Саймон ГРИН

ГОРОД, ГДЕ УМИРАЮТ ТЕНИ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Леонард Эш он вернулся из мертвых

Рия Фрейзер мэр Шэдоуз-Фолла, политик.

Ричард Эриксон шериф Шэдоуз-Фолла. В избытке дипломатичности замечен не был.

Сюзанна Дюбуа «Друзья познаются в беде» — это про нее.

Джеймс Харт спустя четверть века вернулся в Шэдоуз-Фолл.

Доктор Натаниэл Миррен он хотел узнать все о жизни и смерти.

Шин Моррисон рок-певец

Лестер Голд Тайный Мститель.

Маделейн Креш девушка-панк с татуировкой «НЕНАВИЖУ» на костяшках пальцев обеих рук.

Дедушка-Время живое воплощение Времени. Говорят, бессмертен.

Отец Игнатиус Кэллеген человек глубоко верующий.

Дерек и Клайв Мандервилли кладбищенские рабочие (могильщики).

Мишка плюшевый медвежонок, друг и кумир всех девчонок и мальчишек.

Козерог друг Мишки. Ничейный кумир.

Оберон король Фэйрии, страны эльфов.

Титания королева Фэйрии.

Пак единственный небезупречный эльф.

Полли Казинс заключенная под домашний арест собственными воспоминаниями.

Уильям Ройс верховный главнокомандующий крестоносцев.

Питер Колдер крестоносец, осознавший свои заблуждения.

Джек Фетч пугало.

* * *

Есть на свете город, куда приходят умирать мечты. Город, где кончаются ночные кошмары и обретает покой надежда. Где все сказки находят конец, все поиски — завершение, а всякая заблудшая душа — дорогу домой. Разбросанные здесь и там по глухим уголкам мира, такие места существовали всегда. Но годы шли, наука крепла, волшебство теряло силу, мир все меньше удивлялся, и потаенные места возникали все реже и все дальше одно от другого. И теперь остался лишь маленький городок Шэдоуз-Фолл, затерявшийся на краю земли и до сих пор не обнаруженный современным миром. Мало дорог ведет к нему и еще меньше — обратно. Ни на одной карте нет Шэдоуз-Фолла. Но случись так, что он вам очень-очень понадобится, — путь к нему вы отыщете.

Удивительные вещи найдете вы в Шэдоуз-Фолле. Например, двери, открывающиеся в неизведанное: в земли, которых давно уже нет на свете, и в миры, которым еще предстоит родиться. По разлетающимся от центра улицам разгуливают незнакомые и странные люди и еще более странные существа. И это наряду с теми, кто вам когда-либо был знаком или с кем вы никогда не хотели бы встретиться снова. В этом далеком городе матери и отцы могут отыскать пропавших детей, а повзрослевшие дети — вновь обрести родителей. Здесь можно взять назад грубые слова и вернуть обратно полное сдержанной ярости молчание; здесь лечат старые раны, забыть о которых не удается. В Шэдоуз-Фолле можно найти порицание и прощение, встретить старых друзей и врагов, которые были в детстве, найти любовь и надежду и получить еще один шанс вместо упущенного когда-то. Вот такой это непростой город.

Хотя, по большей части, это город, куда люди приходят умирать. И не одни только люди. Шэдоуз-Фолл — это кладбище сверхъестественного, куда приходят умирать человеческие замыслы и свершения, мечты и надежды, легенды и сказки, когда в них перестают верить. То, во что люди верят достаточно глубоко, приобретает некую материальность, а с ней — жизнь, даже если вера потом угасает. Но все это не в реальном мире. И вот бродят надежды, легенды, герои, сказки, прячась в тени домов и глухих закоулков, никому больше не нужные, пока не попадут в Шэдоуз-Фолл. Здесь они наконец переступят порог Двери в Вечность и вычеркнут себя из числа присутствующих в этом мире — теперь уже навсегда. Они могут и остаться в Шэдоуз-Фолле, вновь обретя жизнь, чтобы затем состариться и умереть своей смертью.

Идея, по крайней мере, состоит в этом. Действительность же, как правило, куда как сложнее.

1. КАРНАВАЛ

В Шэдоуз-Фолл вновь пришел Карнавал. Время веселых торжеств и шумных попоек, парадов и ярмарок, чародеев и фокусников, маскарадных костюмов, восторгов и изумлений. Склоны Лампкиного холма, в которые упирается город, усеяли шатры, навесы, палатки, словно галлюциногенные грибы, выросшие по волшебству за ночь. Играли оркестры, танцевали парочки, дети с визгом проносились сквозь добродушные толпы гуляющих горожан, настолько переполненных счастьем и праздничным возбуждением, что им самим казалось, будто они вот-вот взорвутся и прольются на город ливнем неудержимого восторга и жизнелюбия.

Был ранний вечер середины ноября, но небо уже потемнело настолько, что на его фоне яркими разноцветными светляками горели бумажные фонари и сияли редкие пока россыпи фейерверков. Свежий ветер шевелил флаги, фонарики, платья дам, приправляя прохладу вечернего, пахнущего близящейся зимой воздуха запахами жареных каштанов и барбекю. Там и здесь в дюжине мест рождались и затихали песни: звуча вразнобой, они почему-то не мешали друг другу, но каждый раз находили согласие в некой общей гармонии.

Это было время восхваления жизни и всех живущих, время сказать последнее «прости» тем, кто уйдет через Дверь в Вечность, и время утешиться для тех, кто останется здесь, или тех, кто еще не нашел в себе достаточно мужества приблизиться к Двери. Даже те, в ком жизнь уже едва теплилась, могли помедлить перед шагом в темноту и неизвестность — на них никто не давил, никто не проявлял нетерпения: Дверь была всегда на своем месте, там она навеки и останется. Между тем это было время Карнавала, так что ешьте, пейте, гуляйте — жизнь не кончается, завтра Шэдоуз-Фолл встретит новый день.

Леонард Эш стоял в одиночестве подле ярко раскрашенного навеса, где предлагали подогретое с пряностями вино, но чашка оставалась забытой в его руке. Он смотрел на Карнавал и наблюдал за людьми — как одни подходят, другие уходят, счастливые каждым прожитым днем, полным надежд, смысла и значения. Он мечтал быть таким же, как и они. У Эша не было будущего, и все же он старался не слишком об этом горевать, хотя порой и скучал по тихим радостям будней — по делам, которые планируются заранее, по поездкам, которых больше не будет, по встречам с людьми. Так он и проводил день за днем, довольствуясь тем, что у него было.

Эш был уже три года как мертв, но жаловаться он не любил. Подобно каждому, утратившему свою реальность, Эш слышал постоянный зов Двери в Вечность, но Шэдоуз-Фолла покинуть не мог. Пока не мог. С высоты холма он глядел вниз на толпы гуляющих горожан. В опустившихся сумерках огни улиц величественным сиянием встречали наползавшую ночь. Никто не знал, сколько городу лет, — он был старше всех городских летописей. Эш привык находить утешение в его постоянстве, зная, что лишь один Шэдоуз-Фолл неизменен в неустанно меняющемся мире. Но, умерев, Эш обнаружил в себе растущее чувство досады от сознания того, что город будет продолжать счастливую жизнь и после его ухода, не нуждаясь в нем или по меньшей мере по нему не скучая. Он-то был убежден, что его уход, когда и как только это произойдет, должен стать для города ощутимой потерей. Эш мог допустить мысль о том, что жизнь его не много значила для города, но ему нравилось думать, что его уход не останется незамеченным. Эш с горечью улыбнулся. По складу характера он всегда был одиночкой, и сейчас было чуточку поздно менять оценки. Но чтобы с радостью окунуться в карнавальную толпу и утопить свои проблемы в легкомысленной попойке — такой мысли в его голове не было. Путь себе он всегда выбирал сам, шел этим путем и отвергал помощь толпы.

Мимо проковылял человек на ходулях, пошатываясь и то и дело пригибаясь под гирляндами фонарей, натянутыми между шатрами и тентами. Сняв потертую шляпу, он поприветствовал Эша, и тот вежливо ответил ему кивком. Эш не любил долговязых. Неторопливо повернув голову, он поглядел в другом направлении и улыбнулся, разглядев тетку Салли [1]. , покорно стоявшую перед толпой ребятишек, ее набитое соломой пузо — мешок с подарками для их шустрых ручонок. Каждый выудил оттуда по игрушке или конфетке, и все были рады. Довольная улыбка на тряпочном лице чучела была обращена к Эшу. Поднятая рука в изодранном рукаве будто бы замерла в приветствии, и Эш сухо улыбнулся в ответ. Даже в чучеле было больше жизни, чем в нем самом. Эш понял, что опять жалеет себя, но порицания за эту жалость в душе своей не нашел. Грязная работа, но кто-то должен был ее делать.

Эш огляделся в поисках чего-нибудь, что могло бы его отвлечь, — собственно, за этим-то он и вышел. У подножия холма йети и бигфут катали на плечах детей. Мышка из мультика, размахивая огромным крокетным молотком, гналась за мультяшным котом. А шесть разных версий Робин Гуда, устроив импровизированный турнир по стрельбе из лука, добродушно спорили о том, кто из них реальнее. Все те же лица, все как обычно — еще один вечер в Шэдоуз-Фолле.

Леонард Эш был высоким, выше среднего роста, с открытым дружелюбным лицом и волосами, которые, казалось, никогда не знали расчески. Даже в свои лучшие годы он выглядел так, будто выскочил впопыхах из дома. Глаза его — спокойные, внимательные, когда серые, когда голубые, — почти ничего не упускали. Эш жил, если этот глагол верен по отношению к нему, со своими родителями, друзей у него было мало, хотя вина в том была лишь его и ничья другая. Никогда он не был особо общительным, даже до своей смерти. Ему было тридцать два, а сейчас исполнилось бы лишь тридцать пять. Словом, внешность не особо приметная — еще одно лицо из толпы, не более. Спроси его, счастлив ли он, Эш ответил бы, что в общем-то счастлив, но с ответом бы чуть помедлил. Он смотрел сверху на шатры, на прилавки, на развлекающихся горожан — ничем вроде бы не приметный мужчина, величайшим несчастьем которого в данный момент было отсутствие партнерши на танец. Похоже, грядут серьезные перемены. И не было у него права удивляться. Ничто не вечно и в Шэдоуз-Фолле.

Неподалеку от Эша мэр Рия Фрейзер раздавала улыбки и шутки некой немолодой чете (лица ей казались знакомыми, имена — нет) и гадала, как бы поделикатнее отделаться от мужчины со смущенным лицом, который маячил рядом. Он только что прибыл в город и, похоже, не совсем понимал, что именно его сюда привело. Рия неосторожно выказала новичку сочувствие, и тот буквально ухватился за нее, как за потерянного и вновь обретенного друга. Рия в общем-то ничего не имела против, да вот только он отвлекал ее от исполнения прямых обязанностей мэра — рукопожатий и обмена любезностями. А охватить ей нужно было как можно большее число избирателей, чтобы тем самым напомнить им о грядущих выборах и о ее прекрасных достижениях на этом посту. Ведь если к ним, избирателям, не проявишь достаточного внимания и не станешь периодически напоминать о себе, их привычка забывать все хорошее до добра не доведет.

Рия Фрейзер была подвижной миловидной темнокожей женщиной лет тридцати пяти с коротко постриженными волосами, прямым открытым взглядом и профессиональной улыбкой. Одевалась она модно, со вкусом и в соответствии с занимаемым постом, а ум ее напоминал крысоловку: хваткий, цельный и не прощающий. Вместе с шерифом Эриксоном Рия Фрейзер была из тех, кого принято называть администрацией города. У Шэдоуз-Фолла сформировалась особая классификация городских проблем, что было частью его сути, однако порой возникали периоды, когда обстановка грозила выйти из-под контроля, и тогда либо Рия, либо шериф вмешивались. Рия предпочитала использовать голос разума и являть собой сочувствующую сторону с непредвзятым мнением, тогда как шериф тяготел к подавлению всех и вся грозными взглядами.

В Шэдоуз-Фолле имелись городской суд и тюрьма, но они по большей части пустовали. Мало у кого возникало желание ссориться с шерифом, так что Рия проводила много времени, выслушивая жалобы жителей и затем направляя жалобщиков к тем членам землячества, кто мог оказать им лучшую помощь. Работа нравилась ей, и во всех помыслах Рия стремилась продолжать ее как можно дольше. Если отбросить мелочи, город, похоже, оставался доволен ее работой, и, кажется, это было взаимно. Прежние мэры Шэдоуз-Фолла действовали достаточно эффективно, но не преуспели так, как мэр нынешний.

Рия украдкой бросила взгляд на стоящего рядом мужчину и подумала, что настало время что-то сделать и для него. Эдриан Стоун был маленьким, средних лет, с жидкими волосами и печальными глазами. Он рассеянно и с надеждой озирался по сторонам, но никак не мог сказать Рии ни что он конкретно ищет, ни о причине, которая его привела в Шэдоуз-Фолл. Пожилая пара распрощалась и растворилась в толпе, и Рия решила, что лучше, пожалуй, она подтолкнет своего нового приятеля в нужном направлении. Как большинство вновь прибывших, Эдриан потерял кого-то близкого или что-то ценное и пришел в Шэдоуз-Фолл в поисках утерянного. Единственное, что от нее требовалось, — это помочь ему вспомнить, что именно он потерял.

— Скажите, Эдриан, вы женаты?

Стоун улыбнулся и смущенно покачал головой:

— Нет. Своей половинки я так и не нашел. Или она меня. Так что — один как перст.

— А ваши родители? У вас с ними были близкие отношения?

Стоун взволнованно пожал плечами и отвернулся:

— Нет. Отец постоянно был в разъездах. А мать… Мать была женщиной довольно сдержанной на проявление чувств. Ни брата, ни сестры у меня не было, а поскольку мы все время переезжали с места на место, друзьями я тоже не обзавелся. Я никогда особо ни в чем не нуждался, но ведь деньги — это не главное в жизни, правда?

— Неужели вы были так одиноки? — терпеливо расспрашивала Рия. — Может, на работе у вас остались друзья?

— Навряд ли их можно назвать друзьями, — покачал головой Стоун. — Это были просто служащие офиса: одному улыбнешься, с другим перебросишься парой слов, а в конце дня рассеянно кивнешь на прощание… Каждый был сам за себя, особо не раскрываясь. Все с головой уходили в работу, чего и требовала от нас администрация. А мне только того и надо было. Я всегда был на людях застенчив и неловок, а работу свою я любил.

Рия остро глянула на него:

— Но должен в вашей жизни быть кто-то… Тот, с кем связаны счастливые минутки! Вспоминайте, Эдриан! Если бы вы захотели прожить какую-то часть жизни заново, какую именно вы бы выбрали?

Стоун долго молчал и смотрел в сторону. Затем лицо его просветлело, и он вдруг улыбнулся, словно помолодев и найдя согласие с самим собой.

— Когда я был мальчиком, у меня был пес по кличке Принц. Здоровенный боксер со страшной мордой и сердцем таким же огромным, как и он сам. Мне было шесть лет, и мы ни на минуту не расставались. Я разговаривал с ним, я рассказывал ему такие вещи, какие больше никому и никогда не сказал бы. Я любил моего пса, и он любил меня.

Стоун смущенно улыбнулся Рии, и она без удивления заметила, что он сделался вполовину моложе себя прежнего — худощавым молодым человеком лет двадцати пяти. Волосы его стали густы, и осанка чуть выпрямилась, но в глазах по-прежнему жила печаль.

— Несомненно, каждый считает свою собаку особенной, но, поверьте, Принц был уникальным. Я научил его всяким штукам, и, когда он был рядом, я был уверен в себе и не чувствовал ни страха, ни одиночества. Он умер в канун моего седьмого дня рождения. Опухоль, рак желудка. По-видимому, боксеры предрасположены к таким заболеваниям, но откуда ж мне тогда было знать.

Стоун, припоминая, нахмурился. Рассказывая, он молодел на глазах и теперь выглядел уже как подросток.

— Как-то раз придя домой из школы, я не нашел Принца. Отец сказал, что отвез пса в лечебницу и там его пришлось усыпить. Незадолго до этого Принц захворал, становился все слабее и худее, но я наивно полагал, что он поправится. Мне ведь было всего шесть лет. Отец объяснил мне, что Принц не выздоровел, что моему псу очень больно и было бы нечестно заставлять его так страдать. Он сказал, что Принц вел себя достойно до самого конца. Ветеринар сделал ему укол сильного снотворного, и Принц закрыл глаза и уснул навсегда. Куда в клинике девали тело, я не знаю. Папа его домой не привозил. Наверное, не хотел меня расстраивать еще больше.

Эдриан Стоун поднял глаза на Рию, губы его дрожали — шестилетний мальчик с глазами, полными слез, которые он был не в силах сдержать.

— Я любил мою собаку, а она — меня. Единственное на свете существо, которое любило меня.

Рия опустилась на корточки перед ним:

— А как выглядел Принц? Какие-то особые отметки у него были?

— Да. У него на лбу было белое пятно — как звездочка. Рия взяла его за плечи и легонько развернула лицом к толпе, которая расступилась, открыв его взору огромную собаку — боксера с белой отметиной на лбу.

— Это он, Эдриан?

— Принц! — Собачьи уши насторожились, и боксер, рванувшись вперед, подлетел к мальчику и запрыгал вокруг, будто щенок-переросток. Эдриан Стоун, шести лет от роду, наконец счастливый, сорвался с места и вместе с собакой скрылся в толпе.

Рия выпрямилась и, покачав головой, чуть заметно улыбнулась. Если б все проблемы решались так просто. Краешком глаза она заметила, что кто-то ей машет рукой. Оглянувшись, она увидела спешащего к ней шерифа Ричарда Эриксона. Толпа перед ним расступалась, открывая широкий проход. Рия тихонечко застонала, гадая, что стряслось на сей раз. В последнее время ей все чаще и чаще казалось, что Ричард отыскивает ее лишь тогда, когда сталкивается с проблемой, которую не в силах разрешить сам, чтобы свалить ее мэру на плечи и тут же о проблеме забыть. Так было не всегда. Прежде они были друзьями и, пожалуй, друзьями оставались и сейчас, если слегка расширить понятие о дружбе. Все эти мысли она согнала с лица и спокойно кивнула Эриксону, когда тот приблизился.

Шериф был высоким широкоплечим мужчиной уже за тридцать, темноволосым и черноглазым. Он был очень хорош собой, и это, вкупе с крупным и сильным телом, придавало его облику некую пугающую таинственность. При том что Рия ни разу в жизни не позволила себя кому-нибудь запугать — будь то Эриксон или кто другой. Она коротко улыбнулась шерифу, и тот невозмутимо кивнул в ответ, будто они только что ненароком встретились.

— Здравствуй, Рия. Ты себе верна — выглядишь прекрасно.

— Спасибо, Ричард. Ты тоже очень похож на себя. Он не улыбнулся. Наоборот, окинул толпы гуляющих сосредоточенным взглядом собственника.

— Народу-то сколько, Рия! Здесь почти весь город.

— Хотелось бы надеяться, — сказала Рия. — Как-никак Карнавал. Изредка мы должны расслабляться телом и давать передышку нервам. Польза от такого вечера гораздо больше, чем десяток сеансов на кушетке психотерапевта. Однако ты не веришь в пользу таких несерьезных мероприятий, не так ли?

— Положение обязывает: кому еще следить за тем, чтобы все прошло спокойно, а потом наводить порядок. Я единственный, кто должен приглядывать за пьяницами, воришками и смутьянами и удерживать чародеев от сведения старых счетов. Черт, да половина народа все еще тяготится бедами и заботами, приведшими их сюда, и волшебство города, спущенное с цепи в такую ночь, — это как масло в огонь. Во время Карнавала опасно ходить с умом нараспашку — никогда не знаешь, кто туда залетит.

Рия пожала плечами:

— Мы уже говорили об этом, Ричард, и будем говорить еще не раз. Мы оба правы, и оба ошибаемся, но таков уж Шэдоуз-Фолл. Однако что бы мы ни говорили или думали, праздники вроде Карнавала необходимы. Они — предохранительный клапан, самый безопасный способ выпустить пар до того, как давление возрастет до опасного предела. Ты чересчур беспокоишься, Ричард. Городу вполне по силам самому о себе позаботиться.

— Может, и так, — сказал Эриксон. — Да только город делает то, что хорошо городу, но не людям, которые в нем живут. Мы с тобой — перегородка между городом и его населением, и это единственное, что делает здешнюю жизнь приемлемой. Люди не приспособлены жить так близко к волшебству — наряду с лучшим в нас оно обнажает и худшее.

Рия задумчиво посмотрела на шерифа:

— Даже не верится, что мы так просто здесь стоим и болтаем. Ты уверен, что не произошло ничего непредвиденного и ты не хочешь переложить очередную заботу на мои плечи?

Эриксон чуть заметно улыбнулся, но глаза его по-прежнему были холодны:

— Все как будто в порядке. Или почти в порядке — как обычно в Шэдоуз-Фолле. Но отчего-то на душе у меня неспокойно и никак не избавиться от нехорошего предчувствия. И, если хочешь, оно усиливается. Ты заметила, как много сегодня вечером паранормалов, даже тех, кого высунуть нос заставить может лишь сила провидения? Сегодня я видел такие физиономии, какие, думал, уже никогда не встречу, причем попадались даже те, о которых я знал лишь понаслышке.

— И чем они занимаются? — нахмурившись, спросила Рия. Она попыталась незаметно оглядеться по сторонам.

— Ничем, — отвечал Эриксон. — Они просто… ждут. Ждут чего-то, что должно случиться. Ожидание аж хрустит в воздухе, когда подходишь к ним поближе. Что-то надвигается на Карнавал, Рия. Что-то нехорошее.

Продолжая хмуриться, Рия вгляделась в толпы гуляющих. С большой неохотой она признала правоту шерифа. Что-то витало в воздухе. Слишком много было беспокойных глаз, и напряженных улыбок, и смеха, звеневшего чересчур громко и чересчур продолжительно. Ничего конкретного, ничего, что можно было бы «потрогать руками», а лишь… ощущение. Рия внезапно вздрогнула, с трудом преодолев растущее побуждение оглянуться: не крадется ли кто-нибудь у нее за спиной. Глубоко вздохнув, она решительно отмела мрачные мысли. Все в порядке. Ложные страхи. Она была всецело счастлива Карнавалом, пока не появился Ричард и не заразил ее своей паранойей, и будь она проклята, если позволит ему испортить праздничный вечер.

Рия поискала глазами в толпе повод для смены темы и криво улыбнулась, когда ее взгляд упал на Леонарда Эша, беззвучно разговаривавшего с бронзовой головой на пьедестале. Когда-то она, Эш и Эриксон были друзьями. Но все в жизни меняется, хотят того люди или нет. Эриксон сделался шерифом, она стала мэром, а Эш умер. Она вспомнила, как стояла с Ричардом на похоронах в официальном черном платье, так не шедшем ей, и как бросила горсть земли в могилу. Вспомнила, как плакала. А потом, когда Эш вернулся из мертвых, она не знала, что сказать ему. Человек, которого она знала, умер, а этот пришелец со знакомым лицом не имел никакого права на место Леонарда в ее сердце. Так и распалось их трио: она, Эш и Эриксон, разделенные объединявшим их прошлым, пошли каждый своей дорогой и теперь едва кивали друг другу при встрече.

Рия помотала головой. Казалось бы, жизнь в таком месте, как Шэдоуз-Фолл, должна приучить к существам подобного рода — духам и возвращенцам с того света, — но, когда дело касалось вас лично или ваших друзей, все воспринималось совершенно иначе. Неужели и вправду минуло три года? Так незаметно пролетело время… Эш всегда был одним из главных организаторов Карнавалов, но после смерти он ко многому потерял интерес. Рии вдруг остро захотелось еще раз поговорить с ним, каким бы он сейчас ни был. Она расправила плечи и подарила шерифу свой лучший деловой взгляд.

— Не делай из мухи слона, Ричард. Все у нас в порядке — народ отдыхает. Ты извини, мне надо кое с кем переговорить.

Эриксон взглянул на Эша, затем перевел взгляд на Рию.

— Ты думаешь, стоит, Рия?

— Стоит, — решительно сказала она.

Несколько долгих мгновений шериф смотрел на мэра — до тех пор, пока Рии стало не по себе от его взгляда, — и лишь потом отвернулся. Он тихонько вздохнул:

— Порой мне так хочется, чтобы он воспользовался Дверью — раз и все! Во всяком случае, это будет справедливо по отношению к тебе.

Прежде чем Рия успела ответить шерифу, тот повернулся и пошел прочь — и она была ему благодарна за это. Она все равно не придумала бы ответа. Возможно, это было знаком того, насколько далеки они стали. Были времена, когда они могли говорить друг другу все, что угодно. Обернувшись, Рия посмотрела туда, где стоял Эш, и почувствовала мгновенное облегчение: его там уже не было. Удивляясь самой себе, она вновь покачала головой. Обычно за словом в карман ей лезть не приходилось, и это было одной из причин ее избрания мэром: она могла переговорить любых оппонентов.

Рия вздохнула, пожала плечами и огляделась в поисках чего-либо, что могло бы ее отвлечь. Скорее всего, в эту ночь — а таких ночей в году бывало немного — ее офис будет оставаться пустым, она может отложить в сторону свои обязанности и просто отдохнуть и расслабиться, забыв обо всем. Цепочка танцующих конгу [2] потекла мимо — бесконечная вереница раскрасневшихся и смеющихся лиц, и Рия вдруг ощутила в себе отчаянный порыв присоединиться к танцующим и смеяться, петь и прыгать вместе со всеми. Казалось, годы прошли с тех пор, как она позволяла себе делать что-либо непринужденное и не ограниченное условностями — беспричинно, просто так. Тем не менее Рия все еще колебалась, сдерживаемая высотой своего поста, и к тому моменту, когда она все же решилась, цепочка танцующих уплыла, оставив ее в одиночестве.

Кто-то за спиной вежливо кашлянул, и Рия, вздрогнув от неожиданности, обернулась. Леонард Эш улыбался ей, и от знакомого взгляда сжалось сердце — за мгновение до того, как она успела с трудом подавить воспоминания и изобразить вежливую и неопределенную улыбку.

— Здравствуй, Леонард. Как тебе Карнавал?

— Невероятно красочный. Как поживаешь, Рия? Давно не виделись.

— Мэр должен быть всегда на посту, особенно в таком городе, как наш.

— Почему не заходишь? — взгляд Эша был прямым и решительным. — Я долго ждал, но ты так ни разу и не пришла.

— Я приходила. На твои похороны, — проговорила Рия, с трудом заставляя слова вылетать из сжимавшегося горла. — И попрощалась с тобой навсегда.

— Но я вернулся. И я все тот же.

— Нет, Леонард. Мой друг умер, мы его похоронили, и все на этом закончилось!

— Но только не в Шэдоуз-Фолле, Рия. Здесь все возможно, надо только очень захотеть.

— Нет, — покачала она головой. — Не все. Иначе ты б сейчас не стоял с лицом и голосом моего умершего друга, выдавая себя за него.

— Рия, как мне убедить тебя в том, что я это я? Настоящий я!

— Никак.

Они долго стояли, глядя друг другу в глаза, и ни один не решался первым отвести взгляд. Наконец Рия вытянула из рукава носовой платок, якобы чтобы высморкаться.

— Ладно… — заговорил Эш. — Как поживаешь?

— Так… Как обычно. — Рия сосредоточенно заталкивала платок обратно в рукав. — Когда хорошо, когда не очень. Работа скучать не дает.

— Ну да… Я слыхал о Лукасе.

Они обменялись мрачными улыбками, рожденными проблемой, в сравнении с которой их личные отношения казались мелочью. Каждый в Шэдоуз-Фолле знал о Лукасе Де Френце. При жизни он ничем особым не выделялся. Содержал аптеку и любил предсказывать диагнозы врачей. Он погиб в результате нелепого дорожного происшествия — нелепого оттого, что, будь все участники происшествия достаточно внимательны, смерти можно было бы избежать. Однако Лукас, ступив с края тротуара, посмотрел не в ту сторону, а водитель машины замечтался — в результате Лукас скончался в машине скорой помощи по дороге в больницу.

Неделей позже Лукас вернулся из мертвых. Поначалу никто и внимания на это не обратил — это же Шэдоуз-Фолл. По правде сказать, прогуливающиеся по улице мертвецы — зрелище довольно редкое, но не такая уж небывальщина. Затем, спустя какое-то время, город вдруг узнает, что Лукас вернулся не один. Вернее, так: в теле Лукаса явился ангел по имени Михаил. Ангел был силы невероятной, мог творить чудеса и одним своим видом наводил страх на зал, битком набитый народом. Называл он себя Десницей Божьей, пришедшим судить недостойных. Как ни странно, жизни он пока никого не лишил, но все были настороже.

— Ты видел Михаила? — спросила Рия. — Думается, у вас с ним много общего.

— Едва ли, — ответил Эш. — Я всего лишь возвращенец, память о человеке во плоти и крови. А что такое Михаил, я не знаю. Да и Лукас — тоже. А ты, похоже, видела?

— Однажды. Напугал меня до смерти. Как-то утром он пришел ко мне в кабинет, и в горшках все цветы завяли. Температура упала до нуля, а сам он светился так ослепительно, что я с трудом могла на него смотреть. Хотя особой нужды в этом не было — своим присутствием он прямо-таки затопил весь кабинет. Слепой и глухой тотчас узнали б его. Пока ангел был в кабинете, я в полном смысле слова не могла думать ни о ком другом, кроме него. Он объявил, что пришел быть судьей на процессе над городом, велел мне чаще посещать церковь, улыбнулся и был таков. Я всегда полагала, что ангелы — существа добрые и сердечные, с крылышками, нимбом и арфой. А о таких, как Михаил, я и слыхом не слыхивала.

— Тебе следовало бы почаще раскрывать Библию, — сказал Эш. — Там говорится, что архангел Михаил умертвил змея посредством копья и боролся с самим Сатаной. Трудно представить кого-то другого, развалившегося на облаке в длинном балахоне. Кстати, он здесь, на Карнавале.

— О, здорово, — сказала Рия. — Очень кстати. И что он делает?

— Ничего предосудительного. Фланирует по улицам, глазеет на народ. Будто ищет кого-то. Все перед ним расступаются.

— Неудивительно. — Рия в нерешительности помедлила, и Эш мысленно поморщился. Он узнал выражение ее лица. Такое бывало у людей, вот-вот готовящихся задать вопрос. Тот самый вопрос, который рано или поздно люди задавали ему.

— Леонард, скажи, каково быть мертвым?

— Это умиротворяет, — просто ответил Эш. — Снимает с души все тяготы, и ты сознаешь, что никто от тебя ничего не ждет. Конечно, порой приходит разочарование оттого, что знаешь: жизнь окончена во всех отношениях, и тем не менее я все еще здесь. Правда, особо заняться мне нечем. Я могу не есть и не пить и даже не вижу в этом смысла. Голод и жажда остались в моем прошлом, как и сон. Я скучаю по сну, хоть и в состоянии на время уйти от реальности. И скучаю по мечтам. А главным образом, мне недостает видения конечной цели. Ничто теперь не имеет для меня значения. Мне нельзя сделать больно, зато я не старею. И не стану старее, чем сейчас. Я просто мысленно размечаю свой век и жду, когда меня отпустят и я смогу пройти через Дверь в Вечность к тому, что лежит за ней.

— Как ты думаешь, как скоро родители отпустят тебя?

— Понятия не имею, — ответил Эш. — Все дело в основном в моей матери. Она так нуждалась во мне, что вернула меня сюда, и это ее воля, ее любовь и самоотречение удерживают меня здесь. — Он помедлил, встретившись взглядом с глазами Рии. — Поверь, это подлинный я, во всех отношениях. Я помню все, что происходило при жизни. Я помню тебя и Ричарда. Помню все, что мы делали и что мечтали сделать.

— Есть одно «но», — сказала Рия. — Ты уже не сделаешь этого. Просто не сможешь. Ты ушел и оставил меня, Леонард. Даже это ты не смог сделать как надо.

Ее рот скривился — она с трудом сдерживала внезапно подступившие слезы. Леонард вытянул вперед руки, словно желая поддержать ее, но тут же уронил их, остановленный гневным взглядом Рии. Шмыгнув носом несколько раз, она взяла себя в руки — будто ничего не случилось.

— Прости, — отрывисто сказала она. — Кто бы ты ни был, тебе конечно же ничуть не легче, чем мне.

— Можно научиться жить и с этим, — горько проговорил Эш.

Рия натянуто улыбнулась.

— И мне тоже…

Они улыбнулись друг другу. Это был момент, который мог обернуться по-другому, и оба сознавали это. Рия приоткрыла рот, чтобы сказать что-нибудь вежливое, что позволит ей уйти, и искренне поразилась самой себе, обнаружив, что спрашивает о чем-то совершенно другом.

— Леонард, а тебя не пугает мысль о том, что ты умрешь снова, в этот раз окончательно, когда шагнешь за Дверь?

— Да, черт возьми, это пугает меня, — ответил Эш. — Я мертвый, но не сумасшедший. Но, похоже, выбора у меня нет. Я не могу продолжать жить так, как сейчас, и даже если б мог — не стал бы. Мне не место здесь. Знаешь, меня не перестает удивлять то, что в городе, настолько кишащем странными и удивительными людьми, я не могу отыскать хотя бы одного, кто мог бы мне чуть-чуть прояснить, что лежит там, за Дверью в Вечность. Слухов, легенд и предположений хватает, и — ничего определенного. Единственный, кто мог бы дать ясный ответ, — это Лукас, но я пока не набрался мужества спросить его. Может, оттого, что боюсь ответа. И с ужасом думаю, что небеса населяют подобные Михаилу существа. И если это так — значит, все гораздо хуже. Это же… лимбо. [3] Состояние неизвестности ставит меня в тупик. Я начал забывать старое: из памяти уходят воспоминания, все штрихи и подробности того, кем и каким я был. Меня не покидает ужасное предчувствие: если в скором времени я не пройду через Дверь, я просто начну исчезать, угасать и разваливаться по кусочкам, день за днем, пока не останется ничего. Это пугает меня до глубины души. — Он резко умолк и коротко улыбнулся Рии. — Прости. Мысли путаются. Я так долго ждал шанса поговорить с тобой. Я так много хотел сказать тебе…

Он вновь замолчал, увидев, как изменилось ее лицо: тепло ушло из улыбки, на глаза словно пали шоры — и вновь на него смотрела лишь вежливая приветливая маска, всегда готовая у Рии для посторонних.

— Ты по-прежнему не веришь, что это я, — проговорил Эш. — Или не можешь заставить себя поверить. Видать, оттого, что тебе придется опять открыть свое сердце и подвергнуть его страданию, когда я соберусь уходить.

— Мне и впрямь не очень хочется думать об этом, — сказала Рия. — Леонард Эш был частью моего прошлого, там он пребывает и сейчас со всеми другими моими воспоминаниями. А теперь, если позволишь, прости…

Эш устало кивнул и протянул ей было для прощания руку, но в последний момент спохватился, что держит в ней кружку с вином. Он протянул кружку Рии.

— Хочешь? Я не успел выпить — все равно не чувствую вкуса. Купил вино из-за аромата — всегда обожал запах вина с пряностями.

Рия чуть было не сказала «нет», но все же приняла кружку — ее мучила жажда. Она осторожно отпила и с трудом проглотила: вино обожгло язык. Приятное тепло сначала чуть ударило в голову, затем медленно переместилось к груди. Улыбнувшись Эшу, Рия отвернулась. Вино со специями наполнило слезами ее глаза. Эш сделал шаг за ней следом, но оба остановились, завидев фигуру женщины, вырвавшейся из толпы и бросившейся им навстречу.

Сюзанна Дюбуа, чуть поскользнувшись, резко остановилась перед Рией и, прежде чем смогла заговорить, несколько мгновений тяжело переводила дух. Она выглядела взъерошенной и озабоченной, впрочем, как всегда. Сюзанна была высокой, длинноногой блондинкой лет тридцати пяти, одежда ее напоминала невообразимый ворох тряпья, отбракованного Армией Спасения. Миловидной внешностью она смахивала на скандинавку — бесцветные глаза и рельефные скулы. Сюзанна носила косы, но всякий раз складывалось впечатление, что терпения ей хватало заплести их только наполовину. На жизнь она зарабатывала гаданием на картах и слыла неофициальной матерью для каждого, кто нуждался в материнской опеке. Она выглядела… Внезапно у Рии все похолодело внутри, и она поняла, что Сюзанна выглядела не просто испуганной — она была в ужасе. Рия быстро вернула кружку Эшу, взяла Сюзанну за руки и ободряюще улыбнулась ей.

— Успокойтесь, милая. Переведите дух, я никуда не ухожу. Что стряслось?

— Шериф отправил меня за вами, — с трудом выговорила Сюзанна. — Пойдемте скорей. Здесь я не смогу объяснить вам все. Слишком много ушей.

Рия с Эшем невольно переглянулись, но никто из окружающей их толпы, казалось, не проявил и малейшей заинтересованности в происходящем

— Хорошо, — спокойно произнесла Рия. — Пойдемте. Показывайте дорогу.

— Я с вами, — сказал Эш.

— Дело, похоже, касается моих непосредственных обязанностей, — остановила его Рия. — Тебе нет нужды вмешиваться.

— Перестаньте спорить и пойдемте со мной! — резко оборвала их Сюзанна и нырнула в толпу, не позаботившись оглянуться, идут они за ней следом или же не идут.

Рия бросила на Эша раздраженный взгляд и поспешила за Сюзанной. Эш, отшвырнув кружку, кинулся за ней. Сюзанну они догнали без труда — она слишком запыхалась, чтобы долго не сбавлять темп. Поравнявшись с женщиной, они пошли от нее слева и справа, пытаясь приободрить ее своим присутствием. Коротко улыбнувшись обоим, Сюзанна дала понять, что оценила их намерение, но страх ни на мгновение не покидал ее лица.

— Неужто все так плохо? — спросила Рия, чувствуя, что беспокойство охватывает и ее.

— Плохо, — отвечала Сюзанна. — Очень плохо.

Она повела их вниз, к подножию холма, мимо ярко расцвеченных шатров и навесов, а люди невольно давали им дорогу, реагируя как на тревогу в лице Сюзанны, так и на авторитет Рии. Кое-кто с любопытством окликал их, но Рия в ответ лишь коротко улыбалась и не останавливалась. Они почти дошли до дома Сюзанны, стоявшего на отшибе на берегу реки Тон и окруженного бурьяном. Дом был маленьким — лачуга в одну комнату, скроенная из толя, сбитого ржавыми гвоздями. Когда они приблизились к дому, Эш медленно покачал головой. Уже много лет друзья Сюзанны уговаривают ее перебраться куда-нибудь в более цивилизованное место, но в этом, как и во многом другом, Сюзанна проявляла тихое упрямство и никуда не трогалась с места.

В доме имелись лишь одно окно и одна дверь. За задернутыми занавесками горел свет, и дверь была закрыта. Сюзанна дважды постучала, чуть выждала и постучала снова. Рия и Эш опять переглянулись за ее спиной. Послышался звук поворачивающегося в замке ключа и отодвигаемого засова — дверь распахнулась, пролив яркий свет лампы в вечерний сумрак. Сюзанна бросилась в хижину, Рия и Эш последовали за ней. Оба вздрогнули от звука захлопнутой кем-то за их спинами двери.

Разом повернувшись, они увидели, как запирает замок и задвигает засов шериф Эриксон. Кивнув Сюзанне и Рии и завидев Эша, он поднял брови, а затем указал на тело, распростертое на полу, верхнюю часть туловища которого прикрывало одеяло. Кровь просочилась сквозь одеяло у головы трупа, еще больше крови было на полу. Сюзанна рухнула без сил в кресло, а Рия опустилась на колени у тела. Эш огляделся. Прошло много времени с тех пор, как он был в доме у Сюзанны, но ничего здесь не изменилось. Все тот же беспорядок. Кровать с неубранной постелью притулилась к дальней стене рядом с обшарпанным комодом, широкое зеркало на комоде испещряли нанесенные губной помадой записки, адресованные Сюзанной самой себе, а также пестрая мозаика загибающихся по краям фотографий. Три разнокалиберных стула были погребены под кучами старой одежды и всевозможной утвари. Разбросанные по полу пустые коробки из экспресс-закусочных. На стенах увядали постеры артистов и сцен давно уже нигде не шедших кинофильмов и шоу. Все напоминало свалку, но свалку «домашнюю», оттого-то многим заходившим к Сюзанне лачуга казалась вполне уютной. Леонард и сам всегда чувствовал себя здесь как дома.

Когда Эш уже больше не мог тянуть, он взглянул на труп. Рия стянула одеяло, открыв голову мертвого мужчины. Череп был пробит и изуродован, как показалось, от множества ударов. Волосы перемешались с кровью и мозгами, и одна половина лица являла собой кровавое месиво, но это не помешало Эшу мгновенно опознать несчастного. Это был Лукас Де Френц — человек, заявлявший, что одержим архангелом Михаилом.

Сюзанна, крепко обхватив себя руками, чтобы унять дрожь, покачивалась взад-вперед в кресле и очень старалась не смотреть на тело. Рия подняла глаза на шерифа — ее лицо хранило выдержку и профессиональное спокойствие.

— Есть свидетели того, как и когда он умер?

— Нет, — тихо ответил Эриксон. — Полчаса назад Сюзанна вернулась домой и нашла его лежащим здесь. Умер он недавно. Кровь местами еще липкая. Что бы тут ни произошло, на ограбление не похоже. Бумажник при нем. Деньги и кредитки не тронуты.

— Ты хочешь сказать, это убийство? — Рия поднялась и, явно шокированная, пристально смотрела на шерифа. — Убийств в Шэдоуз-Фолле не было несколько столетий. Это часть сущности города. Такое здесь просто невозможно!

— Похоже на чертовски болезненный способ самоубийства, — подал голос Эш.

Рия остро глянула на него.

— Я послал за доктором Мирреном, — быстро сказал шериф. — Он скоро будет здесь. Хотя доктор уже вряд ли чем поможет. Судебно-криминалистическую экспертизу своими силами мы провести не в состоянии. Для этого придется выезжать за пределы города.

— Нет, — мгновенно отреагировала Рия. — Если известие об этом просочится за пределы города, очень скоро Шэдоуз-Фолл будет наводнен чужаками. Мы не вправе допустить этого. Требуемую информацию можно получить другими способами, их и будем использовать.

Последовала долгая пауза, во время которой все смотрели на покойника.

— Кому, черт возьми, хватило ума убить ангела? — спросил Эш.

— Отличный вопрос, — сказал Эриксон. — Лично меня в дрожь бросало от одного вида Михаила.

— Так что наш убийца, уверяю вас, человек не простой, — сказала Рия. — Кто бы это ни сделал, он чертовски силен духом, чтобы набраться смелости подойти к Лукасу. Настолько силен, что его не остановил даже Бич Божий…

— И теперь убийца разгуливает по городу и, возможно, присматривает себе новую жертву. Мы должны предостеречь население, — внезапно спохватилась Сюзанна.

— Поспешные новости могут стать причиной паники, — сказал Эриксон.

— Шериф прав, — кивнула Рия. — Мы должны держать язык за зубами как можно дольше. Если жизненные силы города так кардинально изменились, нам необходимо выяснить, что послужило причиной этих изменений. И чего еще можно ожидать в Шэдоуз-Фолле.

— Однажды Лукас уже возвращался из мертвых, — тихо проговорила Сюзанна. — Может, он сделает это еще раз?

— Это дает нам шанс, — сказал Эриксон. — Но особо на него рассчитывать не стоит. В летописях города есть записи о довольно небольшом количестве возвращенцев, однако я никогда не слышал о том, чтобы кто-то возвращался дважды. Ты что-нибудь знаешь, Леонард?

Эш покачал головой:

— Именно потому, что я сам мертв, я не могу быть экспертом. Твое предположение так же хорошо, как и мое. Но есть вопрос, который никто из нас еще не задал. Почему Лукаса убили именно здесь?

— Кто-то попросил его прийти сюда, — медленно проговорил шериф. — Тот, кто знал, что Сюзанны нет дома.

— Это подразумевает, что пригласившим был некто, кому Лукас доверял, — добавила Рия.

— Думаешь, он знал убийцу? — спросил Эш.

Рия пожала плечами. Эриксон задумчиво посмотрел на Сюзанну:

— Сюзанна, Лукас был твоим близким другом?

— Не сказала бы. Я достаточно хорошо знала его еще до смерти, но, вернувшись с Михаилом, он изменился, стал холоден. Мне даже не нравилось находиться с ним в одной комнате. Да и никому не нравилось.

— Иными словами, — подвела итог Рия, — недостатка в подозреваемых нет. Михаил заявлял, что пришел судить недостойных, а таковых в Шэдоуз-Фолле всегда хватало. Очевидно, один из них оказался сильнее Михаила.

2. НЕОЖИДАННЫЕ ОТВЕТЫ

Был полдень, самое время обедать, когда автобус высадил Джеймса Харта на перекрестке и с ревом поехал дальше, выдохнув сизое облако выхлопных газов. Харт огляделся в надежде отыскать признаки цивилизации, желательно — закусочной с горячей пищей и прохладительными напитками, но кругом, насколько хватало глаз, лежала земля открытая и пустынная. Никаких ориентиров — лишь две убегающие от перекрестка к горизонту дороги, на обеих пыльные, едва заметные колесные колеи, что свидетельствовало о не очень-то оживленном движении в здешних краях. Харт чувствовал сильное искушение броситься вслед за автобусом и орать, чтобы он остановился, но остался стоять. Решимость и дедушкина карта завели его в такую даль, и будь он проклят, если сейчас сдастся. Не хватало еще трепать себе нервы из-за такой ерунды: подумаешь, остался на мели за тридевять земель от цивилизации! Или из-за того, что он ничего не ел и не пил с утра, от чего желудок начал проявлять нетерпение. Рот Харта сжался в прямую линию. Плевать на голод. Плевать на усталость. После четырех дней трудного путешествия сюда он ни за что не сдастся.

Достав бумажник, он вытащил письмо деда и аккуратно развернул. Впрочем, не было особой нужды смотреть на него. Харт читал и перечитывал письмо так часто, что смог бы сейчас, наверное, пересказать его слово в слово, а вот на карту взглянуть не мешало бы. А взглянув — вспомнить, почему он оставил все, что имел и на что надеялся, и бросился на край света за призрачной мечтой. Мечтой под названием Шэдоуз-Фолл. Он внимательно всмотрелся в листок бумаги, будто пытаясь разглядеть ключ или знак, которых каким-то образом не заметил.

Бумага с годами побурела и прорвалась на сгибах. Это было послание деда его отцу, написанное таким безупречным каллиграфическим почерком, какому теперь уже никто и никогда, как ни пытайся, не смог бы выучиться. Письмо было единственной ценностью, унаследованной Хартом от погибших в автокатастрофе матери и отца. Его разум споткнулся о конец этой мысли, как с ним уже частенько бывало. Шесть месяцев как родителей нет, но Джеймсу все еще тяжело было сознавать, что их теперь никогда не будет. Что никогда больше они не поворчат на него по поводу его одежды или прически, никогда не поругают за отсутствие цели в жизни. Он был на похоронах, долго смотрел вниз, в зев могилы, одной на двоих — согласно их завещанию. Он попрощался с ними… И даже несмотря на это, частенько дома ловил себя на том, что прислушивается в надежде услышать их голоса или знакомые шаги.

Чтение завещания мало помогло. Последние деньги ушли на уплату долгов и погребальные приготовления, и единственное, что осталось, — конверт с коротеньким посвящением, написанным отцовской рукой: «В случае моей смерти этот конверт должен быть вскрыт моим сыном Джеймсом и никем другим».

В конверте было письмо деда, дающее ясные и лаконичные наставления в том, как найти маленький и труднодоступный город Шэдоуз-Фолл. Город, в котором тридцать пять лет тому назад родился Джеймс Харт и который он покинул десяти лет от роду. Город, о котором у него не осталось никаких воспоминаний.

Чистым листом была для Джеймса память о детстве — оно было для него потеряно, лишь иногда зыбко маяча в беспокойных снах, которые едва вспоминались поутру. Отец с матерью никогда не заговаривали об этом и отказывались отвечать на вопросы сына, но порой, когда родители думали, что сын не слышит, Харту удавалось подслушать короткие приглушенные разговоры. Из разговоров этих Джеймс узнал, что Шэдоуз-Фолл семья покидала в панике, преследуемая кем-то или чем-то настолько ужасным, что родители страшились намеков на это, даже когда оставались одни. Тайну они унесли с собой в могилу.

Теперь Джеймс возвращается в Шэдоуз-Фолл. И сделает все, чтобы найти ответы на кое-какие вопросы.

Джеймс Харт был человеком среднего роста и самой обыкновенной внешности — может, чуть более полноват, чем следовало, но не настолько, чтобы это так уж его беспокоило. Поводов для беспокойства у него хватало других, и это отражалось на его измученном лице и в беспокойных глазах. Одежда на нем была хоть и небрежная, но удобная, длинные темные волосы стянуты на затылке в тоненькую косичку. Несмотря на то что был еще только полдень, Джеймсу явно не мешало побриться. А еще всем своим видом он напоминал человека, приготовившегося стоять на этом самом месте столько, сколько потребуется.

По правде говоря, дело тут не ограничивалось одним упрямством. Он стоял — странник посреди бесконечности — и мучительно искал в себе ответ: в самом ли деле он хочет сделать последний шаг этого путешествия. Что бы там ни напутало родителей, вынудив двадцать пять лет назад бежать из Шэдоуз-Фолла, это было настолько ужасным, что заставило их держать язык за зубами до самой смерти. Казалось бы, у Харта достаточно серьезные основания вслепую вторгнуться на — возможно — вражескую территорию, но главная причина — огромный зияющий провал в его жизни, и ему необходимо было узнать, что он потерял. Частью того, что двигало им, центральным формирующим периодом его жизни, являлась тайна, и Джеймс должен был попытаться раскрыть ее, если хотел когда-либо прийти к согласию с самим собой. Что угодно было лучше, чем постоянный ужас незнания: кто ты и кем ты был на самом деле. Что угодно.

Харт вздохнул, пожал плечами, потоптался на месте, гадая, что же предпринять дальше. Карта довела его до этого перекрестка, но за ним ничего не было. А заключительные инструкции в письме казались и вовсе бредом. Согласно завещанию деда, все, что оставалось сделать, — призвать город, и город поможет довершить путь. Джеймс внимательно огляделся, но повсюду до самого горизонта простирался безлюдный, пустынный мир.

«Бред какой-то. Дед выжил из ума. Никакого города здесь и в помине нет».

Он вновь пожал плечами. Что за черт! Раз уж забрел в такую даль, так надо идти до конца. Восстаньте, узники реальности, вам нечего терять, кроме могильных плит… Харт аккуратно свернул письмо и спрятал в бумажник. Затем взволнованно прочистил горло словами:

— Шэдоуз-Фолл! Шэдоуз-Фолл, здравствуй! Слышишь меня? Кто-нибудь меня слышит?

Никакой реакции, никакого ответа. Сам с собой перешептывается ветер.

— Черт возьми, я приперся к тебе в такую даль, так хоть покажись! Я — Джеймс Харт, и у меня есть право находиться здесь!

Город развернулся вокруг него. Не было ни фанфар, ни труб, ни стремительного наплыва головокружения. Просто только что здесь ничего не было, а в следующее мгновение возник Шэдоуз-Фолл, такой реальный и неколебимый, словно вечно на этом месте и стоял. Харт находился на окраине города, и перед ним простирались улицы, обставленные домами, — такие широкие, светлые и несомненно реальные. Был даже уютный дорожный знак с надписью: «Добро пожаловать в Шэдоуз-Фолл. Будьте внимательны за рулем». Не вполне сознавая, что его ждет, Харт готов был увидеть все, что угодно, только не такую будничную повседневность. Он оглянулся и совсем не удивился, заметив, что перекрестье дорог исчезло, а за спиной зеленели поля и пологие холмы.

Джеймс коротко улыбнулся. Что бы сейчас ни произошло, он наконец вернулся домой. И уходить отсюда не собирается, не услышав ответов на кое-какие вопросы. Харт неспешно огляделся по сторонам — все было чужим. Неудивительно: за двадцать пять лет город мог измениться до неузнаваемости. И все же, когда он подумал об этом, что-то похожее на воспоминания забрезжило на краешке его мыслей — неясные и смутные в это мгновение, но тем не менее полные намеков и скрытого смысла. Он не стал пытаться форсировать их: придет время — сами всплывут из памяти. Внезапно Харт осознал, что исчезли его нерешительность и сомнения. Вот они, ответы — он чувствовал их близость. Ответы на все вопросы, какие только у него были. Где-то в этом небольшом городке забытое детство дожидалось, когда Харт придет и отыщет его, а с ним — и молодость его родителей. И, может быть, он найдет главное, зачем пришел сюда, — что-то вроде цели или смысла своей жизни.

Неспешной походкой Джеймс отправился по улице в сторону центра. Городок казался открытым, теплым и пожалуй что дружелюбным. Милые домики, аккуратные лужайки, опрятные улицы. Прохожих было мало, но все, кто попадался навстречу, приветливо ему кивали. Кое-кто даже улыбнулся. По виду Шэдоуз-Фолл — такой же городок, какой можно было встретить где угодно, однако Харт так не думал. Сначала ощущение, а потом уверенность утверждались в его душе по мере того, как он шел по улице, инстинктивно двигаясь к центру: Шэдоуз-Фолл — город возможностей. Джеймс чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Его вдруг охватило острое чувство дежа вю — будто по этой улице он уже шел когда-то. Может, так оно и было — в детстве. Он попытался уцепиться за это воспоминание, и в то же мгновение оно ускользнуло. Ну и что, подумаешь, — все равно это хороший знак, еще одно подтверждение его мыслей о том, что память вернется, когда будет готова. Возможно, ему вернут друзей. И он перестанет чувствовать себя одиноким.

Джеймс улыбнулся, почувствовав успокоительную беспечность; уверенность росла с каждым шагом. Чувство умиротворения наполнило его вместе с ощущением сопричастности этому месту, бывшему когда-то его домом. Подобное он испытывал впервые. Ведь нельзя же было называть домом безликие жилища и школы, что он сменил за несколько лет, следуя за переезжавшим из города в город отцом? Компании, на которую Джеймс работал, не нравилось, когда люди пускали корни или заводили привязанности вне ведения компании. Она хотела, чтобы о ней думали как о доме родном, о любимой семье, единственной и первостепенной. Сама мысль о нелояльности претила ей. И до тех пор, пока компания держала своих людей в состоянии постоянного движения, что не позволяло им сформировать сторонние привязанности, дела у нее шли хорошо.

Харт улыбнулся, кивнув самому себе. Такие мысли были ему в новинку. Пребывание в Шэдоуз-Фолле прочистило голову, словно глоток кислорода. Он мыслил более ясно, впитывая и постигая то, что прежде ставило его в тупик на протяжении многих лет. Лишь сейчас стало понятно, отчего он повернулся спиной и к этой компании, и к компаниям, ей подобным, и стал журналистом, искателем секретов и скрытой правды. Еще тогда он начал искать скрытую правду в себе самом. Очищение — отличная штука.

Равномерный пыхтящий звук привлек его внимание, и Харт растерянно огляделся в поисках источника. Звук напоминал тарахтенье старомодных газонокосилок, уровень производимого шума которых не соответствовал количеству выполненной работы. Наконец он заметил горстку людей, задравших головы к небу, и тоже посмотрел вверх: высоко над ними медленно полз по небу без единого облачка биплан времен Первой мировой войны. Он-то и был источником шума. Самолетик был ярко-малинового цвета и двигался легко и в то же время с ленцой, его короткие крылья удерживали тонкие стальные распорки и добросовестная работа конструктора. Харт улыбнулся самолетику и хотел было помахать рукой, но, решив, что этим обратит на себя внимание, передумал.

А затем откуда ни возьмись появился второй биплан, цвета вылинявшего хаки с опознавательными знаками Великобритании. Резко, словно хищная птица, он устремился вниз к малиновому биплану, и Харт удивленно раскрыл рот, заслышав треск пулеметной очереди. Малиновый самолетик резко накренился, уклоняясь от атаки. Британский биплан пронесся мимо, а малиновый, развернувшись по дуге невероятно малого радиуса, пристроился точнехонько в хвост противнику. Вновь раздался сухой треск пулеметной очереди, и Харт вздрогнул, увидев, как британский самолет затрясло и как он, отчаянно виляя из стороны в сторону, пытается уйти от стального шквала.

Два самолета то разлетались в стороны, то поочередно взмывали ввысь и пикировали друг на друга, словно ссорящиеся ястребы, и ни один из них не получал преимущества — оба пилота выжимали из своих машин и своего опыта все возможное и даже больше. Бой скорее всего продолжался несколько минут, но Харту показалось, что это длилось не меньше часа; оба самолета, подходя вплотную к гибели и разрушению, в последний мыслимый момент вновь и вновь избегали их. Зачарованный, Харт смотрел, как аэропланы налетали друг на друга, словно японские бойцовые рыбки, захлебываясь яростью и агрессией, атакуя и отважно встречая атаки, падая вместе в отвесном пике и с ревом расходясь в стороны. И совершенно неожиданным был поваливший от британского самолета дым, густой и черный, с вкраплениями ярких искр. Самолет клюнул носом и камнем рухнул вниз, языки пламени лизали кожух двигателя.

Сжав кулаки, Харт наблюдал за падением самолета и до последнего мгновения ждал, что пилот выбросится из него с парашютом. Пилот не выпрыгнул. Харт повернулся к кучке наблюдавших вместе с ним людей.

— Почему он не выпрыгивает? Времени уже почти не осталось — парашют ведь не успеет раскрыться!

Старик с сочувствием взглянул на него, а когда заговорил, в тоне его тихого голоса Харт услышал дружеское расположение:

— Он не может выпрыгнуть, сынок. Это же самолет Первой мировой. Тогда еще не было парашютов. В кабине и для пилота-то места мало, куда уж там парашют.

Харт изумленно уставился на него:

— То есть он…

— Да, сынок. Он погибнет.

Самолет врезался в пологий холм недалеко за городом и взорвался оглушительно и ярко. Харт потрясенно смотрел, как сыплется на землю град осколков. Черный дым потянулся к появившимся в небе облакам. Малиновый биплан, никем больше не атакуемый, гордо набирал высоту. Старик утешительно потрепал Харта по плечу:

— Не принимай так близко к сердцу. Завтра в это же время они опять прилетят сюда на дуэль, и, возможно, на этот раз победит британец — иногда это ему удается.

Харт взглянул на него:

— Выходит, это все не взаправду?

— О, что ты, все достаточно реально. Но умереть в Шэдоуз-Фолле не так-то просто. Сколько живу здесь — помню эту их дуэль. Бог его знает, почему так. — Он простодушно улыбнулся Харту: — А ты приезжий, да?

— Да… — ответил Харт, заставив себя не смотреть туда, где взорвался самолет, и сконцентрироваться на старике. — Да, я только что приехал.

— Так я и думал. Поживешь здесь — насмотришься странностей похитрее, чем эта. Только не давай им терзать свою душу. Здесь и не такое увидишь. Такой вот он, Шэдоуз-Фолл.

Старик кивнул, попрощался и ушел. Остальные из кучки наблюдавших тоже расходились кто куда, тихо и спокойно переговариваясь: все выглядело так буднично… Харт вновь задрал голову — малинового самолетика в небе уже не было. Он медленно побрел дальше, бешено стучавшее сердце только-только начинало успокаиваться.

Харт свернул за угол… и неожиданно для себя оказался на улице Парижа. Он узнал стиль этого города, и язык, и кафе на тротуарах. Никто на него не обращал внимания, хотя он с глупым видом таращился по сторонам, как это делает большинство туристов. Свернув еще раз, он попал в средневековую Европу. По грязной улице беспорядочно сновали животные и люди, последние так галдели все в один голос, что воздух казался плотным от звуков. Ни одного конкретного языка Харт был не в состоянии распознать. Кое-кто подозрительно косился на Харта, когда он проходил мимо, но большинство вежливо кивали. С трудом протащившись по густой грязи до перекрестка, он оставил прошлое за спиной.

Харт миновал дюжину моментов истории, различные места с различными стилями и языками, попадал из дня в ночь и из ночи в день, и всюду, где он проходил, люди улыбались ему, будто спрашивая: «Изумительно, не правда ли? И как забавно!» А Харт кивал, улыбаясь в ответ: «Вы правы, это изумительно!» И почти тут же перенесся в свой мир — мир машин, светофоров и рок-н-ролла, рвущегося из переносных магнитол на плечах подростков. Он шел дальше, но улицы уже не меняли стиля, и он не знал, рад он этому или разочарован.

Придя в парк, Харт присел на деревянную скамейку дать отдых голове и ногам. Двое детишек в футболках с черепашками-ниндзя бросали мяч своей собаке, огромной лохматой зверюге неопределенной породы, с трудом понимавшей правила навязываемой ей игры. Всякий раз она то кидалась в погоню за мячом, то оставалась сидеть, глядя на мальчишек, словно силясь сказать: «Сами бросили мяч — сами за ним и бегите». Собака посмотрела на Харта светлыми смеющимися глазами, вывалив наружу язык. Харт решил, что собака его идентифицировала, Шэдоуз-Фолл играл с ним в игру, и Джеймс не был уверен, хочет ли он принимать ее или нет.

Харт неспешно огляделся, изучая глазами парк. Тот казался дразняще знакомым, как слово на кончике языка, пытающееся ускользнуть и в то же время готовое вот-вот сорваться. Взгляд споткнулся об огромный каменный кенотаф [4] в центре парка, и Харт почувствовал внезапное возбуждение почти проснувшегося узнавания. Гробница казалась суровой и нерушимой: массивный единый блок из камня на пьедестале с буквами, вытравленными по фронтону. Поднявшись со скамьи, Харт подошел взглянуть поближе. Надпись оказалась на латыни — языке, с которым Харт был едва знаком, но слово «Tempus» он все же знал; оно красовалось над изящным резным барельефом Дедушки-Времени. Он был выполнен во весь рост, с длинной бородой, в одной руке коса, в другой — песочные часы.

— Похоже, вы заблудились? — раздался за спиной голос, и Харт, резко обернувшись, очутился лицом к лицу с мужчиной приблизительно его возраста, высоким и темноволосым, с дружеской улыбкой и рассеянным взглядом. — Меня зовут Леонард Эш. Могу я вам помочь чем-нибудь?

— Даже не знаю, — осторожно проговорил Харт. — Возможно, да. Меня зовут Джеймс Харт. Родился здесь, но в детстве меня отсюда увезли. Вернулся сюда впервые. И ничего здесь не узнаю.

— Неудивительно, — сказал Эш. — Просто Шэдоуз-Фолл некоторым образом настраивает вашу память, когда вы покидаете его. Ничего субъективного. Это своеобразный защитный механизм города. Поживете здесь немного, и все воспоминания вернутся. Лучше держите покрепче шляпу, Джеймс: дорожка у вас будет не гладкой.

— Благодарю, — ответил Харт. — Звучит обнадеживающе. Послушайте, что это за чертовски странное место? Я тут уже столько всего насмотрелся…

— То ли еще будет. Шэдоуз-Фолл — настоящий магнит для странного и удивительного. Не говоря уж о противоестественном. Именно этим город привлекает людей со всего света. Это обитель волшебства и фортуны, Джеймс. Здесь начинаются и заканчиваются все сказки. Здесь можно отыскать что угодно и кого угодно. Если они захотят, чтобы их нашли.

— Послушайте, — чуть запальчиво сказал Харт, — день такой жаркий, и я проделал большой путь. Прежде чем вы окончательно свихнете мне мозги, подскажите, есть ли где поблизости место, где можно выпить чего-нибудь прохладительного и перекусить?

— О да, — улыбнулся Эш. — Сам-то я с некоторых пор не замечаю таких неудобств, как жара и тому подобное… Пойдемте, сразу за углом приличный бар, если он опять не переехал.

Леонард развернулся и зашагал прочь, не оглянувшись, идет за ним Харт или нет. А Харт медленно покачал головой и поспешил следом. Раз других добровольцев нет, Эш пригодится для ответов на его вопросы, даже если в них не так много смысла.

— А этот кенотаф, — сказал он, поравнявшись с Эшем — Чья это гробница? В честь кого ее воздвигли?

— Вы о Саркофаге? Это памятник Дедушке-Времени. Его смерть и возрождение празднуется здесь, у Саркофага, в конце каждого года.

— Дедушка-Время… — проговорил Харт.

— Верно. Вот уж если кого можно было бы назвать ответственным за все происходящее здесь, так только его. Он символ течения времени и смены времен года, рождения и смерти. И это делает Дедушку самым могущественным жителем Шэдоуз-Фолла, хотя сам он предпочитает, чтобы его не вмешивали без самой крайней нужды. Он, по сути, третейский судья, обязывающий всех и каждого подчиняться законам. Разумеется, Шэдоуз-Фолл сам по себе больше тяготеет к хаосу, но всегда можно быть уверенным в том, что Время все поставит на свои места. Он занимательный старикан: если хотите, могу вас сводить к нему как-нибудь.

Харт взглянул на спутника:

— Не могли бы вы рассказать мне все это заново чуть попозже? Я едва держусь на ногах…

— Простите, — дружелюбно рассмеялся Эш. — Вам малость не повезло: вы объявились в довольно непростом месте, требующем стольких объяснений, что голова наверняка пойдет кругом. Лучший способ — принимать все как должное. Держите ухо востро, глаза — нараспашку и будьте всегда настороже. Все прояснится, когда поживете здесь немного. Или почти прояснится. Это ведь Шэдоуз-Фолл. Здесь все по-другому.

Оставив позади парк, они отправились по улице, казавшейся на первый взгляд обнадеживающе нормальной — до тех пор, пока Харт случайно не заметил горгулью. Та сидела высоко на фасаде здания и как бы невзначай шлифовала напильником свои зубы. Кое-кто из прохожих кивал Эшу, и тот рассеянно улыбался в ответ.

— А почему каждый раз меняется эпоха? — наконец заговорил Харт, внимательно вглядываясь в приближающийся перекресток. — Начинаешь переходить улицу в одном столетии, а заканчиваешь в другом.

— Время здесь относительно, — легко отвечал Эш. — Только не спрашивайте меня, относительно чего. По сути, люди и пространства заканчивают здесь свой путь, потому что они — часть этого города, и, естественно, те, что жили когда-то в одну эпоху, предпочитают держаться вместе. Оттого-то и соседствуют кварталы: в одном — электричество и канализация, а в соседнем — грязь и нищета средневековья со всеми его скрытыми и явными напастями. Кстати, держитесь в темное время суток подальше от парка: можно наткнуться на динозавров. Ну как, что-нибудь вспоминается ?

— Нет, — покачал головой Харт. — Врать не буду — ничего. Сейчас не могу думать ни о чем, кроме выпивки. До бара еще далеко?

— Почти пришли, — сказал Эш. — Вам там понравится, отдохнете… Джеймс Харт, Джеймс Харт… А знаете, чем больше я думаю о вашем имени, тем более знакомым оно мне кажется. Наверное, это будет звучать смешно, но когда-то в детстве мы были друзьями. Да-да, ничего удивительного. В этом городе подобные совпадения случаются очень часто… Ну, вот мы и пришли.

Харт недоверчиво поглядел на вход в бар — кажется, все пристойно. Тем не менее он жестом предложил Эшу войти первым. Внутри помещения была приятная прохлада, свет не яркий и не тусклый, а в самый раз, чтобы не напрягались глаза. Эш отыскал свободный столик в дальнем углу, и Харт удобно за ним устроился, поджидая, пока Эш принесет напитки. В зале за столиками сидели человек шесть, и внешне никто из них ничем особым не выделялся. Это порадовало Харта, припомнившего грязные забегаловки, в которых он обычно коротал время за рюмкой, — в них даже опилки недолго покрывали пол, потому что их съедали тараканы, а стаканы становились еще грязнее, когда их мыли. Вернулся Эш с парой пива в заиндевевших бокалах, и Харт сразу же осушил чуть ли не половину короткими и жадными глотками. Затем откинулся на спинку стула и тихонько вздохнул, наслаждаясь восхитительной прохладой, медленно расходящейся в груди. Заметив, что Эш не пьет свое пиво, Харт удивленно приподнял бровь:

— Пиво не нравится?

— Да нет, дело не в пиве, — ответил Эш. — Дело во мне самом. С некоторых пор я вообще не пью спиртного, но мне все еще нравится запах пива и холод бокала в руке. Пожалуйста, не обращайте внимания. Пейте на здоровье.

Харт долго и пристально смотрел на Эша, затем мысленно пожал плечами и отпил из своего бокала. Эш казался достаточно безобидным, а в Шэдоуз-Фолле Харт повидал уже много чего более странного, чем человек, заказывающий пиво и не пьющий его.

— Так что же, — наконец сказал он, — говорите, помните меня мальчишкой? А на кого я был похож?

— Трудно сказать… — нахмурился Эш. — Лет-то прошло… Наверное, похожим на лягушонка, как все детишки этого возраста. Если припомнить те штучки, которые сходили мне с рук, — удивительно, как я дожил до половой зрелости. И если вы тот, о ком я подумал, то вы были классным футболистом, но еще более классным притворщиком, особенно перед контрольной. Ну как, вспомнили что-нибудь? — Харт покачал головой, и Эш пожал плечами. — Ладно, Джеймс, не будем опережать события. Рано или поздно все вспомните. Хотите вы этого или нет. А что привело вас сюда столько лет спустя?

— Внезапная смерть моих родителей, — ответил Харт, уткнувшись взглядом в бокал, — после которой я стал задумываться о своем прошлом. Потом меня совершенно неожиданно уволили с работы по сокращению. Надо было найти себе занятие. Чтоб не сидеть сложа руки. В итоге попал сюда.

Эш внимательно посмотрел на него:

— Должен вас предупредить, Джеймс: время для возвращения вы выбрали неудачное. Шэдоуз-Фолл сейчас переживает не лучший период. В атмосфере города витает много гнева и подозрительности, которые проявляются в довольно неприятных формах. В некоторой степени город отражает настроения тех, кто здесь живет, и подобная атмосфера порождает образы и баламутит воспоминания, которые лучше было бы никогда не трогать.

— Вот как? — удивился Харт. — А что случилось?

Эш выдержал его прямой взгляд:

— В течение нескольких недель убито семь человек. Забиты насмерть тупым орудием. Ни улик, ни подозреваемых — ничего, что могло бы подсказать нам направление поисков. Погибшие ничем не были связаны между собой, так что мы не можем даже предполагать, кто будет следующей жертвой. В городе паника. Ведь из-за специфики Шэдоуз-Фолла мы не можем призвать помощь извне, поэтому вынуждены полагаться на собственные силы. А они, мягко говоря, напряжены до предела. Шериф старается как может, но… Ну вот, помянешь черта — и он тут как тут. Высокий господин, направляющийся к нам, — шериф Ричард Эриксон. Неплохой парень. Для его должности.

Он едва заметно махнул рукой в сторону неясного силуэта на пороге бара. Харт поразился. Что ни говори, а зрением Эш обладал прекрасным. Подойдя к ним, шериф с мрачным лицом угрожающе навис над их столиком. Леонард невозмутимо кивнул ему и указал на пустой стул. Шериф сел и, вытянув длинные ноги, тяжело вздохнул. Эш представил их друг другу, и Харт вежливо кивнул. Шериф был крупным мужчиной, но его внешность не подавляла, а скорее внушала уважение горделивой осанкой и волевым лицом. Эриксон внимательно взглянул на Харта.

— Мы могли бы быть с вами современниками, — медленно проговорил он. — Но не могу сказать, что помню вас. Можно, кстати, покопаться в школьных архивах. А вот родителей ваших я помню отлично, мистер Харт. И ты, Леонард, наверняка — тоже. Помнишь тот случай? Эш выпрямился и взглянул с интересом на Харта:

— Тот самый Харт? Так вы их сын?

— По-видимому, да, — сухо проговорил Харт, не вполне уверенный, по душе ли ему тон шерифа и реакция Эша. — Мне было бы интересно послушать все, что вы знаете о моих родителях и о времени моего детства. Вы знаете, почему они уехали?

— Я помню, как было дело, — сказал шериф. На его суровом лице мелькнула тень сочувствия, но это не расслабило Харта: он ждал плохих новостей и чувствовал их приближение, словно легкую вибрацию рельсов от несущегося издалека поезда. Шериф подался телом вперед и понизил голос: — Всех деталей не знаю, и никто не знает, за исключением, пожалуй, Дедушки-Времени. Известно лишь, что двадцать пять лет назад вашим родителям стало известно какое-то предсказание. Что-то связанное с уничтожением Двери в Вечность. Что они проведали, осталось загадкой, но только и суток не прошло, как они внезапно уехали из города, прихватив с собой вас.

— И только-то? — удивился Харт, когда шериф замолчал. — Вот так прямо сорвались и уехали из-за какой-то паршивой гадалки?

Эриксон твердо выдержал его взгляд.

— Здесь очень серьезно относятся к предсказаниям, мистер Харт. В нашем городе совсем немного жителей, имеющих право доступа к будущему. И когда они говорят — мы прислушиваемся всерьез.

— Погодите-ка, — нахмурился Эш. — Если они услышали предсказание такой важности, касающееся Двери в Вечность, почему же тогда им дали уехать?

— Хороший вопрос, — вздохнул шериф.

— Ладно, — проговорил Эш, когда стало ясно, что шерифу больше нечего сказать. — Как насчет городских архивов? Такое пророчество должно быть зарегистрировано.

— Правильно, — кивнул Эриксон. — Должно. Но не было. Это одна из величайших нераскрытых загадок за последние двадцать пять лет. Вот почему, мистер Харт, мне показалось очень странным ваше решение вернуться именно сейчас, когда город разваливается на части. Вы уверены, что о пророчестве вам ничего не известно?

— Ни черта, — твердо ответил Харт. — Я ничегошеньки не помню из моей жизни здесь, а мои родители ничего мне об этом не рассказывали. Но поскольку я здесь, я хочу это узнать. Не посоветуете, с кем я могу об этом поговорить?

— С Дедушкой-Временем, — сказал Эш. — Вот кто вам нужен. Он знает все. Почти.

— Я могу с ним встретиться? — спросил Харт. Эш глянул на Эриксона — тот пожал плечами.

— В принципе да. Но не ждите от него слишком многого. Сейчас он на последнем этапе своего жизненного цикла, и память его уже не та, что прежде. Кстати, сегодня мне самому надо с ним повидаться. Хотите — навестим его вместе, мистер Харт.

— Благодарю, — согласился Харт, — с удовольствием.

— Я с вами, — сказал Эш. — Такое нельзя пропустить. Эриксон мрачно взглянул на него и пожал плечами:

— Почему нет? В такой ситуации чем больше у меня друзей — тем лучше.

Эш понимающе кивнул:

— Сверху крепко давят?

— Отовсюду. Делаю все, что в моих силах, да только никто меня такому не учил. Никогда не думал, что когда-нибудь придется этим заниматься. Всегда считалось, что убийство в Шэдоуз-Фолле невозможно, и это убеждение, будучи частью естества города, — единственное, что способствовало мирному соседству такого количества несхожих друг с другом личностей. И если по какой-либо причине это изменилось — мы в большой беде. Сейчас у меня все время и силы занимает поддержание мира… Допивать будете, Леонард? Если нет — давайте я допью.

Эш протянул ему стакан.

— Помнится, я где-то слышал, что представители власти при исполнении не пьют спиртного.

— Ты, похоже, путаешь меня с тем, кому это не по фигу. — Эриксон сделал большой глоток и тоскливо вздохнул. — Есть предложение. Давайте возьмем отгул на оставшиеся полдня и расслабимся. Мне надо перевести дух. Ну, как? Давайте напьемся, а потом позовем девочек…

— Я не думаю… — начал Харт.

— Ну, хорошо, давайте позовем девочек, а потом напьемся. Какая разница?

Эш взглянул на Харта:

— Вся беда в том, что он не шутит.

Внезапно в баре началась какая-то заварушка, и все трое обернулись на шум. С полдесятка шестифутовых эльфов с выкрашенными «Техниколором» шевелюрами и с избыточным весом начали толкать и пинать такое же количество медведей гризли в байкерских жилетах и цепях. Медведи стали пинаться и толкаться в ответ, и реплики, которыми обменивались те и другие, были непристойны до жути. Тяжко вздохнув, Эриксон поднялся на ноги.

— Нет покоя грешникам. А тем, кто стремится стать ими, дают лишь полшанса. Пойду-ка утихомирю народ, пока не разнесли заведение. Увидимся, Леонард. До встречи, мистер Харт. Надеюсь, все прояснится.

Широкими шагами он направился к месту разборок у стойки бара Эш уныло покачал головой:

— Соседские отношения летят к черту, Джеймс. Или же преисподняя вселяется в соседские отношения. Одно либо другое. А ведь город был совсем иным.

Харт посмотрел в глаза Эшу:

— Простите, если покажется, что лезу вам в душу, Леонард, но не скрываете ли вы что-то от меня? Ну… Понимаете… Вы не пьете, вы не реагируете на жару… И почему вы одеты в черное?

— Это траур по моей половой жизни, — улыбнулся Эш. — Да, вы правы: есть у меня то, что я не собирался вам говорить. Я возвращенец, Джеймс Я умер. Потом вернулся.

Харт выпрямился. Ему показалось, что в помещении внезапно похолодало. Он почувствовал, как напряглись мышцы живота, а волосы на загривке встают дыбом, когда понял, что Эш говорит всерьез. Харт осторожно прочистил горло, не желая, чтобы его голос дрожал. Затем спросил:

— Вы призрак?

— Нет, — снисходительно усмехнулся Эш. — Я возвращенец. Тело у меня такое же, как у вас. Только ваше — реальное, а мое — нет. Все не так просто. Я и сам этого никак не постигну. Рабочее состояние не обязательно совпадает с инструкцией по эксплуатации, так сказать.

Харт пристально посмотрел на него, и Эш мысленно содрогнулся. Он знал, что означает подобный взгляд: за ним обычно идет вопрос.

— О… — вырвалось у Харта. — И каково же быть мертвым?

— Не знаю. Я еще недостаточно долго пребываю в этой ипостаси, чтобы постичь ее внутренний смысл. Воспоминания мои достаточно смутны. Я испытал все состояния, обычно сопутствующие человеку до и после смерти: полет по длинному туннелю к ослепительному свету, громкие и загадочные голоса. Но возможно, я видел и слышал все эти штуки только потому, что этого ждал. Потому как они могли быть всего лишь отголосками родовой травмы. Вот, пожалуй, и все, что для меня значит быть мертвым: просто никогда не лезешь за словом в карман, и это очень может пригодиться на любой вечеринке, когда необходимо одной фразой снять напряжение в общении с кем-нибудь. Какая бы путаница ни царила в вашей жизни — она во всех отношениях лучше, чем моя собственная.

— Вы-то хоть помните свою жизнь, — вздохнул Харт. — В моей же десять лет как в воду канули. Леонард, а призраки… Они здесь — обычное явление? Все призраки приходят в Шэдоуз-Фолл?

— Не все и не всегда, только если есть на то серьезная причина. А что?

— Я просто подумал… Может, родители…

— Простите, — сказал Эш. — Это вряд ли. Знаете что, давайте сходим к Дедушке-Времени? В этих вещах он разбирается лучше меня. И он наверняка знает что-то о вашем пророчестве и исчезнувшем детстве. Если, разумеется, он еще помнит самого себя.

— А что, дед совсем дряхлый? — нахмурился Харт.

— Совсем.

Эш поднялся первый и терпеливо дождался, пока Харт допьет пиво. Джеймс поставил на столик пустой бокал и оглядел бар. Медведи и эльфы ушли, шерифа тоже не было. Единственный, кто оставался у стойки, — большой яркий пони, уткнувшийся носом в ведерко с шампанским: на морде размашистый макияж, а на ногах чулки с подвязками. Харт решил не спрашивать. Да и спрашивать, по правде говоря, не хотелось. Он встал, кивнул Эшу, и оба направились к выходу.

— Заглянем для начала в галерею Мощей, — сказал Эш. — И будем надеяться и молиться, чтобы старик был в хорошем настроении.

— А если — в плохом?

— Тогда будем удирать со всех ног. Косу он с собой таскает не для красы.

В морге было жутко холодно, но Рия предвидела это. Чего она не предвидела, так это того, что ждать на морозе придется около получаса. Что толку быть мэром, если ты не можешь щелкнуть пальцами и твое распоряжение тут же не бросятся исполнять? Разумеется, для Миррена, как и для большинства врачей, законы не писаны. Покрепче обхватив плечи, Рия пожалела, что не оделась теплее.

Как и все морги, этот был небольшим — двадцать квадратных футов, не более, — но лед и пушистый иней, толстым слоем облепившие стены и потолок, делали его еще меньше. Отовсюду свисали сосульки, и едва заметная дымка изморози искрилась в воздухе. Тот, кто устанавливал режим заморозки, явно перестарался. Будь в морге еще чуть холоднее, тут бы появились белые медведи и начали бы заниматься… Какая, впрочем, разница. Рия поняла, что мысль сбилась с курса, и перестала об этом думать.

На металлическом столе, почтительно укрытое простыней, как с благодарностью отметила Рия, лежало одинокое тело. Она уже видела состояние других трупов и не спешила любоваться ранами новой жертвы. Звали несчастного Оливер Ландо. Он был писателем — автором детективных сериалов шестидесятых годов. Его быстро взлетевшая звезда вскоре угасла, и к семидесятым уже никто не помнил его за исключением нескольких коллекционеров. В Шэдоуз-Фолл Лэндо приехал в 1987-м. И это было последнее известие о нем до сегодняшнего дня. Рия никогда не слыхала о писателе, пока не прочитала протокол Эриксона

Она подскочила от неожиданности, когда за спиной с лязгом отворилась дверь. Помешкав, Рия обернулась и увидела вошедшего доктора Миррена, с таким же лязгом дверь захлопнувшего, — он, однако, взглянул лишь на тело, лежащее на столе, а затем — на планшет в своей руке. Доктор Натаниэл Миррен был пухлым коротышкой чуть старше сорока со страдальческим лицом и редеющим волосяным покровом на голове. Он был резок, бесцеремонен, язвителен и отчаянно не терпел дураков. Его врачебный такт был почти болезненным. Но доктор был мастером по части диагноза и разрешения разных головоломок, и все на это делали скидки и прикусывали язык, когда приходилось просить его о помощи. Рия знала его давно. Не раз им приходилось скрещивать шпаги в Городском суде по вопросу финансирования городом различных его исследований. Каждый раз, когда ей необходимо было встретиться с Мирреном, Рия клялась себе, что не позволит ему взять себя за горло. И всякий раз ему это удавалось. Она едва не скрипнула зубами только от того, как он вошел в помещение: сделав вид, будто не замечает мэра. Она сверлила недобрым взглядом спину Миррена, пока тот гордо шествовал к столу, чтобы вперить взгляд в лежащее на нем тело, затем глубоко вздохнула и двинулась за доктором следом.

— Итак, доктор? На этот раз вскрытие обнаружило что-нибудь полезное?

— Не сказал бы, — буркнул Миррен. Уткнувшись в планшет, он нахмурился, фыркнул разок якобы от отвращения, а затем небрежно бросил планшет покойнику на грудь. Рия вздрогнула от такой бесцеремонности. Миррен стянул простыню, обнажив то, что осталось от головы жертвы, и Рии с трудом удалось удержать на лице спокойствие. Череп представлял собой месиво из дробленых костей и лоскутьев кожи, скрепленных вместе коркой запекшейся крови. Один висок был словно вбит внутрь, и черты лица стали неузнаваемы. Миррен ощупал голову со всех сторон удивительно нежными пальцами, а затем, вновь укрыв кровавое месиво простыней, подобрал свой планшет.

— Как и в случаях шести предыдущих жертв, смерть наступила в результате обширной и несовместимой с жизнью черепной травмы. Прямо какая-то бешеная атака! Исходя из результатов тщательного исследования аналогичных повреждений у предыдущих жертв, я определил, что увечья нанесены тяжелым тупым предметом, возможно металлическим, около дюйма толщиной. Я насчитал не менее семидесяти трех отдельных повреждений, причем нанесенных со стремительной частотой. Время наступления смерти я могу определить довольно точно. Часы покойного были разбиты предположительно в тот момент, когда он поднял руку, чтобы защитить голову: стрелки остановились в четыре часа десять минут. Это время соответствует и состоянию частично переваренной пищи в желудке жертвы. Вот к каким заключениям привело проведенное мной обследование. Все остальное будет уже из области предположений.

Он снова уронил планшет на грудь трупа и сердито посмотрел на Рию, словно бросая ей вызов оспорить только что сказанное. Рия в задумчивости сжала губы и заставила его прождать пару секунд, прежде чем заговорила.

— Семьдесят три удара в стремительном темпе. Бешеная атака. А может такое быть, что наш убийца… наделен нечеловеческими способностями?

Миррен фыркнул и нахмурился, будто взвешивая вопрос, но Рия не сомневалась: ответ у него уже есть.

— Несомненно, такое нападение могло быть произведено не человеком, а паранормалом, но смею предположить, что оно могло быть и делом рук человеческих. Однако в последнем случае для нападения такого рода должен иметься достаточно серьезный мотив. Человек, ослепленный яростью или ужасом, может нанести колоссальные увечья.

— Что вы скажете об уликах? Удалось ли вам обнаружить что-либо, что помогло бы нам отыскать нападавшего?

Миррен на мгновение отвел взгляд, нахмурившись еще больше. Он терпеть не мог делать какие-либо предположения; ведь окажись они неподтвержденными в будущем, это могло выставить его в неприглядном свете.

— Судебная медицина — не мой профиль. Для этого вам нужен судебно-медицинский эксперт, а в Шэдоуз-Фолле такого нет. Я провел обследование тела настолько тщательно, насколько это возможно, учитывая мои ограниченные возможности по части здешнего оборудования, и ничего существенного не обнаружил. И именно этих результатов я и ожидал. Если хотите, чтобы я продолжил обследование, вы должны дать мне разрешение вести его моими собственными методами.

— Я не верю в колдовство, — решительно заявила Рия. — Мертвые должны покоиться с миром.

— Ваш предрассудок суть продукт невежества, — проскрипел Миррен, даже не пытаясь скрыть презрение в голосе. — Для подобной щепетильности времени уже не осталось. Все предыдущие жертвы были привезены мне на обследование слишком поздно, но с этой я мог бы еще поработать и кое-что выяснить. При условии, что вы не будете мне мешать.

— Вы связались с родственниками?

— Похоже, таковых у него не имеется. Слово за вами, госпожа мэр.

— Что конкретно вы хотите сделать?

— Сначала немного поработаю с магическим кристаллом — погляжу, что можно рассмотреть через кровь покойного. Затем призову назад его душу, свяжу ее клятвой правды и хорошенечко порасспрашиваю. Мы достаточно близко от Двери в Вечность, но я в состоянии чуть поубавить ее силу, пробиться сквозь покров и дать нам возможность мило поболтать с дорогим покойничком. Вы лучше поскорее решайте. Серебряная нить, связующая душу и тело, слабеет с каждой минутой. Скоро она порвется, и тогда даже у меня не получится вызвать душу обратно.

— Делайте, что задумали, — сказала Рия.

Миррену хватило здравого смысла коротко улыбнуться перед тем, как он повернулся и начал рыться в сумке с инструментами. Рия отвернулась и крепко прижала руки к груди. В этом проклятом морге у нее, похоже, отмерзли уже все кости.

Они ступали на опасную территорию, а Миррен не был таким уж искушенным в магии человеком, каким представлялся себе самому. Был бы в городе кто-то другой… Но в Шэдоуз-Фолле не было никого, кому она могла бы такое доверить, и это было ей хорошо известно. Тем не менее сейчас Рия была готова пойти на любой риск. Четверо мужчин и три женщины убиты, и шериф не в состоянии дать ей хотя бы одного подозреваемого. Так что у нее ничего иного не оставалось, как отбросить свои опасения и щепетильность и обратиться к Миррену в надежде на то, что его черная магия поможет там, где наука помочь бессильна. Должна же она была кому-то довериться.

Беда заключалась в том, что как к мэру все шли к ней за ответами. Но самой ей было не к кому обратиться. Семья так и не прониклась ее трудностями и ответственностью, Эриксон был вечно занят, Эш — мертв. Таким образом Рии, несмотря на все ее одиночество, приходилось быть той нерушимой скалой, за которой можно было укрыться всем и каждому. Крайне редко выпадали денечки, когда она не чувствовала себя скалой.

Рия коротко улыбнулась. Принимая решение участвовать в избирательной кампании, она знала, во что ввязывается. Только тот, кто предан идее до одержимости, в силах потянуть груз забот майората. Но если день за днем сталкиваться с непроизвольным и бессистемным помешательством Шэдоуз-Фолла, это не может не сказаться на вашей психике.

Рии было на это наплевать. По большому счету. Она добивалась этой работы, потому что знала — она с ней справится. И она гордится своими достижениями. Точнее — гордилась, пока не начались эти убийства. И каждая новая смерть была для нее пощечиной, жестоким напоминанием не только о постоянных неудачных попытках остановить убийства, но и — на более глубоком уровне — о постигшей мэра неудаче в понимании самой природы города и управлении им.

Было время, когда Рии казалось, что она понимает эту природу, но за те четыре года, что она была у власти, город настолько вырос и изменился…

Изначально Шэдоуз-Фолл предназначался как место передышки для тех, кого призвала Дверь в Вечность. Место, где можно было остановиться и попрощаться, прежде чем шагнуть навстречу смерти или судьбе. Но с годами все больше и больше людей не внимало зову Двери, предпочитая странную действительность Шэдоуз-Фолла шагу в неизвестность. Население города за последние двадцать лет более чем удвоилось, и пока волшебство держало город в безопасности и защищенности от окружающего мира, растущие массы горожан все больше и больше растягивали границы волшебства вширь, тем самым ежедневно испытывая их на прочность. Что-то надо было менять, и менять как можно скорее, но в настоящее время Рии приходилось тратить все свое время в попытках раскрыть тайну убийств. А на то, чтобы отдавать себя двум проблемам одновременно, в сутках не хватало часов.

Она решила отложить пока эту мысль и сосредоточиться на докторе Миррене. Сняв со штатива на столе полную крови пробирку, он перелил ее содержимое в серебряное блюдо, не переставая при этом что-то едва слышно бормотать. Кровавая лужица закружилась в водовороте, то вспучиваясь, то оседая, словно будоражимая чем-то скрытым в глубине жидкости, хотя на самом деле глубина эта была едва ли более дюйма.

— Я взял образец крови непосредственно из мозга, — как бы мимоходом пояснил Миррен. — Она должна выдать более-менее качественно образы всего увиденного жертвой до момента смерти. В идеале мне следовало бы использовать жидкость стекловидного тела глаза, однако оба глазных яблока жестоко пострадали от ударов. Из чего, возможно, следует, что у убийцы могла быть причина опасаться того, что в состоянии выявить магический кристалл.

Рия неопределенно кивнула, с интересом наблюдая, как Миррен перемешивал кровь на блюде кончиком палочки из слоновой кости: там, где палочка соприкасалась с кровью, последняя закипала. Миррен что-то монотонно и ритмично приговаривал на гаэльском [5], выводя палочкой замысловатые узоры по блюду. Поверхность крови неожиданно вспучилась, сформировав дьявольскую физиономию. Миррен в испуге отшатнулся и отдернул руку от блюда. На кровавом лбу явившегося из блюда чудища проросли рога, а злобный рот широко распахнулся в немой усмешке. Внезапно воздух сделался густ от зловония и жужжания мух. Миррен быстро выкрикнул одно за другим два заклинания и пронзил кровавую морду костяной палочкой. Лицо взорвалось, забрызгав Рию и Миррена кровью. Несколько мгновений оба стояли, тяжело дыша Не сознавая до конца почему, Рия не сомневалась, что они только что едва ускользнули от чего-то невероятно опасного. Она остро глянула на Миррена, вытиравшего рукавом кровь с лица.

— Что это за дьявольщина, доктор?

— Вынужден признаться, я сам до конца не знаю. — Миррен осторожно потянулся вперед и проткнул палочкой несколько оставшихся на серебряном блюде капель крови, однако на этот раз кровь на прикосновения никак не реагировала. — Но вот что интересно. Может статься, наш убивец владеет волшебством достаточным, чтобы тщательно замести следы. Само собой, теперь на гадании мы можем поставить крест. А это значит — у нас остается одно: допросить жертву, так сказать, лично.

— Вы уверены, что получится? Ведь если тело было защищено от гадания на магическом кристалле, то вполне вероятно, что и от черной магии у него есть защита. И не простая, а с любыми возможными минами-ловушками, только и ждущими момента, когда мы на них наступим.

Миррен взглянул на Рию и презрительно скривился:

— Я не любитель. Я знаю, что делаю. И делаю это, да будет вам известно, не в первый раз. Жертва рассталась с жизнью всего лишь несколько часов назад, так что душа еще в пределах досягаемости. Отозванная правильной командой и на правильный срок, она откликнется и даст нам ответы. У нее просто не будет выбора.

— Очень надеюсь, что вы правы, — вздохнула Рия. Приняв ее ответ за разрешение действовать, Миррен приступил к обряду. Рия совсем не ожидала, что он будет таким примитивным, грубым и поэтому едва ли не отталкивающим. Миррен проделал все так стремительно и легко, что стало ясно — в этом деле он не новичок. Рия сделала себе зарубку на память как-нибудь разобраться в этом более тщательно. Миррен начал с долгого замысловатого заклинания, изобиловавшего словами на дюжине мертвых языков. Несмотря на холод, его лицо покрыла испарина. Рия почувствовала, как в морге растет напряжение, нагнетаемое давлением чего-то, отчаянно стремящегося проникнуть через мощный барьер или же пробиться из-за барьера сюда, к реальности. Миррен вдруг резко замер и впился в тело покойного страстным, едва ли не алчным взглядом.

— Оливер Ландо! Услышь меня. Мощью этого ритуала, соглашениями, заключенными с высшими силами и владыками, повелеваю тебе: восстань и ответствуй мне!

Долго ничего не происходило. Затем по стенам морга заметались тени (хотя отбрасывать их здесь было нечему) и зажужжали мухи — значительно громче прежнего. Рия вопросительно поглядела на Миррена и вдруг резко отскочила назад: труп из лежачего положения принял сидячее. Медленно повернув разбитую голову, покойник уставился на Миррена пустыми глазницами.

— Кто взывает ко мне? Кто нарушает мой сон?

— Я звал тебя, — спокойно ответил Миррен. — Заклинаю и повелеваю говорить в моем присутствии только правду. Ты помнишь свое имя?

— Помню. Отправь меня обратно. Я не должен быть тут.

— Ответь на мои вопросы, и я отпущу тебя. Ты видел лицо своего убийцы?

Последовала пауза, а затем что-то переменилось. Чье-то присутствие явственно ощущалось в комнате — присутствие чего-то древнего и до тошноты жуткого. Рия отступила еще на шаг. Мертвец не обращал на нее никакого внимания, полностью сконцентрировавшись на Миррене: сломанная челюсть вдруг стала на место, и медленная улыбка раздвинула размозженные мертвые губы. Точки света блеснули там, где когда-то были глаза, и из провалов разбитых глазниц появились два завитка дыма.

— Ничтожный человечишка, — заговорил покойник. — Не следовало тебе вызывать меня сюда. Я стар и силен, я куда как могущественнее твоей жалкой волшебной власти. Я поведаю тебе секреты, темные и страшные истины, которые разрушат твой разум и иссушат твою душу.

— Ты не Оливер Ландо, — с трудом придавая голосу спокойствие, ответил Миррен. — Кто ты? Отвечай, я приказываю тебе!

— Не тебе тягаться с моим могуществом, — отвечал мертвец. — Ты хочешь допросить меня, не правда ли? Не это ли ты проделывал и с другими? Ты хотел знаний, что лежат за покровом. Что ж, я могу поведать тебе кое-что, да только не понравятся тебе мои ответы. — Он внезапно повернулся лицом к Рии и радостно хихикнул: — Добро пожаловать в ад, малышка. Сейчас повеселимся.

Мертвец резким взмахом свесил ноги со стола. Заикаясь, Миррен проговорил заклинание, но слова не возымели эффекта Мертвец опустил ноги на пол и выпрямился. Миррен прокричал слово власти, заставившее мертвеца лишь немного вздрогнуть, но не остановиться. Мертвец сделал шаг к Рии и с жадностью потянулся к ней. Миррен прокричал еще одно слово власти, бросился вперед и воткнул костяную палочку в пустую глазницу трупа. Страшный вопль разнесся по моргу, оглушительно резкий, истошный и первобытно-дикий, затем мертвец рухнул на пол и остался недвижим. И только тогда Рия заметила, как дрожат ее руки — но не от холода. Сунув их в карманы, она подняла глаза на Миррена.

— Что это было?

Миррен попытался небрежно пожать плечами, однако ему это не удалось.

— Кто бы наш убийца ни оказался, у него могущественные союзники. Могущественные настолько, что в состоянии одолеть меня и отправить эту… тварь на то место, где должна находиться душа убитого. Последствия этого довольно… тревожны.

— Вы всегда отличались лапидарностью стиля, — сказала Рия. — Прошу вас, приберите тело, а затем приготовьте мне письменный отчет обо всем, что здесь произошло. Оригинал мне, копию шерифу. Помимо этого, прошу вас ни с кем о случившемся не говорить. Вы поняли, доктор?

Миррен, чуть помешкав, кивнул, а Рия, почувствовав наконец, что может довериться окрепшим ногам, с достоинством покинула помещение морга.

Было далеко за полдень. Сюзанна Дюбуа и Шин Моррисон сидели рядом на потертом диванчике на крыльце дома Сюзанны. Они передавали друг другу дымящийся косячок и вглядывались в противоположный берег реки Тон. Солнце сочилось горячим медовым светом, тягучим и золотистым, и порхающие на ветерке бабочки напоминали мазки пастели. Так они сидели уже около часа, судача о пустяках, и Моррисон до сих пор не решился сказать Сюзанне, зачем, собственно, он пришел. Она чувствовала, что торопить Шина не стоит. В конце концов он сам повернет к тому, что его тревожит, а пока она будет довольствоваться солнышком, теплом и покоем.

Сюзанна взглянула вниз и улыбнулась: мультяшные зверушки играли на берегу с настоящими, — и те и другие находили друг друга бесконечно очаровательными; каждый раз кто-то из них затевал свои немудреные игры неподалеку от ее домика. Похоже, она чем-то их привлекала, как и всех убогих и раненых, что приходили сюда искать утешения. Порой Сюзанне казалось, они шли к ней оттого, что чувствовали себя здесь в безопасности. Она сама мечтала о таком месте, где могла чувствовать себя в покое и безопасности, но, увы, такого места не находилось. Обнаружить тело Лукаса — одно это было достаточным потрясением, а уж обнаружить его в своем доме, который казался ей таким защищенным от всех напастей… Губы Сюзанны сжались в прямую линию. Как можно было быть такой наивной, полагая, что нет в мире более безопасного места, чем Шэдоуз-Фолл. Гнев жарко полыхнул в душе. Хижина была ее домом, и будь она проклята, если что-то или кто-то заставит ее покинуть свой дом. Ночью, однако, Сюзанна заперлась на засов, проверила, плотно ли закрыто единственное оконце, и легла спать со светом.

С улыбкой Сюзанна глядела вниз на животных, живых и мультяшных, таких невинных, ничуть не подозревающих о происшедшем и по-прежнему считающих ее участок своим прибежищем. Все кошки, все собаки, все птицы, пробегая и пролетая мимо, останавливались здесь кто на миг, а которые на несколько дней, перед тем как продолжить путь. Вот было бы замечательно, если бы кто-то из них остался пожить в ее доме, но зверушки никогда так не делали. Как, впрочем, и люди, женщины и мужчины, искавшие у нее любви, утешения и понимания.

Сюзанна посмотрела на сидящего рядом, погруженного в свои мысли Шина Моррисона, стройного, с темной густой шевелюрой, со скрытой силой, которую никому бы не пришло в голову назвать устрашающей. Как всегда, он выглядел так, будто вот-вот готов был сорваться с места и в одиночку бросить вызов целому миру, причем пришлось бы поискать смельчака, который в этой схватке поставил бы на мир. Моррисону не было тридцати, однако глаза его были старше, и казалось, будто он только что покончил с тяжелой работой. В Шэдоуз-Фолле Шин был местным бардом и слыл пьяницей и смутьяном. У него было мало друзей и много врагов, и порой трудно было понять, кого он ценил больше. Песни свои Шин пел приятным тенором, с годами слегка загрубевшим от пьянства и дешевого табака. Он был очарован сидами, маленьким народом — жителямиФэйрии, — и проводил столько времени в разговорах с ними, сколько они позволяли ему находиться в своей стране-под-горой.

— Мне нужен твой совет, Сюзанна, — неожиданно сказал Шин. Он не смотрел на Сюзанну, глаза его не отрывались от лениво текущей реки.

— Чем могу — помогу, Шин. Ты же знаешь. Принести карты?

— Нет. Не знаю… Мне надо принять решение, но я не уверен, пришел ли я сюда за поддержкой или просто поговорить об этом. Я об убийствах. Есть у меня одна идея.

— Благоразумная? — сухо спросила Сюзанна. — Обычно все твои идеи стоили тебе таких неприятностей, что даже я не всегда могла тебя из них вытащить.

— Ты, похоже, постоянно будешь мне тыкать на мои опыты со стихией?

— Учитывая те несчастья, к которым они привели, — конечно, не буду.

— Это произошло случайно. Мы же все возместили, правда?

— Ну да, возместили… После того, как твои эксперименты вызвали землетрясение, наводнение, страшный пожар и торнадо одновременно.

— Говорю же, я сожалею. Так ты хочешь выслушать, что я надумал, или нет?

— Конечно, Шин. Говори.

— Эриксону с убийствами не справиться. Да он и не собирается. Выше головы шерифу не прыгнуть, и он сам об этом прекрасно знает. Убийца слишком могуществен. Значит, нам надо найти того, кто в силах убийцу обнаружить. Того, кто может взглянуть на эту проблему и на всю обстановку в городе свежим взглядом. Короче, я хочу наведаться в Фэйрию и просить помощи у Двора Унсили.

— Я — за, — справившись с волнением, сказала Сюзанна — Это мудро. Но не кажется ли тебе, что наши дела и так достаточно плохи, чтобы вмешивать в них еще и народ Фэйрии? Они сами воплощение хаоса, Шин. Даже в лучшие времена наши с ними отношения были не очень гладкими, а уж сейчас-то…

— Если я попрошу — эльфы помогут, — упрямо ответил Моррисон. — У них такие волшебники и ученые, о каких нам только мечтать. Может, они разглядят то, что мы проморгали.

— Что ж, по крайней мере, попробовать можно, — сказала Сюзанна. — Но давай сначала это кое с кем обмозгуем, послушаем, что скажут другие.

— Нет. Если кому-нибудь рассказать — меня могут остановить. Я и тебе-то рассказал лишь потому, что знаю — все останется между нами.

— Конечно, Шин. Дай только минутку подумать. Ведь то, что ты предлагаешь, в корне изменит всю городскую политику. Веками Шэдоуз-Фолл и Фэйрия шли своими собственными путями, ограничиваясь заверениями и клятвами жить в мире и дружбе. Во всем, что здесь происходит, существует хрупкое равновесие, — в волшебстве и науке, в реальном и сверхъестественном, и если оно нарушится…

— Семь человек погибли, Сюзанна! Какое уж тут равновесие!

— Не знаю, — тихо проговорила Сюзанна. — Ты добиваешься жестких мер?

Моррисон нахмурился и отвернулся, и Сюзанна поняла, что ее слова заставили барда задуматься. Он тяжело вздохнул и посмотрел на реку.

— Ну, ладно. Давай переговорим об этом еще с кем-нибудь. Только не с Эриксоном Он сразу поставит на этом крест только потому, что идея — моя. Он меня терпеть не может.

— Хорошо, — сказала Сюзанна — Не с Эриксоном. Дай мне двадцать четыре часа, и я назову тебе имя.

— Двадцать четыре часа. И дай бог, чтобы никого за это время не убили…

Моррисон резко оборвал разговор, услышав шаги, нарушившие тишину полдня. Он и Сюзанна обернулись и увидели высокую фигуру, приближающуюся к ним от берега. Солнце било в глаза, и невозможно было разглядеть, кто это, но человек казался крупным и мощным, с мускулатурой тяжелоатлета. Когда мужчина подошел ближе, Сюзанна узнала его и чуть расслабилась. Лестер Голд был достоин доверия. Она тепло улыбнулась гостю, а Моррисон хмыкнул, в свою очередь тоже узнав его.

Голду было за семьдесят, но он обладал телосложением, завидным и для двадцатилетнего. Лицо его казалось наспех высеченным из камня, волосы серебрились сединой, но спина была по-прежнему прямая, как жердь, и глаза ясны, как в молодости. На нем был скромный костюм давно вышедшего из моды покроя. Улыбнувшись Сюзанне, Лестер вежливо кивнул Моррисону.

— Надеюсь, не помешал? — тихо спросил он. — Мне надо бы, Сюзанна, с тобой переговорить, если тебе сейчас удобно.

— Конечно, удобно. Рада видеть тебя, Лестер. Ты знаком с Шином Моррисоном?

Голд взглянул на Моррисона с интересом:

— Тем, что выпускает на волю стихию? Моррисон застонал:

— Мне так и будут всю жизнь пенять?

— Может, и нет, — сказала Сюзанна.

— Простите, что об этом заговорил, — извинился Голд и протянул Моррисону руку — широкую, мускулистую, со старческими пигментными пятнами.

Моррисон осторожно ее пожал, зная, что Голд при желании с легкостью может переломать ему пальцы. Словно прочитав мысли Моррисона, Голд улыбнулся, отпустил ладонь Шина и перевел взгляд на Сюзанну:

— Мне правда необходимо с тобой поговорить, дорогая.

— С удовольствием тебя выслушаю. В доме есть стул, можешь принести его сюда.

— Я вас оставлю, если не возражаете, — сказал Моррисон.

— Благодарю, — остановил его Голд, — но это не обязательно. Мне ценно будет знать ваше мнение. Схожу-ка я, пожалуй, за стулом.

Он направился в дом, двигаясь осторожно, чтобы ненароком не наступить на животных, которые играли в пятнашки вокруг дивана и под ним. Моррисон дождался, когда Голд скроется в хижине, и подался к Сюзанне:

— Имя знакомое, но что-то не припомню, кто он.

— Ты можешь и не помнить, — понизила голос Сюзанна — Лестер Голд был героем дешевого чтива в тридцатые и супергероем в сороковые, наподобие Человека-Тени и Дока Сэведжа, хотя и не таким популярным. Серию комиксов о нем прикрыли в пятидесятых, и вскоре он объявился здесь. С тех пор и живет, торгует цветами на Старом рынке, становясь реальнее и старее из года в год. Иногда за ним бегают коллекционеры, подсовывая ему старые журналы для автографа, но в большинстве своем люди давно позабыли Голда. Порой он вспоминает, кем был когда-то, и изъявляет желание поучаствовать в жизни города, но эти приступы у него скоро проходят. Память у него уже не такая, как прежде.

— Тебя он, однако, помнит, — сухо обронил Моррисон, оглядываясь на дверь в лачугу.

— Еще бы, — сказала Сюзанна — Меня все знают. Прошу тебя, будь с ним полюбезнее. Он настоящий джентльмен, и я не хочу его огорчать.

Она замолчала, как только Голд появился на пороге, с непринужденной грацией неся большое тяжелое кресло. С грохотом поставив его подле Сюзанны, Лестер уселся и утонул в нем со счастливым вздохом. Моррисон с почтением взирал на Голда: однажды ему случилось двигать эту махину, и он тогда чуть спину не надорвал.

Голд взглянул на Сюзанну, отвел глаза, затем опять посмотрел на нее, явно не решаясь заговорить или не зная, с чего начать. Опустив глаза на резвящихся зверушек, он вдруг улыбнулся по-детски.

— Вот-вот. Так примерно все и должно быть. Порой смотришь на героев сегодняшних комиксов, и плакать хочется. Маскарадные душители и неуемные убийцы. Какой пример мы подаем детям? В мои годы люди знали цену честной игры. Даже злодеи. А теперь все иначе. Теперь я все больше перестаю понимать как комиксы, так и происходящее вокруг. Думаю, все старики чувствуют то же, что и я, хотя прежде я никогда не считал себя таким уж старым. Убийства все изменили. Я не могу сидеть сложа руки в то время, как убивают людей. Пришло мое время, Сюзанна. Я нужен людям. Эриксону прежде не доводилось расследовать ни одного убийства, мне же в свое время пришлось делать это сотни раз. Я своего рода эксперт по таким делам. Кроме того, не могу я вот так просто подойти к шерифу и заявить: я берусь за это дело. Он посмотрит и увидит, что перед ним старик, которому впору греться дома у очага в мягких тапочках. Да он скорее всего и не слышал о Лестере Голде, Тайном Мстителе. Что мне делать, Сюзанна? Скажи.

Улыбнувшись старику, Сюзанна погладила его по руке:

— Вот сидит Шин и думает точно о том же самом. Думаю, вам есть что сказать друг другу. Если вы хотя бы только выслушаете один другого — это вам обоим пойдет на пользу. Шин, ты можешь начать с того, что расскажешь Лестеру про свою идею, а я схожу принесу вам пива — оно у меня в воде охлаждается.

Сюзанна поднялась и отправилась вниз к реке. Дойдя до воды, она вытянула за шнур привязанную упаковку с полудюжиной банок пива; зверушки с мультяшками тут же сбежались поглазеть, чем это она занимается. За ее спиной послышался гневный голос Лестера Голда:

— И эту нечисть ты собираешься звать на помощь?

3. ГАЛЕРЕИ ИНЕЯ И МОЩЕЙ

День катился к вечеру, когда Джеймс Харт и Леонард Эш вновь посетили парк. Тех, что прогуливались здесь днем, уже не было; люди предпочитали домашний уют и безопасность закрытых на все запоры дверей и окон. До сих пор убийства происходили ночью, и мало кто чувствовал себя спокойно после заката солнца. Уличные фонари уже горели на всех перекрестках, хотя тени еще только начали набирать рост. В воздухе чувствовалась напряженность от постоянного внимания настороженно изучающих глаз прохожих, спешивших вдоль пустеющих улиц. Даже те, кто обычно предпочитал темноту, ощущая себя вольготней при лунном свете, шли по узким улочкам беспокойно и искали компании себе подобных всюду, где это возможно. Впрочем, и в такой атмосфере всегда находились те, кто ради удовольствия или дела радовались сгустившейся темноте, — эти ходили в одиночку, с горделивой поспешностью, осторожно отводя взгляд. Проходя мимо Эша и Харта, они не обращали на них внимания.

Парк встретил их пустотой, лишь с десяток запозднившихся ребятишек играли в какую-то замысловатую игру, перебрасываясь между собой фрисби. Они почти не обратили внимание на Эша и Харта, единственно, когда мужчины приблизились, переместились от Саркофага в сторону. Легкая вечерняя дымка приятно холодила кожу, но воздух переполняла тревога — предвестница надвигающейся грозы. Пока Эш с Хартом шли к Саркофагу, температура резко упала, и Харт с удивлением заметил, что изо рта при дыхании вырываются облачка пара. Ежась от холода, он засунул руки в карманы куртки и оглянулся на ребятишек, в одних футболках игравших в слабеющих закатных лучах. Но от подростков и след простыл, они переместились в другую аллею парка, съеденную сгущающимся туманом.

С неохотой Харт повернул лицо к Саркофагу, незыблемому и вечному монолиту, покоящемуся на своем пьедестале. Ничто, ни время и ни стихия, не оставило на глыбе следов. И явственно чувствовалось, что тот, кто его поставил, вживил в камень недюжинную духовную силу. Сейчас, в непосредственной близости, Саркофаг казался Харту более внушительным, что ли. Более величественным и… И более реальным.

Харт стоял рядом с Эшем перед монументом и не мог унять в теле дрожь, возникшую от чего-то, что было много сильнее усиливающегося холода. Скрытое напряжение вечера ощутимо сконцентрировалось вокруг, стало более сфокусированным, и Харт стоял тревожно переминаясь. Эш, наоборот, был спокоен. Он глядел на Саркофаг, явно не думая ни о чем таком. Эш будто ждал чего-то.

Харт резко развернулся, краешком глаза заметив какое-то движение, и замер на месте, увидев два темных силуэта, выплывших из тумана ему навстречу. Мужчины показались ему знакомыми. Он узнал одежду и манеру держаться. Лицом к лицу стояли перед ними второй Джеймс Харт и второй Леонард Эш, непринужденно и легкомысленно улыбаясь. Эш настоящий приветливо кивнул двойникам, и те ответили ему таким же кивком.

— Известное дело: вблизи Саркофага время порой ведет себя довольно странно, — спокойно пояснил Эш. — Неудивительно, если принять во внимание, сколько способностей и возможностей у этого камня, и учитывая тот факт, что многие из нас подозревают его в обладании потрясающим чувством юмора. Самый простой пример — время, идущее обратно по своим следам так, что будущее заканчивается в прошлом. Или наоборот. Или как-то еще. Я пытаюсь создать впечатление, будто понимаю, о чем говорю, однако, как и большинство живущих здесь людей, летаю не выше собственного седалища. Но вы, наверное, уже догадались об этом.

Другой Эш посмотрел на другого Харта:

— Вы правы. Я и впрямь слишком много болтаю.

— Стойте, — прервал Харт. — Кажется, я понял. Мы смотрим на самих себя, выходящих из Саркофага после визита к Дедушке-Времени. Так?

— В самую точку, — сказал будущий Харт. — Дедушка-Время знает, что вы идете, так что не мешкайте. Он терпеть не может ждать.

Оба Эша кивнули.

— Он сегодня в хорошем настроении?

— А такое разве бывает?

— Ясно, — сказал Эш. — Джеймс, пошли.

— Погодите, — остановил его Харт. — Если вы уже с ним переговорили, может быть, расскажете обо всем нам? Тогда, возможно, вообще отпадет повод нам его беспокоить.

Оба Эша понимающе переглянулись друг с другом.

— Нет, поверь мне, Время так не работает, — сказал Эш. — Время опережать нельзя. Я, конечно, могу объяснить вам принципы расхождений временных последовательностей, математических вероятностей и теории множества дробной размерности, но делать это мне не хотелось бы, потому как я сам не очень-то во всем этом разбираюсь. — Он тоскливо вздохнул. — Я раньше надеялся: вот умру, и многое станет ясным…

Харт взглянул на своего двойника, который смотрел на него сочувственно.

— Может, хотя бы посоветуете, как нам себя вести при встрече с Дедушкой-Временем?

Другой Харт и другой Эш переглянулись.

— Не пейте саки, — сказал будущий Харт, и будущий Эш подтверждающе кивнул.

Оба они улыбнулись своим более ранним «я», повернулись и неторопливо двинулись прочь, медленно растворяясь в тумане. Харт взглянул на Эша:

— И часто такие штуки будут случаться, пока я в Шэдоуз-Фолле?

— Может, и часто, — ответил Эш. — Такое необычное здесь местечко. Очень полезно помнить, что не все так неизбежно, как это кажется. Взять, к примеру, Саркофаг. Внешне — глыба глыбой, но это только внешне. Саркофаг — это мгновение времени, которому придали образ и форму. Саркофаг — цельный, как цельна сама материя, но более долговечный, неизменный и неподвластный воздействию внешних сил и превратностей материального мира. Перед тобой отдельно взятый, специфический момент Времени — воплощение того мгновения, когда был сотворен Шэдоуз-Фолл, когда мир был совсем еще юным. В этом месте люди обычно спрашивают: во имя чего тому, оставшемуся в прошлом, мгновению надо было придавать материальный образ. Мой дежурный ответ: у меня самого от этого едет крыша. По общему убеждению, мгновение воплотилось в материю ради самозащиты, я вот только не знаю, самозащиты от чего…

— А ты вообще хоть что-нибудь знаешь? — спросил Харт чуть более резко, чем хотелось бы.

Эш выгнул бровь, и взгляд его на секунду стал холодным и задумчивым:

— Я знаю, как попасть в Саркофаг и как устроить тебе аудиенцию с Дедушкой-Временем. Ты ведь этого хотел, да?

— Да, — кивнул Харт. Он глубоко вдохнул и так же глубоко выдохнул. — Извини. Просто… Просто все здесь так ново для меня…

— Я понимаю. Неудивительно, — сказал Эш. — Я умер и похоронен, а от этого места даже меня колотит по-прежнему. — Эш порылся в кармане куртки и выудил из него сувенирный шарик — из тех дешевых, что без всяких на то причин жаждут иметь детишки, а туристы хранят как память о тех местах, которые они некогда посетили. Эш протянул его Харту так, чтобы тот мог рассмотреть сувенир, но убрал руку в то мгновение, когда Харт захотел было шарик взять. — Не надо, не трогай его, Джеймс. Просто взгляни. — Пожав плечами, Харт подался вперед, чтобы получше разглядеть безделушку. Шарик весь умещался у Эша на ладони — гладкая сфера из прозрачного, чуть потертого пластика с заключенным внутри домиком. Эш несильно встряхнул шарик, и снежинки закрутили хоровод вокруг смутно различимого домика.

— Не всем удается войти сюда и повидаться с Дедушкой-Временем, — продолжал Эш. — Он постоянно занят и не любит, когда его отвлекают. Но некоторым, к примеру мне, нельзя отказывать в доступе, поэтому каждому такому, как я, он дал ключ. Этот — мой. Не знаю, как выглядят другие ключи, но это мой личный входной билет в галереи Инея и Мощей. Время живет в галереях Инея и Мощей.

— Кто живет? — переспросил Харт, и Эш вдруг замялся.

— Никто там не живет, — понизив голос, сказал Эш. — Там находится Дверь в Вечность. Конец жизненного пути каждого, кто прибывает в Шэдоуз-Фолл. Я вернулся через Дверь, потому что был нужен здесь, но до сих пор слышу ее зов. И буду слышать всегда. И ключ у меня потому, что Дверь ждет, когда я соберусь в обратный путь. — Эш коротко улыбнулся. — Вот только ждать придется долго. Ну, ладно, мы так стоять можем до скончания века. А Дедушка-Время никогда никого не ждет. Особенно, когда приходят просить его об услуге. Ну, вперед?

— А стоит? — спросил Харт. — Что-то мне вся эта затея перестает нравиться.

— Может, ты и прав. Галерея Мощей — местечко неспокойное и довольно опасное, даже если просто заглянуть туда любопытства ради. Но раз уж мы здесь — придется идти. Ты видел себя будущего. Чую, в голове у тебя складывается словечко «произвол», только забудь об этом. Я долго ломал голову над этим вопросом, но так ничего и не придумал. Проще, наверное, будет тихо плыть по течению и не гнать волну. Постарайся особо не задумываться — голова заболит.

— Поздно, — ответил Харт.

Эш криво усмехнулся и расположил пластиковый шарик на ладони перед собой на уровне глаз. Снежинки все еще крутили свой хоровод, хотя с момента, когда Эш встряхнул шарик, прошло достаточно времени. Харт с большой неохотой вгляделся в прозрачную сферу и вдруг почувствовал: чем больше он вглядывается, тем больше она приковывает его внимание. Летящие снежинки стали как настоящие, а здание в центре снежной круговерти — обретать четкость и перспективу. Проступили детали, и в крошечных оконцах загорелись огни. Нет, они уже не казались крошечными. Прозрачный шарик стал стремительно увеличиваться в размерах, заполняя вьюгой весь мир, и вот уже Харт очертя голову окунулся в завывающую снежную круговерть. Желудок испуганно ёкнул, когда он беспомощно замолотил руками по воздуху в поисках хоть какой опоры и не нашел ничего, кроме пустоты, шквального ветра и лютой стужи, обжигающей легкие при каждом вздохе.

