Пьянкова Таисия Ефимовна

Чужане

Таисия ПЬЯНКОВА

ЧУЖАНЕ

В тот год сильнющий боровик уродился, особенно высыпал он по суходольям. Бабы-девки по три раза на дню полнехонькими кузовьями успевали его из красного леса[1] домой таскать. А которые из грибниц попроворней да побойчее оказывались, так те и до Спасова угорья добегали. По тому по Спасову угорью, когда бродил борами битый кулич, поднимался он таким ли масляным, что ты его, белого, полосуешь ножом, а он тебе улыбается. Ох и гриб!

Одна лишь темная подробность смущала прытких бабенок. Она-то и не дозволяла им больно шибко раскатывать глаза на упомянутое угорье, чтоб безо всякой оглядки подбирать по нему дармовые коврижки.

А в чем дело?

А дело в том, что незабытым временем на том на увале провалился сквозь землю веселый охотник Аким Лешня. Не просто пропал человек в тайге, в урочищах которой немудрено заблукаться даже такому лесовику, каким слыл Аким, а вот именно провалился. Ну а ежели да к этому утверждению вспомнить то, как он появился в деревне, тогда и вовсе голова становится непонятно чем, потому как напрочь теряет она всякую сообразительность.

За десяток годов до своего на Спасовом угорье провала вышел Аким Лешня на деревню все из той же тайги. Хотя чему тут удивляться? Мало ли по каким дебрям гонят жизнь человека. Мало ли до каких мест принуждает она его прибиться. Не выходом из тайги удивил тогда селян Аким Лешня - изрядливым видом своим. Бывают, знаете ли, мужики рыжие, даже меднобородые. Так вот они с Акимом не пошли бы ни в какое сравнение. Дать можно было Лешке одно определение - огненный! И то не подошло бы. Огонь - он желтоват, дымоват. А тут чистая зоревая алость. И при этом - что весеннее небо глаза! Да еще оторочено это незабудковое чудо густо-медным оперением ресниц да бровей. Ой, красиво! - когда приглядишься. А поначалу, от непривычности, долго никто не решался Акима того постояльцем в дом к себе пустить - чего доброго, полыхнет еще сухая построила от его огня. Так, разрешали ночь-другую где-нибудь в сарае или бане передремать. Да и то... Лишь потому проявляли селяне до Акима такую милость, что ведь вышел-то он из урмана не в одну пару ног вывел он за собою из тайги сына своего, подростыша, Кешку. Иннокентия, значит, Лешню.

Кешка тот, Иннокентий, ничем от родителя своего не отличался. Сходился он с батькою всем видом настолько, будто муха муху повторила. Такое сходство меж отцом да сыном по земле рассажено опять же из ряда вон редко. Повторяю, очень нечастое имели Лешни меж собою сходство. Разве что Кешка-Иннокентий самую малость был поулыбчивей отца. Но это, скорее всего, оттого, что ходил он еще в ребятах. Однако же и он не больно-то разбежался объясняться перед деревнею насчет прежнего их с батькою житья-бытья.

- Ну, чо вам, чо надо? Чего привязались? - сердился он, когда любознайки допекали его своими «кто» да «откуда». - Или мы не такие, как все люди? Чо у нас, по четыре ноги? А когда по две, так помолчать-то мы хотя бы вольны? Не злодеи мы, не воры - вам этого разве мало?

Не мало, конечно. Только мешок молчания завсегда целым возом догадок набит.

Кешка не только огневой мастью да белым лицом батьку своего скопировал, а и понятием, и норовом, и походкою даже. Но особенно тем, как умел он остановить небыстрый, зато уж больно цепкий глаз на любом встречном мужике там или еще ком. Пропекал он недетским вниманием любого человека до самой до селезенки. Вроде бы и не глядел он вовсе, а насыпал встречному полнехонькое подвздошье горячих углей...

Аким-то, сам Лешня, тот научился, видно, прятать в себе столь жгучее к людям внимание. А что до Иннокентия-подростыша, этот глядел еще вовсю. И вот какая беда таилась для него самого в его пригляде: в ком-то он теплился - согревал душу, в ком-то горел - доводил нутро до белого каления, кого-то бросал в суету - неудовольствие. Оттого-то в народе и занимался всякого рода разговор, пересыпаемый спором да разными уверениями.

- Не зря Лешням така отменная масть налажена, - говорило в селянах беспокойство. - Оне же, глазья-то таки пронзительные, далеко не сподряд даже умным людям даются - по какому-то по выбору!

- Уж да, - соглашалось в них сторожкое нутро. - Прямо не глаз, а шило каленое!

- Вот из-за тех из-за глаз и уволокла нечистая сила Акима Лешню под Спасового угорье...

Последние слова сказывались людьми потом, позже. Это когда не стало Акима. И сказывались они не от пошлого какого-нибудь людского пустословья - шли от истинной правды. Тут и думать не надо, чтобы мужавелый да к тому времени полный охотник Аким Лешня взял да заблудился в тайге или же дал обмануть себя лютому зверю. Не-ет, нет. Такая погода никак не могла запугать Лешню до смерти. Ведь он, как было то понятно людям, еще, похоже, в материнской утробе испрочитал вдоль и поперек всю книгу тайги.

Еще можно было бы подумать, что унесло мужика весенним паводком либо пожаром лесным захватило да в небо удуло. Так опять же - нет. Не выпадало на ту пору ни половодья безбрежного, ни высокого лесного пожара. А вот когда мужики искали по всем углам тайги пропавшего Акима, тогда они на самой хребтине Спасова угорья и наскочили на неотгаданное место. Была тайга на том месте да в огромный пятак выжжена. А может, и не выжжена. А только лоснилась среди красных сосен ровною лепехой спекшаяся в камень земля. И совсем рядом с тою с каменной лепехою был мужиками найден Акимов ягдаш! Вот тебе и все.

И можно было, глядя на все это, рассудить так: ежели каменной лепехою да покрыт провал в преисподнюю, куда ж Акиму еще-то было деваться? Кто же на месте тех мужиков заторопился бы поднять адово творило да покричать пропавшего? Ты бы заторопился?! Вряд ли. Вот и они точно так же... поторопились... оставить в покое чертово место, да на всю округу доложить о такой оказии.

Потом люди сколько-то еще до-олго не решались ходить на Спасов увал. Даже мужики не решались сразу сходить убедиться - не привиделась ли им таежная беда. Когда же сомнение допекло их, то не нашли они на угорье ничего даже близко похожего на каменную покрышку. Долго спорили они, бродили-искали место, где она лежала. Под конец, должно быть, травою успела взяться, хотя сами отлично понимали, что быть того не может.

Многому на земле вроде бы не должно быть, а все-таки случается.

