Питер Мейл

Отель «Пастис»

Фрэнку

Глаза 1

— Самое неприятное при разводах, — заметил Эрнест, ставя на ящик поднос с чаем, — это необходимость заново обзаводиться мебелью. Погляди. Не станем же мы искать другую такую. Попусту тратились на нее.

Саймон Шоу глядел на грузчика, пакующего вещи. Тот наклонился, выставляя напоказ традиционный фирменный знак английского работяги — торчащие между задранной майкой и съехавшими грязными джинсами ягодицы. Эрнест, хмыкнув, направился обратно на кухню, лавируя между грудами дорогих реликвий, предназначенных к отправке в миниатюрный коттедж экс-миссис Шоу в Южном Итон-Мьюзе.

Прихлебывая чай, смесь китайского «Лапсанга» с «Эрл Греем», над которой священнодействовал Эрнест, Саймон огляделся вокруг.

Лучший, по общему мнению, дом в центре Лондона — большой, богато обставленный, стоящий на краю тихой Кенсингтон-сквер. Кэролайн потратила три года и Бог знает сколько денег, пока не довела его до совершенства, при котором обычный житейский беспорядок был абсолютно немыслим. Искусно исполненные накатанные росписи поблекших тонов на потолках и стенах, ниспадающие на пол антикварные шелковые шторы, привезенные из Франции камины XVIII века, вышитые вручную диванные подушки, аккуратно расставленные по столикам предметы старины. Словом, дом с рекламной картинки.

По всему дому восхищенно кудахтали подруги Кэролайн — живущие только на салатах и лишь изредка позволяющие себе бокал сухого белого вина тощие умные особы. Кэролайн и ее команда декораторов просто обожали этот дом. Саймон всегда чувствовал себя здесь нарушающим порядок незваным гостем. Он украдкой курил в своем отделанном деревянными панелями кабинете, потому что жене не нравился запах сигар в гостиной, да и вообще дом казался более пригодным не для человеческого обитания, а для съемок фотоочерков об идеально декорированном городском жилье.

К концу их супружества Саймон приходил домой как в ночлежку, проводя дни в офисе, а вечера с клиентами. Кэролайн же, принимая гостей, язвительно шутила, что стала рекламной вдовой. Если ему доводилось возвращаться до ухода гостей, Кэролайн представляла его как замученного работой любимого мужа. Но когда они оставались одни, следовали злые упреки по поводу того, что его не бывает дома, что ему все надоело, что он думает только о работе, что он ее просто не замечает — другого слова не было. Отсюда был всего лишь шаг до «другой женщины» в офисе, секретарши Саймона, которая всегда, казалось, была там, как бы поздно ни звонила Кэролайн. Уж о секретаршах-то Кэролайн знала все. Она сама когда-то была одной из них — сплошное сочувствие и короткие юбки, — когда Саймон развелся с первой женой. Тогда не было никаких жалоб на его позднее возвращение.

Вообще-то Кэролайн, конечно, знала, что никаких других женщин не было и в помине. Саймон постоянно был на виду. Его жизнью распоряжались другие, даже в ванной командовал Эрнест. Битва за ванную была одной из немногих, проигранных Кэролайн, и с тех пор у нее с Эрнестом началась война. В отношениях двух мужчин было что-то не так, что-то нездоровое, заявляла она во время ночных пререканий.

Эрнест работал у Саймона почти десять лет, сначала, в первые дни существования компании, шофером на единственном стареньком «форде», потом постепенно стал незаменимым распорядителем всей жизни Саймона: и камердинером, и личным помощником, и доверенным лицом, и другом, дотошным, неутомимым, расторопным. Он был дипломированным механиком «роллс-ройса», вдохновенным цветоводом-декоратором и поваром, до которого Кэролайн было далеко. Эрнест осуждал ее расточительность, снобизм и полную беспомощность в ведении домашнего хозяйства. Она же ненавидела его потому, что не в ее силах было уволить его. Саймон все эти годы находился под перекрестным огнем. Но сейчас этому пришел конец. Что там говорила Кэролайн, когда они выходили из адвокатской конторы после оформления развода? Что-то вроде того, будто Эрнест у него на содержании.

— Прошу прощения, сквайр. — Перед Саймоном стояли двое грузчиков с охапками чехлов. — Если не возражаете, мы займемся кушеткой. В Итон-Мьюз, как и все остальное, верно?

— Забирайте.

— Наша работа, сквайр. Наша работа.

— Какой я к черту сквайр?

— Как угодно, приятель.

Саймон уступил кушетку и через двойную дверь вошел в пустую столовую. За дверью на кухне гремел посудой Эрнест, насвистывая несколько тактов из знакомой увертюры Россини. Кэролайн не выносила классической музыки и терпела концерты Глайндебурна из светских соображений — как повод показаться в новом платье.

Кухня была самым излюбленным местом Саймона еще и потому, что, как он теперь признавался себе, Кэролайн здесь редко бывала. Они с Эрнестом сами ее спланировали, оборудовав на профессиональном уровне огромным гарнитуром «Корню», тяжеленными чугунными и медными сковородами и кастрюлями, ножами всевозможных форм и размеров, мраморной доской для разделки теста, двумя гигантскими холодильниками из нержавеющей стали, отдельной кладовкой для провизии. На столе из тиковых досок посередине кухни Эрнест собрал перенесенные из бара в гостиной бутылки и графины.

Увидев Саймона, Эрнест перестал насвистывать.

— Звонила Лиз, — сообщил он. — В шесть заседание исполнительного комитета, а эксперт по финансовым делам, тот самый, что у Гудмана, просил позвонить ему насчет предварительных планов на последний квартал. — Эрнест заглянул в лежащий у телефона блокнот. — И еще — посредники спрашивают, можно ли показать дом завтра. Говорят, музыканту, — правда, не знаю, что это нынче означает.

— Возможно, ассистент ударника из рок-группы.

— Знаю, дорогой. Никуда не годится, но что поделаешь? Деньги у них.

Саймон тяжело опустился на стул. Ныла спина, рубашка неудобно обтягивала живот. Много лишнего веса. Слишком много ленчей и совещаний и мало движения. Он поглядел на Эрнеста, который не скрывал своих сорока восьми, но выглядел лет на десять моложе — стройная фигура, худощавое, без морщин, лицо, коротко подстриженные светлые волосы, безупречно сидящий темно-синий костюм и ослепительно белая рубашка, ни тебе брюшка, ни двойного подбородка. Вот что делают годы самодисциплины, подумал Саймон. В агентстве ходили слухи, что в один из своих экзотических отпусков Эрнест потихоньку сделал косметическую операцию по разглаживанию морщин, но Саймон-то знал, что секрет в чудодейственном креме от косметолога с Харли-стрит — по пятьдесят фунтов за тюбик, относимых на счет оборудования офиса. Одна из прибавок к зарплате Эрнеста.

— Соединить с Лиз? — вопросительно поглядел на него Эрнест.

— Эрн, думаю, что я не выдержу сегодня всю эту бодягу. Поинтересуйся у Лиз, нельзя ли перенести все дела на завтра.

Эрнест согласно кивнул. Среди бутылок на столе Саймон отыскал «Лафрэйг». Бокалы были упакованы. Вполуха слушая Эрнеста, плеснул виски в чайную чашку.

— …Мистер Шоу вынужден отложить заседание. У нас был ужасный день. На наших глазах рушится дом, и мы не в состоянии исполнять роль босса.

Эрнест взглянул на Саймона и закатил глаза, слушая ответ Лиз. Потом оборвал ее.

— Знаю, знаю. Займемся человечком Гудмана завтра, когда немного придем в себя. Ответь подипломатичнее, дорогая. Придумай какую-нибудь маленькую ложь. У тебя получается, если захочешь. Слышал, как ты разговаривала со своим молодым человеком.

Эрнест поморщился и отодвинул трубку от уха, слушая ее ответ.

— И тебе, дорогая. До завтра.

Положив трубку, он нахмурился, увидев стоящую перед Саймоном чашку. Открыл картонную коробку, достал хрустальный стакан, протер шелковым платком из нагрудного кармана и налил добрую порцию виски.

— На. — Отобрал чашку и поставил ее в раковину. — Знаю, что время тяжелое, но опускаться не следует. Немного воды?

— Что она говорит?

— A-а, как всегда, причитает и злится. — Эрнест пожал плечами. — Оказывается, заседание исполнительного комитета уже дважды откладывалось, и они теряют терпение. Особенно мистер Джордан. Но, как мы знаем, требуется не так уж много, чтобы вывести нашего дорогого Джордана из себя.

Он прав. Джордан, чей талант в обхождении с нудными клиентами мог сравниться только с его же обостренным самомнением, будет чувствовать себя задетым. Подумав, что утром следует его успокоить, Саймон отхлебнул виски. Его передернуло. Вспомнил, что весь день ничего не ел.

В кои-то веки выдался свободный вечер. Можно было, взяв книгу, усесться в углу за столиком в ресторане «Коннот», но он не был настроен ужинать в одиночку. Можно пригласить друзей, но тогда пришлось бы весь вечер уходить от разговора о Кэролайн и разводе. Ужин с кем-нибудь из агентства, как всегда, превратился бы в ленивую болтовню о клиентах, планах на будущее и делах в офисе. Он поглядел на стол, прищурившись от отражавшихся в бутылках солнечных лучей. Ему будет не хватать этой кухни.

— Эрн, что у тебя вечером?

Эрнест пятился из подсобки с горкой тарелок в руках. Поставил их на стол и встал, приложив ладонь к щеке, другой рукой подпирая локоть, изящно и несколько театрально.

— Значит, так. Не могу решить — отправиться ли на маскарад в Уимблдон или полакомиться карри в «Звезде Индии».

— А как насчет того, чтобы поужинать здесь, на кухне? Раньше как-то не пришлось, а на той неделе дом, возможно, продадут.

— Как ни странно, но я к вашим услугам, — ответил, улыбаясь, Эрнест. — Точно, мне это нравится. Что будем есть?

— Пока не увезли, я достал из погреба бутылочку «Петрю» семьдесят третьего года. Что-нибудь к нему.

Эрнест поглядел на часы.

— Буду через час. Почему бы тебе не позвонить человеку Гудмана? Пусть это дело не висит на тебе.

Направляясь в кабинет, который грузчики превратили во временную столовую, Саймон слышал, как хлопнула дверь и от дома отъехал большой «мерседес». Импозантное помещение было пусто, если не считать телефона на полу, портфеля Саймона в углу да перевернутого ящика со следами многочисленных чаепитий: грязными кружками, старым электрическим чайником, использованными пакетиками чая, начатой бутылкой молока, экземпляром «Сан» и набитой окурками хрустальной пепельницы, одной из двух, купленных Саймоном в «Эспри». В комнате стоял тошнотворный запах прокисшего молока, табачного дыма и пота. Саймон распахнул окно, раскурил сигару и, усевшись на пол, поднял трубку телефона.

— «Братья Гудман, Левин, Расселл и Файн», — раздраженно ответила телефонистка, видно, оторвали от дел: или занималась ногтями, или читала «Космополитен».

— Мистера Уилкинсона, пожалуйста. Это Саймон Шоу.

— Извините, мистер Уилкинсон на совещании. Кто, вы сказали, звонит?

— Шоу, Саймон Шоу. Из «Группы Шоу». Я уже четыре раза назвал себя. Мистер Уилкинсон просил позвонить. Сказал, что по важному вопросу. Хотите, чтобы я сказал по буквам?

Саймон услышал предназначенный ему вздох.

— Сейчас узнаю, сможет ли он побеседовать с вами.

Черт побери. Сам трубку не берет, а теперь заставляет слушать «Болеро» Равеля, пока раздумывает, можно ли его побеспокоить. И так не первый раз. Интересно, хорошо ли это для делового общения?

Равеля вырубили на половине такта, в трубке послышался голос Уилкинсона.

— Мистер Шоу? — с оттенком высокомерия спросил он.

«Кто же еще?»

— Добрый день, — ответил Шоу. — Вы хотели поговорить?

— Очень даже, мистер Шоу. У нас тут совещание, и мы как раз рассматриваем ваши планы на четвертый квартал. — По его тону можно было подумать, что это врач, озабоченный тяжелым случаем геморроя. Саймон слышал, как шуршит бумага. — Судя по вашим намекам, поправьте, если я ошибаюсь, вы рассчитываете на сорок процентов годовых.

— Верно.

— Понял. Не думаете ли вы, что при нынешнем состоянии розничного рынка это чрезмерно оптимистично? Простите меня, но Сити нынче испытывает некоторую нервозность в отношении рекламного сектора. Компании не проявляют радости. Доходы не соответствуют ожиданиям. Не согласитесь ли, что было бы благоразумнее придерживаться более взвешенных оценок?

Ну, поехали, подумал Саймон. Опять все сначала.

— Мистер Уилкинсон, рекламный бизнес большую часть прибылей получает в четвертом квартале. Как ни странно, Рождество каждый год приходится на декабрь. Компании рекламируют. Покупатели приобретают. Все тратят деньги. Сейчас еще только конец сентября, а все сметы уже сверстаны. Эфирное время и газетная площадь уже расписаны.

— Расписаны еще не значит оплачены, мистер Шоу. Это прописная истина. Уверены ли вы, что у ваших клиентов все в порядке? Не предвидится никаких слияний или поглощений? Никаких проблем с движением наличности?

— Насколько мне известно, никаких.

— Насколько вам известно… — Последовала пауза. Таким образом Уилкинсон давал почувствовать свой скептицизм. Он был из тех, кто использовал молчание в качестве ушата холодной воды.

Саймон сделал новый заход.

— Мистер Уилкинсон, если не будет ядерной войны или вспышки бубонной чумы, мы получим намеченные цифры. В противном случае вылетим в трубу вместе с остальной английской промышленностью и, возможно, даже вместе с конторой «Братья Гудман».

— Значит, «в трубу», мистер Шоу?

— Из бизнеса, мистер Уилкинсон.

— Понятно. Больше ничего не хотите добавить к этим не слишком полезным пояснениям?

— Как вам хорошо известно, мистер Уилкинсон, каждый год в течение последних девяти лет заказы и прибыли агентства неизменно росли. Этот год самый лучший. До конца года остается больше девяноста дней, и нет никаких оснований предполагать какое-либо невыполнение наших планов. Хотите сообщение для печати? Если бы в вашей конторе как следует разбирались в рекламном деле, нам не приходилось бы каждый месяц подвергаться этому нелепому перекрестному допросу.

В голосе Уилкинсона послышались нотки высокомерия, к какому люди его профессии прибегают, когда не хватает аргументов.

— Полагаю, что в Сити очень хорошо разбираются в рекламном бизнесе. Побольше осмотрительности и поменьше досужих предположений — это не принесет ничего, кроме пользы.

— Чепуха.

Саймон в сердцах бросил трубку, стряхнув сигарный пепел на брюки. Поднялся и поглядел из окна на площадь, тускло-золотистую в лучах заходящего солнца, просвечивающего в желтеющей листве деревьев. Он попытался вспомнить, как выглядит площадь весной и летом, и понял, что никогда не обращал на это внимания. Он давно уже не смотрел в окна. Теперь он видел только людей в офисах, своем и чужих, — нянчился со служащими, умасливал клиентов, терпел уилкинсонов, финансовых журналистов и заседания исполнительного комитета. Неудивительно, что Кэролайн всех их терпеть не могла. У нее, по крайней мере, была одна радость — тратить деньги.

С тех пор, как стало очевидно, что этот брак был ошибкой, ему удавалось не загружать голову мыслями о супружестве. Превратившись из секретарши в супругу богача, Кэролайн изменилась, а может быть, за ухоженной и нарядной внешностью всегда скрывалась мегера. Ладно, теперь все позади, с алиментами улажено, и он снова, как метко заметил Эрнест, беспечный холостяк.

Саймон вышел из кабинета и докурил сигару в гостиной. Он как-то слышал, что запах хорошей «гаваны» в пустом доме может добавить несколько тысяч к его цене.

Реклама, действующая на подсознание. Он бросил дымящийся окурок в камин и вернулся на кухню.

Отыскал бутылку «Петрю» и, бережно поставив на стол, с удовольствием принялся старательно открывать — очистил от фольги и медленно, аккуратно вытащил длинную пробку. Что за вино! Тысяча фунтов за ящик, если еще повезет достать. Вот кем бы стать — владельцем большого виноградника. Ни тебе представлений клиентам, ни идиотов из Сити, ни бесконечных совещаний — всего лишь несколько акров галечника и глины и в конце каждого года напиток богов. Подняв бутылку против света, он стал переливать густое душистое вино в графин, пока в горлышке бутылки не появились первые следы осадка. Даже на расстоянии вытянутой руки до него доносился сильный сладковатый аромат.

Только поставил графин на стол, как послышался стук двери и несильный тенор Эрнеста, распевавшего песенку о пикнике плюшевых медвежат. Саймон улыбнулся. Развод явно устраивал Эрнеста; он заметно повеселел с тех пор, как Кэролайн покинула дом.

— Ну и ну! — воскликнул Эрнест, ставя сумку с покупками. — Продуктовые секции у «Хэрродса» теперь совсем не те. Зоопарк. Толстозадые личности в кроссовках и тренировочных костюмах. Английской речи почти не слыхать. Бедняги за прилавками сбились с ног. Спрашивается, куда девались любезность и неторопливость? Ничего, я успел ухватить кое-что для скромной деревенской трапезы.

Сняв пиджак, он облачился в длинный поварской передник и принялся разгружать сумку.

— Я подумал, что начнем с salade tiede[1] с паштетом из гусиной печенки, а потом твое любимое… — Он достал сочную ножку барашка. — С чесночком и фасолью. А закончим… — тут он развернул и показал два свертка с сыром, — брийя-савареном и славным терпким чеддером.

— Лучше не придумаешь, — восхищенно заметил Саймон, доставая из холодильника бутылку шампанского. — Ну как, нарушишь старую привычку?

Эрнест оторвался от чистки чеснока.

— Пожалуй, один бокал в порядке поощрения, — согласился он, откладывая нож.

Саймон хлопнул пробкой и наполнил два бокала.

— Твое здоровье, Эрн. Спасибо за все это, — произнес он, обводя рукой составленные у стены ящики.

— Счастья тебе, дорогой. Не очень жалеешь уезжать, не так ли? Ты никогда не чувствовал себя здесь дома.

— Думаю, что так.

Оба выпили.

— Да будет позволено мне сказать, — заявил Эрнест, — состояние наших брюк не соответствует нынешнему вечеру. Не сочетается с вином.

Саймон взглянул на серое пятно из сигарного пепла на штанине и попытался его стереть.

— Нет-нет-нет! Ты втираешь, а не вытираешь. Что сказал бы наш портной? Ступай наверх и переоденься, пока я занят здесь. Брюки не убирай, займусь ими завтра.

Захватив бокал, Саймон поднялся в главные покои, как их неизменно называли декораторы. Здесь еще сохранился слабый запах духов Кэролайн. Он прошел вдоль ряда встроенных шкафов, где она хранила последние несколько дюжин платьев, не поместившихся в гардеробной. Раздвинул дверцы. На полу куча торчащих в разные стороны вешалок рядом с ненужными фирменными пакетами «Джозеф», «Макс Мара», «Сен-Лоран» — скомканными глянцевыми сувенирами из доброй половины модных лавок Найтсбриджа. В углу валялась пара бежевых с черным туфель «Шанель», подошвы потерты самую малость. Почему она их бросила? Взяв в руки туфли, Саймон заметил на одном каблуке небольшую царапину: из-за едва заметной царапины двести пятьдесят фунтов выброшены на ветер.

Он положил их и стал раздеваться, бросая одежду на кровать с четырьмя столбиками. Для нового дома Кэролайн она была слишком велика, и Саймон лениво подумал: кто же будет спать в ней после него? Он всегда ненавидел это проклятое сооружение с его плиссе, гофре и вздымающимися пологами, чувствуя себя вторгшимся в выставочный будуар. Да и весь дом вызывал в нем такое же ощущение.

Войдя в ванную, он поглядел на свое отражение в большом, во весь рост, зеркале — средних лет голый мужчина с бокалом в руке. Господи, да он выглядит старше своих сорока двух! Усталые глаза, у рта глубокие морщины, седина в одной из бровей, седые волосы начинают проглядывать и в гладкой черной шевелюре. Еще несколько лет, и он станет похож на грушу. Если не займется чем-нибудь посерьезнее, нежели редкая партия в теннис. Он втянул живот и выпятил грудь. Вот так. Продержаться так следующие десять лет; меньше есть, меньше пить — намного меньше; ходить в спортзал. Скучища. Он выдохнул, допил шампанское и, не глядя больше в зеркало, встал под душ. Постоял пятнадцать минут под хлещущей по затылку и шее водой.

Он уже заканчивал вытираться, когда в спальне зазвонил телефон.

— Ресторан «Chez nous»[2] открыт, — доложил Эрнест. — Через полчаса можем начинать.

Саймон надел старые бумажные брюки и поношенную шелковую рубашку, которую Кэролайн неоднократно покушалась выбросить, и босиком спустился в кухню. Ступая по прохладным гладким плиткам пола, он вспомнил о далеких отпускных днях в теплых краях.

Эрнест украсил стол свечами и бутонами белых роз на плоском блюде. Рядом с местом Саймона стоял ящик «Партагас» и лежали щипчики для обрезания сигар. Из спрятанных в стене колонок доносился фортепьянный концерт Моцарта. Саймон почувствовал себя чистым, отдохнувшим и голодным, достал из холодильника шампанское.

— Эрн? — спросил он, поднимая бутылку.

Когда Саймон стал разливать шампанское, Эрнест обратил внимание на его босые ноги.

— Вижу, у нас сегодня богемное настроение, — отметил он.

— Ну прямо бродяга, правда?

Саймон улыбнулся.

— Кэролайн хватил бы удар.

Эрнест вытер руки о передник и взял бокал.

— В том-то и беда, — произнес он, — что тебе всю жизнь приходится иметь дело с чувствительными созданиями, имеющими привычку закатывать истерику. Причисленные к лику святых члены исполнительного комитета, клиенты, эти ничтожества в Сити, этот ужасный старый недоросль, возглавляющий, как считается, творческий отдел — не знаю, почему он думает, что никто не замечает, как он каждые полчаса бегает в туалет и выходит оттуда с мокрым носом. Если хочешь знать мое мнение, скажу, что все они доставляют больше хлопот, чем того стоят. — Ему удавалось смаковать шампанское, сохраняя презрительное выражение. — Но ты, разумеется, меня об этом не спрашивал.

Эрнест поставил бокал и принялся яростно взбивать соус к салату, пока оливковое масло и уксус не вспенились. Окунув в миску мизинец, облизал его.

— Вкусно.

— Бизнес есть бизнес, Эрн. Вряд ли могут нравиться все, с кем имеешь дело.

Эрнст положил тонкие ломтики паштета на чугунную сковороду.

— Ладно, не дам им испортить нам ужин.

Он полил салат соусом и встряхнул его быстрыми ловкими движениями. Вытер пальцы и заглянул в сковороду.

— Знаешь, если перегреть, все пропадет. Паштет растает.

Разложил салат на две тарелки и, как только края ломтиков паштета запузырились, снял сковородку и выложил мягкие кусочки поверх листьев салата.

Саймон взял в рот свежий холодный лист салата и теплый сочный кусочек паштета. Эрнест тем временем, зажмурив глаза, с наслаждением вдыхал аромат вина.

— Нравится? — подмигнул Саймон. — Если верить кулинарным книгам, нам бы следовало пить сотерн.

Прежде чем ответить, Эрнест подержал вино во рту.

— Райский напиток. Не будем отсылать его назад.

Они молча доели салат. Саймон вытер тарелку куском хлеба и откинулся на стуле.

— Давно не получал такого удовольствия. — Не спеша отхлебнул вина и, подержав во рту, проглотил. — Как кухня на новом месте?

— Ужасная, — ответил Эрнест, разделывая баранью ножку. — Тесная и пластмассовая. Агент арендной фирмы очень гордилась ею. Говорила, сделана по специальному проекту. Для чего, сказал я, — ради ужина перед телевизором на одного?

Саймон снял квартиру на короткий срок на Рутланд-гейт главным образом из-за того, что она рядом с конторой. Он лишь мельком взглянул на нее по пути в аэропорт. Черт с ней. Лишь бы было где спать, пока не подберет что-нибудь подходящее.

— Это ненадолго, Эрн. Поищем квартиру, как только немного освобожусь.

Эрнест подал подрумяненную сочную баранину.

— Ну, этого нескоро дождешься. Уж я-то тебя знаю. Каждые пять минут то в Нью-Йорк, то в Париж, то в Дюссельдорф. Все время на бегу, разница во времени и плохое настроение, а когда в Лондоне — одно скучное заседание за другим. — Эрнест допил вино и налил еще. В свете свечи на его щеках заиграл румянец. — Знаешь, им там, в конторе, наплевать.

— О чем ты говоришь?

— Наплевать на тебя. Их волнует только, что они могут получить от тебя — новые машины, премиальные. А эта их глупая мышиная возня! На днях слышал, как Джордан целых полчаса пускал пар из-за того, что клиент припарковался на его месте в гараже. Можно было подумать, что кто-то пощупал его секретаршу. «Если немедленно не примут меры, я должен буду поставить вопрос перед Саймоном». Жалкое зрелище. Словно дети.

— Мне показалось, что ты собирался не дать им испортить наш ужин.

Эрнест продолжал, будто не слышал:

— Ещё одна вещь. Отпуска. В конторе триста человек и только один из них не был в отпуске. — Он потянулся за графином. — Еще бокал вина, если догадаешься, кто он.

Саймон протянул бокал.

— Я.

— Ты. Неудивительно, что так плохо выглядишь.

Саймон вспомнил о своем отражении в зеркале в ванной. Когда последний раз он брал отпуск? Кажется, почти два года назад, когда они с Кэролайн еще делали вид, что у них семья. Тогда он с радостью вернулся в контору.

Эрнест убрал тарелки и поставил на стол сыры.

— Должно быть, заговорило вино, — вздохнул он, — и, если хочешь, называй меня старым брюзгой. Мне наплевать. — Он принялся хлопотать над доской с сырами. — По кусочку каждого?

— Не знаю, Эрн. Сейчас полно работы.

— Оставь вместо себя Джордана. Он будет в восторге. Сможет ставить машину на твое место. — Эрнест поставил перед Саймоном сыр. — На. Возьми в рот кусочек брийя-саварена, закрой глаза и вспомни Францию. Ты всегда говорил, что тебе там очень нравится. Возьми машину и кати на юг. — Откинув голову, он улыбнулся Саймону. — Знаешь поговорку о деле и безделье?

— Знаю, Эрн. Только от работы не тупеешь, а богатеешь.

Он положил в рот кусочек сыра и подумал о юге. Теплом, чарующим юге с его ярким дневным светом, ласковым ветерком и бледно-лиловым вечерним небом. И никаких тебе заседаний, никаких совещаний.

— Соблазнительно, должен тебе сказать.

— В таком случае, — произнес Эрнест с видом победителя, — садись удобнее и наслаждайся жизнью. Соблазны на то и существуют.

Саймон потянулся за бокалом.

— Возможно, ты прав.

От вина было тепло и приятно во рту, оно успокаивало и расслабляло. Он ухмыльнулся, глядя на Эрнеста.

— О’кей, сдаюсь. Всего несколько дней. Почему бы и нет?

Глава 2

В половине девятого Саймон был на работе. В длинных, ничем, если не считать комнатных пальм и фикусов, не украшенных коридорах было тихо и пустынно. В последнее время этих растений стало так много, что пришлось нанять садовника, стройного молодого человека, постоянно протиравшего хлопчатобумажными перчатками глянцевые листья. Эрнест прозвал его администратором по листьям.

Сквозь открытую дверь Саймон заметил сотрудника бухгалтерии, склонившегося над первой за день справкой. Тот поднял глаза, довольный тем, что его усердие замечено. Саймон кивнул ему, отметив про себя, что даже не знает, как зовут сотрудника. Теперь их стало так много, к тому же в своих строгих модно пошитых костюмах все они были на одно лицо. Может быть, следует ввести значки с фамилиями и должностями?

Миновав владения Лиз, он прошел в свой кабинет. Знакомый американец как-то заметил, что это кабинет человека, имеющего власть, ибо он занимал угловое помещение, в силу чего из него открывался вид вдвое шире, нежели тот, который полагался сотрудникам менее высокого ранга, и — важная деталь, как сказал американец, — здесь не было такого атрибута, как письменный стол. Глубокие кожаные кресла, низкие столики, стенка с экранами телевизоров и дисплеями компьютеров, растения заметно крупнее и пышнее, чем те, которые украшали другие помещения агентства. Земной рай магната.

Все накопившиеся за предыдущий день бумаги Лиз оставила на столике у стены, аккуратно разложив в четыре глянцевые темно-синие папки: всякого рода сообщения, корреспонденция, отчеты о деловых связях и, наконец, самая неприятная, со стратегическими разработками и маркетинговыми планами. Все это предвещало несколько часов невыразимой скуки.

За дверью пищал факс. Саймон просмотрел первую стопку. Из Нью-Йорка звонил Зиглер. Адвокаты Кэролайн. Четверо клиентов. Творческий директор, финансовый директор, два ревизора из бухгалтерии и руководитель телевизионной службы. И Джордан. Господи, ну и денек предстоит. Тут Саймон вспомнил о принятом вчера вечером решении, и на сердце стало легче. Он уходит в отпуск.

Он взял записку Джордана. «Нужно увидеться как можно скорее». Приписал внизу: «Готов в любое время. 8.00». Эта маленькая ложь поставит Джордана в положение обороняющегося; он никогда не являлся на работу раньше половины десятого. Саймон прошел через приемную в кабинет Джордана, чтобы оставить записку, а заодно и познакомиться с его последним хобби, следы которого как бы случайно, но так, чтобы бросались в глаза, он оставлял в кабинете. Господи, подумал Саймон, какие же неимоверные усилия прилагал он, чтобы отличаться от рядовых сотрудников. Теннис был заброшен давным-давно, когда им стали увлекаться подчиненные. Потом, когда Джордан приобрел загородное имение, был период ружей и ягдташей. Затем мореходный этап, отмеченный морскими сапогами и штормовками. Теперь, видно, это было поло.

Позади письменного стола к стене прислонены три клюшки, над ними висит ни разу не надетый шлем, рядом на пробковой доске приколот календарь соревнований клуба «Хэм поло», частично закрытый приглашением на коктейль в Реформ-клубе. Поло, действительно, было самым последним хобби честолюбивого дельца рекламного бизнеса — занятие разорительно дорогое, доступное только высшему обществу, но, если повезет, открывающее возможность быть на «ты» с членами королевской семьи. Саймон улыбнулся, подумав, что Джордан, того и гляди, потребует места для своих пони и будет просить доставлять его в Виндзор вертолетом компании.

Заслышав стук высоких каблуков по кафельному полу, он подоткнул записку в рамку с фотографией довольно привлекательной и, по слухам, очень богатой жены Джордана.

Лиз разбирала поступившие за ночь из Америки факсы. Ее силуэт выделялся на фоне окна, длинные темные волосы падали на лицо. Одета строго по-деловому, что не скрывало, а, скорее, подчеркивало безупречно красивые ноги. Саймон считал себя ценителем женских ножек. У Лиз они были очень длинные от колен до лодыжек. При всех его благих намерениях взять в секретарши некрасивую старую деву с запахом из рта и плоскостопием дело всегда кончалось привлекательными особами, глядеть на которых доставляло ему огромное удовольствие. Вид склонившейся над столом Лиз помогал ему выдерживать бесчисленные заседания.

— Доброе утро, Элизабет.

— Доброе утро, мистер Шоу. Как вы себя чувствуете сегодня?

Она улыбнулась ему поверх охапки факсов. Всякий раз, когда он называл ее Элизабет, она знала: у него хорошее настроение.

— Прекрасно, а если еще и чашечку кофе, то будет совсем хорошо. А потом мы должны поискать мои ведро, лопату и шляпу от солнца.

Лиз удивленно подняла брови и остановилась, не доходя до кофеварки.

— Собираюсь взять несколько деньков. Надумал проехать по Франции и посмотреть, правду ли говорят о Сен-Тропезе.

— Думаю, это пойдет вам на пользу. А что говорят о Сен-Тропезе?

— Осенью в Сен-Тропезе, — сказал он, — абсолютно никаких соблазнов. На пляже только я и чайки. Одинокие вечера в моей монашеской келье. Пошли, пожалуйста, факс в «Байблос» и зарезервируй мне место.

Нагнувшись к столу, Лиз пометила в блокноте.

— Вам потребуется место для машины на пароме.

— Одна ночь в Париже. «Ланкастер».

— Когда хотите ехать?

— Завтра. Позвони Филиппу Мюра и узнай, найдет ли он время поужинать со мной. И, ради Бога, скажи ему, что встреча деловая, иначе он притащит одну из своих подружек из «Эль» и будет весь вечер сопеть ей на ухо. Ты же его знаешь — за свежевыбритой, надушенной физиономией скрывается сексуальный маньяк.

— По-моему, мистер Мюра очень обаятельный мужчина, — поджав губы, ответила Лиз.

— Не спорю, только никогда не оставайся с ним одна в лифте.

Саймону не терпелось вырваться из конторы. Квартирой на Рутланд-гейт может заняться Эрнест, а Джордан с превеликим наслаждением возьмет на недельку бразды правления. За неделю ничего страшного не случится.

Лиз вернулась с кофе.

— Займемся телефонными звонками?

— Только клиентам. Сотрудниками займется Джордан.

— А адвокаты миссис Шоу?

— А, они. Как по-твоему, не послать ли им открытку из Сен-Тропеза?

— Вчера звонил старший партнер. Сказал, что-то срочное.

Саймон отхлебнул кофе.

— Элизабет, разве ты не слышала, что у него рядом с телефоном стоит таймер? Гонорар исчисляет по минутам. Если, не дай Бог, будешь настолько безрассудной, что пригласишь его по телефону на ужин, он сдерет с тебя за телефонный разговор. Открыткой дешевле.

— Все равно придется говорить с ним, когда вернетесь.

— Ты права. Знаю, что права, — вздохнул он. — О’кей. Давай поговорим с этим жуликом, пока он не привлек нас за неуважение к телефонным звонкам. Но послушай, когда он снимет трубку: там тикает. Одна из штуковин, которыми пользуются, когда варят яйца.

Разговор был кратким, но дорогим. Кэролайн требовала новую машину. Ей просто нельзя без новой машины. Она имеет право на новую машину. По условиям соглашения. Саймон согласился на «БМВ», но поторговался насчет стереофонической установки, пока не понял, что она обойдется дешевле пяти минут юридических переговоров. Кладя трубку, он подумал, приравняют ли убийство адвоката к убийству в состоянии невменяемости.

Подняв глаза, он увидел Джордана, стоявшего в дверях с чашкой кофе. Полная противоположность представлению большинства людей о сотруднике рекламного агентства. Старомодная, весьма респектабельная внешность. Возможно, поэтому он внушал клиентам такое доверие. Эрнест клялся, что он однажды слышал, как костюм у Джордана скрипел — до того плотный материал. Сегодня он выступал в обличье преуспевающего банкира — костюм-тройка в тонкую светлую полоску, рубашка тоже в полоску, галстук в спокойных тонах, прикрепленная к лацкану золотая цепочка от часов исчезала в пышных складках торчащего из нагрудного кармана шелкового носового платка, начищенные до блеска черные туфли. Мышиного цвета волосы, закрывая уши, зачесаны назад. Саймон заметил, что Джордан отращивает на щеках небольшие пучки волос, на манер отставных морских офицеров. В любых обличьях он всегда оставался англичанином.

Саймон не дал ему говорить.

— Заходи, Найджел, заходи. Слушай, извини, что отменил совещание. У меня был чертовски тяжелый день. Просто не было сил. Еще кофе? Сигару? Скажи, что я прощен.

Джордан сложил свое тощее тело в кресле, отставил чашку с кофе, выдвинул манжеты, чтобы были видны запонки, и пригладил волосы.

— Не во мне дело, Саймон, — натужно, словно его душил воротник, произнес он. — Я говорю о других. Они начинают задавать вопрос, есть ли вообще у нас исполнительный комитет. Отложено три заседания подряд. Должен тебе сказать, старина, у некоторых взъерошены перышки.

Саймону было нетрудно догадаться, у кого они больше всего взъерошены.

— Кто-нибудь конкретно? Может быть, к кому-нибудь следует заглянуть?

Джордан достал золотой портсигар и не торопясь выбрал сигарету. Из кармана жилета достал золотую зажигалку. Пламя отразилось на массивном золотом перстне с печаткой и на золотых запонках. Черт побери, ходячая ювелирная лавка, подумал Саймон.

— Думаю, на этот раз я с ними справлюсь, Саймон. Спокойный разговор за стаканчиком виски в конце дня. Предоставь это мне.

Саймон постарался изобразить благодарность:

— Спасибо, если сможешь.

— Выкинь из головы.

Джордан выпустил изо рта шлейф дыма. Закуривая, он напускал на себя такой самодовольный вид, что Саймону всякий раз хотелось подсунуть ему вместо сигареты шутиху.

— К тому же в настоящее время люди, знаешь ли, больше приходят ко мне. Личные проблемы, ну и всякое такое. Правда, отвлекает от руководства.

С каждым, кого он считал себе равным, Джордан пускался в долгие рассуждения о руководстве. Саймон слышал их сто раз.

— Вот об этом я и хотел поговорить с тобой. — Услышав доверительные нотки в голосе Саймона, Джордан подался вперед в ожидании откровения. — Дело в том, что мне не мешало бы отдохнуть. Последние месяцы были довольно трудными.

Джордан понимающе кивнул.

— Неприятности, развод…

— Ну, это забудется. Но не мешает на несколько дней уйти с передовой, и мне хотелось знать, не мог бы ты недельку побыть вместо меня. Мне очень жаль тебя просить. У тебя Бог знает сколько своих дел, но я не буду чувствовать себя спокойно, если не буду уверен, что не произойдет никаких накладок.

Джордана так и распирало.

— Мне хотелось бы уехать завтра, — продолжал Саймон, — но, безусловно, это зависит от тебя. Знаю, что не даю тебе опомниться, но в моем нынешнем состоянии чем раньше, тем лучше.

— Завтра? — нахмурился Джордан, обдумывая бремя, возлагаемое на его плечи. — Потребуется переиграть несколько встреч. Календарь на ближайшие дни довольно-таки плотный.

Саймон успел заглянуть в календарь Джордана. Только на одном листке сверху было написано «Готсуолдс». В этом сельском уголке Англии у агентства не было ни одного клиента. Правда, он славился своими лошадьми.

— Знаешь, если это слишком…

Джордан поднял ладонь.

— Как-нибудь справлюсь. — Снова нахмурился. — Возможно, придется на время воспользоваться услугами Лиз. Сьюзен молодчина, но, боюсь, утонет в бумагах, если мне придется ходить в двух шляпах.

Саймон представил Джордана, председательствующего на совещаниях с двумя шлемами для игры в поло на голове.

— Разумеется, — подыграл ему Саймон. — По-моему, есть смысл пересесть ко мне. Отсюда, может быть, легче руководить.

Джордан сделал вид, что раздумывает о страшных неудобствах, связанных с перемещением по коридору на расстояние в десяток метров, потом бросил на Саймона из-под нахмуренных бровей неподдельно искренний взгляд, так хорошо срабатывавший с клиентами.

— Может быть, и легче, старина. Может быть, и легче. У людей будет больше уверенности.

— Пусть знают, что бразды правления в твердых руках, — вставил Саймон.

— Именно. Никогда не пробовал заняться верховой ездой? Страшно интересно. Замечательное создание — лошадь.

— Знаешь, что сказал о лошадях Оскар Уайлд? Опасно с обоих концов и неудобно посередине. Предпочитаю согласиться с ним.

— Не знаешь, что теряешь, старина. — Джордан расправил конечности, поднялся, поправил запонку на левой, потом на правой манжете. — Ну, я, пожалуй, пойду. До отъезда еще поговорим.

Саймон услышал, как он за дверью говорит Лиз:

— …вести дела в отсутствие Саймона… держи связь с Сьюзен… все заседания, думаю, здесь.

Вот счастливый человек, подумал Саймон. Оставшуюся часть дня он провел на телефоне.

К концу следующего дня он был в Париже. В отеле «Ланкастер» его ждала записка: месье Мюра будет ждать его в «Chez L’Ami Louis» в восемь часов. Хорошее начало отпуска. Это был любимый ресторан Саймона в Париже, к тому же туда можно пойти и без галстука. Он принял душ, переоделся и решил прогуляться пешком до Сен-Жермен, чтобы выпить там у «Двух макак».

Он уже забыл, до чего прекрасен Париж. После Лондона он казался очень чистым — никаких мешков с мусором на тротуарах, ни табличек «Продается» на домах.

Он остановился на мосту Пон Нёф и оглянулся на Лувр. В синеющих сумерках светились окна домов и уличные фонари. На мгновение ему стало жалко, что он приглашен на ужин. Как бы ему ни нравился Мюра, такой вечер лучше бы провести с хорошенькой девушкой.

У «Двух макак», как всегда, было полно народу, официанты, как всегда, высокомерны, посетители, как всегда, напускали на себя скучающий вид. Этой осенью девушки опять были в черном, с тщательно спутанными волосами и бледными лицами, в больших не по размеру кожаных пиджаках и тяжелых туфлях на толстой подошве, которые так ненавидел Саймон, — даже самые изящные ножки выглядели в них неуклюжими. Почему им так хотелось быть похожими друг на друга?

Саймон раскурил сигару и заказал аперитив. Хорошо снова оказаться во Франции, слышать французскую речь. Удивился, как много он понимает. Очень давно, больше двадцати лет назад, он полгода работал официантом в Ницце. Тогда он говорил довольно бегло, во всяком случае, достаточно бегло, чтобы зарабатывать на жизнь. Теперь он был доволен, что кое-что еще помнит.

Он наблюдал, как сидевшая в углу чета японцев пыталась дать заказ официанту, который предавался любимой забаве парижан — делал вид, что ни черта не понимает.

— Скошь, — говорил японец, подняв два пальца. — Скошь.

— Comment?[3]

— Скошь.

Официант пожал плечами. Японец взял меню и раскрыл, показывая на середину страницы.

— Скошь.

Официант снизошел заглянуть в меню и вздохнул.

— Non, — наконец произнес он. — Виски.

— Хай, хай. Скошь виски.

— Deux?[4]

Японец, улыбаясь, закивал головой, и официант, удовлетворенный тем, что доказал свое превосходство, лавируя между столиками, направился к бару.

Аперитив разжег аппетит. Он подумал о белых грибах, которые время от времени появлялись в меню «L’ Ami Louis» — «Друга Луи». Он вдруг сообразил, что за весь день ни разу не вспомнил о работе и даже по приезде забыл позвонить Лиз. Франция уже пошла ему на пользу. Рассчитавшись, он направился к стоянке такси на другой стороне бульвара Сен-Жермен.

Такси высадило его рядом с узкой улицей Вербуа. Он на мгновение задержался у дверей ресторана. Слава Богу, его не приукрасили и не облагородили. Толкнув дверь, он вошел в шум и духоту одного из последних знаменитых парижских бистро.

Внутреннее убранство оставалось таким, каким оно было в начале века, — облупившиеся стены цвета хорошо прожаренного жаркого, на полу истертая до бетонного основания кафельная плитка. Кроме фотографии старого хозяина, седоусого Антуана, да пары потемневших от времени зеркал стены были голыми, если не считать протянувшейся во всю стену вешалки. За более чем полвека здесь мало что изменилось, и каждый раз, бывая здесь, он чувствовал, будто находится в обветшавшей столовой старого друга.

Мюра заказал столик рядом с допотопной дровяной печкой. Саймон приготовился ждать, разглядывая окружающую публику. Обычно здесь можно было видеть интересную смесь известности, богатства и дурной славы — кинозвезд и режиссеров, политиков, надеющихся быть узнанными, и государственных мужей, пытающихся оставаться инкогнито, молодых людей из состоятельных парижских семей, актрис с поклонниками, стареющих плейбоев и почти всегда группу робеющих новичков, не знающих, как себя держать в этой убогой обстановке.

В дверях появились две американские пары. Женщины не по сезону в дорогих мехах, мужчины в летних блейзерах. Саймон заметил на лицах женщин выражение тревоги, когда официант небрежно забрал и швырнул на вешалку стоящую несколько тысяч долларов натуральную шиншиллу.

— Клейтон, — спросила мужа одна из них, — ты уверен, что это именно то место?

— Это же бистро, милая. А ты что ожидала? — ответил он, усаживая ее за стол.

К Саймону подошел официант с бутылкой мерсо. Аромат вина вызывал в памяти паутину, темные подвалы.

Вино было охлаждено, но не сильно, чтобы не заглушить вкус. Попробовав, Саймон одобрительно кивнул. Официант наполнил бокал.

— C’est pas terrible, eh?[5]

В дверь забарабанили, и в ресторан, ворвался запоздавший Мюра. Растрепанный, в измятом черном костюме и длинном розовом шарфе, на загорелом лице сверкают зубы и очки, волосы спадают на плечи — будто сбежал из шестидесятых годов. Непостижимо, как ему удавалось руководить парижской конторой, сохранять загар и вести сложную, требующую большой отдачи любовную жизнь. Они познакомились, когда Саймон купил в агентстве Мюра контрольный пакет акций, и с тех пор деловые отношения переросли в дружбу.

— Филип! Рад тебя видеть.

— Саймон! Пришел пораньше. Нет? Тогда я опоздал. Merde.[6] Думал, совещание никогда не кончится.

— Как ее зовут?

— У тебя извращенный ум, друг мой. Но я помню, что ты однажды мне сказал: не дури того, кто сам дурачит. — Мюра явно смаковал выражение. Ему нравилось употреблять грубые словечки, и он подхватывал их, где только мог. — О’кей. Видишь ли, приходил клиент насчет рекламы йогурта. Женщина в известном возрасте и…

— …один разок для пользы агентства, — подхватил Саймон.

Мюра налил себе вина.

— Она заказала рекламную кампанию на весь следующий год. Мы выпили, чтобы отметить это событие, ну, а потом… — Он пожал плечами.

— Не утомляй подробностями. Что будешь есть?

Изучая меню, они нечаянно подслушали разговор за столиком американцев.

— …и знаете, что в конце концов оказалось? Пупочная грыжа.

— Мне жареного цыпленка. Он выходит из больницы и возбуждает дело о преступной небрежности.

Саймон усмехнулся.

— По-моему, лучше слушать о твоих похождениях, нежели такое.

Он кивнул официанту, и они сделали заказ.

— Надолго в Париж? — спросил Мюра. — В субботу вечеринка. Гарантирую хорошеньких девушек. Никого из нашего бизнеса. Стоит побывать, — подмигнул он и попробовал на слух недавно услышанное выражение. — Маленько освежиться.

— Довольно заманчиво, — сказал Саймон. — Но не могу. Завтра утром дальше — еду машиной на несколько дней в Сен-Тропез.

Появился официант с шипящими в остром чесночном соусе жаренными в ракушках гребешками, паштетом из гусиной печенки, перед которым Саймон не мог устоять, и горкой тостов, нарезанных из вкусных французских батонов. На краю стола благоухала покрытая пылью бутылка бургундского. Саймон снял пиджак и огляделся. Все столики заняты, в зале привычный шум. Не умолкал смех — сюда приходили повеселиться. На диету наложен запрет, порции чудовищные. В «L’Ami Louis» приходили не за тем, чтобы тихо посидеть за парой листиков салата.

— Сен-Тропез? — Мюра скорчил презрительную гримасу. — С ним кончено. Все побережье ни на что не годится, если только ты не собираешься играть в гольф в компании толстозадых парижан. Теперь все в руках «BCBG» — «Bon Chic Bon Genre»,[7] и тебя оштрафуют, если не будешь в рубашке от «Лакоста».

— Допустим, у тебя нет рубашки от «Лакоста». Куда бы ты отправился?

Мюра последним кусочком тоста собрал соус с тарелки.

— Бывал когда-нибудь в Любероне? Это между Авиньоном и Эксом. Тоже становится модным, особенно в августе, но там действительно отличные места — старые деревушки, горы, безлюдье, фантастическая игра света. В июне я провел там неделю с Натали. Было очень романтично, пока не приехал муж.

Официант убрал со стола. Саймон никогда не был в Любероне. Как и сотни тысяч других, он отправлялся прямо на Лазурный берег, жарился там на пляже и возвращался домой. Удаленная от автострад часть Прованса оставалась неизведанной территорией, пролетающими мимо названиями на дорожных указателях.

— Как туда ехать?

— В Кавайоне свернешь с автострады в сторону Апта. Пустяки, двадцать минут езды. Расскажу, где мы останавливались с Натали, — уютное местечко, beaucoup de charme, отдельная терраса, где вы сможете загорать нагишом…

— Филип, я еду один.

— Ну и что? Загорай нагишом один. А может быть, повезет. — Мюра наклонился к нему. — Однажды утром входит горничная убрать постель — смуглая провансальская красавица лет семнадцати, как налитое яблочко, с огромными карими глазами — и видит английского господина. Он на террасе tout nu, совершенно голый. Ей не устоять. Voilà! Лапки кверху.

Рассказ Мюра о спокойном безмятежном отдыхе прервало появление заказанного на двоих огромного жареного фазана, обложенного тонкими хрустящими ломтиками pommes frites[8]. За американским столиком послышался испуганный голос — это подали курицу, заказанную одной из дам.

— Боже мой, это все мне?

Мюра напил красного вина и поднял бокал.

— Bonnes vacances,[9] дружище. О Любероне я вполне серьезно — особенное местечко. Стоит посмотреть.

Глава 3

Крепкий жилистый человечек, которого все звали Жожо, уже давно стоял здесь. Облокотившись на теплый каменный парапет, он разглядывал медленно вращающееся обросшее зеленью огромное водяное колесо. Позади колеса высилась пряничная громада «Кэсс д’Эпарнь», просящееся на открытки здание вычурных архитектурных форм с кадками жирной герани у входа, скорее похожее на виллу стригущего купоны миллионера, чем на банковскую контору. Говорили, что это самое красивое здание банка во всем Провансе, достойное украшение такого живописного городка, как Иль-сюр-Сорг. Жожо располагал сведениями, что банк можно взять. Можно было проникнуть внутрь. Закурив, он оглянулся, ища знакомое лицо в толпе утреннего воскресного базара.

Сезон приближался к концу, конец сентября, но хорошая погода выманила людей на улицу — тут были крепко сложенные недоверчивые ко всему домохозяйки, покупающие на обед кур прямо из клеток арабы, обгоревшие на солнце туристы в ярких одеждах. Толпа медленно двигалась, заполняя тротуары и выплескиваясь на мостовую. Пытающиеся проехать через город машины еле ползли, гневно оглашая гудками воздух. Это может создать проблему, подумал Жожо, докуривая спрятанную в ладонь по старой тюремной привычке сигарету.

Человек, которого он поджидал, выставив огромный живот, с рогаликом в руке не спеша переходил улицу. Видно, жизнь обходилась с ним неплохо, хотя худобой он никогда не отличался.

— Эй, Генерал!

Тот помахал рогаликом.

— Привет, Жожо. Как дела?

Обменявшись рукопожатием, они, отступив, с улыбкой оглядели друг друга.

— Сколько лет? Два года?

— Больше, — рассмеялся великан. — А ты не подрос.

Откусив рогалик, он тыльной стороной ладони смахнул с усов золотистые крошки. По рукам видно, подумал Жожо, что давно не вкалывал. Не то что у него — шрамы да мозоли.

— Что, так и будем весь день тут стоять? — Генерал похлопал Жожо по спине. — Пошли. Я угощаю.

— Две секунды, — сказал Жожо. — Сперва кое-что покажу. — Взяв Генерала за руку, подвел его к каменному парапету. — Гляди туда, — кивнул он головой на воду. — На ту сторону.

На противоположном берегу на три фута над водой выступала каменная арка. Камень сухой и чистый, видимо, вода много лет так высоко не поднималась.

Мельком взглянув на арку, Генерал бросил в воду остатки рогалика и стал смотреть на дерущихся за них уток.

— Ну и что? — спросил он. — Сто лет назад какой-то хрен поставил дверь не на том месте.

— Ты так думаешь? — подмигнул Жожо, постучав пальцем сбоку носа. — А может быть, не так. Потому и позвал тебя. Пойдем выпьем.

По пути к центру городка они вкратце рассказали друг другу, как жили после освобождения из марсельской тюрьмы. Там они подружились, они да еще горстка таких же местных уголовников, которым не повезло в одно время с ними. Пока Жожо сидел, жена бросила его и уехала куда-то на север с торговцем перно. Теперь он снимал пару комнат в Кавайоне и ишачил на каменщика, специализировавшегося на реставрации старых зданий. Работа для молодого, а он уже не молод, но что еще он мог, кроме как раз в неделю покупать лотерейные билеты и уповать на Бога в надежде, что не надорвется?

Генерал был полон сочувствия, которое проистекало из понимания, что другим живется хуже, чем тебе. Генералу повезло. У него не только осталась жена, но и померла теща, оставив капитал, которого хватило на покупку небольшой пиццерии в Шеваль-Бланк. Ничего лишнего, но заведение надежное, крепкое, кормит и поит. При этих словах Генерал, смеясь, похлопал себя по животу. Живут и хуже. Правда, жена крепко держится за денежки, а в остальном жаловаться не приходится.

Они нашли столик под сенью платанов у «Кафе де Франс» напротив старой церкви.

— Что пьем?

Генерал снял темные очки и помахал ими официанту.

— Пастис[10]. Только не перно.

Жожо огляделся и придвинул стул к Генералу.

— Скажу, зачем звал.

Он говорил тихо, не спуская глаз с толпы, понижая голос, если кто проходил близко от столика.

— У моего патрона есть приятель, который был фараоном, пока его за что-то не вышибли. Теперь он устроился в охранном бизнесе, продает системы сигнализации тем, кто приобретает здесь второй дом. Деньжат у них хватает, к тому же они нервничают, когда слышат, как каждую зиму здесь чистят пустующие дома. Патрон обязательно рассказывает владельцам домов, где мы работаем, что в Воклюзе взломщиков больше, чем пекарей, и потом рекомендует своего приятеля. Владелец устанавливает сигнальную систему, а патрон получает конверт.

Жожо потер большим и указательным пальцами.

Подошел официант с выпивкой. Жожо замолчал, ожидая, когда тот скроется за дверью.

— На днях этот малый, его зовут Жан-Луи, приходит на стройку и ржет, будто узнал самый смешной анекдот в своей жизни. Я работал на крыше, а они разговаривали как раз подо мной. И я все слышал.

— Случаем, не о парижанине, трансвестите и почтальоне?

Жожо закурил, пустив дым в морду псу, обнюхивавшему сахар под столом.

— Смешно, но не анекдот. Теперь слушай: в «Кэсс д’Эпарнь» установили новую охранную систему — электронные глаза, сигнальные прокладки на полу, детекторы металла в дверях, срабатывающие механизмы. Ставила одна крупная компания из Лиона. Обошлось в миллионы.

Генерал был озадачен. Всегда интересно слушать, как банки теряют миллионы франков, но он слыхал вещи посмешнее на похоронах.

— Что тут смешного? Оказался недействительным выписанный чек?

Жожо, ухмыляясь, погрозил пальцем.

— Лучше. Дело в том, что они для надежности перенесли кладовую, всю казну, в самое заднее помещение. Дверь за решеткой из стальных прутьев в пять сантиметров толщиной, тройные запоры… — Жожо выдержал паузу. — Но ни одного электронного глаза. Ни одного.

— Ну?

— Их нет. И знаешь почему? Потому что заглядывающие в свои сейфы клиенты не хотят, чтобы за ними следили из кабинета управляющего, когда они считают деньги.

Генерал пожал плечами.

— Нормальное требование.

— Но самое интересное… — Жожо отхлебнул пастиса и, оглядевшись по сторонам, подался вперед, — самое интересное, что новая кладовая находится точно над выходящим в реку старым водостоком. Точь-в-точь.

— Старым водостоком?

— Помнишь арку, на которую мы только что смотрели? Там у него выход. Двадцать-двадцать пять метров по нему, и мы под полом кладовой. Немного пластика — и бах! Мы там.

— Потрясающе. Потом можно танцевать на сигнальных прокладках на полу, пока не явятся фараоны.

Жожо, ухмыляясь, покачал головой. Ему это явно нравилось.

— Нет. Еще одна забавная вещь. В полу нет сигнализации. Они сочли, что достаточно дверей. Жан-Луи не поверил своим ушам.

Генерал машинально подергал ус — привычка, от которой, как говорила жена, усы казались кривыми. Иль-сюр-Сорг, как он знал, был богатым городишком, где было полно антикваров, имевших дело с наличностью. Несколько часов, посвященных просмотру их сейфов, не будут потрачены зря. В нем шевельнулся интерес. Больше чем интерес, признался он себе: щекочущий нервы азарт, который всегда приходил к нему, когда он готовил дело. Это было то, что он умел, — планировать. Его и прозвали Генералом за то, что он умел работать головой.

Жожо глядел на него как кукушонок в ожидании червяка — нетерпеливый взгляд черных глаз на худом загорелом лице.

— Ну и как? Что думаешь?

— Откуда мы знаем, что это правда? Все это дело плохо пахнет. — Он оглянулся, ища глазами официанта. — Во всяком случае, не помешает выпить еще.

Жожо улыбнулся. Как это на него похоже — сущий пессимист, постоянно выискивает трудности. Но Генерал не сказал «нет».

Толпа редела, люди расходились по домам обедать, а двое приятелей продолжали разговор. Тишину площади нарушал только бой часов на церкви.

«У Матильды», пиццерия на дороге в Шеваль-Бланк, по воскресеньям не работала. Супруга Генерала любила проводить этот день у сестры в Оранже, и Генерал бывал рад возможности поиграть в шары. Однако в это воскресенье шары оставались в ящике в гараже. Генерал ждал гостей.

Он основательно поработал, наметил план действий и дал знать кому надо. Собиралась старая компания (по крайней мере те, кому удалось остаться на воле), чтобы выслушать деловое предложение.

Генерал снял с большого круглого стола оставленные после ночной уборки стулья и поставил бутылки с пастисом и вином, стаканы, миску с маслинами и две большие пиццы. Вполне достаточно, не пировать же они собираются. Он сосчитал стулья. Восемь. Надеялся на десять, но Рауль с Жаком однажды ночью были неосторожны, и полиция во время обычной проверки замела их с пушками и полной машиной украденных ковров. Теперь на несколько лет они вне игры. Генерал при этой мысли покачал головой. Он предупреждал, чтобы не связывались с пушками. Пушки удваивают срок.

Заслышав треск мопеда, он выглянул в заднюю дверь. По пыльной парковочной площадке, кивая головой и расплывшись в улыбке, к нему шагал Жожо. В чистой футболке и по-воскресному выбритый.

— Привет!

Они поздоровались. Жожо заглянул через плечо Генерала.

— Матильда?

— Все в порядке, — заверил Генерал. — Она до вечера в Оранже.

— Отлично. Какой день, а! Как думаешь, получится?

Генерал похлопал Жожо по спине, ощутив под рукой твердую мускулатуру, наработанную ежедневным перетаскиванием камней и мешков с цементом.

— Если все такие крепкие, как ты, получится.

Жожо слишком хорошо знал Генерала, чтобы задавать лишние вопросы. Генерал любил драматические эффекты при полной аудитории. Через уставленный бочонками с пивом узкий коридор они прошли в зал. Жожо оглядел грубо оштукатуренные стены, кованые железные светильники в форме гондол, рекламные плакаты с видами Венеции и Пизы, небольшой отделанный кафелем бар, позади пергаментный свиток со словами: «В кредит не отпускаем» и фотография в рамке — Матильда и Генерал с напряженными лицами, рядом господин при галстуке.

— Славное местечко, очень симпатичное.

Жожо указал на фотографию.

— Кто это?

— Это мэр. Любит пиццу. Отец родом из Италии.

Снаружи послышался шум моторов, и Генерал протиснул свою тушу между стеной и Жожо.

— Угощайся.

В тени припарковались фургон «рено» и забрызганный грязью белый «пежо». Пассажиры стояли шумной группой, один отливал у дерева. Генерал сосчитал. Все в сборе.

— Привет, ребята!

Он направился к ним, корешам, которых не видел несколько лет. Пожимая руки, оглядел каждого. Все были в добром здравии, и он, предвкушая удачу, повел их в ресторан. Все как в добрые старые времена. Респектабельный образ жизни дело хорошее, но время от времени мужчине требуется немного пощекотать нервы.

— Allez! Рассаживайтесь, рассаживайтесь.

Стулья разобраны, Жожо как заместитель командующего старается держаться ближе к Генералу. Бутылки пущены по кругу, стаканы наполнены, сигареты раскурены, Генерал, улыбаясь и дергая себя за ус, оглядел присутствующих.

— Давно не видались. Расскажите, как вы стали миллиардерами. — Никто не горел желанием начать. — Ну? Боитесь, что за стойкой прячется фараон? Рассказывайте.

Никто не преуспел. Фернан, спец по пластиковой взрывчатке, без двух пальцев и с изуродованной шрамом щекой — результат неверно рассчитанного взрыва, работал в гараже. Башир, узколицый араб, любитель ножей с выкидными лезвиями, нашел менее рискованную работу официанта в кафе в Авиньоне. Огромный Клод нашел применение своей могучей спине и сильным рукам, работая вместе с Жожо у каменщика. Братья Борель, коренастые парни с выдубленной ветром и солнцем кожей, завязали с угоном машин и работали у садовника-декоратора близ Карпантра. Из всех старым ремеслом продолжал заниматься один Жан, молчун с ловкими руками. Он зарабатывал на жизнь, очищая карманы на железнодорожных станциях и деревенских рынках.

Генерал внимательно выслушал каждого. Все было так, как он и надеялся. Удача обошла всех.

Снова наполнили стаканы, и он заговорил. Поначалу, сказал он, когда Жожо явился со своей идеей, он не принял ее всерьез. Но по старой памяти и из любопытства кое с кем переговорил, кое что проверил — очень незаметно, очень осторожно — и мало-помалу поверил, что дело может выгореть. Потребуется время, много месяцев, но может получиться.

Лица за столом выражали осторожный интерес. Клод перестал свертывать сигарету и задал вопрос, который был у всех на языке:

— Ну? О чем речь?

— О банке, дружище. Приличном банке с кучей денег.

— Merde, — покрутил головой Башир. — Ты первый, кто учил нас не хвататься за пушки.

— Никаких пушек, — заверил Генерал. — Тебе не понадобится даже твоя пилка для ногтей.

— Ну да? Просто явимся туда и скажем, что вконец разорились, так, что ли?

— Там никого не будет. Банк будет в нашем распоряжении шесть, может быть, восемь часов.

Генерал, улыбаясь, откинулся на стуле. Ему всегда нравился этот момент: они заглотили приманку и ждут. Выпив, он не спеша вытер усы тыльной стороной ладони.

— Теперь представьте, — продолжил он, — субботний вечер во время Ярмарки антикваров в Иль-сюр-Сорг. — Он оглядел внимательные лица. — В будущем году она выпадает на Четырнадцатое июля — город веселится, здесь сотни антикваров, денежки спрятаны на ночь в «Кэсс д’Эпарнь». — Он выдержал паузу. — Куча монет, друзья. И все наши.

Морковка брошена на стол. Ребята молча слушали размышления Генерала о том, как ее взять.

В субботу незадолго до полуночи, когда город веселится, они незаметно переберутся через реку и поднимутся по водостоку. Июльская погода как нельзя лучше подойдет для переправы. Фернан своей пластиковой взрывчаткой взломает пол кладовой. В шуме праздничного фейерверка никто не обратит внимания на еще один глухой удар. Взорвать сейфы пустяк, несколько хлопков. Потом всю ночь можно веселиться, выгребая содержимое.

Фернан потер вот уже много лет напоминавший о себе шрам на щеке.

— Как насчет сигнальной системы? Как правило, она подключена к жандармерии.

Генерал наслаждался, выдавая подробности по чайной ложке.

— Разумеется, — пожимая плечами, подтвердил он. — Так оно и есть. Но они не поставили сигнализацию в кладовой, за исключением двух дверей. Одна ведет в банк, другая, задняя, выходит в небольшой скверик.

Ребята курили, думая о деньгах. Генерал отрезал себе кусок пиццы. Сидевший рядом Жожо нетерпеливо заерзал. Как попасть в банк, он знал. А вот как выбраться и смыться — большой вопрос.

— Итак, — продолжал Генерал, — мы повеселились в кладовой, очистили все сейфы. Настало воскресное утро, наверху базар. Народу полно, машины завязли в толпе, как орехи в восточных сладостях. Но как ни приятно сидеть в кладовой, надо выбираться.

Генерал высвободил живот из-за стола, рыгнул и выковырял спичкой из зубов кусок анчоуса.

— Есть два маленьких неудобства. — Он поднял кверху похожий на обрубок палец. — Во-первых, каждое воскресенье где-то между полуднем и часом дня полиция делает обход. Обычная проверка, но, как только кончается базар, обязательно являются двое фараонов, считают, все ли цветочные горшки на месте, и идут домой обедать. Я наблюдал четыре воскресенья подряд. Во всяком случае, надо убраться до полудня. Очевидно, нельзя уходить тем путем, каким пришли. Даже в июле было бы довольно странно видеть людей, вылезающих из реки с пачками пятисотфранковых купюр. — Он отхлебнул из стакана. — Нет, уходить надо через заднюю дверь, в сквер.

Жожо не донес стакан до рта.

— Через дверь?

— Разумеется, через дверь. — Генерал поднял два пальца. — И здесь возникает вторая проблема. Потому что, как нам известно, на двери сигнализация.

— И сработает сигнал тревоги, — вмешался Башир. — И мы на десять лет снова загремим в писсуар. Нет, спасибо.

Генерал расплылся в улыбке.

— Ты не изменился, старина, — все такой же жизнерадостный оптимист. Но ты кое-что забываешь. У нас есть время смыться. Не много — две-три минуты, может быть, больше, если будет пробка, как обычно бывает в базарный день.

На круглом лице Клода отразилась напряженная работа мысли.

— Но если пробка…

— Будет плохо, — согласился Генерал. — Плохо для машины. Но мы обойдемся без машины. Кому пиццы? Вкусная.

Жан-карманник произнес свою самую длинную речь.

— К черту пиццу. Как будем выбираться?

— Просто. На велосипедах. — Генерал ударил кулаком по ладони. — Через две минуты мы выберемся из пробки и будем за городом, тогда как фараонам останется жать на клаксоны. — Он удовлетворенно дернул себя за ус. — Котелок еще варит.

Предупреждая вопросы, Генерал поднял руки и продолжил разговор. Каждый захватит с собой в кладовую велосипедные туфли, шорты, шапочки и яркие трикотажные майки со множеством карманов, какие носят все уважающие себя велосипедисты. Карманы будут раздуваться, но у какого велосипедиста не раздуваются карманы? Кто станет подозревать, что карманы набиты банкнотами? Кто вообще обратит на них внимание? Они затеряются в многотысячной массе выезжающих каждое воскресенье велосипедистов. Исчезнут. Маскировка идеальная. Летом самое обычное зрелище. К тому же скорость.

— Но внимание! — Генерал предупреждающе помахал пальцем. — Одна деталь: вы должны быть в форме — в состоянии не высунув язык проехать на максимальной скорости двадцать — тридцать километров. Но это ерунда, вопрос тренировки. — Он беззаботно махнул рукой. — У нас для этого месяцы. По сотне километров каждое воскресенье, и вы будете готовы для «Тур де Франс».

Пастис прикончили, и Генерал направился к бару за следующей бутылкой. Сидевшие за столом, переглянувшись, заговорили. Он дал им возможность переварить сказанное, согласиться пойти на дело, прежде чем начать разговор о разделении труда.

— Генерал, — спросил с ухмылкой один из братьев Борель, — когда ты последний раз проехал сто километров?

— На днях. Как всегда — на машине. Господь дал некоторым задницы, годные для седла, только не мне. Тогда дай и мне задать вопрос. — Отвернув пробку, Генерал поставил бутылку на стол. — Когда последний раз у тебя в кармане были деньги? Настоящие деньги?

— Куча монет, — уточнил Жожо.

Борель ничего не ответил.

Генерал, протянув руку, нежно похлопал его по щеке.

— Выпей, — сказал он. — В один прекрасный день будем пить шампанское.

Глава 4

Саймон выехал пораньше, чтобы легче было выбраться из утренних парижских пробок, где на своих «рено-5» господствовали взвинченные кофеином камикадзе, преисполненные решимости утвердить французское превосходство над всяким, кто имел глупость выехать на машине с иностранным номером. Из трех своих машин он выбрал для поездки самую спокойную — иссиня-черный «порше» с откидным верхом, развивающий скорость до ста шестидесяти. Он понимал, что смешно пользоваться ею в Лондоне, где она редко выходила за вторую передачу, — так себе, забава рекламного магната. А вот на автостраде она пойдет — если давить на акселератор и ничего не случится, можно добраться на юг за шесть часов.

За кольцевой автострадой легковые машины сменили грузовики. Он прибавил скорость до ста двадцати. Телефон, который бы в Лондоне непрерывно пищал, извещая о неприятностях с клиентом или о переносе совещания, молчал. Саймон нажал кнопку вызова, пробуя связаться с Лиз. Станция не ответила. Оставалось только ехать и думать.

Свободный, в добром здравии, обладатель пакета акций процветающего агентства — его положению могли бы позавидовать многие. Пока дела шли нормально, он всегда располагал сотней-другой тысяч фунтов, как бы ни сорила деньгами Кэролайн. Вспомнил, как у нее украли карточку «Америкэн экспресс». Несколько недель он не сообщал о потере — вор тратил меньше, чем она. Хотя и в дальнейшем с ней не избежать расходов и неприятностей, всегда можно откупиться.

С работой было не так просто. Труды, связанные с созданием агентства, позади. Оно действует, и теперь остается только держать его на ходу да добывать новых клиентов. Пятимиллионный счет в банке, который в свое время был бы поводом для радостного торжества, теперь всего лишь кость, брошенная Сити. Энтузиазм уступил место хорошо вознаграждаемой скучной работе.

А теперь еще Нью-Йорк… и Зиглер. Когда Саймон оказался вынужденным вслед за «Саатчис и Лоу» начать бизнес в Америке, он совершил обмен акций с «Глобал рисорсиз», весьма агрессивным рекламным конгломератом, возглавляемым одной из самых неприятных личностей. Никто не признавался, что ему нравится Зиглер, но никто и не отрицал его умение работать. Он, казалось, за уши затаскивал к себе клиентов, ошеломляя их обещаниями невиданного сбыта и огромных прибылей. Саймон десятки раз видел его в деле — грубый с подчиненными и почти маньяк в погоне за клиентами. Страх был той дубинкой, которой он пользовался внутри агентства. Он щедро платил сотрудникам, зато потом терроризировал их. Страх другого рода — страх потерять рынок — лежал в основе всех его представлений. Он мог битый час распространяться на излюбленную тему: «Продажа — это война, и эти шельмы только и думают о том, чтобы тебя достать». Как правило, даже самые искушенные клиенты при этих словах начинали нервно оглядываться через плечо.

Саймона с Зиглером (разумеется, за глаза) сравнивали с двумя псами, которые не могут поделить конуру. Каждый из них посягал на чужую территорию. Каждый хотел заполучить всю конуру, в данном случае весь мир. Их взаимная неприязнь маскировалась профессиональной любезностью, которая никого не обманывала, полной шпилек тщательно формируемой перепиской и показным панибратством, когда им случалось вместе появляться на людях. Время для решающей схватки еще не пришло, но оно не за горами. Саймон это понимал, и если когда-то эта мысль стала бы стимулом к действиям, то теперь она только наводила тоску.

Подобно многим деятелям рекламного бизнеса, он частенько подумывал о том, чтобы выйти из дела. Но что взамен? У него не было желания заняться политикой, или стать фермером, или перелезть через забор и стать клиентом, возглавив компанию по производству пива или стиральных порошков. К тому же, что может быть выгоднее рекламного дела? Возможно, он крутился как белка в колесе, зато жил в роскоши, с которой трудно расстаться, не получив взамен значительно более заманчивой альтернативы. И, как большинство его коллег, он преодолевал минутную неудовлетворенность, находя новое развлечение — автомобиль побыстрее, дом побольше, еще одно дорогостоящее хобби. Жить в достатке — не только самая лучшая, но и самая легкая возможность отыграться за все.

Добравшись до холмистых полей и перелесков сельской Бургундии, он подумал было остановиться в Шаньи и пообедать в «Ламлуаз». Рискованно. Лишь остановился на станции техобслуживания и, изучая карту, выпил чашку крепкого кофе. Часам к трем-четырем он может уже быть в Авиньоне и где-нибудь в тени платана потягивать пастис — самая трудная часть пути будет позади. Заправив «порше», он двинулся дальше на юг.

По мере того как мелькали названия городов — Бонна, Вьенн, Баланс, — краски природы становились ярче, синее бездонное небо распахивалось вширь, отчетливее проступали резкие очертания заросших низкорослым дубом скал. На отвоеванных у холмов виноградниках тут и там виднелись фигурки склонившихся под солнцем людей — начинался сбор винограда. Он проезжал Кот-дю-Рон, славящуюся добрым вином, так высоко ценимым любителями хорошо поесть и выпить. Саймон тоже размечтался о бутылке.

Пока он раздумывал, направиться ли к побережью, как он первоначально намеревался, или же последовать совету Мюра, промелькнул указатель. Поворот на Кавайон. Почему бы не свернуть? Если не понравится, в любое время можно продолжить путь завтра.

Свернув на Кавайон, он проехал по мосту через Дюране, после летней засухи превратившуюся в тонкий ручеек. Въехав в город, увидел под деревьями столики кафе, загорелые лица и запотевшие стаканы золотистого пива. Поставив «порше» и расправив затекшую спину, выбрался из машины. После затемненных стекол и кондиционированного воздуха ослепительный свет и адский зной оказались полной неожиданностью. Солнце так нещадно палило голову, что он поморщился от боли. В Париже уже осень, а здесь все еще как в августе.

По доносящимся из кафе запахам он мог закрыв глаза сказать, что находится во Франции, — пахло черным табаком, крепким кофе и резко отдавало анисом от рюмок с пастисом. Игравшие за столом в карты, большинство в легких безрукавках и вылинявших бесформенных кепках, принялись разглядывать его сквозь сигаретный дым, и он почувствовал неуместность здесь своей чистой одежды.