Ком плотно слежавшегося снега пронесся перед лицом Харта и шлепнулся ему в ноги. Не устояв, Джеймс растянулся на земле, дрожа всем телом от страха Снег был мокрым и скрипел под ладонями, и эта его материальность обнадеживала и вселяла уверенность, так что дрожь понемногу утихла и дыхание замедлилось и выровнялось. Харт встал на ноги, прикрывая лицо от снега выставленной вперед рукой. Пала ночь, и луна в зените была похожа на тарелку из чистого серебра, ее яркий пульсирующий свет торил путь сквозь снежную заверть. Снег был плотный, держал вес тела, но Харт понятия не имел, какой глубины были сугробы у него под ногами. От этой мысли голова слегка закружилась, и он приказал себе не думать об этом. Крепко обхватив плечи руками, Харт попытался не дать остаткам тепла покинуть тело, но жуткий холод выщелочил из него все силы. Стылая пустыня тянулась во всех направлениях и терялась в снежной метели. Любой выбранный путь казался сейчас неправильным и напрасным, и Харт так и стоял бы вечность на одном месте, замерзая в нерешительности, если б вдруг из бурана не вынырнул Эш и не взял его твердо за руку.

— Лиха беда начало, а? — перекрикивая рев ветра, спросил Эш. — Извини уж. Держись поближе. Здесь недалеко.

Он двинулся в крутящийся снег, наполовину ведя, наполовину таща Харта за собой. Казалось, холод Эшу совсем нипочем, но — спохватился Харт — ведь так и должно быть. Согнувшись под воющим ветром, они двигались с великим трудом, то и дело оступаясь и скользя на бугристом снегу, но сгустившаяся тьма впереди вскоре окуталась белым сиянием. Буря, разойдясь не на шутку, похоже, делала все возможное, чтобы не пустить пришельцев в святая святых, и все же Эш и Харт продвигались вперед, отвоевывая у ветра каждый шаг. Эш старался телом прикрывать Харта, но ветер, словно острым ножом, пронзал Эша насквозь. Харт сгорбился, сжал глаза в щелки и не сдавался. Он еще не настолько ослаб, чтобы уступать в борьбе непогоде. Эш обещал ему, что здесь он найдет ответы, и он получит их, чего бы это ни стоило.

Здание выросло перед ним внезапно, ошеломляюще массивная черная громадина, простая, без архитектурных излишеств, с льющимся из высоких окон ярким светом. Эш подтянул Харта за руку почти вплотную к стене, и ветер мгновенно стих. Здесь он уже не мог обрушиться на пришельцев с прежней яростью. Харт задыхался и, хватая ртом воздух, морщился, когда мороз больно обжигал легкие. Никогда в жизни ему не было так холодно, и в голове неторопливо оформилась мысль о том, чтобы поскорее отыскать вход. Причем сделать это следует как можно скорее, иначе он обморозит конечности. Руки и ноги и так уже почти ничего не чувствовали.

Эш все тянул его за руку вдоль стены, а затем вдруг остановился и замолотил по стене кулаком. Дверь распахнулась резко и неожиданно, словно только и ждала их прихода, и теплый золотой свет выплеснулся в снежную ночь. Эш втащил Харта за порог, и дверь с грохотом захлопнулась за их спинами.

Харт упал на колени на голые доски пола и не удержался от громкого стона, когда тепло стало наполнять его, вытесняя холод и возвращая чувствительность окоченевшим пальцам на руках и ногах. Эш тоже встал на колени рядом и стал быстро растирать Харту ладони, чтобы разогнать кровь.

Харт медленно выпрямился, морщась от боли, и огляделся полными слез глазами. Он и Эш стояли на коленях в огромном старинном зале с высоченными отделанными деревянными панелями стенами и накатным потолком — таким высоким, что Харт не удивился бы, увидев на его балках гнездящихся сов. Или летучих мышей. Сам зал тянулся куда-то вдаль, однако внимание Харта сконцентрировалось на огромном камине в десятке шагов от двери, где горели, громко потрескивая, сложенные в пирамиду поленья. Опираясь на Эша, Харт с трудом поднялся с коленей и заковылял прямо к камину. Тепло хлынуло в тело Харта, как в желудок восхитительный кофе — чашка за чашкой. Оно его наполняло жаром, вытапливая остатки стужи. Харт блаженно улыбался, готовый оставаться на этом месте до конца дней. Может, даже и дольше. Но мысли о судьбе и ее поворотах вновь нахлынули на него, и Харт, повернувшись к Эшу, осуждающе посмотрел на спутника:

— «Лиха беда начало»?

— А… Извини. Вообще-то надо было тебя предупредить, но обычно все проходит гораздо спокойнее.

Харт остро на него глянул:

— То есть пурга была… приготовлена заранее, специально, чтобы отбить у нас охоту идти сюда?

— Может, и так. Время вообще-то гостей не жалует. — Пожав плечами, Эш расплывчато улыбнулся и огляделся по сторонам. — Зал иногда тоже меняет облик, хотя я так и не пойму зачем. Дедушка-Время довольно эксцентричен, и его чувство юмора для меня часто непостижимо. Отдышись немного, Джеймс. Раз уж мы на месте, нам уже некуда спешить: здесь мы с тобой нагнали все часы и минуты.

Харт повернулся и подставил спину теплу.

— Этот… зал — он в том самом домике, что в твоем сувенире?

— О да. Может, и во всех таких шариках один и тот же дом — если люди знают, как попасть в него. Это Пантеон Всех Святых, Джеймс, и дом этот — в самом сердце мира. Пойдешь налево — попадешь в галерею Инея. Направо — в галерею Мощей и к самому Дедушке-Времени.

Харт задумчиво посмотрел на него:

— Галерея Инея… Дверь в Вечность…

— Точно, — кивнул Эш. — Я слышу ее зов, а здесь — особо отчетливо. Только не проси меня, Джеймс, взять тебя туда с собой. Не могу. Слишком опасно.

— Опасно для кого — для меня или для тебя?

— Неплохо, Джеймс, — похвалил Эш. — Эта комбинация здравого смысла и неприкрытой паранойи очень тебе пригодится в Шэдоуз-Фолле. Нет, я не буду отвечать на твой вопрос. Я впервые увидел тебя лишь сегодня, а ты уже успел узнать обо мне так много. Поэтому позволь придержать для тебя в запасе пару сюрпризов. Но из великодушия я разрешаю тебе задать мне еще вопрос. Один. Только быстро.

— Хорошо, — сказал Харт, твердо решив выудить хоть крупицу какой-нибудь информации. — Почему она так называется — галерея Мощей?

— Еще один хороший вопрос. Если б я только мог дать на него исчерпывающий ответ… По сути, галерея Мощей построена из ископаемых окаменелых костей чудища столь древнего, что никому не ведомо, какой оно было породы. Легенда гласит, что это кости существа, поставленного охранять Дверь в Вечность в те времена, когда Шэдоуз-Фолла еще не было и в помине, а сам мир был чертовски молод. Никто не знает, как и отчего это существо нашло свою смерть. Знать это может Время, но если старик и знает, то не говорит. Кстати, времени на разговоры уже не осталось. Дедушка-Время в курсе, что мы здесь, и чем дольше мы его заставляем ждать, тем меньше у него останется желания отвечать на твои вопросы.

Решительным шагом Эш направился в глубину зала. Тоскливо оглянувшись на потрескивающий в камине огонь, Харт вздохнул и побрел следом Некоторое время они шли молча, и единственным звуком был теряющийся в необъятном зале тихий шелест их шагов. Непонятно откуда вокруг Харта и Эша соткалось свечение, сопровождая их путь по залу; так они и шли в широком коконе золотистого света. Голые стены зала тянулись мимо плавно и однообразно. Харт думал здесь увидеть коллекцию каких-нибудь старинных пейзажей или портретов — в подобном месте они были бы уместны. Но на невыразительно голых стенах не было ни дверей, ни проходов, ведущих в ответвления коридоров. Был лишь зал. Зал — и свет, сопровождающий их движение. Харт оглянулся через плечо, оглянулся всего на миг. Позади не было ничего. Лишь сплошная черная темень.

Они шли долго, а может, им так показалось. Ориентиров не было никаких, и Харт не очень-то удивился, обнаружив, что часы его стали. Как это ни удивительно, ему уже поднаскучила их прогулка. Неожиданно в круг света навстречу им шагнула высокая стройная фигура. Харт тут же остановился, и фигура впереди остановилась тоже. Эш, стоя рядом, переводил взгляд с Харта на фигуру с теплой понимающей улыбкой.

У пришельца был облик человека с телом, составленным почти полностью из деталей часов. Колесики вращались, храповики щелкали — все части единого механизма согласно и негромко шумели. Вся фигура являла собой сложную структуру взаимосвязанных узлов, сформированных из мельчайших и замысловатых деталей. Каждая косточка, каждый мускул, каждый сустав повторялись в тысячах дубликатов из стали или из меди, однако не было кожного покрова, чтобы скрыть от глаз механизмы. Лицо — искусная фарфоровая маска с изящно нарисованными чертами. Но глаза — плоские, тусклые и пустые, а улыбка будто приклеена. Наверное, железная маска выглядела бы более человечной. Фигура терпеливо стояла перед ними и тихо жужжала, словно в ожидании вопроса или команды.

— Это… Время? — наконец вымолвил Харт.

— Нет, — ответил Эш. — Это один из тех, кто ему прислуживает. Пропусти-ка его, пусть идет.

Харт посторонился, и фигура грациозно двинулась дальше с таким изяществом и таким проворством, какие человеку не снились. Быстро перейдя световую границу, фигура растворилась во мраке. Несколько мгновений Харт еще слышал, как она размеренно движется в темноте, не испытывая нужды ни в свете, ни в тепле, ни в каких-либо других присущих человеку потребностях.

— Автомат, — оживленно прокомментировал Эш. — Время собирает таких по деталькам. Отчасти как хобби, отчасти для того, чтобы запускать агентами за границу по всему миру и иметь свои каналы связи. Чем ближе будем подходить к логову Времени, тем чаще они будут нам попадаться. Не обращай на них внимания, они совершенно безобидны: по сути — всего лишь навороченные мальчики на побегушках.

— А они… Они — как, живые? — спросил Харт, когда онипродолжили путь по залу.

— Не совсем. Автоматы — глаза и уши Времени за пределами галереи. Теперь он очень редко выходит в мир, разве что во время праздников и каких-либо церемоний, где требуется его присутствие. Чем старик древнее, тем он становится более замкнутым и нелюдимым, но и в лучшие свои годы Время никогда не был душой компании. Тем не менее, с тобой повидаться он не откажется. Надеюсь, что не откажется. Пошли.

Они продолжили путь, сопровождаемые коконом света, и автоматы, выполняя неизвестную Эшу и Харту миссию, появлялись и исчезали, их невидящие глаза были устремлены вперед, в направлении той загадочной цели, к которой они спешили. Наконец Эш с Хартом подошли к двери — высоченной, футов в пятнадцать, из полированного дерева, украшенного узорами из шляпок черных металлических гвоздей. Дверь возвышалась над ними, и Харт почувствовал себя мальчиком, неожиданно вызванным в кабинет директора школы. Он собрался с духом и усилием воли развеял охватившее его поначалу чувство. Он проситель, а никакой не мальчик. Уже не мальчик. На двери не нашлось ручки, и Харт потянулся было постучать, но не успел коснуться огромной полированной плоскости, как дверь внезапно распахнулась без всякого шума. Усмехнувшись, Эш провел Харта в галерею Мощей.

Галерея открылась бесконечными ярусами-этажами, убегающими вдаль и тянущимися вверх настолько, насколько хватало взгляда в теплом, медового цвета освещении. Харт медленно двигался вслед за Эшем, ошеломленный и подавленный размахами помещения. Ему никак не удавалось разглядеть конец прохода, по которому они шли, и даже сама попытка вычислить приблизительные размеры галереи вызывала головную боль. Вдоль обеих стен тянулись картины, бесконечные серии пейзажей и портретов, заключенных в изящные, филигранной работы серебряные рамы. Один из пейзажей показался ему знакомым — это был живой, медленно меняющийся вид Саркофага из парка: туман рассеялся, но камень был весь опутан ползучим плющом, будто с тех пор, как Харт видел Саркофаг в последний раз, минули столетья. Он перевел взгляд на соседнее полотно и увидел людей, беспечно шагающих вдоль торговой улицы. Ничто в их облике не говорило о том, что они знают, что за ними наблюдают. Эш вежливо кашлянул, и Харт испуганно огляделся по сторонам. До него только сейчас дошло, что он стоит на месте. Сделав вид, что остановился по какой-то причине, Харт поспешил за Эшем.

Картины на стенах, казалось, не кончатся никогда, и Харт ошеломленно помотал головой, вновь попытавшись постичь размеры галереи. Нескончаемой вереницей текли мимо них заключенные в рамы живые лица и виды мест; Харт будто смотрел из окна медленно идущего поезда, и каждый раз возникали новые удивительные образы, пейзажи и люди, видимые с расстояния или большого, или же настолько близкого, что порой казалось: протяни руку — и коснешься их пальцами. Картины безмолвствовали лишь до того момента, пока Харт не останавливался перед ними, — тогда в галерее оживали звуки и голоса, притягивающе робкие, словно им пришлось покрыть невероятные расстояния, чтобы достичь ушей Харта.

— Сам Время показывается наружу нечасто, — легко проговорил Эш. — Благодаря галерее он в курсе происходящего, так что выбираться отсюда ему нет особой нужды. В галерее Мощей можно увидеть каждый клочок земли и каждую живую душу Шэдоуз-Фолла. Если постоянно вести такое наблюдение, можно свихнуться, но Время именно этим и занимается. Будь это простой работенкой — с ней справился бы каждый.

Харт нахмурился:

— Погоди. Что-то не нравится мне все это. Ну а право на неприкосновенность личной жизни?

— А что тут такого? — спросил Эш. — Если учесть, что число отслеживаемых Временем мест, людей и событий близко к бесконечности, какая разница, наблюдает он за тобой или нет? А даже если и наблюдает, то, во-первых, толькотогда, когда ты делаешь что-нибудь интересное, и, во-вторых, когда то, что ты делаешь, он видит впервые. И потом ведь в большинстве своем мы полагаем, что приглядывает он не за мной, а за кем-то другим, и, если честно, по большей части мы правы. Поэтому не бери в голову.

— Ты все твердишь: не бери в голову, — а я не могу. Мне жутко не по себе от этого места — получается, настоящий Большой Брат [6], в прямом смысле слова.

— Я предпочитаю думать о нем скорее как о Большом Дяде, исполненном благих намерений, но только чересчур озабоченном. Сейчас я тебе кое-что покажу — надеюсь, это позволит тебе немого отвлечься. У картин есть и другое назначение. Взгляни-ка на эту. Уверен, тебе понравится.

Эш остановился перед необычным портретом, и Харт встал рядом с ним. На полотне была изображена решетчатая вязь переходов в стиле хай-тек [7], стиснутых плотно вместе, словно пчелиные соты, и наполненных неясными фигурами, снующими взад-вперед настолько стремительно, что успеть детально их рассмотреть не было никакой возможности. Огни подсветки конструкции на картине были болезненно ярки и слишком интенсивны для человеческих глаз, однако теней нигде не было видно. Там и здесь замысловатые механизмы, словно живые скульптуры, бесшумно трудились над выполнением непостижимых заданий.

— Что это? — понизив голос, словно боясь быть услышанным, поинтересовался Харт.

— Будущее, — отвечал Эш. — А может, прошлое. Неважно. Смотри, что будет дальше.

Один из автоматов Времени быстро и уверенно прошел по залитому ослепительным светом коридору, громко бряцая стальными подошвами по стальному полу. Он словно вырос на полотне — поначалу сделались хорошо различимы его нарисованные глаза и улыбка, а затем и сам он настолько заполнил собой картину, что Эш попятился. Харт внезапно понял, что должно произойти, и, запнувшись, тоже отпрянул назад, не в силах оторвать взгляд от картины. В воздухе медленно сгущалось напряжение, давление нарастало безжалостно, пока дуновение неприятно теплого ветерка вдруг не хлынуло с полотна в просторы галереи: он нес запахи озона и машинного масла Автомат грациозно ступил из картины на пол галереи и, не удостоив взглядом Харта и Эша, зашагал прочь. Теплый ветерок тут же прекратился, а все, что осталось, — удаляющийся автомат и угасающие запахи озона и масла.

— Ну и как тебе «хронометраж»? — спросил Эш. — Каковы были наши шансы оказаться в нужном месте в нужное время, чтобы стать свидетелями этого?

— Да-а, — протянул Харт. — Каковы шансы? Астрономические. Скорее всего, Время следит за нами, и уже давно.

Он быстро огляделся вокруг, словно ожидая увидеть Дедушку-Время здесь, в галерее Мощей, рядом с ними, но Эш лишь пожал плечами и покачал головой.

— Не факт, — беспечно сказал он. — Совпадение или стечение обстоятельств — одно из любимейших инструментов Времени. Пойдем, не стоит заставлять его ждать.

— Ну, что ты заладил одно и то же! Я сюда добирался двадцать пять лет. Ничего с ним не случится, если подождет лишних пять минут. Можно подумать, он чуть ли не король, раз ты при одном упоминании его имени вытягиваешься по стойке «смирно».

— Ты не понимаешь, — сказал Эш. — Но поймешь, когда повидаешься с ним. Он и вправду особенный.

Харт фыркнул и посмотрел вслед исчезающему автомату;

— А как много этих… штуковин у Времени?

— Не думаю, что кому-либо это известно наверняка, разве что самому Времени. Чтобы изготовить одного, ему нужны годы, и, по общему мнению, он занимается этим веками. Автоматы — его мысли и его руки в окружающем мире и, в известном смысле, его дети. Ведь других детей у него нет.

— Отчего же?

Эш посмотрел на него без всякого выражения:

— А ты подумай, Джеймс. Время бессмертен или почти бессмертен, что, черт возьми, одно и то же. Сколько детей может остаться у человека через несколько тысяч лет? И сколько детей будет у этих детей? Нет, Джеймс, не было никаких детей и в ближайшем будущем не предвидится.

— И его это не заботит?

— У него было достаточно времени свыкнуться с этим, — пожал плечами Эш. — Но вообще-то — да, конечно заботит. Иначе, как ты думаешь, зачем он делает автоматы?

Харт перевел взгляд на картины на стенах, а затем вновь огляделся по сторонам. Он знал, что хочет сказать, но не знал, как это сказать поточнее, не боясь показаться наивным. И все же решился:

— Леонард, а Время — человек?

— Прекрасный вопрос! — улыбнулся Эш. — Вопрос, который вот уже много веков будоражит умы людей — жителей Шэдоуз-Фолла. Выглядит он достаточно человечным, и человеческих недостатков и слабостей у него с избытком, но рожден он не был и смерть ему не грозит. Время появляется на свет ребенком, за один год проживает жизнь мужчины и умирает стариком лишь для того, чтобы восстать из собственного же праха. Одни называют его фениксом из древней легенды, другие — концепцией Времени как такового, но во плоти и крови человеческой. Мнений множество, но правды толком не знает никто, а Время на этот счет помалкивает. Есть лишь одна вещь, по которой у всех единое мнение насчет Дедушки-Времени.

— Что за вещь?

— Он терпеть не может ждать. По этому поводу ты и набросился на меня, Джеймс.

— Ничего я не набросился. Просто не люблю, когда на меня давят.

— Как скажешь, — сказал Эш. — Пошли.

В молчании они отправились дальше, только гулкое эхо шагов замогильно отдавалось в пустой галерее. Пейзажи и портреты плыли навстречу, чтобы пропасть у них за спиной, и иногда какой-нибудь автомат, тихо жужжа, плавно шествовал мимо по заданию хозяина. Харт начал уже гадать, долго ли им идти, — ему казалось, что весь сегодняшний день он провел на ногах, так они у него гудели. Галерее же, как и залу некоторое время назад, не было ни конца ни краю. Он обернулся взглянуть на пройденный путь, но за спиной не было и намека на дверь, через которую они вошли в галерею. Куда бы он ни смотрел — галерея тянулась в оба конца покуда хватало глаз, будто не было у нее пределов. Это беспокоило Харта, и он подумал, что бы такое сказать, чтобы отвлечься от беспокойства. Долго думать не пришлось.

— Леонард, ты все твердишь о том, что Дедушка-Время так важен для Шэдоуз-Фолла. Чем же на самом деле он занимается в свободное время, когда не следит за горожанами и не копается в механизмах часов?

— Сложно сказать, — отвечал Эш; тон его не вызывал сомнений: говорить об этом ему не хотелось.

— А ты попробуй сказать попроще, — жестко настоял Харт.

— Прежде всего, — начал со вздохом Эш, — тебе необходимо понять, что Шэдоуз-Фолл по своей сути в высшей степени нестабилен. Новые временные пласты постоянно возникают и исчезают — по целому ряду причин. Люди и существа всех видов приходят и уходят, некоторые из них невероятно сильные и потенциально несут в себе дестабилизирующее начало. Кто-то должен держать их в узде, иначе город в мгновение ока развалится на части. Время поддерживает порядок, следя за балансом между различными временными зонами, регулируя споры и конфликты прежде, чем события вырвутся из-под контроля, и в основном применяя на практике планово-предупредительные меры. И очень важно, что Время так могуществен: абсолютно никому и в голову не приходит перечить ему. Хотя.. Грязную работу он по большей части перекладывает на плечи своих агентов.

— Ты имеешь в виду автоматы?

— Да. И кое-кого еще. Харт нахмурился:

— Мне не все понятно. Что же делает его таким могущественным? И как он справляется в тех делах, которые не по силам его агентам?

— Честное слово, все гораздо проще, чем ты думаешь: чаще всего он просто отправляет сообщение через автомат, и этого оказывается достаточно. Кому охота злить Время? В редчайших случаях, когда кто-то отказывается следовать его рекомендации, Время направляет к нему Джека Фетча. Надеюсь, тебе повезет и ты никогда не встретишься с ним. Это… довольно жуткий тип.

— А как ко всему этому относится шериф? — медленно проговорил Харт. — Я о том, что шериф здесь вроде как представитель законной власти?

— Время более могуществен, чем закон. Закону не по силам справиться с таким укладом жизни, как в Шэдоуз-Фолле, закон негибок. Все это принимают, хотя не все — как, например, наш славный шериф — с этим согласны. Однако большинство людей имеют достаточно здравого смысла не слишком раскачивать лодку. Время добросовестен и честен, он с головой в трудах, и ему абсолютно все равно, что люди думают о нем. Или о том, сколько подошв ему надо стоптать, чтобы выполнить какую-то работу. Шериф и Время почти всегда ужасающе вежливы друг с другом и изо всех сил стараются как можно реже объединять свои усилия.

Эш вдруг замолчал, и оба резко остановились, когда им навстречу неожиданно выплыл автомат и стал как вкопанный прямо перед ними. Фарфоровая голова повернулась сначала к Эшу, затем — к Харту. На лице были нарисованы усы и монокль, и Харту хватило мгновения понять, что они делают лицо автомата много реальнее, чем лица других слуг Времени. Джеймс спокойно и уверенно выдержал взгляд маски; у него не было сомнений, что плоскими глазами автомата его пристально разглядывает кто-то другой.

В автомате что-то прожужжало и щелкнуло, будто он обработал какую-то команду, и тут в голове Харта, словно истекшие из-под купола массивного колокола, гулко зазвучали слова — четко, ясно и настолько громко, что заставили его вздрагивать при каждом произнесенном слоге. Вот так же, наверное, Господь Бог гудел в голове ветхозаветного пророка, когда хотел завладеть его вниманием.

«Леонард Эш. Ты прибыл наконец, чтобы пройти через Дверь в Вечность?»

— Нет, — спокойно ответствовал Эш. — Я просто решил еще раз воспользоваться вашим радушием. Я привел кое-кого познакомиться с вами. Пришельца зовут Джеймс Харт. Правда, он здесь не совсем новичок: когда ему было десять лет, он покинул Шэдоуз-Фолл с родителями. Помните, было пророчество…

«Да, я помню. Веди его ко мне. Кукла укажет дорогу. Ступай строго за ней — это в интересах вашей безопасности».

Голос резко прервался, и Харт оторопело помотал головой. В ушах звенело — будто он только что ушел с рок-концерта, где стоял у самых динамиков. Харт глянул на Эша — тот понимающе улыбался. Вещий голос, похоже, его абсолютно не взволновал.

— Что, ошарашила неопалимая купина? Не робей, он всегда так наезжает на новеньких. Одна из его причуд. Время придает большое значение тому, чтобы произвести правильное впечатление. А сам любит быть грубым с людьми. Одно из немногих преимуществ его работы.

Автомат дважды громко прожужжал, плавно развернулся на каблуках и зашагал по коридору. Харт и Эш поспешили следом. Некоторое время они шли молча, затем Харт вздохнул обреченно:

— Ну хорошо, Эш, что же тогда ты так беспокойно высматриваешь? Эта кукла ведет нас туда, куда мы с тобой и шли, так ведь?

— Так, но именно это меня и тревожит. Честно говоря, я ждал возражений: Время ведь терпеть не может визитеров. А больше визитеров он не терпит лишь чужеземцев, а ты олицетворяешь собой и тех, и других. Думаю, мы не ошибемся, если предположим, что он заранее знал о твоем приходе.

— Погоди-ка, — сказал Харт. — Если он увидел меня через одну из своих картин, мог он тут же узнать, кто я такой и кто были мои родители, а?

Эш вздохнул, задумчиво глядя в спину автомата:

— Время знает многое из того, что, по нашим соображениям, знать не может. Это одно из его самых неприятных преимуществ. Я уже начинаю сомневаться, правильно ли я поступил, приведя тебя сюда. Насколько я слышал, пророчество о каком-то отношении вашей семьи к уничтожению города довольно специфично. Вдруг он решил, что ты слишком опасен, чтобы разрешить тебе свободно разгуливать по Шэдоуз-Фоллу. А у Времени есть очень неприятные способы ведения дел с опасными личностями.

Харт остро глянул на Эша:

— Что умолк? Выкладывай, какие такие у него методы для тех, кого он считает опасным? Сажает в клетку? Командирует в юрский период играть в прятки с динозаврами? А?

— Посмотри налево, — ответил Эш.

Харт посмотрел и замер. Эш тоже остановился, а в нескольких шагах впереди плавно притормозил автомат: он не стал разворачиваться и смотреть, что делают люди, — просто терпеливо ждал, когда они продолжат движение. Впечатление складывалось такое, что он готов прождать их целую вечность, если потребуется. Харт, однако, не замечал ни Эша, ни автомата Его взгляд был прикован к портрету напротив. Сперва ему показалось, что на картине очередное незнакомое лицо, но в то мгновение, когда Харт встретился со сверлящим взглядом исступленных глаз, которым они смотрели на мир, он понял, что здесь стряслось нечто ужасное. Рот был искривлен непреходящей досадой, руки мужчины были в ярости стиснуты в кулаки так, что побелели костяшки пальцев, но сам он при этом оставался неподвижен. Неправдоподобно неподвижен, словно застигнутый между двумя мгновениями: шагнув из одного, не успел войти в следующее.

— Его «удалил» Время, — пояснил Эш, осторожно понизив голос. — Замуровал в мгновении, как муху в янтаре. Он торчит здесь в галерее, а время идет дальше без него. Все, кого он когда-либо знал, умерли. Его друзья, родные, знакомые — канули в лету так давно, что уже и праха не осталось. А он так и стоит здесь, в галерее: наглядный урок каждому, кто осмелится думать, что может противиться Времени.

— И как долго Время собирается его так держать? — помолчав, спросил Харт.

— Не знаю. Старик пока еще никого не отпустил. Пошли, Джеймс. Давай не будем испытывать его терпение.

Харт с трудом вызволил взгляд из капкана неистовых глаз застывшей на портрете фигуры и отрывисто кивнул Эшу. Возобновил движение автомат, даже не озаботившись оглянуться, следуют за ним гости или нет. Харт быстро зашагал за куклой, хмуро глядя в ее бесчувственную спину. Он не смотрел на Эша, безмолвно шедшего рядом и погруженного в свои мысли. Харт хмурился. Он доверился Эшу. Эш ему понравился, и он ему доверился. Он хотел поверить, что наконец-то в этом ненормальном городе у него появился хотя бы один человек, друг, знавший его когда-то мальчишкой. Еще он хотел поверить, что у Дедушки-Времени найдутся ответы на его вопросы, что Время поведает ему, кто он есть на самом деле. В результате же получается, что Эш не друг, а предатель, и у Времени не найдется для него ничего лучше, чем заморозка на веки вечные в этой картинной галерее Ужасов. Мелькнула мысль о бегстве, но куда бежать-то? Он даже не знает, как вернуться в Шэдоуз-Фолл без помощи Эша. Он проделал колоссальный путь, он так верил и надеялся — и все напрасно! Неожиданно Харт улыбнулся, хотя в этой его улыбке веселого было мало. Он еще не сломлен, и если Время думает иначе — старика ожидает неприятный сюрприз. Харт не знает слово «сдаваться».

— И много народу он вот так заморозил? — спросил наконец Харт, все еще не глядя на Эша.

— Неизвестно. Вернее, известно ему, Времени. Однако в склонности обсуждать эту тему он замечен не был.

— Иными словами, он тут и судья, и присяжные, и палач — и все смотрят на это сквозь пальцы?

— А кому придет в голову его остановить? Это же смысл его бытия — служить городу и защищать его от опасностей.

— Но ведь Время в одиночку решает, кто виновен, а кто опасен. Или потенциально опасен.

— Кому же это лучше знать, как не ему? Картины в галерее обеспечивают его полноценной информацией. И в любой отдельно взятый момент он знает о происходящем в Шэдоуз-Фолле больше, чем кто-либо другой.

— И ты доверяешь ему, даже несмотря на его безграничную власть?

— Я доверяю ему делать то, что он считает правильным и лучшим для Шэдоуз-Фолла, — осторожно проговорил Эш. — Прошу тебя, поверь мне, Джеймс, я привел тебя сюда не для того, чтобы бросить на растерзание волкам. Единственный, кто может ответить на твои вопросы, — это Время. И гораздо лучше тебе самому явиться к нему, чем если бы он послал кого-то за тобой. Доверься мне, Джеймс: так лучше. Если он решит помочь тебе, у него имеется доступ к таким людям и к такой информации, каких нет здесь ни у кого. И Дедушка-Время вовсе не такой плохой. Учитывая, что на самом деле он не человек.

Гнев Харта начал понемногу таять. На Эша трудно было сердиться подолгу: своей беззащитной искренностью он напоминал щенка, который все время спотыкается, путаясь в собственных непомерно больших лапах.

— То есть, — проворчал Харт, позволяя своему голосу чуть смягчиться, — он просто замораживает тех, кто его раздражает, так?

— Ну, не совсем так уж конкретно. Здесь собрано много народу — это те, кто должны были пройти через Дверь в Вечность, но не нашли в себе мужества сделать это. Речь идет о людях, в которых перестали верить, у которых не осталось никаких предназначений и занятий в реальном мире, а они отказывались поверить этому. Вот они и болтались по Шэдоуз-Фоллу, становясь реальнее и злее, в то время как мир, оставляя их не у дел, двигался дальше. Они же по-прежнему были не в состоянии подойти к Двери. В конце концов они потеряли контроль над собой и стали кидаться на всех и вся, что ни подворачивалось им под руку, и Время привел их сюда и заморозил — ради всеобщей безопасности. Подобный компромисс мало кому по душе, за исключением, пожалуй, Времени, потому как подобных им осталось еще больше. — Эш вдруг умолк, задумчиво вглядевшись в очередной портрет. — Я и сам могу вот так же застыть. Неутешительная мысль.

Повернув за угол, они внезапно остановились: галерея обрывалась тупиком с закрытой дверью. Автомат недвижно стоял перед ней, будто ждал дальнейших инструкций. Харт посмотрел через его плечо. Дверь на вид была обыкновенная, непритязательная и простая, абсолютно нормальных размеров и пропорций. Харт взглянул на Эша, выжидательно смотрящего на дверь, и уже было собрался спросить ехидно, не пора ли, мол, постучаться, как вдруг дверь тихо и плавно распахнулась сама по себе.

Автомат, грациозно отступив в сторону, жестом пригласил их войти. Эш последовал приглашению, Харт шагнул за ним, стараясь держаться от автомата как можно дальше. Нарисованное на фарфоре лицо казалось чуждым и загадочным как никогда. Харт почувствовал себя еще более подавленным, когда вошел в комнату и не увидел никого, кто мог открыть им дверь. Ее, конечно, могли открыть и автоматически — дистанционно, но что-то подсказывало ему, что это не так. За их спинами, будто ставя точку на завершенном этапе, дверь тихо затворилась, но Харт не подал виду, что его это интересует: он расправил плечи и ненароком огляделся по сторонам, как будто происходящее ему не в новинку.

Разумеется, Харт не знал, чего ему следовало ожидать от частных владений Времени, но уж только не того, что он увидел. На первый взгляд просторная, комната оказалось битком, от стены до стены, набитой грохочущим и вибрирующим оборудованием, напоминающим механизмы времен викторианской Англии. Изобилие трубок, и сальников, и вращающихся колес наводило на мысль о сложной системе нагнетания давления пара. Циферблаты и круговые шкалы, по большей части противореча друг другу в показаниях, торчали повсюду, где только для них находилось свободное пространство. В углу напротив неслышно и плавно вздымался и опускался массивный противовес, однако, к чему он был прикреплен, оставалось загадкой. Отовсюду шел ровный низкий гул движущихся частей механизмов, в который периодически вмешивался свист выпускаемого избыточного пара. Кое-где из швов чуть подтекало и редкими каплями падало на пол масло, но под каждой такой протечкой была заботливо подставлена емкость. В приятно теплом воздухе висела чуть заметная дымка.

Через скопище механизмов виднелся узкий проход, и Харт неторопливо двинулся по нему. Эш медленно последовал за Хартом. В воздухе, казалось, стоял «запах» единой цели, будто все громоздко и неуклюже соединенное оборудование было занято работой над чем-то значительным и жизненно важным. Внезапно Харт почувствовал, что он каким-то образом забрел в рабочий цикл механизма одного из автоматов Времени, но не в состоянии постичь ею истинные форму и назначение из-за необъятности масштаба последнего. Он был мышонком внутри старинных дедушкиных часов, насекомым на дисплее компьютера, силящимся разглядеть вещи такими, какими он их привык видеть, но не в состоянии ухватить суть процесса и реальность места его протекания, потому что его разум был недостаточно сложен.

В дальнем конце помещения с грохотом распахнулась дверь, и некто в нее вошедший быстрым шагом хозяина направился через лабиринт станков. Харт с трудом собрал разбегающиеся мысли и решил, что подготовил себя к встрече с Дедушкой-Временем, однако был застигнут врасплох, завидев молодую стройную женщину. Подойдя ближе, она остановилась и принялась остро всматриваться в лица гостей. Ее крупные татуированные кулаки угрожающе лежали на бедрах. Девушка казалась чуть старше подростка,одета была в потертую черную кожу с цепями и, судя по выражению ее лица, была обижена на весь белый свет. Короткие жесткие волосы торчали по-могикански, а на висках были высоко выбриты; лицо наполовину пряталось за кричащей маской черно-белого макияжа. Мочку одного уха пронизывала английская булавка, с другой свисало лезвие бритвы. Харт растерялся: то ли ему улыбнуться и в приветствии протянуть руку, то ли медленно отступить. В конце концов он коротко улыбнулся, сделал шаг назад и оглянулся на Эша, прося помощи.

— Молодую леди зовут Маделейн Креш, — легко сказал Эш. — Можно просто Мэд. Ее все так зовут. Она у Времени компаньон, ассистент, личный секретарь и так далее и тому подобное, все, что угодно, кроме, пожалуй, одного — она ему не родня. Просто как-то утром возникла на его пороге девушка, замерзшая и дрожащая, он привел ее к себе, налил кружку молока, и с тех самых пор она здесь. Мэд — что-то вроде комбинации телохранителя и сторожевого пса, и каждый, кто хочет видеть Время, должен сначала предстать пред ее светлые очи. Так ведь, Маделейн?

— Не называй меня Маделейн! — рявкнула девушка хриплым грудным голосом, сверля Эша глазами. — И забудь о том, чтобы повидаться с Временем. Он занят. Проваливай.

— Ну, не надо так, Маделейн, — спокойно сказал Эш. — Я понимаю, твое сердечко начинает биться чаще, как только ты видишь меня. Кстати, цепи твои мне нравятся: они выглядят круче с тех пор, как ты надраила их. А теперь будь паинькой, доложи Времени, что мы здесь. Он нас ждет.

— Я сказала, к нему нельзя! И кончай вякать, умник. Я давно раскусила тебя. Ты считаешь, что для тебя правила не писаны потому, что ты мертв, но только со мной этот номер не пройдет. Ты всего лишь еще одна тень, у которой не хватает духу пройти через Дверь в Вечность. Не видать тебе сегодня Дедушки-Времени. Вали отсюда, не то я спущу на тебя собак.

— Нет у тебя никаких собак, Маделейн. У тебя на них аллергия. А что касается крайней необходимости нашего визита, то Время всегда в процессе выполнения чего-то важного, это ведь его работа Но с нами он повидается. А еще лучше — с Джеймсом, прямо здесь. Так что, дорогуша, поскольку твоя неусыпная суперзащита давно приелась, прекращай транжирить наше драгоценное время и доложи старику, что мы прибыли.

Харт думал, что Маделейн не в состоянии рассердиться больше, чем есть, но когда девушка угрожающе двинулась на Эша, у нее чуть ли не повалил пар из ушей. Внезапно в руке у нее оказался нож, лезвие которого выскочило с коротким звонким щелчком, прозвучавшим на удивление громко и отчетливо. Харту не понравился вид Мэд и вид ее ножа. И то и другое выглядели чересчур опасно и одинаково неумолимо. Внезапно остановившись перед самым Эшем, Маделейн резким движением приблизила свое лицо вплотную к его лицу.

— Тебе ясно сказано, Эш: закончили! Проваливай отсюда, или я порежу тебя и твоего смазливого дружка. Мне не нравится, что ты сюда пришел, Эш. Тебе здесь нечего делать, и ты постоянно расстраиваешь Время, ввязывая его в дела, которые его совершенно не касаются. Я не знаю, зачем ты здесь, и знать не хочу. Путь в галерею тебе закрыт. Ты — ничто, ты — отбросы, ты — ноль, пустое место! А теперь кругом и шагом марш туда, откуда пришел, пока я не выяснила, сколько повреждений я могу нанести твоему мертвому телу!

Голос Маделейн звучал так резко и так беспощадно искренне, что Харт готов был поверить каждому ее слову. Он в тревоге взглянул на Эша, а тот и не подумал даже сдвинуться с места Когда Эш заговорил, голос его был спокоен:

— Много на себя берешь, Маделейн. Ты тепло здесь устроилась, присматриваешь за Временем, что тоже неплохо: кому-то надо заниматься и этим, а не у многих из нас хватило бы на это терпения. Да только ты ошибаешься, если думаешь, будто ты здесь главная только потому, что Время становится малость рассеянным в предчувствии своего конца. Можешь козырять своей татуировкой «НЕНАВИЖУ» на пальцах, но это не означает, что ты настолько крута, что тебе хватит силенок тягаться со мной. Будь паинькой и делай, что тебе говорят, Маделейн.

— Не называй меня так!

Маделейн помахала рукой с ножом у лица Эша, затем вдруг замерла и отступила на шаг. Ничего не произошло, но все вдруг разом переменилось. Не двинув и мускулом, не проронив ни слова, Эш вдруг сделался пугающе, невыразимо опасным. От него, словно холодным ветром, повеяло ледяной угрозой, и сердце Харта болезненно сжалось. Вся его смелость уменьшилась до размеров горошины, растворилась, исчезла вовсе, и ему стоило невероятных усилий заставить себя не попятиться в страхе от своего спутника. Где-то в глубине сознания сверкнула мысль, он понял, кто такой Эш в реальности — мертвец, как он и говорил. Смерть ворвалась в комнату и наполнила ее целиком. Протянув руку, Эш вынул нож из трясущихся пальцев Маделейн. Он улыбнулся девушке, и улыбка эта не была ободряющей. Хотя, подумалось Харту, была ли это улыбка вообще.

— Ты слишком вольно разглагольствуешь о смерти, Маделейн, а сама ничегошеньки не знаешь. Может, стоит показать тебе, что есть смерть на самом деле? Раскрыть тебе секреты могилы и рассказать о прелестях сырой земли?

Все краски схлынули с лица Маделейн, а макияж потускнел на фоне застывшего взгляда распахнутых глаз. Тело ее била дрожь, но, даже несмотря на это, она не отступила ни на шаг. Улыбка Эша расползлась еще шире, и живого в ней не осталось ни капли.

— Пожалуй, достаточно.

Ровный бесстрастный голос остудил накалившуюся обстановку, словно холодный душ. Эш огляделся по сторонам в поисках сказавшего эти слова, а Мэд провела дрожащей рукой по губам, словно пробудившись от ночного кошмара. Дыхание Харта выровнялось, и сковавший жилы лед начал потихоньку таять. Харт коротко глянул на Эша уже по-новому, а затем так же, как Эш, поискал глазами говорившего. Из лабиринта механизмов прямо к ним направлялся сухопарый мужчина лет шестидесяти, одетый по моде середины викторианской эпохи. Его длинный черный сюртук был изящного, строгого покроя, и, если не брать в расчет золотую цепочку для часов, ярко блестевшую поперек жилета, единственным цветным пятнышком в наряде этого человека был шарф абрикосового цвета, прикрывавший горло. Мужчина стоял перед ними, добродушно осклабившись, — ни дать ни взять, любимый дядюшка. Словно мантия, его фигуру окутывала атмосфера невидимой власти, чуть замутненная некой неопределенностью.

— Пора бы тебе уже перестать провоцировать бедную Мэд, — строго обратился он к Эшу. — Негоже забывать правила хорошего тона только оттого, что ты мертв. А теперь верни ей нож.

— Мне очень жаль, — проговорил Эш, небрежно протягивая девушке нож. — Больше не повторится.

— Во-первых, нисколько тебе не жаль, и, во-вторых, повторится это еще не раз, но в настоящий момент пусть будет как есть. Рад тебя видеть, Леонард. Могу я надеяться, что ты наконец решился поступить так, как тебе надлежит, и пройти через Дверь в Вечность?

— Я не могу уйти, — покачал головой Эш. — По крайней мере сейчас. Я все еще нужен родителям. Ведь именно их нужда вернула меня сюда, и именно из-за их отказа отпустить меня я все еще здесь.

Время втянул носом воздух.

— Недавно ты мне это уже рассказывал, и я тебе тогда не поверил. Ладно, это твоя жизнь, а точнее, твоя смерть, и я не могу указывать тебе, как ими распоряжаться. — Старик повернулся к Харту, который мгновенно выпрямился, став будто чуточку выше ростом под твердым, пристальным, но вполне доброжелательным взглядом. Время был достаточно привлекателен в своем старомодном стиле, с красиво очерченными подбородком и линией бровей. У него была редеющая грива длинных светлых волос, зачесанных назад с высокого открытого лба, но внимание привлекали прежде всего глаза. У Времени были очень старые глаза — старые и чуть-чуть усталые. И знающие очень и очень много. Харт ощутил себя шестилетним мальчиком, чересчур взволнованным близостью к этому человеку, чтобы чувствовать беспокойство. Время понимающе улыбнулся.

— Значит, ты сын Джонатана Харта? Да, вы с отцом как одно лицо. Вот уж не думал, что вновь увижу его здесь, хотя мне как никому из людей положено знать, что слово «никогда» говорить не следует, а? Особенно, когда речь идет о Шэдоуз-Фолле. — Время уничижительно фыркнул и покачал головой, а затем его внимание отвлек ближайший прибор, и он, протянув руку, несколькими оборотами регулятора подравнял давление, вновь бросил взгляд на шкалу и, явно недовольный показаниями, постучал по стеклу прибора костяшкой согнутого пальца. Подождав секунду, вновь недовольно фыркнул, но на этот раз, видимо, удовлетворенный новыми показаниями, и повернулся к Харту.

— За всем этим нужен глаз да глаз, ни минуты покоя. Тем не менее не принимай увиденное здесь буквально, молодой человек, включая и меня самого. Всем нам свойственно слегка изменяться, в соответствии с оценкой очевидца. Человеческий разум склонен подстраиваться и приглушать или смягчать вещи, которые он находит чересчур сложными или волнующими. Воспринимай эти вещи как метафоры, если тебе так спокойнее. А теперь, юноша, давай побеседуем. Ты сейчас вовлечен в эпицентр событий, происходящих в настоящий момент или могущих произойти вскорости.

— Я? — изумился Харт. — А что я такого сделал? Я же только что приехал.

— Этого достаточно, — отвечал Время. — Твое возвращение, Джеймс, привело в движение цепочку событий, которые затронут всех нас: колесо судьбы, которое наконец сделало полный оборот. И хочется тебе этого или нет, ты, Харт, фигурально выражаясь, во всем этом по кончик носа и быстро идешь ко дну. Пророчество сбудется, вне зависимости от того, что можешь сделать ты, я либо кто-то другой.

— Я могу, например, уехать из Шэдоуз-Фолла, — предположил Харт.

— Да нет, не можешь, — мягко возразил Время. — Город тебя не отпустит.

— Но разве не вы здесь главный…

— Ха! Нет, мой мальчик, я скорее смотритель, арбитр, следящий за тем, чтобы все играли по правилам. Я ведь даже не человек в привычном тебе понимании этого слова. Я — материальное воплощение некой абстракции. Я существую потому, что необходим. Но даже я, более чем кто-либо другой, обязан соблюдать правила. Я даже не бессмертен, строго говоря. Жизни мне отмерено ровно год: от младенчества до глубокой старости, после чего меня ждет смерть, а затем — возрождение из праха, процедура, поверь, малоприятная. Каждый раз, обретая новую жизнь, я получаю доступ ко всем моим воспоминаниям, но остаюсь ли я прежним человеком или же просто новым разумным созданием с доступом к чьим-то воспоминаниям? Довольно интересное свойство, и именно над ним я размышляю веками, так и не приближаясь к сути ответа на вопрос. Примерно как твои воспоминания о Шэдоуз-Фолле. Я — та власть и сила, что объединяет и хранит этот город, но свое будущее город определяет сам. Все, что от меня требуется, — это подталкивать определенные процессы в нужном направлении. Частенько меня не оставляет ощущение, что я участвую во всем этом чисто из любопытства, как случайный попутчик.

— «Подталкивать», — повторил Эш. — Я бы употребил другое слово. Кстати, о последователе дьявола, где Джек Фетч?

— Он занят, — ответил Время. Его глаза вдруг стали холодны, но улыбка, обращенная к Харту, была обнадеживающей. — Вряд ли тебе захочется поверить всему, что говорят о Джеке. Он мой помощник: помогает обязывать кое-кого следовать моим правилам, когда это требуется. Джек, конечно, не самый простой в общении парень, но я им доволен. Нет, правда, он не так плох — может, чересчур прямолинеен в своих действиях.

— «Прямолинеен», — снова повторил Эш. — Еще одно подходящее словечко.

— Ты здесь из милости, Леонард, — сказал Время. — Не испытывай судьбу. В чем дело, мой дорогой Джеймс, ты глядишь на меня довольно странно? Что-то не так?

— Да нет, все нормально, только… Никак не возьму в толк… К чему этот викторианский стиль?

— Не спрашивай, — отвечал Время. — Это происходит у тебя подсознательно. Не сомневаюсь, что Эш, например, видит меня абсолютно иначе, но в то же время, будучи мертвым, он лучше приспособлен к тому, чтобы сносить адекватность моей подлинной сущности. А мою подлинную сущность, боюсь, мало кто в состоянии вынести. Пусть это тебя не тревожит, мальчик мой. Ты же видишь меня — и этого вполне достаточно. Я… Я всего лишь трансформирован твоим рассудком в нечто более удобное для того, чтобы со мной можно было иметь дело, согласен? Здесь, в Шэдоуз-Фолле, тебе предстоит встретиться с массой подобных вещей.

— Выходит, я не могу видеть, как вы выглядите на самом деле, а Эш может?

— Мертвые иллюзий не питают, — проговорил Время.

Эш решительно покачал головой, когда Харт посмотрел на него.

— Не надо, Джеймс. Поверь мне, не надо тебе этого знать.

— Давайте вернемся к разговору о том, чем вы фактически занимаетесь, — попросил Харт. — Вы решаете, как должно все крутиться, или же решает город, а вы утверждаете, а затем Джек Фетч разбирается с любым, кто с вашим решением не согласен. Правильно?

— В большой степени, — проговорила Мэд тоном человека, который долго не хотел вступать в разговор, затем сделал это с огромной неохотой. — Время принимает жизненно важные решения. Он защищает город и Дверь.

— Защищает? — переспросил Харт. — От кого защищает?

— У Шэдоуз-Фолла есть враги, — с чувством сказала Мэд. — И тот, кто осуществляет контроль над Дверью в Вечность, тот контролирует и город. Наша безопасность в руках Времени. Периодически появляется какой-нибудь мерзкий ублюдок, готовый нарушить временные процессы, поломать действительность, а тем самым — порушить последствия. Ворье, заговорщики, мошенники. Время вычисляет их и отправляет по следу Джека Фетча, а тот с ними разбирается. — Она неприятно улыбнулась Харту. — Перед тем как уйти, обязательно познакомьтесь с Джеком. Он жутко интересный малый!

— Достаточно, дорогая, — мягко прервал ее Время. — То, что Джек нереален, не означает, что в душе у него ни капли добра. Джек обладает множеством прекрасных качеств, они проявляются в стиле его работы, однако он старается их не выставлять напоказ. А теперь, Джеймс… Не отвлекайтесь, молодой человек! Я говорю не для того, чтобы насладиться своей речью.

— Простите, — пробормотал Харт, отводя взгляд от шкалы прибора, привлекшего его внимание: стрелка бежала назад. — Я слушаю. Пожалуйста, продолжайте.

— Итак, — гневная искорка в глазах Времени подсказала Харту, что тот не вполне смягчился. — Достаточно сказать, что я присматриваю за правильным течением различных временных процессов и действительности, задействованных в Шэдоуз-Фолле в силу уникальности его природы. В двух словах суть происходящего в следующем: люди и пространства постоянно приходят и уходят, а я с помощью картин веду наблюдение за ними. Поэтому знаю почти всех и вся и стараюсь быть объективным. — Он резко умолк и улыбнулся Мэд: — Что-то в горле пересохло. Я редко говорю вот так помногу. Не будешь ли так добра приготовить нам по чашечке чаю?

Мэд отрывисто кивнула и сверкнула глазами на Эша и Харта.

— Я мигом.

— Уже соскучился… — галантно проговорил Эш. Мэд фыркнула, развернулась на каблуках и пошла прочь — ее удаляющаяся спина, казалось, излучала презрение.

Время начал что-то выговаривать Эшу, но замолчал и взглянул через его плечо:

— Джеймс, ты хотел видеть Джека Фетча и, похоже, тебе повезло. Вот он, легок на помине.

Эш и Харт резко обернулись, заслышав приближающиеся к закрытой двери шаги. Поступь была неторопливой и ровной и какой-то… мягкой, словно ее обладатель был обут в подбитые войлоком тапочки. Эта догадка глубоко встревожила Харта, хотя он не мог сказать почему. Была во вкрадчивости звуков шагов некая странность — слишком быстро эти звуки рассеивались. Наконец они замерли у двери, и в течение последовавшей долгой паузы казалось, что каждый из присутствующих в помещении задержал дыхание. Харт почувствовал, как у него волосы на загривке встают дыбом, и внезапно понял, что желание видеть того, кто стоял за дверью, у него пропало.

А затем ручка повернулась, дверь открылась, и на пружинящих ногах вошел Джек Фетч. Это было пугало — конструкция из жердей, соломы и лохмотьев. Он мог бы показаться этаким старомодно-привлекательным очаровашкой в традиционном сельском стиле, однако на самом деле ничего умиротворяющего и утешительного в пугале не было. Внешне очень похожее на человеческое, тело Джека Фетча было полностью сформировано из безжизненных, неодушевленных деталей, начиная со спадающей до тоненьких щиколоток рубахи и заканчивая причудливо вырезанной из репы башкой. Пугало напомнило Харту его старую, еще из детства игрушку, непостижимым образом устрашающе выросшую в его комнатке, как только в ней погасили свет. Джек Фетч был сделан из того, что никогда не жило и никогда бы не жило, но сейчас двигалось, подчиняясь какой-то сверхъестественной воле. Он не был марионеткой или безвольным орудием, как автоматы Времени: Джек был живой и мыслящий и при этом нисколько не человек. Харт чувствовал это каждой клеточкой. Широкая физиономия репы медленно повернулась на деревянной шее, ведя взглядом от Харта к Эшу и к Времени, и из всех них лишь один Дедушка-Время смог встретить этот темный немигающий взгляд. Также медленно пугало двинулось к ним, связанные палки его ног производили негромкие царапающие звуки на голом деревянном полу — так крысы скребутся под полом сарая, — и затем остановилось прямо перед Временем, рывком поклонилось и замерло. Харт смотрел на недвижимую фигуру и не знал, чего ему хотелось больше — ударить пугало или удрать отсюда

— Джек Фетч, — медленно проговорил Эш. — В Шэдоуз-Фолле матери велят детишкам слушаться, не то за ними придет Джек Фетч. И иногда он так и делает. Скольких ты сегодня порешил, Джек Фетч? У тебя руки в крови.

Харт автоматически взглянул на изношенные кожаные перчатки, укрывавшие кисти пугала, и сердце его чуть не выпрыгнуло из груди, когда он разглядел темные пятна.

Время досадливо поморщился:

— Джек, ты разве не знаешь, что, прежде чем являться ко мне, необходимо помыться? Что могут подумать наши гости, а? Даже если и так, Леонард, я тебя уже просил: не груби ему. Он очень раним, и тебе хорошо известно, как трудно в эти дни рассчитывать на настоящую помощь. Джек — моя надежная опора, и я полагаюсь на него в том, чтобы видеть и знать, что все идет так, как следует ради блага города. Даже самый снисходительный отец должен иногда проявлять суровость.

— К кому ты посылал своего волкодава сегодня? — спокойно спросил Эш.

— Лорды Порядка и герцоги Хаоса по-прежнему спорят о разделе сфер влияния, и спорят так горячо, что крушат мебель. Новая интерпретация теории Хаоса вызвала в небесных сферах бед больше, чем можно было представить. Не возьму в толк, почему они не могут просто согласиться или не согласиться. Случись так, Джек утихомирил бы их достаточно легко. Этот парень умеет убеждать, когда хочет. Отличная работа, Джек. Возвращайся в галерею Инея, поговорим позже.

Чучело долго стояло не двигаясь, затем медленно повернуло голову и уставилось на Харта. В вырезанных улыбочке и пустых глазницах не было ни тепла, ни эмоций, но в пристальном взгляде, показавшемся Харту замораживающе жутким, чувствовалось неторопливое, взвешенное обдумывание. Его словно тщательно изучил, оценил и признал виновным некий безмолвный суд, апелляцию на вердикт которого подавать было некуда. Харт невольно шагнул назад, и пугало подалось к нему. Время резко приказал Джеку остановиться, однако пугало продолжало молча надвигаться на Харта, в то время как он отступал. Не говоря ни слова, Джек двигался в полной тишине, нарушаемой лишь царапающим звуком деревянных ног по деревянному полу, однако Харт по-прежнему остро чувствовал некое намерение в его медленном, неспешном наступлении.

Время зашел за спину пугалу и позвал его — в голосе старика прозвенел нарастающий гнев — и в конце концов взял его за руку. Джек стряхнул ее, даже не оглядываясь. В безжизненном теле чувствовалась неестественная силища, и проснувшееся вдруг в Харте какое-то первобытное чутье подсказало, что если Фетч схватит его, то разорвет на куски легко, как ребенок тряпичную куклу. Спиной Харт врезался в стену, и отступать стало некуда. Дыхание его было поверхностным и частым, как у птицы, в клетку к которой забрался кот, однако мысль о сопротивлении Харту по-прежнему не приходила в голову: отчего-то он знал, что это бесполезно, что Джека Фетча человек остановить не в силах.

Затем раздался крик, следом вопль, и одетая в траур фигура яростно бросилась на Джека, заставив его качнуться в сторону. Маделейн Креш оседлала спину пугала, как жокей, обняв ногами его руки пониже плеч и раздирая ему лицо-репу руками. Мгновенно восстановив равновесие, Джек потянулся вверх руками в кожаных перчатках. Мэд плюнула на них и полоснула ближайшую кисть ножом. Не обращая внимания на атаки Мэд, Джек крепко ухватил ее за руки и легко стянул со спины. Опустив девушку на пол, он с силой оттолкнул ее в сторону. Мэд вновь подскочила к пугалу и нанесла три стремительных удара ножом в его тряпичное пузо, но ни капли крови не вытекло из прорезей в рубахе. Глупо раскрыв рот, Мэд замерла, а пугало вновь переключило внимание на Харта.

Эш сделал шаг и встал между ними, его побелевшие беспокойные глаза сфокусировались на пустых глазницах пугала. И тут, ухватив вдруг истинную суть Джека, Эш ужаснулся. Испытав на себе его мощь, отступила и Мэд. Даже Харт отчасти почувствовал эту мощь, и, хотя она не была направлена на него, кровь его застыла в жилах. Джек Фетч стоял и пристально глядел на мертвеца, а затем, протянув руки в кожаных перчатках, взял Эша за руки и осторожно, но уверенно сдвинул в сторону. Эш споткнулся и чуть не упал, будто одно лишь прикосновение рук пугала вытянуло из него все силы. Затем Джек вновь взглянул на Харта и, неторопливо шагнув вперед, очутился прямо перед ним — от пугала несло спертым запахом прокисших опилок, и, вдохнув, Харт почувствовал, как они больно оцарапали ему горло.

«Он пришел за мной, — промелькнула единственная мысль. — Вот так он приходил за моими родителями, но уже не застал их. Теперь он пришел за мной».

В комнате повисла тишина, Время, Мэд и Эш беспомощно наблюдали за происходящим. Из всех присутствующих лишь Время не сделал никакой существенной попытки остановить Джека, наверное оттого, что знал: коль скоро Фетч начал действовать, ничто не в силах его удержать. И в то время как Харт остановившимся взглядом широко распахнутых глаз смотрел на Джека, тот, резко дернувшись, упал на одно колено и склонил перед ним голову. А затем поднялся, развернулся и пошел прочь, выйдя через приоткрытую дверь. Вздох облегчения буквально взорвал тишину, и Время с удивлением посмотрел на Харта:

— За все то время, что я знаю Джека, он никому не кланялся. Даже мне.

— Ну, и что это значит? — спросила Мэд, неохотно убирая нож.

— Не знаю, — отрывисто сказал Время. — Однако чрезвычайно любопытно. Мне надо подумать над этим.

Харт с трудом прочистил пересохшее горло, и, когда наконец смог заговорить, голос его был ровным и бесстрастным:

— А вы посылали… этого к моим родителям, когда они решили уехать из Шэдоуз-Фолла? Из-за него они боялись возвращаться сюда?

Время в задумчивости поджал губы, прежде чем ответить:

— Пророчество, касавшееся тебя и твоих родных, было раздражающе туманным и неконкретным, как и большинство прорицаний такого рода, но общий его смысл был достаточно очевиден. Судьба Двери в Вечность и города в целом неким образом теперь связаны с тобой. Если б ты не уехал, тебя бы не тронули — лишь наблюдали бы и делали выводы. Мы могли бы воспрепятствовать твоему отъезду, но решили не делать этого. Для всех людей и нелюдей у Шэдоуз-Фолла одна политика: стараться обращаться с ними только цивилизованными методами.

— Ага, — хмыкнул Эш, — особенно если цивилизованные методы внедряет Джек Фетч.

— Ну вот, — сказал Харт, не пряча глаз от пристального взгляда Времени, — я вернулся, и что вы намерены делать?

— Наблюдать и пытаться понять, — спокойно ответил Время. — Пойми, пожалуйста, и ты, Джеймс: Шэдоуз-Фолл — прежде всего. Миру необходимо такое место, где границы возможного тают и все заблудившиеся души могут наконец отыскать путь домой. Дверь в Вечность — это «клапан избыточного давления», через который мир может безопасно выпустить «пар», то есть избавиться от вещей, которые ему больше без надобности. А ты, мой мальчик, одним только своим присутствием здесь олицетворяешь собой угрозу всему этому. Если Дверь когда-либо будет уничтожена или же исчезнет город, духовное потрясение швырнет мир в пропасть безумия и насилия. Пожары будут полыхать вечность, и падет ночь, которой не будет конца. Есть во Вселенной силы, которыми нельзя пренебрегать, Джеймс, ни в Шэдоуз-Фолле, ни за его пределами.

— Так чего же вы ждете от меня? — спросил Харт.

— Не знаю, — сказал Дедушка-Время. — Но, полагаю, ответы надо искать в твоем прошлом — в тех временах, когда прозвучало пророчество. Почему бы тебе не сходить домой повидаться с родными? Леонард может показать дорогу.

— Хорошо, — кивнул Харт, — пожалуй, это мне по душе. Мы можем идти?

— Конечно, мой мальчик, ступайте. Однако на дорожку я дам тебе кое-что — это согреет тебе кровь.

Он подал знак Мэд, и та протянула им неведомо откуда взявшийся поднос с четырьмя крошечными фарфоровыми чашечками. Время взял одну, осторожно отпил и улыбнулся. Эш и Харт взяли по чашке, Мэд забрала последнюю. Девушка невинно и чуть лукаво улыбалась, и Харт дождался, пока Мэд выпьет первой, что она и сделала с невероятным апломбом. Харт одним глотком осушил свою чашку и выпучил глаза, — содержимое остро обожгло ему горло. Язык завернулся к небу и онемел, глаза крепко зажмурились так, словно им никогда уже не суждено открыться.

— Что за гадость? — выдавил он наконец.

— Саки, — ухмыляясь, сказала Мэд. — Мощная штука, если впервой.

Эш тоскливо поглядел на свою чашку и улыбнулся Харту:

— По крайней мере, ты не можешь отрицать, что тебя не предупредили, Джеймс. Уверен, в следующий раз, когда твой двойник из будущего что-нибудь предречет тебе, ты не пропустишь это мимо ушей…

— Ну и язык у тебя… — обронил Харт, глядя на Эша полными слез глазами.

4. ПРОЩАНИЕ

Кладбище Всех Душ было крошечным, в несколько десятков могил, заботливо вынесенное подальше от людских глаз будто бы для того, чтобы никого не расстраивать своим существованием. Высокие деревья закрывали кладбище от прохожих, и лишь одна гравийная дорожка вела к нему, петляла меж аккуратных рядков надгробий и выводила обратно. Шэдоуз-Фолл был построен на пороге смерти или, по крайней мере, для проходящих через Дверь в Вечность, но, как и повсюду в других краях, никто по-настоящему не имел желания думать о смерти до тех пор, пока к этому не вынуждали обстоятельства. Кладбище Всех Душ было опрятным, без навязчивых крикливых склепов и статуй или величественных монументов. Они не были запрещены каким-либо уставом или законом, но как-то само собой подразумевалось, что это не место для вульгарной показухи. Тем же, кому по душе были манерная вычурность и бахвальство, вежливо рекомендовали проявить свои вкусы где-нибудь в другом месте. И подобные места отыскать можно было даже в Шэдоуз-Фолле, но воспитанные люди не говорили о них. Кладбище Всех Душ было местом для покоя и размышлений. Шериф Эриксон же считал, что не было в мире места унылее и тоскливее.

Он покорно стоял рядом с мэром Фрейзер и торжественно-мрачно наблюдал за тем, как отец Кэллеген мирно отправляет службу перезахоронения Лукаса Де Френца. Человек, пришедший из мертвых, заявивший, что обладает ангелом-хранителем, забыл о своем предназначении и был убит до того, как о нем вспомнил. Теперь он покоился в новеньком гробу, стоявшем у края могилы, и дожидался, когда его вторично предадут земле, на этот раз, вероятно, на более долгий срок.

Эриксон украдкой взглянул на часы. Служитель культа, как ему показалось, гудел уже бесконечно долго, освящая специальную процедуру, предназначенную для тех, чей покой был нарушен, с повышенными тщательностью, выразительностью и даже с явным налетом театральщины. По-видимому, оттого, что подобный ритуал был редкостью, священник решил выложиться полностью. Разумеется, в Шэдоуз-Фолле знали о возвращении из мертвых, тем не менее всякий раз, когда возвращение происходило, это воспринималось как нечто новое.

Эриксон втянул носом воздух и беспокойно переступил с ноги на ногу. Похороны он не любил: отчасти за то, что они напоминали ему, что и сам он смертен, но главным образом оттого, что казались ему процедурой невыносимо скучной. Ушел человек — и ладно, нечего тянуть резину. Эриксон любил, когда все предельно четко и ясно, особенно это касалось его собственных эмоций. Бесспорно, отец Кэллеген делает все из добрых намерений, да только его бесконечные фразы о суженых благах стали вдруг сливаться воедино, и шериф мысленно молил его поскорее закругляться. Эриксон был не из тех, кто мог убивать время в безделье; он не умел простаивать, он должен быть постоянно чем-то занят. И дело не в том, что шериф так уж хорошо знал Лукаса. Но расследование обстоятельств его второй смерти, вернее убийства, зашло в тупик, и единственное, что оставалось, — это поприсутствовать на его похоронах и надеяться: может, здесь произойдет что-нибудь интересное.

Эриксон покосился на стоявшую рядом Рию. На ней было элегантное, но скромное черное платье, аккуратная маленькая шляпка с вуалью. Мэр казалась спокойной и невозмутимой — впрочем, как всегда. Рии прекрасно удавалось держать себя в руках в любых ситуациях. Мышь ли вскарабкается по ее ноге, шляпка ли вспыхнет пламенем — ничто не поколеблет ее самообладания мэра. Она пока не распространялась о том, что делает на похоронах Лукаса, но Эриксон решил обязательно выяснить это перед уходом. Он еще раз взглянул на Рию, завидуя холодному самообладанию на откровенно скучающем лице. Вот она, суть политика: вежливая улыбочка, сердечное рукопожатие и ничего не выражающая физиономия. Он уже не в силах припомнить, сколько лет знает Рию, однако так и не стал ближе к пониманию — что может вывести ее из себя. Эта мысль беспокоила его. Эриксон верил в человеческое взаимопонимание: в его работе очень важно было предугадать, кого в какую сторону может занести. Но вот она, Рия, стоит рядышком, едва не касаясь рукой, его друг с самого детства, но с таким же успехом она могла сейчас быть и на Луне.

Эриксон тихонько вздохнул и, не таясь, огляделся по сторонам. Никто из родных Де Френца не явился на похороны. Однажды пройдя это испытание, они не изъявили желания его повторить. Шериф говорил с родней покойного накануне — они были вежливы, но непреклонны. Последнее «прости» они уже сказали человеку, которого знали, и отказались принимать какое-либо участие в судьбе того, кто вернулся из мертвых, назвавшись Лукасом. Кто-то из родственников прислал средней величины венок, но на нем была ленточка лишь с фамилией их родни без указания имени отправителя. Прислоненный к надгробию, венок казался маленьким и сиротливым в своем одиночестве. Больше цветов не было. Может, и мне следовало купить цветы, подумал было шериф. Давненько он не посещал похороны и связанный с ними этикет припоминал смутно. А затем он вдруг подумал, что мэр тоже пришла без цветов, и успокоился. Рия всегда знала, что и как надо делать.

За исключением шерифа, мэра и священника, единственными наблюдателями были двое могильщиков, стоявших на почтительном расстоянии и потягивавших на двоих одну сигарету. Они тихо переговаривались — слова заглушались громким и монотонным гудением священника. Оба были высокими, мускулистыми и, как казалось Эриксону, совсем не похожими на могильщиков. Не то чтобы он твердо был уверен, как именно должны выглядеть кладбищенские рабочие, — в его смутном представлении они должны были стоять, облокотившись на лопаты. Однако нигде поблизости лопат видно не было. Наверное, такие предметы старательно убирались с глаз до тех пор, пока безутешные близкие не уйдут — дабы не расстраивать их сверх меры. Эриксон кисло улыбнулся: лично его бы не расстроило, даже если б сюда пригнали экскаватор. Он поймал на себе строгий взгляд священника — будто тот подозревал шерифа в недостойно малом внимании к церемонии. Чуть выпрямившись, Эриксон сотворил наилучшее свое «должностное» выражение лица, с тоской гадая, как долго еще осталось терпеть до обеда.

Дерек и Клайв Мандервилли, могильщики и чернорабочие кладбища Всех Душ, а также доброй полудюжины других мест, терпеливо ожидали окончания церемонии, чтобы приступить к следующей работе. День выдался холодный, хмурое серое небо грозило дождем и мокрым снегом, но братья знали: раз уж их вызвали — трудиться им в поте лица Что копать могилу, что закапывать — все одинаково тяжело, хотя мало кто ценил такой труд.

Было много причин, по которым люди не очень-то жаловали могильщиков, частенько говаривал Дерек своему младшему брату Клайву. Особенно в таких городах, как Шэдоуз-Фолл (даже если, говоря техническим языком, подобных городов больше не существовало), где не было уверенности в том, что человек упокоится в том месте, где его закопали. Семь потов с тебя сойдет, пока ты им выроешь яму, аккуратненько их уложишь, зароешь и разровняешь все так же аккуратненько и с уважением, а потом вдруг — на тебе: опять выкапывать, опять грязь разводить.

Дерек считал, что надо принять закон, запрещающий подобные безобразия, на что Клайв непременно отвечал, мол, очень даже может быть надо, да только скорее всего новеньким ожившим покойникам до этих законов как до лампочки. Точно, говорил Дерек, решительно кивая головой, будто только что заимел особую точку зрения.

«Да, — подумал Клайв, вынимая изо рта сигарету и передавая брату, — бывает, что и Дерек выдает толковую мысль».

— Пожалуй, стоило раскопать чуть пошире, — сказал Дерек, принимая у брата сигарету. — Может, если на него навалить еще полтонны грязи, он больше не вылезет?

— Думаешь?

— Я не знаю, да только он у меня не первый, кто вылезает, — посетовал Дерек. — Леонарда Эша мы тоже закапывали. Помнишь Эша, три года назад? Классный такой гроб из красного дерева с золоченым орнаментом. Красота. Три года тому мы опустили его в яму и завалили землей, а на днях гляжу — Эш разгуливает по городу, как ни в чем не бывало. Некоторые совершенно не ценят, сколько ты для них сделал.

— Ты прав, — согласился Клайв, поглядев на Рию и подумав, ценит ли она их труд. Держалась она так, будто ценит.

Глухо проворчав, Дерек мрачно покачал головой:

— Они так резво повалили обратно, что я теперь и не знаю, зачем вообще мы заколачиваем крышки гробов. Понаделать крышки на петлях — и всего делов.

— Может, вернешь сигарету-то?

— Если забыл — так сегодня твоя очередь покупать новую пачку. Стой и жди очереди… Не помнишь, как звали этого?

— Де Френц. Вообразил себя ангелом.

— Мания величия, — фыркнул Дерек. — Вот что я тебе скажу, Клайв, причем бесплатно. Если он еще раз встанет из гроба, я размозжу ему лопатой голову. Копать ему могилу я больше не собираюсь.

Получив наконец от Дерека дюймовый окурок, Клайв кивнул. Братья немного помолчали, слушая, как сворачивает службу отец Кэллеген. Прекрасный оратор, этот Кэллеген. Что за вдохновенные слова. Во всяком случае, Клайву они показались вдохновенными. Половина из них была на латыни. Но звучали они так проникновенно, а остальное — неважно.

— Слышь, — заговорил Дерек, — если честно, дело даже не в трупах, которые нам прибавляют работы. Помнишь, мы как-то хоронили пустой гроб?

Клайв вздрогнул.

— А что, так и не выяснили, куда подевалось тело?

— Нет. Сами виноваты — нечего было выкапывать. Больше толку было бы оставить всех в покое, да и нам с тобой меньше головной боли. А еще как-то раз мы закопали парня, который был не до конца мертвый.

— К тому времени, как мы его выкопали, — уже был.

— Вот-вот, я сказал тогда в точности то же самое. Он не ладил с властями. Не разделял их чувства юмора

Служба закончилась, и отец Кэллеген произвел серию ритуальных движений над зевом пустой могилы. Как правило, он не одобрял вкраплений белой магии в церковные церемонии, но обряд перезахоронения восставшего из мертвых был довольно специфичен, и священник знал, что делал. Он был ответствен — а в его лице и Церковь — за то, чтобы еще раз не потревожить семью Де Френца и чтобы Лукас Де Френц наконец упокоился с миром. Даже невзирая на то, что покойный был одержимым манией величия безбожником и богохульником. Священник резко взмахнул рукой, и белое пламя опоясало гроб, на веки вечные отрезав его от мира материального и мира духовного. Второй жест — и гроб чуть приподнялся в воздухе и затем, чуть задев стены ямы, плавно погрузился в поджидающую его могилу. Отец Кэллеген приступил к сериям связывающих и оградительных заклинаний, которые будут иметь силу вплоть до Судного дня.

Догадавшись, что служба окончена, шериф кивнул Рии: можно отойти от могилы. С непроницаемыми лицами оба удалились на почтительное расстояние. Похороны всегда оставляют тягостное впечатление на живущих, в особенности когда убийца остается на свободе. Эриксон остановился у чьей-то неухоженной могилы и равнодушно взглянул на надгробный камень — время и непогода не пощадили его, и надпись читалась с трудом: «Я не умер, а лишь уснул».

«Если ты кого и дурачишь — то лишь себя», — подумал Эриксон.

— Ты хочешь показать мне на этой могиле что-то особенное? — спросила Рия.

— Нет, — быстро проговорил шериф. — Но я твердо убежден: последнее слово в деле Лукаса остается за нами. Мы еще столького не знаем, и я терпеть не могу оставлять дела незавершенными. Ведь так и не удалось доказать, чем он на самом деле владел или кто владел им самим.

— А также, — кивнув, продолжила Рия, — мы не выяснили, в чем же заключалась его миссия. Все, что он смог припомнить, — это то, что он был жизненно необходим каждому в Шэдоуз-Фолле. И когда он замораживал тебя своими жуткими глазами, трудно было с ним не согласиться. Лукас заявил, что его память была умышленно заблокирована кем-то неизвестным или какими-то неведомыми силами, так? Мне все больше кажется, что этот человек был жертвой навязчивых идей. Возвращение из мертвых никогда бесследно не проходило для целостности рассудка. Ну ладно, допустим, с ним очень тяжело было находиться в одном помещении, но из этого сложно сделать вывод о том, что он ангел и носитель воли Господней.

— Возможно, если Михаил был в самом деле ангелом, он вернется в другом обличье? — предположил Эриксон, но Рия скривилась.

— Очень надо… Знаешь, родня Де Френца хотела кремации тела Лукаса главным образом для того, чтобы телом снова кто-нибудь не завладел, но Время заявил: «Нет». Громко и решительно заявил. Разъяснений, разумеется, не последовало. Небеса хранят Дедушку-Время, наставляя его действовать разумными методами, и благоволят нам пускать поменьше возвращенцев сюда. Уверяю тебя, действуй Время иначе, нам бы несдобровать, потому как это кратчайший путь к концу света.

Их взгляды одновременно пересеклись на часовом автомате, в картинной позе застывшем у дерева чуть поодаль. Когда мэр и шериф пришли на службу, он уже был там, но присоединиться к церемонии не пытался — полускрытый в тени листвы, просто стоял с бесстрастным, нарисованным лицом и казался таким же безжизненным, как могила перед ним. Но глаза его были глазами Времени, а уши — ушами Времени, и сам факт его присутствия здесь был очень важен. Дедушка-Время мог бы наблюдать за похоронами при помощи одной из картин в галерее Мощей, однако вместо этого он прислал одного из своих механических чад — как материальное напоминание своего присутствия и своей власти в Шэдоуз-Фолле.

«Ему что-то известно, — думала Рия. — Он не позволил кремировать тело Лукаса и хочет, чтоб мы помнили об этом. Зачем?»

«А могло обернуться и хуже, — думал Эриксон. — Он мог бы прислать Джека Фетча».

Некоторое время Рия и шериф Эриксон молча наблюдали за автоматом, но тот ни единым жестом не давал знать, видит он их или игнорирует. Наконец оба отвернулись и стали смотреть, как отец Кэллеген проворно творит магические действа над открытой могилой. Поэтому они не заметили стоявшего за деревьями еще одного зрителя: в тени укрывался высокий худой мужчина, одетый во все черное. Наблюдая за Рией, Эриксоном и Кэллегеном в миниатюрный бинокль, он время от времени что-то записывал в блокнот. В кобуре на его бедре прятался пистолет, а рядом к стволу дерева была прислонена винтовка. Гнев ли, страх ли или то и другое вместе отражались в его лице. А также нечто очень схожее с отвращением.

— Может, имеет смысл с этого дня держать на контроле каждую смерть в Шэдоуз-Фолле? — предложила Рия с беспечной уверенностью человека, знающего, что этим делом предстоит заниматься не ей. — На тот случай, если Михаилу вдруг вздумается вернуться в другом теле.

— Как ни странно, я уже подумал об этом, — сказал Эриксон. — А ты и городской Совет готовы санкционировать расходы на оплату круглосуточной работы моих сотрудников?

Рия болезненно поморщилась:

— Давай я тебе отвечу чуть позже. В этом году бюджет скудноват.

— Он у вас каждый год скудноват, — сухо откликнулся Эриксон. — Особенно когда прошу я.

Рия мягко засмеялась, и шериф тоже улыбнулся невольно. Сколько раз в прошлом они бились по денежным вопросам, с переменным успехом то одной, то другого. Их соперничество по своему пылу и сути было вовсе не в духе политики маленького города, а по напору было слабее, пожалуй, только неистового пира пираний. Шериф и мэр неловко улыбнулись друг другу, одновременно окунувшись в общие воспоминания, и ни один из них не был уверен, хотят ли они продолжить внезапно возникшую близость. События последних недель сблизили их почти вопреки желанию обоих. Эриксон пытался придумать, что же сказать еще, и мысленно поморщился, когда понял: единственная тема, о которой он мог сейчас говорить, вовсе не упростит их отношений. Но не сказать об этом было нельзя — и потому, как это была его работа, и потому, что это могло быть важным.

— Кстати, о возвращенцах… Я на днях видел Леонарда. Хорошо выглядит, все у него в порядке. Ты в курсе, что он взял шефство над Джеймсом Хартом?

— В курсе, — ответила Рия. — Ко всем радостям нам не хватало здесь только Джеймса, черт его подери, Харта: все, кому не лень, болтают о старом пророчестве. Видно, помимо пророчества двадцать пять лет назад произошло что-то еще, и это что-то окончательно замутило воду. Но будь я проклята, если я в силах понять, что именно. У меня порой возникает такое ощущение, будто каждый в городе подстрелил альбатроса [8]. А беда, как известно, одна не ходит. Сначала убийства, потом возвращение Джеймса Харта. Что на очереди? Весь город сметет какая-нибудь идиотская комета?

— Тс-с! Не подбрасывай судьбе идей.

— Я все думаю о Леонарде… — Голос Рии был спокоен и бесстрастен. — О нем мне напомнили сегодняшние похороны. Тогда тоже не было плакальщиков. Ты, я да его родители. Было сыро и ветрено, а флорист прислал не те цветы. Разве так прощаются…

— Ты бы поговорила с ним.

— Нет. Мой Леонард умер. — Хмурый, враждебный взгляд Рии подсказал Эриксону, что она собиралась сменить тему. — Я так поняла, ты познакомился с Хартом? Каков он?

— На удивление нормальный. Достаточно приятный. Не очень разговорчивый, однако это неудивительно: первый раз в Шэдоуз-Фолле. Свое детство здесь он абсолютно не помнит. Леонарду кажется, что он знал Харта мальчишкой, а вот я его не помню. А ты?

— Нет, — покачала головой Рия. — Я проверила старые записи, как только услышала о его возвращении. Мы учились в одной школе, в одном классе, все мы четверо, но ни ты, ни я, ни кто-либо другой, с кем я тогда общалась, не может его вспомнить. И это не просто совпадение. Мне кажется, это Время опять вмешивается в наши воспоминания.

— Леонард же его помнит.

— Леонард мертв. От мертвых скрывать проще.

— Может, поэтому Леонард отвел Харта на встречу с Дедушкой-Временем. Леонард всегда любил докапываться до сути. — Эриксон неожиданно улыбнулся. — Хотел бы я установить жучка на стене во время их беседы. Но что бы там ни произошло, они все как воды в рот набрали. Харт отправился поглядеть на свой старый дом. Надеюсь, он готов к потрясению. С тех пор, как его родители скрылись, никто там не жил. Я поручил одному из моих людей приглядеть за Хартом. Так, на всякий случай. А что с Леонардом — не в курсе. Его нигде нет. Как бы там ни было, Харт мог попасть и в худшую компанию.

— То есть ты считаешь, что они с Леонардом встретились не случайно?

— А ты считаешь, Время вмешивается так открыто? — сдвинул брови Эриксон.

— Время. Или город. — Покачав головой, Рия пожала плечами и опять сменила тему. Эриксон не возражал. Даже спустя столько времени воспоминания об Эше причиняли ей боль. Рия посмотрела на город, простирающийся внизу. — Все разваливается, Ричард. Пророчество Харта лишило мужества очень многих. Они боятся самих себя и самого города. Люди перестали доверять друг другу. Если бы только убийства или только возвращение Харта, я думаю, мы бы справились, но то и другое вместе сводит город с ума. И я, черт возьми, никак не могу подобрать слов, чтобы успокоить народ. В поисках убийцы мы теперь не ближе, чем тогда, когда нашли тело Лукаса в луже крови на полу в доме Сюзанны. Город ищет кого-то или чего-то, кого можно было бы обвинить, и если мы в скором времени не покажем им козла отпущения, они найдут его сами. Все ждут следующего убийства, последней капли. А когда это произойдет, люди нашего города ринутся к обрыву, как накаченные амфетаминами лемминги.

— Восхищаюсь твоим даром выражаться нестандартно, — сказал Эриксон, чтобы что-то сказать. Ему никогда прежде не приходилось видеть Рию такой угнетенной и подавленной. Такой уязвимой. — Мы делаем все, что в наших силах, — сбивчиво проговорил он. — Мои помощники защитят Харта от нападения, поскольку он сам пока скромничает. Помимо этого, мы пока ничего не можем поделать. У нас на руках все судебные и волшебные доказательства, но все это, вместе взятое, пока не дало нам ключа. Нет у нас ни мотива, ни свидетелей, ни орудия убийства. Как нет и ничего объединяющего жертвы. Они могли быть выбраны наобум по причинам, разобраться в которых под силу лишь безумцу.

— Все так, — согласилась Рия. — Продолжай. Вдохни в меня надежду, прошу тебя.

— Если ищешь оптимизма, ты нашла не того утешителя. Сам факт моего присутствия здесь может дать тебе лишь надежду на чудо.

— Кто знает… — устало пожав плечами, сказала Рия. — Вдруг нам повезет. Кладбища — места специфичные, особенно в Шэдоуз-Фолле. Здесь, в такой близости от смерти, реальность истончается. А в свете последних событий, может, нечто или некто подаст нам знаки, которые мы будем в состоянии понять. Как ты считаешь, это звучит так же безнадежно, как я это выразила? Нет, не отвечай, я не хочу знать.

— Ты и вправду готова выслушать по-настоящему плохие новости? — спросил Эриксон, не глядя на нее. — Я не собирался рассказывать тебе ничего до тех пор, пока не найду достаточно крепких доказательств… Да ладно, черт с ними, с доказательствами! Мне надо выговориться, иначе сойду с ума. Еще двое пропали. Никаких предпосылок, никаких угроз. И никаких следов. Выводы делать рановато, но готов спорить, они будут жертвами номер восемь и номер девять.

— Еще двое? — Рия на мгновение крепко зажмурилась, будто в попытке спрятаться от страшных вестей. Эриксон было протянул к ней руки, но момент слабости миновал: Рия открыла глаза и прямо посмотрела на шерифа. — Кто на этот раз? Личности известные?

— Да нет, не очень. Один — человекоподобный, Джонни Квадратный Фут, а другой — он из Мерлинов, поздне-европейской версии. Личности если и известные — то в основном в пределах своей семьи. Но в масштабах города — невелика потеря. И, как в предыдущих случаях, никаких видимых мотивов их исчезновения или убийства. Ни проблем, ни врагов. Просто еще два несчастных содомита были вырваны из нашей среды, и никто этого не заметил.

Рия нахмурилась, притоптывая носком туфли аккуратно постриженную траву:

— Новость о двух последних исчезновениях еще не стала достоянием общественности?

— Нет пока. Постараюсь держать ее в секрете как можно дольше, но это как получится. Кто-нибудь наверняка проговорится. Вот тогда разразится скандал. Нам еще повезло, мы благополучно избежали бунта, когда стало известно о последнем убийстве. Боюсь даже представить, что начнется в городе, когда вскроются еще два.

— Но должен же быть у нас хоть какой-то выход!

— Готов рассматривать предложения! Я делаю все, что в моих силах. Если этого недостаточно — в течение часа мой значок и мое заявление об отставке будут у тебя на столе.

— Не обижайся, Ричард. Я тебя не виню. Просто чувствую себя такой… беспомощной.

Они немного постояли молча, не глядя друг на друга. Отец Кэллеген картинным жестом и быстрой скороговоркой на латыни завершил ритуал, перекрестился, быстро кивнул Рии и Эриксону и, не оглядываясь, торопливо зашагал прочь. Два могильщика с надеждой посмотрели на Рию и Эриксона и обреченно вздохнули, поняв, что ни мэр, ни шериф уходить пока не собираются.

— Раз уж Михаил заявлял, что он ангел, — медленно проговорил Эриксон, — может, стоит потихоньку переговорить с Августином?

Рия вздрогнула. Святой Августин постоянно проживал в Шэдоуз-Фолле. Он был благочестивым, добрым, великодушным и действовал всем на нервы. Есть что-то в нескончаемом, назойливом благочестии, что сводит простых людей с ума. Августин всегда был радушен, весел, энергичен и дурного слова никому не сказал. Большинство людей, пробывших с ним в компании минут тридцать, хватал столбняк — они начинали неимоверно потеть, отпускать непристойные шуточки о своих родственниках, мочиться в цветочные горшки и вообще вести себя довольно экстравагантно. Не будь он хорошим специалистом по выведению бородавок и лечению ревматизма и геморроя, его давным-давно выгнали бы отсюда взашей.

Сверх того, он обращал воду в вино. Галлонами.

— Знаешь, давай оставим Августина как последнее средство, — твердо сказала Рия. — И без него все у нас страшно запутано. Наш бухгалтерский отдел все еще не пришел в себя после того, как Августин потребовал изгнания бесов из компьютеров финансового управления и стирания информации со всех жестких дисков. Ладно, компьютеры прекратили печатать богохульства и отравлять кабинеты серой, но какова позиция! Знаешь, Ричард, по-моему, тот факт, что в последнее время святые да ангелы вдруг возникают из ниоткуда, свидетельствует о том, что Господь проявляет повышенное внимание к нам, как ты считаешь?

— Могу выдать мыслишку пострашнее, — сказал Эриксон. — Если призадуматься, то это очень напоминает проделки Дедушки-Времени. Все в курсе, что он наблюдает, но никто не знает за чем, за кем и в какой момент.

— Пути Господни неисповедимы.

— Как и его чувство юмора

— Тс-с! — улыбнулась Рия, несмотря на снедавшую ее тревогу. — Не богохульствуй. А то всех нас поразит молния.

За их беседой наблюдали Мишка и Козерог, гадая, вмешиваться им или не вмешиваться. Мишка был четырехфутовым плюшевым медвежонком с золотисто-медовой шерстью и темными смышлеными глазками. На нем были ярко-красные штаны и жилет, ярко-синий шарф плотно укутывал его шею. Многие люди находили подобное сочетание цветов не совсем подходящим, но Мишка ведь был не из породы людей. Даже несмотря на то, что на запястье у него красовался «Ролекс», а в ухе — золотая серьга. Дети пятидесятых-шестидесятых просто души не чаяли в медвежонке, но с годами он не менялся и был забыт всеми, кроме нескольких коллекционеров. И все же Мишка старался оставаться жизнерадостным и занимал себя тем, что помогал попавшим в беду. Именно это он делал и во время своих приключений в Золотых землях, не собирался он останавливать себя и сейчас только из-за того, что, придя из сказки, стал вдруг реальным. В Шэдоуз-Фолле у него много друзей. И люди на все пойдут ради него, потому что он сам готов на все ради них. По-другому он не умел. Такой вот был Мишка.

Козерог был его многолетним спутником в жизни и приключениях. Почти все люди радовались встрече с Мишкой, но далеко не все рады были видеть Козла: закутанный в длинный плащ, он очень напоминал человека — от плеч и вниз, — если не вынимал рук из карманов. Но на плечах его была огромная голова козла с длинными витыми рогами и с не сходящей мерзкой ухмылкой. Его серая шерсть была грязной и спутанной, глаза всегда налиты кровью. Плащ на нем тоже всегда был грязным, половина пуговиц отсутствовала. В одной руке он постоянно держал бутылку водки, по каким-то законам волшебства никогда не пустеющую. Козерог тяжело переживал свою непопулярность, но его не заботило, как к этому относились другие, и лишь многолетняя дружба с Мишкой удерживала его от соблазна утешиться исходом через Дверь в Вечность.

Мишка не решался уйти через Дверь, пока знал, что кто-то нуждается в его помощи и поддержке. Козерог же не желал по своей воле. Отчасти потому, что понимал, каково будет здесь Мишке одному, без него.

— Может, вернемся сюда попозже? — нерешительно предложил косолапый. — Что-то уж больно расстроенными они выглядят.

— Да уж, расстроены они — охренеть можно. И похороны охрененные. А ты чего ждал, песен и плясок?

— Мы, кажется, договаривались, чтоб ты не пил до полудня…

— Ну, если разобраться, в какой-то точке Шэдоуз-Фолла полдень уже наступил. Время, — важно заявил Козерог, — штука относительная. А непослушный я с детства. Черт тебя дери, Медведь, ну-ка улыбнись! Шутки у меня, может, и не ахти, но они — единственное, что у меня осталось. Может, поторопишь эту парочку или предоставишь сделать это мне?

— Не надо, я сам, — сказал Мишка — И, пожалуйста, когда я буду говорить, помолчи.

— Ага, тебе стыдно за меня, да?

— Вовсе нет.

— Да ладно, не ври. Стыдно. Я твой лучший друг, а ты меня стыдишься. И это правильно. От меня одни неприятности. Больше ничего. Большая такая мерзкая куча неприятностей.

Две громадные слезы медленно покатились вниз по длинной козлиной морде. Потянувшись к нему, медвежонок вытер слезы концом своего шарфа.

— Прекрати. Ты мой друг и навсегда им останешься. Так что не плачь, а то я написаю в твою любимую бутылку, когда ты отвернешься.

Козерог громко фыркнул и улыбнулся, обнажив длинные желтые зубы:

— Мишенька, дорогой, да от этого водка будет только приятней! Так, а теперь ткни пальцем, покажи мне нужное направление: я пойду, буду тебя прикрывать, пока ты будешь биться с той парочкой.

Тихонько вздохнув, Мишка усилием воли изобразил улыбку и направился к мэру и шерифу; Козерог, спотыкаясь, побрел следом. Услышав громкое приветствие медвежонка, двое людей разом оглянулись и улыбнулись ему — каждый по-своему. Такой вот был Мишка. Козла они словно и не заметили, да он к подобному отношению уже привык.

— Привет, Мишка, — сказала Рия. — Какими судьбами здесь?

— Ходят слухи, Джонни Квадратный Фут пропал. Мы волнуемся, вдруг с ним что приключилось… Может, вы знаете?

— Да пока ничего конкретного, — уклончиво ответил шериф. — Как только узнаем что-либо наверняка, полиция сразу же выступит с заявлением. Сожалею, что не могу сообщить вам большего, но поверьте, серьезно беспокоиться рано. Однако в такую даль вы пришли не затем, чтоб задать мне этот вопрос?

Козерог принялся что-то тихо напевать на гаэльском. На него по-прежнему никто не обращал внимания — только заговорили громче.

— Нет, — ответил Мишка — Сегодня утром здесь были другие похороны. Вчера вечером умер Добряк Пуджи.

— Как жаль… — сказала Рия. — Не знала…

— В общем-то, к его уходу мы были готовы, — вздохнул Мишка — Да только от этого не легче. Он угас прямо на глазах…

Рия кивнула. Сколько раз она видела подобное прежде. Звери из мультиков или сказок, оказавшиеся в Шэдоуз-Фолле, жили здесь лишь до тех пор, пока кто-то в них верил. Как только эта последняя зацепочка исчезала, они начинали медленно возвращаться к своему исходному образцу, становясь обыкновенным животным, с которого был «списан» их образ. Частичка за частичкой они теряли свой разум и индивидуальность и проживали короткую счастливую жизнь дикого животного на воле. Если только не находили в себе мужества пройти через Дверь в Вечность.

Несколько недель назад Рия видела Пуджи плачущим на улице. Он всегда был каким-то неприметным — всего лишь еще одним героем субботних мультиков, изъятых из проката после показа начальных серий. Пуджи был довольно мил, но лишен яркой индивидуальности, что обрекало его на недолгое существование. Рия увидела Пуджи сидящим у магазина и горько плачущим оттого, что он был не в состоянии подсчитать монетки на своей лапе и понять, правильно ли ему дали сдачу. Попав в Шэдоуз-Фолл, он умел считать, однако теперь цифры сделались для него загадкой. Немногим позже Пуджи разучился говорить. И вот теперь умер. Как жаль, подумала Рия, что в последний раз она видела его плачущим, а не смеющимся.

В Шэдоуз-Фолле обитало множество животных всех возможных видов, степеней реальности и уровня интеллекта. По большей части они держались замкнуто, живя почти незаметно в своем Нижнем мире. Теперь вот исчез Джонни Квадратный Фут, возможно даже, он мертв: убийства, похоже, затронули даже их, самых невинных и уязвимых потерянных душ Шэдоуз-Фолла.

— На похоронах Пуджи наших было мало, — сказал Мишка. — Многие ведь боятся выходить наружу даже при свете дня. Но мы не могли не проводить его в последний путь. Отец Кэллеген замечательно отслужил над гробом. Даже выдал премилый панегирик в конце.

— Во-во! — подал голос Козерог. — Я был бы тронут до глубины души, если б он правильно выговаривал фамилию покойного.

— Как бы там ни было, — продолжал Мишка, — он сказал нам, что здесь будут еще одни похороны, вот мы с Козлом и решили дождаться и выразить соболезнование… Мистер Де Френц был вашим другом?

— Не совсем, — ответила Рия. — Но мы подумали, что кому-то надо присутствовать.

— Чертовски верно! — снова встрял Козерог. — С каждой человеческой смертью становится меньше и нас. Вот только Добряк Пуджи если нас и уменьшил, то ненамного. Угораздило же иметь такое идиотское имя — Пуджи?

Козерог помотал головой и сделал большой глоток из бутылки. Рия сверкнула на него глазами.

— Как можно вот так пить целыми днями?

— Практика, человек, практика… — ответил Козерог, засмеялся и икнул. Мишка строго посмотрел на него.

— Пожалуйста, извините моего друга, — сказал медвежонок. — Он пьян и груб, но намерения у него добрые.

— Давай-давай, наври им еще, какое у меня золотое сердце.

— Мы знали Лукаса Де Френца еще до его смерти, — затараторил медвежонок, словно боялся, что кто-то сейчас переменит тему. — То есть до его первой смерти. Хороший был человек. Всегда остановится, поговорит… По-моему, он и Козерога любил. У него было доброе сердце. А когда он вернулся из мертвых и мы пришли навестить его, он нас не узнал. Михаил был не похож на того счастливого человека, каким он был прежде. Как вы думаете, он и вправду был ангелом?

Рия было собралась ответить, когда внезапно все изменилось. Сначала послышалась музыка. Хор голосов, множества голосов, но каждая взятая нотка различима и ясна, словно перебирание струн гигантской арфы. Звук нарастал, становился невыносимо громким, заставляя тела звучать в резонанс. Все прижали руки к ушам, но звук приглушить не удавалось. Он трепетал в их плоти и отзывался эхом в костях. В небе возник свет и затмил все окружающее. Он слишком слепил глаза, чтобы можно было определить его цвет: неистовое пламя иллюминации, будто падающая на Землю звезда, иссушало глаза, хотя глаза у всех были плотно зажмурены. Свет и музыка затопили мир. И все же они открыли глаза и увидели: на землю спускались ангелы и становились все ярче и красивее, чем что-либо и когда-либо виденное человеком или животным.

Ангелы спускались все ниже — пламенеющие и не тающие снежинки, блистательные и искрящиеся, каждый из них по-своему уникален и восхитителен. Рия хотела отвернуться и не смогла. По щекам ее текли слезы: ангелы были слишком, слишком красивы, чтобы быть реальными. Ангелы были больше чем реальными, как будто она сама и все другое было не чем иным, как небрежным, неоконченным наброском. Эриксон тоже смотрел и плакал, плакали Мишка и Козерог. Они присутствовали при явлении власти, благодати и красоты, стоявших выше реального мира, и все сознавали это.

Ангелы парили над открытой могилой и пели о любви и потере, о делах, оставшихся незавершенными. Они взмывали и планировали в воздухе, ни на мгновение не оставаясь без движения и не приземляясь. Они медленно и плавно взмахивали огромными крыльями, а затем стремглав взмыли вверх, растворившись в небе. Слепящий свет и оглушительное пение резко оборвались, и вернулась действительность, хотя эхо великолепия все еще трепетало в тех, кто наблюдал за ними. Рия вытянула из рукава платочек и быстро промокнула наполненные слезами глаза и влажные щеки. Мир показался серым и унылым без ангелов, однако в душе своей Рия не нашла сожаления о том, что ангелы улетели. Они были слишком красивы, слишком совершенны. Они испугали ее. В них не было ничего похожего на жалость или сострадание. Ни признака участия или милосердия. Они были ангелами, Божий мир создал их, а миру людей они были чужими. Рия перевела взгляд на могилу перед собой и медленно улыбнулась, увидев ясный бесцветный огонь, горящий на верхушке надгробного камня Лукаса. Не имеющий источника и неколебимый порывами ветра, огонь горел, и Рия знала наверняка, хотя никто ей об этом не говорил, что вот так он будет гореть всегда — в память о человеке, который, пусть ненадолго, принес с собой на Землю ангела.

— Ну, что ж, — Эриксон обрел наконец дар речи: голос его чуть дрожал. — Вот вам и ответ на вопрос, был у покойного ангел или нет.

— Ага, — сказал Козерог. — Ну и ну! Видали, а? Вот это эффекты! — Он поднес ко рту бутылку и затем вдруг опустил ее, не отпив. В это мгновение в алкоголе он не нуждался. Что-то более значительное сжигало Козерога изнутри. Он ухмыльнулся Мишке, и бутылка в его руке дрогнула.

Мгновением позже прилетел звук выстрела. Козерог тупо уставился на отбитое горлышко, все еще зажатое в кулаке. Эриксон выхватил пистолет и крикнул, чтобы все залегли. Припав на одно колено, он дико озирался по сторонам. Рия бросилась на землю и прижалась к ней, вцепившись пальцами в траву, словно пытаясь содрать, как покрывало, дерн. Медвежонок нырнул под лапу козлу. Прогрохотал второй выстрел, и Козерог, покачнувшись, отступил на шаг. Широко раскрытыми испуганными глазами он глянул вниз на расплывающееся на брюхе кровавое пятно. Мишка крепко взял его за руку и изо всей силы дернул вниз.

Просвистели еще две пули, но их приняли на себя надгробия. Эриксон наконец разглядел человека в деревьях и дважды выстрелил в него. Фигура с винтовкой даже не попыталась уклониться. Коротко выругавшись, Эриксон тщательно прицелился. Много труднее, чем большинство может себе представить, подстрелить человека из пистолета на расстоянии. Даже в Шэдоуз-Фолле. К несчастью, у стрелка в деревьях была винтовка с оптическим прицелом. В то мгновение, когда эта мысль обожгла Эриксона, он забыл о прицеливании и резко нырнул за надгробие, за которым лежал. Только он успел укрыть голову за надгробный камень, как две пули просвистели в воздухе там, где только что была его голова. Эриксон быстро прикинул, что в сложившейся ситуации здравый смысл пригодится больше, нежели героизм. В частности, здравый смысл призывал не отрывать от земли голову и не пытаться бороться с кем-то, кто превосходит тебя оружием.

Оглядевшись вокруг, шериф убедился, что спутники в безопасности. В нескольких футах от него лежала Рия, защищенная рядом надгробий. Шерифу было видно, как шевелятся ее губы, но молится она или ругается, было неясно. Эриксону подумалось, что он смог бы угадать. Мишка лежал рядом с постанывающим Козерогом, пытаясь заслонить семифутовую тушу своим миниатюрным телом. Двое рабочих укрылись в отрытой могиле. В любое другое время Эриксон нашел бы это забавным, но сейчас забавляться было недосуг. Он осторожно высунул ствол пистолета из-за надгробия и дважды пальнул вслепую — так, чтобы снайпер не застаивался.

Ответных выстрелов не последовало, и, выдержав долгую паузу, Эриксон очень осторожно выглянул из-за камня. Держа в руке уоки-токи, снайпер с кем-то переговаривался. Эриксон чуть улыбнулся. Теперь снайпер мог говорить, с кем его душа пожелает: из Шэдоуз-Фолла ему деваться некуда, он себя обнаружил. Краешком глаза шериф вдруг заметил движение и, обернувшись, увидел, как автомат Времени быстро вышел из-за деревьев и направился к снайперу. Убрав радио, тот быстро поднял винтовку и выстрелил. Пуля попала в галстук на груди автомата. Покачнувшись от удара, металлическая фигура продолжила движение. Снайпер выстрелил второй раз — голова автомата взорвалась. Автомат остановился в нерешительности там, где в него угодила пуля, и снайпер двумя выстрелами поразил его колени. Упав на землю, автомат неуклюже задергался. Эриксон нахмурился. Автоматы Времени были чертовски практичны, однако предел жесткой эксплуатации существовал и у них. Далее в дело вступал Джек Фетч. Значит, скоро он появится здесь. Такого Время, конечно же, не потерпит. Эриксона даже передернуло при мысли об этом. Снайпер может себе думать, что ситуация у него под контролем, но пугало все расставит по местам. От Фетча снайперу даже убежать некуда. Но, заслышав звук приближающегося вертолета, Эриксон понял, что снайпер собирается уносить ноги.

Звук быстро усиливался, и через несколько секунд над кладбищем завис черный военный вертолет без опознавательных знаков. Деревья с неохотой гнулись под струями воздуха от ревущих винтов, но снайпер не покидал позиции. На борту вертолета открылась дверь, вниз полетел веревочный трап. Закинув за плечо винтовку, снайпер стал карабкаться по нему в вертолет.

Эриксон поднял пистолет и тщательно прицелился.

«Не-е-ет, приятель, так запросто тебе не уйти».

Шериф нажал на спуск, но трап качался туда-сюда, и пуля прошла мимо.

Вертолет развернулся носом к Эриксону, и он мгновенно понял зачем.

«О дьявол…»

Едва шериф успел припасть к земле, как заработали пулеметы. Вокруг засвистели пули, глухо плющась о камень и скалывая его края. Эриксон сжался в комок.

«Да кто они, черт возьми, такие? Наемники? Чьи?»

Можно было уже не высовываться, чтобы следить за снайпером: тот наверняка в вертолете, и ничем его теперь не достанешь. А он, шериф, лежит, прижатый к земле превосходящей огневой мощью. И ничего не может поделать. И никто ничего не может поделать.

Мишка был другого мнения.

Он выбежал из-за надгробий — коротенькие ножки несли медвежонка удивительно быстро — и рванул к вертолету. Оружия у него не было никакого, но на мелкой мохнатой мордочке была решимость и никакого сомнения. Пули взрывали землю по обеим сторонам от него, но ни разу не попадали в цель, потому что… Потому что это был Мишка, и потому что он еще сохранил остатки своего волшебства. Стремглав преодолев остававшееся до лестницы расстояние, он вскарабкался в вертолет следом за снайпером. Стремительно выбросив мохнатую лапу, Мишка ухватил стрелка за лодыжку. Вскрикнув, тот ударил медвежонка ногой, но от захвата избавиться не смог.

— Отцепись, сатана! Выродок! — В крике снайпера звучал гнев, но было также и что-то похожее на страх и отвращение. Мишка не отцеплялся.

— Ты подстрелил моего друга, — выдохнул он. — Ты подстрелил моего друга!

Из-за двери вертолета высунулся человек в камуфляже и стал целиться из пистолета в голову Мишке. Волшебная сила, хранившая его, имела предел, и Мишка знал это. Его лапа резко сжалась, ломая лодыжку снайперу, затем ослабила хватку, и косолапый полетел вниз. Сильно ударившись о землю, через секунду он был уже на ногах и беспомощно наблюдал за удаляющимся вертолетом.

Из-за надгробий медленно поднимались на ноги Рия и Эриксон и, желая сделать что-то полезное, принялись старательно отряхивать друг друга от пыли.

— Кто это были? — спросила Рия голосом не таким уверенным, как ей хотелось бы.

— Понятия не имею, — ответил Эриксон. — Но выясню обязательно.

К ним рысцой возвращался Мишка.

— Вы слышали, как он обозвал меня? Сатаной! А еще выродком! Что, я похож на сатану, что ли? Да я хренов плюшевый мишка!

Не дожидаясь ответа, он прошмыгнул мимо Рии и Эриксона и опустился на колени рядом с Козерогом, которому удалось сесть, привалившись спиной к могильному камню. Плащ его спереди был мокрым от крови. Дышал он мелко, часто и прерывисто, но глаза были ясными. Мишка осторожно взял его грубую переднюю лапу в свою.

Рия повернулась к рабочим, выкарабкивавшимся из могилы:

— Вы двое! Живо за доктором. Или, если найдете, каким-нибудь лекарем-чародеем. Будет упираться — скажите, я велела. Бегом!

Могильщики разом кивнули и так рванули, будто от расторопности зависели их жизни. Рия присела на колени перед Козерогом и начала расстегивать пуговицы его плаща.

— Я бы не стал, — быстро проговорил Эриксон. — Возможно, плащ — единственное, что удерживает его тело от разложения. Оставь это специалистам.

— Конечно, — ответила Рия. — Ты прав. Просто я… Я думала, что могу что-нибудь для него сделать.

— Не мучьте налогоплательщиков, — охрипшим голосом произнес Козерог. — Ради Бога. Я не привередлив.

— Как себя чувствуешь? — спросил Эриксон.

— Хреново. Еще дурацкие вопросы будут?

— Побереги-ка силы, — сказал Мишка.

— Видел, как ты рванул, — сказал ему Козерог. — Неплохо для такого низкопопого, как ты. Снайпер от страха надул в штаны. — Засмеявшись было, он болезненно поморщился и умолк, из уголка рта вытекла струйка крови. — Дьявол, — пробасил он. — Дурной знак. Люди, сделайте кто-нибудь доброе дело, вытащите меня отсюда куда-нибудь на фиг. Подыхать на кладбище я расцениваю как надругательство над личностью и категорически отказываюсь делать это.

— Тебя нельзя трогать, это опасно, — сказал медвежонок. — Лучше заткнись и лежи спокойно, не то я тебя свяжу.

— Кто угодно, только не ты, Мишка. Не в твоем это стиле. Однако спасибо за идею.

Рия поднялась с колен и, сделав головой знак шерифу следовать за ней, отошла в сторону. Удалившись на достаточное расстояние, Рия прямо взглянула на Эриксона.

— Давай без дипломатии, Ричард. Каковы его шансы?

— Не очень хорошие, — признался шериф. — Ранения в живот всегда опасны. На спине у него выходное отверстие в палец толщиной, а судя по тому, что он кашляет кровью, можно с уверенностью сказать: пуля зацепила легкое. Из людей мало кто выживает после таких ранений, но раз он… В общем, кто бы он ни был, шанс у него все же есть.

— Но почему стреляли в него? — спросила Рия. — Если снайпер пришел сюда в такую даль кого-то убить, почему не избрать мишенью кого-нибудь поважнее, тебя или меня например? Мишенью, которая с лихвой окупит все усилия?

— Логично. Но ответа у меня нет.

Рия устало покачала головой.

— Что, черт побери, происходит в Шэдоуз-Фолле? Сначала убийства, потом Джеймс Харт, теперь снайпер с армейским прикрытием. Здесь что — все с ума посходили?

— Не знаю, — проговорил шериф. — Может, и посходили. Но я так думаю: кто-то приводит в действие четко продуманный план игры. Вертолет не мог бы долететь досюда незамеченным столькими службами контроля — естественными и сверхъестественными. Или проспала наша безопасность, или…

— Или в Шэдоуз-Фолле завелся изменник, — медленно договорила Рия. — Кто-то предал нас внешнему миру.

5. ПОТАЕННЫЕ МЕСТА

На скорости, вдвое превышающей разрешенную, ревя мотором и визжа покрышками, машина Лестера Голда вильнула за угол и помчалась по пустой дороге, будто преследуя по пятам самого дьявола. Шин Моррисон, рок-певец и по совместительству бард конца шестидесятых, обеими руками вцепился в ремень безопасности и полными страха глазами смотрел вперед, в одно мгновение припомнив всю свою жизнь. Ужасающе большая часть ее прошла в барах, и Моррисон сейчас страстно мечтал оказаться в одном из них со стаканом двойного бренди в руке. Бренди хорошо снимает стресс. Лестер Голд, Тайный Мститель и Человек Действия, казалось, пребывал в счастливом неведении по поводу того, что его манера вести машину далека от общепринятой. Он продолжал жизнерадостно рассказывать о своих былых подвигах на ниве искателя приключений и, проворно орудуя рычагом переключения передач, выжимал последние капли скорости из вибрирующей от натуги машины.

Моррисон еще раз освежил в памяти мысль о баре и вновь скептически вслушался в речь рассказчика. Старик за рулем по-прежнему разглагольствовал о своих приключениях в тридцатые и сороковые, словно было все это не далее как вчера. В другой, более спокойной обстановке Моррисон нашел бы их занимательными, однако в данный момент его больше заботило, чтобы машина развалилась на части как можно позже. Будь машина лошадью — она сейчас бешено выпучивала бы глаза, а во рту ее пузырилась бы пена. По мере приближения к городу движение на дороге начало возрастать, и Голд нехотя сбросил скорость до уровня, близкого к разрешенной. Моррисон вздохнул с облегчением и решил: как только они остановятся у ближайшего светофора, он выскочит из машины и бросится куда глаза глядят. Но, похоже, на красный свет они останавливаться не собирались…

Городская окраина мелькнула размытым мазком домов-близнецов с аккуратно постриженными лужайками и автомобилями на подъездных дорожках. Люди останавливались помахать вслед машине Голда, и он каждый раз радостно махал им в ответ. Лучше б не махал, думал Моррисон. Он чувствовал себя более безопасно, когда обе руки Голда покоились на руле. Внезапно Лестер бросил машину вправо, не заботясь о второстепенных деталях — таких, как зеркало или поворотник, — и с визгом затормозил на подъездной дорожке возле симпатичного дома.

Моррисон решил чуть-чуть посидеть в машине — пока не успокоится дрожь в ногах — и стал рассматривать дом снаружи. Ожидал он несколько другого. Это был обыкновенный дом на обыкновенной улице, в самом центре тихой окраины Шэдоуз-Фолла. Не большой и не маленький, с аккуратно разбитым цветником и каменной чашей пруда, полной темной и вязкой на вид воды. Далеко в конце улицы кто-то выгуливал собаку и полдюжины мальчишек пинали мяч. Не такой ожидал он увидеть штаб-квартиру Тайного Мстителя.

Тем временем Голд, выйдя из машины и обойдя ее, уже придерживал открытую со стороны Моррисона дверь. Он так и не закрыл рта, продолжая что-то рассказывать об убийствах, связанных с Голубым карбункулом, и о Повелителе Боли (Моррисон расслышал только первые фразы). Еще не вполне очухавшись от сумасшедшей езды, Шин Моррисон выбрался из машины и, дождавшись короткой паузы в словесном потоке Голда, кивком головы показал на дом:

— Это он и есть, тайный приют Тайного Мстителя?

— А ты что ожидал увидеть? — радостно кивнул Голд. — Замок на горе? Я всего лишь садовник на пенсии. И садом своим горжусь. Видел бы ты его летом, Шин! Летом от него глаз не оторвать. Ну, ладно, пойдем, только постарайся не наступить на эту клумбу: я только-только посадил в нее пару луковок.

Моррисон прошел вслед за Голдом в дом, ступая как можно осторожнее, и, войдя, обнаружил, что интерьер здания под стать его внешнему виду. Симпатичное жилье пенсионера-дачника с ковриками в тон обстановке, удобной мебелью и картинами на стенах, изображавшими смышленых детишек с огромными глазами. Моррисона едва не стошнило, в точности как после того, как он смешал однажды в стакане польскую водку и бренди «Наполеон» — просто так, чтобы попробовать, каково оно будет на вкус (Вообще-то на вкус получилось довольно неплохо, но это «неплохо» было только первые десять минут, пока его желудок не вывернуло наизнанку.) Моррисон вымучил вежливую улыбку. Голд осклабился в ответ, мол, его не проведешь, но за внимание — спасибо.

— Домик маленький, зато — свой. Банку все выплачено, и теперь каждый квадратный дюйм здесь принадлежит мне. Предполагалось, что это будет дом для меня и жены, когда мы уйдем на заслуженный отдых и продадим цветочный магазин. Но Молли умерла буквально через год после того, как мы вышли на пенсию. Это было для меня ударом. Всю жизнь думал, что преклонные годы мы скоротаем вместе. Не судьба. И дом без нее кажется таким пустым. Мы с женой задумали столько всего: кое-куда съездить, кое с кем повидаться… Но как только я остался один, все наши планы вдруг потеряли привлекательность… В общем, никуда я не поехал. Остался здесь, поддерживаю чистоту и порядок, ухаживаю за садом. Было время, подумывал продать дом и купить что поменьше, но так и не решился. В комнатах столько вещей Молли, и до тех пор, пока они там, я не могу избавиться от чувства, что она где-то в доме, в другой комнате или вышла на минутку. Понимаю, глупо, конечно, но я так по ней скучаю… Ну ладно, не затем ты здесь, чтобы выслушивать стариковские бредни… Ты же пришел узнать о Тайном Мстителе, правильно? Пойдем.

Он стал подниматься по ступеням к следующей двери. Моррисон скорчил рожу Лестеровой спине, однако послушно последовал за ним.

«Небось сейчас откроет шкаф и станет показывать старое тряпье. Потом заставит торчать над альбомами с вырезками и фотографиями. Когда же я научусь говорить людям “нет”?!»

Голд остановился у первой двери в конце лестницы, достал массивный медный ключ и отпер замок. Толкнув дверь, он шагнул в сторону, пропуская Моррисона вперед. Тот, изобразив на лице внимательную заинтересованность, улыбнулся, кивнул Голду и шагнул в другой мир.

Комната не отличалась особой вместительностью, но от стены до стены и от пола до потолка была забита коллекцией сувениров, личных вещей и атрибутов актера, исполнявшего роль искателя приключений. Книжный шкаф заполняли старые дешевые журналы на газетной бумаге и книги в бумажных переплетах. Стеклянная витрина тоже была полна странными и малопривлекательными предметами, каждый с аккуратной бирочкой — из какого приключения привезен. Всюду были фотографии старых друзей и врагов и даже афиша черно-белого фильма сороковых годов, изображавшая Тайного Мстителя в полный рост. А еще там был костюм — на манекене, стоявшем в застекленной витрине. Наряд этот больше напоминал бронежилет, но было в нем определенно что-то показное и щегольское. Моррисон медленно бродил между стеллажей с книгами и витрин, и в душе его просыпалось что-то от маленького мальчика тех времен, когда он еще верил в героев и злодеев. Шин оглянулся на ухмылявшегося ему от порога Голда.

— Добро пожаловать в мою берлогу! — весело воскликнул старик. — В основном тут, конечно, хлам. По уму-то в комнате давно пора сделать генеральную уборку, очистить место, но жалко буквально каждую мелочь. Даже несмотря на то, что большинство моих приключений — вымысел.

Моррисон очнулся от задумчивости перед афишей с огромной фотографией Тайного Мстителя в полном облачении, висевшего на дверце мчащегося автомобиля с автоматом в руке:

— Так это… вы?

— Нет. Здесь снят Финлей Джекобс, актер, игравший меня. А с костюмом они сделали все неправильно. Говорили, он недостаточно драматичен. Возможно, оно и так, но, вступая в схватку, я должен быть уверенным в том, что не споткнусь, наступив на полу собственного плаща. Сериал приносил прибыль, но недостаточную для съемок продолжения. Студия уже приобрела права на «Тень» и на «Паука», и рейтинг обоих сериалов был выше моего. Ко мне потеряли интерес. Но, знаешь, я не очень-то переживал. Они напортачили с сюжетами, переврали все детали. Даже заставили меня болтаться на тросе, переброшенном между зданиями. Не приходилось пробовать? Поначалу ничего, а потом начинает здорово резать руки. Ведь я обычно передвигаюсь на автомобиле. Я опережу твой вопрос — нет, это был бэтмобиль. Автомобиль мне нужен был лишь затем, чтобы как можно быстрее добраться из одного места в другое. А супердвигатель, по реву которого можно было меня узнать издалека, мне нужен был в самую последнюю очередь. На перекрестках собирались бы толпы охотников за автографами.

— Простите, не понял, — медленно проговорил Моррисон. — Похождения в журналах и книгах ваши, а в сериале — не вы?

— Я отлично помню все приключения, — Голд пожал плечами, — но ни одно из них не было настоящим, пока я не появился здесь. Я стал реальным в тот самый момент, когда решил остаться в Шэдоуз-Фолле, как и всякая легендарная личность, которая приходит сюда. Прежде чем умереть, необходимо стать реальным. Но до этого было столько различных версий меня самого, что я потерял им счет. Так что мне решать — что было, а чего не было. По-моему, прав на это у меня больше, чем у кого-то другого, а?

Моррисон кивнул и оглянулся на застекленные витрины. Одна была полна игрушек и безделиц времен сороковых-пятидесятых. Бровь его поползла вверх: нынешние коллекционеры за все, что он видит перед собой, готовы выложить уйму денег. Особенно если вещи еще и с автографом их владельца… Однако все это было в другом мире, и в тот, другой, мир возврата отсюда нет. Он подошел к отделанному кожей альбому и принялся переворачивать тяжелые толстые страницы. В альбоме были вырезки из старых газет, аккуратно вставленные в рамки и датированные — от конца шестидесятых и далее. Все они были о помощи Тайного Мстителя, которую тот оказывал в связи с удивительными и странными преступлениями, происходившими в Шэдоуз-Фолле. В заметках Голд фигурировал когда консультантом, когда помогал детективам вести расследование, изредка появлялась фотография его самого, снятого в полном облачении на месте задержания злодея. Было что-то почти сюрреалистическое в том, что костюм никогда не менялся, а человек, облаченный в него, с годами неуклонно старел. Моррисон оглянулся на Голда.

— А эти вырезки… Все это на самом деле происходило в Шэдоуз-Фолле?