Вот и на этот раз. Случилось дальше такое, что никаким рогачом не ухватишь, не поднимешь. Так же вот в грибную пору прямо-таки бешеным гуртом принеслись в деревню со Спасова угорья бабы-девки. Да все без корзин, без лукошек да и безо всякого разума. А сами задыхаются, орут:

- Дьявол! Дьявол!

- Да где ваш дьявол? Да какой вам дьявол?

- Да там-ка, там — в Красноборье...

Маленько погодя взбудораженная деревня поняла наконец, что грибницам во бору привиделась как бы шаровая молния. По-другому огневую ту грёзу девки-бабы никак объяснить не могли, хотя молния не плыла по воздуху, как подобает таковой, а катилась двухметровым яйцом прямо по земле. И такая в ней сила, что трава на стороны стелилась, а сосны так вот и стонали на корню.

И еще!

Еще что-то живое темнело в ее середке! Да такое, которое шибко смахивало на человека...

Вот оно, что случилось на Спасовом угорье. Понятно?

И это вскорости после этого, как Аким Лешня провалился сквозь землю.

А Кешка? Кешка остался без отца. Многим селянам хотелось бы изжить парня из деревни. Только ведь вся эта дьявольщина, как раздумались добрые люди, никому, кроме Лешней, никакого урону не принесла.

Чего ж тогда прятаться, коль не к тебе едут свататься?

И еще подумали люди: понравится ли их злодейство тому, кого катила по Красному бору шаровая молния, ежели они прогонят из деревни сироту? Вряд ли. На том история эта до времени и притихла, хотя забыть о ней никто, понятно, не мог.

Чувствуя на себе людскую настороженность, Кешка-Иннокентий засмурнел. А подрастая, взялся, как бывало отец, уходить однова на дальние охоты. Потом он приглядел не в этой деревне красавицу Славену, полюбил ее, женился. И породили они сына Матвея - вылитого опять Акима, а значит, и Иннокентия.

Чуток подрастил отец сына, научил его таежным премудростям и... Что ты скажешь! Пропал! Пропал опять же на Спасовом увале, в тех самых годах, в каких заглотнула земля Акима Лешню.

Вот уж когда навалилась на деревню никаким умом неподъемная тайна. Вот когда упала на людей суета гадать-перегадывать, с ума на ум перекатывать: за что, за какую такую вину перед создателем уготована Лешням страшная неминучесть?!

Ой-ка, ой! Всем бы нам сподряд заудивляться вусмерть, кабы полное изумление души нам не сковало, - каламбурили по этому поводу бабенки, чтобы и в самом деле не остолбенеть от непосильной для скупого разума задачи.

Ну, слава Богу, не остолбенели. Перебили и эти были; дальше наблудим - еще перебудем. А что про Матвея Лешню - и этот бедолага сиротой остался: весь один, как на сковороде блин. Разве что на этот раз оказалась при Матвее мать его Славена. Только не жить Славене на земле после Иннокентия осталась - сходить с ума от горя, да еще от того ужаса, который с каждым божьим днем все крепче стискивал ее материнское сердце. Боялась и предчувствовала Славена то, что полное сходство, доставшееся Матвею от отца с дедом, не успокоится на одном лишь только обличьи. Похоже, что оно точно так же накинется в тайге на ее сына злою непонятностью.

То-то станешь сходить с ума на ее месте! Покуда Славена, украдкой от Матвея, плакала да сушила на ветру мокрые от слез утиральники, сынок ее огневой поднялся выше притолоки и никаким иным делом, как только по-дедовски-отцовски зверовать да урманить по дальним углам тайги, перезаняться не пожелал. И вот тебе, ко представленному в этом сказе времечку, он уж мог любому зверовщику безо всякого лажу выставить вперед любой десяток очков, ежели дело доходило до охотницкого задора.

Тут, конечно, без оговорок ясно, что Матвеева сноровка некоторым гнилодушим таежникам крепко пощекотывала коросту честолюбия. Особенно молодым да ерепенистым. Кому-то из них хотелось бы, допустим, лишний раз прихвастнуть перед какой-нибудь лакомой до скорых радостей девахою своей отдельностью, исключением своим из числа таежников. А тут оно, Матвеево умение, да поперек языка ложится. Никак не сплюнуть, не счихнуть. И меркнет его похвальба, как при белом дне лучина. Вот и получается... кадриль без музыки.

Однако же бзык и без дуды - кадриль хоть куды! И вот тебе - напала эта самая скотовья радость на деревенского старчика[2], на Яшку Ундера.

Бедный человек!

Коростою легкой славы обметало Яшку столь густо, что ни лечь ему, ни подняться, ни в божьем храме постоять...

Может, кто собственными глазами в себя впитал, а может, кому с чужого догляду на язык перекатилось, только заговорила деревня о том, что кто-то видел, и не один раз, как Яшка Ундер в бурьянах на Диком залоге[3] Господа Бога с колен молил: просил он царя небесного, чтобы в тайге не прометнул мимо Матвея Лешни того самого случая, которого так опасалась несчастная Славена.

Причиной Яшкиного пресмыкания была-оказалась Рептуха, Марфа-пасечница, Сысоя Рептухи дочка.

На деревне Марфа что красавицей, что пересмешницей, что озорницей слыла такой, каких свет не видывал. Была она, не в обиду будь ей сказано, сорвань из тех сорваней, которые в полную грозу на чертях по небу катаются.

За нею, за этой Марфою Рептухой, не только лишь Ундер убивался. У многих парней, в погоне за шалой красавицей, были посбиты что каблуки, что сердца.

Раз уж в едином разговоре оказались собранными и Матвей Лешня, и Яшка Ундер, и Марфа Рептуха, думаю, что без долгих объяснений ясно, к чему клонится дело. Думаю, что понятно вам, из-за кого эта черт-девка не хотела выглянуть, чтобы рассмотреть Яшкины достоинства. Конечно же, из-за Матвея Лешни. Из-за него ни в какие раскрытые глаза не видела она Ундерова томления. Только вот, как за каменной стеною, за Матвеем девахе никак не везло укрыться. Любить-то Лешня Марфу любил, но никакой надежды на себя подать он красавице не мог. Считал себя не вправе мутить ей душу. Так прямо в глаза и говорил он ей:

- Ты, ладушка моя, больно-то на меня не рассчитывай. Кто его знает, не придется ль и мне, как деду моему да отцу, быть отданным провидением в полное распоряжение неведомым силам. Погодить мне надобно с женитьбою; опасную пору перевалить. Не хотелось бы мне потомство свое по сиротству пускать да и тебя несчастить. Ты же, меня дожидаючись, рискуешь в девках засидеться. Что как да заберет меня все-таки тайга - одна останешься. Одинокому что безногому - и нету ног, а болят. Ты даже не представляешь себе, какой тяжкой мукою может обернуться для тебя твоя ко мне верность. А я на свою мать насмотрелся...

