квартиру. Было чисто, пустынно и одиноко. Я закрыла глаза и задремала.

Среди дня меня разбудил резкий телефонный звонок. Едва разлепив веки, я нашарила рукой трубку и поднесла ее к уху.

Незнакомый мужской голос в трубке неуверенно спросил:

— Это Екатерина Геннадиевна Нежданова?

— Да, я, — еще не окончательно проснувшись, подтвердила я.

— Екатерина Геннадиевна, вы только не волнуйтесь — голос мужчины был отрывист и тих, — случилась беда: Юра упал с верхней площадки стапеля и разбился о бетонный настил причала. Насмерть.

* * *

Теперь я знаю по себе: у человека есть предел болевых ощущений. Он поеживается от легких ударов, терпит удары посильнее, страдает и орет от сильных истязаний. Но чудовищная боль освобождает его от страданий. Что-то подобное случилось и со мной.

Не физический, но ужасный эмоциональный шок отключил меня от действительности. Почти мистическое удвоение похожих трагедий превратило их в одну — гигантского, необъятного масштаба. Нет, я не сошла с ума, но ужас высоты сковал меня. Я не могла выйти из дому, пустынный пролет лестницы страшно меня манил. Я даже не могла полить цветы на своем окне. Ведь так близко, протяни только руку, начиналась бездна. Однако именно мелочи, вроде поливки цветов, и занимали все мое внимание. Я бесконечно терла кафель в ванной, соскребая невидимые пятна. Целыми днями смахивала несуществующую пыль с мебели, со статуэток на трюмо, с Колиных корабликов. Некоторые из них были совсем недавно склеены Юриной рукой. Я совершала эти механические движения, но слез у меня не было. Лицо у меня будто окаменело. Я ничего не ела и ничего не пила. Оксана, едва выйдя из роддома, примчалась ко мне, оставив своего крохотного ребенка с родней. Она и занялась мною, выхлопотала мне направление в клинику неврозов.

Провожая меня вниз по лестнице, она осторожно поддерживала меня под руку. Другой рукой я скользила по стене, по дверям всех квартир, стараясь держаться подальше от ненадежных, как мне казалось, перил. Ноги передвигались следом, автоматически.

В клинике я провела больше месяца. Когда я вернулась домой, город уже дремал под снежным покровом. В один из будних дней я отправилась на Юрин завод. Мокрый снежок припорошил то место на заводском причале, в метре над которым Юра еще был жив. Я сама упросила его друзей из бригады показать мне место гибели мужа. Специалисты в больнице убедили меня, что любая конкретика целебнее для души, чем страшные, разрушающие психику фантазии. Потом меня отвезли на кладбище, где рядом с могилой тети Кати, для которой Юра обговаривал место, покоился он сам. Я не присутствовала на его похоронах.

Сейчас я сидела на скамеечке у заснеженного холмика, и тягостная, но исцеляющая боль заволакивала мою грудь. Товарищи Юры деликатно отошли на дорогу, помянув по обычаю друга. Один из них молча подошел ко мне и поставил рядом стопку, накрытую куском хлебом. Я сделала глоток и, не допив, отставила ее. Ничего не поможет мне, когда в груди пустота. Я вспоминала первые годы нашей дружбы с Юрой, его бескорыстное служение мне, мои измены, мой побег с нашей свадьбы, потерю его ребенка.

Сколько горя я принесла ему! Я скорбела о Юре, как о брате. Но даже сейчас, в эти печальные минуты, я вынуждена была признаться самой себе, что по-настоящему никогда не любила своего мужа. Не любила той высокой любовью, которую воспевают поэты.

Я не испытывала зыбкой дрожи от его присутствия, не вспыхивала жарким огнем при виде его. И за это я тоже корила себя. Теперь ничего не исправить, ничего не вернуть, не прожить заново.

Вскоре подошли его друзья и предложили вернуться к машине. Я встала со скамьи, перекрестилась. Как иначе попрощаться с покойным? Потом подошла к могиле тети Кати и повторила свое движение. Воробей, сидевший на ее кресте, вспорхнул и пересел повыше, будто приветствуя меня. Я нащупала недоеденную хлебную корку в кармане пальто и, отломив половину, уронила на могилу тети Кати.

Вторую половинку бросила на могилу Юры.

Машина на дороге уже урчала, прогревался замороженный мотор.

Глава 9

Моя квартира после невероятной двойной трагедии стала пустынной и чужой. По утрам Коля уходил в школу, и я плавала в этом пустом пространстве, как утлая лодочка в океане. Именно океан, темный и тревожный, услужливо возвращала память — те часы, когда я, свернувшись клубком, всем чужая, пряталась на юте сухогруза. А каждая вещь в комнате, на которую случайно падал мой взгляд, была подобна рифу, несущему смертельную боль.

Вот кресло тети Кати — в нем она часто сиживала, обняв розовую подушечку. Стиснув зубы, я стягивала приметную наволочку и заменяла ее другой, нейтральной. Но рядом другой риф: незаконченная модель крейсера — после гибели Юры Коля забросил моделирование. Он охотнее учился бальным танцам, куда его начала водить бабушка. За время моей болезни и пребывания в клинике бабушка и внук очень сблизились. Для Маргариты Алексеевны чужой по крови Коля стал самым родным человеком, лучиком света в ее жизни.

Я отвергла все приглашения друзей встречать вместе Новый год. Отговоркой для меня стали зимняя сессия и экзамены. На самом деле я не занималась ничем, я вконец запустила дела в институте.

Колю на зимние каникулы я отправила к бабушке, так что новогоднюю ночь провела в одиночестве. В десять вечера я отключила телефон и легла спать.

Спала я последнее время много, но бодрость не возвращалась ко мне. Я спала ночью, я спала, бодрствуя, и днем.

Прошли новогодние торжества, минуло Рождество — пора было браться за неотложные дела, но я все медлила. Однако внешний мир подхлестывал меня.

Позвонила секретарь из деканата, просила меня заехать в институт, выбрать тему дипломной работы.

Я спросила: а как же мои «хвосты»? Ни один зачет за прошлый семестр у меня не был сдан. Она успокоила меня, сказала, что «хвосты» есть у многих, деканат продлит мне сессию, учитывая мои обстоятельства.

Да, порядки у нас на платном отделении были либеральные — бюджетников отчисляли за неуспеваемость не церемонясь. Я обещала приехать.

Все интересные темы дипломных работ были давно разобраны. Мне досталась самая скучная: «Культурологические следствия участия Советской России в интернациональных конфликтах XX века». Что ж, придется заняться этим вопросом. Я стала подбирать материал в библиотеках и незаметно вновь втянулась в учебу. Вчитываясь в страницы скучных монографий, я отвлекалась от своих бед, забывала о трагедии моего дома. Нужную информацию приходилось вылавливать буквально по крупицам. Попутно я готовила положенные по курсу рефераты, сдавала пропущенные зачеты. Вернулся от бабушки Коля, и теперь мы вместе коротали длинные зимние вечера. Я даже уговорила сына закончить начатую вместе с папой модель. В память о Юре.

Трудоемкая работа подходила к концу. Коля уже испытал крейсер на воде, в ванне. С гордостью предъявляя мне свой корабль, он с грустью спросил: «Мэмэ, мэна в мораки не прымут?»

Коля уже большой мальчик, двенадцать лет. Он владеет речью, хотя слова произносит с трудом, читает звуки по губам. И он уже понимает, что многие двери перед глухонемым человеком закрыты. Я погладила мелкий барашек его волос, мимоходом стряхнув с головы какого-то паучка. Где он находил насекомых в городской квартире среди зимы — было непонятно. Однако находил, сажал в коробки, насекомые расползались, я ругалась, но все повторялось снова и снова. Вот его истинное призвание — заниматься живностью, биологией.

В этот момент протяжный громкий звонок телефона ворвался в комнату. Так обычно звонит межгород.

"Кто бы это мог быть? — подумала я, торопливо снимая трубку. — Опять американец?

Низкий женский голос, слегка надтреснутый, явно принадлежал немолодой особе. Она сообщила, что звонит из Москвы, спросила меня, назвав мое полное имя. Я подтвердила, что это я. Когда женщина заговорила снова, я решила, что произошла какая-то ошибка: речь шла о чем-то, ко мне не относящемся.

— Какая сестра? Вы не туда попали, у меня нет никакой сестры.

— Послушайте.., дорогая… Катенька… — Речь женщины прерывалась не то вздохами, не то всхлипами. — Наш.., общий отец… Родион Сергеевич Ершов.., он умер. А мы, выходит, сводные сестры…

— Родион Сергеевич? Впервые слышу это имя.

— Вот как? — почему-то удивилась женщина и начала рассказывать сначала.

Сестра Алла Родионовна, или просто Алла, как она попросила называть себя, была намного старше меня.

Год назад, в возрасте семидесяти двух лет, умер наш общий отец, вице-адмирал в отставке. Незадолго перед смертью он открыл старшей дочери тайну, поведал о существовании у него дочери от другой Женщины. Алла Родионовна еще раз удивилась, что я не знаю об этом. Ей казалось, что о таком отце ни одна мать не промолчала бы! «Таким отцом, как наш, можно гордиться!» — с пафосом воскликнула сестра.

Оказывается, отец не только раскрыл старшей дочери свою тайну, но и наказал разыскать меня, сообщив известные ему данные. Вскоре после этого он умер.

Алла принялась за поиски, но безрезультатно. Отец неверно назвал ей мое отчество, а фамилию я уже сменила. Лишь недавно она сообразила обратиться к старинному знакомому отца — Григорию Мироновичу Руденко, и он раздобыл для нее мой телефон. Все оказалось неожиданно просто.

— К дяде Грише! — воскликнула я. — Вы его тоже знаете?

— Не вы, а ты, — поправила меня Алла, — мы же с тобой сестры, Катенька. А с Григорием Мироновичем я лично не была знакома, но его телефон оказался в записной книжке отца.

Наш разговор затянулся на полчаса. Мысли разбегались, рвались и терялись как у нее, Так и у меня. Но я узнала главное: моя сестра, Алла Родионовна, живет одна. Мать ее умерла прежде отца, своей семьи нет. Ей пятьдесят два года, и она не работает. Вдруг Алла спохватилась, что счетчик накрутит немалую сумму, и стала прощаться. Было решено, что мы непременно встретимся друг с другом; в Москве ли, в Питере — обсудим позднее. А пока она обещала написать мне обстоятельное письмо и изложить в нем все подробности, упущенные ею в этом сумбурном разговоре.