— О да. Официально я был на пенсии, занимался своим цветочным магазином, чтобы хоть чем-то занять себя, но время от времени, как только действующий шериф сталкивался с чем-то странным и необъяснимым, он мне потихоньку давал знать — мол, нужна твоя помощь. Я всегда пытался сделать все, что в моих силах, и не опозорить мою легенду. Я не надевал костюма, за исключением вызовов на фотосъемку. Старому человеку трудно выглядеть достойно в плаще и трико. Мне нравилось думать, что я полезен людям, но не назойлив. Не то чтобы это все были, так сказать, серьезные правонарушения. По большей части они серьезными не были. Та заметка, которую ты сейчас открыл, — о деле, когда я помог задержать Пугающего Призрака, полупрозрачного джентльмена в длинном дождевике, который заявлялся в общественные места и пугал людей, демонстрируя им свои внутренности. Насколько я помню, довольно неприятный тип. Вскоре вслед за этим я вытащил ребенка Крэмптона из завала и помог задержать женщину, убившую жену своего любовника и затем пытавшуюся повесить убийство на него самого.

Моррисон долистал альбом до конца. Последняя вырезка была трехлетней давности. Даже не колонка, а полколонки, без фотографии. Почтительно закрыв альбом, он опять обернулся к Голду.

— Потрясающая комната, — наконец заговорил он, интонацией пытаясь дать понять, насколько искренне он поражен. — Никак не думал, что вы участник стольких… настоящих серьезных дел.

— Для меня все они были настоящими. Я отлично помню все, что написано обо мне, даже теми любителями скандалов, которые на закате моей карьеры сделали из меня супергероя. События всех историй для меня так же реальны, как реально содержание этого вот альбома. Даже если что-то и не происходило реально. Понимаю, это звучит сложновато, но для меня все просто. Мир, в котором я живу теперь, кажется чуть бледнее и скучнее, чем есть, но я думаю, он кажется таким большинству пожилых людей. Тайный Мститель — герой не нашего времени, это герой прошлых, не таких мудреных, как наши, лет. И когда мы с Молли занимались цветочным бизнесом, я был по-настоящему счастлив.

Моррисон неторопливо кивнул:

— Много людей видели эту комнату?

— Не очень. Нынче только самые преданные коллекционеры помнят меня, а остальным нет дела. Шэдоуз-Фолл полон вымышленных персонажей, ставших легендами, и большинство из них куда более знамениты, чем я. Близких у меня нет, а родственников Молли всегда смущало мое прошлое. Вот я и собрал это прошлое в одной комнате и запер на замок. Время от времени захожу сюда — пыль вытереть, что-то вспомнить… Но как же все круто повернулось-то. Эти убийства просто выходят из-под контроля. Шериф Эриксон слишком молод, чтобы помнить меня, зато я ничего не забыл. Я полон сил как никогда прежде. Пришло время выйти из запаса. Городу нужен Тайный Мститель.

Если б кто другой выдал такую длинную речь, Моррисон наверняка отвернулся бы, скрывая душащий смех. Но что-то в голосе Голда, в его поведении и спокойном достоинстве, с которым он все это произнес, вселяло в Моррисона надежду. Ему очень хотелось верить этому человеку, и впервые в жизни, теряясь, он не находил слов и только молча кивал.

— Не тревожься. — Голд улыбнулся. — Костюм надевать я не собираюсь. Трико и накидка с капюшоном — это все игрушки для подростков. Я только возьму кое-какие вещи, и пойдем.

Моррисон собрался было кивнуть, но вдруг замер: открыв витрину, Голд как бы ненароком вытянул оттуда самыйвнушительный пистолет, какой только приходилось видеть Моррисону когда-либо. С легкостью Голд взвесил его на ладони, проверил, заряжен ли он, и положил рядом, занявшись пристегиванием наплечной кобуры. Затем, вложив пистолет в кобуру, немного порепетировал: несколько раз быстро выхватил его оттуда и вложил снова.

— Я, Шин, всегда выбираю большую пушку, — мимоходом обронил Голд. — На тот случай, если кончатся патроны, можно использовать ее, как дубинку.

Моррисон подозрительно посмотрел на Голда, но тот, похоже, совсем не шутил. А затем Голд опять полез за стекло, и Моррисон обомлел опять: Голд вытащил оттуда что-то очень похожее на гранату.

— Лестер, вы шутите?

— Мудрый человек всегда предусмотрителен, — спокойно пояснил Голд. Выпрямившись, он задумчиво посмотрел на Моррисона. — Эти твои… эльфы… Стрельба не очень их потревожит, а?

— Не очень, — сказал Моррисон. — Поверьте, Лестер, они полюбят вас.

Голд пристально посмотрел на Шина, не до конца уверенный, что ему понравился тон в голосе барда, пожал плечами и натянул пиджак, пошитый так, чтобы полностью скрывать наплечную кобуру с пистолетом. Небрежно опустив гранату в карман пиджака, Голд вежливо притворился, что не заметил, как поморщился Моррисон.

— Эти твои эльфы, Шин… Нам и в самом деле так уж необходимо иметь с ними дело? Я вот о чем: много ли проку от стайки остроухих людей с крылышками, когда ищешь безжалостного убийцу?

— Вам никогда не приходилось встречаться с народом Фэйрии?

— Не приходилось. И никогда не думал, что у нас будет что-либо общее.

— Прежде всего, никакие они не мои. Они принадлежат самим себе и никому другому, и сама мысль принадлежать человеку определенно им не понравится. Они о нас вообще-то не самого высокого мнения. Иногда, правда, балуют, как любимых домашних животных. Во-вторых, эльфы совсем не такие, как вам кажется. Они народ древний, дикий и величественный. А еще они — гордые, заносчиво-надменные и откровенно порочные. Они получают удовольствия в дуэлях, вендеттах и вообще в резне как таковой, и никому еще не удалось воззвать к их голосу разума. Но поскольку я тоже гордый, заносчивый и рисковый парень, мы прекрасно ладим друг с другом. Люди почти забыли старые сказки и легенды, давшие жизнь Фэйрии, и давно уже подвергли цензуре и приукрасили страну эльфов и ее жителей на свой лад, представив их чем-то вроде Диснейленда. Отчасти это правда. Есть там места, где вам шагу ступить не дадут маленькие порхающие существа. Я не любитель часто бывать там, особенно на трезвую голову. Эльфы потрясающий народ: изначально невероятно жестокие, они отчаянно великодушны и честны. Живут они замкнуто, и все вокруг будут только счастливы, если так будет продолжаться и дальше.

— Чем больше ты мне о них рассказываешь, — Голд взглянул на него с сомнением, — тем меньше во мне уверенности, что это хорошая идея. Может, мне стоит прихватить винтовку и немного зажигательных патронов — так, на всякий случай?

— Не помешает, — загадочно улыбнулся Моррисон.

Голд отвернулся, бормоча под нос, и стал набивать карманы всякой всячиной — должно быть, полезной. Моррисон взглянул на небольшую стопку старых комиксов о супергерое, каждый в чехле из полиэтилена, предотвращающем старение бумаги. Нелегко было соотнести Голда и идеализированного, мускулистого героя, красовавшегося на обложках. Голд тоже был крупным мужчиной и находился в великолепной для его лет форме, но ничего сверхчеловеческого в нем не чувствовалось. Впрочем, подумалось Моррисону, трудно ожидать большого реализма от той среды, где женщин, как правило, отягощали тяжелые груди, но не головы. Подняв глаза, он увидел, что Голд закончил приготовления и смотрит на него выжидающе.

— Я дороги не знаю, Шин, так что машину вести тебе. Моррисон улыбнулся и покачал головой:

— На машине мы не поедем, Лестер. Эльфы живут в своем обособленном мире — в стране-под-горой. Это древний мир, много древнее нашего, и входы туда можно пересчитать по пальцам. Когда-то давным-давно все было по-другому, но эльфы вели жестокую и кровопролитную войну с кем-то или с чем-то, о которой они до сих пор не хотят говорить. Непонятно, выиграли они эту войну или проиграли, но тысячи лет назад они отступили к подножию горы и перекрыли почти все пути к себе. Что, по сути, означает: отсюда к ним не попасть. Только по приглашению. К счастью, я значусь в их гостевом списке, поскольку я бард, так что стоит мне щелкнуть пальцами, а потом каблуками — и мы на месте.

— Шин.. Ты сегодня случаем не курил ничего такого? — задумчиво глядя на Моррисона, спросил Голд.

— Знаю, знаю, — рассмеялся Моррисон, — это звучит по-дурацки даже для Шэдоуз-Фолла, но эльфы живут по своим законам, и образ мысли у них тоже не такой, как у нас Доверьтесь мне: я уже делал это не раз. У вас шкаф есть?

— Разумеется, у меня есть шкаф. Что за странный вопрос?

— Не мог бы я на него посмотреть? Прошу вас.

Голд тяжелым взглядом окатил Шина, сильно подозревая, что тот над ним издевается, и повел гостя из своего музея. Тщательно закрыв дверь на замок, он предложил Моррисону пройти в следующую комнату. Это была спальня — чистенькая, уютная и почти начисто лишенная индивидуальности. Создавалось впечатление, что оборудованием и меблировкой спальни занимался опекун, к тому же начисто лишенный воображения. Моррисон внутренне содрогнулся, но быстро погасив неприязнь, все внимание сосредоточил на шкафе — напоминающей большой монолит и вызывающе заурядной махине, стоявшей у дальней стены. Одобрительно кивнув, Моррисон подошел к шкафу и открыл дверцу. Аккуратные ряды одежды на вешалках встретили его взгляд.

— И что теперь? — поинтересовался Голд. — Скажем «привет» и будем дожидаться ответа?

— Не совсем так. — Сдвинув в сторону тяжелое пальто, Моррисон забрался в шкаф. — За мной, Лестер. Здесь полно места.

С сомнением покачав головой и пригнувшись, Голд шагнул к Моррисону и встал рядом.

— Даже не верится, что я это делаю, — сказал он. — И очень рад, что никто меня сейчас не видит. А то могут подумать, будто мы с тобой занимаемся некой странной сексуальной практикой.

— Я в практике не нуждаюсь, — отрывисто бросил Моррисон. — Опыта хватает.

Голд остро посмотрел на него. Моррисон засмеялся, протянул руку и плотно захлопнул дверцу. Долгое мгновение ничего не происходило. Было темно, душила клаустрофобия, но Голд находил утешение в родном запахе висевшей в шкафу одежды. Не видя, а скорее чуя Моррисона рядом с собой, он вдруг начал чувствовать, как стало шириться расстояние между ними. Затем появилось ощущение пространства вокруг него самого: то ли шкаф вдруг начал расти вширь, то ли сам он стал невероятно сжиматься. Он попробовал было рукой дотянуться до Моррисона, но остановил себя. Это могло показаться слабостью, а Голд в последнее время не позволял себе слабостей. Ржавчине только дай начаться, и потом уже ничем не остановишь. Позволь себе только раз почувствовать старость…

— Поехали, — раздался рядом голос Моррисона, и желудок Голда съежился от того, что пол под ногами резко пошел вниз — как в лифте. Скорость спуска быстро росла, но из-за темноты Голд не мог определить, насколько быстрым было движение. Висевшая в шкафу одежда куда-то исчезла, и Голд осторожно протянул вперед руку — потрогать, что находилось перед ним. А перед ним была пустота — по крайней мере, на расстоянии вытянутой руки. Но шагнуть вперед он не решился, остановленный тревожным видением себя и Моррисона, спускающихся в недра земли на платформе размером с дно платяного шкафа. Он отчетливо представил себе бесконечное падение в черную глубину, и холодные бусинки пота выступили на висках героя.

Скорость снижения резко замедлилась, заставив Голда чуть-чуть присесть, следом темноту разрезал ослепительный свет, и Лестер непроизвольно вскрикнул. Быстро заморгав, он стал тереть слезящиеся глаза и лишь затем, опустив руки, огляделся по сторонам.

Они с Моррисоном стояли на казавшейся здесь совершенно неуместной маленькой деревянной платформе посреди зеленой равнины, простиравшейся на все стороны света, покуда хватало глаз. Ни домов, ни строений — бескрайнее спокойное море шелковистой травы. Полуденное солнце было болезненно ярким, но сам воздух — приятно прохладным. Глубоко вздохнув, Моррисон обратился к Голду с беспечной улыбкой:

— Приехали, Лестер. Добро пожаловать в страну-под-горой.

— Что-то эльфов не видать, — безучастно проговорил Голд. — И вообще я ничего не вижу, кроме травы.

— Терпение, Лестер. Здесь нельзя торопить события. В Фэйрии понятие о времени сильно отличается от нашего. Собственно говоря, поэтому они и могут так независимо существовать. Старик-Время способен контролировать Фэйрию лишь отчасти. Возможно, когда-нибудь или Фэйрия, или сам старикан перейдут границы условно дозволенного, и развяжется битва битв, в итоге которой выяснится, кто здесь на самом деле главный. Но поскольку ни он, ни эльфы толком не знают, каковы будут последствия, они просто оставили все как есть и счастливы этим, стараясь не гнать волну.

— Все это очень хорошо, — сказал Голд тоном, выдающим его противоположное мнение, — ну а где эльфы-то?

— Наблюдают за нами. Меня они знают, а вот вас — увы. Прошлая их война черт разберет с кем сделала их осторожными, подозрительными и немножечко параноиками. Как правило, эльфам нет особого дела до визитов людей. Сейчас они решают, пустить нас или прибить на месте. Причем обоих. Лестер, постарайтесь выглядеть обаятельным и интересным.

— Прошу прощения. Это не мой типаж. Рискового и грозного я еще могу изобразить, если от этого будет прок.

— Главное, Лестер, не заводитесь. И будьте другом, уберите руку и не тянитесь за своей пушкой. Давайте не будем давать им повода, а?

— Я начинаю думать, что идея ваша была не слишком остроумна. Мне не нравится это место, мне не нравится способ передвижения, приведший нас сюда, и я совершенно точно знаю, что желания знакомиться с эльфами у меня нет. Как насчет того, чтобы вернуться домой?

— Боюсь, Лестер, что в этом я вам не помощник. Здесь так не делается. Мы вошли в приемную и не можем уйти, пока нам этого не позволят. И не смотрите на меня так: я знаю, что делаю. Я бывал здесь сто раз, и ни разу они меня не прогнали. Правда, я никогда с собой никого не брал. Не хмурьте так брови, Лестер, а то споткнетесь. Я ведь бард, пою старые песни, рассказываю старые сказки, а эльфы питают особую слабость к бардам. Да они готовы пустить нас только затем, чтобы спросить, что вы за фрукт и какого черта я притащил вас с собой.

— Хороший вопрос, — протянул Голд. — И зачем же я здесь?

— Вы — герой. В Фэйрии герои в почете. Эльфы восхищаются бардами, но героев просто обожают. И если в ходе дискуссии и прений мне не удастся склонить их встать на нашу сторону, тогда, возможно, это сделаете вы, подключив свое очарование. Эльфы очень нужны нам, Лестер. Если мы уговорим Двор Унсили помочь нам, эльфы в мгновение ока отыщут нашего загадочного убивца. Они имеют доступ к волшебству и наукам, лежащим за пределами человеческих мечтаний. Помимо этого, их точка зрения кардинально отлична от нашей. Никто не видит мир так отчетливо, как те, кто живет вне его пределов.

— Слишком много «если» и «возможно».

— Ну да, потому что эльфы по большей части такие и есть. А, наконец-то. Долгожданный вызов на ковер.

Обширный пласт дерна вдруг провалился, обнажив секцию опускающихся в темноту ступеней. Голд беспокойно переступил с ноги на ногу, прежде чем подойти к ним. Глиняные ступени казались примитивными и древними, будто вырубленными из сырой земли в допотопные времена. Они опускались на добрый десяток футов, а затем терялись в темноте. Голд взглянул на Моррисона:

— И что — надо лезть туда? Там даже света нет!

— Свет будет. Доверьтесь мне, Лестер, я ведь здесь не впервой. Просто впитывайте и держитесь. И делайте вид, что поражены. Парадные входы бывают разные, и этот, конечно, так себе, но эльфы свято чтят традиции. Если у них что-то работает со времен оных, они оставляют это без изменений. Вам ведь такое не в новинку — вы же бессмертны.

— А они и в самом деле бессмертны?

— По сути, нет, просто живут подолгу. Только не вздумайте намекать им на это. Эльфы терпеть не могут, когда им противоречат.

Шагнув вперед, Моррисон начал спускаться. Голд покачал головой и последовал за ним. Вскоре дневной свет остался за спиной, и их окутала темнота. Голд остановился. Он чувствовал, что лестница ведет дальше вниз, но опасался, что без освещения потеряет равновесие на неровных ступенях. Беспомощно щурясь, он вглядывался в темень. Почему он не захватил фонарь? Взял ведь с собой практически все необходимое, а фонарь забыл!

Тут яркая искра, словно поплавок из воды, неожиданно выплеснулась из тьмы. Следом — еще, целое облако искр взметнулось и медленно осело вокруг пришельцев, будто вспыхнувшие мотыльки. Их сияние будто дневным светом залило ступени, и Голд с Моррисоном увидели, что ступеней осталось совсем немного — они обрывались перед входом в туннель. Голд протянул руку, пытаясь коснуться одного из порхающих светлячков, но тот с легкостью ускользнул от его пальцев.

— Оставьте их в покое, — сказал Моррисон, стоявший на пару ступеней ниже. — Это блуждающие огоньки. В общем-то, твари дружелюбные, но могут доставить неприятности, если им досадить.

— Ты хочешь сказать, это живые существа? — поразился Голд, опустившись на одну ступеньку с ним.

Моррисон пожал плечами:

— И да и нет. Никто толком не знает. Даже они сами.

— А есть хоть что-то определенное в этом месте, куда ты меня привел?

— Разумеется, нет. Это страна-под-горой. Здесь все по-другому.

Закончив спуск, он направился к туннелю, и Голду пришлось прибавить шаг, чтобы не отстать. Блуждающие огоньки полетели рядом, весело искрясь и кувыркаясь в воздухе. Их свечение было удивительно ровным и неизменным, но что-то в их облике не давало Голду покоя. Он ненароком огляделся и внезапно похолодел: ни он, ни Моррисон не отбрасывали тени.

Туннель постепенно шел под уклон, что тоже тревожило Голда, а затем выровнялся, приведя к туннелю более широкому, лежавшему под травянистой долиной. Стены его были из земли, без какого-либо крепежа или подпорок. Здесь и там черви толщиной в большой палец выползали из земляных стен, свиваясь кольцами или свисая с потолка. Между головой Голда и потолком оставался просвет в добрый фут, однако он невольно вжимал голову в плечи и сутулился, опасаясь, как бы такой червяк не упал на голову. Он старался не думать о том, что свод туннеля ничем не укреплен, но вновь и вновь поднимал глаза. Затем ему пришла мысль о невероятной тяжести нависшей сверху земли, но он тут же отогнал ее в сторону. Моррисон бодро вышагивал впереди, такой веселый, такой беспечный, будто прогуливался по пригородной улочке. Поглядывая ему в спину и спотыкаясь, Голд брел дальше.

Некоторое время они шествовали в полном молчании. Моррисон, похоже, не собирался отвечать на его вопросы, Голд же в свою очередь не собирался их ему задавать — слишком было Голду не по себе от звуков тихого голоса своего молодого спутника, эхом отдающегося в туннеле. Ему казалось, если прислушаться, можно услышать, как поют блуждающие огоньки — тоненькими голосками, с придыханием, на языке ему незнакомом, но их пение по-прежнему вселяло страх в его душу, будто он уже слышал эти песни когда-то, быть может во сне.

Время шло. Никаких ориентиров, по которым можно было бы определить пройденный путь, не попадалось, и Голд без особого удивления отметил, что часы на его руке стоят. Единственной мерой пройденного пути оставалась усиливающаяся боль в ногах и в согнутой спине. Но вот наконец они подошли к воротам и остановились. Ворота перекрывали туннель от стены до стены и от земли до самого свода — огромные, массивные, высеченные из бледно-серого с прожилками камня в форме гигантской головы какого-то зверя. Но в замысловатых очертаниях морды явно угадывалось что-то слишком уж человеческое. Морда была вытянута в сторону туннеля, преграждая путь огромными стиснутыми клыками. Глаза были закрыты, но создавалось полное впечатление, что зверь слушает и ждет. Голову обойти было невозможно, и Голд застыл, уставившись на нее и не в силах оторвать от нее взгляда. Все его инстинкты единодушно вопили: уноси отсюда ноги да поскорее! Все его чувства заглушило неодолимое ощущение опасности и угрозы.

— Эльфы называют его Сторожем, — тихо пояснил Моррисон. — А закрытые глаза лишь иллюзия. Он в курсе, что мы тут. Не спрашивайте меня, живой он или неживой. По легенде зверь этот здравствовал, когда эльфы посадили его сторожить их дом, и с тех пор он так долго здесь сидит, что обратился в камень. Никто не знает ни его имени, ни породы, да какая теперь разница, на нем его порода и кончилась. Эльфы сами уже не помнят. Они говорят, Сторож может разглядеть в душе правду и измену и в состоянии отличить честного человека от злодея. Он может заглянуть в самые темные уголки души и увидеть там самые потаенные секреты — даже те, которые ты сам себе запрещаешь вспоминать, разве что во сне. Сделай шаг вперед — челюсти раскроются, и если ты храбр и честен, то войдешь в подземную страну Фэйрию.

— А если ты не храбр и не честен? — чуть более запальчиво, чем ему хотелось, спросил Голд.

— Тогда Сторож слопает вас с потрохами. Прелестная легенда, не правда ли? Но таков закон Фэйрии. Сказка — ложь, да в ней намек… Ну как, Лестер, что будем делать? Возвращаемся или — вперед? Вам решать.

Голд посмотрел на Сторожа, и закрытые глаза каменной морды вернули Лестеру его взгляд. На огромных зубах виднелись темные подтеки — возможно, крови, засохшей когда-то давным-давно. Лестер взглянул на Моррисона, пристально за ним наблюдавшего, и холодно улыбнулся. Он же Боец, Тайный Мститель, смотревший в глаза и не таким опасностям.

— Вперед, — решительно сказал Лестер. — Судьба сводила меня лицом к лицу с Джиббетом-Губителем и Воющими Черепами, с Призраком Кровавой башни и Орденом Кровавых Мясников, так чего же стоять на месте!

Моррисон одобрительно кивнул, а Голду в этот миг очень захотелось обрести ту уверенность, что прозвучала в его словах. От одного только взгляда на Сторожа по телу бежали мурашки, и порывы легкого бриза, менявшего направление то к зверю, то от него, с каждым мгновением все больше казались ему дыханием каменного стража

Лестер вежливо кивнул Моррисону:

— После тебя.

— Нет-нет, — откликнулся тот, — только после вас.

— Нет, что ты, я настаиваю.

— По старшинству…

Голд жестко взглянул на Моррисона:

— Кажется, ты говорил, что уже бывал здесь?

— Бывал.

— Тогда чего ради ты осторожничаешь?

— Вовсе нет! Просто отдаю дань вежливости.

— Пусть я покажусь менее вежливым, но будь я проклят, если тронусь первым! Мне очень не нравится выражение этой каменной физиономии. Такое впечатление, будто у этого изваяния извращенное чувство юмора..

— Мне казалось, что вы настоящий супергерой, — поднял бровь Моррисон.

— Да, я был им. Но я никогда не пытался тупо рисковать. Итак, ты пойдешь в пасть этой штуки добровольно или я сгребу тебя в кучу и сам зашвырну туда?

— Ну что ж, раз вы так ставите вопрос… — вздохнул Моррисон.

Густо облепленный светлячками, будто зачарованными предстоящим зрелищем, он приблизился к оскаленной пасти. Челюсти медленно распахнулись, заскрежетав камнями. Рулады скрипучих звуков наполнили туннель, словно заработал веками простаивавший древний чудо-механизм, пробудив к жизни и расправив свои затекшие мышцы. Моррисон шагнул в пасть зверя и оглянулся на Голда:

— Видите, не стоило так волноваться, Лестер. Удивляюсь, как вы до сих пор не заработали язву желудка.

— Это потому, — ответил Голд, настороженно наблюдая за ним, — что мои писатели никогда не использовали меня в качестве пушечного мяса.

Моррисон прошел вперед и исчез из виду, и челюсти так же медленно сомкнулись, снова став непреодолимым барьером. Голд теперь был наверняка уверен, что их оскал стал красноречивее, чем до этого. Взглянув на облачко блуждающих огоньков, с любопытством паривших вокруг него, Лестер набрал побольше воздуха в легкие, расправил плечи и смело пошел вперед. Челюсти снова раскрылись, распахнув перед ним широченный зев. Голд ни на мгновение не сомневался в том, что он человек прямой и честный, а значит, бояться ему нечего, и тем не менее… Нельзя отрицать, что жизнь его много раз круто менялась с тех пор, как он стал реальным. А мир реальный был настолько сложнее, что и сам он стал тоже… сложнее. Высоко подняв голову, Лестер шагнул в чрево зверя, и дыхание его постепенно успокоилось, когда стало понятно: ничего не происходит. Голд, в общем-то, в этом нисколько не сомневался, но все равно чертовски приятно было сознавать, что он отважен и честен. Напряжение отпустило плечи и спину, и Лестеру даже удалась кисленькая улыбка: видно, Моррисон просто морочил ему голову. А осторожность никогда не помешает. Лестер оглянулся и, видя, как медленно смыкаются каменные клыки, коротко поклонился:

— Благодарю вас, Сторож.

«Милости просим», — проскрежетал бесстрастный голос в его мозгу.

Голд вздрогнул и испуганно оглянулся, затем подозрительно посмотрел на Моррисона, терпеливо дожидавшегося в туннеле чуть впереди. Ему очень хотелось спросить Моррисона, может, он тоже слышал голос, но, почти не сомневаясь, что в ответ прозвучит: «Какой еще голос?», решил не давать барду повода позубоскалить. Мысленно пожав плечами, Лестер направился к Шину.

Казалось бы, живя все эти годы в Шэдоуз-Фолле, можно было привыкнуть к такого рода штучкам, но тридцать лет работы флористом послужили своеобразным буфером, ограждая Голда от странных аспектов городской жизни. Что отчасти и являлось причиной его удовлетворенности в таком длительном сроке работы в цветочной лавке. После восьмидесяти семи приключений и сорока девяти выпусков его комиксов герой чувствовал, что заслужил мирный отдых.

Лестер с Моррисоном снова шли по земляному туннелю, окруженные игристым сиянием блуждающих огоньков, то обгонявших их, то чуть отстающих, но ни на мгновение не терявших своих подопечных. Долгое время ничего не происходило, и Голду снова наскучил их однообразный поход. От нечего делать он начал с любопытством рассматривать сходящиеся над ним своды туннеля. Они были ровными, чуть ли не полированными, без каких-либо намеков на то, каким образом был проложен туннель. Голд шел и хмурился. Ну хоть что-то же должно быть: следы каких-то инструментов, следы укрепления почвы, следы транспорта… Или еще чего-то.

Моррисон остановился внезапно, и Голд замер рядом. Молодой бард чуть повернул голову, словно прислушиваясь к каким-то далеким, слышным лишь ему одному звукам. Голд сосредоточился, но все, что он различал, — тихое дыхание их обоих. Они были очень глубоко под землей, далеко-далеко от звуков реальной жизни. И тут до Голда донеслись едва слышимые шаги — неторопливые и размеренные, они приближались из царившей в туннеле темноты. Часть огоньков рванулась вперед полюбопытствовать, кто это сюда шел, а затем, видимо передумав, поспешила назад к Голду и Моррисону. Постепенно звуки шагов становились громче, по-прежнему оставаясь подозрительно приглушенными. Голд впился взглядом в темень перед собой, затем оглянулся назад. Звук шагов, казалось, несся со всех сторон. Голд бросил взгляд на Моррисона, но и тот выглядел озадаченным. А затем от стены прямо перед ними отделилась фигура — так из густого тумана выплывает чей-нибудь силуэт. От неожиданности Голд невольно попятился и почувствовал, как рука барда цепко ухватила его за локоть, удерживая от каких-либо дальнейших движений.

Фигура помедлила перед ними. Она едва заметно дрожала, словно мерзла на несуществующем ветру. Непонятное существо очень напоминало человека — только невероятно высокого и высохшего до такой степени, что он казался набором костей, удерживаемых лишь кожей и хрящами. Кожа на едва различимом лице чуть прикрывала оскал черепа и огромные, сверлящие, раскрытые широко глаза. Фигура подняла костлявую руку в напоминающем приветствие жесте, сделала шаг вперед и растворилась в противоположной стене, слившись с землей, словно призрак. Голд не успел моргнуть, как тут же еще несколько тонких фигур вышли из стены справа, пересекли путь ему и Моррисону и исчезли в стене напротив. Все это происходило в течение секунды, не более, и промелькнуло как мимолетное видение. Наконец Моррисон отпустил руку Голда, и тот сильно растер ее, чтобы разогнать кровь.

— Прошу прощения, — сказал Моррисон. — Я хотел удержать вас от рискованных импульсивных телодвижений. На первый взгляд может показаться, что эти доходяги сотканы из ершиков для чистки бутылок, а на деле в своих владениях они чертовски сильны. Они не любят чужаков, не любят, когда на них пялятся, и большинство из нихлюдей на дух не переносит, разве что когда те для аромата приправлены добрым белым соусом и горсткой грибов.

Голд остановил хмурый взгляд на месте, где силуэты вошли в земляную стену. Стена там была такой же сплошной, как и повсюду, и оказалась такой же твердой, когда он ткнул в нее пальцем.

— А эти… Они эльфы? — наконец спросил он, оглянувшись на Моррисона.

— В некотором роде. Это кобольды. По сути своей это шахтеры, в основном они занимаются всем, имеющим отношение к земле, и тем, что находится под землей. И не думайте, что они такие призрачные, как кажутся: они могут быть невероятно сильными и, когда надо, неудержимо свирепыми. Не очень милые создания, прямо скажем, но положение обязывает…

— Выходит, это они прорыли туннель? — спросил Голд.

— Нет. И никто его специально не рыл. Постойте-ка… О черт! — Моррисон опустился на колени и приложил ладонь к земляному полу. — Замрите на месте, Лестер, не шевелитесь. Сейчас вы увидите того, кто в ответе за этот туннель. Если нам повезет, он нас не заметит.

Шин выпрямился и напряженно всмотрелся вперед. Голд быстро огляделся, но вытаскивать пистолет не решился. Отчасти потому, что чувствовал — Моррисон этого не одобрит, но в основном из-за того, что целиться было некуда. Пол под ногами задрожал, сначала мелко, затем более длинными волнами, все более нарастающими. Что-то приближалось. Что-то очень большое.

В дюжине футов перед ними земля всколыхнулась и раздалась, давая дорогу чему-то поднимавшемуся из ее глубин. Теперь почва дрожала ритмично, будто под ней билось сердце, и из ширящегося разлома появилось нечто. Оно было болезненно белым, поверхность его тела ярко светилась и блестела, а ширина тела составляла футов десять, а то и больше. Из-за невероятных размеров далеко не сразу Голд распознал, что это было, но когда над земляным отвалом показался толстый гребень, а немного погодя — еще один, он наконец понял, что приковало его взор. Это был первый сегмент гигантского червя, буравившего поверхность. Голд начал пятиться, но вдруг спохватился и замер. Волосы на затылке встали дыбом, желудок свело в первобытном страхе. Белая плоть влажно блестела, в то время как огромные сегменты неуклюже двигались, выползая из ямы в полу. Каждый сегмент длиной был футов десять-двенадцать, и казалось, конца им не будет, пока червь выползал из земли. Голду больше незачем было спрашивать, кто и как прокопал туннель.

— Кромм Круач, — в полголоса пояснил Моррисон. — Великий Червь.

Наконец блестящие сегменты вновь погрузились в землю, и та сомкнулась над чудищем. Рокот угас, и дрожь в полу туннеля утихла. Моррисон перевел дух и коротко улыбнулся Голду:

— Надеюсь, вы оценили? Верно, эльфы запустили его, чтобы произвести на вас впечатление. Кромм Круач, как правило, не показывается перед посторонними.

— А зачем им понадобилось производить на меня впечатление? — удивился Голд. — Сомневаюсь, что они когда-либо слышали обо мне. Может, они даже не знают, что я к ним иду.

— О нет, знают, — сказал Моррисон. — Вы еще поразитесь тому, как много они знают. Ладно, пойдемте. Мы уже почти на месте.

Бард направился в туннель, осторожно перешагнув через разрыхленную землю пола, и Голд последовал за ним. Воздух понемногу теплел, к острому запаху сырой земли стали примешиваться едва уловимые ароматы. Неясные приглушенные звуки начали дробить тишину туннеля, звуки слишком отдаленные, чтобы распознать их источник, но с явными признаками чего-то очень знакомого. Понемногу блуждающие огоньки исчезали, оставляя яркие искорки света где-то впереди. Голду было жаль расставаться со светлячками. Они казались вполне дружелюбными, и он уже начинал думать, что обрел в их лице новых друзей в этом странном никогда не виданном месте, куда привел его Моррисон.

Туннель неожиданно свернул влево, и Моррисон остановился. Остановился и Голд, и Моррисон серьезно взглянул на спутника:

— Все, Лестер, пришли. Фэйрия. Страна-под-горой, последний оплот эльфов. С этого момента будьте внимательны, любезны и следите за своей речью. В их народе широко распространена традиция, имеющая силу неписаного закона; за все сказанное необходимо нести ответственность. Не принимайте из их рук еду или питье, не принимайте подарков. Но при этом, ради всего святого, будьте предельно вежливы. Они здесь все прожженные дуэлянты и крайне щепетильны во всем, что касается чести. Помните, здешний народ — все поголовно аристократы, высшие из высших. Не подведите меня.

— Успокойтесь, — сказал Голд. — Я знаю, когда надо дать на чай дворецкому и в какой рукав сморкаться.

Моррисон вздрогнул:

— М-да, похоже, теперь и мне перестает нравиться наша затея. Ну, дай бог удачи…

Шин быстро зашагал вперед, огибая плавный поворот туннеля, лицо его было несчастным и напряженным, как у человека, опаздывающего к зубному врачу. Голд догнал его и пошел рядом. Туннель вливался в огромнейшую пещеру в сотни ярдов высотой и такую широкую, что дальняя стена терялась вдали. В центре пещеры расположился как бы внутренний двор, достаточно просторный, чтобы вместить целый округ, и в придачу ко всему обнесенный высоченными стенами из массивных блоков бело-голубого камня. Там и здесь скульптуры диковинных зверей и каких-то незнакомых людей чередовались со странными конструкциями, неизвестно что олицетворявшими. Но вовсе не это приковало внимание Голда. В первую очередь он заметил, что внутренний двор являл собой настоящие джунгли. Деревья росли повсюду, пробиваясь сквозь трещины и разломы в каменном плитняке. Не зная удержу, причудливые растения и цветы, лозы и десятки разновидностей плюща обвивали любые поверхности, до которых могли дотянуться.

Всюду сновали мелкие зверушки, то перебегая открытое пространство, то перепрыгивая с ветки на ветку. Ярко светящиеся глаза таращились из сотен теней, воздух наполняли незнакомые крики и завывания вперемешку с резкими и хриплыми голосами ярко окрашенных птиц, парящих в вышине над всем этим пышным зеленым великолепием. Голд молча стоял рядом с Моррисоном перед высоченными воротами из ржавеющего железа, безвольно повисшими на сломанных петлях. После прохлады туннеля прикосновения жаркого и влажного воздуха к обнаженной коже казались неприятными. Богатое тропическое разнообразие ошеломляло неимоверным количеством мелких деталей. Голд толком не знал, чего он ждал от Фэйрии, страны эльфов, гоблинов и забытых легенд, но только, черт побери, не такого.

Моррисон дал ему несколько мгновений прийти в себя, а затем решительно нырнул в заросли, следуя прихотям тропы, которую видел лишь он. Спотыкаясь, Голд отправился за ним с широко распахнутыми глазами и едва ли не раскрыв рот. Воздух был почти осязаем — густой и переполненный запахами многообразной жизни. Птицы вспархивали по приближении двух спутников — внезапные сполохи кричащих красок и хлопающих крыльев — и бесшумно садились, когда люди проходили. Статуи были всюду: высеченные из какого-то темного с прожилками мрамора, вопреки явной своей древности казавшегося при прикосновении все еще гладким. Лица некоторых изваяний были выщерблены и обесформлены, то у одной, то у другой не хватало конечностей, будто оторванных наступающими джунглями. Усеянные колючками длинные пряди ползучих плющей обвивались вокруг выступающих мраморных бицепсов и мечтательных лиц, свисая вялыми тяжелыми кольцами. Голд поймал на себе взгляд сверкающих глаз, устремленный на него из зеленого мрака, но стоило ему с Моррисоном приблизиться, невидимое существо рванулось сквозь заросли наутек. Оно было ростом с человека, но двигалось совсем не как человек.

Джунгли неожиданно раздались, открыв взору две живые фигуры, стоящие друг к другу лицом в окружении вьющихся, покрытых шипами и шипящих, как змеи, роз. Голду не понадобилось пояснение Моррисона — это были эльфы. Высокие, семи-восьми футов, их тела были худощавы и жилисты, лишенные подкожного жира, смягчающего контуры мышц. Кожа была не по-человечески бледной, а лица — до измождения худы. У них были огромные золотистые глаза и длинные заостренные уши. Они не пошевелились, когда подошли Голд с Моррисоном, лишь розы вдруг стали свиваться в кольца, трепетать и громко шипеть, предупреждая людей не подходить ближе. Только по медленным вздыманиям грудных клеток эльфов можно было определить, что они еще живы. Сцепившись взглядами горящих глаз, они, казалось, завораживали друг друга. Шипы роз в сотне мест впились в их тела, но крови не было. Голд и Моррисон прошли мимо, оставив эльфов за спиной, и Голд беспомощно гадал, как же долго эти двое стояли там, что вокруг успело вырасти столько роз.

Почти час они шагали через внутренний двор, то и дело меняя направление под диктовку бегущей через джунгли тропы, и наконец подошли к высоким узким воротам в дальней стене и проследовали через них, оставив за спиной буйство зелени. Ворота выводили в широкий коридор, ярко освещенный невидимым источником света. Коридор был с балочным потолком и высокими стенами из неполированных каменных плит. Голд быстренько оглянулся и отметил, что теней они оба по-прежнему не отбрасывали.

Моррисон уверенно шагал по коридору, глядя вперед, словно бывал здесь так часто, что ему не было нужды таращить глаза, как туристу-новичку. Голд прибавил шагу, чтобы поравняться с ним, но каждая минута путешествия приносила новые чудеса. Время от времени прямо из стен появлялись эльфы, будто рождались из камня и исчезали в нем, растворяясь, как в объятиях гипосульфитной ванны. Твердыня камня тут же намертво смыкалась за ними. А эльфы оставались живы, неглубоко и размеренно дыша и порой провожая широко распахнутыми глазами проходивших мимо Голда и Моррисона. Один раз навстречу попался эльф, подошел к ним, медлительный и величавый, будто человек на ходулях. Моррисон отвесил низкий поклон, но эльф даже ухом не повел, не заметив его.

— Где мы? — прошептал Голд, понизив голос не из боязни быть услышанным, но скорее просто из-за неодолимого чувства благоговения. Невероятные размеры коридора заставляли его ощущать себя мальчишкой, впервые в жизни вторгшимся на территорию мира взрослых.

— Это Каер Ду, последний оплот Фэйрии, прибежище Двора Унсили и всех существующих видов эльфов. Это страна-под-горой, стезя, по которой нельзя пройти дважды. Не спрашивайте меня, сколько ей лет, я не уверен, что даже эльфы об этом знают. Это место древнее Шэдоуз-Фолла. Древнее человечества. Фэйрия была мечтой самой природы, но оставалась такой недолго: она была слишком образцовой для остального мира и он прошел мимо — своим путем.

Они продолжали идти. По-прежнему всюду маячили массивные статуи — людей, эльфов и удивительных созданий, тревожащих и пугающих своими формами и деталями, существ, словно пришедших из снов, которые поутру не хочется вспоминать. Невиданные механизмы стояли брошенные в своих закутках, громоздкие и загадочные, недоступные пониманию человека

Голд и Моррисон повернули за угол и неожиданно натолкнулись на группу эльфов, собравшуюся вокруг большой ямы в земле. Безмолвно немигающими глазами они смотрели на то, что скрывалось в яме. Остановившись, Моррисон жестом предложил Голду тоже взглянуть. Эльфы не обратили ни малейшего внимания на то, как он, осторожно пройдя между ними, подошел к краю ямы и заглянул вниз. На дне два эльфа, зажав по ножу в каждой руке, калечили друг друга. Их тела раздувались, сокращались, мгновенно вырастали и уменьшались, следуя прихоти бойцов. Оба не делали никаких попыток защитить себя, получая ужасные раны, которые через несколько мгновений затягивались.

Два эльфа бились в полном молчании, и лишь горячее дыхание и постоянные глухие звуки ранящей плоть стали неслись из ямы. Наблюдавшие эльфы тоже молчали, однако с каждой новой атакой и контратакой Голд чувствовал растущее напряжение поглощенных схваткой эльфов. Все зрители улыбались, но ничего похожего на веселье не было в их лицах. Голд начал пятиться от края, охваченный почти болезненным и почти осязаемым чувством жажды крови, звеневшим в воздухе. Интенсивность этого ощущения была всеобъемлющей и достигала нечеловеческого порога. Он выбрался из толпы, мелко дрожа, как будто только что стал свидетелем жуткой дорожной аварии. Один из стоявших с краю толпы эльфов повернулся к другому и протянул руку. Тот достал нож, взял протянутую руку и отхватил ножом один из пальцев. Голд отшатнулся, не в силах отвести глаз от хлынувшей из раны крови. Моррисон ухватил его за локоть и вытянул на свободное место.

— Что за чертовщина здесь происходит? — дрожащим голосом спросил Голд, когда они с Моррисоном двинулись дальше по коридору.

— Дуэль, — беззаботно ответил бард. — На самом деле все не так драматично, как это кажется с виду. Эльфы не могут умереть, разве что под действием сильных чар или при полном уничтожении. Их раны заживают в считанные секунды. Они испытывают настоящую боль, но ни один эльф не обращает на это внимания. Главное — честь. Мне приходилось видеть, как подобные дуэли длились часами, когда у обоих дуэлянтов сил совсем уже не оставалось.

— А зачем пальцы резать?

— Проигранное пари. Эльфы ребята азартные, но золото и серебро здесь в малой цене. Они бьются об заклад на боль, услугу или унижение. Палец — мелочь. Ставка будет расти.

— Идиотизм. Они просто больные!

— Нет. Это человеческие критерии, а эльфы — не люди. Неспособность умереть меняет взгляд на многие вещи. Боль и раны суть преходящи. Потеря собственного лица и чести может длиться веками. Вот поэтому-то мы никогда толком не понимали жителей Фэйрии. Они гораздо дальновиднее. Они мыслят масштабами столетий, и отдельно взятый текущий момент значит для них гораздо меньше, чем для нас.

Голд попытался мысленно представить жизнь, спланированную в масштабе столетий, свободную от страха смерти, и не смог — ему стало не по себе.

— А сколько в среднем эльфы живут? — наконец спросил он.

— Они сами это решают. Единственное, что может убить их, это мощное колдовство и волшебное оружие, а и то и другое — большая редкость.

— Секундочку. А как же дети? Если они все-таки смертны…

— Детей нет. Новые эльфы рождаются взрослыми, при помощи волшебства, и заменяют эльфов умерших. Да, да, понимаю, это порождает ворох новых вопросов, но ответов на них у меня нет. Некоторые аспекты своей жизни эльфы ни с кем не обсуждают, в том числе и происхождение своего вида. Чувствую, если б мы когда-нибудь это и выяснили, удовольствия бы не получили.

Оставшуюся часть пути они продолжали молча, каждый занятый своими мыслями, и наконец пришли ко Двору Унсили, попав на Дворянское собрание Фэйрии. Обе створки больших дверей сами собой распахнулись настежь при их приближении, открывая взору обширный зал, от стены до стены битком набитый эльфами самых благородных кровей. Высокие, худощавые и импозантные, облаченные в замысловатые одеяния неистовых и ярких расцветок, у каждого на бедре меч, лица всех — само совершенство, без изъяна или какого-нибудь дефекта Грациозные и важные, пылкие и чувственные — эльфы были красивы. Одно то, что они здесь присутствовали, было сродни ощущению горячей волны из открытой печи. Все эльфы стояли не шевелясь, замерев не по-человечески — так замирает изготовившееся к броску насекомое или хищное животное, наблюдающее, куда метнется выслеженная им жертва. На одних были маски из металла с искусной чеканкой, закрывающие половину лица, на других — звериные шкуры с мордами, покоящиеся на плечах хозяев. Необычные запахи парфюмерии витали в воздухе — густые, душные и пьянящие, будто кто-то растолок целое поле цветов и наполнил воздух получившимся из цветов экстрактом. Но больше всего потрясала тишина — тишина полная, не нарушаемая ни вздохом, ни шелестом случайного жеста. Голд и Моррисон глядели на собравшихся эльфов, а знать Фэйрии смотрела на них — и казалось, что это мгновение будет тянуться вечность.

И тут стоявшие в середине эльфы подались назад, открывая проход к центру Двора. Спокойный и уверенный, Моррисон двинулся вперед, Голд — за ним. Эльфы медленно поворачивали головы, провожая взглядами двух людей, и Голду с большим трудом удавалось подавлять в себе дрожь. Их взгляды на себе он ощущал как физическое давление, и ничего напоминающего дружеское расположение в этих взглядах не было. Ранее Моррисон ясно дал понять: никаких гарантий безопасности в этом месте не существует. Что бы ни делали эльфы, ничто и никто не в состоянии призвать их за это к ответу. Может, Моррисон и бывал здесь раньше в качестве барда и почетного гостя, но это могло происходить и по требованию эльфов. Сегодня же он заявился без доклада и без приглашения, да еще привел с собой незнакомца.

Можно было ожидать чего угодно.

Голд и Моррисон наконец остановились перед широким возвышением, на котором стояли два трона. Оба были сделаны из слоновой кости и украшены искусно вырезанными фигурами и поражающими подробностями миниатюрами. На тронах восседали два эльфа. На левом — мужчина полных десяти футов высотой и с бугрящимися мощными мускулами, закутанный в кроваво-красное одеяние, подчеркивавшее бледность его молочно-белой кожи. Свободно свисающие светлые волосы обрамляли удлиненное худое лицо с огромными глазами, холодными и пронзительно-голубыми. Он был неподвижен, будто застыл в терпеливом ожидании сто лет назад и при надобности прождет еще столько же. Справа от него сидела женщина, одетая во все черное с серебряной тесьмой по краям одежды. Она была на несколько дюймов выше сидящего на троне мужчины и уступала ему в мощности мышц, а кожа ее отливала такой белизной, что на висках отчетливо просматривались голубоватые вены. Волосы ее были черными, в тон одежде, коротко и грубо обрезанными, и темные глаза смотрели задумчиво с сердцевидного овала лица. В руке женщина держала красную розу, не обращая внимания на шипы, коловшие ей ладонь. Ореол благородства и величия окутывал их обоих, будто старая мантия, обветшавшая от длительного использования. Голд не нуждался в пояснении, кто они. Их имена были легендой. Моррисон до земли поклонился королю и королеве Фэйрии, и Голд тут же последовал его примеру.

— Милорд и миледи, наиблагороднейший Оберон и прекрасная Титания, я приветствую вас от имени Шэдоуз-Фолла! — Моррисон помедлил, будто бы в ожидании ответа, но пауза затягивалась, и он обворожительно улыбнулся и продолжил, буквально источая шарм и дружеское расположение: — Приношу извинения за вторжение, за этот наш незваный визит, однако дела крайне безотлагательные послужили тому причиной и привели меня сюда в надежде на ваше благородство и помощь. Если вы позволите, я хотел бы представить своего друга Лестера Голда, героя.

Голду не надо было подсказывать, чтобы он снова согнул спину в низком поклоне, причем сделал это со всей возможной благопристойностью. К подобным телодвижениям герой, естественно, не привык. Голд подумал, что это одна из тех немногих вещей, в которых надо практиковаться задолго до момента их успешного применения.

Выпрямившись, Лестер заметил, что Король и Королева как сидели не шелохнувшись, так и продолжали сидеть, в своем высокомерии даже не замечая гостя. Моррисон молча улыбался, вероятно, все еще ожидая ответа. В зале по-прежнему висела тишина, приобретавшая некий внутренний заряд, и это было волнующим и пугающим одновременно. Неотрывный взгляд битком набившейся в зал знати казался все более и более угрожающим, и Голду пришлось усилием воли сдержаться и не позволить руке потянуться к заплечной кобуре. Впервые в своей долгой карьере он сознавал, что оказался перед лицом чего-то такого, что невозможно было остановить мужеством или метким выстрелом. Моррисон продолжал легко улыбаться Оберону и Титании, но Голд чувствовал, каких усилий стоила ему эта улыбка. Бард был готов к категорическому отказу, но гнетущее молчание, отрицающее само его существование, невероятно терзало его душу.

— Милорд, миледи, вам нечего мне сказать? Много лет я был вашим бардом, пел историю Фэйрии и хвалу ее правителям перед аудиториями людей и эльфов. В свою очередь вы оказали мне честь, подарив дружеское расположение и внимание, и сегодня я нуждаюсь в них как никогда остро. Ежели я злоупотребляю вашим терпением, так только оттого, что необходимость вынуждает меня к этому. Появилось нечто, несущее угрозу как человечеству, так и Фэйрии, и я боюсь, город не в силах дать отпор в одиночку. Ваши величества, неужели вы не поговорите со мной?

Между тронами неожиданно выросла фигура сравнительно невысокого и противно ухмыляющегося эльфа. Голд вытаращил глаза: единственный эльф, который не являл собой совершенство. Правда, ростом он был вдвое превышающим человеческий, но, поскольку сидевшие на тронах царственные особы были заметно выше, казался в их обществе коротышкой. Тело эльфа было ладным и гибким, как у танцора, но горб на спине увел одно его плечо вниз и вперед, а кисть руки на скособоченной стороне была высохшей и напоминала клешню. Волосы его были седыми, кожа — пожухло-желтой, цвета старой кости, но зеленые глаза были полны озорства, дерзости, вызова и высокомерия. На висках у него имелись два выпуклых утолщения, напоминавших рога. Одет эльф был в шкуру какого-то животного, чей мех жутковато сливался с волосами, покрывавшими его тело, а ноги оканчивались раздвоенными копытами. Внезапно горбун рассмеялся, и Моррисона передернуло от нескрываемого презрения, прозвучавшего в его тихом смехе.

— Что, опять пожаловал, маленький человечек? Опять пришел докучать нам своим остроумием и своими заботами, своими скороспелыми выводами и преходящими ценностями? Снова будешь распространяться о срочности и каких-нибудь трудностях, будто безумное тикание часов, отсчитывающих жалкий отрезок вашего смертного жизненного пути, имеет для нас значение? Знай свое место, человечишка. Придешь сюда, когда тебя позовут, когда нам этого захочется и когда нам будет удобно. И не смей беспокоить Двор и отрывать нас от дел, если тебе когда-нибудь еще вздумается это сделать.

— Господин Пак [9], — спокойно заговорил Моррисон. — Ваша честь. Резкость ваших слов причиняет мне нестерпимую боль. Не я ли зовусь бардом этого Двора, этого Высокого собрания? И не я ли пел здесь для вас не далее чем шесть дней назад? Тогда вы оказали мне великую честь своей похвалой, поднесли мне кубок вина и позволили называть вас братом.

— Никогда не имел привычки любить своих братьев, — сказал Пак, беспечно крутясь на своих копытах с удивительной грацией. — Хотя я с определенной симпатией отношусь к роду человеческому. Людишки — такая легкая добыча. Они удирают с таким трогательным отчаянием и визжат так приятно, когда их загоняют в угол. Радости их ничтожны, и они готовы бесконечно лебезить перед сильными в обмен на улыбку или доброе слово. Они суют носы под хвосты, как похотливые собаки, они целуют наши благородные задницы и думают, что так можно завоевать нашу дружбу. Вы явились в неподходящее время, люди. Пользуйтесь остатками нашей доброжелательности и убирайтесь восвояси, пока не поздно.

Легкое движение пронеслось по рядам придворных, и Голд почувствовал, как до предела накалилась атмосфера. Бремя взглядов стольких немигающих глаз, смотревших неотрывно, было едва выносимо. Моррисон, похоже, никакого напряжения не испытывал, и если бы не это, Голд не устоял бы на месте: часть его готова была развернуться и бежать, бежать со всех ног до тех пор, пока благополучно не вернется в мир, который был ему понятен. Эта мысль вдруг немного его успокоила. Он не дрогнет и не побежит — ведь он герой, а герои не убегают. Ну, иногда отходят — из тактических соображений. Голд ненароком оглянулся, проверяя, как далеко до дверей и сколько эльфов было на пути к ним. Он опять вспомнил о пистолете под курткой, но не затем, что собирался его достать: эльфов здесь были сотни, а патронов у него было не больше пригоршни. К тому же какое-то неприятное чувство подсказывало ему, что этим волшебным созданиям от такой немудреной штуки, как пистолет, вреда не будет никакого. Голд решил сконцентрироваться на том, чтобы стоять неподвижно и делать все возможное, чтобы выглядеть спокойным и бесстрастным.

— Что-то случилось, — решительно заговорил Моррисон. — Что-то произошло здесь, во Дворе, в этой стране, с тех пор как я последний раз приходил к вам. Но я не изменился, я все тот же. Я по-прежнему ваш друг, ваш бард, ваш голос в мире людей. Я не забыл подарков, которые вы дарили мне, а также смысла и обязанностей моего положения. А в обязанности барда входит говорить то, что должно быть сказано, независимо от того, рады этому или нет. Сегодня я пришёл из города говорить с вами на тему жизненно важную, и вы обязаны меня выслушать. Страна-под-горой связана с Шэдоуз-Фоллом клятвами более древними, чем сам Дедушка-Время. Должен ли я так понимать, что на народ Фэйрии больше нельзя положиться и все соглашения аннулированы? Что понятие чести для эльфов более ничего не значит?

И снова шелест движения пролетел по Двору, и Голд уловил едва различимый переход от угрозы к гневу. Моррисон на это не обратил внимания, его решительный взгляд был обращен к Паку. Голос Шина ни на мгновение не отступился от спокойного и благоразумного тона, скрещенные руки покоились на груди. Эльф-калека подался телом вперед, раздвоенные копыта негромко цокнули по полированному полу. Он впился взглядом в Моррисона, следов улыбки и озорства не осталось у него на лице, но бард не дрогнул и не сдвинулся с места.

— Следи за словами, маленький человек, — сказал Пак. — В словах скрыта большая сила. Они соединяют воедино говорящего и слушающего. Если ты не в состоянии распознать в наших словах предостережения — лучше уходи сейчас же. Второй раз я тебе этого не предложу.

— Я пришел говорить с вами, — отвечал Моррисон. — И я буду услышан. Делайте что хотите, лорд Пак, но я не отступлюсь ни на шаг. Мне есть что сказать, и есть вопросы, которые надо обсудить, очередность не важна. Следующее па в этом танце ваше, лорд Пак. И не я буду тем, кто первым разобьет доверие между нами.

— Как смело! — хмыкнул Пак. — Как самоуверенно! И очень, очень по-человечески. Говори, начинай ты первым, бард. Какая разница. Твои слова здесь пустой звук. Мы не слышим их.

— У меня есть право на аудиторию, — осторожно заявил Моррисон. — Вы сделали меня своим бардом, к счастью или к несчастью, и что бы между нами ни произошло, этого права у меня не отнимешь. И я почтительно требую, чтобы два титулованных члена Двора выслушали мои слова и дали свое заключение тому, есть ли смысл в них и стоит ли меня слушать.

— «Право»? «Требую»? — Пак выпрямился во весь рост, отведя назад горб и плечо, насколько это было возможно. — Неужто человек осмелился произнести такие слова при Дворе, в нашей стране?

— Да. Их величества Оберон и Титания давно дали мне это право. Вы отменяете их указ?

— Только не я, — сказал Пак. — Ни в жизнь. Хотя не исключено, что когда-нибудь ты пожалеешь, что это сделал не я. — Эльф неожиданно хихикнул: странный и тревожный звук в тишине Двора. Он снова крутанулся на копытах и грациозно припал на колени в глубоком поклоне. — Мне нравится твоя дерзость, Шин. И нравилась всегда. Ты мне напоминаешь кое-кого мною уважаемого. Может, меня самого? Ну что ж, поскольку ты не внимаешь уговорам и предостережениям, пусть все будет так, как положено. Лорд Ойсин, леди Ньямх, выйдите вперед.

Из плотных рядов придворных протолкались вперед два эльфа и встали лицом к Моррисону и Голду и спиной к Оберону и Титании. Они склонились в поклоне перед Моррисоном, и тот поклонился в ответ. Голд поклонился тоже — только лишь для того, чтобы показать, что он полноправный участник событий.

Пак небрежно облокотился на трон Оберона.

— Лорд Ойсин Мак Финн. Прежде человек, теперь эльф, давний член Высокого собрания. Леди Ньямх Златовласка, дочь Маннаннона Мак Лира. Они оценят твои слова. Такая аудитория тебе по душе?

Долгие мгновения, пока Моррисон собирался с духом ответить «да», Голд рассматривал двух представленных Паком эльфов. Ойсин (прежде человек?) был ростом шести футов, отчего казался почти карликом на фоне других придворных, имел такие же живые глаза, остроконечные уши, такую же гибкую мускулатуру и природное изящество, и все же было в нем что-то человеческое. Как почти каждый эльф, он был безупречен, но, так сказать, в несколько ином измерении. Ньямх, в которой было добрых восемь футов росту, заметно возвышалась над Ойсином и двумя людьми. Ее худое лицо было миловидно, длинные светлые волосы, на голове прихваченные простым ободком, тяжелыми прядями ниспадали до самой талии и там были затянуты узлом на спине. Голд невольно поймал себя на мысли, какая же уйма времени уходит у бедной девушки на их мытье и расчесывание, но тут же одернул себя и заставил сосредоточиться на происходящем.

Ни Ойсин, ни Ньямх не проявляли признаков враждебности, впрочем, как и дружеского расположения. Но в настроении всего остального двора что-то изменилось… Атмосфера гнева и угрозы растаяла, сменившись другой, с привкусом уступки и согласия. Как будто настойчивость Моррисона вынудила эльфов собираться в дорогу, от одной мысли о которой их воротило всех до единого. Голд мысленно покачал головой: более чем вероятно, что он неправильно истолковывал молчание Двора. Конечно же, они ведь не люди, а значит, и не обязаны думать, как люди…

Он посмотрел на Моррисона. Молодой бард казался спокойным, едва ли не расслабленным. Но с другой стороны, он и всегда казался таким. Голд всю жизнь гордился собственной способностью сохранять спокойствие в перестрелке и хладнокровие в решительные моменты, но, во-первых, последний раз это было тридцать с лишним лет назад, а во-вторых, с эльфами ему встречаться не приходилось.

Моррисон поклонился Паку, едва видному из-за стоявших впереди Ойсина и Ньямх.

— У меня, как всегда, с собой инструмент. Вы научили меня, лорд Пак, как достойно применять его, и я воздам должное вашим урокам. Вот моя песня.

Будто бы сама собой появилась в его руках гитара. Голд заморгал — он готов был поклясться, что минуту назад ее не было. Моррисон легко тронул струны, и негромкие нежные звуки полетели над притихшим Двором. Сидевшие на тронах Оберон и Титания чуть подались вперед. Моррисон затянул песню сильным тенором, заставив Фэйрию слушать.

Незамысловатый мотив и ровный ритм песни завораживали сначала слух, а затем рассудок — неотступно, возвышенно и потрясающе. Все внимавшие песне были уже не в состоянии не слушать, даже если б они перестали дышать. Моррисон был бардом, и его голос и песня таили волшебство, льющееся из его сердца и души, фокусировавшееся и обретавшее форму по воле человека и его песни. Он пел, и мир, затаив дыхание, внимал ему.

Он пел о Шэдоуз-Фолле и его сказочной неповторимости. О погибших, о напуганных и умирающих, пришедших в город после того, как мир перестал в них нуждаться. Он пел о древних и благородных эльфах и о старом крепком договоре, на протяжении стольких веков хранившем дружбу между человеком и Фэйрией. О любви, о чести, о долге и о том, как они крепили эту дружбу. И, наконец, о том, что город в час отчаяния нуждается в помощи. Об убийствах нераскрытых и убийце безнаказанном… Моррисон резко оборвал песню, и эхо еще долго летало под сводами зала, словно разнося слушателям ее последние аккорды.

Глаза Голда наполнились слезами, и сердце заныло. В этот момент он готов был простить Моррисону все на свете. Голд посмотрел на безмолвные ряды придворных, перевел взгляд на Оберона и Титанию, затем на Ойсина и Ньямх, на Пака, и будто холодом дохнуло на него. В их жарких глазах не было слез, на лицах не отразилось ни капельки того ликования, что так взволновало его самого. Наоборот, они выглядели усталыми, печальными и отстраненными, словно песня всего лишь подтвердила нужду в том, от чего они всеми силами пытались уклониться. Оберон и Титания вновь поглубже устроились на своих тронах, откинувшись на спинки, а Ньямх отвесила Моррисону поклон. Бард поклонился в ответ, и гитара из его рук исчезла.

— Твоя песня, как всегда, тронула нас, дорогой бард, — приятный вкрадчивый голос Ньямх сам напоминал песенку, неторопливую, спокойную, но неотвратимую, как прилив, накатывающий на берег. — Ты с давних пор друг нам и наш голос в мире человеческом, и, если бы это было возможно, мы хотели бы поберечь тебя. Однако ты — и по праву — требуешь правды, и ты услышишь ее, хотя она, увы, разобьет твое сердце, как разбила наши сердца. Нам известно, что происходит в Шэдоуз-Фолле. Среди вас поселился Бес. Зверь с простым человеческим лицом, которого не остановишь и с которым не договоришься, потому что такова его сущность. И ни вы, ни мы не в силах остановить его. И грядут еще более тяжелые времена. Шэдоуз-Фолл предали — в ваш город пришла измена и изнутри и извне. Несметная армия собирается, чтобы взять город штурмом. А мы… Мы не знаем, что предпринять, друг Шин. Потому как впервые за много столетий не видим выхода, не знаем, что делать. Наши жрецы предрекают поражение, истребление и гибель Фэйрии. Многие из нас собираются создать армию, мобилизовав вооружение и науки, давным-давно не применявшиеся. Остальные хотят остаться на время здесь, чтобы разрушить ваш город, предать его огню в надежде на то, что нам, возможно, удастся избежать его участи. Поэтому мы говорим, обсуждаем, спорим и не можем принять никаких решений. Мы не видим выхода. Единственное, в чем мы уверены, — это в том, что вокруг нас сгущается тьма и, похоже, как человеку, так и эльфам надеяться не на что. Нам нечего предложить вам в качестве помощи, дружище Шин: только предостережение о надвигающейся катастрофе. Пути наши отныне расходятся, и тем не менее мы хотели по возможности уберечь тебя, не разбивать твою надежду и не омрачать твою душу. Мы пытались отвратить тебя от нас, говоря резкие слова вместо страшной правды, но ты потребовал, чтобы тебя выслушали, и мы не смогли отказать тебе. Я считаю, что в конечном счете мы можем встать плечом к плечу, как бы ни обернулась наша судьба. Человечество и Фэйрия связаны договорами более древними, чем сам Шэдоуз-Фолл, и мы скорее умрем, чем останемся жить в бесчестье. Знайте, мы по-своему любим вас. Вы дети, оставшиеся для нас загадкой. Я очень верю, что мы не покинем вас в трудный час, несмотря на то что твердят пророки.

— Что касается последнего заявления: решение еще не принято, — начал Ойсин низким безжизненным голосом — И хотя очень многие за наше сплочение на пороге беды, ровно столько же и, пожалуй, больше — за то, чтобы мы не вмешивались в судьбу города и навсегда повернулись спиной к миру людей. Мы обязаны выжить. Мы сделали для вас все, что могли, и если мир решил сойти с ума, пускай сходит. Как все дети, люди должны научиться стоять за себя в одиночку, хорошо это или плохо.

— Вы не можете отколоться, — сказал Моррисон, и в его голосе звенел не гнев, но настойчивость. — Вы очень нужны нам. Нам нужны ваши чары и ваши тайны, ваше своеобразие и ваше величие. Мир поблекнет без ваших грандиозных битв и запутанных интриг, вашей неистовой ярости и бессмертной любви. Вы — человечество с большой буквы, и жизнь кипит в ваших помыслах, душах и делах. Не уходите. Нам будет очень не хватать вашей поддержки, которая всегда вдохновляла нас, и ваш уход оставит в наших душах страшную пустоту, заполнить которую будет нечем. Вы — радость и слава мира. Вы часть нас самих.

— Твои слова трогают нас до глубины души, — заговорила с улыбкой Ньямх. — Как и всегда. Боюсь, однако, с некоторых пор слова не имеют такого влияния на нас, как прежде. Побудь еще с нами, Шин, и говори еще. Как знать, может быть, вместе мы найдем какой-нибудь выход. Надеюсь, ты понимаешь, что я тебе ничего не обещаю.

— Ничего, — откликнулся эхом Ойсин, и показалось, будто кто-то из придворных говорил с ним в унисон.

— К вашим услугам, — поклонился Моррисон.

— Мы выслушали твою речь, — зычный голос короля Оберона наполнил зал. — И обдумаем ее.

— А пока — будьте нашими гостями, — сказала королева Титания. — Просите чего угодно, и ни в чем не будет вам отказа

Ньямх и Ойсин, повернувшись к королю и королеве, принялись что-то вполголоса обсуждать с ними, члены Двора тоже тихо переговаривались. Подмигнув Моррисону, Пак резко крутанулся на копытах и вдруг куда-то пропал. Моррисон наконец позволил себе глубоко вздохнуть и едва не рухнул без сил на Голда. Бард вдруг показался Лестеру меньше ростом и старше, как будто в мольбу о помощи вложил частичку себя самого и отдал ее эльфам. Голд незаметно для окружающих поддержал его за локоть. Он был твердо убежден, что обнаруживать хоть капельку слабости сейчас ни в коем случае нельзя. Поискав вокруг себя взглядом, он вдруг обнаружил под рукой удобно расположенный столик, а на нем — бутылку вина и два золотых кубка. Он потянулся к вину, желая прочитать наклейку, и тут ему в плечо больно впились пальцы Моррисона

— Не вздумай! — яростно прошипел он. — Я же говорил, здесь нельзя ни пить, ни есть: как только питье или еда попадут тебе в желудок, они навсегда свяжут тебя с миром, в котором они были произведены. Это не наш мир, и законы здесь иные. И течение времени. Поскольку мы гости, мы можем приходить и уходить совершенно безболезненно. Мы вернемся в Шэдоуз-Фолл в то самое мгновение, в которое вошли сюда, но еда и питье свяжут нас с уже совершенно иным отрезком времени. Пробудешь здесь несколько часов, а когда выйдешь — окажется, что наверху минули годы. Так что, прошу тебя, Лестер, помни об этом Здесь надо быть очень осторожным, ошибки будут непоправимы.

— Конечно, конечно, я все понял, Шин. А теперь, будь добр, отпусти руку, а то у меня сейчас пальцы онемеют.

Моррисон разжал хватку, и Голд коротко кивнул. Он не любил, когда ему читали нотации, но несомненно бард знал местные порядки, а он — нет, так что лучше будет послушаться. Голд кивком головы указал на ряды придворных.

— Как ты думаешь, о чем они судачат?

— Черт меня побери, если я знаю. Они же думают совершенно по-другому. Раньше, бывало, зная реальное положение дел, я строил верные догадки, однако теперь здесь так все поменялось… Я сообразил, тут что-то не так, когда Оберон и Титания не стали говорить со мной напрямую, но я понятия не имел, что наши дела из рук вон плохи.

— Постой-ка, — попросил Голд. — Разъясни мне, пожалуйста, правильно ли я все понял. Какая-то жуткая дрянь завелась в Шэдоуз-Фолле. И эльфы не только не в состоянии помочь нам вывести ее, но некоторые из них всерьез подумывают о том, чтобы стереть с лица земли свой город — на случай, если их тоже «зацепит». Я ничего не упустил?

— По сути — нет… Но, по-моему, маловероятно. Просто невозможно представить себе эльфа, нарушившего клятву. Все лишь говорит о том, как здорово они напуганы. Такими я эльфов никогда не видел.

— Они что-то говорили о жрецах. Насколько точны их предсказания?

— Почти на все сто. Ну, бывают иногда довольно туманные, однако послужной список у жрецов будь здоров. Если прорицатели говорят, что под угрозой само существование Фэйрии, значит, можно смело делать ставки.

— Неужели что-то может угрожать людям, которые не в состоянии умереть?

— Может. По-видимому, тот самый Бес. Или как там его.

— А знаешь, — сказал Голд, — у меня такое чувство, что эльфы уже не первый день знают о нашем убийце. Почему они не предупредили нас?

— Да потому что ничего не могли с этим поделать. И им было стыдно. Это в какой-то мере стало причиной того, что эльфы поначалу не хотели со мной разговаривать. Отчасти потому, что они пытались утаить от меня худшее и в то же время не хотели признаться самим себе в том, что им не удалось сдержать клятву защищать город. Эльфы и в самом деле верят, что мы обречены. Они не хотели, чтобы я знал об этом, — по той же причине, по которой врачи не говорят безнадежному больному о скорой смерти. Нельзя отнимать последнюю надежду.

— Выходит, вправду все так плохо? — Голд в упор смотрел на Моррисона. — Мы все умрем, и ничего с этим поделать нельзя?

— Не верю! И никогда не поверю. Они неверно истолковали предсказание. Чего-то в нем не поняли. Я должен убедить Фэйрию не сдаваться без борьбы. Ради них самих. Ради нас.

— Ради них? Почему?

— Да потому, что, если они поверят, что погибнут, — значит, так оно и будет. Они просто исчезнут, испарятся. Давно известно: если эльф теряет веру — он погибает. Это один из немногих способов убийства эльфов. Нам необходимо убедить их в том, что шансы у них есть, что нельзя опускать руки и не бороться только оттого, что обстоятельства против тебя.

— А что, если это не просто обстоятельства? Если это неизбежность? Ведь Джеймс Харт вернулся в Шэдоуз-Фолл.

— Честно говоря, мыслить в глобальных масштабах я сейчас не в состоянии, — устало сказал Моррисон. — Потому как чувствую: попытаюсь — сойду с ума. В данный момент необходимо сосредоточиться на том, что можно придумать.

— Прости, если покажусь тебе пессимистом, но что, черт возьми, здесь можно придумать? Каким образом молодой бард и боец с давно истекшим сроком употребления могут спасти Фэйрию и Шэдоуз-Фолл, если это не под силу даже расе бессмертных эльфов.

— Ума не приложу, — сказал Моррисон, неожиданно улыбнувшись. — Наверное, придется импровизировать.

Голд некоторое время молча смотрел на барда, и тут оба поняли, что в зале снова настала тишина. Они оглядели притихший Двор Унсили — взгляды эльфов были направлены на них. Голд помрачнел. Опять что-то изменилось: в атмосфере снова появилась напряженность — странная смесь угрозы и ожидания. Голд почувствовал себя кроликом, глядящим на свет фар несущегося к нему автомобиля. Что-то чрезвычайно неприятное вырастало на его пути, и он понятия не имел, каким образом избежать столкновения. Ища поддержки, он взглянул на Моррисона, но бард выглядел таким же растерянным. Ньямх и Ойсин поклонились им обоим, и мгновением спустя Голд с Моррисоном поклонились в ответ.

«Вот оно… — подумал Голд— — И что бы это ни было, мне это очень не по душе».

— Дело чрезвычайной важности не следует решать впопыхах, — заговорила Ньямх. Ее тихий голос, казалось, прогремел в зале. — Сейчас мы прервемся и обдумаем его на досуге. Между тем их величества Оберон и Титания отбудут на турнир. Вы приглашаетесь поучаствовать в нем в качестве почетных гостей.

— О дьявол! — тихонько ругнулся Моррисон.

Голд быстро взглянул на него. Ему показалось, что бард сейчас лишится чувств: его лицо вдруг побелело и губы скривились.

— Шин? С тобой все в порядке?

— С большим удовольствием и радостью мы присоединимся к их величествам, — поклонился Моррисон. — Правда, Лестер?

— О, конечно, — подхватил Голд. — Турнир — это замечательно!

Все по очереди раскланялись, затем эльфы опять отвернулись посовещаться. Голд же повернулся к Моррисону.

— Черт, черт побери! — с чувством прошипел бард.

— Шин, растолкуй, пожалуйста. На что мы только что дали согласие и почему мне, когда я взглянул на выражение твоего лица, очень захотелось лететь сломя голову к ближайшему выходу?

— И думать не смей, — резко ответил Моррисон. — Попытка уйти сейчас равносильна смертельному оскорблению. Ты не успеешь дойти до двери, как расстанешься с жизнью.

— Похоже, мы в беде, а?

— Можно и так сказать. Фэйрия всегда славилась своими состязаниями — в силе и ловкости, мудрости и мужестве. Вы уже видели дуэль и познакомились с их принципами заключения пари, но самое крутое здесь происходит на Арене. Они устраивают такие шоу, что повергли бы в шок римских завсегдатаев гладиаторских боев. Себя-то они умертвить не в состоянии, зато обожают наблюдать, как это делают другие существа. И чем страшнее и изобретательнее способ убийства — тем интереснее. На Арене идут бои до смертельного исхода: человек против эльфа, люди против разного рода тварей. Условия боев самые разнообразные. И то, что человека пригласили на турнир не в качестве пушечного мяса, — большая редкость.

— Неужели все так страшно? — нахмурился Голд.

— Жуть. Потянет блевать — сделай это осторожненько, чтоб никто не видел, а то почтут за оскорбление. И что бы там ни стряслось, боже вас упаси хоть что-то сказать или сделать: жизнь для вас закончится последним подвигом там же, на Арене.

— Я не хлюпик, — вскинул голову Голд. — И в жизни кое-что повидал.

— Только не такое, — покачал головой Моррисон. Краска вернулась к его щекам, тем не менее выглядел он будто после тяжелой болезни. — Вся штука в том, что отказаться мы не можем Согласно их принципам, эльфы оказывают нам великую честь.

— Хороша шуточка, — вздохнул Голд. — Простите, если я посмеюсь попозже.

Оберон и Титания неспешно поднялись на ноги, и Двор Унсили притих. Два правителя повернулись лицом друг к другу, и в этот момент словно тень промелькнула между ними — тень недобрая, зловещая. Голд почувствовал, как мурашки побежали по телу, когда король и королева безмолвно смотрели в глаза друг другу. И вновь в воздухе повисла напряженность, будто что-то могущественное и неизбежное должно было вот-вот разразиться, — как за мгновение перед сполохом молнии в грозу. Напряжение росло неумолимо, а затем вдруг резко спало, потому как все переменилось. Земля ушла вдруг у Голда из-под ног, и тут же мягким толчком вернула ногам опору, и он вытянул руку, удерживая равновесие. Полумрак Двора исчез, и его сменил раздражающе яркий свет. Голд беспомощно озирался по сторонам, ощущая на лице порывистый ветер. Зал Двора исчез, и теперь они с Моррисоном очутились на цветисто украшенном королевском стадионе с трибунами, до самого верха заполненными рядами кресел, и глядели на широкую Арену, расположенную под открытым небом.

Арена являла собой широченный овал, засыпанный песком, без бортов и разметки, и на трибунах вокруг нее расположились в соответствии со степенью знатности тысячи и тысячи эльфов. Чем-то первобытным и зверски жестоким веяло от песчаного ристалища. Это было место не для игр, не для бега и не для состязаний атлетов. Это было место, куда приходили сражаться и умирать, и грубо разровненный граблями песок напьется крови или победителя, или побежденного — с одинаковым безразличием. Оторвав взгляд от Арены, Голд поднял голову. Небо было жгуче-малиновым, будто охваченное пламенем. Ни солнца, ни звезд — зловещий кровавый купол. У Голда вдруг перехватило дыхание, словно он выглядывал из-за края бездонного обрыва и вот-вот должен взмыть вверх, в кипящее небо. Он покрепче схватился за бортик обеими руками, и неприятное чувство отпустило. Осторожно оглянувшись, Голд увидел два свободных кресла — простых, но удобных — и, сделав шаг назад, с облегчением рухнул в одно из них и глубоко, протяжно вздохнул. Затем посмотрел на Моррисона, все еще стоявшего у бортика и глядевшего на Арену с предчувствием беды.

— Шин! Где мы, черт возьми? Как мы сюда попали?

— Это Арена. И мы здесь по велению короля и королевы. Их слово — закон. Даже время и пространство подчинены монаршей воле.

Голд решил поразмыслить об этом позже. В этот день на него свалилось уже достаточно встрясок и огорчений, и ему необходимо было отдохнуть физически и морально. Моррисон с неохотой отвернулся от Арены и тяжело опустился в кресло рядом. Он уже подрастерял свои дерзость и самонадеянность, и по его внешнему виду это было очень заметно. Явно другого ожидал Шин от аудиенции во Дворе. Чтобы руки не тряслись, он сжал ладони с такой силой, что побелели костяшки пальцев, но буквально через мгновение его взгляд вновь устремился к песчаному овалу внизу.

«Он уже видел это, — подумал Голд. — И знает, что нас ждет. Потому и боится».

Эта внезапная догадка удивила Голда. Страха он не чувствовал. Тревогу — да, и любопытство. Его вообще было трудно напугать: за годы своих приключений в роли Мстителя он навидался и странностей, и жестокостей, душа его закалилась, и мало что могло выбить Голда из колеи. При всем уважении к молодому барду он не думал, что эльфы в состоянии поразить чем-либо превосходящим по силе впечатления его былые невероятные подвиги. Откинувшись на спинку кресла, Моррисон изо всех сил старался выглядеть сдержанным и спокойным. Голд дал барду секундочку обрести второе дыхание, а затем наклонился к нему.

— А ты ведь был на турнире раньше, так? — тихо спросил он, и бард нервно кивнул.

— Дважды. Удостоился великой чести. Самое интересное, что эльфы знают, как реагируют люди на это, поэтому иногда они используют турнир, чтобы… испытать тебя. Чтобы отделить ягнят от тигров.

— И какова дальше судьба ягнят?

— Их больше не приглашают. Ни на турнир, ни ко Двору. В Фэйрии слабых презирают. Вот почему эльфы так расстроены предсказаниями. За время своего существования они ни разу не оказывались лицом к лицу с угрозой для своего существования. Они напуганы. А страх для них — наихудшее и наипрезреннейшее проявление слабости.

Голд медленно кивнул. Множество вещей стало обретать для него смысл.

— А где вообще расположена Арена?

— Бог ее знает. У страны-под-горой и окружающего мира нет определенного места соприкосновения. Ее границы довольно расплывчаты, и пределы неясны. Она только относительно реальна, и эльфам это нравится.

— Не знаю, зачем я тебя все спрашиваю… Ответы мне совсем не нравятся. Мы можем отсюда вернуться в Шэдоуз-Фолл?

— Только с помощью эльфов. Лестер, что бы здесь ни случилось, что бы вы ни увидели, вы не можете протестовать. Эльфы воспримут это как оскорбление, а они очень щепетильны в вопросах своей чести. Помните: при Дворе есть группировки, которые только и ждут повода послать наш город куда подальше.

— Как ни странно, я и сам уже понял это, — сказал Голд. — У меня есть глаза. Когда начнется турнир?

— В любой момент. Ждем только сигнала Оберона и Титании. Вон там, наверху слева королевская ложа

Голд взглянул в указанном направлении и увидел двух правителей, устроившихся с комфортом в персональной ложе, в три раза больше той, где сидели они с Моррисоном. Ей и полагалось быть больше, дабы вместить два трона. Гирлянды незнакомых цветов увивали ложу, украшенную орнаментом с бриллиантами невероятной величины и удивительных оттенков.

Король поднял руку, и приглушенный гул голосов заполненных до отказа трибун мгновенно стих. Как только Оберон опустил руку, откуда ни возьмись на королевском стадионе появился высокий эльф. Он был наг, со спины его капала кровь — последствия свежей порки. Эльф преклонил колени перед Титанией, и королева вручила ему серебряный потир[10]. Он крепко прижал кубок у ключицы, и Титания, достав из рукава нож, полоснула эльфа по горлу. Из раны толчками обильно полилась золотистая кровь и стала стекать в потир, все так же уверенно удерживаемый руками эльфа. Титания подождала, пока кубок не наполнился почти до краев, и затем, окунув в кровь палец, провела линию поперек своей шеи. Оберон вышел вперед, и Титания провела кровавую черту и на шее короля. Стоя на коленях, обнаженный эльф чуть покачивался, но по-прежнему крепко держал потир. Оберон сделал резкий жест, и коленопреклоненный эльф испарился.

Голд повернулся к Моррисону:

— Превосходно. Может, объяснишь, что это за чертовщина? Эльф умрет?

— Вряд ли: они веками используют одного и того же эльфа на церемонии открытия турнира. Он, так сказать, «отбывает срок», только за что — по-моему, никто уже здесь не помнит. Вот вам Фэйрия во всей красе: традиция прежде всего.

Оберон еще раз стремительно взмахнул рукой. Стадион вздохнул и взорвался ревом, будто раскалившим пылающее небо еще яростней. Оберон и Титания вернулись на свои троны, и турнир начался.

Первыми показались акулы. То появляясь, то исчезая, зловеще-плавно паря на открытом воздухе, акулья стая лениво скользила поверх песка, как будто окруженная невидимым океаном. Это были здоровущие твари, некоторые футов тридцати, их расслабленные пасти были усеяны жуткими пильчатыми зубами. Тела акул были тускло-серыми с плавниками более темного цвета. Блуждающими тенями они кружили одна возле другой, патрулируя центр Арены, словно исследуя масштабы только им видимой клетки. Голду очень хотелось, чтобы прутья оказались достаточно крепкими. В свое время ему приходилось сталкиваться с акулами, но эти были крупнее и гадостнее, чем любой из его прежних врагов. На таком удалении они по идее должны были казаться мельче, но благодаря какому-то «встроенному» чудо-механизму Арены создавалась иллюзия, будто до хищников всего лишь несколько футов и достаточно протянуть руку, чтобы коснуться их. От одной этой мысли Голда передернуло, и он еще крепче прижал к себе сложенные на груди руки. Одна из акул медленно перевернулась, и Голду показалось, что она пристально посмотрела на него черным бесстрастным глазом. Голда обдало холодом первобытного страха. Ни мыслей, ни чувств не было в равнодушном немигающем взгляде — лишь вековой неутолимый голод.

С трибун полетели разрозненные приветственные возгласы, и Голд, вовремя оторвав взгляд от акул, увидел выходящих на Арену эльфов. Они были высоки и худы, их головы удлиненными формами черепов напоминали лошадиные, тела же были абсолютно лишены кожи, так что мускулы и ажурное переплетение вен влажно блестели в яростно-алой ночи. Эльфы вышли на Арену и безмолвным хором остановились невдалеке от кружащих акул. Поклонившись зрителям, бойцы стремительно трансформировались — тела приняли самые разнообразные формы и размеры, растянувшись, разбухнув или же ужавшись с безумной скоростью и эластичностью. Одни уменьшились до размера детей, другие вытянулись и раздулись, став ростом в двадцать футов: формы и габариты менялись с поразительной легкостью и головокружительной быстротой. Толпа одобрительно ревела. Акулы бесстрастно наблюдали и выжидали, когда жертвы подойдут ближе.

— А это что за черти? — спросил Голд. — Спригганы, — ответил Моррисон, не в силах оторвать взгляд от Арены. — Громилы. Они выполняют всю самую грязную работу, потому что любят этим заниматься. Достойный соперник для акул. А теперь молчите и наблюдайте. И держите себя в руках. Будет много крови.

Спригганы, будто по неслышному звонку, все как один дружно рванулись вперед, и зрители на трибунах, широко раскрыв глаза, притихли в ожидании. Акулы развернулись навстречу эльфам, и две стороны сошлись. Акулы злобно кидались, пытаясь цапнуть эльфов за выступающие конечности, но каждый раз буквально чуть-чуть не дотягивались до цели. Акулы вертелись и бросались в атаку с поразительной скоростью, но спригганы всякий раз оказывались быстрее и успевали увернуться или трансформироваться, в нужный момент увеличиваясь и уменьшаясь. Они плясали среди акул с пренебрежительной легкостью и хлестали тупорылые морды и белые животы широкими клешневидными ладонями. Оружия у спригганов не было, но ладони их наносили глубокие раны, и кровь лилась на песок, наконец дождавшийся ее.

Акулы рассвирепели, обезумев от запаха крови и от неуязвимости жертв. Неожиданно четыре хищника кинулись на одного сприггана, окружив его и набрасываясь с беспощадной точностью. Теперь к акульей крови на песке добавилась кровь золотистая, и раненому эльфу приходилось трансформироваться резкими и частыми усилиями-рывками, словно в попытках подобрать такую форму или габариты, которые позволяли избежать ран.

Остальные спригганы яростно атаковали акул, пытаясь отбить у них раненого эльфа. Хищники невольно отступили, ослепленные болью и собственной кровью. Раны эльфа уже затягивались, и спустя секунды он присоединился к своим, пританцовывая вокруг чудовищ и дразня их.

Схватка, или скорее танец, вряд ли продолжалась более десяти минут, но Голду показалось, что прошла вечность. Немного потребовалось ему времени, чтобы понять: у акул было шансов не больше, чем у быков на испанской корриде. Лестер понял, что это своеобразный ритуал, сформированный традицией, и вопрос был не в том, погибнут ли акулы и когда это случится, а в том, как это произойдет. Эльфы убивали их медленно, в большом количестве, одну за другой, и, хотя толпа аплодировала мужеству спригганов, Голд видел во всем одну лишь жестокость. Даже акулы заслуживали лучшей участи. Он бы с радостью отвернулся, но не мог, зная, что эльфы расценят это как слабость, а то и как оскорбление, так что Лестер сидел и смотрел, чувствуя медленно поднимающийся со дна души гнев.

Последняя умирающая акула затихла на песке вверх брюхом, роняя кровь из десятка глубоких ран. Спригганы разрывали туши убитых акул, выдирали из них куски мяса, с жадностью поедали и обращали лица к смеющейся и аплодирующей толпе. Моррисон вежливо присоединился, а мгновением позже — и Голд. Спригганы и акулы исчезли, и начался следующий бой.

Семь эльфов в тонких золотых доспехах бросили вызов в три раза большему числу личей — ходячих мертвецов. До Голда не сразу дошло, что настал черед комедии. Личи были вооружены мечами и топорами. Ранить мертвецов можно было несчетное число раз, но остановить их — лишь обезглавив. Без голов их тела будут бесцельно бродить по Арене до тех пор, пока им не отрубят ноги, и тогда тела упадут на песок, дергаясь и слепо тыча оружием. Смысл поединка заключался в том, чтобы отхватить от мертвого тела как можно больше, поначалу не обезглавливая его и стараясь самому не получить увечий. Личи не могли серьезно ранить бессмертных эльфов, но получить рану от лича было позорно. Сражение, если можно было его так назвать, казалось, затянется надолго. Голд не был в восторге ни от юмора, ни от ловкости и сноровки сражавшихся, но знал, что отворачиваться нельзя. Наконец наступил финал, и под оглушительные аплодисменты эльфы покинули Арену.

Затем вышли скелеты, связанные между собой медным проводом, живые и вопящие, и существа Пляшущего огня. Эльфы распутали и покрошили первых и помочились на вторых. Очень постарались оборотни. Их можно было ранить только серебряным оружием. Оборотни сражались с бесподобной свирепостью, но в конце концов и они полегли. Эльфы сожрали и их тела.

Голду вся затея стала казаться отвратительной и тошнотворной, однако в глубине души какая-то первобытная частичка его натуры с интересом реагировала на жестокость и кровь, и он поймал себя на том, что гадает: каково было бы столкнуться лоб в лоб с акулой, или личем, или оборотнем — просто так, любопытства ради. В свое время ему приходилось биться с монстрами, но лишь по необходимости и никогда из спортивного интереса. Убивал же он весьма редко, только во имя спасения других людей, и никогда убийство не доставляло ему радости. И ведь он не был таким неуязвимым, как эльфы. Турнир, конечно, впечатлял, но если разобраться, ни одна угроза, с которой сталкивались эльфы на Арене, не была для них серьезной. Примерно это он прошептал Моррисону на ухо, и бард коротко кивнул.

— Лестер, да это ж только для разогрева. Настоящие бои впереди. Но вы правы, все это инсценировки. Эльфы не любят проигрывать.

Рев тысяч глоток взметнулся над трибунами. Голд быстро огляделся, а затем с раскрытым ртом уставился на центр Арены. В жизни своей он не видал такой зверюги во плоти, но знал, что это такое. Образ ее на протяжении всей жизни периодически встречался в книгах и фильмах: крупная высокая фигура с клиновидной головой гордо шествовала по первобытному ландшафту юрского периода — безжалостный убийца, необоримый и не имеющий достойного противника. Расположенные посередине мощной грудной клетки две передние конечности выглядели абсурдно маленькими, но вся сила зверя заключалась в его жутких челюстях и громадной, полной зубов пасти. Массивные задние лапы гулко топали по залитому кровью песку, когда хищник кружил в центре Арены, хлеща длинным тяжелым хвостом. Казалось невероятным, как может такое огромное и неуклюжее с виду создание двигаться столь стремительно. Голд с благоговейным трепетом смотрел на Арену, и острый озноб бессознательного, атавистического страха сковывал его внутренности. Это был дьявол древних, дочеловеческих времен. Гигантский ящер, король тирании. Его величество тираннозавр рекс.

Резкими движениями запрокидывая голову чуть назад, он ревел, бросая вызов беснующейся толпе. Зубы его торчали как ножи в ярко-розовой пасти, цветом напоминавшей обертку дешевой конфеты. Блестящая чешуя искрилась фиолетовым и зеленым, и запекшаяся кровь облепляла морщинистые передние лапы. Топчась в центре Арены, щелкая стальным капканом огромных челюстей и воплем бросая вызов, ящер каким-то чудом удерживался на расстоянии от первых рядов зрителей. Он злился и тряс клиновидной головой, крохотные глазки выискивали лазейку в невидимой ловушке, в которую он попал. Затем, внезапно почуяв что-то, он медленно повернул громадную голову и уставился прямо на Оберона и Титанию. Зверь пошел к ним, широченный рот сложился в безрадостную ухмылку, и… не произошло ничего, что могло бы его остановить. Ящер постепенно разгонялся, и Оберон с Титанией были на ногах в ту же секунду, как только поняли, что путы волшебной опеки больше не защищают их. На рядах, расположенных ниже королевской ложи, возникла потасовка: сидевшие там эльфы ринулись к выходу, давя друг друга. Титания вытащила меч. Оберон взмахнул рукой в магическом жесте — и опять ничего не произошло. Тогда он тоже достал меч, и оба правителя встали плечом к плечу, поджидая тираннозавра. Зверь остановился перед королевской ложей и поводил головой туда-сюда, рассматривая короля и королеву сначала одним глазом, потом другим, словно гадая, как бы поудобнее проглотить их.

— Насколько они сейчас в опасности? — спросил Моррисона Голд. — Я в том смысле, что их ведь так просто не убить, да?

— В техническом отношении — да, — ответил Моррисон. — Но, будучи разорванным надвое, проглоченным и переваренным, даже эльф не оправится.

— А почему бы его не телепортировать туда, откуда он взялся?

— Кажется, они уже попытались, но не получилось. Что-то здесь сегодня не то…

— Понятно. А почему тогда они не телепортируются сами?

— Не могут. Это будет признаком трусости, пятном на их чести.

— Пятно сейчас от них самих останется, если они срочно не предпримут что-нибудь. Почему им никто не поможет?

— Потому, — терпеливо отвечал Моррисон. — Опека отказала не случайно, ее отключили умышленно. Это покушение. Какая-то фракция при Дворе Унсили решила показать, что правители стоят у нее на пути. То ли потому, что они слишком мягкие, то ли потому, что недостаточно жесткие. Оберон и Титания должны победить зверя и доказать самим себе, что достойны править страной. Никто им не будет помогать — из страха подозрения в пособничестве проигравшей стороне. И судя по всему, король с королевой собираются прикончить зверя, не прибегая к помощи волшебства. А волшебство Оберона убийцы, похоже, блокируют своим собственным, иначе бы сейчас лужа осталась от ящера. Нет, они будут биться взаправду или погибнут.

— А одолеют? Без волшебства-то? — спросил Голд, скептически глядя на живую гору из покрытых чешуей мускулов.

— Не знаю. Деньги на них я ставить бы не стал. Как правило, вооруженные до зубов волшебным оружием и приспособлениями, эльфы шинкуют таких зверушек дюжинами, но даже в этом случае кого-то из них да ранят. Оберону и Титании сейчас крайне необходим защитник, настоящий боец, но таких безумцев здесь не сыщешь. Лестер, они наверняка погибнут. Они мои друзья, но я ни черта не в силах сделать, чтоб спасти их!

— Вот дьявол! — воскликнул Лестер Голд, Человек Действия, Тайный Мститель. — Да будь я проклят, если допущу такое!

— Вы что, серьезно? — Моррисон беспомощно взглянул на Лестера, уже карабкавшегося на поребрик ложи. — Быстро спускайтесь! Мы ведь не о мягкой игрушке говорим, а о кровожадном тираннозавре рексе! Человек для него — легкая закуска, на один зубок, проглотит и не заметит. У него мозг размером с ваш кулак, зато башка — с вашу машину, а сердце защищают акры шкуры и мускулов. Вы можете пальнуть ему в голову из «магнума» сорок пятого калибра, а он и не заметит. Слезайте оттуда, Лестер, пожалуйста! Вас я тоже не хочу терять.

— Не волнуйся, — ответил Голд. — Зверь, конечно, большой, зато я — хитрый.

Он выбрался из своей ложи и быстро побежал вдоль опустевших рядов к королевской ложе: семидесятилетний, с седой шевелюрой и телом зрелого мужчины, с большим сердцем и самым большим в мире «магнумом», готовый умереть в схватке за двух совершенно не знакомых ему существ потому лишь, что это было правильно. Потому что он был героем.

— А вдруг получится… — прошептал Моррисон.

Голд бежал вдоль рядов кресел, крича во всю глотку, чтобы привлечь внимание тираннозавра. Тот, однако, игнорировал его и все ниже опускал морду к королевской ложе. Оберон и Титания взмахнули мечами — и те довольно глубоко, до кости, пробили челюсть ящера, однако не было похоже, что он почувствовал боль. Злость и, возможно, что-то еще подстегивало зверя. Резко остановившись близ королевской ложи, Голд был вынужден перевести дух. Он ведь был уже не так молод. Он выпрямился, отбросив слабость силой воли, и направил пистолет в голову тираннозавра. Лестер был настолько близко от места схватки, что слышал тяжелое дыхание эльфов, взмахивающих мечами, и глухое звяканье мечей, пробивающих чешую и терзающих плоть зверя. От ящера несло жуткой вонью — гниющего мяса и чего-то еще. Отбросив все это, дабы не отвлекаться, Голд аккуратно прицелился и дважды выстрелил страшилищу в голову.

Покрытая чешуей плоть взорвалась, когда пули крупного калибра ударились в толстый череп и срикошетили. Зверь оглушительно взревел, скорее от ярости, чем от боли, и повернул вбок голову в поисках нового врага. Дыхание его было просто невероятно зловонным. Голд задержал дыхание, упер локоть в бортик ложи и выстрелил тираннозавру в лапу. Один из клешневидных пальцев снесло напрочь. На песок хлынула кровь. Чуть помедлив, словно не веря случившемуся, ящер раскрыл пасть и испустил рев бешенства. А Голд, успев убрать пистолет, уже держал в руке гранату — ту самую, что прихватил из дому на всякий случай. Выдернув чеку, он швырнул гранату в распахнутую прямо перед ним пасть и присел за поребрик королевской ложи, крича королю и королеве, чтобы те тоже залегли. Пасть жадно захлопнулась, автоматически среагировав на попавший туда предмет, и голова чуть убралась назад.

Голд снова схватился за пистолет — на всякий случай. А вслед за этим раздался взрыв — башка ящера разлетелась фонтаном крови, костей и мозгов. Довольно долго до тираннозавра доходило, насколько серьезно он ранен, а затем огромное тело качнулось вбок и тяжело завалилось на влажный от крови песок. Задние лапы продолжали дергаться, и тело била судорога, но ящер был уже мертв — во всех отношениях.

Голд медленно выпрямился и взглянул на распростертую внизу тушу. Восемьдесят футов от головы до хвоста. Самая крупная дичь в его жизни. Сделать бы из него чучело и водрузить на подставку, да вот только где его держать? Уловив движение рядом, Голд быстро оглянулся и увидел Оберона и Титанию, опустивших мечи в ножны и склонивших головы в знак уважения к победителю. Со всех трибун неслось оглушительное тысячеголосое: «Слава герою!»

— Рад служить вашим величествам, — скромно улыбнулся Голд. — Мне не привыкать, такого рода делами приходилось заниматься еще когда я был много моложе. Разумеется, тогда я был всего лишь литературным героем.

6. ВОСПОМИНАНИЯ

На окраине Шэдоуз-Фолла, на почтительном расстоянии друг от друга, стояли два дома. Один был брошен и пуст, в другом жили, и оба хранили память о прошлом, которое забывать не следует. Дом, стоявший от брошенного правее, был небольшим и скромным, малость запущенным, но не настолько, чтобы нельзя было его подновить, приложив немудреные усилия. Хотя город и располагался поблизости, сюда оттуда не приходил никто, чтобы приглянуть за домом и что-то подправить. Время от времени в окнах первого этажа поочередно показывались три женщины и молодая девушка, но известно было, что жила там только женщина по имени Полли Казинс и, когда она была еще маленькой, с ней произошло что-то страшное. Что именно — она не могла припомнить, зато помнил дом. Полли жила на первом этаже и бродила из комнаты в комнату, выглядывая из окон, иногда пробуждала память, иногда пыталась спрятаться от нее. Была в доме комната без окна — там что-то обитало, дыша размеренно, монотонно и шумно.

Сейчас Полли стояла в Весенней комнате, глядя в окно на чуть проклюнувшиеся листочки дуба, что рос напротив. Воздух был прозрачен и ясен и полон надежд на будущее. Полли, которой от роду было восемь лет, приходилось вставать на цыпочки, чтобы заглянуть в окно. Она была миловидна, с открытым симпатичным лицом и длинными светлыми волосами, аккуратно расчесанными и заплетенными в две длинные косички. На Полли было ее лучшее платье, ее самое любимое платье. Девочке исполнилось всего восемь лет, когда что-то страшное пришло в ее жизнь. Она смотрела в окно, но дорога из города по-прежнему оставалась пустой, как бы долго она ни ждала.

В доме Полли жила одна (на самом деле это было не так). Вид из Весенней комнаты, поначалу такой многообещающий, некоторое время спустя становился утомительно скучным, ведь у девочки восьми лет порог скуки довольно низкий. Который раз пришла ей в голову мысль открыть окно и выбраться на весенний воздух. Но ни разу она не осмелилась это сделать. Что-то было в доме такое, что удерживало ее от этого. Восьмилетняя Полли Казинс вздохнула и пнула стену модной, но очень удобной туфелькой. Затем повернулась к Весне спиной и вышла из комнаты.

Миновав дверь, девочка с головокружительной скоростью выросла в размерах. Оперевшись рукой о стену коридора, чтобы сохранить равновесие, она нашла что-то вроде утешения в ее ровной, неизменной структуре. Перемена была скоротечна, но стремительный ток крови по обновленному телу слегка опьянил ее, и она глубоко вздохнула. Сейчас Полли было вновь восемнадцать, и вновь она жила с матерью в их старом доме. Что-то было в этом доме еще, но в ту пору Полли не знала что. Она была высокой, пяти футов десяти дюймов, и гордилась своим ростом; длинные светлые волосы мягко обрамляли славное простое лицо. Привлекательной она не была и уже никогда не будет, но девушку вполне можно было назвать симпатичной, если бы не глаза: белесые, цвета вылинявшего индиго, необычайно холодные и всегда настороженные. Глаза человека, много думающего, но мало говорящего. Пройдя по коридору, Полли открыла другую дверь и вошла в Летнюю комнату.

Ослепительное солнце кипело в небе настолько синем, что на солнце было невозможно смотреть. Солнечный свет падал и растекался по лужайке, будто растопленный мед, и птицы в небесном великолепии парили так высоко, что казались чуть заметными точками. Полли заглянула в мир Лета — это было единственным, о чем она когда-либо мечтала, но дом (или нечто в доме) не пускал ее в этот мир. Она отвернулась от окна. Долго смотреть на Лето было невмоготу: это возвращало к жизни воспоминания о времени, олицетворявшем для нее понятие счастья. О том времени, когда она возвратилась в дом, не зная, что там ее ждет. Повернувшись к Лету спиной, девушка покинула комнату.

Уже в коридоре Полли слегка ссутулилась, потому как в одно мгновение миновали четыре года, и ей исполнилось двадцать два. В глазах пустота и смятение, волосы коротко острижены — их остригли в больнице, куда она попала из-за приступа. Ей было плевать. Плевать на все, только бы не покидать дома. Она жила в нем одна после смерти матери, и расстаться с ним не было сил. Когда Полли сказали, что она наконец здорова, первое, что она сделала, — вернулась в дом, потому что больше идти было некуда. Это был ее дом. Полли расправила плечи и, войдя в комнату напротив, выглянула из окна в Осень.

Золотые и бронзовые листочки все еще дрожали на дубе, но большинство листьев он уже растерял, и голые ветви дерева напоминали костлявые руки. Осень Полли любила больше всего. Осень приносила успокоение и была не так требовательна. Когда к Полли приходило желание, чтобы мир оставил ее в покое, именно вот таким — осенним — он ей и представлялся. В то же время мимолетность и изменчивость Осени подарили Полли откровение о том, что мир может меняться, не принуждая быть неизменной и сильной ее саму. Полли посмотрела на Осень и с неохотой от нее отвернулась. Она старалась навещать Осень недолго, боясь, что угаснет ощущение новизны, а вместе с новизною и утешение. Полли вышла из комнаты в коридор, и тридцатилетие пало на ее плечи, вернув ей истинный возраст. Оставалось последнее окно.

Чуть пройдя по коридору назад, Полли вошла в пустую — как и все предыдущие — комнату и выглянула через окно в Зиму. Морозно, ветрено, небо темное, грозное. Изморозь забелила лужайку и выискрила дорожку к дому. Зимний вид из окна она любила меньше всего, потому что это было сейчас, в настоящем, и мир жил своей жизнью без ее участия, без заботы о ее нуждах. Зима сменялась Весной, Весна — Летом, Лето — Осенью, и все повторялось бесконечно… Полли могла бы спуститься и выйти из дому в Зиму в любое время, когда ей захочется. Но покупки она заказывала по телефону и оплачивала их по почте, так что никогда не переступала порог.

Полли Казинс, тридцати пяти лет от роду, выглядела на десять лет старше. Болезненно худая, она несла на себе бремя слишком тяжелое — сбросить его недоставало сил. Совсем не такой мечтала стать восьмилетняя девочка.

Неожиданно краем глаза Полли уловила движение и с легким удивлением увидела мужчину, направлявшегося по улице к ее дому. Сначала она решила, что он заблудился. Просто так сюда никто не забредал. Смотреть здесь, кроме как на два дома, было не на что, и все, кто об этом знал, старались понапрасну не беспокоить их обитателей. Однако человек продолжал шагать, не проявляя ни спешки, ни беспокойства. Внешне он казался довольно приятным, даже симпатичным, несмотря на то что был хмур и задумчив. Остановившись у пустого дома напротив, он долго его разглядывал. Это был дом Хартов.

Полли почувствовала быстрый укол сожаления — почему он пришел не к ней? Затем чуть сдвинула брови, потому что лицо мужчины показалось ей смутно знакомым. Она хмурилась, глядя ему в спину и пытаясь ухватиться за слабый стебелек мысли, но та ускользнула, как ускользало большинство ее мыслей. Полли не расстроилась. Если мысль была важной — она вернется.

Неожиданно человек сделал шаг вперед, поднялся по ступеням крыльца и отпер входную дверь. Полли моргнула в изумлении. Насколько она знала, вот уже двадцать пять лет никто не входил в дом Хартов. Любопытство манило ее, как незнакомый друг, и она повернулась, вышла из Зимней комнаты и направилась по коридору к лестнице, не позволяя себе при этом спешить. Ей надо было миновать последнюю комнату — ту, где отсутствовало окно и дверь которой была надежно заперта, — и Полли миновала ее с высоко поднятой головой. Она слышала, как за дверью что-то сипло и размеренно дышит, но в комнату заглядывать не стала. Ничего там не было. Ничегошеньки. Спускаясь по лестнице, Полли продолжала слышать тяжелое дыхание.

Вид из окон первого этажа был один и тот же, и за окнами — одно время года. Эти окна смотрели на мир именно такой, каким он был на самом деле. Полли жила на первом этаже, переделав одну комнату в спальню. Наверху она старалась проводить как можно меньше времени. Там жило слишком много воспоминаний. Но иногда что-то звало Полли туда, и ей приходилось подниматься наверх, хотела она того или нет.

Полли подошла к окну и стала наблюдать за домом Хартов. Увидев, как незнакомец выглянул из окна напротив, она вновь вгляделась в его лицо. Теперь она была уверена, что видела его когда-то. Или где-то. Дыхание женщины участилось. А может, он был частью ее прошлого, гостем из тех лет, что были для нее потеряны? Из того времени, которое она решила не вспоминать? Мужчина отвернулся от окна и исчез, но запечатлевшийся в памяти овал его лица продолжал дразняще трепетать перед глазами. Видела, видела она его прежде — когда была очень молодой. Это лицо Джеймса Харта, который жил со своими родителями в доме напротив, когда ей было восемь лет.

Снятся ли домам их хозяева, пока те отсутствуют?

Джеймс Харт стоял в большой комнате дома, в котором вырос, и не мог припомнить здесь буквально ничего. Он был огорчен и разочарован, несмотря на то что приказал себе не ждать слишком многого слишком скоро. Пока что память подсказывала, что он в этом доме впервые, но Харт надеялся, что, побывав внутри, он что-нибудь да вспомнит. Если только случившееся здесь не было настолько ужасным, что память по принципу избирательности не решила его предать забвению. До сих пор он не нашел ответа — почему его семья уехала в такой спешке. Как сказал Дедушка-Время, пророчество было достаточно тревожным, чтобы напугать кого угодно, но что конкретно заставило его родителей бросить все и спасаться бегством? Угрожал ли им кто-нибудь, решив, что Харты, в свою очередь, были угрозой для Двери в Вечность и самого Шэдоуз-Фолла? И, может, родители поверили в это и бежали из города, чтобы спасти его от угрозы? Мысленно пожав плечами, Харт протянул руку, чтобы открыть первую дверь слева. Поддалась она без усилия и без скрипа.

Комната была светла и просторна, обставлена просто и уютно, с довольно свежими на вид картинами на стенах. Медленно и ровно тикали часы на заставленной безделушками каминной полке. Харт скривился. Никогда ему не нравились медленно тикающие часы. Он всегда думал, это у него оттого, что когда-то его привозили к дантисту, в приемной которого были такие вот тикающие часы. Но, возможно, неприязнь эта была родом из прошлого, эхо какого-то далекого страха… Комната казалась такой безмятежной, словно обитатели ее только что вышли и вот-вот вернутся. Мысль эта смутно встревожила Харта, и он невольно оглянулся, почти готовый увидеть кого-нибудь, призрака, например, наблюдавшего за ним. За спиной никого не было. Он вышел из комнаты и тщательно прикрыл за собой дверь.

Джеймс шел по дому, из комнаты в комнату, и ни одна из них не казалась ему хоть каплю знакомой. Всюду царили чистота и порядок, словно здесь только что прошлись тряпкой. Однако, по словам Дедушки-Времени, с момента отъезда семьи Хартов в этот дом не заходил никто, а почему — на этот счет Время высказался довольно туманно. Здесь не было даже пыли… Не было ничего, никаких признаков, по которым можно было определить, изменилось ли что-либо за прошедшие четверть века.

Харт остановился на верхней ступеньке лестницы и гадал, как быть дальше. Он проверил каждую комнату, он брал в руку каждую вещь, возвращая затем на место, и тем не менее по-прежнему память его дремала — дом словно принадлежал чужим людям. Но ведь здесь он провел первые десять лет жизни, должен же он был оставить где-то след своего пребывания. Он долго стоял, нахмурясь и сердито постукивая кулаком по бедру. Смотреть больше нечего… И тут его вдруг осенило, и он резко вскинул голову — люк на чердак!

Харт недолго ломал голову, как его открыть: потянув к себе и раздвинув складную лестницу, он быстро вскарабкался на чердак. На чердаке царили темень и теснота и пахло затхлостью. Но определенно что-то здесь было. Он остро чувствовал это. Протянув руку, Харт довернул в патроне и зажег лампочку, и только после этого осознал, что ему, оказывается, было известно, как здесь включается свет. Он не спеша огляделся. Узкое пространство под скосом крыши было заполнено старыми картонными коробками и множеством бумажных свертков, перевязанных бечевкой. Харт нагнулся над ближайшей коробкой и стянул с нее слой ткани, который прикрывал содержимое: какие-то документы, сложенные в пачки и упакованные в бумажные мешки с пометками дат. Харт вытащил из одного горсть листков и быстро их просмотрел. Налоговые декларации, какие-то подсчеты, банковские квитанции. Харт сложил все обратно. Бумаги ничего ему не открыли. Он повернулся к следующей коробке и сдернул ткань — коробка была полна игрушек.

Харт так и застыл на месте. Все игрушки, какие у вас когда-либо были и которые вы теряли, — оканчивали свой жизненный путь в Шэдоуз-Фолле: и те, что вы однажды сломали, и ваша мать их после этого выбросила; и старая, затисканная игрушка, которую вы любили, пока она не развалилась на части; и первый, трехколесный велосипед. Ничего здесь не пропадало. Все рано или поздно оказывалось в Шэдоуз-Фолле. Такое уж это было место.

Харт опустился перед коробкой на колени и несколько мгновений не отрывал глаз от игрушек, словно боялся: отвернется — они исчезнут. Он запустил руку в коробку и вытянул первое, что попалось: заводной Бэтмен, уродливый, угловатый, изготовленный из крикливо-яркого, прочного и грубого пластика. Стоило Харту повернуть большой ключ в боку куклы, как плоскостопные ее ноги задвигались. Медленно губы Харта расплылись в улыбке. Он вспомнил Бэтмена. Он вспомнил, как сидел перед телевизором и смотрел фильмы о старине Бэтмене с Адамом Уэстом и Бертом Уардом. Час Бэта, канал Бэта. («Джимми, не сиди так близко к экрану, глаза испортишь!») Воспоминания были скоротечны, но отчетливы, как фотографии, сделанные с кинопленки. Он опустил куклу на пол, и Бэтмен услужливо затопал ногами, громко жужжа и переваливаясь с боку на бок. А не живет ли случаем Бэтмен в Шэдоуз-Фолле, мелькнула у Джеймса мысль, и тут же другая: вряд ли. Бэтмен был все еще популярен. Люди пока верили в него.

Следующим из коробки был изъят старый том ежегодника «Далекс» в твердой обложке. Побочный результат сериала «Доктор Кто» времен черно-белого кино, когда он еще казался страшным [11]. Пока Харт медленно листал книгу, в сериях мгновенных узнаваний просыпалась память: о том, как он сидел на кровати ранним рождественским утром и, вместо того чтобы спать, читал новый ежегодник. Проглядывая рассказы, Харт тут же их узнавал, но память его была до странности избирательна: подсказывая содержание книги, она ничего не говорила о том мальчишке, который их когда-то читал.

Автомобили «тандерберд». Джеймс Бонд и его «астон мартин» с катапультой, встроенной в сиденье водителя. Бэтмобиль, вооруженный ракетами и скрытой под капотом бензопилой. Коробка с солдатиками всех родов войск, выглядевших так, будто служба была у них долгая и тяжелая. Пистолет в форме реактивного самолета, стреляющий стрелами с присосками. Фигурки домашних и диких животных вперемешку. Модели поездов, по-прежнему хранящиеся в коробочках. Наборы с монстрами «Аврора».

Воспоминания приходили и уходили, принося поначалу смутные, а затем все более ясные образы маленького мальчика, невысокого для своих лет, робкого и застенчивого, в одиночку игравшего со своими игрушками, потому что по соседству было очень мало ровесников, с кем можно было бы разделить игру. А еще потому, что даже в те годы что-то странное было связано с ним… Харт сел на пол рядом с коробкой, зачерпнув ладонью горсть кирпичиков «Лего» и дав им просочиться сквозь пальцы, как песок в песочных часах. Воспоминания всплывали медленно, отрывочные и несвязные, даря ему ощущения ребенка, которым он был когда-то. Образ получался неполный. Маленького Джеймса Харта берегли и любили, но очень надолго оставляли наедине с самим собой. Ему не удавалось припомнить почему, но щекотал холодок чувства, которое подсказывало Джеймсу: ответ на этот вопрос ему придется не по душе. Все же таилось что-то необычное в его детстве. Что-то необычное в нем самом.

Что-то слишком необычное — даже для Шэдоуз-Фолла.

Неожиданно для себя Харт вздрогнул, ощутив какой-то внутренний трепет. Он задержал дыхание, ожидая, что это вернется и обретет более определенную форму, но ничего не происходило. Харт рассеянно порылся в игрушках, но больше ничего не вспоминалось. Он перевел взгляд на игрушки, разбросанные вокруг по полу, и единственное, что пришло ему в голову, — мысль о коллекционерах, наверняка готовых заплатить целое состояние за весь этот хлам. Даже некоторые наборы «Аврора» так и остались нетронутыми в своих упаковках. Он повертел в руках яркие коробочки со знакомыми изображениями Франкенштейна, Дракулы, Человека-Волка и неожиданно улыбнулся, подумав, что их прототипы находятся где-то здесь, в Шэдоуз-Фолле, на заслуженном отдыхе. Можно даже наведаться к ним и попросить автограф на этих коробках…

Харт собрал с пола игрушки и аккуратно положил их на место. Посмотрел на другие коробки, но желание заглянуть в них пропало. Внутренний голос подсказывал, что ничего он там не найдет. Игрушки позвали его сюда, и он получил все, что можно. Харт спустился по лесенке, затем вновь забрался наверх, вспомнив, что забыл выключить свет. Опять слез и сложил лесенку.

Сойдя на первый этаж, Харт помедлил в задумчивости. Он вдруг остро почувствовал, что не все сделал. Что-то еще поджидало его в этом месте, что-то важное. Он огляделся, и прихожая, открытая и бесхитростная, будто вернула ему брошенный на нее взгляд. Харт медленно двинулся вперед, невольно притягиваемый к зеркалу, висевшему на стене. На него взглянуло его лицо — хмурое и озабоченное. И в то время как Харт смотрел, лицо его неуловимо менялось, и вот уже из зеркала смотрел на него отец. Его отец, помолодевший, напряженно-скованный и, пожалуй, немного испуганный.

— Здравствуй, Джимми, — сказал отец. — Прости, я, возможно, тороплю события, но не наша в том вина. Ты поймешь… Оставляю тебе это сообщение перед самым нашим отъездом, оно запрограммировано таким образом, что ты услышишь его, как только появишься здесь. Мне так много надо тебе рассказать… Если ты сейчас здесь, значит, скорее всего, твоей матери и меня уже нет в живых. Надеюсь, мы славно пожили вместе, где бы ни окончился наш путь. Для меня ты до сих пор маленький мальчик, но сейчас ты наверняка мужчина. Что бы ни случилось, помни: мы с матерью тебя любили всем сердцем. Мы уезжаем отсюда из-за пророчества. Я надеюсь, тебе не придется возвращаться и это сообщение не активируется, но твой дедушка, мой отец, очень настаивал на том, чтобы у тебя оставалась возможность вернуться, если придется выбирать. Итак, о пророчестве. Оно очень туманное. По сути оно о том, что судьба твоя связана с судьбой Двери в Вечность и что тебе предназначено в будущем погубить Шэдоуз-Фолл. Известие об этом напугает множество горожан, а в людях, когда их пугают, рождается склонность к насилию. О пророчестве еще никто не прознал, так что сейчас мы уезжаем, пока кому-нибудь не пришло в голову остановить нас. Неизвестно, какой прием ждет тебя в городе, если ты решишься на возвращение, но что бы ни случилось — твой дедушка будет здесь и защитит тебя. — Отец в зеркале замолчал, обернулся и снова взглянул на сына. — Джимми, нам пора. Счастья тебе.

Лицо в зеркале снова сделалось его собственным — бледным и потрясенным. Он совершенно не помнил отца молодым: фотографий того периода не сохранилось, и теперь Харт знал почему. Глаза его застилали слезы, когда он отвернулся от зеркала. У него не было возможности сказать последнее «прости» ни матери, ни отцу. Будто совсем недавно они уехали на машине и он понял: стряслось что-то ужасное, когда пришел полицейский и сообщил, что мать и отец погибли в автокатастрофе. Поначалу мальчик не поверил полицейскому и все твердил, что отец слишком опытный водитель, чтобы попасть в аварию. И продолжал твердить об этом до тех пор, пока ему самому не пришлось опознавать тела в морге. После этого он почти перестал разговаривать.

— До свидания, папа… Прощайте.

Джеймс тяжело вздохнул и быстро заморгал. Времени на проявление чувств не было. Скоро те самые люди, что гнали его родителей из Шэдоуз-Фолла, прослышат о его возвращении, и тогда в городе начнется черт знает что. Он должен узнать правду о своей семье и о пророчестве, а это значит, что надо искать деда, отца его отца — того, кто завещал внуку карту, приведшую его назад в Шэдоуз-Фолл. Сообщение из зеркала явно намекало на то, что дед все еще жил здесь, в городе, и был достаточно силен, чтобы защитить своего внука.

Харт сдвинул брови. Родители никогда не говорили между собой об отношениях с родней. Он вырос без дедушки и бабушки, без дядюшек и тетушек, братьев или сестер, , и никогда это не казалось ему странным — до тех пор, пока ему не указали на это школьные друзья. Он задавал вопросы родителям, но ответов не получал. Отец с матерью просто отмалчивались. Уж как он только не фантазировал на эту тему. То выдумывал, что его усыновили, или похитили, или его отец был свидетелем преступления, засадил за решетку целую банду и теперь его прятали в соответствии с программой по защите свидетелей. В конце концов он решил, что слишком много смотрит телевизор, и, оставив эту тему в покое, утешил себя надеждой на то, что в один прекрасный день родители расскажут ему обо всем. И не дождался — они погибли.

Мысль поразила Харта: если дед все еще здесь, может, и другие родственники — тоже? Может, какие-нибудь кузены, настолько дальние, что враги их проморгали? «Враги». Это слово резко остановило ход размышлений. Люди, которые могут навредить ему или даже убить за то, что он может сделать когда-то в будущем. Харт подумал, что вроде бы должен испугаться, но страха не было — скорее любопытство и недоумение. Он был не в состоянии воспринимать это всерьез. Тем лучше — а то все кончится тем, что он будет шарахаться от каждой тени.

«Тени». Это слово прогудело в голове ударом набатного колокола, и проблески воспоминаний полетели перед мысленным взором и вдруг угасли, подобно колоде карт, стремительно развернувшейся в ловких руках шулера и так же мгновенно сложившейся. Харт попробовал ухватиться за эти проблески, но не успел — они пропали, не развившись и не завершившись, но все же одно воспоминание больно кольнуло его ясностью намека. Ребенком он был очень одинок в своих играх и придумал себе воображаемого друга. С детской логикой и не мудрствуя лукаво, он нарек его просто Другом. Маленький Харт вел с ним разговоры, доверял ему секреты, и Друг, его неотступная тень, защищал от всех монстров, пугавших мальчика по ночам. Это воспоминание удивило Харта и согрело душу. Он никогда не считал себя мечтателем. Жаль, Друга не было сейчас рядом: защита ему бы очень пригодилась.