— Bière, s’il vous plait[11].

— Boutelle ou pressing?[12] — гортанной скороговоркой, к тому же гнусавя, спросил официант. Говорил он вроде по-французски, но не как в Париже, даже не как на побережье.

Взяв бутылку «Кроненбурга», Саймон сел у окна. Половину проезжающего мимо транспорта составляли проносящиеся с ревом окутанные дымом огромные грузовики с фруктами и овощами, в таком изобилии произрастающими в Провансе. Саймон слушал раздающиеся вокруг голоса, удивляясь, сумеет ли он со своим французским выплыть в этом словесном водовороте. До него дошло, что впервые за много лет никто точно не знал, где он находится. Да и сам он не знал, где будет ночевать. Было приятно осознавать себя еще одним безвестным чужестранцем.

В кафе зашел мальчишка-газетчик и Саймон купил номер «Провансаль». Главная новость на первой странице — состязания в игре в шары, дальше шли вести из окрестных деревень — гулянье в Лурмарене, дегустация вин в Рони, еще игра в шары. Несмотря на современный формат и броские заголовки, после английских газет она казалась старомодной и довольно скучной.

Саймон допил пиво. Куда, сказал Мюра, ехать? В Апт? Под взглядами картежников он покинул прохладу кафе и вернулся к «порше». Его с любопытством разглядывали трое мальчуганов, один из них опасливо, будто боясь, что укусит, водил пальцем по тугому колесу. Увидев Саймона, мальчишки отошли в сторону, наблюдая, как он открывает дверцу.

— Ça gase, monsieur?[13] — просунул голову в машину самый храбрый.

— Oui. — Саймон показал на спидометр. — Deux cent quarante. Même plus.[14]

Мальчуган затряс рукой, как будто обжег пальцы:

— Ça bourn, alors.[15]

Они дружно помахали ему вслед. Три загорелые улыбающиеся во весь рот обезьянки. Он влился в движение и, проехав под железнодорожным мостом, направился в Апт. Справа, за стеной рекламных щитов, украшавших выезд из большинства французских провинциальных городов, стали вырисовывались серо-зеленые очертания отрогов Люберона. Саймон выключил кондиционер и опустил верх. Было уже половина пятого. Солнце пригревало плечи, легкий ветерок развевал волосы. Он перекусит где-нибудь на тихой террасе. Жизнь становилась приятнее.

Чтобы избавиться от местных претендентов на Гран-при, задавшихся целью во что бы то ни стало обогнать «порше», он свернул с Н-100 на узкую извивающуюся среди холмов проселочную дорогу. Высоко над ним виднелись выбеленные солнцем каменные стены и старые черепичные крыши деревушки. Он прибавил скорость. Вдруг там окажется маленький ресторанчик с толстым поваром и террасой с видом на горы.

За крутым поворотом ему пришлось резко нажать на тормоза, чтобы не врезаться в двигавшийся по самой середине трактор. Тракторист с красной как кирпич физиономией, невозмутимо глядя из-под кепки, указал большим пальцем через плечо на большой прицеп, доверху наполненный спелыми виноградными кистями, и пожал плечами. Он совсем не собирался уступать дорогу.

Саймон съехал на обочину и услышал, как под машиной раздался скрежет — звук, которого боится каждый владелец «порше». Звук, требующий больших затрат. Вот дерьмо. Тракторист, махнув рукой выбирающемуся из машины Саймону, двинулся дальше.

Саймон поглядел на остатки выхлопной трубы — напоролся на скрытый в траве камень. Он осторожно, на первой передаче, гремя выхлопной трубой, пополз в гору.

Деревня Брассьер-ле-Доз-Эглиз (население зимой 702 человека, летом приблизительно 2000) приютилась на самом гребне южного отрога Мон-Ванто. В ней две церкви, кафе, мясная и бакалейная лавки, булочная, открытая на два часа по вторникам мэрия, автомастерская фирмы «Ситроен». И еще величественная панорама расположенных к югу возвышенностей Люберона. Кроме планов строительства общественной уборной (обсуждающихся уже четыре года), для туристов никаких удобств. У постоянных летних обитателей в деревне свои хорошие дома, но десять месяцев в году они стоят с закрытыми ставнями.

«Порше» доковылял до гаража. В крошечной мастерской раздавались звуки радио. Перешагнув через спящую на солнце огромную грязную овчарку, Саймон заглянул в темную развалюху под вывеской «Гараж Дюкло» и увидел дергающиеся в так музыке ноги хозяина. Остальное находилось под фургоном «ситроен». Саймон постучал по дверце фургона. Из-под него на низкой тележке выкатился Дюкло. Он лежа глядел на гостя. В грязной руке гаечный ключ, в другой кусок ветоши.

— Oui?[16]

— Monsieur, bonjour. J'ai un petit problème.[17]

— Comme tout le monde. — Дюкло, вытирая руки, сел. — Alors, qu’est-ce que c’est?[18]

— Ma voiture…[19]

Дюкло поднялся с тележки, достал из кармана пачку «Бастос», и они вышли посмотреть «порше». Саймон понял, что его словарь не включает понятие выхлопной трубы, посему он припал к земле и показал пальцем. Дюкло, затягиваясь сигаретой, согнулся рядом. Пес поднялся и присоединился к ним. Протиснувшись между ними, осмотрел заднее колесо «порше» и поднял лапу.

— Filou! Va t’en![20]

Пнув пса ногой, Дюкло наклонился снова, чтобы получше рассмотреть болтающуюся погнутую трубу.

— Putain. — Постучав рукой по искореженному металлу, покачал головой. — II faut le remplancer. — Снова, будто размышляя, затянулся сигаретой. — Beh oui. C’est foutu.[21]

Он объяснил Саймону, что запчастей к немецкой машине в этих краях нет. Чтобы получить их, требуется время. Новый узел придется заказывать в Авиньоне, может быть, даже в Париже. Два-три дня. Потом надо поставить. Не мог бы месье прийти к концу недели? К этому времени все будет в порядке.

Первой реакцией Саймона было кинуться к телефону. Все проблемы в мире можно решить телефонным звонком. Но кому звонить и что толку? Конец дня. Такси, по всей видимости, в деревне нет. Крепко застрял. Дюкло, глядя на него, пожал плечами. Саймон, улыбнувшись, тоже пожал плечами. В конце-то концов он в отпуске.

Достав из багажника вещи, он вышел на крошечную деревенскую площадь. Перед кафе с поблекшей голубой вывеской «Спортивное» катали шары четверо стариков с выдубленными солнцем лицами. Свалив вещи у железного столика, Саймон вошел внутрь.

В помещении было пусто, если не считать мух, жужжащих над затиснутой в угол мороженицей. В зале в беспорядке расставлены столики с пластиковым верхом и разношерстные старые стулья. Позади длинной цинковой стойки над дверью на теплом сквозняке тихо колыхалась плетеная занавеска от мух. Да, подумал Саймон, это тебе не «Ритц». Он не спеша подошел к широкому окну в конце зала и присвистнул, пораженный открывшейся панорамой.

Окно выходило точно на юг, в сторону широкой плоской равнины, кончающейся у подножья Люберона, милях в пяти. В косых лучах заходящего солнца в складках гор залегли глубокие тени, резко контрастирующие со светлой серовато-лиловой дымкой освещенных участков скал и зеленью сосен и дубов. Внизу, в долине, тянулись аккуратные ряды виноградников, прерываемые словно врисованными в четко выписанный пейзаж беспорядочно разбросанными постройками ферм. По черной ленте дороги беззвучно двигался ярко-желтый, словно игрушечный, трактор. Все остальное замерло.

— Месье?

Саймон оглянулся и увидел за стойкой девушку. Улыбнулся, вспомнив, что говорил Мюра, и заказал пастис. Вот она, в точности соответствующая его описанию, — крепкая, как налитое яблочко, смуглая темноглазая юная жительница Прованса. Она потянулась за бутылкой, и Саймон увидел, как под кожей обнаженных рук переливаются мышцы. Мюра был бы уже за стойкой с бутоном розы в зубах.

— Мерси, мадемуазель.

Саймон добавил в стакан воды и вышел наружу. Интересно, что он с удовольствием пил пастис в жару на юге Франции и не притрагивался к нему в других местах. Он вспомнил, что как-то раз заказал его в «Коннаут», но это было совсем не то. Но здесь он был идеален — душистый, терпкий, шибающий в голову. Сделав глоток, он задумался над непривычным для него положением.

Ни машины, ни зарезервированного номера в гостинице и, судя по деревне, вообще никакой гостиницы. Ни Лиз, ни Эрнеста. Он был предоставлен самому себе, отрезан от людей, в обычных условиях бравших на себя его повседневные заботы. Но, к своему удивлению, он обнаружил, что ему все это нравится. Нравится своей новизной. Один в чужой глуши, голодный, правда, с туго набитым пятисотфранковыми купюрами бумажником. Вряд ли ему грозит крупная катастрофа. Во всяком случае, невозможно предаваться унынию, глядя на увлеченно катающих шары смеющихся и спорящих стариков.

Появившаяся в дверях девушка, заметив, что стакан пуст, раскованной ленивой походкой, какой ходят живущие под солнцем южане, подошла к столику.

— Un autre?[22]

— Merci.

Улыбнувшись ему, она удалилась, лениво покачивая бедрами под короткой ситцевой юбкой и мягко шлепая стоптанными сандалиями. Интересно, какой она станет через двадцать лет, не превратится ли персик в вяленый чернослив.

Когда она вернулась, Саймон спросил, где можно переночевать.

Она изобразила классическую французскую гримасу — подняла брови и выпятила губы. Мадам Дюфур пускала на ночлег, но до Пасхи там никого не будет. Отели есть в Горде. Она махнула загорелой рукой куда-то на запад, словно Горд находился где-то на краю цивилизации, в тысяче миль отсюда.

Дело в том, сказал Саймон, что ему не на чем добраться до Горда.

— Ah bon. — Прикусив губу белыми зубами, девушка на секунду задумалась. — Attends. Je vais chercher Maman.[23]

Саймон слышал, как она зовет мать, затем последовал громкий оживленный разговор, из которого он не понял ни слова.

Появилась мамаша, необъятных размеров женщина в цветастом платье и домашних шлепанцах. Следом шла девушка. Мама одарила Саймона ослепительной улыбкой, блеснув золотыми зубами, оттенявшими пушок над верхней губой.

Она опустилась рядом с Саймоном, заполнив собой весь стул, и наклонилась к нему, излучая доброжелательность и аромат чеснока. Ничто еще не потеряно, заявила она. Месье не придется ночевать под деревом на деревенской площади. Над кафе имеется комнатка, pas grand’chose,[24] но чистая. Месье может остановиться там, а поскольку в деревне нет ресторана, он может питаться с ними, по-семейному. Триста франков, включая пользование семейным душем. Voilà. Решено.

Взяв вещи, Саймон последовал по узкой лестнице за девушкой, безуспешно пытаясь не поддаваться гипнозу покачивающихся в нескольких дюймах от лица бедер. Закрой глаза и думай о мамашиных усах. Они поднялись на крошечную площадку, и девушка открыла дверь в комнату не намного больше — чердак с низким косым потолком. Темно и жарко как в печи.

Девушка распахнула ставни, и перед Саймоном открылась так восхитившая его панорама. Он оглядел комнату. Узкая койка, над ней голая лампочка, на полу потертый линолеум. Она напомнила ему спальню младшеклассников в годы учебы в пансионе. Если не считать открывающегося перед ним пейзажа.

— Formidable[25], — произнес он, опуская вещи и разминая плечи.

— C’est pas un grand lit, mais vous etes seul,[26] — улыбнулась девушка.

— Malheureusement, oui.[27]

Саймон обнаружил, что пожимает плечами, — заразная французская привычка.

Девушка перешла к делу. Ужин через час, на кухне. Туалет этажом ниже за синей дверью. Если месье что-нибудь потребуется, они с мамой будут внизу.

Саймон подумал было о телефоне, но решил отложить до завтра. Разложив вещи, пошел поискать синюю дверь и душ.

Водопроводные устройства у французов, людей в общем изобретательных и со вкусом, часто шокируют иностранцев, привыкших к скрытым трубам, предусмотрительно приглушенным сливным бачкам и плотно закрывающимся кранам. Саймону потребовалась не одна минута, чтобы разобраться, как работают хлипкие, но довольно сложные комбинации труб и кранов. Наконец под аккомпанемент ревущих труб ему удалось по частям обмыться при помощи хитрого устройства на резиновом шланге, попеременно подающего то кипяток, то ледяную воду. На глаза ему попалась прикрепленная к внутренней стороне двери туалета вывеска, украденная из отеля на озере Аннеси:

Администрация приветствует собак.

Они не чистят ботинки занавесками

и не писают в биде.

Любезно просим наших клиентов

следовать их примеру.

Он спустился вниз и пошел на звук доносившихся с кухни голосов. Застеленный клетчатой клеенкой длинный стол накрыт на четверых — литровые бутылки с вином и водой, гигантский батон хлеба, полная салата пластмассовая миска размером с таз и на краю стола телевизор с приглушенным звуком. Мама с дочкой натирали оливковым маслом и зубчиками чеснока куски мяса. Над раковиной мыл руки тот самый мужчина с физиономией кирпичного цвета, которого Саймон видел на тракторе. Папа.

Повернувшись к Саймону, не вытирая рук, подставил ему для пожатия локоть.

— Бонетто.

— Шоу. Саймон Шоу.

— Bien, Un verre?[28]

Наполнив вином два стакана толстого стекла, он жестом пригласил Саймона к столу. Мама поставила перед ними блюдо с нарезанной колбасой и корнишонами, и для Саймона начался долгий трудный процесс знакомства с провансальским гостеприимством.

За колбасой последовала пицца, потом жареное мясо с перцем, салат, сыр, пирог с лимоном. Три литра молодого, сохранившего аромат винограда красного вина с собственного виноградника Бонетто. Между глотками вина наставления на ужасном диалекте, сопровождаемые взрывами смеха мамы и хихиканьем дочки, когда Саймон отчаянно пытался разобраться в носовых звуках убыстрявшейся с каждым стаканом речи Бонетто.

Смысл отдельных фраз доходил до него, как вспышки света в тумане: Бонетто не только хозяин кафе и владелец нескольких гектаров виноградников, но и мэр Брассьера, социалист, охотник, настоящий paysan du coin.[29] Он никогда не бывал дальше Марселя, расположенного в сотне километров, да и тогда брал с собой ружье, потому что хорошо известно, что в Марселе живут одни уголовники. В Брассьере, гордо заявил он, ни одного преступления.

Саймон кивал и улыбался, вставляя: «Ah bon», когда ему казалось уместным. От выпивки и усталости клонило ко сну, и, когда Бонетто достал бутылку мутной желтоватой виноградной водки, он попробовал отказаться. Но бесполезно: в доме Бонетто гостя не отпускали в постель, не напоив. Посему, пока женщины убирали со стола и мыли посуду и по мере того как содержимое бутылки понемногу убавлялось, Саймоном постепенно овладевало состояние блаженного оцепенения, когда уже было неважно, понимают ли они друг друга. Наконец, хлопнув на прощание Саймона по спине так, что тот еле устоял на ногах, Бонетто отпустил его. Спал Саймон как убитый.

Было необычно проснуться от того, что солнце светило в лицо, и несколько секунд Саймон не мог понять, где он. Выглянул в окно. Долина закрыта белым туманом, на синем небе ни облачка. К его удивлению, голова с похмелья не болела.

Он отказался от предложенного хозяйкой на завтрак бутерброда с колбасой и, взяв чашку кофе, вышел наружу. Было еще не жарко, в воздухе — самом чистом воздухе во Франции, как утверждал Бонетто, будто он лично имел к этому отношение, — пахло свежестью. На площади, поставив сумки на землю, чтобы освободить руки для разговора, беседовали две женщины. Из переулка с виноватым видом и куском хлеба в зубах выбежал пес. Прежде чем направиться в гараж, Саймон решил познакомиться с деревней. Позвонить к себе в контору еще успеет.

Он направился по самой широкой улице. Пройдя мимо угловой лавки бакалейщика, тесного здания, где размещалась мэрия, остановился перед заброшенным зданием. Ни окон, ни ставень, ни дверей. Прислоненная к стене выцветшая вывеска гласила, что это жандармский участок. Перечислялись фамилии, номера лицензий и сообщалось, что сведения предоставляются по требованию. Саймон заглянул в сводчатый дверной проем, и сквозь просвет в задней стене перед ним, как в рамке, открылся Люберон. Перешагнув через кучу мусора, он оказался в длинном помещении с высокими потолками, заваленном старыми бревнами, мешками с алебастром, пустыми пивными бутылками и грудами каменных плит. По стенам червями извивались электрические провода. У подножия широкой каменной лестницы рядом с бочкой грязной воды стояла бетономешалка. Через проделанные с равными промежутками по всей стене оконные проемы в помещение вливался ослепительный солнечный свет.

Саймон подошел к одному из проемов. Под ним громоздились крутые уступы холма. Он разглядел ступеньки, ведущие к глубокой прямоугольной яме недостроенного плавательного бассейна. А дальше открывался чудесный вид. Саймон подумал, что в жизни не видел подобного обрамления для купания, и на какое-то время позавидовал владельцу. Однако что здесь будет? Здание огромное, слишком велико для жилища. Последний раз взглянув на горы, по мере того как поднималось солнце окрашивающиеся в блекло-лиловые тона, он пошел узнать, как обстоят дела с «порше».

Дюкло судорожно дергался в аэробике, которой в Провансе сопровождается любой оживленный разговор, — подергивал плечами, выразительно всплескивал руками, так высоко поднимал брови, что они чуть не скрывались под кепкой. На женщину, с которой он разговаривал, это, казалось, не производило ни малейшего впечатления. Она презрительно разглядывала листок бумаги, и Саймон расслышал, как она прервала разглагольствования Дюкло о своих стараниях и божеских расценках:

— Non, non et non. C’est pas possible. C’est trop.[30]

— Mais madame… — Тут Дюкло заметил стоявшего у насоса Саймона и поспешил ретироваться. — Ah, monsieur, j’arrive, j’arrive. Excusez mois, madame.[31]

Мадам закурила и, сердито пуская дым, заметалась взад и вперед по двору. Судя по внешности, подумал Саймон, она не местная жительница. Стройная блондинка, лет тридцати пяти, скорее беглянка с Ваидомской площади, одевающаяся в салоне мод «Армани», но на деревенский манер — повседневная блузка плотного шелка, выцветшие габардиновые брюки, туфли и сумочка из мягкой кожи. Словом, не похожа на женщину, которая стала бы пререкаться из-за счета в какие-то несколько сот франков.

Дюкло с Саймоном направились к «порше». Женщина, перестав метаться по двору, глядела на них. Как о том свидетельствовала ее одежда, она действительно была парижанкой и, пока новая подружка ее бывшего мужа не стала запускать руки в ее алименты, жила довольно сносно. Но теперь, когда чеки поступали неравномерно или вообще не приходили, возникали проблемы. Николь Бувье жила в стесненных обстоятельствах или в ожидании их. Сохранить дом в Брассьере и квартирку на площади Вогезов при ее деньгах становилось все более трудным делом, и бессовестно раздутые счета в гараже ничуть не облегчали ее положения. Она подумала было уехать и рассчитаться в следующий раз, но любопытство взяло верх. «Порше» появлялись в Брассьере не так уж часто, а его хозяин был совсем недурен — правда, немного помятый и небритый, но физиономия довольно интересная. Чтобы слышать разговор, она подошла к ним поближе.

Все оказалось так, как и думал Дюкло. Он звонил — тут он приложил к уху согнутые измазанные пальцы, — чтобы заказать новый выхлопной узел. Увы, он поступит не раньше чем через три дня, а может быть, и через неделю. Но так всегда бывает с машинами иностранных марок. Будь у месье машина попроще, скажем, французская, все можно было бы сделать за двадцать четыре часа.

Саймон задумался. Не может ли Дюкло дать ему авто напрокат, спросил он.

Тот, прищелкивая языком, с глубоким сожалением пожал плечами.

— Beh non. II faut alter a Cavaillon.[32]

— Такси?

Дюкло, оставляя следы масла, потер лоб тыльной стороной ладони. Обычно под рукой Пьерро с санитарной машиной, но он, должно быть, на виноградниках.

— Non.

Мадам Бувье поглядела на Саймона. Тот, засунув руки в карманы, озабоченно прикусил губу. Приятное лицо, подумала она, наверное, хороший человек. Ей стало его жалко.

— Monsieur? — Саймон повернулся к ней. — Je peux vous amener à Cavaillon. C’est pas loin[33].

— Mais, madame, c’est…[34]

— C’est rien. — Она направилась к машине. — Allons’y[35].

Прежде чем Саймон успел возразить, а Дюкло — вернуться к спору из-за счета, мадам Бувье села в машину и, наклонившись, открыла дверцу, обнажив при этом на спине узкую полоску отменно загоревшей кожи. Машина рванула с места. Торопливые слова прощания обоих мужчин повисли в воздухе.

Как любезны здесь люди, подумал Саймон, поворачиваясь к своей спасительнице.

— Madame, c’est vraiment tres gentil.[36]

Спускаясь с горы, она резко переключила скорость и заговорила на английском.

— Вы англичанин, non? Номер на вашей машине…

— Верно.

— Я три года жила в Англии. В Лондоне, рядом с «Хэрродсом».

Она говорила с заметным акцентом. Саймон надеялся, что его французский звучит так же приятно, как ее английский.

— У меня там офис, в Найтсбридже.

— Вот как? А где вы остановились в Провансе?

— В люксе под крышей кафе в Брассьере.

Мадам Бувье изумленно всплеснула обеими руками, и машину повело в кювет.

— Mais c’est pas vrai![37] Вам там нельзя оставаться.

Саймон вцепился руками в передний щиток. Мадам Бувье овладела машиной и вывела ее на середину дороги.

— Я думай подыскать что-нибудь после обеда, когда будет машина.

— Bon. — Она постучала пальцами по баранке, потом решительно прибавила скорости. — Я знаю одно местечко — Домэн де Л’Анкло, как раз над Гордом. Очень спокойное место, хороший ресторан. Я отвезу вас туда, а потом поедем в Кавайон.

Саймон отвел глаза от дороги, казавшейся все уже по мере того, как машина прибавляла скорость, и поглядел на обрамленный копной светлых волос изящный профиль мадам Бувье. Вряд ли сыщешь другого шофера с такой внешностью.

— Послушайте, я и без того отнял у вас столько времени. Если вы не очень заняты, позвольте угостить вас обедом. Если бы не вы, я бы до сих пор ждал, когда приятель Дюкло подбросит меня на своей санитарной машине.

— У-у, этот разбойник. Самый дорогой гараж в Провансе. Знаете, все здесь улыбаются, а потом обнаруживаешь, что к тебе залезли в карман. Не все здесь порядочны.

— Не все порядочны где угодно. Но здесь, по крайней мере, улыбаются.

Мадам Бувье притормозила у указателя: «Горд. 4 километра». Свернув направо, на более широкую гудронированную дорогу, взглянула на золотые часики.

— Я бы не отказалась от обеда. Спасибо.

Они поехали в гору в сторону Горда и, не доезжая селения, повернули налево, на дорогу с указателем «Аббатство Сенанк». Повсюду торчали дорожные указатели, селение словно позировало для открытки — красиво, даже слишком. Саймону была больше по душе не такая прилизанная Брассьер-ле-Дез-Эглиз.

Они въехали в ворота в высокой выложенной из камня стене, отгораживающей Домэн де Л’Анкло от остального мира, и Саймон сразу почувствовал себя неопрятным. Оказалось, что это не тот скромный деревенский отель, какой он ожидал увидеть. Идеально ухоженная территория, аккуратно подстриженные деревья, расположенные далеко друг от друга и от главного здания отеля небольшие каменные коттеджи. Это скорее был «Бель-Эр», нежели сельская глушь.

Мадам Бувье въехала на затененную стоянку и отыскала место между «мерседесом» со швейцарским номером и зарегистрированным в Англии «ягуаром».

— Voilà. Думаю, здесь вам будет удобнее, чем в кафе.

— Поражен, что такое вообще существует. — Сквозь деревья они направились ко входу в отель. — И он окупается? Откуда у них клиенты?

— Вы удивитесь. Едут с севера, со всей Европы, бывает, и из Америки. Сезон продолжительный — от Пасхи до Рождества. В следующий раз прилетайте на своем вертолете. — Она показала на прогалину между деревьями. — Там посадочная площадка.

В следующий раз, подумал Саймон, я прежде побреюсь и прихвачу для приличия чемодан. С этими шикарными отелями всегда чертовски сложно. Однако девушка за конторкой ответила, что, пожалуйста, он может снять коттедж на неделю, что у них действительно есть на террасе обеденные, столики. Саймон успокоился, и ему захотелось есть.

— В хороших отелях всегда верят на слово, — заметил он.

— Что вы имеете в виду? — нахмурилась мадам Бувье.

— Взгляните на меня. — Он потер подбородок. — Небритой, без багажа, вы подвезли…

— А как поступили бы в Англии?

— О, воротили бы нос, возможно, заставили бы надеть пиджак и галстук и вообще сделали бы все, чтобы я почувствовал себя неловко.

Мадам Бувье неодобрительно фыркнула.

— Здесь не так официально. Никто не носит галстуков. — Взглянув на Саймона, улыбнулась. — Правда, иногда бреются. Пошли, — и поведала его на террасу.

Они ели, любуясь открывающимся видом на Люберон. Условности незаметно исчезли. К горячему блюду они уже перешли на «ты», называли друг друга Николь и Саймон, а когда принесли вторую бутылку отменного розового вина, заговорили о своих разводах. Саймон находил ее приятной забавной собеседницей, но, когда она, прикуривая, коснулась его рукой, в нем шевельнулось желание. Надо остановиться — он еще не расплатился за предыдущую вспышку страсти. Заказав кофе, он перевел разговор в безопасное русло.

— Знаешь большое здание в Брассьере, которое переделывают? Что там будет?

Обмакнув в кофе сахар, Николь откусила кусочек.

— Старая жандармерия? После того как построили новую на дороге Н-100, она пять лет пустовала. В Брассьере уголовников нет, если не считать этого разбойника в гараже. — Она отхлебнула кофе. — Одним словом, нашелся покупатель из Авиньона, строительный подрядчик, который приобрел жандармерию за пригоршню poussière…

— Poussière?

— Пыли. За пустяк. По-моему, меньше чем за миллион франков, а это большая казарма, двухэтажная, и к тому же внизу подвалы. Bon. Он также покупает прилегающий участок земли и намерен построить квартиры с плавательным бассейном и, разумеется, с видом на окрестности.

— Хорошая мысль. И когда закончит?

Николь покачала головой.

— Никогда. Он угрохал все денежки. Со старыми зданиями всегда так — непредсказуемые мелочи, о которых не думаешь. Ломаешь стену и — бац! — валится потолок.

Она снова достала сигарету и наклонилась к поднесенной Саймоном спичке. На блузке почему-то расстегнулась еще одна пуговица.

— Merci.

Откинувшись на стуле, она запрокинула голову, пуская вверх дым. Саймон обнаружил, что не сводит глаз с ее стройной гладкой шеи. Слушая Николь, он занялся сигарой.

— Итак, берутся в долг деньги, потом еще. Оказывается, нужна новая крыша. И бассейн обходится вдвое дороже, потому что нет подъезда и весь цемент, все камни нужно переносить на руках. Раз, у него кончились деньги. — Она провела пальцем по горлу. — Обанкротился. Здесь это часто случается — люди чересчур большие оптимисты и верят каменщику, когда тот называет цену. А когда начинаются работы… — Пожав плечами, Николь изобразила пальцами карабкающиеся вверх цены.

— То же самое в Англии, — заметил Саймон, вспомнив счета за дом в Кенсингтоне, при виде которых глаза лезли на лоб. — Декораторы еще хуже.

Николь рассмеялась.

— В Лондоне у меня был крошечный садик, не больше кровати. Мне захотелось покрыть его травой — знаешь, la pelouse anglaise[38], — значит, я беру словарь и нахожу слово «дерн». Bon. Потом иду в маленькую лавку в Челси, там полно мужчин, и прошу шесть метров дерна. На меня глядят, как на сумасшедшую.

— Почему?

— Я попала в контору сборщика пари на скачках[39].

Кто, кроме англичан, употребит применительно к букмекеру такой высокопарный эвфемизм? Николь снова засмеялась, скорчив гримасу по поводу своего невежества. Одно из удовольствий жизни, подумал Саймон, заключается в том, что ближе к концу обеда женщины становятся все привлекательнее и забавнее.

Николь подбросила его до Кавайона. Там он взял напрокат машину, не спеша заехал в Брассьер за вещами и вернулся в отель. Оттягивая звонок в Лондон, прошелся по территории. Целых два дня он не имел связи с конторой, и ему это страшно нравилось. Вернувшись в коттедж, посмотрел осуждающе на припавший к столу пластмассовый аппарат. Поднял трубку и стал нажимать кнопки, возвращающие его к реальности.

— Где вы? — с материнским беспокойством воскликнула Лиз. — Мы без конца звонили в «Байблос», потом попробовали связаться в Париже с господином Мюра, но…

— Что он сказал?

— О, он вел себя ужасно. Сказал, что вы сбежали с девицей из «Бешеной лошади». Видно, думает, что очень смешно. У вас все в порядке?

— У меня все прекрасно. По пути на юг я изменил планы, потом поломалась машина — ничего серьезного, но пришлось ею заниматься. Во всяком случае, буду здесь, в Горде, пока не починят.

Он дал Лиз номер телефона отеля и расслышал, как она с кем-то разговаривает.

— Лиз?

— Минуточку. С вами хочет поговорить Эрнест. Потом не кладите трубку. Есть срочное сообщение от мистера Зиглера.

— Привет, привет, где бы ты ни болтался. Не могу выразить словами, что здесь было, — общая тревога, человек за бортом, Лиз в одну ночь поседела, ищем здесь, ищем там…

— Меня не было всего-то два дня.

— Что я и говорил. Дайте, говорю, бедняге достать зубную щетку. Но ты их знаешь — не позволят побыть одному и пяти минут. А теперь хочешь хорошую новость?

— Всегда готов.

— Музыкант, который приходил смотреть дом, — ужасный человечишка, буквально запеленутый в кожу, — словом, дает очень хорошую цену при условии, что сможет въехать в следующем месяце.

— Хоть завтра, был бы чек в порядке. Сколько он дает?

— На сотню тысяч ниже запрошенного.

— Два миллиона четыреста?

— Включая кровать. Он в восторге от кровати. Думаю, воображает, как он…

— Могу представить. О’кей. Скажи агентам, пускай оформляют.

— Займусь сейчас же. Передаю трубку Лиз, а то она уже корчит мне рожи. Гуляй. Не занимайся тем, чего бы не стал делать я.

— Боюсь, что вы не обрадуетесь, — сообщила Лиз, — но мистер Зиглер просит вас немедля вернуться в Лондон. Завтра здесь по пути в Нью-Йорк остановится президент фирмы Моргана, и мистер Зиглер полагает…

— Знаю, что полагает мистер Зиглер, — прервал его Саймон. — Он полагает, что надо пожать лапу президенту.

— Именно. Извините, но он очень разволновался, узнав, что вы уехали.

Саймон выглянул в окно. Солнце касалось верхушек оливковых деревьев, окрашивая листья в серебристо-зеленые тона. Дальше виднелись размытые маревом очертания Люберона. В тихом вечернем воздухе раздался всплеск воды — кто-то нырнул в бассейн.

— Лиз, понимая, что у мистера Зиглера может случиться сердечный приступ, я все же намерен остаться здесь.

— Хотите, чтобы я ему передала это?

— Нет, лучше позвоню ему сам, — вздохнул Саймон. — Не беспокойся. Я скоро перезвоню.

Он положил трубку и впервые за весь день поглядел на часы. Черт бы побрал этого Зиглера. Сбросив ботинки, вызвал Нью-Йорк.

Голос Зиглера повторяло слабое эхо, и Саймон был уверен, что тот переключился на динамик. Он любил орать, расхаживая взад и вперед. Саймона же это страшно раздражало.

— Боб, скажи мне одну вещь. Твоя секретарша с тобой?

— Конечно. Здесь, рядом. А что?

— Ты все еще пытаешься ее трахнуть?

— О, черт. — Последовало молчание, потом раздался щелчок: Зиглер выключил динамик и взял трубку. Голос стал слышнее. — Ничего себе шуточки, черт бы тебя побрал!

— Теперь слышу тебя лучше. Что там за паника?

— Завтра в Лондон прилетает клиент, который стоит тридцать миллионов долларов, а ты болтаешься во Франции. И это ты называешь бизнесом?

— Я называю это отпуском, Боб. Вспоминаешь об отпуске?

— Клал я на отпуск. Укладывай чемодан.

— Никуда я не поеду. Все, что он хочет, так это чтобы с ним поужинали и немножко перед ним полебезили. Джордан вполне с этим справится.

— Не верю своим ушам. Тридцать миллионов долларов, а ты, черт побери, не можешь на один день оторвать свою задницу.

— Тебе, как и мне, хорошо известно, что мы твердо стоим на ногах и нет никакой необходимости всякий раз устраивать цирк, когда в Лондоне проездом останавливается какой-нибудь клиент. В конце-то концов я возглавляю рекламное агентство, а не контору по найму спутниц.

— Вот что я тебе скажу: оттуда, где ты торчишь, ты ни хрена не возглавляешь.

— Я не еду, Боб.

— Тогда поеду я.

Линия замолчала. Саймон почувствовал огромное удовлетворение. Годами при виде клиента по привычке рекламного агента ему приходилось вытягиваться по струнке и следовать процедуре, неправильно называемой гостеприимством, развлечением. Ничего подобного. Это был тяжелый труд с ножом и вилкой в руках, к тому же надо было притворяться, что тебе это страшно интересно. За одним-двумя исключениями люди, с которыми Саймону пришлось провести большую часть жизни, ему до смерти надоели. Некоторых из них, бандитов из крупных корпораций, использовавших средства на рекламу в качестве наступательного оружия, он просто презирал. Но они ему платили. И он стал испытывать отвращение к их деньгам. Что он — устал и размяк? Или же, наоборот, взрослеет?

Он поужинал на террасе наедине с панорамой шириной в десяток миль. С удовольствием представил Зиглера, застрявшего в пробке по пути в аэропорт Кеннеди. «Конкордом» в Лондон, подержаться за руку клиента и «Конкордом» обратно в Нью-Йорк. Еще одна славная победа на благо отношений агентства с клиентами и еще один удар по пищеварению. Саймон достал сигару и не спеша побрел к себе в коттедж. Было еще тепло, ясное небо усеяно звездами, из кустов неслось неумолчное стрекотание цикад. С радостью предвкушая завтрашний день, моментально заснул.

Дни тянулись долго, но пролетали в общем-то незаметно. Саймон обследовал окрестные деревни, добрался на машине до голой белой вершины горы Ванту, побродил среди развалин замка маркиза де Сада в Лакосте, подолгу просиживал в кафе. Каждый вечер в отеле его ожидали сообщения из Лондона, которые казались странно далекими от действительности, когда он проглядывал их, сидя босиком на веранде. Он все чаще сравнивал окружающий его покой с раздуваемыми до размеров кризиса тривиальными событиями в агентстве. Простая жизнь бросала вызов бизнесу.

Пришло время думать о возвращении. Дюкло, должно быть, отремонтировал «порше», только странно, что не позвонил. Саймон решил завтра с утра отправиться в Брассьер и, после того как заберет машину, может быть, пообедать с обладательницей идеально загоревшей шеи. Он нашел нацарапанный на спичечной коробке номер телефона Николь.

— Николь? Это Саймон Шоу.

— А, пропавший англичанин. Где ты пропадал?

— Извини. Собирался позвонить, но…

Николь рассмеялась.

— Должно быть, провансальская болезнь — откладывать на завтра.

— Не мог бы я пригласить тебя завтра на обед? Машина в гараже почти неделю. Должна быть готова.

— Здесь неделя ничего не значит, Саймон. А что касается обеда, с удовольствием.

Они условились встретиться в кафе. Саймон посвятил полчаса изучению путеводителя «Гол-Мийо», выбирая подходящий ресторан. Надо бы было позвонить Николь раньше, но, возможно, сначала действительно нужно было забыть о лондонских привычках. Он улыбнулся, поймав себя на том, что пожимает плечами.

Приехав на следующее утро в Брассьер, он застал Дюкло там, где увидел его в первый раз, — под машиной. Она была подозрительно похожа на ту же самую машину. Саймон поздоровался с вымазанными маслом башмаками, и из-под машины выкатилась тележка с их владельцем.

— Ah, monsieur. C’est vous[40].

У Дюкло были хорошие новости. Запчасти прибывают на следующей неделе — certain, garanti, pas de probleme[41]. Он собирался позвонить, но…

В Лондоне Саймон был бы взбешен, но здесь, казалось, это не имело значения. Погода великолепная. Он собирается пообедать с прелестной женщиной. За машиной, когда будет готова, можно послать Эрнеста. Его поразило столь философское отношение. Он, кажется, научился спокойно пожимать плечами не только физически, но и мысленно. Поблагодарив Дюкло, Саймон зашагал в сторону кафе.

Солнце как бы разделило ведущую к площади улицу на две части — одна сторона ослепительно яркая, другая в глубокой тени. Саймона вновь потянуло к старой жандармерии. Он поднялся по лестнице. Второй этаж показался даже больше первого — огромное пространство, расчищенное для продолжения строительных работ. Сверху открывался еще более великолепный вид — виноградники, уже приобретающие красновато-бурый цвет, поросший соснами холм с виднеющимися между деревьями плоскими освещенными сзади силуэтами каменных строений, и позади всего гора. Воздух был так чист, что Саймон мог разглядеть на самом высоком гребне очертания деревьев, крошечные, но отчетливые. Со спускающихся вниз террас раздавался смех, слышался звук запускаемого трактора. Наступал полдень, время, когда каждый порядочный провансалец возвращается с поля домой обедать.

Николь ждала его за столиком снаружи. Она подставила для поцелуя обе щеки, и Саймон ощутил запах ее духов, свежий и пряный.

— Как дела с машиной? Надеюсь, ты не заплатил, сколько он запросил.

— Он все еще ждет запчасти. Неважно. Пошлю за ней кого-нибудь из Лондона.

Николь рылась в сумочке, ища сигареты. На ней было льняное платье без рукавов желтовато-серого цвета, оттенявшее ровный загар на руках и ногах. Саймон пожалел, что не позвонил раньше.

— Итак, — сказала она, — тебе пора возвращаться.

— Так мне говорят в конторе.

Саймон заказал у девушки напитки. Та с нескрываемым любопытством разглядывала платье Николь. Улыбнувшись Саймону, она, покачивая бедрами, направилась в кафе.

— Миленькая девочка, — заметил Саймон.

— Мамашу видел? — надув щеки, засмеялась Николь.

— Ты злая, завистливая женщина. И только из-за того, что у тебя нет усов и ты не можешь водить трактор.

— Вот, оказывается, что тебе нравится.

Николь поглядела на него сквозь сигаретный дым, и Саймон ощутил возникшее между ними взаимное влечение. Нет, подумал он, мне нравится та, что передо мной.

— Обожаю усатых женщин, — подтвердил он. — По-моему, они ими приятно щекочут.

Николь приложила к верхней губе прядь волос.

— Так хорошо?

— Потрясающе, — кивнул Саймон. — Сможешь так есть?

Он выбрал ресторан неподалеку от Горда, переоборудованный из фермы, со столиками во дворе. В путеводителе «Гол-Мийо» говорилось, что шеф-повар — восходящая звезда. Они обедали долго, чувствовали себя непринужденно, много смеялись и выпили чуть больше, чем надо бы. Потом, за кофе, Николь спросила, с каким настроением он возвращается в Лондон.

Глядя на поднимающуюся к кроне тенистого платана струйку сигарного дыма, Саймон думал, что его ожидает в это время завтра. Вероятно, бутылка минеральной воды и клиент, отчаянно борющийся за место на рынке.

— Не могу сказать, что очень рвусь туда, — ответил он. — Беда в том, что все это уже было — те же старые проблемы у клиентов, люди, с которыми работаю, до чертиков надоели… — Он остановился и подул на кончик сигары, пока под пеплом не засветился огонек. — Думаю, дело в том, что мне надоело. Раньше очень нравилось, теперь нет.

— Но тем не менее ты не бросаешь это дело.

— Есть одна слабость: люблю деньги. — Грустно улыбнувшись, он посмотрел на часы и дал знак подать счет. — Извини. Мне пора.

Они помолчали, пока он расплачивался. Потом Саймон достал из бумажника визитную карточку и протянул ей через стол.

— Здесь лондонский номер телефона. Если когда-нибудь появишься, дай знать. Может быть, вместе поужинаем.

Николь надевала дымчатые очки. Оставив на кончике носа, поглядела поверх них на него.

— Я думала, ты ужинаешь только с клиентами.

— Ты могла бы стать перспективным деловым объектом. — Она недоуменно подняла брови, а Саймон ухмыльнулся. — Это наш рекламный жаргон. Так мы говорим, когда закидываем удочки.

Он поехал в отель собирать вещи, а Николь отправилась домой. И он, и она были уверены, что встретятся снова.

Глава 5

Саймон внезапно возненавидел Лондон. Несмотря на все усилия Эрнеста создать уют с помощью цветов и части спасенных из дома картин, квартира выглядела уныло и безлико, как гостиничные апартаменты. Начался долгий пасмурный период, предшествующий английской зиме. Серое небо нависло низким потолком. Ежась от моросящего весь день дождя, люди на улицах боролись с зонтами. Не хватало света. Прованс остался далеким ярким воспоминанием.

Первый рабочий день ничуть не улучшил его настроение. Джордану явно понравилась прошедшая неделя, когда он чувствовал себя хозяином, и ему не хотелось отдавать бразды правления. Он то и дело заглядывал в кабинет Саймона, пытаясь давать советы по делам, как он говорил, государственного значения. Он уселся было на своего любимого конька — затеял разговор о безответственном отношении к делу творческого отдела вообще и творческого директора, Дэвида Фрая, в особенности, — но Саймон его оборвал.

— Давай вернемся к этому позже, ладно? А мне лучше разобраться вот с этим. — Он потряс пачкой документов. — Должен к четвергу досконально ознакомиться с рынком презервативов.

Джордан улыбнулся, обнажая длинные желтоватые зубы. Начинает походить на своих паршивых лошадок, подумал Саймон.

— Лучше ты, чем я, старина, — сказал Джордан. — Всю жизнь ненавидел эти проклятые штуки. Все равно что сосать кларет через соломинку. — И, заржав, побрел к себе в кабинет.

Совет по сбыту презервативов, или, как их неофициально называли в агентстве, «резиновые короли», попросил рассмотреть рекламный заказ стоимостью пять миллионов фунтов. Саймону было известно, что на него целятся два других агентства. Ему хотелось заполучить этот заказ. Счет не ахти как велик, но заказ открывай интересные творческие возможности. Тема «Секс и социальная ответственность» — мечта создателя рекламы — могла стать основой для эффективной, захватывающей воображение работы, прямой противоположности рекламе фасованных товаров, производимых главными клиентами агентства. Да и в Сити будут довольны нескольким лишним миллионам в обороте. Как выразился Джордан, это станет резиновым перышком в шляпе агентства.

Саймон просмотрел документы, которые к совещанию в четверг будут переплетены в отпечатанный на глянцевой бумаге том, старательно исполненную бумажную подпорку, свидетельство, что агентство справилось с домашним заданием. Взвесив на руке дюймовую стопку бумаг, Саймон со вздохом заставил себя сосредоточиться.

Предшествовавшие представлению проспекта дни проходили в мелких стычках между отделами. Исследовательская служба обвиняла творческих сотрудников в том, что они не учитывают результаты их исследований. Творческие сотрудники дулись и жаловались на нехватку времени. Отвечающие за связь со средствами массовой информации сетовали на то, что выделено мало средств на проведение кампании в масштабах страны. Администраторы жаловались на неразумное, ребяческое поведение всех остальных. Стеная и ворча, агентство продвигалось к четвергу. Сотрудники задерживались допоздна, брюзжа по поводу нагрузки и варварских часов работы. Всегда одно и то же, думал Саймон. Дай им три дня или полгода — все одно. Паника была частью игры.

«Резиновые короли» запаздывали. Представление проспекта было назначено на половину третьего. Дежурная на входе убрала подальше свой номер журнала «Хелло!», в зале заседаний в двадцатый раз проверены таблицы, секретарям велено принять озабоченный вид, из заставленной комнаты творческого отдела изъята мишень для игры в дротики, в уборной рядом с залом заседаний поставили свежие рулоны бумаги — «Группа Шоу» была во всеоружии, готова к новой победе. Стараясь казаться спокойными и уверенными в себе, участники совещания собрались в кабинете Саймона.

Было уже почти три часа. Эти ублюдки опаздывали. Высказывались самые страшные предположения. Обедают с представителями другого агентства. Отдали им заказ и теперь отмечают. Сволочи. Вся работа впустую. Могли бы и позвонить. Должно быть, слишком заняты — доканчивают третью бутылку портвейна.

В кабинете Саймона было полно дыма и пессимизма. Сунув голову в дверь, Лиз сморщила нос.

— Они здесь. Семеро. На одного больше.

Проклятье. В команде агентства только шестеро. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы один из клиентов оказался в конце стола наедине с самим собой. Такие мелочи клиенты воспринимают очень болезненно, считают, что к ним не проявлено должного уважения.

Саймон оглядел присутствующих.

— Требуется еще одна голова. От кого больше всего пользы?

Предложили, выбрали и вызвали внушающего доверие серьезного молодого человека из планового отдела. Саймон пошел встречать гостей.

Они напоминали маленькое сборище коммивояжеров: семь черных, похоже, кожаных кейсов, семь строгих костюмов, семь серьезных физиономий. Определив старшего по положению «резинового короля», Саймон, излучая радушие, потряс ему руку.

— Извините, что заставил ждать. Один из бесконечных звонков. Здравствуйте.

— По-моему, мистер Шоу, извиняться следует нам. Один из бесконечных обедов, — сверкнув зубами, возразил «резиновый король». Румянец на щеках свидетельствовал, что выпито не менее трех порций джина. Интересно, подумал Саймон, высидит ли он переговоры, не задремав.

Он повел толпу по коридору, мимо прилежно склонившихся над клавишами секретарш, в роскошный полумрак отгороженного от мира глухими стенами главного конференц-зала. Толстые ковры, тишина, нарушаемая лишь шорохом кондиционера. При появлении в зале стада клиентов команда агентства поднялась из-за большого овального стола. Суматоха представлений, сразу забываемые имена и звания, дружный треск открываемых кейсов. Блокноты на столе. Кофе, чай и минеральная вода заказаны. Старший «резиновый король» взял предложенную сигару. Саймон встал, чтобы в тысячный раз отбарабанить вступительное слово.

— Позвольте начать с выражения нашего огромного удовлетворения возможностью представить вам данный проект. — Старший «резиновый король» внимательно изучал сигару, его коллеги уставились в пустые блокноты. — Думаю, что уже из посланных вам материалов видно, что агентство известно своей наглядной, действенной рекламной продукцией, охватывающей широкий круг товаров и услуг. Должен, однако, отметить, что ваша сфера представляет для всех нас особый интерес.

Саймон остановился и, улыбаясь, оглядел семь безучастных физиономий.

— В конечном счете, — продолжал он, — не часто приходится заниматься изделием, близким сердцу каждого мужчины.

На бесстрастных лицах не дрогнул ни один мускул. Пытаться их расшевелить — все равно что копать яму чайной ложкой. Старший «резиновый король», кажется, зачарован потолком конференц-зала, остальные продолжали изучать свои блокноты.

Продолжая попытки как-то оживить выученное назубок изложение применяемых агентством собственных углубленных методов системного анализа, Саймон старался определить, насколько внимательно его слушают. Многолетний опыт научил его определять настроение аудитории. В данном случае обед, видно, оказывал анестезирующее действие. Если в течение часа им придется выслушивать результаты проведенных исследований и планы использования средств массовой информации, то наркоз окажет такое глубокое действие, что они не проснутся, даже если загорятся штаны. Он решил изменить намеченный ранее порядок совещания.

— Обычно, — сказал он, — мы знакомим с процессом изучения и обдумывания проблемы, в результате которого рождаются творческие замыслы. Но сегодня мы этого делать не будем. — Руководитель исследовательского отдела, рассчитывающий в подобных случаях на свою долю внимания, нахмурившись, оторвался от записок. Заметив, что тот открывает рот, Саймон поспешил продолжить: — Сегодня мы переходим прямо к рекламной кампании.

Заведующий творческим отделом перестал рисовать в блокноте и, глядя на Саймона, возбужденно заработал бровями.

— Мы делаем это по двум соображениям. Во-первых, чтобы вы увидели кампанию такой, какой она предстанет перед потребителем: без демографического и статистического анализа, без маркетинговых прогнозов — просто реклама. И второе соображение… — Саймон с неподдельным воодушевлением поглядел в сторону старшего «резинового короля». Тот благосклонно склонил голову. — Да, второе соображение заключается в том, что, по нашему убеждению, это одна из самых нужных и захватывающих воображение рекламных кампаний, какие разрабатывало агентство. И, говоря со всей откровенностью, нам не терпится увидеть вашу реакцию. — Саймон оглядел стол — две или три головы оторвались от блокнотов. Слава Богу, еще не уснули. — После того как вы познакомитесь с результатами наших трудов, у вас будет время задать вопросы, и, разумеется, мы изложили наши соображения в документе, который мы вам вручим. — Саймон постучал по лежащей перед ним стопке объемистых скрепленных спиралью тетрадей, надеясь, что заведующий творческим отделом оправился от изумления. — Итак, теперь я попрошу Дэвида Фрая, заведующего творческим отделом, продемонстрировать вам, мы убеждены, необычайно впечатляющий замысел. Дэвид?

Зады устроены поудобнее, и внимание присутствующих переключилось на сидящего на другом конце стола тщедушного человечка в мешковатом, но явно дорогом костюме.

Дэвид Фрай, несколько староватый для того, чтобы заплетать волосы косичкой, блестя глазами от вдохновения и принятой наспех в директорском туалете понюшки кокаина, подняв плечи, так что воротник наехал на уши, подался вперед. Получив типичное для зажиточных слоев воспитание и образование в закрытом учебном заведении, он потратил много лет, чтобы искоренить в себе все следы своего благополучного прошлого и выработать то, что сам он называл «уличным лоском». Он любил щегольнуть грубым простонародным словечком, правда, зачастую к тому времени, когда он подслушал его в клубе «Граучо», уже устаревшим. Тем не менее ему удавалось создавать впечатление выбившегося в люди парня из бедняцких кварталов Южного Лондона. Его идолами были фотографы и актеры из среды лондонских кокни, а в классической музыке кумиром был Найджел Кеннеди.

Поправив круглые очки в металлической оправе, Дэвид обратился к «резиновым королям».

— Должен сказать, — начал он, — что дело было не из легких. Здесь имеется две трудности. Надо показать изделие — автоматы в туалетах, пакетики из трех штук на выходные, ну и всякое такое. А потом практическая сторона. Пользование изделием. — Остановился и одернул пиджак. — Все на мази, лишь минутная заминка перед тем, как перейти к делу. Понимаете, что я хочу сказать?

Саймон оглядел стол. «Резиновые короли» не отрывали глаз от блокнотов.

Фрай встал, расправив под накладными плечами собственные плечи.

— Но не все так уж плохо, есть кое-что и в нашу пользу.

Он взял со стола таблицу и показал присутствующим. «Резиновые короли» заинтересовались. Таблицы они любили. Таблицы — это серьезно.

— Значит, так, — продолжал Фрай, указывая на напечатанный крупным красным текстом первый пункт: «РЕКОМЕНДОВАНО СЛУЖБОЙ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ». — Выходит, что врачи нас любят?

Палец опустился ко второму пункту: «СОЦИАЛЬНАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ».

— Что это означает? Это означает, что мы вносим свою лепту, помогая шестнадцатилетним избежать беды. И — что очень важно в наши дни — здоровье. — Третий пункт гласил: «ЗАЩИТА ОТ БОЛЕЗНЕЙ, ПЕРЕДАВАЕМЫХ ПОЛОВЫМ ПУТЕМ». — Все мы знаем, сколько в этом мире грязи. По этому вопросу достаточно.

Фрай положил таблицу, и клиенты снова занялись изучением блокнотов. Ерзая в своем пиджаке, он скороговоркой продолжал:

— Все прекрасно, но этого мало. Знаете почему? — Никто не вызвался ответить. Фрай кивнул, словно ожидал именно такой реакции. — Скучно. Ску-у-учно. Это надежно, это советует врач, в этом столько же сексуальной привлекательности, сколько в слабительном. — И с расстановкой произнес: — Полное. Отвращение. — Тряхнул головой. Косичка согласно дернулась. — Все это не имеет никакого отношения к тому, что вам нужно предложить. Никакого.

Последовала непродолжительная пауза, чтобы дать «резиновым королям» возможность задуматься над критической оценкой их вклада в служение обществу.

— Мы должны предложить товар, — заявил Фрай, — пользующийся самой широкой известностью в мировой истории.

Снова молчание. Саймон представил, какие мысли заметались в коллективном мозгу клиентов. Уж не предлагает ли этот маньяк переоборудовать наши заводы, отменить заказы на латекс, отказаться от впечатляющей системы контроля, оправдывающей себя на 99,9 процента, конец дня по пятницам не в счет?

— Но не пугайтесь. Мы не предлагаем вам менять вот это. — Фрай достал из кармана упакованный в фольгу презерватив и с должной почтительностью положил его на стол. — Мы предлагаем другое. Изменить. Рекламу. Полностью.

«Резиновые короли» уставились на презерватив, как на живое существо.

Подавшись вперед, Фрай с обеих сторон прикрыл его ладонями.

— Самый популярный товар в мировой истории, — повторил он. — Знаете, что это такое? Любовь! Сделать непреодолимое желание действительно непреодолимым! Влечением космических масштабов! И эта штука… — он поднял презерватив и с нежностью посмотрел на него, — эта штука играет свою роль. — Вытер нос шелковым носовым платком. То ли от возбуждения, то ли от кокаина в носу словно прорвало.

— Что мы собираемся сделать, — продолжал он, — так это найти презервативу другие возможности в смысле его использования. Мы не собираемся распространяться на тему здоровья, предохранения, рекомендаций врачей — все эти истины известны детям, а они его не покупают. Нет, мы намерены представить презерватив как неотъемлемую, обязательную, весьма и весьма романтичную — именно романтичную — составную часть подготовки к делу.

Фрай заметил недоумение на лице одного из пожилых клиентов.

— Понимаете, любовные ласки.

— А-а, — дошло до клиента.

— А теперь, джентльмены, посмотрите, как мы собираемся это делать. Но прежде чем я покажу, постарайтесь представить такую картину. — Фрай понизил голос. — Вы в кино, ясно? Рядом прелестная молодая особа, на которую вы уже давно положили глаз. Сегодня у вас редкий случай. Вы обняли ее, почти касаетесь ее титечек. Может. Получиться.

Саймон украдкой взглянул на старшего «резинового короля», представив, когда тот последний раз находился в обстоятельствах, с таким вдохновением нарисованных Фраем.

Фрай взмахом руки дал знать, чтобы погасили свет.

— Все готовы, — сказал он в темноту. — А теперь — алле гоп! — все смотрим на экран.

Экран, в четыре раза больше телевизионного, вспыхнул белым светом. Сбоку маячил силуэт Фрая с нетерпеливо вздрагивающей косичкой. Глухой шорох пленки, и на экране появилось изображение — на постели, блестя искусно подсвеченной лоснящейся кожей, возлежит молодая пара, по всей видимости, обнаженная. Из спрятанных в стенах динамиков доносится глухой стук баса и завывание гитары. Затем, под дерганье силуэта Фрая в ритме музыке и катание распростертых на простыне лоснящихся тел, слышится сладострастный стон:

Ну же… давай наденем…

О-о-о, давай наденем…

Молодая парочка изо всех сил старается изобразить вспыхнувшую страсть, разумеется, в рамках приличия. Художественный директор был осторожен с плавно движущимися панорамами и кадрами, избегая полностью показывать женские прелести, — на сосочки, пользуясь выражением Фрая, полное табу, тем более ни малейшего намека на пушок пониже.

Коль тобою движет страсть,

Ублажу тебя я.

В наслаждении любви

Ничего дурного…

В кадре крупным планом изящная женская рука, достающая презерватив из обертки, украшенной художественно выполненным фирменным знаком Совета по сбыту презервативов.

…Ну, давай же, давай, давай…

В кадре закрытые глаза, влажные губы, лоснящаяся плоть —

О-о-о-о… ну что же ты…

Начинай…

О-о-о-о…

Сбоку экрана, дергая коленями и бешено встряхивая косичкой, металась тень Фрая, а молодая пара под вздохи и охи певца продолжала корчиться в тщательно отрепетированном любовном танце. С последним долгим вздохом удовлетворенной страсти экран погас, затем на нем появился со вкусом исполненный текст, от имени Совета по сбыту презервативов призывающий надеть Его.

Зажегся свет. Команда агентства попыталась отыскать на лицах клиентов хоть какую-нибудь реакцию — намек на одобрение, кивок головой, потрясение, ну что-нибудь. Семеро «резиновых королей», как один, усердно склонились над блокнотами. Больше ничего.

Фрай отчаянно нырнул в бездну молчания.

— Потрясающе, не правда ли? Блеск. Конечно, старый классический прием. Но должен сказать, поразительно соответствует нашему времени. А в кино все разинут рты. Вот где место для вашей рекламы — кино и телевидение. Все остальное пойдет в придачу — рекламные афиши, места продажи, радио, фирменные майки. Терри, покажи, пожалуйста, слайды.

В течение десяти минут Фрай знакомил молчащую аудиторию с вспомогательным материалом от звуковых рекламных роликов до новых образцов автоматов и маек с надписями: «Каждый должен взять с собой», а затем, чуть поярче и погромче, снова прокрутил пленку.

Громко высморкавшись, Фрай уселся на место, и в конференц-зале снова воцарилась тишина.

Саймон наклонился к старшему «резиновому королю».

— Первые впечатления?

Старший «резиновый король», глубокомысленно пыхнув сигарой, обратил взгляд на самого младшего члена Совета по сбыту презервативов — молодого человека, унаследовавшего мантию «Хайджиник сэпплайз (Базингстоук) Лтд» от своего отца. По заведенному порядку, мнения высказывались, начиная с нижестоящих, дабы первый человек, прежде чем связать себя с чем-либо похожим на мнение, мог определить настроение своих подручных.

— Брайен, начти, пожалуй.

Брайен, прокашлявшись, перелистал блокнот.

— Да. Так. Должен сказать, что агентство нашло очень… э-э… эффектный ход. Очень эффектный. Разумеется, у меня возникла пара вопросов — даже имеются кое-какие сомнения — и, возможно, преждевременно давать окончательную оценку, не ознакомившись повнимательнее с исходными данными, которые, как я понял, содержатся в предлагаемом нам документе. — Он перевел дух.

Все та же старая песня, подумал Саймон. Почему эти ублюдки ни за что не хотят сказать, что думают? Стараясь казаться невозмутимым и благожелательным, заверил:

— Убежден, что вы найдете в нем все, что вас интересует. Но было бы очень интересно узнать вашу реакцию на саму рекламу.

— Да. Безусловно, — согласился Брайен, лихорадочно листая блокнот, будто ища в нем ответ, как удержаться на заборе. Совсем не годится оказаться не на той стороне, когда будет приниматься коллективное решение. Держаться середины — вот что требуется. И еще держать открытым путь отхода, если большинство выскажется не в пользу агентства. Комитеты, как и лодки, раскачивать не следует. Ключ ко всему в консенсусе. «Хайджиник сэпплайз (Базингстоук)» должна играть в команде. — В общем, как я уже сказал, ход эффективный, и я с удовольствием познакомлюсь с тем, как агентство пришло к такому решению. — Брайен снял очки и, преисполненный решимости, принялся энергично их протирать.

Подобная словесная трескотня, перемежаемые осторожными оговорками робкие похвалы продолжались на протяжении долгих двух часов, медленно продвигаясь вверх по иерархической лестнице. Саймон еле сдерживал зевоту. Почему всегда одно и то же? Немедленное «нет» было бы куда лучше этого переливания из пустого в порожнее — по крайней мере, совещания были бы короче. Однако он улыбался, согласно кивал, изображал внимание и, конечно, согласился со старшим «резиновым королем», заявившим, что, прежде чем принять такое важное решение, комиссия подробно рассмотрит у себя предложения агентства — очень интересные предложения, заслуживающие рассмотрения на новых встречах в Доме резины и, словом… Все та же пустая, ни к чему не обязывающая болтовня.

И все то же «посмертное вскрытие» в конференц-зале после того, как клиенты откланялись. Упреки со стороны заведующего исследовательской службой, лишенного своего звездного часа; Дэвид Фрай, страдающий от наркотической ломки и от того, что не оценили его труд; глубокое разочарование у остальных.

Саймон облегченно вздохнул, когда вошла Лиз, чтобы передать ему записку. Но радость была кратковременной: «В приемной миссис Шоу. Говорит, что должна вас видеть».

Его бывшая супруга, стоя в приемной, хлопала ресницами перед бившим копытами и кокетливо приглаживающим волосы Джорданом. Все знали о его привычке шарить рукой под столом на званых ужинах, привычке, по поводу которой Кэролайн с Саймоном отпускали шутки, когда еще могли шутить. Его прозвали «ценителем ляжек» и старались не сажать рядом с женами клиентов.

— Хэлло, Кэролайн. Как дела?

Она перестала хлопать ресницами и убрала с лица улыбку.

— Хэлло, Саймон.

Джордан сразу вспомнил о каком-то срочном деле.

— Рад был тебя видеть, старушка. Мне надо бежать.

Выстрелив на прощание запонками, он неторопливо направился к лифту.

— Может быть, пройдем в кабинет? — И мимо тактично отвернувшейся Лиз Саймон проследовал за длинными ногами в короткой юбке, закрыв за собой дверь.

— Выпьешь что-нибудь?

Высокомерное покачивание головой.

— По мне, слишком рано.

Пожав плечами, Саймон подошел к стоящему в углу небольшому бару. Раздумывая, поглядел на виски и, вздохнув, налил «перрье». Кэролайн устроилась на дальнем конце кожаного дивана и задымила сигаретой, короткими, неглубокими затяжками, встряхивая головой всякий раз, когда выпускала дым.

— С чего это ты закурила?

— Сплошное расстройство. Каждый день эти строительные подрядчики, черт бы их побрал.

Наманикюренным пальцем стряхнула пепел. Цвет лака на ногтях в точности совпадал с цветом губной помады. К туфлям из крокодиловой кожи подобрана такая же сумочка. Темно-коричневый тонкий шерстяной костюм оттенял более светлые каштановые волосы, а шелковая блузка гармонировала с голубизной глаз. Саймон подумал, что у нее было трудное утро, чтобы одеться, будто к церемониальному обеду в «Сан-Лоренцо», да еще перед этим высидеть у парикмахера. К своему удивлению и удовлетворению, он обнаружил, что больше не находит ее привлекательной.

— Итак? — начал Саймон, присаживаясь на другом краю дивана.

— Я подумала, что будет порядочнее встретиться лично, чем общаться через адвокатов.

— Мы уже общались через адвокатов, — заметил Саймон, отхлебывая из стакана. — Забыла? Или показать счета?

— Я хочу как лучше, Саймон, — вздохнула Кэролайн. — Не хватай меня за горло. — Взглянув на него, натянула юбку, почти прикрыв колени. — Не думай, что можно хватать за что-нибудь еще.

— О’кей, будем благоразумны.

— Это все дом. Никто не укладывается в сметы, ни один из них. Драпировки, покраска, кухня — Боже мой, кухня! — сплошной кошмар. Ты не представляешь.

— Похоже, как и в прошлый раз.

Кэролайн раздавила сигарету.

— Совсем не смешно. За каждую мелочь берут больше, чем говорили. Понимаешь, намного больше. — По удивленно раскрытым глазам Саймон понял, что, как всегда, пойдут преувеличения. — А теперь все требуют платить.

— Что поделаешь, — вздохнул Саймон, — это одна из их не вызывающих удовольствия привычек. — Интересно, долго ли ждать, прежде чем она назовет сумму, прежде чем натянутая вежливость сменится угрозами, слезами и истерикой. Им овладело странное безразличие. С тех пор как они разошлись, все это повторялось десятки раз.

Кэролайн приняла его спокойствие за согласие и улыбнулась. У нее и вправду красивые зубы, подумал Саймон, ровные, с безукоризненными коронками, поставленными за 25 тысяч долларов одним разбойником в Нью-Йорке.

— Я знала, что самое лучшее прийти самой. Знала, что ты поймешь.

— Сколько?

— Ну, затрудняюсь сказать точно, потому что еще одна-две…

— Приблизительно.

— Хорошо. Тридцать тысяч, от силы тридцать пять.

Саймон подошел к бару и снова наполнил стакан минеральной водой. Взглянул на Кэролайн, закуривающую очередную сигарету.

— От силы тридцать пять, — повторил он. — Давай раз и навсегда внесем в это дело ясность. Дом я тебе купил. Ты со своими адвокатами представила смету на его ремонт. Я с ней согласился. Ты тоже. Пока все правильно?

— Это были всего лишь предположения…

— Предполагалось, что это смета. А тебе известно, что такое смета, не так ли? Это определенная сумма денег.

Кэролайн кромсала в пепельнице сигарету.

— Нет никакой необходимости разговаривать со мной, как с одним из твоих занудливых подчиненных.

— Почему бы и нет? Ты же говоришь со мной, как с автоматом, выдающим наличность.

— Тридцать пять тысяч для тебя ничто. Ты богач. Мои адвокаты говорят, что ты легко отделался. Они могли бы…

— Твои адвокаты — это свора жадных бессовестных негодяев, мухлюющих со счетами, чтобы содержать своих ублюдков в Итоне за мой счет.

Они молча уставились друг на друга. Лицо Кэролайн исказила злоба. Дальше, если Саймон даст продолжить разговор, злоба перейдет в рыдания, а если и это не сработает, пойдут оскорбления.

Он поглядел на часы.

— Слушай, извини, но я ушел с заседания.

— У тебя заседание, — передразнила она, раздраженно откинув назад волосы. — Боже, да у тебя без конца заседания. Вся наша семейная жизнь проходила между заседаниями. Я была замужем не за тобой, а за рекламным агентством, — всхлипнула она. — Если это можно было назвать замужеством. Слишком занят, чтобы взять отпуск, слишком устал, чтобы куда-нибудь пойти, слишком устал, чтобы…

— Кэролайн, я все это уже слышал.

— А теперь, когда я всего лишь хочу устроить свой дом, тебе это не нравится.

— Мне не нравится, когда ради паршивых диванных подушечек выбрасываются на ветер тридцать пять тысяч фунтов.

Кэролайн поднялась, со злостью сунула сигареты в сумочку и оправила юбку.

— Ладно, попробовала. Но я здесь не для того, чтобы на меня кричали. Ступай на свое бесценное совещание. — Подошла к двери и приоткрыла ее, чтобы Лиз услышала заключительную фразу. — Будешь иметь дело с моими адвокатами.

Саймон подумал было вернуться на «поминки» в конференц-зал, но решил, что не стоит. Зачем? Либо они получат заказ, либо нет, а в нынешней ситуации это его не очень волновало. Надев пиджак и попрощавшись с Лиз, он влился в предвечернюю уличную сутолоку, направляясь в свою квартиру на Рутланд-гейт.

Вытирая руки о фартук, с преувеличенным удивлением подняв брови, из кухни вышел Эрнест.

— Подумать только, пришел домой до восьми. Что стряслось? Сгорела фабрика или у резиновых людишек был прокол и они не явились?

— Нет, Эрн. Приехали и уехали. Кэролайн тоже.

— Ничего себе. То-то вижу, что ты несколько взъерошен. Полагаю, что не помешает выпить. — Продолжая говорить, налил в стакан виски и добавил льда. — Что на этот раз? Доплата за вредность проживания в Белгравии[42]? Что бы ни говорили об этой молодой особе, она никогда не страдала отсутствием идей.

Саймон плюхнулся на стул. Эрнест передал ему стакан и наклонился расстегнуть пиджак.

— Если будем сидеть застегнутыми на все пуговицы, то станем похожи на гармошку.

— Да, Эрн. Твое здоровье.

— Ах, чуть не забыл. Звонили из-за кордона. Одна особа из Франции утверждает, что у нее хорошие новости. — Эрнест хитро посмотрел на Саймона. — Мне она не пожелала сказать, посему я полагаю, что дело сугубо личное. — И вопросительным знаком навис над Саймоном.

Впервые за день Саймон рассмеялся. Должно быть, Николь.

— Думаю, это насчет выхлопной трубы.

— С трудом, но верю, дорогой. Называй это, как хочешь. Во всяком случае, вот ее номер.

Эрнест удалился на кухню и, многозначительно хмыкнув, закрыл за собой дверь.

Саймон раскурил сигару. Вспомнил проведенные в Провансе дни — море света, тепла, вспомнил идеально загоревшую ложбинку на груди и направился к телефону.

— Oui?

— Николь, это Саймон. Как дела?

— Спасибо, хорошо. Твоя машина в порядке. Наконец-то этот изверг ее отремонтировал. Будем надеяться, что не украл радиоприемник.

В трубке раздался знакомый хрипловатый смех, и Саймону захотелось ее увидеть.

— Я бы с удовольствием приехал за ней, но боюсь, что это невозможно. Слишком много дел в конторе. Придется кого-нибудь послать.

— Своего джентльмена из джентльменов?

— Кого?

— Того, что говорил со мной по телефону. Похоже, страшно воспитанный.

— А, Эрнест. Верно, пошлю его. Он тебе понравится.

Минутное молчание. Слышно, как чиркнула спичка.

Николь закуривала.

— У меня предложение лучше, — сказала она. — В Лондоне у меня старая подруга. Давно приглашает. Почему бы мне не пригнать твою машину? Было бы здорово, а?

— Было бы замечательно, но я…

— Не доверяешь мне свою шикарную машину?

— Тебе я доверил бы даже любимый велосипед моей тетушки.

Она снова засмеялась.

— Значит, договорились?

— Договорились.

Саймон, насвистывая, прошел на кухню. Эрнест, чистивший мидии, оторвался от таза и отхлебнул немного белого вина.

— Не улавливаю ли я определенное улучшение в нашем настроении? Должен сказать, что для механика гаража у нее слишком культурная речь.

— Она делает мне одолжение, предлагает пригнать «порше». Очень мило с ее стороны.

Эрнест бросил на Саймона взгляд, полный скептицизма.

— Как редко в этом жестоком мире встречаются добрые феи.

— Тебе, Эрн, лучше знать.

— Знаю, дорогой, знаю.

Надев пальто из-за вечерней прохлады, Николь через пустынный центр деревни (только пес терпеливо сидел у лавки мясника) прошла к старому зданию жандармерии. Судя по голосу, Саймон был рад ее звонку. Жаль, что не может приехать. В ее мозгу вызревала мысль, но все зависело от того, насколько он был искренен, когда говорил, что устал от рекламного бизнеса. Этих англичан никогда не поймешь — то ли жалуются, то ли шутят.

Постояв в дверном проеме, она ощупью направилась по бетонному полу к одному из отверстий в задней стене. Поднявшаяся над Любероном луна заливала молочным светом террасу внизу и разбросанные вокруг чернеющей впадины недостроенного бассейна груды белых камней. Николь попыталась представить, как это могло бы быть: чудесный пейзаж, залитая светом площадка, музыка и смех, а не завывание ветра и хлопанье о стену закрывавшей мешки с цементом пластиковой пленки.

Прежде чем ехать в Лондон, она решила собрать кое-какие данные, может быть, повидать нотариуса. Бизнесменам всегда нужны цифры и подробности. Мысль была действительно интересная, если ему и вправду все надоело. Или тогда за обедом он просто хотел, чтобы его немножко пожалели? Временами им, англичанам, с их странным чувством юмора и доводящей до бешенства невозмутимостью бывает трудно верить. Она несколько удивилась, что ей так хочется увидеть его.

Николь вздрогнула — что-то коснулось ее ног. Поглядев под ноги, она увидела, что около нее вьется тощий деревенский кот с задранным хвостом и разинутой в беззвучном приветствии пастью.

— А ты как думаешь? Есть в этом что-нибудь, чему он будет рад?

Глава 6

Генералу повезло — он нашел сарай. В пустынной местности к северу от Жука, достаточно просторный, чтобы спрятать все, что надо, укрытый от дороги неровным рядом высоких кипарисов. Хозяин много лет назад плюнул на сельское хозяйство и переехал в Апт. Он с радостью согласился на пятьсот франков в месяц, с легкостью поверив, что сарай нужен для хранения пары тракторов. Генералу лишь оставалось купить новый замок к крепкой деревянной двери.

В полумраке сарая гулко отдавались звуки кашля — ребята, разглядывая прислоненные к стене велосипеды, закурили первые за утро сигареты. Клод, в тесном поношенном тренировочном костюме, ворча, неловко поднял за раму одну из машин.

— Хочешь сказать, тяжелый, — буркнул Генерал. — Да это самые легкие велосипеды во всем Провансе, машины для профессионалов — десять скоростей, гоночные шины, баллоны для воды, фасонные седла — все, что душе угодно.

— А где зажигалка? — снова проворчал Клод.

Фернан перекинул ногу через раму и опробовал седло. Поморщился, разгоняя дым.

— Уф. Сидишь, как на ноже.

Попробовав седла, остальные тоже перестали смеяться.

— Неужели профи весь «Тур де Франс» высиживают на этих бритвенных лезвиях?

Генерал старался быть с ними терпеливым.

— Вот что. Я достал вам самые лучшие велосипеды. Кресла к ним не положены. Через неделю-другую седла обомнутся. Bon, а пока натрете себе задницы. — Он посмотрел, как они опасливо взбираются на велосипеды. — Но, друзья мои, когда все будет кончено, вы будете восседать на мягких подушечках. С хорошими деньгами.

Все замолчали, думая каждый о своей доле. Жожо вспомнил о своей роли преданного делу заместителя.

— Он прав. Подумаешь, мозоль на заднице, а?

Генерал одобрительно кивнул.