* * *

Не правдоподобная весть встряхнула меня, вытащила из тумана, в котором я плыла последние месяцы. Вот и свершилось! Мой отец пришел ко мне сам, когда я перестала думать о нем, искать его.

Пришел ко мне после своей смерти — таким же призраком, каким был и при жизни. Может, оно и к лучшему, думала я. Вряд ли я смогла бы совместить в своей душе романтический образ с видом немощного старика. Я непонимающе смотрела на раскрытые книги, зачем они тут? Разве могла я сейчас заниматься, когда в моей жизни случилось такое невероятное событие. Сестра не была фантомом, призраком. Она была живым человеком, и скоро я увижу ее. Хотелось представить по голосу ее облик, характер. Увы, в этом фантазия отказывала мне.

Коля заметил, что я порозовела, пришла в непонятное возбуждение от телефонного разговора.

— Кто это? Кто это? — тормошил он меня.

— Так, одна тетя из Москвы, — ответила я, четко артикулируя, чтобы сын меня понял. И тут же с помощью жестов глухонемых добавила: «Твоя тетя».

Затем я быстро достала из шкафа полотенце и скрылась за дверью душевой кабины. Мне надо было собраться с мыслями в одиночестве. Теплые струи ласковым дождиком орошали мое проснувшееся к жизни тело. Теперь все встало на свои места. Слова моей бабули об отце-генерале оказались правдой.

Генерал или вице-адмирал, какая разница, особенно если человека нет в живых. Сколько же лет ему было тогда, когда я родилась? Я подсчитала. Где-то в районе сорока. И он признал меня! Тайком от своей жены, как поведала Алла, высылал моей матери денежные переводы, когда Петров бросил нас. Значит, они поддерживали связь долгие годы, до самой смерти моей мамы. Знал ли он, как она умерла? Почему не помогал потом? Бабуля часто жаловалась на безденежье. Ах да, мы с бабулей сменили адрес. Или его жена вызнала и пресекла побочные траты? Оставалось много пробелов. Скорей бы Алла мне написала письмо. Тут же мысль перекинулась к Валерию Островскому. Тот тоже помогал Светлане Колокольцевой деньгами. Правда, он ни от кого не таился. Семья его распалась еще до рождения внебрачного ребенка.

Интересно, как его старшие дети относятся к маленькому братишке от другой женщины? О любви, думаю, в таких случаях говорить не приходится.

Было интересно, как и почему Родион Сергеевич заговорил обо мне со старшей дочерью: старческая сентиментальность, чувство вины? Тут же возник вопрос: есть ли у него еще родственники? Может, у меня появятся теперь дяди и тети, двоюродные сестры и братья. Но те вряд ли примут меня. Обо всем этом мне еще предстояло узнать.

Я выключила воду, хорошенько растерлась полотенцем и, надев халат, вышла из ванной комнаты.

На душе У меня было легко. Я подсела к Коле, взяла еще пахнущий клеем кораблик и написала фломастером на борту: «Адмирал Родион Ершов». Сын вопросительно посмотрел на меня: кто это? Я расскажу ему, все расскажу о его героическом дедушке. Но чуть позднее.

В наш еще неначатый разговор ворвался новый телефонный звонок. Звонила Оксана. Она приглашала меня отметить маленький юбилей: три месяца со дня рождения ее мальчика. Все основные торжества, связанные с его появлением на свет, прошли в период моей болезни. Я еще не видела ее ребенка. Сегодня я удивила ее своим немедленным согласием прийти в гости. Сколько раз я отказывалась от любых ее приглашений. Я даже не пускала ее в свой дом, ссылаясь на загруженность учебой — я не хотела видеть никого. Сейчас она решила, что мое затворничество пробила ее настойчивость, но причина была в другом. Я должна была поделиться с ней своей колоссальной радостью. И поделиться не по телефону, не наспех и между прочим. Такое событие хотелось преподнести по-особому: торжественно и обстоятельно.

Получив мое согласие, Оксана помедлила и спросила, не буду ли я возражать против присутствия Островского. Я сказала, что встреча с Валерием для меня — тоже маленький праздник. Я давно не видела своих друзей и сейчас поняла, как мне их не хватало все это время.

* * *

Оксана купила квартиру в элитном доме престижного района. Еще несколько лет назад в одном и том же подъезде можно было увидеть обшарпанные двери коммунальных квартир и крепкие железные двери-щиты в квартирах новых русских. Теперь общество расслаивалось по домам и микрорайонам.

Территория вокруг нового дома была идеально ухожена. Дорожки расчищены от снега. Яркие фонари на коротких столбиках симметрично выстроены в ряд. Чуть в стороне — платная стоянка с будкой охранника. По бокам парадного входа — вазоны с голубыми елочками. Консьерж уточнил, к кому мы идем, и пропустил к лифту. На лестнице было чисто, светло и тепло. Цветы, в изобилии стоящие на подоконнике бельэтажа, — роскошны, как в оранжерее. В лифте мы с Колей просто обалдели: зеркала, диванчик, телефон на стенке. Красота!

Вот и нужная квартира. Мы позвонили. Дверь распахнулась. Я вручила Оксанке букет красных гвоздик, обняла ее. Коля выдвинул перед собой большого игрушечного медведя — в подарок малышу. Рядом стоял и муж Оксаны. Долговязый сутулый очкарик с лохматой головой был по-своему обаятелен. Его я тоже видела впервые. Оксана не показывала его до свадьбы, а свадьба состоялась одновременно с регистрацией сына. Мы познакомились. Из комнаты выбежала Танечка, дочь Оксаны, — почти взрослая девушка, ей шел пятнадцатый год. Она сразу взяла под свою опеку Колю, который неожиданно смутился перед девочкой старше его. Детьми они часто играли вместе, но что делать теперь — было неясно. Мы стали приводить себя в порядок. Таня держала Колиного медведя и чему-то улыбалась, ожидая, пока мальчик переоденет обувь. Затем Оксана провела нас к виновнику торжества. Он не спал, а весело сучил ножками в своей кроватке, установленной рядом с широкой супружеской постелью. Я взяла малыша на руки, подложив ладонь под мягкий памперс. Маленькое тельце излучало тепло и доверие. Вспомнились первые месяцы с Колей. В далеком африканском племени у нас не было ни своего уголка, ни памперсов.

Только пучок сухих листьев в корзине, сплетенной из лиан. Может, оттого, что все происходило приземленно просто, я не прочувствовала до конца радость материнства. И сейчас легкая зависть всколыхнула мою душу. Малыш Оксаны и все его вещицы казались такими радостными. Будто кукольные — колыбель в кружавчиках, яркие распашонки, ползунки.

Я аккуратно подкидывала малыша вверх, он довольно агукал. Оксана, улыбаясь, наблюдала за мной и тут же посетовала, что скоро ей придется передать малыша в чужие руки. «Как?» — не поверила я. Она кивнула. Ей необходимо в ближайшее время вернуться на работу, надо выплачивать ипотечный кредит за квартиру. Так что решили пригласить няню. Выходит, Оксана сейчас в худшем положении, чем когда-то я. Колечка пусть и в грубой корзинке, но рос на моих глазах. Оксана взяла у меня из рук малыша и положила его в кроватку. Мальчик весело играл с погремушкой.

Затем нас повели осматривать другие комнаты.

Я была здесь однажды, когда квартира еще не была отделана. Теперь дизайн ее был завершен. Он был прост и лаконичен. Ни новомодных арок, ни широченных ванн-джакузи здесь не было. Единственный штрих современности — белые жалюзи на всех окнах, вместо привычных занавесей. Это придавало помещениям, на мой взгляд, немного казенный вид. Одна комната и вовсе казалась офисом. Оксана назвала ее кабинетом. В комнате стояло два стола. Один был завален папками и компьютерными журналами. На другом — компьютер и сопутствующая аппаратура. За компьютером, спиной к нам, сидел мужчина. Я узнала его — Валерий Островский! Его взгляд был прикован к экрану, а рука, сжав компьютерную мышку, кружила по коврику на столе. Услышав наши шаги, он оторвался от компьютера, встал и тепло поздоровался с нами. Но тут же извинился и сказал, что присоединится к нам чуть позже. Ему надо было переслать срочное сообщение по электронной почте. Даже в гостях он не забывал о делах. Наша гомонящая группа вышла из кабинета и отправилась смотреть следующее помещение — комнату Танечки. Обычная комната девочки-подростка: картинки фотомоделей на стенах, учебники на столе, гитара, брошенная на диване.

Праздничный стол был накрыт в кухне-гостиной — мы свободно разместились там вшестером.

Но задушевного разговора не получалось. Оксана часто выскакивала из-за стола и бежала к малышу.

Без нее он капризничал. Владимир, муж Оксаны, был невероятно молчалив. Мои вопросы завершались его односложными ответами. Сам он разговора не заводил. Даже рюмка-другая не оживили его.

Островский держался тоже непривычно скованно.

Я не понимала почему. И дети дичились друг друга. Наконец они выбежали из-за стола и скрылись в кабинете, где их объединил компьютер. Судя по резким и частым пискам компьютера, они запустили какую-то боевую игру. Потом к звукам, издаваемым компьютером, присоединились вскрикивания и возгласы ребят, затем что-то грохнуло, видимо упав на пол.

— Посмотрю, что там, — сказал Владимир и тоже покинул нашу компанию.

Мы с Островским остались вдвоем. Повисло неловкое молчание. Наконец я поняла, что было причиной неловкости за столом — я сама. В последнее время мои знакомые часто смущенно замолкали в моем присутствии и стеснялись выражать свое счастье, будто видели облако трагедии, витающее надо мной. Валерий нарушил тишину и сказал несколько фраз о компьютере. О том, что это полезная вещь и что в Интернете можно найти любую информацию. Спросил, не собираюсь ли я обзавестись компьютером. Я сказала, что подумывала об этом. Заодно пожаловалась, что приношу из библиотек пудовые стопки книг для подготовки дипломной работы. Компьютер действительно мог облегчить мою работу.

Но не об этом, не о компьютерах и книгах мне хотелось сейчас говорить! У меня такая потрясающая новость! Но сообщить ее так, походя, было жаль. Я уже примеривалась, как сделать это поэффектнее, но тут в кухню опять вернулась Оксана.

— Пойдемте, разложим ваши постели, пока малыш не уснул, а потом еще посидим.

— Какие постели? — удивилась я. — Мы с Колей через полчаса домой поедем.

Но Оксана умоляюще посмотрела на меня:

— Катюша, мы же с тобой целую вечность не разговаривали от души. А завтра с утра останемся дома одни с Тимочкой. Но малыш нам не помеха, он до обеда в коляске на балконе будет спать. Старшие по своим делам разойдутся, посекретничаем вволю. Оставайся, Катюша.