В невольном порыве Харт поднял руки и изобразил тень на стене перед собой. Он не делал этого с того времени, когда был мальчиком, но старые навыки вдруг вернулись, словно детство кончилось лишь вчера. На стене появились кролик с подрагивающими ушами, бьющая крыльями птица, следом — ослик и утка. Тени скакали и танцевали перед ним на стене, полные значения и смысла. Харт улыбнулся и опустил руки. А тени остались.

Харт отпрянул назад, дыхание перехватило. Руки его были опущены, а тени по-прежнему пятнали стену, хотя отбрасывать их было нечему. Тени снова задвигались, с плавной непринужденностью меняя очертания, затем медленно стекли со стены, чтобы сформировать другой контур — его собственную тень. Стараясь не касаться ее, Харт чуть попятился, и тень тоже отошла назад — тень человека, стоящего, как и он, во весь рост, но со сложенными на груди руками.

Первым побуждением Харта было развернуться и бежать прочь, но после всего того, что он успел повидать в Шэдоуз-Фолле, тень казалась не такой уж и страшной штукой. Да и по большому счету она была Харту… знакома. Он видел все это прежде, в детстве. Он узнал! Это был Друг.

— И где тебя черти носили? — прозвучал ехидный вопрос. — Стоило мне отвернуться на пять минут, как ты пропал на двадцать пять лет! Мог хотя бы оставить записку. Это твоя благодарность за то, что я неотступно был с тобой все те годы? Когда твой отец был на работе, а мать занималась хозяйством? Я тебя всегда защищал и что же получил в награду? Двадцать пять лет одиночества в пустом доме. Ни единой живой души, с кем я мог бы перекинуться парой слов. Если б я не убивал время, прибираясь по дому, я бы точно свихнулся. Никто не придет, не позвонит. Единственная соседка — сумасшедшая женщина из дома напротив, бедное дитя, да единственный телевизионный канал, по которому гоняют мыльные оперы. Да еще как-то раз, да нет, не один, а целых три раза отец Кэллеген пытался устроить сеанс изгнания злых духов, причем духом был я. Только ему не повезло. Я тень, а не призрак, что во всех отношениях позволяет вести гораздо более интересный образ жизни. Ну? Тебе нечего мне сказать?

— Я просто ждал возможности вставить словечко, — проговорил Харт.

— Ах, простите, тогда я, пожалуй, переведу дух, хотя вообще-то я не дышу. Просидишь двадцать пять лет как в одиночке, научишься говорить сам с собой…

— Друг, — сказал Харт. — Мне так тебя не хватало… Даже когда я не вспоминал о тебе, в душе жила частичка, которая по тебе тосковала. Разве мог я тебя забыть?

— М-да, за все сорта китайского чая я не стал бы выражаться настолько прямолинейно. Ну ладно, чего застыл, рассказывай давай, где был, что делал, — выкладывай все.

— Было пророчество. Нам пришлось в спешке уехать, иначе народ бы нас разорвал. Я бы, конечно, взял тебя с собой, если б мог, но даже тогда я знал, что ты не выживешь за пределами Шэдоуз-Фолла. Я забыл все, когда покинул город, и тем не менее иногда ты снился мне.

— А, так тебя увезли, — тихо сказал Друг. — Я знал, не мог ты просто бросить меня и уехать. О Джимми, как же мне тебя не хватало!

Тень бросилась к Харту и окутала его, словно живая темная мантия. Он почувствовал вес ее рук, учащенное биение сердца прямо напротив своего собственного. Сцена сама по себе жутковатая, только не для Харта — у него было чувство, будто он держит в охапке теплое тельце щенка с сияющими глазами и трепещущего от переполнявшего его счастья. Друг наконец немного успокоился и, оторвавшись от Харта, вновь нарисовался на стене.

— Как хорошо, что ты вернулся, Джимми. Ты собираешься здесь остаться?

— Думаю, да. Дом теперь принадлежит мне. Мама и папа погибли…

— О Джимми, как жаль! Такое горе… Послушай, ведь за столько лет много чего случилось, и мне очень хочется послушать тебя, но спешить-то нам некуда, правильно? Иди-ка, садись в гостиной, располагайся, успокойся, а я тем временем приготовлю тебе чашечку отличного кофе.

— Каким образом ты собираешься это сделать, если у тебя нет тела? — поднял брови Харт.

— Сымпровизирую, — сухо ответил Друг. — У меня столько тела, сколько нужно для дела. Как, ты думаешь, мне удавалось двадцать пять лет содержать дом в чистоте? Или, скажешь, я выдавал желаемое за действительное? Давай-ка делай, что говорят, — может, получишь шоколадных пирожных к кофе. Ты всегда обожал их.

— За двадцать пять лет не слишком ли они засохли на кухне?

— Острить, я погляжу, ты научился, только как бы это тебе не вышло боком. Пирожные в отличном виде, как и все в этом доме. Ничего здесь не изменилось со дня твоего отъезда. Я знал, что когда-нибудь ты вернешься.

Как дождь по оконному стеклу, тень скользнула со стены и утекла в направлении кухни. Растерянно моргнув, Харт вернулся в большую комнату, а оттуда — в гостиную. В Шэдоуз-Фолле не заскучаешь… Он опустился в то, что когда-то, двадцать пять лет назад, было креслом. Сейчас оно показалось ему намного меньшим, чем раньше, — впрочем, так ведь и должно быть, не правда ли? Комната и мебель в ней были опрятными и даже щеголеватыми, но устаревшими, словно из фильмов шестидесятых. Очень выделялся большой угловатый телевизор, казавшийся просто ископаемым. Харт задумчиво посмотрел на экран в надежде, что тот всколыхнет воспоминания о программах, которые он любил смотреть в детстве, а значит, и о ребенке, который смотрел их. Телевизор безучастно темнел экраном, однако в памяти вдруг забрезжили обрывки из телешоу, о которых он не вспоминал с тех пор, как ему исполнилось десять, а то и дольше.

«Чудо-конь по имени Чемпион». «Цирковой мальчик». «Караван». «Золотое дно»…

Они пролетели перед мысленным взором стремительной чередой, такие яркие и радостные, такие волшебные («Лэсси» и «Одинокий рейнджер»), но ничто не напомнило ему о чувствах, с которыми много лет назад смотрел те программы маленький Джеймс. Они промелькнули перед ним, как искусные черно-белые фотоснимки, полные деталей и с завершенным сюжетом.

Харт вздохнул и откинулся на спинку кресла. Может статься, Шэдоуз-Фолл будет ключом к разгадке тайны его прошлого. Очень похоже, что город знает все. Даже то, кем был его дед. Тень… Теней он в раннем детстве боялся. Ему не нравилась внезапная стремительность, с которой они повторяли его движения или крадучись бежали следом. Тени постоянно шпионили за ним, но Джеймс не видел их глаз. Как же он мог забыть то, что формировало начало его жизни? Когда садилось солнце, тени появлялись повсюду и смотрели, смотрели… Молча. Выжидая. Иногда по ночам он не мог уснуть, хотя в комнате горел свет: Харт боялся, что тени набросятся на него, если он только отведет от них взгляд. Можно было избавиться от теней, выключив свет, но иногда ему казалось, что темнота есть одна большая тень. Так и придумал он себе Друга из тени — чтобы защищал его от других теней. И так вот получилось, что в этот раз он был в Шэдоуз-Фолле с ожившим придуманным Другом.

Услышав шаги в прихожей, Харт вздрогнул и поднял голову. Это не мог быть Друг — тени передвигались беззвучно. В доме находился кто-то еще. Он поднялся, тихонько подошел к двери и замер у порога с рукой, застывшей на полпути к дверной ручке. Если Друг и в самом деле реален, следовательно, и пугавшие его тени — тоже… Короткая дрожь пробежала по телу, но Харт взял в себя в руки. Он ведь уже не ребенок. Поскольку у него несомненно появились враги — и враги реальные, — это значит, что, может статься, они наблюдают за домом Хартов — на тот случай, если он вдруг имел глупость прийти сюда в одиночку и без оружия… Последнюю мысль он тут же отмел. Наверняка это всего лишь соседка из дома напротив пришла попросить в долг сахару, а заодно поглазеть на нового соседа.

«Сумасшедшая женщина из дома напротив, бедное дитя…»

Харт покачал головой. Лучше, пока не поздно, сходить посмотреть, что там происходит в прихожей. Еще немного — и он так себя застращает, что бросится наутек через ближайшее окно. Открыв дверь, он быстро вышел в прихожую. Никого. Губы его скривились в глуповатой усмешке: он не понял, что сейчас испытывал — то ли облегчение, то ли стыд. Дом старый, и самопроизвольные скрипы в нем дело обычное. Затем, посмотрев в другой конец прихожей, Харт заметил, что входная дверь приоткрыта. Он попытался вспомнить, может, сам ее не захлопнул, и не смог. Осторожно подойдя к двери, Харт открыл ее и выглянул за порог. Все спокойно. Ни единой живой души. Он посмотрел на дом через улицу, но и ни в одном окне не видно было признака соседки. Взволнованно пожав плечами, Харт крепко закрыл входную дверь и, развернувшись, увидел нож, направленный ему в горло.

Рефлекторно Харт швырнул корпус вбок со скоростью, ему доселе неведомой, и нож прошел мимо. Нападавший пролетел вперед, потеряв равновесие из-за не нашедшего цель удара, и Харт замахнулся. Но вдруг замешкался, увидев, что противостоит ему тощая изможденная женщина, выглядевшая такой же напуганной, как, наверное, и он сам. Лезвие ножа сверкнуло, когда она изготовилась к следующему броску, и паническая решимость на ее лице вывела Харта из оцепенения. Сомнений не осталось: она хочет убить его, несмотря на то что он видит ее первый раз в жизни.

Нож опять метнулся вперед. Харт увернулся, и лезвие вошло в дерево двери, что была за спиной. Женщина попыталась выдернуть нож, однако тот засел крепко. Сделав быстрый шаг к нападавшей, Харт крепко обхватил ее и прижал руки к бокам. Женщина яростно билась, но он был сильнее. Она затихла, и какое-то мгновение оба тяжело дышали друг другу в лицо. Харт заметил краешком глаза, как поднимается для удара ее колено, и оттолкнул женщину от себя. Она тут же кинулась на него с кулаками, пытаясь оттеснить от двери и добраться до застрявшего ножа. Харт без труда отражал удары, к его удивлению оказавшиеся достаточно болезненными. И тут внезапно в прихожую влетел Друг и, как стремительная черная приливная волна, накрыл женщину. Она боролась отчаянно, но Друг был намного сильнее и легко гасил ее попытки освободиться. Женщина прекратила борьбу, и из темноты послышались сдавленные рыдания.

— Помнишь, я говорил тебе о сумасшедшей из дома напротив? — словно продолжая прерванную беседу, спросил Друг. — Ну так вот, это она. Полли Казинс. Проводит почти все свободное время у окна, глядя на окружающий мир. Выходит из дому редко. Что еще ты хочешь о ней знать?

— В настоящий момент хочу, чтоб ты держал ее очень крепко. — Дыхание Харта успокаивалось. — Вот так. Теперь я готов выслушать предложения. Кстати, телефон здесь работает? Если да, то надо, наверное, позвонить шерифу.

— Нет! Умоляю, не делайте этого, — у Полли был тоненький, как у ребенка, голос — Я больше не буду. Прошу вас…

Она была такой жалкой и беспомощной, что Харт почувствовал себя чуть ли не насильником. Взгляда на все еще торчавший из двери нож оказалось достаточно, чтобы избавиться от этого чувства.

— Отведи ее в гостиную, Друг, но не отпускай ни на секунду. Есть несколько вопросов, на которые я должен получить ответы, прежде чем решу, что делать дальше.

— Тебе же хуже, — весело сказал Друг. — Я б на твоем месте сдал ее шерифу, посадил под очень крепкий замок и проглотил ключ, но кто будет меня слушать? Я всего лишь воображаемый друг.

Тень быстро направилась в гостиную, таща с собой Полли. Женщина не пыталась сопротивляться, но Харт пошел за ними следом на почтительном расстоянии — на всякий случай. В гостиной Друг толкнул женщину в кресло и устроился у нее на коленях, как наброшенный для тепла плед, надежно удерживая Полли на месте. Харт подтянул к ним кресло и уселся напротив.

— Давайте поговорим, Полли Казинс, — ровным голосом начал он. — Скажите, почему вы хотели убить меня, ведь я, если не ошибаюсь, вижу вас впервые в жизни. Раз уж так произошло, назовите, пожалуйста, причину, по которой мне следовало бы сдать вас властям как опасную душевнобольную.

— Простите меня, — голос Полли был чуть громче шепота. — Я потеряла голову… Я была дома, смотрела в окно и узнала вас. Вы очень похожи на своего отца, а его я очень хорошо помню. Когда до меня дошло, что вы — тот самый человек, единственное, о чем я могла думать, было пророчество. То самое, в котором говорится, что вы уничтожите Дверь в Вечность и погубите Шэдоуз-Фолл. Я так напугалась… Мне нужна Дверь в Вечность, мне нужно влияние, которое она оказывает на город, — только это делает мою жизнь сносной. Только это удерживает меня от сумасшествия. Я ведь на самом деле в здравом уме… более или менее. — На ее лице мелькнула грустная улыбка. — Хотя я, конечно, понимаю, насколько трудно вам в это поверить. Видите ли, я… не всегда я, и вы застали меня в… неудачный момент. Сейчас я уже взяла себя в руки. Если вы отпустите меня, я обещаю — буду вести себя прилично.

Харт откинулся на спинку кресла. Полли казалась вполне нормальной, во всяком случае, сейчас. Нож был на безопасном расстоянии, а Друг — рядом, готовый схватить ее по первому сигналу…

— Чует мое сердце, я очень пожалею об этом, но… Ладно, Друг, отпусти ее. Но будь начеку, мало ли что.

— Будь я проклят, ты такой же псих, как и она, но ты здесь главный. Только потом не обвиняй меня, если она откуда-нибудь вытащит второй нож. С нее станется. Но меня, как всегда, никто не слушает. Я всего лишь тень, кто меня будет слушать.

— Друг, хватит уже…

Тень громко чихнула (с чего бы — поразился Харт), скользнула с колен Полли и нарисовалась на стене за ее спиной, снова обретя человеческий контур. Полли осторожно распрямилась.

— Интересный у тебя друг, Джимми. Я помню, когда ты был маленьким мальчиком, ты рассказывал мне о нем, и я не знала, верить тебе или нет. Ты был таким фантазером.

— Я предпочел бы, чтоб меня называли Джеймсом, — сказал Харт. — Вы помните меня ребенком? Каким я был? Я ничего не помню о своем детстве.

— Мы вместе ходили в школу и иногда вместе играли, когда родителям надо было куда-нибудь нас сплавить. Сюзанна Дюбуа сказала мне, что ты вернулся в Шэдоуз-Фолл. А ей об этом сказали карты. Я знала, что рано или поздно ты придешь к дому, и все же была потрясена, увидев тебя здесь. В твое отсутствие слухи и сплетни сделали тебя кем-то вроде призрака: словно жуткий топор висел над всеми нами и только это всех и волновало. Я не сознавала, насколько боюсь тебя, пока не очнулась по пути через дорогу к твоему дому с кухонным ножом в руке. Сейчас-то я уже успокоилась. Но во мне… как бы поточнее выразиться… Во мне живут несколько личностей. И одна из них очень молода, и ее легко напугать.

— Ты хочешь сказать, что ты многолика? — с интересом спросил Харт. — Я что-то слышал об этом.

— Все не так просто, как кажется, — чуть запинаясь, проговорила Полли. — Видишь ли, все дело в доме. Моем доме. Четыре времени года. Время в доме разделилось, и кто я есть и сколько мне лет — все зависит от того, в какой части дома я нахожусь.

— Ты что-нибудь понимаешь? — бросив взгляд на Друга, спросил Харт.

— Конечно, и добавлю, что это в тысячу раз интереснее телевизионных мыльных опер и не менее запутано, чем они. Думаю, нам следует перейти улицу и осмотреть ее дом.

— А ты что, можешь выйти отсюда? Я так понял, что ты приклеен к дому.

— Так оно и было, пока не вернулся ты. Теперь я волен идти, куда угодно тебе. Я твоя тень. Пойдем скорее, Джим, то есть Джеймс. Двадцать пять лет я не выходил из дома, и жилище Полли невероятно для меня привлекательно.

— Не далее чем пять минут назад ты настаивал на том, чтобы запереть ее и забыть про нее навеки. Однако ты прав: мысль на самом деле заманчивая. Веди нас, Полли. Но если хоть на мгновение ты подумаешь о том, чтобы найти второй нож, я велю Другу обрушиться на тебя как тонна кирпичей. Все понятно?

— Конечно, Джеймс. Как понятна и твоя осторожность. Но, пожалуйста, ты тоже пойми: для меня это не простое решение. Вот уже много лет в моем доме не было чужих. Мне, наверное, придется рассказывать о вещах, о которых я не решалась рассуждать даже наедине с собой. Но думаю, время поделиться с кем-то настало. И если ты обладаешь такой силой, как о тебе говорят, может быть, я найду выход из того ада, который сотворила для себя сама.

— Никакой такой силой я не обладаю, — сказал Харт. — Я такой же, как все. Человек как человек.

— Надеюсь, ты заблуждаешься, — улыбнулась Полли. — Во благо мне и тебе.

Полли нерешительно поднялась с кресла, словно ожидая, что Харт в любой момент передумает, и первой пошла из гостиной. Харт шагал за ней, готовый в случае чего или схватить ее, или отскочить в сторону от удара. Полли казалась сейчас вполне нормальной, но нож произвел на Харта глубокое впечатление. Людей с ножами он воспринимал очень серьезно. Полли остановилась у двери на улицу, глянула на торчащий из нее нож, потянула на себя дверь и шагнула за порог. Харт шагнул следом, Друг отправился за ним по пятам, как обыкновенная тень. Харт тщательно запер входную дверь, а затем все трое перешли улицу и двинулись к дому Полли. Харту дом показался обыкновенным, но он уже достаточно пробыл в Шэдоуз-Фолле и знал, что первое впечатление абсолютно ничего не значит. «Время в доме разделилось…» Полли открыла дверь и вошла, Харт и, чуть позади него, Друг вошли следом.

Что-то в доме под названием Четыре Времени Года было определенно не так. Харт сразу почувствовал это: непреходящее напряжение, ощущение давления, некоего намерения. Намерения кого-то или чего-то, затаившегося в выжидании. Он шагнул в прихожую, залитую ярким полуденным солнцем, и с трудом поборол желание оглянуться. Как Полли может жить в таком месте? Он едва вошел, и уже хотелось развернуться и убраться отсюда сию же минуту. Полли обернулась что-то сказать, и Харт мгновенно взял себя в руки, чтобы не выдать своей тревоги. Ему показалось, что он начал понимать, отчего так взволнована Полли и напряжена, как перетянутая струна. Полли слегка зарделась под его пристальным взглядом и поправила рукой волосы, будто только что осознав, какой растрепой она выглядит перед ним.

— Извините, здесь такой беспорядок, да и я сама тоже хороша. Знай, что вернусь не одна, я бы хоть чуть прибралась. Но сюда так редко кто заглядывает, и мне это даже по душе. Люди считают меня сумасшедшей. Иногда я с ними соглашаюсь. — Полли огляделась, словно пытаясь решить, куда лучше всего пригласить Харта. — Ты должен понять, Джеймс, это место небезопасно. Время здесь течет по-другому. Что-то стряслось в этом доме, очень давно, когда я была еще совсем крохой. Что-то страшное. Но что, я не помню. Сюзанна сказала, ты потерял память о своем детстве. Мне повезло меньше. Мои воспоминания все еще при мне. Воспоминания живут во мне и в моем доме и мучают меня. Там, наверху, четыре разные комнаты, и в них я — четыре разных личности. Четыре разных версии меня самой. Здесь же, на первом этаже, все относительно одинаково. Здесь мне дозволяется быть самой собой. Пойдемте через кухню. Там мы будем в безопасности, это самое удаленное помещение в доме, можно будет говорить и не бояться, что нас подслушают.

Полли повела гостя по коридору в кухню, не переставая что-то взволнованно рассказывать по пути. Харт не успевал схватывать и половины того, что она лепетала, и тем не менее старался внимательно вслушиваться, пытаясь найти подсказку к тайне случившегося когда-то с Полли и ее домом.

На кухне царил беспорядок, но беспорядок удобный — при котором хозяйке всегда известно, где что лежит. Все свободные поверхности были заставлены, но грязи не было. Пол тоже был чист — ни пятнышка. Полли подхватила с одного стула свитер, небрежно бросила его на посудную стойку и жестом предложила Харту садиться. Он сел, проверив украдкой, на месте ли Друг, и стал наблюдать за Полли, которая уже хлопотала, приготовляя кофе. Она продолжала трещать, боясь, наверное, кого-то или чего-то, что может прийти сюда и заполнить собой тишину, если она замолкнет.

— Когда мне было восемь лет, со мной стряслась какая-то беда. Беда эта до сих пор не ушла: она живет в комнате наверху. В комнате без окна. С тех пор как это случилось, я не была в той комнате, но живущее там ждет меня. — Голос Полли звучал теперь удивительно ровно, как будто то, что у нее появились слушатели, успокоило женщину. — Я несколько раз пыталась встретиться с этим лицом к лицу: когда мне было восемь лет, когда исполнилось двадцать два и совсем недавно, в прошлом году. И не смогла. Я была недостаточно сильной, каждый раз меня постигала неудача; комната отбирала частичку меня и оставляла себе — так мушка застывает в капле янтаря. И теперь, когда я поднимаюсь наверх, дом каждый раз превращает меня в этих людей. Но не в наказание. Много времени ушло у меня, чтобы понять это. Дом пытается вылечить меня, он сталкивает меня лицом к лицу с бедой для того, чтобы придать мне сил пережить случившееся когда-то. А я не могу.

Полли помедлила, и заговорил Харт, очень осторожно подбирая слова:

— Так что же в действительности случилось, когда тебе было восемь лет? Ты что-нибудь помнишь?

— Нет. Мама куда-то уходила, и я была в доме с папой. Что-то произошло между нами, что-то ужасное, но я ничего не помню, знаю лишь, что это живет в доме и во мне и мучает нас обоих.

«О господи! — вдруг подумал Харт. — Она же говорит об изнасиловании. Похоже, отец ее… И неудивительно, что она не хочет вспоминать об этом».

— Почему же ты до сих пор здесь? — наконец спросил Харт, когда убедился, что голос его не дрогнет. — Почему просто не собрать вещи и уехать — и забыть все.

— Не могу. Дом не позволит. До тех пор, пока частички моего «я» живут наверху, личность моя не целостна. Часть дома хочет излечить меня, другая меня сжирает. И вот, когда я каждый раз пытаюсь взглянуть своему страху в глаза, каждый раз, когда я проигрываю, очередная частичка меня поселяется в доме. Так что скоро здесь будет не пройти от меня — многочисленные версии Полли наводнят дом.

Полли попыталась улыбнуться собственной шутке, но это у нее не получилось. Закусив губу, она резко отвернулась, чтобы Харт не видел сжигавших глаза слез. Она неловко сидела, страстно желая помощи и не зная, что сказать или сделать. Неожиданно Друг потек со стены через кухню и обернулся вокруг дрожащих плеч Полли, как шаль.

— Ну-ну, не надо так расстраиваться, крошка. Все хорошо, ты не одна теперь. Беда твоя в том, что слишком долгое время ты пыталась в одиночку встретиться со своим несчастьем. А кто-нибудь пытался взглянуть на эту штуку вместе с тобой?

— Нет. Я сюда никого не пускала, даже Сюзанну, мою лучшую подругу. Единственный, кто бы мог мне помочь, — это мама, но она бы не поняла. Когда она умерла, мне было восемнадцать. Незадолго до ее смерти я попыталась зайти в комнату второй раз, и неудачно. И та часть меня смотрела на похоронную процессию моей матери из своего окна, в то время как маленькая девочка — из окна другой комнаты. С тех самых пор я живу здесь одна и становлюсь все более и более одинокой, в то время как от меня отбирают частички меня самой. Никто не ходит сюда, словно боится силы дома Четырех Времен Года. Это ревнивая сила, она не потерпит здесь никого, кто может освободить меня. Удивительно, что тебе удалось войти, Джеймс. Ты, наверное, очень силен. Даже когда я пыталась тебя убить, что-то подсказывало мне, что ты не обыкновенный человек.

— Я это знал, когда Джеймс был еще ребенком, — вступил в разговор Друг. — Все будет хорошо. Мы с Джеймсом поможем тебе. Начнем с той комнаты, где ты маленькая, и пройдем через все твои версии до самой той штуки, что напугала тебя. И вышибем ей мозги.

— Прошу прощения, — перебил Харт. — Но могу ли я переговорить с тобой наедине, Друг? В коридоре?

— Конечно, Джеймс. А это может подождать?

— Боюсь, не может.

— Надо так надо. Прости нас, дорогая, мы буквально на минутку. Не боишься остаться одна?

— Не боюсь, — улыбнулась Полли. — У меня большой опыт по части одиночества.

Харт поднялся и вышел в коридор, Друг заскользил по стенам за ним. Харт плотно прикрыл дверь на кухню, отошел от нее на некоторое расстояние и пристально посмотрел на свою тень.

— Черт побери, ты соображаешь, что делаешь? Этой женщине нужна помощь психолога-профессионала! Совершенно очевидно, что в детстве она подверглась изнасилованию своим же отцом и от страха, стыда и чувства вины была вынуждена подавить память, а не встречаться с ней лицом к лицу. Эти другие ее «фрагменты» могут быть не более чем проявлением многоликости. Ей нужна профессиональная помощь. Нет нужды говорить о том, как много вреда могут нанести два исполненных благих намерений дилетанта!

— Если бы психолог мог помочь, она бы уже нашла его, — спокойно сказал Друг. — Полли борется с этим всю свою жизнь, так что можешь быть уверен, она уже попробовала все очевидные способы. Помочь ей можем мы, Джимми. Мы с тобой особенные. Ты — потому что тоже потерял свое детство, а я — потому что не вполне реально существую. Ничто не может нанести мне вред или напугать, зато я могу защитить Полли от чего угодно. Пока я здесь дожидался твоего возвращения, я столькому научился! И она права, Джимми. Есть в тебе сила. Не знаю, правда, какого рода, но я чувствую ее, словно слышу приглушенное гудение скрытых механизмов, только и дожидающихся, когда найдется кто-то знающий, как их запустить на полный ход. Мы обязаны сделать это, Джимми. Полли нуждается в нас.

Харт глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Мне все это очень не нравится, Друг. Кроме Полли что-то еще живет в этом доме. Я чувствую это — оно сидит здесь и ждет. И если во мне действительно есть какая-то сила, то лично для меня это новость. Однако ты прав: мы не можем просто так взять и оставить Полли. Если только она не решит опять помахать ножом. Не хотелось бы мне получить в соседки психопатку.

— Ты вырос большим циником, Джимми. Не уверен, что это мне по душе.

— Зато я хозяин своему слову. И мне показалось, что мы договорились на Джеймсе, а не на Джимми. Слушай, я же сказал, мы поможем, а? Просто я думаю о том, что для всех нас будет гораздо безопаснее, если мы возьмемся за дело с открытыми глазами. Ладно, пойдем, пока меня снова не обуял приступ здравого смысла.

Он улыбнулся. Друг покачал головой, и они оба пошли на кухню. Полли стояла к ним спиной и смотрела в окно, крепко обхватив плечи руками, будто замерзла или хотела унять дрожь. Она не обернулась, когда они вошли.

— До твоего возвращения, — медленно заговорила Полли, — я постоянно боялась того, что случилось в прошлом. Боялась того, что в комнате без окна, и того, что в любой момент оно призовет меня снова и мне придется подчиниться. Но природа этого страха мне была неизвестна до того момента, как пришел ты и предложил помощь. Я страстно желаю освободиться от былого, от моих «фрагментов», но мысль о новых попытках и неудачах пугает меня так, что я едва дышу.

— Не волнуйся, — сказал Харт. — Что бы ни случилось, я не оставлю тебя здесь одну. Если я не смогу разгадать эту головоломку, я буду тебе очень признателен, если ты перейдешь улицу, войдешь в мой дом и останешься в нем. Там ты будешь в безопасности.

— Ты не понимаешь, — проговорила Полли. Только сейчас она повернулась лицом к Харту, и в ее холодном взгляде не было ни искорки надежды. — Я не могу покинуть дом. Он не выпустит меня. Тому, что живет в доме, я невольно помогла — отдала власть над собой. И нет у меня ни капли сомнения: это скорее убьет меня, чем выпустит на волю.

Харт хотел сделать шаг к ней и взять ее за руки, чтобы успокоить, но боль в ее лице стала барьером, который он не смог преодолеть.

— Хорошо, — бодро сказал он. — Тогда вот что мы сделаем. Идем наверх, в комнату, где тебе восемь лет, а затем, переходя из комнаты в комнату, собираем все твои «я» и воссоединяем их всех в единую личность, то есть в тебя. А затем сходим и посмотрим, что там в этой последней комнате и что с этим можно сделать. — Харт коротко улыбнулся. — Я пытаюсь говорить искренне, будто ведаю, что творю, но на самом деле тебе решать. Доверься мне, Полли. Честно говоря, не могу назвать ни одной веской причины, по которой ты можешь мне доверять, но — попытайся. Когда-то мы были друзьями, хотя я и не помню этого, и я, клянусь, сделаю все, чтобы помочь тебе. И Друг тоже. Тебя постигли неудачи, потому что ты была одна, но теперь с тобой мы. Мы не покинем тебя в беде. И не дадим тебе проиграть. Ты готова?

— Нет, — покачала головой Полли. — Но все равно давайте попробуем. — Она опустила руки и подошла к Харту. — В детстве ты был неряхой. Одежда твоя всегда была испачканной, и волосы всклокочены. А я была всегда такой опрятной, такой чистенькой. Но не было никого, с кем бы я хотела играть, кроме как с тобой, и я рассказывала тебе такие вещи, о которых и не помышляла рассказать кому другому. Когда ты уехал, мне показалось, что настал конец света, и я возненавидела тебя за то, что ты уехал и бросил меня. Бросил, оставив наедине с тем ужасом, что приключился со мной. Я думаю, это было отчасти причиной моего нападения, если уж мы с тобой до конца откровенны. Но теперь ты вернулся, и я снова начала надеяться. Мне показалось, что в доме что-то изменилось, как только ты вошел. Возможно, судьбой было предначертано, что ты вернешься и поможешь мне. Такое порой в Шэдоуз-Фолле случается. Но, Джеймс… Может, и есть в тебе какая-то сила, однако и в доме тоже живет сила, которая с годами росла, как росли и мои вина и горе. Она реальна, как реальна я сама, и она не хочет, чтобы я стала единой снова. Я не знаю, что мне делать, если она посчитает тебя врагом. Ты не должен делать этого, Джеймс.

— Нет, должен, — сказал Харт. — Мы друзья. Даже если я этого не помню. Веди, Полли.

Полли улыбнулась, приложила к губам палец, а затем прижала его к губам Харта. Не оглядываясь, она вышла в коридор, и Харт с Другом последовали за ней. Спина Полли была очень прямой, и голова гордо поднята, и лишь напряжение плеч выдавало те силы и чувства, бушующие в ее душе. Коридор на этот раз показался чуть темнее и уже, и Харт почувствовал, как растет в нем желание протянуть руки к стенам и убедиться — не сходятся ли они. Однако он воздержался. Он не хотел делать ничего, что могло бы отвлечь Полли сейчас — когда она, находясь в тупике, сжала в кулачок свое мужество. Он мог лишь смутно догадываться, сколько мужества у Полли осталось, чтобы встретиться со страхом, с которым та прожила все годы, однако мужества этого хватило ей, чтобы кинуться на него с ножом и напугать до смерти. Харт не знал почему, в особенности после эпизода с ножом, но Полли ему понравилась, и он твердо решил: чего бы это ни стоило, он вырвет ее из прошлого. Чего бы это ему ни стоило. Полли неожиданно остановилась перед закрытой дверью, и Харт едва не налетел на нее.

— Началось все здесь, — тихо произнесла она. — Мне было восемь лет. Я играла, а мамы дома не было. Папа лежал наверху. Он позвал меня, и я поднялась. А затем случилось то, что случилось, круто изменив всю мою жизнь.

Глубоко вздохнув, она открыла дверь и решительно шагнула вперед, затем, еще в пределах дверной коробки, подалась чуть в сторону — чтобы Харт оказался рядом. Так он и сделал, ладони сжав в кулаки, хотя не знал почему. Комната была до нелепости проста, с добротной, удобной, со вкусом расставленной мебелью. Полуденное солнце щедро лилось в окно и золотистым вином растекалось на ковре. Полли вошла и опустилась на одно колено перед пустым камином.

— Вот здесь я и сидела, маленькая толстушка с безукоризненными косичками, ломала голову над составной картиной-загадкой и не очень-то у меня получалось. Игрушка была слишком ветхой, и я придумывала складываемые образы сама. Частичка меня так и осталась тут, подбирает фрагменты картинки и что-то складывает из них, поджидая, когда меня позовет папа.

«Полли! Поднимись ко мне, пожалуйста».

Голос был хриплый и напряженный. Голос мужской. Эхо от него, казалось, не стихло — эхо из прошлого будто повисло в комнате. Полли поднялась на ноги и вышла из комнаты. Харт поспешил за ней. Неторопливо пройдя по коридору, Полли остановилась у начала лестницы и, не оборачиваясь, протянула Харту руку. Он взял ее, и оба стали подниматься наверх, в прошлое. Здесь было еще темнее, и Друг приклеился к их каблукам, как сторожевая собака. Харт чувствовал, как усилилось напряжение в Полли, словно натяжение буксирного троса, вытянутого на всю длину. Но натяжение это находилось под контролем, и если это был контроль отчаяния, а не мужества, трос все еще был способен выполнять свои функции. Харт крепко взял запястье Полли, пытаясь передать девушке хоть каплю самообладания.

«Если ты здесь, отец Полли, я иду к тебе. Если ты все еще каким-то образом жив, я убью тебя, а если ты мертв — я тебя откопаю, чтобы плюнуть тебе в лицо. Я тебя совершенно не помню, но я ненавижу тебя за то, что ты сотворил с Полли. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы освободить ее от тебя. Все, что в моих силах».

Они дошли до последней ступеньки, и Полли со всей силы сжала руку Харта. Не дожидаясь его реакции, она пошла вперед и толчком открыла перед собой дверь, чуть помедлила на пороге, пока дверь открывалась, и Харт напрягся, ожидая того, что может случиться, но не случилось ничего.

— Мне было восемь лет, я сидела в полном одиночестве, когда услышала, как меня позвал папочка. Сначала я пришла сюда, потому что не хотела идти к отцу и тянула время. Не вспомню сейчас почему, только помню, как мне было страшно. Так же, как и сейчас.

— С той лишь разницей, что сейчас ты не одна, — сказал Харт. — Друг и я с тобой.

— Все равно боюсь. Только это меня не остановит.

Полли пошла в комнату и вдруг резко согнулась, как от неожиданного удара в живот. Она съежилась и уменьшилась, вваливаясь внутрь себя, как сдувающаяся игрушка. Ее уменьшающаяся ладошка выскользнула из пальцев Харта, и он вдруг увидел: перед ним стояла маленькая Полли — девочка в ярком, веселеньком платьице. Подняв головку, она коротко взглянула на Харта недетскими глазами, а затем отвернулась к окну и увидела в нем Весну.

— Я столько раз здесь бывала, — сказала девочка. — Голос зовет, и я прихожу, потому что, если я не приду, он будет звать и звать, пока я не приду. Это очень необычное чувство — знать: что бы ни случилось, мне больше не придется приходить сюда ребенком. Я никогда не знала, что значит навсегда избавиться от своего детства, никогда не испытать его снова. Частичка меня будет скучать по нему, но ради освобождения стоит пожертвовать.

Полли снова вложила ручонку в его ладонь, и он осторожно взял ее — такую крошечную и хрупкую, и гнев полыхнул в нем с новой силой, вытолкнув страх и неуверенность. Развернувшись, Полли вышла из Весенней комнаты в коридор. Коротко взглянув на комнату напротив, она отвернулась и пошла дальше, к следующей двери.

Харт оглянулся на закрытую дверь комнаты без окна. Он слышал, как что-то тяжело дышит за ее дверью. Дыхание было не очень похоже на человеческое. Харт отчетливо почувствовал жуткую смесь страха и влечения, что припасла эта комната для Полли.

Девочка подвела его к следующей комнате, толкнула дверь и вошла. Ее рост резко увеличился, рука, сжимавшая его пальцы, стала больше: в одно мгновение Полли превратилась в подростка. Харт увидел в ней начинающуюся женщину, которой девушке предстоит стать, с уверенным взглядом и четкой линией подбородка. За окном сияло Лето, и его светом была напоена комната. Напряжение дрожало в воздухе, как треск с силой захлопнутой двери. Полли бросила взгляд из окна на давным-давно ушедшее Лето, а когда заговорила, голос ее был тих, но тверд.

— Это было, когда я первый раз попыталась ответить на зов, взглянуть на свой страх и одолеть его. На протяжении многих лет я слышала зов, но никогда не отваживалась пройти мимо той, первой комнаты. Я так боялась… И в то же время мне было стыдно, хотя я знала, что это не простой страх. Это было больше похоже на безмолвный крик, не смолкающий и все зовущий, зовущий… Мамы в живых уже не было, мне стукнуло восемнадцать, возраст вполне взрослый, и я решила, что должна подняться над детскими страхами. И вот я пошла наверх в первую комнату, почти бегом, чтобы вдруг не передумать, и застыла, уставившись на дверь. Что-то двигалось внутри и ждало. И я не выдержала, повернула и пришла сюда. Думаю, именно тогда я поняла, что от страха мне вовек не избавиться. Я стояла и смотрела из окна на Лето, а потом развернулась и спустилась вниз.

Полли вышла из Летней комнаты в коридор. Теперь рука ее дрожала, а плечи опустились, словно несли слишком тяжелое бремя и не было сил, чтобы сбросить его, но спина была по-прежнему прямой, а решимость на лице такой холодной и неистовой, что казалась почти нечеловеческой. Она толкнула дверь в Осеннюю комнату и шагнула туда, и годы вновь скрутили ее. В одно мгновение Полли превратилась в смертельно усталую молодую женщину с неряшливо, грубо и коротко остриженными волосами.

— Когда мне было двадцать два, у меня случился нервный срыв. Дело в том, что я начала кое-что припоминать, но была не настолько сильна, чтобы вынести это. Так вышло, что в один прекрасный день я вдруг совершенно расклеилась. Ничего страшного не случилось. Я просто разревелась, а остановиться не смогла. В общем, меня увезли куда-то, я там отдохнула и благополучно опять все забыла. Некоторое время спустя я вернулась домой, и голос позвал меня, и я была такой бестолковой, что решила опять с ним побороться. Я ошиблась, и теперь в этой комнате поселилась еще одна частичка меня, потерянная и смущенная, и я стала еще чуточку слабее, чем была до этого.

Полли повернулась и вышла, не посмотрев в окно, и Харту пришлось поторопиться, чтобы догнать ее. Быстрыми шагами она решительно направилась по коридору, толкнула следующую дверь и вошла в Зимнюю комнату. Тринадцать лет уложились в одно мгновение, и волосы Полли снова отросли и рассыпались по плечам. Напряженность в комнате была почти невыносимой, давление настолько сильным, что Харт ощущал его телом. Это было примерно то же, что стоять лицом к сильному ветру или плыть к берегу во время отлива, который безжалостно утягивает назад, в море, независимо от того, хорошо ты плаваешь или нет.

— В прошлый раз мне почти удалось это. Я тогда отчаялась, я думала, что нет ничего страшнее, чем жить вот так. И снова ошиблась. Я простояла в этой комнате с самого утра до полудня, не в силах заставить себя сделать единственную вещь, которая, возможно, освободила бы меня. Такую простую вещь — всего лишь зайти в соседнюю комнату… Я ненавидела себя за слабость, за трусость, но одной ненависти было недостаточно. В конце концов я пошла вниз, оставив еще одну частичку моего «я». Таков итог всех моих усилий. На большее я не способна, во всяком случае — своими силами. Помоги мне, Джимми, пожалуйста.

Ее рука, лежащая в ладони у Харта, казалась безжизненной, будто вся сила ушла из нее. Плечи Полли опустились, голова понуро склонилась, как у лошади, только что проигравшей в скачках.

— Полли! Иди сюда. Ты нужна мне.

Голос звучал едва слышно — он шел из соседней комнаты. Харт попытался распознать хоть какой-то смысл или подтекст в интонации, если не в словах, но не смог. Полли стояла перед ним, притихшая, расслабленная и абсолютно неподвижная, дошедшая до состояния, когда ни гнев, ни страх не в силах были взять над ней власть. Что бы ни случилось дальше — действовать ему, Харту.

«Я не хочу брать на себя такую ответственность! Я не знаю, что делать!»

— Она дошла до того рубежа, до которого смогла, — тихо проговорил Друг, разлившись тенью вокруг ног Харта. — Сейчас тебе решать, Джеймс. Так как, вперед или назад?

— Не знаю! Я думал, знаю, а… Ты взгляни на нее. Если с ней творится такое от одной мысли об этой комнате, то что с ней будет, когда она окажется внутри? Один приступ у нее уже был, и я не хочу нести ответственность за второй.

— Полли отважилась зайти так далеко, потому что поверила в тебя, когда ты пообещал ей помочь. Неужели ты подведешь ее?

Харт почти сердито покачал головой:

— Да что там за чертовщина в этой дурацкой комнате, что сводит ее с ума? Что с ней сделал отец?

— Вот и я гадала, — заговорила Полли тихим, сонным каким-то голосом. — Много лет я гадала, что же такое жуткое находится в той комнате. Долгое время я думала, может, там произошло изнасилование? В наше время иногда рассказывают о подобных вещах. Но я ни за что не поверю, что мой отец был способен на такое. Я любила его, он боготворил меня. Почему же тогда от одной лишь мысли о том, что я снова увижу отца, у меня от страха перехватывает дыхание?

— У нас только один способ выяснить это, — сказал Харт. — Идем.

Он крепко взял ее за руку и направился к двери, и Полли, словно ребенок, пошла рядом. Далее в коридоре царила ночь. Единственный свет пробивался из-под двери в пятую комнату. Равномерное дыхание стало громче, отчетливее, будто воодушевленное предчувствием. Харт медленно шел вперед, Полли — рядом. Коридор все дальше разворачивался в темень, став невероятно длинным. Харт уже не знал, что и думать. Он был уверен, что причиной всему изнасилование, но, оказалось, Полли уже давным-давно отбросила эту версию. Так что же там такое в комнате — дышит так громко?

Они шли в темноте, и дверь приближалась невероятно медленно, будто что-то растягивало момент, смакуя его. Наконец они остановились перед дверью, и Харт замешкался, обдумывая, с чего лучше начать. Полли же уверенно протянула руку, повернула ручку и толкнула дверь, и они вместе с Хартом вошли в комнату, чтобы встретиться лицом к лицу с тем, что там находилось. Дверь захлопнулась за их спинами.

Комната была ярко освещена, и в ней пахло болезнью и лекарствами. На кровати лежал мужчина, изможденный и иссушенный долгими страданиями. Глаза его были закрыты, дыхание натужно, будто каждый вздох давался ему с усилием. Полли молча смотрела на него. Харт озадаченно озирался вокруг. Больше ничего в комнате не было, лишь один очень больной человек, который даже не заподозрил об их присутствии.

— Я вспомнила, — сказала Полли. — Папа был болен раком. В больнице уже ничем не могли помочь, и его привезли домой умирать. Умирал он долго. Я его очень боялась. И очень боялась потерять папу навсегда. Невероятно трудно понять, что такое смерть, когда тебе всего восемь лет, но когда речь идет о твоем отце… Долго я не могла поверить, что это все же произойдет. Но как-то раз он лег в кровать, и я поняла, что больше он никогда не поднимется. Я молилась, чтобы произошло чудо. Молитву за молитвой обращала я к Господу, обещая, что сделаю что угодно, все, что Он пожелает. Я даже сказала, что стану монахиней, если только Он спасет моего папочку. А все это время рак понемногу сжирал папу, оставляя все меньше и меньше от лежавшего на кровати. Я смотрела на его руки поверх одеяла и видела кости под прозрачной кожей. Смотрела на лицо и видела череп. Будто он сам становился смертью. И я перестала навещать папу, потому что очень боялась его. Даже когда он звал меня, я не шла. И вот однажды мама куда-то ушла, и я осталась в доме одна. Одна с папой. Я заигралась с картинкой-загадкой — ее-то я была в силах разгадать, если б очень постаралась. Вскоре после полудня он позвал меня. Я не пошла. Боялась. Он звал и звал, и я все-таки встала и вышла в прихожую. Долго стояла внизу у лестницы, затем начала подниматься, очень медленно, ступенька за ступенькой. Поднявшись, я спряталась в комнате напротив, и папа снова позвал меня. Я вышла и, стоя у двери в его комнату, слушала, как он борется за каждый вздох. А потом дышать перестал. Я вошла — он был мертв. Он был совсем не похож на моего папу, во всяком случае, таким я папу не помнила. Как будто рак, съедавший его, занял его место на кровати. И единственное, о чем я думала: если б я пришла на его зов, он бы остался жив. Может, я бы что-нибудь сделала, что-нибудь сказала, и он бы не умер. Но я не пришла… Я бросилась из комнаты и приказала себе: меня в комнате не было. Я твердила себе это до тех пор, пока сама в это не поверила. Но вина не давала полностью забыть мой обман. Прошло не так много времени, и он снова стал звать меня. Вина и страх сотворили в этой комнате нечто, что обрело надо мной власть. Чтобы наказать меня так, как я того заслужила. Это не папа. Это что-то другое, что-то ужасное, возможно бывшее когда-то частичкой меня самой, — так я думала прежде. Теперь я знаю, что это не так. Это не мое, это принадлежит самому себе, это отдельное существо. И оно ненавидит меня.

Харт посмотрел на умирающего мужчину в постели и перевел взгляд на Полли. Выражение лица девушки обеспокоило его. Ему показалось, что в ее словах он услышал звучание и силу колдовства, будто она призывала кого-то. И тут мужчина в кровати сел. Полли отпрянула на шаг и вцепилась в руку Харту. Мужчина улыбнулся им обоим — что-то невероятно алчущее было в его взгляде. Кожу его внезапно вспучили опухоли: гроздьями черного винограда они бугрились на теле, словно приводимые в движение внутренним давлением, препятствовать которому не было сил. Лицо больного стало распухшим и уродливым — напитанные кровью ткани превратили его черты в демоническую маску. И он продолжал улыбаться.

— Здравствуй, Полли, — прошептал больной. — Ну, наконец-то пришла меня проведать. Подойди, поцелуй папочку, и я поделюсь с тобой тем, чем обладаю. Ты прекрасно знаешь, что заслуживаешь этого. А потом мы с тобой вдвоем здесь, в темноте, будем становиться другими, совсем другими, и никогда уже не умрем. Никогда не умрем…

Полли молча смотрела на него, по ее щекам бежали слезы. Распухшая фигура хихикнула.

— Иди ко мне, Полли. Ты такая хорошенькая, так бы и съел тебя.

— Ну все, хватит, — сказал Друг и набросился на раковую фигуру.

Мужчина резко отпрянул назад, а Друг, вздыбившись как волна, превратился в черную огромную массу с здоровенными клыками и челюстями. Он обрушился на свою жертву, и распухший исчез в темноте. Мгновение было тихо, а затем Друг закричал. Он разлетелся надвое, дико визжа, — человек-рак без усилий разорвал тень пополам. Друг стек по краям кровати, как грязная вода, и вновь слился воедино у ног Харта, хныча, как ударившийся ребенок.

— Сладенький, — причмокнул распухший, — но для меня чуть пресноватый и пенистый. Надо бы попробовать Полли. Я так долго ждал этого, малышка. Дом пытался защитить тебя, давая шансы улизнуть, но ты ни разу ими не воспользовалась, так что теперь ты моя, и душой и телом. Телом в особенности. Я буду наслаждаться твоей плотью столькими способами… А когда закончу — ты себя не узнаешь.

— Пошел к дьяволу, — сказал Харт и, шагнув вперед, загородил собой Полли. Человек-рак задумчиво посмотрел на Харта, глаза влажно поблескивали на распухшем лице. Воздух был густ от вони разлагающегося мяса.

— Ты здесь ни при чем, — просипел человек-рак. — Это не твой дом. Она меня сотворила, и она принадлежит мне. Она та, какой ей хочется быть, даже если не отдает себе в этом отчета. Проваливай, не то я убью тебя. А что я сделаю после с твоим бедненьким беззащитным телом, ты и представить себе не можешь.

— Она была тогда всего лишь ребенком, — сказал Харт. — Что она понимала! Она была напугана.

— Слишком поздно для оправданий и извинений. Я заберу себе эту женщину и запущу свои алчные пальцы в ее плоть, и ничего ты не сделаешь, чтобы остановить меня.

Раздутой рукой фигура отбросила в сторону простыни и перекинула слоноподобные ноги на край кровати. Качнувшись вперед, распухший поднялся, гроздья опухолей бугрились на коже. Он двинулся вперед — злокачественный кошмар, обретший образ и форму, и Джеймс поднял руку, чтобы остановить его. А затем в Харте пробудилось что-то, чему у него не нашлось названия. Это была незнакомая сила — по-другому он не смог бы объяснить, — отозвавшаяся в нем, как только он к ней невольно воззвал. Не ради себя — ради Полли, которой и так уже сегодня досталось. Харт отрывисто кивнул распухшему и резко бросил:

— Ты, выходи оттуда. Вылезай из него.

Из лопнувших опухолей на теле Поллиного отца хлынули черные потоки и стали падать кольцами к его ногам. Темные вздутия вспарывали кожу, и жидкая гниль сочилась из каждой поры содрогавшегося в конвульсиях тела, зажатого превосходящей силой. Наконец перед Хартом предстал отец Полли, бледный, дрожащий, но невредимый, а на полу вокруг его ног черной змеей, рожденной в глубине самой черной ночи, паривший и подергивающийся, лежал поверженный рак. Харт и Полли завороженно наблюдали, как угасла его агония и остаток жизни вытек из него навсегда. Полли повернулась и посмотрела на отца, шагнула было к нему, а затем остановилась.

— Папа?

— Здравствуй, принцесса. Вы только посмотрите, как выросла моя девочка, какой стала высокой и красивой. Столько времени прошло, доченька, но я вернулся. Я с тобой.

Полли бросилась ему на грудь, и они крепко обнялись, словно собираясь всю жизнь простоять в объятиях. На лицах обоих блестели слезы, они никого не замечали. Харт тактично отвернулся и опустил взгляд на бесформенную тень, обернувшуюся вокруг его ног.

— Как ты, Друг?

— Было лучше. До того. Спроси об этом попозже, когда у меня будет шанс восстановиться, через пару лет. Как тебе, черт возьми, это удалось? Вот уж не знал, что ты на такое способен.

— Я сам не знал, — проговорил Харт.

Он взглянул на Полли и ее отца — оба разжали объятия, но стояли по-прежнему вплотную друг к другу. Полли шмыгала носом.

— Папочка, это Джимми Харт. Он спас тебя. Он привел меня сюда, он поверил в меня, несмотря на то что во мне самой уверенности не оставалось…

— Джимми Харт? — Мужчина странно посмотрел на него. — Ты очень похож на своего отца, Джимми. Спасибо тебе за все, что ты сделал для моей дочери.

— О папочка, прости меня. Я знаю, я должна была прийти к тебе давным-давно, но я так боялась…

— Тс-с, принцесса, я все знаю. Я понимаю. Ты же была совсем ребенком.

— И ты не винишь меня за…

— Я ни в чем тебя не виню. — Он снова взглянул на Харта. — В конечном счете, надеюсь, кто-нибудь разъяснит мне, что на самом деле произошло, но сейчас я просто счастлив, я жив! Частичка меня все это время жила здесь, удерживаемая этой… тварью, но я плохо помню об этом. Все напоминало лихорадочный бред, кошмар, от которого было никак не проснуться.

— Теперь все позади, — сказала Полли. — Ты жив, и все у нас будет хорошо. — Ее лицо вдруг исказилось болью. — О папа, ты знаешь, мама умерла.

— Знаю. Я чувствовал, что ее нет, уже давно, но ничего не мог с этим поделать. Не волнуйся за меня, Полли. Если бы она была сейчас здесь, она бы очень гордилась тобой, как и я.

— Но я так плохо к ней относилась…

— Она понимает, — сказал отец. — Где бы твоя мама ни находилась сейчас, я уверен, она тебя понимает.

Полли улыбнулась Харту:

— Спасибо, Джеймс. Спасибо тебе за… за все. Я даже не мечтала… Я думать не думала, что ты такой сильный.

— Я тоже, — ответил Харт. — Похоже, я много чего о себе не знаю. Придется это как-то менять.

7. ПРИБЛИЖЕНИЕ БЕДЫ

Разбуженная музыкой, Сюзанна Дюбуа медленно расставалась со сном и некоторое время лежала с закрытыми глазами. Каждое утро ровно в девять автоматически включались радиочасы, нарочно стоявшие так, чтобы до них было не достать рукой, и для того, чтобы их выключить, требовалось подняться с кровати. Пробуждение всегда было для Сюзанны процессом тягучим — как будто спешить ей каждый раз было некуда.

Кровать была придвинута вплотную к стене, так что Сюзанна могла не вставая протянуть руку и ощутить ее присутствие и защиту. Стена ей придавала уверенности, такая крепкая, реальная, неизменная. С тех пор как, войдя в свой дом, она нашла на полу труп Лукаса, Сюзанна испытывала потребность в постоянных маленьких подтверждениях того, что дом ее все еще незыблем и невредим. Неожиданная встреча со смертью продолжала ее тревожить, и скромное жилище уже не казалось ей надежным убежищем. Далеко не сразу смогла она спать по ночам без света. Днем Сюзанна еще могла хоть как-то отвлечься в будничных делах или общении с людьми, но с наступлением ночи она начинала чувствовать себя слабой и уязвимой, как ребенок. Напряженная, она лежала в кровати, вытянувшись как доска, чутко настороженный слух реагировал на малейший шорох, и так до тех пор, пока глаза не свыкались с сумраком. Тогда Сюзанна начинала вглядываться в окружавшие ее черные тени, пока наконец не засыпала от утомления. Дверь она запирала на ключ и засов, единственное окно тоже было надежно закрыто. И все же пройдет еще много времени, прежде чем она снова почувствует себя в безопасности.

Сюзанна безвольно лежала в постели и прислушивалась к утренним звукам, мысленно складывая из них картину пробуждающегося мира. Радио тихонько шепталось само с собой, уютно поскрипывала кровать, когда Сюзанна лениво потягивалась. Кровати этой уже больше двадцати лет, и она сроднилась со своей хозяйкой во всех отношениях: матрац подпирал там, где следовало, и проминался, уступая, где надо. С годами вдоль по середине матраца вылежалось длинное углубление, в котором ее телу от головы до пят было удобно и покойно — как в колыбельке. Сюзанна прислушалась: после холодной ночи впитывая тепло утреннего солнца, деревянная хижина с благодарностью коротко и звонко поскрипывала. Снаружи доносились пыхтение баржи, медленно ползущей по реке Тон, и жизнерадостный утренний гам, зовущий к новым делам и замыслам. Сюзанна вздохнула, села на постели и открыла глаза.

Обхватив прижатые к груди ноги, Сюзанна опустила на колени подбородок и огляделась. В однокомнатной хибаре царил беспорядок, но так было всегда. Ей так нравилось. Здесь и там разбросана одежда, и все три стула похоронены под кипами старых газет и журналов. Картонные контейнеры из закусочной от вчерашнего обеда и ужина все еще валялись там, где она их бросила.

Последняя мысль, неясно оформившаяся в голове, приняла было направление завтрака, но Сюзанна еще не окончательно проснулась, чтобы осознать это. Приготовление завтрака было слишком сложным для принятия решения заданием, пока ее тело не пробудилось настолько, чтобы прислушиваться к голосу рассудка.

А что, разве можно как-то по-другому? Сюзанна пожала плечами. Не привыкла она размышлять по утрам. Эта до странности жизнерадостная беззаботность выводила из себя ее последнего любовника, высокого костлявого гитариста из одной хэви-метал группы, названия которой она до знакомства с ним и не слышала. Дружок ее был довольно приятным парнем и классно — как он считал — играл «горизонтальный бибоп», но по утрам он привык вскакивать с постели, готовый сломя голову окунаться в новый день и жадно хватать полные пригоршни всего, что новый день ему предлагал. Правда, был музыкант на пятнадцать лет моложе ее тридцати пяти, и по утрам Сюзанна остро чувствовала каждый из этих лишних годочков. Отчасти поэтому и не было в душе ее такой уж опустошенности, когда музыкант ее бросил.

Сюзанна откинула простыни, свесила с кровати ноги и тихо сидела, размышляя. Сердце подсказывало ей, что сегодня она должна быть наготове, вот только к чему — понять не могла. Что-то вокруг нее затевается, и несомненно это в конечном счете коснется ее. Сюзанна поскребла ребра, скорее для удовольствия, чем по другой причине. По обыкновению, спала она голышом, за исключением морозных зимних ночей, когда хочешь не хочешь, а приходилось натягивать плотную пижаму. Сюзанна не любила спальной одежды — ей постоянно чудилось, что та обвивается по ночам вокруг тела, и она просыпалась, испытывая неприятное чувство, будто на ней смирительная рубаха.

Сюзанна поднялась, рассеянно огляделась и начала неспешно одеваться — предстояло посещение стоявшего на улице туалета. Все еще позевывая, она вернулась с улицы и остановилась посреди комнаты. Предчувствие чего-то важного, что должно сегодня произойти, не оставляло ее, но черта с два она будет ломать над этим голову. Это ее не волновало. По утрам часто так кажется. Сюзанна неторопливо развернулась посмотреться в большое зеркало, ненадежно закрепленное на дверце шкафа. Загибающиеся фотографии старых франтов и намалеванная губной помадой записка себе самой встретили ее взгляд.

«Жди гостей».

Сюзанна безучастно смотрела в зеркало, и также безучастно на нее смотрело оттуда ее отражение. Высокая длинноногая блондинка, одетая в странное разнообразие того и сего, потому что никогда не могла собраться с духом что-либо выбросить. Сюзанна относилась к моде так же, как относилась к религии: кто верит — пусть на здоровье верит, но только ее пусть оставят в покое. Во что она твердо верила — так это в то, что спать надо досыта. Она всегда хранила трогательную привязанность к странным нарядам и хранила ее много спустя истечения срока их службы. Эта блузка помнила удачу, этот шарфик был на ней, когда Грант впервые пригласил ее на свидание, эти туфли слишком симпатичные, чтобы выбрасывать их… И так далее.

В зеркале ее лицо — большие глаза и широкие скулы. Без макияжа она была очень похожа на свою мать. Сюзанна скорчила рожу зеркалу и быстро и умело подкрасилась, хотя еще было слишком рано для подобного богохульства. Она критически посмотрела на свои длинные косы — начнем с того, что они сами по себе выглядели не слишком опрятно, а то, что она не расплела их вечером и так с нерасплетенными и спала, не делало косы аккуратней. У нее никогда не хватало терпения заплетать эти косы, но каждый раз она честно пыталась. Косы ей были очень к лицу, вдобавок такая прическа практична. Ей нравилось считать себя в чем-то практичной женщиной.

Радио выдало нечто медленное и плавное с явным переизбытком струнных, и Сюзанна покрутила настройку, пока не нашла что-то активное с бодрым ритмом. Старый добрый, без излишеств, рок-н-ролл. Музыка смешалась с ее кровью и окончательно прогнала сон. Она радостно потопталась по комнате, пританцовывая под бит, подбирая раскиданные вещи и бросая их в большую кучу в углу.

«Жди гостей». Ага, вспомнила! Карты вчера вечером легли как-то по-особому — во всяком случае, по-особому для колоды Таро: рано утром, нагадали они, у нее будет какой-то важный гость. Кто-то, кого она давно знает, но не видела много лет. Сюзанна с радостным предчувствием размышляла, кто бы это мог быть. Под описание попадал довольно широкий круг друзей, не говоря уж о бывших любовниках. Всегда кто-то приходил или уходил, а порой это происходило одновременно. Сюзанна никогда не утруждала себя следить за их дальнейшей судьбой. Зато ей нравилось считать себя обаятельной, частью и потому, что она всегда была рада видеть своих бывших, когда бы они снова ни возникали в ее жизни. Но только до той поры, пока она не начинала к ним привыкать. Сюзанна могла привязываться только к вещам, но никогда — к людям. Последнее всегда вело к сложностям, а она в глубине души была девушкой простой.

Раздался стук в дверь — ровный и в то же время какой-то нерешительный, будто гость не был уверен, что ему будут рады. Сюзанна окинула взглядом комнату: разбросанные вещи она, конечно, не прибрала, а скорее перераспределила их, но сойдет и так. Мельком глянув на себя в зеркало, подошла к двери, открыла, но лишь только увидела, кто стоит на пороге, улыбка застыла у нее на лице.

— Здравствуй, Сюзанна, — проговорила Полли Казинс. — Сколько лет, сколько зим, да?

— Полли… Глазам своим не верю, это ты, Полли? Последний раз ты была здесь… Я уже и не помню когда!

— Давненько. Но вот собралась с духом и… Войти можно?

Только сейчас Сюзанна обратила внимание на то, как бледна Полли и вся дрожит — не столько от утренней прохлады, сколько от внутреннего напряжения.

— Заходи, конечно! — Сюзанна схватила Полли за руку, втащила в дом, захлопнула за гостьей дверь, а затем чуть не задушила в объятиях.

Они прильнули друг к другу так неистово, словно каждая страшилась, что другая может исчезнуть, если они не будут сжимать друг друга достаточно крепко. Слезы радости бежали по их щекам, когда обе пытались сказать, как рады были они видеть друг дружку, но сказать не получалось, да и слова сейчас были лишены смысла. Наконец женщины расцепили объятия и, держась за руки, несколько мгновений рассматривали друг друга. Сюзанна кивнула на два стула за столом, и подруги сели. Полли обвела взглядом захламленную комнату и впервые улыбнулась.

— Мне казалось, я помню, какой здесь всегда свинарник, но надо было у тебя побывать, чтобы воочию убедиться в этом. В честь дня моего рождения — разреши мне тут прибраться? Если поискать, тут под кучами мусора можно найти парочку твоих любовников.

— Оставь мой дом в покое, — сказала Сюзанна. — Меня такой «порядок» устраивает, так удобней. Полли, как я рада тебе. — Сколько же лет прошло — десять? Честное слово, я уж не чаяла увидеть тебя когда-нибудь за пределами того проклятого дома. Что случилось? Что-то ведь должно было случиться! Давай-ка рассказывай все по порядку, в сочных и пикантных подробностях. Я хочу знать все.

— Погоди, — сказала Полли, натянуто улыбнувшись. — Дай отдышаться. Сегодня я впервые вышла из дому и проделала кое-какой путь с тех пор, как начались мои беды, и меня еще немного колотит. Сюда я добралась на такси, но почти все время, пока ехала, боялась смотреть в окно. Мир кажется таким огромным, а я еще не готова его принять. Даже от небольшой прогулки по берегу реки к твоей хижине у меня сердце зашлось. Наверное, пройдет еще какое-то время, пока я окончательно привыкну к свободе. Ты помнишь, как мы с тобой ходили повсюду, когда были чуть помоложе? Вечеринки, танцы, концерты, марши протеста — ничего не пропускали, две отчаянные девчонки кутили до утра. Две чертовки. Мучители парней — сколько их теряли голову. Мы красили пряди волос над раковиной в кухне твоей матери, потому что думали, что так будет еще отвязнее. Выглядеть распущенной было тогда клево. Помнишь, как ходили на танцы и бегали в туалет проверять, в порядке ли макияж, и там же спорили, каким парням можно позволить закадрить нас в этот вечер? Теперь кажется, будто все это было в другом мире. С трудом верится, что той девчонкой была я. Будто из центровой девушки я в мгновение ока превратилась в старую деву.

— Перестань, — перебила ее Сюзанна. — Ты ни в чем не виновата. Ты была в беде, точнее, беда тебя сцапала и держала, а ты справилась с ней, как смогла. Любой другой давно бы уже сломался. Я всегда знала, что ты справишься. Бог ты мой, как же я рада снова видеть тебя, Полли! Разговоры по телефону, конечно, поддерживали нашу связь, но все равно это было не то. А теперь, пожалуйста, расскажи, что там, черт возьми, приключилось, я больше не могу терпеть!

— Ко мне пришел один человек, — сказала Полли. — Когда-то давно, еще в детстве, я его знала. Он и освободил меня от прошлого. Его зовут Джеймс Харт.

— Да ты что? К тебе пришел Джеймс Харт! Карты мне сказали о его приходе с неделю назад, и я слышала, что он здесь, но я не встретила никого, кому довелось бы с ним поговорить. Ну, как он? Симпатичный? Страшный? Его… можно потрогать руками, он — материален?

Впервые Полли рассмеялась:

— Вполне… Вообще-то лучше спроси его об этом сама. Он удивительный человек. Говорит мало, но в нем такая силища — ты не поверишь! В нем таится потенциал, и это делает его исключительным, хотя сам он пока не очень-то сознает.

— Еще бы он сознавал, — невозмутимо сказала Сюзанна. — Карты мне уже давно говорят, что уже несколько месяцев что-то поистине могущественное приближается к нашим краям. Хотя вынуждена допустить, я никак не думала, что речь идет о Джеймсе Харте. И не думаю, что кто-либо здесь ждал его, за исключением разве что Дедушки-Времени. Ты первая, кто нашел его… И что, ему удалось воссоединить тебя? Всю-всю?

— До единой частички. Я снова единое целое. Но он на этом не остановился…

— «Не остановился»? Он сотворил что-то еще? Построил тебе новый дом?

— Он вернул мне отца. Папа жив — благодаря Джеймсу Харту.

— Ничего себе… Полли, нам с тобой явно необходимо как следует выпить. А потом, наверное, еще. — Сюзанна поднялась, продолжая качать головой, подошла к буфету, достала бутылку бренди и два стакана. Поставив стаканы на стол, она повторила: «Ничего себе» — и наполнила стаканы щедрыми порциями бренди. — Полли, а где он сейчас?

— Пошел взглянуть на могилу моей матери. А, ты о Джеймсе? Честно говоря, не в курсе. Он сказал вроде, что хочет навестить кое-кого из своих родственников, но сегодня вечером мы должны встретиться. Сходим в какой-то бар. Только подумать: в бар! Нет, ты понимаешь, как много лет меня никто не приглашал выпить в баре? Я даже не знаю, смогу ли дойти дотуда. Я в том смысле, что просто высунуть нос на улицу для меня достаточно тяжело, уж не говоря о том, чтобы попасться на глаза куче незнакомых людей… Не знаю, может, скажу ему, что не пойду. Лучше бы отложить, пока не окрепну.

— О нет, только не отказывай ему, — выпалила Сюзанна. — Ты же теперь свободна, чего ты боишься? И тебе больше ничто не угрожает. Не волнуйся, все с тобой будет в порядке. Я тоже пойду с вами, проконтролирую — на расстоянии, разумеется. Прихвачу себе кого-нибудь для компании — чтобы не выделяться.

— Кто у тебя на этой неделе? — усмехнулась Полли. — Твоя интимная жизнь всегда была сложна для моего понимания, я за ней просто не поспевала. Ты единственная моя знакомая, чья жизнь здорово смахивает на мыльную оперу. Итак, последним, насколько я помню, был Грант. Он еще в фаворе?

— Более или менее. Он милый. Гитарист группы, о которой никто не слышал. Весь такой загадочный, весь в себе… Может, чуть молод для меня, но ты знаешь, я девушка рисковая.

— Да уж знаю, — сухо сказала Полли. — Он хорошо играет?

— Откуда ж мне знать, милая? Он ложится в кровать без гитары. Формально мы разбежались, потому что я не разглядела в нем гения. Что по существу означало мою неспособность сохранять серьезное выражение лица, когда он говорил об этом. Я ему сегодня попозже позвоню, проверю, дуется ли еще.

Полли задумчиво посмотрела на Сюзанну:

— А что слышно об Эмброузе? Ты обычно столько о нем говоришь, а сегодня — ни слова

— Эмброуз вносит арендную плату за этот дом и время от времени высылает мне квитанции, когда вспоминает, но, как хорошо воспитанный человек, держит дистанцию. Не надо было нам жениться. Ты, кстати, предупреждала. Черт, все кому не лень предупреждали меня об Эмброузе, но кого я тогда слушала? Жить с ним было словно быть замужем за артистом-трансформатором [12]. Я никогда не знала, рядом с каким аспектом его яркой разносторонней индивидуальности проснусь следующим утром. Поначалу это казалось забавным — ты будто замужем за несколькими мужчинами одновременно, но приелось довольно быстро. Даже я люблю относительную стабильность в личной жизни. В частности, я предпочитаю, чтобы мой мужчина не менял своей индивидуальности посреди разговора Мы с ним чувствуем себя намного счастливее, когда видимся раз в году по договоренности. Мне конечно же надо было развестись с ним, но такое положение дел удобно обоим, да и развод такая хлопотливая штука.. Зачем раскачивать лодку? В материальном отношении он поддерживает меня стабильно независимой, а я не высовываюсь, чтобы не шокировать его постоянно меняющихся друзей-приятелей. Я счастлива со своими картинами и сидением над картами. И если честно, подруга, мысль о том, чтобы идти и вкалывать, чтобы заработать себе на хлеб, бросает меня в дрожь. Ну можешь ты представить, что я несусь, как все, по утрам на работу, щебечу «да, сэр» и «нет, сэр» (или «босс») и трублю от звонка до звонка? Да я скорее умру! Человек я непрактичный и не мечтаю научиться быть таковым. Я маленькая счастливая паразитка, пригревшаяся в своем уютном гнездышке, и не вижу причины что-то менять…

— Деньги… — проговорила Полли. — О деньгах я не думала уже очень давно. Я не в том смысле, что у меня какие-то дорогостоящие пристрастия. Я унаследовала дом от папы, а вместе с ним — приличную сумму денег. Только большая часть из них истрачена. С годами, по капельке… Папе я об этом еще не говорила, все ждала подходящего момента, но, похоже, не дождусь. Да у него и так уже появились проблемы — их достаточно накопилось, пока он был… Пока его не было. Этой жизни он совсем не знает.

— Выпей-ка, — сказала Сюзанна. — Мир слишком холоден и мрачен, чтобы окунаться в него на трезвую голову.

— Сюзанна, еще только половина девятого утра! А в твоей бутылке достаточно бренди, чтобы к половине одиннадцатого я была мертвецки пьяной.

— А тебе сейчас именно это и надо. Чем больше народу с утра натрескается, тем добрее будет белый свет. Толку от них не будет никакого, но и особо волноваться по этому поводу они будут не в состоянии, правильно?

Полли улыбнулась и покачала головой. Все эти годы она звонила Сюзанне каждый день, и они часами болтали обо всем и ни о чем, но она забыла, насколько разговор с подругой может быть веселым и живым. Это настоящий труд — поспевать за Сюзанной, когда она в ударе. Полли чуть отпила из стакана, расслабляясь почти вопреки своему желанию, когда тепло напитка развернулось у нее в желудке. Сюзанна щебетала и пила одновременно — эту сноровку она приобрела за годы прилежной практики.

— А с отцом Кэллегеном у тебя по-прежнему проблемы? — спросила Полли, чтобы не сидеть молча.

— Ну, да. Не одобряет он мои карты, как не одобряет ничего веселого или занимательного. По-моему, глубоко в душе он тайный пуританин и считает, что люди моего типа должны быть преданы анафеме повсеместно. В жизни своей не знал ни спиртного, ни женщин — такой вот тип. Продолжает называть меня «дурным примером» (звучит довольно романтично, согласись?) в своих проповедях, назиданиях и всевозможных мрачных пророчествах, адресованных всем и каждому, кто отваживается приходить ко мне за советом. Однако поскольку послужной список в департаменте пророчеств у меня значительно лучше, чем у него, поток клиентов не иссякает, да будут благословенны их маленькие робкие сердца. Не возьму в толк, что такой человек, как Кэллеген, делает в Шэдоуз-Фолле.

— А как поживают родители? — быстро спросила Полли, пока Сюзанна не разразилась очередной тирадой.

— Отношения по-прежнему натянутые и, похоже, останутся таковыми еще некоторое время. А поскольку мы фактически не видимся, то и не скандалим. Ты чего отстаешь, пей.

Полли послушно сделала еще глоточек. Выпивать она не привыкла и спиртного в доме не держала. Слишком просто было спиртным или наркотиками загнать себя в ступор, а это грозило бы смертельной опасностью. Ей требовалось все ее самообладание, чтобы сохранять то, что от нее оставалось. Но теперь выходило так, что волноваться по этому поводу нужда отпала. Эта мысль медленно прошла сквозь нее, радостно звеня колокольчиком. Стольких вещей ей теперь не надо опасаться, и мысль была такой хмельной, каким никогда для нее не станет бренди. Полли сделала большой глоток, отдышалась, а затем задумчиво посмотрела на Сюзанну.

— Неужели о возвращении Джеймса Харта тебе сказали карты?

— Именно. Несколько недель подряд он появлялся в них. Может, теперь, когда он наконец добрался досюда, карты успокоятся.

— Погадай мне, — вдруг вырвалось у Полли. — Я теперь свободна — скажи, что меня ждет.

— Да ради бога, почему нет? — Сюзанна осушила стакан, встала и пошла за картами — перетянутую резинкой колоду она держала в ящике комода. Выглядели карты довольно простенько, когда она перетасовала и раскинула их на столе: старые, потрепанные, выцветшие и даже как будто чуть сальные от частых прикосновений пальцев хозяйки. Сюзанна раскладывала карты по одной, что-то бормоча себе под нос. Положив последнюю, она откинулась на спинку стула и стала рассматривать то, что получилось. Довольно долго она ничего не говорила, а затем странно взглянула на Полли. В глазах ее был холод, а рот искривился.

— Что? — забеспокоилась Полли. — Что ты увидела? Что-то случится со мной?

— Я ошиблась, — проговорила Сюзанна чужим голосом. — Не Харта мне показывали карты. Идет беда. Она угрожает всему городу.

Далеко за городом и глубоко под землей, в Большой пещере, где одни лишь кроты и те, кем они питаются, ощущают себя уютно, Нижний мир устроил Великий сбор.

Каждое вымышленное и сказочное существо, когда-либо жившее в воображении людей, населяет Нижний мир. Драконы и единороги, снежные человеки и вендиго [13], виверны [14] и василиски — все звери дикой природы, жившие, к сожалению, только лишь в легендах и фантазиях. Невероятно смышленые собаки из телесериалов пятидесятых, герои субботних утренних мультсериалов, не дожившие до следующего сезона показа, политически грамотные звери из ежедневных, давно позабытых комиксов — все они нашли приют в Нижнем мире, обширной сети пещер и берлог, нор и глубоких штолен, раскинувшейся под городом, в который приходят умирать мечты. Большая пещера — место споров и судебных разбирательств: здесь, после дождичка в четверг, звери проводят сбор и решают, что предпринять и ради чего.

В действительности все выглядело гораздо примитивнее.

Большая пещера была ярко освещена тысячами свечей: всюду пыль, по углам паутина, пол закапан воском — очевидно, прибраться здесь никому и в голову не приходило. Обстановка и само действо были такими, каким в представлении животных должен выглядеть процесс судебного разбирательства. Правда, звери никогда не были сильны по части воображения, и дальше плагиата с иллюстраций знакомых им книг фантазия обитателей Нижнего мира не шла. В результате получилось нечто из старомодной детской книжки — одной из тех сказок, исполненных сознания долга, отягощенных моралью, с участием трусливых и подлых злодеев с закрученными кверху кончиками усов и героев настолько отважных, честных и чистых, что от всего этого откровенно тошнило.

Над всеми возвышался судья и поглядывал вниз на зал из-за деревянной кафедры. Она была настолько высокой, что у некоторых животных шла кровь из носа только из-за того, что они задирали головы, когда на нее смотрели.

По левую руку судьи расположились присяжные на невероятно неудобных деревянных скамейках — чтобы не клевали носами, если их одолеет скука. В число присяжных входили двенадцать животных, чьи сердца были чисты и отважны. Выбирали такую дюжину просто — из тех, кто вовремя не успел сбежать.

Справа от судьи находилась скамья подсудимых, жуткий деревянный ящик с гвоздями, торчащими остриями внутрь: дабы обвиняемые не заблуждались относительно причины их пребывания здесь. Ящик стоял чуть особняком и возвышался на помосте, чтобы зрителям было удобно швырять в него всякую дрянь, если у них появится такое желание. Желание появлялось всегда.

Дополняли обстановку ряды церковных скамей со спинками — для зрителей, для свидетелей, для судейской обслуги и тех, кто просто был не в меру любопытен или же пришел от души повеселиться.

На этот раз Великий сбор был созван, чтобы дать оценку инциденту с ранением Козерога субъектом преступного нападения. Судебный пристав — большая гиена, стоящая на задних лапах, в академической шапочке и мантии — объявил это зычным голосом, после чего последовали бурные комментарии, поскольку одна половина зрителей объясняла другой, что означает «субъект преступного нападения».

Собственно, о случившемся ходило уже много разговоров. Узнав, что Козерог серьезно ранен, но жить будет, немалое число животных предложило пристрелить потерпевшего, черт бы его побрал. Их предложение не было включено в повестку заседания еще и потому, что у Мишки, вытянувшегося подле инвалидного кресла с сидящим в нем Козерогом, было самое большое и жуткое ружье, какое только зверям приходилось видеть.

Долетевший с задних рядов голос обратил внимание присутствующих на то, что это нарушение правил — приносить на Большой сбор оружие. Мишка парировал: травля тоже против правил, и он чувствует себя вполне способным придать законную силу упомянутому правилу при помощи стольких стволов оружия, сколько потребуется. Горящими глазами он обвел зрителей, как бы ненароком поводил дулом слева направо, и в ту же секунду все сказали, что полностью разделяют его точку зрения. Медвежонок повернулся ко всем спиной и сел рядышком с Козерогом, а из-за спинок скамей снова стали подниматься головы зрителей. Судья оглядел зал с высоты своей кафедры и тяжко вздохнул.

Судьей сегодня выступал Псевдогрифон. Вообще-то по графику судьей в этот день должна была выступать Псевдочерепаха, но она вдруг занемогла и уползла куда-то отлеживаться. Псевдогрифон был избран исполняющим обязанности судьи — вопреки его громким протестам, поскольку среди ратовавших за переизбрание он кричал больше всех. По этой причине судья находился не в лучшем расположении духа и был решительно настроен отыскать как можно больше виновных. Кое-кто обязательно сегодня ответит за нанесенное ему унижение.

Со всей силы судья грохнул молотком по столу, и гул разговоров стих, а зрители оживились: что-то сейчас будет. Псевдогрифон задумался, что бы такое сотворить дальше, потому как дальше удара молотком его профессиональные знания не распространялись. Грифоны, по большей части, не очень-то ладили с законом. В основном они отрывали головы зверью, что помельче, а затем вежливо раскаивались в грехе поедания ближнего своего.

— Разрешите обратить внимание вашей чести, — раздался громкий и сразу же завладевший аудиторией голос.

Судья с надеждой опустил взгляд на прокурора. Обладателем этой должности сегодня был Страус. В пенсне, с надменной физиономией, Страус некогда был персонажем огромного количества политических карикатур и с тех пор стал невыносимо чопорным и всегда важничал. Говорил он громко и всегда уверенно по всем спорным вопросам и тяжбам, независимо от того, знаком он с фактами или нет, поэтому на всякий случай рядом с собой он держал корзину с песком и постоянно был наготове спрятать туда голову.

Обведя взглядом битком набитое помещение, Страус фыркнул, давая понять, что у него есть дела поважнее, чем торчать тут и дожидаться, пока отдельные личности наговорятся и наконец умолкнут. Зрители, знающие, что это фырканье означало, поудобнее устроились на своих местах и стали передавать друг другу гнилые фрукты, готовясь к встрече с первым свидетелем, который им не понравится. Страус принял величественную позу и прочистил горло — принимая во внимание длину шеи, процедура вышла довольно длительной и устрашающей. В процессе прочистки Страус высокомерно поглядывал на зрителей. А зрители наслаждались предвкушением — именно за этим они сюда и пришли.

— Ваша честь и почтенные господа присяжные заседатели! Мы собрались сегодня здесь по чрезвычайно важному поводу. В одного из нас стрелял и тяжело его ранил посторонний человек, чужак. Нам необходимо выяснить, за что, как и куда.

— В живот! — громко объявил Козерог. — Пуля вышла из спины, а куда потом улетела, не в курсе.

— Тишина в зале! — потребовал Псевдогрифон, неистово замолотив по столу. — К порядку! К порядку!

— Хаос! — взвизгнула розовая Лама-панк с заднего ряда — единственно для того, чтобы высказать противоположное мнение. — Анархия! Бунт! Не голосуйте, им это только на руку!

Затем демонстративно она начала плевать во всех направлениях, пока судебный пристав не усмирил ее крепкой оплеухой по голове большим деревянным молотком для крокета. Три молодые уточки в матросских костюмах мгновенно воспользовались бессознательным состоянием Ламы и осмотрели ее карманы на предмет чего-нибудь покурить или просто чего интересненького.

— Ваша честь, — продолжил Страус — Я вынужден настаивать на соблюдении тишины. Этот вопрос чрезвычайно важный и должен быть тщательно изучен и обсужден.

— Чепуха, — заявил нервного вида единорог. — Важно здесь одно: на нас напали. Ассоциация охотников в конце концов отыскала нас. По-моему, нам всем следует разбежаться по самым глубоким норам, залечь и не рыпаться до тех пор, пока кто-нибудь не придет и не сообщит нам, что все благополучно закончилось. Народ, вперед, в глубины и задраить входы-выходы! Я поведу вас!

— Ты останешься там, где сидишь! — оборвал его Псевдогрифон, в бешенстве обрушив на стол молоток. — Никто отсюда никуда не уйдет, пока не закончится обсуждение и присяжные не вынесут вердикт.

— Кто? Этот сброд? — спросил Козерог, скептически глядя на дюжину разномастных существ на скамьях присяжных. — Да я бы не доверил им даже измерить мой вес. На своем веку мне довелось повидать много смышленых на вид живых организмов, греющих спины на подоконниках мясных лавок. Единственная причина, почему жюри до сих пор не разбежалось, — цепь, которой каждый из них прикован за лодыжку к скамейке. Скажите честно, эти чокнутые и вправду наши избранники или мы все тянули жребий и им не повезло?

— Все было по правилам и соответствует нашим традициям, — заявил Страус, презрительно скривив клюв. Эффект ему пришелся по душе, и он скривился вторично, хотя клювы, как правило, не совсем годятся для подобной мимики. — Все члены жюри присяжных отвечают необходимым требованиям.

— Ну да, — не сдавался Козерог, — они все тепленькие и еще дышат.

— Помолчите! — рявкнул Страус.

— Что, на публике-то? — удивился Козерог. — Не в настроении я молчать. А даже если бы и был в настроении, то на твою рожу уж точно бы не смотрел. Не в моем ты вкусе.

— В нужное время вас попросят дать свидетельские показания, — сказал Страус. — А сейчас, будьте добры, не забывайте, где вы находитесь.

— Ну, так и ты будь добр, не тяни резину, начинай, — в тон ему ответил Козерог. — А то завяжу шею узлом…

Страус решил про себя, что ослышался, и повернулся к присяжным, большинство которых, потеряв всякий интерес к происходящему, пыталось подкупить кое-кого из зрителей, чтобы занять их место. Один старался завлечь их игрой в рулетку на интерес Другой заявил, что у него имеется колода порнографических карт, но поскольку на картах изображены были одни утки, поверить ему было непросто. Пристав конфисковал карты и тут же проглотил всю колоду — на всякий случай. Страус прочистил горло повторно, и присяжные с ненавистью покосились на него.

— Благородные утки, полевки, белки… и маленькое пушистое млекопитающее, вызывающее устойчивое отвращение! К сожалению, я вынужден настоять на том, чтобы вы уделили максимум внимания показаниям свидетелей, — решительно объявил он. — В противном случае нам придется проторчать здесь целый день, а ведь кое-кого из нас ждут дома дела.

Присяжные дружно кивнули. Такого рода язык они были способны понять. Изобразив на мордах предельную заинтересованность, они выжидательно смотрели на Страуса, буквально на глазах распушившего хвост: он обожал быть центром внимания. Такой большой аудитории у него не было уже несколько лет, и Страус изо всех сил старался использовать предоставленную возможность.

— Вызываю первого свидетеля, — важно провозгласил он. — Пригласите знаменитых Черепашек-ниндзя.

Несколько голосов по цепочке передали, что вызывают Черепашек, это же проделала и горстка зрителей, пытавшихся быть чем-то полезными. Повисла долгая напряженная пауза. Наконец пристав покинул свое место и пошел разбираться, в чем дело. Вернулся он почти сразу же.

— Вам придется обойтись без Черепашек, — покачав головой, уныло сообщил он. — Наверное, они поспорили, кто из них должен находиться на переднем плане афиши их последнего телешоу, а кто на заднем. Так что в настоящий момент они дерутся на дуэли — или до первой смерти, или пока не надоест. В общем, там во всех направлениях летают острые металлические предметы, и я, как ни старался, не смог приблизиться к Черепашкам ни на дюйм. Вызовите кого-нибудь другого.

— Отлично. — Прокурор Страус очень сейчас пожалел о том, что не имеет зубов, чтобы проскрипеть ими. — Вызовите Кролика Робби.

Теперь уже половина зала выкрикивала свидетеля — видно, вошли во вкус. Приставу даже пришлось пройтись по рядам с крикетным молотком, чтобы навести порядок. Псевдогрифон молотил по столу, словно прощаясь с жизнью, да только никто не обращал на него внимания. Лишь стайка горностаев сомнительного вида усердно делала ставки, в каком направлении полетит молоток, когда у него сломается рукоять.

Гиена-пристав азартно раздавала удары направо и налево, пока не добилась неустойчивой тишины со смутными полутонами всеобщего мятежа. Гиена улыбнулась, сверкнув зубами, и с надеждой огляделась вокруг в поисках, кого бы еще припугнуть. Ей очень нравилось выступать в роли пристава. Это открывало новые перспективы в нанесении увечий на законном основании.

Кто-то прокашлялся и нерешительно поднял лапу. Раздался шум воздуха, втягиваемого множеством находящихся поблизости пастей, затем топот лап спасающегося бегством зверья. Оскал Гиены стал шире, и некоторые из наиболее нервных зрителей упали без чувств. Если уж потерять сознание, решили они, то без тяжких телесных повреждений. Пристав пробился через толпу зверей, раздававшуюся перед ним как волны, и зафиксировал свой самый свирепый взгляд на животном с поднятой лапой.

— Ну? — спросила Гиена, многозначительно покачивая в руке молоток.

— Простите, если я каким-то образом вам помешал, но мне кажется — впрочем, я могу, конечно, и ошибаться, — что я именно и есть тот, кого только что вызывал прокурор. То есть, с некоторой долей вероятности, я имею смелость предположить, что Кролик Робби, возможно, именно и есть я.

Гиена опустила молоток и удивленно посмотрела на Кролика:

— То ли я, то ли не я… Ну так ты или не ты?

— Если б все было так просто, — тоскливо вздохнул Кролик.

Широкой лапой Гиена сцапала Кролика за загривок и выдернула из толпы зрителей, как выдергивают сорняк из грядки. Кролик безвольно и покорно болтался у нее в лапе, пока она пробиралась на свое место. Там Гиена бросила Кролика в ящик с гвоздями, служивший также и местом для дачи свидетельских показаний — потому, что никому пока в голову не пришло смастерить что-нибудь соответствующее.

Страус подал Кролику стул, тот встал на него и уныло выглядывал из-за края ящика. Зверек был мелкий, худой и весь какой-то пришибленный — смотреть не на что. Даже серый цвет его шерстки вызывал тоску. Усы Кролика опустились. Опустились, переломившись надвое, и длинные уши. Морда Кролика, казалось, состояла лишь из пары наполненных скорбью глаз и беспрестанно подергивающегося носа. Если бы он даже и предпринял попытку развеселиться, настроение его, пожалуй, не поднялось бы выше депрессивной отметки.

— Ваша честь, — сказал Страус. — Разрешите представить моего первого свидетеля.

— Виновен! — мгновенно выпалил Псевдогрифон.

— Но, ваша честь, он всего лишь свидетель!

— Вы уверены? С таким виноватым видом?

— Уверен, ваша честь. Если позволите мне продолжить..

— Разве вам кто-нибудь не дает?

Страус решил не пререкаться и обратил всю силу своего красноречия на Кролика, чьи уши от этого опустились еще ниже.

— Ты Кролик Робби, придурковатый обжора, косой с заскоками?

— На этот вопрос однозначно ответить трудно, — грустно проговорил Кролик. — Я бы сказал, что был им, но как я могу быть уверенным? Только потому, что я вижу Кролика в зеркале, нет причин делать скоропалительные выводы. Я помню, как был им, но эти воспоминания могли быть навязаны мне искусственно. Или они вызваны галлюцинациями. Или вами. Всеми вами. Потому как я знаю: все, что здесь сейчас происходит, возможно, не что иное, как чрезвычайно гнетущая иллюзия, которую я в данный момент испытываю. В этом случае сейчас я разговариваю с самим собой, чего мне не хотелось бы. Если честно, мне очень хочется домой, отпустите меня, пожалуйста. Я чувствую себя здесь, как во сне.

— Я могу доказать, что это не сон, — рявкнула Гиена. — Если шлепнуть тебя за ухом этим вот молоточком и ты почувствуешь — а ты точно почувствуешь — удар, это и будет доказательством реальности происходящего.

— Необязательно, — возразил Кролик. — Может, мне просто пригрезится, что вы ударили меня.

— Ошибаешься. Я врежу так, что у тебя отпадут все сомнения.

— Но как это поможет доказать, что я тот самый Кролик Робби?

— А так: прежде чем врезать, я скажу тебе, что ты тот самый!

— Но откуда вы будете знать, что вам самой это не мерещится? Вы ведь тоже можете страдать ложными представлениями о том, что лупите народ крокетным молотком, в то время как в действительности делаете что-либо совершенно иное, например читаете книгу или собираете цветы. И потом, откуда вам известно, что вы и в самом деле Гиена? Я вижу Гиену, когда смотрю на вас, но как вы можете доверять моему подверженному ошибкам мнению в таком важном деле, как установление подлинности вашей личности?

Пристав несколько раз открыл и захлопнул пасть, затем сел на ступеньки у скамьи подсудимых подумать. Страус, будучи скроен из более крепкого материала, решил попытаться еще раз.

— Я утверждаю, что вы Кролик Робби! Я в этом деле являюсь обвинителем, и, раз я сказал, значит, так оно и есть. А теперь, прошу вас, расскажите суду, что вы видели, наблюдая нападение на Козерога.

— Не знаю, что я видел, — грустно отвечал Кролик. — Если я вообще что-то видел и не был в это самое время где-нибудь в другом месте. Я даже не уверен, здесь ли я сейчас. А если и здесь, то как бы я хотел оказаться где-нибудь в другом месте. И как бы мне хотелось сейчас уйти, если я уже не ушел.

Судья перегнулся через свой стол и сурово взглянул на прокурора Страуса:

— Сию же секунду уберите этого Кролика из суда, прежде чем ему удастся убедить нас, что нас тоже здесь нет…

— Довольно, — быстро проговорил Страус. — На этом закончим, Кролик Робби. Можете идти.

Жестом он предложил Кролику покинуть скамью подсудимых, но к этому моменту Кролик решил, что он на самом деле не существует, или не существует сбор, или то и другое одновременно и, так или иначе, нет нужды повиноваться приказу, который ему, скорее всего, мерещится. Страус устало махнул приставу убрать Кролика, что Гиена и сделала с некоторым, скажем так, удовольствием, решив, что лично она наверняка существует, потому как прекрасно проводит время. В особенности, когда пускает в дело молоток. Пристав вытащил несопротивляющегося Кролика из ящика и швырнул его к первому ряду скамеек зрителей, которые тут же не преминули воспользоваться несчастным как пуфиком для затекших ног.

— Я думаю, что я мыслю, следовательно, я думаю, что я существую. Я думаю… — печально шептал Кролик, однако никто его не слушал, даже он сам.

— Вызовите следующего свидетеля, — велел Страус голосом с едва уловимым оттенком отчаяния. — Приглашается Козерог!

— Да здесь я, здесь! — рявкнул Козерог. — Вот только мне с инвалидного кресла никак не встать, так что нет смысла тащить меня в этот ящик. Просто подкатите туда, а я прислонюсь к этой вашей деревяшке.

Общими усилиями Мишка и Козерог вкатили кресло на помост. Страус многозначительно посмотрел на ружье в Мишкиной лапе.

— Самозащита, — пояснил Мишка, позволив дулу как бы непроизвольно качнуться в сторону Страуса, и тот решил не зацикливаться на этом вопросе. Все свое внимание он сосредоточил на Козероге, шумно отхлебывающем водку из своей бутылки. Выглядел Козерог сейчас не очень здоровым, впрочем, как и всегда. Окровавленные бинты на теле казались совершенно неуместными в мире животных.

— Ваше имя Козерог? — спросил прокурор.

— Если не Козерог, то мою жену ждет офигенный сюрприз, когда я вечером заявлюсь домой. Ну, конечно, черт меня дери, я Козерог, а вы что думали, я — истекающий кровью утконос? Боже, как меня все это бесит… Вот вам живое подтверждение того, что Творец обладал чувством юмора, да еще каким.

— Вам необходимо подтвердить это перед судом, — упорствовал Страус. — Назовите свое имя и расскажите суду, что произошло на кладбище.

— Имя мое Козерог, и какой-то ублюдок подстрелил меня. И все дела. Слушай, Мишка, укати меня отсюда.

Потребовалось немало времени и терпения всех присутствующих, но суду в конце концов удалось выяснить детальную картину случившегося. Зрители переговаривались вполголоса. Большинство из них и слыхом не слыхивали о том, что такое враг, а уж тем более враг, стреляющий из укрытия, а затем улетающий на вертолете армейского образца. Козерог подкрепился глотком из своей бутыли и уставился налитыми кровью глазами на Страуса:

— Мы когда-нибудь перейдем к главному? Я имею в виду, к решению вопроса, что с этой чертовщиной делать?

— Что есть что — решать будет Великий сбор, — заявил Псевдогрифон и пожалел о сказанном в ту же секунду, когда Козерог перевел свой взгляд на него.

Несмотря на то что козла подстрелили, поведение его ни на йоту не улучшилось, и плевать ему было, знал ли об этом кто-то или нет. Козерог нацелил взгляд на собравшихся зрителей, затем — на присяжных.

— Шутите. Этот сброд не отважится помочиться на собственные ботинки, если те загорятся.

Судья грохнул молотком:

— Прекратите! Еще одна подобная выходка, и я предъявлю вам обвинение в оскорблении суда

— Только попробуй, — подал голос Мишка.

— Вынужден согласиться с медведем, — сказал прокурор Страус. — Преимущественно потому, что он держит меня на прицеле.

Псевдогрифон взглянул вниз на медвежонка, на его ружье и решил, что Страус аргументирует по существу:

— Свидетель прощен и может покинуть место дачи показаний. Он также, если это его не затруднит, может убираться к чертовой матери.

Мишка покатил зловеще бормочущего Козерога прочь, а Псевдогрифон крайне сурово посмотрел на Страуса:

— Еще один такой свидетель, и можно будет закрывать заседание и отправляться по домам.

— Рановато, ваша светлость, — беззаботно ответил Страус. — Вызываю следующего свидетеля. Скотти, Мелкий Писун.

Прежде чем кто-либо успел подхватить вызов, помещение наполнилось сериями испуганных криков, как будто нечто маленькое, но необычайно свирепое пробивалось сквозь плотно заполненный зрителями зал. Звери всех мыслимых пород и темпераментов торопились убраться с его пути. Сидевшие же в первом ряду просто кинулись врассыпную, когда маленькая, но чрезвычайно решительного вида собачонка вынырнула из толпы.

Это был скотчтерьер в кожаной безрукавке с заклепками и цепями. Ошейник украшали торчащие наружу шипы, в носу красовалась английская булавка, а полная зубов пасть казалась невероятно большой для такой мелкой собаки. Терьер всем своим видом источал угрозу, а глядя на курносый нос забияки, можно было предположить, что это существо без особого удовольствия переносит дураков. Если вообще переносит. Собачонка протрусила к помосту, презрительно принюхалась к Страусу, подняла заднюю лапу и помочилась на ящик. Вонь пошла потрясающая, и в воздух повалил пар. Терьер огляделся, не осмелился ли еще кто претендовать на помеченный объект, и, вскочив на поставленный в ящике стул, устремил надменный взгляд на Страуса:

— Надеюсь, обойдемся без этих «как ваше имя» и прочей чепухи? Меня знают все, а если кто не знает, так и черт с ним.

Страус быстро кивнул и повернулся к присяжным — на них глядеть казалось ему безопасней:

— Благородные утки, полевки, белки… и маленькое пушистое млекопитающее, продолжающее вызывать отвращение! Разрешите представить вам Скотти, Мелкого Писуна, зверя, пользующегося широкой известностью и высоким положением в нашем обществе.

— Чертовски верно, — кивнула собачонка. — Попробуйте троньте, я отверну башку каждому. Ладно, ты, голубь-переросток, давай скорей. Я здесь вообще-то не по своей воле.

— Скотти прочесал весь город вдоль и поперек в поисках известий о нашем враге и благодаря своим решимости и упорству воссоздал по частям волнующую картину той серьезной проблемы, с которой мы столкнулись лицом к лицу. Хочу выразить благодарность его преданности долгу…

— Ты что, прикалываешься? — угрожающе поинтересовался терьер.

— Что вы, я серьезно, — встревожился Страус.

— Тогда заткнись и давай закругляйся. А то сейчас как писну тебе на штаны!

— Я не ношу штанов.

— Твои проблемы, приятель. А теперь захлопни клюв и отдохни, говорить буду я. — Терьер посмотрел в битком набитый зал. — Мы в смертельной опасности. Никто в городе не знает, каким образом туда проник враг, но ясно как божий день, что без помощников он этого сделать не мог. А это означает, что в наших рядах есть предатели. Также ясно, что враг — далеко не любитель. Он отлично вооружен и снаряжен, и, можете быть уверены, он вернется с подкреплением. Если вы надеетесь, что люди защитят вас, то это еще бабушка надвое сказала. Люди знают о нем не больше нашего. В настоящий момент они носятся по кругам с сильно сокращающимися радиусами и прячутся в домах. Я видал в жизни кошек, обожравшихся кошачьей мятой и обалдевших, и то они вели себя более организованно, чем это делают сейчас люди. В общем, все, кто меня сейчас слушает: мы предоставлены самим себе. Наша защита в наших руках. Мы глубоко в дерьме, и будет еще хуже, прежде чем станет лучше.

Долгое время никто ничего не говорил.

— Выходит, по вашему мнению, — нарушил тишину Страус, — дела наши плохи?

— Ты, приятель, все веселишься? Ты хоть слово слышал из того, о чем я только что говорил?

— Ну, разумеется, старина, однако мы не должны позволить себе пасть духом. Я уверен, мы можем надеяться, что заслуживающие доверия власти предпримут должные меры по нашему поручению.

— Какие, в задницу, заслуживающие доверия власти?!! Шерифу слабо даже найти серийного убийцу, не говоря уже о том, чтобы в одиночку остановить силы вторжения, а Старикашка-Время отсиживается в своей галерее и ни с кем говорить не хочет. Единственный, кто принял правильные меры, — это чертов медведь с ружьем.

— Ружье не отдам, — ледяным голосом процедил Мишка. — Ищи себе ружье сам.

— Да ты не слушаешь, черт тебя дери! Приближается враг, и приближается большими силами. Что делать-то будем?

Страус утопил голову в корзине с песком.

Скотти устало вздохнул:

— Мы остались одни. Никто нам не поможет. Мы больше не можем оставаться смешными. Шутки кончились.

Рия Фрейзер остановила машину у дома Леонарда Эша и попыталась убедить себя в том, что поступает правильно. Она здесь по делу, в качестве мэра Шэдоуз-Фолла, ей необходимо знать, что может Эш сообщить ей о Джеймсе Харте. Рию беспокоило, как откликнется город на возвращение Харта, в особенности учитывая, с какой готовностью Дедушка-Время предоставил ему аудиенцию. Не в характере Времени такая любезность. Итак, она здесь по делу, не более. Рия вздохнула, глянула на себя в салонное зеркальце. Если твердить это достаточно часто, возможно, она себя убедит. Возможно.

Рия смотрела на дом Эша из казавшегося ей таким безопасным салона автомобиля. Симпатичный особняк, стильный и современный, уютно устроившийся в стороне от шоссе. Широкая гравийная дорожка через рельефную лужайку вела к входной двери. Шелест гравия под колесами, пока она подъезжала к дому, пробудил в ней воспоминания самых разнообразных оттенков. Она частенько бывала здесь, когда Эш был жив, иногда с Ричардом Эриксоном, иногда без. В основном — без. Почти до самой кончины Эша. Проезжая по дорожке, Рия чувствовала, как пульс ее стал учащеннее от взгляда, брошенного к порогу дома в поисках стоявшего там Леонарда — распахнувшего дверь в тот самый момент, когда к ней подъехала Рия, дожидавшегося, чтобы ей улыбнуться, поцеловать, обнять. Боже, как они были счастливы, как были полны любовью… три года назад, до его смерти. С тех пор столько воды утекло…

Никто не стоял на пороге, и Рия покачала головой, поняв, что слегка забывается, ожидая от Эша привычного ей поведения. Или его не было дома, или же ее приезд больше ничего для него не значит. После смерти Леонард потерял интерес ко многим вещам. Пожав плечами, Рия заглушила двигатель и прислушалась к тишине. Дом Эша стоял на окраине города, в стороне от суетливого разнообразия множества его сущностей. Даже птиц здесь не было слышно. Наверное, птицы выполняли распоряжение не раскрывать клюва в этих владениях.

Рия открыла дверцу и вышла из машины, проделав все как можно быстрее, чтобы лишить себя последнего шанса остановиться и передумать. Десять раз по пути сюда она мысленно решала вернуться. Рия заблокировала замки машины, рассеянно отметив, что ей понравился глухой звук, с которым центральный замок запер все двери. Ей нравилось, когда техника работала надежно, — это вселяло в нее уверенность. Чего ей так не хватало в жизни, особенно последние три года.

Рия подошла к двери, изо всех сил пытаясь выглядеть спокойной и уверенной на тот случай… если кто-нибудь… за ней смотрит. Одета она была в тот же изящный черный наряд, который надевала на похороны, но без шляпки с вуалью — ее она оставила в машине. Леонарду не нравились шляпы. Он их сам не носил и всякий раз давал забавные комментарии в адрес тех, кто это делал. Рия не часто бывала в восторге от его чувства юмора, в отличие от всего остального. Шагнув к порогу, она глубоко вздохнула и нажала кнопку звонка. Из глубин дома донесся негромкий звук. И больше никакого ответа. Где-то в отдалении в саду запела птица. Ее голос прозвучал так одиноко…

Темная тень пала изнутри на матовое стекло двери и стала неспешно приближаться. Рия почувствовала внезапную волну облегчения, увидев, что тень не настолько высока, чтобы принадлежать Эшу. Дверь распахнулась, и мать Леонарда сердечной улыбкой приветствовала Рию. Марта Эш была маленькой, едва пяти футов ростом, с вьющимися темными волосами и спокойными серыми глазами. На ней было элегантное удобное платье, неброские дорогие украшения и очки в золотой оправе, которые она то и дело искала, забывая, куда положила. Рия всегда ладила с ней; ее вдруг пронзила мысль: несмотря на то что когда-то считала Марту своим другом, она не нашла времени навестить ее с того самого дня, когда Леонард вернулся из мертвых.

— Рия, здравствуй, милая! Как я рада тебе. Проходи же. Выпьем чайку — только-только вскипел чайник.

— Спасибо. Чаю с радостью выпью. А Леонард дома? Мне надо поговорить с ним.

Рия едва не поморщилась от сорвавшихся с языка неуклюжих слов, но Марта, похоже, чувствовала, как не по себе гостье, и не придала им значения. Она посторонилась, чтобы пропустить Рию, и голос ее был спокоен:

— Леонард ушел, но не надолго. Проходи в гостиную, я сейчас. Дорогу помнишь?

— Да, спасибо. Помню.

Рия, обогнув Марту, вошла в большую прихожую, и знакомые запахи дома Эшей окружили ее: она будто никуда отсюда не уходила. Ведь когда-то (и не так уж давно) этот дом был знаком ей не меньше собственного — и все эти гравюры на стенах, и ощущение от прикосновений к подошвам толстого ворсистого ковра. Прихожая была просторной, и ноги по ковру ступали неслышно. Неожиданное чувство умиротворения охватило Рию, и ей почудилось, будто она вернулась в прошлое, когда течение ее жизни еще имело смысл. Вот сейчас, в любую секунду вниз по ступеням сбежит к ней Леонард… Рия одернула себя. Что было, то было. Нынче все по-другому.

В гостиной было светло, просторно и очень уютно. Рия положила сумочку на оказавшийся под рукой столик и медленно прошла в гостиную. Считалось, что родители Эша люди состоятельные, хотя сами себя они называли зажиточными. Всего лишь изящный эвфемизм, ничего общего не имеющий с хвастовством.

Сразу за открытыми французскими окнами начинался обширный сад, с любовью ухоженный и распланированный по линеечке Томасом Эшем, отцом Леонарда. Почти все свое время Томас проводил в саду. В непогоду он подвигал кресло к французским окнам, садился и любовался своим творением, словно желая убедиться в том, что сад не будет плохо себя вести в отсутствие хозяина.

Томас редко общался с Рией, хотя всегда был вежлив в своем невнятном рассеянном бормотании. Поначалу Рия думала, это оттого, что она темнокожая, но немного погодя обнаружила, что Томас был таким со всеми, включая Марту и Леонарда. И вовсе не оттого, что был нелюдим. Просто ему почти нечего было им сказать. Разве только если вы не увлекались садоводством — вот тогда заставить замолчать его было просто невозможно. Сегодня погода была ясной, следовательно, Томас скорее всего в саду, с секатором в руке и трубкой, крепко зажатой в уголке рта, задумчиво созерцает какой-нибудь безобидный кустик.

Рия отвернулась от окон, услышав за спиной шаги, но это была всего лишь Марта с серебряным подносом в руках, уставленным всем необходимым для чаепития. Рия разглядела даже шоколадные бисквиты на блюдце. Рия улыбнулась. Шоколадные бисквиты были ее слабостью, и Марта всегда припасала для нее парочку — просто чтобы побаловать. Женщины придвинули кресла к низкому столику и, устроившись друг против друга, занялись приготовлениями к чаю. Отведав по чашечке, обе откинулись на спинки кресел. Марта оценивающе взглянула на Рию.

— А ты немного похудела, милочка, с тех пор как мы последний раз виделись. Ты правильно питаешься?

— Стараюсь, Марта. Хотя в последнее время столько навалилось работы, что есть приходится буквально на бегу.

— Надо всегда стараться выкроить минутку и поесть спокойно, иначе испортишь пищеварение.

Немного помолчали. Марта ждала, что Рия заговорит первой, и обе чувствовали это. Рии было слегка не по себе под спокойным взглядом Марты: раньше она могла рассказать матери Леонарда обо всем на свете, а сейчас — нет. Она мысленно перебрала с дюжину вступлений, но все они казались ей фальшивыми или банальными. А если сказать правду, Марта помочь ей не сможет.

— Мне надо поговорить с Леонардом. О городских проблемах.

— Я так и подумала, когда увидела, что ты приехала. Леонард вышел прогуляться. В последнее время это вошло у него в привычку. Видишь ли, он теперь не может спать, и бессонница делает его таким неугомонным. Сын вот-вот придет. Он предчувствовал, что ты сегодня приедешь.

Рия приподняла бровь:

— И часто его одолевают подобные… предчувствия?

— О да. И они довольно редко его подводят. Леонард говорит, что обрел дар предвидения с тех пор, как умер.

Последнее слово повисло в воздухе между женщинами, не позволяя быть незамеченным или пропущенным. Рия приоткрыла рот что-то сказать, затем закрыла его, а потом попыталась снова:

— Как вам живется с мертвым сыном?

Марта вздохнула и отвернулась. Ее взгляд задержался на саде, будто там она искала мужа и его поддержки, но мгновением спустя Марта повернулась и встретила глаза Рии.

— Очень непросто. О его возвращении мы с Томасом узнали в ночь после похорон. Мы тогда рано легли спать. Дом казался опустевшим без сына. Мы все еще остро переживали шок от его смерти. Леонард умер так внезапно. Когда он садился на свой мотоцикл, я каждый раз очень волновалась за него, но никогда мне не приходило в голову, что… Впрочем, и любому другому на моем месте такое не придет в голову. Аварии на мотоциклах обычно происходят с кем-то другим… Мы уже легли, погасили свет, оба хотели спрятаться от горестного дня во сне, но сном забыться не удавалось. И тут в дверь позвонили. Я села, зажгла свет и посмотрела на часы у кровати. Был первый час ночи. Томас встал и надел халат, не переставая ворчать, что людей тревожат в такой поздний час. Я тоже поднялась, и вместе с мужем мы спустились в прихожую. Зачем — не знаю. А возможно, в тот момент и знала — где-то глубоко-глубоко в душе. Мы подошли к входной двери, и Томас громко спросил, кто там. И с той стороны донесся голос: «Это я, папа. Я вернулся». Мы переглянулись, но какое-то время молчали. А затем Томас открыл дверь. На пороге стоял Леонард, чуть улыбаясь, такой опрятный, респектабельный — таким он лежал в гробу перед похоронами. Он переводил взгляд с меня на Томаса и обратно, будто не вполне понимая, рады ли ему. Я обхватила его за плечи и сжала изо всей силы. Меня вдруг охватила сумасшедшая мысль: если я не буду держать его достаточно крепко, не дам ему понять, насколько он желанный, он исчезнет и мы больше никогда не увидим его. Я так разревелась, что не могла говорить, а Томас то похлопывал по плечу меня, то Леонарда, словно в неуверенности, кому в эту минуту он нужен больше. Наконец я отпустила сына и взяла в руки его ладони. Они были холодны. Не то чтобы как-то противоестественно холодны, а так, будто он долго стоял на улице. Я втянула его в дом и усадила у огня камина, а Томас сел рядом с ним, пока я ходила приготовить чаю. Томас все похлопывал Леонарда по плечу, приговаривая, как он рад видеть его. Мы слышали, что подобные вещи и прежде случались, мы ведь как-никак жители Шэдоуз-Фолла, но не было у нас причин даже предполагать, что… такое может случиться не только в других семьях. Как и аварии с мотоциклистами. Но сын вернулся, и это было важнее всего. Мы не задавались вопросами. Миновало несколько дней, прежде чем мы заметили изменения. Несомненно, это был Леонард, но… Леонард, так сказать, не полностью. Будто, возвратясь, он оставил часть себя там, откуда пришел. Он перестал есть и пить, перестал спать. Ночи напролет он сидит читает или смотрит телевизор, выкрутив звук так, чтобы не беспокоить нас. Он потерял интерес ко многим вещам, которыми прежде заполнял свое время. К вещам и… к людям. Прослышав о его возвращении, сюда приходило много его приятелей. Ричард Эриксон примчался сюда буквально через час, как узнал. Но никто надолго не задержался. Леонард был безупречно вежлив с ними, но буквально все они спустя некоторое время начинали испытывать неловкость в его присутствии. Он был не тем Леонардом, которого они помнили. Он побывал где-то в непостижимом для них мире и на своих ботинках принес сюда пыль того мира. В общем, друзья-приятели ушли, один за другим, и больше уже не появлялись. Леонард даже не пытался удерживать их. В нем больше не было искры. Я надеялась, что это все временно, что он просто не успел полностью «проснуться». Я продолжала ждать и надеяться, искать пробуждения в нем этой утерянной искры, но увы… Он мой сын, я ни на секундочку в этом не сомневалась, но… не полностью. Вернулась лишь часть его. Ты поэтому избегала нас, Рия?

— Нет. Я даже не думала оправдываться этим. Когда я впервые узнала, никак не могла поверить и не поверила до сих пор, потому что верить не хотела. Человек, которого я любила, умер, его похоронили. Последнее, на что я хотела взглянуть, — это некая двусмысленность в его лице и голосе. Я все твердила себе, что это на самом деле не он, и в конце концов мне удалось убедить себя почти по всем, так сказать, пунктам, кроме одного, весьма существенного. Понимаете, я ведь уже тогда была мэром. И была хорошо осведомлена. Мне было известно, что люди возвращаются. Иногда. Это ведь он, правда? Настоящий Леонард?

— Да, — тихо сказала Марта, — это он.

Они опять немного помолчали, глядя куда угодно, только не в глаза друг другу. Затем Марта потянулась через стол и накрыла ладонью руку Рии.

— Ты все время знала, что это он, дорогая. Почему же ты не приходила? Ты сама-то знаешь почему?

— Знаю, — тихо проговорила Рия. — Потому что была уверена: даже если он вернулся, то не для того, чтобы остаться. Совсем не для того. Рано или поздно причина его возвращения постепенно будет исчезать, пока не ослабнет настолько, что не сможет его удерживать. Тогда он снова уйдет. Он умрет и останется мертвым. Я не вынесу второй раз потерять его.

Рия почувствовала, что вот-вот заплачет, но смогла удержаться. Эта боль была застарелой, и уже не было у нее прежней силы. И потом, Рия как-никак была политиком и привыкла контролировать свои эмоции. В последнее время она плакала лишь из соображений целесообразности и лишь в том случае, если поблизости были телекамеры. Шмыгнув носом, она коротко улыбнулась Марте — мол, все хорошо. Обе услышали, как открылась входная дверь. Рия дернулась в кресле, будто частичка ее рванулась бежать прятаться от вошедшего. Она взяла себя в руки и встала спокойно, чуть заметно дрожа. Марта, тоже поднявшись, первой направилась в прихожую. Оттуда донесся звук их приглушенной беседы, а следом — громкий голос Марты сказал:

— Леонард, сынок, пойдем-ка со мной. К тебе пришли. Рия собралась с духом и все же испытала легкий шок, когда в комнату вошел Эш, улыбаясь ей так, как прежде. Сердце зачастило, но не только радость была тому причиной. Леонард был очень похож на себя: одет так же небрежно и чуть неряшливо, волосы не причесаны. Он шагнул вперед поздороваться с ней, и Рия с ужасом подумала: сейчас он протянет руку. Ни за что на свете она не смогла бы заставить себя прикоснуться к нему. К счастью, Леонард лишь улыбнулся и приветливо, чуть рассеянно кивнул, будто частичка его внимания была сфокусирована на каком-то ином, отдаленном и более важном предмете.

— Здравствуй, Рия, — спокойно произнес он. — Добро пожаловать. Похоже, мама наконец нашла тебя… А, в ход, пошли шоколадные бисквиты. Гордись, Рия, мама абы кому никогда не подает их.

— Надо поговорить, Леонард, — отрывисто сказала Рия. — Это очень важно.

— Не сомневаюсь, раз уж ты приехала сама спустя столько времени. Пойдем наверх, поговорим в моей комнате.

— Оставайтесь здесь, в гостиной, — предложила Марта. — Я могу уйти, чтобы не мешать вам.

— Да нет, не стоит, — сказал Эш. — Лучше у меня: там я чувствую себя более сосредоточенным.

Повернувшись, он пошел из комнаты, не оглядываясь — следует ли Рия за ним или нет. Рия поблагодарила Марту быстрой улыбкой и поспешила за ним. Она помнила, как пройти в комнату Леонарда, несмотря на то что прошло достаточно времени с тех пор, как она последний раз была там. Нет, тот раз, когда после похорон Эша она заходила в его комнату, словно к месту паломничества, попрощаться с его вещами, — тот раз не в счет. А сейчас воспоминания окружили Рию и тянулись к ней, настойчиво требуя ее внимания, но она твердо удерживала их на расстоянии вытянутой руки. Она пришла сюда по делам. Деловой визит — и ничего больше. Эш поджидал ее на верху лестницы, держась рукой за открытую дверь комнаты. Все было в точности, как прежде. Ничего не изменилось. Ничегошеньки.

— Я провожу здесь уйму времени, — тихо проговорил Эш. — В комнате столько воспоминаний, и к ним я очень привязан. Я теперь не сплю, но часами валяюсь на кровати. Размышляю, вспоминаю, пытаюсь ухватить суть всего, что делает меня тем, кто я есть. Это помогает постичь смысл и назначение окружающих меня вещей: моих книг и записей; щеток и расчесок; дезодоранта на моей полке. Всех тех мелочей, которыми ежедневно пользуются живые и о которых больше раза в день не задумываются. Мне-то они уже не нужны, но я люблю на них смотреть. Они помогают мне… чувствовать себя самим собой.

— Я здесь по делу, — прервала его Рия чуть более напористо, чем ей хотелось. — Мне необходимо поговорить с тобой о Джеймсе Харте.

— Понял. Я догадывался. Присядь, прошу тебя.

В комнате было лишь одно кресло, и Рия опустилась в него и, положив ногу на ногу, приняла строгий вид. Эш сел на краешек кровати лицом к ней. Рия отодвинула ноги чуть назад, чтоб ненароком не коснуться ног Эша. Леонард ободряюще взглянул на гостью, и ей пришлось на мгновение отвести глаза. Он так старался быть полезным, но именно это почему-то мешало ей. Рия оглядела комнату, стараясь не смотреть на Эша, и все, что она видела, возвращало воспоминания о времени, проведенном ими здесь вместе, в прошлом, когда он еще был жив. На стене — афиша концерта, на который они ходили, книга на полке, которую Леонарду подарила она и которую он все порывался прочитать, да так и не начал. А может, и начал — теперь, когда у него стало больше свободного времени.

— Тебе очень к лицу черное, — сказал Эш. — Такая элегантная… Если б знал, как тебе идет траур, постарался бы умереть раньше.

— Траур не по тебе. Я утром была на похоронах. Лукас Де Френц.

— Слышал… И очень волновался за тебя, когда узнал, что там стреляли. Но, наверное, напрасно — тебе всегда везло.

— А ты почему в черном? — спросила Рия больше затем, чтобы оградить себя от тех его слов, что могли последовать, чем оттого, что это ее и вправду заботило.

Эш неожиданно ухмыльнулся:

— У меня траур по моей половой жизни. Рия застонала и через силу улыбнулась:

— Пребывание мертвым не внесло никаких улучшений в твое чувство юмора Леонард, давай предельно упростим все для нас обоих и договоримся раз и навсегда Я пришла не повидаться с тобой. Я пришла выкачать из тебя любую информацию о Джеймсе Харте. Странные вещи творятся, странные даже для Шэдоуз-Фолла, и все эти странности начались с того самого дня, как вернулся домой Джеймс Харт. Расскажи мне о нем. Что он за человек?

— Простой человек. Ничего особенного, — Эш поджал губы. — Если Харт и в ответе за что-либо происходящее в городе, то зуб даю, сам он понятия об этом не имеет. И города он абсолютно не помнит. По-видимому, я учился с ним в одной школе, но ничего конкретного не припоминаю. Конечно, память моя уже не та, что прежде. — Эш вдруг замолчал и нахмурился. — Правда, была тут одна странность… Я водил Харта на встречу с Дедушкой-Временем, там был Джек Фетч. Огромный, как жизнь, и в два раза более мерзкий. Так вот, Рия, пугало упало на колени и в ножки поклонилось Харту. Ни разу я не видел, чтоб Джек Фетч проделывал такое перед кем-то, даже перед самим Дедушкой-Временем. Может, я и ошибаюсь, но мне кажется, что Дедушка-Время тоже был ошеломлен. А такое увидишь не каждый день.