— Сегодня мы немного разогреемся, начнем привыкать — двадцать, тридцать километров. Каждое воскресенье будем увеличивать, пока не научитесь запросто делать сотню километров. Потом немного покатаемся по горам. К весне ноги будут, как железные. Allez!

Они выкатили велосипеды из сарая на осеннее солнышко. Одежда самая пестрая — от тренировочного костюма Клода до ярких боксерских трусов братьев Борель и замасленного рабочего комбинезона Фернана. Генерал подумал, что надо не забыть купить им что-нибудь подходящее для зимних тренировок, скажем, защищающие от ветра и согревающие мышцы плотные черные трико.

— В конце проселка свернете налево, — сказал он. — Я догоню.

Теперь, когда дело стронулось с места, довольный тем, что взял себе должность главаря, Генерал был полон энергии и оптимизма. Закрыв двери, запер их на замок.

Никто не принял бы их за опытных велосипедистов. Они вихляли из стороны в сторону, ругались, путаясь с переключением передач. Двое или трое не смогли попасть ногой в замки педалей и, словно едущие на базар старухи, жали на них всей подошвой. У Башира опустилось седло, и он крутил педали, нелепо растопырив колени. Клод курил. Генерал понял, что требуется дать несколько начальных наставлений. Обогнав их, он взмахнул рукой, требуя остановиться.

— Сколько еще? — кашляя, отхаркиваясь и потирая зад спросил Жан.

Генерал вылез из машины.

— Много, — ответил он. — А будете ехать так, как сейчас, покажется в два раза больше. Вы что, никогда раньше не сидели на велосипеде? — Он подошел к Жожо. — Смотрите, — подогнал седло по высоте. — Ноги должны чуть касаться земли носками, понятно? Тогда в нижнем положении они будут прямыми. Иначе будет казаться, что вы налили в штаны. Как наш приятель, — ухмыльнулся он, кивнув на Башира. — Дальше, нужно жать на педаль подушечками пальцев, а, значит, пользоваться замками-туклипсами. Они не дают ноге соскользнуть с педали. Если ноги будут соскальзывать, натрете себе яйца, поверьте моему слову. И продолжайте вращать педали, когда меняете передачу. Иначе цепь слетит с зубцов. — Генерал дернул себя за ус. Что еще? — Ах да, — погрозил он пальцем Клоду. — Не курить.

— Merde. Не могу бросить курить. Пробовал.

— А я и не прошу тебя бросать. Просто не кури, когда едешь. Со стороны это ненормально. Когда-нибудь видели Лемона с чинариком в зубах? Когда пойдем на дело, вы и велосипед должны выглядеть как одно целое. Понятно? Должны стать такими, как все эти фанатики колеса. Только тогда вы станете невидимками.

— Верно, — согласно закивал Жожо. — Невидимками.

— И богачами, — подытожил Генерал.

Они снова двинулись в путь. На этот раз зрелище уже меньше напоминало цирковой трюк с пьяными велосипедистами. Генерал медленно ехал сзади. Первые выезды, думал он, когда ноги будто ватные, а легкие как в огне, будут самыми трудными. Именно тогда слабаки станут подумывать о том, чтобы бросить эту затею. Жожо молодец, настроен решительно и в хорошей форме. Жан-карманник пока молчит, но он никогда и не был говоруном. Клод будет ворчать и крутить педали. Едущие плечом к плечу братья Борель будут подбадривать друг друга, а Фернану упрямства не занимать. Башир… да, с Баширом придется повозиться. Привык к быстрой работе, пару минут с ножом и смывайся. Хватит ли у него выдержки, терпения? Девять месяцев тренировок, ожидания, подготовки — все это не в его духе. Да, Баширом надо заняться особо — может быть, как-нибудь вечерком вместе перекусить и побеседовать в спокойной обстановке.

Генерал обогнал ребят, заглядывая им в лица. У всех следы напряженной работы, но ни один пока не выдохся, а Жожо даже подмигнул, когда автомобиль поравнялся с ним. Осталось десять километров. Генерал повел их на боковую дорогу с пологим спуском, глядя в зеркало, как они, перестав работать педалями, разогнули уставшие спины. Хорошие ребята. Получится. Уверен, что получится.

Незаметно для себя он выехал на середину дороги и еле увернулся от мчащегося навстречу «порше», услышав лишь урчание выхлопной трубы и мельком разглядев за стеклом копну светлых волос. Черт побери, подумал он, ну и машина — минимум полмиллиона франков, да в придачу к ней еще на несколько миллионов светлых кудрей. Везет же некоторым.

Поднимаясь к дороге на Кавайон и далее к автостраде, Николь почти не заметила группу странно одетых велосипедистов. Она все еще не остыла после обмена любезностями с Дюкло в гараже; он отказался дать ей машину, пока она не рассчитается с ним за ремонт. И какой счет! Счет, достойный того, чтобы его поместить в рамку. Она так и сказала ему, подписывая чек, который, несомненно, не будет оплачен, если по приезде в понедельник в Лондон она не позвонит месье Жилю из «Креди Агриколь». Правда, месье Жиль симпатяга и очень отзывчив к ее частным денежным затруднениям, но даже при этом нехорошо так начинать поездку.

Этим воскресным утром и в Кавайоне и на мосту машин было мало, а на автостраде не было грузовиков. Николь держала хорошую для «порше» скорость, испытывая приятное ощущение от удобно облегающего бедра глубокого сиденья, запаха кожи и оттого, как плавно машина вписывается в повороты. Какое удовольствие после ее крошечной развалюхи, которой, если верить Дюкло, нужны новые шины и Бог знает что еще, чтобы она протянула еще год. Вдобавок еще дом в Брассьере — просто мелкий ремонт, но и он всегда кончается счетами на тысячи франков, — а в ноябре надо платить налог на жилье. Все время приходилось с трудом укладываться в алименты, да и те были под угрозой, с тех пор как бывший муж переехал в Нью-Йорк. Бывшие мужья взяли в привычку исчезать в Америке. Так уже случилось с двумя ее подругами.

Она пробовала подрабатывать. Сначала в магазине женской одежды в Авиньоне, а когда он разорился, у агента по торговле недвижимостью, пока тот не зашел слишком далеко в своих ухаживаниях. Пару раз за сезон ей удалось выступить посредником при аренде дома, какое-то время служила рекламным агентом у строительного подрядчика, но все это приносило крохи, к тому же надоело. Она устала и, поскольку ей давно перевалило за тридцать, начинала испытывать опасения за будущее. Квартирка в Париже заложена и перезаложена, и на будущий год придется расстаться либо с ней, либо с домом. Наверное, лучше вернуться в Париж. Ей не хотелось, но там, по крайней мере, можно кого-нибудь встретить. На земле Прованса свободных мужчин было небогато.

Она нажала на педаль, чтобы обогнать большую «рено». Скорость возбуждала, и настроение переменилось. Она представила себя старухой, влачащей существование наедине с пуделем в Париже. Нет, что-нибудь да подвернется. В конце концов она едет встретиться со свободным мужчиной в Лондоне. Довольно перспективным неженатым мужчиной.

Она оглядела машину, желая увидеть следы его присутствия — темные очки, свитер, коробку сигар, книгу, но ничего такого не обнаружила. Машина в прекрасном состоянии, с мизерным пробегом, без следов хозяина. Игрушка богатого человека, которой редко пользуются. Когда она говорила с ним, казалось, что он почти забыл о ее существовании. Правда, судя по голосу, он был рад разговору с ней — был дружелюбен, охотно смеялся, словом, как за тем обедом, француз в этом случае вел бы себя или сугубо официально, или излишне фамильярно, а он был — как это слово, которое часто употребляют англичане? — мил. Очень мил. Она решила не останавливаться в Париже, а ехать до Кале и тем переночевать. С ранним паромом она успеет в понедельник к полудню добраться до Лондона.

В Дувре лил проливной дождь. Съехав в парома, Николь пристроилась в очередь ожидающих таможенного и пограничного досмотра, достала паспорт и закурила. Машины медленно продвигались по зеленой полосе.

Стоящие под козырьком здания двое таможенников, разглядев среди видавших виды семейных экипажей блестящий черный «порше», изучающе поглядели на сидевшую за рулем блондинку. Утро было скучным, а хорошенькая блондинка, путешествующая в одиночку в дорогом автомобиле… ну, могла оказаться «лошадкой», разве не бывает? Классической. Несколько килограммов под обивкой дверей. Стоит взглянуть. Определенно стоит.

Один из таможенников не спеша прошел вдоль очереди и постучал в стекло Николь.

— Доброе утром, мадам. Будьте любезны, ваш паспорт.

Николь, не выходя из машины, подала паспорт.

Француженка. Можно было узнать по духам. И так рано.

— Откуда едете, мадам?

— Из Прованса.

— Прованса?

— Это на юге Франции.

— А где это, если точнее? Ницца? Марсель? Где-нибудь там?

— Да. В часе езды от Марселя.

— Понял. Примерно час от Марселя.

Таможенник вернул паспорт, прошел к передку машины и, поглядев на номер, вернулся назад.

— Машина ваша, не так ли, мадам?

— Нет. Я перегоняю ее другу в Лондон.

— Другу. Понятно. — С казенной вежливой полуулыбкой он наклонился к Николь. — Будьте любезны, мадам, поставьте машину туда. — И указал на пустующую красную полосу.

Николь почувствовала, как пассажиры других автомашин оборачиваются в ее сторону.

— Но я…

— Благодарю вас, мадам.

Он выпрямился и следом за «порше» зашагал к красной полосе. В наше время, зная, на что способны люди, осторожность не помешает. Во всяком случае, надо как-то убить остающиеся до конца смены два часа. К тому же он никогда не любил французов. Чванство так и прет. Кому в здравом уме нужен этот чертов туннель под Ла-Маншем? Он посмотрел на вылезающую из машины Николь — высокие каблуки, шелковые чулки, — дорогая штучка. Классическая «лошадка». Правда, он в жизни ни одной не видел.

Они отогнали машину и провели Николь в тесную, грязную, прокуренную комнату. На стене плакат ветеринарной службы о бешенстве. В окно видно, как за пеленой дождя скрываются последние машины с парома. Добро пожаловать в Англию. Она дрожала, непонятно почему чувствуя себя виноватой. Во Франции она бы спорила, требовала объяснений, а здесь была иностранкой, не уверенной ни в себе, ни в знании языка, чтобы выразить свое недовольство этому краснорожему чиновнику со злыми глазами. Ей ужасно хотелось выпить чашечку кофе.

Так прошел час. Потом дверь открылась.

— Кажется, все в порядке, мадам. Вот ваши ключи. Извините за задержку.

— Что вы искали?

— Незаконный груз, мадам, незаконный груз.

Он проследил взглядом, как она поднялась, завела машину, заглушила мотор, снова завела. Жаль. Он был готов поклясться, что она настоящая «лошадка».

Николь стоило усилий, чтобы не рвануть с места. Глупо выходить из себя из-за пустяка. Благодарно отметив знак, напоминающий о левостороннем движении, она влилась в поток машин, следующих в Лондон. Эмма, ее подруга, будет беспокоиться. Merde.

Только взглянув на щиток, ища сигареты, она заметила, что в машине есть телефон.

Сквозь помехи пробился вежливый, слегка приглушенный голос Эммы.

— Дорогая, что с тобой? Где ты?

— Только что отъехала от Дувра. Задержали на таможне.

— Какое невезение, милая. Что-нибудь нашли? Ужасные людишки. До того обожают копаться в чужом нижнем белье. Надеюсь, ты заставила их надеть перчатки.

— Нет, у меня ничего не было. Они осмотрели машину и только.

— Ладно, не беспокойся. Приезжай на квартиру, как только сможешь, и мы что-нибудь найдем здесь. Джулиан, как всегда, в отъезде, так что мы сможем пошуровать в его бургундском. Поставлю в холодильник бутылочку монтраше, посидим и вдоволь поболтаем. Не дразни полицейских. A tout à l'heure, милочка. Пока.

Николь, улыбаясь, положила трубку. Эмма всегда была к ней добра, особенно после развода, — неизменно весела, предупредительна. Удачно вышла замуж за мужчину старше себя, занимавшего какой-то важный пост в Брюсселе. Они уже давно с ней не виделись.

Квартира Эммы находилась в одном из расположенных полукругом красных кирпичных зданий позади «Хэрродса», солидных и внушительных, как строившие их когда-то домовладельцы эпохи королевы Виктории. Николь отыскала свободное место между двумя «рейнджроверами», удивляясь, зачем живущим в центре Лондона нужны машины, предназначенные для покорения пустынь и джунглей. Поднявшись с вещами по мраморным ступеням, она нажала на кнопку рядом с дверью красного дерева и вздрогнула от раздавшегося в домофоне радостного визга.

Эмма ожидала ее в дверях квартиры. Невысокого роста броско одетая женщина. В ушах огромные серьги. Волосы, менявшие цвет после каждого нового открытия парикмахера, сегодня были рыжевато-коричневыми со светлыми прядями. Женщины восторженно ткнулись щеками.

— Рада видеть тебя, милочка… и все такая же бронзовая! Боже мой, в сравнении с тобой я бледная немочь.

С расстояния вытянутой руки они разглядывали друг друга — как-никак не виделись три года.

— Ты прекрасно выглядишь, Эмма. Мне страшно нравятся твои волосы.

— Я причесываюсь у Бруно на Бичем-плейс — такой милашка, но ужасный болтун. Знаешь, они, парикмахеры, замечают малейшие следы подтяжек лица. С ума сойдешь, когда узнаешь, кто к этому прибегает. Заходи.

Квартира светлая, с высокими потолками, богато убранная и обставленная. Чем бы ни занимался Джулиан в Брюсселе, подумала Николь, платили ему, без сомнения, хорошо.

— Как он, Джулиан? — спросила она.

— Страшно надоело в ЕЭС, по правде говоря, раздражают французы, у которых все время уходит или на создание трудностей, или на ленчи. Мне бы очень хотелось, чтобы он бросил это дело, но, разумеется, нужна монета. Невыносимо скучно. Угощайся, милая.

Они уселись в обитых ситцем блеклых тонов мягких креслах.

— А теперь, — начала Эмма, — мне не терпится узнать все о новом мужчине. Есть огонек в глазах?

Николь, улыбаясь, пожала плечами.

— Может быть. Не знаю. Видела его всего два раза. Кажется, просто повезло с машиной — видишь, приехала повидать тебя.

Эмма недоверчиво поглядела на подругу.

— Приятно слышать, милочка, но я не верю ни единому твоему слову. Когда ты с ним встречаешься?

— Мне нужно позвонить ему на работу. — Она поискала в сумочке его визитку. — Его офис где-то в Найтсбридже.

— Ступай позвони, милая, а я притворюсь, что не слушаю.

Николь попала на Лиз, которая сообщила, что мистер Шоу, к сожалению, на обеде с клиентом. Но он просил передать, не могла бы Николь заглянуть к нему на Рутланд-гейт, а потом вместе поужинать… Да? Хорошо, он будет рад. Он ужасно благодарен за машину. Тогда около половины седьмого?

Взглянув на Николь, Эмма заметила:

— Чувствую, что мне вечером придется облизывать пальцы одной.

Николь попыталась сделать вид, что чувствует себя виноватой.

— Мне так не хочется покидать тебя в первый же вечер.

— Пустяки, милочка. Вижу, ты уже дрожишь от нетерпения. Теперь, что наденешь? Хочешь, одолжу сережки?

Николь за пять минут доехала до Рутланд-гейт и двадцать минут искала, где поставить машину. Поглядев на часы, зашагала по тротуару, скользкому от опавших листьев и спрятанных под ними подарков, оставленных местными собаками. Боже, эти англичане со своими собаками. Неужели у Саймона тоже собака? В самом начале восьмого, поправив волосы, испытывая приятное возбуждение, она нажала кнопку звонка.

Дверь открыл Эрнест в элегантном темно-сером костюме и розовой рубашке. Удивленно поднял брови, будто не ожидал никого увидеть за дверью.

— Добрый вечер, — произнес он. — Вы, должно быть, мадам Бувье.

Николь, улыбнувшись, утвердительно кивнула.

— Прошу, — сказал Эрнест, уступая дорогу гостье и следуя за нею в прихожую. Она чувствовала спиной его взгляд, а Эрнест продолжал говорить. — Мистер Шоу сам только что пришел домой, но он вот-вот выйдет. Устраивайтесь, пожалуйста, поудобнее на этой ужасной тахте — знаю, что это почти невозможно, — а я принесу вам бокал шампанского. — Уходя на кухню, добавил через плечо: — Видите ли, эту квартиру мы снимаем. В поисках чего-нибудь более подходящего.

Из кухни раздалось громкое сопение, потом глухой звук открываемой пробки. Из кухонной двери вдруг высунулась голова Эрнеста.

— Совсем забыл о хороших манерах. Возможно, вы предпочли бы виски? Или шерри?

— Спасибо, шампанское вполне устроит.

Эрнест внес на серебряном подносике высокий бокал с шампанским, вазочку с орешками и льняную салфетку и аккуратно расставил все на стоящем перед Николь низеньком столике.

— Voilà.

— Говорите по-французски?

— Как самый отстающий школьник. Но могу похвастаться, что умею весьма выразительно пожимать плечами. — Подбоченясь, передернул плечами. — Согласитесь, очень по-галльски.

Николь, рассмеявшись, подняла бокал.

— Santé.

Послышался звук торопливых шагов по паркету, и в комнату вошел Саймон. Волосы еще влажные после душа, пятнистый галстук чуть съехал на сторону.

— Извини, — обратился он к Николь с виноватой улыбкой. — Еще не сердишься?

Наклонился поцеловать. Коснувшись губами пахнущей духами щеки, подумал, что не мешало бы еще раз побриться. Оба задержали взгляд на две секунды дольше, чем принято.

— Привет, Саймон.

— Бокал шампанского, мистер Шоу?

— Спасибо, Эрнест. — Шагнув назад, принял бокал и поднял в сторону Николь. — За шофера. Так любезно с твоей стороны. Надеюсь, было не слишком утомительно.

Николь хотелось поправить ему галстук.

— Нет, вовсе…

Эрнест тихо, но выразительно кашлянул.

— Ну, а я удаляюсь на покрытые листьями поляны Уимблдона. — Обернулся к Саймону. — Если только я тебе не нужен.

— Не думаю, Эрн, спасибо. До завтра.

Эрнест поклонился Николь.

— Bon appetit, madame.

— Merci, Эйрнест.

— А, Эйрнест, — повторил он. — Приятно на слух, правда? Куда лучше, чем Эрн. Всего доброго.

Хлопнула входная дверь. Николь засмеялась.

— Оригинал, не правда ли? Он мне нравится. Как давно он с тобой?

Саймон рассказал ей об Эрнесте, о первых днях агентства, когда было так весело, — как Эрнест, чтобы произвести впечатление на какого-нибудь управляющего банком, играл роль клиента, вспомнил о его войнах с бывшими женами и секретаршами, его презрении к служебным интригам, его неизменной бескорыстной преданности.

— Ты к нему очень привязан, правда?

Саймон кивнул.

— Я ему доверяю. Пожалуй, единственному из всех. — Он посмотрел на часы. — Нам пора. Я заказал столик в итальянском ресторане, надеюсь, ты согласна. Подумал, что захочешь отдохнуть от французской кухни.

Саймон встал у двери, пропуская Николь. Она остановилась.

— Извини. Не могу устоять. — Взглянув сверху на нее, он почувствовал, что воротник стал туже, — она подтянула галстук. — Полагаю, за этим обычно следит Эрнест, non?

— Он давно махнул на меня рукой, считая безнадежным разгильдяем.

— Разгильдяем? Что значит разгильдяй?

По пути к машине Саймон объяснил, что такое разгильдяй. Они ехали мимо Гайд-парка в сторону Кенсингтона. Он ощущал ее близость, подумав, что уже много месяцев никуда не приглашал в Лондоне женщин. Слушая его, Николь разглядывала его профиль — прямой нос, волевой подбородок, темные, нуждающиеся в стрижке волосы, строгий костюм. В Провансе он был непринужденнее, подумала она.

Завсегдатаями избранного Саймоном ресторана был узкий круг хорошо обеспеченных лондонцев, которые относились к обеду как к зрелищному виду спорта. Полгода, может быть, год они воюют за столики, добиваются знакомства с метрдотелем, машут друг другу из-за столиков, едва обращая внимание на еду. Ресторан становится истерически модным. Хозяин мечтает о скором уходе на покой где-нибудь в Тоскане или на острове Искья, а официанты с возрастающей фамильярностью ненавязчиво рекомендуют перец, сыр пармезан и оливковое масло — «extra vergine, signorina». Затем, ни с того ни с сего, завсегдатаи перемещаются куда-то еще, а их место занимают здравомыслящие парочки из ближайших к Лондону графств, прослышавшие о роскошном заведении, где подают белые трюфеля, вяленые помидоры и в придачу пару второсортных представителей телевизионно-газетной аристократии.

Саймон знал Джино, хозяина, с тех времен, когда они оба выбивались в люди, много лет и много ресторанов тому назад. Он с неподдельной радостью встретил Николь и Саймона и провел к стоявшему в углу столику, с явным удовольствием расправив салфетку на коленях Николь.

— Не будь скотиной, Джино.

— А, — расплылся в улыбке Джино. — Это же естественно. Я итальянец. Signorina, что будем пить?

Николь повернулась к Саймону.

— Не знаю. Белое вино?

Джино щелкнул пальцами официанту.

— Бутылку пино-гри синьорине.

Подал меню, поцеловал кончики пальцев и с улыбкой наготове затрусил к дверям встретить группу молодых мужчин и женщин в черных одеждах и темных очках.

— Так. — Николь оглядела полный людей зал, зеркала, стены розового и черного мрамора. — Значит, вот где обедает в Лондоне изысканное общество. Часто бываешь здесь?

— По правде говоря, нет. Обычно ужинаю с клиентами, а им нравятся более официальные заведения — «Гаврош», «Коннаут». Здесь они не будут чувствовать себя достаточно значительными. — Он пожал плечами. — Это не самые интересные люди на свете, по крайней мере большинство. — Попробовав вино, кивнул официанту. — Правда, в настоящее время я не намного лучше них. Месяцами не беру в руки книгу, не хожу в кино. Если я не в агентстве, то в самолете. — Внезапно замолчал и улыбнулся. — Извини. Все это скучно. Что будем есть?

Они принялись изучать меню, не ведая, что сами являются предметом острого любопытства — за столиком в другом конце зала группа приятелей Кэролайн не сводила глаз с Николь.

— Видно, Саймон оправляется от развода.

— Кто это? Одна из клиенток?

— Не смеши, Руперт. Клиенты так не одеваются. Пойду в туалет.

Выйдя из-за стола, дама стала пробираться между столиками, делая вид, что копается в сумочке, пока не подошла поближе.

— Саймон, дорогой! Какая приятная неожиданность. Так рада тебя видеть!

Оторвавшись от меню, Саймон поднялся и почтительно чмокнул губами в двух дюймах от подставленной для поцелуя щеки.

— Привет, Софи. Как жизнь?

— Прекрасно, дорогой, — ответила Софи, глядя за спину Саймона на Николь. — Сто лет не виделись, — добавила она, не проявляя ни малейшего намерения сдвинуться с места.

Саймону пришлось проявить минимум вежливости.

— Николь, это Софи Лоусон.

Женщины с деланными ослепительными улыбками кивнули друг другу.

— Николь?..

— Бувье, — ответила Николь. — Здравствуйте. Как поживаете?

— Какой очаровательный акцент. Не буду вас задерживать. Заглядывай, Саймон, поужинаем. Тебя теперь совсем не видно. Не знаю, где ты скрываешься.

— Не попробовала заглянуть в офис?

— Ах да. Офис. — Изобразив подобие улыбки и последний раз искоса взглянув на Николь, она продолжила свой путь. Миссия исполнена.

— Ты был с ней не слишком любезен, — засмеялась Николь.

— Терпеть не могу эту стерву. Одна из препротивнейших приятельниц Кэролайн. Весь вечер будет глазеть на нас, а завтра утром первым делом позвонит Кэролайн.

Они сделали заказ. Саймон старался не обращать внимания на то, что их разглядывают.

— Расскажи мне о Провансе, — попросил он. — Как там зимой?

— Очень тихо… иногда очень холодно. Мы разводим большой огонь, пьем много красного вина и читаем. Кроме того, есть лыжи. Порой, мне кажется, лучше, чем летом.

Она подняла бокал, и Саймон заметил, что она все еще носит обручальное кольцо.

— Мы?

— Те, кто живет там круглый год.

— Мне там очень понравилось. Красиво.

— Надо приехать снова. Но на этот раз не гоняй машину по полям.

Оба рассмеялись. Сидевшие за столом в другом конце ресторана подумали, что парочка начинает чувствовать себя довольно уютно. Бедная Кэролайн. Софи не терпелось ей все рассказать.

Николь с аппетитом поглощала спагетти, жаркое, ела много хлеба. Куда приятнее, подумал Саймон, чем смотреть, как Кэролайн ковыряется в салате. Еще подумалось, что ему нравится смотреть, когда женщина ест с удовольствием — сосредоточенно срезает с кости мясо, изредка облизывает розовым язычком уголки губ, аппетитно причмокивает.

— Ты ешь, словно кошка, — заметил он.

— Нет, скорее как проголодавшийся водитель грузовика в дальнем рейсе.

Промокнув губы салфеткой, Николь отпила вина и потянулась за сигаретами. Саймон зажег спичку, и она, наклонившись к пламени, коснулась его рукой. Софи Лоусон посмотрела на часы, подумав, что, может быть, еще не поздно позвонить Кэролайн.

В ресторане становилось тише. Саймон заказал кофе и раскурил сигару.

— Что собираешься делать в Лондоне?

— Ничего особенного. Побуду немного с Эммой. К концу недели нужно вернуться обратно. Приедет подруга из Парижа. Да и не люблю теперь подолгу бывать в городе. В деревне лучше.

Саймон подумал о своем уик-энде — в субботу в конторе, в воскресенье за газетами или перед телевизором в ожидании понедельника, когда все начнется сначала.

— Ты счастливая, — вздохнул он. — Тебе нравится жить там, где ты живешь. У многих так не получается.

— У тебя?

Саймон покачал головой.

— Я живу в конторе.

— Ты обязан?

— Прежде чем ответить, думаю, лучше выпить. Не против бокала шампанского?

Николь, улыбаясь, согласилась. Саймон подозвал официанта, тот крикнул бармену.

— Слыхали? — воскликнула Софи Лоусон, поднимаясь из-за стола. — Шампанское, мои дорогие! Как вы думаете, будет ли он пить из ее туфельки? — Через весь зал она помахала Саймону. — Обязательно позвони, дорогой.

Саймон лишь кивнул в ответ и откинулся на стуле, обдумывая вопрос Николь. Она молча, опершись подбородком в ладонь, глядела ему в лицо — усталое, подумала она, на лбу морщины, в брови седая прядка. И грустное.

— Так скажи, — повторила она, — почему ты обязан жить в конторе, если тебе не хочется?

— По правде говоря, не обязан. Привычка, многолетняя привычка.

— А теперь не нравится.

— Давно не нравится. — Глядя в бокал с шампанским, Саймон пожал плечами. — Не знаю. Зарабатываю на пропитание. Часто подумывал заняться чем-нибудь еще. Однажды чуть не купил долю в винограднике, но в агентстве всегда какое-нибудь землетрясение, приходится разбираться, за ним другое, а потом обнаруживаешь, что пролетело полгода, а ты ничего не сделал, кроме…

— Кроме денег?

— Именно. Поэтому покупаешь новую машину, новый дом, убеждая себя, что ни в чем не нуждаться — наилучший реванш, своего рода утешительный приз за смертельную скуку, работу по выходным, надоевшие до чертиков дела. — Помрачнев, Саймон затянулся сигарой. — Не очень привлекательная картина, а? Бедный рекламный магнат, страдающий от роскоши, через силу пересаживающийся с «Конкорда» в «мерседес», оттуда в ресторан. — Он улыбнулся. — Ну прямо сердце разрывается, не правда ли?

Оба замолчали, раздумывая над проблемой неудовлетворенности изобилием, проблемой, которую Николь с трудом принимала всерьез. Подумала, не выложить ли Саймону родившуюся у нее идею, но решила воздержаться. Ей пока было мало что известно, она даже не знала, будет ли это возможно вообще. Надо было еще до отъезда из Брассьера узнать у нотариуса, продается ли по-прежнему тот дом.

Поймав его взгляд, она изобразила сочувствие.

— Бедненький богач. Какая ужасная жизнь — сигары, шампанское, хлопочущий как наседка Эйрнест. Quelle tristesse![43] — Она закатила глаза, потом расхохоталась.

Саймон покачал головой.

— Ты абсолютно права. Жалкое зрелище. С этим надо что-то делать. — Допив шампанское, попросил счет. — Но что?

Николь решила завтра же позвонить нотариусу.

— Подумай о чем-нибудь, что тебе нравится.

— Для начала давай завтра поужинаем.

Они покинули ресторан, сдерживая радостное возбуждение, желая продлить вечер и надеясь, что другая сторона чувствует то же. Николь взяла Саймона под руку, и для него это было нежнее ласки.

Отпирая автомобиль и открывая дверцу Николь, он услышал писк телефона. Машинально поднял трубку и тут же об этом пожалел. Звонила Лиз.

— Извините, что беспокою так поздно, но мне не хотелось давать номер телефона в ресторане мистеру Зиглеру.

— Благодарю за это Бога, — виновато улыбнувшись, Саймон взглянул на Николь. — Что там у него такое, что не может подождать до завтра?

— Боюсь, что он хочет, чтобы вы были завтра в Нью-Йорке. Говорит, это совершенно необходимо. — В трубке послышалось шуршание бумаг — Лиз просматривала заметки. — Всемирная компания «Паркер фудс», триста миллионов долларов. Мистер Паркер будет в агентстве завтра во второй половине дня. Вероятно, намерен сразу принять решение.

Саймон уставился в ветровое стекло. Снова-здорово, прыгай сквозь обруч, как хорошо оплачиваемый тюлень. Проклятый Зиглер. Уж он-то ловит момент.

— Мистер Шоу?

— Да, Лиз. Извини.

— Я заказала вам билет на «Конкорд». Прилетите с запасом. Мистер Зиглер просил позвонить ему сегодня вечером. До восьми будет на работе, потом в «Лютеции». Вам нужен номер туда?

— Нет, все в порядке. Позвоню в офис. До завтра.

— Спокойной ночи, мистер Шоу. Не забудьте паспорт, ладно?

Саймон положил трубку. Настроение последних часов испарилось. Он был зол на себя. Почему он не сказал «нет»? Почему не позвонил Зиглеру и не сказал, чтобы тот занимался сам? Словом, он такой, как все, — болтает о том, чтобы все бросить, пока кто-нибудь не помашет перед носом солидным счетом, и тогда мчится, как крыса по водосточной трубе. И ради чего? Денег. А что с ними делать? Купить еще один дом, в который приходишь переночевать? Еще один автомобиль? Пони, чтобы играть в поло, футбольную команду, коллекцию картин, кларет первого урожая, океанскую яхту? Игрушки и развлечения.

— Ты опечален. Плохие новости?

Лицо Николь было наполовину в тени. Саймону хотелось коснуться ее щеки, рельефно очерченной красным светом светофора.

— Нет, не плохие. Просто надоело. Завтра нужно лететь в Нью-Йорк.

— Ты часто говоришь «надоело».

— Правда? Кажется, да. Сожалею.

— И часто говоришь «сожалею».

Позади засигналило такси — переключили светофор. Саймон тронул машину, свернул на Найтсбридж, проехал мимо «Хэрродса» и затормозил у дома, где остановилась Николь. Она поглядела на освещенные окна квартиры. Эмма, должно быть, ждет, хочет услышать, как прошел вечер.

Саймон заглушил мотор.

— Господи, чуть не забыл — счет из гаража, билеты! Позвони Лиз. Я ей завтра скажу. Если нужна машина, пока ты в Лондоне, оставь ключи у себя. Я пойду пешком.

— Если понадобится, у Эммы есть машина. Но все равно спасибо. — Она наклонилась и поцеловала Саймона в щеку. — За приятный вечер. Хорошей поездки в Нью-Йорк.

Глядя, как она зашагала к дому и не оглядываясь вошла внутрь, Саймон дал себе слово, что, как только все утрясется, он снова съездит в Прованс. Разделается с делами в Нью-Йорке и начнет жить по-новому. Надо подумать об этом в самолете. Проклятый Зиглер. Все же надо позвонить ему.

Поднимаясь по лестнице, Николь расслышала звук отъезжающего «порше» и приняла оживленный вид. Ради Эммы.

Сбросив туфли, женщины уютно уселись с ногами на тахте, смакуя самый старый коньяк находящегося в отлучке Джулиана. Эмма, сняв сережки, принялась массировать ноги.

— А теперь, милая, рассказывай. Это то, что надо, или еще один старый нудный бизнесмен?

Николь весело улыбнулась.

— Он мне нравится. Приятный, ни капельки не pom-peux[44], понимаешь? Мне все время хотелось поправить что-нибудь в его одежде. Мы приятно провели время… если не считать одной его слишком любопытной знакомой. Софи, забыла фамилию, одна из приятельниц бывшей жены. Софи Лоусон.

— О Господи, — возмущенно сверкнула глазами Эмма. — Прошлым летом я видела ее в «Куинз», форменная корова, и еще носит эти дурацкие короткие юбки. Ноги, милочка, как у Бориса Беккера. Валькирия и только. — Эмма удовлетворенно оглядела свои по-модному костлявые колени. — А все-таки о чем вы говорили?

— О, говорил главным образом он. Устал от своего дела, но не знает, чем еще заняться. Мне как-то его жалко. По-моему, у него нет радостей в жизни.

Помолчав над коньяком, Эмма бросила на Николь лукавый испытующий взгляд.

— Все признаки налицо, милочка, — хочется поухаживать, пожалеть. А хочется с ним в постель?

— Эмма!

— Знаешь, насколько известно, мужчины и женщины этим занимаются.

У Николь запылало лицо. Она знала, что поправить галстук — всего лишь предлог. Ей хотелось коснуться его, видеть его улыбку. Хотелось, чтобы он прикоснулся к ней.

— О, Эмма, — прошептала она, — не знаю.

— Ты покраснела, милочка. Думаю, от коньяка.

Глава 7

Жожо всерьез взялся за выполнение обязанностей заместителя командующего. Ему, что было для него необычно, нравилось работать головой, в то время как тело было занято тяжелой работой на стройке. Работа была практически закончена, отремонтирована еще одна старая развалина, и патрон подыскивал в округе нового заказчика. Фонци что-нибудь найдет, всегда находил. Он знаком со всеми местными архитекторами, они ему доверяют. В конце концов, он один из немногих подрядчиков в Провансе, кто ни разу не бросил работу на полпути, никогда не химичил со страховыми взносами и не укрывался от налогов. Честен себе же во вред, думал Жожо; но это его забота.

Как верного заместителя, Жожо беспокоила физическая форма двух членов команды. Клод, братья Борель и даже Фернан, работавший в гараже, где ему приходилось выламывать и выправлять кузова, благодаря работе находились в довольно приличной форме. А вот Башир целыми днями лишь торговал из-под прилавка сигаретами да разносил кофе. И Жан… с Жаном просто беда. Его бросало в пот, если приходилось поднимать что-нибудь тяжелее чужого бумажника. Жожо наблюдал за обоими во время тренировочных поездок. Они неизменно приходили последними и явно обессиленными. Одной тренировки в неделю мало. Если они не хотят отстать от остальных, придется поднапрячься. Жожо решил переговорить с Клодом.

Как-то вечером после работы они отправились в бар в Боннье, который нравился Жожо тем, что там не соблюдали запреты на курение и всего за пятьдесят франков подавали добрый ромштекс с жареной картошкой. Устроившись в углу, молча прикончили первую порцию пастиса. Облегченно вздохнув, Жожо дал знак повторить.

— Материнское молоко, а?

Клод крутил в опустевшем стакане кубики льда.

— Знаешь что? По мне, это лучше шампанского.

— Когда дело выгорит, достану тебе ящик. Поставишь в багажник своего «мерседеса», на случай, если захочешь выпить по пути к своему парикмахеру.

Здоровяк откинул назад волосы, стряхивая накопившуюся за день мелкую каменную пыль. Руки, как и у Жожо, в рубцах и мозолях, крепкие пальцы, широкие растрескавшиеся ногти.

— Возьмем и сделаем маникюр, — поддержал он приятеля.

К столу подошла хозяйка со второй порцией пастиса.

— Есть будете, ребята? — Жожо утвердительно кивнул, и она выпалила как заученную наизусть молитву: — Два раза жареная картошка, жаркое, не забыть горчицы, литр красного — правильно?

— Королева, — похвалил Жожо.

— Скажи моему мужу.

Женщина вернулась за стойку, зычно передав заказ на кухню.

Жожо закурил и наклонился к Клоду.

— Слушай, надо кое-что обмозговать.

Клод угрюмо склонился над стаканом. По напряженному выражению лица Жожо понял, что друг готовится к умственной работе.

— Я насчет Башира с Жаном. Наблюдал за ними после тренировок. Доходяги. — Жожо затянулся и выпустил дым на вьющуюся над стаканом муху. — С остальными в порядке. Сам знаешь, вкалываем. У нас есть силы. А эти двое весь день не у дел. Ни сил, ни выносливости.

Клод кивнул.

— В прошлое воскресенье Башир сблевал, помнишь? Загадил все переднее колесо. А Жан был белый как мел.

— Voilà. — Жожо откинулся назад, удовлетворенный, что Клод понял суть дела. — Надо привести их в форму, иначе придется отшить.

Оба замолчали, ища ответы на дне стаканов.

— Не знаю, — произнес наконец Клод. — Может быть, им стоит поработать с нами на следующей стройке, покопать землю, потаскать мешки, Фонци всегда требуется пара ишаков. А? — пожал он плечами. — Стоит подумать.

Глядя на озабоченное лицо Клода, Жожо расплылся в улыбке.

— Недурно, совсем недурно, — воскликнул он, хлопая Клода по плечу и вздымая облако строительной пыли. — Дружище, иногда мне хочется тебя расцеловать.

— Ребятки, еще поговорите или можно подавать? — спросила хозяйка и принялась разгружать поднос: еще шкворчащее мясо, гору жареной картошки, бутыль красного вина, корзинку с хлебом, специи. — Потом будут сыр и крем-карамель. Воду поставить? — Дурацкий вопрос. Смахнув прядь волос с потного лба, собрала пустые стаканы из-под пастиса. — Валяйте. Приятного аппетита.

В следующее воскресенье Жожо отвел Генерала в сторону и завел речь как заместитель с командующим. Генерал, подергав себя за ус, одобрительно поглядел на Жожо. Ему нравилось, когда работают головой.

— Думаешь, Фонци их возьмет?

— Если следующая стройка будет большая, почему нет? Дешевые горбы ему всегда нужны. Могу с ним поговорить.

— Bon, — кивнул Генерал. — Об этом сообщу я. Не достать ли Жану бандаж от грыжи? Ну и Жожо! — подмигнул он, постучав по голове. — Молодец.

Малыш с важным видом направился к своему велосипеду.

В конце утренней разминки Генерал собрал всех вместе. Бурное нежелание Жана и Башира отказаться от не требующей физических усилий работы встретило не менее шумные возражения со стороны всех остальных. Демократия, сказал Генерал, сделав вид, что не расслышал, куда послал ее Башир.

— И еще одно предупреждение, — объявил Генерал. — Очень важное. — Он строго помахал пальцем. — Не болтайте между собой о том, что собираетесь делать с деньгами, ладно?

Жожо важно покачал головой. Кое-кому приходится об этом напоминать.

— Объясню, — сказал Генерал. — Это становится привычкой — начинаете отпускать шуточки, забывая, о чем речь, и в один прекрасный день какой-нибудь гаденыш с длинными ушами что-то услышит и тогда… — Генерал провел пальцем по горлу, — …крышка. Так что держите язык за зубами.

Глава 8

«Глобал комьюникейшнз рисорсиз, Инк.» размещалась на пяти верхних этажах расположенного на Шестой авеню в центре Манхэттена монумента из стекла, стали и полированного гранита. Ее служащие, по слухам, были самыми высокооплачиваемыми и самыми запуганными во всем рекламном бизнесе. Говорили, что пяти лет работы в «Глобал» достаточно, чтобы любой нормальный человек сошел с ума, но за это время он заработает себе на собственный сумасшедший дом. Боб Зиглер (три с половиной миллиона долларов в год плюс премии) способствовал утверждению такой репутации. «У нас, черт побери, самая большая морковка и самая большая дубинка во всем городе, — любил он повторять своим служащим. — Богатей или убирайся».

Скоростным лифтом Саймон без остановки поднялся на сорок второй этаж. Мимо двух совершенно одинаковых секретарш его провели в угловой кабинет, который был ровно вдвое больше любого другого кабинета в здании. Зиглер с приросшей к уху телефонной трубкой развалился в кожаном кресле. У ног склонился пожилой чистильщик ботинок. Позади, на стенной панели тикового дерева, красовалась большая черно-белая фотография, на которой они с экс-президентом Бушем пожимают друг другу руки. У Зиглера было много таких фотографий, где он снят вместе с видными деятелями обеих партий. Он менялись в зависимости о ожидавшегося в тот день клиента. Паркер, глава «Паркер фудс», явно принадлежал к республиканцам.

Чистильщик навел бархоткой последний глянец и легонько постучал по сияющему ботинку Зиглера, давая знать, что кончил. Тяжело поднялся, благодарно поклонился, подобрав брошенную ему пятидолларовую бумажку, и выжидающе посмотрел на Саймона. Тот отрицательно покачал головой. Старик, волоча ноги, удалился ухаживать за обувью других директоров «Глобал». Интересно, подумал Саймон, что он думает о бесконечных миллионах долларов, упоминаемых в разговорах, которые ему приходится ежедневно подслушивать.

Зиглер, довольный, что заставил Саймона достаточно долго ждать, закончил разговор и поднялся из-за стола, разглаживая лацканы серого шелкового костюма и поправляя широкие красные подтяжки, которые начал недавно носить. Будь он на четыре дюйма выше и на двадцать фунтов полегче, возможно, выглядел бы тогда элегантно одетым. Саймон заметил, что он оставил попытку отращивать баки и коротко подстриг свои редкие рыжеватые волосы. Холодные серые глаза контрастировали с адресованной Саймону широкой улыбкой.

— Итак, добрался. Как долетел?

— Неплохо. Во всяком случае, быстро.

— Так и должно быть. Чертова банка с сардинами. Ладно, ближе к делу. Через пару часов появится Паркер, и мне нужно ввести тебя в курс. — Зиглер принялся расхаживать перед столом. — На девяносто девять процентов он у нас в кармане. Что касается Европы, по моим сведениям, триста миллионов наши. Может быть, больше, если сумеем как следует привязать его к «Хейнц». Это наша группа.

— Паркер. Какой он?

— Ни разу не видел. Говорил по телефону, но дела вел с его парнями, занятыми маркетингом. Говорят, не любит тратить много времени на рекламных агентов. Об этом чуть позже. — Зиглер молча поднял толстое досье и бросил на стол. — Ты, конечно, читал краткую справку? Так что знаешь, что начал он в какой-то дыре в Техасе сорок лет назад, а теперь входит в список пятисот крупнейших воротил, публикуемый журналом «Форчун», и с каждым годом лезет все выше. Хитер. Когда говоришь по телефону, кажется, будто простецкий парень из какой-нибудь дыры, в вязаном галстуке и дурацкой шляпе, а ведь проворачивал такие дела с перекупками компаний и ни разу не остался внакладе. А теперь урок психологии, о’кей?

К величайшему отвращению Зиглера, Саймон закурил сигару. Каждое утро Зиглер вставал в шесть и работал с тяжестями — единственное, что помогало ему быть в форме. Он любил, когда восхищались его бицепсами, и был твердо убежден, что рак легких передается через вторых лиц с расстояния в шесть футов.

— Черт побери, не знаю, как ты можешь курить такое дерьмо. Известно ли тебе, что с тобой будет? Ладно, только не загнись сегодня.

— Я тронут, Боб. Так что насчет психологии?

— Да. Очень важно. Насколько мне известно, Паркеру нравится считать себя простецким малым, без фантазий. К тому же он не просто американец, а техасец. Слышишь, что я говорю?

— Что ты этим хочешь сказать?

Зиглер вздохнул.

— Сейчас растолкую. Насколько я его раскусил, он думает, что большинство рекламных деятелей — это, черт возьми, нечто вроде переодетых балетных танцоров, а Европа — полная психов захудалая деревня.

Саймон поперхнулся, представив Зиглера затянутым в трико.

— Все твои паршивые легкие, — неодобрительно покачал головой Зиглер. — Во всяком случае, суть тебе понятна. Никакой трепотни о европейских культурных ценностях, ясно? Держаться линии «Макдональдса» — американское качество, американская ценность, американская эффективность, американские… — Зиглер замолчал в поисках подходящего слова в этом перечне достоинств.

— Деньги?

— Ставлю на задницу твоей бабушки, да, деньги. Представляешь, как это скажется на нашей собственной рекламе? На курсе акций? На твоем личном состоянии? Можешь покупать долбаную «гавану» и курить, пока не подохнешь.

— Знаешь, Боб, иногда ты бываешь таким добрым и щедрым.

Зиглер недобро сощурился.

— Здесь тебе не место для шуток. Я потратил на эту сделку не один месяц и не позволю, чтобы все пошло к черту из-за твоих острот. Оставь свои шуточки до другого раза, когда будешь пить чай с королевой.

Важно расхаживая по кабинету, Зиглер продолжал излагать свои соображения насчет предстоящей встречи. Его грозная громоздкая фигура отражалась в огромном, во всю стену, окне с видом на Шестую авеню и Нижний Манхэттен. Саймон взглянул на часы. В Англии семь часов вечера, самое время выпить. Если бы он остался в Лондоне, то готовился бы сейчас поужинать с Николь где-нибудь в укромном уголке, предпочтительно в домашней обстановке, чтобы потом можно было ее раздеть. Он встряхнулся, стараясь сосредоточиться на заключительных словах монолога Зиглера.

— …Итак, помни. Мы, черт побери, обеспечиваем ему потрясающую кампанию на весь мир, а не какое-то ублюдочное дерьмо. Мир голодает — мы его накормим. — Зиглер перестал расхаживать и ткнул пальцем в сторону Саймона. — Знаешь, совсем неплохо! Выходит, можно и без долбаных сочинителей?

В самолете Саймон отказался от фирменного завтрака из микроволновой печи и целый день ничего не ел.

— На меня подействовало, Боб. Умираю с голоду.

Зиглер насторожился. Он никогда не был уверен: то ли Саймон говорит серьезно, то ли изрекает несусветную чушь, которую считают английским чувством юмора. В интересах корпоративного согласия он решил принять слова Саймона всерьез.

— Конечно. Закажем сюда. Паркер может явиться раньше.

Но он явился с точностью до минуты, сопровождаемый троицей рослых улыбающихся сотрудников, обладающих зычными голосами и железными рукопожатиями. Из того, что он услышал о Паркере от Зиглера, Саймон ожидал увидеть кривоногого ковбоя в широкополой шляпе и удивился, увидев безупречный, сшитый у дорогого портного костюм. Свободно повязанный галстук-бабочка. Худое загорелое морщинистое лицо, глаза с тяжелыми веками, напоминавшие Саймону ящерицу.

— Хэмптон Паркер. Приятно познакомиться, мистер Шоу, — произнес он хриплым прокуренным голосом, правда, довольно приятно растягивая слова. — Мне сказали, что ради нашей маленькой встречи вы прилетели из Лондона.

— Правильно. Сегодня утром.

Они сели, и Саймон увидел, что техасцы действительно носят сапоги.

— Скажите, мистер Шоу, — начал Паркер, — вам часто доводится бывать в опере? Это единственное, чего мне не хватает дома.

Саймон заметил, что на этот раз улыбка стоила Зиглеру несколько больших усилий.

— Не так часто, как хотелось бы. Пытаюсь бывать в «Конвент-Гарден» всякий раз, когда там поет Паваротти.

Паркер согласно кивнул.

— Потрясающий голос. — Достав пачку «Честерфильда» без фильтров, откинулся назад. — Хорошо, ребята. Перейдем к делу.

«Маленькая встреча», как назвал ее Паркер, растянулась в продолжавшийся два дня допрос, пока наконец техасцы не были полностью удовлетворены. В пятницу утром оба руководителя агентства сидели за кофе, строя предположения. Усталость поубавила Зиглеру спеси. Исчерпавшему адреналин Саймону не терпелось вернуться в Лондон. В получаемых из офиса факсах обычное перечисление скучных дел.

В дверь просунула голову одна из секретарей.

— Вам посылка, мистер Зиглер.

В дверях, толкая тележку, возник посыльный. Голову чуть видно из-за огромной коробки, которую он бережно опустил на пол.

Зиглер позвал секретаршу.

— Убрать отсюда, ясно? Здесь, черт возьми, не склад!

— Извините, мистер Зиглер. Лично вам.

— Чушь какая-то.

Зиглер встал и принялся разрезать ножом для бумаг плотную упаковочную ленту. Потом открыл верх. Коробка была набита банками, тюбиками и пакетами, украшенными красной звездой — фирменным знаком «Паркер фудс». Внутрь вложен конверт. Зиглер открыл и достал из него единственный листок.

— Ай да сукин сын! — Зиглер хлопнул бумагой об стол перед носом Саймона и, ухмыляясь, толкнул его под локоть. — Вот так сукин сын!

Саймон взглянул на письмо. Озаглавлено: «Из канцелярии президента». Содержание: «Поздравления. Хэмптон Паркер».

Когда Саймон поднял глаза, Зиглер — усталости как не бывало, как всегда напористый — торжествующе отдавал приказания отделу по связям с общественностью об организации пресс-конференции. В этот момент и Саймону, вместо смешанного с разочарованием чувства наскучившего удовлетворения, нужно было бы ощутить радостное возбуждение. В конечном счете пришлось в очередной раз пожать руку, которая держала кучу денег.

Бросив трубку, Зиглер через бескрайнее полированное пространство стола поглядел на Саймона.

— Триста, черт побери, миллионов. Как минимум!

— Пока перебьемся, — улыбнулся Саймон. — Поздравляю, Боб.

— Когда это выплывет наружу, из окон «М энд Р» станут выкидывать трупы. — Зиглер, видимо, с удовольствием думал о немедленных массовых увольнениях, которые неизбежно следуют за потерей крупного заказа. — Теперь они уязвимы. Надо посмотреть список из клиентов, нельзя ли урвать что-нибудь еще, — закончил он, делая пометку в блокноте.

Саймон поднялся.

— Ладно, не плясать же мне с тобой весь день от радости. Надо узнать, не поздно ли еще попасть на рейс в час сорок пять.

Саймон знал, что Зиглер будет в восторге. Еще бы — сам будет проводить пресс-конференцию. Саймон еще не дошел до двери, а Зиглер снова сидел на телефоне.

— Новости? Да еще, черт возьми, какие! Слушай, что скажу…

Саймон поднялся на борт рейса 004 «Бритиш эйруэйз» последним. Когда он двигался по проходу, пассажиры подняли головы, но, увидев, что перед ними еще один усталый пассажир в темном костюме, а не знаменитость и даже не экс-президент, снова уткнулись в содержимое своих портфелей. «Конкорд» с грузом кочующих, словно цыгане, бизнесменов оторвался от земли и повернул в сторону Атлантики.

Саймон нехотя взялся разбирать кучу факсов, но тут же отказался от этого занятия ради бокала шампанского. Глядя в стратосферу, думал о невероятно успешной поездке, о самой выгодной сделке за многие годы. В Сити будут заискивать, акции поднимутся, сам он еще больше разбогатеет. Зевнув, взял еще один предложенный стюардессой бокал шампанского. Мелькнула мысль о пустой безликой квартире на Рутланд-гейт. Подумал о том, что еще несколько лет придется работать с Зиглером, пока один из них в конце концов не съест другого. Вспомнил об ожидающих его в Лондоне делах и стал размышлять о рекламном деле.

Долгое время он с готовностью отстаивал свое занятие, слыша презрительные реплики сверстников, занятых в банковском деле, юриспруденции, журналистике. Высокомерно улыбаясь, они выражали удивление, как это можно находить интерес в рекламе туалетной бумаги или пива. Его удивляло их едва скрываемое отвращение к «эдмену», как его, презрительно скривив губы, называли. Правда, губы растягивались в улыбку, когда от него требовалось одолжение, вроде билетов в «Сентер Корт».

Ладно, черт с ними. Они вызывали раздражение, но не имели для него значения, и теперь Саймону было на них наплевать. Все более постылой становилась и сама работа, надоедали перепалки по пустякам в конторе, невыносимо скучные совещания и больше всего непрестанное заискивание перед клиентами. Все, от главы фирмы до последнего коммивояжера, требовали постоянного внимания, нескончаемых обсуждений, частых угощений — словом, выполнения скучного утомительного ритуала, называемого «обслуживанием» клиента. И этому не было конца.

Саймон задремал. Когда проснулся, за окном было темно, самолет шел на посадку. Командир профессионально бодрым голосом сообщал пассажирам, что в Лондоне дождь.

Когда Саймон прошел таможенный досмотр, было почти одиннадцать и зал для прибывающих заполнили уборщики, двигающиеся подчеркнуто медленно, как и подобает занятым на сверхурочных.

— Добро пожаловать в Хитроу, дорогой. Разве он не прекрасен в такое время?

— Не узнал тебя в шляпе, Эрн, — засмеялся Саймон. — Как дела?

— Рассекаю грудью воду, как резвящийся дельфин. Увидишь, когда выйдем наружу. Начался сезон тропических дождей.

Сидя за баранкой мчавшегося под проливным дождем к центру Лондона большого «мерседеса», Эрнест излагал Саймону собственную версию (результат ежедневных визитов к Лиз) событий, произошедших в агентстве за последние дни. Джордан и творческий директор, Дэвид Фрай, не разговаривают друг с другом. «Резиновые короли» пока не приняли решения относительно заказа на рекламу. В печати проскочило сообщение о возможном уходе кого-то из высокопоставленных сотрудников, а Лиз стала гулять с подозрительным молодым человеком с серьгой в ухе, разъезжающим на гоночных машинах. Кроме того, когда будет время, надо посмотреть несколько квартир, а на кухне на Рутланд-гейт ждет жаркое из говядины, которое надо только разогреть.

— Как Нью-Йорк? Наш мистер Зиглер, как всегда, скромен и обаятелен?

— Дело мы провернули, — ответил Саймон. — Так что он очень доволен собой. Страшно обрадуешься, узнав, что он стал носить красные подтяжки.

Эрнест презрительно фыркнул. Они с Зиглером невзлюбили друг друга с первого взгляда.

— Надеюсь, и ремень. Воображаю, как будет выглядеть этот тип, если у него свалятся штаны.

Свернув на Рутланд-гейт, машина встала у дома.

— Вот мы и дома, — пропел Эрнест. — Какой есть. Не беда. У дома на Уилтон-кресент хорошие перспективы.

Саймон вошел в дом. Бросив вещи в прихожей, проследовал в гостиную, морщась от спертого воздуха, пахнущего центральным отоплением и разогретым ковром. Запах гостиничного номера. Порывшись в компакт-дисках, отыскал «Концерт у моря» Эрролла Гарнера, налил виски, закурил сигару, оттягивая время, когда придется заняться оставленной Лиз папкой с бумагами. Порой ему казалось, что в один прекрасный день он будет погребен под горой памятных записок, отчетов о контактах, планов, финансовых расчетов, кадровых оценок и массы другой подобной жвачки. Он со вздохом раскрыл папку.

Наткнулся на вырезку из рекламного журнала «Кампейн». В рубрике «Горячая линия», вместилище наименее правдоподобных слухов недели, помещена заметка, в которой намекалось, что группа ведущих сотрудников намеревается покинуть агентство, прихватив с собой «важные» заказы. Имена не упоминались, и сообщение ничем не подтверждалось. Чтобы создать видимость правдоподобия, добавлена избитая фраза: «Получить комментарии высокого руководства не представилось возможным». Интересно, подумал Саймон, много ли усилий ушло у репортера на то, чтобы связаться с высоким руководством.

Он разбирал бумаги, делая пометки, кому позвонить завтра утром, пока не наткнулся на конверт, по которому будто пробежал паук с вымазанными в чернилах лапами. Поморщился, узнав почерк. Очевидно, дядя Уильям снова сидит на мели.

«Мой дорогой мальчик.

Извини, что отрываю от гигантских дел, но по не зависящим от меня обстоятельствам я оказался в отчаянном положении…»

Саймон, вздохнув, покачал головой. Дядюшка Уильям, художник и старый волокита, изредка, но основательно врывался в его жизнь, не упуская случая ущипнуть женскую задницу и получить деньги по необеспеченному чеку. В этих делах он не уступал тем, кто был вдвое моложе, доставляя Саймону уйму неприятностей. С большим трудом, откупаясь от него, Саймону удавалось держать его подальше от Лондона. Даже Эрнест никогда не видел его, а Кэролайн просто не знала о его существовании. Если Саймон и испытывал чувство вины, то оно уравновешивалось мыслью об общественном бедствии, которое последовало бы, вырвись дядюшка Уильям на волю из Норфолка. Саймон поискал в портфеле чековую книжку.

Еще один конверт, на этот раз надписанный неизвестным аккуратным почерком.

«Дорогой Саймон.

Un grand merci за ужин. Надеюсь, в Нью-Йорке не было так ужасно, как ты представлял.

Завтра я покидаю Лондон ради Прованса и, возможно, чуточки солнышка после трех дней пребывания, словно мокрая крыса, под проливным дождем. Как ты терпишь такую погоду?

У меня есть для тебя идея, но мой письменный английский не совсем хорош. Лучше поговорим.

Bisous.

Николь».

Саймон посмотрел на часы. Час в Лондоне, два во Франции. Позвоню первым делом утром. По крайней мере, приятно поговорим, прежде чем браться за дела. Поднялся и плеснул себе еще немного виски.

Bisous. Ему нравилось. «Целую». Просмотрел оставшиеся бумаги — письмо от адвокатов Кэролайн, доклад о деловых перспективах, приглашение на симпозиум по расширению рынка мороженых цыплят. Есть над чем разыграться воображению. Зевая, побрел в спальню.

Глава 9

Разговор с Николь был коротким и убедительным. Она отказалась вдаваться в подробности относительно своей идеи. Нужно увидеть собственными глазами, сказала она. Почему бы тебе не приехать? Стряхнув с себя сон и одолев разницу во времени, он вдруг понял, что сегодня суббота, и через два часа уже был в такси, направляясь в Хитроу.

Забрав у стойки билет, Саймон, лавируя между миниатюрными японками, решительно очищавшими полки с солодовым виски, прошел к киоскам беспошлинной торговли. Какие сигареты курит Николь? Какими пользуется духами? Когда в последний раз объявили его рейс, он остановился на «Дом Периньон», подумав, что уж от шампанского, как все лучшие из женщин, она не откажется. Интересно, что такого она там нашла, о чем нельзя рассказать по телефону. Что бы это ни было, все равно интереснее, чем, как всегда по субботам, сидеть в пустом кабинете. Приятно чувствовать себя прогульщиком, потихоньку сбежавшим с работы.

Самолет пробил вечно висевшие над Хитроу облака, и при виде синего неба настроение поднялось еще больше. Сидевшие позади французы восторгались покупками в универмагах «Хэрродс» и «Маркс энд Спенсер», сравнивали цены на шерстяную пряжу и лондонские рестораны. Он предвкушал ужин, долгий спокойный ужин за миллион миль от всех, кто его знал. Как хорошо быть в бегах!

Саймон никогда раньше не приземлялся в Марселе. Почти как в Северной Африке — тощие как папки смуглые мужчины с упитанными женами и пухлыми чемоданами из синтетика, гортанная, похожая на кашель арабская речь, запах черного табака и пота, перемешанный с резким приторным запахом одеколона, объявления о рейсах на Оран и Джибути. Трудно поверить, что все это менее чем в двух часах лета от Лондона.

Светловолосая головка Николь выделялась в море смуглых лиц. Она была одета по мягкой средиземноморской зиме — в светло-серые фланелевые брюки и темно-синий свитер. Кожа еще сохранила медовый загар.

— Bonjour, мистер Шоу, — приветствовала она его, поочередно подставляя обе щеки.

Саймон улыбнулся.

— Как поживаете, мадам Бувье?

Она взяла его под руку, и они прошли через вестибюль к месту получения багажа.

— Ничего, что я вытащила тебя из конторы?

Саймон скорчил серьезную рожу.

— У меня довольно дурное предчувствие, что она будет там и в понедельник.

Они отыскали маленькую белую машину Николь. Она сосредоточенно молчала, пока не выбрались на автостраду.

— Bon, — облегченно вздохнула она, вытряхивая из пачки сигарету. — Легко проскочить поворот, и тогда окажешься в Эксе.

— Есть места и похуже, — заметил Саймон, устраиваясь поудобнее и наблюдая, как Николь нетерпеливо жмет на электрическую зажигалку. Ему было приятно, что она не красит ногти.

— Merde, — рассердилась она. — Ну и машина. Ничто не работает.

Саймон нашарил спички, вынул у нее изо рта сигарету и прикурил, ощущая приятный запах губной помады.

— Merci, — поблагодарила она, выдувая дым в открытое окно, и бросила быстрый взгляд а его сторону. — Ты ни о чем не спрашиваешь, наверное, ждешь сюрприза.

— Я на отдыхе, а на отдыхе никогда не задаю вопросов. Превращаюсь в огромное растительное существо. Хочу только, чтобы меня с головокружительной скоростью катала по автостраде хорошенькая блондинка, которая к тому же не смотрит на дорогу. Именно так я себе представляю приятное спокойное времяпровождение.

Николь засмеялась. В уголках глаз появились крошечные морщинки, стал чуть заметен неправильно посаженный зуб. Она была абсолютно такой, какой он ее запомнил.

Они непринужденно болтали о пустяках. Саймон заметил, что осень наложила на пейзаж свой отпечаток. Небо было по-летнему синим, но в вишневых деревьях мелькали пятна красных листьев; виноградники были местами ржаво-бурыми, местами желтыми; в отрогах Люберона залегли густые тени; от далеких костров к небу поднимались столбы дыма.

Свернув с большака, они стали подниматься по длинному склону в сторону Горда.

— Я зарезервировала тебе место в том же отеле, — сообщила Николь. — О’кей?

— Самый лучший вид во всем Провансе, — подтвердил Саймон.

Николь, улыбнувшись, промолчала. Осталась ждать в машине, а Саймон пошел зарегистрироваться и оставить чемодан. Вскоре он вернулся с ярко-желтой пластиковой сумкой.

— Чуть не забыл, — сказал он. — Это тебе. Принимай два раза в день перед едой для пищеварения.

Заглянув в сумку, Николь рассмеялась.

— Француз нашел бы для шампанского более изысканные выражения.

— Француз купил бы всего одну бутылку. Куда едем?

— Сначала ко мне домой, потом прогуляемся пешком.

Дом Николь был расположен выше всех в Брассьер-ле-Дёз-Эглиз и находился в самом конце тупика. Узкое трехэтажное старое каменное здание с деревянными ставнями, выкрашенными то ли в серый, то ли в выцветший зеленый цвет. Ступеньки вели к резной деревянной двери с молотком в форме сжимающей мяч кисти. На стене по-осеннему ярко горели красные листья старой дикой лозы.

— Чудесно, — восхитился Саймон. — Давно он у тебя?

— Лет десять-одиннадцать. — Николь повернула ключ и толкнула боком дверь. — Когда-нибудь доведу до ума. Верхний этаж все еще недостроен. Не ударься головой.

Саймон, пригнувшись, вошел внутрь. В дальнем конце длинной комнаты с низким потолком за стеклянной дверью виднелась небольшая веранда, а за ней голубели горы. Перед украшенным виноградными кистями вытесанным из камня камином расставлены чуть потертые кресла. На другой стороне стена выбита до высоты пояса, образуя стойку бара, сбоку от нее дверь на кухню. Всюду книги, книги и цветы. В воздухе легкий запах лаванды.

Николь достала шампанское и поставила в холодильник. Закрывая дверцу, взглянула на Саймона.

— Дважды в день?

— Обязательно — предписание доктора. — Он погладил каменную стойку бара. — Мне нравится твой дом. Очень не люблю показухи.

— Показухи? Что это такое?

Саймон вспомнил дом в Кенсингтоне, где он жил с Кэролайн.

— Ну, это когда каждый квадратный фут до отказа забит декоративными безделушками, когда в комнате столько всего, что люди кажутся лишними. У меня был такой дом, и я его ненавидел. Всегда садился не на ту подушечку, стряхивал пепел в антикварный фарфор. Будто, черт возьми, площадка для скачки с препятствиями. Места много, а жить негде.

Согласно кивнув, Николь засмеялась.

— Хорошо, что не любишь показуху. Пойдем, кое-что тебе покажу.

Они вышли из дома и направились к центру деревни. Солнце уже начинало склоняться к западу. Листья размером с ладонь устилали площадку перед кафе, где Саймон провел свою первую ночь в Брассьере. Он заметил, что из соседнего дома, спрятавшись за тюлевую занавеску, их разглядывает пожилая женщина.

Свернули с главной площади на улицу, и перед Саймоном предстал фасад старой жандармерии, по-прежнему без окон и дверей, по-прежнему заброшенной.

Николь тронула его за руку.

— Не догадываешься?

Они остановились, глядя сквозь пустое здание на Люберон, на обрамленные проемами в задней стене живописные картины.

— Подскажи.

— Ты говоришь, что хочешь изменить образ жизни, сменить работу, non?

Саймон кивнул, слегка улыбаясь при виде ее серьезного лица.

Она потянула его внутрь и, обходя кучи мусора, подвела к одному из оконных проемов.

— Смотри. Отсюда открывается самый великолепный вид во всем Провансе, а это… — она обвела рукой запыленное, похожее на пещеру помещение, — только представь, как это может выглядеть. Наверху спальни, а внизу ресторан.

— Ресторан?

— Разумеется, ресторан. Небольшой, но летом с террасой, человек на сорок, бар у бассейна…

— Николь.

— Oui?

— О чем ты говоришь?

Она рассмеялась.

— Неужели еще не догадался? Это твой отель. Идеальный. Небольшой, но очаровательный. Он у меня в голове — такой вид, да и столько уже сделано… — Она умолкла и, усевшись на край окна, взглянула на Саймона. — Voilà. Словом, это тебе моя идея.

Он достал сигару, чувствуя себя на месте клиента, которому предложили рекламную кампанию, какую он совсем не ожидал. Разумеется, все это вздор. Он не имел ни малейшего представления о гостиничном деле, к тому же только на восстановление здания нужна уйма времени. Потом подбирать персонал, обзаводиться хозяйством, хотя при его связях это не составило бы проблемы. Все равно, предприятие огромное, им не займешься, сидя в рекламном агентстве в Лондоне. Это было бы прыжком в неведомое, авантюрой, полной переменой образа жизни. Но разве не об этом он говорил? И Николь права — это было бы потрясающе. Он поглядел на нее. Последние косые лучи солнца освещали ее сзади — прямо хоть сейчас снимай на рекламу шампуня. Похоже, рекламным деятелем он останется навсегда.

— Ты вдруг замолчал, Саймон.

— От удивления. Не каждый день мне предлагают маленький отель.

— Тебе видится, как бы это могло бы быть?

Николь, дрожа, слезла с подоконника. От холода, отвлекая от дела, под тонким свитером заломило в сосках.

— Могло бы быть и потеплее. Пойдем выпьем. Я угощаю.

— Уже угостил. Шампанское в доме. Предписание доктора.

С таким врачом, подумал Саймон, не страшно быть самым законченным ипохондриком.

— Николь, это захватывающая идея, — сказал он, морщась от собственных слов. — Черт побери, извини меня. Я выражаюсь точь-в-точь как мои клиенты. Просто мне надо подумать и поподробнее разобраться. Пошли к тебе, ты мне обо всем расскажешь.

Когда они дошли до дома, солнце уже село, оставив лишь розовую полоску зари. Николь разожгла камин и попросила Саймона поискать что-нибудь из лежащих среди книг на полке компакт-дисков — Тина Тёрнер рядом с Моцартом (ему бы понравилось, подумал Саймон), Куперен, Форе, Пиаф, Брамс, Монсеррат Кабалье, Джефф Бек. Поколебавшись между Паваротти и Шопеном, выбрал Кита Джарретта. Первые мягкие ноты Кельнского концерта сопровождались хлопком открываемой бутылки. В комнате было тепло, приятно пахло горящими дровами. Рутланд-гейт, казалось, была где-то далеко.

Николь подала ему бокал.

— Santé.

— За небольшие очаровательные отели.

Они уселись перед огнем, Саймон начал с самых тривиальных вопросов. Николь была основательно подготовлена — знала, сколько квадратных метров в каждом этаже, какая работа уже проделана, какую цену запрашивают. Как она уже ему говорила, первоначально предполагалось переделать здание жандармерии под жилой дом из нескольких небольших квартир. Электропроводка, канализация и водопровод в основном закончены. Бассейн выкопан и облицован. Стройка готова для les finitions — облицовки, застекления, настилки каменных полов, установки арматуры, освещения, разбивки территории — самой интересной части, следующей за отнимающими месяца и миллионы франков важными, но зачастую незаметными подготовительными работами.

— Разреши задать вопрос, на который нет ответа, — сказал Саймон. — Во что обойдется завершение работ?

Николь наклонилась, положив локти на колени, держа бокал обеими ладонями. Сосредоточенно наморщила нос. С зачесанными за уши волосами она выглядела лет на двадцать. Саймон почувствовал, что медленно скатывается от простого любования к чему-то более сложному.

— Во что обойдется рабочая сила, всегда можно подсчитать, — начала она. — Что касается остального, зависит от материала. Одно дело мрамор, другое — камень из местного карьера. По мне, лучше местный материал, очень чистый, не броский. Если взять его, да с приличной мебелью, парой-другой предметов антиквариата… — Она поглядела на потолок, и Саймон залюбовался линией ее шеи. — Самое большее семь — восемь миллионов франков.

— И как долго?

— Не забывай, это Прованс. Лет пять? — засмеялась Николь. — Нет, я шучу. Но нетерпение здесь стоит дорого.

— Можно сделать за полгода?

Николь потерла большим и указательным пальцами.

— Если есть деньги и рабочие, да. Даже здесь.

Саймон продолжал вопросы — архитекторы, разрешения на строительство, лицензия на продажу алкогольных напитков, персонал, шеф-повар. Шеф. Он посмотрел на часы.

— По-моему, пора изучить вопрос о поваре. Где будем ужинать?

Николь сделала вид, что обдумывает предложение. На самом же деле ей хотелось остаться здесь, с этим улыбчивым растрепанным мужчиной, и говорить, не отвлекаясь на обсуждение меню и объяснения с официантами. Ей очень нравилась появившаяся вместе с ним в доме сердечная атмосфера.

— Поблизости есть три-четыре местечка. Но сегодня суббота. Без заказанного столика… Могу попытаться. — Она неуверенно пожала плечами. — Или… у меня есть спагетти и свежий томатный сок. Очень просто приготовить.

Саймон блаженно прищурил глаза и, открыв один глаз, переспросил:

— Свежий томатный соус? И с базиликом?

— Конечно, с базиликом.

— Я буду помогать. На кухне у меня получается. Мою посуду, наливаю в стакан поварихе, не путаюсь в ногах.

Николь засмеялась, вставая с кресла.

— Bon. И открываешь бутылки?

— Не устоит ни одна пробка. Этому я научился еще в бойскаутах.

Он проследовал за ней на кухню, глядя, как она надевает через голову длинный кухонный передник, засучивает рукава свитера, достает с полки бутылку красного вина.

— Voilà, monsieur. «Шато Валь-Жоани». С другой стороны Люберона. — Она протянула бутылку, и Саймон разглядел на тыльной стороне ее руки нежные голубые жилки. Ему нравилось, когда женщины готовят, засучив рукава, чего никогда не делала Кэролайн. — Штопор и стаканы на полке бара.

Превосходная кухня, подумал он, — кухня настоящей хозяйки, с удобно развешанными медными сковородами, с источенными за много лет ножами, с чугунной плитой, с полкой потрепанных поваренных книг, с круглым столом с толстой изрезанной деревянной крышкой. Все при деле, все в образцовом порядке. Наполнив стакан, он подал его Николь, наливавшей в сковородку томатный соус. Наклонился над сковородкой, вдыхая изумительный аромат лета, потом, виновато оглянувшись, быстро макнул палец в соус и аппетитно облизал.

Николь легонько ударила его ложкой по руке.

— Хватит. Лучше поможешь, если сядешь и поговоришь.

Облизывая соус с костяшек пальцев, Саймон отошел к столу. Ему нравилось смотреть, как она двигается, протягивает руку за ножом, рубит, помешивает, вытирает руки о бока, прежде чем взять стакан, — неторопливыми размеренными движениями уверенной в себе поварихи. В туго повязанном переднике, подчеркивавшем стройную талию, она выглядела почти щегольски.

— Расскажи мне о здешних отелях, — попросил он. — Что бывает с ними зимой? Все ли они, как на побережье, закрываются?

Николь поставила на плиту кастрюлю с водой, бросила соли и лаврового листа и взяла стакан.

— На месяц, может быть, на два. С тех пор, когда сезон был только в июле и августе, многое изменилось. Теперь он продолжается с Пасхи до октября. Потом пойдут праздники, такие, как День Всех святых в ноябре, а дальше Рождество и Новый год. В марте начинается весна. — Она отхлебнула вина. — Сезон длится девять месяцев, а среди клиентов не только парижане. Немцы, голландцы, бельгийцы, швейцарцы, англичане — и с каждым годом их приезжает все больше. Хороший отель всегда найдет клиентов, а здесь, вокруг Брассьера, ни одного отеля. Ближайший в Горде. — Поставив стакан, она принялась готовить соус для салата, взбивать масло, уксус, немного горчицы и коричневого сахара, добавив несколько капель свежего лимонного сока. — Говорю тебе, это не какая-то бредовая фантазия.

— Не спорю, — ответил Саймон.

Он уже думал, представлял себе отель, в котором хотел бы остановиться, — небольшой, уютный, простой, с образцовым обслуживанием. Сможет он управлять таким? Скорее всего, нет. Нет терпения и умения вникать в детали. Но Эрнест — дотошный, расторопный, надежный, разбирающийся в блюдах и напитках, непревзойденный аранжировщик цветов, умеющий ладить со всеми, — вот прирожденный управляющий отелем. Если только захочет.