Соблазн поболтать с подругой без помех был велик. Свою главную новость мне хотелось рассказать прежде всего ей. Однако то, что Островский остается здесь, было для меня сюрпризом. Оказалось, он еще раньше договорился о том, что переночует в их доме. Он собирался утром ехать в аэропорт, встречать друга, от этого места — рукой подать. Машина его поставлена на стоянку при доме, а сам он позволил себе расслабиться и выпить, зная, что за руль этим вечером ему садиться не придется.

«Интересно, — подумала я. — Встреча друга в аэропорту именно завтра — данность, совпадение или заранее подстроенная акция?» Как бы то ни было, мне тоже не хотелось возвращаться в мой мрачный дом.

* * *

Мы с Оксаной отправились готовить постели. Все нужное находилось в стенном шкафу при спальне, вот почему она торопила нас. Она достала с полок простыни, одеяла, а также извлекла три надувных матраса. Заметив мой недоуменный взгляд, пояснила, что до рождения Тимочки они всей семьей выходные летом проводили в походах. Оказывается, я не все знала о своей подруге. Она призналась, что раньше не любила активный отдых, но Владимир приучил ее. Вот тебе и нелюдим. «Он поначалу держится бирюком, — пояснила Оксана, — а вообще-то он простой парень, даже компанейский. Но только среди знакомых».

— Можем палатку над вами соорудить, — впервые за вечер пошутил Владимир.

Он тоже присоединился к нашим хлопотам с постелями и сейчас жал ногой на пузатенький насос, накачивая матрас.

Постель для Коли разложили в Таниной комнате.

Мальчик еще мал, чтобы создавать проблемы девушке. Нам с Островским предложили лечь в кабинете, места там хватило бы на пятерых. Оксане были известны нюансы моего возвращения из Африки в каюте Валерия. Я говорила ей о близости с ним. Но с тех пор прошла целая эпоха — моя жизнь с Юрой. Неужели Оксанка думает, что я соглашусь вернуться к прежним отношениям? Впрочем, бояться мне нечего. Я знала, что без моего согласия Валерий не посмеет приблизиться ко мне. А другого места для нас в квартире не было.

Мы посидели еще немного за столом. После того как мы устроили наши походные постели, мы сами будто оказались в походе.

— Ну-ка, Танюшка, принеси гитару, побренчим, — попросил Островский.

— Я еще не умею, Валерий Валерьевич. Мне дядя Володя ее недавно купил.

— Я сам попробую. Конечно, с аккордеоном мне сподручнее, но где наша морская братия не пропадала.

Таня побежала в комнату и вернулась с гитарой.

Островский, задумчиво перебирая струны, подкручивал винтики грифа. Скоро он настроил инструмент, сыграл несколько пробных аккордов.

Он завел популярную туристскую песню. Мы вразнобой поддержали его. Постепенно наши голоса окрепли, хор зазвучал слаженно.

— «Капитан, обветренный, как ска-а-а-лы…» — затянул Валерий.

— «Вышел в море, не дождавшись дня, — подхватили мы. — На прощанье подымай бокалы золотого терпкого вина-а…»

До полуночи мы пели песни. Мы были сейчас дружной командой, экипажем романтиков: и рациональные программисты Оксана с Володей, и исследователь Островский, и я — бизнес-леди туризма, и наши дети-школьники. Глухонемой Коленька отбивал такт руками по столу.

* * *

Затем мы разошлись по своим спальным местам.

Мы лежали с Островским в темном кабинете, на полу, на отдельных матрасах. Лежали и негромко разговаривали. Каждое слово, произнесенное шепотом в непроглядную тьму, было весомее, искреннее, чем то же самое, сказанное при ярком свете за столом. И сама собой излилась моя главная новость — об отце.

— Катюша, как я рад за тебя. Человек с корнями увереннее на этой земле стоит.

Я услышала, как Островский встал со своего матраса и приблизился ко мне. Он присел рядом со мной, осторожно обнял меня, поцеловал в щеку:

— Девочка моя. Сколько переживаний, сомнений, бед выпало на твою долю. Наконец-то ты все узнала!

Он еще раз поцеловал меня, теперь в шею, за ухом. Я едва заметно отстранила голову. Он почувствовал мое движение, тотчас встал и вернулся на свое ложе.

— Прости меня, я совсем сошел с ума от радости.

С того момента, когда ты появилась у нас на полигоне и назвалась моей дочерью, я всегда испытывал вину. Будто и впрямь был твоим отцом, не признающим ребенка. И еще — я чувствовал ответственность за тебя. Твоя новость сбросила с меня груз этой несуществующей вины. Ты, Катюша, для меня больше чем дочь. Ты — любимая женщина. Я понимаю, еще слишком мало времени прошло со дня трагического ухода Юрия, но, может, ты согласишься хотя бы иногда встречаться со мной — сходим в ресторан или театр.

— Ты прав, Валера, времени прошло мало.

Я откинула свою руку на пол, в его сторону, и тут кончики наших пальцев соединились. Я почувствовала, как волнение зарождается в моей груди, жаром опускаясь к животу. Сильно заколотилось сердце. Но может, причиной тому было выпитое сегодня шампанское.

— Валера, останемся друзьями, — сказала я, с усилием отрывая от него руку. — Сейчас не время говорить о чувствах.

— Пусть мы будем друзьями, — покорно согласился Островский, — но что нам мешает поставить штамп в паспорте. Мало ли что может со мной случиться. Я хочу позаботиться о тебе и о Коле. В наше время, когда человек владеет имуществом, формальности — не пустяк.

— Что с тобой должно случиться? Ты болен? — встревоженно привстала я с матраса.

— Нет, девочка. Я так просто сказал. С каждым может что-то случиться. Не забывай, что мне уже за пятьдесят перевалило.

— Нет, Валерий Валерьевич, ради имущества пачкать свой паспорт не стоит.

— Ты меня не так поняла, Катюша. Я люблю тебя, моя ласточка, давно люблю. И кроме тебя, мне никто не нужен.

У меня перехватило дыхание. Слишком все это было неожиданно. Я никогда не собиралась стать женой Островского. Я тоже любила его, но любила как дочь, как спасенная им пленница. Не знаю, чего больше было в моих чувствах: благодарности, уважения или необъяснимой тяги к человеку более замечательному и возвышенному, чем я. Снова передо мной промелькнула вся моя жизнь, со всеми ошибками, необузданностью стремлений, роковыми срывами.

— Спокойной ночи, Валера. Давай спать. Завтра — нет, уже сегодня — надо рано вставать.

Валерий разочарованно молчал. Он даже не откликнулся на мое пожелание доброй ночи. Наше дыхание становилось все более ровным и все дальше разводило нас в разные стороны, каждого — в свой сон. Валерий провалился в бездну сна первым. Вот он легонько всхрапнул, раз, другой. Вдруг неприличный звук глуховатым щелчком выпростался из-под его одеяла. Валерий как будто признался мне в маленькой, простительной слабости.

Я никому не выдам его тайну. Снисходительная нежность наполнила мое сердце. Оказывается, он не бог, а просто человек.

Глава 10

Долгая, мучительная зима постепенно отступала.

В дневные часы припекало солнце, растапливало сугробы и выжимало под ноги прохожим веселые ручейки. Но с вечерними сумерками морозный воздух вновь воцарялся в городе и леденил тротуары.

Так и мое желание поехать в Москву то разгоралось, то остывало. Было неясно, как примет меня сестра, найдем ли мы с ней общий язык.

Тем временем из Москвы пришло долгожданное письмо. Сестра изложила в нем все, что, со слов отца, ей было известно об обстоятельствах его знакомства с моей матерью. В тот год Родион Сергеевич Ершов уже занимал заметную должность в Министерстве обороны, хотя еще и не был адмиралом.

В составе правительственной комиссии он приехал в Ленинград, на плановую проверку военно-морского училища. В первый же день он обнаружил в организации учебного процесса какое-то серьезное упущение и, по обыкновению, бурно и резко отчитал начальника училища. Однако и сам пострадал от своей горячности, вдруг ощутив резкую боль в сердце. Отец, заметила в письме Алла, был очень вспыльчивый человек. Боль нарастала, сделалась невыносимой, и Родиону Сергеевичу пришлось обратиться в санчасть училища. Здесь Нина, моя мать, оказала ему первую помощь. Второй помощи столичному инспектору не понадобилось. Минут через двадцать ему полегчало, и он тут же превратился в обаятельного Родю, каким обычно представал перед хорошенькими женщинами. Знакомство морского офицера и фельдшерицы имело продолжение. Родион Сергеевич пригласил Нину вечером в ресторан, а затем вернулся к своей инспекции и благополучно завершил ее.

В красивом ресторане их ждала изысканная кухня и хорошая музыка. В то время найти такое место было нелегко, но Нина знала, куда вести москвича.

Офицер все больше проникался симпатией к молодой женщине; о том, что она замужем, Нина говорить не стала. Только позднее он узнал, что у нее есть муж, который находится в дальнем плавании. Но вряд ли это имело какое-нибудь значение для обоих. Родион Сергеевич тоже не сообщил даме, что женат. Оба обошли молчанием этот деликатный вопрос. Вечер прошел хорошо. Оба от души выпили, до изнеможения танцевали в объятиях друг друга. И вдруг, в разгар вальсирования, у Родиона Сергеевича вновь прихватило сердце. На этот раз боль была так сильна, что пришлось вызывать «скорую помощь». Офицера прямо из ресторана отвезли в военно-морской госпиталь с диагнозом стенокардия. При обследовании выявились и другие непорядки со здоровьем, так что пришлось задержаться в госпитале на месяц. В столице в ту пору свирепствовал грипп, и обе женщины — Алла и ее мама — лежали с высокой температурой. Так что приехать в Ленинград сразу никак не могли, а потом надобность в этом отпала. Родион Сергеевич уверенно шел на поправку. К счастью, в чужом городе он не был одинок. Нина навещала его ежедневно. Соединив женскую нежность и опыт медработника, она быстро поставила Родиона Сергеевича на ноги. Так что пребывание в госпитале обернулось для офицера приятным отпуском. О том, где влюбленные находили приют для уединения, история умалчивает. Однако через девять месяцев на свет появилась я.

Алла Родионовна написала, что отец и позднее бывал в нашем городе. Последний раз ездил на празднование 300-летия Российского флота в девяносто шестом году. Вернулся очень грустный, многие его товарищи по службе не дожили до светлого юбилея.