- Да ты за меня не бойся, - как-то на разговор такой взяла и ответила Марфа, - ты погляди на меня внимательней: разве я пошибаю на тех, кто долго страдает? Вот он бережок крут, а вот и я тут... Всего-то и мучения терпеть, что до воды лететь...

Слова эти каким-то путем дошли до отца Марфы, до Сысоя Рептухи. Загоревал отец, забедовал пасечник: кому, ежели не ему, знать горячий да упрямый норов своей дочери. Ой, ой, ой! Можно считать, что потеряна для жизни Марфа. А Сысой втайне все-таки надеялся на то, что опомнится дочка, согласится пойти за Ундера. Он хоть - кулебяка с пригаром, да женитьбою, может, и пообрезался бы. Заторопился Сысой говорить с Марфою, уверять ее: прав, дескать, Матвей, сто раз прав. Не к чему тебе его дожидаться; вон как Яков за тобою помирает...

- Вот когда он помрет, да когда я на том свете окажусь, так, может, тогда мы с ним, встретившись, и потолкуем про венец...

Хорошо ли, плохо ли, а уж что ответила Марфа отцу, то и ответила. И пришлось Сысою эти самые слова передать Яшке Ундеру, когда меж ними случился не первый уже о породнении разговор. Однако Ундерова душевная заноза не столь, видно, была остра, сколь разлаписта. Во всяком случае, не просадила она насквозь Яшкиного сердца и на землю не выпала от такого полного ему со стороны Марфы отказа. Она только посильней расшиперилась и самые дурные струны Яшкиного нутра зацепила. Вот под эту музыку Ундер и запел:

- Эх, ты! Сысой Маркелыч! Отец ты дочери своей или не отец? Воля над нею твоя или залетного воробья? Вот ты ее, волю свою отцову, и накинь на причудницу! Силой вынуди Марфу пойти за меня! А дальше? Дальше будет моя забота, какую упряжь на нее цеплять...

Была ли в ранешной частой приговорке о том, что стерпится-слюбится, какая-нибудь зачуханная правда? Наверное, была. Разве бы иначе люди на нее надеялись? Так и Сысою Рептухе ничего другого не оставалось, как только принять на душу лукавую суть этой народной придумки. Через тяжкие охи, через долгие Сысоевы вздохи, а все-таки дождался Яков от пасечника согласия на засылку, до Марфы застоявшихся сватов.

- Чтобы все гляделось как у добрых людей.

А уж Яков давно подобрал на роль свахи самую въедливую, самую упорную на деревне бабу, Фотинью Толочиху. Об нем, об Толочихином строкоте народ говорил тогда:

- У-у! Фотька?! Да Фотька станет камыш глодать, а не бросит своего клоктать...

В подсобники ж к Толочихе напросился ее кум - Сорок Дум об чужом обеде. Так дразнила деревня Нестора Облого еще с его пацаньих времен. Да и как же иначе было его обзывать, ежели был он таким прожорою, что и не живал, когда не жевал...

Вот они оба-два широката, что сват, что сваха - пендюх[4] да маклаха[5], и настроились на Рептухову медовуху да на Ундеровы щедроты.

Но лишь только солдаты распустили животы, тут она и ударила - боевая труба! Ни медовать, ни щедровать «распустехам» тем не довелось. Хотя и умылось им чистехонько, и причесалось им гладехонько, и нарядилось им - напомадилось, и даже со значением большим выплылось на широкую деревенскую улицу, да не успелось им комедь сыграть. Только свысока оглядели они путем еще не подоспевший народ, как вдруг да внезапно, да с неба синего, ясного полохнула громовая молния! Хлестанула она огневым своим кнутищем не об заречный дол, не о Спасово угорье, не о Красный бор - грянула об дорогу деревенскую. Брызнула кустом искр именно туда, куда только что собралась ступить нарядная пара сватов.

Задеть она не задела собой ни того, ни другого. Просто взяла и уложила мытых-чесаных рядком на дорогу. А всяких любопытных мелким сором раздула на все стороны.

Полеглые сваты, перед страхом таким, не меньше чем на неделю от путевой жизни отказались; так и провалялись все дни глазастыми чурками. У себя, конечно, дома. Не оставлять же их, таких чистых да приглаженных, валяться посреди деревни. Только вот когда парням-мужикам пришлось растаскивать по дворам за руки за ноги этакие до земли провисающие туши, они дали полоротым зевакам очень конкретное обещание. Заверили народ, что ежели кому еще вздумается взять на себя Марфы Рептухи сватовство, они смельчака такого доставят прямехонько на кладбище, чтобы по два раза не надрываться...

Шутки шутками, а молния все-таки была. И хотя видела ее далеко не вся деревня, толковать о невидали ударился и стар и мал.

- Это как жа? Как жа это понять? Как растолковать знаменье тако?! Каким хвостом змеишшу огненну до ума привязать? Кому она послана? Марфе ли, Ундеру ли произведен такой небесный заслон? Какой в нем таится умысел?

- Похоже, что создателю не по душе Яшкино сватовство.

- Опять на Бога валим! А может, как раз сатана распотешился. Ить ране-то каки только грозы ни полыхали над землею, а таким умным хлыстом покуда еще не трескало.

- Так оно, так...

В неустанных подобных пересудах-гаданиях народ скоро дого-ворился до того, что будто бы кто-то сыскался такой, кто сумел разглядеть собственными глазами, как в день Марфиного сватовства да летело по чистому небу то самое огневое яйцо, которое с черной середкою катило дораз по Спасову увалу. Даже видно было, как высунулась из яйца косматая пятерня, закрученная дулею. Она-то, мол, и стрельнула об дорогу нацеленной молнией.

Выходило, что и на самом деле дьявол соизволил дать людям понятие, что фига вам, мол, высватать за Ундера Марфу Рептуху - не по нюху табак...

- Что так, то так - нет, не по ремешку застежка, - поддакнулось людьми столь правильное толкование знамения.

Скоро всякий селянин сделал для себя какой-нибудь да вывод. Один только Сысой-пасечник ни в какую не мог взять себе в толк, какой интерес имеет дьявол отгораживать от Якова его дочку? Когда же он, через долгие прикидки, так ни к чему и не пришел, то махнул на темное это дело рукой, повесил голову и настроился ждать - будь что будет.

К его ожиданию быстрехонько пристроилась и вся деревня, кроме Яшки Ундера. Яшка поспешал хорохориться потому, знать, что порою этой Матвей Лешня был на дальней охоте. Вот он, Ундер, и суетился окрутить Марфу, вроде, тайком, хотя, как было уже сказано, Матвей ничьей воли не вязал. Потому-то, должно быть, и выдирало Яшку из рубахи поголовное к нему в людях равнодушие.

- Эх, вы! У вас у обоих башка из мешка, душа из рогожи, - взялся он заново приставать до Нестора и Толочихи, не успели они путем на ноги подняться. - Какой вам дьявол? Кто его придумал? Да разве Господь допустит, чтобы дьявол по небу летал?