— Интересно, что скажет Эрн?

Николь отломила кусочек хлеба и, макнув в соус для салата, протянула Саймону.

— Почему бы не спросить его?

Он откусил. На подбородок упала капля острого сладковатого соуса. Николь наклонилась и стерла ее уголком передника. Их лица были совсем близко.

— Надеюсь, под томатным соусом ты вкуснее.

Саймон проглотил кусок. Николь отодвинулась к плите, опустила спагетти в кипящую воду, достала из шкафа столовые приборы и салфетки, полила соусом салат и передала ему деревянную миску.

— Перемешай, и будем есть.

Всякий наблюдавший за этой домашней сценой принял бы их за семейную пару, если бы не слишком часто бросаемые друг на друга взгляды да несвойственная привыкшей к совместной жизни паре напряженность при случайном прикосновении. Саймон потрогал вытертый Николь подбородок. Он бы ее поцеловал, если бы не сидел с набитым ртом.

Николь слила воду, добавила оливкового масла и скинула через голову передник. Щеки разрумянились от плиты, и, поправляя волосы, она поморщилась.

— Должно быть, выгляжу ужасно.

Саймон встал отодвинуть перед ней стул.

— Страшно смотреть, — ухмыльнулся он. — Будем надеяться, что повар из тебя приличный.

Спагетти и разговор — вещи несовместимые. Они умолкли, увлеченные едой. Разделавшись кусочком хлеба с остатками соуса, Саймон с подчеркнутой тщательностью вытер рот.

— Вот тебе, — похвастался он. — Подбородок чист. Ни пятнышка.

Николь, улыбаясь, покачала головой.

— По-моему, вытер о свою рубашку.

Встав из-за стола, взяла тряпку и тазик с водой. Саймон опустил глаза и увидел расплывшиеся на голубой поплиновой рубашке темные маслянистые пятна.

— Встань-ка.

— Извини. Говорил тебе, что я разгильдяй.

— Да, — подтвердила Николь. — Большой разгильдяй.

Поставив тазик, макнула в него тряпкой, расстегнула пуговицу рубашки и запустила руку внутрь. Он почувствовал у сердца прикосновение ее пальцев. На этот раз рот не был занят.

Был уже полдень, когда они встали, приняли душ, начали было одеваться, но снова вернулись в постель, и только вечером отправились в отель забрать чемодан Саймона.

— Бог знает что они обо мне здесь подумают, — сказал он. — В первый раз явился без чемодана, а теперь даже не ночевал.

Небритый, в мятой рубашке, Саймон подошел к дежурной. Девушка была сама любезность, и он обнаружил, что старается ее запомнить на случай, если дело с отелем все же пойдет.

— Надеюсь, вам понравилось, мистер Шоу.

Улыбнувшись, он подписал счет.

— Да, — ответил он. — Очень. Пейзаж в это время года так чудесен.

До самолета оставалось время, и они снова поехали к жандармерии. Идея все больше захватывала воображение Саймона; он уже представлял ее воплощенной в камень, стекло, солнечный свет, размышляя, чего здесь больше — бесстрастного делового расчета или влияния загоревшейся этой идеей стоящей рядом женщины. Когда он, проснувшись, увидел на подушке лицо Николь, то испытал неожиданный прилив счастья. Обняв за талию, он привлек ее к себе.

— Пожалуй, займусь, — сказал он. — Но с двумя условиями. Первое — Эрнест. Если он захочет сюда приехать, дело пойдет.

— И?

— Тебе придется снова готовить мне спагетти. — Взглянув на Николь, заметил на шее натертое его щетиной пятно. — А я захвачу лишнюю рубашку.

Глава 10

К двум часам обедавшие «У Матильды» уже разошлись, столики накрыты к ужину, помогавшая на кухне девушка как всегда гремела, начищая сковородки и складывая тарелки. Склонившаяся над кассой Матильда, подозрительно оглядываясь поверх надетых на кончик носа очков, разглаживала мятые купюры, складывая их аккуратными кучками, изредка хмурясь, когда попадался чек — надо идти в банк, а потому платить налог. Она подняла взгляд на надевавшего пиджак и хлопавшего по карманам Генерала.

— Merde, — выругался он. — Опаздываю. Дай лучше наличными.

Поплевав на пальцы, Матильда отсчитала пять стофранковых купюр.

— Пускай сделает скидку, — приказала она, выкладывая деньги на прилавок. — Когда вернешься?

— Не поздно, если не найдут ничего серьезного. — Генерал взял деньги и чмокнул Матильду в щеку. — Вздремнула бы немножко, а?

Матильда кивнула головой.

— Верно, дорогой. Я вздремну, а кто приготовит все на вечер? Проваливай. Да не забудь скидку за наличные.

Залезая в машину, Генерал продолжал улыбаться. Хорошая баба Матильда, знает счет сантимам. Наверно, останется такой же, когда появятся миллионы. А если дельце выгорит, они появятся. Свернув направо у знака на Иль-сюр-Сорго, почувствовал холодок в желудке. Как-никак волнение. Матильда думала, что он отправился к дантисту. На самом же деле он собирался кое-что проверить на месте преступления.

Поставив машину в сотне метров от «Кэсс д’Эпарнь», Генерал взглянул на часы. Достаточно времени, чтобы купить все необходимое. Купил два номера «Провансаль», отыскал лавку канцтоваров. Выбрал небольшую записную книжку и два больших плотных конверта, которые внушительно раздулись, когда он вложил в них газеты.

Оставалось убить еще десять минут. Пройдя по узкому мосту на другую сторону реки, зашел в бар и, чтобы успокоить нервы, заказал кальвадос. В городке тихо, почти пустынно, как всегда осенью. Генерал почувствовал, как пошел кальвадос, согревая и успокаивая, и представил, какой совершенно другой вид откроется отсюда в воскресный июльский день в следующем году. Вдоль всей реки протянутся рыночные прилавки, на главной улице выстроятся торговцы дешевым антиквариатом, кругом туристы, на улицах пробки, фараонов нигде не видно — спрячутся от жары, предоставив водителям разбираться между собой самим. Лучше не придумаешь.

Генерал вытер усы, сунул конверты под мышку и быстро зашагал через мост с видом человека, которому предстоит очень важное дело. Проходя мимо расположенного сбоку банка старого водяного колеса, он лишь мельком взглянул на открывающееся над зеленью воды отверстие и поднялся по ступенькам к двери.

Банковский клерк выдержал положенные две минуты, прежде чем оторвать взор от компьютерных распечаток.

— У меня назначена встреча с месье Мийе, — сказал Генерал.

Вздохнув, клерк оторвался от своей чрезвычайно важной работы и повел Генерала к расположенному в углу крошечному кабинету. Постучав, толкнул стеклянную дверь и что-то пробормотал поверх склонившейся над столом темноволосой головы. Месье Мийе снял очки, аккуратно положил их точно посередине документа, который до того изучал, вышел из-за стола и протянул маленькую бледную кисть. Хрупкого телосложения, в свежей белой рубашке и идеально завязанном галстуке. Не перегруженный бумагами стол, остро отточенные карандаши. Рядом с пустой корзиной для входящих бумаг фотография приятной женщины с приятным ребенком.

Генерал было удивился, когда в одном из ящиков письменного стола зазвонил телефон.

— Извините, — произнес месье Мийе. — Присаживайтесь, пожалуйста.

Он открыл ящик и взял трубку. Генерал решил не нарушать своими конвертами порядок на столе и положил их на колени.

Закончив разговор, месье Мийе спрятал телефон. Положив локти на стол и сложив ладони, подался вперед, изображая полнейшее внимание.

— Итак…

Генерал постучал пальцами по конвертам.

— У меня бумаги — документы, контракты, которые не хотелось бы потерять.

— Документы и контракты, — повторил месье Мийе. — Понимаю. Ценные и важные документы.

— Совершенно верно. Именно поэтому я хотел бы хранить их в надежном месте.

— Максимум надежности, уважаемый месье. Максимум надежности, — заверил месье Мийе, озабоченно перебирая бумажки. — Я не устаю повторять сотрудникам, что без правильно оформленных документов мир остановится. Документы надо приравнивать к золоту.

Согласно кивнув, Генерал снова постучал пальцами по двум сложенным экземплярам «Провансаль».

— Особенно эти. — Он доверительно наклонился вперед. — Я хотел бы хранить их здесь, в одном из ваших сейфов. Это надежнее, чем дома.

— Ах, если бы только все были такими благоразумными, как вы. Здесь, в Воклюзе, самый высокий процент краж со взломом, разумеется, после Парижа. — Пожав худенькими плечиками, Мийо позволил себе улыбнуться. — К счастью, люди умнеют.

Порывшись в кармане, он достал прикрепленную цепью к поясу связку ключей и, отперев глубокий ящик пониже телефона, достал оттуда пухлое досье.

— Здесь у меня, — сказал он, надевая очки, — данные об арендуемых сейфах. В прошлом году было установлено триста, должен сказать, по моей рекомендации… а на сегодняшний день, давайте посмотрим… свободны тридцать восемь. — Поджав губы, поправил высовывающийся из папки листок. — Меньше чем за год сдано напрокат двести шестьдесят два сейфа, — подытожил он, многозначительно взглянув на Генерала. — Да, люди умнеют.

Генерал дернул себя за ус.

— Очень и очень убедительно. Полагаю, в основном местные, вроде меня?

— Этого, месье, я вам не скажу, — ответил Мийе, снимая очки и складывая руки. — Всем нашим клиентам гарантируется конфиденциальность. Конфиденциальность и надежность.

— Отлично, — сказал Генерал. — Так оно и должно быть. Как в Швейцарии.

— Нам нечему учиться у швейцарцев, — фыркнул Мийо. — Увидите сами, когда я отведу вас в банковскую кладовую. А теперь займемся формальной стороной?

Генерал подумывал воспользоваться чужим именем, но решил, что это ненужная сложность. Он не делал ничего плохого. Его сейф будет ограблен вместе со всеми. Зачем подвергаться пусть самому незначительному риску встретиться как-нибудь на улице с Мийе и быть окликнутым чужим именем? Он заполнил бланк и выписал чек, пользуясь чековой книжкой, о которой Матильда не подозревала. Из этих накопленных за долгие годы денег он оплачивал подготовку операции.

Удалившись на несколько минут, Мийе вернулся с ключами от кладовой и личного сейфа Генерала, и они вместе направились к расположенной в задней части здания двери без таблички.

— Теперь представим, — глядя на Генерала, улыбнулся Мийе, — что вы грабитель. Забавное предположение, а? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Bon. В банке. Что вы видите?

Генерал недоуменно пожал плечами.

— Дверь.

Мийе поднял указательный палец и покачал им, как будто это был метроном.

— Ваша первая ошибка. Это массивный стальной щит. Смотрите.

Выбрав два ключа, отпер и распахнул дверь. Сантиметров шесть-семь, прикинул Генерал. Это тебе не консервная банка. Он покрутил головой, стараясь изобразить изумление.

Мийе гордо указал на следующее препятствие — вторую дверь, на этот раз из прямоугольных стальных прутьев, каждый толщиной в его кисть. Генерал почтительно осмотрел и эту дверь.

— Скажите, месье Мийе, — спросил он, — почему эта дверь сделана из прутьев?

Мийе выбрал из своей коллекции еще два ключа.

— Конечно, по всему банку у нас установлена электронная система наблюдения — видеокамеры, аварийная сигнализация, новейшие, самые чувствительные устройства. Но мы обязаны не забывать об одной вещи. — Повернувшись к Генералу, он помахал ключами у него перед носом. — Конфиденциальность, уважаемый месье, конфиденциальность. По этой причине внутри самой кладовой нет никакого наблюдения. Находясь внутри этого помещения, наши клиенты полностью гарантированы от посторонних взглядов. И абсолютная надежность, потому что они заперты снаружи.

Он постучал ключом по массивной стальной двери.

— Эта дверь, как вы понимаете, звуконепроницаема. Предположим, она заперта. Внутри клиент. У него сердечный приступ… — Мийе картинно схватился за грудь. — Он падает, кричит, но никто не слышит. К тому же некоторые страдают клаустрофобией. Приходится думать и о таких возможностях. Вот почему первая дверь остается открытой, а вторая запирается. Voilà.

Мийе провел Генерала в кладовую. Она была в форме буквы L, вдоль стен серые пронумерованные стальные сейфы, в углу не видимый от дверей столик с двумя стульями.

— Сейфы можно открыть только контрольным ключом в сочетании с персональным ключом клиента, — пояснил Мийе. — Надежность, прежде всего надежность. — Отперев контрольный замок сейфа под номером 263, он передал Генералу зазубренный стержень хромированной стали. — Ваш личный ключ, изготовленный Фише, подделка исключена. — Отступив назад, стал ждать, как клиент откроет сейф.

— Я хотел бы на несколько минут остаться один, — попросил Генерал. — Надо бы, прежде чем оставить бумаги, еще раз взглянуть на них.

— О чем речь? Оставайтесь сколько угодно, месье, — улыбаясь, заверил Мийо. — Разумеется, я вас запру. Наверное, в новинку оказаться за решеткой?

— Как отсюда выбраться? — улыбнувшись в ответ, спросил Генерал.

— Нажмите вот эту красную кнопку рядом с дверью, и мы явимся вас освободить. Со своими пленниками мы обращаемся очень хорошо.

— Вижу по себе, — заметил Генерал. — Благодарю вас.

Он сел за стол и достал записную книжку и карманную рулетку. Чтобы рассчитать заряд, Фернану надо знать толщину стали. Кроме того, надо осмотреть заднюю дверь и пол. Целых десять минут Генерал, то и дело воровато оглядываясь на решетку, делал измерения и наброски, пока не составил приблизительный план комнаты, записал размеры двери и, отвернув уголок ковра, убедился, что пол сработан из прочного железобетона. Здесь предстоит самый громкий взрыв, подумал он. Остальные будут заглушены стальной дверью. Но в эту ночь на улице будет шумно. Посасывая ус, оглядел ряды сейфов. Сколько здесь? Сотни тысяч? Миллионы? Золотые монеты? Драгоценности?

Пока довольно. В любое время можно вернуться. Сунув пакеты в сейф, запер его на ключ. Да, ночка будет шумная.

Глава 11

Лиз поставила перед Саймоном чашку кофе и выложила на стол груду корреспонденции.

— Бедняжка, — посочувствовала она. — Вид совершенно измученный. Что, в Нью-Йорке было так ужасно?

— Зиглер был, как всегда, верен себе. Этот парень будто горилла на стероидах. Так или иначе, но дело мы провернули, — доложил Саймон, передавая ей проект сообщения для печати.

— По-моему, вы переутомляетесь. Хотя бы постарались не работать по выходным. Наверное, опять наверстывали дела всю субботу и в воскресенье.

Саймон театрально вздохнул.

— Работу большого босса никогда всю не переделаешь, Элизабет.

— Вы все шутите, а я вполне серьезно.

— Верю. — Он отхлебнул кофе. — А теперь отпечатай, пожалуйста, сообщение и потом попроси заглянуть на минутку мистера Джордана.

— Только что был здесь, — улыбнулась Лиз. — Вам страшно понравится его экипировка.

Джордан, как обычно, провел уик-энд у себя за городом и, чтобы об этом было известно всему агентству, явился в поразительном облачении — лохматом костюме цвета высохшего мха. Пиджак с глубокими вырезами и бесчисленными карманами. Негнущиеся брюки, казалось, способные стоять без посторонней поддержки. Рубашка в цветную клетку, ярко-желтый галстук, рыжие замшевые башмаки. Интересно, подумал Саймон, сносится ли вообще такой костюм. Наверно, нет. Он выглядел пуленепробиваемым.

— Привет, Найджел. Все собираюсь узнать имя твоего портного.

Джордан сел, подтянув брюки, чтобы показать толстые лиловые носки.

— Один малый с Корк-стрит. Шью у него много лет. Твид для него специально ткут в маленькой мастерской в Шотландии. — Он удовлетворенно оглядел свои лохматые брюки. — В наши дни такую вещь не так просто найти.

— Уверен, — согласился Саймон, протягивая через стол листок. — Ну, заказ наш. На весь мир. Триста миллионов долларов, возможно, больше. Это проект сообщения для печати. Лучше передать сегодня, пока Зиглер не начал названивать всем лондонским редакторам.

Джордан замер с протянутой рукой.

— Боже милостивый, быстро сварганили. Поздравляю, старина. Молодцы. Как раз ко времени. — Пробежал глазами сообщение, удовлетворенно кивнув, положил на стол. — В самую точку. Наши друзья в Сити будут страшно довольны. Да и сотрудники.

— Не все сотрудники, — возразил Саймон, доставая вырезку из журнала «Кампейн». — Надо думать, что кое-кто не желает угомониться. Здесь говорится о выходе из фирмы, высокопоставленных лицах, солидных капиталах. Как по-твоему, есть ли в этом что-нибудь или же это обычное дерьмо, к которому прибегают, когда не о чем писать?

Саймон никогда раньше не видел, чтобы Джордан краснел. По щекам пошли пунцовые пятна, шея заметно напряглась. Прежде чем достать сигарету и закурить, он с преувеличенным интересом изучал содержимое портсигара.

— А, это, — нарушил он наконец молчание. — Вообще-то я сам собирался с тобой об этом поговорить. Возможно, это была всего лишь оговорка. Очень неудачная.

— Чья оговорка?

— Ну, в общем-то моя.

— Продолжай.

— На прошлой неделе я был в «Аннабел» с Джереми Скоттом, знаешь, председателем англо…

— Знакомое имя, — процедил Саймон. «Англо холдинге» была одним из трех крупнейших клиентов агентства.

— Ну, мы вместе перекусили, а потом пошли выпить на ночь по стаканчику. В баре почесали языками по поводу расходов на рекламу, — знаешь, они опять увеличили эту статью, — и Джереми сказал что-то в том смысле, что у «Англо» хватит средств содержать собственное агентство. — Джордан замолчал, изучая кончик сигареты. — И тогда, должно быть, старое виски ударило в голову и я, возможно, наговорил глупостей.

— О том, чтобы создать новое агентство?

— Что-то в этом роде, но просто в шутку, старина, просто в шутку.

— Разумеется, — подтвердил Саймон. — А как это попало в «Кампейн»?

— Ну, я только уходя заметил, что в другом конце бара сидели двое парней из JWT. Наверно, подслушали да, не разобравшись, позвонили в «Кампейн»… — Джордан покрутил головой. — Действительно, чертовски некрасиво. Если даже в «Аннабел» нельзя спокойно поболтать без того, чтобы тебя не подслушали газетчики, то куда уж дальше.

Саймон тяжело вздохнул. Если нужно сплетню за одну ночь превратить в факт, то «Аннабел» для этого самое подходящее место. Он наклонился к Джордану.

— Найджел, ты представляешь, что будет означать для наших акций сделка с «Паркером»? Для тебя лично? — Черт побери, подумал он, я становлюсь похожим на Зиглера. — Я сейчас работаю над этим дельцем, которое может оказаться весьма интересным. Но я должен знать, что могу рассчитывать на тебя.

На лице Джордана можно было попеременно прочитать облегчение, любопытство, алчность, сменившиеся наконец выражением неподдельной искренности.

— Абсолютно, старина. До гроба.

— Будем надеяться, что в этом не будет необходимости. — Саймон встал из-за стола и похлопал Джордана по плечу. Пиджак как давно не бритая щетина. — Хорошо. Рад, что это прояснилось.

Джордан ушел. Как все вовремя получилось. Скользкая тварь — конечно же, он собирался ухватить жирный кусок и смыться. Но теперь, располагая крупным заказом, Саймон мог помахать перед его носом крупной суммой, соблазнив остаться, что было абсолютно необходимо. Саймон мог уйти из агентства только при условии сохранения преемственности, которую мог обеспечить Джордан. Бог знает почему, но все крупные клиенты питали к нему расположение. Наверное, шили у одного паршивого портного.

Саймон отнес в приемную сообщение для печати.

— Разошли, пожалуйста. По обычному списку. Мне нужен Эрнест. Не знаешь, где он?

— Эрнест занят с Леонардом, мистер Шоу. Осматривают растения в здании.

— Понятно. Тогда, если увидишь за дверью его измазанные пальчики, попроси заглянуть ко мне.

Саймон вернулся в кабинет и поглядел в окно на Гайд-парк. Деревья облетели. Закутав шеи от сырости, пуская изо рта пар, по парку трусцой бегали люди — когда только у них находится время? Подумал, что упражнения и ему бы не помешали, и вспомнил о стройной, подтянутой фигурке Николь. А ведь ест с аппетитом. Он улыбнулся про себя.

Заслышав легкий стук, отвернулся от окна и увидел стоящего в дверях Эрнеста.

— Привет, Эрн. Как твои растения?

— Рад сообщить, что зеленеют. Несмотря на все усердие юного Леонарда. По-моему, его мечта — создать джунгли. Не успеем оглянуться, как запросит попугаев. Ты звал?

— Да, заходи. И прикрой дверь.

Эрнест позволил себе удивленно пошевелить бровями. Закрытые двери означали секреты.

— Сядь, Эрн. У меня для тебя сюрприз. — Саймон помедлил, подыскивая слова. Надо было обдумать заранее, не торопиться так. — Эрн, я подумываю о том, чтобы оставить агентство. Нашел одно местечко в Провансе, которое хотел бы купить.

Эрнест ничего не сказал, но моментально посерьезнел.

— Получается потрясающая маленькая гостиница, просто потрясающая, и ее можно сделать к следующему лету — ресторан, бассейн, дюжина номеров, поразительный вид на окрестности. Все на месте. Осталось только закончить. Ей-Богу, мне очень хочется этим заняться.

Эрнест опустил взгляд на сжатые на колене руки.

— Звучит довольно привлекательно, — вздохнув, произнес он и как-то сразу постарел. — Что ж, хорошо. Думаю, так и должно было случиться, что-то вроде этого. Агентство больше тебе не в радость, не так ли? — Он поглядел на Саймона, пытаясь улыбнуться. — Да, возможно, ты созрел для этого. Что ж… удачи тебе, дорогой. Удачи.

— Нет, Эрн, ты меня не понял. — Саймон чувствовал себя по-дурацки. — Послушай, я не мог бы и подумать взяться за это дело без тебя. И не просто ради старой дружбы. Я не смог бы содержать отель, чтобы прокормить себя, — у меня есть деньги, есть связи, хватает энтузиазма, но этого мало. Хорошие отели, лучшие отели хороши тем, что в них каждая мелочь на месте. Ты же знаешь, что, когда дело касается мелочей, я абсолютно безнадежен. А ты… не знаю, но я просто вижу тебя там на своем месте. Сам я ничего не смогу сделать. — Саймон, улыбнувшись, пожал плечами. — К тому же мне тебя просто не будет хватать, хотя ты и старая кляча.

Саймон смущенно следил, как лицо Эрнеста снова постепенно посветлело. Распрямив плечи, он глубоко протяжно вздохнул. Потом, быстро заморгав глазами, громко высморкался.

— Тогда, — наконец промолвил он, направляясь к бару, — я бы выпил шерри, если будет дозволено. Отель! Ну и хитрец!

— Я не прошу немедленного ответа, Эрн. Подумай денек-другой. Это ведь не просто перейти с одной работы на другую.

Эрнест, сияя, повернулся в сторону приятеля и поднял стакан.

— Прощай, Уимблдон! — И, сделав большой глоток, передернулся.

— Поговорим об этом вечером, дома, — закончил Саймон, испытывая веселое возбуждение, как в те времена, когда агентство только становилось на ноги. — Нужно очень многое обмозговать, но до тех пор, пока не решим окончательно, — он приложил палец к губам, — ни слова, о’кей?

Эрнест сделал еще один хороший глоток шерри. Улыбка не сходила с лица.

— Буду нем как рыба.

Постучав, в дверь заглянула Лиз.

— Извините за беспокойство, мистер Шоу, но назначенный на одиннадцать уже здесь. — Заметила в руке Эрнеста стакан. — Празднуешь, Эрнест?

— Лечусь, дорогая. От икоты. Я, пожалуй, пойду, а то как бы юный Леонард не задрапировал дежурную в приемной декоративным плющом.

Пропустив его в дверь, Лиз, нахмурившись, спросила:

— С ним все в порядке?

— Да, — улыбнулся Саймон. — Да, по-моему, все в порядке. Давайте следующую жертву. Завозите.

Эрнест никак не мог сосредоточиться на проблемах озеленения агентства. Отель в Провансе! От возбуждения кружилась голова. Разумеется, он поехал бы за Саймоном куда угодно, может быть, за небольшими исключениями. Но это — возможность создать и управлять чудесным местечком на юге, подальше от этих страшно скучных людей и невыносимого климата — такая возможность развернуть свои творческие способности бывает только раз в жизни. Он был уверен, что сможет проявить себя, и, видя его приподнятое настроение, юный Леонард без труда получил у него согласие установить в отделе средств массовой информации экзотические пальмы. Пользуйся случаем, дорогой, думал про себя Эрнест, создавай хоть волшебный грот в подземном гараже. Все равно не увижу — уеду в Прованс. Решил в обеденный перерыв разузнать о курсах французского языка Берлитца.

Саймон с нетерпением ждал, когда кончится день. Он еле сдерживался, чтобы не позвонить Николь, но не хотел говорить с ней, пока не был уверен, что Эрнест не передумает. Прощай Уимблдон, прощай Зиглер, прощай Джордан, прощайте сидения днем при искусственном освещении. Как бы подгоняя время, то и дело поглядывал на часы.

Шесть часов, а директор исследовательского отдела только входил в раж: потрясающие открытия в демографическом анализе… бесценное средство маркетинга… таблицы и документы… пустая болтовня. Глядя на присутствующих, Саймон еле подавлял зевоту. Целых десять минут он ждал, когда оратор переведет дух, но у директора исследовательского отдела легкие, видно, были, не как у обычных людей.

Сделав вид, что вспомнил о чем-то важном, Саймон внезапно поднялся из-за стола.

— Господи, извините, Эндрю. То, что вы говорите, страшно интересно, но я не знал, что уже так поздно. К половине седьмого меня ждут в Сити, — проговорил он, снимая со спинки стула пиджак. — Знаете что, угощайтесь и продолжайте, а я наверстаю завтра. Я действительно думаю, что в этом что-то есть.

Не успел директор раскрыть рот от удивления, Саймона уже не было в кабинете.

Входя в дом, Саймон услышал звуки «Пасторали» Бетховена. Он нашел Эрнеста в гостиной. На столе рядом с путеводителем Мишлена и кучей брошюр с курсом изучения языка расстелена карта Южной Франции. Улыбка во весь рот целый день так и не сходила с лица Эрнеста.

— Еще не передумал, Эрн?

— Moi? Конечно нет. Жду не дождусь, когда надену на босу ногу веревочные сандалии и буду бегать по травке. — Склонившись над картой, спросил: — Где точно мы находимся?

— Брассьер-ле-Дёс-Эглиз. — Саймон отыскал точку на карте. — Здесь. Примерно сорок минут от Авиньона. Чудесные окрестности, не слишком далеко от автострады и аэропорта и на десять — пятнадцать миль кругом ни одного отеля. Расположение прекрасное. Все должно пойти хорошо. — Бросив пиджак на стул, он прошел на кухню. — Что у тебя сегодня?

Эрнест оторвался от карты.

— Загляни в холодильник. От меня.

Саймон достал бутылку, сияя от удовольствия. «Гран Гордон Розе».

— Ну и вредина ты, Эрн.

— Всегда говорил, что ничто так не вызывает приятный румянец, как розовое шампанское. К тому же есть повод отпраздновать.

Саймон вошел с бокалами и вручил один Эрнесту.

— Ты уверен, что хочешь заняться этим делом? Правда, уверен?

— Что бы я стал делать, если бы ты ушел из агентства? Ишачить на Его Светлость мистера Джордана? Ты можешь представить что-либо более ужасное? А там будет интересно, как в старые времена. Займемся чем-то новым. Да вижу, ты и сам такого же мнения, — ухмыльнулся он. — Так что хватит об этом. Мое решение твердое.

Они уселись за стол. Саймон стал рассказывать о старом здании жандармерии и примерном графике работ. В ближайшие дни будет подана заявка на собственность. Если не произойдет ничего непредвиденного, они могли бы слетать туда в конце недели, чтобы подписать договор о купле-продаже и обсудить задание с архитектором. Дать ему месяц на подготовку проекта и сметы, к Рождеству начать работы и закончить в мае. Тем временем Саймон, приняв необходимые меры предосторожности, покинул бы агентство, а Эрнест ушел бы поучиться к Берлитцу.

Саймон говорил, а Эрнест, делая пометки, становился все более озабоченным.

— Что меня чуточку беспокоит, — прервал он рассказ, — так это каким образом всем этим можно заправлять из Лондона, пусть даже два-три раза в месяц мы будем туда заглядывать. Помнишь строителей в Кенсингтоне — как только оставались без постороннего глаза, либо бездельничали, либо творили черт знает что. — Он заглянул в блокнот. — А к этому еще персонал, мебель, шеф-повар, винный погреб — бесконечные дела, которые надо решать на месте. Я бы с радостью отправился туда хоть завтра, но не знаю там ни души. Чтобы найти нужных людей, мне потребуются месяцы. Или я просто старый брюзга?

Саймон широко улыбнулся.

— Мне следовало сказать тебе раньше, Эрн. У меня там секретное оружие. Помнишь Николь Бувье?

Эрнест поднял голову и, прищурив глаза, испытующе посмотрел на Саймона.

— А, дама с выхлопной трубой.

— Она самая. Так вот, в выходные я ездил к ней, и, по-моему, она именно то, что нам надо. Да и сама идея фактически принадлежит ей. Она всех там знает и, скажем… могла бы быть нашим представителем на месте.

— Так сказать.

— Да, так сказать, Эрн.

Эрнест отправился на кухню наполнить бокалы. Он не удивился. Саймон всегда был доверчивым. Это было одно из качеств, за которое так любил его Эрнест. Коль на то пошло, очень нужная женщина, и, сдается, он ей понравился. Называла его Эйрнестом. Во всех отношениях несравненно лучше Кэролайн.

— Насколько я понимаю, ваши отношения с мадам Бувье несколько больше, чем простое знакомство?

— Эрн, если ты будешь так энергично работать бровями, они у тебя отвалятся. Мы, как принято говорить, добрые друзья.

— О да. — Саймон снова заглянул в блокнот, — Ну, раз уж мы разоткровенничались, то и я кое в чем признаюсь. По-моему, я никогда не говорил тебе о миссис Гиббонс.

Саймон очень мало знал о личной жизни Эрнеста. Иногда в разговоре он упоминал о «друге», которого Саймон считал мужчиной. Миссис Гиббонс ни разу не упоминалась.

— Я буду очень огорчен, если она не поедет, — добавил Эрнест. — Обещаю, с ней не будет никаких хлопот.

Саймон пожал плечами.

— Одним больше, одним меньше. Если она тебе нравится, Эрн, то, уверен, понравится и мне.

— Уже немолода, бедняжка, но я уверен, что ты ее полюбишь. Один глаз подбит, розовый, без волосинки, живот. Ходит как пьяный матрос, но с мышами расправляется блестяще.

— Ой! — воскликнул Саймон. — Кошка.

— Упаси Боже, нет. Кошек она жрет, если удается поймать. Нет, это бультерьер. Она досталась мне от приятеля, который служит в торговом флоте. Негодяй все время в плавании, и она просто привыкла ко мне. Вот уже три года.

— Что еще у тебя в запасе, Эрн? Мартышка? Ручной питон?

Эрнест энергично замотал головой.

— Прекрасно. Теперь, когда у нас есть собака сторожить отель, лучше купить и сам отель. Позвоню Николь и узнаю, сможет ли она все организовать к следующему уик-энду. — Взглянув на Эрнеста, еще раз спросил: — Не передумал?

Эрнест снова заулыбался и затряс головой. Он уже обдумывал свой новый гардероб: пастельные тона, возможно, чуточку голубого и зеленого. Что-нибудь веселенькое, соответствующее климату.

Глава 12

Озябшие и промокшие, они втроем стояли у здания жандармерии. Саймон и Эрнест прилетели накануне вечером под проливным дождем, и с тех пор он не переставал — подхватываемые порывами ветра серые потоки воды хлестали с черепичных крыш и с шумом неслись по сточным канавам узких деревенских улочек. Настоящий провансальский ливень. На улицах Брассьера пустынно — ни кошек, ни собак, ни людей. Скрытую тучей деревню заволокло гнетущим мраком, какой обычно бывает на юге, когда исчезает солнце.

Утро они провели в конторе нотариуса, читая строчку за строчкой, как того требовал обычай, казавшийся бесконечным акт купли-продажи. Наконец страницы завизированы и подписаны, банковский перевод почти на полмиллиона фунтов проверен и акцептирован, и здание жандармерии перешло в руки Саймона. Теперь предстояла встреча с рекомендованным Николь архитектором. Тот опаздывал.

Саймон чувствовал лично себя виноватым в плохой погоде.

— Очень сожалею, Эрн, — извинялся он. — Сегодня не много увидишь.

Эрнест вглядывался в облако, окутавшее Люберон.

— Это напоминает мне Брайтон в августовские банковские каникулы, — заметил он. — Но место потрясающее, должен сказать. Возможности безграничные. Пока ждем, я быстренько взгляну, что там внизу. — И, довольно мурлыкая, исчез.

Николь улыбнулась Саймону.

— Поздравляю, месье патрон, — и поцеловала. Губы холодные, язычок теплый. — Не жалеешь?

Позади кашлянули. Обернувшись, они увидели в дверях промокшего до нитки высокого мужчину, стряхивавшего воду с крошечного складного зонтика.

— M’sieu dame, bonjour. Quel temps![45]

Франсуа Блан с большой пользой для себя открыл Люберон на несколько лет раньше других парижских архитекторов, до которых в конце концов тоже дошло, что солнечный край, живописные руины и состоятельные клиенты открывают выгодные приятные возможности по сравнению с однообразной работой над административными зданиями и жилыми домами в Нейи. Переехав на юг, он некоторое время жил без излишеств, когда после прихода Миттерана к власти никто не тратил денег, зато теперь на него был большой — некоторые утверждали, что даже слишком большой, — спрос, благодаря хорошему вкусу и личному обаянию, выручавшему его в тех случаях, когда счета превышали сметы. Его извиняло то, что он никогда не запаздывал со сроками, и именно по этой причине Николь предпочла его.

Они обменялись рукопожатиями. Живое, худощавое лицо с копной каштановых волос. Располагает к себе с первого взгляда, подумал Саймон, очень подошел бы для работы с клиентами в агентстве. Когда обходили здание, Блан охотно делился соображениями относительно открывающейся вокруг панорамы, расположения помещений, возможностей их использования. Любящий свое дело профессионал. Саймон понял, что это за человек, и почувствовал к нему симпатию. Умея убеждать сам, он ценил это умение в других.

Спустившись вниз, они встретили Эрнеста. Тот что-то мерил шагами, проводя носком ботинка линии на щебенчатом полу. Увидев Саймона, остановился.

— Видел эти сводчатые потолки? Представляешь, какой здесь получится ресторанный зал? Я уже его вижу. Какая прелесть! А какой вид открывается отсюда!

— Эрн, познакомься с архитектором. Месье Блан.

Оба трясли друг другу руки, нелепо, будто два аиста, кивая головами.

— Enchante. C’est monsieur?..[46]

— Эйрнест, — подсказал Эрнест.

Саймон улыбнулся. Эйрнест. Скоро станет разгуливать в берете. Приятно видеть его таким радостно возбужденным.

Оставшееся время они не спеша бродили по комнатам. Блан делал пометки, Николь переводила, Эрнест то и дело вставлял реплики. Саймон радовался, что они так хорошо ладят между собой. Пусть так будет подольше, подумал он, настраиваясь на оптимистический лад. Да и что этому мешает? Всем выгодно, никто друг другу не помеха. Главное, чтобы сработались Эрнест и Николь. Он поглядел на них — оба светловолосые, элегантно, со вкусом одетые, хохочут, когда Эрнест, помогая себе жестами, пытается объяснить архитектору что-то сложное на ломаном французском. Пока все хорошо.

Встреча завершилась обилием улыбок, взаимными заверениями и рукопожатиями. Месье Блан был, по его словам, счастлив работать над таким захватывающим воображение проектом и с такими очаровательными клиентами. Он завтра же, несмотря на воскресенье, снова приедет в жандармерию, чтобы произвести детальные измерения. Нельзя терять ни секунды. Надо начинать как можно скорее. Эффектно раскрыв свой миниатюрный зонтик, он скрылся в тумане.

Они отправились следом, нырнув по пути в пустое кафе. Казалось, дождевая туча висела за окном всего в метре от их столика. Из-за занавески вышла девушка, оценивающе разглядывая одежду Николь, пока они заказывали кофе.

Эрнест промокнул лицо носовым платком и, стряхивая оставшиеся капельки, провел пальцем по обеим бровям.

— Несмотря на погоду, должен вам сказать, что мне мысленно представляется нечто волшебное. Не думайте, что я приуныл. Вовсе нет.

— Ты еще не видел пейзажа, Эрн. — Саймон повернулся к Николь и отвел со лба мокрую прядку волос. — Итак, мадам? Считаете, что наш архитектор сможет к лету все закончить?

— Блан имеет обыкновение заканчивать в срок, — ответила она. — Правда, он известен и тем, что дорого берет. Но когда на стройке работают десять, а то и двадцать человек, часто по выходным, это стоит денег.

Девушка подала кофе и, улыбнувшись Саймону, вразвалочку вернулась к бару. Саймон подумал, что в следующий раз надо выпить с ее папашей. Важно иметь его на своей стороне, не дать почувствовать, что до него нет дела. Мэра маленькой деревушки обижать не следует.

Макнув сахар в кофе, Эрнест задумчиво откусил от кусочка.

— Понимаю, что мы только начинаем, но есть вещи, которые не следует откладывать до последней минуты. — Он поднял взгляд на Саймона и Николь. — Как мы назовем это вместилище роскоши и наслаждений? «Монрепо»? «Хилтоном»? Словом, требуется название.

Он прав, подумал Саймон. Если к началу лета давать рекламу, журналам за несколько месяцев нужны подробности, хотя бы название. Он попытался вспомнить названия местных отелей, которые встречал в путеводителях. Пара «Имений», несколько «Хуторов», какой-то «Бастид». Лучше не увеличивать и без того длинный список.

— «La Gendarmerie»? — предложила Николь.

— Ммм, — протянул Эрнест. — Оденем официантов помоложе в полицейскую форму. Свирепый вид, брюки с красным кантом.

— Спокойно, Эрн. Не увлекайся, — замотал головой Саймон. — Нет, должно быть нечто такое, что говорит не просто о Франции, а именно о Провансе. Что-нибудь характерное, легко запоминающееся…

— И чтобы легко выговаривать иностранцам, — добавила Николь.

— Вот именно. По возможности короткое, и чтобы можно было изобразить в виде броского лого.

Николь не поняла. Саймон стиснул ей руку.

— Извини, — сказал он. — Это рекламный жаргон. Означает что-то вроде фирменного знака. Одни названия подходят для этого лучше, чем другие. Это всего лишь деталь, но на нее уйдет много денег — этот знак будет на почтовой бумаге, салфетках, полотенцах, рекламных брошюрах, пепельницах, спичечных этикетках, открытках, да и на самом здании. Большинство отелей прибегают к вычурному шрифту, находя в этом изысканность. Думаю, что надо поискать что-нибудь более оригинальное.

— Давайте подумаем, — размышлял вслух Эрнест, — лаванда, тимьян, розмарин, свет, солнце. Понимаю, погода не настраивает, но будем питаться надеждами на вечную весну — Сезанн, мистраль, Ван Гог…

— Пастис? — неуверенно пожала плечами Николь.

Эрнест наклонился к ней.

— Как?

— Пастис. Гонят в Провансе. Больше нигде.

— Пастис, — произнес Саймон и повторил, выделяя в конце «с». — Пастис.

— Trois pastis? — отозвалась из-за стойки девушка.

— Между прочим, — заметил Эрнест, — ни разу не пробовал.

— Сегодня как раз подойдет, Эрн. — Саймон кивнул девушке. — Oui, merci. — Он поглядел на выстроившиеся на полках бутылки. В большинстве кафе на юге Франции пастис представлен в изобилии. Саймон насчитал пять сортов: «Рикар», «Перно» и «Казани» были ему известны, два других — «Гранье» и «Анри Бардуэн», видимо, местные, он раньше не встречал. — Правда, погода для пастиса не совсем подходящая, — добавил он. — Нужно, чтобы было жарко. Именно я так себе его представляю — выпивка для жаркого времени.

Девушка поставила на стол три стаканчика, блюдечко с маслинами и плоский стеклянный графин. Саймон добавил в стакан воды и стал следить, как мутнеет жидкость. Графин старый, в царапинах. На боку яркими желтыми буквами по чистому голубому фону выведено: «Рикар».

— Поглядите на краски! — воскликнул Саймон. — Солнце и небо. Разве они не говорят о Провансе? — Он через стол подвинул графин Николь. — Вот что я имел в виду под лого.

Склонив набок голову, она мгновение разглядывала графин.

— Вот вам и название. Отель «Пастис». Желтым по голубому.

Саймон откинулся на стуле. Недурная мысль: коротко, просто, легко запоминается, любой приличный художник сможет сделать что-нибудь броское, выразительное, что вызывало бы непосредственные ассоциации с Провансом.

— Как по-твоему, Эрн?

Эрнест достал изо рта косточку маслины и добавил ее к выложенному на столе ряду.

— Ммм. Что ж, даже такой тупица в смысле иностранных слов, как наш друг Джордан, сможет произнести без запинки. А желтый и голубой цвета я просто обожаю. Да, думаю, вполне подойдет. Браво, мадам. Итак, отель «Пастис», — подытожил он. — Выпьем за него.

Вечером, после того как они поужинали и подвезли Эрнеста до гостиницы, Николь с Саймоном еще долго сидели на кухне за последним стаканом вина и кучей накопившихся за день записей. Список дел оказался длинным, дорогостоящим и весьма устрашающим. Радостное возбуждение у Саймона несколько поубавилось, уступив место более трезвому настроению. Многое могло пойти не так, как предполагалось. Работы по реставрации съедят все его наличные, и еще придется брать взаймы под акции. Эрнест жертвует своей работой. Покинуть агентство будет сложно, а если с отелем не получится, вернуться будет невозможно. Можно не сомневаться, что Зиглер, при поддержке Джордана, об этом позаботится.

Наблюдавшая за ним Николь видела, как он, не прикоснувшись к вину и забыв о потухшей в пепельнице сигаре, хмурясь склонился над заметками.

— Ты снова похож на рекламного магната, — сказала она. — Замученный и озлобленный.

Отодвинув бумаги в сторону, Саймон раскурил сигару.

— Легкий приступ здравого смысла, — ответил он. — Пройдет. Но дел чертовски много. Новое занятие, новая страна, новая жизнь. — Он посмотрел на вьющиеся вокруг лампы клубы дыма. — Я имею право беспокоиться. — Он улыбнулся и легонько потрепал ее по щеке. — Кризис переходного возраста. Через него проходят все лучшие администраторы средних лет.

— В прошлую ночь я бы не дала тебе средних лет, — поддела Николь, куснув его за мякоть большого пальца.

— Ненасытная бесстыдница.

Николь показала язык.

— Да, если угодно.

Пройдя между двумя стюардессами и загоревшим до черноты старшим стюардом («Ну и выкрасились», — неодобрительно прошептал Эрнест), Саймон с Эрнестом уселись перед мягкой занавеской — единственная зримая привилегия класса люкс на линии между Марселем и Лондоном. День выдался чудесный, и Эрнест впервые увидел открывающуюся из здания жандармерии панораму. На целых три минуты он онемел от восторга, а потом за обедом без умолку строил планы благоустройства и украшения прилегающей территории и был навеселе от розового вина и радостного возбуждения. Его заразительный энтузиазм передался Саймону, помог оптимистичнее смотреть на вещи. На этот раз расставаться с Николь было труднее. По ее совету он оставил часть вещей у нее. Саймон уже скучал по ней.

Эрнест излагал Саймону свои мысли о парковой скульптуре: одна хорошая вещица, возможно, довольно пикантная, в обрамлении кипарисов; скрытый прожектор, подчеркивающий контраст между выветрившимся диким камнем и пышной растительностью. А как насчет фонтана?

— Фонтаны — это хорошо, Эрн, — прервал друга Саймон. — Очень хорошо. Но до них еще довольно далеко. — Он отрицательно покачал головой стюардессе, предлагавшей упакованный в пластмассу ужин умиравшим от голода пассажирам. — фонтаны, деревья и статуи — дело несложное. А вот найти людей…

— А-а, — ответил Эрнест, — я об этом думал. — Нагнувшись, нашарил в сумке под сиденьем свой ежедневник филофакс. У всех в «Группе Шоу» рангом выше курьера был филофакс, но только у Эрнеста был экземпляр, переплетенный в страусиную кожу, — подарок благодарного поставщика растений. — Давай посмотрим, — обратился он к Саймону, раскрывая страницы на этот год и начало следующего. — Сегодня начало ноября. Двухмесячный интенсивный курс у Берлитца. Значит, к середине января мы свободны. Какая в это время в Лондоне ужасная погода, нам известно. Уехать оттуда не велика потеря. Могу сказать, что миссис Гиббонс будет в восторге. Она терпеть не может зимы. Артрит.

— Хорошо, мы не хотим причинять страдания миссис Гиббонс. Значит, ты переезжаешь в январе?

— Запрусь где-нибудь с Николь и очаровательным мистером Бланом и добьюсь, чтобы все было сделано. — Поджав губы, поглядел на Саймона поверх очков-половинок, которые надевал для чтения. — И сделано как надо. Ты меня знаешь. Когда нужно, могу быть довольно придирчивым.

Саймон улыбнулся, вспомнив, как в последний раз Эрнест проявил свои организаторские способности. Это было, когда понадобилось перевезти триста человек в новое здание агентства. Он был безжалостен со всеми, начиная с архитектора. Администраторы уволились, жалуясь на бесчеловечную продолжительность рабочего дня, и это был единственный раз, когда Саймон оказался свидетелем неподдельной истерики строительного подрядчика. Переезд был завершен в срок. Так что если Эрнест будет на месте, отель к лету откроется.

— Это касается одного из нас, — заметил Саймон. — Вызволить меня, видно, будет потруднее.

Эрнест потрепал его по колену.

— Не беспокойся, дорогой. Что-нибудь придумаешь. Всегда выходил из положения.

— Уходить из агентства пока не приходилось.

— Что-то мне подсказывает, что все обойдется легче, чем ты думаешь. Ты лучше меня знаешь, что они собой представляют, особенно наш друг в негнущихся костюмах. — Саймон согласно кивнул. Джордан будет в восторге. — Все они передвинутся на ступеньку выше. Разве не об этом они мечтают? Возможно, прольют немного крокодиловых слез, потом станут спорить, кому достанутся твои автомобили. Попомни мои слова.

Эрнест, прыснув, вернулся к своему филофаксу, а Саймон провел оставшееся время в раздумьях о том, каким способом лучше всего уйти из агентства. Он не питал иллюзий: как только он уйдет, придется отвоевывать каждый причитающийся ему пенс. Его уход будет означать утечку капитала, и он слышал десятки историй о юридической акробатике, к которой прибегали агентства, лишь бы урезать до минимума выплаты уходящим директорам. Кроме того, уходя по доброй воле из рекламного бизнеса, он совершал смертный грех. О таком шаге было дозволено поговаривать, но уж никак до него не доходить.

При всем оптимизме Эрнеста, предстоящий шаг был не таким уж простым. И в интересах дела надо бы избежать любых публичных ссор, которые могли бы вызвать беспокойство клиентов. Все это дело надо так или иначе представить как позитивный шаг в заранее намеченном совершенствовании одной из крупнейших в Европе сети рекламных агентств. Неплохо. Он уже мыслил формулами сообщения для печати. Саймон составил список лиц, которых нужно будет пригласить на обед. Пора запускать машину идиотских условностей.

Глава 13

— Это Саймон Шоу. Будьте добры, соедините меня с мистером Зиглером.

Саймон выглянул в окно. Короткий зимний день подходил к концу. Небо темнело. Хотя до Рождества оставался целый месяц, в Лондоне уже были заметны праздничные приготовления. Через залитое дождем окно он разглядел гирлянду огней, бегущих по краю «Хэрродса». Пройдет немного времени, и творческий отдел начнет ежегодный марафон длящихся часами ленчей и служебных вечеринок, а агентство постепенно впадет в зимнюю спячку, которая продлится до начала января. В прошлом Саймон использовал этот мертвый период, чтобы спокойно поработать. На этот раз он, как и все остальные, собирался взять отпуск, возможно, подумал он, довольно длительный. На другом конце послышался щелчок.

— О’кей. Что там? — ударил в ухо голос Зиглера.

— Как дела, Боб?

— Занят.

— Рад слышать, что держишься подальше от греховных дел. Скажи, как у тебя со временем между Рождеством и первыми числами января? Уедешь кататься на лыжах? Или отправишься в круиз по Карибскому морю? Может быть, гончарные курсы в Нью-Мехико?

— Какого хрена спрашиваешь?

— Мне бы хотелось встретиться с тобой, когда нет тысячи других дел, а это, как понимаешь, самое спокойное время в году.

— Встретиться? А чем, черт побери, не устраивает телефон?

— Это совсем не то, что с глазу на глаз, Боб. Сам знаешь. То, что я хочу сказать, сугубо личное.

Молчание. Любопытство Зиглера было почти осязаемым. «Личное» в его словаре означало только две вещи: перемещение по службе или смертельная болезнь.

— Как ты себя чувствуешь, Саймон? О’кей?

— Боюсь, что хорошо, Боб. Но нам надо поговорить. Как насчет двадцать седьмого декабря? Будет время снять с себя шубу Санта-Клауса.

Значит, речь идет о карьере, подумал Зиглер, заглядывая в календарь.

— Вполне. Двадцать седьмого свободен. Где?

— Нам будет нужно увидеть кое-кого еще. У нас было бы лучше всего. Я заказываю тебе «Кларидж».

— Попроси их, черт возьми, прибавить отопление.

Второй раз за несколько дней Саймона с каждым шагом к новой жизни охватывало радостное возбуждение. Он связал себя с отелем, теперь предстоит объяснение с Зиглером. Третьего участника разговора, Джордана, пока что лучше держать в неведении. Надежд на то, что он станет держать язык за зубами, мало, особенно если ему доведется посидеть в баре «Аннабел». Где он будет находиться на Рождество? Скорее всего, убивать зверьков в Уилтшире, если не добьется приглашения в «Мастик». Саймон сделал пометку для памяти и вернулся к наброску сообщения для печати о том, что он покидает Лондон.

Набросал ряд обязательных избитых фраз: сохранение прежних тесных связей с агентством, важная координирующая роль, всеобъемлющий обзор, возможности расширения, высококвалифицированное руководством — словом, всю неправдоподобную трескотню, к которой традиционно прибегают в случаях, когда высшее должностное лицо расстается с рекламным агентством.

Он решил ограничиться упоминанием Европы, где он мог исчезнуть, как это делали до него многие рекламные дельцы, под предлогом разъездов для улаживания конфликтов и поисков новых приобретений во славу своей группы. Это послужит объяснением отсутствия официального местопребывания. Не выпячивать его связь с отелем, но до этого, слава Богу, далеко — целых полгода. К тому времени деловые круги найдут другие темы для разговоров. Проблемы рекламных агентств не удостаиваются длительного интереса.

В дверь постучали, и Саймон, захлопнув папку с проектом сообщения для печати, поднял голову.

— Bonjour, jeune homme, — приветствовал его Эрнест. — Могу ли я вторгнуться?

— Заходи, Эрн. Как дела?

Эрнест начал заниматься на курсах Берлитца и усердно исполнял роль студента — нацепил длинный шарф и обзавелся шикарной сумкой для книг из замши шоколадного цвета.

— Дорогой мой, до того изнемог, что еле таскаю ноги. Четыре часа с мисс Данлэп — или мадемуазель Данлэп, как ей больше нравится, — высасывают из тебя все силы. Но учеба продвигается. Говорят, что мне помогает музыкальный слух. — Эрнест размотал спустившийся до колен шарф. — Похоже, что особенно хорошо удаются гласные.

— Я всегда восхищался твоими гласными, Эрн.

— Если верить мисс Данлэп, мало кто из нас правильно произносит французское «у», — продолжал Эрнест, присаживаясь на подлокотник кресла. — Во всяком случае, я пришел не надоедать тебе разговорами о моих школьных делах. Есть идея.

Саймон достал из ящика сигару и откинулся в кресле.

— Помнишь, ты говорил, как важно, когда откроется отель, иметь на своей стороне мэра? Так вот, мне пришла в голову pensée, ну, просто мысль, но, по-моему, неплохая — устроить рождественскую вечеринку. Мэр, конечно, с женой, этот милый месье Блан, несколько местных обитателей. Николь могла бы посоветовать, кого пригласить. Это был бы, дружественный жест, маленькое entente cordiale,[47] с целью дать им понять, что мы затеваем. Полагаю, что можно назвать это связями с общественностью.

Саймон согласно кивнул. Разумная мысль. Может даже оказаться весело, интересно.

— Ты не думал, где можно устроить?

— Где же еще, дорогой? В самом отеле. Наш самый первый званый вечер.

Саймон вспомнил о голых камнях, дырах в стене, мистрале.

— Эрн, будет холодно. Может быть, даже подморозит. Пока там не отель, а стройка.

— А-а, — отмахнулся Эрнест, — тебе немного не хватает воображения. И если позволишь, нет ни капли романтики.

— Я не могу быть романтиком, когда мне холодно. Вспоминаю один из своих медовых месяцев… в Церматте? Точно, в Церматте, — черт возьми, полная катастрофа.

Эрнест бросил неодобрительный взгляд.

— Подозреваю, что холодной была не погода, а жена, — фыркнув, отрубил он. — Во всяком случае, там ты не замерзнешь, обещаю. К тому времени на окнах будут ставни. В очаге будет пылать праздничный огонь. Повсюду жаровни с углями, на каменных стенах пляшет пламя свечей, много еды и больше чем нужно выпивки — страшно уютно. И еще…

Саймон, сдаваясь, поднял руки.

— Эрнест?

— Да?

— Замечательная идея!

Позднее, когда закончилось последнее совещание и на смену телефонным звонкам загудели пылесосы, Саймон позвонил Николь. Эрнест уже успел с ней переговорить.

— Как ты считаешь?

— Ну, в деревне уже идут разговоры. Секретарь нотариуса сказал пекарю, пекарь жене мэра — всем известно, что появился новый proprietaire.[48] Было бы хорошо встретиться с ними и рассказать, что делаешь. Эрнест прав.

— Кого приглашать? Всех? С такими вещами всегда проблемы — забудешь одного-другого, и они переживают.

— Милый, — засмеялась Николь, — что бы ты ни делал, найдутся такие, кто будет против.

— Из деревенских?

— Нет, по-моему, не они. Ты даешь им работу, заработки. Нет, есть другие, знаешь, кто считает, что это они открыли Прованс. Парижане, англичане… некоторые не хотят ничего менять.

Саймон на минуту задумался. Наверное, так оно и есть. Он ничего не мог сказать о парижанах, но со времен, когда работал официантом в Ницце, помнил отношение заглядывавших иногда в ресторан некоторых давно поселившихся там англичан — высокомерных, заносчивых, ворчащих по поводу цен и туристов, забывая, что сами тоже когда-то были туристами. И еще, помнил он, выделявшихся мизерностью чаевых, французские официанты старались увильнуть от их обслуживания.

— Ладно, — сказал он, — давай пригласим и их. Наше дело пригласить. Ты их знаешь?

— Конечно. В такой деревне, как наша, все друг друга знают. Расскажу тебе о них, когда приедешь на следующей неделе.

— Что тебе привезти?

— Свои старые рубашки. Я в них сплю.

Саймон улыбнулся. Эта картина будет придавать ему силы в полные скуки дни, расписанные в календаре, будто препятствия на беговой дорожке от Лондона до Прованса.

Положив трубку, Николь вернулась к груде планов и смет, которые сегодня прислал ей Блан. Он предложил, прежде чем перейти к зданию, закончить отделку бассейна, с тем чтобы ранней весной начать благоустройство территории. Вполне резонно, хотя Саймон будет разочарован, что помещение к Рождеству останется в первозданном виде. Правда, у Эрнеста было полно идей, как украсить его к вечеринке. Какая они дружная пара, подумала она. Легко и приревновать. Легко и глупо. Достаточно вспомнить, что стало с другими женщинами в жизни Саймона.

Передернув плечами, закурила. Нет смысла пытаться представить, как сложатся их отношения в будущем, бессмысленно торопить их. В данный момент они складываются хорошо. Пусть так и остается. А пока что надо заняться деревенской дипломатией. Николь принесла на кухню телефонный справочник и блокнот и принялась составлять список гостей.

Можно считать, что мэр и постоянные жители, Блан и некоторые из его старших работников, пара местных агентов по торговле недвижимостью — все они, исходя из своих интересов, будут приветствовать открытие отеля. Но, кроме того, на рождественские праздники в Брассьер приедут и многие непостоянные жители. В большинстве своем тихие приятные люди, они в основном общались между собой, приглашая друг друга в гости. Их контакты с деревенскими ограничивались недолгими минутами, когда они заглядывали к пекарю или мяснику. Они отнесутся к новшеству со смешанными чувствами. Николь вспомнила, какой шум подняла кучка парижан, когда жандармерию продавали под перестройку в первый раз. Она уверена, что жалобы будут, как и тогда. И как в прошлый раз, мэр будет вежливо соглашаться и ждать, когда они разъедутся по домам и оставят его в покое.

Но самые громкие протесты последуют не от парижан, вообще не от французов. После секундного колебания Николь добавила к списку последнее имя: Амброза Крауча, дольше всех из англичан проживавшего в деревне, жившего на деньги, получаемые им от одной лондонской газеты за воскресную колонку о жизни Прованса. Это был вздорный самозваный блюститель простоты деревенской жизни (для крестьян, конечно, не для себя), сноб и попрошайка. Николь ненавидела его за злобный нрав и липкие похотливые руки. Жители Брассьера его терпели. Дачники приглашали выпить, рассчитывая узнать последние сплетни. Достаточно набравшись, а случалось это довольно часто, он разражался тирадами о грубости нынешней жизни и ужасных последствиях, как он говорил, «вмешательства человека» в устройство деревенской жизни. Можно считать, что он яростно и громогласно станет нападать на отель. Николь поставила против его имени вопросительный знак. Завтра же позвонит Саймону и предупредит об Амброзе Крауче.

Установилась зимняя погода — светлые дни и ясные холодные ночи. Генерал подошел к машине. Ветровое стекло заиндевело. Не самое лучшее время для занятий велосипедным спортом, подумал он, — морозец будет кусать лицо, обжигать легкие. Не заглушая мотора, вернулся за бутылкой виноградной водки. Ребятам сегодня потребуется немного принять для бодрости.

Они ждали его у сарая. Он с удовлетворением отметил, что в своих черных трико и облегающих голову шерстяных шапочках ребята становились похожими на настоящих велосипедистов.

— Привет сборной! — бодро воскликнул он, показывая бутылку. — Это на потом. Сегодня дорога короткая и крутая — вверх до Мюрса, дальше до Горда и обратно. А потом у меня будет для вас хорошая новость. Allez!

Вздрагивая от прикосновения холодных седел, они сели на велосипеды и тронулись в путь, оставив Генерала запирать сарай. Обгоняя их, он внимательно оглядел каждого. Неплохо. Все пользовались туклипсами, не вихляли, держались свободно. Совсем неплохо.

Через четверть часа легкой ровной езды дорога стала круто извиваться вверх по склону. Генерал остановил машину и вышел на дорогу. Сложив рупором ладони, прокричал:

— Не останавливаться. Двигайтесь медленно, как вам удобно, используйте ширину дороги, идите зигзагом, но не останавливайтесь. Смелее, ребятки, смелее!

Лучше вы, чем я, подумал он, забравшись в машину. Склон Мюрса — это семь крутых извивающихся километров — не то что подъем на Ванту, но вполне достаточно, чтобы вогнать в пот даже в такую погоду. Будет чудо, если сегодня ни один на сойдет. Подождав пяток минут, он тоже двинулся вверх по склону.

Велосипедисты растянулись больше чем на полсотни метров. Одни почти касались носами руля, другие с багровыми от напряжения лицами стояли на педалях. Те, кто еще мог дышать, плевались. Генерал, медленно проезжая мимо, как мог их подбадривал. Проехав половину пути, он прижался к обочине и вышел из машины.

— Осталось всего три километра, — кричал он, когда они ползли мимо него. — После Мюрса все время под гору. Франция вам салютует!

У Башира хватило духу ответить:

— Ступай в задницу со своей Францией.

— Как тебе угодно, — ответил Генерал, — но только не останавливайся. Мужайся, держись!

Он закурил и облокотился на машину, нежась на солнышке. Ни один не встал. Все относятся к делу серьезно.

На пути внизу было далеко видно и слышно, как все семеро радовались, что самое трудное позади. Оставив педали, они разогнули спины, восстановили дыхание, чувствуя, как перестают дрожать ноги, радуясь общей победе, дарили друг другу улыбки и ругательства, выкрикивали непристойности проезжавшему мимо Генералу и, как настоящие профи, лихо промчались по Горду. Совсем другое дело после выматывающего кишки подъема.

Вернувшись в сарай, все еще не остывшие от возбуждения, которое часто следует за неимоверными физическими усилиями, они пустили бутылку по кругу, вспоминая, каково пришлось легким и ногам.

— Ехали как чемпионы, все до единого. — Генерал, отхлебнув из бутылки, вытер усы. — Обещаю, что в следующий раз будет легче.

— Это и есть хорошая новость? — прокашлявшись, спросил Фернан.

— Нет. Хорошая новость — это то, что я прогулялся в «Кэсс д’Эпарнь», арендовал сейф и огляделся. — Посмотрев на их лица, улыбнулся, заметив, как Клод не донес бутылку до открытого рта. — Нормально, а? Мне бы не хотелось, чтобы вас поджидали неприятные сюрпризы.

— Правильно! — подтвердил Жожо с таким видом, будто ему все известно. — Нормально, факт.

Генерал достал свои наброски и заметки.

— Значит, так…

Когда спустя полчаса они заперли сарай и направились каждый в свою сторону, то почти забыли о натруженных ногах. Это утро придало всем хорошего настроения. Воскресный обед будет съеден с аппетитом.

Лондоном все больше овладевало праздничное настроение. Улицы, как обычно накануне Рождества, забиты транспортом, водители такси без конца бранятся и жалуются. В ответ на увеличившийся поток покупателей из пригородов Лондона Управление железных дорог сократило движение поездов. В «Хэрродсе» задержан вор, пытавшийся выйти в надетых на себя двух костюмах. Арестован водитель за сопротивление дорожной полиции, намеревавшейся отогнать машину с неположенной стоянки. Обещающее начало сезона добрых дел.

В штаб-квартире «Группы Шоу» должностные лица мужественно боролись с расстройством желудка — результат череды обязательных рождественских ленчей с клиентами. Для агентства прошедший год был чрезвычайно удачным, и в кабинетах, создавая атмосферу радостного предвкушения, витали мысли о значительных прибавках к окладам и более солидных автомашинах. Джордан, ожидающий большего, чем остальные, после услышанного от Саймона намека на дальнейшие перспективы, решил закинуть удочку и неторопливо направился по коридору к кабинету Саймона, держа в руках описание того, что, как он полагал, могло бы стать его рождественской премией.

— Есть лишняя минутка, старина?

Саймон жестом пригласил зайти.

— Дай только закончить с этим, и я в твоем распоряжении. — Подписав десяток писем, отодвинул их в сторону. — Порядок. — Он откинулся в кресле, стараясь скрыть изумление при виде широких ослепительно белых полосок на темно-синем костюме Джордана.

— На днях случайно встретил приятеля, — начал Джордан, — который порекомендовал мне довольно хорошую штуковину.

При этих словах он бросил на стол брошюру и, пока Саймон листал глянцевые листы, принялся, как обычно, выбирать сигарету. Прежде чем закурить, постучал по крышке портсигара удостоенной внимания сигаретой.

— Хорош зверь, а? «Бентли турбо». И к нему все, что надо.

— Приличная машина, Найджел, — согласился Саймон. — Очень удобна для поездок за город. И сколько за такую просят?

— Примерно столько, сколько за приличную квартирку в Фулхэме, и то если повезет достать. Список на очередь длиннее твоего стола. Довольно выгодное помещение капитала. Знаешь, люди разбираются, что к чему, — закончил он, пуская колечко дыма в кондиционер.

Саймон улыбнулся. Как легко осчастливить таких, как Джордан.

— Насколько я понял, мы обдумываем помещение капитала?

— Как раз к этому подхожу. Моего приятеля сильно подвели. Клиент, между прочим, видная шишка в «Ллойдс», заказал машину полтора года назад, а теперь сидит на мели.

— Не может оплатить машину?

— Бедняге повезет, если останутся запонки. — Джордан, приняв серьезный вид, помолчал. — Гиблое дело, в долгах как в шелку. — Грустная маска исчезла. — Между прочим, мой приятель, чтобы побыстрее продать, готов сбросить десять тысяч.

Взглянув на заднюю страницу обложки, Саймон нашел номер телефона торгового агента и взял трубку.

— Доброе утро. По-моему, у вас в салоне стоит «бентли-турбо», — улыбаясь Джордану, сказал он. — Да, тот самый. Мистер Джордан будет у вас сегодня с чеком. Заправьте, пожалуйста, горючим. Благодарю.

С лица Джордана не сходило изумление.

— Ну, старина, должен сказать, это…

Саймон жестом прервал его.

— На что тогда удачный год, если мы не можем позволить себе скромных радостей? — Встав из-за стола, посмотрел на часы и обратился к забирающему брошюру Джордану: — Да, собирался тебя спросить, что делаешь на Рождество.

— Боюсь, отправлюсь в Уилтшир. По обязанности. Приедет родня жены. Тесть будет без конца болтать о ценах на бирже и своей подагре, а теща захочет с утра до вечера играть в бридж. Если повезет, урву время немного пострелять.

— Надеюсь, никого из домашних.

— Большое искушение, старина, большое. Особенно старого хрыча.

Повеселевший Джордан резво покинул кабинет. Интересно, подумал Саймон, усидит ли он до обеда или тут же побежит за своим «бентли». Господи, сколько же денег уходило у агентства на машины!

Зажужжал телефон.

— Мистер Шоу? На проводе секретарь мистера Эшби.

Саймону потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, что мистер Эшби — старший «резиновый король», которому явно нравилось соблюдать телефонный протокол, заставляя Саймона — исполнителя заказа, и потому подчиненного, — держать трубку, пока он — клиент, а потому хозяин, — соизволит говорить.

— О’кей, Лиз. Давай ее.

— Мистер Шоу? Соединяю вас с мистером Эшби.

Саймон, питая надежду, глядел на часы, засекая секунды ожидания. Будущие клиенты редко звонили сами, чтобы сообщить плохую новость; в этих случаях они предпочитали писать.

— Как вы нынче, мистер Шоу? Надеюсь, в предпраздничном настроении?

— Спасибо, ничего. А вы?

— Известно, что в этот период у нас оживление. — Саймон вспомнил, что накануне Рождества спрос на презервативы резко растет, по-видимому, чтобы удовлетворить национальную вспышку полового инстинкта, вызванную служебными вечеринками и взбадривающим действием спиртного. — Рад отметить, что промышленность загружена на полную катушку. Также рад сообщить, что Совет по сбыту решил остановиться на вашем агентстве. Решение вступает в силу с первого января.

— Чудесная новость, мистер Эшби. Трудно представить более радостную весть. Знаю, что мои коллеги тоже будут счастливы. Они особенно довольны самой рекламой, которую вам показали.

— Ах, да. — Мистер Эшби помолчал. — Да, об этом нам надо будет переговорить после праздников. Кое-кто из наших считает, что она… скажем, не совсем пристойна.

Саймон молча улыбнулся. У людей разное представление об анатомии.

— Во всяком случае, — поспешил перейти на другую тему Эшби, — наши ребята могут обсудить это с вашими парнями. Главное, что ваш документ произвел на всех нас огромное впечатление. Очень убедительный. Ну и, конечно, репутация агентства.

Саймон много раз слышал похоронный звон по разработанным агентством рекламным кампаниям. Услышал он его и на этот раз. Но на этот раз ему было все равно. Когда ребята соберутся вместе, он будет далеко.

— Уверен, мистер Эшби, что сможем уладить все творческие проблемы. Рекламные кампании редко когда сразу рождаются идеальными.

— Отлично, отлично, — облегченно вздохнул Эшби. — Я знал, что мы с вами всегда найдем общий язык. Пускай молодежь сталкивается лбами, а? Ну, а мне пора лететь. Думаю, что мы можем рассчитывать на ваше благоразумие, пока не пошлем ответы другим агентствам?

— Несомненно.

— Прекрасно, прекрасно, прекрасно. Нужно пообедать вместе в новом году. Многое надо обсудить. Знаете ли, рынок-то растет. Кривая сбыта ползет вверх вполне удовлетворительно.

У Саймона чуть не сорвалась с языка напрашивавшаяся сама собой реплика.

— Очень рад это слышать. Благодарю за добрую весть. Очень хороший подарок к Рождеству. Надеюсь, и вы хорошо проведете праздники.

— Очень хорошо, — закончил разговор Эшби. — Свяжемся после праздников.

Саймон вышел в приемную.

— Элизабет, мы теперь одно из очень немногих агентств, которое может покупать презервативы по себестоимости, прямо с фабрики. Неужели ты не в восторге?

Оторвавшись от писем, Лиз одарила его самой очаровательной улыбкой.

— Настоящие мужчины делают вазектомию, мистер Шоу, — ответила она. — А вы опаздываете на ленч.

Отчетный год закончился. Саймон отобедал и отужинал с самыми важными клиентами, побывал, как положено, на вечеринке в агентстве, распорядился о премиях и повышении окладов и вызвал слезы благодарности у Лиз, презентовав ей часики от «Картье». Теперь можно подумать и о себе.

Он решил подарить себе на Рождество полтора часа абсолютной роскоши и безграничных привилегий; уходя из агентства, напоследок шикануть на славу. Он всегда ненавидел Хитроу, ненавидел толкотню у стойки регистрации билетов, ненавидел, когда его как барана гоняли в толпе пассажиров по аэропорту, приказывая то поторапливаться, то подождать. Он понимал, что это неразумно, но тем не менее не мог подавить в себе это чувство. Поэтому на сей раз он сделал выбор, достойный миллиардера, — зафрахтовал реактивный самолет — скромный, семиместный — от Лондона до небольшого аэропорта близ Авиньона.

Машина остановилась у здания для пассажиров частных самолетов, и Саймон последовал за взявшим у него багаж носильщиком. В дверях его уже ожидала девушка.

— Добрый день, сэр. Вы — мистер Шоу до Авиньона, не так ли?

— Точно так.

— Будьте любезны, следуйте за мной. Нам нужно только пройти паспортный контроль. Ваш багаж уже доставляют на самолет, ваш пилот уже ждет.

Мой пилот, подумал Саймон. Вот она, жизнь для измученного главы компании. Офицер иммиграционной службы вернул паспорт. Саймон поглядел вокруг, ища кого-нибудь в форме.

Рослый мужчина в хорошо сшитом костюме, улыбнувшись, шагнул вперед.

— Мистер Шоу? Тим Флетчер. Я ваш пилот. Нам дали окно и все, кажется, идет по расписанию, так что должны быть в Авиньоне в восемнадцать ноль-ноль по местному времени. Вот только устроим вас в самолете, и я начну рулить.

Поднявшись по трапу, Саймон вошел внутрь сияющего чистотой самолета. Внутри, как в новом автомобиле, слегка пахло кожей. Встретившая его девушка уже была там. Она появилась из крошечной кухоньки в хвосте самолета.

— Разрешите повесить ваш пиджак. Хотите взять что-нибудь из карманов — сигареты, сигары?

— Можно курить сигары?

— Да, конечно. Многие наши клиенты курят сигары, — ответила она, забирая пиджак. — Могу ли я предложить вам бокал шампанского, пока ожидаем взлета? Или у нас есть виски, водка…

— Бокал шампанского было бы чудесно. Благодарю.

Саймон выбрал кресло, ослабил галстук и сел, вытянув ноги. Девушка подала шампанское. Рядом с бокалом положила длинные спички «Апманн» для раскуривания сигар. Эрнест оценил бы такую деталь, подумал он. Жаль, что он уже уехал туда на прошлой неделе. Ему бы здесь понравилось.

Самолет начал выруливать на взлетную полосу. Саймон открыл папку, врученную ему Лиз перед самым отъездом, — газетные вырезки, краткая характеристика, черно-белая фотокарточка. Материал собран по просьбе Саймона после звонка Николь. Он содержал краткие сведения о жизни и трудах Амброза Крауча.

Саймон пробежал глазами характеристику. Малоизвестная частная школа; посредственные успехи в университете; перечень занятий в издательствах и журналистике; два романа, давно не издающихся. Успех обошел мистера Крауча стороной, и это видно по лицу — отечное лицо мужчины средних лет, тонкие губы и неприязненный взгляд, словом, лицо недовольного жизнью вздорного человека.

Статьи, подборка его последних колонок в воскресной «Глоб», полны желчи, маскируемой под заботу об окружающей среде. Такое впечатление, что Крауч был против всего, что выглядело современнее осла. Из своего средневекового пристанища в Провансе он с ужасом смотрел на супермаркеты, сверхскоростные поезда, автострады и новое строительство. Прогресс приводил его в смятение, а туризм доводил до бешенства. Он в равной мере питал ненависть ко всем иностранцам, будь то голландцы, швейцарцы, немцы или англичане, глумился над ними за то, что они посмели приехать, как он не забывал подчеркивать, в его деревню, выставляя напоказ свои автомашины и вульгарные яркие одежды. Словечко «вульгарный» часто появлялось в его статьях. Интересуясь, много ли у Крауча читателей, Саймон заглянул в последний листок — данные о тираже газеты и доходах от рекламы. Хотя статьи этого человека полны злобы и снобизма, писать он, несомненно, умел. Никакого сомнения, он увидит в отеле неотразимую мишень для нападок. Из любопытства он явится на вечеринку, и вскоре последует полная яда колонка. Такой проблемы Саймон не предусмотрел. Откуда было знать, что прямо у твоего порога живет негодяй, журналист. Он снова заглянул в справку о тираже, и в голове зародилась мысль.