И сам стал с той поездки болеть. Вдруг меня озарила картинка: солнечный день, корабли, престарелый морской офицер на набережной Невы. А вдруг это был он, мой отец, а я прошла мимо? Что мне стоило проявить к нему внимание, расспросить о родных, о месте службы. Хотя — нет. Старик с белой длинной бородой был совсем дряхлым, он мог бы быть моим дедом, но не отцом.

Получив письмо, я сразу взяла билет на поезд на ближайшие выходные. До отъезда предстояло завершить множество дел. Шла перерегистрация турфирм, и надо было обегать множество кабинетов, чтобы получить лицензию. С этой задачей я справилась с трудом: все делать по закону удавалось не всегда. Но были неписаные правила, с помощью которых удалось получить разрешительные документы. Также я подогнала свое отставание в институте, сдала все зачеты и несколько экзаменов за зимнюю сессию. Оставалось представить руководителю развернутый план моей дипломной работы.

У меня уже были некоторые наброски, но слишком большой материал предстояло осмыслить, проанализировать, чтобы сделать конкретные выводы.

Скучная на первый взгляд тема увлекала меня все сильнее.

Выходило так, что не только Россия влияла на жизнь тех стран, режимы которых поддерживала или свергала. Встречное влияние чужих этносов также было налицо. В нашу страну въехало столько всякого народу: опальные коммунисты, гонимые революционеры, прогрессивные студенты. Одних афганцев с последней войны осело у нас десятки тысяч, а были еще вьетнамцы, корейцы, курды, испанцы. И каждый был носителем своей культуры, своих привычек, моральных ценностей. Я отложила толстую монографию о восточных народах и задумалась. Какова была сила их влияния на русскую нацию? Вспомнила, как сама оказалась в Танзании и даже, будучи одиночным представителем чужой культуры, произвела там чуть ли не мини-революцию. Прежде чем приложить Коленьку к груди, я обязательно омывала сосок чистой водой из ручья.

И мой мальчик рос здоровее многих. Скоро и другие африканские мамаши взяли с меня пример.

Они повторяли омовение грудей, не вдаваясь в причины совершения этого ритуала. Вряд ли они думали о гигиене, но она входила в их жизнь.

Я взяла следующую книгу — об истории испанских детей, вывезенных в середине тридцатых годов в Советский Союз. Большинство из них остались жить у нас. Но с детьми не все было ясно. Что пересиливает: законы новой среды или привычки ранних лет, врожденные черты? Вот мой Коленька. Как над ним смеялись в школе, когда он складывал ручки и тянул их вверх, к богам. Да, в итоге отучили. Но разве печать племени не лежит до сих пор на его поведении? О внешности я не говорю: наследственные признаки — это аксиома. Но откуда непреходящая любовь к жучкам и паучкам?

Настоящее дитя природы. Пожалуй, этот пример я могу привести в своей работе. А если проследить жизнь нескольких поколений? Вспомнился рассказ бабушки о предках Валерия Островского — финнах. Петр I вовлек их в свое строительство, они вступали в смешанные браки, и многие обрусели в дальнейшем. Хотя при чем тут финны? Моя задача — проанализировать только XX век, а я в XVIII сползла. Теперь я совершенно запуталась.

Если другие народы растворяются в русских, тогда почему отстаиваются национальные интересы, формируются землячества, религиозные общины?

Значит, так. Мне надо выделить устойчивые и преходящие черты этноса. Я записала предварительный вывод и захлопнула тетрадь. Детально займусь этим вопросом по возвращении из Москвы.

Я съездила в институт и предъявила руководителю составленный план. Все, гора с плеч. Все дела сделаны.

На следующий день я отправила Колю к бабушке и поздно вечером села в поезд. Одна ночь — и я уже в Москве, на Ленинградском вокзале.

* * *

Сплошной поток прибывших пассажиров с нескольких поездов, с сумками, чемоданами, рюкзаками, разливался в два направления — к метро и на площадь, к такси. Мне пришлось идти им наперерез — к зданию вокзала. Поезд прибывал ранним утром, и Алла Родионовна побоялась, во-первых, замерзнуть на открытой платформе и, во-вторых, разминуться в толчее. Она сказала, что будет стоять в большом зале ожидания у табло.

Напрасно я волновалась, что не узнаю свою немолодую сестру. Я узнала ее сразу, будто посмотрела в зеркало. Я увидела себя, как бы состаренную театральным гримом: высокая, слегка располневшая, с вьющимися темными волосами. Разумеется, гример осыпал волосы пудрой и убрал их в старомодный пучок на затылке, но упрямые завитки все равно выбивались на висках из-за ушей. Зеленовато-карие глаза с подрисованными вокруг них морщинами — мои глаза — пристально всматривались в своего молодого двойника.

— Катюша!

— Алла Родионовна!

— Давай без Родионовны.

— Алла, Аленька!

Мы неловко обнялись и вновь расступились, разглядывая друг друга.

— Вылитый отец, — наконец изрекла Алла и снова обняла меня.

На ее глаза навернулись слезы. У меня слез не было. Кажется, за последние полгода я их все выплакала и теперь не могла расплакаться от радости. Зачтем мы вышли на площадь и взяли такси. Через четверть часа мы уже подъезжали к большому серому зданию сталинской постройки. Это не был центр столицы, но и до окраины было далеко. Алла жила одна в большой трехкомнатной квартире, порядком запущенной и давно не ремонтированной. В комнатах стояла старинная, антикварная мебель, однако довольно разнородная, явно не из одного гарнитура.

Кресла не гармонировали с диваном, овальный стол с малахитовой инкрустацией вообще принадлежал другому веку. А на стенах висели любительские акварели с изображением видов старой Москвы. Перспектива и композиция большинства из них были выстроены с заметными ошибками. Я поймала себя на том, что оцениваю обстановку как специалист.

Разве за этим я сюда ехала, чтобы оценивать и осуждать? Возможно, мебель досталась семье от предков и была дорога как память, связующая все поколения, в цепочку которых теперь включили и меня. Я продолжала разглядывать комнату. И вдруг на стене я увидела портрет. Безусловно, это был отец! Красивый мужчина средних лет, в морской форме, но без фуражки. Слегка волнистые волосы, строгие темные глаза, крепко сжатые губы. И очень большое сходство с Аллой, а значит, и со мной. С этим образом мне еще предстояло сродниться.

— Да, это наш папа. В тот год, когда его взяли на работу в министерство, — подтвердила Алла Родионовна.

Алла включила электрический самовар и выставила скромное угощение. Так не вязалась эта плетеная сухарница с горсткой простых сухариков с пышной, хотя и запыленной обстановкой дома! Или сестра переживает трудные времена, или прижимиста, подумала я. Ничего, в ужин я сама схожу в магазин и куплю все необходимое. Сестра предложила мне самой обслуживать себя, наливать чай, накладывать сахарный песок и показала мне пример, наполнив собственную чашку. Где хваленое московское гостеприимство? Или так и положено в истинно интеллигентных домах?

Я прихлебывала чай и слушала неторопливый рассказ сестры о жизни незнакомой мне семьи. Голос ее звучал хрипловато, и в каждой фразе проскакивали нотки легкого сожаления. В этой квартире их семья жила чуть больше десяти лет, после выхода отца в отставку. Прежде они скитались по гарнизонам, дважды оседали в Москве (жили на служебной площади) и снова направлялись на дальние точки. Карьера каждого офицера зависела не только от его личных качеств, но и от умения ладить с начальством. Родион Сергеевич не был дипломатом, а потому после головокружительного взлета в год моего рождения он впал в немилость у руководства. Свои высокие чины он заработал на дальних флотах. И только на старости лет окончательно поселился с семьей в Москве.

— Всю эту мебель мы купили за бесценок, люди переезжали на новые квартиры, избавлялись от рухляди. А родители устали жить в стандартной среде и охотно окружали себя старинными вещами. Мне тоже нравится старина, хотя ценных предметов здесь немного, — призналась Алла. — Одним словом, это чужой уют, перекочевавший к нам.

Мать Аллы, я уже знала, умерла незадолго до кончины отца. Сама сестра ни разу не выходила замуж, так что ее нынешнее одиночество не было случайностью. Но это удивляло: такая привлекательная наружность, дочь адмирала. От женихов, должно быть, отбоя не было, предположила я.

Алла улыбнулась, не размыкая губ:

— В детстве я безумно любила отца, он был для меня идеалом мужчины: решительный, мужественный, бескомпромиссный. Никогда ни под кого не подлаживался, даже со старшими по званию вступал в спор. Теперь-то я понимаю, что это качество — не лучшее для офицера. А мои мальчишки, напротив, робели, они боялись моего отца. Каждого он ставил навытяжку перед собой и допрашивал, что да как. Он все должен был знать о тех, с кем дочь водит знакомство. Пока школу не окончила, у меня ни одного кавалера не было. Да и потом…

Слушая сестру, я невольно сравнивала эти два образа отца: мой вымышленный, идеальный, и тот, что обрисовала Алла. Теперь им предстояло слиться в один. Однако черточки скандалиста и самодура в идеальную картинку не вписывались. Я подумала, что было бы, если б все мои парни проходили предварительный отбор, как женихи Аллы. Нет, я бы не позволила даже отцу попирать свою свободу!

— Зато он души во мне не чаял, — продолжала Алла, — баловал, как только мог.

— Аллочка, расскажи, как адмиралы балуют своих дочек?

— Ну, как. Вообще. Разрешал мне почти все, деньги давал на всякие девичьи глупости: косметику, побрякушки. Не считая парней, в другие мои дела никогда не вмешивался. Школу разрешал пропускать. Если я чихну или кашляну, то каникулы мне бывали обеспечены.

— И как же ты в институт поступила, ты же окончила вуз, верно?

Зачем я задаю дурацкий вопрос? Ответ сам пришел ко мне. Известно, как такие сынки и дочки поступают в вузы: деньги и связи.

— Поступить для меня труда не составило, даже трижды на первый курс попадала, но все три раза пришлось прерывать учебу.

— За неуспеваемость отчислили? — с пониманием усмехнулась я, вспомнив, как сама кувыркалась в техникуме.

— Не очень ты хорошего мнения о своей сестре, — покачала головой Алла. Опущенные уголки ее губ сползли еще ниже. — Первый раз я в Институте стали и сплавов училась, но на втором курсе заболела. Нашли затемнения в легких, туберкулез в легкой форме.

— Туберкулез? У адмиральской дочки?