Когда же Фотинья да Облый наотрез отказались сделать до Рептухов повторный заход, Ундер привязался уверять их:

- Да ежели бы там богу или дьяволу неугодным покажется мое до Марфы сватовство, он ведь скорее в меня молнией шибанет.

- Чо ж он сразу-то не в тебя шибанул?

- Промашка, может, случилась.

- Ишь ты... промашка - в чужой избе рубашка. Не-ет, дорогой, тут повадкою пахнет.

- А чо как повторно промахнется? - это уж Толочиха отвечала Ундеру. - Промашка-то ведь не пес, обратно не отзовешь...

Потолковали разумно Фотинья да Нестор с Яшкиным упорством, а когда осточертело, повыпроваживали прыткого жениха втычки да на скачки: катись ты к дьяволу! И двери за ним понадежнее захлопнули и вздохнули с превеликим облегчением.

Им-то очень хорошо стало. А каково Ундеру? Ведь он до этого, с небесной фигою случая, считался чуть ли не полновластным хозяином деревни. На этот же раз служить ему отказывались даже его большие деньги, которыми он взялся было взбадривать на Марфино сватовство чуть ли не всех кряду односелян.

Отказывались - и точка!

А стоит знать, что Якову, при безлошадных родителях, большое наследство от деда по матери, Спиридона Ундера, досталось. Спиридон-то Якова и на фамилию свою перевел, потому как внук жизненной хваткою в деда пошел. Так что было у Якова, какими деньгами фасонить перед людьми, вплоть до собственного отца с матерью. Только те, в свою очередь, как говорится, ни рылом ни тылом не собирались гостевать на Яшкиной спесивой стороне.

Кто-то Ундеру, при случае со сватовством, и напомни: чего ты, мол, перед своими-то кабызишься? Родители все-таки - можно бы и унизиться сходить.

- Не-ет! Никогда, - ответил спесивый. - В эту пропасть только разок соскользни - всю жисть катиться будешь...

Чо уж там. Об каком уважении к нему к такому могла бы пойти речь. Ни об каком. Не потому ли, при его-то, вроде, высоком на деревне положении, Яков до крутой бороды все еще в «девках» ходил. Ну а с Марфою, видно, у него предел всякому фасону случился. Только и из этого тупика не пожелал он искать выход через родителев двор. Но зато уж чужие калитки все подряд пообхлестывал. Они ажно стонали в шарнирах от его злости - кругом отказ.

От Ундерова прихода вынуждены были хозяева затаиваться по хатам, стали делать вид, что вовсе дома никого нету - все уехали, уехали, уехали.

Уехали.

Да. Наступает время и Потапу сосать лапу. Случается, что и черт кается.

Но только не Яшка Ундер.

Никакой скорый Покров не подпихнул его до родителева тепла, как все-таки ожидал народ. Время лишь принудило Ундера хватануть однажды во злобе шапкою об землю да изругаться при этом в семнадцать столбцов!

Люди, которые оказались очевидцами тому, как строил Яшка посреди улицы этакую долгую лесенку, сообразили, что тем самым языкастый мастер поклялся себе: дескать, не царю, так не псарю! Только так, и никак не меньше...

Поулыбались на Якову задумку люди: дай-то Бог нашему Козьме[6] поймать звезду в назьме. Однако же ни у кого ни единая думка не воспалилась подозрением, что клятвенник дойдет до такой точки, от которой куда ни беги, все на север...

Матвей Лешня не держал для охоты собак. От этого казался он народу еще большим охотником, чем, может, был на самом деле.

- На что ему собаки, - судил о Матвее всякий сход, - он и сам, что нюхом, что слухом, острейча любой борзой.

- А уж чо до глаз, так про Лешнево гляденье помолчать остается...

Но именно Матвеево бессобачье и толкнуло Ундера на великий грех. Нужда заставила его, как и других мужиков, подняться на охоту. Жили-то люди тогда в основном тайгою.

И вот.

Случайно ли, не случайно, а оказался Яшка по первому снегу в том самом углу тайги, где уж недели как с три зверовал Матвей Лешня. Дело было на закате. На ночь глядя Матвей разложил в Каменцовом речном размыве, что за Синтеповой излукой, небольшой костерок. В Каменцовом том размыве можно было бы укрыться от любой непогоды. А как раз ветер вдоль реки занялся такой, что сосны закряхтели. Да холоднющий, черт бы его побрал!

Яшка берегом забежал за Синтепову излуку да тут и увидал соперника своего у притухающего уже огнища. Вечеровал Лешня у налаженного, для ночлега шалашика. Сидел он, поглядывал на догорающий огонь, изредка позевывал, светился в густеющих потемках ненавистным для Ундера лицом, белизну которого не смела портить никакая погода.

Яков, понятно, до костра не приблизился - не гостем, знать, пожаловал до чужого тепла. Притих он за краем излуки: утаился ждать, когда же сморит Лешню недолгий сон таежного человека...

Куда как нетрудно представить себе, с какою звериной осто-рожностью выползало из-за Синтеповой излуки Ундерово злонамеренье, как, под верховой свист ветра да постанывания сосен, подкрадывалась она до Матвеева шалаша...

Ой с каким мастерством, с каким умением настраивал в ту ветренную ночь Яков Ундер свой лук! С какою точностью направлял он самострел на выход из Лешнева приюта. Какою гадюкою ползал он по береговым окатышам, когда тянул через весь Каменцов прогал жильную струну-тетиву...

От самого от роду охотницкого, ни на одного хитрого зверя, ни один жадный добытчик не настраивал, должно быть, столь усердно смертоносную стрелу, как делал то Яшка Ундер. Ровно бы из шалаша таежного должен был выползти после безмятежного сна не Матвей Лешня, а сам Змей Горыныч семиглавый.

Вона как!

Даже в густой, ветряной темноте не могла она, Ундерова злоба, не увидать, не услыхать, с каким хрустом да по какую долю крепкой, густо оперенной спицы вошла его коварная стрела в широкую грудь Матвея Лешни...

В горячке-то Матвей еще вперед шагнул и только потом рухнул просаженной стрелою грудью прямо на уголья все еще горячего под густым пеплом костра...

Эх ты, человек за краем излуки! Ни один зверь роду своему не сотворит похожего случая. Кому ты нужен... такой?

Яшка Ундер скорее да скорее давай следы ненужности своей заметать. Даже подскочил вырвать из Матвеевой груди стрелу, да она оказалась обломанной по самый корень. Только зря руку до самого запястья вымазал Яков в ошметьях спекшейся с золою Лешневой крови. Эта мазанина и ударила в Ундерову середку тошнотой-дуринушкой. И взялась дурнота крутить его по соснякам-ельникам. Взялась кидать она Яшку, перекидывать через пни-колоды, через высокие муравейники. Взялась цепляться крючковатыми сучьями за все ухватистые места...