— Ничего себе! — Рия тоже нахмурилась. — Никак не думала, что для Джека Фетча существует какой-то авторитет, кроме Дедушки-Времени. И уж конечно, те пару раз, когда наши пути-дорожки пересекались, мне он не кланялся. Да и поступи он подобным образом, я б не знала, как мне реагировать. Очень странное существо. Я бы его выслала подальше от города, не будь он так нужен. И если б думала, что он меня не принимает всерьез. Что еще ты можешь рассказать о Джеймсе Харте?

— Да больше, пожалуй, ничего. Парень он довольно дружелюбный, нельзя сказать, чтобы Шэдоуз-Фолл его ошарашил, что говорит о силе характера или же о почти полном отсутствии воображения. Он хороший товарищ, но довольно замкнут и скрытен. Насколько помню, Харт почти ничего не говорил о себе. Вот, пожалуй, и все.

— Надеялась услышать от тебя больше, Леонард.

— Извини. Это все.

— Что ж, тогда я пошла. — Рия встала, и Эш быстро вскочил на ноги. Она расправила складки платья, изо всех сил стараясь не глядеть на Эша. — Рада была повидаться, Леонард. Надо будет как-нибудь еще встретиться… Все, я побежала. Куча дел…

— Не уходи, Рия. Пожалуйста.

— Говорить нам больше не о чем. — Рия все же заставила себя не отвести взгляд от его лица. — Я приходила по делу. И все.

— Мне так много надо сказать тебе.

— Я не хочу слушать.

— А я не верю. Ты в кои веки пришла ко мне. Не просто же так. Я так скучал по тебе. Все эти дни не проходило и часу, чтобы я не думал о тебе и о наших с тобой минутах вместе. Порой мне кажется, что только эти воспоминания не дают мне развалиться на части.

— Прекрати! Ты говоришь о ком-то другом. Человек, которого я любила, умер и похоронен, нет его! Он ушел из моей жизни.

— Не ушел. Я здесь, Рия. Я умер, но я прежний. Я тот, кто держал тебя за руку, когда мы гуляли, кто сидел внизу и ждал, когда ты мучительно гадала, какой надеть наряд. Я тот, кто говорил тебе, что любит тебя больше жизни. Изменилось лишь твое лицо, Рия: оно такое холодное, неприступное и пустое — ты надевала эту маску, когда не хотела чего-то слышать. На твои глаза пали шоры, и лицо твое говорит: никого нет дома. Не закрывайся от меня, Рия. Только не от меня. Я так одинок.

— Перестань, Леонард, не мучь меня. — Рия стойко выдержала его взгляд, но почувствовала, как задрожали ее ноги. Напряжение, усталость. Не более того. — Ничего между нами не осталось. Любовь — для живых, для людей, у которых есть будущее.

— Думаешь, я этого не знаю? Ты понятия не имеешь, каково мне теперь. Я знаю, что я не на сто процентов Эш. Я — память о том человеке, которым был, память, которой придали форму и содержание. Но и это еще не все. «Человек со скрытыми мелями» — так ты меня называла. Но теперь это стало правдой. Память моя стала мельчать, Рия. Я понемногу теряю то, из чего сделан. Каждый день я помню на чуточку меньше. Слова любимой песни, цвет машины друга — все уходит, и ничто не заполняет образующиеся пустоты. За исключением каких-то мелочей, но они лишь подчеркивают складывающуюся картину. Я исчезаю. Каждый день меня становится все меньше. В один прекрасный день все будет кончено, и я умру по-настоящему. Стану призраком, зыбким образом кого-то больше не существующего. Помоги мне, Рия. Мне страшно. Мне так страшно…

Мука в его голосе больно ранила Рию, и боль эта волной поднялась в ее душе, застарелая неутихающая боль, которую ей не с кем было разделить. Она гневно посмотрела на Эша, отказываясь дать волю слезам, сжигавшим ее глаза:

— Ты вернулся не потому, что любил меня. Ты вернулся на зов своей матери!

— Нет. Все было не так.

— Тогда зачем? Зачем тебе надо было возвращаться и разбивать наши жизни?

— Я не знаю! Я здесь с какой-то целью, но не знаю с какой или зачем. Я сказал, что нужен родителям, потому что надо же было что-то сказать. Я не хотел причинить тебе боль. Я никогда не хотел делать тебе больно. Ты для меня все, весь мир, Рия. Я бы умер для тебя. Я бы остался мертвым ради тебя, если б смог. Вот почему я старался избегать всех вас все это время: хотел освободить вас от себя, чтобы вы свыклись с мыслью, что меня нет. Но что-то вернуло меня и удерживает здесь. И день за днем я угасаю. Я не могу жить, но что-то не дает мне умереть. Я не могу без тебя, Рия, помоги мне. Если ты когда-то любила меня, люби меня сейчас.

Рия потянулась и взяла его холодные руки в свои:

— Если я когда-то любила тебя? Леонард, родной… Я ни на минутку не переставала любить тебя.

Эш подался вперед поддержать ее и замер в нерешительности. Тогда Рия сама прижала его к себе, прежде чем он поверил в это. Она уткнулась лицом ему в шею и глубоко, с дрожью, вздохнула,

— Я не знаю, что делать, Леонард. В моей жизни совсем не осталось смысла. Шэдоуз-Фолл трещит по швам, несмотря на все мои усилия сохранить его в целости. И все это происходит так стремительно. Я едва успеваю читать рапорты. Ведь я и вправду именно потому здесь. Я пришла к тебе за помощью, даже не признаваясь в этом самой себе. Я стала чувствовать, что не справляюсь. Когда тебя не стало, в жизни у меня не осталось ничего — только работа. И я ушла в нее с головой. Поэтому работа стала моей жизнью. Я пришла сюда, чтобы использовать тебя, Леонард, чтобы выудить у тебя все, что могло бы пригодиться для проверки Харта. Чтобы снова взять контроль над городом в свои руки.

— Ну и отлично, используй меня на всю катушку. Оба неловко рассмеялись, затем разняли объятия и чуть отодвинулись друг от друга — так, чтобы можно было смотреть глаза в глаза. Эш держал Рию за руки, и она нежно пожала его ладони — они были по-прежнему холодны.

— Что бы ни случилось, Леонард, я не собираюсь больше терять тебя. Считай, мы вернулись вместе, к лучшему это или нет — все равно. Смерти не удалось разлучить нас.

— Я так счастлив, — прошептал Эш. — Все, что осталось во мне, принадлежит тебе, пока я с тобой, сколько бы это ни продлилось. Как бы мне хотелось предложить тебе больше.

— Мы найдем способ не разлучаться, — сказала Рия. — Думаю, это будет не трудно: мы ведь, в конце концов, в Шэдоуз-Фолле.

— Сколько бы это ни продлилось. Ты знаешь, у меня недавно были такие странные чувства. Вернее, предчувствия. Нехорошие. По-моему, к нам идет настоящая беда. Что-то достаточно могущественное, чтобы нести угрозу всему городу.

— Не у тебя одного предчувствия, Леонард. Последние несколько недель паранойя, кажется, охватила всех жителей. Не мог бы ты выразиться чуточку поконкретнее?

— Извини. После возвращения я стал видеть некоторые вещи намного отчетливей, и тем не менее это видение скорее сродни предчувствиям, чем чему-либо еще. Что-то там, за пределами города, наблюдает и выжидает подходящего момента, но я понятия не имею, что это. И это что-то — живое, вот и все, что я чувствую.

— Не много.

— Я так не думаю.

— Ты ведь наверняка размышлял об этом. Как ты думаешь, что это может быть?

— Не знаю. — Эш покачал головой. — Но очень хочу знать, не в этом ли причина того, что меня вернули сюда. Наверняка.

— Да, скорее всего так, — согласилась Рия. — Может, это я вернула тебя, потому что так в тебе нуждалась.

— Может быть. В Шэдоуз-Фолле и не такое случалось. Какое красивое на тебе платье. Можно я помогу расстегнуть молнию?

Глубоко под Каер Ду, крепостью эльфов, где-то в самом сердце страны-под-горой, три фигуры шагали по широкому земляному туннелю. Двое были высоки и красивы, третий — нет, но каждый из них нес знатность и благородство, как покрытые вмятинами, видавшие виды щиты, с которыми они выходили не из одной битвы. В туннеле было темно, но блуждающие огни сотнями танцевали в воздухе вокруг трех спутников. Их голубовато-белое сияние, яркое и холодное, бросало отсветы на земляные стены, и тем не менее ни один из троицы не отбрасывал тени.

Оберон с Титанией и горбатый эльф по имени Пак наконец остановились перед широким люком, располагавшимся вровень с земляным полом. Люк площадью в двадцать квадратных футов представлял собой сооружение из толстенных дубовых досок, схваченных вместе стальными полосами и серебряными заклепками. Слова и изречения на языках, более древних, чем человеческие, были вырезаны на досках люка и вытравлены кислотой на стальных полосах. Не было ни кольца, ни какого-либо механизма, при помощи которых люк можно было поднять, если бы, конечно, нашелся тот, у кого хватило бы сил потревожить его колоссальную массу.

Оберон, король страны эльфов, молча смотрел на люк. Ни признака мысли, ни тени чувства нельзя было прочесть в его холодных голубых глазах и на застывшем бесстрастном лице. Оберон был десяти футов ростом, тело его, словно составлявшее единый мускул, было закутано в мантию цвета крови, и тем не менее стоявший перед люком король казался просителем, не уверенным в приеме, который его ждал.

Титания, его супруга, королева Фэйрии, стояла с ним рядом. На пару дюймов выше Оберона, она была облачена в мантию цвета чернее ночи с серебристой отделкой, но под короткими черными волосами лицо ее своей бледностью напоминало лицо призрака. Они давно были вместе, король и королева, и, будь оба людьми, они задумались бы, любовь или воспоминания столько веков хранят их союз. Но они были эльфами, с чувствами более глубокими и яркими, чем любой человек в состоянии познать или вынести, и любовь их была вечной.

Пак, уродливый и озлобленный, единственный из всех эльфов обделенный статью и красотой, согнув волосатые ноги, опустился на корточки подле люка. Одна рука его свисала ниже другой по прихоти его горбатой спины. Высохшая ладонь напоминала клешню, и он лениво пошкрябал ногтями по древнему дереву. Разряды статического электричества заискрились у кончиков его пальцев, а из-под ногтей полетели завитки стружки. Под утолщениями рогов, бугрившихся над его лбом, озорно горели зеленые глаза, хотя лицо было чрезвычайно серьезно. Он рассеянно почесался под шкурой, в которую был одет, резко контрастировавшей с элегантными мантиями его спутников. Пака мало заботили изящество и показная светскость, поскольку уродство лишило его и того и другого.

— Еще не поздно остановиться, — тихо проговорил Оберон. — Нам объявили о судьбе Шэдоуз-Фолла. Город не переживет этого. Бес выпущен из клетки и свободно бродит среди людей. Ни убить, ни остановить его они не в силах, к тому же людей предали те, кому они верили. Нам нет необходимости разделять их судьбу. Как бы ни было мне больно, я скорее предпочту увидеть город разрушенным и все живое в нем уничтоженным, чем подвергну риску будущее моего народа.

— Мы все слышали пророчество, — спокойно и уверенно заговорила Титания. — Шэдоуз-Фолл ни спасти, ни защитить невозможно, но эльфам погибать вместе с ним незачем. У нас еще есть время избежать этого, отступить в Каер Ду и дождаться гибели города. Фэйрия выживет.

— Во имя чего? — спросил Пак, не поднимая глаз от люка. — Да, мы можем спасти свои драгоценные жизни, но только какой ценой? Ценой предательства того, что мы больше всего ценим. Мы связаны клятвой защищать город, чего бы нам это ни стоило. Как тот герой, Лестер Голд, защитил вас от чудовища. Что стоит Фэйрия, потерявшая честь? Мы нарушим наши священные клятвы, отменим обязательства, откажемся от всего, что больше всего ценили в себе и чем больше всего гордились, — и все это лишь ради того, чтобы выжить? Нет уж. Может, люди и способны на такое двуличие, но только не мы. Именно это уничтожит нас. Фэйрия должна бороться. Мир сложен, но наш выбор должен быть прост.

— Время повернулось к нам задом, — грустно вздохнул Оберон. — Впервые за несчетные столетия мы не можем разглядеть будущего. Мы всегда знали, что это время придет, но даже если бы наши пророки ослепли и оглохли все разом, мы предпочли бы об этом не думать. Увы, больше мы не можем утешаться, уповая на будущее. Глядя в будущее, мы видим лишь темноту. Какая-то высшая сила затуманивает наш взор. Но есть ли на свете сила, что сильнее нас? За все столетия была одна, но она канула.

— Павшие, — сказал Пак, и эхо слова понеслось в глубь туннеля.

— Не смей произносить их имя так громко, — велела Титания. — Они могут проснуться.

— Едва ли, — противно хихикнул Пак. — Шэдоуз-Фолл будет уничтожен, а Каер Ду превращен в руины, прежде чем Павшие проснутся. Решайтесь, мои благородные король и королева, время разговоров миновало. Двор перемолол эту тему сверху донизу и вдоль и поперек. Ответ один. Мы не можем поступиться честью, закрыв глаза и не обращая внимания на гибель города. Следовательно, нам остается открыть наш древний Арсенал, достать оттуда древнее оружие и разжечь нашу кровь яростью. Фэйрия должна еще раз пойти воевать, утешившись пророчеством или наплевав на него. И не имеет значения, кем окажется враг. Во всех наших войнах, на протяжении всей нашей истории Фэйрия никогда не терпела поражений.

— Да, — сказал Оберон. — Наша слава и наше проклятие. Ты имеешь на это право, Пак, Хранитель Оружия. Время пришло. Отворяй люк и впусти нас.

— Приготовьтесь, — сказал Пак, и впервые из его глаз исчез смех. — Я разбужу Спящего.

Он поднял оканчивающуюся копытом ногу и дважды ударил ею по доскам люка. В тишине звук получился тревожно громким и отозвался неожиданно долгим эхом, прежде чем угас в недрах туннеля, будто ему предстоял неизмеримо долгий путь. И далеко-далеко, за пределами взгляда и слуха, за пределами бодрствующего мира что-то тяжело заворочалось в своем вековом сне. Это «что-то» проснулось и обратило взгляд на трех эльфов. Не в силах выдержать этот жуткий взгляд, Титания, Оберон и Пак отвернулись. Но как бы они ни прятали, куда бы ни отводили глаза, Спящий находил их повсюду и неотрывно глядел им в лица. Они вздрагивали от муки и отвращения к тем переменам, которые им навязывали.

То, что эльфы не были ограничены каким-то определенным обликом или определенными качествами, было предметом их гордости и торжества. Не для них существовали человеческие «да-нет», «или-или» — они жили и мыслили более широкими понятиями. Для натуры эльфов внешний облик и телесная форма были так же скоротечны, как мысль или воображение, а прошлое, настоящее и будущее были в достаточной мере податливы и достижимы. Эльфы, по общему соглашению, разделяли один основной облик — отчасти по эстетическим соображениям, но в основном в силу традиции и привычки. Была причина для той привычки, для той многовековой традиции, но мало у кого было желание хранить память об этой причине. Зато ее помнил Спящий. Он не мог допустить забвения.

Но на первом месте у эльфов всегда была честь. Жизненно необходимая, она единственная обуздывала их мысли и желания и удерживала эльфов от взаимного уничтожения в угоду мимолетной прихоти. Однако сейчас, смытое взглядом Спящего, в сторону было отброшено все, даже мысль о чести. С трех эльфов были сорваны все покровы: эльфов заключили в изначальные образы, приковали к настоящему времени и обрекли на принадлежность к неизменной реальности. Титания и Оберон прильнули друг к другу, тела их била сильная дрожь, и даже Пак растерял почти все свое мрачное веселье. Он поднял рогатую голову и вновь ударил копытом о крышку люка:

— Отворяй, Спящий, на нас идет враг! Пришло время вынимать меч из ножен!

Массивный люк дрогнул в ответ на его голос и слова древнего пароля. В воздух поднялась пыль, и крышка стала медленно подниматься, легко поворачиваясь на бесшумных петлях и обнажая громадный черный зев. Блуждающие огоньки метнулись назад и замерли чуть поодаль, не решаясь приблизиться. Эльфы будто застыли, стараясь хранить достоинство, потому как все остальное было у них отобрано. Они добровольно дали себя вернуть в их первородную форму единственно ради того, чтобы получить доступ в давно заброшенный Арсенал к разрушительной силы оружию, которое там хранилось. Но миновало так много времени, что… они забыли весь ужас этих жестоких ограничений.

Только эльфы были в состоянии выдержать взгляд Спящего и пребывание в облике своей первичной реальности. Человек мгновенно съежился и обуглился бы под таким взглядом, как лист бумаги под солнечным лучом, пропущенным через увеличительное стекло. Эльфы тоже сильно уменьшились и усохли — именно поэтому никто из них так долго не решался попасть в Арсенал. Это была многовековая запредельная плата, которую эльфы задолжали с тех самых пор, как давным-давно, отправляясь на борьбу с Павшими, они полностью опустошили Арсенал.

Крышка поднялась и застыла — ее верхний край уперся в земляной свод. Перед эльфами чернел широкий провал, разверстая пасть зловещей тьмы, с презрительной небрежностью отторгающая свет блуждающих огоньков. Глядеть вниз в черноту было все равно что смотреть в бездонное беззвездное небо, никогда не знавшее луны. Головокружение охватило эльфов, но гордость помогала им сохранять спокойствие на краю пропасти. Темнота, казалось, воцарилась навечно или по крайней мере намного дольше, чем отмерено существовать любой материальной субстанции. Арсенал был слишком мощным, слишком великим соблазном, чтобы быть оставленным на виду. Вот поэтому, чтобы кто-нибудь посторонний случайно на него не набрел, эльфы и убрали его с глаз долой и спрятали здесь, в месте, известном только им и никому больше.

Пак взглянул на Оберона с Титанией и насмешливо поклонился:

— Только после вас, мои благородные король и королева!

— Нет уж, верный наш Пак, — сказал Оберон. — Мы не лишим тебя такой чести. Ты Хранитель Оружия и должен идти первым.

Горбатый эльф негромко рассмеялся и шагнул в темноту. Широкая, отливающая сталью ступень, появившись ниоткуда, встретила его ступню и дала ей опору. Вслед за первой появилась вторая, теперь чуть ниже. Пак начал уверенно спускаться по блестящим ступеням, Оберон и Титания пошли за ним, стараясь не отставать.

Блуждающие огоньки нерешительно покружили вокруг разверстого люка, но последовать за эльфами не отважились. Крышка внезапно пришла в движение и мягко опустилась, отрезав страну-под-горой от другого места — того, которое эльфы сделали тайным хранилищем оружия. Далеко внизу маячил ровный темно-красный свет, будто немигающее око одноглазого сторожа. Эльфы осторожно шли на него, и спроси их потом, долго ли длился спуск, они бы ни за что не сказали. Лишь стальные ступени, и тьма, и чувство, что путь никогда не кончится, были их спутниками. Но вот наконец Пак сошел со ступени на голый цементный пол, и вокруг него вдруг раскинулся Арсенал.

Он был не подвластен ни подсчетам, ни измерениям — неоглядный, бескрайний погреб, простирающийся во всех направлениях. Красные лампы, установленные с равными интервалами, светили с потолка пятидесятифутовой высоты. И повсюду вокруг, в этом дьявольском свете, ряд за рядом тянулись блестящие стальные стеллажи и ячейки, наполненные неисчислимым изобилием оружия и боевой техники. Все мыслимые орудия убийства и уничтожения, изобретенные эльфами в те времена, когда от науки их жизнь зависела больше, чем от волшебства, были здесь. Оружие огнестрельное и оружие энергетическое. Плазменные генераторы и микроэнергетические лазеры. Бомбы, снаряды — всего бессчетно. Многочисленные устройства, способные разнести в клочья армию и даже весь мир с одинаковой легкостью. Громадные экраны, замершие в готовности отобразить разоблаченные планы врага и его расположение. Электронные банки данных и серверы, ожидающие только команды.

Три эльфа неторопливо разглядывали Арсенал. Много времени прошло, и они многое забыли — по своей воле. А когда-то им так по душе была власть оружия! Но из-за войны с Павшими не так уж много им потребовалось времени, чтобы понять: следующим неизбежным шагом будет применение этого вооружения одной группировкой эльфов против другой, и далее — уничтожение обеих. И тогда эльфы разоружились и похоронили оружие на задворках своего разума. Так, чтобы воспоминание о нем могло всплыть лишь в случае крайней необходимости — когда опасность будет угрожать самой стране-под-горой.

Теперь, когда они вернулись, воспоминания хлынули, как вода сквозь разрушенную дамбу. Воспоминания о массовой резне и истреблении, о вскипавшей от ужаса крови. Пак улыбнулся и медленно потянулся, как сомлевший на летнем солнышке кот. Он был рад возвращению.

— Пак, Хранитель Оружия, — бодро назвался он. — Подтвердите мой допуск.

Мерцающий пурпурный свет внезапно хлынул сверху, пригвоздив Пака к месту, как булавка бабочку. Эльф был не вправе пошевелиться или моргнуть, даже дышать был не вправе. Пак знал, что сделать попытку пошевелиться — выйдет себе дороже. До тех пор, пока Спящий не подтвердит его личность и звание, он без колебаний прикончит эльфа, едва почувствует в нем угрозу. Все в точном соответствии с программой, которую Пак ввел в Спящего несколько веков назад. Свет прошел сквозь него, как неторопливый озноб, составляя генетическую карту и сравнивая ее с исходной.

— Допуск разрешен, — раздался над головой Пака бесстрастный механический голос. — Добро пожаловать, Хранитель Оружия.

— Привести в действие все системы, — скомандовал Пак. — Приготовить все виды оружия для инспекции.

— Слушаюсь, Хранитель Оружия. Мои датчики обнаружили присутствие двух других живых форм в непосредственной близости от вас. Они должны быть просканированы и допущены к процедуре инспекции до ее начала.

Пак кивнул Оберону и Титании, они назвали свои имена и прошли мучительную процедуру проверки мерцающим светом. Пак наблюдал, не пытаясь скрыть удовлетворения. Много столетий минуло с тех пор, как король и королева Фэйрии склоняли головы перед чьей-либо волей, помимо своей собственной. Они восприняли экзекуцию удивительно спокойно. Возможно, потому, что, припомнив, какое могучее оружие хранилось в Арсенале, зажглись — как и сам Пак — тем же нетерпением вновь завладеть сказочными игрушками.

Спящий идентифицировал Оберона и Титанию и, выказав свое уважение, разрешил им допуск. Ярко вспыхнули экраны, выдав бесконечную вереницу информации о том, какой тип вооружения готов к немедленному использованию, а какому требуется время для подготовки.

Пак ухмылялся так долго, что заболели щеки. Как он мог все это добровольно похоронить в памяти? Здесь достаточно огневой мощи, чтобы сравнять с землей Шэдоуз-Фолл за пару часов. Достаточно разрушительных средств, чтобы оставить от целого мира одни булыжники. Многое Паку приходилось задействовать самому в войне против Павших, и что-то теплое и смутно приятное расцветало в его душе, когда он вспоминал, как применял то оружие или иное и как свободно сеял гибель и разрушение.

Имелось в Арсенале световое копье, от которого ни бежать, ни защититься было невозможно, причем, брошенное, оно могло найти избранного врага из тысяч. Был там Котел Тьмы, в котором можно было возродить погибших и отправить их снова убивать во имя Фэйрии, вне зависимости от того, на чьей стороне до своей гибели они сражались. Были там и меч Костолом, и Ревущий Поток, и Разрушитель Надежд, и Похититель Воли. Потрясающие материализованные кошмары, такие же могущественные и смертельные, какими они были, когда Фэйрия впервые создала их — тысячелетие назад.

Оберон и Титания неторопливо шли по Оружейному залу, иногда останавливаясь то перед тем экраном, то перед этим, смакуя воспоминания о чьей-то боли или былой резне. Великолепные механизмы разрушения сами себя представляли хозяевам, видевшим будущее мира в заревах пожаров и находившим удовольствие в этом зрелище. Снова пришло время, когда жители Фэйрии сдадут экзамен на мужество, мастерство и честь на единственном поприще, где эти качества проявлялись по-настоящему, — на поле битвы. Эльфы понимали, что теперь они совсем не те, что были когда-то. Бессмертие таило в себе множество недостатков, главным из которых была скука. Они выросли слабыми в обстановке отсутствия проблем и свои долгие жизни проводили в праздных мечтаниях, но теперь с этим будет покончено. Эльфы разогреют свою кровь в горниле сражения и снова найдут свое величие в потоках вражеской крови.

Пак стоял в одиночестве перед гигантским экраном, мыслями пребывая где-то очень далеко. Должность Хранителя Оружия сделала его тем, кем он был сейчас, — единственным не похожим на других эльфом. Он предстал незащищенным перед силами, высвобождавшими неизмеримую энергию, и был вынужден заплатить за это дорогой ценой. Его скрутило и покорежило в жаре сверхвысоких частот, его плоть оплывала, как оплывает воск, сбегая по цилиндру свечи прочь от огонька пламени.

Пак был Хранителем Оружия Фэйрии и только сейчас начал припоминать, что это повлекло за собой. Война была его жизнью, его благим делом, смыслом его существования. Он упивался смертью, разрушением и растаптыванием миров. Пак рывком сдернул с полки бластер, перевел затвор и, ни мгновения не раздумывая, прицелился и прожег широкую дыру в стеллаже. Грохот разрыва оглушительным эхом пронесся по Оружейному залу, и зазубренные металлические шрапнелины сыпанули прямо из воздуха, как град. Эльф глубоко вздохнул, продолжая ухмыляться. Он был рад возвращению.

Пак обратил ход мыслей в себя и ушел за пределы материального мира. Его внутренний взгляд упал на поток кипучей мощи — направленных энергий, пылающих с неисчерпаемой силой. Еще больше потоков засверкало вокруг него, потрескивая и погромыхивая в пустых пространствах между мирами. Потоков, готовых быть выпущенными на волю, чтобы их использовал тот, кто наделен властью и дерзким мужеством. Секундным делом было выбрать ближайший поток и, произведя вычисления, обрушить его неумолимую силищу на врага. И только когда Пак вспомнил, что за источник был у этих потоков энергии, его резкий зловещий смех зазвенел под сводами Оружейного зала.

Это были Павшие — миллионы бойцов, мертвых, но не уничтоженных, побежденных, но не отпущенных на волю, безмерно страдающих, поскольку процесс их истребления был растянут в угоду искривлению и переплетению времени. Павшие умирали, и их агония будет тянуться вечно.

— Трепещите, миры, — прошептал Пак. — Эльфы снова идут воевать.

Шериф Ричард Эриксон толчком распахнул высокие кованые ворота и шагнул в буйство неухоженного сада. Деревья и кусты вплотную подступали к краям узенькой мощеной тропинки, и толстые лианы тянулись вниз с обвисших, густо переплетающихся ветвей. Легкое движение чуть колыхало листву, однако ветра не было, и воздух в саду оставался неподвижен. Стоял ранний вечер, но уже стемнело, и густые непроглядные тени наполняли редкие просветы меж зарослей. Чем дальше шериф углублялся в сад, тем более хрупким казался покой, и каждый внезапный шорох отчетливо звучал в тишине. Воздух был полон ароматов, густых и тошнотворно приторных — так пахнут цветы, оставленные надолго в оранжерее и начавшие гнить.

Эриксон остановился и как бы ненароком огляделся. Ничего конкретного его взгляд не подметил, но шериф остро чувствовал, что сейчас ни в коем случае нельзя обнаруживать малейшего признака слабости. Пистолет и дубинка ощутимо оттягивали пояс, но он не пытался тянуться к ним. И не хотел ничего предпринимать, вопреки своей настороженности смутно чувствуя, как все вокруг него — и в саду, и в густых тенях — все больше окутывалось тишиной и спокойствием.

Шериф чуть расслабился и стал дышать ровнее. Не спеша он зашагал по узкой дорожке, направляясь к громадному уродливому дому впереди, увитому тянущимися к нему отовсюду щупальцами плюща. В одном окне первого этажа горел свет, остальные окна будто темными провалами глазниц наблюдали за гостем Эриксон невозмутимо фыркнул. Видал он на своем веку места и более скверные. Шэдоуз-Фолл — город не для слабонервных, особенно если ты представитель закона Он сердито глянул на мрачный фасад и тихо вздохнул. Раз уж доктор Миррен позвал его — значит, это неспроста.

Вызов поступил по рации автомобиля полчаса назад. Доктор Натаниэл Миррен возжелал срочно переговорить с шерифом Эриксоном. О чем — не сообщил, сказал лишь, что жизненно важно, чтобы шериф связался с ним немедленно. На слове «жизненно» он сделал ударение. Диспетчер предложил доктору переговорить с одним из помощников шерифа, но Миррен отказался. Он требовал Эриксона. Будь кто другой, Эриксон бы попытался ответить вежливым и успокаивающим предложением связаться с ним в свободное время, однако это был Миррен. Добропорядочный доктор был далеко не последним членом общества, с большими связями, и, что немаловажно, зачастую мог разглядеть в настоящем и будущем то, что людям простым было не под силу. Именно то, что нужно городу: еще один честолюбивый государственный деятель, чьим хобби была магия.

Точнее, черная магия: шашни с мертвецами. Разумеется, громко об этом никто не говорил. Занятие, в общем-то, незаконное, но и не сказать, чтобы широко распространенное. По опыту шериф знал: люди довольно болезненно воспринимали саму мысль о том, что сон их дорогих усопших может быть потревожен. Будто бы доктор Миррен в первую очередь станет добиваться ответов на вопросы, которые он не должен был задавать. Тем не менее Миррен поддерживал связи с нужными людьми — как в общественных, так и в политических кругах — и считался лучшим доктором в Шэдоуз-Фолле: он был гением по части диагностики. Это принимали во внимание все. Почти все.

Эриксон наконец дошагал до входной двери и поискал взглядом кнопку звонка. Таковой не обнаружилось, зато на двери висел большой черный железный молоток, отлитый в виде головы льва с оскаленной пастью. Молоток был большой, в два раза больше кулака Эриксона, и шериф невольно почувствовал неохоту прикасаться к нему, словно боясь, что тот вдруг оживет и отхватит ему пальцы. Решительно отбросив вздорную мысль, он взялся за молоток и дважды ударил. Даже сквозь дверь было слышно, как гулким эхом отозвался стук в доме. В остальном было по-прежнему тихо, за исключением шуршания и шелеста, доносящихся из сада за его спиной.

Шериф оглядываться не стал. Он не был уверен, что ему это интересно. Внезапно Эриксона пронзила мысль, и он пошарил в карманах куртки. Где-то был пакетик с мятными леденцами. Не хотелось бы заявиться к доктору Миррену, дыша алкоголем.

Эриксон не считал себя заядлым пьяницей, но любил время от времени пропустить стаканчик-другой. В эти дни «время от времени» сжалось в более короткие промежутки, чем обычно. Поиски убийцы быстро заводили в тупик, и со всех сторон он испытывал все усиливающееся давление. Эриксон делал все, что в его силах, гоняя своих помощников и самого себя немилосердно, но по-прежнему отчитаться ему было особо не в чем. Только десять бездыханных жертв, и нигде никаких следов убийцы. Ни улик, ни подозреваемых — до сих пор даже не определено орудие убийства Единственное, что выяснили, — удары были нанесены тупым инструментом с почти нечеловеческой силой. Ни отпечатков рук, ни отпечатков ног. Ни свидетелей, ни следов передвижения убийцы — ничего, указывающего на присутствие выродка на месте преступления, за исключением жертвы. Ни намеков, ни предположений — полный ноль. Вот Эриксон и подкреплялся спиртным. Время от времени. Иначе он не мог. Хоть что-то должно было питать его силы.

Шериф поднял глаза на широкую возвышающуюся над ним дверную махину. Он бросил все, примчался на вызов, а доктор Миррен не удосужится даже открыть эту чертову дверь. Хотя дверь, конечно, красивая, внушительная — впечатляет. Высотой восемь футов, не меньше. Сделана явно с умыслом — отпугивать посетителей. Дверь, так сказать, осажденного. Человека, у которого есть враги. Отблеск света в самом верху двери привлек внимание шерифа, и он пригляделся получше. Хотя глаза успели привыкнуть к темноте, рассмотреть ему удалось лишь очертания камеры слежения, установленной над верхним косяком. Ну, понятно, почему Миррен так долго не открывает: решил сначала как следует разглядеть гостя.

«Что же ты такое раскопал, доктор? Что тебя напугало?» Дверь распахнулась настежь, и доктор Миррен впился взглядом в шерифа. Лицо его было бледным и измученным, в руках он держал дробовик. Эриксон не шевелился. Миррен внимательно его разглядывал. Губы доктора тряслись, но руки не дрожали и держали ружье твердо. Одет он был кое-как и, судя по темным кругам под глазами, в последнее время явно недосыпал. Доктор заглянул за спину шерифу, а затем бросил взгляд на исчезающую в темноте тропинку. Глаза его метались туда-сюда, словно пытаясь кого-то застичь врасплох. Эриксон осторожно кашлянул.

— Вы просили встречи, доктор. Я так понял, у вас что-то важное…

— Вот именно. Очень. — Миррен опустил ружье, но палец со спускового крючка не снял. — Прошу прощения, камере я больше не доверяю. На мониторе многие штуки не видны.

— А какого рода… «штуки» вы полагали увидеть, доктор? — Эриксон старался осторожно подбирать слова.

Миррен холодно взглянул на Эриксона:

— Поговорите со мной, шериф. Скажите что-нибудь такое, о чем знаем лишь вы да я. Я должен быть уверен, что это вы и никто другой.

— Доктор… Мы знакомы уже почти десять лет. Я уж не помню, сколько раз мы усаживались друг против друга за столом заседаний городского Совета. Сегодня вы передали моему диспетчеру, что хотите меня видеть и сообщить нечто жизненно важное. В настоящее время я занимаюсь расследованием убийств — на тот случай, если вы запамятовали, — и мое личное определение понятия «жизненно важного» становится все уже и уже. Так что давайте-ка либо приглашайте в дом и выкладывайте все как на духу, либо я ухожу. У меня работы по горло.

Миррен чуть заметно улыбнулся:

— Эриксон, он самый. Прошу меня простить, но вести себя так у меня есть основания. Входите, я все вам объясню.

Он сделал шаг назад и жестом пригласил шерифа в дом. Показалось, что доктор успокоился, но Эриксон все же был наготове и, проходя мимо доктора в прихожую, покосился на дробовик. Миррен сконфуженно пожал плечами и направил ствол ружья в пол. Кинув напоследок настороженный взгляд в сад, он с грохотом захлопнул дверь и запер ее на замок и засов.

Вид запертой двери еще больше успокоил доктора, и с оттенком своей прежней заносчивости он кивнул Эриксону следовать за ним:

— Сюда, шериф. Мы можем поговорить в моем кабинете.

Бодрым шагом доктор отправился через прихожую, и Эриксону пришлось поторапливаться, чтобы не отстать. Шериф чувствовал себя более уверенным теперь, когда ствол ружья не был направлен на него, и хорошенько осмотрелся. Ему не приходилось бывать у Миррена, хотя он слышал, что болтает народ. Прихожая, конечно, впечатляла. Просторная — очень верное слово, но слабовато освещена, с тенями под каждой стеной. Отделанные деревянными панелями стены тускло отсвечивали в тех местах, где не были заставлены антикварной мебелью и завешены картинами в рамах. Ни одна из картин не показалась Эриксону знакомой, но чуть ли не от каждой веяло древностью и запредельной ценой. Была в прихожей даже ниша, в которой красовались рыцарские доспехи, выглядевшие так, словно нуждались в хорошей полировке. Если и прочие помещения в доме размерами под стать прихожей, Миррен, наверное, катается здесь, как единственная горошина в сухом стручке. Наполнить такую домину в состоянии лишь большая семья с толпой слуг. Но Миррен жил один. Насколько помнил шериф — так было всегда.

Эриксон чуть сдвинул брови. По своей воле он и на час бы здесь не остался — будь то ночь или день. Жутковатое, прямо сказать, местечко, даже для Шэдоуз-Фолла. Атмосфера здесь явно была наполнена ощущением грядущей беды. Шерифа не оставляло желание поминутно останавливаться и оглядываться, а еще он жалел о том, что еще на подходе к дому, в саду, не прислушался к нехорошим предчувствиям и заранее не унес ноги. Мысль эта растревожила Эриксона, и он сердито фыркнул: если что и могло заставить шерифа города драпать без оглядки, то уж во всяком случае не этот домина, пусть он и очень жуткий. А нечто более значительное. Чертовски более значительное.

Кабинет оказался на удивление уютным. Комната большая, но не сказать, чтобы очень. Хорошее освещение. Плотно уставленные книжные полки занимали три стены, и два мягких и удобнейших кресла стояли по обе стороны потрескивавшего пламенем камина. Миррен опустился в ближнее и жестом предложил Эриксону занять другое. Ружье он положил себе на колени, вцепившись в него так, что побелели костяшки пальцев, и с нетерпением во взгляде наблюдал, как устраивается в кресле шериф. Казалось, он хотел что-то сказать, но то ли не знал, с чего начинать, то ли сомневался, начинать ли вообще.

— Доктор, вы просили меня приехать, — начал вместо него шериф. — Объясните, пожалуйста, чего ради мне пришлось бросить расследование убийства? Ради того, чтобы просто поговорить с вами? При обычных обстоятельствах, будучи членом городского совета, вы имеете определенные привилегии, но обстоятельства нынешние весьма далеки от обычных. Итак, зачем я здесь? Это как-то связано с расследованием убийства?

— Не уверен, — голос Миррена был почти извиняющийся. — Может быть.

— «Может быть» звучит недостаточно убедительно.

— Прошу вас, шериф, наберитесь терпения. Мое положение… довольно непростое. Расскажите мне о ходе расследования. Как оно продвигается?

— Никак не продвигается. Я и мои люди с ног сбились в попытках найти хоть какую-то зацепку, и — ни черта. Ни улик, ни мотивов, ни подозреваемых. Только трупы. И как назло, когда все так плохо, Дедушка-Время заперся в своей галерее Мощей и никого не принимает. Даже не пытается объясниться или извиниться. Одно лишь коротенькое письменное предупреждение. Передал через эту «панкушу», которая живет у него.

— Предупреждение? — Миррен выпрямился в кресле, и в его изнуренное лицо словно вдохнули жизнь. — Что в нем?

— «Остерегайтесь Беса». И все. Вам это что-нибудь говорит?

— Нет. — Миррен вновь откинулся на спинку. — Ничего.

Он вдруг будто постарел и еще больше устал, и Эриксон почувствовал мимолетную симпатию к этому человеку. Какие бы ни были у него проблемы — сил у доктора они отняли достаточно. Эриксон начал подумывать о том, что его поездка оказалась не такой уж напрасной тратой времени. Что-то здесь произошло, что-то достаточно гнусное, чтобы напугать до смерти человека, который якшается с мертвыми по десять раз на дню только забавы ради. Что может такого напугать? Эриксон решил продолжить разговор и посмотреть — куда заведет беседа.

— Я направил людей порыться в библиотеках и поспрашивать всевозможных городских магов, что это за Бес такой, но пока что мы не накопали ничего. Также я не могу получить ответа на вопрос почему Дедушка-Время решил изолировать себя от города. Насколько мне известно, прежде за ним такого не наблюдалось.

Миррен медленно кивнул:

— Как долго Время находится в изоляции?

— Почти двенадцать часов. Хотя автоматы его шастают туда-сюда: я получаю донесения о том, что их видели почти во всех районах города. Один даже появлялся на месте последнего убийства, тело еще было теплым. Вы о нем еще не слыхали. Кейт Январь. Следователь-экстрасенс из книжного сериала конца шестидесятых, никогда особо не пользовавшегося популярностью и в последующие годы не переиздававшегося. Он был найден мертвым в своем доме. Судя по всему, бился за свою жизнь отчаянно. В комнате все вверх дном. Мои люди исползали ее всю и протралили мелкозубой расческой. На этот раз повезло — кое-что нашли. Нитка от одежды, грязь с ботинка убийцы. Не много.

— Вы знали его, шериф?

— Знал. Довелось пару раз вести с ним дело. Толковый парень. Добыл такие результаты, какие без его помощи мне добыть не удалось бы. Иногда мы с ним встречались, пропускали по рюмочке-другой, болтали о том о сем… Теперь и его убили, а я ни черта не могу сделать, чтобы хоть что-то выяснить! Все годы учебы, практики, весь накопленный опыт — коту под хвост! Я не в состоянии даже найти убийцу моего друга…

— А было ли что-нибудь… необычное в этом убийстве?

— Было. Отсутствие признаков насильственного вторжения, что означает: убийца жертве был знаком. Кроме того, там был Джек Фетч. Нарисовался немного погодя после ухода автомата. Что характерно, ничего не делал — стоял истуканом, глазел, мешал только, потому что мои люди от страха чуть в штаны не наложили. Вот это и было необычно. Пугало по своему обыкновению появляется там, где он должен совершить какую-нибудь пакость. Чем больше я об этом думаю, тем меньше мне это нравится. Время прячется, Фетч шляется один без присмотра. Все это что-нибудь да значит…

Не сводя друг с друга глаз, несколько секунд они посидели молча. Эриксон отчасти сожалел, что открылся Миррену. Друзьями-то они не были. Так, знакомые. Навряд ли у Миррена вообще имелись друзья. Потому что, как говорится, коммуникабельным назвать его было трудно. Но Эриксону просто необходимо было с кем-то переговорить, поделиться, иначе он мог сорваться.

— Могу я предложить вам выпить, шериф? — вдруг выпалил Миррен. — Терпеть не могу пить в одиночку. Дурная привычка для практикующего врача.

— Грех отказываться от стаканчика, когда предлагают, — ответил Эриксон, внимательно следя за тем, чтобы его ответ прозвучал как можно более непринужденно.

Миррен опустил на пол ружье, поднялся с кресла и быстро достал два бокала и графин из богато украшенного резьбой деревянного шкафа. Уверенными движениями он отмерил по доброй порции в каждый бокал и понес их к креслам у камина. В очаге треснуло полено, и Миррен вздрогнул. Протянув один бокал Эриксону, доктор осторожно опустился в свое кресло и, двигаясь почти рассеянно, наклонился и снова положил на колени дробовик. Покрутив бренди в бокале, он с одобрением отпил. Эриксон тоже попробовал. Не очень-то он разбирался в бренди, но понял: напиток не из дешевых. Поэтому он сдержал себя, чтобы не опустошить бокал за пару глотков, — не хотелось выглядеть неблагодарным.

— Как там в городе? — попросил Миррен. — Понимаю: вы ждете, когда я наконец перейду к делу, и думаете, что я оттягиваю момент, прежде чем расскажу, зачем позвал вас. Возможно, это отчасти так, но прошу вас, поверьте мне, задавать все эти вопросы у меня есть причина. Каково настроение горожан нынче вечером?

— Народ напуган. Взволнован. Начинается паника. В Шэдоуз-Фолле такого никогда не было. Как не было и убийств. По-видимому, в городе существовали силы, хранившие его от подобных бед, и их защиту мы потеряли, и теперь неизвестно, в чем еще мы стали уязвимы. А вот когда народ узнает, что Время самоустранился, — скандал будет тот еще. Кое-кто уже попытался покинуть город. Далеко, правда, не ушли. С тех пор как Время не у дел, город окружен барьерами. В настоящее время ни в город, ни из города дороги нет. Мэр постоянно на меня давит, потому что на нее давит муниципалитет, но для вас это не новость. Единственная разумная идея, которую выдал городской совет, — арестовать Джеймса Харта как предполагаемого виновника всех бед. Идея, конечно, неплохая. К сожалению, Харт исчез. Как сквозь землю провалился. Представьте себе, доктор, до чего я дошел: как только уйду от вас, я отправлюсь к Сюзанне и попрошу погадать мне на картах. Может, ей удастся хотя бы указать направление, в котором следует вести поиски. Слушайте, доктор, я был очень терпелив, но и моему терпению приходит конец. Или вы сейчас выкладываете, какого черта я приперся сюда, или я ухожу. И больше не приду.

Миррен вздохнул и сделал большой глоток из бокала.

— Приближается беда, шериф. И силища у той беды огромная. Силища достаточная, чтобы превратить город в руины. Я не собираюсь рассказывать вам, как я узнал об этом, — вы не одобрите мои методы. Предоставляю вам право строить собственные умозаключения. Просто поверьте мне на слово: над городом нависла страшная угроза. И вам следует приступить к решению другой проблемы — как защитить Шэдоуз-Фолл. Возможно, какие-то районы придется оставить, чтобы защитить другие. И еще одно, шериф. Времени у вас совсем мало.

Эриксон нахмурился, но постарался придать своему голосу исключительно вежливую интонацию:

— Не могли бы вы пояснить характер этой угрозы более точно?

— Нет, не могу. Но угроза реальна. Поверьте мне.

— И за этим вы меня сюда звали? Сообщить о том, что к городу приближается что-то страшное? Знаете, доктор, мне кажется, я узнаю гораздо больше из дурацких Сюзанниных карт!

— Я звал вас сюда не только за этим, шериф. Основная причина в том, что… мне страшно. Видите ли, я не готов умереть сейчас. Если я погибну, меня будут поджидать мертвые. В погоне за знаниями я делал… кое-какие сомнительные вещи, и мертвые заставят меня расплатиться за это. Дела уже выходят из-под контроля. Вы читали мой рапорт о том, что произошло, когда я вызвал душу Оливера Ландо. Ведь мы с мэром Фрейзер могли выяснить у жертвы, кто ее убил. Вместо души появился кто-то другой. Какой-то жуткий и невероятно сильный пришелец из древности. С тех пор мне не удается провести ни один ритуал, однако… Мертвые все равно являются сами по себе, без моего призыва, помимо моей воли. Пока что им не удалось проникнуть через мою защиту: много лет я потратил на то, чтобы придумать достойную систему безопасности для дома и прилегающих угодий. Я не дурак. Я знаю цену риску и знаю, что мне может угрожать. Но, кажется, я начал сходить с ума. Смотрю в зеркало и вижу, как из него на меня глядит кто-то другой. Словно где-то на грани моего видения кто-то приходит и уходит, некто смеющийся и что-то нашептывающий. По ночам я слышу голоса и шаги за дверью спальни. Они приходят за мной, шериф. Мертвые — чтобы забрать меня с собой.

Эриксон встал, и Миррен тоже неуверенно поднялся на ноги. Эриксон невыразительно посмотрел на доктора:

— Я не знаю, чем вам помочь, доктор. Разборки с мертвецами не в моей юрисдикции.

— Вы можете поместить меня под защитный арест! [15] Организуйте мне охрану силами полиции. В городе как минимум полдюжины магов, сотрудничающих с полицией или работающих на нее. Совместными усилиями высшей лиги магов они могут, например, создать силовое кольцо защиты. Это, по крайней мере, даст мне небольшой выигрыш во времени, чтобы успеть придумать, что предпринять дальше. Мне будет что сказать вам, шериф. Я рассказал вам о приближающейся беде — и вы мне за это кое-что должны, шериф. Услуга за услугу!

— Ага, за смутные предчувствия о том, что какая-то сила, которую вы не в состоянии определить или описать, направляется в нашу сторону? Доктор, мои помощники и мои маги пашут по шестнадцать часов на дню, если не больше, на расследовании убийств, и каждый из них у меня на счету, каждый нужен мне позарез. А я нужен им. Ладно, засиделся я тут… Могу вас связать с кое-какими частными охранными агентствами, но должен предупредить, на их услуги сейчас огромный спрос. Все, до свидания.

До Эриксона вдруг дошло, что он по-прежнему держит в руке бокал, и он махом допил остатки бренди. Спиртное чуть согрело нутро, но ничего не сделало с поселившимися в душе холодом и усталостью, теперь уже никогда не покидавшими его. В былые времена, когда приходилось туго, он находил поддержку и утешение в выпивке, но нынче это не помогало. Шериф не знал, хорошо это или нет. Поставив бокал на подлокотник кресла, он холодно взглянул на Миррена.

— Что посеешь, то и пожнешь, доктор. А ведь я частенько говорил вам: ваше мерзкое хобби в один прекрасный день обернется против вас — и тогда берегитесь. Сдается мне, что выход у вас один: достигнуть взаимопонимания с церковью и просить у нее приюта. Церковники народ более великодушный и снисходительный, чем я. Может, им удастся защитить вас, ежели вы всерьез раскаиваетесь в содеянном. А если нет — тогда справляйтесь своими силами, доктор. Не утруждайтесь провожать меня. Выход я найду сам.

Эриксон вышел из кабинета и спустился в огромную прихожую, ни разу не оглянувшись. Никогда он не любил Миррена и сейчас испытывал смутное чувство вины от того, что ему нисколько не жаль этого человека. Но если половина тех сплетен, что ходили по городу о докторе, — правда, то он заслуживал каждого булыжника, о который спотыкался на своем пути. Шериф вышел за порог и захлопнул за собой тяжелую дверь. Густой сад, казалось, был полон беспрестанного скрытного движения: ветви подрагивали, отовсюду неслись шорохи. То ли ему мерещилось, то ли на самом деле, но на кромках тропинки украдкой мелькали вороватые тени и стремительно исчезали в зарослях. Эриксон невозмутимо ухмыльнулся, положил руку на ремень поближе к поясной кобуре и неторопливо, но уверенно зашагал обратно — к въездным воротам.

«Беда приближается… У меня для вас новости, док. По-моему, беда уже пришла».

Миррен же сидел один в своем кабинете подле камина; ружье, покоившееся на коленях, было забыто. Скоро, скоро чужаки подступят к городу, неся с собой смерть и разрушение, может тогда дойдет до этого тупицы шерифа, что его ждет. Его и многих других людей, считающих себя ответственными за жизнь города и его обитателей. Это пообещали Миррену крестоносцы — в обмен на его работу, выполненную по их заданию.

По правде говоря, крестоносцам следовало бы поторопиться сюда, иначе их заверения в защите превратятся в пустой звук. Шериф заслуживает всего, что должно случиться с ним и с его горячо любимым городом. Получит по заслугам. Согласись Эриксон выделить ему охрану, доктор бы все рассказал ему о своих делах с чужаками, а поскольку еще немного времени в запасе оставалось, защита полиции ему очень не помешала бы. Однако и город, и шериф бросили его на произвол судьбы, и теперь он один — впрочем, как всегда.

Неужели то, что он сделал, — настолько скверно? Ведь единственное, чего он всегда хотел, — докопаться до истины, а еще… А еще немного дружеского участия. Вот почему он пошел на сделку с крестоносцами. Они предоставили ему доступ к накопленным столетиями волшебным знаниям. Разве мог он отказаться?

Миррен содрогнулся, хотя камин дышал жаром. Он так рисковал — рисковал всем, даже своей душой, — но если крестоносцы не поторопятся сюда, все это окажется напрасным. За ним вот-вот придут мертвые призвать его к ответу, а слово «нет» им не знакомо.

Дерек и Клайв Мандервилли привыкли делать все не спеша. Работа могильщиков и разнорабочих (а если по-научному — техников по обслуживанию кладбища, как предпочитала называть профессию сыновей их матушка) была неторопливой и носила характер эпизодический. Если не было нужды дожидаться окончания церемонии похорон или прекращения хлынувшего вдруг ливня, всегда оставалось достаточно времени для обстоятельной философской дискуссии или доброго перекура. Однако ежели припечет, братья Мандервилли могли и пошевелиться: например, в настоящий момент они паковали два чемодана со скоростью, которая могла бы сильно удивить эксперта-наблюдателя «Книги рекордов Гиннеса». Одежда, туалетные принадлежности и прочие предметы первой необходимости летели в сторону раскрытых чемоданов с поражающими воображение скоростью и точностью. В двух словах: то, что и как они сейчас вытворяли, было достойно олимпийского рекорда.

Подобная суета была совсем не в их духе — в буднях ли, на досуге, — но братья Мандервилли оказались в состоянии осознать угрозу их стабильному заработку: в особенности, когда она (угроза) так швырнула их оземь, придавила метафорическим коленом их грудь и начала скалиться и рычать прямо братьям в физиономии. Так же не возникло у братьев трудностей и в принятии решения, как им встретить подобный кризис: они просто ударились в панику.

Дерек и Клайв жили с матерью в аккуратном маленьком домике, глядящем окнами с высоты холма на кладбище Всех Душ. Вид был так себе, но, по крайней мере, утешал тем, что по утрам путь к месту работы не очень их утомлял. А работа у них была хорошая, здоровье отменное и надежное — правда, не на далекое будущее. Оба были молоды, лет по двадцати с небольшим, высокие, мускулистые и достаточно симпатичные, чтобы заставить трепетать несколько девичьих сердечек и в придачу к этому уже успеть задрать несколько юбок. Нельзя сказать, чтобы деньги лились к ним рекой, однако, когда им хотелось осушить пинту-другую пива, в долг просить они бы не стали. Если взвесить все плюсы и минусы, братьям жить бы и радоваться своей судьбе. Увы. Бросив до срока рабочее место, они всю дорогу домой неслись без оглядки и в настоящий момент стремительно собирали чемоданы, чтобы успеть сорваться из дома затемно.

Поскольку полдень едва миновал, до темноты времени оставалось достаточно. Оба сошлись во мнении, что побег был единственным выходом. К сожалению, процесс упаковки вещей протекал не так гладко. Предполагалось, что братья возьмут самые-самые необходимые вещи, но Дерек и Клайв испытывали большие трудности в том, чтобы прийти к соглашению — без чего им будет не прожить. Они собирались уже почти полтора часа, но большого толку не добились. Терпение иссякало. Оба начали выхватывать друг у друга из чемоданов вещи, шумно втягивая и выпуская воздух через раздувающиеся ноздри. На Клайве были его любимая футболка с надписью «Жизнь хороша!» и джинсы, настолько задубевшие от пота и грязи, что, казалось, могли бы отправиться в прачечную сами собой. А Дерек улучил минутку и нацепил свой лучший костюм, дополнив комплект рубашкой и галстуком. Все пуговицы первого застегнуть ему не удалось, а последним он себя едва не задушил, зато по меньшей мере сделал попытку выглядеть прилично.

— Я-то хоть не пытаюсь слинять, как последний пижон, — язвительно бросил Клайв. — Народ, который мы хоронили, тоже был в костюмах и галстуках, но и то выглядел живее тебя.

— Хватит болтать, — зло огрызнулся Дерек, — нас самих скоро похоронят, неважно — в костюмах или без и независимо от того, дышим мы еще или нет. — Он немного помолчал, наслаждаясь выскочившим «независимо». Редкое такое слово, нечасто его услышишь. — Костюм — это ведь маскировка, понял? Кому придет в голову, что я могу появиться в костюме?

Для пущего эффекта он нацепил на нос темные очки. Клайв, на которого это не произвело впечатления, фыркнул:

— Умереть не встать. Теперь точно вылитый шпион. Ты что, не понимаешь, весь смысл нашей затеи — выбраться из города никем не замеченными. Если ты попрешься в таком виде, то каждый знакомый, на которого мы наткнемся, будет спрашивать, кто из наших родственников умер.

— Если ты тоже нормально оденешься, они нас точно не узнают, — терпеливо объяснял Дерек. — Ну, например, ты мог бы надеть какое-нибудь старое мамино платье, и мы сошли бы за мужа и жену.

Во взгляде Клайва сверкнула угроза:

— А вот это уже не смешно, понял?

— Ладно, ладно, тихо! Я ж только предположил! Братья резко оборвали разговор, потому что в комнату вошла мать. На миссис Мандервилль был, по обыкновению, костюм монашенки, голову укрывал плат, но поскольку и то и другое было ей маловато и изрядно поношено, женщина очень смахивала на пингвиниху. Миссис Мандервилль не была, что называется, религиозной, но одевалась по-монашески с тех пор, как три года назад умер ее муж. В руках она держала поднос с двумя высокими стаканами с лимонадом. Глянув на поднос, братья скривились.

— Выпейте, мальчики, — бодро предложила миссис Мандервилль. — Я принесла вам восхитительный холодный лимонад.

— Спасибо, мама, — хором поблагодарили Дерек и Клайв. Взяв каждый свой стакан, они стояли и неловко держали их.

Миссис Мандервилль лучезарно улыбнулась обоим, удивленно глянула на чемоданы на кровати, повернулась и вышла, радостно напевая ковбойскую песенку. Она любила кантри. Любимейшим занятием ее было напевать, а также слушать душещипательные истории о горе и страданиях. Миссис Мандервилль жила в своем собственном мире, где ей не надо было помнить о том, что муж ее умер. От случаю к случаю возвращалась она в мир реальный — лишь для того, чтобы убедиться, что с ее сыночками все хорошо.

Братья уже несколько раз сообщили матери, что уезжают, да только все без толку. Всеми силами она стремилась слышать лишь то, что слышать желала. На свете много таких людей, но миссис Мандервилль вознесла эти особенности своей натуры до уровня высокого искусства.

Дерек и Клайв подождали, пока за матерью закроется дверь, поставили стаканы с лимонадом на буфет рядом с шестью такими же, которые мать принесла до этого. Если уж что вобьет себе в голову миссис Мандервилль, выбить это из нее невозможно. Дерек уставился на Клайва, а Клайв — на Дерека. Дерек тяжко вздохнул:

— Слышь, братец, спорить некогда. Крестоносцы приближаются к городу, и наше драгоценное здоровье зависит от того, как далеко мы будем от Шэдоуз-Фолла к моменту их прихода.

— А ты уверен, что они приближаются?

— А зря, думаешь, народ болтает? Да уже через двадцать четыре часа крестоносцы будут ломиться в нашу дверь, и когда это случится, лично меня здесь и духу не будет. Они думают, что мы пахали на них все эти месяцы, прилежно выводя из строя системы защиты города взамен на ничтожные суммы, что нам платили. Авансом платили, идиоты. И они вовсе не обрадуются, когда придут сюда и обнаружат, что фактически мы их парили — за бабки. Думают, мы идейно преданные им идеологические террористы. И зуб даю, их не шибко впечатлят два техника по обслуживанию кладбища, до сих пор проживающие со своей матерью. Не знаю, как ты, а я рву когти в сторону ближайшего горизонта.

— Все? — опять съязвил Клайв. — Удивительно, но почти все тобой сказанное я уже мысленно пережевал сам. Разреши-ка тебе напомнить, кто уболтал крестоносцев, что мы такие крутые? Кто натрепал им, что у нас личный контакт с Дедушкой-Временем? Что у нас есть компромат на каждого члена городского совета и что мы участвовали в проектировании систем защиты города?

— Да ладно, подумаешь, увлекся и малость приврал… Дело не в этом, а в том, что мешки для наших с тобой тел уже заготовлены, и если мы не прекратим валять дурака и не уберемся отсюда к чертовой матери… Короче, нет у нас времени спорить по таким пустякам!

Он приготовился сгрести в чемодан стопку магнитофонных кассет, однако Клайв, метнувшийся к кассетам с тем же намерением, оказался проворней:

— Я не могу бросить их! Это же пиратские копии моих любимых «Benny and the Jets»!

— Клайв, и время, и место в чемоданах у нас ограничено, как и твои умственные способности. Так что придется обойтись самым необходимым.

— Да, а сам-то плюшевого мишку взял!

— Это талисман.

— Как трогательно! Раз ты берешь медведя — я беру кассеты.

— Черт с тобой! Что угодно ради тихой и безоблачной жизни… Но никаких предметов роскоши!

Они продолжили сборы в молчании, наблюдая друг за другом, как ястребы. Клайв покосился на стаканы с лимонадом на буфете:

— Я продолжаю настаивать, чтобы мы взяли с собой маму.

— Да не поедет она без папы, а выкопать его мы уже не успеем. Что ей угрожает? Крестоносцы монашку не тронут, правда? У них на уме вещи поважнее. Например, что делать, когда народ Шэдоуз-Фолла соберется вместе и начнет драть им задницу. Я о том, что у этих ублюдков шансов победить — ноль, а?

— Точно, — кивнул Клайв.

Оба ядовито хихикнули и захлопнули крышки чемоданов.

— Итак, — Дерек попытался придать голосу деловой оттенок, — теперь нам осталось только обзвонить наших работодателей и объяснить, почему завтра мы не выйдем на работу. А не выйдем мы потому, что внезапно заболели чем-то серьезным и жутко заразным.

— Прыщи! — осенило Клайва — Люди всегда очень расстраиваются, когда у них прыщи.

— Здорово. По всему телу?

— Ну… Главным образом… вокруг причинных мест. То, что надо.

У Дерека вдруг зачесалось всюду, но так же быстро прошло.

— Пока я буду названивать, снеси чемоданы вниз и загрузи в машину. Как закончу, сразу едем в парк, прячемся там и ждем до темноты.

— Погоди-ка, — сказал Клайв. — Что значит, прячемся в парке и ждем до темноты? Такого уговору не было. Да я ни в жизнь не стал бы торчать ночью в парке, даже если б был вооружен двумя базуками и огнеметом! Если ты забыл, у нашего парка есть мерзкое такое свойство: как только стемнеет, он тут же наполняется динозаврами.

— Вот именно! В этом-то и суть! Кому придет в голову искать нас там? Короче, если очень надо — пойдешь!

— Надо-то надо, но я не пойду. Дерек тяжко вздохнул:

— Сдается мне, в предыдущем воплощении твой мозг был дверной пружиной. Да пойми ты, крестоносцы наступают. Сильные. При оружии. И будут здесь очень скоро. И мы должны цепляться за любую мелочь, которая даст нам выигрыш во времени. А в парке не так уж и опасно. Я в том смысле, что если прикинуть размеры парка и наши с тобой размеры, каковы шансы у бронтозавров чисто случайно набрести на нас?

— Да хорошие у них шансы, если принять во внимание, какой частью тела в последнее время повернута к нам удача.

Они снова резко замолчали, потому что в комнату вошла миссис Мандервилль, неся поднос с двумя стаканами лимонада. Кивнув и улыбнувшись друг другу, братья взяли стаканы. Миссис Мандервилль удалилась, счастливо напевая что-то о крушении поезда. Клайв скосил глаза на стакан в руке.

— Можно подумать, кто-то из нас обожает лимонад…

— Какая разница… В любом случае, когда уйдем, стаканы должны остаться пустыми, а то мама расстроится.

— Мне дурно, — вздохнул Клайв, — уже только от одной мысли, что придется выдуть восемь стаканов лимонада. А глотку заранее сводит судорогой.

— Да не будем мы их пить, балбес. Выльем в туалет, и все дела.

— Разве можно — возмутился Клайв, — так вот взять и вылить лимонад! А в Китае, между прочим, миллионы пухнут от голода.

— И что ты от меня хочешь? Упаковать лимонад и отправить авиапочтой? Неси вниз чемоданы и заводи машину.

— Уже иду. Только ключи дай.

— Я думал, ключи у тебя. — Дерек поднял на брата глаза.

— У меня их нет.

— Если ты пихнул их в свой дурацкий чемодан, я завяжу тебе ноги морским узлом. Выворачивай карманы!

Клайв страдальчески скривился и стал вытряхивать содержимое карманов на кровать. Это заняло некоторое время. Дерек глядел на растущую горку в меру грязных предметов точно с такой же заинтересованностью, какую вызывают неприятные подробности автомобильной аварии. Между делом он твердо решил, что, случись ему вдруг когда-нибудь в будущем чихнуть, он точно не попросит у Клайва носовой платок. И конечно же, ключи оказались последним извлеченным предметом. Весь день был такой дурацкий. Клайв распихал все обратно по карманам, кроме комка жвачки, который отодрал от платка и прилепил за ухом — на потом.

— Кто поведет? — неожиданно поинтересовался он.

— Я. Потому что я старший, — заявил Дерек.

— А у меня опыта больше.

— Ага. Печального…

— Это была случайность! Нога соскользнула с педали.

— Ну да, вот поэтому поведу я. Моя не соскользнет.

— Знаешь, — задумчиво произнес Клайв, — а ведь мы так и не решили, куда поедем, когда слиняем отсюда. Я бы подался в Нью-Йорк. Или в Голливуд. В какое-нибудь задушевное и романтическое местечко…

— Если хочешь задушевности и романтизма, забудь о Нью-Йорке. Это не город, это эволюция в действии. В живом виде. Мне с динозаврами спокойней. Нет, я считаю, первым делом надо махнуть в Швейцарию. Крестоносцы сказали, там банк, в который они положили наши денежки.

— О да! Надо ж сначала деньги снять. А потом Голливуд и столько девчонок, сколько мой язык будет в состоянии облизать! — Клайв вдруг нахмурил брови. — Знаешь, я почему-то чувствую себя виноватым, что уезжаю вот так, втихаря. Я о том, что мы не все заказанные могилы вырыли. Раньше мы народ никогда не динамили.

— Раньше над нами никогда не висела угроза скорой смерти, причем кровавой. Если у отца Кэллегена душа болит из-за пары могил, он может засучить рукава и выкопать их сам. Немножко тяжелых физических упражнений ему не повредит. Слышь, говорят, он тайный обжора. Сидит на исповеди и мнет в одно горло бисквиты.

— Знаешь, мне что-то не нравится думать о том, как святой отец роет могилы, — оторопело проговорил Клайв. — Не дело это…

— Да не бери в голову, — успокоил Дерек. — Найдет каких-нибудь обормотов, наложит на них епитимью, и выроют они ему эти могилки. Три раза «Ave Maria» и «шесть футов землицы перекидать, а потом — по домам».

— Ты только при маме не говори таких вещей, а то она опять заставит тебя вымыть рот с мылом.

— Бери чемоданы и неси в машину, — скомандовал Дерек. — Мне надо звонить.

— А позвонишь Сэди, попрощаешься?

— С чего это? Это ж твоя подружка.

— Она? — удивился Клайв. — Я думал, твоя…

Братья уставились друг на друга.

— Нет, — сказал Дерек. — Она не моя подружка

— Ну и отлично. Значит, и звонить не надо. А я-то гадал, чего ты в ней нашел…

Отец Игнатиус Кэллеген мрачно смотрел на пустую банку из-под конфет. В банке должно было оставаться достаточно ванильно-шоколадной помадки, чтобы хватило до конца недели. И вот — на тебе, сегодня, в четверг, банка оказалась пуста. Прежде сила воли его не давала сбоев. Отец Кэллеген тоскливо вздохнул, перевернул банку вверх дном и, высыпав несколько оставшихся крошек на ладонь, бросил в рот. Шоколад быстро растаял на языке, как ускользающее воспоминание о поцелуе. Лишь только это сравнение всплыло в голове, он выгнул дугой бровь, опустил глаза на солидное брюшко и снова вздохнул. Если не принимать во внимание живот, он был в отличной физической форме. Он упражнялся каждый день: пробежки трусцой по утрам и пешие прогулки по вечерам, — и все же любовь к сладкому брала верх. А было время, Кэллеген мог есть практически все и сжигать калории расходованием одной только нервной энергии. Но с годами человек живет более спокойно, замедляя темп жизни, и в последнее время ему приходилось отказывать себе в булочках и печенье, дабы талия не раздалась еще шире. А талия — к тому моменту, как он решился на диету, — достигла в обхвате сорока дюймов. На диету он сел, и все же время от времени позволял себе немного шоколадно-ванильных помадок. В качестве редкого угощения. Четверть фунта раз в неделю. И больше ни-ни. Но сегодня-то всего лишь четверг, а банка уже пуста!

И на носу Великий пост.

Отец Кэллеген сдвинул брови. В принципе, ничего страшного. Ему не в новинку. Меньше еды, больше движения, и волю собрать в кулак. Он не собирается повторять ошибку своего папаши и, сидя сиднем, отъедать физиономию и заплывать жиром. Кэллеген почувствовал такое знакомое побуждение оглянуться и посмотреть, не наблюдает ли за ним отец, услышавший вдруг непочтительные мысли сына. Знакомое побуждение он решительно подавил. Вот уж двадцать лет минуло, как отец его скончался от сердечного приступа. И не было нужды опасаться его злобы и мстительности, внезапных приступов ярости и стремительных кулаков. Он свободен. Он в безопасности. Он не должен бояться.

Кэллеген еще плотнее сдвинул брови, обожженный проснувшимися застарелой ненавистью и бессильной яростью маленького беззащитного мальчика по отношению к огромному и неодолимому отцу. Низкому и порочному. Дрожащие губы Кэллегена раздвинулись в улыбке: как же легко одна только мысль об этом человеке растревожила его, даже спустя все эти годы.

Взяв себя в руки, Кэллеген решительно подавил гнев. Он теперь служит Всевышнему, служит миру и покою, и в душе его не должно быть места ненависти. Она, ненависть, — из другого времени, из другой жизни, и если он не в состоянии заставить себя забыть или простить, он должен продолжать молить Бога дать ему сил жить своей жизнью, свободной от призрака отца.

Грустно улыбнувшись знакомой мысли, он покачал головой. «Насколько далеко ушли мы от тех, кем когда-то были, и насколько мы все время далеки от тех, кем хотели бы стать…» Кстати, неплохая тема для назидания или проповеди. Отец Кэллеген поискал взглядом ручку и бумагу, но тут проснулся дверной звонок, и мысль была утеряна. Да и бог-то с ней. Если она была стоящей — вернется. Он поднялся, осторожно накрыл крышкой банку из-под конфет и пошел проверить, кому это он понадобился. Он никого не ждал.

Открыв входную дверь, Кэллеген оказался лицом к лицу с человеком в блестящем черном бронежилете, разукрашенном яркими мазками красного и голубого, и в длинной темной накидке с капюшоном. Гость был высок, с бугрящимися мускулами, с телом молодого и энергичного мужчины, но волосы искрились сединой, а лицо было испещрено морщинами.

Лестер Голд, Человек Действия, Тайный Мститель, ухмыльнулся, заметив удивление на лице Кэллегена.

— День добрый, Нэйт. Извини, что без приглашения, но кое-что случилось… Надо пообщаться.

— О, конечно, — быстро проговорил Кэллеген. — Ты же знаешь, я всегда рад тебе. Проходи. Ты выглядишь… отлично.

Ступив в тесную прихожую, Голд показался еще более внушительным и импозантным. Кэллеген захлопнул дверь, а затем, спохватившись, пожал протянутую ладонь Голда — широкую, со старческими пятнами. Рукопожатие старика было решительным и крепким. Слегка хмурясь, Кэллеген повел гостя к своему кабинету. Как же хорошо выглядел Голд. Шаг пружинистый, в глазах — блеск, какого Кэллеген уже давненько не замечал у него. И в этом костюме, кстати, он не видел героя уже почти три года. Он всегда считал, что Тайный Мститель на пенсии. Видно, что-то стряслось. Что-то из ряда вон, раз заставило Голда перемениться.

Кэллеген почувствовал смутные шевеления тревоги, но решительно их подавил и, махнув на пороге кабинета рукой, пригласил Голда войти. Несколько секунд оба устраивались поудобнее в двух старых креслах у горящего камина, а затем Голд, подавшись телом к Кэллегену, впился в него напряженным и беспокойным взглядом.

— В городе уже давно творятся очень странные вещи, — спокойно заговорил он. — Странные даже для Шэдоуз-Фолла. И очень тревожные.

Тут он умолк, словно был неуверен, как продолжить и насколько безопасным будет это сделать. Наряд Тайного Мстителя впечатлял еще больше в тесной квартире, и внешность Голда едва ли не подавляла своей внушительностью, однако лицо принадлежало человеку сомневающемуся, обеспокоенному душевными терзаниями. Наконец Голд вздохнул и откинулся на спинку. Его мощные руки чуть подрагивали на подлокотниках, словно чувствовали, что вскорости их ждет серьезное дело.

— Как давно мы знакомы, Нэйт?

— Да уже почти двенадцать лет, — улыбнулся священник. — Да, почти двенадцать лет с того дня, когда я трусливо постучался к тебе в дом с экземпляром твоего самого первого журнала в руке и попросил автограф. Ты был так любезен, а когда пригласил в дом и показал свою коллекцию реликвий, я думал, что скоропостижно скончался и попал на небеса.

— А знаешь, я сам был польщен, — рассмеялся Голд. — Никогда в фанатах у меня не числился священник. Как поживает твоя коллекция?

— Хорошо поживает. Кое-что мне раздобыть пока не удалось, но я держу руку на пульсе. Вот только цена отпугивает. Ты не поверишь, сколько просят сейчас за некоторые раритетные комиксы. Но ведь ты пришел поговорить не об этом. Что стряслось, Лестер? Чем я могу помочь тебе?

Голд снова подался к нему, как будто это движение помогало герою собраться с духом. Глаза его стали вдруг необычайно холодны:

— Нэйт, что ты можешь мне рассказать о крестоносцах?

Кэллеген выгнул бровь:

— Ты меня удивляешь… Что же ты хочешь о них узнать?

— Все. Кто такие, откуда. Их цели, смысл существования. Это название с недавних пор стало появляться в пророчествах и предостережениях — повсюду, по всему городу, однако никто, похоже, о них ничего не знает. Я вообще-то шел в библиотеку, но решил заглянуть к тебе: может, после нашего разговора надобность в библиотеке отпадет…

— Думаешь, крестоносцы могут нести угрозу городу?

— Не знаю. Возможно.

— Только я не вижу, каким образом. Непопулярная группка фанатиков-экстремалов, торговой маркой которых является насаждение христианства исключительно посредством насилия. Для кого-то они — воинствующие сторонники жесткого курса, для кого-то — христиане-террористы. Крестоносцы проповедуют революцию и адский огонь и финансируют правительства ультраправого толка по всему миру. Серьезно занимаются лечением, внушением и мобилизацией капитала. У них даже есть своя собственная спутниковая трансляционная установка. Несколько раз на них заводили дело по подозрению в «промывании мозгов», то есть идеологической обработке и «программированию» своих новообращенных, однако ничего доказать не удалось. Те немногие, кому они по душе, провозгласили их последним шансом христианства в выживании в обществе, становящемся все более и более мирским и суетным. Но по какой причине крестоносцы стали вдруг упоминаться в пророчествах о судьбе Шэдоуз-Фолла — выше моего разумения.

— В этих пророчествах крестоносцы фигурируют как некая угроза. Один из провидцев даже употребил слово «завоеватели».

— Нет, — спокойно возразил Кэллеген. — Не могу поверить. Если даже что-то такое и витало бы в воздухе, я бы об этом знал. Уверяю тебя, Лестер, нет никакой опасности. Просто всех нас гнетет мысль о последних убийствах. Беспомощные, напуганные горожане хватаются за любую сплетню, если в ней им мерещится ответ. Мы не должны позволять себе быть охваченными истерией: крайне важно таким, как мы, не омрачать свой рассудок и иметь светлые головы. Мы с тобой на виду, люди смотрят на нас. Впрочем, ты все это прекрасно знаешь и сам. Ты ведь пришел сюда не за информацией о крестоносцах. Что-то другое тебя беспокоит, не так ли? Что-то… духовное?

— Верно, — ответил Голд голосом таким тихим, что Кэллеген едва расслышал его. Крупные руки гостя сжались в кулаки; он не мог заставить себя поднять глаза на священника. — Я ходил в страну-под-горой и говорил с эльфами. Я видел… странные вещи. Очень тревожные…

— Не следовало тебе ходить туда, Лестер, — покачал головой Кэллеген. — Там не место христианину. Страна-под-горой суть греховное место, погрязшее в пороках и скверне. Не ждать добра от нее и от ее обитателей.

— Эльфы вроде как бессмертны. Они такие красивые, но такие жестокие… Казалось бы, цивилизованные и в то же время сущие дикари.

— Эльфы полны противоречий. — Кэллегену с трудом удавалось говорить ровным и спокойным голосом. Голд пришел к нему за утешением, но не за строгими нотациями. — Лживость — часть их натуры. Вера, моральная устойчивость и надежность им неведомы. Они бессмертны, потому что у них нет души, и когда они умирают, и небеса, и преисподняя их отвергают. Они отреклись от Бога и прокляли его учение. Они — демоны, Лестер, и все, что ты видел или думал, что видел, было не более чем волшебство: колдовские иллюзии, предназначенные для того, чтобы скрыть их истинную мерзость. А по сути своей они низкие, подлые создания, невероятно уродливые, живущие в грязном аду собственного изготовления. Их бог есть ложь, их пища — яд, их слово — презренный пустой звук. Они существуют лишь затем, чтобы искушать человека перед его верой и долгом.

— Ого! Как же ты не любишь их, а? — удивился Голд, и Кэллеген улыбнулся.

— Прости, мне, наверное, не стоило так распаляться. Поверь мне, Лестер, Фэйрия — это настоящее зло, и ничего хорошего от эльфов ждать не следует. Как тебе удалось встретиться с ними?

— Шин Моррисон…

— Ах, Шин! Можешь не продолжать. Если какая душа и была рождена на свет божий, чтоб стать заблудшей, — так эта душа принадлежит Шину. Поет он обворожительно, у него чарующий голос и масса обаяния, но не нашлось в его сердце местечка для слова Божьего. Он язычник, его погубили собственные гордыня и безрассудство. Ты попал в дурную компанию, Лестер. А в это трудное время мы должны лепиться к тому, в ком твердо уверены.

— Я уже ни в чем твердо не уверен, — вздохнул Голд. — Тяжело верить в рай и ад, когда живешь в городе, где что ни день мертвые возвращаются к жизни.

— Ну, не каждый день, — возразил Кэллеген. — Однако я очень хорошо тебя понимаю. Сегодня днем я перезахоранивал останки Лукаса Де Френца.

— Как ты думаешь, он и вправду был ангелом?

— Да нет, просто бедняга тронулся умом, когда возвращался. Сейчас он, хранимый Всевышним, покоится с миром.

Они немного помолчали. Было заметно, что тревога Голда все же не улеглась. Кэллегену очень хотелось найти еще слова и успокоить друга. Голд сказал явно не все. Внезапно старый герой поднял голову, будто приняв решение, и взглянул прямо в глаза священнику.

— Нэйт… Позволь мне сразить тебя еще одним именем. Интересно, знакомо ли оно тебе.

— Пожалуйста.

— Бес.

Секунду Кэллеген выжидал, последует ли за этим что-либо еще, затем откинулся на спинку кресла и в задумчивости поджал губы.

— Не могу похвастаться, что припоминаю такое имя. В какой связи ты его слышал?

— Слышал я его в Фэйрии. Шин спросил эльфов, кто в ответе за убийства в Шэдоуз-Фолле, и они сказали: Бес.

— Лестер, разве можно верить эльфам? Ложь и мошенничество у них в крови. Нельзя доверять ни единому их слову.

Голд неторопливо кивнул, однако по его виду нельзя было сказать, что он удовлетворен ответом. Кэллеген решил, что настало время сменить тему.

— А можно я в свою очередь загадаю тебе имя? Что ты можешь рассказать мне о Джеймсе Харте?

— Скажу, что он стоит того, чтобы поговорить о нем. Нынче это имя буквально у всех на устах. Недавно я общался с членами муниципалитета — их просто трясет от одного упоминания о Харте. По-видимому, он скрывается. Несколько часов назад исчез из виду, и найти хоть какой-то его след не удается ни людям шерифа, ни работающим на муниципалитет магам. Множество людей утверждают, что видели его, говорили с ним, однако едва ли найдется пара совпадающих донесений. А тебе он не встречался?

— Нет. Но меня он тоже беспокоит. Не могу поверить, что столько свалившихся на нас бед и его возвращение — простое совпадение. Я слышал кое-что из того, что о нем болтают. Говорят, Харт исцелил больную женщину, что Джек Фетч стоял перед ним на коленях. Один из мистиков братства Святого Лаврентия назвал его олицетворением перемен, фактором вероятностей. Я сходил в библиотеку и взглянул на оригинал пророчества. Оно на удивление просто и недвусмысленно. Джеймс Харт станет причиной гибели Шэдоуз-Фолла. Никаких «если», «но» и «возможно»… Прости меня, Лестер. Ты пришел ко мне за помощью и утешением, а я не в состоянии подарить тебе хоть чуточку надежды. Просто запомни все, что я тебе говорил. Эльфам доверять не стоит. Как не стоит опасаться вторжения христиан-террористов. Продолжай заниматься на данный момент главным: убийствами. Дела великие постоянно вершатся вокруг нас, Лестер. А нам остается лишь полагаться на то, во что мы верим и что в силах постичь. И возможно, все не так плохо, как это нам представляется. Кто знает, может, Шэдоуз-Фоллу суждено погибнуть во имя того, чтобы на его месте возродилось нечто более величественное.

— Премного тебе благодарен, Нэйт. Утешил.

Оба невесело усмехнулись, затем Голд поднялся на ноги; следом поднялся и Кэллеген и проводил его из кабинета в прихожую. У порога Голд чуть помедлил, будто подыскивая, что бы такое сказать на прощание — мужественное и многозначительное, — но в конце концов просто улыбнулся, пожал Кэллегену руку и вышел. Священник стоял и смотрел, как Голд медленно шел к своей машине, потом закрыл входную дверь и вновь в задумчивости поджал губы. События развивались гораздо быстрее, чем он предполагал. Вернувшись в кабинет, Кэллеген сел за письменный стол — именно здесь он по обыкновению выстраивал и упорядочивал свои мысли, когда писал проповеди: всякий раз, когда ему предстояло прийти к какому-либо серьезному решению, он предпочитал делать это сидя.

Кэллеген выдвинул нижний ящик стола и вытащил оттуда девственно белый телефон. На первый взгляд аппарат был как аппарат, единственное, что его отличало от обычного телефона, — он не был подключен к городской телефонной сети, и священника уверили в том, что подслушать разговор по нему было не под силу никому — ни технарям, ни волшебникам. Тем не менее Кэллеген каждый раз с большой нерешительностью пользовался им. Это же, в конце концов, Шэдоуз-Фолл. Тихонько вздохнув, он поднял трубку. Гудка не было — лишь едва слышное жужжание, а затем кто-то назвал его имя.

— Да, это я, — сказал он в трубку, и тут же понял, что ляпнул глупость. Ну конечно это он, никто, кроме него, по этому телефону не в состоянии что-либо услышать. Так был устроен аппарат. — Вы должны предостеречь ваше начальство: обстановка в городе выходит из-под контроля. Если вы не поторопитесь с началом вторжения, то потеряете преимущество фактора неожиданности. Ваше имя не сходит с уст всех прорицателей города. Они пока не знают, что оно означает, но оставаться в неведении им суждено недолго. Кроме того, обилие необъяснимых факторов может помешать исходу операции. Главные: это убийства и возвращение Джеймса Харта. На данный момент он исчез, однако существует угроза вмешательства в дела города со стороны Фэйрии.

— Есть ли вероятность вашего разоблачения? — спросил голос на другом конце. Не похоже, чтобы собеседника очень заботил ответ на заданный вопрос.

— Не знаю. Я очень рисковал, тайком переправляя сюда вашего человека, и еще больше, когда готовил «прорехи» в системе защиты города, так что можете присылать за ним вертолет. Вы должны были предупредить меня, что это убийца!

— Знать этого вам не следовало. Не высовывайтесь — и останетесь невредимы. Повторите вашу информацию о Фэйрии. Они задействованы в обороне города?

— Не знаю. Возможно, будут чуть позже.

— Вот это совершенно ни к чему. Эти дьяволы могущественны и непредсказуемы. Позже мы эльфами займемся и искореним их, однако сейчас не время.

— Они порождение тьмы, — подытожил Кэллеген. — И не в силах устоять перед крестоносцами Всевышнего.

— Разумеется. Однако, когда начнется вторжение, они могут нанести очень серьезный урон нашим силам. Мы не можем себе позволить провалить наступление. Делайте все что сможете, чтобы предотвратить получение городом помощи от Фэйрии. Осталось недолго. Мы скоро придем, и тогда падут пред нами все демоны и порождения их. Мы крестоносцы, избранные Господом солдаты, и никто не в силах устоять перед нами.

Шин Моррисон сунул голову в снежную круговерть пластикового сувенира и чуть не задохнулся от резкого холода. Пурга его подхватила, и он полетел вниз. А далеко внизу, искрясь под неизвестно откуда взявшимся в ночи светом, лежала укутанная снегом равнина. Шину удался короткий судорожный вздох, и стужа, ворвавшись в легкие, снова пронзила его ледяным клинком. Моррисон стиснул зубы и сконцентрировался на том, чтобы постараться обратить свое падение в контролируемый прыжок. Земля по-прежнему была далека, но он уже проделывал этот путь — значит, должно получиться и сейчас. Насколько помнилось ему с прошлого раза, приземление обещало быть отнюдь не мягким и довольно болезненным, но не настолько, чтобы ноги отнялись и были бы не в состоянии унести хозяина с места посадки. А это главное.

Дедушке-Времени и в самом деле было плевать на незваных гостей. Помимо «затяжного прыжка» у него были и менее утонченные способы обескураживать людей, но Моррисон не волновался. То есть, конечно, волновался, но не особо. Шин вдруг нахмурился, заметив, что воздух вокруг него стал будто бы уплотняться, замедляя падение. Поначалу он подумал, что Время смилостивился и решил избавить гостя от некоторых трудностей. Но через несколько мгновений до него вдруг дошло, что падение не замедлилось, а прекратилось вовсе, и теперь он практически завис на полпути к земле, вздрагивая от тычков штормового ветра.

Напряженно вглядываясь в пляску вьюги, Шин собрался с силами, перевернулся головой вниз и поплыл к земле. И белая равнина вдруг с нарастающей скоростью стала подниматься ему навстречу. В последние годы Моррисон кое-чему научился у эльфов — в основном силе воли и решительности. И немножко — волшебству. Внезапно буран перед ним расступился, и лицо со всего маху встретилось с землей.

Толстый слой плотного снега смягчил удар, тем не менее прошла минута-другая, прежде чем Моррисон нашел в себе силы выкарабкаться из ямы, пробитой его телом. Стоя на ледяном ветру, он крепко обхватил себя руками, пытаясь сохранить в теле хоть немного тепла, и огляделся. Невдалеке — будто маяк — манил к себе Пантеон Всех Святых. Никуда Пантеону не деться от него, как бы Время ни старался. В галерее Инея Дверь в Вечность звала барда — как звала всех тех, кто должен был через нее пройти, но не сделал этого. Моррисон побрел к Пантеону — так усталая лошадь бредет к родному стойлу. Частичка Шиновой души поразилась, насколько сильный отклик в ней находит этот зов, будто она, эта маленькая частица, страстно желала пройти через Дверь и обрести покой. Моррисон безрадостно усмехнулся. Покой откладывается. Есть сейчас дела поважнее.

А буран ярился все круче. Да только не в силах бурану остановить его. Он так долго шел сюда, к Дедушке-Времени, чтобы задать ему несколько крайне срочных вопросов. Почему, например, некто, располагающий властью, мощью и ресурсами Дедушки-Времени, до сих пор не в состоянии отыскать или хотя бы идентифицировать убийцу, терроризирующего Шэдоуз-Фолл. И почему Время не предостерег город о появлении Беса. Или как там его. И самое главное: когда, в конце-то концов, Время собирается приподнять свою замшелую задницу и сделать хоть что-нибудь полезное!

Моррисон хотел сказать ему без обиняков, что он и другие горожане не собираются сидеть сложа руки и терпеливо ждать, пока старик соблаговолит пошевелить пальцем. У народа есть кое-какие планы, как своими силами защитить город. Например, «спустить с цепи» Фэйрию.

Моррисон ухмыльнулся. Эта новость, надо думать, припечет Время как следует. Как бы там ни было, без ответов он уходить не собирается. Моррисон свято верил в пре-321-имущества очной ставки, поскольку гораздо труднее игнорировать тебя и твои вопросы, когда ты оказываешься к собеседнику лицом к лицу.

За пеленой снега, величественный, мрачный и негостеприимный, маячил Пантеон Всех Святых. Шторм ударил с новой силой, будто в последней попытке остановить Моррисона, но он, лишь пригнув пониже голову, шаг за шагом пробивался к цели. Стылый ветер, подвывая, наносил удары со всех сторон, мороз, пробивая плоть, безжалостно вгрызался в кости и пил из тела последние силы. А внутренний голос не умолкал, звал Моррисона и тормошил, и вот он уже у входа. Ударом Шин распахнул дверь, и золотистый свет пролился в беснующуюся ночь.

Моррисон запнулся на пороге, развернулся, налег плечом на дверь и, одолев навалившийся на нее ветер, закрыл. Рев бури стих до едва слышного ворчания, и в тело медленно, по капельке, полилось тепло. Он стоял, прижавшись спиной к двери, и смотрел в никуда, в то время как заполошное дыхание обретало спокойный ритм. Когда кровь стала возвращаться в кончики пальцев уколами сотен булавок, Моррисон поморщился и начал стряхивать с одежды снег. Да уж, не зря говорят, что Время не жалует гостей. И если придется наносить ему повторный визит, подумал Моррисон, надо будет одеться по сезону.

Он чихнул и огляделся. Края обширного зала средневекового Пантеона терялись вдали, глубокие тени чередой тянулись в промежутках между расположенными на большом расстоянии друг от друга газовыми светильниками. Высоко над головой, у потолочных балок, что-то смутно мелькнуло и замерло. Зал не впечатлил Моррисона в прошлое его посещение, не произвел он впечатления и сейчас. Единственное, о чем подумал бард, — прибраться бы тут хорошенько и оборудовать современным освещением

— Время! Ставьте чайник! К вам гость!

Моррисон подождал, пока эхо его голоса не стихло где-то вдали, но ответа не услышал. А услышав — очень удивился бы. Швырнув буран ему навстречу, Время ясно дал понять, как он рад гостю. Моррисон пошел по залу, громко топая, чтобы сбить остатки снега с ботинок, а заодно — вернуть чувствительность закоченевшим ногам. Он почувствовал, что зов Двери в Вечность стал теперь громче и отчетливей, но старался заставить себя не особо к нему прислушиваться. Не за этим он пришел сюда. Других дел полно. А Дверь — это позже. Много позже…

К тому времени, как Моррисон подошел к галерее Мощей, он почувствовал, что руки и ноги вновь принадлежат хозяину и слушаются его. Он шагал мимо картин на стенах, не заботясь бросить на них даже мимолетный взгляд, игнорируя двигающиеся изображения и внезапно появляющиеся звуки. Отвлекаться было некогда. Вот почему лапа, метнувшаяся с портрета слева, застала его врасплох.

Покачнувшись, Моррисон резко остановился: лапа ухватила его за воротник и без малейших усилий встряхнула, как собака крысу. Моррисон потянулся к державшей его лапе, но не достал. Лапа же тем временем развернула его лицом к портрету громадного зверя с пристальным взглядом круглых, широко раскрытых глаз и малиновой пастью, усеянной пильчатыми зубами.

Мощные мускулы бугрили державшую Моррисона лапу; зверь, роняя слюну, потянул добычу к пасти. Моррисон прекратил сопротивление и сделал шаг вперед, чтобы мгновение передохнуть, а затем изо всех сил врезал ногой зверю в пах. Если бы он бил по футбольному мячу, тот наверняка перелетел бы через все поле. И без того выпуклые глаза зверя вылезли из орбит, потом захлопнулись, и он отпустил воротник Моррисона. Шин отлетел от портрета назад и напрягся, ожидая нападения зверя, но ничего не произошло, и через мгновение Моррисон, чуть успокоившись, продолжил путь по залу.

Недовольно морщась, Шин одернул куртку и поправил воротник. По идее, здесь такого не должно было случиться, потому как ничто и никто не был в состоянии входить и выходить из картин, за исключением Дедушки-Времени и его автоматов. И если Время терял контроль над галереей, значит, дело обстояло еще хуже, чем Моррисон полагал. Во многих отношениях Дедушка-Время был этаким связующим элементом, не позволявшим Шэдоуз-Фоллу развалиться и делавшим возможным существование множества переплетающихся реальностей. Что же это за дьявольщина такая, что умудрилась зацепить самого Дедушку-Время?

Моррисон чуть ускорил шаг, внимательно следя за тем, чтобы держаться ближе к середине — на случай, если в обитателе какого-нибудь портрета вдруг взыграет ретивое. Минуя картины, он старался не смотреть на них, однако невольно мимолетный взгляд его выхватывал пейзажи и портреты, то полные звуков, то кипения ярости, то с дикими искаженными лицами, а иногда — сполохами пламени. Глаза и внимание Времени были повсюду, и город знал это. Моррисон так был поглощен мыслями о картинах, что не слышал шагов за спиной, пока его почти не нагнали.

Лишь в последний момент какой-то инстинкт шепнул «берегись», и он остановился, резко развернулся и чуть не столкнулся с высоченным металлическим автоматом. Тот маячил перед ним, словно башенные часы. Тускло блестевшие медные и серебряные детали его механизма тихонько тикали, вращались колесики, качались якори. Металлические руки выбросились вперед ухватить Моррисона, но тот легко увернулся. Бард кружился, пританцовывая, вокруг автомата, весь красный от злости на себя: как глупо он попадается уже второй раз. Нет, так легко Время его не остановит.

Кидаясь к автомату и мгновенно отскакивая, он лупил по нему и толкался, умудряясь при этом оставаться вне пределов досягаемости. Ходячая железяка была достаточно проворной и сильной, чтобы схватить обыкновенного человека, но ведь Моррисон некоторое время жил в стране-под-горой. Наконец, потеряв терпение, бард ухитрился сделать автомату подножку, и тот рухнул на пол. Моррисон оставил его барахтаться, как перевернутая на спину черепаха, и побежал дальше. Теперь надо быть готовым ко всему. В галерее Мощей друзей у него не было.

Моррисон трусцой бежал по коридору, экономя силы и ускоряясь напротив темных углов, ниш и редких тупиков, чтобы уворачиваться от автоматов, бесшумно выплывавших из настенных картин. По-видимому, старик был слишком увлечен тем, что занимало все его время в последние дни, чтобы обратить внимание на беспрепятственно передвигающегося по его галерее человека, однако неизвестно, как долго это свободное передвижение будет продолжаться.

Моррисон продолжал бежать, все так же уворачиваясь от автоматов, где было можно, и исполняя свой «танец», где увернуться не удавалось. А с картин неслись крики, вой и завораживающие своей жутью звуки беснования и насилия. Но вот наконец Шин добрался до рабочего кабинета Времени и на мгновение остановился перед дверью перевести дыхание. Совершенно ни к чему показывать Времени, что он волнуется. Моррисон глубоко вздохнул, тычком открыл дверь и вошел, как к себе домой. Главное — это первое впечатление.

К сожалению, первое впечатление досталось пустой комнате. Нахмурившись, Моррисон огляделся. Все здесь было почти так же, как в прошлый раз: изобилие психоделики в оформлении и подсветке кабинета в стиле теста Роршаха шестидесятых. [16] Узоры света кипели и пузырились на стенах, и воздух был до густоты насыщен ладаном. По полу были разбросаны диванные подушки, а в углу стоял невероятных размеров кальян. Цветы и приметы умиротворения и покоя были повсюду в комнате, и тихое бренчание гитар струилось из невидимых динамиков. Моррисону было почудилось, что он каким-то образом вернулся в день и час своего прошлого визита. В некоторой степени это даже напоминало возвращение домой… Но мысль эту пришлось отбросить. Он не может позволить себе распахнуть душу перед Дедом. Более того, подобные мысли опасны. Они ведут точнехонько к Двери в Вечность.

— Какого дьявола тебе здесь надо?!

Моррисон искренне улыбнулся, когда за его спиной прозвучал хриплый голос. Неспешно развернувшись, он дружески кивнул молодой панкуше в черной коже и цепях, стоявшей у двери, которой мгновение назад в комнате не было.

— Дорогая Мэд, ты, как всегда, неизменна. Это часть твоего очарования.

— Заткнись, Моррисон. — Сдвинув брови, Маделейн Креш пошла на него. — Тебя здесь не ждали. И никого вообще не ждут. Время никого не принимает.

— Меня примет, — беззаботно проговорил бард. — У меня к нему очень серьезный разговор.

— Слушай, евнух, Время изолировал себя и закрылся на ключ. Он не встречается даже со мной. Так что можешь топать обратно. Чем бы Время ни занимался, беспокоить его запрещено.

— Разве я не сказал, что ты сегодня на удивление отвратительно выглядишь?

— Лесть тебе не поможет.

— Да ладно, Мэд, дела плохи, и ты это знаешь. Никогда прежде Время не устранялся от дел, если возникали непредвиденные ситуации. Ты к нему ближе, чем кто-либо. Не заметила ли ты в его поведении в последнее время чего-нибудь… необычного?

Мэд страдальчески сморщилась, размалеванная маскировочным черно-белым макияжем маска на несколько мгновений стала лицом беззащитной девчонки.

— По нему трудно судить, но… Да, заметила. С утра до ночи мотается по галерее взад-вперед, глазеет на картины. А если учесть, что он и так может их всех отлично рассмотреть не только из галереи, а отовсюду, то я чуть не свихнулась, гадая, что это с ним. Или чего он выискивает. Он отозвал сюда все свои автоматы, и не думаю, что хоть один остался в городе. А еще он перестал со мной разговаривать. Обычно-то он уже с утра заводил разговоры о своей работе и о том, какие ценные уроки я могу извлечь, если буду внимательно за ним наблюдать. Короче, заставить замолчать его было трудно… Он очень изменился. С тех самых пор как здесь побывал Джеймс Харт, Время стал какой-то… растерянный.

— Ты видела Джеймса Харта? — Моррисон взглянул на нее с новым интересом. — Какой он?

— Да никакой. Обыкновенный, как ни странно. По тому, как Время о нем рассказывал, я решила, у Харта две головы и под мышкой портативная термоядерная пушка. А как увидела его — думала: сопляк сопляком… пока Джек Фетч не упал перед ним на колени и не поклонился.

— Ты сама видела? Что-то не верится…

— «Не верится»… Я сама, когда поверила, чуть не сдохла от страха. Сам посуди: если нельзя положиться на Джека Фетча, на кого тогда вообще можно? В тот момент мне следовало задуматься: если Джек Фетч свихнулся, то следующим, и очень скоро, будет Дедушка-Время. Правда, Шин, не могу я тебя к нему пустить. Время не разговаривает даже со мной. После всего, что я для него сделала, он… Он просто неблагодарный ублюдок. Почему он не доверяет мне? Он вполне мог бы доверять мне во всем, неужели я не заслужила? Нет, здесь что-то не так. Помимо всей той чертовщины, что творится в городе. Я, конечно, могу ошибаться, но… По-моему, Время напуган.

— Напуган? Да ведь он бессмертный, неуязвимый, всезнающий и чуть ли не всемогущий. Что, черт возьми, в состоянии напугать его?

— Не знаю. И не думаю, что хочу знать. Мне просто очень-очень хочется, чтобы все это поскорее кончилось и жизнь вернулась в прежнее русло. Короче. Не морочь мне голову и топай отсюда, пока я не вырезала тебе на лбу мои инициалы.

— Мэд, как у тебя язык поворачивается после всего, что было между нами?

— Ничего между нами не было! Чувства у меня к тебе ровно столько, сколько я испытываю к той грязи, что соскоблила утром со своих башмаков. В общем, поскольку Времени тебе не видать, советую проваливать, пока все выступающие части тела у тебя на месте и нормально функционируют.

Моррисон окончательно понял, что улещивать Мэд — почти гиблое дело, но тем не менее упрямо решил продолжить: ничего другого не оставалось. Он обворожительно улыбнулся девушке, а затем оба они вдруг резко огляделись по сторонам, услышав приближающиеся по коридору шаги. Около дюжины автоматов Времени гуськом зашли в кабинет. Развернувшись веером, они блокировали дверь, и Моррисон стал медленно пятиться, беспокойно переводя взгляд с одного автомата на другой. В их безжизненных нарисованных лицах не было и тени чувств, но в продуманных и неторопливых движениях сквозила такая леденящая угроза, что у Моррисона кровь в жилах застыла.

— Все нормально, — сказала Мэд. — Он уже уходит. Отойдите, и он покинет помещение. Так ведь, Моррисон?

— Я в процессе тщательного взвешивания твоего предложения.

— Моррисон, ты неисправим. — Мэд тоже переводила беспокойный взгляд с автомата на автомат, однако ни один из них, похоже, не обратил на ее слова ни малейшего внимания. — Я сказала, я контролирую ситуацию! А теперь проваливайте, откуда пришли, и не мешайте мне. Поняли?

— Да не слушают они тебя, — проговорил Моррисон. — По-моему, они здесь, чтобы убедиться, ухожу я или нет. Ничем не могу их утешить: я еще не готов покинуть помещение.

Внезапно в руках Шина появилась гитара, будто он и не расставался с ней. Негромко перебрав несколько аккордов, бард нелюбезно улыбнулся автоматам и затянул одну из своих старых песен — тех, что пел в шестидесятых, прежде чем попал в Шэдоуз-Фолл: тогда его голос и музыку знал весь белый свет. Много лет он старался к ней не возвращаться: слишком много несла песня воспоминаний о его прежней, реальной жизни. И вот сейчас Шин ее запел, и голос его затопил кабинет.

Старая песня взвилась с былой силой и новой страстью. Она была наполнена таким очарованием, таким драйвом, которые прежде поднимали на ноги концертные залы и заставляли кровь слушателей пульсировать в такт музыке. Мощная волна песни обрушилась на автоматы и заставила их отступить. Неживые формы не в силах были устоять перед незнакомыми им эмоциями.

Автоматы отступали, один за другим, шаг за шагом, пока спинами не прижались к стене, и больше не было им пути назад. Разве что покинуть кабинет через дверь. Как и вошли, по одному, гуськом они стали выходить, нарисованные лица были не в состоянии отразить воздействие силы волшебного голоса, выдавливающего их из кабинета. И вот наконец последний автомат шагнул за порог, дверь за ним захлопнулась, и песня оборвалась, а недопетый припев, казалось, еще звенел в воздухе. Мэд посмотрела на Моррисона — в ее взгляде было что-то очень похожее на восхищение.

— Неплохо, — наконец произнесла она, отчаянно пытаясь придать голосу небрежность. — Малость старо, но не сказать, чтоб слишком убого. Знаешь что-нибудь из «Дросселей»?

— Не кощунствуй, — ответил Моррисон. Опустив глаза на гитару, он радостно усмехнулся. — Приятно очередной раз убедиться, что я еще могу дать жару, когда надо.

Тут он неожиданно умолк и обернулся на дверь, Мэд тоже повернула голову. Оба услышали шорох одежды, сопровождающийся знакомым царапающим звуком: в кабинете появился Джек Фетч, на голове-тыкве вырез застывшей улыбки и темные отверстия там, где должны быть глаза. Пугало Джек Фетч пришел сделать то, что не удалось автоматам. Он остановился на пороге, устремив взгляд черных провалов глазниц на Моррисона.

— О черт, — уронила Мэд. Мгновенно в ее руке оказался нож и тут же стремительно раскрылся, сверкнув длинным лезвием. Мэд бросила взгляд на пугало, припоминая, когда последний раз она кидалась на него с ножом, и затем неуверенно взглянула на Моррисона: — Шин, давай ты придешь как-нибудь в другой раз, а?

— Нет. Боюсь, в другой раз не получится.

— Шин, не страдай фигней. Джек Фетч — это полный атас. Ты еще не знаешь, на что он способен. Он очень опасен, он злющий, и Время не будет его останавливать.

— А вдруг он пришел и мне поклониться?

— Черта с два. Шин, сваливай отсюда к черту. Пожалуйста…

Пугало вдруг снова пришло в движение, направляясь прямо к Моррисону. Шин ударил по струнам и запел. Драйв вновь наполнил комнату — жаркий, восхитительный, как горячий напиток в морозный день. Мэд бессознательно покачивалась, захваченная ритмом песни. Жизнь, и любовь, и все, что они значили, каскадом низвергалось на Джека Фетча, но это его не остановило. Музыка плескалась на стены, и голос Моррисона взмывал и опадал, как океанский прибой, мощный, неудержимый. Тем не менее Джек Фетч приближался.

Резко выбросив перед собой укрытую перчаткой руку, он выхватил у Моррисона гитару. Какое-то мгновение Джек рассматривал инструмент, словно гадая, что это, а затем разорвал надвое, будто бумажный. Эхо прерванной песни еще звенело, пока падали на пол две половинки гитары.

Моррисон провел языком по пересохшим губам. Он впился в пугало взглядом, в который собрал всю свою былую самоуверенность, и вновь запел — без аккомпанемента. Голос его вновь зазвенел с мощью, прежде ошеломлявшей его слушателей и заставлявшей их задыхаться от восторга. И в этот момент Джек Фетч, бесстрастный и неумолимый, подошел к барду вплотную. Рука в перчатке снова метнулась к Моррисону и схватила его за грудки, подтягивая ближе. Моррисон оборвал песню и, непочтительно и дерзко ухватив голову-тыкву обеими руками, поцеловал пугало прямо в прорезь рта.

— Довольно!

Среагировав на усталый тихий голос, Джек Фетч мгновенно отпустил Моррисона, сделал шаг назад, вытянул руки по швам и замер в ожидании новых приказов. Моррисон, успокаиваясь, глубоко вздохнул и повернулся взглянуть на возникшую на пороге двери фигуру. Со смесью привязанности и недовольства на барда смотрел Дедушка-Время: на нем были длинный мягкий восточный халат с поясом, сандалии, бусы и тюрбан. Седые волосы падали на плечи, а длинная борода была аккуратно заплетена. Он выглядел как настоящий гуру шестидесятых, и таким его Моррисон видел всегда. Вот только сегодня Время казался настолько старым и слабым, раздавленным бременем свалившихся лет, что Моррисон был шокирован.

— Большинство людей способны понимать намеки, — строго сказал Время. — Мне недосуг говорить с тобой, Шин. Идет беда, и я должен приготовиться встретить ее. Об убийствах я знаю, как знаю и о Бесе. Это все подождет. Я, однако, не уверен, что в состоянии разрешить эти проблемы. Есть во Вселенной силы, противостоять которым я не властен. Прости, Шин. Ступай домой. Здесь ты ничего полезного сделать не сможешь, а сам я делаю все, что в моих силах. Кстати, о Фэйрии я тоже в курсе. Не уверен, что ты до конца понимаешь, что ты выпустил на свободу в стране-под-горой. Но позже поймешь. Прощай, Шин. Если нам с тобой суждено выжить после того, что ждет нас, мы обязательно встретимся и потолкуем.

С этими словами он исчез так же внезапно, как и появился. Джек Фетч тихонько развернулся и вышел из кабинета. Моррисон и Мэд переглянулись.

— Похоже, он не шутит, — проговорила Мэд.

— Похоже, ты права, — в тон ей пробурчал Моррисон, опустившись на колени подобрать разбитую гитару. Было ясно, что ремонт ее уже не спасет, и пару секунд бард прижимал инструмент к груди, как мертвое дитя. Затем встряхнул головой, и гитара исчезла. Поднявшись на ноги, Моррисон взглянул на Мэд и пожал плечами. — Похоже, я зря сюда шел. Время знал наперед все, что я собирался сказать. И ответы его трудно назвать утешительными, зато я хотел пообщаться со Временем — и пообщался. Думал, поторчу у него в кабинете, подурачусь — ну, так просто, чтобы позлить его… Теперь вижу, торчать здесь забавы ради смысла нет. Да и некогда. Разве что ты предложишь мне чуть задержаться, а, Мэд?

— Как-нибудь в другой раз, — ласково улыбнулась девушка.

Моррисон коротко рассмеялся, послал ей воздушный поцелуй и направился к двери. Мэд смотрела ему в спину, а когда он уже был на пороге, кашлянула. Шин остановился и обернулся. Мэд внимательно смотрела на него.

— Тебя ведь зовут не Шин, так?

— Так, — кивнул Моррисон. — Не Шин. — Ухмыльнувшись, он повернулся и быстро вышел в коридор, оставив за спиной послезвучие своего голоса [17].

Только что Джеймс Харт шагал по улице, а Друг-тень крутился вокруг его ног, как не в меру энергичный щенок, как уже в следующее мгновение он очутился на пляже. Харт замер и заморгал, давая миру шанс вернуться на круги своя, однако реальность меняться упорно не желала. Он стоял на галечном пляже, простиравшемся влево и вправо покуда хватало глаз, а прямо перед ним расстилался гладкий, без морщинки, серый покров океана, поблескивающий под полуденным солнцем. Ни волн, ни ветерка — лишь вкрадчивое шипение прибоя, накатывающего с неторопливо-усталым равнодушием. Воздух был прозрачен, чуть заметно прохладен — лето клонилось к закату. Высоко в небе дрейфующей тенью плыла чайка и жалобно кого-то звала. Харт подумал, что это самый горестный звук, который ему приходилось слышать. Мысль отчего-то показалась ему знакомой — будто думал об этом он не впервые.

Не впервые. Сам пляж Джеймс не узнал, но твердо был убежден, что уже слышал о нем. Он был уверен, что бывал здесь прежде — во время, которое оказалось для него потерянным: первые десять лет детства. Может, родители привозили его сюда на летних каникулах. Чем больше Джеймс осматривался вокруг, тем больше это место становилось знакомым.

Он медленно брел по пляжу, под ногами скользила и хрустела галька. До него вдруг дошло, что он воспринимает все удивительно спокойно, но таков был Шэдоуз-Фолл. Чуть побудешь здесь — и тебя уже трудно чем-то напугать или удивить. Харт прошел мимо мелкой лагуны-лужи, отделенной от океана каменной грядой, и, вздрогнув, как от толчка, от возникшего вдруг дежа-вю, опустился рядом с ней на колени. Ярко-оранжевая морская звезда лежала на дне, притворившись мертвой. Угрожающе покачал клешнями крохотный, не больше дюйма краб, готовый сорваться и удрать при первом же резком движении человека.

— Я был здесь раньше, — тихо сказал Харт.

— Конечно, был, — оживленно подхватил Друг, вскарабкавшись ему на спину и глядя через плечо в лужу. — Каждое лето тебя привозили сюда родители. Ты любил сидеть вот здесь и бросать в воду камушки. А я никогда не мог уловить смысла в этом занятии. Как будто не было других способов наказать океан…

— Как называется это место? — перебил Харт, подняв камень и задумчиво взвесив его в руке.

— Здесь я пас. У меня всегда была слабая память на имена и названия, да и лет-то прошло…

— Ладно, попробуем второй вопрос: какого черта мы здесь делаем?

— Это я вызвал тебя, — прозвучал неторопливый знакомый голос. — Нам есть что сказать друг другу и что обсудить. Кроме того, у нас с тобой — хоть я и ненавижу эту фразу — времени в обрез.

Резко обернувшись туда, откуда пришел, Харт увидел: откинувшись на спинку палубного шезлонга, которого только что не было, сидел Дедушка-Время. Он был в том же наряде викторианской моды, но носки и туфли снял и аккуратно сложил сбоку от шезлонга, а брюки закатал до колен, будто собрался побродить по воде босиком. Дед выглядел очень старым и очень усталым, однако у него хватило сил улыбнуться Харту.

— Вижу, ты нашел своего Друга. Я очень на это надеялся. Вы были неразлучны, как дети. — Время неторопливо огляделся по сторонам, как бы с молчаливой гордостью оценивая окружающее: будто это он лично подготовил антураж для встречи. — Всегда любил этот пляж. И очень хотел побывать здесь вместе с тобой и твоими родителями, однако это было невозможно. Когда ты и твоя семья уехали, я приходил сюда один и мысленно был с тобой рядом. Скинь башмаки, Джеймс. Галечные пляжи лучше всего воспринимать подошвами ног. — Он поворошил гальку пятками и снова улыбнулся.

— Погодите-ка, — сказал Харт. — Вы знаете о Друге?

— Конечно. Я знаю все. Это моя работа.

— Тогда, может, вы будете так любезны сообщить, зачем меня сюда занесло?

Время выгнул бровь:

— Неужто я слышу нотки гнева в твоем голосе, Джеймс? Если я выбрал неудачное время, прости меня великодушно, но поговорить нам необходимо. Вопреки всем моим усилиям, события движутся к развязке, и ты должен быть готовым встретить их. Мне надо сказать тебе очень важные вещи, которые в прошлый твой приход сказать я не мог.

— Почему же?

— Слишком много было ушей, — Время взмахнул рукой, и рядом с ним появился второй шезлонг. — Присаживайся. То, что я поведаю тебе, надо слушать сидя.

С сомнением оглядев шезлонг, Харт осторожно сел. Вопреки его опасениям, шезлонг не рухнул под ним, наоборот — сидеть в нем было на удивление комфортно.

«Только в Шэдоуз-Фолле», — мысленно съязвил он и посмотрел на Дедушку-Время, взгляд которого был устремлен к океану.

— Ладно, — нетерпеливо проговорил Харт, — я здесь, я готов, я весь внимание. Можете говорить.

— Твоего отца звали Джонатан Харт, — начал Время. — Однако деда своего ты никогда не знал.

— Да, я не знал ни одного своего деда. Родители никогда о них не говорили. Даже фотографий не было. Как не было ни теть, ни дядь — одни мы. В детстве я, бывало, думал, может, семью нашу как паршивую овцу изгнали из клана за проступок настолько ужасный, что обсуждать его было запрещено. Когда после похорон в бумагах отца я нашел дедушкины карту и письмо, я не знал, что думать. Наверное, это одна из причин, почему я в конце концов решился прийти сюда. Я искал ответы на вопросы. А в результате получил вопросов еще больше — о вещах, которые мне прежде даже и не снились. — Харт резко замолчал, будто что-то вдруг пришло ему в голову. — Вы — что, знаете моих дедушек? Об этом вы хотели рассказать?

— Об этом. Родители скрывали от тебя Шэдоуз-Фолл. Они боялись, что ты захочешь вернуться в поисках дальних родственников. А пророчество сделало бы твое возвращение вдвойне опасным. Они хотели, чтобы жизнь твоя прошла спокойно. Но было кое-что, о чем они тебе никогда не говорили, — например, о пророчестве и о твоей семье. Однако знать об этом ты должен, и обязанность все тебе рассказать лежит теперь на мне. А началось все с пророчества, задолго до твоего рождения.

— Минутку, — Харт резко выпрямился в шезлонге. — Пророчество появилось, когда мне было десять лет. Поэтому нам пришлось в спешке уехать из Шэдоуз-Фолла.

— Нет, — покачал головой Время. — Пророчество сделала твоя бабушка незадолго до рождения твоего отца, Джонатана Харта. И вскоре после этого умерла. Пророчество держали в тайне. Даже тогда было ясно, какая это бомба. Необходимо было тщательно изучить пророчество и понять, что конкретно оно означает. Так что единственными, кто о нем знал, были твой дед, а потом — после твоего рождения — отец. Предсказанию он не верил. Не желал верить. Однако в таком городе, как наш, трудно хранить секреты, и в конце концов народ о пророчестве узнал. Тебе тогда исполнилось десять.

Откинувшись на спинку и напряженно хмурясь, Харт пытался осмыслить услышанное. Друг укутал собой — словно пледом — его колени, пытаясь своим присутствием утешить хозяина. Харт поднял голову, посмотрел на неподвижную гладь моря и вздохнул. Сказанное Временем объяснило многое и в то же время породило множество новых вопросов.

— Так кто же, — наконец заговорил он, — был моим дедом и отцом Джонатана?

— Я.

Ответ будто повис в воздухе, и Харт ошеломленно взглянул на старика.

— Но… Этого не может быть! Я думал, у вас не может быть детей!

— Я тоже так думал. И был уверен в этом на протяжении многих веков. Однако когда я встретил твою бабушку, я впервые за все мои долгие жизни полюбил. Не было в ней чего-то необыкновенного или исключительного… Но только не для меня. Она была воительницей из какого-то старого, ныне всеми забытого телесериала о будущем. И никто, кроме нас двоих, не был удивлен, когда она забеременела. Я едва не оставил ее, решив, что ребенок не мой, но очень скоро обнаружил мощный скрытый потенциал вынашиваемого в утробе плода и узнал природу силы, которой может обладать дитя. Это была моя сила — сила Времени. Поначалу тайна принадлежала лишь нам двоим. Мы понятия не имели, что все это означало. Беременность протекала долго и болезненно и под конец убила мать. И я остался один с мертвой любовью, с ребенком, в котором после рождения не было и признака какой-либо силы, и пророчеством, казавшимся бессмысленным. Я не хотел ничего — ни первого, ни второго, ни третьего. На некоторое время я просто потерял рассудок. Учитывая специфику моей работы, прошло некоторое время, прежде чем кто-либо что-то заметил. Я видел несметное число смертей в Шэдоуз-Фолле, но ни одна из них так глубоко не ранила меня, как смерть жены. Я не хотел ребенка. У меня не было ни опыта воспитания, ни интереса к приобретению этого опыта… В итоге я отдал малыша Хартам. Они только что потеряли своего ребенка и были рады моему предложению. Взяв себя в руки, я снова окунулся в работу. После нескольких смертей и перерождений мое видение некоторых вещей стало более отчетливым. Ничто не привносит столько умиротворения в твою душу, как несколько собственных старений и смертей. А за Джонатаном я приглядывал. Он рос абсолютно нормальным мальчиком, без малейшего признака той силы, что я тогда почувствовал в нем. Годы шли, и я позволил себе временно оставить сына без своего внимания. И не заметил, как он стал мужчиной, женился и жена его понесла. Ты родился таким крошечным. Отец с матерью долго переживали за тебя и молились, чтобы ты выжил. А я никогда в этом не сомневался, потому как увидел в тебе силу, скрытую, но могущественную, пылающую, как солнце. Я не спускал с тебя глаз. Не став отцом Джонатану, я пытался стать дедушкой тебе, хотя бы на расстоянии. И вот, когда тебе едва минуло десять, каким-то образом люди узнали о пророчестве. Я отправился к твоим родителям и все им рассказал. Для взаимных обвинений или примирений времени не оставалось — необходимо было поскорее увезти тебя целым и невредимым. Они собрали все только самое необходимое, и я незаметно вывел их из города. Тогда это казалось лучшим решением — дать всем нам небольшую передышку. И какое-то время все было спокойно… А потом твоих родителей убили.

Харт почувствовал, что ему надо как-то среагировать — вскочить с кресла или что-то сказать, но на самом деле он просто оцепенел. За ту минуту, что он слушал деда, Харт успел столько всего пережить. Он не сразу понял, что Время смотрит на него и ждет его реакции. Джеймс облизнул пересохшие губы и прочистил горло.

— Кто… Кто убил их?

— Крестоносцы. Это старинная экстремистская организация, армия христиан-террористов, считающих своей прерогативой лелеять и отстаивать свою собственную версию христианства посредством уничтожения всех и вся, кто может противиться или угрожать ей. Работают они в основном в тени, применяя не только политическое лоббирование и экономическое давление, но и время от времени проливая кровь, хотя можно предположить, что последнее они делают с неохотой. Столетиями они пытаются найти и атаковать Шэдоуз-Фолл. Отчасти потому, что видят в нашем городе рассадник демонов и неестественных существ, но по большей части для того, чтобы наложить лапу на Дверь в Вечность. Они верят, что это откроет им прямую дорогу к Господу.

— Зачем? — спросил Харт, чтобы что-то сказать.

— Кто знает… — пожал плечами Время. — Может, хотят задать Ему какие-то каверзные вопросы о сотворении мира. А может, они сами не знают, чего хотят. С течением времени расслоение свойственно всем экстремистским организациям, и крестоносцы — не исключение.

— А Дверь в Вечность может открыть им доступ к Богу?

— Не исключено. Однако, что называется, в одностороннем порядке, как и всем другим. Обратной дороги нет.

Харт медленно покачал головой, пытаясь собрать все воедино и понять. Скользнув с его колен, Друг обвился вокруг плеч Харта, сочувственно обняв его.

— Успокойся, Джимми, — шепнул Друг. — Не позволяй ему сломить тебя. И попробуй воспринимать не все сразу, а — по капле. Главное, помни: ты здесь не один. Я всегда рядом.

Харт коротко кивнул и взглянул на Время. Его мучил лишь один вопрос:

— Зачем крестоносцам понадобилось убивать моих родителей?