— Папа же не сразу адмиралом стал. Все мои детские годы прошли под Мурманском, где он тогда служил. А на севере для детей просто гибельный климат. Ну вот. Вылечилась, но на этой профессии пришлось поставить крест. Специальность, сама понимаешь, крепкого здоровья требует.

— Профессия мужская, это папа тебе посоветовал?

— Что ты! Он как раз возражал, да мода была такая у девушек на технические вузы. В этот вуз я пошла, потому что там на химию основной упор, а химия мне хорошо давалась. Как вспомню кружевную вязь органических формул: кольца, цепочки — прямо душа поет.

Меня от химии просто воротило.

— Пока сама болела, заинтересовалась медициной. В медицинском институте те же экзамены: химия, физика, еще биология. В общем, поступила по новой, но там анатомички не выдержала. При виде крови сразу в обморок грохалась. Пришлось уйти с первого курса.

— А в третий раз?

— В третий раз я поступила в художественное училище. Я ведь и рисовала неплохо. Кстати, и сейчас иногда балуюсь. Как тебе? — Она показала рукой на акварели, которые я уже успела оценить.

— Чудные вещицы, — дипломатично ответила я.

— В художественном училище я только и узнала, что такое настоящая жизнь: без оглядки на старших, на пошлых обывателей. Веселились мы там здорово.

Парни, девушки — все в одной куче: пели, пили, ну и.., это самое.

Сестра виновато улыбнулась, и было странно видеть смущение у немолодой женщины, вспоминающей проказы своей юности.

— Из училища отец меня как морковку с грядки выдернул. Приехал в Москву в командировку. Он тогда в Севастополе служил. Так вот, завалился прямо в студенческую общагу, разыскал мою комнату, входит — а мы с двумя ребятами втроем на моей кровати барахтаемся. Не подумай чего плохого, просто выпили немного, и парни мне приемы карате показывали. Я в такой ярости отца ни прежде, ни после не видела. Разорался, побагровел, жилы на шее под форменной рубашкой вздулись, пот со лба струями льется. Парни, как мыши, из комнаты разбежались, а я стою, трясусь, на отца глаза поднять не смею. Что было, Катюша, то было. Пусть, как говорится, бросит в меня камень тот, кто сам не спотыкался.

Мечтательная, теперь совсем не виноватая улыбка продолжала блуждать на ее лице. Внезапно оно посуровело.

— Потом у меня началась праведная жизнь. Отец сам забрал мои документы из канцелярии и увез меня с собой, в Крым. Моим легким морской воздух был полезен, но я долго не могла отцу простить, что он в мою жизнь так грубо вмешался. Я ни с одним офицером — отец сам уже стал мне женихов подбирать — встречаться не пожелала. Уходила одна на дикий пляж, рисовала морские пейзажи, но вскоре мне и это надоело. Валялась дома на кровати, журналы почитывала, языки по самоучителю изучала, ничего сейчас не помню. И опять ни одного у меня парня не было. Назло отцу монашенкой жила.

А вскоре отца в Москву перевели, взяли в министерство, выделили служебную площадь. Мне к тому времени двадцать четыре исполнилось. Отец купил мне однокомнатную кооперативную квартиру и помогал деньгами. Я в то время не работала: достойной специальности не имела, а быть девочкой на подхвате — самолюбие не позволяло. В мою личную жизнь отец уже перестал вмешиваться. Да у меня ее почти и не было. Какие-то кратковременные романы с женатыми мужчинами. Потом, когда мне за тридцать перевалило, место женатиков юноши заняли. Вот так-то жизнь и прокатилась мимо.

Отца потом на Дальневосточный флот отослали, а я в Москве зацепилась. Служила делопроизводителем в НИИ. Когда отец в отставку вышел и сюда вернулся, мы снова вместе стали жить. Последние годы я опять не работала, за своими стариками ухаживала. Правда, мы не бедствовали, пока отец был жив, пенсию ему хорошую платили. А после того как он умер, я совсем без средств осталась. Мне до пенсии еще три года, но куда в таком возрасте устроишься?

.Я с пониманием кивнула. Теперь понятно, откуда взялась такая убогость стола.

— На что вы все-таки живете? — поинтересовалась я.

— Опять «вы»! Неужели, Катя, я кажусь тебе такой старой, что ты на «ты» не способна перейти? А живу я на то, что бог пошлет. То продам что-нибудь из старых вещиц, то подруги иногда подкинут сотню-другую. Депутаты теперь всякие благотворительные фонды открывают. Им надо голоса получить на выборах, вот и стараются. На днях продуктовый набор получила. Ладно, что мы все обо мне да обо мне. Ты про свою жизнь расскажи. Кто тебя растил? За кого замуж вышла? Давай, давай, рассказывай, Она снова нагрела самовар и даже сама на этот раз налила мне чаю. Я приступила к отчету о своей жизни.

Глава 11

Наш завтрак с сестрой, несмотря на убогость стола, затянулся. Мы опустошили сухарницу, потом прикончили засохший мармелад, про который Алла вспомнила не вдруг, и все говорили, говорили.

— Катюша! — воскликнула Алла. — Самое главное я забыла тебе сказать. Вот склероз напал! Отец-то тебе наследство оставил!

Сестра поднялась из-за стола, схватила меня за руку и потащила в угол комнаты. Там стоял двухместный диванчик без спинки, прикрытый ковриком. Но оказалось, что это не диванчик. Сестра сдернула коврик, и я увидела старинный, кованный железом сундук.

Наследство в сундуке! Как-то несовременно. Я почувствовала себя персонажем детской сказки. Сейчас откинется крышка — и сокровища ослепят меня!

— Этот сундук отец завещал тебе.

С этими словами Алла открыла замки, потом подняла крышку сундука, и я увидела ряды маленьких окошек, заполненных игрушками. В каждом окошке, затянутом полиэтиленом, лежало по одному предмету. Легкое разочарование наполнило меня. Я, конечно, не ожидала увидеть груду золота, но не игрушки же! И это у вице-адмирала! Он что, свихнулся на старости лет? Алла стала вынимать игрушки из ячеек, предъявляя их мне, как ревизору. Боже мой, чего только не было в этом собрании! Алла уточняла:

— Этот бронзовый японский журавлик — с Дальнего Востока. Соломенные фигурки крестьян — из Эстонии. Засушенные крабы — из Севастополя.

Папа привозил игрушки отовсюду, где проходил службу.

Увлечение адмирала стало понятным. Непонятным было одно: почему он наказал передать коллекцию мне, а не оставить старшей дочери.

— Он говорил, — пояснила Алла, — что хочет, чтобы собрание сохранилось в нашей семье. А я — бобылиха. Вот он и сказал, если у Кати есть дети, передай сундук ей. Ну а если я не найду тебя или ты тоже одинокая, тогда я могу продать коллекцию в музей или в частные руки. Он полагал, что его собрание должно прилично стоить. Оно и вправду не пустяк. Я уже показывала одному специалисту.

Эта коллекция открыла мне новую черточку в характере отца. Мужественный адмирал, а увлечение — как у ребенка. Наверное, он был добрый человек.

— Отец, когда дело касалось его сокровищ, действительно в ребенка превращался, — улыбнулась Алла, продолжая перебирать сувениры. — Он любил возиться с игрушками: чистил их, как-то по-особенному укладывал, ячейки эти в сундуке соорудил.

И сундук специально для этой цели где-то в Прибалтике приобрел. Он же все время был в переездах, и в сундуке было сподручнее перевозить эти сокровища. Мама вначале ругалась. Ясное дело, вес груза ограничен, а вместо полезных вещей он всюду сундук свой в первую очередь толкает. Вначале у него было оправдание, что эти игрушки он для меня возит. Потом я выросла, и стало ясно, что они — его собственная причуда. На старости лет он настоящим этнографом стал. Читал книги о народных промыслах, научные монографии.

Вдруг в руках Аллы я увидела россыпь белых, до боли знакомых слоников — украшение, вырезанное из кости. Такие же плоские, как мои, предназначенные для ношения на теле, а не для стояния на полочке.

— А это откуда? — воскликнула я, протягивая руку к фигурке слона. Он был явным родственником моих слоников.

— Это его любимые слоники. Их было, кажется, двенадцать: от больших, размером с палец, до мелких, с булавочную головку. Пропали средние, самые симпатичные. Они раньше ожерелье составляли, но его никто не носил. Потом нить оборвалась, так кучкой с тех пор и хранятся.

— Я носила тех самых, средних!

— Вот оно что! Значит, он их твоей матери подарил? Это дорогого стоит. Мне больше неизвестны случаи, чтобы из коллекции что-нибудь ушло.

Я почувствовала гордость. Выходит, моя мама была не случайной подругой адмирала Ершова. И я с полным основанием могу себя считать дочерью, принятой им. Три слоника помогли мне выжить в далекой Африке. Я носила их как амулет. Может, в них была чудодейственная сила?

— Эти слоники с Кавказа?

— Слоники — уроженцы севера. Там резьба по кости в почете.

— А почему слоники, а не олени? На севере ведь слоны не водятся, — задала я нелепый вопрос.

Сестра пожала плечами:

— Не знаю, может, это и не слоны вовсе, а стилизованные мамонты.

Я решила, что верну сестре недостающих слонов.

Пусть все ожерелье целиком принадлежит ей. Пусть слоники принесут счастье женщине с такой нескладной судьбой. Я жалела Аллу искренне и глубоко, ничуть не завидуя законной дочери адмирала.

* * *

На следующий день Алла повезла меня в подмосковное местечко Ершово. Оказалось, что там находился детский дом, где воспитывался наш отец.

Подробности его жизни и службы так заняли все мое воображение, что я совсем не поинтересовалась о том, кто его родители, есть ли братья-сестры.

Сама сестра о родословной отца не заговаривала тоже. Только сказала, что это отдельная история, достойная пера романиста.

— Я все тебе, Катюша, расскажу по дороге. Ты только одевайся теплее, в электричках сейчас холодно.

Мы ехали в полупустом вагоне, на жестких лавках.