— Еще шампанского, мистер Шоу? — Девушка наполнила бокал. — Еще двадцать минут, и будем на месте.

Саймон поблагодарил ее улыбкой и сложил папку, стараясь забыть о Крауче. Он летит праздновать Рождество в Провансе, с Николь. Шампанское приятно пощипывало язык. В иллюминаторе светился розовато-лиловый закат.

Самолет коснулся земли, свернул с полосы и подрулил к стоянке в сотне метров от здания аэровокзала. Полет доставил удовольствие, правда, не сказать, чтобы он стоил платы, более чем на четыре тысячи фунтов дороже обычного билета, но, подумал Саймон, подходящий способ завершить карьеру, в значительной мере оплачиваемую за счет служебных расходов.

Поискал, кому предъявить паспорт, но иммиграционная стойка пустовала, в зале прилетов ни души. Недоуменно пожав плечами, Саймон пошел искать Николь — радостно забилось сердце, когда увидел ее, стремительно приближающуюся с сияющим лицом. Нагнувшись, поцеловал в шею и, отступив назад, полюбовался ею.

— Слишком большая роскошь болтаться в аэропорту, чтобы встретить безработного менеджера, — улыбаясь, погладил ее по щеке. — Вижу, обедала в Авиньоне с одним из престарелых любовников.

Николь поправила ему галстук и хитро подмигнула.

— Разумеется. Он покупает мне бриллианты и шелковое белье.

— А я привез копченого лосося, — сказал Саймон. — Устроит?

Они направились получать багаж. Саймон обнял ее за плечи. Ее бедро мягко прикоснулось к его ноге.

— Боюсь, что довольно много багажа, — заметил он. — Эрн оставил мне огромный список нужных вещей. Как он?

— Доволен. Крутится как заведенный. Готовит нам ужин. Я отвозила его в Ришеранш купить трюфелей.

По пути Николь доложила Саймону об успехах. Он увидит большие перемены: бассейн почти закончен, террасы расчищены, идет подготовка к вечеринке. Эрнест снял в деревне небольшой домик. Блан полон оптимизма. Местные жители проявляют дружелюбное любопытство.

— Как насчет Крауча?

Николь поморщилась, словно от неприятного запаха.

— Послала ему приглашение. Приходил в жандармерию, расспрашивал, но от Блана ничего не добился. Знаешь, он такой vaseux. Как это сказал Эрнест? Скользкий? Правильно?

— Возможно. Завтра узнаем. — Саймон положил руку ей на бедро и привлек к себе. — Мне тебя не хватало.

Они въехали на гору, и перед глазами Саймона предстала украшенная к празднику деревня. Обе церкви подсвечены прожекторами. Между двумя платанами натянута рамка из разноцветных огней с пожеланиями Joyeuses Fetes.[49] Мясник и булочник выставили в витринах бутылки шампанского, а на дверях кафе висело объявление, возвещавшее о грандиозной рождественской лотерее. Первым призом была объявлена микроволновая печь, второй приз — баранья ножка из Систерона, для остальных — многочисленные бутылки.

Саймон вышел из машины и посмотрел в огромное холодное небо. Глубоко вдохнул чуть пахнущий древесным дымком свежий воздух. Очень скоро это место станет его домом. Николь смотрела, как он оглядывается вокруг.

— Доволен?

— Чудесно. — Он облокотился о крышу машины. Сквозь поднимавшийся изо рта пар виднелись огни кафе. В открывшуюся дверь вырвался взрыв хохота. — Не могу представить себе другого места, особенно на Рождество. — Вздрогнув от холода, потянулся. — Ступай. Я занесу багаж.

В знакомом теперь доме было тепло и полно музыки. На этот раз Эрнест был увлечен Пуччини, и из комнаты лился чистый чарующий голос Миреллы Френи. Свалив чемоданы и сумки в прихожей, Саймон, вдыхая лесной аромат трюфелей, прошел на кухню поприветствовать Эрнеста, франтовато одетого в темно-синий свитер и слаксы. Эрнест тут же вручил ему стакан.

— Как дела, Эрн? Еще жив?

— Сплошной восторг, дорогой. Ну и пришлось же поработать в эти дни! Как ты? Не терпится узнать о вечеринке в конторе. Должно быть, как обычно, сплошное пьянство и всякие вольности. Надеюсь, кое-кто подмочил себе репутацию. — Он поднял стакан. — С возвращением!

Смеясь, они принялись обсуждать последние сплетни из агентства. Спустившаяся вниз Николь, стараясь поймать суть разговора, думала, не будет ли он грустить обо всем этом, погрузившись в тихую, замкнутую жизнь деревни.

— …и тут, — продолжал Саймон, — за Джорданом заехала жена, а он в это время уединился в зале совещаний с Валери из творческого отдела.

— Это такая длинная, толстозадая?

— Она самая. Ну, я устроил супругу у себя в кабинете, сунул ей журнал «Хорс энд хаунд», а сам пошел его искать. — Он остановился отхлебнуть вина. — Знаешь, первый раз в жизни увидел его в расстегнутом жилете.

Эрнест театрально передернул плечами.

— Не продолжай, дорогой. Просто не могу представить себе такого гадкого зрелища.

Саймон обернулся к Николь.

— Извини… когда не знаешь людей, это не так интересно. Обещаю, больше никаких светских новостей из Лондона.

Николь казалась озадаченной.

— А почему они не пошли в гостиницу?

— А-а, — махнул рукой Саймон, — француз так бы и поступил, но на английских служебных вечеринках так уж принято — заниматься любовью за картотечными ящиками. Дешевле.

Николь сморщила носик.

— Никакого изящества.

— Думаю, тебе не часто доведется обвинять нас в изяществе. Но по части любви мы вполне на высоте. — Он нагнулся и поцеловал ее.

— Не портите себе аппетит, — вмешался Эрнест. — Сегодня у нас омлет с трюфелями и громадный кролик в горчичном соусе. Если не боитесь, что слишком много яиц, подумываю после сыра подать шоколадное суфле. — Он вопросительно посмотрел в их сторону. — Как у вас с холестерином?

За ужином они говорили об уже проделанной работе по отелю и обсуждали детали завтрашней вечеринки. Эрнест был в своей стихии, витийствуя о блюдах и цветах, которые доставят утром, уверяя, что вечеринка станет событием, разговоров о котором хватит в Брассьере на весь год.

— Меня беспокоит всего одна вещь, — сказал Саймон. — Тот самый журналист.

Эрнест удивленно поднял брови.

— Что о нем беспокоиться?

— В обычных условиях я не стал бы. Но довольно неподходящее время. Двадцать седьмого я встречаюсь в Лондоне с Зиглером и Джорданом, чтобы сообщить им о своих намерениях. Затем нужно поставить в известность клиентов. Они должны услышать от нас нашу версию. Если что-то просочится раньше, особенно в печать, придется долго и трудно объясняться. Тебе, Эрн, это хорошо известно. — Саймон, вздохнув, потянулся за сигарой. — У меня есть одна мыслишка, которая должна сработать, а ему явно не понравится.

— Выпустить кишки?

Саймон рассмеялся, повеселел. Ему уже приходилось иметь дело с журналистами. Разве Крауч не из того же теста?

— Можно сказать и так, Эрн.

Саймона разбудили льющиеся в окно спальни косые солнечные лучи. Простыни еще хранили тепло тела Николь. Из кухни доносились шипение кофеварки. Он протер глаза и посмотрел на беспорядочно брошенную прошлой ночью на спинку стула одежду. К мужчине не первой молодости возвращается юношеская страсть, подумал он. Совсем неплохо.

Почуяв запах кофе, сполз с постели, надел в ванной махровый халат и спустился вниз. Николь ждала, когда наполнится кофейник, одной рукой натягивая подол рубашки Саймона, чтобы прикрыть ягодицы.

— Доброе утро, мадам Бувье. У меня для вас сообщение.

Она улыбнулась ему через плечо.

— Oui?

— Вас просят в спальню.

Разлив кофе по кружкам, она подошла с ними к столу и, толкнув Саймона в кресло, села к нему на колени.

— Через пять минут будет Эрнест, — сказала она, целуя его. — С утра тебе придется много поработать.

— Именно на это я и надеялся.

Они не выпили и по полкружки кофе, как послышался стук в дверь. Глядя на убегающую по лестнице Николь и впуская Эрнеста, Саймон подумал о послеобеденной сиесте.

— Более славного денька не придумать, дорогой. — Взглянув на халат Саймона, Эрнест укоризненно покачал головой. — Однако осмелюсь сказать, погоды ты еще не заметил.

— Разница во времени, Эрн. Иначе давно бы уже был на ногах. Выпейте кофе, пока соберусь.

Когда они, выйдя из дома, направились по площади мимо запотевших окон кафе и голых, обрезанных до корявых старых сучьев платанов, в тени еще оставались белые пятна инея. Ослепительный свет, ярко-синее небо. Если бы не отсутствие зелени на виноградниках под горой, да не легкий морозец, можно было подумать, что на дворе раннее лето.

Стоянка рядом с жандармерией забита фургонами и грузовиками. Единственной непоцарапанной и незапыленной машиной была «БМВ» месье Блана.

— Он здесь каждый день. Я о месье Блане, — сказал Эрнест. — И довольно строг с этими беднягами, целый день работающими на холоде. Не знаю, почему они без шарфов и рукавиц. — Приятели остановились перед входом. На окнах ставни. Временная, но прочная дверь из толстых досок. — Конечно, не «Коннаут», но со временем будет не хуже.

Огромный зал был залит солнечным светом. В камине уже пылал огонь, по обе стороны аккуратно сложены дубовые поленья. Сооруженный на козлах длинный стол под красно-бело-синей скатертью от края до края уставлен бутылками и стаканами. В центре — пятидесятилитровый бочонок красного вина. Вокруг рядом с жаровнями группами расставлены столики и стулья. Еще на одном длинном столе громоздились груды тарелок. Посередине зала, доставая до потолка, господствовала увитая алыми лентами рождественская елка. Вдоль стен расставлены высокие старинные шандалы с толстыми свечами.

— Ну как? — спросил Эрнест. — Одобряем? Само собой, позднее привезут цветы, еду и лед. Проводят электричество. Правда, должен сказать, я в некотором смятении — не знаю, что предпочесть: рождественские песнопения или очень голосистого певца, который, сдается, всем нравится — Джонни, как там его. Как по-твоему?

Саймон восхищенно крутил головой.

— Невероятно, Эрн. Вижу, до чего ты был прав. Будет просто здорово.

— Шикарно, дорогой, шикарно, — согласился сияющий от удовольствия Эрнест и вприпрыжку направился к одному из окон. — Вот где интересно! Иди посмотри.

Саймон подошел к окну. В прозрачном зимнем воздухе далекие горы казались нарисованными на голубом фоне декорациями — четкие и одномерные. Прямо под ним расчищенные и выложенные каменными плитами террасы и готовый плавательный бассейн. Грохотала бетономешалка. Рядом с бассейном в низком, открытом в сторону заката каменном здании трудились рабочие.

— Прекрасный павильон, — заметил Саймон. — Как будто стоял там всегда.

— Потому что сложен из старого камня и облицован старой плиткой. Бог знает, где месье Блан их достает. Когда я его спросил, он только постучал себе по носу.

Они спустились вниз и прошли по сводчатому залу, в данный момент приспособленному под склад пиломатериалов и мешков с цементом, но со временем предназначенному стать рестораном. Как только рабочие закончат павильон у бассейна, они перейдут сюда и займутся домом. Саймона охватило нетерпеливое радостное возбуждение: дело пойдет.

— Как тебе все это? — спросил он, шлепнув Эрнеста по спине.

— Ты еще спрашиваешь, дорогой? Знаешь, по-моему, я всегда мечтал об этом, о чем-нибудь особом, вроде этого. — Щурясь от солнца, поглядел на горы. — Да, меня это устроит как нельзя лучше. По Уимблдону скучать не придется.

По плитам террас, между которыми оставлено место для посадок кустарников, они спустились к пока пустому бассейну. Край обращенной к югу длинной стороны срезан вровень с водой, так что, когда бассейн заполнят, создастся впечатление, что поверхность воды продолжается до горизонта.

— Бассейнов с такой панорамой раз-два и обчелся, — восхищенно заметил Саймон. — На восемь-десять миль ни одного жилища.

Эрнест указал рукой на запад.

— Вон там, за эту очаровательную горочку, садится солнце. Сиди в павильоне и любуйся на закат. Я как-то вечером был здесь, впечатление поразительное. До того необычный вид, что не верится, что такое можно увидеть в жизни.

Они подошли к павильону. Блан озабоченно наблюдал, как бригада каменщиков собиралась поднимать трехметровую каменную плиту, которая станет стойкой бара.

— C’est bon? Attention aux doigts. Allez… hop![50]

С огромным усилием каменщики подняли плиту на уровень груди и мучительно медленно опустили ее на влажный бетон. Блан метнулся к стойке, положил на плиту спиртовой уровень и нахмурился.

— Non. II taut le monter un tout petit peu[51].

Он нагнулся и, подобрав два плоских кусочка щебенки, подозвал самого могучего из каменщиков.

Клод, наклонившись, подставил плечо под край плиты и, напрягшись так, что, казалось, на шее вот-вот лопнут вены, приподнял плиту, а Блан, подложив камешки, снова проверил уровнем.

— Oui, c’est bon[52].

Тяжело дыша, каменщики дули на озябшие натруженные пальцы.

Вытерев руки о штаны, Блан поздоровался с Саймоном и Эрнестом. Все идет хорошо, сказал он. Погода стояла мягкая, наружные работы скоро закончатся, остальную зиму каменщики будут работать в помещении. Он подозвал одного из них, чтобы представить Саймону, — коренастого молодого человека. Широкие плечи начинались прямо от ушей. Обрамленное светлой бородкой умное веселое лицо.

— Месье Фонци, — представил его Блан. — Le chef d’équipe[53].

Фонци с ухмылкой поглядел на заляпанные цементом руки и подал Саймону локоть. Рука как железная.

— Надеюсь, вечером придете? — спросил Саймон.

— Ben, oui, volontiers, — снова ухмыльнувшись, кивнул он и повернулся к остальным рабочим. Те, покуривая, глядели на начальство. Клод и Жожо уже отдышались, Жан и Башир потирали натруженные руки. — On prend les vacances? Allez![54]

Блан, извинившись, вернулся к делам. Эрнест посмотрел на часы.

— Я, пожалуй, пойду в дом. До обеда обещали привезти цветы.

Медленно обойдя вокруг бассейна, Саймон присел на штабель каменных плит. Он представил, как здесь будет в разгар лета, — в бассейне постояльцы, на террасе запах тимьяна и лаванды, к обеду на открытом воздухе накрыты столики под белыми зонтами, превращающими палящие лучи солнца в мягкий рассеянный свет. Интересно, кто будет среди первых гостей? Может быть, пригласить из Парижа Филипа с одной из его живописных подружек из «Вог»? Что подумает о нем Николь?

Саймон поморщился — из павильона раздался визг вгрызающейся в камень дисковой пилы. До чего же тяжел труд каменщика — холод, грязь, шум, на каждом шагу опасность. Соскользни у кого-нибудь рука — и вот тебе сломанная нога или раздробленная ступня. Сорвись с камня диск пилы — и в полсекунды она вгрызется и в плоть, и в кость. Кто-то, а они едят свой хлеб не даром. Саймон сквозь одежду ощутил холод камня. Испытывая угрызения совести за свое привилегированное положение, он вернулся в дом. Эрнесту не пришлось уговаривать его выпить стакан красного вина.

Глава 14

Всем троим хватило дел на целый день, и Эрнест был полностью удовлетворен, только когда уже стало темнеть. Светились жаровни; на стенах дрожал свет зажженных свечей; все столики украшены розовыми тюльпанами. Еды, подумал Саймон, хватило бы выдержать длительную осаду — мясо, птица, дичь, колбасы, салат, сыры, над тлеющими углями огромная кастрюля жаркого, пирожные, сладкие пирожки и приготовленный Эрнестом щедро пропитанный спиртным огромный бисквит. Голодным никто не останется.

Отворив дверь, Саймон выглянул на пустынную улицу. В деревне тишина. Настал обычный в таких случаях момент неопределенности, когда все уже готово, а гостей еще нет.

— Что-то не видно, чтобы выстроилась очередь, — заметил он. — Не поехать ли в Кавайон и привезти желающих?

— Не беспокойся, явятся, — засмеялась Николь. — Разве не заметил днем? Полдеревни пытались заглянуть внутрь.

Саймон вспомнил, что, когда привезли что-то к вечеринке, он увидел в дверях странную пару. Оба рослые, лет за тридцать, с одутловатыми бледными лицами, в бесцветной одежде. Мужчина в узких слегка затемненных очках, какие любят носить безработные актеры, надеющиеся, что их еще могут узнать. Пара окинула Саймона безразлично-неприязненными взглядами. Он обрисовал их Николь.

— Ах, да, — ответила она. — Те самые. — Неодобрительно покачала головой. — Тебе они не понравятся.

Это англичане, trés снобы, большие друзья с Амброзом Краучем.

— Чем занимается он?

— Женился на ней, и она купила ему антикварную лавку.

— Живут здесь круглый год?

— То здесь, то в Париже. В деревне их зовут «Валиумами».

Эрнест расхохотался.

— Замечательно. Они такие с чьей-нибудь помощью или просто зануды от рождения?

— Кто знает? — пожала плечами Николь. — Они очень медлительны, холодны… нет, не холодны, а очень… как бы это сказать… пресыщенны.

— Понадеемся на Бога, — сказал Саймон. — Можно было понять по взглядам, какими они меня одарили. Подними носы чуть выше, смотришь, и вывихнули бы себе шеи. Позеры. Интересно, снимает ли он на ночь очки?

— Да ну вас! — воскликнул Эрнест. — Что за праздничный разговор. Давайте лучше спокойно выпьем, пока не началась сутолока. А если «Валиумы» удостоят нас своим визитом, посадим их куда-нибудь в угол, чтобы никто о них не споткнулся, и разбудим, когда придет время расходиться по домам. Что пьем?

Они уселись за столик, потягивая чуть охлажденное красное вино. Саймон волновался и немного побаивался, как бывало с ним накануне трудного разговора с клиентами. Предположим, Николь ошибается и деревне не нравится затея с отелем? Предположим, что Крауч уже решил облить его грязью? Предположим…

— Bon soir, mes amis, bon soir.[55]

Рядом с маленькой смуглой женщиной, которую он представил как жену, возвышался Блан. Следом в сопровождении пожилой пары появилась группа рыжих и светловолосых парней и девушек.

— Местные шведы, — шепотом подсказала Николь, — очень «симпа», и их всегда очень много.

Она принялась представлять — Эбба и Ларс, Анна, Карл и Бригитта, Арне и Харальд — все рослые, улыбчивые, прекрасно говорящие по-английски. Кто сказал, что шведы холодны в обращении? Оттаивающий понемногу Саймон стал рассказывать о своих планах относительно отеля. Пожилая пара кивала головами. Что касается их мнения — хорошее дело. У них в доме никогда не хватает места для всех желающих побывать здесь. Иногда кажется, что у них на полу ночует половина Швеции, а прошлым летом, когда из-за эпидемии закрыли… Изобразив ужас, рассмеялись и взяли еще по стакану.

Тронув Саймона за руку, Николь кивком указала на дверь, где мэр Бонетто с женой словно приросли к порогу. Саймон поспешил навстречу.

— Больше у нас не останавливаетесь, — шутливо пожурила его мадам, глядя на Николь. — Нашли постель помягче, а?

Бонетто так стиснул руку Саймону, что затрещали кости.

— Ça va? — спросил он, на этот раз как клещами сжав плечо. — Значит, у нас будет свой отель?

Живые пытливые глаза на изрезанном морщинами лице изучающе глядели на Саймона.

— Надеюсь, вы одобряете?

— Я одобрил. Весь муниципальный совет одобрил. Почему все должны останавливаться в Горде? C’est bien, c’est bien.

Он так хлопнул Саймона по спине, что у того наверняка остался синяк. С чувством облегчения Саймон повел его к бару. Эрнест налил пастиса.

— Скажите, — спросил Саймон, — а где ваша дочь? Она не придет?

— Осталась в кафе. Конечно, недовольна, но кому-то нужно остаться. Santé, — закончил Бонетто, опрокидывая рюмку пастиса.

Отнесу ей бокал шампанского, решил Саймон, это ее подбодрит.

Зал наполнялся людьми. Николь, шепча на ухо, кого как зовут (что он тут же забывал), подводила его к гостям. Четверка парижан в мягких кожаных блузонах; мясник и булочник; хозяйка местной крошечной почты; Дюкло из гаража со своим вымазанным машинным маслом псом; Фонци с затянутой в замшу надушенной подружкой; Жожо и Клод, выскобленные и выбритые; жавшиеся к стенке пожилые селяне с морщинистыми лицами; двое агентов по торговле недвижимостью, сунувшие Саймону в нагрудный карман визитные карточки; шикарно разодетый мужчина, рвущийся поговорить об охранной сигнализации от воров; владелец лучшего в округе виноградника. В течение всего этого суматошного, но вселившего большие надежды часа Саймон не уловил ни следа негативной реакции. Обстановка была теплой, дружественной, заметное поначалу разделение на местных и приезжих постепенно исчезло. Им, видно, раньше не доводилось собираться вот так, вместе. Вечеринка обещала быть удачной.

Саймон пробрался к бару.

— Как дела, Эрн?

— Держусь, дорогой, правда, с трудом, — ответил тот, вытирая пот со лба. — Шампанское пользуется потрясающим успехом.

Саймон вспомнил о девушке из кафе.

— Думается, надо отнести бокал соседке, дочке Бонетто. — Глядя на разливающего шампанское Эрнеста, спросил: — Кажется, вечер что надо, а?

— Ну, если судить по пустым бутылкам… — Эрнест отвлекся, заметив пустой стакан в руках мадам Бонетто. — Un petit pastis, madame?

Мадам Бонетто позволила наполнить стакан.

— Merci, jeune homme.

Эрнест горделиво задрал нос.

Забрав бокал с шампанским, Саймон пробрался через толпу и вышел в ночной холод.

Пристроившись у стойки с блюдечком арахиса, девушка смотрела телевизор. Прежде чем улыбнуться Саймону, провела языком по зубам.

— Какая жалость, что вам пришлось остаться здесь, — сказал он. — Я принес вам шампанского.

— C’est gentil.

Она посмотрела на него поверх бокала. Огромные темные глаза. Милая девушка, из нее получится прекрасный регистратор в отеле, подумал Саймон. Надо поговорить с отцом.

— Никогда не спрашивал, как вас зовут, — сказал он.

— Франсуаза.

— Саймон.

— Папа говорит, вы собираетесь открыть отель.

— Верно. Надеемся, что к следующему лету.

Отпив глоток шампанского, опустила взгляд на бокал. Черные ресницы на фоне оливковой кожи.

— Вам понадобятся служащие.

— После Рождества начнем набирать.

— Мне было бы очень интересно. — Она наклонилась вперед, и Саймон обнаружил, что не сводит глаз с маленького золотого крестика в вырезе блузки. — Мне нравится всякое новое дело.

— Что скажут родители, если ты уйдешь из кафе? Не могу же я тебя украсть.

Выпятив нижнюю губку и дернув плечиком, она ответила:

— У меня есть кузина. Она может работать здесь.

— Я поговорю с отцом, о’кей? Хорошо, мне, пожалуй, надо идти. — Он отошел от стойки. — Au revoir, Франсуаза.

— Бай-бай, Саймон.

Улыбаясь в темноте, он направился к жандармерии. Посади ее за регистрационную стойку, и не у одного постояльца зачастит пульс.

Подходя к зданию, он разглядел стоящие в открытых дверях три темные фигуры.

— Ладно, — раздался голос, — давайте зайдем и пообщаемся. Амброз, ты, кажется, говорил, что он рекламный агент? Из тех ужасных людишек в галстуках-бабочках.

Они вошли в дверь, и Саймон узнал «Валиумов». За ними последовал тщедушный коротышка с несоразмерно большой головой. Пробыл бомонд Брассьера.

Саймон выждал несколько минут, прежде чем вернуться в праздничную атмосферу зала. «Валиумы» и Крауч отыскали столик в углу и завладели бутылкой шампанского. Они лениво развалились на стульях, не обращая внимания на раздававшиеся вокруг смех и разговоры. Заставив себя быть любезным, Саймон подошел к их столику.

— Рад, что вы нашли возможность прийти. Я Саймон Шоу.

У всех троих были холодные вялые руки. Казалось, что держишь в руках снулую рыбу. На обрамленном длинными прямыми волосами невыразительном, но по-своему приятном лице «миссис Валиум» мелькнуло подобие улыбки. Выражение лица спрятавшегося за очками от света свечей «мистера Валиума» осталось неизменным. Крауч вперился глазами в Саймона. Саймон подумал, что редко встречал сразу три столь нездоровые, отливающие восковой бледностью физиономии.

— Итак, — произнес Крауч, — перед нами знаменитый рекламный деятель. Прекрасно. Мы польщены.

Брюзгливый носовой баритон, напомнивший Саймону о язвительном классном наставнике, которого он ненавидел всеми фибрами души.

— Откуда вы узнали, что я работаю в рекламном бизнесе?

— Я журналист, мистер Шоу, моя обязанность знать о наших славных деловых магнатах.

«Валиумы», поигрывая бокалами с шампанским, слабо улыбнулись.

— Насколько я понимаю, — продолжал Крауч, — это место станет модным отелем.

В его устах это прозвучало так, будто он только что узнал о чем-то чрезвычайно неприятном.

— Да, небольшой отель.

— Как раз то, что нужно деревне.

— Мне показалось, жители довольны.

— Не все жители, мистер Шоу. Полагаю, вы читали мои колонки и знаете мое отношение к разорению Прованса посредством так называемого прогресса. — Крауч, сделав добрый глоток шампанского, кивнул в сторону «Валиумов». — Нет, не все жители деревни хотят, чтобы улицы кишели «мерседесами» и разодетыми экскурсантами.

— По-моему, вы преувеличиваете.

— А по-моему — пусть судит общественность, — продолжал он, пропуская мимо ушей замечание Саймона. — Как это говорят люди вашей, э-э, профессии? «Хороша любая реклама», — со смехом произнес он. «Валиумы» улыбнулись. — Словом, посмотрим.

Саймон взял бутылку и наполнил бокал Крауча.

— Как ни странно, я как раз хотел переговорить с вами насчет рекламы. Может быть, перейдем вон туда? Не хочется наводить скуку на ваших друзей.

Взглянув на него, Крауч встал из-за стола.

— Что ж, это довольно занятно.

Саймон провел его в укромный уголок позади бара. На лице Крауча отражался огонь камина. Саймон заметил на лбу и над верхней губой собеседника капельки пота. Пил до того, как заявиться сюда. Саймон уловил кислый запах белого вина.

— Значит, так, мистер Крауч. О рекламе, — ослепительно улыбаясь, начал Саймон, стараясь придать голосу приятные, убедительные нотки. — Мне бы очень хотелось, чтобы до открытия отеля в печати ничего не появилось. Знаете, у публики короткая память.

Презрительно скривив губы, Крауч молча посмотрел на него. Значит, вон оно что: этот зажравшийся щенок собирается просить его об одолжении.

— Иными словами, я был бы весьма благодарен, если бы вы на время воздержались от каких-либо комментариев. — Саймон достал свежую бутылку. — Еще шампанского?

— Шампанским меня не остановишь, мистер Шоу. Вы слишком наивны, — заявил он, подставляя пустой бокал. — Что поделаешь, ваш бизнес сам по себе наивен.

Саймон кивнул, решив не ввязываться в спор.

— Скажите, во сколько это обойдется?

Все презрение Крауча выплеснулось наружу.

— Кажется, я понимаю, к чему весь этот разговор, но должен вас разочаровать. — Он сделал большой глоток, наслаждаясь моментом, могуществом, которое дает ему принадлежность к прессе, восхитительным ощущением своей власти над унижающимся перед ним толстосумом. — Нет, мистер Шоу, вам предстоит увидеть массу паблисити в «Глоб». Широкое освещение — кажется, так говорят ваши люди? Знаете, у меня 750 тысяч читателей.

Икнув, допил шампанское и налил еще.

В голосе Саймона появились жесткие нотки.

— Было 750 тысяч. Не знаете, что уже три года тираж падает? Или вам не говорили?

Крауч слизнул пот с верхней губы.

— Все равно это самая влиятельная газета в Британии.

— Это одна из причин того, что мое агентство тратит больше четырех миллионов фунтов в год, покупая там место. — Саймон вздохнул, будто не желая портить такую хорошую статистику неприятным сообщением. — Разумеется, это всегда можно пересмотреть.

Глаза Крауча спрятались в складках одутловатых щек.

— Часть этих четырех миллионов фунтов идет вам на зарплату, мистер Крауч. Вы когда-нибудь думали об этом? Скорее всего, нет. Во всяком случае, это неважно.

— Да, мистер Шоу, это не имеет значения.

Крауч попытался было уйти, но Саймон удержал его за руку.

— Я еще не закончил. Позвольте объяснить вам как можно проще. Если в ближайшие полгода или в вашей колонке, или, подброшенное другой газетенке, появится любое упоминание об отеле, я изыму рекламу из «Глоб». Всю.

Крауч не донес бокала до рта.

— Не посмеете. В данном случае вы имеете дело не с какими-то мелкотравчатыми кустарями-печатниками, а с английской прессой. Мой редактор этого не потерпит.

— А я не буду иметь дела с редактором. У меня дела с владельцем газеты. Вашим хозяином. — Здесь Саймон повторил предыдущие высокомерные слова Крауча. — Кажется, так говорят у вас? Два-три раза в год мы с ним обедаем. Он весьма практичный человек. — Саймон заметил, как у Крауча затряслась рука. — Осторожнее. Расплескаете шампанское.

— Возмутительно. — Крауч высосал содержимое бокала, что, похоже, подбодрило его. На лицо вернулась презрительная ухмылка. — А знаете, я мог бы вынести эту… эту попытку грязного мелкого шантажа на первую полосу. Ясно? Получится славный материалец. Просто отменный.

Саймон кивнул.

— Согласен. Полагаю, так оно и будет. Но если он вообще появится, произойдут три вещи. Я буду все отрицать. Изыму рекламу. И затаскаю вас по судам. Не газету. Вас.

Оба какое-то мгновение не сводили глаз друг с друга, пока Саймон не нарушил ледяное молчание.

— Еще шампанского?

— Пошли вы на…

Крауч, пошатнувшись, поднялся и нетвердой походкой направился к столику, где сидели «Валиумы». Поговорил с ними, и все трое, бросив косые взгляды в сторону Саймона, поднялись и ушли.

Потягивавшие у стойки пастис Жожо и Клод наблюдали, как Крауч и «Валиумы», презрительно поджав губы, проталкивались к выходу.

— Its sont en colère, les rosbifs,[56] — толкнул локтем приятеля Жожо.

Клод пожал плечами.

По его небогатому опыту, англичан, которых он встречал, всегда что-нибудь не устраивало — то жаркое солнце, то водопровод, то медленная работа на стройке. Они не упускали возможности выразить сдержанное неудовольствие. Но, по крайней мере, большинство их держались вежливо, не то что заносчивые парижане. Черт бы побрал этих парижан! Он осушил стакан и зевнул. Завтра снова пытка — очередная тренировка у Генерала. Задница не зажила еще с прошлой тренировки. Велосипедные седла не для таких гигантов, как он.

Они подошли попрощаться с Саймоном. Для англичанина, решили они, неплохой малый. Оба крепко пожали ему руку. Он на всю зиму обеспечил их работой, да еще какой — удобной, в тепле.

Саймон успокоился. Он был уверен, что Крауч присмиреет. Этот мелкий негодяй убедился, что Саймон говорил всерьез, а судя по всему, он не из тех, кому хватало смелости и нахальства, чтобы рисковать. Не обладал он и свойственной журналистам возможностью укусить и удрать, спрятаться за спину редактора, который к тому же был за сотни миль отсюда. Легче иметь дело с противником в деревне, чем с противником в Лондоне.

Было далеко за полночь, когда последний гость, раскрасневшийся и по-пьяному восторженный мэр Бенетто, обняв на прощание всех троих, пошатываясь, побрел к себе в кафе. Эрнест оборвал вопли «Джипси Кингс» и поставил Шопена. В зале воцарилось спокойствие. Приятно смотреть на следы разгрома — разбросанные всюду бутылки, стаканы, тарелки, пепельницы, будто выметенный стол с едой — хаос, красноречиво свидетельствующий об удавшемся вечере. Чтобы наполнить вином три стакана, Саймону пришлось наклонить бочонок.

Усталые, но еще не готовые ко сну, они делились впечатлениями. У Николь ягодицы в синяках от щипков мэра. Торговец сигнальными устройствами пробовал пугать Саймона статистикой местных грабежей. Агенты по торговле недвижимостью намекали на комиссионные за каждого клиента, которому они порекомендуют отель. Дюкло из гаража предложил использовать в качестве такси для гостей полуразвалившийся санитарный «ситроен», который он полтора года никак не мог продать. Пассажиры, говорил он, могли бы лежать на носилках и спать всю дорогу от аэропорта до Брассьера. Или, скажем, парочки, совершающие свадебное путешествие…

— А как насчет человека, который так сильно потел? — спросил Эрнест. — Я видел, как вы мило беседовали в уголке, а потом он слинял вместе с друзьями, которые, должен сказать, могли бы составить идеальную партию для ужина, где требуется молчание.

Саймон передал содержание разговора с Краучем.

— Как сложно, — покачала головой Николь. — Во Франции много проще. Платишь журналисту. — Она пожала плечами. — Вот и все.

— Что вы делаете, когда он приходит и просит еще? — зевая и потягиваясь, спросил Саймон. — Думаю, этот будет молчать, пока я не утрясу все дела с агентством. Потом это не столь уж и важно. Что важнее, так это то, что жители, кажется, остались довольны.

Они посидели еще с полчаса, пока Николь рассказывала, что ей удалось подслушать. Как она и предсказывала, жители Брассьера видели в отеле какое ни на есть разнообразие и источник пополнения доходов. Подорожают земля и имущество; станет больше рабочих мест; может быть, детям не придется покидать деревню в поисках работы — туризм для них привлекательное занятие. От изображаемых на открытках живописных залитых солнцем деревень очень далеко до гнетущей реальности — неутешительных урожаев, работы не разгибая спины, банковских ссуд. Любая возможность зарабатывать деньги в чистой одежде будет встречена с одобрением.

Наконец они удовлетворенно задули свечи и, оставив все в полном беспорядке, заперли за собой дверь. Вечер удался. А через два дня Рождество.

Саймон позвонил в сочельник, когда, по его расчетам, Джордан уже пропустил пару стаканчиков джина и начал впадать в уныние при мысли, что несколько дней ему предстоит развлекать родителей жены.

— Алло? — послышался голос супруги Джордана, старающейся перекричать лающего пса. — Перси, молчать! Алло?

— Луиз, надеюсь, что не отрываю тебя от дел. Это Саймон Шоу.

— Здравствуй, Саймон. С Рождеством. Перси, ради Бога, ступай поищи тапочки. Извини, Саймон.

— С Рождеством тебя. Могу переброситься парой слов с Джорданом?

Саймону было слышно, как отчитывают Перси, потом послышался стук шагов по деревянному полу.

— Саймон?

— Найджел, извини за беспокойство, но дело важное. Не мог бы ты выбраться для разговора в Лондон двадцать седьмого? Ужасно не хочется просить, но…

— Дорогой друг… — Джордан понизил голос до шепота, — …между нами, о большем нельзя и мечтать. В чем дело?

— Хорошая новость. Не заехал бы ты по пути за мной на Рутланд-гейт? Как машина?

— Летит как птица, старина, как птица.

— Тогда увидимся двадцать седьмого. Да, и счастливого Рождества.

— Мало шансов, если только не добавлю чего-нибудь в портвейн.

— Говорят, неплохо действует цианид. Желаю повеселиться.

Покачивая головой, Саймон положил трубку. Традиция праздновать Рождество в кругу семьи вызывала в памяти реплику Бернарда Шоу о браке. Как там? «Победа оптимизма над жизненным опытом».

Когда закончились короткие французские рождественские праздники, Саймон должен был признать, что они ему доставили удовольствие… Укутавшись в шарфы и свитера, они обедали на закрытой веранде, часами бродили по диким окрестностям и, опьянев от свежего воздуха и красного вина, рано легли спать. Следующий день провели в жандармерии, в который раз проверяя планы, пока не пришло время ехать в аэропорт к вечернему рейсу на Хитроу. Когда они с Эрнестом, выехав из деревни, спустились в долину, Саймон подумал, что давно уже с таким нетерпением не ждал Нового года.

Лондон вымер. Обитатели тупо уставились в экраны телевизоров. Апартаменты на Рутланд-гейт казались чужой квартирой. Саймон не находил себе места, скучал по Николь, не мог сосредоточиться на заметках к завтрашней встрече, мечтая, чтобы она скорее закончилась и он снова вернулся в уютный домик на вершине горы.

Проснулся рано, заглянул в пустой холодильник и вышел поискать местечко, где можно позавтракать. На Слоун-стрит было тихо и пасмурно, но более отважные владельцы уже украсили лавки объявлениями о после-рождественской распродаже. Проходя мимо салона мод «Армани», Саймон подумал, где могла провести Рождество Кэролайн. Вероятно, в Санкт-Морице, где можно четырежды за день менять наряды и общаться с евроотребьем.

Дойдя до отеля «Карлтон тауэр», отыскал там обеденный зал, обычно полный посетителей в деловых костюмах, назначивших утренние встречи. Но сегодня, уткнувшись в путеводители, за столиками сидели немногочисленные американцы и японцы, с трудом осваивающие прелести традиционного английского завтрака. Заказав кофе, Саймон достал подготовленное им сообщение для печати. Блестящий образец, подумал он, внешне многозначительной бессмыслицы; к тому же ему удалось вставить несколько своих излюбленных штампов: здесь был «годичный отпуск для научно-консультативной работы» бок о бок с «беспристрастным всеобъемлющим обзором» и «сохранением тесных связей с агентством». Шедевр расплывчатого суесловия. Джордан, вероятно, захочет вставить абзац о самом себе и своих сотрудниках, но это не составит труда. А Зиглер? Скажет, что это бред сивой кобылы, и будет прав. Но ему, как и Саймону, известно, что в рекламном деле все держится именно на нем.

Вернувшись по пустынным улицам домой, Саймон раскурил сигару и стал ждать Джордана. Через пару часов все будет кончено.

Приезд Джордана возвестило громкое урчание ворвавшегося на Рутланд-гейт «бентли». Саймон вышел навстречу. Джордан был облачен в еще один пуленепробиваемый, жесткий, как половик, твидовый костюм, на этот раз в коричневых тонах. Вязаный галстук катарального цвета.

— Доброе утро, старина. Оправился от праздников?

Саймон забрался в машину, одобрительно оглядывая темно-коричневую кожу и полированный орех.

— Вроде бы. А ты?

— Пока без потерь. Но должен сказать, что этот перерыв как раз к месту. Такая скучища — без конца сидеть за бриджем. — Постукивая по баранке пальцами, взглянул на Саймона. — Все это ужасно таинственно. Что происходит?

— Мы встречаемся в «Кларидже» с Зиглером, а я выхожу из дела.

Недоверчиво ухмыляясь, Джордан вывернул с Рутланд-гейт.

— Придумай что-нибудь еще. — Он нажал на акселератор, и на углу Гайд-парка, разгоняя такси сердитыми гудками, машина уже гнала со скоростью семьдесят миль. — Как нравится двигатель?

— Лучше бы потише. К «Клариджу» следующий поворот направо.

Джордан подрезал две полосы движения.

— Ты серьезно? Об отставке?

— Если доживу.

Джордан промолчал. Саймон про себя улыбнулся. Когда подъехали к отелю, казалось, было слышно, как в голове Джордана лихорадочно бьется мысль.

Зиглер встретил их в своей анфиладе, одетый для пробежки в серый тренировочный костюм и кроссовки с пневматическими подошвами. Нахмурился, увидев нежданного гостя — Джордана.

— Что это, черт возьми, делегация?

— С праздником, Боб, — приветствовал его Саймон. — Надеюсь, в добром здравии?

Зиглер с подозрением глядел на пришельцев, зная по опыту, что, когда являются двое, это означает сговор за его спиной и лишние неприятности.

Для начала решил проявить любезность.

— Само собой. Что будете пить? Сок? Кофе?

Джордан посмотрел на часы.

— Вообще-то не отказался бы от бокала шипучего. — Зиглер, кажется, не понял. — Шампанского.

Зиглер позвонил официанту. Саймон принялся перебирать свои бумаги. Джордан, как обычно, выбирал сигарету.

— О’кей. — Зиглер уселся как можно дальше от курильщиков. — Так о чем речь?

Саймон бесстрастно и неторопливо изложил свои планы, делая упор на том, что хочет представить свой уход как положительное событие в деятельности агентства, обещая продолжать сотрудничество и постепенно передать свои акции другим директорам. Он как раз успел протянуть им по экземпляру сообщения, когда принесли шампанское. Встал, чтобы вручить чаевые официанту, и остановился у двери, наблюдая, как оба, нахмурившись, склонились над текстом, переваривая новость и обдумывая, что она означает для каждого из них. Зиглер будет рад уходу Саймона — еще бы, становится неоспоримым властелином мира. Джордан в придачу к новой большой машине получает более просторный кабинет и более громкий титул. Никто из них не будет жалеть лично о нем, так же как и он о них. Это всего лишь бизнес. Бизнес и своекорыстие.

Поднявшись с кресла, Джордан подошел к Саймону, стараясь сохранить серьезное выражение. Похлопал Саймона по плечу.

— Тебя будет очень не хватать, старина. Очень не хватать. Всегда высоко ценил нашу дружбу. — Горестно вздохнув при мысли о потере дорогого товарища, потянулся за шампанским. — О-о, «Перрье-Жуйе» восемьдесят пятого года. Отлично.

Зиглер заметался по комнате. Саймона отвлекали его кроссовки. Они были будто надуты, и казалось, что Зиглер прыгает как мячик.

— До меня не доходит. Хочешь где-то в глуши заправлять каким-то долбаным допотопным отелем? — Он перестал метаться и, резко обернувшись, поглядел на Саймона, вытянув шею, словно пес, обнюхивающий неожиданно попавшую на глаза и возможно фальшивую кость. — Пускаешь дым в глаза. Здесь пахнет другим агентством.

В комнате воцарилась тишина — только постукивание так и не зажженной сигареты Джордана о золотой портсигар — тук, тук, тук.

— Нет, Боб. Ничего такого, вот те крест. Я сыт по горло, только и всего. Хочется поменять обстановку. — Саймон усмехнулся. — Пожелай удачи и скажи, что тебе будет меня не хватать.

Зиглер зло посмотрел на Саймона.

— А ты чего хочешь — званого обеда в твою честь или паршивую медаль? Подбрасываешь проблему и хочешь, чтобы я плясал от радости. Катись к чертовой матери.

Но Саймон видел, что за бурными тирадами крылось глубокое удовлетворение. Доволен был и Джордан. Они проговорили почти до вечера, и к концу было ясно: оба они не желали, чтобы он оставался дольше, чем необходимо. В считанные часы из незаменимого главы фирмы он превратился в потенциальную обузу, поступившегося делами корпорации администратора, богоотступника. Люди такого рода вредны, даже опасны, потому что могут нарушить тщательно создаваемую агентством видимость преданности фирме.

Саймон слушал, как Зиглер и Джордан обсуждали список клиентов, оценивая предполагаемый ущерб, и намечали изменения в высшем руководстве. Они ни разу не поинтересовались его мнением, и он понял, что, пользуясь терминологией Зиглера, уже стал историей. Деталями займутся адвокаты. Он не в счет.

Глава 15

Эрнест поставил свой старый, но величественный и вычищенный до блеска «армстронг-сидделей» у дома на Рутланд-гейт. Сегодня они уезжали навсегда, эмигрировали, вступали в новую жизнь.

В квартире Саймон, проклиная все и вся, жал коленями на распухший чемодан в тщетной попытке запереть замки.

— Извини, Эрн. Никогда не обладал этими способностями. Много места в машине?

Эрнест тоже уселся на чемодан.

— Немножко перестарался, но сейчас справимся. Значит, этот и еще два? — Щелкнул замками. — Все. Поехали.

Они снесли чемоданы к машине. Эрнест открыл багажник.

— Большой сунем сюда, а эти поставим на корзинку миссис Гиббонс.

— А она где сядет?

— Видишь ли, у нее довольно надоедливая привычка — предпочитает ездить на переднем сиденье. Если посадить ее сзади, то ужасно расстраивается и грызет обивку.

— Тогда как быть со мной?

— Ты как босс можешь восседать сзади.

Саймон заглянул в ветровое стекло и встретил взгляд двух розовых глаз. Миссис Гиббонс поднялась на сиденье и зевнула. Как у всех бультерьеров, челюсти, казалось, были предназначены грызть камни. Подняв лохматое белое ухо и глухо рыча, она настороженно следила за Саймоном.

Обойдя машину, Эрнест открыл дверцу.

— Мы не желаем больше слышать эту гадость. Теперь ты выйдешь и поздороваешься с мистером Шоу. — Он обернулся к Саймону. — Протяни руку, дорогой, чтобы она обнюхала.

Саймон нерешительно протянул руку. Тщательно обнюхав ее, собака прыгнула обратно в машину и свернулась калачиком на сиденье, закрыв один глаз, а другим внимательно следя за окружающим.

— Это не собака, а японский борец.

— Внешность ничего не значит, дорогой. У нее очень мягкий характер… как правило.

Открыв заднюю дверцу, Эрнест широким жестом пригласил Саймона занять место рядом с собачьей корзинкой.

— На Францию!

Они остановились на ночь в Фонтенбло, к югу от Парижа, и рано утром отправились дальше. Старая машина спокойно, без натуги держала шестьдесят пять миль в час. Ближе к югу небо становилось выше и светлее.

— К вечеру будем в Брассьере, — сказал Эрнест. — А я случайно узнал, что Николь готовит нам на ужин.

Саймон наклонился вперед, облокотившись о спинку переднего сиденья. Миссис Гиббонс предупреждающе открыла глаз.

— Я рад, что вы с Николь так хорошо ладите.

— Дорогой мой, признаюсь, какое это облегчение после твоей последней авантюры на данном поприще. Между прочим, ты сообщил ей о своем отъезде?

Саймон решил ничего не говорить Кэролайн, пока окончательно не устроится во Франции. Узнай она, что он выходит из-под юрисдикции английского суда, адвокаты облепили бы его как мухи.

— Нет. Я подумал, что пошлю ей записку, напишу, чтобы не беспокоилась насчет содержания. Ей не на что жаловаться.

Эрнест презрительно фыркнул.

— От этого она не перестала быть паразиткой. Считаю, что это до крайности испорченная молодая особа. — Он прибавил газу, объезжая грузовик с овцами. — Когда узнает, умрет от любопытства. Явится взглянуть, обязательно сунет свой нос.

— Не сомневаюсь, — согласился Саймон, глядя на каменистый серовато-зеленый пейзаж, и внезапно почувствовал усталость. Прошедшие недели были нелегкими, и теперь, когда все позади, ему захотелось бросить все, быть рядом с Николь. Николь в его сознании начинала ассоциироваться с домом. — Не мог бы ты заставить эту старую лохань двигаться побыстрее?

К шести часам они добрались до Брассьера. Николь, поеживаясь от холода, вышла навстречу. На ней были колготки, тонкий шерстяной черный свитер и абсолютно бесполезный крошечный белый передничек. Саймон поднял ее на руки, уткнувшись лицом в теплую после кухни шею.

— В таком наряде тебя арестуют. Как ты?

— Добро пожаловать домой, chèri. — Она откинулась назад, чтобы посмотреть на него, и широко открыла глаза, увидев что-то через его плечо.

— Боже мой, что это?

Миссис Гиббонс отмечала свое прибытие, изучая местные запахи, смешно задрав хвост, вперевалочку сновала на кривых ногах между фонарным столбом и мусорным ящиком. Не веря глазам, Николь смотрела, как та, выбрав подходящий уголок, оправилась и подняла огромную тупую морду, вдыхая вечерний воздух.

— Это, — представил ее Саймон, — миссис Гиббонс. Необыкновенная, правда?

Николь, смеясь, покачала головой. В полном смысле слова уродливая псина, одна из божьих шуток. Николь поцеловала Саймона в нос.

— Отпусти, иначе не получишь выпить.

Разгрузив машину, они сели у камина с бутылкой красного вина, и Николь выложила последние новости. Благодаря «арабскому телефону» — разговорам и сплетням в кафе и лавках — известие об отеле разнеслось по всей округе. Каждый день ей что-нибудь да предлагали — свой труд, дешевое мясо, льготы при покупке антиквариата, уход за бассейном, зрелые оливковые деревья по льготной цене. Казалось, у всех было что-нибудь продать.

Самым настойчивым оказался не кто иной, как убежденный враг грабителей и взломщиков Жан-Луи, торговец охранными устройствами. По меньшей мере раз в день он либо звонил, либо заглядывал, сообщая самые свежие новости о преступной деятельности в Воклюзе.

Если ему верить, ограбления приняли угрожающие размеры, невозможно что-либо уберечь. В считанные секунды исчезают машины, в дома лезут, тащат садовую мебель и статуи, в отелях нельзя даже усмотреть за ножами и вилками. Он сказал Николь, что с удовольствием лично занялся бы установкой и обслуживанием сигнальной системы, которая по неуязвимости могла бы соперничать с аппаратурой «Банк де Франс». Не проскользнет и полевая мышь.

— Думаю, что он сам мошенник, — засмеялся Саймон. — Зачем нам все это? В отеле всегда будут люди. В крайнем случае, можно обучить миссис Гиббонс.

— Кажется, — пожала плечами Николь, — он ищет работу, знаешь, руководителя службы безопасности. Довольно милый, только какой-то… жуликоватый. Ты видел его на вечеринке.

— А как насчет настоящего шефа?

— Пока что две возможности. Молодой человек, помощник шеф-повара в одном из больших отелей на побережье. Говорят, неплохой, и рвется готовить что-нибудь из ряда вон выходящее. Другая… — Николь, смеясь, закурила, — …мадам Понс. Она из этих мест, замечательная повариха, но с характером. Ее последнее место работы было в Авиньоне, но там она поскандалила с клиентом, заявившим, что утка недожарена. Вышла из кухни и — бац! Захватывающее зрелище.

— Что ты скажешь о таком эффектном шефе, Эрн?

— Все мы знаем, что настоящим артистам всегда нелегко, дорогой.

— Я как-то отведала у нее суфле с трюфелями, — сказала Николь, — и цыпленка с эстрагоном. Восхитительно. — Взглянув на часы, она поднялась. — Все, что я могу предложить вам сегодня, так это жалкий cassoulet.

Жалкий cassoulet — сытное сочное жаркое из колбасы, баранины и гуся с бобами под тонкой корочкой из хлебных крошек — был водружен на стол в глубокой глиняной миске рядом с графином вина из Расто, которое они дегустировали для винного погреба отеля. Длинный тучный каравай нарезан толстыми, мягкими, пружинящими в пальцах ломтями, размешан салат, налито вино. Николь взломала корочку cassoulet, и из миски поднялся ароматный пар. Саймон, улыбаясь, засовывал за воротник салфетку.

— Берегу твои рубашки.

— Bon. А теперь ешьте, пока горячее.

Все согласились, что надо как можно скорее нанять шеф-повара, еще до того, как будет оборудована кухня. Хороший шеф может за один сезон создать репутацию отелю и круглый год привлекать клиентов из числа местных жителей. Но найти подходящего, не ошибиться, дело непростое. Наподобие полицейского инспектора анонимно посетить ресторан? Да и в этом случае можно ли быть уверенным, что готовил шеф, а не талантливый поваренок?

Промокнув губы салфеткой, Эрнест отхлебнул глоток вина и, подержав во рту, проглотил.

— Ммм, весьма и весьма. Отведаем еще «Кэранн»? Замечательно, что все виноградники так близко. — Он принес чистые стаканы и налил вина. — Итак, готовы дать ответ?

— Еще одна идея?

— Именно, дорогой. Предлагаю следующее: просим каждого шефа приехать в Брассьер — так или иначе они захотят — и приготовить нам пробный обед. Почему бы и нет?

Николь с Саймоном переглянулись. Почему бы и нет?

Однако они не были подготовлены к одному деликатному и весьма важному обстоятельству — раздутому самомнению о своих гастрономических способностях повара, ставящего себя в один ряд с такими знатоками своего дела, как Бокюз и Сандеранс, которых почитают, обхаживают, считает национальным достоянием сам президент, перед которыми заискивают кинозвезды. Когда Николь позвонила молодому человеку на побережье, тот отклонил как унизительное для него приглашение готовить в домашней кухне. Он соглашался приехать в Брассьер при условии, что за ним в Ниццу пришлют машину, но и в этом случае требовал оплатить расходы на поездку в размере пяти тысяч франков.

Николь, поморщившись, положила трубку.

— Il pète plus’ haut que son cul.

— Извини, не понял, — сказал Эрнест.

— Этому у Берлитца не учат, Эрн, — рассмеялся Саймон. — Она имеет в виду, что у него преувеличенное мнение о своей персоне — пытается издавать звуки громче, чем позволяет задница.

— Чревовещатель через задний проход. До чего неприятно.

Николь с трудом удалось отыскать второго кандидата, мадам Понс, и сделать ей такое же предложение. Договорились, что она приедет взглянуть на отель, а потом посмотрит кухню Николь. Если ей понравится, она согласится готовить. Если нет, они угостят ее обедом в «Ма Туртерон» близ Горда, где, она слышала, отлично готовят, и это будет ее вознаграждение за потерянный день. Но заявила, что она оптимистка, и попросила Николь завтра в шесть утра встретиться с ней у центрального рынка в Авиньоне, чтобы закупить продукты для обеда.

К шести все трое были у рынка. В предрассветной черноте площади Пи единственным свидетельством того, что, кроме них, еще кто-то бодрствует, были машины, забившие все стоянки, да слабый свет, пробивавшийся в ворота рынка. Крепко подмораживало, к тому же гонявший по мостовой пачки из-под сигарет ветер обжигал лицо. Саймон потер небритые щеки — будто замерзший наждак.

— Как мы ее найдем?

— Она сказала, что будет завтракать в баре «Кики».

Как только они вошли внутрь, мрак и тишина сменились гвалтом, суетой и слепящим светом. Между рядами прилавков толпы покупателей; продавцы, стараясь перекричать друг друга, отпускали товары или уговаривали нерешительных покупателей. Эрнест изумленно разглядывал до отказа заваленные мясом, сырами, маслинами, фруктами, рыбой прилавки — невиданное доселе изобилие.

— Ну и ну! Чувствую, проведем здесь немало счастливых часов.

Они пробрались сквозь толпу к бару. У стойки теснились мужчины в поношенной рабочей одежде. Перед каждым бокал красного вина и бутерброды с колбасой. В углу с полупустым высоким бокалом шампанского, что-то записывая на обратной стороне конверта, уединилась женщина.

Мадам Понс миновала стадию зрелой женской полноты и теперь, в среднем возрасте, раздалась вширь. Темно-рыжие кудри. Полное крупное лицо со спускающимися в вырез белой кружевной блузки бесчисленными подбородками. Яркая, броская косметика. Лежащие на стойке, как два спящих щенка, внушительные груди. На плечи накинут бутылочного цвета плащ. На удивительно изящных ногах пара элегантных туфель на высоких каблуках.

Николь представила присутствующих. Допивая шампанское, мадам Понс бросила на них взгляд живых карих глаз. Саймон положил на стойку стофранковую бумажку.

— Позвольте мне, — сказал он.

Милостиво кивнув, мадам Понс взяла конверт и постучала по нему пухлым пальцем.

— Вот меню обеда, — известила она. — Кое-что попроще, ничего сложного. Пошли.

С царственной осанкой она двинулась вдоль прилавков — тыкая пальцем, нюхая, бракуя. Большинство продавцов ее знали и громко, словно это были произведения искусства, расхваливали свой товар, предлагая попробовать зелень и сыры. Она не тратила слов, либо, неодобрительно щелкая языком, качала головой, либо, кивнув, двигалась дальше, предоставляя Саймону и Эрнесту оплатить и забрать отобранные продукты. Часа через два, когда они были до отказа нагружены пластиковыми сумками, мадам Понс была наконец удовлетворена. Она села с Николь, мужчины поехали следом.

— Ну и как она, по-твоему, Эрн?

Эрнест ответил не сразу, объезжая остановившегося почесаться посередине дороги пса.

— Если она готовит так, как делает покупки… Видел взгляд, который она бросила на первого торговца рыбой? Испепеляющий. Должен сказать, я ею залюбовался. Рубенс был бы от нее без ума.

— Действительно, есть чем полюбоваться. Заметил, как она прикладывалась к шампанскому?

— Что до меня, я бы ни за что не доверился повару, который не берет в рот ни капли. Это сказывается на столе.

Они проскочили центр Авиньона, и тут Эрнест притормозил, заметив склонившуюся над капотом автомобиля девицу в высоких сапожках и мини-юбке. Зад обращен к проезжающему мимо транспорту.

— Как ты думаешь, не нужно ли ей помочь?

Саймон расхохотался.

— Эрн, она на работе — это же шлюха. Она здесь каждый день. Николь говорила.

Взошло солнце, и бывшие некогда владениями авиньонских пап поля и сады засверкали морозными бриллиантами, предвещая день как на открытке — ясный, синий, яркий. Такая погода к удаче, добру.

Они собрались в зале со сводчатыми потолками, которому предстояло стать рестораном и кухней, а пока что он был временным штабом Фонци и его работников, в данный момент пробивавших в толстых стенах высокие сводчатые окна. В воздухе висело облако пыли, пел неумолчную песню отбойный молоток.

Подобрав подол, мадам Понс на цыпочках прошла по каменному мусору в кухонную зону. Встав посередине, медленно огляделась, прикидывая, как разместить свои плиты, духовки, кухонные столы, холодильники, посудомоечные машины и полки для посуды. Остальные молча следили, как она величественно расхаживает по своим возможным владениям. Наконец, удостоив их взглядом, кивнула.

— Сойдет, — заявила она. — Немного тесновато, но сойдет.

Облегченно улыбаясь, они провели мадам Понс через зал и по лестнице наверх, не подозревая о восхищенном взгляде, которым провожал ее самый щуплый из рабочих. Подождав, когда его не смогут услышать, он обернулся к Фонци.

— Роскошная женщина, а? — восторженно произнес он, махнув рукой в ее сторону. — Лакомый кусок.

— Тебе всегда давай покрупнее, Жожо. Утонешь.

Маленький каменщик вздохнул. Когда-нибудь, если получится с банком, он сможет купить костюм и завести такую женщину, осыпать ее деньгами. Когда-нибудь. И снова набросился на стену, мечтая о роскошных белых телесах.

Пока Эрнест разгружал привезенные с базара сумки, мадам Понс, сняв плащ, принялась изучать кухню Николь, попробовала на палец острие ножа, взвесила на руке медную кастрюлю. Потребовала передник и стакан белого вина и, выбрав в помощники Эрнеста, предложила Николь с Саймоном до полудня прогуляться. Выходя на улицу, они слышали ее первые поручения и короткое «ладно, дорогая» Эрнеста.

— Как тебе нравится, когда тебя выставляют из собственного дома? — засмеялся Саймон. — Крутая особа, правда?

— Все хорошие шефы — диктаторы. — Николь посмотрела на часы. — Даже хорошо, потому что я хочу кое-что тебе показать — сюрприз для Эрнеста. Время есть.

— По-моему, в настоящий момент ему хватает сюрпризов.

Проехав по Н-100, они стали подниматься в гору. Николь поставила машину у высокого забора, и они прошли в покосившиеся ворота. Перед ними открылся все еще покрытый инеем участок земли в три-четыре акра, странный, чуть пугающий. Казалось, какой-то рассерженный неряшливый великан порушил деревню, швыряя, обломки через плечо, — кругом разбросаны груды старых бревен, каменные глыбы размером с малолитражку, колонны, камины, кровельная черепица, жернова, огромные декоративные кадки, прислоненный к стене сарая целый лестничный пролет, терракотовые вазы в человеческий рост, и все это в выбоинах и щербинах, заросло сорняками и кустарником. Николь повела Саймона мимо лежащей навзничь безносой изуродованной нимфы, стыдливо прикрывавшей руками покрытые лишайником груди.

— Что это за место? — спросил Саймон.

— Свалка. Просто замечательно, правда? С помощью этих штук можно сделать так, что новый дом будет выглядеть на двести лет старше. — Николь остановилась, озираясь вокруг. — Merde, заблудилась. Где же он?

— Что мы ищем?

— A, voilà. Вон там, за бревнами.

Это оказалась статуя, большая пострадавшая от непогоды копия жирного херувима с брюссельской площади, задумчиво писающего в круглый каменный бассейн, зажав в пухлый каменный кулачок пиписку из позеленевшей от времени медной трубки.

Николь постучала пальцами по меди.

— Вот это, по-моему, несколько бросается в глаза, но Фонци подгонит по размеру. — Отступив назад, она, вопросительно улыбаясь, посмотрела на Саймона. — Ну как?

Саймон, смеясь, обошел статую кругом, шлепнув ее по попке.

— Я без ума. Эрн умрет от восторга. Заранее знаю, куда он направит подсветку. — Саймон обнял Николь за плечи. — Умница. Мне не терпится увидеть выражение его лица.

Они еще с полчаса побродили по этому кладбищу человеческого жилья, выбрали кое-что из глиняной керамики для террасы, в углу сарая отыскали конторку хозяина. Саймон с интересом наблюдал, как торговалась Николь, расспрашивая о цене некоторых вещей, которые совсем не собиралась покупать, недовольно морщилась и качала головой.

— Если бы еще разбогатеть, — заметила она. — А тот старый фонтан? Сколько?

— A-а, тот, — томно вздохнул хозяин. — фонтан моей бабушки. Я с ним вырос. Столько воспоминаний.

— Разделяю ваши чувства, месье. Некоторые вещи бесценны. Жаль, — заключила она, пожав плечами.

— Восемь тысяч франков, мадам.

— А наличными?

— Шесть.

К полудню они вернулись домой. Эрнест под присмотром стоявшей со стаканом в руке мадам Понс наводил на столе последние штрихи.

— Запомните, Эйрнест, цветы для глаз, не для носа. Сильно пахнущие соперничают с запахом пищи.

— Вы абсолютно правы, дорогая. Особенно фрезии. — Отступив назад, Эрнест озабоченно оглядел стол и, решив, что все в порядке, потянулся в холодильник за бутылкой белого вина. — Сегодня в меню, — объявил он, — мы имеем рагу из баранины с гарниром из свежего перца; палтуса, жаренного в масле с пахучими травами; домашние сыры и горячие блинчики со взбитыми с водкой охлажденными сливками. — Он налил вина Николь и Саймону, наполнил свой стакан и поднял его за мадам Понс. — Мадам — золото. — Мадам недоуменно поглядела на него. — Un bijou. Драгоценность. — Та расцвела.

Сели за стол в половине первого и три часа спустя все еще смаковали последнюю чашечку кофе. Мадам Понс одержала убедительную победу, и это на незнакомой кухне. Разогретая вином и комплиментами, она держалась раскованно, время от времени легонько шлепая Эрнеста, когда тот в своих похвалах преступал грань, тряслась от смеха, краснея всеми подбородками. Когда же она заявила, что за едой о делах не разговаривают, Саймон решил, что он ее берет.

— Еда, — сказала она, — достаточно серьезное дело, чтобы не портить его разговорами о делах. Стол накрывают для удовольствия. Мне капельку кальвадоса, Эйрнест, и я должна ехать. — Она приложила к уху большой палец и мизинец — жест, означающий в Провансе телефонный звонок. — Поговорим завтра.

Друзья вышли проводить мадам Понс. На обратном пути Эрнест остановился у своей машины, чтобы выпустить миссис Гиббонс. Та, зевнув, укоризненно поглядела на него.

— Она что, не любит собак, Эрн?

— Как раз наоборот, дорогой. Пока готовила, бросала миссис Гиббонс вкусные кусочки, а той не на пользу. Пучит живот.

Вернувшись домой, за мытьем посуды пришли к единодушному решению. У отеля появился шеф-повар.

Глава 16

Следующие несколько недель Саймону временами казалось, что он от начала до конца был полезен только тем, что подписывал чеки. Все остальные занимались делом.

Мадам Понс, неизменно на невероятно высоких каблуках и со стаканом в руке, надзирала за планировкой, отделкой и оборудованием кухни, беседовала с кандидатами в помощники шеф-повара, формировала винный погреб. Два-три раза в неделю за разделочным столом недостроенной кухни она вершила суд над приезжавшими с бутылками своего лучшего вина дюжими виноделами и шустрыми молодыми виноторговцами. За этими визитами всегда следовали приглашения на дегустации непосредственно на месте, сопровождавшиеся легкими, часа на три, обёдами. Это был I’enfer, говорила мадам Понс, ад, но как иначе можно было отыскать имеющиеся в округе сокровища?

Эрнест убивал жизнь на рекламные брошюры, образцы тканей, камня и древесных пород, энциклопедии деревьев и растений, эскизы и планы. Ему пришлась по вкусу черная широкополая провансальская шляпа; и с завязанной с обоих концов шелковыми муаровыми лентами набитой до отказа папкой из венецианской мраморной бумаги он стал похож на художника, присматривающего место для очередной фрески.

В свободное от осмотра ногтей и общего определения пригодности потенциальных официантов и горничных время Николь работала в паре с Эрнестом, возила его к антикварам в Иль-сюр-Сорг, по мастерским столяров и художников по металлу, в садовые питомники, где можно было найти все — от ростка тимьяна до пятидесятифутового кипариса. Они возвращались по вечерам раскрасневшиеся, возбужденные, радуясь открытиям и приобретениям, говорили Саймону, насколько он прав, что не дает себе увязнуть в мелочах.

— Прокладки, сантехника, дорогой, — сокрушался Эрнест. — Ужасно скучно.

Странно, думал Саймон, как это они с мадам Понс постоянно ворчат, когда по всему видно, что получают огромное удовольствие.

Даже собаке нашлось дело. Миссис Гиббонс определилась в помощники Блана. Каждое утро она ждала архитектора у отеля и, помахивая хвостом, приветствовала его появление. Весь день она вперевалку бегала за ним по пятам, понемногу набираясь мусора и брызг сырой штукатурки, иногда притаскивала и клала к ногам доску или брошенный кусок дерева. Каменщики прозвали ее I’architecte и при помощи остатков обеда натаскивали носить двадцатикилограммовые мешки со штукатуркой, держа пари, на сколько ступеней она поднимет мешок по лестнице. (Иногда, под возмущенный визг и вой, мешки приходилось таскать вниз.) Словом, миссис Гиббонс была при деле и довольна жизнью.

Зато у Саймона становилось все более неспокойно на душе. Несмотря на стремительно уплывающие с каждой неделей деньги, было страшно интересно наблюдать, как отель обретает форму, бродить по голым, но аккуратно отремонтированным комнатам и представлять их окончательно отделанными. И все же впервые за много лет ему нечем было заняться — ни тебе совещаний, ни телефонных звонков. Когда он единственный раз позвонил в агентство, Джордан был любезен, но немногословен. Все идет хорошо; старые клиенты ладят с новым руководством, есть парочка перспективных дел. «Все тип-топ, старина», — подытожил Джордан, и Саймон, кладя трубку, почувствовал укол ревности. Он уже не был важной персоной.

Были и свои радости. Ему было хорошо с Николь. Он скучал, когда она уезжала с Эрнестом, и раз-другой ловил себя на том, что с завистью вспоминает о днях, проведенных наедине с ней, — довольно глупо, поскольку сам предпочел не участвовать в, как он их называл, закупочных вылазках. Однажды он предпринял попытку поехать с ними и оказался таким нетерпеливым и раздражительным, что через пару часов они оставили его сидеть в баре.

Но, утешал он себя, с закупками скоро будет покончено. Тем временем дни становились длиннее, в весеннем воздухе чувствовалась мягкость, а дневное солнышко заметно пригревало. На террасах у отеля зацвел миндаль, ярко выделяясь на фоне бурой земли и серой коры деревьев. От каменной скамьи, на которой он сидел, исходило тепло. Он поглядел на пустой бассейн, где миссис Гиббонс устроилась на теплых плитах на сиесту, подергивая во сне задними лапами. Видно, снились кролики и почтальоны. Закрыв глаза, поднял лицо навстречу солнцу, чувствуя, как оно согревает кости.

— Monsieur le patron, bonjour!

Прищурившись от солнца, Саймон разглядел склонившегося к нему с протянутой для приветствия рукой человека с блестевшими на солнце зубами и темными очками. Отряд по предотвращению преступности в лице Жан-Луи совершал свой ежедневный рейд.

Это был гоняющийся за модой коротышка в больших не по размеру брюках и замшевом блузоне, холеный, излишне надушенный. Острой настороженной мордочкой и быстрыми, точными движениями он напоминал Саймону одну из юрких собачонок, которые лазают по кроличьим норам, — фокстерьера. Да и такой же цепкий, неотвязчивый, как терьер.

— Вы думали о моих предложениях? — Не давая Саймону ответить, достал из портфеля газетную вырезку. — Посмотрите — на прошлой неделе, утром во вторник, взяли банк в Монфаве. Как вы думаете, что было потом, когда фараоны удалились? А?

— Не знаю, Жан-Луи. Все ушли обедать?

— Ну вот! Вы шутите, а дело серьезное. — Для пущей убедительности он снял очки и замахал ими перед Саймоном. — Днем грабители вернулись! Дважды за один день! Вот вам Воклюз. Ничто не надежно, друг мой, ничто. Эти парни, они приезжают на быстрых машинах из Марселя, с пистолетами…

— Откуда вы знаете, что они из Марселя?

— А-а. — Жан-Луи надел очки и оглянулся, не подслушивает ли кто. — У меня связи. — Он заговорщически подмигнул Саймону. — Связи в milieu[57], еще со старых времен.

Саймон недоуменно поднял брови. О старых временах раньше с Жаном-Луи разговоров не было.

— Так вы?..

Жан-Луи приложил палец к губам. Саймон был уверен, что он подмигнул за своими темными очками.

— Корсика. Тайная деятельность. Слыхали о «Юнион корс»?

— На чьей стороне?

— Полиции, — улыбнулся Жан-Луи, пожав плечами. — Большую часть времени.

— Скажи мне вот что. Почему тебе хочется присматривать за таким маленьким отелем, как наш? Не так уж интересно следить, чтобы никто не упер пепельницы.

— Полезные связи, друг мой. Гости — парижане, англичане, немцы, — они останавливаются здесь, нуждаются в охране. Знаете ли, охранный бизнес становится все более жестким. Слишком много электриков берутся за это дело, предлагая низкие расценки. Хорошо, пускай у них будут свои дешевые клиенты — дачники. Я же хочу сливки — порядочных немецких миллионеров с коллекциями произведений искусства и женами, по пути в Горд покупающими к отпуску немного драгоценностей. Где я могу с ними познакомиться? Конечно же не в каком-нибудь борделе в Кавайоне, который называют баром. — Он махнул рукой в сторону здания позади себя. — Вот где я могу с ними познакомиться. К тому же у вас будет гарантированная охрана. Voilà — каждый из нас будет что-то иметь. — Поигрывая висевшим на шее золотым медальоном, он многозначительно посмотрел на Саймона. — Подумайте об этом, друг мой. Предлагаю самые льготные условия.

Жан-Луи потряс руку Саймона и, оставив за собой легкий запах лосьона, помчался воевать с преступностью в другое место. Не из тех, у кого стал бы покупать подержанный автомобиль, подумал Саймон, даже новый сейф. Но может оказаться полезным. Да и Николь он, кажется, нравится.

А в десяти километрах отсюда Николь с Эрнестом любовались оливковым деревом, которому, как их заверили, было не меньше 250 лет и предстояло еще добрых 750 лет жизни. Хозяин клялся в этом памятью своей бабушки. Сам хозяин, морщинистый, как старое оливковое дерево, начал дело сорок лет назад с лавандовой плантации и трудолюбивой жены и теперь был владельцем нескольких акров растительности, деревьев и кустарников, двух домов, небольшого «мерседеса» и четырех телевизоров.

— Comme il est beau,[58] — приговаривал он, поглаживая наросты и складки искривленного ствола. Легкий ветерок шевелил листья, менявшие цвет от зеленого до серебристо-серого. Дерево веками искусно формировалось, срединные ветви удалены, пропуская внутрь солнечный свет и давая просторно разрастаться кроне. Нужно, говорил старик, чтобы между верхними ветками свободно пролетали птицы.

— Какая роскошь, не правда ли? — восхищенно произнес Эрнест. — В самом деле можно пересаживать их в таком возрасте?

Николь перевела вопрос старику. Тот, улыбаясь, нагнулся и стал отгребать вокруг ствола песчаную почву, пока не обнажился край огромной деревянной кадки. Это дерево, сказал он, два года назад привезли из Бом-де-Вениз, здесь посадили в кадку. Оно вполне может перенести небольшое путешествие. Он лично гарантирует его сохранность, при условии — тут он помахал перед ними кривым потемневшим пальцем, — что его правильно сориентируют по сторонам света. Старик указал на зеленую метку на коре. Она должна быть обращена к югу — так стояло дерево с тех пор, когда было не выше былинки. Если это соблюсти, оно тут же приживется на новом месте. Если нет, дерево почти перестанет расти, пока не приспособится к изменившимся условиям. Прежде чем вкладывать деньги в такое дерево, кивая, заметил старик, о подобных вещах следует знать.

— Сколько же нужно вложить? — поинтересовалась Николь.

— Три тысячи франков, мадам.

— А наличными?

— Три тысячи франков, — улыбнулся старик.

Возвращаясь в Брассьер, оба единодушно согласились, что покупка стоит того, — природная реликвия, круглый год зеленая красавица, достаточно раскидистая, чтобы дать тень для столика и нескольких стульев, к тому же настоящий символ Прованса.