— Затем, чтобы ты вернулся в Шэдоуз-Фолл и «активизировал» пророчество.

Харт дернулся так, будто Время ударил его.

— По-вашему, это я во всем виноват? Они погибли из-за меня?

— Твоей вины здесь нет. Выкинь это из головы. Крестоносцы должны нести полную ответственность за свои акции и за их последствия. Они видят в тебе и твоем пророчестве этакий рычаг, с помощью которого можно попытаться взломать защиту города. Сомневаюсь, что они дадут тебе время на размышление. Шэдоуз-Фолл прикрыт всеми мыслимыми заслонами и средствами обороны, однако слишком поздно мы поняли, что среди нас есть предатели. В связи с этим я решился на беспрецедентный шаг. Единственный остававшийся мне. Я закрыл Дверь в Вечность и полностью отрезал город от внешнего мира. Я даю себе отчет в том, что это шаг отчаяния, и долго держать закрытой Дверь в Вечность не отважусь: давление приходящих душ постоянно растет, и со временем, образно говоря, оно разнесет Шэдоуз-Фолл на кусочки. Люди не понимают, насколько хрупка и зависима природа этого города. Если баланс будет серьезно нарушен, придется сдвигать небеса и землю, чтобы восстановить его. В буквальном смысле слова. Но в настоящее время я, по сути, беспомощен. Я должен выявить предателей, но не в состоянии сделать это. Крестоносцы скрывают их от меня, а ведь еще каких-то несколько месяцев назад я бы утверждал, что такое невозможно. А еще мне не удается наблюдать за их приготовлениями. Я всегда был в курсе всех событий в Шэдоуз-Фолле и его окрестностях — событий прошлого и настоящего. Но, увы, не теперь. Кое-что из происходящего надежно укрывают от меня. Такое впечатление, будто в рассудке моем появились мертвые зоны, и от этого становится очень не по себе. Сейчас ты сам все увидишь.

Харт вздрогнул, потому что обстановка вокруг резко переменилась. Он кружил в полете над городом достаточно высоко, чтобы видеть все и в то же время находиться в эпицентре событий — как паук в центре паутины. Ничего не происходило такого, о чем бы он не знал, ни одно движение не ускользало от его внимания — все становилось известным с точностью до минуты. Он был в состоянии видеть тысячи событий, происходящих одновременно, и слышать рев тысячи голосов, говоривших одновременно. Это было так грандиозно, а себе он казался таким незначительным. Едва не захлебываясь в море информации, Харт с огромным трудом сохранял чувство собственной индивидуальности. Однако, несмотря на свое неумелое барахтанье, он смог рассмотреть сложные узоры и переплетения судеб и почувствовать нити этих судеб в своих пальцах. Будь у Харта время, он смог бы до конца постичь все увиденное и почувствовать, как вращается мир вокруг него. Однако то там, то здесь он стал замечать белые пятна — места, куда проникнуть ему было не под силу, и как бы Харт ни напрягался, люди там не были видны. Ощущение напоминало зуд, невыносимо хотелось почесать зудящее место, но было не дотянуться. И вдруг так же внезапно, как исчез, вернулся пляж, голый и безлюдный, и Харт глубоко вдохнул и протяжно выдохнул, откидываясь на спинку шезлонга.

— Ничего, со временем ты привыкнешь к подобному, — сказал Время. — В тебе сила, Джеймс. Возвращение в Шэдоуз-Фолл пробудило ее. Правда, большая часть этой силы пока что дремлет — оттого, по-видимому, что миру невозможно справиться сразу с двумя Дедушками-Время.

— Я — что, должен стать вашим… преемником? — изумился Харт.

— Не знаю. Возможно. По идее я бессмертен и неуязвим, но кто его знает… Белые пятна ты видел. Они тоже — по идее — невозможны, однако столько невозможного в последнее время творится в Шэдоуз-Фолле! Тебе не приходилось встречаться с Михаилом-архангелом? Он сошел на землю специально для того, чтобы предостеречь нас о грядущих серьезных переменах, но кто-то или что-то заблокировало его память, дабы не позволить ему завершить миссию. Архангела убили (точнее, умертвили тело, в которое он вселился), прежде чем он смог что-либо припомнить. Я не сомневаюсь, что рассудок ему замутили крестоносцы, но в то, что убили его они, — не верю. Это дело рук Беса. О нем я расскажу тебе позже, когда мы отобьем и переживем вторжение крестоносцев. Если переживем…

— Вторжение?! — Харт так резко выпрямился в шезлонге, что едва не опрокинул его. — Как вторжение? У этих крестоносцев есть армия? И когда их ждать?

— Крестоносцы — сами по себе армия, и ждать их надо скоро. У них прекрасно налажена разведка, лазутчики по всему свету, помимо этого — собственные военно-тренировочные базы.

— Если они так многочисленны и сильны, почему я о них ничего не слышал?

— Скорее всего, слышал. Формы и методы самовыражения у них могут быть разными, но по сути своей в душе все они — крестоносцы. В их руках большая, хотя и скрытая, власть, и они чрезвычайно опасны. К их несчастью, Шэдоуз-Фолл для них может представлять тоже очень большую опасность, к тому же у нас есть могущественные друзья. Уверен, нам придется обратиться к ним за помощью. Я приказал, чтобы тело Де Френца не кремировали — на случай возвращения архангела, но пока что этого не произошло. И это все, что мне удалось предпринять, больше идей никаких. Вот почему я вызвал тебя сюда. Знай, в тебе заложена вся моя сила. Пророчество всегда страшило меня тем, что в нем моему внуку предначертано уничтожить Шэдоуз-Фолл. Но теперь я думаю иначе: а может, там говорится о том, что ты защитишь город от крестоносцев? Такое вполне возможно. Я не могу просить тебя, как дед просит внука. В душе твоей не может быть ко мне благодарности — я фактически не занимался воспитанием своих детей. Мэд стала мне почти родной, но это совсем другое. У меня ведь очень мало опыта в делах человеческих. Почти всю свою жизнь я на работе, и веками был счастлив такому положению вещей. Мир для меня переменился после того, как я встретил твою бабушку. Мою Сару. Она научила меня, каково это — быть человеком, со всеми его радостями и горестями. Я до сих пор не уверен, стала ли после той встречи моя работа легче или тяжелей. В общении с людьми мне приходится держать определенную дистанцию, иначе не удастся сделать то, к чему порой обязывает меня мой долг. И тем не менее в свою работу я пытаюсь привносить наряду с эффективностью сострадание. Если ты не хочешь сделать это для меня, Джеймс, сделай это для города. Шэдоуз-Фолл — особое место, и крестоносцы, пытаясь сотворить из него то, что задумали, просто-напросто уничтожат его.

— Но.. Что же это? — медленно проговорил Харт. — Что на самом деле есть Шэдоуз-Фолл?

— Уверен, ты слышал дюжину объяснений и толкований, но если задуматься, все невероятно просто. Вера человеческая многогранна. Старые мечты должны уступать место новым. Ведь именно сюда старые мечты приходят умирать и обретать забвение, именно здесь находят утешение те, кому действительность доказала слишком многое. Шэдоуз-Фолл необходим: он избавляет мир от страдания и боли.

Они немного помолчали, глядя на безмятежное море. Ветерок был приятно прохладен, высоко в небе кружили уже две чайки и жалобно перекликались друг с другом.

— Как скоро ждать этих крестоносцев? — наконец спросил Харт.

— Если мыслить категориями внешнего мира — осталось недолго. Однако здесь у времени иной отсчет. Чтобы принять решение, можешь взять себе столько времени, сколько тебе понадобится.

Харт кивнул, опустил руку и подобрал гладкий камень — холодный и чуть сырой. Взвесив его в руке, он взглянул на Время:

— Ты когда-нибудь пускал «блинчики»?

— Думаю, нет. Это тоже свойственно человеку?

— Да. Как и семья.

И весь нескончаемо долгий полдень Джеймс Харт и Дедушка-Время по очереди швыряли в море гладкие плоские камни — иногда просто кто дальше, иногда — кто больше сделает «блинчиков».

Синеозерье начинало свою биографию как детский оздоровительный лагерь, но детским он был недолго. Из года в год в превратившемся в турбазу лагере менялись владельцы: пытаясь извлечь из него пользу с выгодой, они неизменно обрекали себя на неудачу. Бывали там «повернутые» на здоровом образе жизни и на ориентировании на местности и инструкторы по выживанию. Причем последние — «повернутые» на первом, втором и всем остальном. Группы приходили и уходили, а лагерь оставался, с годами лишь ветшая, и никто из живущих поблизости ничему не удивлялся. Лагерь на Синеозерье лежал в самом сердце красивейшей сельской местности, но, к сожалению, далековато от города. Природа в тех краях была необычайно живописна, однако похожие места можно было отыскать и в более дешевых и доступных землях округи. Так что брошенные шалаши и туристские домики пустовали, и казалось, будто о Синеозерье забыл весь белый свет. А это очень устраивало крестоносцев.

Уильям Ройс, верховный главнокомандующий крестоносцев, бодро шагал через густо населенный лагерь, с одобрением оглядывая его хаотичное, но контролируемое бурление. Сотни людей в военной форме были заняты строевой подготовкой, лай выкрикиваемых сержантами команд агрессивно резал тишину спокойного вечера. Солнце садилось, и повсюду в лагере начинали постукивать генераторы. Туда-сюда с ревом проносились джипы, а на вырубке поблизости тяжеловооруженные штурмовые вертолеты прогревали двигатели. Всюду, куда ни смотрел Ройс, была его армия, умело, оперативно и достойно готовившаяся к войне. Чувства переполнили его сердце, и он позволил себе коротко улыбнуться. Менее чем через двенадцать часов он наконец будет окончательно готов повести свою ударную армию против дьявольских отродий, наводнивших Шэдоуз-Фолл. Прольется много крови, и нечестивцы падут тысячами, и он пройдет по улицам с триумфом, о котором столько лет мечтал.

Ройс был невысоким коренастым мужчиной лет сорока пяти с угловатыми чертами волевого лица, особенностями которого был большой крючковатый нос и неприятный сверлящий взгляд. Ройс знал, что от этого взгляда людям становится не по себе, и применял его как оружие, чтобы отсеивать мужчин от мальчишек. Он почти облысел, но его это не заботило. Ройс сделал блестящую карьеру военного в своей стране, продвигаясь наверх медленно, но неуклонно, пока Всевышний не призвал его уйти в отставку и начать собирать свою собственную армию, армию вторжения.

Крестоносцев он нашел почти случайно, хотя позже понял, что именно их велел отыскать ему Господь Бог. В недавние времена крестоносцы развалились на враждующие фракции, но Ройс явился к ним со своей мечтой и военным опытом и в течение года трансформировал их в армию, достойную Всевышнего. Все, в чем они по-настоящему нуждались, — это единая цель, и он нашел ее: Шэдоуз-Фолл.

Ройс мечтал об этом городе с детских лет, но знал, что путь туда ему закрыт. Пока закрыт. Пока демоны и чудища безнаказанно разгуливали по улицам, а ведьмы творили свои темные делишки в открытую. Шэдоуз-Фолл должен принадлежать людям и только людям. Все это Ройс видел в своих мечтах и поклялся, что в один прекрасный день придет и очистит улицы города от скверны. И вот, спустя столько лет вынашивания планов, лет учебы, муштры, подготовки и выжидания своего часа он наконец готов. Он обратил крестоносцев в профессиональную грозную силу, он собрал их, буквально выдергивая по одному из сотен очагов необъявленных военных конфликтов по всему миру, — наемников, закаленных в боях и познавших кровь. Снова и снова они заставляли его ими гордиться, и если кто-то неизвестный погибал в бою где-нибудь в отдаленном уголке мира, смерть его не была напрасной: крестоносцы помнили павших и бились во имя их с новой силой и ожесточением. И никто из них не возражал и не жаловался. Крестоносцы знали, что выполняли Божью волю, и довольствовались этим.

Время от времени к верховному подбегали помощники с картами, рапортами и внезапными проблемами, и он разбирался с ними спокойно и рассудительно. Он всегда был достаточно вежлив со всеми соратниками, никогда не позволяя себе суетиться, волноваться или выходить из себя из-за новостей, принесенных ими. Люди должны верить в своего лидера, а лидер — постоянно питать их веру. Даже если внутренне он так напряжен, что готов в любую секунду сорваться.

Ройс остановился у длинного трейлера, переоборудованного в мобильный штаб, и вновь окинул взглядом лагерь: добропорядочные мужчины и женщины, все истинные христиане, не испорченные соблазнами и изъянами современного мира; ни секунды не колеблясь, они не остановятся ни перед чем, чтобы исполнить свой долг. Либо ты крестоносец, возлюбленный Господом, либо грешник и достоин уничтожения. Все они были его детьми, и он поведет их к победе. Так предопределено свыше.

Верховный потянул на себя дверь и вошел в штаб. В своей первой жизни трейлер был оборудован всеми мыслимыми средствами и приспособлениями для удобства и комфорта, но Ройс приказал лишнее демонтировать, и освободившееся пространство заняли компьютеры с мониторами и прочая техника, без которой современному военачальнику нельзя никак. Когда Ройс был в штабе, любой его человек в любой точке планеты находился от командующего не далее ближайшего телефонного аппарата. Хорошо обученные мужчины и женщины, замершие перед мониторами, ничего не упускали. У крестоносцев был даже свой спутник — благодаря ему бесперебойная связь работала круглосуточно. Полмиллиона солдат Всевышнего, разбросанные по всему миру, в любую секунду были готовы убить или умереть за благое дело и ждали только слова от своего командира. Порой его это слегка смущало.

Ройс кивнул секретарше за столом, и она ослепительно улыбнулась в ответ, когда он проходил мимо. Как секретарь, она защищала его от не особо нужных посетителей и от бумажной работы, а как телохранитель — защищала от врагов Господних. Она была прекрасным работником. Ройс прошел в свой отдельный кабинет и плотно прикрыл за собой дверь. Он почувствовал, что ему сейчас не помешает немного тишины и размышлений, ведь потом времени на это не найдется. Но сначала — документы.

Сев за письменный стол, Ройс быстро просмотрел скопившиеся за день бумаги, подписывая там, где ему поставила пометку секретарь, но не смог избежать растущей убежденности в том, что где-то что-то упущено. Причем что-то важное. Он еще раз не спеша проштудировал свой мысленный «контрольный список». Прибыли последние штурмовые и десантные вертолеты, и специалисты сейчас проверяли их техническое состояние. Последняя партия оружия и амуниции тоже прибыла — она была собрана с нескольких армейских баз, на которых, скорее всего, пока не заметили недостачи. А самое главное, каждый крестоносец обоего пола ответил на призыв и, прибыв в лагерь, отметился в списке.

Сюда пришли люди самых разнообразных профессий, любых социальных и экономических формаций, объединенные верой в Господа и ненавистью ко всем и каждому, кто вступал в противоречие с верой крестоносцев. Все торговцы развратом, безбожники и не в меру жалостливые политиканы будут держать перед крестоносцами ответ, и все, что безбожники творили, откроется глазам крестоносцев, когда Шэдоуз-Фолл падет под их ударами. Каждый плацдарм был у верховного на связи и сейчас находился в боевой готовности, чтобы по первому приказу начать вторжение. Ройс сделал все возможное для подготовки себя лично и своих людей. Единственное, что оставалось, — молитва. Вот о чем он забыл! Ройс прикрыл глаза, сплел пальцы рук и обратил слова к Господу Богу. К его Богу:

— Возлюбленный Господь, услышь меня. Даруй нам мужество и силу очистить от вредителей и паразитов твой славный город Шэдоуз-Фолл. Направь наше оружие и обрушь проклятия на тех, кто осмелится воспротивиться нам. Каждая смерть будет подарком Тебе, еще одной душой, присланной на Страшный суд. Мы будем торжествовать победу, и не имеет значения, чего она нам будет стоить, потому что в этом славном крестовом походе Ты с нами, Господи. Точь-в-точь, как наши предки боролись за освобождение святых земель от неверных, теперь мы очистим от скверны Шэдоуз-Фолл, а за ним и весь мир. И миром будут править крестоносцы — во славу Твоего имени, Господи. Виновных постигнет кара.

Ройс открыл глаза и взглянул на экран телевизора в углу кабинета. За те годы, что он создавал свою армию, ему пришлось горы свернуть, воскрешая распавшихся крестоносцев и сплачивая их. Кое-кого из собратьев он жалел более остальных. В особенности один все еще тревожил не только его сны, но даже совесть.

Оттолкнув от себя стул, Ройс поднялся из-за стола, вытянул верхний ящик, достал пульт и, как пистолетом, нацелился пультом на телевизор. Во рту пересохло, и рука чуть подрагивала. Он облизал губы и медленно опустил руку с пультом. Сейчас не время — ни для страха, ни для слабости.

— Я ничего не боюсь, потому что мой Бог со мной.

«Ну-ну, вот только который?»

Фраза — не произнесенная вслух чужим голосом — будто сама собой соткалась у него в голове. Ройс крепко зажмурился, затем открыл глаза и уставился на экран телевизора — тот стоял особняком, компактный и простой, в центре нарисованной мелом пентаграммы. Телевизор не был включен, и антенны у него не было. Пытаясь чуть расслабиться, Ройс глубоко вздохнул и нажал кнопку на пульте. Экран ожил, зарябив серыми полосами, затем очистился и явил взору ведущего телеигры в костюме с блестками, стоявшего в море огня: языки пламени плясали вокруг него. Человек с экрана улыбался, и на зубах его виднелись черные точечки. На лбу у него были утолщения, напоминавшие готовые проклюнуться рога.

— Ну-ка, ну-ка, кто это к нам сегодня пришел? Лопни мои глаза! Эй, ребята, да это же Уильям Ройс, верховный главнокомандующий знаменитых (а скорее, печально знаменитых) крестоносцев, образчик добродетели и просто хороший парень. Защитник кротких и смиренных, поскольку они правильно поклоняются правильному Богу; он же — судия и каратель недостойных, плюющий на законы. Что-что вы говорите, ребята? Протянуть ему руку и сердечно поприветствовать? Хорошо, Уильям Ройс — добро пожаловать!

Из-за спины оглушительно рванулись приветственные вопли неисчислимых зрителей. Какое-то мгновение весь экран заполнили сполохи пламени, затем схлынули, и Ройс вновь увидел ведущего, но только уже в облике рокера: с длинными волосами, с ног до головы в коже, заклепках и цепях. Лицо его припухло от неуемного ублажения плоти. На лбу заметно выделялись загибающиеся вверх рога. Рокер улыбнулся, и меж капризно изогнутых пухлых губ мелькнул раздвоенный язык.

— Ну, чему ты так удивлен, Уильям? Разве это не то, о чем ты всегда подозревал? У меня масса образов, форм и личин, и имя мне Легион. Знаю, это старая сплетня, но ведь здесь внизу, на земле, принято чтить традиции, верно? Я всего-навсего простой рокер, только песня моя, может, громковата для твоих драгоценных ушей. А стоит воспроизвести запись задом наперед, можно услышать мой голос, если, конечно, как следует прислушаться. Но это лишь в том случае, если очень хочется его услышать. Ты чего такой неулыбчивый, Уильям? Образ мой не по душе? Знаешь, я на все готов ради тебя, раз уж мы нашли друг друга. Может, вот это тебе больше понравится?

Рокер превратился в мальчика-певчего в девственно белой сутане, прибитого к деревянному кресту. С запястий и лодыжек обильно текла кровь, и в глазах его не было ни капельки жизни. Открыв похожий на бутон розы рот, он запел: «Я нужен Иисусу, как солнечный лучик…»

— Хватит! — Капельки пота сбегали по лицу Ройса, но командный голос был тверд. — Хватит трепаться, сатана. Я призвал тебя от имени Господа Бога и приказываю тебе вести себя более достойно.

— Ну вот, весь кайф сломал, — вздохнул мальчик-певчий.

Языки пламени снова взметнулись, а когда опали, на месте мальчика оказалась девочка-подросток в джинсах и свитере. Она сидела в плетеном кресле, вытянув и скрестив ноги так, что в глаза бросалась их великолепная длина.

— Помнишь меня, Билли? Я была первой девочкой, улыбнувшейся тебе тогда, в школе, помнишь? Ты лелеял обо мне на удивление разнообразные мечты! Однако не отваживался даже заговорить со мной. А сейчас можешь взять меня. Можешь делать со мной все, что захочешь. Всего-то для этого надо стереть пентаграмму и выпустить меня на волю, и тогда я стану всем тем, о чем ты когда-либо мечтал.

— Ты бредишь, — сказал Ройс. — Неужели сам никогда не устаешь от своих жалких кривляний? Я знаю, кто ты и что ты, и не пытайся искушать меня — бесполезно. Я присягнул Господу, и во мне его сила.

— Ни на секунду не сомневаюсь в этом, мальчик Билли. Вот только, раз уж ты такой непорочный и благочестивый, а цель твоя так чертовски праведна, будь добр, скажи мне, как же ты докатился до того, что за подмогой обратился ко мне? И ведь тебе без меня никак, а, Билли? Молитва и пост — это неплохо, да только ими города не взять. Все армии и предатели мира не в состоянии пробить оборону Шэдоуз-Фолла. Для этого тебе нужны я и такие, как я. А когда битва закончится и падет ночь, я буду стоять там, на линии фронта, и требовать платы за все. И тогда тебя не спасут все молитвы мира, мальчик Билли.

— Лжец и царь лжецов, — спокойно заговорил Ройс. — Ты повинуешься мне, потому что со мной Господь, а Его слову ты не можешь не подчиниться.

Дьявол невозмутимо пожал плечами:

— «Нет более глухих, чем те, что слушать не хотят…» И чего же ты хочешь от меня на этот раз?

— Расскажи мне о Шэдоуз-Фолле. Кто-нибудь в городе подозревает о неизбежности нападения?

— Кое-кто начинает подозревать, но они и понятия не имеют, что на самом деле их ждет. Мы экранировали от них будущее и затуманили им головы. Расслабься, Билли. Твои и мои агенты — на местах. Все пойдет по плану.

— А лазутчик, архангел Михаил?

— Я и мои братья продолжаем колдовать над тем, чтобы удержать его от возвращения в человеческое воинство. Умора! Билли, дорогой, не находишь ли ты занимательным тот факт, что человек, заявляющий, что служит Господу, якшается с одним из его врагов?

— Твои слова для меня — пустой звук. Я делаю то, что считаю нужным. — Ройсу приходилось быть очень внимательным, чтобы не дать своему голосу дрогнуть. — И для праведной битвы использую любое оружие, какое в силах найти. Зло я буду бить злом, если это потребуется. Архангел Михаил предал Бога и дело Господне. Он собирается защищать неестественные существа, которыми зачумлен Шэдоуз-Фолл. Если ради того, чтобы остановить его, я должен марать свои руки о таких, как ты, я сделаю это не колеблясь. Со мной Бог.

— Вот-вот, все так говорят… — Дьявол кокетливо хихикнул.

— Хватит, я сказал! Не думай, что тебе удастся искусить меня или сбить с толку, сатана. Я отлично знаю, насколько ты развратен и порочен. А теперь убирайся!

— Минуточку… — небрежно уронил дьявол. — Мы так премило тут болтаем, а между тем защита твоя совсем ослабла.

Ройс автоматически бросил взгляд на линии пентаграммы вокруг телевизора. Они были по-прежнему целы. И неожиданно почувствовал укол тревоги: что-то в кабинете изменилось. С экрана на него вдруг повеяло обжигающе знойным ветерком с отвратительным запахом серы. Откуда-то сзади, из-за сцены, вновь понеслись крики боли и ужаса, но теперь они казались ближе и к ним примешивался жуткий хохот.

Дьявол поднялся со своего кресла и пошел вперед, заполняя собой весь экран. Языки пламени взметнулись выше в зловещей пляске. Дьявол протянул руку — из экрана, прямо в кабинет. Ногти на пальцах были длинными, острыми и кроваво-красными. Ройс невольно сделал шаг назад, и дьявол издевательски рассмеялся. Рога над его бровями были витыми и изогнутыми, как у козла.

— Не слышал ли ты поговорку, Билли: садишься хлебать суп с дьяволом — бери ложку подлиннее? Коротковата у тебя ложка. «Гейм овер». Ты проиграл. А теперь пришло время начинать игру новую, но только заправлять в ней буду я. Пришло время командовать парадом мне и всем моим друзьям. Мы дьявольски повеселимся!

Экран телевизора стал вытягиваться в высоту и ширину, с каждым, моментом напоминая больше дверь, чем окно. Ройс с трудом оторвал взгляд от хохочущего демона и глубоко вздохнул. Все еще зажатый в руке пульт телевизора чуть успокоил его. Он снова встретился глазами с дьяволом — тот начал вытягиваться из рамки экрана и уже совсем не был похож на девушку.

— Я не боюсь тебя, — сказал Ройс. — Я тебя призвал, я же могу и отправить обратно. Ты вступил со мной в сделку и связан ее условиями. Я знаю твое настоящее имя, поэтому властен над тобой. Назад, прочь в огонь, дьявольское отродье, и сиди там, пока не позову!

Он нажал кнопку на пульте, и экран начал сужаться. Дьявола начало засасывать назад, как он ни сопротивлялся. Он рычал и брызгал слюной, отчаянно упираясь в края рамки экрана, но через мгновение опять оказался внутри, а телевизор вновь обрел прежние размеры. Ройс нажал кнопку второй раз, и с экрана исчезло изображение — будто его и не было. Затем телевизор выключился, и все, что осталось, — это неприятно нагретый воздух в кабинете и запах серы. Ройс уселся за стол, отложил пульт и включил кондиционер.

Зажужжал селектор, и Ройс чуть не подскочил от неожиданности. Ему пришлось переждать несколько секунд, пока успокоится сердце. Ни к чему так дергаться от пустячного звука. Люди должны верить в своего лидера. И уж совсем ни к чему им знать о силах, с которыми он заключил союз, — во благо им же. Не поймут. Он потянулся к селектору.

— Слушаю.

— Господин главнокомандующий, к вам Фрэнк Морзе.

— Я жду его, пусть проходит.

Ройс устроился на стуле поудобнее и изобразил на лице суровое и неприступное выражение. Визит не обещает быть приятным, но он необходим. Открылась дверь, и на пороге возник Морзе. Строевым шагом подошел к столу, дернулся, вытянувшись по стойке «смирно», и замер, уперев взгляд в стену над головой Ройса. Морзе был молод, чуть за двадцать, но сердце его горело праведным огнем фанатика, и он жизнь отдал бы за Ройса или за Господа. Иногда они путались у Морзе в голове. Его забросили в Шэдоуз-Фолл с простым заданием, но он все сделал неправильно. Ройс прекрасно понимал почему, но хотел послушать, что скажет сам Морзе. Главнокомандующий кивнул вошедшему, и тот, дернувшись, встал «вольно», продолжая таращиться в стену.

— Я прочел ваш рапорт об операции в Шэдоуз-Фолле, Фрэнк. Чтение мне удовольствия не доставило. Вы крайне разочаровали меня, Фрэнк. Вас направляли с конкретным заданием и строгими инструкциями. Убить шерифа и мэра и сразу же уходить, не дав себя обнаружить. Это задание было вашей проверкой перед будущими миссиями. Вместо этого вы позволили сбить себя с толку какому-то мелкому городскому животному, вследствие чего мне пришлось в срочном порядке высылать для вашей эвакуации вертолет. Вы имеете хоть малейшее понятие о том, скольких агентов мне пришлось подвергнуть опасности, чтобы благополучно вернуть оттуда и вас, и вертолет? Ответьте мне, Фрэнк. Я говорю не из удовольствия насладиться своим голосом.

— Вы абсолютно правы, господин главнокомандующий. Я позволил сбить себя с толку. Я видел… У меня были видения. С неба сошли ангелы, во всей своей красе, сошли испытать мою веру. А потом, когда я увидел, что там, на христианском кладбище, стоит дьявол, бесстыдно являя свою козлиную башку и рога, меня обуял гнев. Я провалил задание. И готов понести любое наказание, которые вы сочтете нужным.

— Вот как, неужели готов? Я и не знал, что на это мне потребуется ваше разрешение. Наказание меня не интересует — только искупление. Вы согрешили передо мной и перед Богом и должны искупить свой грех. Вы пойдете в первой линии атаки, когда мы поднимемся на штурм города. Вы пойдете голым и без оружия, оружием вам будет ваша вера. Если она достаточно крепка и буде на то Божья воля, вы останетесь живы и будете реабилитированы. Все, Фрэнк. Свободны!

— Слушаюсь, господин главнокомандующий. Спасибо, господин главнокомандующий.

Морзе, опять дернувшись в стойку «смирно», круто развернулся на каблуках и строевым шагом вышел из кабинета. Похоже, епитимья не особо его расстроила. Во всяком случае, самонадеянный сопляк выглядел очень даже довольным предоставленным шансом продемонстрировать всем свою веру. Селектор прожужжал снова, и Ройс покосился на него, как на зашипевшую змею.

— Слушаю!

— К вам Мартин Кейси, господин главнокомандующий.

— Кто б сомневался… Пусть проходит.

Ройс недовольно скривился. Похоже, дает знать усталость. Он совсем забыл о назначенной встрече со своим заместителем. А перед штурмом просто необходимо выкроить время для короткого отдыха. Усталость приводит к ошибкам. Дверь распахнулась, и вошел радостно улыбающийся Кейси. Ройс кивнул и улыбнулся в ответ, словно не было у него никаких забот.

— А, Мартин, рад видеть тебя. Присаживайся. Я так понимаю, возникли какие-то трудности?

Кейси сел и, казалось, в то же мгновение с комфортом расслабился. Он был чуть ниже среднего роста, с мягким и доброжелательным открытым лицом и светлыми, простодушными глазами. Ему было немногим за пятьдесят, но выглядел он лет на десять моложе. О самообладании Кейси ходили легенды, никто не слышал, чтобы он когда-либо вышел из себя и повысил голос. Его особенностью было улавливать намерения командующего и преобразовывать их в конкретные планы и миссии. Кейси был превосходным заместителем, и Ройс постоянно и очень внимательно следил за ним. Люди такого типа крайне честолюбивы и — следовательно — опасны.

— Все идет по плану, господин главнокомандующий. Войска приведены в готовность, связь с агентами в Шэдоуз-Фолле налажена, и войска готовы по приказу выступить в любую минуту. Скрытно, но систематически обезвреживаются средства обороны города, и вскоре он будет абсолютно беззащитным перед нами. Во всех отношениях битва уже выиграна. Только в городе об этом еще не ведают. Тем не менее существует небольшая проблема…

Он сделал паузу для пущего эффекта, и Ройс сверкнул на него глазами:

— Не тяни, Мартин.

— Да, господин главнокомандующий. Существует загадка по имени Бес. Разведка раскопала ничтожно мало об этой личности — только то, что в городе его считают виновником серии недавних убийств. Сам по себе незначительный, этот человек до сих пор есть величина неизвестная, и, следовательно, от него можно ждать каких-либо неожиданностей.

— Я не вижу, — натянуто улыбнулся Ройс, — какие неожиданности может доставить нашим солдатам какой-то убийца-одиночка. Как не вижу и причины из-за этого вносить изменения в наши планы. Вторжение начнется вовремя. В сердцах наших нет места сомнениям. В сердцах наших — вера. На этом покончим, Мартин. Можешь идти.

Кейси коротко поклонился, встал и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Ройс вздохнул. Он был так близко к удаче, что, казалось, мог бы потрогать ее руками. Столько лет он вынашивал свои планы, столько лет шел сюда, к этому месту и к этому историческому моменту. Он сделал все — теперь осталось только войти в галерею Инея и встать перед Дверью в Вечность. Ройс твердо знал, что он скажет. Он всю жизнь ждал, чтобы сказать это.

8. ПЕРВЫЙ УДАР

Шериф Ричард Эриксон сидел один-одинешенек в своем офисе и играл в гляделки с бутылкой виски, стоявшей перед ним на столе. Когда он вытащил бутылку из нижнего ящика стола, она была полна, но каким-то образом в течение часа опустела почти на треть. Показатель того, как многого может человек достичь, если приложит усердие. Приятно сознавать, что он еще хоть в чем-то хорош. Не под силу шерифу поймать убийц или защитить горожан, зато по силам бороться с поганым зельем.

Эриксон горько усмехнулся. Это почти клише — реалистичный коп, хватающийся за бутылку, когда дела идут из рук вон плохо. Подобную ситуацию можно было бы обыграть: с одной стороны трагедия, с другой — комедия. Вот только не до игр ему нынче, потому как сейчас он был простым мужиком, которому позарез нужно выпить.

Эриксон прежде считал себя сильным мужчиной. Сильным и компетентным. И надежным — таким, что не подведет в трудную минуту. Но вот начались эти убийства, и он понял, что не был тем полицейским, каким себя считал. В спокойные времена он порой мечтал, как будет расследовать убийство, если доведется случай. Изображать Шерлока Холмса и изумлять всех и каждого детективным мастерством. И вот теперь мечта его стала явью и обратилась кошмаром.

Двенадцать трупов. Восемь мужчин и четыре женщины, все убиты одним и тем же способом. Полное отсутствие орудия убийства и свидетелей. Полное отсутствие подозреваемых, мотивов, возможности связать жертвы друг с другом или с убийцей. Эриксон и его помощники работали по шестнадцать часов в сутки и больше, пытаясь раскопать хоть что-нибудь, но приобретали лишь вконец измотанные нервы и темные круги под глазами. Он, шериф, единственный человек, на которого рассчитывал город, и город он подвел. С той самой минуты, как опустился на колени перед телом первой жертвы в доме Сюзанны у реки, он не продвинулся ни на шаг.

Никто не ожидал, что в Шэдоуз-Фолле могут произойти убийства. Это было просто немыслимо. По крайней мере, у Эриксона ничто не могло вызвать подобной мысли. Город правил сам собой и сам поддерживал порядок, правда, со скрытой помощью Дедушки-Времени. И изредка — Джека Фетча.

Эриксон поморщился. Теоретически пугало был его подчиненным, но шериф твердо знал, что Джек выполняет приказы только Дедушки-Времени. В этих случаях он, шериф, помалкивал и делал вид, что ничего не замечает: Время знает, что делает. А пугало делало то, что было необходимо для защиты города, и ничего более. Да только нынче Время злоупотребил доверием Эриксона, поскольку выяснилось, что и старикан вовсе не застрахован от ошибок. Убийства раздирают Шэдоуз-Фолл на части, а Время и Джек Фетч как в воду канули. Здорово. Мо-лод-цы!

Эриксон щедро налил себе еще. А то, что он хлещет виски из своей любимой кофейной кружки, — просто возмутительно. Почти… святотатственно. Эта мысль развлекла его, однако сил улыбнуться не было. Не очень-то он жаловал виски. Пахло оно горностаевой мочой. Шериф задумчиво посмотрел на кружку. На ней был нарисован судья Дредд, говоривший: «Я все вижу!» Ну да. Кто б сомневался. Дредд осуждающе смотрел на него, и Эриксон развернул кружку. Затем взглянул на часы. Время позднее. Через пару часов станет уже не поздно, а рано. Надо бы двигать к дому и отдохнуть, но он слишком устал, чтобы даже пошевелиться. Слишком устал и слишком много выпил.

И уж наверняка слишком пьян, чтобы вести машину. Надо выписать себе увольнительную. Подумав об этом, Эриксон хихикнул, и высокий звук смешка поразил его. Вообще-то он был не из смешливых. Ага, можно вызвать такси. Можно, но не нужно. Пойдут сплетни о его… состоянии. А это негоже. Город должен верить в своего шерифа, даже если шериф потерял веру в себя. К тому же дома его никто не ждет. И никогда не ждал. Он всегда один.

Эриксон позволил нижней губе выпятиться от жалости к себе дорогому. Когда-то давно жили-были Леонард и Рия, но Леонард умер, а Рия сделалась мэром. Его жизнью стала работа, а теперь получается, даже работу у него отобрали. Доказали, что он не достоин быть шерифом, и — убили мечту. Нет, он не Шерлок Холмс. И даже не доктор Ватсон.

Эриксон выпил виски и обвел взглядом пустой кабинет. Дома никого, здесь — тоже. Все его помощники кто где — занимаются расследованием убийств. Может, спуститься вниз и поспать в одной из камер? Оставить записку «не беспокоить». Они поймут. Его людям тоже сейчас тяжело. Кое-кто из них искал у него поддержки и утешения, что означало лишь то, что они не так безупречны, как это им казалось.

Эриксон вздохнул, плеснул еще виски в кружку и устало посмотрел внутрь. Несомненно, ему следовало быть сейчас с ними, прочесывать город, искать брешь в завесе тайны и наконец свести концы с концами в этом деле. Именно так настоящий киношный детектив и работает со своими помощниками. А вместо этого он теряет время, накачивается виски и позволяет дурачить себя таким типам, как доктор Натаниэл Миррен.

Не хватало ему еще и этого доктора с его проблемами. Эриксон скривился, как от боли. Как ни противно было думать об этом, но даже такой сукин сын, как доктор Миррен, имел право на защиту, но черт бы его, шерифа, побрал, если б он знал, как помочь доктору. Мертвецы были за пределами его полномочий.

Он коротко улыбнулся. Вот, в точку. Отлично сказано. Надо будет запомнить. Шериф вздохнул и откинулся на спинку. Может, обзвонить несколько церквей, поспрашивать — что они посоветуют? Не сейчас, разумеется: время неподходящее для звонков в церкви. Даже если он кого и застанет, то может нарваться на неудобный вопрос: а что это у него с голосом? Священники чуют виски даже по телефону.

Эриксон посмотрел на ряд из шести телефонов перед собой и медленно покачал головой. Утром позвонит. Затем поискал глазами блокнот, чтобы оставить памятку, и взгляд его споткнулся о пачку бумаг, которую он недавно сдвинул в сторону. Ничего важного, подождут. Всего лишь стопка донесений, а раз донесения не имеют отношения к убийствам, значит, они вообще ничего не значат.

Взяв из стопки верхний документ, он решил поглумиться. Предположительно Лестер Голд был замечен в городе в своем старом наряде Тайного Мстителя. К бумаге было прикреплено еще одно донесение о том, что другие супергерои и костюмированные искатели приключений нарисовывались в разных районах по всему городу — и новые, и числившиеся на пенсии. Они стали появляться словно по чьему-то негласному призыву о помощи. Ну и ну. Только этих клоунов нам не хватало. Толпа исполненных благих намерений дилетантов и стариканов в трико и накидках дурацких расцветок, путающихся под ногами и вносящих еще большую суету. Схватив всю стопку, Эриксон со всего размаху насадил ее на штырь для бумаг.

Проснулся один из телефонов, и шериф тупо уставился на него. Кто бы это ни был — ему сейчас никто не должен звонить. В такое позднее время его здесь быть не может, к тому же говорить с кем-то у него не было никакого желания. Видно, у диспетчера не хватило ума не переводить звонок на его кабинет. Телефон продолжал упорствовать, пронзительным трезвоном буравя череп, и Эриксон в конце концов снял трубку — хотя бы для того, чтобы аппарат заткнулся:

— Шериф Эриксон. Надеюсь, звонок по делу…

— Помощник Бриерс, шеф. У нас проблемы. Отовсюду в городе поступают сообщения о беспорядках. Я на пути в Даркакр, а Коллинз и Льюис сейчас в Мэншн Хайтс. В сообщениях говорится о пожарах, драках и даже взрывах. Новости паршивые. Что бы это значило? Минутку, шеф, кто-то пытается… Что?..

Бриерс резко умолк, но Эриксон расслышал другой голос, невнятно и взволнованно что-то бубнивший. Он крепко зажмурился и попытался сосредоточиться на том, что сказал заместитель. Беспорядки? Что значит — беспорядки? Внезапно Бриерс снова появился на связи, теперь в его торопливом голосе появились нотки паники:

— Прошу прощения, шеф, мне надо торопиться. Там, похоже, обстановка выходит из-под контроля. Вижу на горизонте пожар. Говорят, там просто бойня на улицах, есть даже убитые. Связь с пожарными и «скорыми» поддерживаем, но у них столько вызовов, что нам придется буквально ждать своей очереди. Вам бы лучше приехать на место, шеф. Дело дрянь…

Помощник прервал связь, не дожидаясь ответа. Эриксон не успел положить трубку на аппарат, как зазвонил стоявший рядом. Помощник Гендри из окрестностей Хеймедоу. И там волнения, раненые, поврежденные здания. Потом стали звонить еще, и еще, и еще. Беспорядки, волнения, беспорядки… Люди с оружием, стрельба на улицах, танки и бронетранспортеры, двигающиеся со стороны окраин города. Затуманенным алкоголем рассудком Эриксон отчаянно пытался постичь хоть какой-то смысл происходящего. Он пытался выяснить детали того, что творилось, но его помощники, как и весь город, были застигнуты врасплох. Шериф попытался успокоить одного из них и заставить говорить связно, когда из телефонного динамика внезапно донесся грохот взрыва, а за ним — вопли. Затем послышался второй взрыв, громче первого, и телефон умолк.

Эриксон взглянул на зажатую в руке трубку, потряс ее, будто этим мог вернуть ее в работу, но связи не было. Медленно опуская трубку на рычаг, он смотрел на разом замолчавшие аппараты. Его город атаковали. Весь чертов город сразу, со всех концов. Он попытался придумать, что предпринять, но мысли тонули в виски, набрякшие, смутные и тяжелые.

Полли Казинс осторожно пробиралась по узким, едва заметным ступеням, сбегающим к единственному входу в «Каверну». Дирекция расположенного в подвале клуба не считала нужным тратиться на такие излишества, как удобный и освещенный вход. Наконец перед ней смутно обрисовалась дверь и неожиданно распахнулась настежь. Яркий свет выплеснулся в темноту, и тут же был перекрыт мощным силуэтом громилы, несомненно ведущего свой род от Кинг-Конга. Причем ведущего совсем недавно. В громиле росту было добрых семь футов, а тело — одинаковой ширины, что в поясе, что в плечах. Он придирчиво оглядел Полли и, убедившись, что в руках у нее нет оружия, неохотно посторонился и пропустил ее. Гордо задрав нос и сжав кулаки, чтобы не дрожали руки, Полли прошла мимо него внутрь.

Давненько она не бывала в «Каверне». Но теперь, когда все ее индивидуальности исчезли, она собралась отпраздновать это событие. Почти весь день Полли гуляла по городу, заново открывая для себя знакомые места и пытаясь хоть чуть-чуть совладать с нервами. Нет, «нервы» здесь — слово неподходящее. Ей было страшно. До боли в животе, до дрожи в каждой косточке страшно. Несколько часов прошло, и только тогда она поняла, что страх ушел. Почти ушел — немного пугала мысль о первом за много лет свидании. И успокаивало то, что свидание с Джеймсом Хартом было назначено в «Каверне». Когда-то давно, когда она была много моложе и принадлежала только себе самой, здесь ей было весело и радостно.

Перед зеркалом на стене Полли вдруг резко остановилась. Ей понравилось, как она сейчас выглядела: длинное свободное черное платье, яркий макияж и черный маникюр — настоящая готика. Этот стиль был тогда в моде, и именно такой она была в последний раз в «Каверне», что само по себе свидетельствовало о том, как же много прошло времени. Полли была фешенебельно стройна и, одетая в лучший свой наряд, выглядела на несколько лет моложе, чем та изможденная скиталица, которую она привыкла видеть в зеркалах дома. По крайней мере, она надеялась, что выглядит так. Ей очень хотелось предстать перед Джеймсом во всем блеске. Полли опять гордо вскинула голову, толкнула перед собой дверь и решительно вошла в клуб.

Волна громкой, напористой музыки и многоголосый гул тотчас обрушилась на нее. Воздух был плотен от густой смеси запахов. Пахло дымом, ладаном и алкоголем, и Полли стала беспомощно озираться в поисках кого-то или чего-то знакомого. По счастью, совсем рядом оказался бар. Протолкавшись сквозь толпу, она заказала себе выпить и набралась смелости еще разок посмотреть вокруг.

В этот вечер в «Каверне» царили шестидесятые, впрочем, здесь всегда было так. В двух золотых клетках, свисавших с потолка, две популярные танцовщицы в узких бикини бодро извивались под музыку игравшей «вживую» группы. А под клетками веселая и счастливая толпа, наряженная кто во что горазд, лихо отплясывала. Неторопливо скользили между столиками в дальнем углу официантки, одетые в голубые с глубокими вырезами блузки, кожаные мини-юбки и сапожки до колен.

От толпы отделился высокий стройный парень с двумя повисшими у него на руках девушками, улыбавшимися всем и каждому. На нем была ярко-красная шинель лейб-гвардейцев Челси, а на носу — очки с необычно маленькими черными стеклами. Полли невольно улыбнулась. Ну, прямо Пенни Лейн. Сержант Пеппер. Ей подумалось, что большинству из танцующей здесь молодежи и в голову не придут подобные ассоциации, но эта мысль нисколько не расстроила ее.

Наконец принесли напиток, хотя, услышав, сколько он стоит, Полли едва не отказалась. Она совсем забыла, как все дорого в клубных барах. Полли улыбнулась едва заметно. Похоже, за все эти годы мир почти не изменился. Покорно отпив из бокала, она поискала глазами Джеймса Харта.

Полли пришла вовремя, но в мельтешении тел разглядеть Джеймса пока не удавалось. Полли надеялась, что он не из тех, кто сознательно опаздывает, затем чтобы подразнить подругу и разжечь в ней более пылкое желание видеть его. Также Полли не была уверена, что у нее достанет мужества долго ждать Харта, с напитком или без. Сердце ее буквально рвалось из груди. Где-то здесь должна быть и Сюзанна Дюбуа, пришедшая специально немного поддержать ее, однако и Сюзанны не было видно.

Полли разглядывала толпу, стараясь держать себя в руках. Взгляд ее задержался на группе битников, рассевшихся за столиком, — все в тяжелых шерстяных пальто с густым ворсом и черных очках, хотя в зале царил полумрак. Казалось, они собрались просто отдохнуть вместе: стараясь сохранять невозмутимый вид, ребята обмахивались книжками самиздата со стихами. Никто не обращал на них внимания, и это, похоже, их чувствительно задевало. За соседним столиком собралась стайка довольного затертого вида хиппи: тощие, глаза нараспашку, мечтательные улыбки, длинные волосы. «Каверна» сегодня погрузилась в шестидесятые, хотя там и здесь глаз подмечал вкрапления иных времен и стилей.

И тут как из-под земли перед Полли вырос Джеймс Харт. Он легко улыбнулся ей, она — ему и так при этом разволновалась, что часто-часто задышала. Они пожали друг другу руки, и Полли почувствовала, что Харт так же взволнован, как и она, и от этого ей стало заметно легче.

— Отличное местечко ты выбрала, — подавшись к ней, Харт старался перекричать гам. — Вижу, ты уже почти допила. Хочешь еще?

— Персиковое бренди с лимонадом, — машинально ответила Полли.

Осушив бокал, она отдала его Харту, и он с привычной легкостью ввинтился в толпу перед стойкой, поймал взгляд бармена и заказал себе выпить, а ей — повторить.

Полли оценила его ловкость. Она бы не смогла так легко перехватить взгляд человека за стойкой, разве что если бы бар был полупустой, а она бы вцепилась человеку в накрахмаленной манишке в руку. Вообще-то Полли еще не готова была ко второму напитку так скоро, но еще больше не хотелось ей огорчить Харта и показаться занудой.

Полли сердито покачала головой. Слишком много времени она провела наедине с собой — ее светские навыки, будучи невостребованными, атрофировались. Этот вечер закончится катастрофой, предчувствие было острым. Паника пронизала Полли, как разряд молнии, и только это удержало ее от дикого желания с криком бежать вон из клуба. Она с трудом взяла себя в руки. Джеймс сделает все, чтобы вечер не был испорчен. Не ведая почему, она доверяла ему.

Заплатив за напитки, Харт оглянулся на Полли — она смотрела на танцующих, явно с головой погруженная в свои мысли. Полли чуть нервничала, когда они встретились, но сейчас, похоже, успокоилась. Конечно же, ей было тяжело после стольких лет вынужденной изоляции. Он должен быть предельно внимательным и чутким, чтобы как можно легче прошло ее возвращение к жизни. Ее волнение можно понять — оно сродни его собственному. Харт, как правило, был неловок на первых свиданиях. Сегодня он пришел на полчаса раньше, чтобы немного освоиться, поскольку всегда чувствовал себя неуютно в незнакомом месте — до тех пор, пока не проведет «рекогносцировку». Харту нужно было знать и атмосферу нового заведения, и даже то, где в нем туалеты… В этом роде.

Он был рад Полли. Выглядела она потрясающе. Наряд, правда, малость экстравагантный, но он видывал и похуже. Сегодня она выглядела заметно моложе и не такой напряженной — наверное, оттого, что дом далеко и никоим образом на нее не влиял. Харта беспокоило только одно: на нем была одежда, в которой он целую неделю шел в Шэдоуз-Фолл, пустившись в поиски города импульсивно, даже не позаботившись собрать чемодан: просто затолкал кое-что в спортивную сумку. Чем больше он об этом думал, тем менее неожиданным казался ему отъезд: это было скорее ответом на некий тайный призыв, будто Шэдоуз-Фолл уже тогда начал управлять его жизнью.

Минуту назад это совершенно не заботило его, но теперь Харт очень жалел, что не захватил в дорогу приличной одежды. Он очень хотел хорошо выглядеть перед Полли. Она заслуживала большего, чем он мог ей предложить. До Джеймса вдруг дошло, что он какое-то время стоит с двумя стаканами в руках, и он поспешил к Полли, протягивая ей стакан персикового бренди с лимонадом. Харт мысленно содрогнулся: как она могла пить такое? Так они и стояли друг против друга, улыбаясь поверх стаканов, оба в растерянности от того, что ни один из них не знал, что надо сказать или сделать.

Сколько всего хотел Харт обсудить с Полли. Разговор с Дедушкой-Временем все еще не давал ему покоя, и его просто распирало от желания как можно скорее с кем-нибудь поделиться. А какая-то частичка души стремилась забыть обо всем, похоронить в памяти, никогда не вспоминать и думать лишь о том, как хорошо провести время с Полли. Джеймс страстно желал сознавать, что он обыкновенный человек, несмотря на то что его взаимоотношения со Временем свидетельствовали как раз об обратном. В попытке отвлечься от этих мыслей Харт поискал глазами свободный столик и, будто только сейчас заметив, остановил взгляд на группе, игравшей на сцене. Он повернулся к Полли. Она проследила за его взглядом, улыбнулась и пожала плечами.

— О, эти ребята частенько здесь играют, — тотчас сказала она. — Без них тут все по-другому.

— Я просто подумал… Они… Они все умерли, да? Они же разбились в самолете…

— Быть мертвым не считается зазорным в Шэдоуз-Фолле. Мы беспристрастны. Люди когда-то поверили в них, и это главное.

В дальнем углу, за скрытым в тени столиком сидела Сюзанна Дюбуа и пристально наблюдала за Полли и Хартом. Она еще не решила, что предпримет, если убедится, что не все у них идет гладко. Но раз уж она пообещала Полли прийти, то слово свое сдержала. Вообще-то держать слово было не в характере Сюзанны, из принципа, чтоб не быть предсказуемой, однако это был случай особый.

Оторвав взгляд от Полли и Харта ровно настолько, чтобы успеть оглядеться, она с отвращением содрогнулась. Не очень хорошего мнения она была о «Каверне», и так было всегда. Тоска по прошлому — дело понятное, но только не в таком выражении, как это происходило здесь. Сюзанна твердо верила, что жить надо настоящим, и изредка заглядывала в будущее с помощью карт. Никогда не оглядывайся назад, имела обыкновение говорить она, особенно после пары добрых стаканчиков. Все, что там, в прошлом, увидишь, — сплошь ошибки, а наверстывать упущенное — себе дороже.

Одета Сюзанна была в своей традиционной манере: мешанина тряпок и кружев, наброшенных скорее в спешке, чем в угоду стилю. Ее мало заботило, как одеваться, — нарядно, или по-домашнему, или ради какого-то события. «Принимайте меня такой, какая я есть». «Что видишь, то и получаешь». Сюзанна сыпала такими вот поговорочками, главным образом прикрывая тот факт, что давным-давно зареклась пытаться произвести на кого-нибудь хорошее впечатление. Дело в том, что этого ей никогда не удавалось.

Сюзанна ласково посмотрела на сидящего рядом мужчину. В чем было преимущество идти куда-нибудь в общество с Шином Моррисоном: как бы ты ни была одета, на его фоне всегда смотрелась в более выгодном свете. На барде были его всегдашние футболка, джинсы и кожаная жилетка — все выглядело так, будто в этом и дневали, и ночевали, причем — ворочаясь в беспокойном сне. Шину, как известно, это было до лампочки. Он всегда утверждал, мол, есть у него дела поважнее, чем гримасы моды. Сюзанна знала наверняка — это просто маскировка полного отсутствия вкуса, но дипломатично хранила молчание.

Шин смотрел, как она наблюдает за Полли и Хартом. Сюзанна почувствовала его взгляд у себя на затылке. Обернувшись, она улыбнулась Шину, и он тоже улыбнулся в ответ. Выражение его лица было удивленным и раздраженным — наполовину того и этого.

— Знаешь, подруга, — спокойно сказал он, — когда ты позвонила и попросила составить тебе на вечер компанию, я думал, ты имела в виду нечто иное.

— Извини, — ответила Сюзанна. — Просто я очень хочу, чтобы у них все получилось. Полли в жизни жутко не везло, и она имеет право на капельку счастья. Клянусь, она проведет отличный вечер, иначе кому-то не поздоровится.

— И ты думаешь, эту капельку счастья ей подарит великий и ужасный Джеймс Харт? Сьюз, не хочу тебя расстраивать, но, судя по тому, что я о нем слышал, он далеко не сказочный принц. Мало того, говорят, этот парень — жутчайший тип. Хотя вроде бы по нему не скажешь. Лично я его представлял себе помощнее.

— Ты сегодня не в духе, Шин. Что стряслось?

— Да ничего особенного. Я тут ходил в Фэйрию, уговаривал народ оставить страну-под-горой, прийти сюда и помочь нам изловить убийцу. Да только время идет, а об эльфах — ни слуху ни духу. Они там что-то затевают, и чует мое сердце: когда я узнаю — что, мне это очень не понравится. Когда эльфы начинают замышлять какие-то козни, самое разумное пригнуть голову и искать ближайшее убежище. А еще гложет меня чувство, постепенно переходящее в уверенность, что я выпустил на волю ураган. И что все кому не лень в нанесенном ураганом ущербе будут винить меня… — Шин умолк, заметив, что Сюзанна опять смотрит на Полли с Хартом. — Сьюз, выкладывай, что конкретно у тебя на уме? Дождаться, пока он ляпнет ей что-нибудь, кинуться на него и вцепиться в волосы? Оставь ребят в покое. Им обоим далеко за двадцать один, и они в состоянии позаботиться о себе сами.

— Ты прав, — вздохнула Сюзанна — Поговори со мной, Шин. Отвлеки меня, пожалуйста.

— Пожалуйста. Куда подевался твой нынешний кавалер-подросток, чудо-гитарист? Его вечером не пускают погулять или много уроков задали?

— Сейчас получишь, — промурлыкала Сюзанна — И будешь долго и нудно мучаться. Он со своими дружками. Дуется на меня за то, что не распознаю в нем обреченного на творческие муки гения. Или, по крайней мере, за то, что я устала слушать его жалобы о своей слепоте. Панки — ребята потешные, но все поголовно невероятно искренни и бесхитростны. Секс меня вполне устраивал, но постоянные разговоры о музыке… Если бы мне это было интересно, я б купила себе фаллоимитатор с музыкой. Да я не переживаю. Вернется. Они всегда возвращаются. Даже ты, Шин.

— Намекаешь на то, что я такой же простой? — заносчиво выгнул бровь Шин.

— Господь с тобой…

Оживленно болтая, Харт и Полли с напитками в руках уселись за столик подальше от эстрады и танцующих и старались не возвращаться мыслями к тому, что на самом деле их глубоко волновало.

— И что же, — увлеченно спросила Полли, — что же ты выяснил о своем прошлом?

— Больше, чем ожидал. Это… Очень все непросто. А чем занялся твой отец, когда вернулся домой?

— Пытается наверстать все упущенное с тех пор, как… ушел. За несколько последних лет Шэдоуз-Фолл так изменился. А где твой Друг?

— Я его дома оставил — наедине с его любимыми мыльными операми. Дуэнья мне сегодня ни к чему.

Они снова замолчали. Тяжело говорить, когда у обоих так много, о чем говорить не хочется: многое из того, что их объединяло, было чересчур тревожным и волнующим, чтобы вот так запросто, в непринужденной беседе, начать обсуждение. Харт почувствовал, что его брови непроизвольно поползли навстречу друг дружке, и не позволил себе нахмуриться. Он не хотел, чтобы Полли решила, будто ему скучно или он сердится на нее. Харт даже не успел еще разобраться в своих чувствах к Полли. То, через что им пришлось пройти вместе, соткало между ними некую связь. Но именно обстоятельства подтолкнули их друг к другу, а не взаимная притягательность.

«Прекрасный повод для начала отношений: я воскресил отца Полли, а ей самой помог „поправить голову“».

Стоп, стоп! Как она могла чувствовать, что волновало его, когда он и сам не был уверен, кто он на самом деле такой? Харт спохватился, что чересчур много размышляет и слишком мало говорит. Полли сейчас решит, будто он дал обет молчания. Лучший способ перестать беспокоиться о том, чтобы произвести на нее впечатление и просто расслабиться, — пустить все на самотек. Здесь он в безопасности — всего лишь еще одно ничем не привлекательное лицо в толпе. Харт улыбнулся Полли, а она, почувствовав перемену в настроении спутника, благодарно улыбнулась в ответ.

Внезапно погас свет, и шум резко прекратился: отключились усилители и колонки. Словно споткнувшись, умолкли музыканты, а следом — и разговоры: в баре стало тихо. И только прозвучали первые вопросы, как вдруг здание тряхнуло. В полной темноте раздалось несколько вскриков, когда под ногами задрожал пол, затем все стихло. Громкий и уверенный голос — по-видимому, управляющего — начал излагать что-то спокойное и разумное, но его не слушали. Харт потянулся в темноту и нашел руку Полли. Почувствовав, что Полли бьет сильная дрожь, он сжал ее руку — как ему показалось — ободряюще. Клуб опять тряхнуло, на этот раз более ощутимо. Люди, сброшенные на пол, начали кричать, повсюду звенело бьющееся стекло. Воплей становилось все больше — в зале началась паника. Некоторые орали и ругались оттого, что не могли в темноте найти выход.

А затем раздался такой грохот, что заложило уши, и одну стену «Каверны» взрывом вдавило внутрь. Кирпичи, камни и расщепленное дерево пронеслись по воздуху, как шрапнель, вгрызаясь в пораженную паникой толпу с ужасающей эффективностью. Летели брызги крови, люди падали, мужчины и женщины заходились в криках страха и агонии. Взрывной волной Харта перебросило через столик, за которым они сидели, и, прежде чем упасть на пол, он в кого-то врезался.

«Только б это была не Полли», — мелькнула мысль.

Что-то сильно ударило его в локоть, и вся рука онемела. Он почувствовал, как по лицу течет кровь, но не понял — своя или чужая. Он звал Полли, но голос его терялся в суматохе. Шатаясь, Харт поднялся на ноги и попытался ощупью найти Полли, но прогремел третий взрыв, громче второго, и рухнул потолок. Крики и вопли мгновенно оборвались, утонув в грохоте обвала каменной кладки, а потом — и уже надолго — в клубе «Каверна» настала гробовая тишина.

Эш и Рия, крепко обнявшись, лежали в постели. И хотя не это было самым важным для них, ни ей, ни ему не приходило в голову пожаловаться. Рия томно потянулась, наслаждаясь тем, как ее кожа прикасается к коже Эша, и ткнулась лицом ему в шею. В спальне была приятная прохлада, и они лежали обнаженные под одной простынкой. Эш потянулся через Рию и вытряс единственную сигарету из пачки на прикроватном столике. Зажав ее в губах, он кончиком указательного пальца коснулся кончика сигареты — тот от прикосновения ярко вспыхнул и зарделся ровным жарким огоньком.

— Ты меня когда-нибудь в могилу сведешь своими штучками… — сонно пробормотала Рия.

— О, это так занимательно. — Эш перевернулся на спину, глядя в потолок; из расслабленного рта поднимался дымок. — Ну, и каково заниматься любовью с призраком, а?

Рия подняла голову и, запустив руку в волосы на его груди, на мгновение задумалась:

— Мне показалось, что ты исполнял эту роль довольно активно.

— Я забыл, как на тебя влияет секс, — простонал Эш. — Люди обычно или начинают испытывать голод, или неодолимое желание закурить. Тебя же тянет на дурацкие шутки.

— А нечего было спрашивать. Почему мужчины всегда интересуются, каково оно было? Чего вы хотите: усовершенствовать технику и увеличить продолжительность?

Эш пожал плечами и тоже с удовольствием ощутил прикосновение тела Рии.

— Просто мне подумалось: может, я показался тебе совсем… другим, поскольку я мертвый? Должны же быть какие-то изменения… Я не совсем тот человек, которого ты знала. Я — память о нем, воплощенная волевым желанием в материальный образ из плоти и крови, но память эта несовершенна. Вот тебе пример. Ты уже некоторое время лежишь всем весом своего тела на моей левой руке, но она не затекла. Я изо всех сил пытаюсь, Рия, но я не в состоянии сейчас быть в точности таким, каким я был прежде. Прости…

— Не надо, не извиняйся. Все хорошо. Я понимаю тебя. — Рия снова ткнулась лицом ему в шею, губы ее щекотали ему кожу, когда она говорила. — Да, изменения есть. Мы так с тобой резвились, что просто удивительно, как кровать не развалилась на части, однако ты даже не вспотел и дыхание у тебя не сбилось. Тело твое кажется чуточку холоднее обычного и не становится теплее, как бы крепко я тебя ни обнимала.

— Разве это важно? Я любил тебя всем сердцем, когда жил, и так же крепко люблю тебя сейчас. Вот в этом как раз изменений никаких. И не предвидится.

Внезапно пронзительный писк биппера ворвался в комнату, и Рия в сердцах застонала:

— Вот еще одна вещь, которая никогда не изменится! На работе заметили, что до меня не дозвониться больше пяти минут, и весь личный состав мэрии охватила паника. Будь я умнее, я б выкинула к черту этот биппер, а потом присягнула бы, что потеряла. Разреши позвонить от тебя? Вдруг там в самом деле что-то важное…

— Звони, звони.

Рия села на кровати и потерла кулаками глаза, Эш сел рядом. Облокотившись на переднюю спинку кровати, он со счастливым лицом наблюдал, как Рия, потянувшись к телефону на прикроватном столике, набирает по памяти номер. Все, как в прежние времена. Рия протянула руку и взяла сигарету из его пальцев, слушая длинные гудки на другом конце линии, и успела сделать две торопливые затяжки, прежде чем ей ответили.

— Говорит мэр Фрейзер. И если этот вызов не тянет на сто один процент срочности, я надеру вам задницу. Говорите.

На этом она замолчала и стала слушать. Биппер наконец затих. Пауза затягивалась, и Эш попытался что-то прочесть по липу Рии, однако оно казалось невозмутимо спокойным. Это было ее профессиональное, государственное лицо. Он забрал сигарету, и Рия не заметила этого. Она несколько раз что-то проворчала и неразборчиво произнесла несколько фамилий. Взгляд ее был где-то далеко, и наконец абсолютно спокойным голосом она спросила, насколько все плохо. Выслушала ответ и медленно кивнула, будто именно это и ожидала услышать.

— Хорошо, я прямо сейчас выезжаю. Вызовите остальных членов Совета, и пусть никто не расходится, пока я не приеду. Продолжайте пытаться наладить связь с шерифом и пошлите кого-нибудь в галерею Мощей, пусть дубасит в дверь Времени, пока тот не откроет. Он не может нас оставить в такой момент. — Положив трубку с чуть заметным ожесточением, Рия взглянула на Эша: — Вот это да… Шэдоуз-Фолл подвергся атаке неизвестной и могущественной силы. Весь город. Кто бы ни был этот враг, в его распоряжении целая армия, причем хорошо обученная, черт их возьми! У них в руках уже несколько ключевых позиций, и они пытаются нарушить сеть нашей связи. Некоторые районы города подвергаются артобстрелу. При поддержке вертолетов танки и транспортеры вторглись в город со всех сторон, не встречая сопротивления. Наша защита развалилась. И никто не знает почему. Мои люди в панике. Время не отвечает. Он закрыл Дверь в Вечность и изолировал город. Никто не может покинуть его, хотя завоеватели вошли сюда совершенно беспрепятственно. Нашего славного шерифа в участке нет, и ни один из его помощников не в курсе, где он может быть. Наверное, где-нибудь накачивается. Я должна возвращаться, Леонард. Захватчики просто сметают горожан. Возможно, мне удастся хоть как-то собрать наши силы…

— Я еду с тобой, — сказал Эш. — Не для того я с таким трудом нашел тебя, чтобы снова потерять. Может, тебе понадобится кто-нибудь, кто сможет тебя прикрыть.

Рия коротко кивнула и сбросила ноги с кровати. Хватая одежду, с отчаянной поспешностью оба стали одеваться. Рия управилась первой и устремилась к двери, а потом — вниз по лестнице. У нижней ступени стояла Марта Эш. Рия приостановилась, осознав вдруг, какой у нее растрепанный вид и что мать Леонарда должна чувствовать, однако Марта лишь тепло улыбнулась:

— Я очень рада, что вы снова вместе, милая. Ему так тебя не хватает.

— Да… Мне тоже так кажется. Но нам надо срочно уехать. В городе произошло нечто серьезное. — Она помедлила в нерешительности и продолжила: — Марта, мне кажется, будет лучше, если вы и Томас побудете некоторое время в доме, не выходя наружу. Не открывайте никому дверь, не подходите к окнам. Это необходимые меры предосторожности. — Рия замолчала: по ступеням сбегал Эш, застегивая на ходу рубашку. — Леонард, поторопись, а то уеду без тебя. До встречи, Марта. Счастливо…

Она чмокнула Марту в щеку, развернулась и почти бегом направилась к входной двери, Эш — за ней. Они забрались в машину, Рия села за руль и тут же завела мотор, резко воткнула передачу, и машина рванулась по дорожке, затем выехала на шоссе. Все это произошло так стремительно, что Эш не успел пристегнуть ремень.

— Мне, конечно, это делать необязательно, — сказал он, рывком проверяя надежность ремня. — Но мне нравится делать вид, что я настоящий. Кстати, отличная машина. Гораздо лучше, чем твоя прежняя. Неужто Совет наконец разродился и выделил деньги на новую машину для мэра?

— Нет, — ответила Рия, резко входя в поворот. — Просто мне надоело ждать, я купила новую машину и выслала им чек. Они до сих пор обсуждают это на заседаниях.

Эш улыбнулся, но тут же улыбка сошла с его лица:

— Как думаешь, кто это? Захватчики?

— Черт их знает. Похоже, их целая армия, но возможно, это все домыслы, слухи и преувеличения. Большинство донесений о них просто истерического характера. Дело не в том, сколько их, а в том, что защита города в настоящий момент должна их удерживать. Кто-то на пульте заснул, и, как только я выясню кто, я лишу его первичных половых признаков…

Эш вдруг нахмурился, взгляд его будто ушел в себя:

— Рия, притормози, там впереди что-то, сразу за следующим углом…

Рия автоматически ударила по тормозам, и они вошли в поворот достаточно плавно, чтобы совсем замедлиться перед контрольно-пропускным пунктом с командой из шести солдат в общевойсковой форме. КПП представлял собой два бетонных блока, скрученных вместе мотками колючей проволоки: просто и эффективно. Рия остановила машину, но двигатель глушить не стала. Только когда военные приблизились, Рия заметила, что все они были вооружены автоматами. Солдаты казались молодыми и крепкими, несговорчивыми и профессиональными. Тем не менее Рия подняла на них глаза и строго сказала:

— Кто вы такие, черт возьми, и кто вам дал право перекрывать дорогу? Я чуть не разбилась.

— Заглушите двигатель и выйдите из машины, — скомандовал один из солдат. По тому, как он это произнес, и по тому, как другие на это реагировали, он, скорее всего, был в группе старшим. — Я сержант Кроуфорд, Священный орден крестоносцев армии Господней. Этот город сейчас находится под нашей защитой, и в городе объявлено военное положение.

— Под защитой? — переспросила Рия, не делая никаких движений, чтобы выйти из машины. — От кого, черт вас возьми, вы нас защищаете?

— Крестоносцы чего? — тоже спросил Эш.

— Выходите из машины, — ровным голосом повторил Кроуфорд. — Если не сделаете это добровольно, я прикажу моим людям вытащить вас оттуда. Догадайтесь, какой способ удобней.

Он открыл дверь со стороны Рии и, похоже, совсем не шутил. Рия фыркнула, выключила зажигание и вышла с таким видом, будто давно собиралась это сделать. Эш выбрался со своей стороны. Его ноги едва коснулись асфальта, как тут же два солдата подхватили его, развернули и пригнули над капотом автомобиля. Один крестоносец удерживал его, в то время как другие обыскивали с профессиональной тщательностью. Рия сверкнула глазами на Кроуфорда.

— Меня вы тоже собираетесь обыскивать?

— Думаю, в этом нет необходимости. Но я должен проверить вашу сумочку.

Рия опять фыркнула и резко сунула ему сумочку. Сержант открыл ее и вывалил содержимое на капот. Помешав в горстке безделушек пальцем, сержант выудил водительское удостоверение и, пока Рия сгребала содержимое обратно в сумочку, стал изучать, а затем вдруг выгнул бровь и ухмыльнулся:

— Ребята, вот удача так удача! Это мэр Рия Фрейзер. Одна из тех, кто управляет этой помойкой. Ваше имя в моей Красной книге, мэр Фрейзер. Понимаете, что это означает? Ну, прежде всего это означает, что вы подлежите аресту и доставке моему начальству для допроса. Также это означает, что мы вправе сделать с вами все, что нам заблагорассудится, лишь бы вы были в состоянии отвечать на вопросы. И никто нас за это не накажет. Мое начальство очень вас не любит. Уверен, город кишит всеми видами неприятных сюрпризов для занявшей его армии. Сейчас вы расскажете о них подробненько, чтобы я мог предупредить своих.

— Или? — спросила Рия.

— Или заставим вас наблюдать, как мы используем вашего дружка в качестве подвесной груши. Так что если нет желания выслушивать его вопли, давайте будем сотрудничать, мэр Фрейзер.

— А времени у нас полно, — встрял один из солдат. — Мы намного опередили график. Солидный запас времени для игр и забав. Я так мыслю, для начала нам надо уболтать ее стать поуступчивее, а? Она, похоже, сотрудничать готова, только хочет, чтоб ее поуламывали.

— Не трогайте ее, — сказал Эш.

С потрясающей скоростью солдат повернулся и врезал кулаком Эшу в живот. От мощного удара Эш перегнулся пополам, и лицо его встретило поднятое колено солдата. Рия закричала, и Кроуфорд, прижав ей руки к бокам, оттащил от машины. Эш откинулся спиной на капот, тряся головой. Солдат обеими руками сгреб его за грудки и швырнул спиной о крыло машины, потом еще и еще. Машину качало от ударов, и Рия с болью слушала, как бьется тело Эша. Он ни разу не вскрикнул. Солдат остановился, переводя дух и радостно скалясь.

— Камэн, как всегда, галантен, — сухо обронил Кроуфорд.

— Он ведь жив, правильно? — сказал Камэн. — Пока еще. Почему бы тебе не взять мадам под ручку и не найти местечко, где можно было б прилечь с комфортом, а мы тут пока разомнемся с нашим новым приятелем. Кстати, сержант, постарайтесь быть джентльменом. Не хотелось бы иметь дело с поврежденным имуществом, когда придет наша очередь.

— Не сомневайся, — сказал Кроуфорд. — Посмотрим, удастся ли тебе уболтать его выдавить хоть один звук. Может, это в свою очередь поможет уболтать госпожу мэра стать более сговорчивой и более… ответственной.

Рия резко опустила каблук ему на ногу, и сержант ослабил захват — скорее от неожиданности, чем от боли. Рывком освободившись от Кроуфорда, Рия бросилась к Эшу, но два солдата перехватили ее, прежде чем она успела сделать пару шагов. Подошел Кроуфорд. Он и Рия тяжело дышали, но сержант ухмылялся. Ухватившись за воротник блузки Рии, он рванул ее, обнажив грудь.

— Не трогай ее, — раздался голос Эша.

Солдаты повернулись и посмотрели на него. В голосе Эша послышалось что-то новое, что-то… необычайно тревожное. Камэн отшатнулся назад, а руку Кроуфорда отбросило от груди Рии. Несмотря на перенесенные побои, на лице Эша не было ни ушибов, ни кровоподтеков. В одно мгновение, ничего не говоря и не предпринимая никаких действий, Эш вдруг сделался страшен. Он поднялся и пошел, став вдруг тем, кем он был на самом деле, — мертвец пошел на солдат, не трогая их, но просто демонстрируя, что он есть такое. Кровь застыла у них в жилах; запинаясь, они попятились, панический ужас сжимал их сердца. Они даже не пытались стрелять. Они знали, что бесполезно. Они видели смерть на лице Эша и слышали ее зов в его голосе, и ни один из них не вынес этого.

Камэн бросился бежать первым, рванув к лесу у дороги. Он даже не оглянулся проверить, бегут ли за ним товарищи. Те тоже метнулись следом, головы их переполняли лишь страх и паника. Кроуфорд на бегу кричал и не понимал отчего. Рия смотрела им вслед. Страх едва коснулся ее, но и этого было достаточно, чтобы понять, почему побежали солдаты. Эш выглядел сейчас абсолютно нормальным, страх остался лишь в памяти, и Рия поспешила к Леонарду убедиться, что он невредим.

Эш кивнул на машину:

— Рия, давай за руль. Поехали скорей отсюда.

Она кивнула и забралась на сиденье. Эш уселся рядом. Пока он закрывал дверцу, машина успела объехать баррикаду и набрать скорость. Рия вела быстро, но аккуратно, помня о других КПП, возможно установленных на дороге. Костяшки ее пальцев, сжимающих рулевое колесо, побелели.

— Лихо ты их… — наконец проговорила она, неудачно попытавшись придать голосу профессиональное спокойствие.

— Лихим быть просто, если знаешь, что неуязвим, — ответил Эш. — Я очень боялся за тебя.

— А я очень боюсь за город. Если из таких вот ублюдков состоит занявшая город армия… Надо найти безопасное место, собраться всем, обсудить обстановку, перегруппировать силы… Если еще остались здесь безопасные места…

— Лучше не отвлекайся, — сказал Эш. — Следи за дорогой.

С воем, как стая взбешенных запахом крови волков, крестоносцы ворвались в Шэдоуз-Фолл. В панике люди выскакивали из домов, с криками бежали по улицам, а крестоносцы стреляли им в спины. Солдатам был дан приказ терроризировать жителей города и делать их неспособными к сопротивлению. Тех, кто сопротивление оказывал, просто сметали. Зловеще и грозно лязгая гусеницами, по пустеющим улицам шли танки, при первой же возможности открывали огонь из орудий по зданиям, имеющим хоть малейшее отношение к городским властям, и обращали их в руины. Густой дым закрывал солнце. Крестоносцы несли смерть и разрушение в Шэдоуз-Фолл. Они смеялись, шутили и пели хвалу Господу, неумолимо приближаясь к центру города и своей главной цели — Саркофагу Времени.

Три члена Городского совета собрались в комнате заседаний, где их и обнаружили крестоносцы. Офицер, сверившись со своим списком, нашел их имена и приказал одному из членов Совета выйти вперед. Тот, моргая от нерешительности, повиновался, и офицер спокойным голосом приказал солдатам расстрелять его. Два других чиновника едва успели разинуть от удивления рты, как пули крестоносцев, подбросив над полом несчастного, швырнули его тело назад, — ударившись спиной о стену и оставляя на ней длинный кровавый мазок, оно медленно сползло на пол. Крестоносцы вытолкали оставшихся двоих из комнаты, и те, предоставленные самим себе, побрели с побелевшими от шока глазами. Офицер отдал приказ поджечь здание, и подчиненные, выполняя его, от души веселились. Они старались во имя Господа, и душа их пела…

Однако, несмотря на то что захватчики преодолели окраины и вошли в более плотно застроенные и запутанные центральные районы города без особых потерь, наступление неожиданно начало притормаживать. Карты были бесполезны. Идет колонна по улице, и улица неожиданно становится совсем другой, а то и повернет вдруг непостижимым образом в противоположном направлении. Время тоже менялось — внезапно, без предупреждения, со дня на ночь, и наоборот. У захватчиков был перечень стратегических зданий и районов, которые требовалось захватить в первую очередь, но ни те ни другие почему-то не обнаруживалось там, где они должны были находиться. Казалось, будто сам город старался сбить крестоносцев с толку. Они хватали людей на улицах или выволакивали из домов и требовали показать дорогу, но даже несмотря на то, что горожане были слишком напуганы, чтобы лгать, они были неважными помощниками захватчикам.

В пределах границ Шэдоуз-Фолла были миры внутри миров, и даже законы природы здесь не имели постоянства. Жаркое лето сменялось лютой зимой, и встречались в городе места, где двигатели танков и транспортеров беспричинно глохли и не заводились, хотя внешних повреждений и не было. Солдатам одного взвода показалось, что они видят вооруженную вражескую группу, намеревающуюся напасть на них, а когда открыли огонь, обнаружили, что обстреливают свои тыловые части. Другие подразделения начинали плутать в джунглях или на открытых равнинах или же ни с того ни с сего впадали в бешенство, попав в незнакомую обстановку.

Один взвод оказался отрезанным от основных наступательных сил и вскоре безнадежно заблудился. Солдаты собрались у дорожного указателя в надежде определиться, где они, но лишь обнаружили, что надписи на указателе менялись, когда они не смотрели на него, а когда смотрели — складывались в информацию абсолютно бесполезную и противоречивую. Крестоносцы обругали его, а он в ответ обругал их. Они изрешетили его пулями, и он свалился на землю. На табличке появилась надпись: «Ох, я умираю». Солдаты все сгрудились вместе и, вопя от злости, начали топтать его. А затем, вконец разочарованные, стали поливать из автоматов близлежащие здания и ржали, когда из домов неслись крики.

Любое живое существо, обликом хоть капельку отличное от человеческого, тут же пристреливалось: офицеры крестоносцев вбили в головы солдатам, что это демоны, дьяволы, неестественные создания, само существование которых было насмешкой над Всевышним. И солдаты расстреливали единорогов и грифонов, мультяшных животных и друзей детства. Кое-кто из несчастных пытался сдаваться, но не было милости у крестоносцев ко всему нечеловеческому.

Обитатели Нижнего мира разбежались и забились в потаенные щели и норы, так стремительно бросившись врассыпную, что захватчики не успели и глазом моргнуть. Однако некоторые быстро бегать не могли, других выследили и выкурили из убежищ, и они погибли с пулей в голове или забитые прикладами. Меж горящих зданий кровавыми кучами лежали их маленькие жалкие тушки, чистые глаза их были пусты и невидящи.

Крестоносцам наконец удалось разыскать центральный железнодорожный и автовокзалы и занять их, чтобы остановить и в дальнейшем предотвратить бегство горожан или прибытие подмоги защитникам. Выяснилось, что некоторым людям бежать удалось, но солдаты с беспокойством разглядывали странные указатели направлений и названия станций на табло и не пытались преследовать беглецов. Следующими были захвачены радио— и телестанции, и крестоносцы начали транслировать распоряжения и указы. Всем горожанам было приказано соблюдать спокойствие и оставаться в своих домах. Попытки к бегству будут расцениваться как признак виновности. Все нечеловеческие живые существа и формы жизни должны быть немедленно переданы оккупационным силам для дальнейшего уничтожения. За укрывательство указанных существ — смерть. За сопротивление властям — смерть. Телеэкраны показывали горящие разрушенные здания с выбитыми окнами. Всюду лежали тела убитых и умирающих, брошенные продолжавшими упорное и беспощадное наступление крестоносцами.

Там и здесь возникали очаги сопротивления, но были они разрозненные и изолированные. Вопреки всем предсказаниям и предчувствиям, город был застигнут врасплох. И несмотря на все усилия города замедлить или остановить наступление, крестоносцы продолжали безжалостно давить и давить. Ключевой объект наступления был для них Саркофаг Времени, а далее, после его захвата, — галерея Инея и Мощей. Они рвались к Дедушке-Времени и Двери в Вечность.

С начала штурма прошло несколько часов, а кто-то говорил — дней, но в итоге передовые части ворвались в парк и впервые лицом к лицу столкнулись с настоящим сопротивлением. Контрудар был нанесен со всех направлений одновременно — целая армия металлических автоматов, на бегу тускло поблескивая во мраке, обрушилась на крестоносцев с безмолвной яростью. Кровь хлестала из-под металлических кулаков, но выражения нарисованных лиц оставались неизменными, когда автоматы рвали захватчиков на части, убивая и калеча с холодной, расчетливой эффективностью.

Крестоносцы отступили, очистив себе сектор обстрела, и открыли огонь из автоматического оружия. Пули не столько пробивали металлические тела, сколько отскакивали, и тем не менее некоторые автоматы падали, поскольку огонь разбивал незащищенные узлы и сочленения. Часовые механизмы, не обращая внимания на потери, продолжали напирать и шаг за шагом, пядь за пядью, оттесняли крестоносцев от их цели, пока наконец те опять не оказались на окраине парка.

Захватчики попытались перегруппировать свои силы; их военный профессионализм заметно пострадал от потерь и нечеловеческой неудержимости врага, и пока они медлили, пал густой туман и укутал парк. Автоматы отступили, один за другим беззвучно растворяясь в белесой пелене. Повисла напряженная тишина, и крестоносцы медленно опустили оружие. Вскоре они начнут укреплять позиции, запрашивать подкрепления и более мощное вооружение, сейчас же они просто стояли и пристально вглядывались в туман, слыша, но еще не осознавая, как первые признаки поражения тревожными звоночками встрепенулись в их душах.

Некоторые места Шэдоуз-Фолла были старше остальных. В древнейшем из таких мест древний круг вкопанных стоймя камней приветствовал зарю, как приветствовал ее все неисчислимые столетия прежде, — недвижимый, безмолвный и ждущий лишь, когда его разбудят и востребуют его волшебную силу. В этот круг сто мужчин и женщин, забыв былые разногласия и споры, пришли и встали, образовав новый круг внутри круга древнего. Рука об руку встали друиды и евреи, христиане и мусульмане вперемежку с последователями викканства [18] и «Золотого рассвета». В другое время подобная встреча наверняка бы вылилась в горячий спор с применением аргументов в виде ударов кулаками, а то и ножей, но сегодня во имя спасения города им пришлось объединиться и создать новый союз. Один и тот же внутренний голос позвал их в круг камней, чтобы защитить Шэдоуз-Фолл от крестоносцев. Потому что сказано: враг моего врага — друг мне. Или, по крайней мере, мой союзник.

Они воссоединились, взялись за руки, как только первый лучик зари пробился сквозь камни, и древняя музыка всколыхнула их души, вырвавшись на волю песней. Волхвы пели, и сила пылала в них — сила дикая, древняя, родившаяся на заре времени задолго до того, как человек познал ремесла и науки и сделал выбор в пользу того, чтобы остаться в стороне от естественного порядка. Это было колоссальное, прихотливое, непредсказуемое волшебство, лютое, жестокое и неистовое, но волхвы воззвали к этой древней силе камней и подчинили ее своей воле. Они черпали силу из всех древних источников: из луны и приливов, из строгих линий полей и путаницы ветвей чащоб, из света, что сияет во всем живом мире. Мятежное и неистовое волшебство, сотворенное в круге волхвов, бешено крутилось в поисках выхода. Давление неумолимо росло, сила его, стремясь вырваться, визжала и скрежетала, но волхвам пока удавалось сдерживать ее. Зачерпнув крошечный фрагмент этой силы, они послали свои умы в полет над осажденным городом — взглянуть, как далеко удалось продвинуться крестоносцам. Они наблюдали и запоминали, и сердца их становились холодными, как камень.

Крестоносцы двигались к Шэдоуз-Фоллу со всех сторон: длинные колонны танков, бронетранспортеров и пехоты. Вертолеты шли на бреющем полете, как раздраженные насекомые, разведывая путь впереди. Крестоносцы шли тысячами, с воем врываясь сквозь бреши в городской защите, которые могли образоваться только при чьем-то пособничестве изнутри. С именем Господа на устах солдаты с боями неуклонно продвигались вперед, направляясь к сердцу города, сжигая и убивая. Горожане с воплями бежали от них, и крестоносцы оставляли за спиной разрушение и крики умирающих.

Волхвы воочию увидели резню жителей Нижнего мира и разрушение города и уже были не в силах сдерживать ярость. Неистовое волшебство, обретшее образ и форму из холодной ярости волхвов, все же вырвалось на волю и обрушилось на наступающих крестоносцев. С этого момента армию Господню как сглазили. Техника ломалась, двигатели глохли, авария следовала за аварией. Люди падали и ломали ноги. Горючее обращалось в воду. Оружие отказывалось стрелять или же взрывалось у солдат в руках. Как мертвые пчелы, падали с неба вертолеты. Атака крестоносцев захлебнулась — они остановились по всему фронту наступления.

Вот тогда захватчики и применили свое секретное оружие: жрецов-чародеев, отдававших веру своему видению Бога и фанатично преданных делу крестоносцев. Сила их волшебства была родом из темных уголков мира и еще более темных уголков их сердец, хотя в этом они ни за что бы не признались. Цель оправдывает средства, проповедовали они, когда вообще что-то говорили: все что угодно можно оправдать, когда это совершается во имя Господа. Жрецы воззвали к своему темному колдовству и швырнули его в волхвов. Только древняя сила стоящих камней защитила последних, и порча, что они напустили на крестоносцев, в одно мгновение была снята. Моторы взревели, оружие снова начало стрелять, и наступление возобновилось. Волхвы ожесточились, собрались с силами, запели громче и снова швырнули дикое волшебство вниз.

На этот раз оно с ревом встряхнуло естественный мир — и теперь крестоносцам противостояла погода. Ниоткуда задули ветры, и с небес хлынули ливни. Снег, град и обледенение обрушились на солдат, и ослепительные солнца заставили кровь кипеть в их жилах. Громыхал гром, заставляя вздрагивать весь мир, и молнии били с неба, раскалывая танки и швыряя пылающие вертолеты, как объятых пламенем птиц, с неба на землю. И вновь жрецы нанесли ответный удар, разбив чары волхвов над природой, и стихия улеглась, и снова стало тихо. Жрецы были сильны в своем фанатизме и могли черпать силы в вере не только своей, но и всей армии. Волхвы же рассчитывали на одних себя и на силу камней и знали, что этого недостаточно. В особенности теперь, когда жрецы их обнаружили.

Взвод солдат отклонился от направления главного удара вторжения и устремился прямо к кругу камней. До них было полчаса ходу, а то и меньше. Не оставалось времени ни на обдумывание, ни на разработку операции — лишь на безрассудство и удачу. Волхвы еще крепче сжали руки друг другу, и их голоса воспарили в новой песне. Они взывали к тем, кто шагал по Нижней дороге — дороге, захваченной душами умерших, незаметно подступивших к Шэдоуз-Фоллу и к Двери в Вечность. Большинство мертвых не слышало, да и не могло слышать их, но недавно погибшие жители Шэдоуз-Фолла, убитые крестоносцами, воздержались от своего последнего путешествия, чтобы еще раз — последний — помочь защитить свой город. Они сгинули в каменном кольце, отдавая последнее, что отдать могли, — самих себя.

Новая сила с ревом явилась на свет и пошла кружить по радиусу кольца, а волхвы отчаянно пытались обуздать ее и установить над ней контроль — пусть даже интуитивный, но на данный момент и это должно было помочь. Они придали силе образ и форму, как в геомантии [19]: наполнили ее волшебством Земли и всего живущего на ней. Волхвы пели, их голоса были хриплыми и напряженными, но такими искренними — и Земля услышала.

Взвод крестоносцев приближался. Времени осталось только на одно последнее заклинание. Волхвы могли атаковать основные силы наступающих и защитить себя, но либо то, либо другое. К чести волхвов, они не колебались. Они запели песню и воззвали к тому, что жило глубоко под землей — древнему, жуткому и изумительному своей мощью, и наступление главных сил снова остановилось, как только крестоносцы почувствовали его приближение.

Земля задрожала под их ногами, словно недалеко от поверхности по туннелю летел поезд подземки. Но земля дрожала все сильнее, будто сквозь земные пласты поднималось к ним нечто огромное и могучее. Наконец по поверхности побежали трещины, затем земля, лопнув, раскрылась и явила взору громадные белые сегменты Кромм Круача, Великого Червя.

Волхвы наблюдали за продвижением Червя, в то время как танки, джипы и солдаты исчезали в провалах ширящихся трещин. Волхвы наблюдали, как Червь вырвался наружу, разбрасывая танки и бронетранспортеры, словно игрушки. Земля глотала вопящих солдат, продолжая трястись от движения разгневанного чудовища. Лишь только показались над провалами необъятные белые сегменты Червя, крестоносцы открыли по ним огонь, но вреда монстру от их стрельбы было чуть. Он был слишком огромен, а пули и снаряды ничтожно малы. Гигантская дыра вдруг распахнулась под одним взводом, поглотив людей и машины, а затем края провала с грохотом сомкнулись, как только Кромм Круач захлопнул широченный рот, и крестоносцы исчезли — будто их и не было вовсе.

И пока свирепствовал Червь, по обеим сторонам его невидимого с поверхности подземного пути падали здания. Дома рушились внезапно, будто вся сила истекла из них в одно мгновение. Чем больше здания кренились, тем больше трещин пронизывало их стены, и они медленно падали стенами внутрь, когда под ними проползал Червь. Невинные жители погибали под обломками, и воздух переполняли крики раненых и придавленных. С ужасом видя такое, волхвы сменили песню, приказав Кромм Круачу вернуться в глубины, но он сопротивлялся их приказу с неторопливым и непреклонным упорством: впервые за многие века он был свободен и по своей воле ползти обратно не собирался.

У волхвов уже не оставалось сил, чтобы заставить его вернуться, и они это знали. Они также знали, что отделившийся взвод крестоносцев уже совсем рядом. Они не могли остановить Червя и не могли защитить себя, поскольку их обнаружили, и волхвы сделали единственное, что им оставалось. Они позволили крестоносцам ворваться в каменный круг и без всякого сопротивления дали себя расстрелять. Их песня угасла — безмолвные, волхвы лежали кровавой грудой среди камней. Но в последние мгновения они успели черпнуть волшебства, порожденного их собственными смертями, и с его помощью обуздали Червя и отправили его обратно в недра Земли. Не все оружие можно применять. Землю перестало трясти, здания больше не дрожали, и люди начали искать в развалинах выживших.

Крестоносцы помочились на тела волхвов, разметали камни круга взрывчаткой и отправились догонять своих.

Фрэнк Морзе, уже побывавший в городе в роли киллера, обнаженный и без оружия шел через хаос и разрушение, и его нимало не трогало ни первое, ни второе. Повсюду на его пути слышались выстрелы — братья-крестоносцы пристреливали разбегающихся тварей и поджигали их логова. Но, даже несмотря на сопротивление некоторых жителей города, никто Морзе не трогал. Со счастливым лицом он вышагивал в первой линии наступающих, восхваляя Всевышнего и проклиная еретиков, и душу его согревала радость сознания того, что он доказал, что заслужил покровительство Господа. Да он и не сомневался в этом. Он был безупречен, и чист, и непреклонен в своей непримиримости к безбожникам. Обводя взглядом пламя и дымы пожаров, слыша вопли и стенания горожан, он громко смеялся. Господь вел его, и мир становился таким, каким должен быть, или вскорости таковым станет. Вот-вот крестоносцы отобьют у безбожников Дверь в Вечность, возьмут ее под свой контроль и займут наконец достойное место в этом грешном мире — место правителей. Слово Божье должно стать беспощадным законом, и да поможет Бог виновным.

Некоторые из братьев-крестоносцев пали, поскольку горожане оказывали сопротивление, яростно бросаясь на солдат Господа, как загнанные в угол крысы. Некоторые из братьев не смогли подняться, и Морзе пробормотал молитву за упокой их душ. Коротенькую такую молитву, потому как долгой они, в общем-то, не заслуживали. Будь их вера так же чиста и свята, как его собственная, они бы не пали от рук неверных. Тут он повернул за угол — и все вдруг разом стихло. Он быстренько огляделся и никого из наступавших не увидел. Улица была пустынна, дома стояли целы и невредимы. Он, видимо, не туда забрел. Морзе поспешно вернулся за угол, но и там оказалась безлюдная улица. Каким-то образом оторвавшись от своих братьев, он, абсолютно голый, очутился на вражеской территории. Морзе ощутил острый укол паники и жестко подавил ее. Ведь он не один. С ним Господь Бог — Он защитит своего солдата. А вдруг это своего рода испытание…

Морзе услышал, как что-то начало приближаться к нему с другого конца улицы, и резко обернулся. Невысокая темная фигура медленно, но неуклонно шла навстречу. Руки его дернулись схватиться за оружие, которого у него не было. Фигура вышла из тени на свет, и сердце Морзе екнуло. Он знал это существо, и оно знало его. Четырехфутовый плюшевый медвежонок с золотисто-медовой шерстью и черными смышлеными глазками остановился как вкопанный в дюжине шагов от крестоносца. На нем был тот же ярко-красный жилет и ярко-синий шарф, в лапах — автоматическая винтовка. Патронташи перечеркивали грудь и свешивались едва не до пят. Морзе никогда прежде не слышал о Мишке. Его родители берегли сына от таких тривиальных и не имеющих отношения к реальному миру игрушек. В его жизни не было места для сказок и волшебства — даже в детстве. Но Мишку он помнил по инциденту на кладбище Всех Душ. И помнил, как стрелял в него и не смог подстрелить. И как, уже почти забравшись в вертолет и думая, что спасен, почувствовал, как этот звереныш своей поганой лапой схватил его за лодыжку и едва не сломал ее. До сих пор синяки оставались.

— Дьявол, — выпалил Морзе. — Я не боюсь тебя! Со мной Бог.

— А, старый знакомый, — ответил Мишка. — Ты подстрелил моего друга. И меня бы подстрелил, если б мог. Но теперь у меня есть пушка, а у тебя — нет. Ну что, диверсант, последнее слово будет?

— Ничего ты мне не сделаешь. Господь поразит тебя.

— Ты подстрелил моего друга, — повторил Мишка, и впервые дрогнула в сомнении душа Морзе. Было нечто в голосе Мишки, в его глазах — какая-то застылость и непреклонность. Морзе попытался улыбнуться. Ну никак не мог он всерьез воспринимать плюшевого медвежонка с винтовкой в лапах. Однако очень уж пугающе и взаправду выглядело оружие, и чем больше он думал об этом, тем реалистичней выглядел Мишка. Холодным ветерком обдало Морзе, и, вздрогнув, он попытался встать более прямо, чтобы дьяволенок не думал, что крестоносец дрожит от страха. Мишка поднял винтовку и прицелился, и бесконечно долгие пару секунд оба просто стояли и смотрели друг на друга

А затем Мишка вдруг опустил винтовку, посмотрел на нее и тихонько вздохнул. Потом опустился на колени, осторожно положил оружие на землю, снял с себя патронташи и положил рядом. Выпрямившись, он посмотрел Морзе в глаза.

— Нет, — тихо, но решительно проговорил он. — Я не убийца и не дам тебе сделать меня таковым. Это было бы предательством всего, что я значу в детских душах. Сказал бы сейчас: «Чтоб ты в аду сгорел», да только, по-моему, ты сейчас уже там.

Плюшевый Мишка развернулся и зашагал прочь, а Морзе стоял и смотрел ему вслед. Мишка свернул за угол и был таков, и паралич, внезапно сковавший Морзе, исчез. Он рванулся вперед, подхватил с земли винтовку и бросился вслед за Мишкой. Этот маленький гаденыш осмелился угрожать ему, осмелился сделать так, чтобы он испугался… Морзе вылетел из-за угла с винтовкой наготове и резко остановился, чуть не столкнувшись с одним из крестоносцев.

— А, вот ты где, Фрэнк, — воскликнул майор, командир его подразделения. — Показалось, что на минутку потеряли тебя. Неудивительно, конечно, в этой неразберихе, но постарайся держаться с нами вместе. Времени на поиски нет. Вижу, оружие себе нашел. Молодец, такие ребята мне по душе — инициативные. Думаю, ты доказал, что хотел. Пойдем, мы тут выслеживаем одного демона, и, если повезет, он приведет нас туда, где засели остальные.

Майор замолчал и посмотрел в другой конец улицы. Морзе проследил за его взглядом. Большой мультяшный пес, около пяти футов высотой и в отвратительно сидевшем на нем белом костюме, в коротких гетрах, неуклюже ковыляя, пытался скрыться от крестоносцев. Похоже, он был стар, с белыми, седыми волосками на морде, длинные уши безжизненно болтались. Пес оглянулся, увидел преследователей и попытался прибавить ходу. Майор засмеялся:

— За ним, ребята! Не упускайте его из виду. Добудьте мне его уши. Давай, Фрэнк, вперед. Не отставай, хватай удачу за лапы!

Солдаты бросились догонять пса, который, казалось, вот-вот рухнет без сил, однако каким-то образом умудрялся опережать своих преследователей. Крестоносцы орали и хохотали на бегу, паля иногда в воздух, потешаясь над тем, как от выстрелов подскакивает и жалобно взвизгивает собака. Морзе не смеялся. Пес казался достаточно безобидным, но он уже ничему не верил в этом покинутом Господом городе. Кроме того, он был не в цирке, а при исполнении. Смех — проявление легкомыслия, к тому же смех отвлекает внимание.

Пес вбежал в узкий переулок, крестоносцы — за ним, ухая и хохоча. Однако в переулке пес будто сквозь землю провалился. Солдаты резко остановились и начали озираться. Переулок оканчивался тупиком, никаких ответвлений и выходов. Собаке деваться отсюда было просто некуда. Морзе почувствовал, как что-то холодной рукой сжало ему сердце, и повернулся к майору:

— Выводите отсюда людей, это ловушка.

— Спокойно, Фрэнк. Сейчас найдем, где он тут прячется. Не мог же он испариться. Здесь наверняка какая-нибудь потайная дверь — она приведет нас ко всей своре. Чего ты переживаешь. В конце концов, это просто барбос.

— Нет, — донесся вдруг спокойный голос из тени. — Не просто барбос. А барбос мультяшный.

Пес вдруг вышел на свет, и крестоносцы беспокойно зашевелились. Он стоял, вскинув голову, и взгляд его был холоден и прям. Он больше не казался старым и безобидным. Он ухмылялся — скалился, и пасть его, неестественно растянувшись, обнажала большие квадратные зубы.

— Я не настоящий, — продолжил пес. — И хотя живу в реальном мире, все еще сохраняю кое-какие особенности сказочного мира мультфильмов, в котором был рожден. Например, я могу стать больше… — В одно мгновение он вырос высотой в двадцать футов, раздувшись, как шарик, и крестоносцы попятились, целясь в него из автоматов. — Или, к примеру, меньше. — Он вдруг стал не больше мышки и шмыгнул между ногами крестоносцев. Они закричали, затопали ногами, но он выскочил из толчеи невредимый. Пес вернулся на прежнее место, обретя прежний размер, и сел, гадко ухмыляясь лишенным мужества солдатам. Теперь он демонстрировал свои клыки и чуть выпущенные из подушечек лап довольно свирепого вида когти. — А на тот случай, если вам не все понятно, я привел с собой пару приятелей.

Тени дрогнули, обратившись в клыки и глаза, и на свет вышли монстры. Они вырастали, уменьшались в размерах и меняли очертания с тошнотворно тягучей, плавной легкостью. У них были зубы, когти и неправдоподобно огромные мышцы. В мультфильме они показались бы забавно смешными, но в реальной обстановке были омерзительными и жуткими, каковыми и были всегда в детских кошмарных снах.

Один из крестоносцев вдруг запаниковал. Скинув винтовку к плечу, он открыл огонь, и какое-то мгновение палили все остальные. Переулок наполнился дымом и треском безостановочных очередей. Наконец один за другим солдаты прекратили огонь и опустили оружие. Дым рассеялся, а монстры остались на месте, жуткие и невероятно реальные — как в цветном кино. Пока крестоносцы вглядывались в них, раны на изрешеченных пулями телах затянулись. Формы тел монстров менялись с ужасающей простотой, и один из солдат вдруг захныкал. Монстры захохотали, хотя в их облике абсолютно ничего смешного не было. Пес продолжал ухмыляться.

— Можете не стараться, бесполезно. Мы мультяшные, а в мультиках нет ничего невозможного. Ничего!

Монстры начали раздуваться, заполняя собой пространство между домами, и обрушили на крестоносцев клыки и когти. Переулок наполнился воплями, жутким хохотом и негромкими звуками раздираемой плоти. Мультяшки рвали солдат на куски и играли этими кусками, не переставая хохотать.

Фрэнк Морзе повернулся и бросился бежать в ту самую секунду, когда монстры пришли в движение. К моменту, когда раздались первые вопли, он уже летел со всех ног из переулка. Патронташи больно колотили по голой груди и спине, про винтовку в руках он и думать забыл. Как забыл и о своих друзьях, и братьях-солдатах, и своем долге, и своей вере. Он несся сломя голову, задыхаясь и ежесекундно ожидая, что что-то жуткое сцапает его сзади. Этого, однако, не случилось. Фрэнк добежал почти до самого конца улицы и резко остановился, когда одинокий силуэт шагнул из тени ему навстречу.

Морзе на мгновение замер — сердце выпрыгивало из груди, дыхания не хватало, — а затем резко вскинул винтовку и направил ее на стоявшую в нескольких футах от него фигуру. Но не выстрелил. Он узнал. Семи футов ростом, закутанный в длинный плащ, с огромной рогатой головой — перед ним стоял Козерог, небрежно помахивая рукой с пистолетом. Несколько мгновений оба молча смотрели друг на друга.

— Ты же покойник, — наконец подал голос Морзе. — Я убил тебя.

— Не-а, ранил, — ответил Козерог. — Поганый из тебя стрелок. Хотя, конечно, приятно, что ты помнишь меня. Я-то тебя не забыл.

— Демон. Дьявольское отродье.

— Довольно смелое заявление для того, кто только что драпал без оглядки, бросив своих товарищей умирать. Очень смело для того, кто стоял и смотрел, как его друзья убивали невинных и жгли их дома. Только все это теперь не имеет никакого значения. Теперь — когда здесь только я и ты. У тебя пушка, у меня пушка. Не так, как в прошлый раз, а? Либо ты меня застрелишь, либо я тебя. Сегодня-то один из нас точно не промажет. Я так думаю, мразь, самое время тебе задаться вопросом: везунчик ты или нет?

Морзе развернулся и побежал. Лучше сейчас он убежит, чтобы потом вернуться и убить нечисть. Всех их перебить. Он чувствовал, как земля вздрагивает под ударами его ног, и слышал запах дыма в промозглом воздухе. Он открыл было рот, чтобы закричать, и Козерог выстрелил ему в затылок.

Крестоносцы тащили семерых депутатов Совета через руины того, что еще недавно было их городом. По обе стороны улицы пылали скелеты разбитых домов, языки пламени взвивались к ночному небу. Камни, кирпичи и крошево стекла усеивали тротуары и мостовые, и всюду лежали мертвые и умирающие. Крестоносцы не обращали на них внимания — они ликовали и праздновали, кое-кто пил вино и водку, награбленные в брошенных магазинах. Крестоносцы смеялись и пели и толчками подгоняли депутатов, чтобы те поторапливались, а то и просто забавы ради. Семеро депутатов брели, опустив головы, и не отвечали им. Избитые, в синяках и кровоподтеках, пленники отлично понимали, что огрызаться или жаловаться было себе дороже. Трое депутатов были уже мертвы: их хладнокровно пристрелили, потому как, во-первых, приказано было доставить семерых, а во-вторых, для пущего убеждения оставшихся делать то, что им велят.

Их руки были закованы в наручники за спиной, и каждого на веревке, затянутой петлей на шее, вел солдат. Депутаты тащились, понурив головы скорее от усталости, чем из покорности, внимательно глядя под ноги, чтобы не споткнуться: упавшего конвоиры будут тянуть за веревку до тех пор, пока он не поднимется. И в этом солдаты находили забаву. Депутаты уже перестали надеяться спастись или быть спасенными. Похоже, в городе даже не останется свидетелей их бесчестья. Те из горожан, кому удалось выжить в постоянных артобстрелах и беспощадной резне, или зарылись в землю, или спаслись бегством. Как будто им было куда бежать из Шэдоуз-Фолла. Пьяные крестоносцы распевали, мешая песни с церковными гимнами, и тащили депутатов через пылающие руины ада.

Наконец они добрались до старинного здания, где обычно проводил свои заседания городской Совет. Как и все дома, он пострадал от обстрела, но первый этаж остался цел. Подталкивая ударами прикладов, солдаты завели депутатов внутрь и усадили вокруг стола, за которым они когда-то заседали. Теперь здесь все было словно из другого мира. Депутатов не удивило, что крестоносцам так много известно о них: солдаты уже проболтались о шпионах, которых они внедрили в город. Командовавший солдатами лейтенант подтянул к себе стул, смахнул с него пыль и уселся лицом к пленникам. Он был молод, едва за двадцать, с покатым лбом и не сходящей с лица зловещей улыбкой. Он курил тонкую черную сигару и не заботился о том, чтобы вынуть ее изо рта, когда говорил. Депутаты внимательно слушали. Если они что-то упустят и лейтенанту придется повторять, их всех изобьют.

— Ну вот мы и на месте, — говорил лейтенант. — Здесь очень уютно, не правда ли? Ну-ка, все сели прямо! Терпеть не могу сутулых. Давайте займемся делом. Из пятнадцати членов городского Совета трое мертвы, пятерых не хватает: должно быть, тоже покойники. Так что покамест гражданскую власть в этом вшивом городе представляете вы, а вы — мои душой и телом. Предполагалось, что вы нам представите документы о сдаче города, однако, думаю, мы поверим вам на слово и утвердим без зачитывания. Оппозиции, похоже, не предвидится, а если где-то что-то шевелится, то еще до конца нашей беседы будет задавлено. Сие означает: нам остается обсудить только одну вещь. Угадайте, джентльмены, что именно?

— Время, — пробормотал один из депутатов.

— В точку! Дедушка-Время собственной персоной. Мы надеялись добраться до него через Саркофаг в парке, но, по-видимому, у наших людей там возникли затруднения. Так что вам, джентльмены, предстоит связаться с дедом и уговорить его сдать нам галереи Инея и Мощей. В случае его отказа мы убьем вас по одному, а затем начнем отстреливать горожан группами — и так до тех пор, пока он не согласится.

— Это не так просто, — сказал депутат, и лейтенант ударил его наотмашь тыльной стороной ладони. Пощечина вышла неожиданно сильной, и депутат свалился со стула. Из ноздри побежала кровь.

— Отвечать только на вопросы! Если мне понадобится ваш совет, что навряд ли, я спрошу. Как тебя зовут, заседатель?

— Марлей. Пэтрик Марлей. Могу я сказать?

— Смотря что. Если это мне не понравится, я могу на тебя рассердиться. А нам бы этого не хотелось, правильно?

— Видите ли, нельзя вот так просто снять трубку и позвать к телефону Время, — упрямо продолжил Марлей. — Каждому из нас Время дал по перстню. Мы произносим над перстнем его имя, и если есть у него желание ответить, он дает нам знать. А если нет — отмалчивается, и это означает, что нам следует отправить гонца в галереи, чтобы выяснить причину отказа.

— Понятно, — сказал лейтенант. — Зовите. И в ваших же интересах, если старик ответит.

Он сделал жест одному из солдат, который достал связку ключей и отомкнул наручники Марлея. Вытерев кровь со рта, депутат начал было массировать затекшие запястья и тут же перестал: солдат приставил к его виску дуло винтовки. Марлей поднял к губам массивный золотой перстень с печаткой и четко проговорил:

— Время, говорит депутат Марлей. Пожалуйста, ответьте. Мне сказали, я и многие другие можем поплатиться жизнью, если вы не отзоветесь.

Повисла долгая неловкая пауза, затем вдруг воздух колыхнуло звуком мягкого и глухого удара, скорее почувствованного, чем услышанного, и похожего на удар обернутого ватой колокола. И в комнате появился Время. Он стоял у окна спиной к пожарам и разрухе, но гнев на его лице давал понять, насколько он в курсе происходящего. Время предстал в виде человека-машины, киборга, — гибрида одного из своих металлических автоматов и самого себя. Провода, кабели и детали механизмов торчали из мертвецки белого тела, и лицо его было наполовину разрисованной керамикой. Марлей никогда прежде не видел его таким, однако промолчал. По-видимому, Время показывал крестоносцам то, что они сознательно или подсознательно предполагали увидеть.

— Даже не пытайтесь угрожать мне оружием, — тихо и решительно заговорил Время. — Меня здесь нет — здесь присутствует лишь мой образ. Я в ваших умах. Успокойся, Марлей. Помощь уже идет. Я бы сам пришел раньше, но был крайне занят: помощников у меня поубавилось…

— Он вызвал вас, потому что приказал я, — перебил лейтенант. — И дальше будет делать то, что я велю. Потому как знает, что это в его же интересах. У меня для вас предложение…

— Я в курсе, — сказал Время. — Я все слышал. Мой ответ: «Нет». Город важнее, чем его жители или его депутаты. Однако в любом случае многих вам убить не удастся — времени не хватит. Город приходит в себя, и силы, природа которых лежит далеко за пределами вашего разумения, поднимаются на борьбу с вашей хваленой армией. Неужели вы всерьез думали завоевать Шэдоуз-Фолл силой оружия? Глупцы! Ведь во вселенной есть силы, противостоять которым невозможно, как невозможно им диктовать какие-либо условия. И совсем скоро вы это поймете. Ваши жрецы пока достаточно сильны и не дают мне вмешиваться напрямую, но это до поры до времени. Послушайте меня, лейтенант, еще не поздно остановить это безумие. Соберите своих людей и уходите из города. Вам не найти того, что вы ищете, ни здесь, ни в моих галереях.

— Браво, — ухмыльнулся лейтенант. — Да только если этого здесь нет, что же тогда вы так отчаянно защищаете? Думаю, пора приступать к экзекуциям: Марлей — первый, за ним следующий депутат и так далее, с интервалом в пять минут. А потом начнем отлавливать народ с улицы. Можете понаблюдать, я не против.

— Думается, — сказал Время, — вы сейчас столкнетесь с проблемами куда более срочными и тягостными. Не хотите ли взглянуть в окно?

Старик неожиданно исчез, и крестоносцы в нерешительности переглянулись. Голос Времени звенел в воздухе, спокойный, бесстрастный и жутко, пугающе тревожный:

— Я спустил с привязи моего пса, лейтенант, и очень скоро вы услышите, как воет он, алкая вашей крови.

Лейтенант негромко рассмеялся, восхищенно тряся головой:

— Бравада, от начала до конца. Вот уж повеселюсь, глядя, как ваш барбос будет ползать и молить о пощаде, когда мы вытащим его из норы за хвост. — Он небрежно махнул солдату, охранявшему Марлея: — Увести его и вздернуть на ближайшем фонаре…

И тут вдруг он замолк и резко повернулся к окну: с улицы полетели крики и звуки беспорядочной стрельбы, а затем — дикие предсмертные вопли.

— Глаз с депутатов не спускать! — бросил лейтенант своим людям. — Будут вякать — стреляйте.

Он вновь выглянул из окна и, если бы подчиненные сейчас на него посмотрели, они бы увидели, как мгновенно побелело у лейтенанта лицо. Там, на улице, умирали крестоносцы.

Солдаты бешено палили, попадая в своих, но убийца плавно двигался среди них, зверски убивая каждого, к кому прикасался. Его руки были словно бритвы, и невероятная сила двигала этими длинными тонкими руками. Задрав улыбающуюся голову-тыкву, он посмотрел на высунувшегося из оконного провала лейтенанта и насмешливо отсалютовал ему. В город пришел Джек Фетч.

Джек проторил кровавую тропу в толпе деморализованных солдат, в буквальном смысле слова разрывая их на части со всей своей неестественной силой. Пули впивались в него со всех сторон, взбивая облачка пыли на рваном тряпье, но поскольку он не был живым — и никогда таковым не был, — ни одна пуля не причинила ему вреда. Не было у него крови, чтобы терять ее, не было костей, чтобы им ломаться, и повреждения, которые наносили пули частям его неживого тела, мгновенно исправлялись, будто материал для ремонта Джек черпал из воздуха. Руки в кожаных перчатках сжимались, как тиски, и стройная фигура двигалась с убийственными грацией и скоростью настолько стремительно, что уследить за ней было почти невозможно.

Из боковой улочки с ревом выполз танк и, остановившись, повел стволом орудия в сторону Джека. Тот развернулся лицом к танку, но в этот миг прогремел выстрел. Джек с легкостью пригнулся, метнулся вперед и вцепился руками в гусеницу. Одного мгновения ему хватило, чтобы оторвать многотонную стальную махину от земли и опрокинуть на бок. Командир танка выполз из башенного люка, яростно размахивая пистолетом. Джек ухватил его голову обеими руками и развернул на сто восемьдесят градусов. Звук хрустнувших шейных позвонков потерялся в общем грохоте.

Солдат швырнул в пугало гранату. Джек перехватил ее на лету и швырнул обратно. Он находился достаточно близко, чтобы не почувствовать воздействия взрыва, однако остался стоять недвижим и невредим в те мгновения, когда все вокруг него сметали взрывная волна и осколки. С визгом из темноты ночного неба вынырнул вертолет, паля из пушек и пулеметов — снаряды взрыли вдоль улицы глубокие борозды. Сделав два захода на пугало, вертолет с бреющего полета осыпал его тысячами выстрелов, но Джек стоял, где стоял, выдержав все. Вертолет заложил вираж, разворачиваясь на третий заход. Джек выдернул из земли фонарный столб и метнул его, как копье. Столб врезался в ветровое стекло кабины, пронзил пилота и пришпилил его к спинке сиденья. Потеряв управление, машина врезалась в стену пылавшего дома. Взрыв широко расплескал вспыхнувшее топливо. С дикими воплями бросились по улице горящие как факелы солдаты.

Джек Фетч стоял достаточно близко, чтобы не быть недосягаемым, и это вселило зыбкую надежду в одного из крестоносцев. Он стал подкрадываться к пугалу с огнеметом, и Джек, развернувшись, встретил его своей зловещей улыбкой. Солдат нажал на спуск в ту же секунду, как Джек попал в радиус поражения, и жидкое пламя метнулось в него. Фетч вспыхнул ярким искрящимся светом, но не сгорел. Он продолжал шагать вперед, грозный, решительный и необоримый, как дредноут, и крестоносец, отбросив в сторону огнемет, с воплями бросился наутек. Джек Фетч остановился и огляделся. Солдаты разбежались. Все, что осталось, — растерзанные неподвижные тела и горящие обломки вертолета чуть дальше по улице.

Пугало развернулось и зашагало к дому заседаний Совета, оставляя за собой цепочку горящих следов. Пламя льнуло к его телу, как живое пальто. Толкнув оконную раму вверх, лейтенант выпустил в него очередь, но Джека лишь чуть качнуло от ударов пуль. Лейтенант приказал своим людям поддержать его огнем, и два солдата, встав с автоматами у окна рядом с ним, открыли стрельбу. Джек Фетч продолжал идти вперед, как идет по грудь в воде человек навстречу не слишком сильному течению. И даже сквозь языки пламени солдаты видели, что пугало по-прежнему улыбается.

Джек поднялся по лестнице, толчком распахнул входную дверь и быстрым шагом направился по коридору к комнате заседаний. В коридоре, яростно паля, пятились крестоносцы, но Джек, не сбиваясь с темпа, шел на них. А затем вдруг все стихло: у одного за другим у солдат вдруг кончились патроны или же винтовки перегрелись, и в павшей тишине слышалось лишь негромкое потрескивание пламени, лизавшего тело пугала, и короткие резкие звуки царапавших пол тонких ног. Пятясь, крестоносцы вернулись в комнату заседаний, и Джек Фетч вошел вслед за ними. Лейтенант схватил Марлея, подтянул к себе и приставил дуло к голове депутата.

— У меня патроны еще есть. Пошел отсюда, демон. Или я пристрелю его.

Джек кивнул головой-репой и… пропал. Через секунду он показался в дверях, облепленный потрескивающими язычками пламени, в следующую секунду дверной проем опустел, и в комнате стало тихо. Изумленный лейтенант на мгновение замер, и Джек Фетч вырос у него за спиной. Лейтенант успел лишь почувствовать, как сзади дохнуло жаром, и тут пугало обняло его горящими руками. Командир закричал о помощи, и его люди, отталкивая друг друга, кинулись вон из комнаты. Пугало прижало лейтенанта к груди, и серией негромких глухих хлопков сломались сначала шея, а потом и спина крестоносца. Джек разжал объятия и дал мертвому телу опуститься на пол, а затем принялся невозмутимо похлопывать себя руками в перчатках, сбивая пламя. Депутаты переглянулись, постепенно сознавая, что снова свободны. Марлей наклонился и поднял винтовку лейтенанта. Джек Фетч коротко ему отсалютовал и тут же исчез, не оставив после себя ничего, кроме вони горелых тряпок. Марлей обвел депутатов взглядом:

— Вот уж никак не мог предположить, что он способен на такое. А вы?

Лестер Голд, Тайный Мститель, притулился к фонарному столбу и попытался отдышаться. Он чувствовал, насколько стал стар. Да нет, пожалуй, хуже: он чувствовал себя старым, немощным и бесполезным. Оттолкнувшись от фонаря, Лестер вытер рот тыльной стороной ладони. Надо идти. Будешь здесь торчать — вмиг подстрелят. Он вел своих людей по пустынной улице, пистолет наготове, глаза начеку и ежесекундно готовые среагировать на малейшее движение. Сейчас их небольшая группа была почти на окраине. Почти вне опасности. На город напала, наверное, целая армия, но Шэдоуз-Фолл — город большой, и не могут захватчики находиться одновременно во всех местах. Хотя здесь они уже побывали. Вон несколько домов разбито снарядами, а рядом два — сожжены. Запах пожарища все еще силен. По своему характеру разрушения казались бессистемными и хаотическими, будто захватчики крушили все подряд походя, на пути к цели более значительной. Но сейчас улицы были пусты, все стихло… И слава богу, подумалось Лестеру. Ему просто необходимо было где-то передохнуть, обрести второе дыхание. Но больше всего ему надо было убедиться, что в Шэдоуз-Фолле еще оставались островки безопасности: без этого он не сможет продолжить борьбу.

Когда Лестер впервые услышал о вторжении, он поспешил встретить захватчиков в своем старом наряде, не зная, чего ожидать, но по-прежнему неколебимо уверенный в том, что сможет сделать что-то полезное для защиты ставшего ему родным города. На ходу он мельком глянул на свое отражение в витринном окне и решительно кивнул: выглядел он достойно в черном, тускло блестевшем бронежилете с красно-синими полосами, а накидка впечатляюще развевалась за плечами. Лицо героя не изменилось — оно по-прежнему было лицом пожилого мужчины, но Лестер чувствовал себя молодым, уверенным и полным сил. Он встретил солдат, когда они с воем ворвались в узкие улочки Старого города, паля во все, что двигалось, и поджигая дома. Крики, вопли и поднимающийся к небу жирный черный дым — все это оставляли за собой захватчики, с почти небрежной легкостью сметая редкие очаги сопротивления. Они и Тайного Мстителя едва заметили. Он был один, а их — целая армия, и даже Человек Действия не мог надеяться выстоять против танков и ракетных установок.