Печка под ногами не грела, зато сквозь плохо заделанные щели окон дуло нещадно. Но скоро я перестала замечать эти мелочи. Застыв в неудобной позе, я слушала рассказ сестры, впитывая в себя каждое слово. Оказывается, наш отец был испанским ребенком, вывезенным из фашистской Испании в тридцать четвертом году. Я внутренне вздрогнула — какое совпадение: моя дипломная работа, насильно навязанная мне тема. Выходит, все в жизни случается для чего-то, особенно то, что приходит извне. Еще раз окинув беглым взглядом свою жизнь, я нашла подтверждение этой истине: все, что стучится в нашу дверь, требует внимания. Затаив дыхание, я слушала продолжение его истории. Вначале маленький Родригес (Родей, Родионом он стал позднее, тогда же его отец Серхио стал в документах Сергеем) воспитывался в детском доме. От местечка, где располагалось это учреждение, он получил свою фамилию Ершов. Учился Родригес-Родион прекрасно, после школы был направлен в мореходку, потом закончил Высшее военно-морское училище, затем — академию. Свой родной язык и обычаи Родион Сергеевич совершенно забыл. Жена его была русская. Как водится у курсантов, с ней он познакомился на танцах в своем училище. Девушка была простая, без образования и профессии, но имела несомненные достоинства: любила Родю и обладала покладистым характером. Став его женой, она безропотно выносила с ним все тяготы кочевой жизни.

— А как твоя мама вела себя, узнав об истории с Ниной? Или ей были неизвестны похождения отца?

Она никогда тебе не рассказывала? — осторожно спросила я сестру.

Алла разразилась низким хмыкающим смехом:

— Мама иногда шутила, что мужчины от излишков адреналина страдают. Она не принимала всерьез его мелкие шалости на стороне, как она их называла. И вообще разговоров на эту тему не любила.

Сестра поведала, что адмирал проявлял интерес и к собственным корням. Он обращался в интернациональные службы, чтобы узнать о судьбе своих родственников в Испании. В последние годы, уйдя в отставку, мечтал съездить посмотреть на свою родину, но сил для такого путешествия уже не было.

А прежде, когда был моложе, не мог выехать за границу из-за своей работы. Его служба была связана с государственными секретами, и таких людей из страны не выпускали. О своих родителях он узнал одно: они погибли в борьбе с фашизмом в тот год, когда его вывезли из Испании.

— Аллочка! У меня идея! Мы с тобой обязательно должны посетить нашу историческую родину, как сейчас говорят. Поедем просто по путевке!

Мне тотчас пришла в голову мысль связаться с фирмой, занимающейся эксклюзивными поездками в Испанию. Хорошо бы договориться о бартере: моя фирма принимает испанцев на льготных условиях, а нам делают скидку на испанский тур. И конечно, по возвращении надо заняться испанским языком.

Сейчас мне казалось: стоит взять в руки учебник, как заговорят гены и испанские слова сами собой выскочат из подсознания.

Но Алла остудила мои мечты:

— Что ты, Катюша, мне на хлеб денег не хватает. Да и здоровье у меня никуда не годится — климакс. Все прежние болезни обостряются.

Я спустилась на землю. Перво-наперво надо помочь сестре с деньгами. От наследства Петрова у меня еще осталась приличная сумма. Но как предложить ей помощь? Конечно, просто так она денег не возьмет. Она щепетильная. Вот сундук с коллекцией честно мне передала, а могла бы продать коллекционеру. Я посмотрела на горделиво откинутую голову сестры. Узел черных с проседью волос на затылке оттягивал ее назад. И вся ее фигура, несмотря на жалобы о здоровье, казалась подтянутой, плотной и тоже горделивой. А если заказать ей московские пейзажи, якобы для нашей турфирмы? И не важно, насколько профессионально она их выполнит. Главное, у меня появится возможность помочь ей, не задевая ее чувства собственного достоинства.

* * *

Еще через два дня я покинула Москву. Пришлось заказать микроавтобус с носильщиками, чтобы доставить сундук к поезду. Двое мужиков внесли объемный груз в купе, загородив проход. Пассажиры, ехавшие со мной, заворчали, но я смиренно извинилась, даже открыла сундук и показала мои сокровища. Они смирились с неудобством, да и ехать было всего одну ночь.

Глава 12

В Петербурге меня ожидало жуткое известие: Островский арестован. Новость сообщила мне по телефону Марина, его дочь. Наши отношения с ней оставались прохладными, и пересекались мы редко.

Самоуверенная журналистка даже не пыталась скрывать неприязнь, которую ко мне испытывала.

Это чувство зародилось у нее при нашей первой встрече на балтийском полигоне. Она была тогда совсем девочкой, но ревновала отца ко всем подряд.

Опасение, что я завладею вниманием Островского, не покидало Марину и позже. Однако причиной развода ее родителей была не я.

С первых слов разговора Марина обвинила меня.

— Это ты виновата в аресте отца! Тебе и расхлебывать! — прокричала она по телефону. — И не отпирайся! Ты обязана пойти в органы и признаться во всем!

— Хорошо, хорошо, Марина, успокойся. Я все сделаю, что потребуется. — Я была растерянна и расстроенна не меньше ее. — Где мы можем с тобой поговорить? Это, полагаю, не телефонный разговор.

В назначенное время мы встретились в закусочной, недалеко от ее редакции. Здесь было людно даже среди рабочего дня. Кто-то забегал, чтобы наскоро пропустить рюмку, кто-то — перекусить на ходу. Мы с трудом отыскали свободный столик у глухой стены и заказали по чашечке кофе. Марина ничуть не походила на своего отца. Это была низкорослая коренастая девушка, небрежно причесанная, одетая в потертую кожаную куртку. Она выглядела участником нескончаемой битвы за правду и справедливость.

Марина вытащила из кармана куртки пачку сигарет и протянула ее мне. Я мотнула головой.

— Надо же, какие мы стали примерные, — фыркнула она, щелкая зажигалкой и закуривая сигарету.

Затянулась и, не отворачивая лица, выпустила в мою сторону тонкую струйку дыма. — Так вот. Отцу предъявлено совершенно чудовищное обвинение в шпионаже, а также в подкупе должностных лиц. Ради твоей особы он создал какому-то Лумумбе благоприятные условия для бизнеса, подкупив крупного чиновника. Ну-ка, выкладывай, что там за история?

Марина достала блокнот с ручкой и приготовилась записывать.

— Зачем это? — Я кивнула на блокнот. — Давай просто обсудим, что я могу сделать, куда пойти, в чем признаться.

— Пойти само собой. Но я должна написать статью, оправдывающую отца, чтобы общественное мнение было на его стороне. Я собираюсь рассказать правду, и больше ничего.

— Но я ничего не знаю про подкуп чиновника. — Мне стало жарко, я расстегнула плащ. — Мне известно лишь, что несколько лет назад в Петербург приезжал бизнесмен из Занзибара, Мурумби. Он представлял интересы своего брата, настоящего отца Коли. У нас шел разговор о том, где и с кем будет жить мальчик. Разумеется, я не собиралась отдавать ребенка. Валерий Валерьевич свел занзибарского бизнесмена с полезными людьми, помог подписать выгодный контракт о поставке портового оборудования. В благодарность за содействие Мурумби отказался от притязаний на мальчика. Но я не думаю, что Валерию Валерьевичу пришлось кому-то давать взятку. К его слову и так прислушиваются.

— Это ты так думаешь, а обвинение думает иначе. Кстати, любезная Кэт, у этого дяди были права на твоего сына?

— Прав у них никаких не было. Во-первых, согласно документам, в Африке оказалась Галина Поварова. Это жительница Сухуми, вместо которой я попала на корабль. Во-вторых, Мурумби обманом увез меня из госпиталя в Занзибаре в деревню, где жил его брат. Так что это они должны отвечать за похищение. В общем, история длинная и запутанная.

Марина быстро строчила в своем блокноте. От напряжения ее пальцы, сжимавшие ручку, побелели.

— А что, у тебя диктофона нет? — спросила я.

— Какой диктофон? Диктофон — это улика. А записи в блокноте — другое дело. Мало ли что тебе взбредет в голову наплести, лишь бы свалить вину с собственных плеч.

— Марина, пойми. Для меня арест твоего отца — беда не меньшая, чем для тебя. Я ему своим спасением из плена обязана. Так что давай говорить по существу. Чем я могу помочь?

— Ты обязана пойти в милицию и заявить, что ни с какими просьбами о помощи к Островскому не обращалась и что взятку тому чиновнику, — она назвала фамилию, — ты дала самолично.

— Я сделаю все, чтобы помочь Валерию Валерьевичу, но я боюсь запутаться в показаниях. Я ведь не давала никаких взяток.

— Ерунда. Подготовь краткую версию и стой на своем. Только не тяни резину, отправляйся поскорее к следователю.

Марина решительно затушила сигарету о массивную пепельницу, спрятала блокнот в сумку, встала и быстро, не оглядываясь, вышла из закусочной. Я заказала еще чашечку кофе, чтобы обдумать, какие слова я скажу в милиции. Но шум и гвалт вокруг не давали мне сосредоточиться.

Я продолжала мучиться над этой задачей два дня.

Чиновника, которому якобы я дала взятку, я никогда не видела, кабинет его тоже представить не могла. Может, придумать, что я подловила его на улице? Нет, все очень сложно. На мое счастье, неожиданно позвонил адвокат Островского. Узнав, что я собираюсь в милицию с повинной, он испугался.

Его гладко льющаяся по телефону речь прервалась на полуслове:

— Что вы, Екатерина Геннадиевна, ни в коем случае. Давайте так. Мы встретимся с вами и обговорим конспективно ваши возможные показания.

Эта встреча тоже состоялась в кафе, но в кафе респектабельном, где снимают верхнюю одежду и обслуживает официант. Да и сам адвокат, судя по виду, был преуспевающим. Адвоката нанял сын Островского — Максим. Думаю, услуги его были недешевы. Мои старенькие «Жигули», унаследованные от Юры, припарковались рядом с вишневым «фольксвагеном» адвоката почти одновременно.

Я пересказала адвокату свой разговор с Мариной и спросила, что мне делать.

Адвокат покачал седой головой. Он категорически запретил проявлять мне любую инициативу и куда-либо обращаться. Намерение Марины написать статью его тоже не обрадовало. Он боялся, что дочь, охваченная эмоциями, не сможет подать события в нужном ракурсе. Если и публиковать материал на эту тему, то надо искать журналиста с именем, работающего в солидном издании. Желтая газетка, с которой сотрудничала Марина, имела скандальную репутацию. В завершение своей тирады адвокат сказал:

— Пункт о взятке — самый слабый у обвинения.

Мы снимем его очень быстро. В день дачи предполагаемой взятки Островский проходил обследование в кардиологическом центре. Как только мы докажем это, одна цепочка обвинений рассыплется полностью. Опасность представляет другой пункт: незаконный экспорт технологий. Акустический модуль, использованный Островским в рыбном трале, имеет военную родословную. Он являлся частью конструкции минного тральщика. Если бы свою технологию Островский внедрил на российском рыболовном судне — другое дело. А он сотрудничал с британцами. По этой статье можно получить до пятнадцати лет.