Вернувшись в отель, они нашли там взъерошенного Саймона, облизывающего кровь с ободранных костяшек пальцев. Одежда в пыли и зеленых пятнах, на щеке глубокая царапина. Увидев написанный на лице Николь испуг, успокаивающе поднял руку.

— Все в порядке. Победа за мной.

— Что случилось?

— Прибыл сюрприз для Эрна. Я помогал спускать его на террасу, да поскользнулся на ступеньках, ободрал об стенку руку и ткнулся щекой. Ты права. Этому негоднику надо сделать обрезание. Эта штука опасная.

— Ты хочешь сказать… — расхохоталась она. — Не может быть. Извини, не удержалась.

Саймон, улыбнувшись, потрогал щеку.

— Ранен в бою с пухлым херувимом. Дадут мне медаль?

Озадаченно слушавший Эрнест наконец нарушил молчание.

— Сначала что-нибудь дезинфицирующее, дорогой, а потом подумаем о медали. Сейчас вернусь.

Морщась при виде содранной кожи, Николь отряхнула его костюм.

— Извини, — повторила она. — Это совсем не смешно.

— Уход, — сказал он, — вот что мне требуется. Тебе придется уложить меня в постель и измерить температуру. Поди сюда. Покажу, как измерить без градусника.

— Ммм, — произнесла Николь минуту спустя. — Думаю, будешь жить.

При появлении Эрнеста с ватой и синтолом они разжали объятия, и Николь принялась промывать раны.

— Надеюсь, — начал Саймон, вздрагивая от боли, — тебе уже можно показать его, Эрн. Его нашла для тебя Николь. Когда ты его приручишь, он тебе страшно понравится.

Они спустились вниз и прошли через ресторан. Снаружи, на террасе, прислоненный к каменному бассейну, устремив взор на долину и горы, стоял снятый с постамента и отключенный от водяной системы херувим. Миссис Гиббонс пробовала на зуб его медную трубку.

— О, мои дорогие, — воскликнул Эрнест, — какой замечательный человечек! Гиббонс! Оставь его в покое!

Сияя от удовольствия, он со всех сторон обошел херувима.

— Ты говорил, что нужен фонтан.

— Божественно. И он действительно работает?

— Так, словно выпил полторы дюжины пинт доброго пива, Эрн. Как по-твоему, не слишком вульгарно?

— Ни в коем разе. Это же воплощение беззаботного наслаждения. Не могу выразить словами, как я рад. — Он благодарно обнял Николь. — Это так мило с твоей стороны, я уже вижу, как там звенит струя. Точно знаю, где его поставить — под тем самым деревом. — Взглянув на Саймона, смолк, прикрыв рот ладонью. — Надо угостить тебя стаканом вина, и тогда мы расскажем тебе о дереве.

Деликатно сплюнув в жестяное ведро, мадам Понс сделала заметку в тетрадке, содержавшей ее соображения о будущем винном погребе отеля. Она сидела в маленьком подвале с земляным полом неподалеку от Жигонда, на столе перед ней выстроились бутылки без этикеток, сквозь подошвы проникал холод, тусклый свет сорокаваттной лампочки высвечивал глубокие тени на внимательном лице сидевшего напротив мужчины.

— Итак?

Месье Констан был одним из десятков виноградарей в округе, кто на свой страх и риск занимался изготовлением и розливом собственного вина, вместо того чтобы продавать виноград кооперативу. Если вино удавалось, доход был выше. А если отель люкс, о котором говорила мадам, возьмет несколько дюжин ящиков, о вине разойдется слава, соответственно вырастет цена, и месье Констан сможет тогда прикупить пару гектаров по соседству, которые так плохо обрабатывал немощный и глупый сосед. Вот почему так важно произвести впечатление на эту дородную женщину.

— Славное винцо. Неплохое, — любезно, но без особого энтузиазма отметила мадам Понс. — Что еще?

— Сокровище, мадам. Настоящее сокровище, — заулыбался Констан. Жаль, что она отказалась отведать предложенного ей сыра, до того острого, что после него и уксус показался бы нектаром. Но она, что ни скажи, была профессионалом. Он наполнил два бокала густым темным вином, покрутил его. — Какой цвет, а? — Зажмурившись, вдохнул и восхищенно потряс головой. Отпил, покатал во рту и проглотил, снова покрутив головой. — Вот это, трах-тарах, винцо.

Бывшая свидетельницей подобных представлений по крайней мере в дюжине подвальчиков, мадам Понс с улыбкой взяла свой стакан и стала совершать собственный неспешный обстоятельный ритуал. Воцарилась тишина, если не считать глухого бульканья вина во рту мадам Понс. Наконец она проглотила.

— Да, — дважды утвердительно кивнула она. — Это хорошее, очень хорошее.

Только теперь потянулась за кусочком сыра. Наполняя снова бокал, Констан подумывал, не набросить ли ему лишний франк.

Наступление весны банда официально отпраздновала, сбросив с себя трико. Генерал осмотрел их одетыми в новенькие шорты, черные, ладно пригнанные. Он заплатил лишку за модель для «Тур де Франс» с двойной прокладкой на заду и автографом прошлого чемпиона спереди. У ребят даже ноги становились похожими на чемпионские — плотные мускулистые бедра, рельефные икры. Конечно, еще белые, но несколько недель хорошей погоды возьмут свое. Он с удовлетворением отметил, что его орлы не забывают их брить. Если свалишься и сдерешь кожу, волосатые ноги — просто беда.

К вящему удивлению Генерала, все они охотно смирились с дисциплиной и трудными тренировками и все вместе гордились тем, что могут взобраться на горы, о которых несколько недель назад не смели и думать. Удовлетворение достигнутым, подумал он, творит чудеса, особенно если впереди светят денежки. Именно в этом он находил стимул, когда готовил дело.

— Bon, — начал он, развертывая карту на капоте машины. — Сегодня семьдесят пять километров. Заканчивая, проедем через Иль-сюр-Сорг, как в тот самый день. Когда будете проезжать, не очень пяльтесь на банк.

Пока они разглядывали нанесенный на карту маршрут, Генерал достал из машины сумку и развернул содержимое: семь пар дымчатых очков и семь ярких хлопчатобумажных кепочек с маленькими козырьками.

— Voilà. Последний штрих, — сказал он, раздавая их соучастникам. — Это маскировка. Надевайте и будете выглядеть точно так же, как остальные пять тысяч, разъезжающие сегодня по дорогам. Никто не сможет запомнить ни цвета ваших волос, ни цвета глаз. Вы исчезнете.

— Недурно, а? — спросил Жожо, надев очки и натягивая на лоб кепочку. — Как по-твоему?

Жан оглядел его с ног до головы.

— Очаровательно. Особенно ножки.

— Allez! — приказал Генерал. — Здесь вам не дом моделей. Знаете дорогу из города? Я могу застрять в уличном движении.

Семь кепочек закивали в ответ. Генерал удовлетворенно кивнул. Элементарная маскировка себя оправдала. Даже он вряд ли узнает их, если они проедут на хорошей скорости.

Саймон с Эрнестом стояли у отеля, разглядывая сквозь строительные леса фасад. Рядом с ними скручивал сигарету Берт, специально выписанный из Лондона маляр.

— Через пару недель все будет, как надо, — заверил он. — Сейчас немножко ярковато, но солнце и ветер сделают свое дело — будет выглядеть древним. Как мы говорим, получится желаемый эффект.

Берт был мастером подделки под старину — где подпачкает, где подпортит, взлохматит, пройдется губкой. С помощью содержимого своего фургона он делал все — от искусственно растрескавшейся лакировки до грязных, в никотинных пятнах, потолков, фургон стоял рядом в гараже — волшебный сундук на колесах. На обоих бортах изображена привлекающая всеобщее внимание деталь из Сикстинской капеллы — перст Божий, указующий на как бы выбитую из камня надпись: «АЛЬБЕРТ УОЛДИ. ЖЕЛАЕМЫЙ ЭФФЕКТ».

Последним торжеством Берта была вывеска отеля. Блекло-желтые двухфутовые буквы с падающими от них тенями на блекло-голубом фоне, обрамленном узкой красной полоской. Вывеска выглядела так, будто полвека выдерживала непогоду и вот-вот начнет шелушиться. Впечатление усиливалось щербинами и трещинами, которые Берт старательно наносил целых два дня.

— Замечательно, Берт. Как раз то, что мы хотели, правда, Эрн?

— Превосходно, Берт, дорогой, — энергично кивал Эрнест. — Знаешь, я подумываю о том, не изобразить ли что на задней стене ресторана.

— Что-нибудь вроде фрески?

— Вот именно. Когда приедут остальные?

Теперь, когда каменщики заканчивали работы, к Берту должны были приехать трое помощников для отделки интерьера.

Берт задумчиво затянулся сигаретой.

— Стены, разумеется, ваши. Этим зубоскалам ничего не стоит сказать, что они закончили, но стенам еще сохнуть и сохнуть. Расписывать серые стены — упаси меня Боже. Если хотите получить желаемый эффект.

— Пойдем посмотрим, — предложил Саймон. — Все окна открыты, отопление включено полностью, так что внизу должно быть сухо.

Они вошли внутрь, и Берт задержался у одного из окон.

— Жаль, что там эти горы, правда?

— Что здесь такого, Берт?

— Загораживают вид, разве не так?

Франсуаза медленно поднималась по крыльцу дома Николь. Ей мешали узкая юбка и непривычно высокие каблуки. Она купила туфли в Кавайоне, куда ездила сделать прическу перед предстоящей беседой. Если сегодня все будет хорошо, она сможет уйти из кафе, не будет больше без конца мыть стаканы и терпеть шлепки по заду от заглядывающих переброситься в картишки приятелей отца. Каждый день будет ходить на высоких каблуках, знакомиться с приезжими из Парижа или Лондона. Может быть, в отель на красном «феррари» приедет молодой красавец и влюбится в нее. Оглядев старательно выглаженную накануне блузку, решила застегнуть еще одну пуговку. Bon. Постучала в дверь.

Впустив девушку в дом, Николь усадила ее в кресло у камина. Она впервые видела Франсуазу не в джинсах или старой ситцевой юбке и сандалиях на веревочной подошве. Превращение было потрясающим: перед ней была не деревенская девчонка, а эффектная молодая женщина. Больше чем нужно косметики, подумала Николь, узковата юбка, но эти мелочи можно поправить.

— Ты очень мило выглядишь, Франсуаза. Мне нравится твоя прическа.

— Merci, madame.

Франсуаза подумала было, как мадам Бувье, закинуть ногу за ногу, но сочла, что юбка и без того коротка, и просто скрестила ноги.

— Николь закурила.

— Скажи, как отнесутся к этому родители, не будут ли они против, если ты перейдешь в отель? Что будет с работой в кафе? Нам не хотелось бы их огорчать.

Франсуаза пожала плечиками и надула пухлую нижнюю губку.

— На мое место придет кузина. А родители… они знают, что не век же мне сидеть в кафе. — Она подалась вперед. — Знаете, я могу печатать на машинке. После школы занималась на курсах. Могла бы заниматься перепиской, бронированием, счетами, чем угодно.

Встретив нетерпеливый взгляд широко раскрытых глаз, Николь улыбнулась. Если первым личиком, которое гости увидят в отеле, будет это, они не смогут пожаловаться. Особенно мужчины.

— Пойдем на кухню. Сварю кофе, и поговорим.

Франсуаза пошла следом, разглядывая шелк рубашки, покрой брюк, поражаясь, как все ладно сидит, ни одной морщинки. Мадам Бувье была для нее самой элегантной женщиной. Чувствуя себя нескладной, разгладила на бедрах юбку — прошлогодняя, должно быть, села. Матери никогда не понять. Прячет платья, пока они не рассыплются в прах. Мадам Бувье поняла бы. Франсуаза решила расспросить ее насчет того, как одеваться. Если получит работу.

— Я могла бы начать до открытия отеля. Просто помогать.

Амброз Крауч сидел, уставившись на дисплей компьютера и бутылку красного вина, постепенно напиваясь и набираясь храбрости.

Отель стал для него чем-то вроде навязчивой идеи. Он символизировал все, над чем он публично глумился и чему втайне завидовал, — комфорт, роскошь, деньги — и ежедневно напоминал Краучу о его собственных весьма стесненных обстоятельствах. Он жил в маленьком домике, где всю зиму пахло сыростью. Уже два года ему не повышали зарплату; редактор без конца убеждал его, что жизнь в Англии становится все тяжелее. Пять издателей отвергли его предложение о книге, а после того как он раскритиковал одного проживавшего в Лакосте видного и пользующегося симпатиями американца, американские журналы перестали заказывать у него статьи.

Грустно размышляя, Крауч потягивал винцо. В довершение всего ему шантажом затыкает рот этот бандит-миллионер с его паршивыми сигарами и шустрой любовницей-француженкой — все это ему комом в горле. Он кое-что разузнал о Саймоне Шоу и набросал о нем объемистую злую вещицу, но на следующее утро, по трезвому размышлению, предпочел убрать в ящик стола. Но теперь, кажется, он нашел способ насолить.

Один из собутыльников на Флит-стрит согласился дать опус Крауча у себя в газете за своей подписью. Теперь, когда судьи засыпали прессу постановлениями о выплате ущерба за клевету, писать приходилось осторожно, но это все же лучше, чем ничего, да и сам Крауч останется в тени.

Наполнив стакан, улыбнулся про себя, увидев на экране дисплея заголовок: «НАСИЛИЕ НАД ДЕРЕВНЕЙ». Может быть, вставить ссылку на самого себя, как будто автор брал у него интервью? Никаких личных выпадов, просто легкий вздох неодобрения по поводу исчезающих традиций и осквернения деревенской жизни. Он застучал по клавишам, радуясь возможности без риска выплеснуть свою злобу.

Саймон поглядел на накопившиеся за неделю счета от столяров, водопроводчиков, штукатуров, электриков и, вздохнув, покачал головой. Похоже, будто выписываешь чеки итальянской футбольной команде — Роджеро, Бьяджини, Зиарелли, Коппа, — и почти так же дорого. Правда, работа хорошая, просто отменная. Подписав последнюю цепочку нулей, он вышел на веранду позади дома, где Николь в дневное время уже начала принимать солнечные ванны. Теперь был вечер, и голубевшее над горами небо постепенно приобретало невероятный, по выражению Эрнеста, бледно-розово-лиловый оттенок.

Пройдет немного времени, и зазеленеют ряды виноградников, зацветет вишня, и начнут съезжаться пасхальные туристы. Наши будущие клиенты, подумал Саймон. Надо надеяться, что водопровод и канализация будут работать. Взглянув последний раз на небо, он направился внутрь выпить.

Глава 17

— Это Саймон Шоу, насильник окружающей среды?

Узнав голос в трубке, Саймон улыбнулся. Джонни Харрис, когда-то составитель рекламных проспектов в агентстве, а ныне один из наиболее усердных репортеров светской хроники. В отличие от своих коллег, он не поражал свои жертвы в спину — по крайней мере, давал им возможность подготовиться к обороне. Они с Саймоном много лет поддерживали знакомство. Если не считать излюбленного определения «обидчивый глава агентства» применительно к Саймону в его колонке, он всегда относился к Саймону терпимо.

— Привет, Джонни. Что я наделал на этот раз?

— Ну, скажем, теперь ты занят разрушением устоявшегося образа деревенской жизни в одном из самых нетронутых уголков Прованса. Это написано в газете, посему, должно быть, правда, негодяй ты эдакий, — рассмеялся Харрис. — Так, одна из статеек, где обо всем говорится намеками, дабы не слишком обременять читателя обилием фактов. Вообще-то скроено умно. Я бы подозревал твоего замечательного соседа, того самого ядовитого карлика.

— Значит, писал не Крауч?

Правда, теперь это уже не имеет значения. Слишком поздно, чтобы причинить существенный ущерб.

— Газета и подпись не его. Его цитируют — обычная болтовня о еще одном гвозде в гроб Люберона, неосмотрительном распространении того, что ошибочно называют прогрессом, словом, навязшее в зубах дерьмо, но, конечно, он мог держать его при себе. Старый трюк, сам не раз прибегал к нему. Во всяком случае, написано аккуратно, в суде не к чему будет придраться.

— Очень вредная?

— Неприятная. Скажем, издевательская, но без точек над «i». О ней забудут, как только поймают без штанов очередного политика, а такое вроде случается каждую неделю. Посылаю тебе по факсу. Но, конечно, жди звонков, а случаем, и газетчика. — Харрис замолчал, и Саймон услышал щелчок зажигалки и отдаленные телефонные звонки. — Хотя вот что я тебе скажу. Хороший материал не повредил бы. Ты меня знаешь — всегда готов прокатиться на дармовщинку. Ну как?

— Разве устоишь перед таким тонким намеком? — рассмеялся Саймон. Подумав мгновение, ответил: — Почему бы не приехать на открытие? Это будет в начале июня, и мы могли бы подобрать тебе несколько колоритных фигур.

— Если хочешь, могу привезти своих. Кого-нибудь из евродерьма? Пару итальянских принцев? Старлеток и шлюх? Дай подумать. Могу устроить очаровательную актрисочку-лесбиянку или страдающего запоями автогонщика. Или клавишника из «Старк нейкид» или «Кар тивз»…

— Джонни, я надеюсь, что у меня будет приятный тихий маленький отель. Привози одну из своих девиц, а остальных оставь «Гроучо-клубу», хорошо?

Харрис шумно вздохнул.

— Ты превращаешься в старпера, но я снова сделаю из тебя человека. Дай знать о времени, и я явлюсь поддержать традиции британской прессы.

— Как раз этого я и боялся, — пошутил Саймон. — Так не забудь о факсе.

— Уже послал. Зажми нос — воняет, Скоро перезвоню.

Кладя трубку на место, Саймон все еще улыбался. Джонни Харрис, озорной веселый циник, всегда поднимал ему настроение. Его не испортил даже полученный факс, который вполне соответствовал описанию. Прочтя второй раз, Саймон порвал его. Что за способ зарабатывать на жизнь!

По словам месье Блана, до завершения строительства оставалось несколько дней, самое большее неделя. Каменщики ушли, плиточники закончили полы, кухня блестела нержавеющей сталью и медью, бассейн наполнен водой, оливковое дерево посажено — Эрнест чуть не плакал, когда обрезали крону. Альберт Уолди со своей бригадой маляров воевал из-за стен с электриками, у которых вдруг возникали новые идеи относительно проводки. Симфония спускаемой в туалетах воды и хлещущих водой кранов свидетельствовала о стараниях метавшегося от биде к ваннам водопроводчика, окончательно проверявшего наполнение и слив под оптимальным напором. Столяры подгоняли двери и шкафы, подстругивали и подшлифовывали, соря опилками и древесной пылью, оседавшими на свежей краске, вызывая очередной кризис в англо-французских отношениях.

Один месье Блан уверенно двигался в этом бедламе. За ним с куском серой поливиниловой трубки в зубах вперевалку семенила миссис Гиббонс. На кухне они присоединились к Николь, Саймону и Эрнесту, пробовавшим новое суфле, которое мадам Понс предлагала включить в меню.

Блан выразил восхищение ароматным лакомством, прежде чем перейти к делу. Возникла небольшая проблема, сказал он, ничего серьезного. Соседей, пожилую пару, беспокоит бассейн — конечно, не сам бассейн, чудо безупречного вкуса, — но то, что может происходить вокруг бассейна. Соседи читали в газетах о противоестественных порядках, которые порой имеют место в Сен-Тропезе, где, как известно, люди загорают tout nu, голыми. Мадам с ее чувствительным сердцем, наблюдая такое в Брассьере, деревне с двумя церквами, была бы глубоко огорчена. Месье, кажется, не выражал никаких опасений. Тем не менее было бы хорошо в подходящей форме дать соответствующие заверения.

Саймон собрал кусочком хлеба остатки суфле.

— Какая нелепость! Их участок отгорожен от бассейна трехметровой стеной. Чтобы увидеть что-нибудь, нужно вставать на ходули.

— Ну да, — сконфуженно заулыбался Блан. — Но мадам доводится теткой какому-то чиновнику в Авиньоне.

Николь тронула Саймона за руку.

— Сходи к ним, chèri. Стань на пяток минут дипломатом.

Саймон поднялся и галантным кивком поблагодарил мадам Понс.

— Очень вкусно. — Потом попробовал дипломатическую улыбку на других. — Сойдет?

— На зубах осталось чуточку суфле, дорогой, — заметил Эрнест. — В остальном на уровне. Тетушка не устоит.

Пройдя по улице полсотни метров, он дважды постучал в толстую дубовую дверь. Послышались шаги. В двери открылось решетчатое окошко. На него подозрительно уставились глаза в очках. Ему пришлось нагнуться, чтобы можно было разглядеть его лицо.

— Oui?

— Bonjour, madame. Я ваш сосед, из отеля.

— Oui.

— Владелец отеля.

— Ah bon.

— Да. — Саймону стало казаться, что на него глядели как на коммивояжера с дурным запахом изо рта. — Мадам, не могли бы мы переговорить? Всего несколько минут.

Очки снова изучающе посмотрели на него, и окошко захлопнулось. Послышался стук задвижек. Щелкнул замок. Наконец раскрылась дверь и мадам кивком головы пригласила Саймона войти.

В доме было темно, все ставни закрыты от солнечного света. Саймон проследовал за низенькой прямой фигурой на кухню и сел напротив нее за длинный стол, в конце которого стоял телевизор. С потолка свисала лампа. Можно было подумать, что сейчас полночь. Мадам, поджав губы, сложила на груди руки.

Саймон прокашлялся.

— Мне сказали, что вы с мужем обеспокоены насчет, э-э, плавательного бассейна.

— Определенных действий, — кивнула мадам.

— Ах, это. — Саймон попытался как можно убедительно улыбнуться. Губы на другом конце стола оставались поджатыми. — Хорошо, могу обещать, что мы будем требовать от гостей благопристойного поведения.

— Не как в Сен-Тропезе.

Саймон в ужасе воздел руки к небу.

— Разумеется, не как в Сен-Тропезе! Скорее как… — О, черт, где французский эквивалент «Богнор регис»? — Скорее тихий семейный отель. Знаете, респектабельный. — Он наклонился вперед. — И потом стена.

Мадам фыркнула в сторону комнаты.

— У мужа лестница.

К тому же еще телескоп, чтобы разглядывать девиц, подумал Саймон.

— Думаю, могу дать гарантию, что гости будут вполне благопристойны. — Он представил куколок Мюра, марширующих вокруг бассейна, подставляя ветерку загорелые ягодицы. — Более того, я лично буду уделять этому вопросу самое пристальное внимание.

Губы наконец приобрели какие-то очертания.

— Bon.

Аудиенция закончилась. Саймона вывели из мрака на солнечный свет. Мадам провожала его взглядом до самого отеля. Помахав на прощание рукой, получил в ответ легкий кивок головой, что было, по его мнению, хотя и небольшой, но все же дипломатической победой.

На следующей неделе уехали маляры. Можно было назначать дату открытия. Персонал набран, винный погреб укомплектован, репертуар мадам Понс определен. Ежедневно прибывали грузовики с кроватями и посудой, лежаками для бассейна, сотнями стаканов, полотенец и простыней, телефонными аппаратами, пепельницами и зубочистками, рекламными брошюрами и открытками — порой, казалось, вполне достаточно, чтобы оборудовать «Ритц».

Все трое работали по четырнадцать часов и вечером вваливались ужинать на кухню усталые, голодные, но довольные. Отель обретал свой облик — на удивление теплый, уютный, принимая во внимание обилие камня. Все острые углы сглажены и закруглены, не осталось ни одного края, который бы резал глаз. Комнаты как хорошие скульптуры — медового цвета полы, светлые стены, скругленные углы. Блан постарался на славу, и, когда развесят картины и постелят ковры от Котиньяка, будет достигнут, пользуясь словами мистера Уолди, желаемый эффект. Настало время подумать о гостях.

— Болтуны с хорошими связями, — сказал Эрнест. — Вот кто нам нужен при открытии. Любители всюду поспеть первыми, а потом раззвонить знакомым. Пустить нас в плавание должна молва, и притом громкая. — Он, подняв брови, поглядел на Саймона. — Уверен, что кое-кого мы хорошо знаем.

— Думаю, приедет Джонни Харрис, из Парижа будет Филип. — Саймон взял к сыру грушу. — Всегда можно залучить девиц из иллюстрированных журналов. И я подумывал, не совместить ли открытие с Каннским фестивалем. Оттуда всего три часа езды.

Николь недоверчиво поглядела на него.

— Думаешь, приедут кинозвезды? Non. Не увлекайся, chèri.

— Я не о том фестивале. Есть еще один, в июне. Собираются деятели рекламного бизнеса, у кого находится благовидный предлог и пара солнцезащитных очков, — директора, продюсеры, сотрудники агентств, готовые заняться чем угодно, только не тем, ради чего собрались, — смотреть в темноте и духоте рекламные фильмы.

— Тогда чем они занимаются?

— О, примерно тем же, чем в Лондоне и Париже. Приглашают друг друга на ленчи. Разница лишь в том, что собираются на Круазетт или на пляже, а не где-нибудь в Сохо. Возвращаются домой загоревшими.

— А после много говорят, — добавил Эрнест. — Болтуны, что надо, все до единого. По-моему, хорошая мысль.

— Узнаю время и попрошу Лиз прислать список участников. Кого-нибудь выберем. Уверен, что приедут, хотя бы из любопытства.

Пить кофе вышли на веранду. Над Любероном висела половинка луны. Далеко внизу лаяла собака. Под оливковым деревом беспрестанно опорожнялся херувим. Успокаивающий плеск фонтана смешивался с кваканьем лягушек. В воздухе ни ветерка, почти тепло, все напоминало о приближении лета. Саймон смотрел на Эрнеста, думая, что никогда не видел на его лице такого блаженства.

— Все еще скучаешь по Уимблдону, Эрн?

Эрнест улыбнулся и, вытянув ноги, принялся разглядывать матерчатые сандалии на веревочной подошве.

— Ужасно.

Вода в бассейне нагрелась до терпимых двадцати четырех градусов по Цельсию, и Николь с Саймоном стали каждое утро до завтрака приходить поплавать. Скоро, говорила она, эта территория будет занята гостями, так что следует пользоваться случаем, пока есть возможность.

Саймону было в новинку начинать день с плавания, но скоро он полюбил первое встряхивающее прикосновение воды, освежающее тело, разгоняющее остатки сна и очищающее легкие. Начал с пяти старательных заплывов, затем стал делать десять, позднее двадцать. С удовлетворением чувствовал, как тело постепенно наливается силой.

Проплыв привычную дистанцию, он выбрался из бассейна. Николь лежала на плитах, спустив купальник до пояса. На уже слегка загоревших грудях подсыхали капельки воды.

— Завтрак чемпионов, — произнес он, наклоняясь к ним, и вдруг остановился, увидев что-то краешком глаза. Подняв взгляд, успел увидеть нырнувшую за стену лысину. — Вот дерьмо!

Николь, прикрывая глаза от солнца, подняла руку.

— Ты что-то знаешь, милый? С каждым днем становишься все романтичнее.

— Не я один, — кивнул он в сторону стены. — У тебя есть тайный воздыхатель. Только что видел его башку. По-моему, у нас в соседях один из тех, кого мы зовем Любопытным Томом.

— Как?

— Чересчур любопытный — должно быть, муж блюстительницы нравов Брассьера.

Николь засмеялась и села, разглядывая стену.

— Месье Арно старый козел, вся деревня знает. Кто-то на днях говорил, что он сорок лет не видел жену нагишом — с медового месяца.

Саймон вспомнил суровое лицо и поджатые губы мадам Арно.

— Похоже, так оно и есть.

— Наплевать. Она, может быть, и пожалуется, но только не он. Это же интереснее, чем поливать розы. — Смахнув со лба Саймона мокрые волосы, она обняла его за шею. — Так что такое завтрак чемпионов?

Глава 18

Открытие назначили на первую субботу июня. Отель в этот уик-энд будет переполнен. Неудивительно — номера предоставляются бесплатно.

Николь с Саймоном завтракали в ресторане, когда из кухни появился Эрнест. Подойдя к столику, он неодобрительно защелкал языком, указывая на часы.

— Мечемся с самого рассвета как заведенные, и что видим? — поджав губы и подняв брови, вопросил он. — Патрон с мадам прохлаждаются за завтраком, мешая этим беднягам, — продолжал он, указывая в сторону накрывавших столы к обеду молодых официантов в черных брюках и белоснежных рубашках. — Значит, так. Последний обход, согласны?

Проглотив кофе, Николь с Саймоном поспешили за Эрнестом. Франсуаза в скромном хлопчатобумажном платье, которое никак не могло соперничать с вызывающим новеньким бюстгальтером, расхаживала по вестибюлю, всякий раз оглядывая себя, когда проходила мимо висящего против конторки импозантного старинного зеркала. Под ним, на темном полированном дубовом столе, стояла массивная стеклянная ваза со свежесрезанными цветами, запах которых смешивался со слабым запахом пчелиного воска.

— Bonjour, Françoise. Ça va?

Та не успела ответить — зазвонил телефон. Стуча каблучками, девушка поспешила к конторке и, сняв сережку, аккуратно подсунула трубку под замысловатую прическу.

— Hotel «Pastis», bounjour. — Она нахмурилась, видно, на линии помехи. — Monsieur Shaw? Oui. Et vous êtes Monsieur…? — Прикрыв трубку ладонью, поглядела на Саймона. — C’est un Monsieur Ziegler. — Передав трубку Саймону, снова надела сережку.

— Боб? Ты где?

— В Лос-Анджелесе, и у нас, черт побери, ночь.

— Тебе не спится, и ты решил пожелать нам удачи?

— Само собой. Теперь слушай. Звонил Хэмптон Паркер. Его парень взял годичный отпуск в колледже и завтра едет во Францию. Знаешь место, которое называется Лакост?

— Минут двадцать отсюда.

— Так. Парень едет как раз туда. В какую-то школу искусств. Пробудет там все лето, и Паркер хочет, чтобы ты за ним присмотрел.

— Как он из себя?

— Откуда мне знать? Может быть, у него две головы, может быть, чокнутый. Я его в глаза не видал. Тебе что, прислать анализ крови? Вот черт. Всего лишь на лето.

Саймон потянулся за блокнотом.

— Как его зовут?

— Бун, в честь деда. Бун Хэмптон Паркер. Ну и имена придумывают, черт возьми, в Техасе.

— Зато кругленькие счета, Боб.

— Будь уверен.

— Как дела?

— Идут. А что? Уже надоело? — хрюкнул Зиглер, что означало смех. — Слушай, мне надо поспать. Так приглядишь за парнем, о’кей?

Насколько помнил Саймон, это был самый дружелюбный разговор с Зиглером за многие годы. Возможно, получив в свое распоряжение весь мир, этот нахал несколько помягчал.

Эрнест перестал поправлять букет.

— На какой-то момент я с ужасом подумал, что у нас будет незваный гость.

Саймон покачал головой.

— Зиглер ни за что сюда не явится. Терпеть не может никаких красот.

Следующий час они обходили номера, осмотрели бар, бассейн, столики под парусиновыми зонтиками в приятной прохладе террасы. Поднявшееся высоко солнце припекало. Теперь, когда спала утренняя суета, мадам Понс присела со своим первым стаканчиком вина. Отель был готов к приему гостей.

Саймон обнял Николь за талию, и они не спеша побрели к павильону у бассейна. Эрнест в который раз показывал официантам, как красиво расположить вазочку с маслинами и орешками.

— Есть надежда выпить, Эрн?

Они присели в тени. В ведерке со льдом бутылка белого вина, рядом запотевшие стаканы.

— За вас двоих, — произнес Саймон. — Вы проделали фантастическую работу.

Ответом ему были белозубые улыбки на загорелых лицах.

— А теперь за гостей, — предложил Эрнест. — Да благослови их Бог, где бы они ни были. — Взглянув на террасу, торопливо допил вино. — Ну, мои дорогие, вот и они.

На террасе, глядя в сторону павильона, стояла Франсуаза, прикрыв от солнца глаза ладонью. Рядом три фигуры в черном. Солнце блестело в темных очках, освещая ослепительно белые лица. Прибыли девицы, фото-модели из дорогих глянцевых журналов.

Кудахтая от восторга перед открывшимся видом, они спустились по ступеням. Франсуаза провела их к павильону. Девицы представились.

— «Интериорс». Какое чудесное местечко. Потрясающе чудесное.

— «Харпере энд Куин». Мы первые?

— «Элль декорасьон». Вы должны сказать, кто делал фасад. Страшно удачно.

Саймон был озадачен. Девицы, все на грани тридцати, словно вышли из одной костюмерной — черные свободные жакеты, черные брюки, черные очки в круглой черной оправе, длинные искусственно взлохмаченные волосы, конторский цвет кожи и огромные сумки через плечо. Они согласились выпить вина и представились по имени, еще больше озадачив Саймона. Ему послышалось, что все они назвались Люсиндами.

Откинувшись на стульях, они поздравили себя с успешным прибытием на край света. «Интериорс» первой пришла в себя от дорожных невзгод.

— Можно ли, — спросила она, откусывая подобранную под цвет своего убранства темную маслину, — быстренько обежать кругом, пока не приехали остальные?

Не успел Саймон ответить, как Эрнест был уже на ногах.

— Позвольте мне, милочки. Захватите свои бокалы, и мы совершим грандиозную экскурсию.

И, оживленно объясняя, когда проходили мимо фонтана — «вообще-то нашли на свалке недалеко отсюда, пузырь работает нормально», — увлек их в отель.

Саймон, улыбаясь, покрутил головой.

— По-моему, Эрну все это нравится.

— Думаю, да, — согласилась Николь, бросая оценивающий взгляд. — А тебе разве нет?

— Несколько похоже на то, когда водишь по агентству клиентов. Последние месяцы приходилось думать только о том, чтобы закончить строительство, а теперь вот… Не знаю, это уже другая работа. — Он погладил Николь по щеке. — Перестань хмуриться, не то распугаешь клиентов. Пойдем посмотрим, может быть, объявился кто-нибудь еще.

В маленьком вестибюле было тесно и шумно. Полдюжины беглецов с фестиваля рекламных фильмов с подружками и женами проталкивались к Франсуазе, во весь голос жизнерадостно обращаясь к ней по-английски, время от времени щеголяя французским словечком. Джинсы и кроссовки, панамы и солнечные фильтры, «ролексы» на обгоревших на солнце запястьях, разбросанные повсюду сумки, возгласы «Оù est le bar?»[59]; попытки помочь Франсуазе отыскать свои фамилии в списке гостей. Потом покрасневшие от загара лица, у некоторых обросшие двухдневной щетиной — знак напряженной творческой деятельности, — обратились к появившимся у конторки Саймону и Николь. Рукопожатия и похлопывания по спине со знакомыми, объятия с приятелями и спустя пять минут подобие порядка, когда два боя начали разносить багаж и разводить его владельцев по номерам.

Саймон зашел за конторку помочь растерявшейся Франсуазе проставить против фамилий номера комнат, успокаивая ее, что англичане, когда их много, часто бывают шумными, особенно если они являются светилами в рекламном бизнесе. Спросил, приехал ли кто-нибудь еще.

— Eh oui, — ответила она, показывая список. — Monsieur Murat. Il est tres charmant.[60]

Еще бы, старый бабник, подумал Саймон, набирая номер Филипа.

— Oui?

Никто другой, подумал Саймон, не был способен односложным словом выразить приглашение к распутному времяпровождению. Он, видно, думал, что Франсуаза хочет помочь ему разложить багаж.

— Извини, Филип, это всего лишь я, Саймон. Добро пожаловать в Брассьер.

— Дружище, просто поразительно. Приезжаю, и к моим услугам трое красоток из службы на этаже.

— Не тешь свое тщеславие. Они из журналов. Неужели еще не затащил ни одну к себе?

— Она очень удивилась. Сейчас в ванной.

— Ладно, когда разберешься с женщинами, спускайся выпить.

Саймон положил трубку и заглянул в список гостей. Десять номеров заняты. Осталось два.

— Çа va? — спросил он, подбадривая Франсуазу.

— Oui, j’aime bien.

Улыбнувшись, повела плечиком. Интересно, подумал Саймон, как скоро из-за нее начнется свалка среди официантов.

Снаружи послышался звук подъезжающей машины, и Саймон вышел наружу. Из маленького взятого напрокат «пежо» выбирался Джонни Харрис, облаченный в светло-желтый хлопчатобумажный костюм. Они обменялись рукопожатием поверх откинутой крыши и светловолосой головки спутницы Харриса.

— Для хиппи средних лет выглядишь вполне сносно. — Харрис махнул рукой в сторону машины. — Это Анджела. — Удержался, чтобы не подмигнуть. — Помогает мне подбирать материал. — Вверх взметнулась худенькая ручка и приветственно пошевелила пальчиками.

— Ставь вон там. Я помог тебе с багажом.

Щурясь от солнца, Анджела вышла из машины, извлекая из копны волос темные очки. Она была на целый фут ниже Харриса, с головы до ног затянута в неизбежно черное, единственная уступка — красные босоножки в тон ногтей на ногах. Выглядела как восемнадцатилетняя девица с двадцатилетним опытом. С милой улыбкой обратилась к Саймону.

— Сейчас лопну. Где женский?

Отель внезапно ожил. В бассейне раздавались всплески, из бара доносились взрывы хохота. Рекламные дамы, намазавшись кремом, распростерлись под солнцем, время от времени обрызгивая лица из аэрозольных баллончиков. Девицы из журналов, тщательно избегая солнца, переходили от одного пятна тени к другому, для памяти фотографировали и нашептывали что-то в маленькие черные диктофоны. Эрнест, улыбаясь и любезно кивая, заботливо метался от одной группы к другой, успевая давать распоряжения официанту в баре. Мадам Понс в огромном белом фартуке в последний раз величественно обходила столики, чтобы убедиться, что все готово к началу обеда.

Саймон нашел Николь сидящей на террасе с Филипом Мюра, показывавшим ей с излишней, по его мнению, интимностью миниатюрную видеокамеру. Положив руку ей на плечо, он помогал молодой женщине навести камеру в сторону бассейна.

— Нарушаешь профсоюзный устав, — заметил Саймон. — Не лапай кинооператора.

Филип с ухмылкой поднялся и обнял Саймона.

— Поздравляю. Грандиозно. Как ты его отыскал? И почему прятал от меня Николь? В жизни не встречал женщину прелестнее.

— Старый развратник. За тобой глаз да глаз, надуешь, как пить дать. Где ты был?

Филип скорчил гримасу.

— Делали рекламный фильм в Бора-Бора. Сущий ад.

— Представляю. — Саймон оглядел бассейн. — Где твоя подружка?

— Элиан? — Филип махнул рукой в сторону отеля. — Переодевается. К обеду. Потом будет переодеваться к бассейну, а дальше к ужину. Мается с тряпками каждые три часа.

— «Элль»?

— «Вог».

— А-а.

— А еще говорят, что это женщины — дряни, — засмеялась Николь и поглядела на часы. — Chèri, надо собирать людей на обед. Все здесь, нет?

— Еще не видел Билли Чандлера, но можно начинать и без него.

Саймон с Эрнестом встречали и рассаживали по столикам разомлевших от солнца и вина гостей. Саймон заметил, как увлеченно разглядывает Франсуаза из окна наряды гостей: блестевших кремом для загара рекламных дам, набросивших поверх купальников длинные рубашки или платки; девиц из журналов в черном, кажущихся от этого старухами; Анджелу, затянутую в вишневого цвета узкое короткое платье; темноволосую коротко подстриженную Элиан, которая, видимо, тоже была в Бора-Бора, в ярко-зеленом балахоне с разрезом до бедер. Дальше шли мужчины: кроме Филипа, одетого в белые брюки и рубашку, остальные следовали моде дня — щеголяли в длинных шортах и вылинявших майках. Своего рода снобизм наизнанку, подумал Саймон, — ну прямо чернорабочие, которым случайно повезло, если бы не окружающие их женщины, диковинные часы на руках да стоящие поблизости машины.

Подождав, когда все рассядутся, он постучал вилкой по бокалу.

— Я хотел бы поблагодарить вас за то, что вы смогли добраться сюда из Лондона, Парижа и Канн, чтобы вместе с нами отпраздновать открытие отеля. Надеюсь, вы познакомились с Николь и Эрнестом, которые взвалили на себя всю работу. Но вы еще незнакомы с нашим шеф-поваром, мадам Понс. — Он протянул руку в сторону кухни. Стоявшая в дверях мадам Понс подняла бокал. — Это такая женщина, что, отведав приготовленные ею блюда, мужчины застонут от удовольствия. Вечером у нас будет небольшой прием, и там вы познакомитесь с некоторыми из местных жителей. А пока что, если что потребуется, просите любого из нас. Когда разъедетесь по домам, рассказывайте всем о нашем отеле. Что-что, а деньги нам нужны.

Саймон сел, вошли официанты, и шумное застолье пошло своим чередом. Поглядев на мелькающие на лицах гостей смягченные зонтами солнечные пятна, он, улыбаясь, обернулся к Николь. Обед на открытом воздухе теплым летним днем, открывающийся взору великолепный вид — что может быть лучше? Кажется, отель всем очень понравился. Испытывая блаженный покой, он достал из раковины первую крошечную мидию и, обмакнув в майонез собственного приготовления, поднес ко рту.

— Monsieur Simon, excusez-moi. — За спиной, покусывая нижнюю губку, стояла Франсуаза. Саймон положил вилку. — Un monsieur vous demande. II est très agité[61].

Саймон пошел за ней к телефону.

— Алло?

— Саймон? Это Билли. Слушай, у меня небольшое затруднение.

Саймон слышал, как он затягивается сигаретой.

— Ты где?

— В Кавайоне. В участке, черт побери.

— Что случилось?

— Ну, поставил машину и пошел купить сигарет, а когда вернулся, в нее лез какой-то тип.

— Он удрал?

— Нет. Довольно плюгавый, так я его вытащил и врезал.

— И тебя арестовали за то, что помешал ему угнать машину?

— Не совсем так. Машина-то была не моя, Ясно? Моя стояла дальше. Они здесь все одинаковые — маленькие и белые. В общем, он завизжал как резаный и явилась полиция. Крутые мерзавцы, должен тебе сказать.

— О, черт. Сейчас буду. Молчи. Не брыкайся.

— Думаю, что в общих чертах ты прав.

В машине было как в печке. Желудок Саймона все еще сожалел о несъеденном обеде. Очередное героическое похождение Билли Чандлера, самого драчливого фотографа в Лондоне. Оставь его на пять минут в пивной, и, когда вернешься, там уже драка вовсю. Беда в том, что его длинный язык не соответствовал всему остальному. Саймон потерял счет гроздям винограда, которые он посылал в разные больницы, — сломанная челюсть, перебитый нос, поломанные ребра. Раз его даже нокаутировала фотомодель — одна из тех крупных девиц, при виде которой он не мог устоять, чтобы не взобраться на нее. Несмотря на сплошные неприятности, какие он терпел от Билла, Саймон ничего не мог поделать — любил парня.

В расположенной в верхнем конце Кавайона напротив вереницы кафе жандармерии пахло взвинченными нервами и черным табаком. Приготовившись оправдываться и заискивать, Саймон направился к стойке дежурного. Жандарм, не произнося ни слова, грозно уставился на просителя.

— Bonjour. У вас находится мой друг, англичанин. Произошло недоразумение. — Жандарм по-прежнему молчал. Набрав побольше воздуха, Саймон продолжал: — Он думал, что угоняют его машину. По ошибке. Он очень сожалеет.

Жандарм, отвернувшись, крикнул кому-то в дверь и наконец соизволил ответить Саймону.

— Этим занимается капитан.

С сигаретой в зубах появился угрюмый капитан с усами, на несколько сантиметров длиннее, чем у жандарма. Саймон повторил сказанное ранее.

Капитан помрачнел еще больше.

— Дело очень серьезное, — промолвил он, выдыхая клубы дыма. — Жертву отправили на рентген в клинику Сен-Рош. Могут обнаружится костные переломы.

Господи, подумал Саймон, единственная приличная зуботычина за двадцать лет, и надо же, чтобы именно здесь.

— Капитан, я, разумеется, оплачу все расходы на лечение.

Капитан провел Саймона в кабинет. Достал бланки, снял показания относительно репутации нападавшего, подробно записал обстоятельства пребывания Саймона во Франции, потребовал предъявить паспорт. Обсудили возможное возмещение ущерба пострадавшей стороне. В кабинете от дыма было нечем дышать. У Саймона разболелась голова. Урчало в желудке.

Наконец, спустя два с половиной часа, капитан счел, что собрано достаточно бумаг, и приказал ввести арестованного. Тот был в мятых черных брюках и застегнутой доверху рубашке. На худом морщинистом лице с копной седеющих волос нерешительное выражение.

— Привет, приятель. Мои сожаления. Ну и удивил.

Оба, кивая головами и кланяясь, покинули жандармерию и не останавливаясь пробежали трусцой добрую сотню метров. Билли вздохнул так глубоко, будто не дышал весь день.

— Выпить бы, черт побери!

— Билли, — предупредил Саймон, положив руки на костлявые плечи приятеля, — если думаешь, что я поведу тебя в один из этих баров, где ты проведешь пятнадцать раундов с вооруженными ножами арабами и закончишь свой уик-энд в участке, то ты глубоко ошибаешься. О’кей?

Лицо Билли сморщилось в ухмылке.

— Да я просто так, — потрепав Саймона по щеке, оправдывался он. — Рад тебя видеть. Лучше бы без этой заварушки, но я действительно подумал, что этот педераст лезет за моими вещами. Ладно, что дальше?

К тому времени, когда они вернулись в отель, сгрудившиеся вокруг бассейна начинали приходить в себя от одури, вызванной едой, питьем и солнцем. Саймон смотрел на них, стоя на террасе. Билли вышел с кружкой пива, видимо, уже полностью оправившись от выпавших на его долю испытаний.

— Да, сын мой, — изрек он, обращаясь к Саймону, — вот это жизнь. — Посмотрел вниз на бассейн. — Боже мой, глядя на все это, хочется плакать от умиления. Будет чудо, если из того, что на них надето, удастся сшить полдюжины носовых платков.

Дамы явно решили взять от солнца все, что могли, — на телесах ничего, кроме ярких треугольничков в большинстве случаев размером меньше огромных солнцезащитных очков.

Бросив взгляд на стену, Саймон толкнул локтем Билли. В тени высокого кипариса еле видно торчала лысина.

— Наш сосед. По-моему, на все лето бросил смотреть телевизор.

Саймон провел Бобби к бассейну и представил, весело наблюдая, как маленький фотограф настойчиво пожимает руки всем женщинам, наклоняясь, насколько позволяли приличия, к грудам блестевшего от крема мяса. Удаляясь, Саймон расслышал, как он спрашивал Анджелу, позировала ли она когда-нибудь фотографу, — сколько раз Бобби прибегал к этому трюку? — и пошел искать Николь и Эрнеста.

По общему мнению, вечер выдался идеальный, теплый, безветренный. В небе полыхало заходящее солнце. Горы прятались в розовато-зеленой дымке. Терраса наполнялась людьми. Местные жители и иностранцы с вежливым интересом оглядывали друг друга. Эрнест, в ослепительно розовом полотняном костюме, помогал общению. Николь и Саймон, вооруженные бутылками шампанского, медленно двигались в толпе, пополняя бокалы и слушая обрывки разговоров, французы вели беседу о политике, о «Тур де Франс» и ресторанах. Рекламные деятели, как всегда, говорили о рекламе. Чужеземцы делились жалобами на водопровод и канализацию и со смешанными чувствами недоверия и скрытого удовлетворения, покачивая головами, обсуждали недавний скачок цен на недвижимость.

Билли Чандлер и его фотоаппарат выслеживали женские личики и фигурки; он всегда утверждал, что ни одна женщина не устоит перед фотографом, рекламирующим моду. Девицы из глянцевых журналов, сменив черную униформу и темные очки на свободного покроя светлые блузки, туго обтягивающие бедра леггинсы и шикарную косметику, выпытывали секреты у декоратора, специализировавшегося на перестройке старых провансальских ферм в шикарные апартаменты, не уступающие квартирам в Белгравии. Джонни Харрис наблюдал за всеми, дожидаясь, когда начнет действовать спиртное. Трезвые слишком осторожны в своих словах.

Саймон нашел его возле группы, включающей Филипа Мюра, жалующегося на свою известность французского писателя и увешанную несколькими килограммами золота и драгоценностей молодую наследницу из Сан-Ремо с постоянно надутыми губками.

— Есть сенсации, Джонни?

Харрис облегченно улыбнулся.

— Не разберу ни единого слова из того, что они говорят. Что мне нужно, так это кто-нибудь болтающий по-английски и жаждущий выплеснуть свои секреты. — Отпив шампанского, продолжал: — Говорливый чужестранец, ни на кого не оглядывающийся, — вот что было бы идеально.

Саймон оглядел море кивающих голов, болтающих ртов, пока не разглядел нужное лицо — обрамленное светло-каштановыми кудрями, круглое, загорелое, живое.

— Вот что тебе нужно, — сказал он. — Она агент по торговле недвижимостью, живет здесь пятнадцать лет. Если хочешь, чтобы слух распространился подобно гриппу, то все, что требуется, — рассказать ей об этом под строжайшим секретом. Мы зовем ее «Радио Люберон».

Они протолкались сквозь толпу, и Саймон положил руку на пухлое голое женское плечо.

— Хочу вас украсть и познакомить с представителем печати. Можете рассказать ему все о наших замечательных соседях. Джонни, разреши представить Диану Прескотт.

— Джонни Харрис. — Они обменялись рукопожатиями. — У меня колонка в «Ньюс». Саймон сказал, что вы можете помочь мне дать местный колорит.

Она, прыснув, поглядела на него большими навыкате голубыми глазами.

— Значит, теперь это называется так? Итак, с чего вы хотели бы начать? С первой десятки снобов? С актеров, которых не видно на сцене? С мафии декораторов? Считается, что здесь край Вселенной, но жизнь тут буквально бурлит.

— Не терпится услышать, — воскликнул Джонни, отбирая у Саймона бутылку. — Строго между нами и миллионами моих читателей.

Она снова прыснула смехом.

— Только, дорогой, чтобы там не упоминалось моего имени. — Диана охотно согласилась выпить еще шампанского, и Саймон заметил, что она уже навеселе. — Итак, видите того ужасно респектабельного высокого седовласого мужчину? У него по вечерам…

Извинившись, Саймон оставил Харриса, уверенный, что тому предстоит плодотворный вечер. От выпитого на пустой желудок слегка кружилась голова, и он направился в ресторан, где были накрыты столы с закуской. Кто-то тронул его за руку. Обернувшись, он увидел Жана-Луи в ярко-розовой рубашке и пиджаке цвета ванильного мороженого. Рядом человек в темно-синем костюме при галстуке.

— Позвольте мне, — с улыбкой произнес Жан-Луи, — представить своего коллегу Энрико из Марселя.

Энрико выглядел так, будто явился прямо с совещания главных директоров компаний — строгий костюм, безукоризненная прическа, — если бы не странная неподвижность лица, холодный взгляд немигающих темных глаз и уходящий под воротник шрам. Жан-Луи сообщил, что Энрико занят в сфере личного страхования. Нижней частью лица Энрико изобразил улыбку. В случае если у отеля возникнут слишком серьезные или деликатные проблемы, когда нежелательно вмешательство полиции, он с большим удовольствием оказал бы помощь месье. Закурив, внимательно поглядел на Саймона. Такое прекрасное заведение, так близко от Марселя, может послужить соблазном для некоторых… элементов с побережья. Жан-Луи, цыкая зубом, согласно кивал головой. Да-да. Живем в опасное время.

Саймон вдруг почувствовал, что несколько импульсивно занялся гостиничным бизнесом. Несмотря на вежливое обращение и заученные неискренние улыбки, от Энрико исходила угроза, не имеющая ничего общего с традиционным страхованием. Слава Богу, что я прошел школу рекламного дела, подумал Саймон. По крайней мере, знаю, как поступать в подобной ситуации.

— Давайте как-нибудь пообедаем, Энрико, — предложил он. — И спокойно поговорим.

Миссис Гиббонс осторожно пробиралась сквозь лес ног, избегая острых каблуков и пролитого шампанского, нюхая каменные плиты в поисках оброненных сандвичей. Подойдя к каменной скамье на краю террасы, навострила уши. Под скамьей лежал большой вызывающий интерес предмет. Обнюхала его. Он не двигался. Куснула. Мягкий, приятный на зуб. Подобрала и стала искать место, где подальше от всего этого шума и шаркающих ног можно спокойно с ним расправиться.

Спустя полчаса «Харпере энд Куин» решила подправить косметичку и нагнулась за сумочкой. Мирную болтовню нарушил тревожный визг. Расталкивая гостей, Саймон ринулся на звук, почти уверенный в том, что Билли Чандлер выясняет отношения с чьим-нибудь разгневанным мужем.

— Моя сумочка! — взвизгивала «Харперс энд Куин». — Кто-то взял мою сумочку!

Снова забыв о еде, Саймон присоединился к обезумевшей от горя девице — искали в клумбе лаванды, ходили среди гостей, спустились к бассейну. «Харперс энд Куин» все более истерично вспоминала, что было в сумочке. В ней содержалась вся ее жизнь, а мысль о пропавшем «филофаксе» вызвала новый вопль отчаяния. Саймон, у которого урчало в желудке и снова разболелась голова, не был настроен выслушивать предположения Жана-Луи, что сумочку давно надо искать по ту сторону итальянской границы — до того шустры местные грабители.

К Саймону, с болтающимися на цепочке темными очками, подбежал один из рекламных деятелей.

— Все в порядке. Нашли.

У Саймона чуть отпустило в голове.

— Слава Богу. Где?

— В ресторане. Под большим столом.

«Харпере энд Куин» от облегчения чуть не упала в обморок, затем снова оцепенела от страха. Что, если сумочку очистили, украли всю ее жизнь, может быть, даже «филофакс» с собиравшимися годами номерами телефонов не для посторонних глаз? На мгновение перед ней предстала картина полного крушения карьеры.

— Да нет же, нет, — заверял рекламный деятель. — Не думаю, чтобы что-нибудь пропало. Это не совсем то, что вы думаете.

Приблизившись к длинному столу с закусками, они увидели небольшую группу присевших на корточки людей, по всей видимости пытающихся разговаривать со спущенной до полу скатертью. Один из них поднял голову.

— Мы пробовали приманить ее лососиной и пирожным с заварным кремом, но она не обращает внимания.

Саймон и «Харперс энд Куин», встав на колени, заглянули под скатерть. На них, обнажив зубы, глядела миссис Гиббонс. Коротко зарычав, она продолжала расправляться с «тампаксом».

— О Боже! — воскликнула «Харперс энд Куин».

— Вот дерьмо, — сказал Саймон. — Где Эрнест?

Франсуаза изо всех сил старалась понять маленького английского фотографа. По правде говоря, он очень мил и, скажем, даже приятно быть предметом такого лестного внимания, пускай он почти не понимает по-французски.

— Теперь, милочка, — продолжал он, — давай сделаем несколько снимков для «Вог». Ты знаешь «Вог», да? Главный журнал. — Отступив назад, откинул голову. — Так. Давай попробуем на кушетке. — Он похлопал рукой по сиденью. Франсуаза села на краешек. — Нет, по-моему, лучше лежа, в très свободной позе, о’кей? Позвольте мне. — Он принялся поправлять позу, пока Франсуаза не легла во всю длину. — Так. Теперь лучше, — одобрил он, присаживаясь перед ней на корточки. — А теперь, думаю, надо подогнуть эту ножку — вот так — потом эти две верхние пуговки… позвольте мне… юбочка… ну вот, очаровательно…

Эрнест торопился в ресторан, бесшумно шагая в своих сандалиях на веревочной подошве. Остановился как вкопанный. Брови от удивления скрылись под прической. Выразительно прокашлялся.

Билли Чандлер, ухмыляясь, глянул через плечо.

— Делаю пробные снимки, Эрн. Не видел, где экспонометр?

— Не под блузкой ли у этой юной леди? Еще не кончил искать?

— Мы лишь работаем над истинно артистичной позой, Эрн, только и всего, — подмигнул он. — Слушай, ступай дальше. Я слыхал, тебя звал Саймон.

— Сейчас подошлю месье Бонетто, — фыркнул Эрнест, — и у тебя будет возможность сделать художественный портрет папы с дочкой. Без него не начинай, ладно?

Собравшиеся вокруг стола отступили назад, наблюдая, как Эрнест бранит миссис Гиббонс, убеждая отдать то, что осталось от ее легкой закуски, и как она, поджав хвост, позорно удирает на кухню искать утешения у мадам Понс. «Харперс энд Куин» в отчаянии собирает слюнявые изжеванные останки, складывая их на стол, «филофакс» избежал серьезных повреждений, но сомнительно, войдут ли в машину кредитные карточки, если та не приспособлена распознавать следы зубов. И, разумеется, ей потребуется новый паспорт. Сердито поджав густо накрашенные губы, она испепелила взглядом Саймона. Что-то надо делать. Но что? Конец недели. Британское консульство в Марселе закрыто. Саймон примирился с мыслью, что утро придется просидеть на телефоне, пытаясь отыскать консула. Собрав остатки сумочки, Эрнест повел «Харперс энд Куин» к ближайшей бутылке шампанского. Зрители потихоньку потянулись на раздававшиеся со стороны бассейна звуки музыки.

Почти в полночь Саймон наконец сел в уголке террасы пообедать, наслаждаясь залитым светом видом и ощущением одиночества. Если не считать проклятой сумки, все прошло хорошо. Никто не допился до чертиков, никто не поссорился, не врезал Билли Чандлеру. Кто-то рано или поздно должен был свалиться в бассейн, но в целом вечер оказался удачным. Принявшись за лососину, он позволил себе расслабиться.

— Патрон отдыхает от трудов, — пододвинув стул, рядом сел Джонни Харрис. — Как физиономия? Болит от бесчисленных улыбок?

Саймон, кивнув, проглотил кусок.

— Как у тебя?

— Чувствую себя полным ничтожеством. — Харрис налил себе вина. — Анджела не говорила, что с отличием сдала современные языки. Болтала здесь со всеми местными лягушками, а я как дурак стоял в стороне. Вокруг нее увивались, словно мухи. Я потрясен, ей-Богу. Совсем не похожа на синий чулок.

Саймон вспомнил, как Анджела оделась к приему — короткое, оголенное со спины, платье и высоченные каблуки, предмет восхищения мадам Понс, — и засмеялся.

— Они, французы, любят интеллектуалок, особенно длинноногих блондинок. Скажи, а с «Радио Люберон» было интересно?

Харрис достал из кармана записную книжку и перелистал страницы.

— Потрясающе, но в большинстве своем не для печати. Представляешь, в одной деревне живет старый хрыч, который платит девицам за то, чтобы те карабкались по шторам, пока он, слушая Вагнера, потягивает портвейн. Англичанин.

— Вполне возможно, — заметил Саймон. — француз не станет пить портвейн.

— Поглядим, что еще, — продолжал Харрис, перелистывая заметки. — Махинации с руинами, взятки в торговле недвижимостью — в этих делах она разбирается, — мафия декораторов, подделка антиквариата, неподдельные мерзавцы вроде нашего друга Крауча и иже с ним… — Харрис, качая головой, замолчал. — Я-то думал, что самое интересное здесь — смотреть, как растет виноград. Ничуть. Выбирай на вкус — от супружеских измен до счетов в швейцарских банках. Никак не лучше Уэйбриджа.

— У меня тоже потихоньку открываются глаза, — признался Саймон, заметив через плечо Харриса улыбающихся ему Жана-Луи и Энрико.

— Прекрасный вечер, — произнес Жан-Луи. — Очень рад, что дело с сумочкой уладилось. Четвероногий преступник, c’est drole, non?[62]

— Очень смешно, — подтвердил Саймон.

Энрико приложил к уху большой палец и мизинец.

— Обед?

— Жду с нетерпением, Энрико.

— Чао, Саймон.

Харрис посмотрел им вслед.

— Подозрительный тип, тот, что в темном костюме. Кто он, местный политикан?

— Из страхового дела.

— На твоем месте я бы подстраховался.

Посмотрев вниз, где у бассейна Анджела отплясывала с Филипом Мюра, Харрис решил, что требуется его присутствие. Саймон вернулся к трапезе. Спустя два часа Николь нашла его крепко спящим на стуле с потухшей сигарой в руке.

Глава 19

Четыре часа, солнце все еще нещадно палит. Эрнест рад, что наконец-то удалось сбежать с террасы, где он обсуждал вопросы диеты с гостем-вегетарианцем из Дюссельдорфа, и укрыться в прохладе кабинета позади конторки портье. В отеле наступила сиеста: после обеда уже убрано, столики накрыты к ужину, у бассейна, изредка переворачиваясь, словно цыплята на вертеле, жарились ряды обнаженных тел. До шести ничего серьезного. Отпустив Франсуазу перекусить, Эрнест настроился просмотреть дневную почту, радуясь стопке писем с просьбами зарезервировать места. Сезон, подумал он, складывается вполне удачно.

Услышал мягкий вздох открываемой парадной двери, шаги и шумное дыхание. Отложив письма, поднялся из-за стола.

— Эй! — послышался голос. — Есть кто-нибудь?

Эрнест никогда еще не встречал такого крепко сложенного юного гиганта. Под два метра ростом, сплошные мускулы. Черные велосипедные шорты и темная от пота майка, украшенная надписью: «Техасский университет — четыре-пять счастливейших лет в твоей жизни». Коротко подстриженные светлые волосы, голубые глаза и широкая ослепительная улыбка, выставляющая напоказ безупречные ровные зубы, которые, по всей видимости, раздают только в Америке.

— Добрый день, — приветствовал Эрнест. — Чем могу помочь?

— Как дела? — произнес молодой человек, протягивая руку. — Бун Паркер? Ищу Саймона Шоу? — Как многие американцы, он заканчивал каждую фразу вопросительной интонацией — не поймешь, то ли спрашивает, то ли утверждает.

— Очень рад познакомиться, Бун. Мы тебя ждали. Меня зовут Эрнест. — Юноша тряхнул головой. — Мистер Шоу будет через несколько минут. Пожалуй, не помешает что-выпить. — Он поднял трубку позвонить в бар. — Чего бы ты хотел?

— Пару пива? Было бы здорово.

— Правильно, — одобрил Эрнест. — По одному в каждую руку.

Бун не отрываясь прикончил первую кружку и счастливо вздохнул.

— Уф, то, что надо! Я ведь на велосипеде приехал? — И, улыбнувшись Эрнесту, добавил: — Ну и горочки у вас тут?

Не спеша принявшись за вторую кружку, Бун поделился первыми впечатлениями о Франции, стране, по его мнению, потрясной, только вот он пока не познакомился с девочками. Все равно, так здорово побывать здесь — в главной стране велосипедного спорта, потому что это его страсть или, как он выразился, главный кайф. И еще любит готовить. Никак не решил, пойти ли по стопам Грега Лемона или Поля Бокюза. Словом, колеса против кастрюль и сковородок.

Эрнест не представлял этого дружелюбного юного гиганта склонившимся над плитой или нарезающим своими ручищами ломтики лука, но Бун объяснил, что это у него наследственное.

— Эрни, у меня папаша всю жизнь торгует едой. Еда у меня в генах? Я начал готовить с девяти лет, сперва яйца, полуфабрикаты и всякое такое. А теперь собираюсь заняться французской кухней. Знаешь, я уже было поступил в одну из кулинарных школ в Париже? Такое заведение, где тебе задницу надерут, если не сумеешь с привязанной сзади рукой приготовить томатную подливку. Мне страшно нравится у французов такая вот серьезная чушь.

— Тогда, юный Бун, — заметил Эрнест, — тебе нужно познакомиться с нашим шеф-поваром. Как у тебя с французским?

Бун почесал в затылке и пожал плечами.

— Так себе, самый элементарный? С испанским хорошо, но, кажется, с ним здесь далеко не уедешь. Надеюсь поднахвататься. — Допив пиво, взглянул на часы на стене. — Черт подери, надо ехать. В пять занятия.

— Скажу мистеру Шоу, что ты заглядывал.

— Лады. Рад был поболтать с тобой, Эрни. Бывай.

Стоя в дверях, Эрнест смотрел, как, встав на педали, Бун отправился обратно. Какой приятный парень, подумал он, по всей видимости, совсем не испорчен, чего можно было бы ожидать от сынка миллиардера. Правда, язык немножко не того. «Бывай»? Покачав головой, Эрнест вернулся в кабинет.

Раскрасневшиеся и чувствующие себя виноватыми после постели, Николь и Саймон, вернувшись в отель, стали свидетелями того, как Франсуаза с Эрнестом были буквально прижаты к стене маленькой разъяренной женщиной. Саймон ее узнал — жена излишне любопытного соседа. Его улыбка была встречена холодным кивком. У мадам были основания считать, что одна гостья отеля загорала фактически голой. Попытки Саймона изобразить ужас и убедить мадам, что это просто купальник телесного цвета, были прерваны появлением красного от гнева французского гостя. Он потребовал от Эрнеста предпринять что-то в отношении типа, несмотря на протесты, глазевшего из-за забора на его жену. Невероятно!

Когда до главных оскорбленных сторон дошло, что они стоят бок о бок, наступило минутное молчание, затем, отвернувшись друг от друга, они продолжили выкрикивать свое возмущение собравшимся представителям администрации.

— Impudent voyeur!

— Nudiste!

— Insupportable!

— Scandaleux!

Саймон со всей серьезностью, какую был способен изобразить, согласно кивая головой, проводил мадам к выходу, а Эрнест точно так же повел разгневанного мужа в противоположную сторону. Николь с Франсуазой невозмутимо удалились в кабинет. Когда несколько минут спустя вернулся Саймон, не было впечатления, что он одержал убедительную дипломатическую победу.

— Не вижу ничего смешного, — обращаясь к ним, сказал он. — Налицо кризис нравственности. Так сказала мне мадам.

— Что будем делать?

— Бог его знает. Я предложил сделать стену повыше, но она говорит, что та будет заслонять свет.

— Купите мужу лестницу покороче, — предложила, хихикая, Франсуаза.

— Конечно же, — постучал себе пальцами полбу Саймон. — Как здорово, когда под рукой логичный французский рассудок.

Саймон с Николь пошли искать Эрнеста. Он уже успокоил мужа при помощи тайного оружия гостиницы — бутылки шампанского на двоих и, довольно мурлыкая, поправлял сервировку в ресторане. Эрнест рассказал им о визите Буна Паркера — такой приятный юноша и так внушительно сложен. Затем достал из кармана письмо.

— Оно адресовано просто на отель, но, по-моему, это тебе, — сказал он, передавая письмо Саймону. — У тебя есть дядюшка в среде художников? Если есть, то ты хорошо его прятал.

Саймон посмотрел на исписанный крупным небрежным почерком лист бумаги с бланком «Пансионе Сан-Марко».

«Привет тебе, мой юный шельмец,

До меня сюда, где мы с музой, да еще 50 000 японских туристов любуемся божественными видами Венеции, дошла весть о твоем заведении. Писать здесь совершенно невозможно. Я мечтаю об обилии света и пространстве, аромате тимьяна и лаванды, хочу увидеть медового цвета загар, дикие скалы, вечно стремящиеся в потрясающую синеву неба. О, Прованс!

У меня достаточно средств на железнодорожный билет до Авиньона. Я сообщу о времени приезда, что позволит сделать соответствующие приготовления. Мне нет необходимости немедленно возвращаться домой в Норфолк, так что нам хватит времени возобновить наши родственные отношения, которыми я дорожу превыше всех остальных.

До скорого, как говорят у вас во Франции!

Любящий тебя дядя Уильям.

P.S. Некоторые из более-менее осведомленных критиков называют меня теперь „норфолкским Гойей“. Возражать им было бы с моей стороны ложной скромностью. Дорогой мальчик, найди обнаженных натурщиц. Мои кисти сгорают от нетерпения».

— Вздор, — бросил Саймон, передавая письмо Николь. — Кажется, я тебе о нем не говорил?

Николь, нахмурившись, прочла письмо.

— Не настолько известный, как бы ему хотелось. Видимся с ним раз в три-четыре года, и всякий раз он без гроша и в бегах от какой-нибудь вдовушки, которой обещал жениться… — Саймон помолчал, глядя на Эрнеста. — Нельзя надолго давать ему комнату. Еще подумает, что умер и попал в рай. Тогда мы от него ни за что не избавимся.

— В таком случае, дорогой, — заметил Эрнест, — надо подыскать ему вдовушку, а? Он как, презентабельный, твой дядюшка Уильям?

Саймон вспомнил, каким он видел дядюшку последний раз. Тот был похож на неубранную постель — ветхий вельветовый костюм, купленная на распродаже армейская рубашка, потрепанный галстук с эмблемой мэрилебонского крикетного клуба. От него разило виски и скипидаром.

— В обычном понимании нет. Определенно нет, Эрн. Но женщинам он почему-то нравится.

— Ага. Тогда есть надежда. Cherchez la veuve,[63] Николь. — Эрнест указал на возвращающуюся с бассейна переодеваться к обеду пару. — Должен бежать. Сегодня у нас полный отель — весь Люберон прослышал о нашей славной мадам Понс.

В последний раз поправив скатерть на ближайшем столике, он скрылся на кухне.

— Вот тебе человек, — сказала Николь, — который нашел свое призвание. Он так счастлив. Знаешь, все от него без ума.

— Чудно. Мы с ним поменялись местами. Прямая противоположность тому, что было в Лондоне. У меня ощущение, что я должен проситься к нему на прием. Знаешь, что он мне сказал? «Нужно как-нибудь вместе пообедать и поговорить». Старый нахал, — засмеялся Саймон. — Именно это говорил ему в Лондоне я.

— Это тебя беспокоит?

Саймон поглядел на нее: легкая улыбка контрастировала с серьезным взглядом.

— A-а, привыкну.

Николь протянула руку, чтобы поправить помявшийся воротник рубашки. Как удается мужчинам ничего не делая нарушать порядок в одежде?

— Если тебя это беспокоит, нужно обсудить. Не будь до такой степени англичанином.

— Хорошо.

Хитро взглянув на нее, он взял ее за бедра и поднял, уткнувшись лицом под подбородок. Выходивший из кухни официант запнулся в дверях и, пробормотав: «Bon appetit», исчез.

Неудивительно, размышлял позднее Саймон, что столько людей мечтают стать владельцами ресторанов. Он оглядел террасу. Все места заняты; в свете свечей оживленные загорелые лица; улетающие к небу смех и разговоры; Эрнест, приседающий на корточки, чтобы клиентам, разговаривая с ним, не нужно было задирать голову, переходит от одного столика с удовлетворенными гостями к другому. Все выглядит так непринужденно. Наблюдая эту атмосферу веселого отдыха, невозможно представить, сколько усилий, управляемой кухонной суеты вложено в ее создание — порезанные и обожженные пальцы, пот, ругань, доли секунды на соус, что-нибудь пролито или рассыпано, но всегда, прежде чем выйти из этого хаоса на публику, снова невозмутимое выражение лица, твердая рука и заботливое внимание, неторопливость и терпение — критерий настоящего обслуживания.

Саймон попытался по лицам и поведению определить национальную принадлежность гостей. Группа плотно сложенных чрезмерно загоревших и увешанных драгоценностями мужчин и женщин, заказывающих бордо, а не местные вина, — это, должно быть, немцы. Преуспевающие, хвастливые, громогласные. За каждым окутанным клубами дыма столиком — французы, как и за каждым столиком, где не курят и пьют больше воду, чем вино, — американцы. Англичане щедро мажут хлеб маслом и заказывают самые тяжелые десерты. Швейцарцы едят аккуратно, не кладут локти на стол и с точностью часового механизма чередуют глотки вина и воды. Саймон с улыбкой смотрел, как Эрнест, успевая за всем уследить, скользит между столиками. Казалось, что он многие годы только и делал, что управлял рестораном. Как сказала Николь, человек, который нашел свое призвание. А вот человек, подумал Саймон, который все еще ищет себя.

Теперь, когда связанные с созданием и открытием отеля хлопоты остались позади, он испытывал разочарование. Эрнест и Николь крепко держали бразды правления, в гостинице устанавливался заведенный порядок, и единственным оставшимся без дела человеком был хозяин. Выдержит ли он следующие несколько лет, умасливая гостей и успокаивая возмущенную соседку? Чем такое занятие отличается от умасливания клиентов и общения с Зиглером и Джорданом? Разные масштабы, это верно, но техника та же самая: такт, терпение и словесное дерьмо.

Кивая и улыбаясь, Саймон прошел между столиками и поднялся наверх. В кабинете за бутылкой вина и кучей вечерних бумаг сидели Николь и Франсуаза. Ему здесь нечего было делать. Николь махнула рукой, чтобы он не мешал, и, послав воздушный поцелуй, сказала, что увидятся дома. Выйдя в вечернюю прохладу, он увидел, что в кафе еще горит свет, и пошел туда выпить стаканчик виноградной водки и посидеть в компании.

Сидевший за столиком у стены Амброз Крауч оторвался от номера «Санди таймс» за прошлую неделю. В стоявшем перед ним графине оставалось с полстакана красного осадка. Ему бы надо было что-нибудь съесть. Он злобно уставился в спину Саймона. В желудке было кисло от вина, к которому он не отрываясь прикладывался весь вечер.

— Сбежали от своих драгоценных туристов?

Обернувшись на голос Крауча, Саймон разглядел озлобленное лицо и отвернулся к стойке.

— Что так? Или теперь разговариваете только с богатыми немцами, а? Целуете задницу Фрицу за его деньги? — покончив с вином, захохотал Крауч. — Конечно, практика большая. Рекламные агенты это дело знают.

Саймон, вздохнув, подошел к столику. Крауч поднял голову.

— Патрон удостоил вниманием. Я польщен.

— По-моему, вы надрались. Не пора ли домой?

— Вы здесь не хозяин. — Повертев в руках пустой стакан, Крауч развалился на стуле. — Или это ваш следующий план? Со вкусом обновить старое кафе для туристов?

Саймон мгновение поколебался: не уйти ли? Но раздражение взяло верх. Он присел.

— Вы сами всего лишь турист. Только торчите здесь дольше других. Вы такой же местный житель, как и я, только к тому же еще и ханжа. Я имею в виду всю эту чушь об ужасах прогресса в вашей колонке. Прогресс хорош, если он вас устраивает.

— Неужели?

— Разумеется. У вас телефон, факс, электричество, полагаю, есть ванная. Это что, не прогресс?