Вконец загоняла.

Когда Яков, да на другой лишь день, объявился в деревне, да ни кожи на нем ни рожи, - солома на овинах и та от страха дыборем поднялась. Что же говорить тогда про Сувойкину Анну, которой выпало первой увидеть чуть ли не на животе ползущего из тайги Ундера? Такою белугой заревела Анна, что хмурая и в тот день погода сразу же разгулялась, будто бы ангелам с неба захотелось глянуть, кого это на земле черти пополам дерут?

За то время, пока Яшка через взбудораженную деревню до своего двора пробивался, небеса обратно затянуло хмарью. Полетели первые в этом году снежинки. А следом за ними вдруг да опять сорвался с высоты ветер, закрутила метелица и пошла она, разгульная, отплясывать по дворам свой свистящий, ледяной танец. Взялась взнахлестывать полы мужицких зипунов чуть ли не на маковку хозяевам, разлистывать на бабах на все стороны широкие юбки - лови только успевай...

Однако же от необузданного ее озорства никто из Ундерова двора по хатам своим прятаться не побежал; весь народ остался ждать Яшкиного объяснения, хотя тот за собою даже в сени никого не пустил.

Сколько он там, два, три часа, промариновал на холоде односелян - не было еще тогда по чему время определять. А когда он понял, что народ настроен ждать ясности хоть до весны, выкряхтел все-таки на крыльцо высоких дедовых хором и заговорил на погоде. Заговорил с долгими, как ветровые волны, пробелами в словах:

- Вы это... какого тут... хрена ждете? Сами, что ли... смыслить не умеете.

Ежели теперь докладывать обо всем рассказе с Яшкиными тогда передыхами, шибко долгий разговор получится. А когда попроще говорить, так ободранный Ундер вот что поведал народу: дескать, что вы стоите-думаете? Вы думаете, я с кем-то еще, кроме нечистой силы, сумел этак измутызгаться? И с кем же? Не-ет. Только с нею, с увертливой, и можно столь ухайдакаться. Чуть все лыко с меня, паразиты, не оборвали. А вы думаете, за кого я, за себя я что ли бился? Нисколечко, ни капельки! За Матвея Лешню бился я! За него, за несчастного, чуть было живота не поклал. Так ведь кабы тако дело не зря делалось, то и головы б не жалко было потерять. Ить все одно ж меня в деревне никто не любит. Только ведь с посланцами сатаны больно шибко не навоюешь. Видите, каково они мной наигрались? Бросили, когда подумали, что помер я. Подсунули меня под какую-то коряжину. А что Матвея Лешню - того с собой уволокли. Так что все: не ждите его, не надейтесь напрасно...

И ничего тут не поделаешь. Все произошло примерно так, как люди того боялись и ждали. И никто даже не подумал посомневаться в Яншиных словах. Даже Матвеева мать Славена, и та не зашлась истошным криком. Удержалась. Только удержка эта к утру следующего дня вышла ей полной сединою.

Поутру-то и разглядел народ этакую беду! А ввечеру... Ввечеру он и сам весь чуть не поседел. Да и где тут было не перепугаться ему до смерти, когда вот он, уже подаренный чертям Матвей Лешня, как ни в чем не бывало, веселехонький да разбодрехонький, шагает себе из тайги. Несет Лешня за спиною битком набитый пушном охотницкий свой кошель; по всему видать - сейчас прямо-ка собирается он раскладать дома по кучам богатую добычу...

Во когда в деревне-то нужда голову подняла успевать-гадать: не то Яшке Ундер совсем с совести свалился, потому как врать с такою правдою способен лишь только покинутый богом человек; не то Матвея Лешню, да за какую-то оч-чень знатную услугу, нечистая сила отпустила на волю. Ишь как он весело вышагивает вдоль дворов, как низко кланяется встречным селянам. Похоже, думает: глядят на него во все глаза люди потому, что еще не доводилось им никогда видеть при охотнике столь туго натисканную суму. Однако селяне знают, каково охотнику будет «радостно», когда он перешагнет порог своего дома, когда увидит он да ахнет, что за одну-единственную ночь сотворила с его матерью лихая весть. Оттого-то еще сильнее пучит деревня на Матвея изумленные глаза.

И потом... Ведь, кроме Славены Лешни, и Марфа Рептуха слыхала Яшкин-то Ундеров «расправдивый» рассказ.

Ну и что из этого, спросите вы. А то самое... Ночью-то минувшей Марфа в петлю было залезла. Это еще хорошо, что Сысой Рептуха ждал от дочери подобной выходки - настороже был. Потому и не дал свершиться столь грешному дочернему намерению. И теперь ему сколь надо было сидеть над Марфою, чтобы та хоть немного отошла от отчаянья?

Когда люди прибежали сказать Сысою, что Матвей Лешня воротился из тайги цел-невредим, пасечник до того разошелся, чуя Ундерову брехню, что ажно рассвирепел, чего с Рептухою отродясь не случалось. Этой свирепостью непривычной его будто из тугой пращи метнуло до Яшкиных высоких хором. Понесло брехуну разэтакому башку дурну напрочь отвернуть. Только Ундерово недоумение от услышанного оказалось настолько неподдельным, что перед Яшкиной растерянностью Рептухина ярость маленько пригасла. К тому же Яков прямо-таки на коленях поклялся перед Сысоем, что он, под корягу чертями засунутый, видел, как нечистая артель на его глазах выпотрошила из Матвея душу и увела ее с собой, а того бросила валяться не в столь от деревни далеком Каменцовом размыве. А что не сказал Яков об этом селянам сразу, так уж больно страшно было...

Вот так.

По всему Яшкиному клятвенному отчету выходило, что в деревню заявилась либо одна только отпущенная чертями грешная Матвеева душа, либо (того хуже) сам огненный (помните?) сатана-дьявол вселился в Лешнево тело, принял человеческий облик и вот тебе... прибыл в деревню творить меж людей свои лихие забавы...

Что Сысою Рептухе оставалось? Оставалось Рептухе проверить Яшкины слова. Дело касалось судьбы его дочери, а значит, и его самого. Вот и надо было бежать ему поспешать проверить за Синтеповой излукою Каменцов размыв. Надо было удостовериться в правде ярых Ундеровых заверений да понять (ежели что подтвердится), с кем именно в лице Матвея Лешни ему вести за Марфу неравный бой?

И собрались они побежали оба-два: Яшка да Сысой. Задами побежали, огородами, топкими от осенних проливных дождей пожнями, притрусанными вчерашним необильным снегом. Добежали они до прилеска в три погибели согнутыми - не сразу при думаешь, кем. А согнулись они для того, чтобы вдруг да сатане было сыздали трудно догадаться, что в тайгу, в сторону Каменцова распадка, зачем-то поспешно побежали люди.