— Пятнадцать лет! — Я уронила голову на руки, задев бокал с безалкогольным коктейлем. Бокал упал и залил скатерть темно-красным томатным соком. Подбежавший официант вытер стол и унес опрокинутый бокал. — Боже мой, да он будет совсем стариком, когда выйдет оттуда!

Я всхлипывала, не в силах удержать слезы. Адвокат взял из стаканчика свежую бумажную салфетку и протянул мне. Когда я немного успокоилась и отложила влажную скомканную бумажку в сторону, он продолжил:

— Не надо заранее оплакивать Валерия Валерьевича. Будем работать. У защиты уже есть своя стратегия по этому делу. Главное, Екатерина Геннадиевна, прошу вас, никакой самодеятельности.

После разговора с адвокатом я сделала только один самовольный шаг: попыталась навестить Островского в следственном изоляторе в «Крестах».

Как и следовало ожидать, получила отказ. Кто я Островскому? Посторонний человек.

О том, что жизнь полосатая, я знала давно. Полоса белая, полоса черная — это в порядке вещей. Теперь же я заметила, что палитра жизни гораздо сложнее. Полосы имели явный тематический оттенок.

Если с деньгами в одном месте — непруха, то и в другом — обвал. Здоровье пошатнется — болезни одна за другой липнут. В личных отношениях крушение — тогда всюду от ворот поворот. Ни любви, ни жалости, ни сочувствия от людей не дождешься.

Сейчас в моей жизни наступила полоса бумажной волокиты. Первой ласточкой стало оформление этой зимой лицензии для турфирмы. И что ни дверь — открывай кошелек, если хочешь дальше пройти. Я не говорю о примитивных взятках в конверте. Нет, на каждом этапе — свои заморочки.

Вначале государственные сборы и отчисления за каждую немудреную бумажку. Затем индивидуальный подход к властным лицам. Одному начальнику пришлось оформить льготную путевку на Лазурный берег Франции. Другому достать со скидкой билет на самолет. В итоге я многому научилась и лицензию на деятельность турфирмы получила. Но в моих действиях дотошный ревизор тоже мог бы найти состав преступления.

Пороги судебных канцелярий были выше. Там, где разрешалось войти в комнату и поговорить со служащими — секретаршей, делопроизводителем, инспектором, — все решалось легко. Я дарила клеркам коробку шоколадных конфет или коньяк и получала в итоге справку, которую они обязаны были выдать мне и без подношений. Но там, где общение проходило через окошко с решеткой, был один ответ — «не положено». Должностное лицо за пуленепробиваемым стеклом не видело и не слышало тебя в упор. Кажется, не только пули, но просьбы и слова отскакивали от гладкой холодной поверхности. И даже вложенная в паспорт зеленая купюра не помогла мне. А добивалась я только одного — встречи с Островским.

Но однажды (близился уже конец апреля) встреча наша с Валерием все же состоялась. Моей заслуги в этом не было. Адвокат добился, чтобы его подопечного отпустили домой, взяв подписку о невыезде. Сейчас такой хаос кругом творится! Русская поговорка «От сумы да от тюрьмы не зарекайся» стала самой популярной. Сколько странных судебных дел возбуждается против людей, занимающих высокие посты! Вчера еще — директор какого-нибудь акционерного общества, а сегодня — вор, взяточник, а то шпион или убийца. Но самое главное, завтра выяснится, что обвиняемый оклеветан своими конкурентами или политическими соперниками.

Хорошо, если он перенесет все тяготы. А если здоровье ненадежное? Вот прежний мэр Петербурга, Анатолий Собчак, умер не так давно, и, говорят, от несправедливых обвинений. Но с другой стороны, некоторые обвинения в адрес важных персон подтверждаются.

Адвокат сказал мне, что и Валерий стал жертвой каких-то интриг. Хотя кому он мешал — непонятно: в политику не шел, за акции не боролся. Разве что браконьерам дорогу перекрыл. Марина, несмотря на предостережение адвоката, свою статью накатала, но та прошла незамеченной. Она там в основном меня в грязи вываляла, но кому про меня читать интересно? Я — человек маленький. Подумаешь, какая-то девчонка «дала деру за границу», Это в статье так буквально было написано. Сейчас молодежь без всяких проблем за кордон уезжает — кто женихов искать, кто работу. Только один отклик на эту публикацию был. В нашу турфирму позвонил какой-то псих и сказал, что хочет на мне жениться: всю жизнь искал такую Жанну д'Арк. Ну сейчас, понятно, весна. У таких больных состояние обостряется.

Островский из тюрьмы сразу попал в больницу. За время пребывания под арестом он стал стойким гипертоником, его давление превышало все допустимые пределы. В больнице я его впервые и навестила.

Врачи предупредили меня, что больного не следует волновать, затрагивать тревожные для него темы, поэтому о его аресте мы не говорили. Я рассказывала ему только приятные новости. Говорила о своей работе, о поездке в Москву, о сундуке с игрушками, полученном в наследство. Вскользь заметила, что теперь появилась забота о пожилой сестре.

— Не такая уж она и пожилая, — заметил он. — Кажется, мы с ней ровесники? Она еще вполне могла бы зарабатывать себе на жизнь.

— У нее слабое здоровье, специальности нет. Ну куда она пойдет? Кроме меня, ей помочь некому.

— Святая ты душа, Катерина. Тебя всякий разжалобить может. Сколько ты за своей дурочкой ухаживала, а теперь заботы о сестре на себя взвалила. Твоя Алла Родионовна, поди, в сто раз легче тебя живет. Ни детей, ни внуков, только о себе, любимой, и заботы. Ты, кажется, говорила, что у нее трехкомнатная квартира? Могла бы сдавать две комнаты — не только на хлеб, но и на икру бы хватило. И дача, наверно, в Подмосковье имеется.

Знаешь, какие дачи у генералов бывают?!

— О даче она ничего не говорила, может, ее и нет вовсе.

Прагматичные высказывания Островского были мне неприятны. Я нашла единственного родного человека, сестру, и мне было не важно, достойна она восхищения окружающих или нет. Но осуждение я тоже не приемлю. Алла — честный, бескорыстный человек. Кто ее заставлял меня разыскивать, отдавать сундук? Она могла бы продать его за хорошие деньги. Как-то огрубел Островский в тюрьме, стал суше, язвительнее. Скажет тоже, сдавать комнаты, превращать свою квартиру в коммуналку. На это даже я не решилась бы, сама росла в коммунальной квартире, знаю, какая там атмосфера. И с работой он не прав.

Кто сейчас на бирже труда пороги обивает? Люди старше сорока пяти. По телевизору целая передача на эту тему была. А моей сестре даже не сорок пять, а почти на десять лет больше. Я запальчиво высказала свои соображения в защиту сестры, забыв, что Валерий болен и его нельзя волновать. Но эта тема, к счастью, его и не взволновала. Он равнодушно махнул рукой, соглашаясь с моими доводами:

— Пусть будет по-твоему.

Я вновь переключила свое внимание на него. Как же плохо Валерий выглядит: похудевший, желтовато-бледный, в масть застиранному больничному пододеяльнику. В тюрьме он перестал следить за своей щегольской бородкой и обратил ее в неряшливый, седой клок. Совсем старик.

— Валерий, хочешь, я тебя побрею?

— Что, совсем старым выгляжу? — прочитал он мои мысли.

Я смутилась.

— Нет, я думала, может, мешает. Видишь, крошка застряла. — Я стряхнула крупинку хлеба с его бороды. — Да и жарко.

Но Островский качнул головой:

— Спасибо, Катя, не надо. Еще неизвестно, где я буду через месяц-другой. А в тюрьме деду легче выжить, чем молодому. Там свои законы.

Глава 13

Белые ночи в Петербурге — это светлый небосклон в полночь, зыбкая дрожь в пространстве, крылья разведенных мостов над Невой. Но белые ночи — не только картина. Это состояние души, парящей без тела. Недаром символ города — летящий ангел на шпиле Петропавловской крепости. В это время года, в начале июня, все горожане теряют присущую им рассудительность. В эти прозрачные дни и ночи совершают они самые безумные, нелогичные и самые замечательные поступки. Потом, в промозглом октябре, с трудом верится, что это ты парил на крыльях мечты, безумствовал и был счастлив. И какая удача, если фото— или видеокамера успела зафиксировать твой полет.

Я перевернула страницу альбома и уткнулась взглядом в большую групповую фотографию — еще одно остановленное счастливое мгновение. На снимке скучноватое помещение районного ЗАГСа.

Только что инспекторша в строгом костюме объявила нас с Валерием Островским мужем и женой.

Мы вынужденно отвергли пышный Дворец бракосочетания на Неве, толпы гостей, машины, украшенные воздушными шариками и цветами. Всего этого на нашей свадьбе не было, так как Валерий все еще находился под следствием, а также под прицелом камер вездесущих журналистов. Внимание посторонних было излишним для нас, Островского и так доставали везде, даже в больнице. В этот день нам удалось «замести следы», и мы были счастливы!

На заднем плане, на стульях, выставленных в два ряда, видны наши гости: взрослые дети Валерия — .Макс и Марина, моя сестра Алла, приехавшая из Москвы, мой смуглячок Коленька и Танечка, дочь Оксаны. Я остановила свой взгляд на изображении сына. Я могу им гордиться. Коля одолел трудный этап в своей жизни: шагнул в мир нормальных здоровых людей. Он научился голосом доносить свою мысль до собеседника и понимать, что говорит другой. Сын научился говорить, не слыша слов. А я научилась слышать — слышать дыхание чувств, стоящих за словами. Слова бывают так беспомощны!

Наши свидетели стоят сбоку, недалеко от инспектора. Что-то общее есть в их строгой выправке.

Погрузневший за эти годы дядя Гриша выпятил грудь, обтянутую белым морским кителем. Стройная Оксана в шелковом брючном костюме тоже вытянулась, как на параде. В центре фотографии — мы с Островским, напоминающие отца и дочь. Островский, хотя и сбрил по моей просьбе бороду, выглядит усталым и немолодым. Я, напротив, — чудо как хороша! Я тоже исполнила его желание: надела легкую воздушную шляпу с широченными полями — первую шляпу в своей жизни. С белым длинным платьем получился совершенно романтический наряд в духе тургеневского времени. Я отвела глаза от фото и посмотрела на стену: вот она, эта великолепная шляпа, висит на гвозде — свидетельница счастливого дня.