— Как вы тогда назовете нашествие в эти деревни людей, которые переделывают на свой лад дома, чтобы жить в них от силы пару месяцев в году?

— Вы, я полагаю, предпочли бы, чтобы они сгнили. Вам не хуже меня известно, что молодежь уже давно покидает деревню, потому что предпочитает работать в городе, а не трудиться на земле. Без туризма некоторые из этих деревень вымерли бы.

— Где-то я все это уже слышал, — презрительно ухмыляясь, заметил Крауч.

— Между прочим, все это правда.

— Выходит, мы должны примириться с площадками для гольфа, модными лавками, безобразными виллами и автомобильными пробками — полагаю, вы имеете в виду это, когда говорите о спасении деревень от вымирания?

— Туризм — это факт жизни. Он может быть плохо или хорошо налажен, но его нельзя не замечать или надеяться, что он исчезнет.

— Как вам, мистер Шоу, известно, ко мне это не относится.

У Саймона кончилось спиртное и иссякло терпение.

— Согласен. Вы обливаете его грязью и за счет этого живете. Правда, порой вы даже не можете набраться смелости, чтобы подписаться под собственным мнением.

Крауч расплылся в нахальной пьяной улыбке.

— Не знаю, о чем речь. Есть и другие, кто разделяет мое мнение, что туризм — это эпидемия пошлости.

Саймон отодвинул стул и встал из-за стола.

— Где они проводят отпуск, эти другие? Или, испытывая превосходство, сидят дома?

Ненужный спор, думал Саймон, выходя из кафе, он мог бы его продолжить, только не с этим пьяным наглым журналистом. Он постоял, глядя в потемневшую синеву неба, и неожиданно признался самому себе, что разговор доставил ему удовольствие. Во всяком случае, какое-то разнообразие после бесконечных обменов любезностями, требуемых от профессионального хозяина. Кроме того, он заставил задуматься. Туризм превратил большую часть средиземноморского побережья в переполненный людьми и загрязненный отбросами ужас. Неужели он расползется по Провансу? Или какие-то уроки все-таки извлекли? В словах Крауча, пусть он сноб и любящий поучать других старый хрен, есть доля истины. Саймон улыбнулся. Ему грозит опасность стать благоразумным.

Бун Паркер взял за привычку почти ежедневно после полудня приезжать в отель, разрываясь между стремлением неотрывно наблюдать за работой мадам Понс на кухне и растущим желанием преодолеть языковой барьер, мешающий ухаживаниям за Франсуазой. Саймон с Эрнестом забавлялись, наблюдая, как те ходят вокруг да около, пытаясь отыскать мостик между техасским наречием английского и провансальским французского. Бун уже мог заказать пива на французском, а Франсуаза освоила необходимые «всего хорошего» и «как дела?». Как-то днем, когда они перешли в следующую ступень учебы, называя части тела, их занятия прервал телефонный звонок с авиньонского вокзала. Из Венеции прибыл дядя Уильям.

Саймон нашел его в станционном баре. Обмахиваясь потрепанной пожелтевшей соломенной шляпой, он потягивал пастис. На нем были вроде те же вельветовые брюки, в которых Саймон видел его в последний раз, только еще больше потрепанные и потертые, и мятый полотняный пиджак того блекло-кремового цвета, какой так любят пожилые англичане, осмелившиеся отправиться в теплые края. При виде пробиравшегося между горами багажа у столиков Саймона его красное потное лицо под клочьями поредевших седых волос просияло.

— Милый мальчик, как приятно становится на сердце, когда в чужих краях видишь знакомое лицо… а как загорел! Ты вправду хорошо выглядишь. Прованс, видно, тебе на пользу, а почему бы и нет? — Пригладив волосы, он надел шляпу, залпом допил пастис, передернулся и стал хлопать по карманам. — Маленькая формальность, и можно ехать. — Достав из кармана горсть мелких монет, растерянно поглядел на них, будто ожидал увидеть пачку банкнот. — Ох. Как думаешь, лиры принимают?

Саймон расплатился по счету, поднял указанные дядей два потрескавшихся кожаных чемодана, и они направились к стоянке машин. Старик так резко остановился, что идущий следом Саймон чуть не налетел на него.

— Смотри! — воскликнул дядюшка Уильям, указывая морщинистой рукой на крепостные валы, веками защищавшие центральную часть Авиньона. — Стойкие стражи папского города! Дуновение истории, потрясающий свет! Восхитительно! Я уже чувствую шевеление музы.

— Давай уступим дорогу автобусу.

В машине дядюшка Саймон набросился на сигары Саймона и, удовлетворенно вздохнув полной грудью, закурил. В Венеции было неважно, поведал он. Толпы людей и дикие цены, всюду эти противные голуби, недоразумение со счетом в пансионате — нет, он не жалеет, что уехал. Зато какая радость получить заботу и приют в Провансе, где художник расцветает, как цветок под солнцем.

— Дядя Уилли, с этим у меня как раз некоторые трудности. Все места в отеле заняты.

— Мелочи, мой мальчик, мелочи. Ты меня знаешь. Мои запросы просты и немногочисленны. — Он глубоко затянулся «гаваной». — Раскладушка на чердаке, тарелка супа да кусок хлеба. Благородное аскетическое существование.

Саймону было известно, что это значит.

— С деньгами у тебя о’кей?

Дядюшка Уильям стряхнул пепел и подул на кончик сигары.

— Увы, я не застрахован от экономических спадов.

— Нет ни гроша.

— Проблема с поступлением наличности.

— Значит, ни гроша.

— Жду перевода.

— Все еще? Того же самого?

Считая дальнейшее обсуждение своих денежных проблем ниже собственного достоинства, дядюшка Уильям обратил все внимание на окружающие красоты. Когда они проезжали мимо проститутки у «БМВ», теперь уже в летнем ансамбле — шорты и золотые туфли на высоком каблуке, он галантно приподнял шляпу, бормоча: «Очень мила». Покачивая головой, Саймон раздумывал, где, по всем признакам на долгий срок, поместить дядюшку Уильяма. Он может оставаться в отеле неделю, не больше. После этого все номера будут заняты.

— О чем задумался, мой мальчик?

— Пытаюсь придумать, где тебя разместить. Как долго собираешься оставаться?

Дядюшка Уильям восторженно забормотал, показывая на ровные ряды подсолнухов, как один обративших свои веселые головки в одну сторону.

— Кто знает? Месяц? Всю жизнь? Вспомни, сколько лет Сезанн писал Сент-Виктуар, — изрек он, махнув сигарой. — Этот великолепный пейзаж — скалу, оливковые деревья, зеленеющие виноградники — следует смаковать не спеша, как хорошее вино, а не глотать залпом. Смена времен года, уверен, послужит источником нескончаемого вдохновения. — Он потрепал Саймона по колену. — К тому же рядом с тобой близкий тебе человек.

Как раз этого я и боялся, подумал Саймон.

Как и ожидалось, дядюшка Уильям пришел в восторг от отеля, а поскольку был не дурак, то почти сразу разглядел в Эрнесте бесценного союзника. Не прошло и часа, как он предложил написать портрет — «классической формы голова, невольно вспоминаешь римских императоров», — а когда заявил, что обязательно надо изобразить лежащую у ног Эрнеста миссис Гиббонс, не оставалось никаких сомнений, что заложены основы полного взаимопонимания. Норфолкский Гойя окапывался на все лето.

Глава 20

Велосипедисты дышали легко, ноги двигались вверх и вниз с регулярностью поршней. Глядя, как они взбираются по крутой извилистой дороге, ведущей к Горду, трудно было представить их первую вылазку, когда они, ругаясь и кашляя, из последних сил напрягали свои жиденькие мускулы. Генерал сиял от удовольствия. Как тысячи клубных спортсменов, они могли за солнечное утро легко покрыть сотню километров, всего лишь как следует пропотев.

Они сделали длинную петлю в сторону Иль-сюр-Сорг, вверх к Перне и мимо Венаска и Мюра на дорогу Д-2, затем последний подъем к Горду. Достаточно для того, чтобы к приготовленному для них в сарае Генералом обеду разыгрался хороший аппетит.

Он не пожалел усилий, чтобы подготовиться к этому обеду, — вокруг раскладного столика расставил стулья, приготовил вертела для «гамбас» и нарезал толстыми ломтями окорок. Для пастиса и розового вина были мешочки с кубиками льда. Для последней воскресной тренировки, последнего воскресенья, когда они еще были бедняками, нашлась припасенная им дюжина шатонефа.

Генерал уехал вперед, чтобы разжечь огонь, и стоял, глядя на мерцание разгорающихся углей. Налил себе пастиса, любуясь, как мутнеет жидкость от добавленных к ней воды и кубиков льда. Поднял стакан в молчаливом тосте за святого покровителя грабителей банков. Должен быть такой, думал он; во Франции для всех и вся имеется свой святой. Кто бы ты ни был, дай нам удачи, и через неделю в это время мы будем считать добычу.

С дороги послышались голоса и смех, потом ребята, улыбаясь во весь рот и потирая зады, слезли с велосипедов, чтобы не портить шины на каменистой тропинке.

— Bravo, mes enfants! Кому воды, кому пастиса?

Утирая шапочками пот, они сгрудились вокруг стола, разбирая стаканы и лед.

— Сегодня, — сказал Генерал, — мы нажираемся, напиваемся и спим в холодке. Но сначала десять минут для дела.

Он подождал, когда все наполнят стаканы и рассядутся. Семь загорелых физиономий обратились к нему.

— Bon, — продолжил Генерал, выкладывая на стол семь пар тонких резиновых перчаток и два ключа. — Когда мы сидели в писсуаре, у всех нас сняли отпечатки, так что в ту ночь все вы наденете перчатки. Не снимаете их даже почесать задницу. Дальше, — произнес он, выкладывая на стол пачку сигарет. — Это задняя дверь, ваш выход наружу. — Рядом с сигаретами встал стакан. — Здесь, слева от двери, я поставлю фургон — у меня в запасе целый день, так что знайте: он будет там. В нем будут велосипеды. Ночью я их вынесу и прикреплю цепью к ограде позади фургона. Одной длинной цепью на одном замке. Не снимать перчаток, когда будете возиться с цепью, о’кей? — Семь голос согласно закивали. Генерал поднял ключи. — Это ключи от замка. Если потеряется один, останется второй. Посеете оба — вы накрылись. Жожо, Башир, тебе и тебе, повесьте их себе на шею, засуньте в нос, держите где угодно, только не потеряйте.

Генерал хлебнул из стакана и вытер усы.

— Поверх велосипедного костюма я дам вам надеть брюки и трикотажные рубашки. Старые и без следов. Бросьте их там. Когда полезете, все вымокнете, но у вас впереди ночь, чтобы обсохнуть. — Он обвел компанию глазами и широко улыбнулся. — Voilà c’est tout. Остается только сосчитать денежки. Вопросы есть?

Ребята молча глядели на кучу резиновых перчаток и ключи от замка. Месяцы трудов, теперь идти на дело. Генерал знал, о чем каждый думает: что, если не получится? Снова скамья подсудимых, высокомерный негодяй-судья, новый срок.

— Друзья мои, — произнес он, — верьте мне, все будет как надо. — Он похлопал по ближайшему плечу. — Что с вами? Никто не спросил меня, что у нас на обед.

Применив все обаяние и лукавство опытного приживалы, дядюшка Уильям решил проблему жилья и укладывал чемоданы, чтобы переехать в арендуемый Эрнестом домик, где нашлась свободная спальня, которая может служить и студией. Как он объяснил, очень важно, прежде чем положить на холст, схватить образ Эрнеста, проникнуть в самое его существо. Прежде чем приняться за работу, он, возможно, протянет несколько приятных недель, а затем его ожидает величественная мадам Понс. После того как дядюшка Уильям подготовил почву, несколько раз польстив ей сравнением с одалиской, она была ничуть не против идеи позировать для портрета. Почему все сокровища должны храниться в Лувре, заявлял он, улавливая огонек в глазах, глядевших на него поверх бокала с белым вином. Да, Прованс был очень по душе дядюшке Уильяму, и он не торопился возвращаться в Норфолк, в продуваемый насквозь домишко к ждавшей его разгневанной вдове. Правда, оставалась небольшая проблема наличности, но, может быть, удастся уговорить Саймона выдать ему аванс под загадочно задерживаемый перевод. Пока он ни за что не платил. Закрыв чемодан и поправив платок, скрывавший в нагрудном кармане пару похищенных сигар, дядюшка Уильям спустился вниз выпить с кем-нибудь за чужой счет.

Саймон с гостем устроились в укромном уголке. Сняв темные очки, Энрико из Марселя одобрительно оглядел террасу.

— Мне приятно видеть, как хорошо налажено дело в вашем отеле, — начал он. — Вы, должно быть, очень занятой человек, и я рад, что вы нашли время пообедать со мной.

Саймон долго оттягивал встречу, но Жан-Луи все более настойчиво намекал, что не оправдать надежд Энрико, лично заинтересованного в процветании отеля, было бы ошибкой.

— Мне давно хотелось встретиться, — ответил Саймон. — Что будете пить? Бокал шампанского?

Энрико положил руки на стол. Похожие на обрубки пальцы сияли свежим маникюром. Прятавшиеся в черной шерсти тонкие золотые часы наполовину прикрыты рукавом кремовой шелковой рубашки. Темно-синий, цвета бизнесмена, тоже шелковый костюм.

— О, я простой парень из Марселя, — ответил он. — Буду пить пастагу. Рикар.

Саймон заказал две порции пастиса, раздумывая, с чего уместно начать за столом разговор с гангстером. С новых приемов вымогательства? С немыслимого роста цен на кокаин? С влияния инфляции на рынок взяток?

— Прекрасная погода, — произнес он, — не правда ли?

Энрико улыбнулся ртом. Глаза напряженно работали, перебегая с Саймона на столики на террасе с отдыхающими после бассейна небрежно одетыми гостями.

— Весьма прибыльная погода, — заметил он. — Солнышко раскрывает кошельки.

Подали напитки, и Энрико предложил тост за процветание отеля. При первом глотке шрам на шее зашевелился, и Саймону пришлось сделать усилие, чтобы отвести глаза. Совсем рядом с веной.

Энрико закурил, дым изо рта исчезал в носу, и наклонился к Саймону.

— Месье Шоу, я приехал к вам как друг, который хочет, чтобы ваш упорный труд был вознагражден, а ваш капитал увеличивался. — Сделав еще глоток, продолжал: — Уверен, вы вложили немало.

Стараясь держаться как можно непринужденнее, Саймон пожал плечами.

— В наши дни ничто не дешево.

— Вот именно. И как бизнесмен вы понимаете, что инвестиции нуждаются в защите.

Вот оно, подумал Саймон, и с облегчением перевел взгляд с улыбающихся губ и холодных немигающих глаз на подошедшего с меню официанта.

— Могу рекомендовать равиоли с сыром и шпинатом. Мадам Понс все мучные блюда делает сама.

Энрико, будто у него в руках контракт, строчку за строчкой изучал меню.

— Да, — подтвердил он, — равиоли, а потом кролика с маслинами. И надеюсь, вы позволите мне оплатить вино. «Кот Роти» — моя слабость.

Пятьсот сорок франков бутылка, подумал Саймон, не буду спорить.

Вообще мысль о том, чтобы спорить с Энрико, не вызывала удовольствия. При всех его наманикюренных руках и тихой, спокойной речи этого человека окружала атмосфера жестокости; Саймону было интересно, в какой форме будет сделано предложение, когда до этого дойдет дело. Проклятье. Приехал в эту страну искать спокойной жизни и кончаешь тем, что лакомишься равиолями в компании бандита в деловом костюме.

Энрико не торопясь, со вкусом наслаждался едой, то и дело прикладывая к губам салфетку. В ожидании главного блюда он вернулся к мысли о защите собственности. Не слыхал ли случаем Саймон о недавнем происшествии с «Дё Гарсон» в Эксе? В туалете обнаружили достаточно динамита, чтобы разнести на куски это кафе и половину бульвара Мирабо. Осложнения подобного рода делают бизнес в Провансе таким непредсказуемым. Представить только — весь этот труд, вложенные миллионы франков, и потом… Энрико печально покачал головой, удивляясь, как низко могут пасть люди, но с появлением кролика лицо его просветлело. Он наклонился, вдыхая исходящий от блюда аромат. О да, подтвердил он, именно тот соус, приправленный кровью.

У Саймона пропадал аппетит по мере того, как Энрико, невозмутимо рассказывая об ограблениях, нанесении увечий и неразгаданных исчезновениях, не меняя голоса перемежал эту тему с похвалами в адрес кухни и вина. Убийства и чудеса кухни обсуждались тем же добродушным доверительным тоном.

В конце концов Саймон попытался подвести этот ужасный разговор к точке, когда Энрико заговорил бы более определенно о цели своего визита. Никакой разницы в сравнении с рекламным бизнесом, подумал он. Никаких дел, пока не подадут кофе.

— Энрико, эти вещи, о которых ты мне рассказываешь… они случаются в городах, а не в деревнях вроде нашей, верно?

— Времена меняются, друг мой. Теперь это очень конкурентный рынок, и на нем появляется слишком много непрофессионалов. — Он покачал головой. — Непрофессионалы нетерпеливы и одержимы жаждой наживы. Им непонятен главный принцип организованного бизнеса.

Он замолчал. Над головой вился дымок сигареты.

Саймон подумал, как применить его к работе Энрико. Вероятно, быть осторожнее с динамитом и не убивать слишком много клиентов.

— Хочешь сказать?..

— Каждый должен иметь выгоду.

— Разумеется. Но я не совсем понимаю, как это относится к отелю.

— А! — Энрико раздавил в пепельнице сигареты и снова сложил руки на столе. — Очень просто. Вы пользуетесь прачечной. Вам нужно пополнять бар. Номера время от времени будут нуждаться в ремонте. Вы покупаете мясо и рыбу. Ваш замечательный плавательный бассейн должен содержаться в чистоте. Поняли?

Саймон понял.

— Во всех этих деловых сферах, — продолжал Энрико, — у меня есть коллеги, работники высшего класса. Они будут охотно вам помогать. Я это обещаю, — улыбаясь, произнес он тоном человека, уверенного в том, что другие будут поступать в точности так, как он скажет. — Лично гарантирую, что вы будете удовлетворены. У себя дома, в Марселе, я сам пользуюсь услугами этих людей. Они знают свое дело.

И в награду, подумал Саймон, в этом месяце меня не взорвут, не украдут, не искалечат и не ограбят. Ну прямо мечта всей жизни.

— Думаю, надо что-нибудь выпить для пищеварения, Энрико. Что скажешь?

— Старой виноградной. Если имеется, «Резерв де Лега» от «Шатонеф». Как видите, я местный бизнесмен и поддерживаю местный бизнес. — Улыбка стала на два-три миллиметра шире. — И я заплачу за обед. Настаиваю.

— Значит, каждый должен иметь выгоду?

— Совершенно верно, друг мой. Каждый должен иметь выгоду.

Жожо задом подал фургон на стоянку напротив отеля и встал рядом с большим черным «мерседесом». Шофер, тоже большой и черный, смотрел, как Жожо, стараясь не зацепить чистый, без единого пятнышка, кузов «мерседеса», осторожно открывает дверцу фургона. Они кивнули друг другу, и Жожо, держа двумя пальцами конверт, чтобы не испачкать, перешел улицу. Потопал на тротуаре ногами, стряхивая пыль, и вошел внутрь.

По глубоко личным причинам, скрываемым от других Жожо всегда охотно ездил в отель, и на этот раз тоже вызвался отвезти счета Саймону. Стуча конвертом о ладонь, оглядел пустое фойе. Услышав, что Франсуаза говорит по телефону в кабинете, он вышел на террасу в надежде увидеть мадам Понс, чья роскошная фигура занимала так много места в его мечтах.

Он оглядел столики. Может быть, остывая после кухонного жара, она сидит за стаканом с кем-нибудь из клиентов. Рисуя в своем воображении слегка вспотевшие пышные телеса, он разглядывал сидевших за столиками. Вон там патрон, англичанин, пиджак на спинке стула, беседует с… Жожо внимательнее вгляделся в лицо человека в деловом костюме, лицо, которое он видел в газетах.

— Месье?

Обернувшись, Жожо увидел улыбающуюся ему Франсуазу. Миленькая девочка, подумал он. Добавь ей еще килограмм двадцать, и получится настоящая женщина.

Отдав ей конверт, он вернулся к фургону. Теперь он знал, кто хозяин «мерседеса», поэтому с величайшей осторожностью открывал дверцу и всю дорогу ехал задумавшись. Что может быть общего у англичанина с таким человеком?

Не веря своим ушам, Николь слушала рассказ Саймона об обеде. Это же шантаж, такое нельзя терпеть, надо сообщить в полицию, гангстера надо отправить за решетку. Она немедленно позвонит жандармам.

Она потянулась к телефону, но Саймон задержал ее руку.

— Не будь такой француженкой и не впадай в истерику. Что делать полиции — арестовать его за то, что угостил меня обедом? Он мне не угрожал, во всяком случае прямо. Просто рассказывал мне страшные истории.

Николь металась по комнате, нервными, короткими затяжками выкуривая сигарету за сигаретой.

— Так невозможно. Что-то надо делать.

— Что? Натравить на него миссис Гиббонс? Сказать ему, что нынешняя прачечная нас вполне устраивает? Черт побери, я даже не знаю, опасен ли он или просто блефует! Может быть, он пробует новый способ рекламы? Николь? — Она перестала метаться. — Остынь. Смотри, как дышишь.

— Я взбешена.

— Слушай, надо разузнать о нем побольше, а потом уж решить, что делать.

— Предположим, он тот, за кого ты его принимаешь.

— Или разделаюсь с ним, или соглашусь поменять прачечную, — ответил он, пожимая плечами.

— Это несерьезно.

— Я перестал быть серьезным. Сумасшедший дядюшка клянчит у меня карманные деньги, рядом проживает истеричка, чей муж не слезает с лестницы, а теперь мой новый приятель Энрико хочет превратить отель в вотчину мафии. Чего доброго, еще окажется, что забеременела мадам Понс или немецкая пара из восьмого номера чистит занавесками туфли. Как тут быть серьезным?

Николь подошла к нему и обняла.

— Тебе не очень весело, верно?

Он улыбнулся и кивнул головой.

— Ты не замечаешь, что мы почти не остаемся наедине? Каждый вечер ты занята, а я играю роль идеального хозяина, еле добираемся до постели, а с восьми утра каждый день все начинается сначала.

— Chèri, это же отель. Работы на весь день.

Они молча поглядели друг на друга. В открытую дверь кабинета послышался голос Эрнеста, вежливый, но сухой, потом шаги, удаляющиеся в сторону террасы. Эрнест вошел в кабинет и, закрыв за собой дверь, выразительно поднял глаза к потолку.

— Итак, мои дорогие, нас осчастливили визитом.

— Кто это, Эрн?

— Боюсь, не обрадуешься. Экс-миссис Шоу оторвалась от покупок в «Хэрродсе» и приехала навестить нас. К тому же с новым дружком. — Эрнест презрительно фыркнул. — Шибко разодетый молодой человек. Я отправил их погулять в садике.

— Денек обещает быть на славу. — Саймон, вздохнув, поднялся из-за стола. — Не похож на адвоката?

— Слава Богу, нет. Для адвоката слишком расфуфырен.

Саймон вышел на террасу и, щурясь от солнца, машинально поглядел на забор. Этот тип теперь даже не думал прятаться, и у Саймона возникло искушение позвать его перелезть через забор — выпить и поглазеть поближе на распростертые вокруг бассейна тела.

Потом увидел замысловатую прическу и знакомый профиль Кэролайн, улыбавшейся стоящему рядом мужчине. Как всегда, во всем дорогом. Заметив направившегося в их сторону Саймона, помахала рукой. На запястье в лучах солнца заиграл тяжелый серебряный браслет. Он помнил, когда его покупал, а также вспомнил, как однажды она швырнула им в него.

— Как поживаешь, Саймон? — приветствовала она, подставляя для поцелуя не закрытый большими темными фильтрами кусочек щеки. — Как загорел!

— Привет, Кэролайн. Неплохо выглядишь.

— Саймон, это Джонатан. Джонатан Эдвардс.

Мужчины обменялись рукопожатиями. Джонатан выглядел на несколько лет моложе Саймона, стройный, темноволосый. Было видно, что ему в безупречно сшитом двубортном блейзере и серых фланелевых брюках очень жарко. Надо с ним полюбезнее, решил Саймон. Возможно, материал для очередного замужества.

Саймон отметил, что, прежде чем сесть самому, Джонатан заботливо подвинул стул Кэролайн и моментально достал зажигалку, когда она взяла сигарету. Обещающее поведение, подумал он, и с выражением глубокого интереса стал слушать болтовню Кэролайн о поездке по Франции. Прошлой ночью они останавливались в изумительном отеле под Парижем, а теперь едут провести несколько деньков на яхте одного приятеля вблизи Антиба. Джонатану так надо отдохнуть от дел в Сити, не так ли, дорогой? Казалось, что она называла его «дорогой» через каждые десять слов и как бы между прочим подчеркивала каждую фразу, касаясь, будто собственница, его руки.

Сам Джонатан не произнес ни слова, но позволил себе несколько расслабиться, расстегнув на блейзере гербовые медные пуговицы и распахнув шелковые отвороты. На голубой в полоску рубашке вышита монограмма. Выглядел он вполне процветающим. Интересно, думал Саймон, выдержит ли он бремя счетов Кэролайн в «Америкэн экспресс».

— Чем занимаетесь в Сити, Джонатан? — спросил Саймон, чувствуя себя чем-то вроде будущего тестя.

— Торговыми предприятиями. Я в «Левенсоне» — специализируемся на разработке вертикально интегрированных систем. Работаем со многими крупными распорядителями фондов.

— Звучит заманчиво, — заметил Саймон. — Где останавливаетесь на ночь?

Кэролайн снова ухватила Джонатана за руку.

— Мы думали, здесь. Не так ли, дорогой? Ехать на побережье слишком поздно.

— Мы бы с удовольствием, — ответил Саймон с таким расстроенным видом, будто только что услышал плохую весть. — Но у нас под завязку. Можно попытаться в Горде.

— Ах, какая досада — поморщилась Кэролайн. — А у меня к тебе небольшой разговор.

Дипломатично извинившись, Джонатан отправился обзванивать отели. Саймон собрался. «Небольшие разговоры» Кэролайн всегда начинались сладкими речами, а заканчивались угрозами, требованиями и обвинениями. Но пока она закуривала, обдумывая кратчайший путь к кошельку, к ним подошла Николь. Прежде чем Кэролайн подняла глаза, Николь успела подмигнуть Саймону.

— Извините. Звонок из Америки.

— О Господи. — Саймон вскочил на ноги. — Придется подойти. Кэролайн, это Николь Бувье.

С нескрываемым, но учтивым любопытством женщины оглядели друг друга. Саймон чувствовал себя мышью, оказавшейся между двумя кошками.

— Пошел, — бросил он. — Америка не может ждать.

Облегченно вздохнув, Саймон закрыл за собой дверь кабинета.

— Не знаю, кто придумал, но время выбрано идеально.

— Коллективные усилия, — с довольным видом ответил Эрнест. — Когда молодой джентльмен сказал, что Ее Высочество хочет с тобой переговорить, я предположил худшее, и Николь вызвалась прийти на помощь. Вообще-то, я думаю, Николь до смерти хотелось как следует ее разглядеть. Ты же знаешь женщин.

— А где ее дружок?

— Пошел за ней. Нашел номер в Горде, они должны быть там до пяти.

— Какая жалость, — ухмыльнулся Саймон.

— Рано радуешься, дорогой. К ужину вернутся.

Жожо с Клодом сидели в прохладном полумраке кафе «Фэн де Сьекль» в Кавайоне. Первый стаканчик пастиса промыл горло от накопившейся за день пыли. Его выпили залпом, в целебных целях. Обоим всегда доставлял удовольствие второй.

Жожо закурил, чувствуя, как расслабилась спина.

— Знаешь, я сегодня был в гостинице в Брассьере. Завозил счета.

Клод, неопределенно хмыкнув, продолжал изучать оставленную кем-то газету.

— Угадай, кто там обедал? На улице ждал громадный «мерседес» с шофером в униформе. Живут же люди, а?

Клод оторвался от газеты.

— Миттеран? Говорят, он здесь бывает. А кто с ним? Джек Лэнг?

Жожо покачал головой.

— Помнишь заварушку с санитарными машинами в Марселе пару лет назад? Фараоны его замели, все расписали в газетах, но так и не смогли ничего ему пришить. Он вышел чистеньким как стеклышко, а потом судился с газетой за то, что назвала его главарем преступного мира. Ну не нахал, а? — Жожо снова потряс головой и приложился к стакану. — Во всяком случае, это был он, в шикарном костюме, при галстуке, золотых часах и все такое. И сидел там с англичанином.

— Ну и что? Люди обедают.

— Скажи мне, какие могут быть дела в маленькой деревушке у такой важной шишки из Марселя?

Клод потер подбородок и после мучительных для него размышлений недоуменно пожал плечами.

— А если ему нравится кухня? Может, из-за этого и приезжает.

— В самом деле. Может быть, и я завтра пойду и найму шофера. — Жожо вздохнул, вспомнив, что ждет его вечером: пицца и одинокая постель. — Черт побери, знаю, что бы я сделал, будь у меня несколько миллионов франков!

Клод, ухмыляясь, похлопал его по спине.

— Можешь нанять меня. Стану твоим шофером, и объездим все бордели. Или бережешь себя для этой поварихи?

— А пошел ты…

В тот вечер был красный зловещий закат. Ужинавшие на террасе гости, заслышав отдаленные раскаты грома, отвлеклись от еды. Неподвижный воздух наполнен зноем. Если бы кто-нибудь прислушался, то заметил бы, как внезапно смолкли цикады.

Саймон с Эрнестом стояли у бара. Они уже сделали обязательный в начале трапезы обход; теперь, когда подано горячее и открыто по второй бутылке, ритм застолья замедлился. В зале снова Организация Объединенных Наций, причем французы в меньшинстве. Преимущество Люберона, подумал Саймон: солнышко притягивает людей с севера, неважно, из какой страны — если один год плохо с деньгами у голландцев, то процветают шведы. Или англичане, включая его неизменно процветающую бывшую супругу. Кэролайн на короткое время завладела Саймоном, но он удрал под предлогом запарки на кухне. Будет пытаться снова.

А пока что он увлеченно следил за сидящей поблизости необычной парой. Дядюшка Уильям, в вычищенном и выглаженном полотняном костюме, часто прикладываясь к бокалу, о чем-то разглагольствовал перед Буном Паркером.

— Что там происходит, Эрн? — кивнул Саймон в их сторону.

— Милый Вилли, — вздохнул Эрнест, — бездельник и плут, но я его люблю. Я случайно проговорился, что папаша юного Буна — весьма богатый человек. Возможно, это подсказало Уилли взять Буна под свое крыло, конечно, в творческом плане.

— Не сомневаюсь. Кто платит за ужин?

Эрнест смущенно кашлянул.

— Ну, я дал Вилли небольшой аванс. Под будущий портрет.

— Лопух ты, Эрн.

Саймон направился к столику дядюшки Уильяма. Багровое лицо старика просияло.

— Мой мальчик! Садись с нами. Забудь о своих заботах и выпей. — Взял бутылку и растерянно уставился на нее. — Проклятые бутылки с каждым годом становятся все меньше. Ты заметил?

Саймон заказал еще бутылку, попросил стакан и придвинул стул.

— Как дела, Бун?

— Прекрасно. Ваша мадам Понс повар что надо, верно? Ничего вкуснее в жизни не пробовал. Клянусь Богом.

Дядюшка Уильям воспользовался появлением вина, чтобы в зародыше прервать этот малообещающий разговор.

— Тост, — провозгласил он. — За искусство, дружбу и рукопожатие через водную гладь!

Не успел Саймон спросить, о чьих руках речь, как дядюшка Уильям, продолжая возбужденно говорить, наклонился вперед и достал из кармана его рубашки кожаный футляр с сигарами.

— Мы с этим очаровательным молодым человеком вели разговор о большом деле — создании подлинно художественного образа Паркера-старшего, как колосс возвышающегося, возможно, верхом на коне на фоне штата Техас. У себя на ранчо.

Он остановился раскурить сигару.

— Не хочется говорить, Вилли, — улыбнулся Бун, — но папаша живет в основном в самолетах. И не очень любит лошадей.

Дядюшка Уильям небрежно пыхнул сигарой.

— Мелочи, мой мальчик, мелочи. Самое главное — схватить индивидуальность человека, его образ, его суть. — Отпил глоток вина. — Разумеется, чтобы вникнуть в характер, потребуется провести рядом с ним какое-то время, но, к счастью, меня не пугает мысль о далекой поездке. Насколько я понял, у вашего дорогого папаши есть аэроплан?

— «707-й» и несколько «лиров».

— Тогда за чем дело? — заявил дядюшка Уильям, убирая в карман футляр с сигарами. — Что может быть проще?

Надвигавшаяся с запада гроза заявила о себе порывом холодного ветра. В ближайшие холмы, разорвав небо, ударила молния. На мгновение все замолкли.

— Потрясающе! — воскликнул дядюшка Уильям. — Дикое величие стихии. Очень вдохновляет. Я бы выпил коньячку.

Последовал второй удар, так близко и с такой силой, что все инстинктивно пригнули головы, а в отеле погас свет. Терраса погрузилась в темноту, в которой мерцали лишь слабые огоньки свечей. Кто-то на английском срывающимся голосом объяснял, что еще чуть-чуть, и попало бы сюда. Потом хлынул дождь.

Он сразу полил как из ведра, колотя по парусиновым зонтам и высоко отскакивая от каменных плит террасы, так что гости моментально вымокли и сверху, и снизу. Толкая друг друга, они бросились в темное нутро ресторана. Хруст раздавленного под ногами стекла, крики женщин, ругательства мужчин и голос дядюшки Уильяма, выкрикивающего что-то о спасательных лодках. Он первым скрылся от дождя в сухом уголке за стойкой бара и теперь, чиркая спичками, искал коньяк. Эрнест уже командовал официантами, раздавая свечи. Когда их свет рассеял мрак, стали видны итоги десятиметрового броска с террасы в помещение. Гости со слипшимися волосами и прилипшей к телу одежде стояли каждый в собственной луже. Саймон поднялся со свечой наверх. Вместе с Николь и Франсуазой они притащили охапки полотенец и стали раздавать вымокшим гостям.

Реакция на случившееся была разной. Эрнест, спокойный, решительный и неунывающий, встал рядом с дядюшкой Уильямом за стойку бара и стал угощать спиртным всех желающих. Мадам Понс после короткой вылазки вернулась на кухню со свежей бутылкой вина и свечой. Кэролайн в вымокшем наряде и с серьезно поврежденной прической дулась на весь мир. Бун, с кружкой пива в одной руке и французским разговорником в другой, продолжал языковые занятия с Франсуазой. Среди гостей в основном царило веселое оживление, как обычно бывает после катаклизма малых масштабов, если к тому же бесплатно угощают спиртным.

Саймон с Николь на краешке стойки бара корпели над счетами, когда перед ними в прилипшем к телу шелковом платье возникла явно раздраженная Кэролайн.

— Саймон, надо поговорить.

— Давай.

— Машина Джонатана совершенно мокрая. Он не поднял верх.

Саймон, вздохнув, потер глаза. За спиной был длинный и трудный день, и неизвестно, когда еще доберешься до постели.

— Попрошу кого-нибудь вызвать такси.

Кэролайн такси не устраивало.

— Я надеялась, что ты отвезешь нас в Горд, но, видимо, для меня это слишком большая честь.

Она подняла руку поправить волосы со лба. Мокрое платье облегло великолепно очерченную грудь.

— Потрясающе! — пошатываясь, воскликнул дядюшка Уильям, отчаянно пытаясь сфокусировать взгляд. — Будь я лет на двадцать моложе! — Он, качнувшись, встал перед Кэролайн с улыбкой во все лицо. — Я, милая леди, говорю вам как художник, ценитель прекрасного, и должен заявить, что редко встречал грудь, которая могла бы сравниться с вашим изящным бюстом. Случаем, не могли бы дать мне сеанс?

Кэролайн бросила на него полный презрения взгляд.

— Предпочтительнее обнаженной, — продолжал дядюшка Уильям. — Я вижу вас на пестром ложе, свет и тень играют на каждом изгибе, в каждой впадине. Давайте выпьем, — предложил он, поднимался полный фужер коньяка.

Саймон невольно фыркнул. Кэролайн обожгла его взглядом.

— Кажется, ты находишь этого отвратительного старика забавным.

Резко повернулась и зашагала прочь, сердито окликая Джонатана.

— Гляди-ка, и задница под стать, — восхищенно воскликнул дядюшка Уильям. — Какие прелестные бедра! Смотри, как они…

— Вилли! — прикрикнул на него Саймон, отбирая фужер. — По-моему, тебе пора в постель.

— Не могу не согласиться, мой мальчик. В каком она номере?

Сокрушенно качая головой, Саймон обратился к Николь:

— Посмотри, чтобы он кого-нибудь не перекусал. А я постараюсь разобраться со счастливой парочкой.

В конторке портье он взял карманный фонарик и зонт. Кэролайн стояла у входа, глядя на хлещущий в ночи ливень. Посветив фонариком в сторону стоянки, Саймон увидел Джонатана, борющегося с полуподнятым верхом «порше».

— Эту проклятую штуку заело, — сказала Кэролайн. — Можешь что-нибудь сделать?

Через десять минут, так и не подняв неподатливый верх, промокшие до нитки мужчины сдались. Саймон вызвал такси. Кэролайн потребовала постелить полотенца, упрекая Джонатана за то, что у того не хватило ума вовремя разобраться с машиной. Саймон был уверен, что ее капризный монолог будет продолжаться до самого Горда. С облегчением глядя вслед удаляющимся огням автомобиля, Саймон вспомнил о неутомимости Кэролайн, когда дело доходило до нытья и жалоб. А теперь мне требуется, сказал он себе, электричество, горячий душ и двенадцать часов сна, и тогда я буду в состоянии еще один день вынести радости руководства отелем. Вымокший и всеми забытый, он стоял в вестибюле, с грустью вспоминая о Найтсбридже и Мэдисон-авеню.

Глава 21

Жожо, сверяясь со списком, в последний раз проверил разложенные на кровати вещи. Он стоял нагишом — на фоне белого тела выделялись темные от загара ноги, руки и лицо. Из стоявшего у изголовья пластмассового приемничка вырывались звуки суперхитов, прерываемые исступленными выкриками диск-жокея, как будто тому в своей студии «Радио Воклюз» в жизни не было так весело. В конце концов, сегодня был праздник, Четырнадцатое июля, «Le Quatorse», когда все мужчины, женщины и дети во Франции должны радоваться soirée de fête.

Жожо закурил и стал одеваться в соответствии со списком. Надел через голову шнурок, почувствовав на груди холодок ключа от замка. Натянул черные шорты и желто-красно-синюю трикотажную майку, рассовал по большим карманам темные очки, резиновые перчатки и хлопчатобумажную кепочку. Спортивная форма скрылась под поношенными брюками и темной просторной трикотажной рубахой. Черные велосипедные туфли на тонкой подошве были не к месту, но кто в праздничный вечер станет обращать внимание на туфли?

Еще раз прошелся по списку. Ничего нельзя упустить, особенно теперь, когда Генерал поручил ему руководить операцией. Bon. Сел с сигаретой на кровать, дожидаясь, когда подойдет время встречи с остальными неподалеку отсюда, на стоянке машин у кавайонского вокзала. Представил, каково будет господину со средствами на Мартинике. Ром на пляже и крупные туземные женщины. Вот это жизнь.

А в жарких тесных квартирках бетонных коробок в пригородах Кавайона остальные, поглядывая на медленно ползущие стрелки часов, тоже сверялись со списками, удерживаясь, чтобы не потянуться за бутылкой, дабы успокоить нервы. Когда начнется и адреналин хлынет в кровь, они будут слишком заняты, чтобы думать о тюрьме. Но нет ничего хуже, чем ждать. Всегда так.

Около половины одиннадцатого фургон Борелей встал на стоянку у вокзала. Жожо вышел из тени.

— Порядок?

Старший из Борелей, флегматичный и невозмутимый, кивнул. Жожо забрался в кузов, освобожденный от садового хлама, травокосилок, рыхлителей и кусторезов. Бензином и удобрениями, правда, попахивало. Жожо уселся на один из мешков с парниковой землей, разложенных вдоль бортов в качестве сидений. Посмотрел на часы. Снова закурил.

По одному прибыли остальные — Башир, Жан, Клод и, наконец, с сумками в обеих руках подрывник Фернан. Передал сумки в кузов, потешаясь над тем, с какой опаской их принимают.

— Не хватайтесь за сердце. Не взорвутся, пока я не прикажу.

Борель включил зажигание, моля Бога, чтобы не встретить по дороге патруль жандармов, и свернул под железнодорожный мост. Все молчали.

Вечер в закусочной «У Матильды» складывался удачно. Множество туристов и несколько местных семей отмечали здесь Четырнадцатое июля. Будь все нормально, Матильда с довольным видом следила бы, как один за другим в кассе накапливаются счета, подумывая о том, что, может быть, в этом году удастся провести нормальный отпуск где-нибудь за границей. Вместо этого из головы не выходило, что сказал ей сегодня муж.

Безумие. Именно так она ему и сказала. И это когда их маленький бизнес так хорошо налажен. Со временем можно все продать и уйти на отдых от кухонных запахов и грязной посуды. Она была слишком потрясена и взбешена, чтобы плакать, а когда он сказал, что дело верное, напомнила ему, что он и в прошлый раз говорил то же самое. Три года мыкалась одна, в дни свиданий носила ему пиццу. Обещал больше никогда не связываться с этой дрянной компанией. И вот тебе. Генерал, то и дело поглядывая на часы, стараясь улыбаться, обслуживал посетителей, открывал бутылки, украдкой бросая взгляды на жену. Бедная Матильда, ей было нелегко проглотить это известие, и теперь на ее лице было уже знакомое ему сердито-скорбное выражение отчаяния. Он помнил это выражение с прошлого раза. Он пробовал объяснить, как ему это необходимо, что ему не хочется, как бы его ни хвалили, до шестидесяти лет оставаться официантом, умолчав, однако, еще об одной причине — связанном с этим делом азартом. Она бы не поняла. Терзаясь и волнуясь, он снова взглянул на часы. Они уже должны быть там.

Что касалось парковки, Иль-сюр-Сорг по выходным всегда был кошмаром, а этот вечер был самым худшим в году. Борелю пришлось объехать весь город, прежде чем он отыскал свободное место напротив хранилища антиквариата, фургон простоит там до понедельника.

Потягиваясь и нервно зевая, ребята выбрались из машины.

— Значит, начинаем, — сказал Жожо. — Погода как раз для купания, а? — пощупал висящий на шее ключ. — Сперва посмотрим, нашел ли место Генерал. Фернан, давай мне одну сумку.

Фернан дал ему ту, что потяжелее, с фонарями, ломиками и кувалдой. Он никому не доверял свой, как он говорил, набор взрывного оборудования.

Они не спеша двинулись в путь, стараясь не отличаться от других компаний, ищущих в этот душный вечер развлечений. Приблизившись к центру, услышали глухие ритмичные звуки, раздававшиеся из середины толпы, до отказа заполнившей небольшую площадь как раз перед банком. Над головами в задаваемом вспотевшим ударником ритме мелькали лиловые, зеленые, красные, желтые огни — принадлежность любой передвижной дискотеки во Франции. Две юные певички с ярко накрашенными губами, в переливающихся черных платьях, энергично двигаясь по крошечной сцене, вопили в микрофон. Позади них гитаристы и клавишник, дергая головами и бедрами, будто на электрическом стуле, извивались в судорогах своей музыкальной виртуозности.

— Надо же, черт возьми! — заметил Башир. — Ну и грохот!

— А ты что хотел? Полчаса тишины, чтобы не мешали работать? — толкнув локтем Жожо, спросил Фернан, стараясь перекричать электронные вопли терзаемой гитары. — Откуда будут пускать фейерверк?

Протолкавшись на другую сторону площади, они встали на узком мосту через речку. Выше по течению с интервалом в десять метров на якорях расставлена дюжина плоскодонок, на каждой, охраняемые молодыми людьми в официальных праздничных майках, ракетницы и огненные колеса.

— Запустят в полночь, — сказал Жожо. Поглядел на часы. — Пошли.

Позади банка было темно. Когда привыкли глаза, стали различимы силуэты деревьев, между ними автомашины. Танцующая в темноте под звуки доносящейся с площади музыки парочка, завидев приближающуюся семерку, поспешила выйти на освещенное место.

— Voilà, — облегченно вздохнул Жожо. — Вот он, как и обещал.

Генерал поставил фургон у ограды сразу слева от ничем не выделяющегося стального прямоугольника задней двери банка. Жожо, оглянувшись, достал из сумки фонарик, посветил в ветровое стекло и удовлетворенно щелкнул языком, разглядев внутри сложенные рядком велосипеды.

Они встали в тени платана в десяти метрах от воды. На другой стороне каменный парапет. За ним проезжая часть, уличные огни, люди.

— О’кей, я пошел на ту сторону, — объявил Жожо. — Не двигайтесь, пока я не чиркну зажигалкой. Буду подавать сигнал каждому, по одному разу. Если огонька не будет, значит, кто-то идет, надо подождать. Понятно?

Жожо передал сумку Баширу и, перейдя мост, встал напротив отверстия водостока. Благодаря про себя рок-группу, которая, кажется, собралась побить рекорд по децибелам, взял в рот сигарету и поглядел по сторонам. Автомобили не проблема. Через парапет могли заглянуть только пешеходы.

Никого. Повернулся, щелкнул зажигалкой, увидел, как первая фигура скользнула в воду и скрылась в отверстии. Должно быть, Фернан.

На другой стороне улицы две парочки. Лучше не рисковать. Посмотрел на часы. Времени в избытке. Парочки перешли улицу и направились к площади. Один из мужчин в такт музыке похлопывал подружку по пышному заду.

Путь свободен. Новая вспышка, еще одна фигура. За ней еще одна. Все идет как по маслу, подумал Жожо и застыл на месте. Притормаживая, к нему приближалась «Рено-4». В свете уличного фонаря Жожо разглядел темные лица шофера и пассажира в кепи жандарма. «Рено» остановилась, и Жожо вдруг почувствовал, что сердце не помещается в груди.

Жандарм подозрительно окинул его сверху донизу холодным профессиональным взглядом. Не спрашивай у меня документов, ты, ублюдок. Оставь меня в покое.

— Добрый вечер, — кивнул он жандарму.

Жандарм отвернулся, и «рено» двинулась дальше. Сердце Жожо снова приобрело нормальные размеры, он перевел дыхание, чувствуя, как расслабляются плечи. Щелкнул зажигалкой. Остались двое, потом его очередь.

Щелчок. Почти все, уйма времени, постарайся успокоиться. Сигарета прилипла к губе.

Кто-то приближается, одинокий мужчина.

Пошатываясь и старательно ступая, как это бывает с пьяными, когда отказывает мозг и верх берет инстинкт, мужчина направился к Жожо. Пошарив по карманам, достал сигарету и, дыша перегаром пастиса, остановился перед Жожо.

— Нет огонька?

Жожо отрицательно покачал головой.

Пьяный безуспешно попытался постучать себе пальцем по носу.

— Хватит врать. Вон сигарета. Что с ней собираешься делать, есть, что ли?

Стараясь побыстрее избавиться от него, Жожо машинально дал ему прикурить. Глядя через плечо Жожо, мужчина удивленно заморгал. С опозданием на пару секунд Жожо загородил ему вид.

Пьяный тронул Жожо за руку.

— Только между нами, в реке кто-то есть. — Пытаясь улыбнуться, добавил: — Может, пить захотел.

— Никого там нет, — ответил Жожо.

На лице пьяного появилось недоуменное выражение.

— Никого?

— Никого.

— Ну тогда это, мать ее, большая рыба.

Не сводя глаз с воды, Жожо повел пьяницу прочь и бросил на мосту.

Остановившись в тени платана, Жожо оглядел улицу, перекрестился и быстро спустился вниз. Холод воды, скользкие неровные камни под ногами. Он нырнул в черную дыру.

— Какая жалость, — встретил его Жан. — Опоздал познакомиться с крысами.

Они, скорчившись, сидели цепочкой по всей длине водостока. Находившийся впереди Фернан передал лист черного пластика и пригоршню гвоздей. Жожо натянул перчатки и, закрыв входную дыру пластиком и закрепив его гвоздями, отгородил последние проблески уличного света. Привязал к гвоздю конец длинного шнура.

— Скажите Фернану, все в порядке.

В дальнем конце водостока зажегся фонарь, осветив отвратительные лужи затхлой воды и мокрые стены. Цепочка людей продвинулась выше. Генерал сказал, что от входного отверстия до середины кладовой двадцать метров. Шнур передавали из рук в руки, пока он не вытянулся во всю двадцатиметровую длину. Фернан отдал фонарь Жану и стал долбить кувалдой и костылем сводчатый верх водостока.

Старая сырая известь отвалилась быстро, и Фернан в считанные минуты выломал два больших камня. В воду шлепались куски грунта и камни помельче, потом костыль ударился о железобетон. Фернан улыбнулся Жану. Началось дело, которое он любил больше всего, артистическая работа, когда нужно заложить ровно столько, сколько требуется, и чтобы на голову не рухнуло все здание. Передав молот и костыль Жану, он взял сумку у бережно державшего ее над водой Бореля и принялся укладывать пластиковую взрывчатку.

До полуночи десять минут. Оркестр издает последние оглушительные звуки перед получасовым перерывом, чтобы вместе со всеми ринуться смотреть фейерверк. Главный распорядитель праздника в личной лодке, где в качестве гребца выступает племянник мэра, объехал ряды плоскодонок, чтобы удостовериться в готовности молодых людей в должном порядке произвести запуск, которым он сам будет руководить с моста. Жандармы, которым надоело сидеть в «рено» в небогатый происшествиями вечер, убивая время до конца смены, прогуливаются в толпе, разглядывая девиц. Сидящие в водостоке ждут, поглядывая на часы.

— Две минуты, — говорит Жожо.

Фернан проверил взрыватели.

— Все готово. Всем к выходу. Обвалится большой кусок потолка.

Они зашлепали по воде к выходу и молча сгрудились у пластикового занавеса. Фернан светил фонариком на часы. Господи, подумал Жожо, надеюсь, что он знает свое дело.

— Шестьдесят секунд.

Распорядитель с очищавшими ему место на мосту двумя жандармами по бокам воздел руки к небу. Ему нравилось воображать себя фон Караяном пиротехники и ощущать себя не последним участником такого важного события. Он с удовлетворением оглядел плотные ряды зрителей на обоих берегах, ожидающих, когда он взмахнет руками, начиная, как он неизменно говорил, симфонию фейерверка. Поднялся на цыпочки, надеясь, что фотограф из «Провансаль» обратит на него внимание, и, лишь только куранты церковных часов возвестили полночь, стремительно бросил руки вниз и одновременно наклонил голову, давая знак первой плоскодонке.

Взрыв в водостоке был на удивление неэффектным — глухой звук взрыва в значительной мере поглотила вода. Последовал плеск валившихся сверху камней. Скрестив пальцы на счастье, Фернан побрел посмотреть на результат.

Он посветил фонариком в рваную дыру, обрамленную лохмотьями обгоревшего ковра. Луч света уперся в гладкую белую поверхность потолка кладовой. Фернан, ухмыляясь, обернулся к приятелям.

— Чековые книжки у всех с собой?

Они по одному выбрались через дыру наверх и стояли там мокрые, возбужденные и оробевшие. Фернан, методично двигаясь вдоль рядов, принялся врачевать сейфы пластиковой взрывчаткой.

— Не замирайте каждый раз, — сказал он. — Дело долгое.

Жожо сбросил с себя мокрые брюки, мечтая о сухой сигарете.

— Не забудь, что фейерверк заканчивается в половине первого.

Фернан безразлично пожал плечами.

— С такими стенами здесь можно начинать третью мировую войну, снаружи никто и не услышит. Прислушайся. Что-нибудь слышно?

Дыхание, скрип мокрой кожи, когда кто-то переступил с ноги на ногу, слабый стук падающих на ковер капель. Больше ничего. Они находились в звуконепроницаемом вакууме.

— Тогда давай, — поторопил его Жан. — Рви их, черт возьми.

Генерал знал, что Матильда не спит, просто лежит, отвернувшись. Она не пошевелилась, когда он свесил ноги с кровати, потом встал. Он был полностью одет, только натянуть ботинки. Потянувшись за ними, крякнул от боли. Снова разыгралась шея. От волнения.

— Скоро вернусь.

От свернувшейся в темноте темной фигуры никакого ответа. Вздохнув, генерал спустился вниз.

Три часа утра. Иль-сюр-Сорг наконец заснул. Генерал вылез из машины и, натягивая перчатки, направился к фургону. Воздух посвежел. Он чувствовал запах реки, слышал тихое журчание воды и шум ее, где она падала с плотины. Открыв заднюю дверцу фургона, принялся доставать велосипеды, проверяя у каждого шины, и ставить вдоль ограды. Протянув сквозь рамы цепь, щелкнул замком. Потом задержался у стальной двери, думая, как идут дела в паре метров от него по другую сторону.

Фернан захохотал, увидев содержимое большого конверта из манильской бумаги.

— Оставим это фараонам. Пускай развлекутся. Не все же им лепить на ветровые стекла билетики со штрафом.

Остальные столпились вокруг, передавая друг другу поляроидные снимки: голая девица в сапогах и маске, с выражением скуки на лице; тучный мужчина средних лет, с глупой ухмылкой выставивший напоказ свой торчащий член; снова голые девицы, с плетками в руках скалившиеся в камеру.

— Не твои ли приятели, Жожо?

Жожо уставился на фотографию женщины постарше и много крупнее, облаченной в замысловатое убранство из кожаных ремешков. На мгновение представил в подобном убранстве мадам Понс.

— Не возражал бы против этой. — Он показал снимок. — Гляньте, какие габариты. — Перебрал еще несколько фотографий и остановился, разглядев напряженно смотрящего в камеру мужчину средних лет со смутно знакомым лицом. — Где-то я его уже видел… в отеле, когда там работали. Эй, Клод, узнаешь?

Гигант заглянул через плечо Жожо.

— Конечно, — смеясь, подтвердил он. — Это же англичанин, что был на рождественской вечеринке, говорили, журналист. — Взял снимок у Жожо и стал разглядывать повнимательнее. — А почему не снял носки?

Прошло больше трех часов, не отмеченных ничем, кроме череды негромких взрывов. Ребята расслабились. Все сейфы вскрыты, содержимое свалено в кучу на столе: Ювелирные изделия хорошей работы; два полотняных мешочка, набитых золотыми наполеондорами, и наличность — горы банкнот, сколотых вместе, засунутых в конверты, свернутых трубочкой и скрепленных резинкой. Французские франки, швейцарские франки, немецкие марки, доллары… Никто из них в жизни не видел столько денег и каждый раз, проходя мимо стола, не мог удержаться, чтобы не потрогать.

Пол усеян ненужными коробками, конвертами и документами. Имущественные договоры, завещания, любовные письма и счета швейцарских банков. Полиции будет интересно порыться в личных, порой незаконных делах клиентуры банка. Управляющего, аккуратного и добросовестного месье Мийе, скорее всего, уволят и пошлют в отделение банка где-нибудь в Габоне. Поставщиков неуязвимой сигнальной системы досмерти засудят, а страховая компания, как всякая правильно ведущая дела фирма, найдет напечатанную красивым шрифтом оговорку, освобождающую их от финансовой ответственности. Если бы эти мысли пришли в голову семерке, они бы еще больше порадовали их как лишняя возможность утереть нос истеблишменту.

Теперь оставалось только ждать.

Кто растянулся на полу, кто бесцельно бродил по комнате. Всем хотелось курить. Башир беспорядочно насвистывал, Клод хрустел костяшками пальцев. Жожо, почувствовав, что первое возбуждение прошло, ломал голову над тем, как поднять настроение. Считается, что это обязанность командира. Боевой дух, вот как это называется. Генерал всегда говорил о боевом духе.

— Bon, — начал Жожо, — теперь, когда мы их заполучили, что будем с ними делать? — Все повернулись к нему. Свист и хруст пальцев прекратились. — Что до меня, собираюсь на Мартинику. Куплю на пляже приличный бар. Дешевый ром, никакой тебе зимы, девочки в юбках из травы с большими…

— Таити, — вмешался Фернан. — Вот где носят юбки из травы. Видел в календаре. — Он кивнул в сторону братьев Борель. — Вот им надо ехать туда со своими травокосилками. Эй, Борели, что скажете?

Старший Борель, улыбаясь, покачал головой.

— Не люблю острова. Слишком много песку, а если какая заварушка, то трудно выбраться. Нет, мы думаем отправиться в Сенегал. Земля там хорошая., Можно выращивать трюфеля, белые. Выкраси в темные, отправляй в Перигор, три тысячи франков за кило…

— И схлопочешь пяток в тюряге, — скорчил рожу Жан. — На вашем месте я бы выращивал баклажаны. Какой смысл рисковать?

— А это как называется? — толкнул его Клод. — А?

— Дурак. Сделать карьеру.

— Башир, — обратился Жожо к молча сидевшему в уголке смуглому парню. — Как насчет тебя?

Широкая белозубая улыбка.

— Поеду домой и куплю молодую жену, — объяснил Башир. — Толстую молодую жену.

Час проходил за часом, они не раз возвращались к разговору о будущем, и Жожо понял, что ни у кого из них, даже у него самого, не было больших желаний. Немного денег под матрасом, более легкая жизнь, ничего фантастического. Главное — об этом так или иначе говорили все — ни от кого не зависеть. Хватит хозяев. Хватит указаний, что тебе делать. Хватит, чтобы с тобой обращались как с вещью одноразового пользования. Независимость. И она лежала перед ними на столе.

Воскресное утро. Солнце только набирает силу, сгоняя туман с реки, а торговцы всякой всячиной уже расставляют свои лотки. Не выспавшиеся за короткую ночь зевающие официанты, мечтая о рекордных чаевых, расставляют на тротуарах столики, забирают у булочников бумажное мешки с батонами и рогаликами. Распространители лотерейных билетов располагаются в кафе, заказывая первые из полудюжины чашек смертельно крепкого кофе. Груженные пиццами, колбасами, сырами и рыбой, тупоносые фургоны пробираются по узким улицам к главной площади. Молодые цыганки с лимонами и головками чеснока, шипя и толкаясь, стараются занять выгодные места на перекрестках. Иль-сюр-Сорг помаленьку готовится к еще одному жаркому и удачному рыночному дню.

Первые туристы, страдающие бессонницей или охотники за дешевыми покупками, начали появляться сразу после восьми, небрежно разглядывая реликвии чужих домов — старые книги и картины, помутневшие от времени бокалы, столы и стулья с резными ножками и провисающими плетеными сиденьями, военные медали забытых войн, вазы и шляпы — отложения тысяч чердаков. Торговцы с другой стороны улицы — антиквары со своими предметами в стиле Людовика XV и Наполеона III, с их «модерном» и потемневшими помпезными картинами, пока еще не спеша завтракают. Их клиенты появятся позже, загородят проезд огромными машинами, пока будут рассчитываться в задней комнате пятисотфранковыми банкнотами.

Жожо потянулся и посмотрел на часы. Генерал сказал — в половине двенадцатого, когда уличные пробки станут плотнее цемента. Еще два часа. Он сел на пол, прислонившись к стене. Некоторые дремали, остальные уставились в потолок. Разговоры и шутки иссякли. Кончился адреналин. Всеми овладело состояние нетерпеливого ожидания. Грызли червячки сомнения. Все ли получится с дверью? Окажутся ли велосипеды на месте? Нет ничего хуже, чем ждать.

Генерал оставил попытки еще утром. Матильда отказалась вставать, ехать, как обычно, к сестре в Оранж, даже разговаривать. Лучше пересидеть в сарае, подальше от ее молчаливого укора. Он потрепал ее по плечу и, чувствуя, как она резко отстранилась, решил уехать не попрощавшись.

Несколько минут, дергая усы, сидел в машине. Услышав работающий мотор, она, должно быть, подумает, что теперь увидит его в тюремной комнате свиданий. Сверкающий на солнце белый гравий автостоянки слепил глаза, и Генерал подумал о столике в тени и очень холодном пиве. Матильда, как и раньше, не пропадет. Повернув ключ зажигания, он поглядел на часы. Теперь недолго.

Двум цыганятам ничто не светило. Обычно в базарный день удавалось стянуть сумочку или фотоаппарат, оставленные на столике кафе или на прилавке отвернувшимся на несколько секунд владельцем. Но сегодня туристы не выпускали из рук свои вещички. К тому же многие теперь носили на поясе эти большие сумки. Туг уж без ножа не обойтись. Зарабатывать на жизнь нечестным путем становится все труднее и труднее.

Цыганята брели позади банка, пробуя дверцы стоящих машин, когда увидели аккуратно расставленные вдоль ограды велосипеды. Такие дорогие велосипеды, да еще в хорошем состоянии, будет легко продать. Даже старый жулик в Кавайоне, который за бесценок брал у них фотоаппараты, не откажется от пары гоночных машин. Пацаны украдкой подошли поближе, чтобы получше разглядеть толстую цепь и замок. Замок большой, но несложный. Отец научил их обращаться с замками. Чтобы не упустить счастливый случай, они побежали искать отца, торговавшего на другом конце рынка украденными ночью живыми курами. У него в кармане была маленькая штуковина, открывавшая все, что угодно.

— О’кей, — объявил Жожо, — пора.

На столе разложили семь кучек. До отказа набили большие глубокие карманы маек, распихали по шортам крупные купюры, так что на ногах внезапно вздулись богатырские мышцы. Фернан, в последний раз тщательно обтерев кувалду и другие инструменты, швырнул их в дыру на полу. Внизу раздался всплеск. Старую одежду прикрепили клейкой лентой к двери поверх зарядов, чтобы ее уничтожило взрывом.

На столе осталась лишь кучка поляроидных снимков. Фернан настоял устроить, как он выразился, exposition érotique[64] и остатками ленты прикрепил их на задней стене, поместив в центре фотографию Амброза Крауча в мятых черных носках. Будет непростительно, сказал Фернан, если пострадают такие фотографии, поскольку они явно представляют дорогие воспоминания. Отступил назад, восхищенно глядя на стену.

— Au revoir, mes belles.[65]

Оглядев комнату, Жожо снял через голову шнурок с ключом.

— Надеть шапочки. Не забудьте темные очки.

На часах 11.25. Почти пора.

Они сгрудились в углу, чувствуя, как, словно подуло холодным ветром, по телу пробежала нервная дрожь.

— Десять секунд, — объявил Фернан. — Не потеряйтесь по дороге.

Склонившиеся над замком цыганята услышали почти слившиеся в один три взрыва и в ужасе увидели, как вываливается дверь. Удирая, они были до того перепуганы, что не нашли ничего необычного в появившейся в проеме группе людей в шортах, темных очках и резиновых перчатках.

Жожо открыл замок и сорвал с упавшей цепи первый велосипед.

— Allez, allez, allez!

Лавируя между машинами, они побежали, ведя велосипеды: скрежет металла — педаль царапнула дверцу; ругательство — кто-то, в спешке плюхаясь в седло, прищемил яйца; наконец ноги на педалях и они, будто спринтеры, мчатся по узкой полоске, разделяющей неподвижные ряды попавших в пробку машин.

Все заняло не больше сорока пяти секунд, не больше, чем ушло у оторвавшегося от чтения «Экип» дежурного жандарма на то, чтобы осознать связь между сигналом тревоги и мигающим красным огоньком на щитке банковской системы.

Они с напарником, не переставая гудеть клаксоном, сидели в «рено», вклинившемся в скопище машин, которые были не в состоянии освободить им путь. А, черт! Выскочив из машины, жандарм, придерживая рукой кепи, с бьющей по заду кобурой побежал по забитому людьми тротуару к зданию «Кэсс д’Эпарнь». И зачем только он вызвался дежурить в воскресенье? Вот черт.

Заслышав вдали звук клаксона, велосипедисты пригнули головы к рулю и быстрее заработали ногами, сердца застучали как пулеметы — семь человек, охваченные страхом и неимоверно уставшие. Держись за передним, остерегайся камней на дороге, не думай о едущей сзади машине, не поднимай головы, не замедляй хода, соберись. Ради Бога, соберись. Они мчались по разрезающим виноградники и лавандовые плантации дорогам, оставляя за собой над плавящимся асфальтом громкий шорох шин.

Не отрывая глаз от поворота в пятистах метрах ниже по склону, потея и выкуривая сигарету за сигаретой, Генерал ждал их у ведущей к сараю тропы. Дело должно выгореть. Он все сделал, все продумал, все предусмотрел. Но, как он знал, порой по собственному горькому опыту, любой план может рухнуть из-за простой случайности. Прокол, выбежавший на дорогу пес, встречная машина — сотни мелких случайностей. Он даже не знал, выбрались ли они из банка. Может быть, они еще там, застряли за плохо взорванной дверью и какой-нибудь слишком старательный фараонишка машет перед ними пистолетом, предвкушая повышение по службе. Он снова закурил.

Увидел появившуюся из-за поворота первую фигуру, голова почти касается руля, за ней плотной группой остальные. Испустив радостный вопль, потрясая кулаками над головой, он выбежал на середину дороги. Мои ребятки! Дело сделано!

Они съехали с дороги и, не сходя с велосипедов, покатили вниз по тропе. Когда проехал последний, улыбка на лице Генерала застыла, а потом исчезла.

Их должно быть семеро. Он пересчитал спускавшиеся вниз фигуры. Насчитал восемь.

Глава 22

Глотая ртом воздух и сдерживая тошноту, Бун Паркер распластался на траве.

Когда дурнота стала проходить, он поднял голову, оглядывая расположившихся кругом людей. Одни лежали ничком, другие сидели, опустив головы на колени. Он никак не мог понять, откуда столько сил у этой компании старых парней. Увидев их на выезде из Иль-сюр-Сорг, он решил сесть на хвост, чтобы не скучать в одиночку. Собирался показать им, что не одни французы могут управляться с велосипедом, но не смог обогнать даже самого заднего; у него чуть не лопались легкие, когда он постарался просто не отстать. Видно, эти ребята позавтракали стероидами. Бун решил, что, если всерьез заниматься велосипедом, надо меньше пить пива. Голова снова упала на траву. Он глядел в небо, ожидая, когда исчезнут мушки в глазах.

Запыхавшийся Генерал оглядел изнеможенных парней. По земле рассыпаны выпавшие из карманов пачки банкнот. Он снова пересчитал людей. Боже мой! Восемь!

— Жожо!

Маленький человечек с улыбкой во весь рот поглядел на него.

— Дело сделано. Con! Дело сделано.

— Кто это, черт возьми? — Генерал кивнул в сторону распростертой фигуры все еще тяжело дышавшего Буна.

Все семеро, разинув рты, оглянулись на севшего и приветливо махнувшего рукой юного техасца.

— Bonjour, ребята.

Они молча ошеломленно смотрели на него. Бун увидел вокруг себя напряженные, с подозрением глядящие лица, разбросанные по земле деньги, поглядел на оттопыривающиеся майки. Ну и ну! Выходит, это не просто группа любителей велосипедной езды.

— Кажется, мне пора. — Он, как ему казалось, с беззаботной улыбкой посмотрел на часы. — У меня встреча, о’кей? Спасибо за компанию.

Он поднялся. Одновременно поднялись остальные, ожидая команды Генерала.

Черт! Генерал яростно дернул ус, аж выступили слезы. Все шло так хорошо, точно по плану, а теперь из-за этого дурацкого иностранца все грозило рухнуть. Кто он такой? Англичанин? Американец? Что с ним делать? Он знает их в лицо; видел деньги. Завтра утром в газетах появится сообщение об ограблении. Нет, никак нельзя отпускать его, понадеявшись, что он будет держать язык за зубами! Черт!

— Тащите его в сарай.

Генерал пошел было следом, но потом остановился подбирать шуршащие на легком ветерке банкноты. Собрав толстые пачки и рулоны денег, он почувствовал себя несколько лучше. Что-нибудь придумает. Это не катастрофа, а просто накладка. От этого надо плясать. Никакой паники. Расправив плечи, он зашагал к сараю.

Бун стоял в стороне, опасливо перебегая глазами с одного враждебного лица на другое. Генерал бросил деньги на стол, рядом с приготовленными к большому празднованию бутылками и стаканами. Закурил, заметив, как дрожит рука. Подошел к Буну.

— Anglais?

Пытаясь улыбнуться, Бун покрутил головой.

— Американец. Техас. Знаете, такой большой штат? Très grand. Стоит как-нибудь съездить.

Он оглянулся, надеясь увидеть, что его понимают, но напрасно, и улыбка исчезла с лица.

— Американец. — Генерал крутил усы, лихорадочно думая. — Жожо? Не мешало бы выпить.

Маленький каменщик открыл бутылку пастиса и стал разливать.

— Ну? — промолвил Жан. — Что теперь?

— Пошли выйдем, — сказал Генерал. — Все. Не знаю, насколько он понимает.

Переговариваясь между собой, они встали у дверей со стаканами в руках, оглядываясь на Буна. Он смотрел на их громоздкие фигуры, жалея, что не остался в кулинарной школе в Париже.

Со всех сторон сыпались проклятья. Надо же так не повезти! Молчал один Генерал, пытаясь привести мысли в порядок. Он всегда считал, что найти выход из трудного положения с выгодой для себя — свидетельство ума главаря масштабного преступления. А положение действительно критическое.

— Закрыть его здесь и смыться, — предложил Фернан. — Через пару дней кто-нибудь найдет.

Жан прочистил горло и сплюнул.

— А еще через пару дней фараоны отыщут нас. Дурак.

— Ладно, Эйнштейн. Что тогда с ним делать? Отправить авиабагажом в Америку, в Техас?

Генерал поднял руку.

— Тихо. Он нас видел. Отпускать его нельзя. Пока.

— Тогда что же? Забрать с собой?

— Черт побери, заткнитесь на пять минут и дайте подумать.

В голове Генерала засели два слова, толкая мысль в неожиданном направлении, явно рискованном, но сулящем выгоду. Хорошо известно, что американцы богаты. Показывают в телевизионных сериалах. Даже у детей большие машины, а родители живут в больших особняках, часто с на удивление нахальной прислугой. Также хорошо известно, что из американцев самые богатые те, у кого сапоги на высоких каблуках и шляпы с огромными полями, а еще торчащие, как сорняки, нефтяные вышки. Откуда они? Откуда-то рядом с Далласом, помнил Генерал, но определенно из Техаса. Этот создавший им столько неудобств юнец сказал, что он из Техаса. Если они с молодым человеком найдут общий язык, можно отыскать выход. Требуется лишь время. И еще словарь.

Генерал с облегчением вздохнул. Вот что значит поработать мозгами!

— Прекрасно, дети мои, — произнес он. — Не страшно. Положитесь на меня. Пока он остается здесь под стражей.

Жожо успокоился. Всегда можно быть уверенным, что Генерал что-нибудь да придумает, пусть и не сразу скажет, что именно. Он поглядел на остальных.

— Парень остается здесь, идет?

У него зачесался зад. Он потянулся и нащупал забытые в шортах пачки банкнот.

В понедельник утром «Провансаль» негодовала по поводу дерзкого и загадочного ограбления в Иль-сюр-Сорг, произошедшего, — подумать только! — средь бела дня. Где была полиция? Как случилось, что никто не видел грабителей? Не начало ли это преступной волны, которая охватит Воклюз, заставив добропорядочных граждан и туристов спать с кошельками в зубах? Предположения и комментарии заняли всю первую полосу, отодвинув сообщения о призерах местной лотереи, победителях игр в шары и о рождении тройни у молодой и пока незамужней женщины в Перне-ле-Фонтен.

Сидевшая за стойкой с чашкой кофе Франсуаза прочла сообщение с более чем обычным интересом. Если бы в отеле не была столько дел, она могла бы во время грабежа оказаться в Иль-сюр-Сорг. Отец обещал ей дать машину, и она собиралась свозить Буна на рынок. Специально на этот случай купила новое платье. Была в нем сегодня. Бун, как всегда, приедет к концу дня. Увидит платье. Она разгладила его на бедрах, думая, понравится ли ему цвет. Но он так и не приехал, и, когда Эрнест отметил, как мило она сегодня выглядит, Франсуаза равнодушно пожала плечами.

Первый официальный сигнал, свидетельствующий об озабоченности насчет местопребывания Буна, последовал на другой день, когда Саймону позвонил директор школы в Лакосте. Буна не было на занятиях, а когда проверили комнату, то обнаружили, что он не ночевал. Директор был обеспокоен. На Буна это не похоже; такой уравновешенный молодой человек. Кроме того, хотя директору не хочется об этом упоминать, отец Буна может передумать в отношении субсидии школе, где учащимся позволено исчезать. В общем, это был предмет серьезного беспокойства. Саймон был раздражен, что к списку его проблем добавилась еще одна. Откуда, черт возьми, ему знать, где Бун? Возможно, где-нибудь в лесочке с девицей.

Саймон положил трубку и просмотрел список звонивших. Два звонка Кэролайн из Антиба. Звонок Энрико. Журналист просит интервью, предпочтительно за ленчем. Неоплаченный огромный счет из бара, размашисто подписанный дядюшкой Уильямом. Отодвинув листки, Саймон отправился искать Эрнеста и Франсуазу. Если кто и знает, что замышлял Бун, так это они.

Генерал долго не мог решить относительно точной цифры. Начал со сравнительно небольшой — миллион франков, но потом передумал. Похищение, даже такое невольное, как получилось у них, было серьезным преступлением, за которое крепко наказывали. Риск велик — и вознаграждение должно быть большим, достаточным, чтобы обеспечить всех их на всю жизнь. Он открыл купленный накануне французско-английский словарь и поглядел через стол на небритое настороженное лицо Буна.

— Alors, jéune homme. Votre famiile… — Он указал на слово в словаре. —:..est où[66]? Где?

— Америка. Нью-Йорк, но мой папаша много разъезжает. — Бун изобразил рукой взлетающий самолет. — Beaucour d’avion[67].

Генерал кивнул и, послюнявив палец, стал листать страницы, пока не нашел нужного слова. С интересом обнаружил, что оно пишется почти как по-французски.