За елями-соснами они, конечно, разогнулись и уже заторопились по-путевому.

Вот они мерят широкими шагами тайгу и каждый в себе думает:

«Башка ли, чо ли, у меня с места сдвинулась? - это об себе Яшка гадает. - Что ежели никакого следа в распадке не окажется?»

А Рептуха соображает:

«Ежели в распадке никакого следа не окажется, башку я Ундеру поставлю на место!» И что?

Забежали они за Синтепову излуку - и оба окосели: тут оно, Матвеево тело. Тут! Никуда не делось. Как упал Лешня пронзенной грудью на горячее кострище, так и лежит. Только снежком его малость припорошило...

Ундер с Рептухою поначалу глаза-то на покойника таращили, а потом друг на дружку повели. Столкнулись они меж собою таким страхом, ровно в другом разглядели вдруг живого Матвея. Так и заледенели оба! И стоять бы им замороженным до самого судного дня, кабы не возьми да не ухни на сосне ушастый пугач:

- У-ух!

Вот тогда и схватились Ундер с Рептухою выламывать по тайге колени - ажно ствольё перед ними врассыпную! По колдобинам-буревалам прокатились они, ровно по зеркальному льду озерному. Только вж-жик... и вот уж леса нету. И вот уж собачьим брехом от деревни потянуло.

Остановились. Вспомнили оба, что они все-таки не кой из чего сделаны: не очеса щипок да не дерьма шлепок. Чего уж так на людей-то, и без того перепуганных, лешаками из тайги налетать, переполох творить. Мало ли какой беды среди буйного страха проданная Матвеева душа натворить может. Нет, нет. С чертями шутки плохи.

Зашептались об этом Яшка с Сысоем, заподдакивали один другому. И согласились они на том, что, покуда солнце еще высоко, им следует воротиться в распадок, забрать Лешнево тело и скрытно доставить его до церковного батюшки Ларивона: пущай-ка святой отец решает за них, что делать дальше.

Не побоялись милые, воротились. Воротились они до Каменцо-ва разлога и что ж вы думаете? Лучше бы им, бедным, на этот раз да проснуться каждому дома на печи, чтобы все ими увиденное оказалось бы только-натолько живым сном.

Нету! Нету в распадке Лешнева тела! Нету, как не бывало.

Будто бы сто лет прошло с того дня, когда мужики наши его тут видели. Кострище есть, шалаш имеется, а тела нету. И даже место, где оно лежало, вчерашним припорошено. Но самое острое для живописания умственных картин то, что поодаль от кострища, в глубине распадка, чернеется огромная лепеха спекшейся в камень земли...

Сорок лёт назад, когда черти первоначально Лешню забрали, ладно, холера с ним. И двадцать лет назад - тоже ладно: пропал в тайге второй Лешня - туда ему и дорога. Ни тот, ни другой селянам особой заботы не оставили. А вот нынешний! Этот-то ведь раздвоился! Для какой нужды? И вообще... Кто они такие - Лешни? Может, они вовсе и не люди?! Может быть, какому-то бесу понадобилось расплодиться собою через людей? Зачем, опять же?

Вот видите, и у нас с вами голову успело заложить всей этой чертовщиной. Каково же было Рептухе с Ундером, ежели тогдашние человеческие мозги на добрую половину были еще со мхом перемешаны? Вот и подумалось им тогда: вдруг да Матвеева проданная душа появилась в деревне только лишь затем, чтобы Марфу окончательно совратить да оставить в деревне после себя очередного Лешню?

Много еще чего поналалакали тогда мужики на Матвея, поку-да-крупной рысцою в четвертый раз за день меряли одну и ту же таежную тропу.

Это ничего, что бежали они до отца Ларивона с пустыми руками, - доказательством их правоты лоснилась за Синтеповой излукою в дьявольский пятак спекшаяся земля.

Теперь мужичкам что остается проделать? Им остается немедля ударить в набат - собрать весь народ. Да чтобы непременно Матвей Лешня в церковь явился. И вот за аналоем да над святою иконою прихожанам все обсказать. Да пущай при этом и Матвей отчитается. А сейчас надобно поскорее до отца Ларивона добежать, согласия его получить.

Батюшка Ларивон с большим вниманием выслушал и Рептуху и Ундера, долго покачивал бородою, долго кряхтел, будто бы влезал на столь крутую невероятность, потом сказал: . - Давайте-ка мы великой суеты сегодня творить не будем. Поступим так: вы тут оба посидите у меня, подождите, а я схожу до Матвея. Ровно бы Славену пришел проведать на ночь. Потолкую с ним, пригляжусь попристальней: что там, какие в нем изменения произошли. Не может быть, чтобы без изменений... Не так это просто - душе от тела отделиться. Это ж не рубаху скинуть. Так что... вы тут подождите меня, а я скорой ногой...

И ушел.

А над деревнею уже день кончился. С молодым морозцем ночь, как на грех, случилась настолько глубокою, что даже меж самыми дальними звездами еще столько же пропасти оказалось, сколько было до них от земли. Возьми кто да выколи батюшке Ларивону глаз, он и не увидит даже. Не идет Ларивон по улице, а крадется. Боится он, кабы где да повдоль малоснежной канавы не выселиться. Избы кругом спят. А ежели в каком оконце и теплится огонек лучины, так его света хватает только лишь на то, чтобы погуще темноту на деревню собрать...

А мысли-то в голове батюшки Ларивона далеко не святые: мысли-то с чертовщиною пополам.

Вот и зашевелилась в святом отце заячья жилка, и задергалась мелконькая. Ундеров с Рептухою недавний обсказ ожил перед слепыми в темноте Ларивоновыми глазами. И вот уж, вроде, кто-то дышит ему в затылок, вроде бы грозится и его душу из тела вытряхнуть. Вот уж, вроде, ловят его со спины черные руки. А когда поймают, не отпустят...

Ой-ой, как жутко!

Понесло же тесло[7], да вразмашку плыть... Ох ты, мать Пресвятая Богородица! Напала бы жуть на батюшку немного пораньше, он бы наверняка подхватил полы облачения да припустил бы домой. А тут уж чего? Вот она, Лешнева изба, рядом уже. Вот она, и калитка на Матвеев двор...

Калитка-то вот она, да только ноги батюшки немного как бы от Ларивона отстали. Привалился святой отец к заплоту - подождать, когда они подбегут, сам глядит-видит, отсвет из Лешнева окна по земле серым пятном вытянулся. Окно то и дело заслоняется кем-то - пятно меркнет, потом опять сереет. Похоже, что обеспокоенный Матвей по избе снует; может, с матерью все еще отхаживается? Вот он, хорошо слышно в тишине, со Славеною заговорил. Видать, и в самом деле не улеглось еще в ней вчерашнее потрясение. Однако же кто теперь так просто сумеет убедить батюшку, что Матвей Лешня столь шибко взбудоражен лишь немочью матери? Не бесится ли он еще и оттого, что за долгий день не удалось ему оторваться от хворой Славены да исполнить, может быть, неотложные сатанинские задумки? Вон какие жаркие нотки срываются в ночь с Матвеева языка. Какими они щекотливыми мурашками падают батюшке Ларивону за шиворот и расползаются по святому его телу...