Уговорить Островского на этот брак было не просто. Да-да, история повторилась. Когда-то я сама навязалась Нежданову и вот теперь бросилась на шею Островскому. Простительным обстоятельством было в обоих случаях то, что предложения руки и сердца были уже мною получены, но отклонены. Вначале отказывалась, а потом сама проявляла инициативу. На этом сходство моих поступков и заканчивалось. Причины моих отказов были в корне противоположны. Юрия я, увы, не любила.

Островского слишком боготворила и долго считала себя недостойной его.

Я сделала свое предложение Валерию в День независимости России, двенадцатого июня. Случилось это под Сестрорецком, в том самом месте, где шесть лет назад я в одиночестве сокрушалась о пестрых событиях своей жизни. Островский накануне выписался из больницы. Он был еще слаб и даже не решился сесть за руль своей машины. Полтора месяца на щадящем лечебном режиме не смогли избавить его от последствий стресса, пережитого в тюрьме.

Мы доехали электричкой до курортной станции и почти сразу оказались на берегу Финского залива. Погода выдалась пасмурная и прохладная. Людей на пляже было мало. Влажный утрамбованный песок плавно перетекал в темную поверхность воды через невидимую границу. А вода, в свой черед, сливалась с низко нависшим серым небом. В этом пространстве было одинаково уместно и плыть, и лететь. Но мы просто шли.

Собираясь в эту поездку, я ни о чем таком не думала. Человек вышел из больницы, еще не вписался в повседневную жизнь, почему бы не развлечь его доступным способом? Подышать на взморье свежим воздухом было не только приятно, но и полезно для его ослабленного организма. Мы прогуливались вдоль берега. Высохшие трубочки прошлогоднего тростника хрустели под нашими ногами. Рокот морского прибоя дерзко встревал в нашу беседу, заглушая отдельные слова. Островский был скучен, говорил тихо, отвечал невпопад. Он резко пощипывал свою неряшливую бороду, будто пытался извлечь из нее волос, который даст ему волшебную силу и поможет решить все проблемы разом. Я понимала, Валерий нервничает.

Несмотря на временное освобождение из тюрьмы, Островский не верил в благоприятный исход своего дела, слишком много обвинений ему накрутили. Суд еще только предстоял, и военная прокуратура не дремала, вовсю собирая доказательства его шпионского умысла. Чтобы поднять Валерию настроение, я напомнила ему о том, что он знал и без меня: к защите подключились зарубежные инстанции и общественные деятели. Да и адвокат Островского был опытен и активен. Он разыскал в открытой литературе описание технологий, которые якобы считались секретными. Кроме того, недавно изменились некоторые статьи закона, предусматривающие ответственность за разглашение государственной тайны. В новой редакции возможное наказание было мягче. Но Валерия мой оптимизм только раздражал. Он вообще перестал отвечать. Я перевела разговор на другую тему:

— Посмотри. — Я протянула руку в сизую дымку над водой. — Видишь, там кронштадтский Морской собор в тумане проступает. В ясную погоду он четко виден, а сейчас — как на полотнах импрессионистов. У Мане есть похожая картина.

Десятки километров, отделяющие город-остров от берега, на котором мы стояли, стерли мелкие детали.

Казалось, что Морской собор плывет прямо по воде.

— Когда я последний раз был там (ты со мной тогда почему-то не поехала), собор находился в очень ветхом состоянии. Сколько лет прошло, но вопрос с ним так и не сдвинулся с мертвой точки.

— Сдвинулся. Я слышала, что сейчас Морской собор в Кронштадте реставрируют и скоро собираются вернуть на купол крест. Хорошо бы присутствовать при этом событии. На этот раз мы непременно поедем вместе!

Теперь добраться до Кронштадта будет просто.

Не надо дожидаться парома или катера. Защитная дамба от наводнений протянулась от Петербурга до острова, и по ней ежечасно ходят автобусы. И главное, не потребуется никаких пропусков: гриф секретности с города давно снят.

— Я бы с удовольствием поехал. Катя. Но нет у меня уверенности, что я долго буду разгуливать на свободе. От наших органов так просто не ускользнешь. Но ты обязательно поезжай, даже без меня…

Я резко прервала его, приложив палец к его губам:

— Без тебя я теперь никуда, ни шагу. И тебя одного не отпущу. — И тут же выпалила:

— Пожалуйста, Валерка, женись на мне!

Я стояла перед ним, преградив дорогу, и отчаянно смотрела в его грустные, усталые глаза. Седой, с всклоченной бородой, «Валерка» озадаченно топтался на месте. Он снова выдернул волосок из бороды, нахмурил брови. Потом, покачивая головой, напомнил, что я отказалась выйти за него, когда он был на коне: успешен и свободен. И главное, тогда он не чувствовал своего возраста, казался себе молодым, а теперь понимает, что уже старик и жизнь его закончена.

— Пойми, Катюша, мне не нужна твоя жалость.

На ней семью не построишь. Рано или поздно ты раскаешься, станешь раздражаться, ругать себя за поспешный шаг, обусловленный мимолетной эмоцией, жалеть, что погубила со мной свою молодость. Тем более, что она может пройти без меня, даже если мы поженимся.

— Какая молодость, Валерий! Мне уже тридцать четыре года, незаметно и сорок подкатит. Сын уже подросток, скоро за девками начнет бегать.

— Если тебе сорок, то мне, считай, шестьдесят, — усмехнулся Островский. — Но не в возрасте дело.

Главное, у меня нет уверенности в завтрашнем дне.

Я никого не предавал, не продавал никаких секретов, но доказать это будет непросто. К сожалению, я не смог вовремя запатентовать свое изобретение у наших бюрократов, а сразу использовал его в реальной конструкции на зарубежном сейнере. Нет, Катя. Жалости твоей я не приму.

Я сделала шаг, приблизилась к Валерию вплотную.

Он отступил в сторону. Но опять перед ним оказалась я. Набегающие на берег волны залива лизнули наши кроссовки. Свежий ветерок заметался в узком пространстве между нашими телами.

— Ноги промочишь, — рассудительно сказал Островский. Он взял меня под руку и вновь вывел на сухой тростник. И снова мы, как челноки, зашагали прежним маршрутом вдоль побережья — туда-сюда, туда-сюда.

— Валерочка, речь идет не о жалости. Я люблю тебя, любила всегда. Но прежде ты был недосягаемо высок, и я боялась раствориться в тебе, заглушить в себе самой слабые ростки собственной личности.

— А теперь, выходит, я свалился с пьедестала, арестант, и ты считаешь, что я приму любую подачку, — с горечью произнес Островский и вновь свернул в обратную сторону.

Ну вот. Опять я не смогла толково выразить свою мысль и обидела его.

— Что ты, Валера. Дело не в твоем положении, а в моем собственном. Может, я покажусь тебе нескромной, но теперь я действительно верю в себя, в свои силы. И думаю, что смогу помочь тебе, а ты — мне.

Настоящая любовь возможна только между людьми, равными по духу.

— Катенька, да о каком равенстве ты говоришь?

Ты в сто раз умнее, светлее и чище меня. Это я не достоин тебя. Воспользовался твоей беспомощностью на корабле, совратил. Солнце и море совсем разума человека лишают. А теперь я — арестант. Тут и сказать нечего. — Островский остановился, будто запнулся о невидимый камень, и сковырнул носком кроссовки песчаный бугорок.

— Нет, ты не арестант. Ты — узник совести! — На ум приходили высокие, книжные слова. Так всегда бывает, когда чувства захлестывают мысли. — Ты — самый честный и справедливый человек на земле. Вот увидишь, скоро твои враги будут посрамлены, а ты оправдан.

Теперь мы превозносили друг друга, соревнуясь в благородстве. Неожиданно Валерий поставил точку в словесных реверансах. Он остановил меня, посмотрел долгим задумчивым взглядом и крепко обнял. Тотчас неуемный ветерок попал в западню между нашими губами и затих. Теплый, нежный поцелуй выключил мое сознание. Это был первый настоящий поцелуй в моей жизни.

* * *

Я захлопнула свадебный альбом и облизнула губы. Посмотрела на часы: скоро мне выходить из дому. Но мысли по инерции еще крутились вокруг недавних и таких уже далеких событий. Лето было чудесным: аномально жарким и сухим. Судебное преследование Островского было приостановлено.

Вероятно, все сотрудники органов ушли в отпуска.

В августе мы с Валерием, как и собирались, поехали в Кронштадт. Узнали заранее, когда на купол Морского собора будут поднимать крест.

На мощенной булыжником площади у Морского собора столпились кронштадтцы и гости из Петебурга. Высоко задрав головы, все смотрят в небо.

Наступает ответственный момент. Вертолет завис над куполом, под ним на стальном тросе покачивалась махина золоченого креста, высотой с фонарный столб. Осталось совсем немного — и вот наконец основание креста касается места крепления.

Машут руками рабочие, давая знак штурману чуть-чуть подать вбок. Ось должна точно войти в паз! Но что это? То ли пилот промахнулся, то ли ветер вступил в сговор с нечистой силой! Крест неожиданно дергается, клонится набок и срывается с троса, а затем, кувыркнувшись по кровле купола, опережая гул толпы, летит вниз. Чудо было только в одном — ни один человек при этом не пострадал. Удрученные люди нехотя расходятся.

На обратном пути в Петербург пассажиры автобуса только и говорили об упавшем кресте, о том, что на Руси это издавна считалось плохим знаком.

Валерий был угрюм и эти разговоры не поддерживал. Только однажды, когда я глупо спросила его, что может последовать за этим — Кронштадт затопит или собор сгорит, — он прервал меня:

— Ну как ты можешь верить этим суевериям, Катя!

Успокойся. Конечно, неприятно, что попытка не удалась, но с городом ничего не случится. И собор будет еще долго стоять, вот увидишь!

На следующий день Валерия Островского вновь арестовали.

Два месяца я как ненормальная бегала по инстанциям. Следователь, адвокат, приемная прокуратуры — куда я только не обращалась! Добивалась свидания со своим мужем, своим капитаном. Наконец разрешение было получено. И сегодня мне предстоит первая встреча с любимым в следственном изоляторе.

Я еще раз посмотрелась в зеркало в прихожей.

Вчера купила модную шляпку, Валерию должно понравиться. Мы еще поборемся с судьбой — но теперь будем бороться вместе. Я уже закрывала дверь квартиры, когда по радио передали: «На этот раз золоченый крест на куполе Морского собора благополучно установлен». И на душе сразу стало легко!..

Content

Галина ВРУБЛЕВСКАЯ
ЗАВТРА МЫ БУДЕМ ВМЕСТЕ

Часть первая ЛОМАЯ ПРЕГРАДЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть вторая ПОДЧИНЯЯСЬ СУДЬБЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13