— Votre papa. Богатый?

Бун провел еще одну ужасную ночь в компании большого парня, которого звали Клодом, и его все время игравшего ножичком маленького злого приятеля. А этот малый за столом казался вполне сносным, нестрашным, почти дружелюбным. Теперь, когда дело выглядело так, что вроде бы его не собираются резать на куски, он почувствовал огромное облегчение.

— Еще как богатый, — охотно закивал Бун. — Под завязку.

Генерал с серьезным выражением лица полез в словарь.

Бун ёрзал на стуле. Тело ломило после сна на земляном полу. Что они собираются с ним делать? Похоже на выкуп. Он снова упал духом, вспомнив газетные истории о похитителях, посылавших по почте пальцы или уши, чтобы ускорить выплату. Надо же. Нужно постараться не рассердить этого малого. Может быть, он позволит позвонить Саймону. Саймон близко, может помочь.

— Monsieur? J’ai un ami, anglais. Хозяин отеля «Пастис» в Брассьере. Je téléphone? — Бун приложил руку к уху. — Он тоже при деньгах. Pas de probleme,[68] — закончил он, изо всех сил стараясь улыбнуться.

Весь следующий час словарь переходил из рук в руки, пока Генерал понемногу не выяснил все, что его интересовало. Похоже, дельце многообещающее. Многообещающее, но сложное. Нужно будет как можно быстрее смываться из Франции, и понадобятся липовые паспорта. Это означало, что надо будет ехать с кучей денег в Марсель. Генерал в уме добавил к выкупу еще миллион, размышляя, сможет ли английский друг Буна за короткое время собрать такие деньги.

— Bon. — Генерал захлопнул словарь и закурил. С молодым человеком им не повезло, но все может обернуться к лучшему. По телеку верно показывают — техасцы народ богатый.

Он повернулся к дежурившим в дневную смену Борелям и Жожо.

— Надо сделать несколько звонков. Вернусь через час, привезу поесть. — Показал головой в сторону Буна. — Не думаю, что он что-нибудь выкинет.

Жожо, подойдя поближе к Генералу, шепотом спросил:

— Что будем с ним делать?

— Продадим, друг мой, — ответил Генерал, поглаживая тыльной стороной ладони усы. — Продадим его богатому папе.

— Нехреново, — восхищенно закрутил головой Жожо.

Генерал всегда сохранял номера телефонов. Привычка методичного человека, заглядывающего вперед. Никогда не знаешь, когда понадобится старое знакомство. Он позвонил в бар в Старом порту Марселя. Ответил голос, который он последний раз слышал в тюрьме.

— Нужна небольшая услуга, — сказал Генерал. — Правда, деликатная. Не знаю, может ли помочь тот твой приятель.

— Какой приятель? — насторожился собеседник.

— Патрон. Энрико.

— Что за услуга?

— Насчет выезда. Срочно нужны паспорта.

— Я переговорю. Где тебя найти?

Генерал дал номер, потом добавил:

— Слушай, я могу позвонить сам.

— Лучше, если поговорю я.

Лучше для кого, подумал Генерал. Жадина. В наши дни каждый хочет урвать кусок.

— Спасибо, буду признателен.

— На что тогда друзья? — засмеялись в трубке.

Пообедав второпях, Саймон прихватил с собой в кабинет стаканчик кальвадоса, чтобы поддержать себя во время предстоящего неприятного разговора. Кэролайн звонила в третий раз, дала понять, что дело не терпит отлагательства, и оставила телефон, по которому ей можно позвонить.

Он совершил ошибку, спросив, нравится ли ей отдых. Нет, не нравится. Яхта тесная, без удобств, она страдает от морской болезни, владелец яхты, приятель Джонатана, большой грубиян. Но все это пустяки по сравнению с известием, которое она только что получила из Лондона.

Во всем виноват Джонатан, продолжала Кэролайн с непоколебимой убежденностью женщины, которая никогда не ошибается. Это он рекомендовал вложить деньги. Говорил, что дело верное, — до вчерашнего дня, когда ему сообщили, что компания лопнула и с ней пропали с таким трудом полученные алименты Кэролайн. И теперь она нищая.

Саймон совершил вторую ошибку, спросив, не думает ли она поискать работу. Последовало глубокое молчание — потрясенная Кэролайн заглянула в пучину постоянной работы. Саймон отставил трубку, ожидая очередную тираду.

Он терпел до точки, когда Кэролайн для большей убедительности, как обычно, стала грозить адвокатами, затем тихо положил трубку.

Звонок раздался почти немедленно. Саймон допил кальвадос. Телефон продолжал названивать. Вот дерьмо.

— Кэролайн, поговорим, когда остынешь.

— Месье Шоу? — Мужской голос, француз.

— Oui.

— Месье Шоу, со мной ваш друг.

Пауза. Затем напряженный голос.

— Саймон? Это Бун.

— Бун! Где ты пропадаешь, черт бы тебя побрал? Мы тут так волнуемся.

— Убей, не знаю. В телефонной будке неизвестно где. Саймон, тут эти парни…

— С тобой все в порядке?

— Пока да. Послушай…

У Буна отобрали телефон; Саймон услышал голоса, потом снова заговорил француз.

— Месье Шоу, обратите внимание. Молодой человек невредим. Он может быть освобожден очень скоро. Все зависит от вас. — В щель упала следующая монета. — Месье Шоу?

— Я слушаю.

— Bon. Вы должны достать десять миллионов французских франков, наличными. Понимаете?

— Десять миллионов.

— Наличными. Я позвоню в это же время завтра вечером с инструкциями о передаче. И еще, месье Шоу.

— Да?

— Ничего не говорите полиции. Это было бы ошибкой.

Трубку повесили. Некоторое время Саймон сидел, вспоминая голос Буна, напряженный и испуганный. В Нью-Йорке конец дня. Хорошо если отец Буна вообще в Нью-Йорке. Если бы он знал номер! Хотел было позвонить в международную справочную, но передумал. Номер должен быть у Зиглера.

— Боб? Саймон Шоу.

— Что-нибудь важное? Занят по горло.

— Насчет сына Паркера. Его похитили.

— Ни хрена себе. — Зиглер выключил свой говорильник и поднял трубку. — Раздраженный голос стал слышнее. — Ты уверен?

— Пару дней назад он пропал. Мне только что позвонили его похитители. Говорил также с Буном. Да, уверен.

— Черт. Сообщил в полицию?

— Никакой полиции. Послушай, мне надо поговорить с Паркером. Они требуют за освобождение десять миллионов франков и хотят получить их через двадцать четыре часа.

— Сколько это в долларах?

— Почти два миллиона. Дай нью-йоркский номер Паркера.

— Забудь о нем. Паркер на пути в Токио. Улетел сегодня утром.

— Хреново.

— Ты прав, будь я проклят. Хреново.

В вестибюле слышались смех и пожелания доброй ночи расходившихся из бара гостей.

— Боб, у меня нет при себе десяти миллионов франков. Агентство может выложить столько денег?

— Большая куча денег, — неохотно протянул Зиглер.

Саймон решил апеллировать к человеческим инстинктам бывшего партнера.

— Крупный клиент, Боб.

Наступило молчание — Зиглер обдумывал возможную выгоду от такого рода личной услуги Хэмптону Паркеру. Если уж такой шаг не обеспечит на десяток лет заказ на рекламу…

Зиглер принял решение.

— Главное — парень, верно? На карту поставлена его жизнь. Никто не посмеет сказать, что у агентства, твою мать, нет сердца, — рассуждал Зиглер, делая пометки в блокноте. Получится потрясающее сообщение для печати. — О’кей. Мы переводим деньги на твой банк, а я в любом случае ловлю Паркера и ставлю его в известность. Будь у телефона. Возможно, он захочет поговорить с тобой.

Саймон передал Зиглеру подробности касательно своего банка в Кавайоне.

— Боб, деньги должны быть там завтра к этому времени. О’кей?

— Можешь не беспокоится, — уже другим тоном заверил Зиглер. — Одна деталь.

— Какая?

— Обеспечение под эти деньги. Я как главное исполнительное лицо агентства отвечаю перед акционерами. Если я просто так выну из кассы два миллиона баксов, меня повесят за…

Саймон не верил своим ушам.

— Ради Бога, Боб… пока ты возишься с залогом, парня могут убить!

Зиглер продолжал, словно не слышал.

— Знаешь, что я сделаю? — беззаботно, почти весело, произнес он. — Срежу угол. Пошлю тебе по факсу юридически заверенное соглашение на страничку. Подпишешь и вернешь по факсу. Это меня прикроет. Потом мы переводим деньги.

— Что надо подписать и вернуть по факсу?

— Назовем это гарантией, дружище. Ты отдаешь в залог свои акции агентства и получаешь деньги.

Саймон потерял дар речи.

— Сразу этим займусь. Через час получишь факс, о’кей? До скорого.

Саймон спустился в бар и потянулся за кальвадосом. Захватив бутылку и стакан, он подошел к сидевшим над счетами Николь и Эрнесту. Сухо сообщил им новость. Потом они стали ждать, задавая друг другу бесполезные вопросы о похитителях и Буне.

Пришел факс. Почти не глядя, Саймон подписал и послал обратно. Он где-то слышал, что факсы не имеют обязательной силы, но на Зиглера, вероятно, в данный момент работал весь юридический отдел. Мелкий негодяй.

Саймон уговорил Николь и Эрнеста идти спать, а сам, захватив кофейник, остался в кабинете ждать звонка.

Позвонили в четыре утра. Хэмптон Паркер говорил высоким от волнения голосом. Саймон слышал, как он глубоко затягивался сигаретой. Он в токийском аэропорту, ждет заправки самолета и утверждения полетного плана на Париж. Оттуда он зафрахтует что-нибудь поменьше до Авиньона. С ним летят два человека. Им потребуется где-нибудь остановиться. До самого конца он обговаривал детали сдержанным бесстрастным тоном.

— Как вы думаете, он не пострадал?

— Нет, — как можно убедительнее ответил Саймон. — Он сказал, что с ним все хорошо. Чувствовалось, что несколько потрясен, это все.

— Понимаю, он у меня единственный сын. Остальные девочки. И к тому же хороший парень.

— Мы все его очень любим.

— Сукины дети.

— Постарайтесь не волноваться. Сделаем все, что они просят.

— Благодарю. Позвоню из Парижа.

Оставалось только отправляться спать и ждать следующего дня, но из-за напряжения и выпитого кофе Саймону было не до сна. Он вернулся домой и поднялся в спальню. Николь тихо дышала, положив загорелую руку на его подушку. Он наклонился и поцеловал ее в плечо. Она улыбнулась во сне.

Несмотря на раскрытые окна, в спальне было жарко. Всю первую половину июля температура была под сорок, и даже толстые каменные стены дома прогрелись насквозь. Саймон разделся, постоял минут пять под холодным душем и, опоясавшись полотенцем, спустился вниз. Открыл дверь на веранду, перенес туда кресло и сел лицом навстречу восходу. В голове роились злые мысли. Хорошо бы уперли Кэролайн. Уж она-то закатила бы похитителям такой монолог и дала бы им телефон своего адвоката, и они заплатили бы сами, лишь бы от нее отделаться. Может быть, в частичную оплату они взяли бы Зиглера. Саймон зевнул, потер глаза, щурясь от слепящих лучей встающего над синеющей массой горы солнца. Наступал еще один прекрасный жаркий день, в самый раз для того, чтобы заниматься десятимиллионным выкупом. Он потянулся, почувствовав, как в спину впивается плетеная спинка кресла. В деревне кто-то приветствовал утро долгим мучительным кашлем заядлого курильщика.

Глава 23

Когда около девяти Саймон пришел в отель, его ждали там два детектива. Ничего не зная о похищении, но все больше беспокоясь о пропавшем студенте, директор школы в Лакосте сообщил в полицию. Как только стали известны государственная принадлежность и материальное положение родителя студента, расследование из местной жандармерии было передано выше. И вот лучшие силы Авиньона, суровые, решительные и ожидающие, когда подадут кофе, явились сюда разбираться с делом пропавшего парня.

Вдыхая аромат одеколона и чеснока, Саймон провел их в кабинет. Предложение выпить по чашечке кофе с благодарностью принято, внешность ставившей на стол поднос Франсуазы отмечена и оценена, сигареты раскурены, блокноты наготове.

— Прежде чем вы зададите вопросы, — начал Саймон, — полагаю, я должен рассказать, что произошло.

Поначалу детективы были просто довольны. Разумеется, в профессиональном смысле. Но теперь дело действительно становилось важным. Одно дело пропажа человека, пусть даже из богатой американской семьи. И совсем другое дело — похищение. Теперь они не просто расследовали возможность несчастного случая, а присутствовали при начале конкретного преступления. Слава, продвижение по службе, благодарность папаши-миллиардера, даже беглое появление их решительных лиц на экране телевизора — все эти мысли пролетали в головах внимательно слушавших и записывавших детективов, отрывавшихся только, чтобы попросить еще кофе и взглянуть на восхитительную попку и загорелые ножки Франсуазы. Какая удача, что их не бросили на расследование ограбления банка в Иль-сюр-Сорге.

С меньшим удовольствием они выслушали предупреждение Саймона, что любой намек на участие полиции угрожает безопасности заложника. Старший детектив, о его старшинстве свидетельствовала привычка брать сигареты своего коллеги, ожидая, когда тот догадается чиркнуть зажигалкой, отрицательно затряс головой.

— К сожалению, месье Шоу, мы информированы. Поймите, мы принимаем участие. Это решено. Как я, офицер полиции, могу устраняться от участия в раскрытии крупного преступления? — Заглянув в блокнот, он задумчиво потер подбородок. — Но могу обещать вам следующее, — продолжал он, доставая очередную сигарету из пачки на столе и давая понять, что ждет огонька. — Могу обещать следующее, — повторил он. — Мы будем вести это дело с максимальной деликатностью и осмотрительностью. Максимальной. В подобных делах у нас большой опыт. К примеру, похищение три года назад швейцарского туриста во время авиньонского фестиваля…

Франсуаза сунула голову в дверь.

— Месье Шоу? Тут вас спрашивают двое мужчин.

Саймон вышел в вестибюль и остановился, увидев человека с двумя фотоаппаратами на шее. Его коллега оснащен скромнее — всего лишь диктофон на ремешке через плечо.

— Bonjour, месье Шоу. «Провансаль». Мы прямо из школы в Лакосте. У вас найдется пара минут? Насколько мне известно, вы знаете молодого человека, который…

Саймон поднял руку.

— Погодите.

Он вернулся в кабинет и укоризненно поглядел на детективов.

— «Максимальная осмотрительность». Так вы говорили?

Оба утвердительно кивнули.

— Тогда скажите мне, откуда здесь репортер и фотограф?

Задев Саймона плечами, детективы выскочили в вестибюль.

— Вон, — указывая на дверь, заявил старший детектив. — Ничего не получите. Внутреннее дело полиции.

Журналисты заговорили одновременно, жестикулируя руками, плечами, бровями. Пресса обязана сообщать о событиях, более того, у нее конституционное право сообщать о событиях…

— Плевал я на все это, — отрезал старший детектив. — Слушайте меня.

Захлопнув дверь, Саймон сел, подперев голову руками. Через несколько шумных минут дверь распахнулась.

— Никаких проблем, — улыбаясь, объявил старший детектив, будто делал личное одолжение.

— «Никаких проблем». Что вы хотите этим сказать? Не запретите же вы им писать.

Детектив постучал себе по носу.

— Это Франция, месье. Журналисты знают свое место.

— О’кей, — вздохнул Саймон. — Что дальше?

— Похитители будут звонить снова, non? Мы проследим, откуда звонят. А пока подождем.

— Обязательно ждать здесь? Нам все-таки надо управлять отелем.

Детективы неохотно согласились покинуть кабинет и продолжать службу при помощи радиотелефона на террасе над бассейном.

— Пока ждете, сделайте доброе дело, — попросил Саймон, указывая на другую сторону террасы. — Если увидите глазеющего через забор мужчину, арестуйте его.

Саймон позвонил в банк, чтобы предупредить о деньгах, и попросил приготовить их к концу дня. Как мог, постарался успокоить Франсуазу, только что узнавшую об исчезновении Буна. Возблагодарил счастливую звезду, подарившую ему Николь и Эрнеста, как ни в чем не бывало продолжавших заниматься гостями и распоряжаться персоналом. Намеренно разбудил Зиглера в пять утра по нью-йоркскому времени, чтобы быть уверенным, что деньги будут переведены, как только откроются банки. От усталости кружилась голова, но он так и не смог заснуть и теперь чувствовал, что все больше раздражается. Вид двух детективов, изучавших на террасе обеденное меню, не способствовал хорошему настроению.

Он вернулся в кабинет и бездумно уставился на телефон. Полиции, да и всем остальным, нечего делать, пока не позвонят похитители.

И тут он вспомнил об Энрико. Как он сказал? Если у отеля возникнет проблема, которую властям трудно решить официальным путем… что-то вроде этого. Саймон пододвинул телефон. Может, это была пустая болтовня, но попытаться стоит. Все же лучше, чем сидеть сложа руки.

По телефону прорычал телохранитель Энрико. Саймон представился и, закурив сигару, стал ждать, когда соединят.

Энрико был рад его слышать. Прежде чем его люди возьмут отель на обслуживание, надо обсудить кое-какие нерешенные вопросы. Может быть, еще раз пообедать?

— Слушай, Энрико, — оборвал его Саймон. — Не знаю, сможешь ли ты помочь, но один мой друг попал в беду. Молодой американец. Его похитили.

— Плохо. Да еще в туристский сезон. Это не профессионалы. Расскажи все, что тебе известно.

Закончив короткий разговор, Энрико покинул свою контору и не спеша направился в Старый порт. Дважды останавливался — заходил в бар и через заднюю дверь в ресторан с дарами моря. Если кто из местных, то кто-нибудь да знает. А если кто-нибудь знает, Энрико сообщат. Подозвал медленно ехавший позади «мерседес». Он в тихой обстановке пообедает в саду в Пасседа, отведает лангустов на вертеле, обдумывая деловые возможности, которые открывает это интересное сообщение.

В конце дня позвонили из банка и сообщили, что деньги готовы. Саймон уже направился к машине, но подумал, что гулять по Кавайону с десятью миллионами франков наличными было бы ошибкой, и вернулся на террасу, где детективы не спускали глаз с загорающих.

— Деньги получены. Хорошо бы вам поехать со мной.

Детективы надели темные очки с зеркальными стеклами, которые так любят дорожные полицейские, считая, что они придают им грозный вид, и последовали за Саймоном на стоянку. В провонявшей табачным дымом машине без опознавательных знаков было невыносимо жарко. Младший детектив пробормотал что-то невнятное по установленному в машине телефону.

Они встали у банка во второй ряд. Поглядев в обе стороны и не найдя ничего подозрительного в толпе разгуливающих туристов и снующих с кошелками домохозяек, детективы торопливо перевели Саймона через тротуар. Нажав кнопку рядом с толстой стеклянной дверью, стали ждать. К двери, шаркая ногами, подошел пожилой банковский клерк и, указывая на обозначенные на стекле часы работы, покачал головой, произнося губами: «Закрыто». Старший детектив, шлепнув, прижал к стеклу удостоверение. Вглядевшись, клерк пожал плечами и открыл дверь.

Управляющий банком встретил их у дверей кабинета, провел внутрь и, облеченно вздохнув, закрыл за собой дверь. Это был кошмарный день, деньги доставлялись из более крупных отделений в Авиньоне и Марселе. Ему чудились налеты по пути, вооруженные люди в масках. Но теперь, слава Богу, все позади.

— Voilà, messieurs, — произнес он, указывая на стол. — Считайте, если хотите.

Саймон поглядел на пятисотфранковые банкноты, связанные в пачки по десять тысяч. Он почему-то ожидал, что десять миллионов франков будут выглядеть более внушительно, более громоздко. Он сел и под взглядами куривших детективов сложил пачки в стопки по сто тысяч франков и, пересчитав их, уложил в толстый пластиковый мешок. Попробовал на вес. Не тяжелее кейса с документами, которые он забирал на выходные из агентства домой.

— Все в порядке? — Управляющий положил перед Саймоном бланк. — Распишитесь, пожалуйста.

Он с облегчением наблюдал, как Саймон ставит свою подпись на расписке. Теперь отвечает не он. Пожав руки, они направились к выходу. Детективы зажали Саймона с обеих сторон, мешок бился об ногу.

— Merde! — воскликнул один из детективов, заметив, что дорожный полицейский подсовывает под «дворник» штрафной талон. Они рванули по ступенькам к спокойно постукивавшему себе по зубам карандашом полицейскому. Тому нравилось, когда владелец автомобиля опаздывал на несколько секунд. Все же какое-то разнообразие.

— Убери-ка это, — приказал старший детектив, указывая на талон и открывая дверцу машины. — Мы из авиньонского управления.

— Плевал я на вас, будь вы хоть из Елисейского дворца, — улыбаясь, ответил полицейский. — Стоите во втором ряду.

Испепеляя полицейского взглядом, детектив обошел вокруг машины. Почти упершись друг в друга очками, оба встали на проезжей части, загородив остававшийся свободным ряд. Гневно зашипев гидравлическими тормозами, встал грузовик. Водитель, высунувшись из окна, раздраженно размахивал руками. Сидевшие за столиками напротив посетители кафе как один обернулись в их сторону, чтобы лучше разглядеть ссорившихся. Позади грузовика раздавался нетерпеливый рев клаксонов. Со ступенек банка за зрелищем наблюдали управляющий и его клерк.

Забросив мешок на заднее сиденье, Саймон забрался в машину. «Максимальная осмотрительность». Боже, того и гляди попадешь в шестичасовую передачу новостей.

Гневная жестикуляция кончилась тем, что детектив выдернул из-под «дворника» талон и разорвал его на мелкие клочки. Двое сидящих у кафе зевак зааплодировали. Детектив сел в машину. Полицейский, пытаясь перекричать рев гудков, продолжал выкрикивать ругательства.

— И твою мать! — высунувшись из окна, кричал детектив. — И твою суку! — Удовлетворенно фыркнув — последнее слово осталось за ним! — скомандовал: — О’кей, поехали.

В отеле их ожидало сообщение, что Хэмптон Паркер будет в Брассьере завтра рано утром. Саймон испытал облегчение — и деньги, и ответственность скоро перейдут в другие руки. Поставив мешок между ног, заказал разговор с Зиглером.

— Что нового о парне?

— Будут звонить вечером. Паркер прилетает завтра утром. Деньги получил, может забирать.

Несколько секунд Зиглер молчал. Затем заговорил в той определенной манере, когда хотел, чтобы клиент принял нужное ему решение.

— Паркера не впутывать. Ни в коем случае.

— Но он уже впутан, черт возьми! Он же отец парня.

— Я хочу, чтобы он держался подальше от этих проклятых бандитов.

— Как они тогда получат деньги? Через банковских инкассаторов?

— Черт побери, Саймон, мы не можем подвергать Паркера такому риску! Представь, что они решат похитить и его. Только представь, твою мать, что его пришьют! Нет, придется тебе.

У Саймона похолодело в животе.

— Премного благодарен. А если пришьют меня?

Зиглер изменил тон — сплошная благожелательность и уверенность, словно на презентации новой рекламы.

— Этого не бойся. Ты не миллиардер, а парень, зарабатывающий крохи. Оденься похуже, чтобы выглядеть победнее, понимаешь? Не так уж страшно. Скорее всего, ты их и не увидишь. Да, и подумай, что это будет значить для наших отношений.

— «Наших отношений»?

— Паркер будет у нас в кармане. Заказ на рекламу, черт побери, железно наш. Моральный долг, приятель. Будет обязан нам по гроб жизни.

Саймон не стал спорить, зная, что Зиглер все равно не будет слушать. Для него решение уже принято. Возможно, правильное решение, вынужден был признать Саймон. Если похитители сочтут, что могут захватить одного из богатейших людей в Америке, кто знает, что они могут сделать?

В голосе Зиглера появились нетерпеливые нотки.

— Так что, берешься? Не дрейфь.

— Какой ты добрый, черт бы тебя побрал.

— Какой есть. Самый добрый во всем бизнесе. Позвоню.

Николь нашла Саймона в кабинете. С сигарой в зубах он глядел в окно, не обращая никакого внимания на детективов. Осунулся, под глазами синяки. Она встала позади, нежно поглаживая ему шею.

— Когда все кончится, увезу тебя отсюда.

Закрыв глаза, Саймон откинул голову, прижавшись к ее груди.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Детективы безучастно глядели на них, размышляя, что дадут им на ужин.

Глядя на кучу лежавших на столе паспортов, Энрико довольно улыбался. Связи, алчность и страх. Они срабатывали всякий раз, когда нужны были сведения. Уже через несколько часов после того, как было пущено слово, один из его людей в Авиньоне узнал, что полиция пытается держать в секрете дело о похищении. Если паспорта не имеют к этому отношения, думал Энрико, то он теряет нюх. Решил лично разобраться в этом деле. Никогда не следует упускать возможность познакомиться с людьми, могущими оказаться полезными. Сложив паспорта в большой портфель крокодиловой кожи, он спустился вниз и, удобно устроившись на заднем сиденье машины, сказал шоферу, куда ехать.

В то время как «мерседес», направляясь в сторону аэропорта, выезжал из Марселя, Генерал гнал машину по автостраде из Кавайона. Будь на подземной автостоянке в Мариньяне к восьми, сказали ему, и ищи черный «Мерседес-500» с номерными знаками Буш-дю-Рона. Отыскав место как можно дальше от въезда, выключил зажигание, прижимая большую пластиковую сумку с деньгами. Пятьсот тысяч франков. Узнав о цене, он чуть не упал в обморок, но что поделаешь? Во всяком случае, их ожидало больше, много больше.

Глядя на часы, он увидел медленно двигавшийся вдоль рядов автомашин «мерседес». Набрав воздуха, взял сумку и вышел из машины.

Темное стекло «мерседеса» поползло вниз, и Генерал с шофером молча поглядели друг на друга. Генерал вздрогнул, вспомнив, что ему велели сказать.

— Я друг Дидье. Он шлет наилучшие пожелания.

Распахнулась задняя дверь.

— Заходи, приятель, — пригласил Энрико. — Здесь попрохладнее, кондиционер.

Генерал нырнул внутрь и присел на краешек мягкого кожаного сиденья.

Энрико разглядывал его сквозь сигаретный дым.

— Уверен, ты человек занятой, — начал он, — поэтому не буду тратить времени. — Раздавил в пепельнице сигарету и стряхнул пылинку пепла с шелкового рукава. — Ответь, когда забираете выкуп?

Генерал будто получил удар под ложечку. Откуда, черт побери, ему известно? Не может он знать. Просто догадывается.

Энрико потрепал Генерала по колену.

— Ну-ну, друг мой. Считай меня коллегой. В конце концов, мы уже партнеры. Паспорта ваши у меня, и, учитывая короткий срок, получилось очень хорошо. Художественная работа. С ними у вас не будет никаких проблем. — Улыбаясь, предложил: — Сигарету?

У Генерала так дрожала рука, что он чуть не опалил усы.

— Успокойся, друг мой, успокойся. Позволь тебя поздравить. Американцев в наше время так мало, — вздохнул Энрико. — Спад, доллар дешевеет. Теперь они не так много путешествуют, — продолжал он, не отрывая глаз от Генерала. — Итак, когда вы его выдаете?

Откуда он, этот неподвижно сидящий человек с немигающими глазами, узнал? В машине слышалось лишь шуршание кондиционера. У Генерала безвольно опустились плечи. Если он не ответит на вопрос, то не получит паспорта. Поглядел на широкую спину и мускулистую шею шофера.

— Насчет Альфонса не беспокойся, — улыбнулся Энрико. — Умеет молчать. Мы все умеем молчать.

Глубоко вздохнув, Генерал произнес:

— Обмен сегодня ночью.

— А потом?

— Рвем когти из страны.

— Ах, да. Конечно.

Энрико наклонился и щелкнул замками портфеля. Генерал удивленно глазел на аккуратные пачки банкнот, сотни тысяч франков. В портфеле почти не оставалось места для паспортов. Энрико достал их и передал Генералу.

— Позвольте? — обратился он, снимая с колен Генерала пластиковую сумку. Стал пересчитывать деньги, бросая в портфель пачку за пачкой по десять тысяч франков.

— Хорошо, — подытожил он, с трудом закрывая портфель. Наклонился к нашаривающему ручку дверцы Генералу. — А теперь куда собираетесь податься? Думаю, что мог бы кое в чем помочь.

Генерал задержал руку на дверце.

— У меня имеется маленькое дело в судоходстве, главным образом грузовом, но иногда мы оказываем услуги пассажирам особого рода. Понимаешь меня? — Не дожидаясь ответа, Энрико продолжал: — Кстати, очень удачное совпадение. Одна из моих посудин, не слишком шикарная, но удобная, послезавтра отправляется из Генуи в Алжир. В такое время года прогуляться по Средиземноморью одно удовольствие.

Генерал отпустил ручку дверцы.

— Ты и твои друзья будете в полной безопасности. — Энрико посмотрел на часы. — Кстати, я еду в Италию. Альфонс предпочитает вести машину ночью, особенно в июле. Днем на дорогах просто невозможно. — Он предложил Генералу еще сигарету. — Мы могли бы встретиться в Генуе. Надо просто прийти в порт и спросить моего коллегу, капитана «Принцессы Аззуры». Он будет знать, где меня найти.

Генерал изо всех сил старался изобразить огорчение.

— Черт, если бы знать, — выругался он. — Но, конечно, у меня другие планы.

Он снова потянулся к двери.

— Друг мой, — за ласковыми словами скрывалась угроза, — я настаиваю, чтобы вы воспользовались такой неожиданной удачей. Будет очень жаль, если полиция станет искать людей с фамилиями, обозначенными в этих замечательных новеньких паспортах. Пропадет такая работа. Я этого не люблю.

Сволочь. Генерал кивнул. Энрико в ответ улыбнулся.

— Жалеть не будете. Ведь морской воздух так полезен.

— Однако недешево.

— Ничто в жизни не дается дешево. — Энрико с сожалением пожал плечами. — Но поскольку вы путешествуете группой, я возьму с вас по туристскому тарифу. Скажем, пятьсот тысяч франков. Питание хорошее. На корабле прекрасный кок.

Генерал в свою очередь пожал плечами.

— У меня нет с собой пятисот тысяч франков.

— А-а, — отмахнулся Энрико. — Мы с тобой деловые люди. Взаимное доверие и понимание. Заплатишь в Генуе. Там и пообедаем, — открывая дверь, закончил Энрико. — Плачу я. Буду очень рад.

Генерал смотрел вслед отъезжающему автомобилю.

Как только исчезло угрожающее присутствие Энрико, страх и потрясение уступили место ярости. Миллион франков за восемь паршивых паспортов и поездку в Алжир на проржавевшей посудине, вероятно набитой галдящими макаронниками. Генерал был сговорчивым человеком, но это же злоупотребление своим преимуществом; грабеж среди бела дня. Повернулся к своей машине, но остановился. Надо подумать.

Паспорт у него. Ни в какую Геную ехать не надо. Остается старый план. Плевал я на Энрико, подумал он и почувствовал себя лучше. Таким типам, людям без совести, не должно все сходить с рук. Он вспомнил, как небрежно Энрико бросал полученные за паспорта деньги поверх уже лежащей там кучи банкнот. И требует еще. Кровосос. Но на сей раз он имеет дело не со своими послушными подручными, а с человеком, думающим своими мозгами.

Генерал поднялся по лестнице в здание аэровокзала, растолкал у стойки бара арабов и заказал кальвадос. Растекшееся теплом крепкое спиртное вернуло ему смелость. Собравшись с духом, направился к телефонам у табачного киоска и позвонил. К концу разговора его прошиб пот. Негодяй. Посмотрим, как он теперь выкрутится.

На обратном пути в Люберон Генерал остановился у заправочной станции в Ланконе выпить чашку кофе и обдумать возможные последствия своего звонка. Энрико наверняка ничего не знает. Может только догадываться, но болтать лишнего не будет, не из-за воровского закона чести — все настоящие воры знают, что это вранье, — а из-за того, что окажется впутанным в преступление, которого даже не совершал. Не смешно ли, подумал Генерал, бросая стаканчик в мусорную корзину. Так ему и надо. Во всяком случае, когда он выберется из дерьма, я уже буду далеко от Марселя, и он не будет знать где.

Не превышая скорости, он с большой осторожностью доехал до Кавайона и свернул на Н-100 в сторону Ле Бометта. Остановился у телефонной будки; при виде сидящих за столиками ресторанчика на другой стороне улицы почувствовал, что хочет есть. Завтра, если все пойдет хорошо, отпразднуем как надо. Прежде чем войти в будку, запер машину. Всего несколько метров, но в эти дни кругом столько жуликов, что осторожность не помешает. Трубку сняли после первого гудка.

— Месье Шоу?

— Oui.

— Деньги при вас?

— У меня.

— Bon. Вот что вы должны сделать…

Саймон положил трубку и просмотрел записи. Старший детектив вынул изо рта зубочистку и, подавшись к столу, закурил. Наконец-то пришло время действовать.

— Alors?

Саймон изложил содержание заметок.

— Еду один на машине до стоянки на краю Кедровой рощи и оставляю там машину. Иду пешком по лесной дороге. Через четыре километра увижу знак, отмечающий границу лесного массива в Менербе. Оставляю деньги под знаком. Если все в порядке, парня отпустят завтра утром.

— Нужна карта, — сказал старший детектив, — и кто-нибудь из местных, кто знает лес. — Тряхнул головой в сторону своего сотрудника. — Звони в Авиньон, сообщи, что происходит. Скажи, чтобы перекрыли оба аэропорта — но не в форме, ладно?

Франсуазу послали за отцом. Саймон нашел карту. Когда расстилал ее на столе, явился Бонетто. В майке, шортах и тапочках. Багровое лицо серьезно. Мужчины в облаке дыма склонились над картой.

Да, сказал Бонетто, он хорошо знает дорогу, еще с тех времен, когда была охота. Она идет по гребню Люберона от Бонье почти до Кавайона, загорожена с обоих концов лесной службой, чтобы не ездили на машинах.

Детективы спросили его о путях отхода. Почесав в затылке, Бонетто еще ниже склонился над картой, тыча в нее коротким пальцем.

— Пешком, — объяснил он, — по южному склону дойдете до Лурмарена, по северному до Менерба, на запад до Кавайона, на восток через Бонье к Клапареду или в любое место в этой долине. — Он пожал плечами. — Там десятки старых конных троп. Во время войны по ним передвигались участники Сопротивления. Можно скрываться месяцами.

— Они не будут прятаться, — возразил старший детектив, глядя на переплетение контурных и пунктирных линий. — Им надо выбраться. Где-то у них должна быть машина, и они снова должны выехать на дорогу.

— Ну да, — согласился Бонетто. — Но сперва они пойдут пешком и могут двинуться куда угодно.

Младший детектив, юный любитель высоких технологий и еще более высокого накала страстей, предложил вызвать вертолет с прожектором и десантников. Вызвался отправиться с ними.

Саймон поднял обе руки.

— Слушайте меня, — заявил он. — Никаких вертолетов, никаких засад, ничего. Ничего, пока не получим его обратно. Потом можете посылать Иностранный легион, телохранителей Миттерана, кого угодно. Но не раньше, чем мы получим его. Они все обдумали. С собой они его не возьмут. Где-то прячут, и если почувствуют ловушку…

Он вдруг охрип. Во рту пересохло, какой-то странный вкус. То ли от выкуренных сигар, то ли от страха.

Таможенник зевнул, мечтая поскорее выбраться из своей тесной будки и отправиться домой. Машин нынешней ночью мало; обычная череда грузовиков, кроме них практически ничего. Так что, если он появится, тот черный «мерседес» с номерными знаками департамента Буш-дю-Рон, они его не упустят. Если появится.

Снова зевнув, он обратился к сидящему рядом мужчине. Тот появился здесь час назад.

— Не думаешь, что звонил какой-нибудь бездельник? Ради забавы.

Мужчина пожал плечами. Он не сводил глаз с машин, возникавших в свете прожекторов, обозначавших, что здесь кончается Франция и начинается Италия.

— Бог его знает, — заметил он. — Я не знаю. Знаю только, что в Авиньоне все приняли всерьез. Сообщили в Ниццу, там тоже отнеслись серьезно. Может быть, кто позавидовал. Субъект, который донес, говорил об уклонении от налогов и контрабанде валюты. Какая-то крупная рыба из Марселя. Кажется, уже давно гоняются за ней.

Таможенник потянулся. Какое ни на есть, а все же разнообразие по сравнению с проверкой грузов.

— Обычно легковые мы не задерживаем, — пояснил он. — Иначе бы была пробка отсюда до Ментоны.

— Видно, на это он и рассчитывает. Или, может быть, теряет осторожность. Закурить нет?

— Бросил.

— Я тоже.

Оба внимательно глядели на прямую цепочку фар, разделяющуюся на несколько рядов у ворот, где собирали дорожную пошлину. Возвращающийся из Турина грузовик, «фольксваген» с досками для серфинга на крыше в сопровождении двух мопедов.

Они одновременно увидели, как он плавно въезжает в свет прожекторов. Черный «Мерседес-500», затемненные стекла, номерные знаки Буш-дю-Рон.

— Вот он, — сказал, поднимаясь, таможенник. — Скажи остальным. Я займусь обычной проверкой.

Выйдя из будки, он направился к вставшему позади прицепного домика с германским номером «мерседесу». Постучал по стеклу. Оно поползло вниз. Увидел через плечо шофера спящего на заднем сиденье человека. Рука на стоящем рядом портфеле.

— Добрый вечер, месье. Вы французы?

Шофер кивнул.

— Есть что предъявить к досмотру?

Шофер покачал головой.

— Будьте любезны, встаньте там.

На смуглом лице шофера блеснули белки глаз. В свете прожекторов он увидел стоящих на обочине четырех мужчин в костюмах. Один из них поманил к себе «мерседес». Энрико тихо похрапывал.

Саймон посмотрел на часы и поднялся, вытаскивая мешок из-под стола.

— Пожалуй, пора. Должен быть там между полуночью и часом. — Взяв фонарик и ключи от машины, обернулся к детективам. — Без фокусов, хорошо?

— Месье Шоу, если случайно разглядите лицо…

Саймон кивнул. Мало того, передам деньги и приглашу всех выпить. Устроим вечеринку. Он то терял голову, то чувствовал себя на удивление спокойно, отдаваясь судьбе. Что он делает — с миллионом футов в пластиковом мешке прется в гущу леса, чтобы, черт побери, встретиться с компанией опасных безумцев? С ума сошел. Подняв мешок, вышел из кабинета. Николь с Эрнестом утешали плачущую Франсуазу. Они проводили его до машины. Отъезжая, он увидел их в зеркало — три печальные фигуры посреди темной улицы.

Он остановился на пересечении дорог, там, где дорога Д-3 идет по долине в сторону Бонье. Сквозь урчание работающего на холостом ходу мотора послышался, да так близко, что волосы встали дыбом, то ли вздох, то ли стон. Он напряженно выпрямился. Внезапно вспотели лежащие на баранке руки. Рядом один из них, готовый броситься на него и отобрать деньги. Бросил взгляд в зеркало. Никого. Ничего. Но он чувствовал позади чье-то присутствие, слышал дыхание.

Сдаваясь, произнес:

— Кто там?

В ответ раздался долгий громкий зевок. Очень медленно Саймон повернул голову и увидел распластавшуюся на заднем сиденье собаку, все четыре лапы кверху, лениво замахавшую хвостом при звуках знакомого голоса. Миссис Гиббонс просыпалась.

Саймон облегченно вздохнул, чувствуя, как расслабляется тело. Проклятая псина. Вспомнил, что она любила вздремнуть в машине, дожидаясь, когда Эрнест отправится домой.

Просунув морду между передними сиденьями, миссис Гиббонс обнюхала мешок. Саймон переложил его на пол, и она устроилась рядом с ним, положив ему на колени тяжелую голову. Теплая успокаивающая тяжесть. Потрепав лохматое ухо, тронул машину.

На дороге он один, по сторонам темные фермы с закрытыми ставнями, свет фар образует впереди длинный пустой туннель. Только после поворота на Лакост в зеркале мелькнул луч света. Дорога вилась между вишневыми садами с печально поникшими после очередного жаркого сухого дня ветками. Луч держал дистанцию. Саймон остановился у подножия холма, на котором расположен Бонье. Следовавшая позади машина тоже встала.

— Этот негодяй нас преследует, — сказал он, обращаясь к миссис Гиббонс.

Собака села, навострив уши и стуча хвостом по обивке.

Разгоняя кошек, они проехали спящий Бонье и свернули у указателя на Кедровую рощу. Темнота по обе стороны, темнота позади. Или выключил фары, или отстал, убедившись, что Саймон один.

В свете фар промеж низкорослых кривых дубов и беспорядочных груд камней возникли ровные очертания властно преграждающего путь шлагбаума. Чувствуя, как скачет в груди сердце, Саймон выключил свет и заглушил мотор. Миссис Гиббонс радостно повизгивала в предвкушении прогулки. Он потрепал ее по голове.

— Останешься здесь караулить машину. — Продолжая повизгивать, она царапала дверь. — Хорошо, но, ради Бога, никого не кусай.

Выпустив ее, взял мешок и фонарик и с минуту постоял у машины.

Мертвая тишина. Только тикающий звук остывающего мотора и плеск миниатюрного водопада — миссис Гиббонс освобождала пузырь. В лунном свете тени кустарников казались припавшими к земле человеческими фигурами. Включив фонарик, Саймон поднырнул под шлагбаум и, облизав губы, безуспешно попытался свистнуть собаке. Во рту было как после химчистки.

Веревочные подошвы его сандалий производили меньше шума, чем шлепанье собачьих лап. Дорога вытянулась стрелкой с востока на запад. Высившиеся по обе стороны могучие фигуры кедров закрывали луну. Саймон заметил, как мечется в дрожащих руках луч фонарика. Черт возьми, одурел с перепугу. Никого на много миль кругом, разве что где-то впереди, или позади, а может быть, рядом, в темной чаще леса, похитители. Убьют его и здесь же закопают. Может быть, уже вырыли могилу. Дрожа в теплой ночи, он ускорил шаг.

Прошло почти полчаса, прежде чем он увидел на обочине доску с выцветшими буквами: «Лесное хозяйство Менер». Внезапно миссис Гиббонс, оскалив зубы, горизонтально вытянув хвост и глухо рыча, встала как вкопанная. Черт побери, подумал Саймон, не хватало еще, чтобы проклятая псина вцепилась в ногу похитителю. Бросив мешок, он ухватился за ошейник. Другая рука занята фонариком, освещавшим ему путь. На мешок не оставалось рук. Черт. Не оставлять же его посреди дороги. Они, должно быть, где-то здесь, вооруженные ножами и пистолетами, подозрительно следят за ним. Проклятая собака. В лесу по-прежнему тихо, если не считать слабого шума ветра в ветвях да прерывистого рычания миссис Гиббонс. Взяв фонарик в зубы. Саймон захватил мешок, покрепче вцепился в ошейник и на корточках по-крабьи двинулся через дорогу. Какая нелепость! Я богатый, преуспевающий бизнесмен. И скажите на милость, чем я занимаюсь? Размахнувшись, швырнул мешок на траву у столба. Миссис Гиббонс рвалась из ошейника. Ругаясь, с фонарем в зубах, поднял тридцать килограммов тугих вырывающихся мускулов и потащил прочь.

Жожо и Башир смотрели вслед удалявшемуся свету фонарика, пока он окончательно не исчез. Вышли из-за деревьев.

— Ненавижу эту суку, — сказал Башир. — Она всегда глазела на меня, когда работали на стройке. Наверно, не любит арабов. Скажу тебе, чуть не наложил в штаны со страху.

Жожо похлопал его по спине.

— Ладно, это позади. — Включил фонарик и открыл мешок. — Только посмотри. Десять миллионов монет. Пошли, теперь мы богачи.

Он поднял мешок. Вот она, Мартиника, пронеслось в голове. Оба зашагали по заросшей тропинке, ведущей к месту встречи с Генералом у карьера близ Менерба.

Пульс у Саймона успокоился — стал всего в два раза выше нормы. Отпустив собаку, размял затекшие руки. Хоть и не хотелось признавать, но Зиглер был прав — похитителей интересовали только деньги. Теперь, слава Богу, все позади. Подбодрившись, ускорил шаг. Завтра вернется Бун, уедут детективы, и они с Николь…

Миссис Гиббонс снова зарычала. Саймон замер на месте. Кто-то шумно продирался сквозь кусты. Посветил фонариком на звук, и сердце снова бешено забилось при виде огромной головы и черной волосатой морды.

Миссис Гиббонс залилась лаем. Дикий кабан, нагнув голову, несколько долгих секунд глядел на них, затем, яростно размахивая хвостом, с шумом скрылся в ночи. Саймон обмяк, словно из него вынули кости. Когда дошел до машины, у него все еще дрожали руки. С трудом, двумя руками, вставил ключ зажигания.

Комитет по организации торжественной встречи увеличился на три человека. У входа, охраняемый по бокам двумя дюжими настороженными молодцами, с грустным изможденным лицом стоял Хэмптон Паркер. Николь, Эрнест и Франсуаза стояли у стойки портье. Детективы, покинув кабинет, расхаживали по вестибюлю. Все сгрудились вокруг машины, засыпая его вопросами. От изнеможения и спада нервного напряжения у него кружилась голова. До смерти хотелось выпить. Миссис Гиббонс снова перебралась спать на заднее сиденье.

Генерал услышал их приближение, торопливые шаги, звук осыпающихся под ногами камней. Раздавил ногой сигарету и стал всматриваться в часы. Минута в минуту. Сработали как часы. Парень съел все, что ему дали, и через двадцать минут вырубился от добавленной в пиццу двойной дозы биноктала. Когда он проснется, они, богачи, будут далеко, на пути в Барселону. Интересно, как у Энрико дела с налоговой службой? Поспать сегодня ему не удастся.

Из темноты вынырнули Жожо с Баширом. Генерал физически ощущал их широкие улыбки.

— На, — крикнул Жожо. — Лови!

В грудь ударились десять миллионов франков. Он прижимал к себе мешок как ребенка. Сели в фургон и отправились к сараю забрать остальных.

Вестибюль становился похожим на зал ожидания авиньонского вокзала — в креслах дремлющие фигуры, всюду пустые стаканы и чашки из-под кофе, полные окурков пепельницы. Потемневшие от усталости небритые лица. Ничего нового, но все ждали.

Когда раздался звонок, всех будто одновременно ударило электрическим током.

— Что нового?

Саймон отрицательно покачал головой обращенным к нему лицам. Всего лишь Зиглер.

— Деньги доставил. Теперь ждем. От нас ничего не зависит.

— Паркер там?

— Да, здесь. Хочешь поговорить?

Зиглер колебался.

— Пожалуй, неподходящий момент.

— Что ты хочешь сказать?

— Ну… два миллиона баксов это два миллиона баксов, приятель. Постараюсь заняться делом здесь.

— Боб, сделай мне одолжение, — понизив голос, попросил Саймон.

— Смотря какое.

— Трахни себя.

Саймон положил трубку и подошел к сидевшему обхватив голову Хэмптону Паркеру.

— Это Боб Зиглер. Он… просто интересовался, не вернулся ли Бун. — Паркер кивнул. Он словно оцепенел. — Не хотите попытаться уснуть?

Техасец ослабил галстук и расстегнул пуговицу воротничка. Саймон заметил, как напряжены мышцы шеи.

— Думаю, лучше пересидеть, — ответил он. — С помощью бурбона, если есть.

Они спустились в бар. Саймон взял бутылку виски и пару стаканов, и они молча сидели на террасе, глядя, как постепенно, по мере того как ночь уступает место рассвету, проступают очертания Люберона. Саймон придумывал разные гадости, которые он обрушил бы на Зиглера. «Два миллиона баксов это два миллиона баксов, приятель». Мелкий негодяй.

На краю площади Букери в Апте, отравляя утренний воздух, дымит дизелем длинный желто-коричневый автобус. «Гонзалес вояж, Апт — Барселона» со всеми удобствами, включая туалет, готовится принять пассажиров. В прекрасном настроении от мыслей о предстоящем отпуске в Испании с ее дешевыми песетами, болтая и смеясь, они стоят небольшими кучками на солнце.

Генерал приказал не собираться одной большой группой и не садиться рядом в автобусе. Они с Жожо стоят в стороне, глядя, как остальные, каждый с набитым рюкзаком, в своих неброских синих хлопчатобумажных куртках неотличимые от остальных путешественников, гуськом поднимаются в автобус. Один Жожо по этому случаю надел соломенную шляпу и новенькую майку с надписью «Да здравствует отпуск!» на груди. Он доволен собой — уместная деталь, Генерал ценит такие вещи.

Ощущая приятную тяжесть, поправил лямку рюкзака. Солидная сумма. Все они, во всяком случае во французских франках, миллионеры. Оглянулся, не подслушивает ли кто.

— Почему выбрал автобус?

Генерал, улыбаясь, разгладил усы.

— Что бы ты искал, очутись на месте фараона? Быстроходную машину, скорее всего украденную, или группу людей, покупающую в последний момент билеты в аэропорту, что-нибудь вроде этого, так? Разве им придет в голову искать набитый туристами отработавший свое старый автобус? К тому же никакой проверки багажа. Да и паспорта на границе вряд ли станут проверять. — Генерал похлопал Жожо по плечу. — Иногда чем тише едешь, тем дальше будешь.

Жожо, поправляя шляпу, согласно кивнул.

— Неглупо.

Они вошли в автобус, не глядя на остальных прошли по проходу и устроились на потертых синтетических сиденьях. Днем будут в Барселоне, потом поездом до Мадрида. А из мадридского аэропорта лети куда хочешь. Генерал почувствовал, что устал. Закрыл глаза, думая о Матильде. Позвонит ей из Мадрида. Милая старушка. Приятно будет видеть ее при деньгах.

Двери мягко закрылись, и автобус тронулся. Водитель благодарно помахал жандарму, придержавшему движение, давая им возможность выехать.

Лучше бы не просыпаться. Во рту противно, голова раскалывается, как когда-то во время весенних каникул во Флориде после бесконечных «пей до дна». На сей раз Бун не помнил, чтобы пил. Поел пиццы и как провалился. Чувствуя, как в тело впиваются жесткие комья, выгнул спину и открыл один глаз. Кто сегодня караулит? Осторожно повернув голову, открыл второй глаз.

Раскладной стол и старые ящики. В конце сарая сквозь щели в двери сочится свет. Бун сел и огляделся. Из сарая все убрано — ни велосипедов, ни пустых бутылок, никаких следов чьего-то пребывания, если не считать усыпавших пол окурков. И никаких дежурных нянек.

С трудом поднялся на ноги и прошагал к двери, нерешительно толкнул, посмотрел, как она распахнулась, и встал на пороге, закрываясь от ослепительного света, от которого ломило в глазах и стучало в голове. Вышел из сарая. Пустая поляна, трава примята колесами машин. На тропинке ни души. Никто не окликнул, когда он направился к дороге. Постоял на раскаленном гудроне, раздумывая, где он находится, и пошел искать дорожный знак.

При виде стоящей посреди дороги грязной, неопрятной фигуры спешившая на еженедельную встречу в Миссии сестер милосердия, где дамы-благотворительницы за чашкой кофе обсуждали свои добрые деяния, мадам Арно сбавила скорость. Неодобрительно покачала головой. Просто возмутительно — теперь грязные небритые животные, такие, как этот тип, торчат повсюду, злоупотребляя доверием порядочных граждан, таких, как она. Правда, довольно молодой, заметила она, объезжая его и прибавляя скорости. Возмутительно.

Глава 24

Эрнест с Франсуазой угощали кофе и рогаликами помятых, невыспавшихся обитателей вестибюля. Группа гостей, одетая соответственно предстоящему жаркому дню, с любопытством разглядывала телохранителей Паркера и детективов, удивляясь, почему отель вдруг наводнили одетые по-городскому люди.

Склонившись над кофе, никто из них не заметил проковылявшую мимо окна и остановившуюся в дверях фигуру.

— Эй, Эрни. Пиво есть?

Эрнест, стремительно обернувшись на звук знакомого голоса, помчался через вестибюль. Обнял расплывшегося в улыбке дурно пахнущего парня, похлопывая руками, будто желая убедиться, что тот цел и невредим. Франсуаза залилась слезами, телохранители и детективы поспешно поставили чашки, Николь побежала за Саймоном и Хэмптоном Паркером. Из кабинета выскочила миссис Гиббонс и, приветливо помахивая хвостом, обнюхала босую грязную ногу Буна.

— Вот это да! — воскликнул Эрнест. — Ну и видик у тебя, юный Бун! По-моему, душ и что-нибудь поесть…

Старший детектив строго поднял руку с недоеденным рогаликом.

— У нас к молодому человеку много вопросов.

— Уверен, что это так, дорогой, — нахмурился Эрнест, — но дайте же бедняге прийти в себя. Сначала душ, ключи к разгадке потом.

Старший детектив щелкнул пальцами напарнику.

— Звони в Авиньон. Скажи, что он у нас. Могут начинать.

В сопровождении Николь и Саймона по лестнице взбежал Хэмптон Паркер. Улыбаясь во весь рот, положил руки Буну на плечи.

— Рад тебя видеть, сын. — Проглотил застрявший в горле комок. — Заставил нас немного поволноваться. Теперь о’кей?

— Как огурчик, — ухмыляясь, кивнул Бун.

— А теперь, — вмешался Эрнест, — не привести ли нам Буна в порядок и дать что-нибудь поесть?

— Само собой. — Хлопнув сына по спине, Паркер повернулся к Саймону. — Знаете, я ведь ничего не говорил матери. Напереживался за двоих. Думаю, надо ей позвонить, с вашего позволения. О, и еще хорошо бы позвонить Бобу Зиглеру. Кажется, он ночью беспокоился.

Саймон посмотрел на часы. В Нью-Йорке четыре утра.

— Позвольте мне, — улыбнулся он.

Следующие часы прошли в нудной беседе Буна с детективами. Саймон переводил. Детективы, видно, считали, что, если они как можно чаще будут задавать одни и те же вопросы, Бун в конце концов сообщит фамилии и адреса похитителей. Убежденные, что напали на сенсацию национальных масштабов, вновь появились репортеры из «Провансаль», фотографируя всех желающих им позировать. Находившиеся в вестибюле два недоумевающих американских гостя и деревенский почтальон любезно согласились предстать перед фотографом. Зиглер, к неудовольствию Саймона бодрствовавший, собирался обнародовать сообщение для печати, освещавшее его важную роль в благополучном возвращении жертвы похищения. Эрнест настаивал на организации праздничного ужина. Дядюшка Уильям, не упускавший возможности снискать расположение миллиардера, вызвался разукрасить меню. Саймону смертельно хотелось спать, и, когда Николь, вызволив его из рук детективов, отвела домой, он еле добрался до кровати и не раздеваясь уснул.

Спустя шесть часов, приняв душ и побрившись, он был удивительно бодр и даже весел, будто сон снял с него тяжелое бремя. Вытирая насухо волосы, он смотрел, как Николь надевает короткое черное платье, которое он раньше не видел. Застегивая молнию, поцеловал ее в загорелую спину.

— Означает ли это, что мне надо надеть галстук?

Николь подушила шею и запястья.

— Эрнест просил одеться получше. Он так мил. Хочет устроить Буну особенный вечер.

— Ладно, надену пиджак. Но никаких галстуков и определенно никаких носков.

— Разгильдяй.

Саймон не особенно возражал, когда Николь выбрала ему рубашку и легкий полотняный костюм и почистила ботинки, которые он последний раз надевал в Лондоне.

Она, оглядывая его, отошла назад. Голова склонена набок, лицо обрамляют светлые волосы, матовый шелк платья оттеняет загорелые обнаженные руки и ноги. Саймон в жизни не встречал женщины красивее. Может быть, я и разгильдяй, думал он, но везучий разгильдяй.

— Подходяще, — улыбнулся он.

Рука об руку они не спеша направились в отель, разговаривая о завтрашнем дне.

Увидев их из окна, мадам Бонетто подозвала мужа.

— Гляди-ка, англичанин-то в костюме.

Бонетто хмыкнул, удовлетворенно глядя на свои синие вылинявшие шорты.

— Приятно посмотреть на хорошо одетого мужчину.

На террасе накрыт отдельный стол на десятерых, украшенный низкими вазами с любимыми розами Эрнеста — белыми, с розовым оттенком. Свет свечей выхватывает из темноты блеск серебра и стекла, длинные зеленые горлышки бутылок с шампанским в ведерках между цветами. Нестройный лягушачий хор вокруг фонтана. Теплое небо над Любероном усеяно звездами.

Николь с Саймоном направили шаги к бару у бассейна, откуда раздавались взрывы смеха. Услышав перекрывавший другие голоса знакомый громкий голос, Саймон переложил сигары во внутренний карман пиджака. В баре главенствовал дядюшка Уильям.

— Я вижу, — изрекал он любезно улыбающемуся Хэмптону Паркеру, — широкие просторы Техаса, устремленные ввысь каньоны Нью-Йорка и деревенскую простоту этого прелестного уголка Прованса — потрясающий триптих. — Осушив стакан, протянул его бармену. — Когда ваш сынок высказал эту идею, я был моментально заинтригован, нет, глубоко увлечен. А теперь, увидев вашу голову…

— Мою голову? — удивленно переспросил Паркер.

— Неужели никто вам не говорил? Разительное сходство с одним из римских императоров. С Августом, если не ошибаюсь.

Проходивший мимо Эрнест поднял брови и закатил глаза. На нем был собственный вариант традиционного провансальского костюма — белая рубашка, черные брюки и жилет — с изысканным добавлением в виде широкого кушака в красную и зеленую полоску. Со стаканами в обеих руках он поспешил к лестнице и одобрительно оглядел Николь.

— Как приятно, — произнес он, — видеть приличное платье. Вы образец элегантности, мадам.

Саймон наклонился, чтобы разглядеть кушак.

— Не знал, что ты член «Гаррик-клуба», Эрн.

— Нет, дорогой, но обожаю эти цвета. Пошли. Все в сборе.

Телохранители Паркера, в костюмах и тяжелых башмаках, с несколько ошалелым выражением лиц слушали рассуждения дядюшки Уильяма об импрессионистах. Бун, отмытый и жизнерадостный, украдкой, но с огромным интересом заглядывал в вырез нового платья, которое наконец смогла продемонстрировать ему уже порозовевшая от выпитого шампанского Франсуаза. Хэмптон Паркер, бегло, но с сильным акцентом говоривший по-французски, был увлечен разговором с мадам Понс. Доверив последние приготовления помощнику, она явилась в своем самом великолепном ниспадающем широкими складками темно-синем платье и на головокружительно высоких каблуках. Миссис Гиббонс выискивала упавшие орехи и спящих ящериц. Эрнест украсил ее ошейник красно-бело-синей лентой, делавшей собаку позорно похожей на полкового козла.

Николь взяла Саймона под руку.

— Теперь лучше?

Он кивнул. Все было так, как он представлял несколько месяцев назад: великолепная погода, веселые довольные люди, ужин под звездами, отель, о котором можно мечтать. Тогда он не знал, что, кроме денег, для этого нужно так много: физическая выносливость, терпение, такт, бесконечное внимание к мелочам, врожденное гостеприимство. Все эти качества продемонстрировал Эрнест.

— Интересное дело, — сказал он. — Когда я сегодня проснулся, то наконец кое в чем признался самому себе. Я в жизни гость. Потрясающе хороший гость. Но боюсь, что хозяин из меня никогда не получится.

— Знаю, — сжала его руку Николь. — Но ты старался.

Эрнест постучал ножом по стакану. Разговоры прекратились. Оглядев присутствующих, он поднял стакан.

— Прежде чем мы умрем от наслаждения за приготовленным для нас славной мадам Понс ужином, я хотел бы предложить тост за нашего почетного гостя.

Дядюшка Уильям изобразил на лице, как он надеялся, подобающую случаю сдержанную улыбку и посмотрел вниз, в порядке ли ширинка.

— За нашего юного Буна. Приветствуем тебя в добром здравии. Нам тебя не хватало.

Бун, кивая головой и переступая с ноги на ногу, благодарно поднял банку с пивом. Хэмптон Паркер подал руку мадам Понс, и они, возглавив процессию (телохранители в трех шагах позади), стали подниматься по лестнице.

Ужин, по единодушному мнению, изложенному мадам Понс по-французски, по-английски и по-техасски, был вершиной кулинарного искусства. Салат из свежих овощей, где яркая мозаика из горошка, моркови, артишоков и тонких, со спичку, стручков фасоли контрастировала с матовым фаршем из ветчины и яичного белка; нашпигованная зубчиками чеснока баклажанная икра, обернутая розовыми ломтиками лососины; шербет из розмарина, чтобы подготовить вкус для красного вина и мяса; и, наконец, нежный ароматный барашек с пряными травами, жареным чесноком и так любимым Буном картофельным пирогом; дюжина сыров, от козьего до коровьего и овечьего и снова козьего; охлажденные прозрачные персики в малиновом сиропе с базиликом; виноградная водка «Шатонеф», что греет, но не жжет, и вьющийся в свете свечей голубовато-сизый дымок сигар.

Даже дядюшка Уильям умолк и, забыв о своих творческих планах, довольно попыхивал взятой у Саймона последней «гаваной». Пресытившись обильной пищей и добрым вином, сидящие за столом лениво перебрасывались словами. Официанты подали кофе. Бун с Франсуазой, извинившись, скрылись в темноте. Эрнест с мадам Понс, не выпускавшей из рук стакана, пошли закрывать кухню. Хэмптон Паркер, поглядев на начавшего похрапывать дядюшку Уильяма, улыбнулся Саймону и Николь.

— Думаю, с моими ребятами он будет в порядке, а мы немножко пройдемся.

Оставив откинувшегося на спинку стула художника с телохранителями, они прошли через сад к бассейну. Хэмптон Паркер говорил, как бы размышляя вслух, но уверенным тоном человека, привыкшего, что его слушают. Вызванное похищением Буна потрясение заставило его задуматься о собственной жизни — большая часть ее прошла в самолетах и кабинетах, в погоне за сделками и деньгами, с которыми он не знал, что делать. Когда выпадало время, он ради собственного удовольствия разнообразил инвестиции — ничего крупного: островок в Карибском море, старый известный ресторан в Париже, несколько миль участка ловли лосося в Шотландии. Смолк, глядя на темнеющие за долиной горы.

— Буну понравились эти места, — заметил он. — Мы говорили с ним днем. Много говорили. И знаете что? Он пока не хочет возвращаться в Штаты. Говорит, что хочет поработать у мадам Понс, чтобы стать настоящим шеф-поваром.

— Он ей нравится, — сказал Саймон. — Никаких проблем.

Паркер сухо усмехнулся.

— Кажется, тут еще дело в девчушке. Откуда она?

— Живет здесь рядом. Дочка хозяина кафе.

— Похоже, милая крошка, — вздохнул Паркер. Загорелое лицо снова стало серьезным. — Вы уж меня извините. Я слишком стар, чтобы ходить вокруг да около. У меня к вам деловое предложение.

Они вошли в павильон и расположились в глубоких плетеных креслах, глядя на подсвеченную воду. Немного помолчав, Паркер улыбнулся Саймону.

— Можете в любой момент сказать, чтобы я заткнулся, — начал он, — но вот что у меня на уме. — Прикурив сигарету от видавшей виды серебряной «Зиппо», громко щелкнул крышкой. — Мне хочется пожить для себя, уделить больше внимания семье, иметь больше таких вечеров, как этот. — Глубоко затянувшись, наклонился вперед. — Хватаюсь за массу дел. Кажется, это относится к большинству из тех, кто начинал с нуля. Все мы считаем себя незаменимыми и всюду суем свой нос. Глупо, но такова уж человеческая натура. Наверное, сами не раз замечали.

Саймон кивнул, вспомнив некоторых своих старых клиентов — выбившихся из низов одаренных людей, не умеющих устоять перед мелочами.

— Диктаторы не любят передоверять дела другим, — заметил он.

— Верно. На этом и ломаются. — Паркер ухмыльнулся. — Так вот, перед вами диктатор, который под старость поумнел. — Он перешел на деловой тон. — О’кей. Одна из моих крупных проблем — это реклама. Как сказал один малый, половина денег, что я трачу на рекламу, вероятно, выбрасывается на ветер; беда в том, что я не знаю, какая половина.

— Это сказал лорд Леверхалм, — вставил Саймон.

Паркер кивнул.

— Он попал в самую точку. Короче, в будущем году намечаем бюджет где-то около полумиллиарда долларов. Изрядная куча монет, и у меня просто не хватает времени удержаться наверху.

— А как ваши люди, отвечающие за маркетинг?

— Хорошие, знающие ребята. Но ни у одного нет такого послужного списка, как у вас. — Паркер начал считать по пальцам. — Вы знаете рекламное дело вдоль и поперек, раз. Многого в нем, черт побери, добились, два. Достаточно своих личных денег, чтобы не бояться, что выгонят с работы, потому можете позволить себе подлинно независимое суждение, три. А в-четвертых… просто чувствую, что мы поладим, — снова заулыбался Паркер. — Теперь можете говорить, чтобы я заткнулся.

Польщенный и, надо признать, заинтересованный неожиданным предложением, Саймон поглядел на следившую за ним улыбавшуюся Николь.

— Право, не знаю, что и сказать. Ради интереса, где придется работать?

— Там, где скажете пилоту. Вместе с работой получаете самолет. И подчиняетесь только мне, никому больше.

— Как насчет того, кому давать работу, кому не давать? Имею в виду рекламные агентства.

— Решаете вы.

Глядя на бассейн, Саймон почесал в затылке. Стоит взяться за работу из-за одного того, чтобы увидеть физиономию Зиглера, когда тот встретится с новым клиентом. Полмиллиарда, приятель, так что веди себя как подобает. Весьма заманчиво, особенно если представить, что можно сделать, имея такой бюджет. Если с такими деньгами не добиться от агентств впечатляющих результатов, то уж…

Внезапно охватившее Саймона чувство вины заставило его оглянуться на огни отеля, где Эрнест, должно быть, готовился к следующему дню.

— Господи, не знаю. Я же притащил сюда Эрнеста. Он любит это дело.

— Хороший человек Эрнест. Я наблюдал, как он работает, — поддержал Паркер, разглядывая кончик сигары. — Я и о нем подумал. Предположим, еще одну сделку, еще одну небольшую инвестицию.

— Что вы имеете в виду?

— Предположим, я покупаю отель и ставлю во главе Эрнеста. Иначе был бы дураком, — ухмыльнулся Паркер. — Ну как?

— Довольно дорогой способ брать на работу.

— Я очень богатый человек, Саймон, — сказал он, вставая и глядя на Николь. — Обдумайте, посоветуйтесь. Надеюсь, о чем-нибудь договоримся.

Они глядели ему вслед. Телохранители, встав из-за стола, пристроились сзади. Над спящим дядюшкой Уильямом вились ночные бабочки.

Николь подошла к Саймону и села на колени.

— Тебе интересно, правда? Что-то новое и масштабное?

Саймон погладил ее по руке.

— А как ты?

Она укоризненно покачала головой.

— Неужели ты думаешь, что я оставлю тебя одного с чемоданом грязного белья? — Встала и потянула его за руку. — Пойдем поговорим с Эрнестом.

Спустя полчаса все трое сидели на кухне. Вымытый со шваброй пол еще не высох, поблескивали стальные и мраморные поверхности, на доске у двери приколоты наметки мадам Понс к завтрашнему меню.

Рассказав Эрнесту о предложении Паркера, Саймон неожиданно для себя стал размышлять вслух — признался, что идея его заинтересовала, тут же стал заверять, что не может не беспокоиться относительно Эрнеста, Николь, отеля, приводить другие мотивы и, вконец запутавшись, замолчал.

— Думаю, что нужно прикончить остатки шампанского, — подойдя к холодильнику, заявил Эрнест. — Такой уж вечер. — Наполнил три бокала. — Довольно забавно, всякий раз, когда приходится принимать решение, мы оказываемся на кухне. — Он поглядел на Николь. — Знаешь, все началось на кухне, когда я уломал его взять отпуск.

— Santé, Эрн, — поднял бокал Саймон. — Ты оказался хорошим другом.

— Будем надеяться, что впереди у нас не один год, дорогой. А теперь прости меня за откровенность — знаю, она угробила не одну дружбу, но что поделаешь. — Пригубив шампанского, Эрнест угрюмо опустил глаза. — Говоря по правде, управление отелем — это главным образом будничная хозяйственная работа, а это не для тебя. Знаю, какой ты ужасный непоседа. Если что-то сделано, тебе хочется двигаться дальше, а коль не можешь, начинаешь хандрить. — Он исподлобья взглянул на Саймона. — Не думай, что я этого не заметил.

— Неужели так плохо?

— Просто ужасно. Не знаю, как ладит с тобой Николь, когда ты принимаешься вздыхать и трясти кудрями. А если уж зашла речь о Николь, — улыбнулся он ей, — простите меня, но я скажу, что за свою жизнь я повидал у него не одну, но — такой, как ты, он больше не найдет. — Эрнест помолчал, смакуя шампанское. — И если благодаря вздору, что у него в голове, расстанется с тобой, то он безнадежный дурак, — фыркнул он. — Так что, дорогой, если спросишь меня, отвечу — принимай предложение.

— А как насчет тебя?

Задумчиво глядя на поднимающиеся со дна бокала пузырьки, Эрнест тихо продолжал:

— Думаю, здесь есть все, о чем я всегда мечтал. В душе я всего лишь старый капрал. Люблю организовывать людей и создавать вокруг себя порядок. Останусь вести дела здесь. — Подмигнув Николь, долил себе шампанского. — Можешь представить, с каким облегчением вздохну, когда он перестанет целыми днями путаться под ногами.

Потянувшись через стол, Саймон взял Николь за руку.

— Кажется, он меня увольняет.

Молча глядя на него из-под ресниц, она согласно кивнула.

— И я очень надеюсь, — добавил Эрнест, — что вы немного отдохнете. А то выглядите как дохлые мыши.

Саймон потер глаза.

— Мы говорили об отпуске. Без похитителей, без детективов, где-нибудь в приятном спокойном местечке вроде Нью-Йорка. Николь там никогда не была.

Эрнест, улыбаясь, закивал головой и поднял бокал.

— Смею надеяться, что вы еще вернетесь.

— Да, Эрн. Вернемся.

Самолет развернулся над Средиземным морем, прежде чем взять курс на Париж. Саймон зарезервировал ужин в «Л’Ами Луи» и номер в «Рафаэле» с ванной размером с плавательный бассейн. Утренним рейсом полетят в Нью-Йорк.

Нащупав в кармане конверт, который Эрнест вручил ему при прощании, передал его Николь.

— Он сказал, чтобы его открыла ты.

Она достала ключ с медной биркой. На одной стороне выгравировано «Отель „Пастис“», на другой — цифра 1 — верхняя комната с самым лучшим видом на Гран-Люберон. К ключу приложена карточка. Почерком Эрнеста написано:

«Ваша в любое время.

С любовью,

Администрация».

Примечания

1

Теплый салат (фр.). — Здесь и далее прим. перев.

2

«У нас» (фр.).

3

Что? (фр.)

4

Два (фр.).

5

Не самое плохое, а? (фр.)

6

Дерьмо (фр.).

7

«Шикарно и со вкусом» (фр.).

8

Картофель фри (фр.).

9

Счастливого отдыха (фр.).

10

Анисовая настойка.

11

Пиво, пожалуйста (фр.).

12

Бутылку или банку? (фр.)

13

Хорошо бегает, месье? (фр.)

14

Да. Двести сорок. Даже больше (фр.).

15

Вот это да! (фр.)

16

Да? (фр.)

17

Добрый день, месье. Небольшая проблема (фр.).

18

Как у всех. Итак, в чем дело? (фр.)

19

Моя машина… (фр.)

20

Прохиндей! Пошел прочь! (фр.)

21

Вот зараза. Надо менять. А это на свалку (фр.).

22

Еще? (фр.)

23

Подождите. Поищу маму (фр.).

24

Не ахти какая (фр.).

25

Великолепно (фр.).

26

Кровать небольшая, но вы один (фр.).

27

К сожалению (фр.).

28

Отлично. По стаканчику? (фр.).

29

Крестьянин (фр.).

30

Нет, нет и нет. Невозможно. Это уж слишком (фр.).

31

Но, мадам… А, месье, иду, иду. Извините, мадам (фр.).

32

Нету. Придется ехать в Кавайон (фр.).

33

Месье? Могу подбросить до Кавайона. Это недалеко (фр.).

34

Но мадам (фр.).

35

Пустяки. Поехали (фр.).

36

Мадам, очень мило с вашей стороны (фр.).

37

Не может быть! (фр.)

38

Английская лужайка (фр.).

39

Английское «turf» употребляется также в значении «ипподром», «скачки».

40

А, месье. Это вы (фр.).

41

Точно, гарантированно, никаких проблем (фр.).

42

Фешенебельный квартал Лондона.

43

Как печально! (фр.)

44

Напыщенный (фр.).

45

Добрый день, месье, мадам. Ну и погода! (фр.)

46

Очень приятно. Месье?., (фр.)

47

Сердечное согласие (фр.)

48

Владелец (фр.)

49

Счастливых праздников (фр.)

50

Нормально? Берегите пальцы. Раз-два… взяли! (фр.)

51

Нет. Чуточку поднять (фр.).

52

Да, хорошо (фр.).

53

Старший (фр.).

54

Охотно. У вас уже праздник? За работу! (фр.)

55

Добрый вечер, друзья, добрый вечер. (фр.)

56

Ростбифы разозлились. (фр.).

57

Воровской мир (фр., жарг.).

58

Какое красивое (фр.).

59

Где находится бар? (фр.)

60

Да, месье Мюра. Он Очень мил. (фр.).

61

Мсье Саймон, извините меня. Какой-то человек спрашивает вас. Он очень взволнован (фр.).

62

Смешно, не правда ли? (фр.).

63

Ищите вдову. (фр.).

64

Эротическую выставку (фр.).

65

Прощайте, красавицы (фр.).

66

Итак, молодой человек. Ваша семья… (фр.)

67

Много летает (фр.).

68

Месье, у меня есть друг, англичанин. Я позвоню? Никаких проблем (фр.).

Content

Питер Мейл
Отель «Пастис»

Глаза 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Примечания