Ой, жутко опять!

Прямо морока отцу Ларивону.

А еще он слышит, что какой-то побочный звук втиснулся между Матвеевых слов.

Звук этот заставил ризника немного отвлечься от Лешнева настроения. И что же Ларивон услыхал? Услыхал преподобный отец, как из темноты, чуть ли не прямо на него, тихо-тихо пошаркивают об дорогу чьи-то до предела осторожные ноги. И такие они боязливые, словно бы еще раз да повторно до Матвеева светлого окна подбирается он сам, отец Ларивон. Господи! Не раздвоился ли и преподобный батюшка? А ежели не раздвоился, тогда кто же подбирается до Лешневой хаты? Может, Яков Ундер? А может, Сысой Рептуха не утерпел высидеть времени - дождаться вестей от попа? Кто ж это из них притемнил подслушать, какой у Ларивона со мнимым Лешнею разговор складывается?

Хотя ничего хорошего на душе у ризника и до этих шагов не было, однако же сделалось в ней и того хуже: не любил поп непослушания. Но окликать ослушника Ларивон не стал, не стал подзывать к себе да укоры ему строить. Лишь потянул от заплота шею виноватого разглядеть. Тот, ни о чем не догадываясь, дошаркал до самого окна и внимательно взором уперся в самый свет...

Ретивое в преподобном Ларивоне зашлось прежде, чем успел он издать хотя бы малый стон. Не охнул, не квохнул святой отец - так молчуном и поплыл, как ему тогда показалось, с перевернутой земли да прямо в межзвездную пропасть. Там его и укрыла от нечистой силы беспамятная немочь. От той самой, которая со страшной жадностью глядела из ночи в окошко Лешневой избы.

А глядела она - сказать, не поверите, кем.

Глядела она да опять же Матвеем Лешнею!

Из далекого-далекого, надежного укрытия своего воротился батюшка Ларивон на землю - никто теперь не скажет, на какой день. А за то время, покуда он «порхал» меж звезд, внизу, в деревне, с Яшкиной неуемной суеты да с Рептухиного яростного поддакивания, Матвея Лешню заперли-заколотили в его же собственном доме. Готовая помереть за сына, и Славена, его мать ни в какую не согласилась покинуть внезапную тюрьму.

Да «тюремщики» больно-то ее и не уговаривали. Раза два-три сокликнули: желаешь, мол, так выпустим, а потом заложили окна горбылями, дверь замком да ломом, караульщиков наставили и сами недалече присели ждать, когда поп в себя воротился да объяснит им, пошто он под заплот свалился да какое в том Матвеево значение?

- Чем его Лешня так уж из себя выбил, что батюшка Ларивон очухаться никак не соизволит? - стали они, ожидаючи, гутарить меж собой.

- А ить душа-то Ларивонова тожить, должно, бродит гдей-то, шатается без хозяина.

- Ну, ты и сравнил... водку с квасом. Ить Ларивонова душа наверняка с богом теперь беседу ведет; должно быть, решается меж ними, как с Матвеем поступить...

- А вдруг да царь небесный батюшкину душу при себе пожелает оставить? Что делать тогда будем?

- Тогда чо, тогда быть Лешневой избе да под красным петухом.

- А со Славеной как? Вот сколь ее перевернуло-то, бедную, за одну ночь. Выходит, что она сном-духом не знала о сыновних с нечистой силою шашнях:

- Получается, что не знала.

- И кто ж тогда примет на себя такой грех - губить огнем безвинную?

- Иного выхода нет. Ить ее и трогать-то еще никто не трогал, а уж она заявила: посмейте хоть пальцем до меня коснуться - любого прокляну! Так что сколь медведю овса ни сыпь - не заржет...

- Все это понятно, и правильно, и простимо, - одобрил вывод такой батюшка Ларивон, когда его еле живую душу небесный владыка осторожно воротил хозяину. - Только огнем-пламенем и подобает из Божьего стада выжигать сатанинскую пагубу. Но еще правильней рассудили вы, когда решили подождать меня, посколько случай с Матвеем Лешнею через край особенный! Отчего вы думаете свалился я тою ночью под заплот? Оттого я свалился, что живехоньким увидал второго Матвея Лешню!

- О-ой! Да чо ж это такое?!

- Ой, бьет меня озноб - только крест не спрыгивает...

- Вот вам и «ой» - хоть реви, хоть вой. Потому и получается: сожги мы сейчас одного Лешню, а другой?! Как он на это посмотрит? А? Не примется ли он буйствовать? Ведь он не даст нам тогда никакого житья. Потому нам надобно поступить вот как: надо суметь выманить из тайги двойника, тогда только хвататься за огонь. Согласны?

У нас ведь, как у пацанья в игре: кто не согласный, у того нос красный... А кому охота быть нащелканным по нюхалке? Никому. Так что несогласных нету.

Когда же все оказываются такими сговорчивыми, какая нужда медлить? Айда, робя, удить... в зеленом океане рогатого ерша.

Ею и теперь-то, матушкой сибирской тайгою, блудить не пе-реблудить. А в те задавние времена кормилица наша хвойная всеми краешками ажно под землю подворачивалась. Поиробуй-ка выследи в ней, в необъятной, того, кто прячется; того, кому всякая сосна-стена, всякий кусток-закуток. Только ведь ум задору не отец. Не скажет - сядь, прижми хвост! И поднялась на это жаркое дело целая война мужиков. Ну и что? Да хоть три гурта в стадо, все одно скотина. В горячке-то ум на ум перемножишь? Прям-ка разбежался Лешнев двойник навстречу им - пойманным быть захотел. Рыскать бы мужикам, ватажить по тайге безо всякого толку, может быть, до той поры, покуда в деревне без них бабенки с ребятней не попередохли. Только, слава богу, не случилось такого разору. Не довелось мужикам допартизаниться до последней крайности. И вообще ни до какой войны дело не дошло. Нашумелись вояки у Ларивонова двора, настропалили себя - из-под земли, дескать, черта достанем, побежали по дворам: одеться потеплей, харчи да снасти какие собрать. Тут Сувойкина Анна, та самая, которая погоду криком разогнала, когда Яшка из тайги явился, опять реванула в три голоса:

- Дьявол!

Шквалом крик ее пронесся по деревне, избы пошатнул!