Голд обменялся с солдатами парой выстрелов, а затем ему пришлось спасаться бегством. Вскоре его нагнала толпа беженцев, стекавшихся отовсюду, откуда их гнали солдаты. С трудом пробившись сквозь охваченную паникой толпу, он слился с группой других искателей приключений и костюмированных супергероев. Как и Голд, они достали свои наряды из старых шкафов и надели их, впервые за много-много лет убедившись, что город нуждается в их помощи. Как и Голд, они вышли навстречу врагу, и мгновенно выяснилось, что яркая одежда делает их легкими мишенями для солдат. Каждый из встреченных был полон захватывающих историй о героях, оставшихся на улицах истекать кровью или подстреленных прямо в воздухе, будто голуби. Тепловой Удар попал под перекрестный огонь. Опасные Близнецы, пытаясь спасти жильцов, погибли под обломками рухнувшего на них здания. Живая Молния пал, сражаясь одновременно с дюжиной солдат. Его просто забили насмерть. Кто-то прихватил его окровавленный капюшон как сувенир. Мисс Судьба попыталась в одиночку бросить вызов вертолету, и тот сбил ее самонаводящейся ракетой, гнавшейся за ней, куда бы она ни пыталась улететь, и догнавшей…

Их имена нельзя забыть. Настоящие, знаменитые герои никогда не приходили в Шэдоуз-Фолл, потому что они не сходят со страниц книг и с экранов внешнего мира. Люди в них продолжают верить. Только посредственности, статисты, герои рангом ниже попадают в этот город. Они по-прежнему отважны и прекрасны, и они, не жалуясь на судьбу, встретили свою смерть, как празднично окрашенные мотыльки-однодневки.

Погибли не все. Кое у кого хватило ума убежать. Спасшиеся отыскали друг друга и собрались в небольшие группы, скорее утешения, чем объединения ради. Супергерои объединились с суперзлодеями, давнишняя вражда была забыта. Множество старых недругов заключили мир, попав в Шэдоуз-Фолл: здесь им требовалось совсем немного времени, чтобы выяснить, что у них друг с другом гораздо больше общего, чем с простыми горожанами.

Выжившие герои освоились и начали партизанскую кампанию против захватчиков, успевая наносить удары из засад и вовремя уходя от преследования. Но большего успеха их наскоки не приносили. Не обученные диверсионной работе, герои действовали маленькими группами: рискуя жизнью, спасали невинных жителей, где только можно, и выводили их в безопасные места. Если таковые можно было отыскать в оккупированном городе.

Голд вновь остановился, огляделся и напряженно прислушался. Где-то невдалеке гудел пожар, больше не было ни посторонних звуков, ни признаков присутствия захватчиков. То ли они прошли этот квартал и сочли не заслуживающим внимания, то ли заняли настолько большую территорию, что сил стеречь каждую улицу не хватало. Но в любом случае район должен патрулироваться, и Лестеру с его группой следует поторопиться до того, как появится патруль и захватит их врасплох.

Голд тяжело дышал, пытаясь изгнать из тела усталость. Для мужчины его лет он был в отличной форме, но то, что он стал свидетелем стольких смертей и ничем не смог помочь несчастным, серьезно подорвало его силы. Сейчас он почувствовал свои годы, но Голд не позволит этому чувству остановить себя. Во всяком случае, пока от него зависит жизнь доверившихся ему людей.

Лестер оглянулся на свою группу, желая убедиться, что в ответном взгляде он прочтет крохотную надежду. Двадцать три человека, мужчины и женщины, единственные уцелевшие из жилого массива, предназначенного солдатами для уничтожения. Они потеряли все, что имели, все, что было им дорого, и теперь доверили ему и трем его собратьям, искателям приключений, свои последние надежды обрести безопасность. Все в точности, как в почти забытых историях о Тайном Мстителе. Голд знал, что они заблуждаются, но отмалчивался, чтобы не разочаровывать людей. Это было бы жестоко.

Он посмотрел на своих собратьев-героев и едва заметно улыбнулся. Будь его воля, не таких бы он себе выбрал помощников, но, как говорится, на безрыбье…

Алый Коготь, например, «злодей» с азиатской внешностью. Ему было, наверное, под девяносто, и выглядел он древнее Господа Бога, но все еще был в состоянии пальнуть из ружья отравленным дротиком. Сам-то Коготь избежал жестокости крестоносцев, но варварское разрушение всколыхнуло такой гнев в его душе, какого он не чувствовал уже много десятилетий. Он нацепил свои церемониальные доспехи, вышел из своего ресторана, вооруженный одним лишь сувенирным ружьем, стреляющим дротиками, — и отправился в одиночку останавливать захватчиков.

Еще была мисс Возмездие. В конце семидесятых, когда пробовали практически все, что приходило в голову, она сделала стремительную, карьеру, которая, однако, не задалась. В действительности мисс Возмездие была трансвеститом: мужчиной, одетым супергероиней, борющейся с преступностью. Это не было общеизвестным фактом, но долго хранить секреты в Шэдоуз-Фолле невозможно. Мисс Возмездие была отважным и стойким бойцом при непосредственном контакте с врагом, так сказать, в ближнем бою, но против танков и автоматического оружия толку от нее было немного.

Единственным, кто чувствовал себя в своей стихии, был Капитан Нэм — супергерой-патриот, созданный с целью хоть как-то обелить войну во Вьетнаме. Он никогда не был особо популярен и стал коммерческой катастрофой. В обстановке военных действий Нэм чувствовал себя как рыба в воде — он словно вернулся домой. Сейчас капитан дулся: Голд врезал ему за то, что он сказал, что любит запах напалма.

Голд оглядел улицу. Надо двигаться, пока тихо. Не в первый раз он задумался: от кого же ему приходится прятаться? Крестоносцы, кто они такие? После объяснений отца Кэллегена он не стал знать о них больше. Не похоже было, что захватчики принадлежали к какой-то одной народности или стране. У них не было флагов или отличительной униформы. Просто солдаты с оружием. Крестоносцы и не делали попыток разъяснить, кто они, откуда и чего хотят. Они просто окружали и захватывали, а всех недовольных расстреливали. Иногда недовольных вздергивали на фонарных столбах и оставляли висеть — в назидание тем, кого оставили в живых. Но кем бы или чем бы они ни были, солдатами они были профессиональными, и пока что Шэдоуз-Фолл был неспособен остановить их.

Впереди, за углом перекрестка, раздался крик. Голд сделал резкий жест своим людям замереть на месте, крадучись пошел вперед и осторожно высунул из-за угла дома голову. Двое солдат, затолкав в дверной проем и приперев к закрытой двери девушку-подростка, с хохотом стягивали с нее одежду. Она плакала и умоляла не делать этого, но этим только больше их возбуждала.

У Голда мелькнула мысль убраться отсюда и провести своих людей другим путем. Он отвечает за их безопасность и не должен сейчас разыгрывать героя. Однако повернуться спиной к зовущему на помощь он не мог — ведь он всегда защищал невинных и наказывал виноватых. В этом была его суть. Он был Человеком Действия, Тайным Мстителем и обязан доказать, что не зря даны ему эти прозвища.

К тому же ублюдков всего двое. Ему вполне по силам обезвредить их, спасти девочку и успеть унести ноги до того, как кто-либо заметит, что он тут побывал. Голд скользнул за угол, тихо прошел по улице и в мгновение ока очутился за спинами солдат. Стрелять из пистолета нельзя: выстрел наделает шуму. Один из солдат, что-то заподозрив, начал поворачиваться. Голд со всей силы ударил его чуть выше уха. Голова солдата дернулась, как от удара хлыстом, и еще за мгновение до того, как упасть, он потерял сознание. Всего лишь кастет под перчаткой — а каков эффект! Второй солдат задумал было пустить в ход винтовку, но герой выбил оружие у него из рук. Пытаясь удержать равновесие, Голд невольно вздрогнул — он уже был не таким гибким, как прежде. Нога солдата внезапно метнулась в каратистском ударе, и Голд инстинктивно поставил блок. Как здорово, что старые рефлексы еще помнят свою задачу.

Лестер вступил в схватку с солдатом и начал хладнокровно вышибать из него дурь. Его руки действовали жестоко и уверенно, а за спиной был многолетний опыт тренировок и практики, с которым солдату было не совладать. И не было у солдата в душе того гнева, что жег Голда, той холодной как лед ярости. Летели брызги крови, крови не Голда. Он чувствовал себя прекрасно от того, что наконец дотянулся своими руками до одного из своих безликих врагов, пришедших разрушить его город, и остановился лишь тогда, когда осознал вдруг, что просто наслаждается избиением. Он позволил бесчувственному солдату сползти по стене на тротуар и повернулся успокоить рыдающую девочку. Она прильнула к нему, как ребенок, успокоившийся в ту же секунду, как увидел сказочный костюм героя. Дети доверяли героям.

Прежде чем Голд увидел, он услышал приближающихся крестоносцев и подтолкнул девочку, чтобы она бежала по улице к его людям. Девочка не хотела оставлять его, и Лестеру пришлось снова ее подтолкнуть. Затем она услышала приближающийся звук мотора армейского джипа, повернулась и побежала. Голд остался стоять. Он и не надеялся, что сможет убежать от джипа, но решил задержать его, чтобы дать девочке добраться до его группы и спастись. Люди отведут ее в безопасное место. А он их потом догонит. Голд вытащил из набедренной кобуры пистолет. Револьвер казался таким старомодным и совсем не обладающим мощью современного оружия, но за все эти годы Голд так сдружился со своим «магнумом», что мысль обменять его на что-либо поновее не приходила в голову. Он был таким красивым и надежным, а это главное, что Лестеру требовалось от револьвера.

Из-за угла, с ревом войдя в поворот практически на двух колесах, выскочил джип. Один из сидевших в джипе солдат, заметив Голда, показал на него рукой и что-то рявкнул — крик был явно не приветственный. Голд тщательно прицелился и попал в одного из сидевших на заднем сиденье. Визжа покрышками и виляя, джип резко затормозил, перегородив проезжую часть. Голд еще раз прицелился и выстрелил в водителя — тот чуть замешкался на сиденье. Двое других солдат выбросились из машины и залегли за ней, изготовившись к стрельбе. Голд быстро сбежал с тротуара и укрылся в дверном проеме. Все не так плохо: их осталось только двое. С двоими он управиться в состоянии; а потом — догонять своих.

А затем из-за угла вырулил второй джип, а за ним выбежала группа солдат. Видно, один из тех, что был в первом джипе, запросил по радио подмогу. Голд успел досчитать до четырнадцати, прежде чем шквал очередей заставил его вжаться в дверь. Да, теперь перевес стал более значителен, но бывали переделки и похуже. Он быстро проверил карманы: одна граната, дымовая шашка с давно истекшим сроком годности и пригоршня патронов. Все остальные хитрые прибамбасы он уже использовал. Снова шквал огня по его позиции, несколько пуль срикошетило от его бронежилета. Голд с чувством выругался. Силы пробить жилет пулям не хватило, однако удар был чертовски болезненным. Завтра все тело будет в синяках.

Один из джипов двинулся вдоль по улице, прикрывая бегущих за ним солдат. Голд высунулся из укрытия — чуть-чуть, ровно настолько, чтоб успеть прострелить колесо машине. Он должен был задержать их как можно дольше, чтобы дать своим людям уйти. Пули впивались в стену, выбивая осколки кирпичей. Голд мог запросто выстрелом пробить дверной замок и отступить внутрь дома, но это, решил он, попозже, когда положение станет совсем уж аховым. Оно и сейчас не блестящее, однако пока он еще в состоянии контролировать ситуацию. Голд зловеще ухмыльнулся. Довольно странно, но в эту минуту он чувствовал себя таким молодым и сильным, будто скинул тройку десятков лет. Сражение в одиночку с превосходящими силами врага во имя защиты невинных — вот ради чего существуют герои.

Лестер вновь высунулся из ниши, пальнул пару раз и нырнул обратно, беззвучно смеясь, потому как услышал, как кричали и ругались солдаты, в панике ища, где укрыться. Он решил поиграть с ними, пока не уверится, что его люди ушли достаточно далеко, а затем сотворит свой коронный смертельный номер под кодовым названием «исход». Как славно вновь чувствовать себя молодым! Тайным Мстителем, Человеком Действия. И сейчас он докажет крестоносцам, что это означало.

Он не увидел солдата со снайперской винтовкой в окне второго этажа дома напротив. Не увидел, как солдат приник к окуляру, внимательно прицелился и нажал на спуск. Пуля попала Голду точно в левый глаз, со страшной силой отбросив его голову назад. Лестер Голд медленно сполз на землю, оставив широкий густой мазок крови и мозгов на закрытой двери.

Солдаты попинали по очереди его тело, а затем отправились догонять тех, ради кого Лестер Голд совершил свой подвиг.

Два офицера армии крестоносцев оглядели кабинет доктора Миррена с тем же нескрываемым презрением, какое выказали самому хозяину. Сделки с предателями — грязный бизнес, открыто говорили их взгляды, и заниматься им приходится поневоле. Они пришли к доктору Миррену потому, что им приказали сделать это, однако они не обязаны испытывать удовольствие от визита. Миррен старался быть предельно вежливым и предложил офицерам кресла и бренди, но и от первого, и от второго те отказались.

Полковнику было лет пятьдесят с небольшим — его возраст выдавали изрезанное морщинами лицо и седой ежик коротко стриженных волос. Мрачный взгляд и тонкие губы. Миррен знал людей такого типа: по утрам холодный душ и интенсивная зарядка, гордится своим умением никогда не выходить из себя, втихомолку дует молоко стаканами, чтобы утихомирить сжирающий его рак. Потенциальный инфарктник. Его помощник — молодой и безликий, трогательно жаждущий выглядеть хорошим в глазах полковника. Едва за двадцать, внешний вид безукоризнен, ни проблеска юмора. Оба глядели на Миррена так, будто застукали его за выуживанием монеток из церковного ларя для пожертвований.

— У нас очень мало времени, доктор, — отрывисто сказал полковник. — Давайте сразу к цели нашего визита. Предоставленная вами информация о средствах защиты города оказалась полезной, но нам необходимо большее. Мы столкнулись с непредвиденным и возрастающим противодействием, и город… Город оказался несколько иным, чем мы себе представляли.

— Шэдоуз-Фолл исключителен, — спокойно отвечал Миррен. — Это особое место, второго такого в мире нет. В этом городе вы сможете найти все, что вам необходимо. Не то, что вам непременно хочется, а то, что действительно необходимо. Можете найти Суд Божий и искупление, давно потерянных друзей и шанс прожить жизнь заново. Игрушку, утерянную вами в детстве, или месть человеку, когда-то обидевшему вас. Здесь вы найдете все — абсолютно все. Однако вы должны быть очень осторожны. Вы можете и не знать, что именно вам необходимо, до тех пор, пока не обретете это.

— Интересно, в этом мерзком городе может хоть кто-нибудь дать прямой ответ? — чуть повысил голос полковник. — Когда я задаю простой вопрос, я предполагаю услышать простой ответ, но не длинную бессвязную речь, напичканную мистицизмом хиппи. Я был о вас лучшего мнения, доктор. Ведь вы ученый. Ладно, расскажите-ка мне об обороне города. С чем еще мы можем столкнуться, когда начнем продвижение к центру, то есть чего нам ожидать? Насколько он велик — сам город? И кто командует обороной и контратаками?

— Три простых вопроса, три простых ответа. Первый: ожидайте неожиданностей. Второй: город настолько велик, насколько это ему необходимо. И третий: никто не командует обороной, разве что в отдельных случаях, возможно, — Дедушка-Время. Более подробная информация будет стоить денег. Быть может, обсудим размер моего гонорара?

— Я могу заставить вас быть посговорчивее, — сказал молодой офицер.

— Сомневаюсь, — улыбнулся ему Миррен.

Было что-то в голосе доктора и его глазах, что удержало ассистента от ответа. Он глянул на полковника, ища поддержки и одобрения, но и тот как будто потерял дар речи. Миррен подался телом вперед в своем кресле, стоявшем подле камина, и спокойно посмотрел на крестоносцев. Они решили, что если останутся стоять, а доктор будет сидеть, это даст им психологическое преимущество над ним, однако уловка не сработала, и оба офицера это поняли. Происходящее совсем не походило на допрос, а скорее напоминало визит двух провинившихся школьников в кабинет директора школы. Проигнорировав ассистента, Миррен остановил свой взгляд на полковнике.

— Уже почти год прошел, как я натолкнулся на одного из ваших шпионов в Шэдоуз-Фолле. Он погиб в дорожном происшествии, и при нем не нашли ничего, что могло бы помочь идентифицировать его личность. Поэтому его привезли ко мне, я воззвал к его духу и поспрашивал кое о чем. Вообразите мое удивление, когда я услышал его ответы. Но вышло так, что наша встреча оказалась случайной — для нас обоих. Даже тогда я испытывал… трудности в проведении моих исследований и увидел в вас источник возможного и так необходимого мне дополнительного финансирования, а заодно и средства защиты от личных врагов. В общем, я связался с вашими людьми и заключил сделку: я сообщаю вам затребованную информацию о том, как добраться до Шэдоуз-Фолла и ворваться в него, а вы даете мне то, что требуется мне. Я свою часть выполнил — теперь ваш черед.

— Во-первых, вы должны отпустить душу крестоносца, которую отозвали, — сказал полковник.

— Давным-давно отпустил. Слишком большой расход энергии — держать душу на том уровне: я отправил ее обратно, как только услышал все, что было нужно.

— Что ж, тогда я не вижу причины дальнейшего пребывания здесь. — Губы полковника чуть изогнулись в улыбке. — Мы больше не нуждаемся в ваших услугах, доктор. Мы в состоянии преодолеть наши трудности, применив чуть больше усилий и стараний. А поскольку вы больше не удерживаете душу нашего человека, то и мы освободились от вашей зависимости. Вам были обещаны деньги, но с этим вам придется обождать. Свои тридцать сребреников получите, когда город будет полностью очищен, ни минутой раньше. А что касается вашего требования защиты, то сейчас у нас каждый солдат на счету. Лишних людей нет и в ближайшее время не предвидится. Советую вам самому позаботиться о безопасности.

— Деньги меня волнуют меньше всего, — спокойно ответил Миррен. — Видите ли, мои враги с каждым часом все ближе. Защита мне остро необходима сейчас, иначе будет поздно. Вы же офицер и понимаете, как все можно организовать. Можете потом забрать себе деньги, которые мне предназначались. Это останется между нами.

— Вы предлагаете нам взятку? — спросил ассистент.

— Не тебе, сынок. — Миррен даже не взглянул на него. — Лично ты не в состоянии что-либо мне предложить. Зато полковник создает впечатление человека, не отрицающего реальностей этого мира.

— Будь у меня время, — ровным голосом сказал полковник, — я б велел своим людям выволочь вас из дома и запороть насмерть. Вероятно, именно так я и поступлю, когда закончим в городе. Я солдат Господа Бога, и искушать меня бесполезно.

— Вот вы все клянетесь, что служите Господу, — ответил Миррен, — да только не думаю я, что вы знаете его настоящее имя. Я не думаю, что вы знаете, перед кем на самом деле преклоняются ваши вожди. Я пообщался с мертвыми, а они видят многое из того, что недоступно живым. Вы служите Повелителю мух [20], полковник. Чем раньше вы это поймете и опомнитесь, тем меньшим потрясением отделаетесь.

Ассистент поднял руку, будто собираясь ударить Миррена, но полковник жестом остановил его.

— Богохульство. Мне следовало ожидать этого. Поздравляю, доктор. Вы меня убедили: вы заслуживаете того, чтоб потратить время на ваше наказание. В моем подчинении есть люди, которые знают все о боли и способах ее причинения. После недолгого времени в их компании вы расскажете нам все, что знаете о городе и средствах его защиты.

Вслед за этим полковник вдруг резко замолчал и сделал шаг назад, а ассистент, тоже отшатнувшись, едва не налетел на него спиной. В руках Миррена непонятно каким образом оказался дробовик, которого мгновение назад не было. Доктор поднялся с кресла, и крестоносцы стали пятиться — пока их спины не встретили стену.

— Вон из моего дома, — тихо скомандовал Миррен. — Я не верю, что вы защитите меня, так что я тоже в вас больше не нуждаюсь. Проваливайте. Живо!

— Мы вернемся, — пообещал полковник.

— Сомневаюсь, — покачал головой Миррен.

Он проводил их из кабинета вниз, в прихожую, и выпустил из дома. Стоя на пороге, он держал обоих под прицелом, пока они не исчезли в тени дорожки, нырнувшей в заросли запущенного сада. Ветви качались, хотя ветра не было, и стебли плюща пульсировали, как вены. Темно-зеленое средоточие буйной растительности кипело жизнью, и крестоносцы остановились, нерешительно озираясь.

— Пора, — выдохнул Миррен, и сад с жадностью пал на офицеров. Ползучие растения мгновенно закутали их, как паук укутывает свою жертву, а щупальца плюща впились в тела с легким стоном, напоминающим мяуканье. Растения рвали тела крестоносцев на части, как бумажные, и щедро разбрасывали по всему саду. Цветы с чавканьем набрасывались на свежатинку, и капавшую на землю кровь жадно всасывали коренья.

Миррен сдержанно кивнул. Крестоносцы не помогут ему, так что придется отбиваться своими силами. Сад поднимется на его защиту против кого угодно. Когда мертвые наконец придут за ним, он выставит против них армию своих собственных мертвецов. Миррен неторопливо шел по дорожке, и шепчущая зелень расступалась, давая ему проход. Вдруг он остановился и опустился на колени, заметив что-то перед собой. Уоки-токи. Очевидно, кто-то из крестоносцев обронил. Внезапно в голове его родилась мысль, и он улыбнулся. Поднеся станцию к губам, Миррен связался с командованием крестоносцев: «Говорит доктор Миррен. Пришлите, пожалуйста, мне еще солдат».

Довольно долго была одна лишь тишина. А затем в темноте под развалинами, бывшими когда-то клубом «Каверна», раздался шорох движения — кто-то пошевелился. Он еще не был уверен, кто он такой, но боль чувствовал во всем теле. Что-то тяжелое лежало поперек его тела, и он, медленно извиваясь, попытался выползти из-под груза, напоминавшего тело, пугающе обмякшее, безвольное и безответное. В темноте отовсюду доносились негромкие потрескивающие звуки. Осторожно пошарив вокруг себя вытянутыми руками, он почувствовал пустоту, затем согнул ноги, медленно встал, опасаясь в любой момент удариться головой, и поднял руки вверх. Кончики пальцев коснулись твердой массы спрессованных обломков с выступающими острыми камнями. На первый взгляд довольно прочно. Харт пожал плечами. А если б и не очень прочно — все равно с этим завалом ему не справиться.

И тут же замер на месте: он все вспомнил. Джеймс Харт, клуб «Каверна», Шэдоуз-Фолл, Полли… Он припал к земле и, пошарив руками, нащупал то самое, что лежало на нем, ту тяжесть, из-под которой выползал. Это было тело, мягкое, податливое и пугающе неподвижное. Осторожно он нащупал лицо и кончиками пальцев ощутил легкое дуновение дыхания. Впервые за много лет Харт пожалел, что бросил курить: сейчас он готов был пойти на убийство ради того, чтобы его старая зажигалка оказалась в кармане. Он так и застыл, согнувшись в три погибели, скованный всепоглощающим чувством полной беспомощности, а затем вдруг послышался легкий стон, будто кто-то протестовал едва слышным, слабым и неуверенным голосом. Тело под его руками пошевелилось, и Харт осторожно помог лежавшей сесть.

— Полли? Это ты? Как ты? Не ранена? — Он вдруг понял, что своей болтовней не дает ей ответить, и замолчал.

— Не знаю, — прошелестел голосок Полли. — Здесь слишком темно, я ничего не вижу. Вроде бы все мое при мне, только голова жутко раскалывается. Что здесь стряслось?

— Черт его знает. Помню только, как рвануло. — Он нащупал ее ладонь и ободряюще пожал. Ладошка Полли дрожала не переставая, как сердце пойманной пташки. — У тебя случаем нет с собой зажигалки? Или спичек?

— Нет. А где мы сейчас с тобой? Под обломками рухнувшего дома?

— Боюсь, что так. Не волнуйся. Мы в так называемом воздушном кармане, и свод над нами вроде бы достаточно крепкий. Скоро должна подоспеть помощь, и нас с тобой откопают. Только не волнуйся. — Харт не стал уточнять, что запас воздуха скорее всего ограничен и в скором времени может иссякнуть, и чем меньше они двигаются, тем меньше кислорода расходуют. Он не был уверен, что Полли готова к этому. Впрочем, как и он сам.

— Может, они думают, что живых здесь не осталось, — проговорила Полли. — Может, они махнули на нас рукой и уехали. Ведь над головой наверняка тонны обломков.

— Да нет, намного меньше, иначе все бы давно обрушилось. Давай немного подождем. Если никто не появится, начнем откапываться сами.

Харт изо всех сил старался говорить невозмутимо и спокойно, хотя готов был завыть от однообразия темноты. Внезапно он ощутил острый приступ клаустрофобии, и лицо покрылось холодной испариной. Пошатываясь, он поднялся во весь рост и снова ощупал свод. Каменный блок чуть сдвинулся, когда он нажал посильнее, и вокруг послышались зловещие потрескивание и скрипы. Он отдернул руку, но звуки не прекратились. Харт зло ухмыльнулся: взялся за гуж… Он потянул сильнее, и камень, зашатавшись, вывалился, глухо бухнувшись рядом с его ногой. Столб серого света пал вниз, растолкав темноту. Немного, но теперь по крайней мере можно было хоть что-то рассмотреть.

Полли повернулась к свету, и Харт с усилием согнал со своего лица беспокойную озабоченность. Лицо Полли было все в порезах и синяках, губы дрожали — контролировать себя она была не в силах. Затем он перевел взгляд за нее, уловив какое-то шевеление во мраке. В воздушном кармане вместе с ними оказались еще двое. Один из них пытался сесть. Харт поспешил к нему и присел рядом, а Полли, как только глаза ее попривыкли к серому сумраку, ахнула:

— Это же Сюзанна… И Шин Моррисон! Как они здесь оказались? Их столик был далеко от нашего…

— Никогда не ставь удачу под сомнение, — сказал Харт. — Может отвернуться. Давай-ка займись ими, постарайся привести в чувство и заставить двигаться, а я пока осторожненько попробую расширить эту дыру. По-моему, мы недалеко от поверхности.

Он работал предельно осторожно и внимательно, вынимая кусочек за кусочком и увеличивая отверстие. Время от времени он останавливался, когда масса обломков начинала чуть шевелиться. Он понятия не имел, каким образом держался свод над ними, но должен был использовать малейшие шансы. Наконец Харт решил, что отверстие достаточно широко, и помог Полли и двум другим выкарабкаться из мрака к свету. Сам он выбрался последним, и все двинулись через море каменного крошева и металлических обломков к спасительной земле. Моррисон иногда мотал головой, чтобы та прояснилась, Сюзанна прижимала к груди руку — вероятно, сломанную, но в остальном все четверо остались после взрыва в порядке. Полли все еще била дрожь, и Харт обнял ее за плечи. Немного погодя они осмотрелись по сторонам: куда бы ни падал взгляд, всюду были следы разрушения и лежали тела в лужах крови. Там и здесь горели дома, языки пламени рвались к темному небу.

— Как долго мы пробыли в завале? — медленно проговорил Харт. — Когда я пришел в клуб, темнеть только начинало. — Он взглянул на свои часы. — Три часа? Не может быть. Бред какой-то. Как могло случиться так много за три часа?

— Как думаешь, еще кому-нибудь удалось выбраться из клуба? — спросила Сюзанна и поморщилась, пытаясь поудобнее пристроить раненую руку.

— Не похоже, — ответил Моррисон. — Удивительно, как мы-то остались живы. Волшебство. Но вот что с городом-то стряслось, пока мы торчали под завалом? Все очень напоминает зону военных действий… Тут, наверное, десятки тел… Десятки. — Он вытащил из кармана носовой платок и осторожно отер лицо. Из длинного пореза на лбу сочилась кровь, и веки левого глаза слипались, когда кровь подсыхала. Шину стоило немалых усилий держать глаз открытым. — Здесь произошло что-то страшное.

Поддерживая друг друга, они выбрались на пустынную улицу. Почти все фонари были разбиты, но света хватало: сияла полная луна и полыхали дома. Воздух был густ от запаха дыма. Повсюду лежали тела и остатки тел; кровь подсохла, но кое-где она была еще влажной: Моррисон только раз убедился в этом, прикоснувшись к ней. Тела некоторых мертвецов были в военной форме.

— На город напали, — сказала Сюзанна. — Террористы или что-то в этом роде.

— Нет, — раздался резкий голос — Не террористы. Солдаты Господа. Стоять! Руки вверх!

Все четверо осторожно обернулись, поднимая руки. Одинокая фигура в военной форме с автоматической винтовкой в руках держала их на прицеле. Солдат казался на удивление молодым, но лицо его было решительным и мрачным, а винтовка в его руках не дрожала. Солдат холодно посмотрел на Сюзанну, поднявшую лишь одну руку:

— Я сказал, всем поднять руки!

— Она не может, — вступилась Полли. — У нее рука сломана.

— Поднять руки, — твердил солдат. Губы его дрогнули в улыбке, когда Сюзанна мучительно пыталась приподнять руку хотя бы на несколько дюймов. От боли и напряжения пот градом катился по ее лицу.

Харт нахмурился, но тут же придушил в себе ярость. Попытайся он броситься на солдата — тот наверняка успеет выстрелить. Лучше подождать своего шанса. Солдату наконец наскучила забава, и он махнул рукой Сюзанне: отставить.

— Нам приказано брать пленников, если представится возможность, — решил пояснить вояка — Никогда ведь не знаешь, сколько потребуется заложников, чтобы держать в узде население. К сожалению, мой взвод ушел вперед, а меня оставили здесь. Сержант сказал, что на эту кучу мусора достаточно будет одного часового. А тут вдруг вы нарисовались. Четверо грешников, выкопавшихся из своей могилы. Единственные выжившие из посетителей декадентского клуба.

— Декадентского? — удивился Моррисон. — Вы, должно быть, не в курсе…

— Заткнись, — лениво оборвал его солдат. — Вы четверо — теперь моя головная боль. Терпеть не могу сложностей. Я не могу торчать здесь и охранять вас, а поблизости нет никого, кому бы я мог сдать вас под охрану. Так что выход один — пристрелить большую часть вашей группы. Тут ничего личного, согласны?

Прежде чем кто-либо из них успел что-то сказать, солдат, вскинув винтовку, прицелился в Харта и нажал на спуск. Сухой щелчок — и ничего не произошло. Солдат в смущении опустил взгляд, а Моррисон шагнул вперед и врезал солдату в зубы. Тот отшатнулся назад, но не упал и винтовку не бросил. Моррисон, выбрав короткую паузу, нанес точный удар ногой в пах. Кровь схлынула с лица солдата, и он рухнул на колени. Моррисон вырвал у него из рук винтовку и прикладом ударил солдата в висок. Крестоносец упал ничком и больше не шевелился. Моррисон, склонившись над ним, бешено оскалился:

— В следующий раз, когда я тебе врежу, падай, придурок.

— По-моему, надо отсюда сматываться, — сказал Харт. — Пока за придурком не вернулся кто-нибудь из его дружков.

Не решив, в каком направлении двигаться, они побрели по пустынной улице — улице, казалось, забывшейся кошмарным сном. Слышны были только потрескивание пламени и их шаги. И куда бы они ни смотрели, всюду глаз находил разрушение и мертвые тела. Тела мужчин, женщин, детей — в неуклюжих позах застывшими глазами смотревших, как догорают их дома.

Харт попытался сказать что-нибудь утешительное Полли, которую продолжала бить дрожь, но слова не приходили. Горе было слишком глубоким и неодолимым, чтобы его можно было уместить в простую фразу. Харт лишь из телепрограмм был знаком с войнами и мятежами, и ни одна из них не подготовила его к встрече с военной реальностью — с растерзанными телами, с запахом гари спаленных домов. Будто какой-то разгневанный бог спустился с небес и в угоду своей детской досаде растоптал улицу, наказав ее за чрезмерную независимость, безопасность и беспечность. Будто ее счастливая повседневная реальность каким-то образом согрешила против мстительной вселенной.

Все четверо резко обернулись на звук приближающегося автомобиля. Харт увел группу в тень ближайшего переулка, и они молча проводили взглядами с ревом промчавшийся мимо конвой из джипов, битком набитых военными с оружием. Ни один из солдат не обращал внимания на разрушения, словно на своем веку они столько насмотрелись подобного, что теперь их ничто не трогало. Наконец последний джип скрылся за углом, и опять все стихло.

— Надо убраться подальше от улицы, — проговорил Моррисон, — и избегать открытых мест, чтобы случайно не наткнуться на патруль.

— Сюзанна не сможет долго идти, — сказала Полли. — Ей нужен врач.

— Вон там, по-моему, можно отсидеться. — Харт показал на соседнее здание. — Смотрите, снаряд проломил крышу, но дом не сгорел и первый этаж выглядит вполне сносно. Похоже, там никого нет. Вы можете спокойно переждать, пока я схожу за подмогой. Если, конечно, в Шэдоуз-Фолле еще можно кого-нибудь найти.

— Не уходи, это опасно, — попросила Полли.

— Я везучий. Кроме того, кому-то идти все же надо — хотя бы для того, чтобы найти Сюзанне доктора. Я недолго. Приглядывай за женщинами, Шин. Постарайтесь отдохнуть, но, пожалуйста, не высовывайтесь. Вы и не заметите, как я вернусь с подмогой.

Подарив своим спутникам улыбку, Харт вышел на улицу и исчез, проглоченный тенями. Полли оцепенело потрясла головой.

— Не надо было его отпускать. Его убьют…

— Не факт, — попытался ее успокоить Моррисон. — Я проверял винтовку, которую отобрал у солдата: она исправна, магазин полный. Почему она дала осечку, когда стреляла в Харта, ума не приложу. Кто его знает, может, он вправду везунчик. И может, именно потому мы трое выжили, что были с ним рядом.

— Простите меня, я просто валюсь с ног от усталости и ничего не соображаю, — с трудом проговорила Сюзанна. — Пожалуйста, пойдемте скорее в дом, пока меня не вырвало и я не отключилась.

Отец Кэллеген сидел в своем кабинете и нервничал. Хотя, если разобраться, повода особо переживать у него не было: ему ведь пообещали, что все пройдет гладко. И тем не менее он сидел в кабинете и болезненно прислушивался к доносящимся с улицы женским крикам. Они оборвались неожиданно, и павшая тишина показалась Кэллегену еще страшнее. Он посмотрел в окно и увидел горящие дома. Пальцы его сжались в кулаки, когда он пытался уговорить себя, что это делается во благо. Он с самого начала полагал, что приход крестоносцев в город неминуемо приведет к конфликту, но цель оправдывает средства. Дверь в Вечность должна перейти под контроль христианских властей. Она была чересчур важна, чересчур могущественна, чтобы оставаться в руках такого язычника, каким всегда был Время. И если Дверь вправду открывает доступ к самому Всевышнему…

Контроль над Дверью неизбежно означал и контроль над городом, но контроль временный. Мир восстановится сразу же, как только крестоносцы подавят сопротивление оппозиции. А следом начнут восстанавливать и здания, и тогда невинно пострадавшие утешатся. Вторжение было неизбежным злом — злом во имя большего добра.

Все закончится хорошо, уверяли крестоносцы.

И тем не менее очень трудно было священнику спокойно сидеть в кабинете, когда кругом страдали и мучились люди. С самого начала вторжения душа звала его из дома спешить на помощь горожанам, но крестоносцы бы не допустили этого. От него требовали соблюдать конспирацию, даже поставили у двери дома часового — на тот случай, если факт его коллаборационизма с крестоносцами станет известен. Очень Кэллегену не нравилось значение слова «коллаборационист», однако тогда он кивнул и согласился. Но ведь люди могут и не понять его.

А люди время от времени звонили по телефону, молили о помощи, и он утешал их, как мог. Но потом телефон звонить перестал: когда Кэллеген поднял трубку, она молчала. И непонятно было — то ли линии замолчали во всем городе, то ли крестоносцы, не желая, чтобы он с кем-нибудь разговаривал, отключили телефон одному ему. Вот уже несколько часов аппарат не работает. Крестоносцы уверяли его, что операция пройдет мгновенно, с вовлечением минимальных сил, что фактор внезапности дает им преимущество, необходимое для подавления средств обороны города. А без этих средств ничто не остановит крестоносцев, рвущихся к Саркофагу и — через него — к самому Времени. Кэллеген попытался связаться с крестоносцами по спецсвязи. Он мысленно слышал, как там, у крестоносцев, заходится трезвоном телефон. Никто не отвечал. Видать, очень заняты. Не могут же они вот так просто игнорировать его.

Во входную дверь с силой постучали, и Кэллеген подпрыгнул в кресле. Краска стыда залила его лицо, и несколько мгновений он не хотел вставать и подходить к двери: вдруг это крестоносцы пришли наказать его за скрываемые сомнения. Отбросив эту мысль, он поднялся на ноги. Скорее всего, к нему прислали кого-то, чтобы объяснить, в чем проблема и почему операция затягивается. Какие забота и внимание. Крестоносцы не хотят, чтобы он волновался. Кэллеген взял себя в руки и не спеша отправился открывать. С порога, небрежно кивнув, часовой протянул ему большую шляпную коробку. Кэллеген автоматически подставил руки и удивился ее весу.

— Верховный главнокомандующий прислал вам подарок, — доложил солдат. — Он сказал, это для вашей коллекции.

Кэллеген хотел было поблагодарить солдата, но тот отвернулся и продолжил выполнять обязанности часового. Священник растерянно поморгал часовому в спину, попятился в прихожую и захлопнул дверь.

Его коллекции? В разговоре с Ройсом он едва упомянул о своем интересе к дешевым журналам на газетной бумаге и всевозможным реликвиям, но главнокомандующий, кажется, пропустил это мимо ушей. Крышка коробки была залеплена липкой маскировочной лентой. Может, внутри записка — в любом случае, гораздо интереснее отнести эту загадочную штуковину в кабинет, чем стоять посреди прихожей и гадать, что внутри.

Кэллеген принес тяжелую коробку в кабинет, водрузил на стол и отправился за ножницами. Как всегда, они нашлись в самую последнюю очередь. Он быстро разрезал ленту, поднял крышку и замер: в нос ударил запах — густой, неприятный и смутно знакомый. Кэллеген положил крышку рядом с коробкой, достал изнутри ком бумаги, прежде, очевидно, уже использовавшейся в качестве упаковочной, и наконец увидел то, что прислал ему Ройс.

Это была голова Лестера Голда. Один глаз выбит, затылок — сплошное темно-красное месиво, рот безвольно распахнут, на подбородке запеклась кровь. Уцелевший глаз с укором глядел на Кэллегена.

«Для вашей коллекции…»

Кэллегена сковал такой шок, что он был не в состоянии почувствовать ни слабости, ни ярости, ни жалости к убитому Голду. В душе и рассудке его осталось место лишь для стремительно растущего ощущения собственного предательства. Они обещали ему, что захват города будет произведен цивилизованными методами и с минимальным применением силы.

Они лгали.

Надо выбраться из дома. Надо пробраться в город и своими глазами взглянуть, чем на самом деле занимаются крестоносцы. Если они лгали ему о количестве примененной силы, о чем они лгали еще? Боже милостивый, чему он развязал руки здесь, в Шэдоуз-Фолле?

Кэллеген больно прикусил губу и задышал глубоко, пытаясь взять себя в руки. Надо хорошенько все обдумать. Очевидно, Ройс не рассматривал его как угрозу планам крестоносцев, иначе не прислал бы ему голову. Это было сделано для того, чтобы запугать его и отбить охоту вмешиваться. Ройс думает, что он слабый. Что ж, придется доказать, что главнокомандующий заблуждается.

Выбраться из дома большого труда не составит. Часовой стоит у входной двери и, возможно, еще кто-нибудь наблюдает за черным ходом. Однако вряд ли кто-то стережет двери в патио, поскольку они ведут в обнесенный каменной стеной сад, выхода из которого нет. За исключением оставшейся еще от прежних владельцев низенькой двери — они сделали ее для собаки. Кэллеген никогда не пользовался ею, и дверца заросла. Теперь увидеть ее было невозможно, если не знать, где она. Протиснуться сквозь нее будет непросто, но он постарается. Он обязан постараться.

Кэллеген накрыл коробку крышкой, погладил ее, будто прося прощения, и вышел в патио прежде, чем успел начать обдумывать причины не делать этого.

Все прошло гладко. Никто его не заметил, никто не попытался остановить. Машина его стояла на улице там же, где он ее оставил. Кэллеген открыл дверь, забрался внутрь, в любую секунду ожидая окрика или даже пули, однако все было тихо. Он повернул ключ, пробормотал короткую молитву и поехал в город. В преисподнюю.

На каждой улице попадались здания либо разрушенные снарядами, либо сожженные. Пожары продолжали бушевать, и никто не тушил их. Всюду виднелись тела расстрелянных мужчин и женщин, некоторые были насажены на колья оград в устрашение остальных. Часто по дороге попадались распятые — прибитые через руки к каменным стенам тяжелыми железными костылями. Некоторые из них были еще живы. И повсюду стены пестрели символами и лозунгами. «Кайся, грешник!» «Виновных — к ответу!» «Это День Божьего Суда!»

Раскинув руки, тела на улице в лужах собственной крови лежали там, где их застала смерть. Начинали слетаться мухи. Кэллегену пришлось сбавлять скорость, чтобы объезжать мертвых. Чем ближе центр города, тем больше было пожарищ.

«Пир Сатаны, — горько подумал Кэллеген. — И в ответе за это — я».

В конце улицы он остановился, чтобы сориентироваться, и заметил группу солдат, забавлявшихся с Дереком и Клайвом Мандервиллями. Солдаты встали в круг, и каждый из них по очереди бил Клайва, причем с каждым разом чуть сильнее. Лицо парня уже было в крови, ноги дрожали и подкашивались. Он был слишком ошеломлен, чтобы защищаться. За пределами круга стоял сержант и, похохатывая, держал на прицеле Дерека, а тот отчаянно пытался убедить сержанта пойти с ним на какую-то сделку. Сержант, похоже, его совсем не слушал.

Кэллеген отвернулся. Сейчас нельзя вмешиваться — могут задержать и арестовать. Он в ответе за происходящее в Шэдоуз-Фолле, значит, обязан сделать все, чтобы положить этому конец. И кажется, он знал, как это сделать. Есть человек, который в состоянии остановить нашествие крестоносцев и повернуть его вспять. Человек, обладающий верой и могуществом. Святой Августин.

Отец Кэллеген громко рассмеялся, и смех его не был радостным. Вместе он и Августин покажут крестоносцам, что есть гнев Божий.

Вихрем вырвались эльфы из страны-под-горой, материализовавшись в Шэдоуз-Фолле, и набросились на крестоносцев, как стая голодных волков на жертву. В одно мгновение тысячи эльфов возникли ниоткуда. Закованные в свои древние панцири и со своим жутким оружием, они скакали верхом на сияющих медью и латунью доспехов конях и неслись по воздуху на удивительных аппаратах из серебряной канители. Кобольды мчались на внушительного вида мотоциклах, двигатели которых работали на человеческой крови, а спригганы явились в таком жутком обличье, что мало чем напоминали живых существ.

Крестоносцы остановились, раздраженные и сбитые с толку появлением нового врага. Офицеры сразу же прозвали эльфов демонами и дьяволами, сатанинским отродьем и пытались отвратить их поднятыми над собой распятиями, но только насмешили эльфов. Жители Фэйрии были старше самой древней земной религии. С легкостью и головокружительной скоростью они пронеслись сквозь передовые части крестоносцев, оставив за собой массы окровавленных вражеских тел. Сверкали мечи, гремели орудия, и разрезали темноту сполохи выстрелов энергетического оружия.

Яростная битва теперь охватила весь периметр города с очагами в центре — там, где эльфы натыкались на отдельные части крестоносцев. Один эльф бросился на танк, когда тот выполз из боковой улочки. Его мощные руки легко разорвали броневые листы — словно вскрыли консервную банку, чтобы достать вкусненькое. Танкисты в ужасе завопили, а эльф оседлал танк, как коня, и машина ревела, буксуя на месте, будто пытаясь сбросить наездника.

Эльф захохотал, протиснулся, извиваясь, в проделанную им в броне дыру и набросился на полумертвых от ужаса танкистов. Деваться им было некуда и отбиться невозможно: слишком тесно. Эльф стал отрывать им головы и пить кровь, бьющую фонтаном из шей. Дикие вопли из чрева танка стихли мгновенно, и эльф, разодрав на части тела, угомонился. Водителя он оставил себе на десерт: вырвал из его груди и сожрал еще трепещущее сердце. Потом выбрался из танка, напевая древнюю песню на давно всеми забытом языке, и отправился на поиски новой жертвы, способной утолить вновь просыпающийся голод.

На улицах и площадях крестоносцы встречали эльфов шквалом перекрестного огня. Эльфов это чуть задерживало, но не останавливало. Очень непросто было убить эльфа, и холодная решимость и отвага — это мифы, придуманные человеком себе в утешение. Кое-где солдатам удавалось загнать в ловушку кого-нибудь из эльфов — они поливали его из автоматов, не жалея патронов, видя, как он извивается и вопит. И неизбежно прекращали огонь, когда кончались патроны, а затем с ужасом наблюдали, как в считанные секунды восстанавливался израненный эльф и кидался на них с прежней яростью.

Взрывы ракет и гранат разносили эльфов в клочья — куски тел разлетались в стороны, но даже и в этом случае фрагменты постепенно сползались, чтобы слиться воедино. Жители Фэйрии были не в состоянии изменить свою форму, и это делало их уязвимыми. Но умелое владение страшным по своей эффективности оружием значительно перевешивало их недостатки. На залпы ракет и снарядов эльфы отвечали потоками элементарных частиц и лучами высокоэнергетичных лазеров, сея всюду смерть и разрушение.

Высоко в небе один за другим атаковали вертолеты крестоносцев драконы. Вертолеты имели броню и несли мощное вооружение, однако драконы были быстрее и маневреннее, а еще они были огнедышащими. Драконы атаковали вертолеты на немыслимых курсовых углах, и пылающие машины падали с неба, как скомканные носовые платки. Обломки рушились как на солдат, так и на эльфов, но поднимались только эльфы.

«Трепещите, миры. Эльфы снова идут воевать».

Оберон на скелете коня со сверкающими костями скакал в самое сердце хаоса, и световое копье вновь и вновь вылетало у него из руки. Копье это было не остановить, и невозможно было увернуться с его пути, оно могло выбрать своей целью одного из тысяч, где бы он ни был. Копье пробивало и стены домов, и сталь и, поразив жертву, возвращалось в руку Оберона, как верный пес к своему хозяину. Офицеры крестоносцев гибли один за другим, порой являясь перед Обероном нанизанными на блестящее древко. Оберон отрубал им головы и приторочивал к своему седлу.

Закованная в броню с шипами, вышагивала в эпицентре сражения Титания, сжимая в руке старинный длинный меч Костолом. Он с легкостью разрубал плоть, кости, не щадил и металл, и никто был не в силах противостоять ему. Она взмахивала тяжелым клинком, будто он ничего не весил, и торила им широкую кровавую дорогу.

А Пак, горбатый Пак, Хранитель Оружия, хромая между сражающимися, отдавал приказы и радостно смеялся, глядя, как умирают люди. На нем была диадема Хаоса, и неудача, шагая бок о бок с ним, ласково заботилась обо всех, кто попадался им на пути.

Некоторые механизмы разрушения и убийства работали самостоятельно, повинуясь программе, которую заложили в них эльфы. Ревущий Поток безостановочно бил во всех направлениях и топтал солдат. Разрушитель Надежд, невидим и неосязаем, выжигал мечты и убивал веру там, куда падал его раскаленный взгляд. Крестоносцы теряли все, во что они верили, и в рыданиях бежали с поля боя. Похититель Воли опустошал рассудки солдат и оставлял их истерически хохочущими. И отовсюду, где падали сраженные захватчики, их тела переносились в Котел Тьмы, из которого они восставали и сражались уже на стороне Фэйрии. Падая под огнем своих бывших братьев, солдаты кричали от недоумения и ужаса, видя в черных провалах глазниц «восстановленных» крестоносцев собственную неотвратимую судьбу.

Бились тысячи солдат и тысячи эльфов, но солдаты погибали легко, а эльфы не погибали вовсе. Однако битва шла с переменным успехом, и поначалу одна сторона захватила преимущество, перешедшее затем к противнику. Крестоносцы ввели в бой своих жрецов-магов, чтобы отвратить волшебную силу оружия Фэйрии. Жрецы вырывали у «восстановленных» навязанную им эльфами волю, и те вновь падали замертво. Молитвы жрецов внесли сбои в работу волшебного оружия — и оно начинало бить как по чужим, так и по своим. Гранатометы и минометы рассеивали эльфов и не давали им наступать.

Ни одна из охваченных яростной битвой сторон не задумывалась о разрушениях, которые они несут городу, как не задумывалась и о жизнях горожан. Лишь ветер, воя, беспрепятственно гулял по разбитым улицам — такой ледяной, что застывало все, к чему он прикасался. Отступая, крестоносцы взрывали дома, обрушивая их на эльфов и хороня противника заживо. Ослепленные схваткой, эльфы и крестоносцы продолжали сражаться, не видя вокруг ничего, пока наконец по какому-то негласному соглашению и те и другие неожиданно отступили передохнуть, зализать раны и спланировать новые удары.

Тягучая зловонная тишина пала на Шэдоуз-Фолл, вернее на то, что от него осталось. Повсюду были видны только языки пламени и черный дым.

9. ИНТЕРЛЮДИЯ

Ночь.

Притихший город залечивал раны. Обе стороны, столкнувшись с непредвиденными потерями, были вынуждены отступить и окопаться, дав себе передышку перед следующим броском. Солдаты и защитники покинули улицы, драконы и вертолеты — небо, оставив после себя хрупкую, израненную тишину. Ничто и никто не передвигался по пустым улицам, лишь негромко потрескивал огонь в догоравших зданиях. Их тусклое малиновое свечение судорожно пульсировало в ночи, как много-много догорающих свечек. Как догорающий город в темноте ада. Где-то стучала на ветру дверь, и прикрыть ее было некому. Порывистый ветер гнал по улице обрывок бумаги — до тех пор, пока тот не обернулся вокруг чьей-то вытянутой неподвижной ноги. Повсюду вокруг дома, в котором прятался Шин Моррисон, лежали тела. Лежали недвижимо, будто сломанные игрушки, в лужах подсыхающей крови, и казалось, что сражение покатилось дальше, а их бросили и забыли. Моррисон все надеялся, что кто-то придет и уберет трупы, но никто не приходил.

Он сидел на стуле у окна первого этажа разбитого снарядами дома и широко раскрытыми глазами смотрел в ночь. Верхний этаж разметало взрывами, и то и дело в подвале что-то осыпалось и поскрипывало, словно полуобвалившийся дом чуть менял положение, пытаясь устроиться поудобнее. Занявшийся здесь пожар каким-то чудом угас, и первый этаж остался почти невредимым, если не принимать во внимание разбитые рамы и выбитые стекла. Электричества не было, отопления тоже, но комната была полна лунного света, отраженного тонкой ледяной коркой, которой покрылся протекавший рядом с домом канал. Сквозь разбитое окно Моррисон вглядывался в пустую улицу, пытаясь высмотреть Джеймса Харта. Уже почти два часа, как тот ушел, пообещав вернуться с подмогой. Но ни Харта не было, ни подмоги…

В комнате стоял холод, и становилось все холоднее. Моррисон заметил, как изо рта вырывается парок. Он поплотней закутался в одеяло, но толку не было. Одеяла он нашел этажом выше — единственное, что удалось отыскать полезного в разбитом доме. Может, стоило поискать получше, но пол второго этажа так угрожающе трещал при каждом шаге, что Шин решил довольствоваться малым и не искушать судьбу.

Он посмотрел на Сюзанну и Полли, лежавших на кушетке. Обнявшись и даря друг другу тепло, женщины спали под ворохом одеял. Сон их был глубок, но беспокоен, словно их мучили кошмары. Обе проявили удивительные терпение и выдержку, пока группа пробивалась от руин «Каверны» сюда. Моррисон им невольно завидовал, потому что девушки под конец уснули, а вот его сон не брал. Он опять, как всегда, остался один. Две женщины нашли в себе силы утешить и согреть друг дружку, для него же утешения не нашлось. Вряд ли они так поступили намеренно. Просто Полли и Сюзанна были близкими подругами, а Моррисон никогда не был близок ни с кем. Он всегда шел своим путем, и частенько ради этого приходилось оставлять за спиной попутчиков.

Вот только на этот раз оставили за спиной его самого. Сюзанна и Полли удалились в сон — значит, ему выпало их охранять. Впрочем, в любом случае спать ему не хотелось. Столько времени проведя в западне под руинами клуба, он решил, что вряд ли его когда-либо потянет спать. Лунный свет в комнате дарил умиротворение: ровный и спокойный, он играл на каждой грани и каждом выступе, и Моррисону почему-то казалось, что он где-то глубоко под водой и ничто происходящее на поверхности не в состоянии затронуть его.

Одна из женщин что-то прошептала во сне, и он, поднявшись со стула, подошел к кушетке убедиться, все ли в порядке. Лицо Полли было безмятежным, как у ребенка, но Сюзанна хмурилась, будто сны ей были не в радость. Выбившаяся прядка волос упала девушке на лицо, и Моррисон осторожно убрал ее. Сюзанна вздохнула и окунулась в сон еще глубже.

Моррисон присел рядом с ней на корточки, незнакомые мысли закрутились в его голове. Сюзанна всегда нравилась Шину, и, почувствовав с ее стороны хоть малейший шажок навстречу, он, наверное, полюбил бы ее. Но этого никогда не было. Она вечно была в хлопотах и заботах о ком-то другом — о заблудившихся неудачниках или убогих, а ему надо было то спеть еще одну песню, то опрокинуть еще стакан, а порой и то и другое вместе. Ну а теперь уж слишком поздно. Все встало с ног на голову, мир переменился, и если он сделает то, что задумал, у него никогда уже не будет шанса выяснить, смог бы он полюбить ее или нет.

Моррисон поднялся и вернулся на стул у окна. Опустошенный и уставший, он начал зябнуть. Немолодой как-никак. Он потерял счет времени — сколько он уже в Шэдоуз-Фолле, особенно если учесть время, проведенное в Фэйрии, но уж точно несколько лет прошло с тех пор, как он умер молодым в Париже и стал легендой. Легенда протянула недолго: спустя каких-то несколько лет люди, подстрекавшие его жить сгорая, умереть молодым и оставить после себя достойного вида труп, сотворили себе нового кумира и новую легенду. Так он очутился в Шэдоуз-Фолле.

Моррисон чуть улыбнулся, вспомнив, как жил. Песни, стихи, алкоголь, наркотики, доступные женщины и — всегда — музыка Он неважно обращался с друзьями, но оставил им на память несколько песен.

Моррисон подвинулся вместе со стулом к столу. Все это время, что он проторчал у окна, Шин сочинял песню и хотел закончить ее до ухода отсюда. Времени у него оставалось немного. И у него, и у города. Обе стороны забыли, во имя чего они должны биться, настолько яростно стремясь истребить врага, что готовы были скорее не оставить от города камня на камне, чем видеть его занятым противником. А Моррисон не забыл. Город должен уцелеть. От этого зависела жизнь слишком многих. У него была мысль, как спасти город. План Моррисона был хорош — такой, какой может и разбить крестоносцев, и спасти Шэдоуз-Фолл от дальнейшего разрушения. Если получится. Его последний план — вывести из-под земли эльфов — можно было бы назвать лишь частично успешным, но второй его план наверняка сработает. Вся проблема была в том, что сам он при этом должен погибнуть.

Моррисон хмуро глядел из окна на пустую улицу. Умирать он пока не был готов. Еще столько предстояло сделать. С той самой минуты, как он оказался в Шэдоуз-Фолле, его звала Дверь в Вечность, но он упорно отказывался внимать призыву. Теперь все изменилось. Моррисон оглянулся на кушетку и тихо вздохнул. Терять ему особо нечего, но вот по Сюзанне он точно будет скучать. Жаль, он не знал ее до прихода в Шэдоуз-Фолл — в той жизни, когда оба они были реальны. И были не легендами, а просто людьми.

Сейчас, однако, Шин чувствовал, что самое важное он уже сделал. Распевать песни и слыть паршивой овцой мог бы теперь и кто-то другой. Оставалось только сделать последнее — спасти город, подаривший ему последний шанс. Он вдруг улыбнулся. Ну кому бы в голову пришло, что Моррисон вдруг станет героем? Шин посидел немного, глядя в никуда. Ему было страшно, но страх его не остановит. Жизнь города важнее жизни певца. Он всегда это знал.

Моррисон опустил глаза на лежавший перед ним на столе лист бумаги. Скорее всего, это последняя его песня. Не лучшая, конечно, но тоже имеет право на существование. Написал он ее лишь для того, чтобы попрощаться, потому что Моррисон сомневался, будет ли у него возможность сказать, что хотел, лично. Будет уходить — оставит листок на столе, а когда Сюзанна с Полли проснутся — увидят его. Поначалу он думал разбудить женщин перед уходом, но передумал. Они бросятся уговаривать, а у него осталось слишком мало сил, чтобы слушать их уговоры.

Моррисон встал и на цыпочках подошел к кушетке. Сняв с себя одеяло, он осторожно укрыл им женщин. Затем обвел взглядом комнату, радуясь серебристой игре лунного света, и вздохнул. Покинув комнату, он тихо прикрыл за собой дверь, прошел в прихожую и вышел из дома. На улице было пусто и холодно. Некому здесь беспокоить сон Сюзанны и Полли, тем не менее Моррисон на всякий случай проверил, хорошо ли закрыта входная дверь, и зашагал по улице, мурлыча под нос мелодию новой песни в такт хрусту изморози под ногами. Воздух был морозным и удивительно прозрачным, луна напоминала прожектор, освещающий сцену.

10. ВТОРОЙ УДАР

Все ждали зари, но она не пришла. Тянулись часы, а ночь не кончалась и не кончалась. Сияла луна, но ни одна звездочка не выглянула составить ей компанию. Везде в Шэдоуз-Фолле один за другим гасли пожары и высыхала кровь на тротуарах и мостовых. Солдаты окапывались и строили огневые позиции для орудий, а защитники возводили баррикады и собирали всюду, где только было можно, оружие. Напряженность росла по мере того, как обе стороны готовились ко второй фазе битвы, понимая, что на этот раз убийства и разрушения не остановятся до тех самых пор, пока победу не одержит одна из сторон. Полную победу. Не было переговоров о мире, не было и попыток проявления дипломатии. Шла битва за сердце и душу Шэдоуз-Фолла, и ни одну из сторон абсолютно не интересовал компромисс.

Верховный главнокомандующий крестоносцев Уильям Ройс сидел в своем кабинете передвижного штаба, припаркованного на окраине города. Несмотря на все достигнутое его армией, перемещение штаба ближе к центру считалось пока небезопасным. Даже в оккупированных районах можно было ожидать неприятностей. Ройс смотрел на стопку донесений на столе и с трудом сдерживал ярость. Все планы летели к черту. С началом наступления сразу выяснилось, что вся превентивная работа, проведенная заброшенными диверсантами, оказалась тщетной. На борьбу с его армией поднялся весь город — это было непредвиденным обстоятельством. Защитники должны были стать легкой добычей, не имея в сердце веры и преданности Господу, что давало силы крестоносцам, однако горожане отбивались с яростью и решимостью, замедлившими наступление крестоносцев до скорости черепахи.

И прежде всего — основные силы наступающих были разрезаны и расколоты на мелкие группы из-за особенностей природы Шэдоуз-Фолла. Солдаты увязли на сотне фронтов, ведя сражения и стычки в сотне разбросанных по городу мест и временных зон, причем зачастую — с неведомыми силами и вооружением. Связь с войсками представляла собой полный хаос. Крестоносцы предвидели некоторые трудности, но оказалось, что далеко не все. Несмотря на проведенную разведкой работу, ей не удалось установить полную картину городской жизни.

Ройс нахмурился. Он проиграл. Проиграл до начала наступления. Его прекрасно обученная армия добилась некоторого успеха, ее численность и вооружение должны были дать ей глобальное преимущество, но он, полководец, не в силах был разглядеть главный фронт, на котором можно было пустить в ход это преимущество.

А вдобавок ко всему — эльфы. Ройс обрушил кулак на стопку донесений. Разведка уверяла его, что Фэйрия не планирует выбираться из страны-под-горой и не собирается защищать город. Поступила даже информация о том, что эльфы собираются полностью изолировать себя от мира людей. Ройс рассчитывал на это, даже до некоторой степени зависел от этого — и прогадал. Что-то случилось, что коренным образом все изменило, — но что? В рапортах объяснений этому не было.

Эльфы стали буквальным символом всего того, что мешало наступлению. Само их присутствие вносило разлад в войска. Солдаты приходили в замешательство от того, что их вера и распятия в их руках не давали мгновенной победы над «исчадиями ада». А это полностью противоречило тому, чему их учили и чего они ожидали сами. Сомнение подрывало веру, а без веры падает дисциплина.

Согласно донесениям, эльфов ни остановить, ни убить возможности не было. Очень часто одного их присутствия оказывалось достаточно, чтобы повернуть исход сражения в пользу защитников города. Ройс резким движением руки смахнул рапорты со стола на пол. Должен существовать тайный ключ к обороне города — и об этом его разведка обязана была донести ему.

Он развернулся в кресле лицом к телевизору, стоящему внутри начерченной мелом пентаграммы, и темный экран насмешливо встретил его взгляд. Ройс потянулся к пульту и замер: телевизор включился сам по себе. Его рука все еще висела в нескольких дюймах от пульта, а экран уже начал оживать. Рябь исчезла, и на экране показался он сам — Ройс собственной персоной, сидящий на золотом троне в море огня. Козлиные рога поднимались над его лбом и загибались назад. Ноги его оканчивались раздвоенными копытами. Изображение улыбнулось Ройсу и подмигнуло:

— Уильямчи-и-ик, я ждал твоего зова!

— Ты нарушил договор, — с каменным выражением сурово произнес Ройс. — Ты не должен являться, пока я тебя не позову. Таковыми были условия сделки.

— Ну, подобные условия, как правило, гибки. Мы ведь становимся ближе, ты да я. Вскорости ничто не в силах будет разлучить нас.

— Лжец и царь лжецов! — Ройс подавил наплыв ярости и постарался выглядеть спокойным. Нельзя дать почувствовать дьяволу, что он может загнать тебя в угол. — Скажи-ка мне одну вещь, порождение тьмы. Мое наступление застопорилось во многом по милости треклятых эльфов. Почему ты не предупредил меня о том, что они ввяжутся в драку?

— Когда ты спрашивал, они ничего не планировали. А второй раз ты не спросил. Ай-ай-ай, Уильям, прокол-то существенный. Но не смертельный. Ты по-прежнему в состоянии победить Фэйрию с помощью своих жрецов.

— Что-то, дьявол, ты сегодня такой добрый на советы. Вот только можно ли тебе верить?

В ответ последовала широкая улыбка, обнажившая гнилые, в черных точках, зубы:

— Ты же мне как сын, Уильямчик, и я тебе благоволю! Экран погас, и телевизор выключился. Ройс взглянул на пульт, затем — на свои руки, чуть заметно дрожавшие. Внезапно зажужжал селектор, и Ройс подскочил в кресле. Выждав несколько секунд, чтобы не дать понять, что он очень ждал этого вызова, он нажал на кнопку.

— Я же велел, чтоб не беспокоили.

— Простите, сэр, — сказала секретарь, — но здесь собрались члены внутреннего военного совета и настаивают на встрече с вами.

Брови Ройса чуть приподнялись при слове «настаивают», но, когда он начал отвечать, голос был спокоен:

— Они избавили меня от забот собирать их. Передайте членам совета, что я сейчас буду.

Он отключился прежде, чем секретарь успела ответить, и стал сосредоточенно смотреть на свои руки — до тех пор, пока пальцы не перестали дрожать. Нельзя дать почувствовать этим людям, что они тоже могут загнать его в угол. Это, в конце концов, небезопасно. Ройс встал, разгладил складки на форме, убедился, что выглядит безупречно, и вышел к совету.

Десять генералов стояли группкой у секции больших мониторов, показывающих происходящее в разных районах города. Кое-что из увиденного ими выглядело в высшей степени обнадеживающе. Разрушение было максимальным, тел погибших осталось несметное количество, но и крестоносцев среди них было очень и очень много.

Ройс бодро кашлянул, привлекая внимание членов совета, и отметил про себя, кто из генералов встал по стойке «смирно», а кто — нет. Мартин Кейси, его второй зам, — нет. Коротко кивнув Ройсу, как себе равному, он повернулся к мониторам.

— Мы только что обсуждали кое-что, Ройс. Учитывая, насколько рискованно сейчас наше положение, а также учитывая серьезность ошибок, которые вы сделали при подготовке вторжения, к сожалению, мы вынуждены были прийти к решению, что наступление необходимо остановить. На настоящий момент мы не можем рассчитывать на победу над эльфами и их оружием.

— Дьяволы, — проворчал один из генералов. — Исчадия ада.

— Спокойно, генерал, — продолжил Мартин Кейси. Лицо его было невозмутимо и безжалостно; он повернулся к Ройсу: — Мы отведем войска назад и дождемся более благоприятного времени. Но это после того, как решим, что делать с эльфами. Между тем, боюсь, что второе наше решение, к сожалению, тоже окончательное: мы решили, что в интересах всех и каждого будет, если вы освободите пост верховного главнокомандующего. Немедленно. Временное руководство отводом войск я возьму на себя.

Ройс выхватил из набедренной кобуры пистолет и выстрелил Кейси в горло. Второго заместителя отбросило назад, к мониторам, один из генералов в ужасе закричал. Кейси сполз вниз и опустился на колени, кровь хлестала у него изо рта. Он попытался что-то проговорить сквозь поток крови, но Ройс выстрелил еще раз. Пуля, пробив голову Кейси, взорвала дисплей за его спиной. Кровь из развороченного затылка пеленой мелких брызг покрыла мониторы, и происходившее на экранах теперь стало походить на видеорепортажи из преисподней. Кейси рухнул ничком. Ройс пнул его откинутую в сторону руку — Кейси не шевелился. Главнокомандующий удовлетворенно кивнул и поднял взгляд на генералов, смотревших на него широко распахнутыми от ужаса глазами. Ройс радостно улыбнулся членам военного совета:

— Кто еще помышляет об отступлении? Кто еще считает, что я должен освободить пост верховного главнокомандующего? Нет таких? Очень рад. И прошу вас, как и прежде, не колеблясь, можете приходить и делиться со мной проблемами, если таковые возникнут. — Улыбка вдруг исчезла с его лица, и голос Ройса стал таким же плоским и холодным, как и его взгляд: — Мы трудимся здесь во имя Господа Бога, и открытое неповиновение моей власти есть предательство воли Всевышнего. А предательства я не потерплю, джентльмены. И ваши высокие звания не защитят вас в случае, если вы отвернетесь от Господа и меня. Мы здесь для того, чтобы выполнить Божью волю, и не уйдем отсюда до тех пор, пока победа не будет за нами. Не имеет значения, какой ценой мы ее обретем… Итак, каким будет наш следующий шаг?

Его голос вновь был негромким и спокойным. Он убрал в кобуру пистолет. Некоторые генералы испустили вздох облегчения, но ни одного из них напряжение не отпустило. Сжав в задумчивости губы, Ройс обвел внимательным взглядом мониторы. Затем вытащил из кармана платок и вытер кровь с экранов там, где она закрывала изображение.

— Я знаю, джентльмены, о чем вы сейчас думаете, и скажу вам: вы ошибаетесь. Нам довелось испытать определенные трудности, однако не настолько они серьезны, чтобы их было невозможно преодолеть с помощью оружия и всестороннего подхода к вопросу. Мы не можем позволить себе вот так просто отсиживаться здесь и ждать, когда город предпримет следующий шаг. Защитники не в состоянии понять, насколько серьезный удар нанесли нам, однако, как только поймут, эльфы, не колеблясь, воспользуются преимуществом. А против их дьявольского оружия мы не более чем неподвижные мишени. Мы также больше не должны позволять дробить наши силы — это делает наши разрозненные части уязвимыми для атак превосходящих сил противника. Сил, которых у защитников окаянного города еще предостаточно. Подведем итог. Мы не можем отступить, и наступать мы не можем. Следовательно, мы должны сделать то, чего от нас не ожидают. — Он опустил глаза на окровавленный платок в руке, резким жестом передал его одному из генералов и посмотрел на секретаря, все еще застывшую за своим столом. — Жрецы явились?

— Да, господин главнокомандующий. Они на улице, ждут ваших распоряжений.

— И, подозреваю, ждут с большим нетерпением. Пойдемте, джентльмены. Здесь, в тылу наших войск, вы увидите настоящую силу. Я мог бы бросить их еще с первой волной, кое-кто из вас предлагал мне так и поступить, но я выжидал, желая выяснить, какие скрытые резервы имеются у города. Теперь нам известна их сила, однако им не известна наша. Жрецы — наше секретное оружие, наше скрытое преимущество, и они принесут нам победу.

— Несомненно, господин главнокомандующий, — быстро поддакнул один из генералов, — они наша судьба.

Ройс бросил на него тяжелый взгляд, и генерал невольно сделал шаг назад. Остальные, те, что стояли рядом, как бы ненароком отпрянули в стороны. Словно это был прокаженный. Словно что бы с ним ни случилось, не случилось и с ними. Ройс презрительно фыркнул:

— Судьба, генерал? Если бы хоть на мгновение я решил, что вы это серьезно, я бы весьма обеспокоился за вас. Единственное, что требуется от рядового состава, — это слепое подчинение, но я не предполагал, что встречу подобное у генералитета. Господь надеется, что свою судьбу мы будем вершить сами, с помощью веры, тяжелого труда и искоренения безбожников. Идемте, джентльмены. Я хочу познакомить вас с моими жрецами. Возможно, вы почерпнете что-нибудь полезное. — Он замолчал и посмотрел вниз на скорчившегося в луже собственной крови Мартина Кейси: на мертвом лице застыло удивление. Ройс вновь фыркнул и глянул на секретаря: — Распорядитесь, чтобы эту дрянь убрали и здесь все вымыли. Вечером ко мне придут.

Секретарь коротко кивнула и потянулась к телефону на столе. Ройс быстро вышел из трейлера, генералы гуськом потянулись за ним. Снаружи у трейлера в шеренгах по десять по команде «вольно» стояла сотня жрецов. Лишь только Ройс появился на пороге, они встали по стойке «смирно» и устремили взоры вперед, ожидая приказов. Одеты жрецы были в ослепительно белые мантии, чуть светящиеся в ночной темноте, будто сотня призраков.

Ройс щелкнул пальцами, и вспыхнуло наружное освещение трейлера. Внезапный свет, возможно, ослепил жрецов, но ни один из них не моргнул. Ройс ласково улыбнулся им. Они — его идея с самого начала. Отличные солдаты, самые набожные и преданные крестоносцы, натренированные сначала до пика физического совершенства, а затем до пика совершенства оккультного. Наученные оборачивать оружие врага против самого врага — все это для того, чтобы как можно лучше служить во славу Господу. И, разумеется, крестоносцам. Ройс отрывисто кивнул жрецам, и те поклонились ему, тускло блеснув тонзурами.

— Друзья мои, — голос Ройса был отчетливо слышен в ночной тиши. — Ваш час настал. Я знаю, как нелегко было вам ждать в стороне, в то время как ваших братьев косил враг. Однако вы — моя главная сила, и я не мог позволить безрассудно растратить ее сразу же. Друзья, ожидание закончено! Получайте приказ и выполняйте его. Я хочу гордиться вами.

Сто жрецов как один отвесили поклон и, сев по-турецки на голый бетон, стали устраиваться поудобнее. Они не обращали никакого внимания ни на наблюдавших за ними генералов, ни друг на друга: взгляд каждого был уже обращен внутрь себя самого, где хранилась истинная сила. Ройс приложил палец к губам и жестом показал генералам следовать за ним в трейлер. Жрецы остались одни в ночи. Их умы медленно освободились от оков тел и слились в единый поток чистой силы. Поток вознесся над ничего не подозревающим городом и, сгустившись, навис над ним. Навис, словно невидимая гроза.

Ройс провел с генералами еще одну «освежающую» беседу, полную шутливых угроз, и распустил всех. Теперь они не представляют опасности его власти, а кроме того, ему противно было видеть физиономии членов военного совета. Нерешительно помедлив у мониторов, он вдруг подумал, что сейчас не хочет на них смотреть. Без особого удивления верховный понял, что испытывает тревогу и что должен хоть ненадолго уйти от дел. Почему бы и нет? Он больше ничего не в силах предпринять, пока жрецы не завершат дело, а как много времени у них на это уйдет — неизвестно. Так что Ройс натянул поверх униформы плащ, кивком попрощался с секретаршей и вышел, прежде чем она успела что-то сказать. Для срочной связи у него с собой биппер, но в интересах секретарши было связываться по нему только в самых экстренных случаях.

Кинув быстрый взгляд на застывшие фигуры жрецов, Ройс неторопливо направился к лагерю. В нем было еще двадцать припаркованных аккуратными рядами трейлеров, напичканных оборудованием наблюдения, компьютерами и полных усердно работавшими операторами. Ройс не сомневался, что весть об участи Мартина Кейси уже стала достоянием его людей, и все они из кожи вон лезли, чтобы выглядеть жутко занятыми, — на случай, если главнокомандующий решит к кому-нибудь заглянуть.

— 445-Ройс фыркнул. Он им напомнил, кто здесь настоящий хозяин. Избавиться от Кейси следовало еще несколько месяцев назад, когда он едва только начал проявлять признаки амбиций, однако, надо признать, Кейси был квалифицированным замом главнокомандующего, и недостатков у него почти не было. Ройс понятия не имел, кем его заменить. Но это может подождать.

Он шел через бесконечные ряды палаток, смутно сереющих в ночи. Солдаты спали, урвав пару часов для сна, прежде чем приказы верховного бросят их в пекло боя. Спали все, и снаружи не было никого — лишь часовые по периметру лагеря, а Ройсу не хотелось углубляться так далеко. Он бы с удовольствием побродил среди своих воинов, вселяя спокойствие и уверенность, подбодрил бы их парочкой тщательно подобранных слов. Мол, продолжайте борьбу, ребята, с нами Бог, не берите пленных — отправляйте демонов назад, в ад, откуда они выползли, — что-нибудь в этом духе.

Но вокруг не было ни души, с кем можно было бы скоротать ночь. Верховный был одинок. Как и всегда, независимо от того, сколькими бы людьми он ни окружал себя. Последователей у него было несчетно, и любой из них с готовностью отдаст за него жизнь, но ни одного друга среди них не было — для разговора по душам, как мужчины с мужчиной. У него была власть, но порисоваться властью было не перед кем.

Ройс пожал плечами и повернул назад к штабу. Жизнь его была посвящена Богу, и он пойдет по тропе, указанной ему свыше. Он поведет крестоносцев к победе над силами ада, наводнившими Шэдоуз-Фолл, и, быть может, тогда, когда все будет кончено и зло искоренено, ему будет дозволено приблизиться к Двери в Вечность и задать несколько простых вопросов — своих, личных.

Вернувшись в кабинет, Ройс заметил, что за его отсутствие донесений прибавилось — они теперь занимали чуть не весь стол. Ройс присел и без интереса просмотрел их. Он заранее знал, что в них прочтет. Его люди посеяли смерть и разрушение в Шэдоуз-Фолле, однако этого оказалось недостаточно для того, чтобы сломить дух города. Первая волна наступления с ходу остановилась, разбившись о нечеловеческую мощь эльфов. Ройс сердито сдвинул брови. Или жрецы позволят ему получить преимущество, необходимое для того, чтобы раздавить Фэйрию, или же он и остальные крестоносцы могут собирать манатки и отправляться домой. Ройс усмехнулся. Эльфы самонадеянны. Они уверены в своей непобедимости, как уверены в непогрешимости своей тактики, но жрецы дадут им урок на весь мизерный остаток их жизни. Он им теперь устроит…

Рядом со штабом, неподвижные и безмолвные, все как один мыслями где-то очень далеко, сидели жрецы. Сила их росла и крепла, клубясь, как грозовые облака, и они отправили ее в полет над городом. Те, кто в эту ночь забылся сном, беспокойно ворочались, их сны были мрачны и зловещи. Дети с плачем просыпались в ночи, и утешить их было невозможно. Собаки захлебывались лаем, истошно орали кошки, и каждый, кто обладал хоть капелькой волшебства, в тревоге поднимал глаза к небу, не в силах понять, откуда эта тревога.

Не реагировали одни только эльфы, потому что жрецы экранировали себя от жителей страны Фэйрии. И вот, когда жрецы наконец обрушились на эльфов, как волки на ничего не подозревающих овец, те были захвачены врасплох. Колдовство жрецов ударило, как молот, и в этот момент жрецы навязали эльфам образ и подчинение, заключив их в единый первородный образ, со всей его хрупкостью и уязвимостью. У эльфов осталось их оружие, но они уже не могли применять его с прежней безнаказанностью. С этого самого момента эльфы стали уязвимы. Эльфы стали смертны. Их охватила паника, они кричали, но жрецы не слышали этого. Они уже планировали следующий удар. У них оставалось еще много сил и целый город, чтобы на него эти силы обрушить…

Солдаты крестоносцев поднялись со своих позиций и вновь бросились на защитников. Несколько часов отдыха и фанатичная вера вдохнули в захватчиков новые силы, и они хлынули в узкие улочки, наполнив ночь бешеным грохотом и огнем. Эльфы встретили врага, но им было слишком тесно, чтобы применить энергетическое оружие. Схватка мгновенно переросла в рукопашную, и мечи скрестились со штыками. Защитники города с ужасом наблюдали, как пали первые эльфы, крича от ужаса и боли, а затем женщины и мужчины стали выбегать из укрытий, где они прятались, на помощь эльфам. У народа Фэйрии было множество друзей и почитателей в Шэдоуз-Фолле. Кровь снова полилась в стоки и канавы, и улицы вновь запрудили толпы сражающихся.

Завязавшаяся на нескольких фронтах одновременно, битва была такой яростной, что защитники полностью проглядели одну небольшую группу крестоносцев, уклонившуюся от боя, незаметно проскользнувшую мимо очагов стычек и направившуюся строго к центру города. Одетый в простую полевую форму, ничем не выдававшую его высокий чин, Ройс вел группу лично. Он видел, как его люди истекали кровью и гибли, но не отклонялся от маршрута, чтобы прийти на помощь. Они гибли, чтобы он смог выиграть время — время добраться до парка и Саркофага Времени.

До парка они добрались без особых трудностей и обнаружили ворота уже открытыми. Несколько солдат, охранявших ворота, встали по стойке «смирно» и отдали честь верховному, когда он вошел со своей группой в парк. Ройс отсалютовал им в ответ и, взглянув на командира группы охраны, приподнял бровь. Офицер ухмыльнулся:

— Нам посчастливилось пробиться сюда первыми, господин верховный главнокомандующий, и мы решили, что лучше взять ворота парка под свой контроль. Мы были уверены, что вы доберетесь до Саркофага раньше всяких враждебных тварей. Так оно и вышло: оказывается, с наступлением темноты парк начинает буквально кишеть динозаврами. Огромные, мерзкие гады. Большая часть нашего подразделения сейчас развлекает их минометным и ракетным обстрелом. Насколько они жуткие, настолько, слава Всевышнему, и безмозглые. Самая простая игра в стрелялки, какую я только видел. Были у нас небольшие затруднения с автоматами Времени, но недавно они все исчезли. Прошу вас, господин верховный главнокомандующий, вы можете делать что пожелаете, вам ничто не помешает.

— Благодарю, сын мой. — Ройс похлопал офицера по плечу. — Ты порадовал Господа, значит, и меня тоже. Кто эти двое?

Офицер посмотрел на двух молодых парней, угрюмо стоявших в сторонке. Наручники сковывали руки обоих, и было заметно, что совсем недавно их жестоко избили.

— Да просто местные. После того как мы их чуть попрессовали, они рассказали о динозаврах и о том, как можно безопасно добраться до Саркофага. Думаю, лучше будет их попридержать — на случай, если они вспомнят еще что-нибудь полезное.

— Толково. Молодцом, лейтенант. Однако я думаю, они больше не пригодятся. В расход их.

Лейтенант отрывисто кивнул и сделал знак двум солдатам, охранявшим пленников. Коротко сверкнули лезвия за мгновение до того, как вонзиться в плоть. Дерек и Клайв Мандервилли упали на землю, и жизнь оставила их. Из-под тел медленно поползла кровь и стала собираться в две лужи.

Мысли Ройса были всецело о Саркофаге — массивной твердыне из серого камня на высоком пьедестале. Ни время, ни стихия не оставили следов на глыбе, стоявшей в парке тысячелетия. Саркофаг производил впечатление монолита, но таковым не был. Согласно некоторым донесениям, он представлял собой мгновение времени, которому придали образ и форму, чтобы скрыть и обезопасить его, — то самое мгновение, когда был сотворен Шэдоуз-Фолл. И теперь это было единственным, что стояло между тамплиерами и галереями Инея и Мощей, Дедушкой-Временем и самой Дверью в Вечность.

Ройс обернулся к жрецу, которого прихватил с собой, — облаченный в белую мантию, тот скромно стоял чуть поодаль.

— Ты все еще в контакте со своими друзьями-жрецами, не так ли? Отлично. Хочу, чтобы ты взломал этот камень. Сейчас же.

Жрец склонился в почтительном поклоне и открыл себя для своих товарищей. Вся сила их магии сконцентрировалась в нем и через него устремилась к Саркофагу. Тело жреца вспыхнуло холодным пламенем и, сожженное ревущим волшебством, оплыло на землю, будто воск свечи. В камне появилась трещина, и в то же мгновение Ройс и его люди исчезли, перенесенные неведомо куда. Единственное, что осталось перед вскрытым Саркофагом, — тела двух могильщиков и черные кости сгоревшего жреца.

Рия Фрейзер остановила машину. Несколько секунд они с Леонардом молча смотрели на распятого. Оба его немного знали — Тим Гендри, один из помощников Эриксона. Его приковали к стене, длинными костылями пробив запястья и лодыжки и выдрав глаза. Кровь, стекая по щекам, залила грудь. Уже не одно распятие видела Рия, солдаты ставили их по всему городу, как знаки своего пребывания здесь, — так собаки метят свою территорию. Но этот казненный был Рии знаком, и оттого убийство казалось еще ужаснее. Еще реальнее. Рия завела машину, собираясь уехать, но вдруг заметила, что Гендри чуть приподнял окровавленную голову.

— Живой! Он еще жив! — Рия выключила зажигание, распахнула дверь, выбралась из машины и подбежала к Гендри. Эш тут же оказался рядом. — Надо его снять, отвезти в больницу…

— Это будет нелегко, — тихо сказал Эш. — Гвозди крепко вбиты в стену, начнем их вытаскивать — замучаем его. Думаю, будет человечнее оставить его здесь и съездить поискать врача и какие-нибудь инструменты…

— Если мы уедем, он умрет! — прервала его Рия. — В багажнике есть монтировка, попробуй ею. — Эш кивнул и пошел к машине. — Тим! Ты слышишь меня, Тим?

Ответа не было. Вернулся Эш с монтировкой, окинул Гендри почти невозмутимым взглядом, осторожно подсунул монтировку под левую руку жертвы и нажал. Скользнув вдоль металлического костыля, запястье резко отошло от стены на дюйм, и Гендри, подняв голову, закричал. Рия невольно отшатнулась, будто отброшенная силой этого крика. Эш опять надавил, и рука отошла еще немного. Гендри закричал опять, жалобно и истошно. Эш аккуратно вытянул монтировку из-под руки Гендри и посмотрел на Рию.

— Не получится, — твердо сказал он. — Он так слаб, что шок от боли убьет его задолго до того, как мы вытащим все костыли.

— Но если мы уедем, он тоже погибнет. Пожалуйста, Леонард, можем мы спасти хотя бы одного? Ну, неужели ничего нельзя придумать?

— Можно. Кое-что можно. — Эш протянул свободную руку к голове Гендри и осторожно накрыл ладонью лоб. — Покойся с миром, Тим.

Гендри испустил долгий выдох, а вдоха не последовало. Мышцы распятого расслабились, насколько это позволили костыли, и подбородок упал на грудь. Через мгновение Рия поняла: он был мертв.

— Единственное добро, которое мы могли для него сделать, — прекратить его мучения, — сказал Эш.

— Ты убил его. — Рия без выражения смотрела на Эша. — Ты дотронулся, и он умер.

— Да.

— Не знала, что ты на такое способен.

— Ты еще столького не знаешь обо мне, Рия… — Эш окинул взглядом пустынную улицу. — Надо уезжать. Мы с тобой здесь на виду, в любой момент могут заметить, а этого допустить нельзя. Пойдем.

Они вернулись к машине, и Рия повела ее по улице дальше. В ночном безмолвии звук работающего двигателя казался ревом. Еще вчера здесь был жилой массив, теперь же по обеим сторонам улицы лежали руины и чернели остовы сгоревших домов. Почти все фонари были разбиты, но улицу заливал призрачный лунный свет, отчего поездка напоминала путешествие по океанскому дну.

Время от времени они сворачивали, чтобы объехать блокпосты: Эш чуял их на расстоянии, как чуял и отдельные группы солдат задолго до того, как увидеть, и это давало им преимущество. Другим горожанам, пытавшимся избежать встречи с солдатами, повезло меньше. Рия и Эш встречали всюду их тела — повешенные, или распятые, или просто расстрелянные и брошенные на улице. Поначалу Рия с трудом сдерживалась, ей было плохо, но потом тел несчастных стало попадаться так много, что она просто оцепенела. Рия даже перестала думать о погибших. Будто рассудку ее сделали добрую инъекцию новокаина. Эш не говорил ничего, но и взгляд его на трупах не задерживался. По-видимому, один раз одолев Леонарда, смерть уже не имела над ним такой власти. Так ли это, Рия не стала спрашивать.

Она не совсем понимала, куда конкретно они едут. В путь Рия отправлялась с мыслью о том, чтобы встретиться или связаться с шерифом Эриксоном или с членами городского Совета, но ни один из них не отвечал на звонки. Несколько раз она останавливалась и пыталась дозвониться из телефонов-автоматов, но безуспешно. В большинстве автоматов трубки безмолвствовали, а если и был гудок — ответа на него не было. Это означало, что члены Совета либо мертвы, либо под арестом.

В данный момент они с Эшем ехали в центр города, к Саркофагу в парке. Вопреки всему Рия продолжала надеяться, что встретится с Дедушкой-Временем и тот вернет все на круги своя. Если, конечно, это вообще возможно — когда-нибудь вернуть к жизни и восстановить растоптанный город.

Рия сжала губы. Все будет хорошо! Она обязана верить в это, иначе сойдет с ума. Однако свою решимость Рия не стала озвучивать. Отчасти потому, что не хотела слышать ответ Леонарда, но в основном из-за безумной мысли: чтобы произнесенное вслух не подслушала судьба и не поступила наперекор. Рия вела машину, осторожно объезжая лежавшие на проезжей части тела.

«Их надо как можно скорее подобрать и похоронить, — подумала она, удивившись своему спокойствию. — Столько трупов: появятся мухи, за ними крысы, а следом — эпидемия».

Чем ближе было до центра города, тем страшнее становилось вокруг. Больше смерти, больше разрушений, всюду трупы и кровь. Казалось, буквально все, что Рия в жизни любила и о чем пеклась, в одно мгновение растоптано солдатами. Иногда на пути встречались стайки беженцев, направлявшихся к городским окраинам — к их кажущейся безопасности. Несчастные, они не знали, что Время изолировал город, а сказать им об этом у Рии не хватало духу. Беженцы несли с собой только самое основное — как люди стран третьего мира, закруженные вихрем гражданской войны.

Рии необходимо было видеть беженцев. Отчасти — чтобы убедиться, что в Шэдоуз-Фолле еще не все погибли, в основном же — чтобы питать ее гнев. Пока в душе живет гнев, страху там места не остается. А Леонард, похоже, вовсе забыл, что такое страх, впрочем — немудрено. Рия вдруг поняла, что улыбается. По-видимому, есть свои преимущества быть возвращенцем.

— Почему Время не защищает нас? — вдруг спросила она. — Как он мог допустить такое?

— Возможно, с ним самим что-то стряслось, — предположил Эш. — Возможно, он мертв. Или в плену.

— Всю жизнь, — покачала головой Рия, — я слушала рассказы о том, как могуществен Время и как защищен Шэдоуз-Фолл по сравнению с городами внешнего мира. Теперь же мы имеем свободно разгуливающего серийного убийцу, город в зоне военных действий и Время, не собирающегося помочь нам. Я не знаю, во что мне теперь верить.

— В меня. Верь в меня. Я тебя не подведу.

Рия улыбнулась и ничего не ответила. Увидев впереди загоревшийся красный сигнал светофора, она притормозила на перекрестке. Их машина была единственным участником движения. Не дожидаясь зеленого, Рия пустила машину вперед и попросила Эша еще раз попробовать дозвониться. По-прежнему длинные гудки. Довольно долго они ехали в молчании, глубже и глубже окунаясь в ночной кошмар, и вдруг Эш велел ей остановить машину. Рия затормозила и огляделась — улица была пуста. Эш напряженно хмурился.

— Впереди солдаты. Там, за углом. Кажется, они кого-то схватили. Трогай потихоньку.

Первым побуждением Рии было развернуться и искать другой путь. Но выходило так, что другого пути у них не было. Сильно пахло гарью, и невдалеке кто-то палил из автомата. Эти звуки и запахи были уже не в новинку, но на этот раз Рия почувствовала: быть беде. Разозлившись на себя, она отбросила дурные мысли. Надо попробовать прорваться. Если она опустит руки, солдаты одержат верх. Рия пустила машину вперед, повернула за угол и вдавила педаль тормоза. На полпути до следующего перекрестка группа солдат, подпалив дом, расстреливала пытавшихся спастись из огня жителей. Солдаты хохотали и делали ставки. На пороге дома показался мужчина — он едва держался на ногах, одежда на нем горела. Едва несчастный шагнул на улицу, как пламя охватило его волосы. Он не закричал. Один из солдат выстрелил и попал ему в ногу. Другие крестоносцы наблюдали, как сжираемый пламенем мужчина беспомощно ползает по земле. Они так веселились, будто ничего смешнее в жизни не видели. Рия повернулась к Эшу:

— Надо что-то сделать. Ты можешь напугать их, чтоб убежали?

— Не всегда у меня это получается, — ответил Эш. — И результат не всегда один и тот же.

— Попробуй. Разве можно сидеть сложа руки, позволяя им вытворять такое?

— Нельзя, — покачал головой Эш. — Оставайся в машине. Что бы ни случилось, не выходи!

Открыв дверцу, он вышел и сделал знак Рии заблокировать в машине замки. Рия повиновалась, и Эш, коротко улыбнувшись ей, направился к солдатам. Один из них заметил его и окликнул остальных. Крестоносцы направили на Эша оружие и крикнули ему, чтобы остановился. Леонард поднял руки, показывая, что безоружен, но продолжал идти. Один из солдат выстрелил ему между ног. Эш даже не дернулся. Он почти вплотную приблизился к ним. Горящая на земле фигура замерла, а языки пламени продолжали зловещий танец на теле жертвы. Солдат вскинул винтовку и прицелился в Эша. Леонард остановился и, как накидку, набросил на солдата свою смерть.

Солдат побледнел и со стоном сглотнул. Винтовка в его руках задрожала, будто стала вдруг неподъемной. Опустив оружие, солдат отступил на шаг. Остальные крестоносцы повторили его движение, их охватила паника, и тут один из них, в отчаянии вскинув винтовку, выстрелил Эшу в грудь. Удар пули отбросил Леонарда назад. Рия вскрикнула. То ли пуля, то ли крик разбили чары Эша, и солдаты все разом открыли по нему огонь. Пули градом обрушились на грудь Эша и вышли из спины. Пошатываясь и вздрагивая от прямых попаданий, он начал отступать, потом запнулся и упал. Солдаты прекратили стрельбу.

И тогда Эш сел. Солдаты замерли. Эш медленно поднялся на ноги, рассеянно отряхнулся от пыли. Рубашка и куртка были изрешечены пулями, спина вся разворочена, но не видно было ни капельки крови. Эш был мертвым, и пули не могли причинить ему вреда. Он вдруг рванулся вперед с немыслимой скоростью и в одно мгновение очутился среди шокированных вояк. Схватив ближайшего, Эш одной рукой приподнял его над землей и швырнул на добрую дюжину футов. Солдат, тяжело упав, остался лежать недвижимо. Эш схватил другого, влепил его лицом в ближайшую стену и разжал руки. Тот сполз на землю, схватившись за разбитое лицо, кровь обильно текла у него между пальцев. Третий солдат вдруг сделал шаг вперед и выстрелил Эшу в лицо. Голова резко дернулась назад, но кровь не выступила, и пуля не вылетела из затылка. Эш кашлянул и выплюнул расплющенную пулю себе на ладонь.

Солдат повернулся было бежать, но Эш ухватил его за воротник. Крестоносец беспомощно завизжал. Одним движением Леонард свернул ему шею и бросил на землю. Перешагнув через тело, он оказался среди оставшихся крестоносцев прежде, чем они пустились наутек. Эш расшвырял их по улице, словно кукол, и солдаты с криками умирали. Эшу было плевать на них и их стоны. Единственное, что привлекало его взгляд, — горящий человек, а на солдат ему было наплевать. В конце концов боеспособных крестоносцев рядом не осталось. Эш стоял, окруженный телами, и невозмутимо оглядывался. Он даже почти не запыхался. И в этот момент пуля разворотила ему плечо.

Рука Эша безжизненно повисла, он неуклюже повернулся и увидел, как с другого конца улицы бегут еще солдаты. Заметив распростертые тела своих товарищей, они открыли по Эшу огонь из автоматов. Повторяющиеся попадания отбросили Леонарда назад, его трясло, когда пули впивались в тело. Эшу оторвало полголовы и руку, и все равно он оставался на ногах. Пули все били и били в Эша, вырывая от него куски плоти и буквально сводя тело на нет. Несколько раз он пытался добраться до солдат, но неослабевающее давление огня каждый раз отбрасывало его. А затем один из солдат притащил ручную ракетную установку. Эш оглянулся на машину и попытался что-то крикнуть Рии. В грохоте пальбы она не услышала его, но поняла, что он кричал.

«Оставайся в машине! Что бы ни случилось, не выходи».

Эш снова повернулся к пулям лицом и даже смог сделать шаг навстречу молотившим в него крестоносцам. Потом еще шаг. А затем в него попала ракета, и он исчез в облаке огня и дыма. Солдаты прекратили стрельбу. Когда дым рассеялся, Эш недвижимо лежал на земле. Голову и плечи оторвало от тела, а одна рука отлетела в сточную канаву — ладонь вытянулась, будто в мольбе.

Рия выскочила из машины и побежала к Леонарду. Склонившись над останками, она оцепенело смотрела на них, не в силах даже заплакать. Рот Эша чуть шевельнулся. И тут Рия забилась в тяжелых, захлебывающихся рыданиях, одновременно пытаясь яростно бороться с солдатами, пытавшимися схватить ее. Последнее, что она помнила, — как солдаты, подобрав части его тела, швырнули их в пламя горевшего дома.

Крестоносец Питер Колдер улучил момент, когда его напарник отвлекся, и ускользнул от него, скрывшись в темном переулке. Питер совершенно не задумывался, куда идет, и спустя некоторое время остановился и присел на ступеньку крыльца какого-то дома, прижав колени к груди. В ушах до сих пор стояли крики человека, которого допрашивал полковник Феррис. Колдер медленно поводил головой из стороны в сторону — молодой человек со взглядом старика и чужой кровью на рукавах. Не может быть, чтобы они вершили правое дело. Нет! Его позвали в священный и славный Крестовый поход — наказать грешников, которые украли могущественную реликвию самого Господа и эгоистично удерживали ее у себя. Ему сказали, что город кишит демонами и сверхъестественными существами и что если и предстоит повоевать, то совсем чуть-чуть. Так вот почему курс подготовки был таким тяжелым, вот почему их обучали стрельбе из всех видов оружия. Но никак не мог Колдер предположить, что оружие ему придется обратить против мирных жителей. Против невооруженных мужчин и женщин. Против детей.

Питер верил в дело крестоносцев всем сердцем и всей душой. Ему было необходимо, чтобы в ответ верили бы в него — так тонущий тянется к брошенной ему веревке, — и крестоносцы превосходно отвечали всем его требованиям. Из-за экономического спада он потерял работу, а следом — квартиру, когда не смог больше оплачивать ренту. В течение последующих месяцев он потерял все, и когда крестоносцы нашли его, он уже три недели жил на улицах и питался отходами. Крестоносцы приняли его и подарили цель жизни. Вернули ему гордость и дали ему дело, за которое надо бороться. Шанс стать героем, борясь с силами тьмы. Он поклялся чтить и защищать крестоносцев ценой своей жизни, и тогда он именно так и думал, но с тех пор, как началось вторжение в Шэдоуз-Фолл, ничего, кроме смерти и разрушения, Питер не видел, и это отвратило его.

Он видел, как убивали мужчин и женщин лишь только за то, что они возражали или просто стояли на пути. Он видел, как сжигали их дома, как уводили окровавленных и искалеченных людей на допрос. Никого и ничего, даже отдаленно напоминающего демона, он не видел. Эти люди никак не заслуживали подобного обращения, даже если они были нечестивцами. Поведение солдат выходило из-под контроля, они палили во все, что двигалось. То, что прежде называлось «операцией выявления и задержания», на деле обернулось кровавой баней, и никто ничего не собирался предпринимать, чтобы остановить ее. Хуже того, офицеры поощряли подчиненных на все более и более кровавый произвол. Врагами были нечестивцы, а посему было дозволено все — убийство, пытка, изнасилование. Солдаты помышляли только о борьбе, и, храни Всевышний, он, Питер, ощущал то же, что и все. Он поджигал дома, даже когда знал, что там оставались люди, он стрелял в спину убегавшим мужчинам и женщинам, когда те отказывались останавливаться. Это даже казалось забавным. Забавным до тех пор, пока Питер не сделал ошибку: он подошел достаточно близко, чтобы взглянуть им в лица. И они вдруг перестали быть грешниками и превратились в людей, и все у Питера в душе перевернулось.

Слава богу, он не убил ни одного ребенка. Кое-кто умудрился, но не он.

Колдеру захотелось убежать, спрятаться — и подумать. Остановиться и все тщательно обдумать. Так он и ушел от своих сослуживцев, когда они начали избивать их последнего пленника. Избивать просто так — разогрева ради и чтобы сделать его чуть сговорчивее перед допросом. Перед новой болью и новой кровью. Колдер хотел спасти пленника или как минимум уберечь его от истязаний, но не сомневался насчет того, что его братья во Христе сделают с ним самим, если их лишат любимой забавы. Издевательства над пленными подарило крестоносцам вкус крови, и теперь их уже не заботило, где и какими способами они кровь добудут.

И вот Питер бежал, чтобы остаться наедине с собой, хотя самовольная отлучка — серьезное нарушение устава. Само собой, долго он отсиживаться не собирался. Иначе его по возвращении расстреляют как дезертира. А список нарушений, подпадавших под расстрельную статью, у крестоносцев длинный. Нарушение устава — страшное дело. Офицеры крестоносцев подчинялись верховному главнокомандующему, а тот — непосредственно Господу Богу, так что нарушение устава являлось богохульством.

Колдер верил главнокомандующему. Верил Уильяму Ройсу всем сердцем и душой. Ройс спас его, когда в его душе не оставалось ничего, заслуживающего спасения. Нельзя сказать, что он совсем перестал верить, — он и сейчас готов был умереть за Уильяма Ройса. Просто он почувствовал, что не может больше лишать жизни других за Уильяма Ройса.

Питер услышал приближающиеся осторожные шаги и резко вскинул голову. Низенькая коренастая фигура вошла в проулок и направилась прямо к нему. Колдер схватил винтовку и вскочил. Его отлично натаскали: винтовка держала на мушке цель прежде, чем сам Питер осознал, что делает. Когда низенькая фигура попала в полосу света, дыхание у Питера перехватило: четырехфутовый плюшевый медвежонок с золотисто-медового цвета шерстью, в ярко-красных штанах и жилете и в длинном ярко-синем шарфе. Глазки у него были темные, необычайно смышленые и полные сострадания и всепрощения. Колдер опустил винтовку.

— Но… Я тебя знаю, — прошептал он. — Ты же плюшевый Мишка. Я мальчишкой зачитывался твоими приключениями. Что ты здесь делаешь?

— Люди перестали в меня верить, — ответил Мишка. — Город этот — место, куда приходят умирать мечты, приходят стареть игрушки. А ты здесь зачем?

— Не знаю. Я уже ничего не знаю. Верховный сказал, что город кишит нечестивцами и демонами…

— Нет тут никаких демонов, да и нечестивцев не так уж много. Ну вот я, например. Или другие необычные существа из книг. Мы здесь, потому что люди перестали верить в сказки про нас. И пока существуют такие места, как Шэдоуз-Фолл, ничего не потеряно. Мы все здесь, потому что хотим немного покоя на закате жизни.

— Ройс сказал, что вы смертельно опасны.

— Винтовка-то у тебя.

Колдер отшвырнул винтовку, нерешительно шагнул вперед, а затем упал на колени и обнял Мишку. Он зарылся лицом в густую золотистую шерсть медвежонка и зарыдал о своем забытом детстве и горькой судьбе. Мишка крепко сжимал его короткими сильными лапами, понимая все, прощая все, и впервые за долгое время Питер Колдер почувствовал на душе покой. Ведь, в конце концов, если ты не веришь в плюшевого медвежонка, в кого вообще ты способен верить?

Снова в переулке послышались шаги, и Питер с медвежонком разняли объятия. Колдер автоматически поискал взглядом отброшенную винтовку, но дотянуться до нее возможности не было. Мишка остался стоять и спокойно смотрел, как приближается незнакомец. Вот он вошел в полосу света, и сердце Колдера ёкнуло: высокий, сухопарый, с руками хирурга и в офицерской форме полковник Феррис, по-видимому, закончил допрос задержанного. Колдер сделал движение, чтобы встать между полковником и медвежонком, внезапно испугавшись, что Феррис просто пристрелит Мишку на месте как демона. Губы Ферриса скривила ледяная улыбка:

— Ты разочаровал меня, Колдер. Я был о тебе лучшего мнения. Позволить одурачить себя невинной внешностью, и это после стольких разъяснений и предостережений. Здесь ничему нельзя верить, сынок. Отойди-ка, дай мне самому разобраться с этим гаденышем.

— Не убивайте его, — дрожащим голосом произнес Колдер. — Это же плюшевый Мишка. Он был моим кумиром в детстве. Да он был кумиром всех детей. Я… Я не позволю вам застрелить его.

— Отойди в сторону. В сердце крестоносца нет места жалости. Мы выполняем задание Господа, и не нам подвергать сомнению его целесообразность. Тварь, стоящая у тебя за спиной, — отродье дьявола. Она воплощает в себе все то, от чего мы клялись очистить этот город огнем и мечом. Еще не поздно, Колдер. Господь пока не оставил тебя. Но ежели ты останешься стоять там, где стоишь, я, не раздумывая, застрелю тебя, чтобы потом добраться до демона. Отойди, сынок.

Колдер попытался было сказать «нет», но был так напуган, что слово осталось на его языке, и он лишь беспомощно помотал головой. Полковник поднял пистолет и выстрелил в Колдера почти в упор. Колдер вскрикнул и вскинул руки, словно пытаясь защититься. Эхо выстрела еще не угасло в переулке, когда Колдер понял, что он не ранен, и опустил руки. Он оглядел себя, но на теле и одежде не было ни следов крови, ни пулевого отверстия.

Полковник тупо смотрел на него, рука его все еще была вытянута, из дула пистолета вился дымок. Он не понимал, каким образом промахнулся, стреляя с убойного расстояния. Достаточно сделать шаг вперед, и ствол уткнется Колдеру в грудь. До Ферриса дошло, что рот его все еще открыт, и он резко захлопнул его. Затем напряг руку и нажал на спуск, потом еще и еще. Колдер вздрагивал при каждом выстреле, но не отступал ни на шаг. Когда эхо выстрелов снова ушло, Колдер остался стоять — живой и невредимый. Из-за его спины вышел Мишка и улыбнулся Феррису:

— Вы ведь сейчас в моем мире, полковник, а в моем мире с хорошими людьми плохое не случается. Пожалуйста, будьте добры, сдавайтесь. Выбора у вас нет.

Феррис зарычал на него, отшвырнул пистолет и, выхватив из-за голенища высокого ботинка освященный серебряный кинжал, пошел на Мишку. Лицо его, искаженное злобой и страхом, было ужасным. Не успел он сделать и двух шагов, как из тени за спиной полковника выступил Козерог и довольно профессионально приложился к голове Ферриса длинной, тяжелой битой. Феррис зашатался, выронил кинжал, но остался стоять. Козерог повторил удар, чуть добавив в него силы, — Феррис рухнул и остался недвижим. Козел ткнул его в чувствительное место, дабы убедиться, что тот в самом деле без сознания, а затем опустил биту и радостно улыбнулся Колдеру:

— Сразу видно, офицер. Они такие толстокожие, что надо врезать пару раз, не меньше, пока до них дойдет, что что-то случилось… Привет, сынок, добро пожаловать в ряды истекающего кровью Сопротивления! Прихвати с собой ружье и патроны, а вот о бонусе за риск можешь забыть. — Козерог глянул на распростертого без чувств полковника, а затем с надеждой — на медвежонка: — Я когда-нибудь прибью насмерть хоть одного? У нас уже полдюжины этих поганых пленных офицеров.

— Мы не убиваем, — спокойно ответил Мишка. — Мы хорошие.

— Почему? — спросил Колдер.

— Потому что нам от этого плохо, — тихо сказал Козерог.

И Питер Колдер отправился с Мишкой и Козерогом, чтобы влиться в Сопротивление, где он нашел друзей детства и ростки новой веры.

Битва Фэйрии с крестоносцами докатилась до мертвой точки: пройдя с боем город, две армии остановились друг против друга на расстоянии прямой видимости на противоположных сторонах площади Гленкеннона. На площадь это место было мало похоже: две линии косматых деревьев и конная статуя мужчины, которую давно было пора как следует отмыть.

Эльфы обладали более современным и разрушительным оружием, крестоносцы — большими людскими ресурсами. Армии повсюду за собой и вокруг оставили безжизненную пустыню. Ни одного целого дома, и почти каждый — сожженный. Уличные фонари повалены и разбиты, а сами улицы перегораживали баррикады. Мертвые и умирающие лежали всюду, брошенные там, где были сражены. Обе стороны понесли колоссальные потери и приготовились понести еще большие, но сейчас они медлили. Мощь и дух войск остались неколебимы, но обе стороны начали понимать, что победа может быть обретена лишь ценой катастрофы, то есть вследствие применения такой тактики и такого оружия, которые уничтожат город и все в нем живое. Обе стороны сознавали это и потому медлили.

Ночь была спокойной. Полная луна лила яркий свет и красила поле боя в черное, белое и призрачно-голубое. Звезд по-прежнему не было, как не было и признака того, что ночь скоро уйдет. Ни одна сторона не предпринимала шагов к мирным переговорам. Какой смысл? Не было ни сферы общих интересов, ни спорной точки соприкосновения, а капитуляция как вариант не рассматривалась. Убеждения крестоносцев строились на фундаменте веры и самопожертвования, эльфы же свято чтили древнюю традицию биться до смерти за малейшую обиду. Достаточно было одного шага, чтобы обе стороны оголтело ринулись продолжать битву, в которой, они знали, победителя не будет. И никто не прислушивался к внутреннему голосу, нашептывавшему их сердцам, что еще не поздно с честью отвести войска и перенести битву на другой день.

У крестоносцев были автоматическое стрелковое оружие, танки, напалм и оружие интеллектуальное. У Фэйрии — высокоэнергетические лазеры, плазменные и лучевые бластеры, волшебные мечи и колдовские аппараты. И тем и другим было за кого мстить. То и дело одна из сторон начинала мелкую заварушку, и другая мгновенно реагировала, но до сих пор успеха это ни одной из сторон не приносило. Никто не хотел компрометировать себя преждевременно, но последнее слово ни за что не хотел оставлять противнику. Грозное напряжение нарастало среди двух армий во время этого «великого стояния». Люди были на пределе, оружие наготове, и каждый ждал сигнала к последнему походу в долину смерти. И в этот момент, когда все казалось навеки потерянным и мир рушился, зловещее безмолвие ночи пронзила песня.

Крестоносцы и эльфы встрепенулись, стали озираться, и из густых теней появился Шин Моррисон, поющий как ангел. За ним шел знаменитый в прошлом гитарист, вплетавший музыку в песню барда. А за гитаристом — все певцы и рок-музыканты, умершие слишком молодыми или преданные забвению и попавшие в Шэдоуз-Фолл. Певец, застреленный своим фанатом, и гитарист, скончавшийся от передозировки. Все звезды, успевшие взлететь до небес и рухнувшие оттуда, раздавленные пьянством, наркотиками и славой. Все звезды, не долетевшие до небес и расставшиеся с жизнью слишком молодыми. Все угасшие звезды, чьей ошибкой было пережить собственную легенду. Все певцы и музыканты, погибшие в авиакатастрофах, или дорожных авариях, или утонувшие в собственном бассейне прежде, чем успели познать самих себя. Все они попали в Шэдоуз-Фолл, когда фанаты окончательно перестали в них верить, и нашли покой в городе, где звезд было пруд пруди. Сегодня они вышли дать последний концерт, спеть последнюю песню, последний раз плюнуть судьбе в глаза.

Музыка нарастала по мере того, как все больше и больше звезд присоединялось к песне. Музыка переменчивая и подвижная, как живое существо, перетекающая из блюза в рок, затем в панк, психоделику и попсу — и сливающаяся воедино в нечто триумфальное, становясь торжественнее и возвышеннее, чем каждая из ее составляющих.

Она наполнила ночь, отбросив темноту, эта армия песни. А во главе ее свободно реял голос Моррисона, чье настоящее имя было не Шин и который умер слишком молодым, оставив столько песен недопетыми.

Музыка накрыла волной крестоносцев и эльфов, и они перестали слушать тишину. Музыка затронула что-то в их душах, что-то крохотное, но упорно живучее, сумевшее немыслимым образом сохранить жизнь в ненависти и ужасе убийств. И с той стороны и с этой солдаты и эльфы откликнулись на трепетное прикосновение чуда, радости и восторга именно тогда, когда мрак ночи достиг апогея.

Солдаты отбросили автоматы, эльфы — мечи и по одному, по двое потянулись через площадь брататься. На следующий день им, возможно, суждено сойтись друг против друга, на следующий день их будет караулить смерть, но сейчас они отступили от края пропасти, и будто сам воздух наполнился запахами весны. Противники стали собираться в центре площади, к ним подходили и подходили новые очарованные песней и теми, кто ее пел. Это был тихий праздник, без криков и бурного ликования — лишь спокойное удовлетворение тем, что война окончена и они живы.

Но песню слышали не все. Некоторые восприняли ее как шум, как помеху основному занятию. Офицеры крестоносцев попытались привести в чувство солдат, выкрикивая приказы и угрозы, и когда это не сработало, они приказали тем, кто не успел дрогнуть, открыть огонь по предателям.

Ночь расколол грохот стрельбы. Эльфы ответили из своих жутких орудий, диковинные бластеры полыхнули в темноте. Но музыка взвилась громче, могучая и неодолимая, и заглушила рев орудий, бессильных против нее. Песня уберегла тех, кто слушал ее. Моррисон и другие играли и пели так, будто сердца их были готовы разорваться, наполнив ночь всей потерянной силой и любовью неистраченного запаса их рано оборвавшихся жизней. Они пели те самые песни, что могли бы петь, если бы смерть не сорвала их, как дикие цветы в регулярном саду. Их музыке в такт пульсировала кровь в сердцах тех, кто ее слышал.

Крестоносцы дрогнули первыми: кто побежал прочь от площади, кто — через нее, чтобы слиться с толпой в центре. Эльфы смеялись и аплодировали, отложив в сторону оружие. Человеческая музыка всегда зачаровывала эльфов, и сейчас большей радостью для них стало подхватить песню, чем преследовать бегущего деморализованного врага. Внезапно песня и музыка оборвались — будто так и было задумано. Площадь взорвалась аплодисментами и таким радостным ревом, что все кричали, пока не охрипли глотки и не заболели головы.

Моррисон улыбался и кланялся, уставший и мокрый от пота и дрожавший от все еще переполнявшей его волшебной силы музыки, — будто вопрошая, что еще он мог бы сделать для публики. Оберон, Титания и Пак выступили вперед поклониться барду, и Моррисон, утирая пот с лица, усмехнулся им:

— Спеть что-нибудь «на бис»?

В пустом доме на пустынной дороге Сюзанна Дюбуа сидела одна у окна первого этажа, беспокойно вглядываясь в ночь. Она старалась не шевелиться и дышать как можно спокойнее: малейшее движение заставляло бледнеть от острой боли в сломанной руке.

Поначалу она надеялась, что рука ее лишь растянута и ушиблена, но шок миновал, боль неуклонно усиливалась, а надежда таяла. Сюзанна старалась, очень старалась, потому что мысль о том, что рука сломана, была просто невыносимой на фоне всех жутких событий, и теперь даже этого маленького утешения она была лишена.

Руку она спрятала в длинном рукаве платья. Ткань была старой и порвалась, и неприятно пахла кровью, но Сюзанна боялась оттянуть рукав назад, боялась увидеть руку. Она не была уверена, что сейчас в состоянии выдержать это зрелище. Сюзанна очень хотела, чтобы Полли поторопилась и сошла вниз — подруга поднялась, чтобы сверху понаблюдать за происходящим в городе. С первого этажа видны были только разбитые обстрелом и сожженные развалины домов, пустой канал и иногда — быстро идущие мимо колонны солдат, спешивших разрушить очередной район города. Солдаты, правда, последний раз проходили довольно давно, но Сюзанна не сомневалась, что они еще появятся. Все напоминало скорее затишье перед бурей, а затишье неизбежно оборачивалось новой вспышкой насилия. Боль снова вцепилась в руку, и Сюзанна сосредоточилась на том, чтобы дышать тихо-тихо.

Ей было холодно, одиноко, она страшно устала. Полли была все еще наверху, Шин Моррисон посреди ночи куда-то исчез, когда они с Полли спали. В общем-то она не очень этому удивилась. Шин всегда был человеком ненадежным. Это было частью его обаяния. Но даже в этом случае так потихоньку ускользнуть — низость. Джеймс Харт тоже хорош. Ушел, наобещав всех земных благ, и с концами — уже несколько часов ни слуху ни духу. Хотя с ним могло случиться все, что угодно. Все, что угодно.

Сюзанна вздохнула и сжала зубы от пронзившей ее боли в руке. Она зябла, но обильный пот едва не заливал ей глаза. Дурной признак. Головокружение усиливалось, она была близка к обмороку, но старалась держаться из последних сил. Она не имеет права позволить себе отключиться. Мало ли что может случиться, пока она будет без сознания.

Состояние беспомощности было ей не знакомо вовсе. Как правило, это к ней люди приходили за помощью, она раскладывала карты и видела, что нужно сделать. Теперь же город, которому она так долго помогала, раздирали на части, а она, загнанная в ловушку в брошенном доме со сломанной рукой и усиливающейся лихорадкой, помочь ему ничем не могла.

Господи, поскорей бы спустилась Полли. Когда подруга рядом, было чуточку легче. Сюзанна горько усмехнулась. Годами Полли опиралась на нее в страшной жизни со своими несколькими «я», и вот, приехали: теперь ей самой было никак без Полли. Как же странно все перевернулось с ног на голову. Странно. Ну что она так долго возится? Сюзанна было собралась позвать Полли, но передумала. Это выдаст ее страх и слабость, а она боялась, что, проявив эти чувства хоть раз, уже никогда не сможет держать их в узде. Но какого черта Полли там делает столько времени?

Этажом выше Полли Казинс стояла перед зиявшей в стене огромной дырой, вглядывалась в ночь и крепко сжимала себя в объятиях, будто страшась развалиться на части. Она была далеко-далеко от спасительного родного дома, со всех сторон ее окружали опасности, и атаки паники волнами накатывали на нее.

Полли невыносимо хотелось завизжать, или рвануться бежать, или сотворить еще что-то, но ничего она поделать не могла, бежать ей было некуда, а если начать кричать, то замолчать она будет уже не в силах. Каждая клеточка ее тела трепетала, глаза то и дело застилала серая пелена, и она с трудом сдерживалась, чтобы не потерять сознание. Она должна выдержать, она нужна Сюзанне, но эта мысль только все усложняла. Ей было безумно тяжко справляться со своими проблемами, даже если не думать, что кто-то зависит от нее. Это несправедливо. Она не готова была к таким испытаниям. Пока еще не готова.

Полли присела на корточки и обхватила себя руками с такой силой, что едва не задохнулась. Ну почему Джеймс не идет? Он же обещал, что недолго. Она бы чувствовала себя уверенней, будь он здесь, он придал бы ей сил пережить беду. А исчезновение Моррисона только все усугубило. Но ему она никогда особо не доверяла. Доверяла она Сюзанне и Джеймсу, но Сюзанна сейчас не в состоянии позаботиться даже о себе самой, а Джеймс не вернулся. С ним что-то стряслось, что-то страшное. Не мог он просто так уйти, бросив ее. Не мог.

Полли сделала несколько глубоких вздохов, пытаясь успокоиться, но от прилива кислорода только еще больше закружилась голова. Надо взять себя в руки. И только потом спуститься к Сюзанне — подруга не должна видеть ее такой. Она теперь в ответе за Сюзанну. Мысли прилетали и тут же улетали, будто птицы, что не могли сесть на трясущуюся ветку. Полли заставила себя снова подняться на ноги и стоять спокойно и снова посмотрела через дыру в стене в надежде что-либо увидеть и отвлечься. В самом конце улицы вдруг показалась колонна солдат, направлявшаяся прямо сюда. У Полли перехватило дыхание. Солдаты быстро приблизились и миновали дом, даже не взглянув на него. Колонна повернула за угол и пропала, и улица снова опустела.

Полли внимательно осмотрела улицу из конца в конец, но солдат больше не было видно. До нее дошло, что уже давно они не проходили здесь. Будто война в Шэдоуз-Фолле прокатилась дальше, мимо нее. А может, и вовсе окончилась. Кто же победил, подумала она, и следом покачала головой. Какая разница. Важно сейчас другое: найти врача Сюзанне и себе. Ей самой нужна малость — что-нибудь успокоить нервы.

Полли сделала по комнате круг, затем второй, третий. Незамысловатые движения как будто чуть успокаивали. Она по-прежнему чувствовала, что трещит по швам, но чувство это было ей знакомо, и она знала, как с этим справиться. Надо чем-то занять себя, занять так, чтоб некогда было думать. Полли прибавила шаг. Неважно, что именно она делала, главное — делать. Дыхание начало выравниваться, и голова проясняться. Чуть погодя она почувствовала себя уверенней и пошла вниз к Сюзанне.

Не успев пройти и половины лестничного пролета, Полли услышала в прихожей чьи-то шаги и, застыв на месте, вся обратилась в слух. Это не Сюзанна — та слишком слаба, чтобы ходить без посторонней помощи. И не солдаты. Она же видела, как колонна проследовала мимо их дома. Кто же тогда? Полли поискала взглядом хоть что-нибудь, чем можно было бы защититься, и не нашла. Все равно она не была уверена, что ей удастся постоять за себя.