Экое землетрясенье случилось - весь народ наружу повыскакивал. Увидал - не зря Анна блажит. Вот он, идет! Вышагивает серединой улицы. И похож как две капли воды тот дьявол на Матвея Лешню. Такой же точно молодой, статный, огневой да синеглазый... Кто на улицу ни выскочит, тот и занемеет. Даже собаки. Ворона летела, и та рот раззявила да повисла в небе, как на ниточке. Да чего там ворона - батюшка Ларивон выбегнул на паперть и зачаврел, будто муха на пристыве: бери его дьявол за бороду и уводи куда хошь - не трепыхнет даже. Однако же белолицый черт никого даже пальцем не тронул, только сторожей с Матвеева крыльца пришлось ему бережно на бревнышко во дворе пересадить, иначе бы они ему помешали к. арестантам в дом войти.

Может, он так же вот спокойненько сумел бы обратно выйти и невольников за собою в тайгу увести - вряд ли кто шевельнулся бы даже. Только вдруг Славена в распахнутой настежь избе зашлась криком:

- Иннокентий!

«Какой Иннокентий? Какой там ей Иннокентий? - переглянулись меж собою сторожа на бревнышке. - Чего добрым людям голову морочить? Похоже, что и Славена не без греха, коль вздумалось ей дьявола перед деревнею за пропавшего мужа представить».

Такую вот догадку занемевшие караульщики друг у дружки на мордах разглядели, очнулись, спохватились и успели... Успели запереть в глухой избе да всю полностью сатанинскую сходку!

Обрадовались. Давай руками махать, созывать людей: уже все, дескать, миновала опасность. Тащите хворост, да побыстрей! Кто там проворней, беги за огнем!

Завертелось все кругом, завихрилось. Ребятня и та оберемками сушняк волокет-спотыкается. У кого-то уже и огонек в горсти воскрес, дымком задышал...

Поторопились, однако. Поспешили огонек-то раздувать. Пришлось его скорыми пальцами замять на фитильке. Получилось так, что в суматохе никто даже и не заметил, когда это успела Марфа Рептуха вскарабкаться на самый конек Матвеевой избы. Да еще и с топором в решительной руке.

- Кому жить надоело - полезай до меня, волоки меня с крыши...

Это она грозится с высоты.

Кто ж полезет за ней? Всякий знает, что с этой девкою шутки плохи. Даже Сысой, и тот не рискнул попытаться дочку снять, хотя Ундер и подтаскивал его до чердачной лесенки.

Он вообще... Только что бегал, как наскипидаренный - народ подгонял, а тут в ноги тому же народу повалился:

- Помилуйте...

Яшка Ундер тоже захныкал, затоптался, возгри распустил - помилуйте.

Чо уж так унижаться-то? Народ и без того - люди. Кому ж охота наскакивать на такой грех? Отступился от Лешневой избы. Правда, маленько еще погрозился перед Марфою, но никакой пользы от того не возымел да подумал: чего мне тут стоять? Меня ж никаким краем чертовщина эта не коснулась. Интересно ее Рептухе с Ундером решить, пущай решают. А я тут причем? Может, Марфа до весны на коньке прогарцует. И мне, что ли, до туда стоять, башку задирать.

- Давайте-ка, мужики, сами с дурой своею как-нибудь дого-варивайтесь, - хмуро посоветовали Сысою да Якову селяне и разошлись по дворам. - Ужинать охота...

Ну, где ужин, там и ночлег. Повалились советчики в теплые постели свои. Отец Ларивон тоже стоять не остался; скинул рясу и запел носом до петушачьего подпева. Только и сказал он Ундеру с Рептухой:

- Покличьте меня, - сказал, - когда вы тут с Марфою уладите. А то я шибко еще слаб всенощную выстаивать... И ушагал обратно.

Сели Яшка да Сысой в Лешневом дворе на бревнышке, головы до конька вскинули и стали жабами при луне глядеть на поживу да квакать от времени:

- Сла-азь, Марфа. Будет дурить. Сла-азь...

Вот тебе невысокая луна за небо упала, вот тебе и темнота непроглядная поднялась. Облила она черной смолою все небо - звезде не проклюнуться. А тишину накатила такую, что стало слышно, как за Уралом две жабенки одного мужика делят. Интересно.

А в это время калитка Лешневой ограды отворяется, отворяется. И вот те... Входит во двор... Кто бы вы думали? Входит во двор опять Матвей Лешня!

Сысоя Рептуху до бревнышка ужасом прилепило, а Якова, наоборот, будто бы то же самое бревно - да краем своим под зад его лягнуло. Видели б вы его взлет!

С криком «ой» кинулся Яков ловить нового Лешню. Но не довелось Ундеру даже пальцем дотронуться до нового Матвея. Увидел Рептуха Сысой и другим потом рассказал, как от Яшкиного касания заиграл Лешня ярым светом, молниями пошел...

Нет. Не жаром огневых струй опалило ловца. Обдало Яшку великим холодом. Таким великим, что в единый миг спекся Ундер сосулькою...

Тем морозом маленько Сысоя задело. Руки ему да лицо немного обожгло. Самого за бревно без памяти завалило. Оттого и не увидел он, куда подевались Лешни заодно с его дочерью Марфою.

Дома Ундер вытаял весь, розовой водицею изошел, только мокрая одежда от него и осталась. Стаял бы, наверное и Рептуха. Во всяком случае, селяне в доме его бабку-лекарку оставили, попросили доглядеть, чтобы человек в одиночестве не помер. Сами разошлись по своим перепуганным семьям.

Но на том дело не кончилось.

День да ночь просидела знахарка над Рептухою, а утром, чуть свет, подняла деревню суматошным рассказом. Перед самым рассветом, оказывается, Марфа домой приходила. Да не одна. С нею разом заявились вся троица Лешней. Один к одному - молодцы! Разом приступили они пользовать живой водою умирающего Сысоя. А когда тот захрапел прямо богатырским храпом, сказали старой, чтобы Рептуху неделю не трогали. Пущай, де, спит, пока сам не поднимется. Когда Лешни собрались уходить, Марфа над отцом маленько попридержалась. От нее-то лекарка и узнала, что представился ей не один Матвей в трех лицах, а приходили до Сысоя одновременно и дед будто бы Аким, и Иннокентий, и сын - Матвей.

Подумать только!

А еще Марфа велела сказать деревне, что и она теперь на долгую-долгую жизнь молодой останется, ведь там, куда забирают ее Лешни, время над людьми не властно... И при этих словах Марфа показала на небо. Во и подумайте, кто были эти Лешни.

1

Красный лес - чистый, молодой сосняк.

2

Старчик — застарелый, не женившийся вовремя парень.

3

Залог, залежь - покинутая по истощении пашня.

4

Пендюх - желудок, брюхо.

5

Маклаха — сводня, посредница.

6

Козьма — в приговорках бесталанный человек.

7

Тесло - род топора.

Content

Пьянкова Таисия Ефимовна Чужане

Таисия ПЬЯНКОВА ЧУЖАНЕ

1