Следующей мыслью Полли было отступить наверх и затаиться, но этого сделать она не могла. Как она бросит Сюзанну? Ведь все эти годы Сюзанна не оставляла ее. Крепко сжав кулаки, Полли на цыпочках стала спускаться: шаг — ступенька. Она уже решила, что сделает, когда увидит, кто это. В крайнем случае скажет, что в доме она одна, а Сюзанне хватит ума сидеть тихо и не подавать звука. Лестница сделала поворот, и Полли чуть не натолкнулась на ухмыляющегося Харта.

— А, вот ты где. Я уж думал, шаги мне послышались. Спускайся скорее. У меня хорошие новости.

Она не знала, ударить Джеймса или броситься ему на шею, и в конце концов просто пошла за ним в комнату, где дожидалась Сюзанна. Когда они вошли, Сюзанна оглянулась, и Харт быстро посмотрел на Полли, поняв по лицу Сюзанны, насколько хуже ей стало: краше в гроб кладут. Харт присел перед Сюзанной и постарался выглядеть расслабленным, уверенным и спокойным.

— В нескольких кварталах отсюда церковь, сейчас в ней убежище. Там тебе могут оказать помощь. Солдаты церкви почему-то не трогают. Так вот, в этой церкви я отыскал доктора, у него есть немного медикаментов. Думаю, нам следует отправиться туда. Ты сможешь идти, Сюзанна?

— Постараюсь, — решительно сказала Сюзанна. — Здесь оставаться нельзя.

Медленно, несколькими осторожными движениями, она поднялась на ноги, морщась от боли, но мужественно не проронив ни звука. Полли стояла рядом, в любую секунду готовая поддержать ее за локоть, но, слишком хорошо зная Сюзанну, не делала этого, пока не попросит. Сюзанна не любила, когда вокруг нее хлопотали, даже если в этом была нужда. Несколько мгновений она, замерев, стояла неподвижно, бережно прижимая к себе руку, затем сухо кивнула Харту и Полли: пошли. Сюзанна не сдавалась ни перед чем, тем более не собиралась уступать собственной слабости. Харт еще раз переглянулся с Полли, чуть пожал плечами и повел женщин из комнаты в прихожую. Никто из них не заметил упавшего со стола на пол листка бумаги с песней Моррисона.

— А что с Шином? — спросил Харт.

— Удрал, пока мы спали, — ответила Полли.

В ее голосе чувствовался такой сдержанный гнев, что Харт решил не возвращаться к этой теме. Все трое покинули дом и осторожно вышли на улицу. Харт запер дверь. Ни к чему привлекать мародеров. В воздухе был силен запах гари, и небо вдали красили сполохи пожаров, однако улица была до жути тиха. Без труда можно было бы поверить, что они — единственные живые существа в Шэдоуз-Фолле. Харт повел женщин за собой, стараясь сдерживать шаг, чтобы экономить силы Сюзанны.

— Меня не оставляет чувство, будто случилось нечто значительное, — тихо сказал он скорее затем, чтобы отвлечь Сюзанну. — Похоже, воюющие стороны взяли тайм-аут. В церкви мне удалось послушать радио: захватчики столкнулись с чем-то таким страшным, что от страха чуть не передохли. Большинство из них сейчас просто бродит толпами, как разбежавшийся с фермы скот. Кое-кто даже улепетывает к окраинам, будто все черти ада несутся за ними. Беды наши, конечно, не закончились, но впервые за это время я чувствую, что наша берет. И то, что крестоносцам где-то крепко врезали, несомненно.

И тут он резко замолчал, и все трое остановились: из глубокой тени им наперерез вышло около десятка солдат. Харт оглянулся: за спиной тоже были солдаты. Они выглядели измотанными и мрачными, но оружие держали наготове. Один из крестоносцев вышел вперед. Это был не офицер, но весь его внешний вид говорил о том, что он здесь старший. Солдат помедлил, рассматривая Харта и женщин. Наконец, презрительно фыркнув, остановил взгляд на Харте:

— Ваша еще не берет, — процедил он. — Небольшие затруднения, только и всего. Ситуация у нас под контролем. Мы перегруппировываем силы, и вскорости ваш поганый город заплатит за все беды, что причинил нам. Этого не должно было случиться. Вы должны были стать легкой добычей. Горожане, безбожники… Мы ведь только собирались войти в город и оккупировать его. Так нет же, вам понадобилось огрызаться и перебить тысячи крестоносцев. Тысячи добрых христиан пали — по вашей милости. — Он оглянулся на своих людей. — Расстрелять!

Командир шагнул в сторону, и тут же солдаты вскинули винтовки и стали целиться в Харта, Полли и Сюзанну. Харт подался вперед, чтобы заслонить женщин, зная, что это единственное, что он может сейчас сделать. Полли начала что-то быстро говорить о пощаде и прощении, но никто ее не слушал. Сюзанна же лишь сверкнула глазами на солдат и даже не попыталась уклониться. А затем рявкнули винтовки, и грохот залпа разорвал улицу.

Время замедлилось. Все застыли как статуи, и воздух сгустился, превратившись в сироп. Пули повисли в воздухе, словно мерзкие жирные мухи. Харт почувствовал, что в состоянии протянуть руку и сдвинуть их в сторону, как бусины на невидимых четках. В нем вдруг вскипела сила, наполняя его и угрожая взрывом. Сила, не знающая преград, сила, лежащая за пределами добра и зла, сила жгучая — сила Времени.

Харт взглянул на Полли и Сюзанну, застывших рядом в мгновении страха, в нескольких дюймах от смерти, и внезапный приступ ярости захлестнул его. Он рванулся вперед — и пули, и солдат, их выпустивших, в одно мгновение просто смело.

Время мгновенно пришло в движение, и крестоносцы разлетелись облаком крови и разорванной плоти. Полли и Сюзанна закричали. А кровь и плоть, как жуткий дождь, падая с мягкими шлепающими звуками, пятнали землю.

Харт огляделся — всюду вокруг было как на скотобойне. И удивился, как мало это его тронуло. Солдаты попытались убить его, Полли и Сюзанну, а вместо этого нашли свою смерть. Он вдруг понял, что Полли с ужасом и потрясением смотрит на него, и в ответ протянул ей руку, чтобы успокоить и подбодрить.

Полли отшатнулась. Сюзанна глядела на него так, будто увидела впервые. Что ж, пожалуй, так оно и было. Харт не чувствовал себя прежним, во всяком случае, сейчас. Он кивнул женщинам, давая знать, что понимает их, и пошел по улице к церкви, пытаясь не наступать на кровь. Через мгновение Полли с Сюзанной побрели следом.

Отец Кэллеген вел машину по безмолвным улицам, все дальше углубляясь в ад. Знакомые прежде кварталы сейчас были неузнаваемы. Куда бы ни падал взгляд — всюду были руины, сожженные автомобили и трупы, раскачивающиеся на фонарях или просто валяющиеся там, где их застала смерть. Распятия не попадались. Видать, крестоносцы торопились. Тем не менее каждый раз, когда он видел новую жертву нашествия, частичка его разума твердила: «Это твоих рук дело. Ты за это в ответе».

Он ехал не спеша, сдерживая скорость, чтобы объезжать тела на дороге, но по большей части затем, чтобы не позволять себе отворачиваться и не видеть того, что он сделал с Шэдоуз-Фоллом. С городом, который доверила ему Церковь.

Поначалу Кэллеген молился за души павших, затем проклинал крестоносцев, а потом просто ехал, оцепеневший от сковавшего его ужаса. Лишь одно заставляло священника продолжать путь — мысль о том, что святой Августин знал, что делать.

Вместе с ним они заставят крестоносцев понять, что есть гнев Божий.

Сначала Кэллеген заехал в больницу. Никогда не знаешь заранее, где окажется Августин, но в больнице Мандерлея он работал врачом до того, как стал святым, и по-прежнему проводил там много времени, оказывая персоналу посильную помощь. Больница всегда испытывала нужду в чудотворце, тем более теперь, после всего случившегося.

Кэллеген довольно быстро нашел нужный адрес, но машину пришлось оставить довольно далеко. Отовсюду к больнице подъезжали «неотложки» и автомобили с наспех намалеванными красными крестами, и он не хотел мешать их проезду. Быстрым шагом пройдя по заполненной толпами людей территории Мандерлея, Кэллеген мысленно прорепетировал заготовленные слова и почти сразу же их забыл, окунувшись в кошмар творившегося в больнице.

Мужчины и женщины нескончаемым потоком входили и выходили через старинные двойные двери. Некоторые были в забрызганных кровью белых халатах, некоторые вели или несли раненых друзей и родственников. В помещении отделения скорой помощи Кэллегена ждал настоящий бедлам суетящихся людей и оглушительного шума, смесь отчаянных призывов, и криков, и обнаженной боли. Видеть и слышать все это было невыносимо. На кушетках, носилках и инвалидных креслах люди неуклюже лежали и сидели, одеяла некоторых свалились на пол. Кровь, ожоги и вонь дезинфектанта…

Здесь и там друзья и родственники сидели с потерянными лицами рядом с пострадавшими, держа их за руки. На всех был лишь один врач и три медсестры, осторожно лавировавшие между ранеными. Наспех осмотрев прибывшего пациента, они присваивали ему номер в соответствии со степенью тяжести ранения и срочностью оказания помощи. Порой единственное, что медсестрам оставалось, — накрыть лицо одеялом и отойти.

Кэллеген старался не стоять у них на пути. Ничем он не мог им помочь, разве что исполнить последний обряд. Но он чувствовал, что сможет это сделать только тогда, когда примирится с Господом.

Он медленно прошел сквозь суматоху переполненных коридоров больницы, негромко, но настойчиво расспрашивая, где найти святого Августина, пока наконец не отыскал его в главной операционной: Августин проводил там лечение наложением рук.

Никто святому не ассистировал, не было и сестры, чтобы подавать инструменты или промокнуть пот у него на лбу, — лишь бесконечная вереница пациентов, которых приводили измотанные серолицые привратники. Кэллеген встал у дверей операционной и, никому не мешая, безмолвно наблюдал, как Августин накладывал ладони на открытую рану и ее рваные края мгновенно стягивались, а рубцы заживали. Каждое чудо отнимало у святого силы, и лицо его стало уже болезненно исхудавшим.

Августин был крупным мужчиной, но сейчас залитый кровью больничный халат свободно болтался на нем, как саван. Выглядел святой словно после длительной голодовки. Под глазами темные круги, кости лица заметно выдавались из-под натянувшейся кожи — всем своим видом он смахивал на вернувшегося из пустыни ветхозаветного пророка.

Два привратника внесли очередного пациента и уложили на операционный стол. Августин стянул прикрывавшую несчастного окровавленную простыню, и с края стола на пол полилась кровь. У мужчины был распорот живот от паха и до грудины. Августин запустил руки в жутко зиявшую рану и быстро задвигал ими, перебирая пальцами орган за органом и прикосновениями исправляя повреждения. Когда он работал, глаза его суживались, а над головой коротко вспыхивал и тут же гас яркий нимб. Наконец он вынул руки и одним коротким жестом заживил тело. Привратники подхватили раненого, как только Августин закончил, а на его место почти сразу бухнули следующего.

Кэллеген молча наблюдал. Пациенты все прибывали, и скольких бы ни спас Августин, работе не видно было конца. Силы уходили из святого медленно, но неуклонно, забирая с собой и годы его жизни. Несомненно, он знал об этом, но продолжал свое дело. Кэллеген простоял минут двадцать, когда наконец возникла небольшая передышка. Августин оглянулся и, увидев его, улыбнулся. На лице любого другого человека это выглядело бы оскалом смерти, но Августин подарил ему искреннюю улыбку человека, оставшегося самим собой вопреки смертельной усталости.

— Пришел помочь, Нэйт? Здесь постоянно не хватает пары добрых рук.

— Пришел просить помощи, Августин. Надо остановить крестоносцев. Ты обладаешь Божьей силой. Пойдем со мной и обратим ее против крестоносцев.

Улыбка Августина чуть померкла, и он покачал головой:

— Эх, парень, неужели ты решил, что я об этом не думал? Конечно, думал, особенно когда увидел, что творят эти мясники, прикрываясь именем Господа. Но насилие не остановишь насилием. Я не подниму руку на ближнего. Это претит моей вере.

— Но ты нужен мне, ты нужен городу.

— Я нужен здесь.

— Здесь ты подчищаешь грехи других людей. А ты можешь остановить сражение, остановить бойню и этим иссушить источник, поставляющий тебе раненых.

— Да, но лишь путем отречения от дела всей моей жизни. От всего, ради чего живет наш город. Взгляни на этих людей, Нэйт. Некоторые из раненых — горожане, а некоторые — крестоносцы. Я не спрашиваю их, кто они. Это не имеет значения. Я просто помогаю, чем могу.

— И сколько еще погибнет оттого, что ты не желаешь остановить войну?

— Неужели ты думаешь, я не испытываю искушения насилием? Привлекательностью простого действия — «хороший» парень против «плохого», — притягательностью простого ответа? Нет, дружок, я не воин, и сделать меня таковым этим мясникам не позволю. — Он понимающе и сочувствующе улыбнулся Кэллегену. — Поверь, Нэйт, я больше твоего знаю, что происходит в этом городе. Уже собираются силы, которые положат конец войне. Но если ты хочешь участвовать в этом, пусть будет так. Я даю тебе силу Божью — используй ее так, как считаешь нужным.

Августин потянулся к Кэллегену, возложил руку на его лоб в благословении, и мощный разряд пронизал священника. Ноги его подкосились, и он рухнул на колени. Божья сила зажглась и забурлила в нем, сила, что была за пределами упования, за пределами здравого смысла. Кэллеген вдруг стал слышать голоса рассудков каждого находящегося в больнице, стоны, крики, горячечный лепет — все разом. Шатаясь, он поднялся и вышел из операционной, зажав ладонями уши. Он не оглянулся и не увидел полный горя и понимания взгляд на лице Августина, прежде чем тот отвернулся к своему следующему пациенту.

Протискиваясь через толпу и на ходу плача от давления распиравшей его изнутри силы, Кэллеген стал выбираться из здания. Шквал голосов в голове немного утих, когда он, спотыкаясь, вышел за территорию больницы. И здесь Кэллеген вдруг почувствовал, что начинает обретать контроль над собой, и усилием воли прогнал звучавшие в нем голоса. Некоторое время он стоял, беспомощно дрожа, и постепенно привыкал к тому, что с ним сделалось. Теперь он стал обладателем силы, настоящей силы и, в отличие от Августина, не колеблясь, применит ее.

Решив опробовать свое обострившееся восприятие, Кэллеген мысленным взором нащупал бой в полудюжине кварталов отсюда. Две стороны, в азарте схватки истощив силы, почти остановились, но отступить первым не желал никто. Кэллеген высвободил малую толику своей новой силы, без усилий взмыл в воздух и поплыл по ночному небу. Холодный ветер выбивал из глаз слезы. Кэллеген направился туда, откуда неслись стрельба и крики.

Он завис над сражавшимися: там, куда был направлен его взгляд, автоматы и пушки переставали стрелять и снаряды не приносили вреда. Раны заживали на глазах, и смертельно раненные, удивленно моргая, поднимались на ноги и неуверенно озирались. Какое-то время казалось, что война окончена, а затем офицер крестоносцев рявкнул приказ, и его люди, взяв в руки кинжалы и штыки, бросились на противника врукопашную. Защитники города поступили так же, и через мгновение обе стороны снова резали друг другу глотки.

Кэллеген мрачно усмехнулся.

«Ну, ладно, Августин. Я пробовал по-твоему. Крестоносцам нельзя доверять. Теперь же я попробую по-своему. И да смилуется Господь над их душами».

Кэллеген поднял руки над головой, свел их вместе и затем медленно развел в стороны. Внизу под ним невидимая сила отбросила противников друг от друга. Кэллеген опустил взгляд на крестоносцев, и ни капли жалости не было в его душе — лишь темная жгучая ненависть к ним за то, что они сделали во славу Всевышнего. За все то страшное, чему он сам стал пособником вследствие своей слепоты. Сила его низверглась вниз, давя крестоносцев, как сапог муравьев. Они вопили и молили о помощи, пытаясь освободиться из-под гнета невыносимой тяжести. Кровь хлестала из их глоток, и один за другим все они погибли. Но все страдания, которые навлек на них Кэллеген, опалили ему душу, как адский огонь.

Когда мысли гибнувших крестоносцев жутким хором взвились в голове Кэллегена, он рухнул с ночного неба, как раненая птица. Тяжело ударившись о землю, священник остался невредим: причинить вред ему теперь будет нелегко. Свернувшись калачиком, Кэллеген лежал на земле, пытаясь совладать с самим собой, но боль мертвых солдат казалась ему невыносимой. По сути своей они не были злом — большинство из них, во всяком случае. Всего лишь простые солдаты, выполняющие приказы офицеров и высшего начальства. Это они, командиры, вбили солдатам в головы, что те воюют за правое дело. Их ввели в заблуждение, они позволили себя убедить и не усомнились — вот и вся мера их вины. Понять все означает многое прощать, и до Кэллегена наконец дошло, что имел в виду Августин. Злом не победить силы зла. Не щадя крестоносцев, он был таким же слепцом, как они сами.

«Мне отмщение и аз воздам, сказал Господь».

Не в силах унять дрожь, Кэллеген тяжело поднялся на ноги, а голоса в голове между тем почти угасли. Полностью они не стихнут никогда, они стали частичкой его самого, таковыми и пребудут навеки. Торжествующие защитники робко приблизились к священнику поблагодарить, но он махнул им рукой, чтоб уходили: не дай бог, начнут сейчас задавать вопросы, на которые у него пока не было ответов. Повернувшись, он побрел прочь, и защитники отстали. Живя в Шэдоуз-Фолле, невольно учишься доверять силе, где бы ее ни встретил.

Кэллеген шел по городу, прекращая бои всюду, где видел Он больше не мстил крестоносцам и останавливал каждого, кто жаждал мести. Пусть этим займется закон. Человеческий закон. Кэллеген шел и шел, улица за улицей, площадь за площадью, и неторопливый исцеляющий покой опускался на те кварталы, что оставались у него за спиной. Он сознавал, что заключенная в нем сила способна на большее, но отказывал себе в искушении применить ее. Пытаться силой навязать городу свою волю значило в первую очередь навлечь на себя беду. Он был слугой Господу, слугой миру, несмотря на то что понадобилось взвалить на себя бремя Августиновой силы, чтобы напомнить себе об этом. Выбор насилия неизбежно означал выбор пути, по которому шли крестоносцы: карать каждого несогласного, автоматически превращавшегося в грешника, еретика, а следовательно — во врага. В своем стремлении строго придерживаться своей версии правосудия крестоносцы забыли о милости и сострадании. Более того, они забыли о силе, которую такая политика могла пробудить к жизни.

Кэллеген остановился перед широкой площадью и огляделся вокруг. Место было безлюдное и тихое, хотя по всем признакам совсем недавно здесь прошел бой. Священник попытался мысленно прощупать площадь своими новыми обостренными ощущениями и почувствовал, что они странным образом притупились. Поблизости от него находилось что-то, чего он был не в силах разглядеть, — оно не давалось его мысленному взору. И в то мгновение, как он понял это, его самого и все вокруг с ревом поглотило колдовское сверкающее пламя. Уцелевшие фонарные столбы скрючило, и они опали, как опаленные цветы, и асфальт площади полопался от свирепого жара. Казалось, в одно мгновение сам воздух над площадью сгорел дотла, и на стоявших в отдалении зданиях вспучилась пузырями и закипела краска.

А посреди этой пляски огня стоял невредимый отец Кэллеген. Волшебство обрушилось второй волной, сжигая асфальт вокруг священника, и все равно он остался цел. Он был слугой Господа, и Божья сила хранила его. Кэллеген вновь напряг сознание и быстро определил, откуда исходила атака. Крестоносцы использовали против него своих жрецов. Сконцентрировав колдовскую силу, свирепую и могущественную, они швырнули ее в Кэллегена, и он знал, что сейчас ему никуда не деться. До тех пор, пока держится круг жрецов, Шэдоуз-Фолл никогда не будет в полной безопасности. Мысленным приказом Кэллеген чуть подавил языки пламени и обратил свою силу на жрецов — так он вступил в битву, битву его веры с верой крестоносцев.

Две силы стали сближаться и сошлись в ударе. Не было пространства для хитрости, уловок или маневра, для диалога или компромисса. Битва меняла стиль и характер — от физической до духовной и обратно. Площадь сжигал ад, разнося в клочья близлежащие дома, как гнилые фрукты. И медленно, шаг за шагом, Кэллегена теснили назад. Он не до конца еще освоился со своей новой силой, а жрецов было так много. Кэллеген черпал и расходовал все больше и больше резервов этой силы: он знал, какую плату за это отдаст его смертное тело, но не в его власти было предотвратить последствия. Не человеку такая сила предназначалась, и потому она сжирала его тело и душу.

И Кэллеген сделал единственное, что мог. Он собрал всю силу, которой обладал, в единый кулак и — будь что будет — выпустил ее. Гонимая последними крупицами его жизни, сила рванулась на волю, и жрецы отлетели назад, не в силах контролировать свое колдовство, ибо Кэллеген не боялся погибнуть, а они — боялись. Круг жрецов распался, потому что каждый из них пытался спасти свою жизнь. Лишь только целостность круга была нарушена и вера поколеблена — жрецам уже было не устоять против накрывшей их силы Кэллегена.

Языки пламени опали, а следом и угасли. Воздух в одно мгновение остыл, и все стихло на сожженной дотла площади. А в центре ее лежал обуглившийся труп человека. Человека, обретшего наконец мир в себе самом.

Рия Фрейзер перестала сопротивляться и позволила двум солдатам тащить ее туда, куда они намеревались. Она спотыкалась, едва не теряя сознание, окружающий мир проносился обрывочными кадрами разбитых зданий и бегущих людей. Один глаз заплыл кровоподтеком и ничего не видел, губы и лицо были разбиты в кровь. Солдат разъярила смерть убитых Эшем товарищей. Встав в круг, крестоносцы швыряли Рию друг другу, не давая упасть, снова и снова нанося удары. Несомненно, они забили бы ее до смерти, если б она вовремя не дала понять, что является мэром города. Тогда вояки отпустили ее, оставив плачущей лежать на земле, и один из них доложил о пленнице начальству.

Избиение потрясло Рию, уничтожив веру в себя на каком-то инстинктивном уровне. Солдаты радостно били ее, забавляясь, и ничего она не могла поделать, чтобы их остановить. Разве что постараться не думать о мучителях. Пока она была в состоянии думать и планировать, они не могли сломить ее. Они могли истерзать ее тело, но не дух. Усилием воли подавив рыдания, Рия перестала плакать и медленно села. Ребра ныли при каждом вздохе, а живот был одна сплошная боль. Несколько раз она сплюнула, пытаясь избавиться от привкуса крови во рту.

Подошел солдат и навис над Рией, и она инстинктивно отпрянула. Ни слова не говоря, он рывком поднял ее и держал, пока другой завел ей руки за спину и защелкнул наручники. Потом они подтащили ее к стоявшему поблизости джипу, швырнули на заднее сиденье и поехали. Куда ее везут, Рия понятия не имела и воспринимала лишь ощущение и шум движения, но сам факт избиения лишил ее всякой надежды. Кто-то, видимо, решил, что мэр еще представляет какую-то ценность. Может, повезет, и она использует этот шанс. Джип остановился, ее вытащили и повели по улице. Потом подвели к какому-то зданию, и Рия, запнувшись о ступени перед входом, поняла наконец, где очутилась. Городская библиотека.

Удивительно, в этом хаосе библиотека почти не пострадала, но Рия не успела додумать, почему так получилось, как солдаты внезапно остановились и швырнули ее на пол. Не в силах подставить руки, она больно ударилась. Толстый ковер чуть смягчил падение, и тем не менее от боли Рия едва не задохнулась. Она лежала неподвижно, стараясь отдышаться, конвоиры ушли, оставив ее. Впервые за это время Рия позволила себе подумать об Эше. Она не заплакала, потому что даже на это не осталось сил, но видеть его вторую смерть стало для нее таким потрясением, что избиение солдатами не шло ни в какое сравнение с этим. Словно провал образовался в ее жизни — черная пропасть с очертаниями Леонарда Эша, поглотившая все, что он значил для нее. Она потеряла его снова.

Рия отбросила горькие мысли, не в силах сейчас думать о Леонарде, и решила; это подождет. Медленно подняв голову, она огляделась: вокруг стеллажи, туда-сюда снуют солдаты, целыми охапками снимая со стеллажей книги и складывая их аккуратными стопками у конторки. Была в их торопливых действиях какая-то цель, и Рия задумалась. Разумеется, крестоносцы разнесли полгорода не для того, чтобы вывезти часть книг из библиотеки. Разумеется, в городе имелась определенная доля важных и недоступных для общего пользования раритетов, но все они были надежно спрятаны в сейфах городского архива и Пантеона Всех Святых под недреманным оком Времени. Ничего такого, что помогло бы выиграть войну, в библиотеке не было.

Рия заметила, что кто-то к ней приближается, и, попытавшись сесть прямо, невольно застонала от пронизавшей ее боли: трудно удержать равновесие со скованными за спиной руками. Один из стоявших над ней солдат схватил ее за волосы и запрокинул голову назад — так, чтобы она смотрела в лицо подошедшему. Это был офицер. За сорок, плотный, но чуть рыхловатый, выправка отменная, волосы зачесаны назад. Лицо бесстрастное, в глазах холод. Бросив лишь один взгляд на офицера, Рия поняла, насколько тот проницателен и умен. Он видел, что ей больно, но это не доставляло ему удовольствия: офицер просто отметил, что она — боль — облегчит ему процедуру допроса.

Рия отчаянно попыталась привести мысли в порядок. Этот человек был опасен. Он спокойно выслушал доклад державшего Рию за волосы солдата об атаке Эша и потерях, о ее задержании. Офицер на несколько секунд задумался, а затем сосредоточил свое внимание на Рии и когда заговорил, речь его была спокойна и нетороплива.

— Всю свою взрослую жизнь я провел в армии. Участвовал в боевых операциях в разных концах света. Не всегда удавалось сохранить руки чистыми, но никогда я не бросал операцию, пока не доводил ее до конца. На своем веку я повидал много странностей, и ни в одном случае не терял контроля дольше чем на секунду-другую. Однако ваш город превысил мыслимые пределы возможного. После всего увиденного в Шэдоуз-Фолле я бы сделал вывод, что он кишит демонами, ведьмами и безбожниками. К какому разряду вы отнесете себя?

Рия с трудом сглотнула. Ей очень хотелось, чтобы голос звучал ровно и уверенно, когда она начнет отвечать.

— Я Рия Фрейзер, мэр Шэдоуз-Фолла. — Когда ее губы разлепились, выговаривая слова, она вновь почувствовала во рту привкус крови. Несколько зубов, похоже, шатались, и это тоже было неприятно. Собравшись с силами, Рия как можно более холодно взглянула на офицера. — Я говорю от имени этого города и его защитников. Есть ли здесь из ваших людей кто-нибудь с парой извилин, кто ими в состоянии перетереть хоть чуточку из того, о чем я говорю?

Державший Рию за волосы солдат резко встряхнул ее голову. Слезы потекли у нее из глаз, но скорее от слабости, чем от боли. Офицер дождался, пока к Рии вернулось самообладание.

— Следите за своей речью, — наконец сказал он. — Я майор Уильямс армии крестоносцев и говорю с вами от имени Господа в отсутствие вышестоящего офицера. Мы все единое Христово воинство, и, нанося оскорбление нам, вы оскорбляете Всевышнего.

— Что вы делаете в библиотеке? — спокойно спросила Рия. Она была уверена, что этому человеку нельзя показывать свой страх. Майор с уважением отметил ее мужество. — Зачем ваши люди таскают книги?

— Мы пришли нести слово и волю Господа в этот рассадник беззакония. Вина должна быть наказана, не правда ли? Слово Божье здесь должно быть первостепенным и непререкаемым. А что касается книг — мы отделяем зерна от плевел. Изымаем произведения фантастического жанра. Фантазии вредны и опасны. Люди должны учиться жить в реальном мире. К тому же эти книги имеют отношение к колдовству, а слово Божье светло и ясно. «Ворожеи не оставляй в живых» [21]. Мы также изымаем книги, содержащие информацию, которую простые люди не в состоянии воспринять правильно. Знание, даже в малых дозах, — вещь опасная, и лучше оставить его для тех, кто правильно тренирован истолковывать его. И наконец, мы изымаем все книги, которые хоть в чем-то малом противоречат слову Божьему. Богохульство под запретом. Как только город будет зачищен, мы устроим публичное сожжение всех этих книг. Посидим у огня, пожарим маршмаллоу [22], попоем песни. Обожаю книгосожжения. Они сближают людей.

Пока Уильямc говорил, интонация его голоса ни разу не повысилась, и лицо оставалось спокойным. Однако Рия подметила маленький пунктик и решила урезонить майора. Когда ей встречался фанатик, она сразу это определяла. И все же попытаться стоило: город зависел от нее. Она не могла потерять Шэдоуз-Фолл, как потеряла Эша. Внезапно волна горя обрушилась на Рию, застав врасплох. Эш погиб! Не успела она обрести его, как он опять ушел из ее жизни.

«Я не могу потерять тебя снова, Леонард. Я не вынесу этого».

Рия с трудом заставила себя не думать о нем. Она отдастся этому горю позже, когда будет время. Сейчас нужно всецело посвятить себя городу.

— Я мэр Шэдоуз-Фолла, — упрямо повторила она. — И как представитель гражданских властей готова обсудить с вами условия сдачи города.

— Условия? — Рот Уильямса скривился в подобии улыбки. — Не в вашем положении диктовать условия. Город будет либо сдан, либо уничтожен. Ваши приятели из городского Совета тоже пытались диктовать условия. И были казнены во славу Господу.

Уильямс замолчал, наблюдая, как впитывает Рия полученную информацию, и улыбнулся в душе. Она никак не могла знать, что он лжет, — эти чертовы депутаты на данный момент находились в бегах. Тем не менее, по большому счету сказанное им являлось правдой: верховный отдал приказ пристрелить их при первой возможности. В свою очередь майор не мог не знать того, что отдельные части сил крестоносцев в данный момент терпят поражение. Если удастся Рию склонить к капитуляции, то вражеские силы, которым придется покинуть город, будут в неведении того, насколько близко они находились от полной победы. Можно, кстати, задать мэру парочку соответствующих вопросов, пока она не вполне овладела собой.

— Вам что-нибудь известно о настоящем местонахождении верховного главнокомандующего? — как бы между прочим спросил майор. — Мы ничего не знаем о нем с тех пор, как он отправился в городской парк к Саркофагу. Что с ним могло приключиться там?

— Что угодно. — Рия вяло пожала плечами. — В темное время суток парк представляет собой довольно опасное место. Там динозавры. Может, его поймали они, а может — Дедушка-Время.

— Дедушка-Время, — брезгливо поморщился Уильямс. — Здесь он может сколько угодно скрываться за детским прозвищем, но мы-то знаем, кто он такой. Кто он на самом деле? Падший. Повелитель мух. Великий враг собственной персоной. Не сомневаюсь, что он — истинный виновник гибели наших жрецов.

Майор резко умолк, осознав вдруг, что проговорился. Он полагал, что женщина по фамилии Фрейзер сломлена грубым обращением, но сейчас она смотрела на него спокойно и внимательно, а это означало, что она не только понимает скрытый смысл всего, о чем он говорит, но и задумывается о последствиях. Верховный исчез, и одна из самых главных сил крестоносцев нейтрализована. Он недооценил мэра. Этого больше не повторится. А сейчас необходимо взять контроль над создавшейся вследствие их разговора ситуацией. Майор сделал знак солдату, державшему Рию за волосы.

— Сними с нее наручники. — Уильямс терпеливо дождался, пока солдат исполнит приказ. — Теперь вытяни ее левую руку вперед и прижми к полу. — Рия начала было сопротивляться, но сил бороться с солдатом совсем не было. Уильямс подождал, пока ее рука не была зафиксирована так, как он приказал, а затем послал Рии ледяную улыбку. — То, что сейчас произойдет, мэр Фрейзер, очень просто. Я буду задавать вам вопросы о сильных и слабых сторонах системы защиты города, а вы будете отвечать мне вдумчиво и исчерпывающе. Сколько раз вы мне солжете, стольких пальчиков лишитесь. А когда кончатся пальцы на левой руке, мы примемся за правую. Если и на правой не хватит пальцев, я придумаю что-нибудь другое. А чтобы доказать вам всю серьезность своих намерений, думаю, надо для начала отхватить мизинчик вашей левой руки. Держи ее покрепче.

Майор наклонился к ее руке, и Рия рванулась вперед. Внезапность броска застала крестоносцев врасплох, и Рия врезалась головой в лицо Уильямсу. Она почувствовала лишь, как от удара хрустнул его нос, а затем все трое растянулись на полу. Рие удалось подняться, оттолкнуть пытавшегося ее схватить солдата, а затем она резко повернулась к другому солдату, приведшему ее сюда, и ударила его в горло. Тот упал на пол, издавая жуткие кашляющие звуки, и Рия кинулась к двери. За спиной она слышала, как Уильямс кричит, чтобы ее задержали. Рия старалась делать все как можно быстрее, но от слабости кружилась голова, и со всего маху она налетела на стопку книг. Упав на книги, Рия больно ударилась и не сразу нашла силы подняться; ее схватили сзади и потащили от двери.

А затем все вдруг остановилось. Державшие Рию руки ослабили хватку и исчезли, и она осталась стоять на коленях лицом к двери. Кто-то маячил там, в дверном проеме, и Рии понадобилось несколько долгих мгновений, чтобы распознать долговязую фигуру в рваном тряпье. Джек Фетч, на мгновение замерев на пороге, обратил к ней вырезанную на голове-тыкве улыбку, и гордо прошествовал на тонких ногах мимо. Последовала короткая пауза, за время которой тамплиеры кинулись к автоматам, отложенным в сторону, когда они начали носить книги. А затем все разом открыли бешеный огонь по пугалу. Пули летели к нему со всех направлений, глухо ударяясь и выбивая фонтанчики пыли из лохмотьев, да только Джеку ничего не делалось и никакого внимания он на это не обращал.

Он бросился вперед прямо в середину кучки солдат, и руки его безжалостно вцепились в живую плоть. Джек вихрем пронесся по комнате, опрокидывая стеллажи на солдат и расшвыривая вокруг себя окровавленные тела, как сломанные куклы. Кто-то из крестоносцев сорвался и удрал, остальные же слепо палили, не задумываясь о том, что в своих отчаянных попытках остановить Джека Фетча они могут перебить своих.

Рия наблюдала за происходящим с порога и не двигалась до тех пор, пока из хаоса вдруг не вынырнул майор Уильямс с направленной на нее винтовкой. Лицо его заливала кровь, он что-то кричал, но слова тонули в грохоте пальбы. Да это было и неважно: винтовка в его руках была достаточно красноречива. Рия сделала попытку подняться, но ноги дрожали и отказывались держать ее. Отталкиваясь руками от пола, Рия поползла на пятой точке назад, а Уильямс пошел за ней.

А затем пальба резко оборвалась, а между Рией и майором возникла чья-то фигура. Тем не менее майор выстрелил, но незнакомец лишь мягко рассмеялся и перехватил пулю в воздухе. Небрежно подкинув на ладони, он невозмутимо отбросил кусочек свинца прочь — Уильямс ошеломленно наблюдал. Рия подняла голову посмотреть на вошедшего, и он, обернувшись к ней, улыбнулся.

— Не переживай, любимая, — проговорил Леонард Эш. — Все будет хорошо.

Уильямс бросил винтовку в Эша и повернулся бежать, но успел сделать не больше шести шагов: Эш поймал его, поднял одной рукой и швырнул лицом в ближайшую стену. От удара на штукатурке распустилась паутина трещин. Уильямс медленно сполз на пол и остался лежать, судорожно вздрагивая. Эш вернулся, помог Рии подняться. Она прижалась к нему изо всех оставшихся сил, словно боясь, что он может снова исчезнуть, если она его выпустит. Леонард что-то нежно прошептал Рии на ухо, и дыхание ее наконец успокоилось.

— Тебе и вправду не стоит переживать, — сказал вслух Эш. — Ты забыла, что я не живой? Невозможно убить человека, если он уже мертв. Меня вернули сюда с целью, и пока не выясню с какой, я не успокоюсь. Чтобы собрать себя по кусочкам и выследить тебя, пришлось потратить некоторое время, но я мчался к тебе так быстро, как только мог. Пойдем отсюда. Джек, кажется, взял ситуацию под свой контроль. Он гораздо лучший боец, чем я: в отличие от меня он не разваливается на части.

Рия ткнула его кулаком в грудь. Удар получился слабенький, но Леонард подыграл ей и охнул.

— Сходи приведи Уильямса, — попросила она, отпрянув от Эша. — Мы с ним не договорили. Может, теперь майор будет благоразумен.

Эш пожал плечами, вышел из комнаты, схватил в охапку Уильямса и приволок в комнату. Майор, покачиваясь, едва держался на ногах, кровь капала из его разбитого носа, но глаза были ясными.

— Необходимо прекратить военные действия, — отрывисто сказала Рия. — Слишком много людей уже погибло. Я говорю от имени города, вы можете говорить от имени крестоносцев. Как мэр Шэдоуз-Фолла я готова обсудить условия вашей капитуляции.

Уильямс беззвучно рассмеялся:

— Ваш город — средоточие мерзости, рассадник грешников и неестественных тварей. Я себе не представляю его иначе, как сожженным дотла, и только после того, как все живое в нем будет вырезано, — только тогда я отдам приказ об отводе моих сил. Сам факт вашего существования — тяжкое преступление. Гореть вам в аду!

С этими словами майор выхватил откуда-то нож, и Эш успел сделать быстрый шаг, встав между ним и Рией. Но Уильямс обратил нож против себя самого — решительно воткнул прямо себе в сердце, завалился на бок и затих. Эш потрогал тело ногой — майор был мертв.

— Фанатик, — проговорил Леонард. — С такими не договоришься, Рия. Либо мы, либо они. Мы или они.

Как охваченный паникой скот, бежали через город крестоносцы, преследуемые врагом, с которым они не могли сойтись лицом к лицу. Бежали вслепую, не пытаясь осмотреться и задуматься, где они бегут и куда, сознавая лишь то, что музыка, с прежней силой ревущая в их головах и сердцах, погубила их. Они бежали, а за ними следовал Шин Моррисон, его приятели-музыканты и все эльфы по ранжиру — согласно степени знатности.

Крестоносцы не оглядывались — они не осмеливались. Единственное, что владело ими сейчас, — отчаянное желание выбраться из этого ужасного города, оказавшегося совсем не таким, каким они его себе представляли. Солдаты на бегу бросали оружие, боеприпасы и снаряжение, оказавшиеся бесполезной и слишком тяжелой ношей. Гарпии и ламии [23] не оставили в небе ни одного вертолета, а танки и бронетранспортеры исчезли в необъятной утробе Кромм Кроуча, Великого Червя. Крестоносцы бежали, крича, рыдая и вопя, по опустошенным и опаленным улицам, и музыка гнала их, подобно бичу. В музыке были волшебство и сила, и тщетных надежд крестоносцев, их самодовольной веры оказалось недостаточно перед лицом истинного счастья и величия.

По широкому проспекту на другом конце города тоже бежала группа крестоносцев, преследуемых Джеком Фетчем, Леонардом Эшем и Рией Фрейзер. Солдат было не так уж много, что-то около сотни, но все до единого были деморализованы тем, что творили призрак и пугало, и ничего, кроме желания нестись со всех ног наутек, не осталось в их сердцах. Они бежали, пока ноги не заныли и легкие не перетрудились, а за ними следовала долговязая фигура в рваном тряпье с застывшей улыбкой: их преследователь не знал усталости. Эш и Рия ехали за пугалом на джипе, счастливые тем, что вновь обрели друг друга. Крестоносцы бежали, и три мстительные фурии буквально наступали им на пятки.

А по другому проспекту бежало еще больше крестоносцев — последние из разбегающейся и когда-то грозной армии. В панике и они побросали оружие, потому что их преследовал сам дьявол — так, во всяком случае, они думали. Однако это был всего лишь человек, который наконец обрел свою чудовищную силу. Джеймс Харт, человек из пророчества, обладатель силы города и Времени, — наслаждаясь волшебством этой новой силы, он плыл по воздуху, а несколько позади, старясь не отставать, шли Полли с Сюзанной. Вылеченные Августином раны их больше не беспокоили, и все равно женщинам было трудно поспевать за гонкой. А Харт забыл о двух подругах, ослепленный сиянием своего величия. Боясь отстать, Полли и Сюзанна с трудом поспевали за ним. Это был совсем не тот Харт, которого они знали. Или думали, что знали. Этот Джеймс Харт был новым человеком — совсем другим и чрезвычайно опасным.

А затем — будто это нарочно было спланировано — три потока бегущих солдат слились воедино на широком просторе площади Горького. Они замедлили движение, остановились и превратились в беспорядочную толпу сбитых с толку людей, озирающихся и пытающихся понять, куда паническое отступление завело их. Площадь являла собой широкое открытое пространство в сердце города, окруженное со всех сторон высокими домами из древнего камня, нависшими над площадью, словно серые скалы. Солдаты стали искать выход с площади, но все пути были перекрыты. И тут вдруг все стихло.

В устье одного проспекта стояли эльфы с Моррисоном и музыкантами во главе, наконец замолчавшими. В устье другого — Джек Фетч с руками по локоть в крови, а рядом с ним — Рия и Эш, глядевшие с безмолвным изумлением на окруженную и деморализованную вражескую армию перед ними. На пересечении третьего проспекта с площадью стоял Джеймс Харт в ореоле славы. Последний проспект, медленно наполнявшийся светом, казался свободным и пустым. Негромкий ропот пронесся по толпам солдат и тут же оборвался: асфальт незанятого проспекта вдруг треснул, обнажив глубокую расщелину, в которой блеснуло белое тело Великого Червя.

Гул голосов снова побежал среди солдат, как только они поняли, что попали в ловушку и окружены. Никто не сражается так отчаянно, как загнанная в угол крыса. Послышались отрывистые команды офицеров: подстегивая солдат и угрожая именем Господа, они призывали их биться до последнего человека и, если потребуется, — голыми руками.

Солдаты в нерешительности оглядели сначала свои силы, затем — силы, противостоявшие им. Какой-то офицер, повысив до крика голос, кому-то пригрозил, и следом грохнул выстрел. Офицер упал, и окружавшие его солдаты попятились. Несколько секунд длился напряженный момент, прежде чем все поняли, что пуля прилетела из толпы крестоносцев. И вновь ропот прокатился сквозь плотную толпу, когда солдаты и офицеры заметили, куда было направлено большинство винтовок. А затем из толпы выбрался офицер, за ним — солдат, уткнувший дуло автомата ему в спину, и оба медленно приблизились к Рии Фрейзер. Мэр вышла вперед им навстречу в сопровождении не спускавшего с нее глаз Эша.

— Как я понимаю, вы мэр этого города, — поклонившись, чуть с издевкой произнес офицер. — По-видимому, мы желаем сдаться.

— Думаю, это самое верное решение, — твердо сказала Рия. — Никаких условий, но будьте уверены: обращаться с вами будут гораздо лучше, чем обращались бы с нами вы, поменяйся мы сейчас ролями.

— У нас не было шансов, — откликнулся офицер, даже не пытаясь подавить горечь в голосе. — Мы потеряли связь с главнокомандующим, жрецы погибли, а транспортные средства повреждены или уничтожены. Господь явил свою волю. Он отвернулся от нас.

— Вдобавок ко всему, — вступил солдат из-за его спины, — они лгали нам. Нам говорили, что сражаться мы будем с демонами, ведьмами и всякой чертовщиной, дабы возвеличить славу Всевышнего. И никто ничего не сказал о женщинах, детях и о героях нашего детства. Мы пришли спасти невинных и отомстить за них, а вышло так, что устроили им резню. Мы здесь много всего насмотрелись — и странностей, и чудес… Этот город совсем не такой, как нам говорили.

— Нет, — сказал солдат Питер Колдер, выходя из рядов эльфов. Плюшевый медвежонок и Козерог встали у него по бокам. — Это гораздо больше. Это пристанище надежд и мечтаний, а мы здесь безумствуем, как злая детвора в соборе, ломаем то, что не понимаем или не ценим. Хватит борьбы. Хватит убийств. Мы достаточно натворили бед. Ведь здесь живут наши мечты. Уничтожив город, мы уничтожим самих себя.

А затем один за другим в огромной унылой толпе солдаты стали бросать оружие и поднимать руки над головой. Всеобщее напряжение все больше спадало по мере того, как все на площади и за пределами ее поняли, что война окончена, битва за Шэдоуз-Фолл подошла к концу и им удалось выжить. Мужчины поворачивались друг к другу, улыбались, хохотали и обнимались, радость и утешение очистили их души и тела, как благословение. Эш обнял Рию за плечи.

— Итак, госпожа мэр, чем займемся теперь? Мы победили, но город в руинах. И что делать с военнопленными? Нет у нас возможности где-то их держать и охранять, но и просто так отпустить их тоже нельзя — после всего, что они тут натворили. Горожане нас не поймут. Не уверен, что я тоже.

— Офицеров будем судить, — сказала Рия. — Как и всех, чья вина в зверствах и жестокости будет доказана. Все остальные… всего лишь солдаты, подчинявшиеся приказам. Им лгали, и теперь они знают, что заблуждались. Солдаты останутся здесь и станут частью города. Если они захотят искупления — это будет их платой. Начать пленные могут с того, что похоронят погибших обеих сторон, а затем приступят к восстановлению всех разрушенных кварталов города. К тому времени как они закончат, пройдут годы — время достаточное для взаимного прощения.

Эш кивнул, и некоторое время оба, погруженные каждый в свои мысли, молчали. Наконец Эш пошевелился:

— Что же все-таки случилось с их главнокомандующим?

— Не знаю, — пожала плечами Рия. — И никогда, наверное, не узнаю. Может, просто сбежал.

Люди Ройса навалились на тяжелую дверь изнутри, преодолевая яростную атаку бурана, швырявшего пригоршни снега в Пантеон Всех Святых. Их было двенадцать, и тем не менее даже объединенных усилий двенадцати человек едва хватало, чтобы постепенно, дюйм за дюймом, закрыть дверь. Наконец это удалось, они задвинули массивный засов, а затем обессилено привалились спинами к двери, пытаясь отдышаться.

Несколько заплутавших снежинок остались кружиться в воздухе. Ройс и его люди отряхнули снег с волос и одежды и огляделись. Долгий и трудный путь привел тамплиеров в это место, вознаградившее их лишь тем, что оно оказалось огромным настолько, что крестоносцы и вообразить не могли. Потолок терялся в темноте высоко вверху, и зал был достаточно просторен, чтобы сюда можно было въехать на бронетранспортере. А еще здесь было удивительно тихо и не слышно яростного рева бурана за стеной.

Уильям Ройс, верховный главнокомандующий крестоносцев, мысленно позволил крохотному огоньку удовлетворения расцвести в душе. Он поклялся прийти сюда, какие препятствия судьба ни воздвигла бы на его пути, и он это сделал. Отсюда оставалась лишь короткая прогулка до галереи Инея и Двери в Вечность.

Ройс стоял тихо, смакуя момент, а боевики тем временем построились в защитное каре вокруг предводителя. Это были надежные, проверенные люди, отличные солдаты. Он сам подобрал их и тренировал годами, выдрессировал в личную элитную гвардию. Он доверял им свою жизнь — только им и больше никому на свете. И им наверняка не понравится приказ оставаться на месте, когда он один отправится в зал. Однако это был его звездный час, его судьба, и ни с кем он не разделит то, что ждало его впереди. Ройс наконец был у своей цели, лишь в нескольких мгновениях от того момента, как он откроет Дверь в Вечность и спросит… Всю свою жизнь Ройс ждал, чтобы спросить. И узнать наконец ответ на вопрос…

Верховный подал команду, и двенадцать человек замерли по стойке «смирно». Ройс обвел всех взглядом, позволяя подчиненным увидеть частицу его ликования, а затем сообщил им о своих намерениях. Ройс был прав: услышанное гвардейцам не понравилось, но никто не подверг сомнению его план. Отлично выученные, они были его — душой и телом, — и им больше никогда не придется сомневаться в нем, как и в Господе, которому они служат. Ройс приказал охранять вход в зал и заметил, что никто даже не попытался следовать за ним. Любого, кто сделает это, гвардейцы пристрелят на месте и будут стоять на посту, пока их командир не вернется. Не имеет значения, как долго придется этого ждать. Солдаты безмолвно кивнули Ройсу и отдали честь. Он отсалютовал в ответ, коротко улыбнулся и зашагал в темноту зала.

Гвардейцы смотрели Ройсу вслед, пока он не растворился во мраке, а затем рассредоточились, заняв оборону у входа. Они свое дело знали — Ройс много раз учил их этому, — и все же необъятное пространство вселяло в солдат беспокойство. В его жуткой тишине каждому звуку эхо вторило нескончаемое количество раз, а боковое зрение, казалось, отмечало в темноте стремительные движения. Впрочем, не исключено, что все это им мерещилось.

Солдаты держали оружие наготове и не спускали глаз с входной двери, поэтому сразу не заметили девушку по имени Мэд. А когда заметили, было уже поздно.

Маделейн Креш, сливаясь с тенями, подкралась к ним сзади, ее кожаное одеяние было одного цвета с темнотой. Она заранее сняла с себя все цепи и украшения, чтобы те не звенели и не отражали света. Зажатая в руке рифленая рукоять ножа с выкидным лезвием дарила уверенность. Мэд сменила свой обычный черно-белый макияж на более тусклый — серый, который спрячет лицо в тени, и свой «ирокез» намочила гелем и прилизала, чтобы его колебания ненароком не выдали ее. Мэд осталась последним оплотом между этими людьми и Временем и обязана была защитить его. Любой ценой.

Мэд глубоко вздохнула, по-кошачьи выскользнула из тени и напала на ближайшего солдата сзади с жестокой бесхитростностью. Рукой зажала рот, нож под ребра, а затем осталось только оттащить труп назад, под прикрытие теней, прежде чем у кого-либо будет шанс заметить пропажу. Она дала безжизненному телу тихо упасть на пол и быстро огляделась. Тишина. На все про все ушло полтора мгновения.

Мэд для проверки ткнула ножом солдату в глаз, а затем приготовила себя к следующей цели. Она широко ухмылялась. Сейчас она делала то, для чего была рождена, и чувство это было восхитительно. Она так долго ждала, чтобы отплатить Времени за его доброту, но даже несмотря на то, что собиралась покончить с пришельцами как можно быстрее и вернуться к Времени, Мэд не собиралась торопить события. Она наслаждалась.

В картинах галереи она видела, что сделали с Шэдоуз-Фоллом, и мечтала о мести. Хоть жила она и не в самом городе, этот город она считала своим. Привязанности Мэд были малочисленны и просты, а по-другому она не хотела и не умела. Она высунулась из тени ко второй цели и сознательно шаркнула подошвой о каменную плиту пола. Солдат оглянулся и напряженно нахмурился: абсолютно уверенный, что слышал звук, он не смог бы этот звук охарактеризовать. Мэд снова шаркнула, и солдат направился в ее сторону. Маделейн Креш улыбнулась и крепко сжала рукоять ножа.

Уильям Ройс гордо вышагивал по галерее Мощей, глядя только вперед. Картины на стенах были полны звуков и ярости, и порою люди либо существа, что были на них, просто бушевали внутри полированных рамок, отчаянно пытаясь вырваться на свободу. Ройс не обращал на них никакого внимания. Он шел к своей великой цели, и чудеса галереи были для него пустым звуком. Он сознавал, что в ответе за многие сцены разрушений и страданий, но вины за собой не чувствовал. Он сделал лишь то, что счел необходимым ради того, чтобы добраться до данного места в данное время. Все остальное не значило ровным счетом ничего.

Ройс много раз бывал здесь прежде — в своих снах. Галерея снилась ему в детстве, хотя много утекло времени, прежде чем он понял, что это была именно она. Его, тогда еще ребенка, пугал непостижимый размах галереи, но сейчас никаких страхов в душе Уильяма не осталось — сейчас он воспринимал галерею лишь как место, через которое надо было пройти к Двери в Вечность, за которой его ждал сам Господь Бог.

Сердце вдруг учащенно забилось, и Уильям невольно ускорил шаг. Он почти пришел. Вот-вот он остановится перед Дверью, откроет ее и задаст вопрос — тот самый, задать который мечтал всю свою жизнь.

Верховный уверенно шел по коридорам, будто выплывавшим из его детских снов. Наконец коридоры закончились, и Уильям оказался в галерее Инея — вот здесь-то ему даже во снах не приходилось бывать. При всей своей дисциплинированности и бесхитростности Ройс еще не утратил способности видеть и удивляться и сейчас замер на пороге: увиденное было настолько прекрасным, что он с благоговейным страхом и изумлением обводил взглядом помещение.

Галерея Инея была соткана из тонких и непостижимо искусных узоров и сплетений слоистых ледяных паутинок, тянущихся высоко вверх, и прядей игристого лунного света. Ройс сделал глубокий вдох и ступил на сверкающее стекло пола. И тут же ему почудилось, как вся галерея будто бы напряглась — словно гигантская структура была сбалансирована настолько тонко, что выпадения из нее одного крохотного звена будет достаточно для обрушения всей конструкции. Сам не зная откуда, Ройс отлично знал, что галерея Инея вряд ли реальна — хотя при этом доступна зрению и вполне осязаема, — и потому чуть помедлил, прежде чем отважиться продолжить путь по стеклянному полу.

Уильям не знал, как долго он шел под изящными ледяными кружевами, но наконец приблизился к сердцу паутины и Двери в Вечность. Завидя ее, Ройс остановился как вкопанный. Простая дверь! Обыкновенная, будничная, никакая — стоит торчком, сама по себе. Ройс оторопело глядел на нее. Он столько сотворил, стольким пожертвовал и проделал весь долгий путь сюда, чтобы увидеть вот это? Дверь в Вечность ему никогда не снилась, но он думал, что… Да что угодно, только не такую банальщину! В душе начало распускаться разочарование, но следом его вытеснил гнев. Однако гнев был его старым знакомым, и Ройс умел держать это чувство в узде. Ему и в голову не пришло усомниться, даже на подсознательном уровне, — что это в самом деле Дверь в Вечность. Это было одно из настоящих чудес света, и вот он стоит перед ним.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — раздался рядом тихий голос. — Ты думал, она больше, внушительнее. Все думают так.

Испуганно вздрогнув, Ройс резко развернулся: он не слышал, чтобы кто-то к нему приближался. Тем не менее рядом — так близко, что можно было дотронуться, — возвышалась величавая фигура в белоснежно-белом костюме с огромной, богато украшенной Библией в руках. Но хотя изможденное и бесстрастное лицо его было Ройсу знакомо, глаза казались много старше, и Ройс не сомневался, кто сейчас перед ним.

— Я полагаю, вы и есть Дедушка-Время? Я проделал большой путь, чтобы встретиться с вами. Почему вы так похожи на моего приемного отца?

— Не спрашивай, — пожал плечами Время. — Это у тебя подсознательно. Каждый видит меня по-своему. Сейчас я пред тобой как представитель власти, что абсолютно соответствует действительности, а твой рассудок лишь бессознательно подбрасывает тебе детали внешнего облика. Дверь в Вечность, как и я сам, создана из уникальной материи: она принимает ту форму, в которую облекает ее видящий нас. Дверь в Вечность принимает вид двери из твоей реальной жизни, тот самый образ из твоего прошлого, который был чем-либо важен или замечателен в какой-то серьезный момент твоей жизни. Узнаешь ли ты ее?

Ройс долго смотрел на Дверь в Вечность, а затем медленно кивнул. Конечно узнает! Он не видел и не вспоминал о ней много лет, но сейчас вспомнил. Входная дверь дома — того самого, жить в котором его еще ребенком привезли приемные родители, после того как родители настоящие погибли в автокатастрофе. В том доме не было большой любви, но его приемный отец твердо поставил его на тропу Господа, так что Ройс старался вспоминать о нем добрым словом. Когда вообще вспоминал. Он помнил эту дверь. Когда он прошел через нее, жизнь его изменилась навсегда.

— Я помню эту дверь, — наконец проговорил он. — Занятная символичность. Откройте ее.

— Боюсь, это будет не так просто, — ответил Время. — Здесь тебя ждет кое-кто еще.

С другой стороны на Ройса вдруг пахнуло жаром, и он инстинктивно отшатнулся. Вонь серы и горелого мяса внезапно и густо заполонила воздух. До того как увидеть, Ройс уже знал, кто его дожидался. Дьявол, с которым он заключил сделку много лет тому назад, пришел наконец за своим куском пирога.

Вздернув подбородок, Уильям не спеша повернулся взглянуть на своего врага. Ему понадобились все его мужество и решительность, чтобы не попятиться. Восьми футов ростом, излучающий почти невыносимый жар, дьявол, явившийся в облике фигуры из мозаики блестящих металлических пластинок — стальная конструкция, лишь имитирующая человеческую, чтобы надсмеяться над ней. Стальные пластинки, раскаленные докрасна, шевелились при малейшем движении, а над глубоко сидящими глазами цвета огня изо лба демона, как рога, торчали железные костыли.

— Ты мой, — голос дьявола был похож на скрежет друг о друга двух стальных прутьев. — Сны, что я насылал, привели тебя и меня сюда — в место, которое я не мог оставить невостребованным. Сейчас ты — для меня — откроешь заветную Дверь, и я отомщу наконец Ему, когда-то низвергнувшему меня.

— Прошу прощения, — сказал Время. — До тех пор, пока Шэдоуз-Фолл стоит, у вас нет власти над Дверью. Вот так. И несмотря на все усилия этого джентльмена, город все еще держится.

— Попробовать, конечно, стоило бы. — Дьявол смотрел на Ройса. — Мне все равно кое-что достанется. Все договоры и охранные грамоты здесь теряют право на существование, и никакой защиты от меня у тебя нет. Я даровал тебе силу взамен на тысячи душ погибших в Шэдоуз-Фолле, но ты не мог не знать, что с тебя будет причитаться кое-что еще. За содеянное тебя проклинают, и я воспользуюсь этим проклятием и заберу тебя на муки вечные. Ох и повеселимся же мы с тобой!

— В этом нет необходимости, — сказал Время. — Ты знаешь правила.

Дьявол зашипел на Время, но возражать не стал. Ройс понял, что дьявол боится старика, и решил сделать зарубку в памяти: вдруг в будущем пригодится. Он повелительно взглянул на Время — не двигаясь, тот спокойно посмотрел на него в ответ.

— Дверь в Вечность ведет к Господу, — сказал Ройс. — Я пришел сюда, чтобы открыть ее, и ничего вы не в силах сказать или сделать, чтобы остановить меня. Вы могущественны, но и я не слаб, и сил у меня гораздо больше, чем вы можете себе представить. У входа в галерею мои люди — на тот случай, чтобы нас вдруг не потревожили.

— Этого я опасаюсь меньше всего, — тихо проговорил Время. — Тем более что люди, которых ты оставил на часах в зале, мертвы.

Ройс уставился на Время. Ему и в голову не приходило подвергать сомнению слова старика. Если он говорит, мертвы, значит, так оно и есть. Новость потрясла верховного, но он сдержался и не выдал себя. Время понимающе кивнул.

— Я и не помышлял пытаться остановить тебя, Уильям. Дверь в Вечность — к услугам каждого. Если ты в самом деле твердо решил поговорить с Богом, то тебе надо всего лишь открыть ее и перешагнуть порог. Разумеется, в этом случае назад уже дороги не будет. Не смотри на меня так, Уильям. Не я придумал эти правила. Я просто здесь работаю.

— Что за Дверью? — спросил Ройс. Во рту пересохло, но голос ему удавалось сохранять спокойным.

— Не знаю, — ответил Время. — Это единственное место в Шэдоуз-Фолле, скрытое от моих глаз. Это последняя великая тайна, последний вопрос на все ответы, когда-либо встававшие в твоей жизни. Разве не за этим ты шел сюда? Не за тем, чтобы задать свой вопрос?

— За этим, — сказал Ройс. — Чтобы задать вопрос. Совсем простой вопрос, но он мучил меня всю жизнь. Там правда Бог?

Дьявол зашипел, но не сдвинулся с места. Время улыбнулся.

— Я должен знать! — настаивал Ройс. — Я всю свою жизнь строил вокруг Бога и слова Божьего. Отказывал себе в малейшем шансе нормальной мирской жизни, во всех мечтах и надеждах о земной любви и семье — все ради того, чтобы посвятить себя Богу. Я стал крестоносцем, придумал и создал армию и привел ее сюда, потому что, как в итоге выяснилось, одной веры недостаточно. Во всяком случае, пока существует испытание. И если Бог есть, значит, все, что я сделал — а делал я ужасные вещи, — может быть оправдано. Если же Его нет — значит, вся моя жизнь была ложью, обманом и тщетой. Все смерти, все страдания… Все, что я сложил к ногам Всевышнего.

— Какая во всем этом ирония, не правда ли: во главе армии христиан-фанатиков, которые никогда не сомневаются, стоит человек, потерявший веру.

— Как же долго я мечтал о том, чтобы прийти сюда! О Двери в Вечность, по ту сторону которой отыщутся все ответы, все правды и неправды. Я должен был попасть сюда любой ценой. Чтобы знать… Чтобы оказаться по ту сторону сомнений… Чтобы…

Сделав шаг вперед, он открыл Дверь в Вечность. Хлынул свет — яркий, теплый, успокаивающий. Не колеблясь, Ройс ступил в сияние, и Дверь закрылась за ним, отрезав свет, пришедший оттуда. И мир без этого света стал как будто чуть-чуть мрачнее. Дедушка-Время взглянул на стального дьявола:

— А ведь может настать день, когда ни одна живая душа не будет верить в тебя. Что тогда будешь делать?

— Ну, до этого еще далеко, — ржавым железом проскрипел демон. — Еще столько всего может случиться…

С этими словами рогатый исчез, оставив в воздухе запах серы и два жарко пылающих отпечатка копыт там, где только что стоял. Время затоптал их, затем взглянул на закрытую Дверь и тихонько вздохнул. Не пришел срок туда заходить, но даже ему придется в один прекрасный день отворить Дверь и узнать, что там, по ту сторону. И очереди своей он ждал с нетерпением.

Повернувшись к Двери спиной, Время пошел обратно через галерею Инея.

«Надеюсь, — подумал он, — Мэд уже управилась с уборкой».

Он чувствовал, что сейчас ему очень бы пришлась по душе чашка крепкого чаю, а сам заваривать чай он терпеть не мог.

Время миновал узоры искрящихся льдинок, оставив за спиной Дверь, терпеливо дожидавшуюся новых гостей.

11. ЭНДШПИЛЬ

Рия Фрейзер вела трофейный джип по пустынным улицам с такой яростью и агрессией, что Эш украдкой хватался за ремень безопасности. Хоть он и не настолько живой, как его спутница, лишний раз убеждаться в этом желания у Леонарда не было. Брошенный отступавшими крестоносцами джип Рия обнаружила у здания библиотеки и тут же его экспроприировала. Эш не до конца был уверен, что она имела на то полномочия, однако решил вопроса не поднимать, потому как Рия уж точно была не в настроении воспринимать подобные тонкости. Выяснилось, что крестоносцы оказались не настолько беспечными и в брошенной машине ключей в замке зажигания не оставили. Но Эшу хватило одного строгого взгляда, и двигатель, услужливо кашлянув, пробудился к жизни.

Рия вела джип через разрушенный город на все возрастающей скорости, сурово глядя только вперед, словно у нее не было сил смотреть на то, что сделали с ее городом. Словно она думала, что если промчится через город достаточно быстро, то прорвется в те районы, которые не так жестоко пострадали от разрушений. Однако, независимо от того, как быстро Рия ехала, разрушений встречалось все больше, как встречалось все больше и тлеющих пожарищ, и тел погибших. Крестоносцам удалось ворваться в Шэдоуз-Фолл, и прежним он никогда уже не будет.

Джип ревел, город несся мимо, и то, что видел Эш, очень его тревожило. Ни души не было на улицах, никто не приходил оплакивать мертвых. Иногда удавалось разглядеть лица редких выживших горожан, обеспокоено выглядывавших из забаррикадированных окон. Кроме их джипа, ни единой машины на улицах не было. Светофоры на перекрестках неприветливо горели красным, но Рия не обращала на это внимания. Крестоносцы повержены, но не уходило ощущение, что осада города продолжается, а в военных действиях наступила короткая передышка и хрупкий мир лишь отсрочка следующей бешеной атаки.

Эш нахмурился. Какое-то тяжелое чувство тревожило его, но он никак не мог определить, чем оно вызвано. Леонард отбросил непонятное чувство в сторону и снова взглянул на Рию. Лицо ее покрывали синяки, какой-то ублюдок рассек ей надвое нижнюю губу, но выглядела Рия такой же сильной и несгибаемой, как всегда. И это беспокоило Эша больше всего остального. Такая жесткость и самоконтроль могут обернуться срывом: рано или поздно ей невольно придется сказать себе «стоп» и начать оплакивать то, что потеряно во время нашествия. И чем дольше Рия оттягивала этот момент, тем тяжелее он ей достанется. Вот почему она старалась занять себя каждую секунду — дабы не оставалось времени остановиться и задуматься. Но сам город ведь никуда не делся, как бы быстро Рия ни мчалась через него.

Джип стремительно вошел в поворот, Эша резко качнуло, и он посмотрел по сторонам. По-видимому, был какой-то конечный пункт их следования, однако Эш понятия не имел, куда они направлялись. Он даже не знал, где они находились сейчас: разбомбленные и сожженные улицы были похожи одна на другую.

— Куда едем-то? — решился спросить Эш, повысив голос, чтобы перекричать рев двигателя, и пытаясь не вздрагивать, когда джип, не снижая скорости, пролетел несколько рытвин.

— К Ричарду Эриксону, — отрывисто сказала Рия. — Надеюсь, застанем его в участке. Городу сейчас необходим центр координации связи и власти, если мы хотим начать приводить все в порядок. Столько всего надо сделать… Прежде всего необходимо выяснить, какими мы располагаем ресурсами и как лучше всего их применить. Люди, умение и опыт, снабжение… Мы не можем просить помощи у внешнего мира, поэтому должны рассчитывать только на себя. Депутаты погибли, так что надо срочно восстанавливать всю цепочку исполнительной и законодательной власти, иначе получим полный разброд и шатания. Без дисциплины и власти мы ничего не добьемся, вот зачем нам срочно нужны шериф и его люди.

Она чуть сбавила скорость и быстро огляделась, будто только сейчас обратила внимание, через какой район они едут: все те же разрушения и поднимающиеся к рассветному небу дымы, перевернутые сожженные автомобили, разбитые в уцелевших домах окна, покосившиеся и поваленные фонари освещения и всюду — тела, тела… Они были разбросаны кое-как, в нелепых позах, словно им больше уже не о чем было волноваться.

Рия вздохнула и снова сосредоточилась на дороге. Впервые на лице ее проступили следы усталости и опустошенности, будто страшные события долгой ночи наконец вступили в борьбу с ее выдержкой.

— Судя по разрушениям, группировка крестоносцев оказалась размером с регулярную армию, — наконец заговорила она. — Я все надеюсь, что остался в городе нетронутый уголок, до которого они не дошли, но… Как бы мы ни старались, город уже никогда не будет прежним. Шэдоуз-Фолл ведь был задуман как своеобразное «убежище» от мира, как место, где мечты и надежды могут найти покой перед тем, как кануть в небытие. И все же мир нашел нас. Я мысленно строю планы восстановления города, а потом вдруг погляжу вокруг и думаю: а зачем? Столько погибло, столько разрушено и уничтожено — может, добрее и милостивее будет просто уйти и оставить город упокоиться с миром?

— Нет, — возразил Эш. — Мы должны отстроить Шэдоуз-Фолл заново и возродить его к жизни. Иначе победа будет за крестоносцами.

Рия фыркнула, а затем уже не сводила глаз с дороги, за что Эш был ей благодарен. Рии трудно было давать советы — это он помнил еще из той, первой своей жизни. Однако прежде Эш не замечал, чтобы она опускала руки и готова была сдаться. Война изменила всех. Дальше оба ехали молча.

Контора шерифа находилась в доме, который был частью квартала зданий государственной службы и оказался почти незатронутым сражением. Рия остановила джип и несколько секунд оставалась сидеть, хмуря брови. Крестоносцам должно было быть известно расположение офиса шерифа, и арест кого-либо из его службы должен был стать одной из первостепенных задач. Она пожала плечами, но мысль не исчезла, и Рия, пока парковала джип на стоянке, помеченной «только для служебных автомашин», все продолжала хмуриться и спрыгнула с подножки машины, когда двигатель еще не успел заглохнуть.

В сопровождении неотступно следовавшего за ней Леонарда Рия стремительно взбежала по ступеням. Она чувствовала, как напряжение буквально распирает ее изнутри и некому это напряжение снять. В помещении было пусто — пусто до жути. Обычно здесь всегда оживленно: кто-либо из помощников шерифа и работников офиса сновали взад-вперед, отвечая на вопросы и решая текущие проблемы. Но сейчас коридоры были пусты, как пусты были и кабинеты с распахнутыми настежь дверями.

Эхо шагов Рии и Эша гулко и громко звучало в тишине, но никто — ни друг, ни враг — не вышел им навстречу. Так они дошли до приемной кабинета шерифа и обнаружили там двух его помощников, расслабленно развалившихся на стульях и попивающих кофе. Подняв глаза на вошедших, они тут же вскочили на ноги, как только узнали Рию. Один из помощников был блондином, второй — брюнетом, но телосложение обоих было довольно схожим: высокие, крепко сбитые, но чуть полноватые в талии — оттого, что много проводили времени за рулем. Помощники выглядели очень усталыми, на форме обоих была кровь, но не похоже было, что кровь принадлежала им. Оба коротко глянули на закрытую дверь кабинета шерифа, но промолчали.

— Нормально, — ледяным тоном начала Рия. — Что здесь происходит, черт возьми? Рекомендую вам придумать хороший ответ, потому как плохой я сейчас выслушивать не в настроении. День у меня выдался страшный, а ваш может стать еще страшней. Итак, я вас слушаю.

Помощники шерифа переглянулись.

— Меня зовут Коллинз, — сказал блондин. — А это Льюис. На данный момент мы являемся представителями закона в Шэдоуз-Фолле. Что только подчеркивает, насколько отчаянное в городе положение вещей. Остальные наши коллеги либо погибли, либо пропали без вести, что, скорее всего, одно и то же, а шериф… инкоммуникадо [24]. Радиосвязь вышла из строя. Операторы и техники погибли. По-видимому, крестоносцы появились здесь неожиданно, вывели всех, выстроили у стены на заднем дворе участка и расстреляли. Тела еще там, если желаете взглянуть. Крестоносцы, видать, хотели захватить контору и самостоятельно вести управление отсюда, но когда мы с Льюисом вернулись, здесь уже никого не было. Мы всю ночь мотались, оказывали помощь, кому могли. А сейчас просто присели отдышаться. И если мой рассказ вас не удовлетворил, госпожа мэр, — очень жаль. Мы, честно говоря, едва держимся на ногах.

Рия удивила Эша тем, что ответила абсолютно спокойным голосом:

— Мы тоже едва держимся на ногах, но не можем себе позволить сейчас отдыхать. Вторжение остановлено, но дел по горло. Надо собрать и похоронить тела погибших, иначе в городе вспыхнет эпидемия. А затем живых необходимо будет накормить, предварительно отыскав еду, напоить и предоставить кров. Отдохнем позже, когда будет время. Я так поняла, Ричард в кабинете?

Помощники оба покосились на закрытую дверь, и Коллинз неохотно кивнул:

— Он там, но к нему нельзя. Сейчас он никого не принимает.

— Меня примет, — заявила Рия. — Я плачу ему зарплату. — Решительно подойдя к двери, она подергала ручку. Дверь была заперта. Рия уткнулась взглядом в дверь и повысила голос: — Ричард, это я, Рия. Открой дверь, надо поговорить.

Ответа не было. Рия еще подергала ручку двери, затем остановилась и сделала знак Эшу. Леонард бросил жесткий взгляд на замок, и тот, щелкнув, открылся. С достоинством Рия зашла в кабинет с готовой сорваться уничтожающей тирадой, но тут же проглотила ее, увидев Ричарда Эриксона: сидя в кресле, неуклюже растянувшись поперек стола, шериф крепко спал. Одежда его кое-где была подпалена, словно ему пришлось где-то слишком близко подойти к огню. Сначала Эшу показалось, что человек просто смертельно устал, но затем он заметил на полу у стола лежащую пустую бутылку из-под виски и едва начатую — на столе рядом с вытянутой рукой Эриксона. Рия протяжно вздохнула.

— Ох, Ричард… Только не сейчас, не сейчас…

Она подошла к шерифу и потрясла его за плечо. Эриксон пошевелился, что-то промычал — и все. Рия опять сделала знак Эшу, и они усадили шерифа на кресле более-менее прямо. Рия по своим наручным часам посчитала ему пульс, морща нос от устойчивого запаха перегара.

— Он… хоть живой? — спросил Эш.

— Пьяный вусмерть, но все еще с нами. — Рия отпустила руку шерифа, и та безвольно с глухим стуком упала на столешницу. Эш сочувственно поморщился. Рия оглянулась на дверь — в нее заглядывали два помощника. — Льюис, Коллинз, сюда. Как долго он таком состоянии?

Оба помощника почти синхронно пожали плечами.

— Когда мы вернулись, примерно час назад, он был таким, — сказал Коллинз. — Наверное, отключился еще до того, как расстреляли служащих. Во все время вторжения мы периодически пытались с ним связаться, однако безуспешно — он не отвечал. Теперь понятно почему. Судя по вашему взгляду, госпожа мэр, вы не очень-то удивлены.

— Не очень, — вздохнула Рия. — В трудные минуты Эриксон частенько попивал. Прежде всего надо его растолкать, потом — протрезвить. Он нам нужен в рабочем состоянии. Шериф — это символ: бывают случаи, когда люди не слушают мэра, но идут за шерифом. Надеюсь, душ здесь имеется? Отлично. Оттащите его туда, разденьте и включите воду похолодней. А я пока приготовлю кофе. Так или иначе, не позднее чем через час мне нужен живой и работоспособный шериф. Ну, чего стоим?

— А мы с тобой думали, — Коллинз удивленно взглянул на Льюиса, — что он всегда преувеличивает, когда говорит о мэре… Так, бери одну руку, а я — другую. Если начнет блевать — сразу же бросай. И так всю форму перемазал.

Когда они подтащили шерифа к двери, Коллинз обернулся:

— Хотите — взгляните на донесения на его столе. Мы собрали ему, чтоб почитал, когда очнется.

Рия взяла со стола пачку и внимательно изучала документы, пока помощники волокли начальника из кабинета. Эш начал было говорить что-то дипломатичное об Эриксоне, но тут же замолчал, увидев выражение лица Рии: она снова показалась ему измученной и обессиленной, словно найденное ею в бумагах стало последней каплей.

— Что там? — спросил Эш.

— То, что наши беды, похоже, не кончились, — устало проговорила Рия. — Если верить этим донесениям, количество серийных убийств, возросшее во время вторжения крестоносцев, никак с этим вторжением не связано. Причем некоторые убийства произошли в районах, почти не затронутых военными действиями. Судя по всему, наш маньяк использовал вторжение как прикрытие и развил бурную деятельность. И, как обычно, ни свидетелей, ни улик: одни только трупы.

Немного постояли в молчании. Рия уронила донесения на стол и опустилась в шерифово кресло.

— Что будем делать? — спросил Эш.

— Сначала приведем в чувство Ричарда. А затем… Затем устроим ловушку.

Мэд тащила тело последнего крестоносца по галерее Мощей, когда с ней связался Время. Покойник был самым тяжелым из всех, и она оставила его напоследок. Шесть футов шесть дюймов росту и без малого двести пятьдесят фунтов весом. Мэд с удовольствием сделала бы из него чучело, набила соломой, поставила на подставку и поместила бы где-нибудь на видном месте в галерее, чтобы лишать мужества посетителей, но она знала, что Время не даст на это добро. Не было у старика чувства юмора… Мэд остановилась перевести дыхание и распрямить ноющую спину. Непростая выдалась работенка — пустить в расход двенадцать крестоносцев, но, заканчивая приборку, она то весело насвистывала, то напевала. Двенадцать боевиков-профессионалов, вооруженных до зубов и истекающих тестостероном, — и ни один из них даже не почуял ножа, пока не получил его между ребер.

Предыдущих одиннадцать она сбросила в картину, полотно которой скрывало бездонную пропасть. По крайней мере, Мэд надеялась, что бездонную. До сих пор никто, кого она туда сбрасывала, не возвращался, чтобы пожаловаться. Двенадцатое тело, помимо того что было просто самым большим и самым тяжелым, еще и лежало дальше всех от картины, и все-таки, несмотря на это, Мэд почти веселилась, когда тащила его по коридорам. Вот управится — надо будет вернуться и отмыть кровавые мазки на полу. А лучше заставить автоматы заняться этим — если они уже начали работать. Домработницей она никогда не стремилась стать.

Мэд наполовину перевалила покойника через край рамы и стала пропихивать тело дальше, напрягаясь при этом так, что глаза чуть не вылезли из орбит, а пот заливал лицо, но чертов чурбан более не сдвинулся ни на дюйм. Мэд сделала шаг назад и влепила ему пару ударов — так, из принципа, — затем ухватила труп за ногу и повторила попытку перевалить тело в пропасть. Подставив под мертвеца спину, она наконец сдвинула его с места. Еще один рывок, и все будет в порядке. И, конечно же, именно в этот момент в ее голове громко прозвучал голос Дедушки-Времени:

«Маделейн. Приходи. Ты мне нужна».

— Это может секундочку обождать? — чуть запыхавшись, спросила Мэд. — У меня сейчас руки заняты.

«Приходи. Немедленно».

— Вот так всегда, — проворчала Мэд. — Чует мое сердце, наши с тобой отношения носят чисто служебный характер. Другими словами, если не скажешь «пожалуйста», причем скажешь это не для проформы, а искренне, я не только не приду к тебе до второго пришествия, но останусь торчать здесь, пока не посинею.

«Пожалуйста. Мне нужна твоя помощь».

— То-то же, — буркнула Мэд. — Буду через минуту, если не надорву себе спину. Приготовь-ка пару баночек с мазью и хорошенько взбей подушки к моему приходу.

Она как следует ухватилась за ногу мертвого боевика и принялась за дело с новым усердием. Крестоносец балансировал на раме картины, будто споря с ней, кто здесь главный. Наконец тело сдалось, плавно скользнуло через край и исчезло в темноте. Мэд плюнула ему вслед, рукавом вытерла пот с лица и зашагала по галерее Мощей. Голос Времени звучал встревожено, и это было совсем на него не похоже. Вот уж чего у Дедушки-Времени было полным-полно, так это — времени. Бессмертие делало возможным исключить торопливость в принятии решений. Но Время сказал, что она ему нужна. Мэд прибавила шагу. Что бы там ни стряслось — до старика рукой подать. Время всегда был рядом, откуда бы ей ни приходилось спешить на его зов. Такое это было место.

Мэд свернула за угол и сразу же очутилась в кабинете Времени. Как обычно, перед ее взором предстал зал средневекового замка, весь в горящих факелах и свисающих гобеленах. У одной стены стоял огромный меч, торчавший из наковальни на каменном пьедестале. Не было нужды читать надпись на крестовине. Она и так знала, что это Эскалибур, а замок назывался Камелотом.

Мэд быстро пошла вперед и изо всех сил старалась согнать с лица хмурое выражение, видя, в каком состоянии находится зал. Повсюду в углах паутина, гобелены выцветшие, в застарелых пятнах. Факелы почти до конца выгорели, и пол густо устилала пыль.

Дедушка-Время сидел развалившись на большом железном троне, возвышавшемся на помосте из голубого с прожилками мрамора. На нем была темная мантия волшебника, покрытая загадочными символами. Иногда на плече у него сиживала сова, но сейчас ее не было. Остановившись перед троном, Мэд резко отсалютовала Времени, а затем с трудом подавила шок, охвативший ее от первого взгляда на лицо старика.

Он выглядел невероятно дряхлым, намного старше, чем ему было положено. Кожа была полупрозрачна, а над выпирающими скулами темнели глубоко запавшие глаза. Взгляд их оставался решительным и строгим, но губы дрожали. Время постарел на сотню лет с момента их последней встречи, а виделись они меньше часа назад. Мэд с большим трудом постаралась не подавать виду. Похоже, борьба с крестоносцами отняла у него все силы.

— Ну вот, пришла, — отрывисто бросила она. — Зачем звал?

— Надо поговорить, — сказал Время, и Мэд едва не вздрогнула, услышав его изменившийся голос — он был слаб и тих, чуть громче шепота.

— Надо так надо. Можешь не благодарить. Я всего лишь делаю свою работу.

— Что? — беспомощно взглянул на нее Время. — О чем ты, дитя мое?

— Позаботилась о крестоносцах. Проблемы больше нет. Их было всего двенадцать.

Время медленно покачал головой:

— Не за этим я тебя позвал, Маделейн. А теперь, пожалуйста, будь внимательна. Времени и сил у меня осталось только на это последнее дело.

Дыхание старика сбилось, и он замолчал. Мэд капризно надула губы. Она так гордилась тем, что вывела из строя двенадцать крестоносцев, не получив при этом и царапины, хотя знала, что Времени это не понравится. Потому как, будучи человеком такого положения и власти, он порой бывал на удивление щепетилен и брезглив. И никогда по-настоящему не ценил того, что она для него делала.

Время вновь заговорил, медленно, с усилием, и Мэд стала внимательно слушать.

— Я закрыл Дверь в Вечность дабы защитить ее от крестоносцев. Но когда верховный главнокомандующий заявился сюда собственной персоной, я открыл ее снова — для него лично. Это решение казалось мне самым простым. Однако, как только он прошел через нее, все изменилось. Зов Двери вдруг стал сильнее, много сильнее. Тихий голос, что созывает всех, кто еще не прошел через Дверь, стал неодолим. Он сделался вдруг могучим, и, как бы я ни старался, усмирить его я был не в силах. Тогда я попытался вновь закрыть Дверь и не смог. Силы покидают меня. Дверь в Вечность стоит открытой, и зов ее необорим. Психологическому давлению, которое она оказывает на горожан, противостоять возможности нет. Думаю, нам следует ожидать настоящий поток посетителей. Большинство из них самостоятельно найдет к ней дорогу, и сопровождать их не потребуется. Однако кое-кому надо будет помочь. И заняться этим придется тебе, Маделейн. Делай, что сочтешь нужным, но порядок должен быть соблюден. Я хотел бы передать тебе часть своей силы, потому как верю, что ты с толком применишь ее. Джек Фетч будет тебе подчиняться — в известных пределах. Я знаю, что вы с ним не очень ладите, но вам придется привыкать работать вместе.

— С какой радости? — спросила Мэд. — Что случилось-то? Ты что, уезжаешь?

— Можно сказать и так, — устало проговорил Время. — А сейчас самое главное. Близится беда. И беда страшная.

— Страшнее крестоносцев?

— О да. Много страшнее. Беда по имени Бес. Эта беда пронесется через город, и я не в силах хоть как-то этому воспрепятствовать. Что-то инициировало мои слишком ранние смерть и реинкарнацию. Какая-то внешняя сила тайно манипулирует течением событий, и выходит так, что я беспомощен перед ней.

— Сколько у нас осталось времени? До твоей очередной смерти?

— Может, час, а может, и меньше. Я оттягиваю, как только могу, но давление становится просто невыносимым. Умру я очень скоро, и Время снова ненадолго станет младенцем. Городу придется обходиться несколько дней без меня, пока я опять не буду в состоянии контролировать ситуацию. Обычно это происходило безболезненно, но именно сейчас все мыслимые силы готовятся воспользоваться моментом. Маделейн, видишь тот меч? Ну конечно, видишь. Знаешь ли ты, что это за меч?

— Знаю, — кивнула Мэд. — Это Эскалибур. Меч короля Артура.

— Теперь это твой меч. Выдерни его из камня, Маделейн.

Мэд долго смотрела на Время, а затем перевела взгляд на меч. Ей показалось, что под ее взглядом клинок засверкал ярче. Медленно она подошла и остановилась перед наковальней на каменном пьедестале. Перекрестье меча было из травленого серебра, а рукоять обернута древней кожей, здесь и там потемневшей от времени и от соли. Мэд взялась за рукоять — та пришлась ей в точности по руке, будто для нее была изготовлена, — и, потянув на себя, одним легким рывком выдернула меч из камня и вытянула перед собой.

Клинок испускал свет, наполняя им древний зал, как нарождающаяся заря. Несмотря на свои размеры, меч был почти невесом, но Мэд не сомневалась в его крепости и силе. Она вдруг почувствовала, что он стал частью ее самой, словно песня, укутавшая ее душу.

Развернувшись, Мэд возвратилась к трону Дедушки-Времени с таким видом, будто командовала парадом. У старика в руках были пояс и ножны, и Мэд взяла их, вложила меч в ножны и застегнула пояс на талии. Она чувствовала, что сейчас способна на все — все, что угодно.

— И что? — беззаботно спросила она. — Теперь я — английская королева?

— Боюсь, что нет, — чуть заметно улыбнулся Время. — Это было бы слишком просто. Но, если хочешь, можно сказать, что ты королева Шэдоуз-Фолла. Моя сила — в мече, используй ее, когда понадобится. Может, я сгущаю краски и тебе не придется взмахнуть им в приступе ярости, но если уж придется вынуть Эскалибур из ножен, делай то, что сочтешь нужным. Не взирая ни на что.

Старик немного помедлил, собираясь с силами; глаза его были полуприкрыты, и Мэд было подумала, не заснул ли он. Внезапно Время пошевелился, словно борясь с наплывами забытья, и вновь улыбнулся Мэд:

— Маделейн, может статься, это наша с тобой последняя возможность поговорить. Так много всего я хотел рассказать тебе, но не довелось. Несомненно, Время, который придет мне на смену, будет иметь доступ ко всем моим воспоминаниям, однако я сам хочу тебе сказать это, пока я — это я… Я всегда заботился о тебе, Маделейн. Будь ты моей дочерью, я не смог бы любить тебя сильнее. Как бы я хотел… Как жаль, что мы с тобой так мало были вместе.

Он устало откинулся на спинку трона и прикрыл глаза. Мэд несколько раз шмыгнула носом, пытаясь удержать подступившие к глазам слезы. Она ждала, но Время больше не говорил ничего. Его лицо было все изъедено морщинами и напоминало маску мумии, а руки совсем стали похожи на обтянутые сморщенной кожей кости. Мэд позвала его, но Время не отозвался. Дыхание его было редким и пугающе неглубоким. Мэд присела у трона и стала ждать.

— Никогда я не хотела быть твоей дочерью, — прошептала она. — Твоей — да, но не дочерью.

Шин Моррисон вернулся в страну-под-горой с песней на устах и свалившейся с сердца тяжестью. Город понес огромные потери, но выстоял в борьбе с крестоносцами, и ему довелось видеть, как эльфы вновь вышли на войну во всем своем величии. А самое главное — его путеводной звездой стала музыка, как это было всегда до его смерти и появления в Шэдоуз-Фолле. На площади он спел вместе со своими друзьями, и был такой драйв, противостоять которому враги не смогли, и вновь, пусть ненадолго, ожила его легенда.

Моррисон шагал по подземным туннелям, широко улыбаясь и напевая старую песню, и радовался великому дню своей новой жизни.

Туннели были совсем пустынными, и вскоре Шин понял, что лишь его голос звучит в неподвижном воздухе подземелья. Он прервал песню, остановился и прислушался. Шин только сейчас заметил, что шел в бледном световом круге, будто выхваченный лучом слабого прожектора. Моррисон нахмурился и огляделся. Не было даже блуждающих огоньков, которые всегда освещали ему путь. Он отправился дальше, и круг света двинулся следом.

«Странно, — подумал Шин. — Давно пора бы уже встретить первые признаки подземной жизни, какого-нибудь кобольда, например, или свисающих со свода и стен червей».

Но вокруг не было абсолютно ничего. И никого.

Он прибавил шагу.

Моррисон дошел до огромной оскаленной морды Сторожа, сверху донизу перекрывающего туннель. Бледно-серый камень побелел и растрескался, будто годы наконец взяли свое. Страшные челюсти были распахнуты, глаза невидяще смотрели поверх головы Моррисона, и что-то подсказывало барду, что теперь это всего лишь бездушный камень, ничего более. Сторожа больше не было. Шин прошел сквозь челюсти и вдруг рванулся бежать — не от чего-то в туннеле, но из-за жуткой догадки, сжавшей сердце невольным страхом. Он бежал все быстрее и быстрее, словно пытаясь обогнать переполнявшие его сомнения и страхи, и наконец влетел в большую пещеру, в которой был замок Фэйрии.

Пустынный и безмолвный, перед ним простирался двор. Моррисон глубоко вздохнул и вздрогнул от густого запаха тления. Медленно он прошел через высокие железные ворота и снова вздрогнул. Воздух, всегда неприятно жаркий и влажный, сейчас был холодным — холодным, как в могиле. Буйные прежде заросли погибли и гнили, будто процесс разложения начался много недель назад. Скульптуры причудливых существ и эльфийских героев лежали на боку, упав под весом обвивавшего их плюща. Всюду виднелись останки маленьких тел — все, что осталось от животного мира, наполнявшего джунгли. Осторожно Моррисон осмотрел несколько тушек, но так и не понял, что вызвало их смерть.

Он пошел дальше и наткнулся на двух стоявших лицом к лицу эльфов, обвитых завядшими розами, — шипы вонзались в их бесцветную плоть. Глаза эльфов были закрыты, и груди не вздымались — эльфы были мертвы. Моррисон нерешительно тронул одно из тел, и оба эльфа повалились на землю, будто два сухих деревца, укутанных хрустящим саваном мертвых роз. Шин опустился на колени перед ними и вновь не увидел никаких видимых причин смерти. Плоть была холодна и жутковато упруга на ощупь. Моррисон поднялся, тяжело дыша и качая головой и отказываясь верить своим глазам.

Он снова бросился бежать, продираясь сквозь мертвые джунгли. Он кричал о помощи — чтобы хоть кто-то пришел, хоть кто-то ответил ему, но никто не пришел, никто не откликнулся. Голос барда был единственным звуком в зловещей тишине, что его окружала. Годами показались минуты, что Моррисон пересекал двор. Наконец он подбежал к высоким узким воротам дальней стены — они были распахнуты, словно не было больше нужды держать их на запоре.

Моррисон вошел в Каер Ду, последний оплот Фэйрии. Он быстро миновал каменные коридоры, время от времени продолжая звать, но по-прежнему никто не откликался. Иногда ему попадались эльфы, вплавленные в каменные стены. Все они были мертвы. Так добрался Моррисон до самого Двора Унсили, места собраний эльфов, и остановился перед широкими двойными дверями, чуть приоткрытыми и словно предлагавшими ему толкнуть их и посмотреть, что за ними скрывается. Частичка души Моррисона противилась этому, она кричала ему: не надо, беги отсюда, лучше не видеть правды, которую ты предчувствуешь!.. Но он не мог убежать. Он должен знать. Шин толкнул двери, и створки медленно пошли в стороны.

Шин Моррисон ступил за ворота Двора Унсили, последнего пристанища эльфов, и нашел их распростертыми на полу в своих ярких мантиях — словно неисчислимая стая мертвых райских птиц. Их были здесь сотни сотен, грациозно лежавших, будто они всего лишь прилегли отдохнуть и забылись сном, пробуждения от которого не было. Моррисон, осторожно переступая через тела, медленно пробирался вперед. Чем больше он озирался по сторонам, тем сильнее росло отчаяние — ни в одном из лежавших тел не было ни признака жизни. Все эльфы были мертвы.

Так он дошагал до двух тронов на пьедесталах. На них по-прежнему восседали король Оберон и королева Титания, неизмеримо величественные, несказанно красивые… И мертвые. Они держали друг друга за руки. Рядом с ними был Пак, единственный уродливый из всех эльфов. Он висел на самодельной грубо сколоченной виселице и медленно вращался из стороны в сторону, будто тело его двигал неощущаемый ветерок. Толстая веревка глубоко врезалась ему в шею, но лицо Пака было безмятежно спокойным.

Моррисон забрался на пьедестал, нерешительно коснулся сплетенных рук Оберона и Титании, и сердце его чуть не разорвалось от горя — так холодны они были. Отвернувшись, он посмотрел на Пака, и эльф приоткрыл глаз и подмигнул ему.

Моррисон вскрикнул от неожиданности, соскочил вниз и осел на пол. Сердце его бешено колотилось, и лицо застилал пот. Пак тихонько хихикнул, продолжая болтаться на виселице. Моррисон с трудом поднялся на ноги.

— Идиот! — выкрикнул он. — Я думал, ты мертвый. Думал, вы все погибли.

— Погибли, погибли, — небрежно проговорил Пак. — Вернее, они погибли, а мне это еще предстоит, и довольно скоро. Я специально дожидался тебя, маленький человек, чтобы сказать тебе свое последнее прости. Увы, дни эльфов подошли к концу, в живых остался я один, и сейчас я тебе открою, от чего и почему мы погибли. Ты всегда мне очень нравился, и нравилась та радостная свежесть, что ты приносил ко Двору вместе с твоим человеческим умением удивляться и человеческими песнями. Ты понятия не имеешь, каким невыносимо тоскливым стало бессмертие. И я решил чуть задержаться, попрощаться с тобой и поблагодарить за все, что ты подарил нам. За твой последний подарочек.

— Ничего не понимаю, — ошеломленно проговорил Моррисон. — Что здесь произошло?

— Мы решили умереть. Мы жили и не замечали, в какой пришли упадок со времен нашего расцвета. Тогда мы были выдающимися, прославленными и непобедимыми на полях сражений. Мы боролись со всеми существовавшими тогда расами и со многими, которых ныне не существует, и никто был не в силах противостоять нам. Со временем мы достигли того этапа, когда единственным противником, заслуживающим нашего внимания, сделались мы сами. Но к этому времени мы создали оружие такой разрушительной силы, что, будучи обращено против нас самих, оно неизбежно нас же и уничтожило бы. И вот мы отвернули свое лицо от темных военных игр, спрятали оружие в такое место, откуда его трудно было достать, и замкнулись в себе. И ты видел, к чему это привело. А привело это к упадку — от великой славы низвергнуло к такому положению, что мы даже и не помнили, как когда-то были иными. Затем явился ты, маленький бард, и помог нам вспомнить. И вспомнив, мы поняли, что прежними уже никогда не будем. Битва, на которую ты нас поднял, была прекрасна! Множество людей и всевозможных существ пало под ударами нашей науки и нашей разящей стали, чтобы уже никогда не подняться. Восхитительным было упоение славной битвой и разрушением! Единственным недостатком было убийство невинных и мародерство, но мы простили их вам в благодарность за тот азарт охоты, который вы нам подарили. Мы наслаждались вновь обретенными древним трепетом, древними наслаждениями, мы торжествовали и упивались своей смертельной мощью. Но, вкусив волчьей радости разрушения, эльфы не могли оставаться овцами и никогда бы ими не стали. Поэтому мы решили уйти из жизни достойно, на высшей точке полета, на пике нашей истории. Мы знали, что лучшего дня в нашей жизни уже не будет. И мы возвратились домой, попрощались, легли… и умерли.

Моррисон хотел было что-то сказать — что угодно, только бы не молчать, — и не смог. Глаза его сжигали слезы.

— Пару слов напоследок, — незло и почти без ехидства продолжил Пак. — Одно последнее предостережение, дабы продемонстрировать нашу признательность. Недолго вам осталось спокойной жизни: пришло время Беса, когда друг пойдет на друга, а брат — на брата. Мы предвидели это уже давно, но ничего вам не говорили, из сострадания к вам. Мы были не в силах остановить его или уберечь вас от надвигающейся тьмы. Может, это стало одной из причин, подтолкнувших нас умереть. Потому как нам было бы невыносимо тоскливо без вас, людей. Прощай, Шин. Если можешь, спой нам всем колыбельную…

Он закрыл глаза и испустил дух. Тело Пака, Хранителя Оружия, безвольно повисло. Моррисон тронул его за плечо. Пак не ответил. Моррисон толкнул чуть сильнее, и тело медленно сделало оборот, негромко скрипнув веревкой. И Шин Моррисон, единственный бард из мира людей, который пел при последнем Дворе Фэйрии, повернулся и медленно побрел прочь из этого Двора Смерти. Он шел с высоко поднятой головой и глазами, в которых не было слез. Пока не было. Он поплачет потом. Вместо этого Моррисон громко запел последнюю песню для тех, кто уже не мог ее услышать. Убитый горем, он пел, и эхо несло звук его голоса во все уголки мертвой Фэйрии.

Рия Фрейзер и Леонард Эш нашли Сюзанну Дюбуа в ее домике у реки. Было раннее утро, и солнце, недавно вставшее, дарило золотистый свет просыпающемуся миру. Звонко и приветственно пели птицы, и на реке одинокий лебедь величественно плыл мимо каменной статуи русалочки, наполовину погруженной в темную зелень воды. Рия задумчиво посмотрела на каменную фигуру. Она была абсолютно уверена, что, когда приходила к Сюзанне последний раз, статуи здесь не было. Но таков Шэдоуз-Фолл.

Быстрым взглядом окинув Эша и убедившись, что он выглядит сносно, мэр постучала в дверь. Не успела Рия убрать руку, как дверь открылась — будто Сюзанна ждала гостей. А кто сказал, что не ждала? Рия спрятала удивление за приветливой улыбкой. Живущая у реки леди много чего знала, потому-то они к ней и пришли.

Сюзанна посторонилась, пропуская гостей внутрь, а затем с подозрением покосилась на Эша. Он послал ей очаровательную улыбку, и Сюзанна, фыркнув, многозначительно повернулась к нему спиной. Рия взглянула на Эша, и тот пожал плечами. У Сюзанны уже были гости. При появлении Рии и Эша они встали и приветливо им кивнули. Рия быстро настроилась на дружеский тон и украдкой огляделась. В комнате Сюзанны будто бомба разорвалась. Руки дрогнули от желания тут же взяться за тряпку, щетку, совок или даже не совок, а лопату. Все знали, что хозяйка называла обстановку у себя в доме художественным беспорядком, но если так, то крестоносцев можно было с полным правом назвать не в меру увлекающимися туристами.

— Меня зовут Джеймс Харт, — послышался рядом голос, и Рия, отбросив размышления, встрепенулась. Перед ней стоял самый обыкновенный парень, возможно, чуть староватый для стиля своей одежды и прически — собранных в косичку волос, — и, возможно, чуточку полноватый. Но ни то ни другое не помешало ей подарить Харту приветливую улыбку. Он ведь был потенциальным избирателем. Рия автоматически пожала протянутую ей руку.

— Вот вы какой, Джеймс Харт, — неожиданно для себя проговорила она. — Я почему-то думала, вы выше ростом.

— Почему-то многие мне говорят это, — вежливо рассмеялся Харт.

Стоявшая рядом с ним женщина представилась сама как Полли Казинс, и Рия с трудом удержалась от удивления. Все в Шэдоуз-Фолле слышали о женщине, которую держали под домашним арестом собственные воспоминания. Вероятно, произошло нечто из ряда вон выходящее, что изменило эти обстоятельства, но об этом Рия ничего не знала. Что лишний раз подтверждало, насколько она не контролировала ситуацию в городе. Рия пожала руку Полли и подарила ей дежурную улыбку представителя городской администрации. Вопросы отложим на потом. Она пришла по делу. Мэр повернулась к Сюзанне:

— К сожалению, визит этот — деловой, моя дорогая. Нам потребуется ваше мастерство и ваши карты.

— Я попробую угадать, — откликнулась Сюзанна. — Вы хотите, чтобы я разложила карты, открыла вам имя следующей жертвы маньяка и, по возможности, подкинула пару версий, чтобы установить его личность? Угадала? Не стоит так удивляться. Я знала, что вы придете и зачем придете. Мне сказали карты. Нынче у них масса возможностей. Мои друзья пришли с теми же вопросами, но я решила дождаться вас и начать всем вместе. Честно говоря, не очень хочется дважды спрашивать карты. Пожалуйста, рассаживайтесь все за столом.

Круглый стол стоял в центре комнаты. Дерево столешницы было грубое, щербатое, его явно не драили уже много лет. На столе, как неразорвавшаяся бомба, лежали в колоде карты. Выглядели они довольно обычно, но один вид их бросил Рию в трепет. Что-то в них было такое… От карт будто бы исходило напряжение… Тут до Рии дошло, что все уже сидят за столом и ждут лишь ее. Подтянув оставшийся незанятый стул, Рия села рядышком с Эшем. Ей безумно хотелось взять Леонарда за руку, но этого сделать она не могла. Не могла показать свою слабость.

Пока Сюзанна перетасовывала карты, все неотрывно следили за ее руками. Рия вновь потянула за ниточку размышлений. Она оглядела неопрятную комнату, и мысли ее вернулись к последней их встрече с Сюзанной. В этой комнате, на полу, в луже крови, Ричард Эриксон и она нашли первую жертву. Именно здесь все и началось, и, возможно, единственно правильным решением было возвращение туда, где все начиналось.

Сюзанна закончила тасовать колоду и стала раскладывать карты на столе — с ненужным усилием, как подумалось Рии. Звуки, с которыми карты шлепались о столешницу, казались резкими и ужасно громкими, и каждый раз Рия невольно вздрагивала. Как хорошо, что она сейчас сидела. Все еще чувствуя слабость и недомогание после того, как ее избили крестоносцы, она начинала дрожать, если долго приходилось стоять на ногах.

Рия слышала о тяжелом ранении Сюзанны, но та, похоже, совсем оправилась. Наверное, помогло волшебство. Эш возил Рию в одну из городских больниц, но там было столько народу, причем многие — в более плачевном состоянии, чем она, и Рия настояла на том, чтобы Эш увез ее обратно. Рию ждало столько работы, что будь она проклята, если позволит собственному недомоганию отвлекать ее от навалившихся дел. Город очень нуждался в мэре.

Наклонившись к Рии, Эш тихонько спросил, хорошо ли она себя чувствует, и Рия заставила себя улыбнуться и покачать головой. Не стоит ему так беспокоиться. К тому же она не хотела думать о том, насколько ей не по себе. Если не думать об этом, можно притвориться, что этого вовсе нет. Рия сосредоточила свое внимание на Сюзанне, раскладывавшей карты по-особому — так, как было понятно лишь ей одной. Наконец Сюзанна закончила раскладку, или карты все вышли, и, откинувшись на спинку стула, стала внимательно вглядываться. Все терпеливо ждали. Напряжение в комнате ощутимо росло, и гости это хорошо чувствовали. Сюзанна хмуро посмотрела на Эша.

— Все туманно и невразумительно. Трудно разглядеть детали и в более подходящих условиях, а мертвый человек за столом не способствует их улучшению.

— Вы хотите, чтобы я вышел? — вежливо спросил Эш.

— К сожалению, вы не можете. Вы — часть расклада, как и все присутствующие, и должны быть здесь, только не спрашивайте меня зачем и почему. Вы вообще не должны здесь быть, призрак. Вы должны были давным-давно пройти через Дверь в Вечность.

— Не могу, — сказал Эш. — Я нужен здесь.

— Чего ради?

— Не знаю.

— Резонно, — фыркнула Сюзанна.

Харт увидел, как гроза собирается на лице Рии, и сгоряча вмешался:

— Послушайте, давайте будем критиковать друг друга чуточку позже. Вернемся к картам. Скажите, Сюзанна, вы что-нибудь видите?

Сюзанна недовольно сдвинула брови, склонившись над картами и пытаясь окунуться в свой привычной транс, однако реальность упорно цеплялась за ее чувства, цепко удерживая ее в «здесь» и «сейчас». Она начала было что-то уклончиво говорить о том, что лучше бы собраться и погадать как-нибудь в другой раз, как сидевший рядом с ней Харт вдруг протянул руку и взял ее ладонь в свою. Сюзанна резко дернулась назад вместе со стулом, и спина ее выгнулась дугой, когда неудержимая сила сильнейшим импульсом прошла сквозь нее. Задыхаясь, Сюзанна хватала ртом воздух, руку ее, как тиски, сжимали пальцы Харта. Сила была грубой, нечеловеческой, за пределами того, что Сюзанне пришлось когда-либо в жизни испытать, и на мгновение она завладела ее рассудком, заставив сосредоточиться только на картах и на том, какую информацию они несли. Сюзанна заговорила, или что-то в ней заговорило помимо воли, самой же ей оставалось беспомощно сидеть и слушать вместе с остальными, что вещал ее голос:

— Зов Двери в Вечность стал много сильнее. Она созывает все заблудшие души к последнему приюту.

— Это так, — тихо проговорил Эш. — Я сам это чувствую.

Сюзанна на его слова не обратила внимания, глаза ее были где-то очень далеко.

— Бес обретает свою полную силу. Пришло его время, как и было предсказано.

— Можешь назвать имя следующей его жертвы? — мягко спросил Харт.

— Да. Шин Моррисон. Он хочет умереть, а Бес это чувствует. Однако если вы предотвратите его гибель, последует нечто более страшное. Нечто чудовищное таится в будущем — оно еще не родилось, но появление его неизбежно и неотвратимо.

— Что, опять?! — не сдержался Леонард, и Рия шикнула на него.

— Нечто чудовищное и одновременно — нечто восхитительное. Все изменится в Шэдоуз-Фолле, и он никогда не станет прежним. Мир прекратит существование и трансформируется, и все будет создано заново…

Харт отдернул руку от ладони Сюзанны, и женщина рухнула грудью на карты: силы оставили ее. Она больно ударилась лбом о столешницу, но была слишком слаба, чтобы двигаться. Мысли ее кружились бешеной каруселью, а каждую клеточку тела пронзала дрожь. Полли тут же подскочила к подруге, помогла сесть прямо, а затем повела от стола к кровати. Харт замер на стуле, в лице его не было ни кровинки. Полли помогла Сюзанне лечь и села рядышком, держа ее руку в своей. Эш посмотрел на Харта, затем — на Рию:

— Что за дьявольщина тут прозвучала? Конец света? Кто-то без нашего ведома поднял ставки?

— По-видимому, это метафора, — предположила Рия. — Пророчества, как правило, иносказательны.

— Не всегда, — возразил Харт. — Пророчество, касающееся моей судьбы, предельно ясное: я должен принести гибель Шэдоуз-Фоллу. Вряд ли это совпадение.

— Давайте пока оставим эту утешительную мысль в сторонке, хорошо? — предложила Рия. — Оставим до той поры, когда все мы немного успокоимся. Мне думается, было бы крайне опасно прямо сейчас бросаться строить умозаключения и выводы, не имея ни одного реального доказательства.

— Хорошо, — кивнул Эш. — Что ты предлагаешь?

— Прежде всего, связаться с кабинетом шерифа. Необходимо найти Шина Моррисона и организовать ему охрану.

— Я, кажется, слышала, что шериф исчез… — подала голос Полли от кровати Сюзанны.

— Да нет, он на месте, просто он… Ему нездоровится, — сказала Рия. — Но это неважно. У шерифа двое помощников, которые могут этим заняться. У них есть все для того, чтобы помочь нам отыскать Шина.

— Погодите, — сказал Эш. — Давайте-ка обдумаем все. Сюзанна сказала, что если мы предотвратим смерть Моррисона, случится что-то более страшное.

— Значит, пусть погибает? — спросила Рия. — Ты это предлагаешь?

— Не знаю… Но чувствую, мы должны тщательно все взвесить, прежде чем дать ход тому, что мы потом не в силах будем остановить.

— Вот только времени у нас, по-моему, совсем мало осталось, — сказал Харт. — Если верить Сюзанне, Моррисон ищет смерти. И если мы сейчас же не отыщем его, все наши разговоры окажутся пустой болтовней и мы упустим шанс приготовить ловушку убийце. Или Бесу. Или как его там…

— Шин — наш с Сюзанной друг, — растущий гнев придал весомость голосу Полли. — И если он в беде, мы должны ему помочь. Все остальное может подождать.

— Она права, — сказала Рия. — За последние часы все мы потеряли слишком много друзей, чтобы позволить себе потерять еще одного только вследствие своей нерасторопности. Я знаю Шина. Если б я пришла к нему просить помощи, он протянул бы мне руку.

— Это для меня новость, — удивился Эш. — Откуда ты знаешь Шина?

— Полли может остаться здесь, присмотрит за Сюзанной. — Рия проигнорировала вопрос Эша. — А мы все идем в участок к шерифу. Там, кстати, можно и подержать Шина — под охраной. Ну, а потом останется только ждать, когда этот Бес придет за ним…

— И попадет в ловушку, — договорил Харт. — И тогда, может быть, мы наконец получим ответы на кое-какие вопросы.

План был прост, но всех устроил. Затем последовал телефонный звонок в участок Коллинзу и Льюису, чтобы все подготовили, и уже через час помощники шерифа разыскали Шина Моррисона — бард бродил по окраине города, потрясенный и какой-то оцепенелый. Врач участка поставил диагноз: нервный шок на почве военных действий. Шину предложили прилечь на койку в одной из камер, и через пару минут он уже крепко спал. У двери камеры, регулярно сменяясь, стояла охрана.

Время тянулось тягуче медленно. Коллинзу и Льюису теперь нашлось, чем заняться. Эш и Рия тихонько переговаривались, наверстывая годы разлуки. Харт просто сидел, уткнув взгляд в стену и мысленно вороша все, что случилось с момента его возвращения в Шэдоуз-Фолл. Ему очень не хватало рядом Друга.

Так миновало два часа. Все было тихо. Харт начал клевать носом, когда его разбудил тревожный голос Эша. Послышались приближающиеся шаги, тихие и неспешные. Харт бесшумно поднялся на ноги и приготовился. А куда, черт возьми, подевались оба помощника? Договорились же, что они подадут знак, если кто-то направится сюда! Не мог же маньяк убрать сразу обоих… Харт крепко сжал и разжал кулаки.

Теоретически, приходясь внуком Дедушке-Времени, Харт обладал достаточной силой голыми руками придушить дюжину маньяков, но он лишь только начинал учиться пользоваться ей и не чувствовал еще себя готовым полагаться на нее в экстремальных ситуациях. Можно же, например, пытаясь поймать убийцу, нечаянно разнести полдома… Эх, надо было попросить у помощников пистолет. Правда, стрелять ему еще ни разу не приходилось…

Харт понял, что голова его переполнена бессвязными мыслями, и сосредоточился на звуках приближающихся шагов. Он прятался за прикрытой дверью кладовки, сразу за которой начинались камеры. Шаги прошелестели мимо, направились к камерам и остановились. Харт весь напрягся, прислушиваясь. Камеру Моррисона на всякий случай заперли, но гарантии, что это остановит убийцу, не было. Последовала пауза. Затем в тишине коридора негромко прозвучал знакомый голос:

— Время умирать, Шин. Этого требует Бес.

Затем внезапно раздался скрежет металла — убийца отгибал в стороны прутья решетки. Харт рывком распахнул дверь кладовой, выскочил в коридор и бросился на огромную фигуру у камеры Моррисона. Убийца с легкостью стряхнул его с себя. Харт тяжело ударился о каменный пол, но, заряженный гневом и адреналином, уже через секунду был на ногах. И в следующую секунду замер, уставившись на человека с полицейской дубинкой в руке. Серийный убийца. Бес. Шериф Ричард Эриксон. В коридоре за спиной Харта появились Рия и Эш. Мэр ошеломленно замотала головой. Эш с грустью глядел на Эриксона.

— Только не ты, Ричард. Только не ты…

— Он должен умереть, — очень вежливо сказал шериф. — Это необходимо.

Без предупреждения Эриксон сделал выпад, замахнувшись дубинкой. Харт успел присесть в последнюю долю секунды, и дубинка разбила штукатурку на стене напротив того места, где только что стоял Харт. Эш прыгнул на Эриксона со спины и попытался прижать ему руки к бокам. Эриксон сбросил его без каких-либо видимых усилий. Рука Харта метнулась к шерифу в ударе, но тот невероятно быстро сделал шаг в сторону, и Харт качнулся вперед, потеряв равновесие. Шериф с силой опустил на него дубинку. Харт встретил ее вовремя поднятой рукой, но удар был так силен, что Джеймс не устоял на ногах и растянулся на полу.

И тут в коридоре вдруг резко упала температура: Эш пустил в ход силу смерти. Оглушенный ударом, Харт пополз прочь от мертвеца, а Эриксон даже не повернулся посмотреть в его сторону. Спокойно и неторопливо он занес дубинку для следующего удара, который раскроит череп Харту, как это проделывал шериф с предыдущими жертвами. Харт попытался подняться, уже понимая, что не успеет. Дубинка пошла вниз, и вдруг темная цепкая масса пала на голову и плечи Эриксона, ослепив его. Шериф задергался из стороны в сторону, задыхаясь и борясь за глоток воздуха. Он выронил свою дубинку, чтобы обеими руками вцепиться в облепившую его черноту, и не смог найти, за что хвататься. Воздуха ему не хватило, и Эриксон рухнул на колени, а затем растянулся на полу, потеряв сознание. Друг отлип от шерифа, вскочил Харту на плечи и свернулся, как кот.

— Ну почему, почему стоит мне тебя оставить без внимания на минуту, как ты непременно попадаешь в историю? Ума не приложу, что бы ты без меня делал.

— Друг, я тоже ума не приложу, что бы делал без тебя, — улыбнулся Харт. — Ты давно здесь?

— Недавно. Почуял, что нужна помощь, и сразу же отправился сюда. Я могу чувствовать такие вещи, ты не знал? Я еще и не такое могу…

— Конечно, конечно, не сомневаюсь, — прервал его Харт. — Нам сейчас надо разобраться с убийцей.

Подхватив под руки бесчувственного Эриксона, Харт и Эш приволокли его в кабинет. Помощники шерифа были шокированы, увидев такое. Само собой, они пропустили начальника вниз к камерам и не стали предупреждать тех, кто стоял в засаде. Это же был его участок, его камеры… Коллинз с Льюисом помогли Харту и Эшу усадить шерифа в кресло и принесли наручники — застегнуть ему руки за спиной. Затем они достали пистолеты и направили их на Эриксона. И ни один из присутствовавших не чувствовал себя в безопасности — до тех пор, пока не получит ответ, что, черт возьми, здесь происходит.

— Что ж, — вздохнула Рия, — это многое объясняет. Он был вхож всюду, в любое время, ни у кого и мысли не возникало не доверять шерифу. У него был полный доступ к материалам расследования. И кто знает, сколько было фальшивых следов, по которым он направлял своих людей…

— Я все еще не могу поверить, — покачал головой Коллинз. — Я прекрасно знаю Ричарда. Много лет. Он не убийца. Какой мотив был у него, чтобы убивать всех этих людей?

— Убивал не он, — неожиданно сказал Эш. — А то, что внутри него, что-то темное, зловещее — я чувствую это.

— Ты считаешь, он одержим кем-то? — спросила Рия. — Как Де Френц?

— Возможно. Не знаю. Но что-то руководит им.

— Бес, — сказал Харт.

— Не исключено, — пожала плечами Рия. — Давайте лучше подумаем, что с ним делать. Что бы там в нем ни сидело, наш пленник приходит в себя.

Шериф резко поднял голову и огляделся. Он казался спокойным и невозмутимым, но лицо его не было похожим на лицо Эриксона. За его уверенным, твердым взглядом проглядывало что-то еще. Все это сознавали, словно ощущая присутствие в кабинете еще кого-то.

— Кто ты? — спросила Рия.

— Вы все знаете, — отвечал Эриксон. — Вас же предупреждали обо мне. Я Бес. Я делаю, что должен делать.

— Ты убиваешь людей, — сказала Рия.

— Я отправляю через Дверь в Вечность тех, кто и так с готовностью отправился бы туда. Я необходим, без меня никак. Существуют силы, которыми невозможно пренебречь. Вы думаете, что взяли меня, но вы ошибаетесь. Я — это все, я всюду. Пришло мое время, как и было предсказано.

С этими словами шериф вздрогнул и замер. В это мгновение будто что-то ушло из него, и лицо его вновь стало лицом Эриксона.

— Ричард! — позвала Рия.

— Да… Я вернулся. Я с самого начала понял, что эта штука сидит во мне, но она не давала мне помнить об этом. Я использовал все свои знания, чтобы планировать убийства, а затем шел и убивал. Эта дрянь использовала меня. — Его лицо было серым и изможденным, как у выздоравливающего после долгой и трудной болезни. — Устал… Боже, как я устал…

Коллинз и Льюис сняли с Эриксона наручники после того, как Эш незаметно проверил и убедился, что Бес оставил его. Затем шерифа отвели в одну из камер, где он прилег. Дверь запирать помощники не стали, за что Эриксон был им трогательно благодарен. Остальные сидели и молча глядели друг на друга.

— Что делать-то? — наконец заговорил Эш. — Убийцу мы поймали, но он ушел. И может оказаться где угодно. Или кем, точнее, в ком угодно.

— Один раз Сюзанне удалось найти след, — сказала Рия.

— С моей помощью, — напомнил Харт. — Я лишь подбросил ей немного своей силы, но и этого хватило, чтобы у нее повылетали все предохранители. Не уверен, что она выживет, если предпринять вторую такую попытку.

— Какой такой силы? — Рия внимательно смотрела на Харта. — Кто ты, Джеймс? Зачем ты пришел в Шэдоуз-Фолл?

— Я пришел домой.

Рия чуть помедлила и поняла, что Харт сказал все, что сказать хотел. Она повернулась к Эшу:

— Леонард, а в Харте что ты чувствуешь?

— Ничего, — покачал головой Эш. — Он защищен, экранирован. Я пытаюсь проверить его с той минуты, как он включил «форсаж» Сюзанне, но пробиться никак не удается. Причем Харт даже сам не знает, что экранируется, — это у него происходит неосознанно.

— А может так быть, что он и есть Бес? — спросила Рия. — Источник вселяющегося духа?

— Нет, — покачал головой Эш. — Потому что я знаю: Бес ушел отсюда.

— Прошу вас, верьте мне, — осторожно вмешался Харт. — Я никоим образом не связан с Бесом. Я хочу остановить убийства не меньше вашего. Я всего лишь человек, вернувшийся домой и ищущий ответы на свои вопросы. Рия долго смотрела на него, а затем отвернулась:

— Ты что-то скрываешь, но в нашем городе такое в порядке вещей. Как бы там ни было, это подождет, пока мы не разберемся с Бесом. И мы должны найти его до того, как он начнет убивать снова.

— Если получится… — протянул Эш. — Он сказал кое-что любопытное. Например, что убивал людей, которые должны были пройти через Дверь в Вечность, но таких в Шэдоуз-Фолле тысячи. Почему он выбрал тех, а не других?

— Может, потому, — пожала плечами Рия, — что, вселившись в человека, орудовал в одиночку, а поэтому был ограничен в своих действиях, чтобы не попасть под подозрение и арест.

— Теперь этого он может не опасаться, — сказал Харт. — Кроме того, в кого бы он теперь ни вселился, я могу найти его. Со временем.

— Бес сказал, что без него никак, — проговорил Эш. — Что, интересно, он имел в виду?

— Может, просто пытался сбить нас с толку, — сказала Рия. — Мы должны предупредить людей. Надо найти ублюдка, прежде чем он опять убьет кого-то!

Дверь вдруг распахнулась от удара, и в кабинет влетел Коллинз:

— У нас проблемы. Со всех концов города поступают радиодонесения. Всюду убийства. Больше сотни, и у всех один и тот же старый почерк — как под копирку. Только не мог Бес в одиночку натворить такое: по всему городу убийства произошли одновременно. Теперь вам придется позаботиться о себе самостоятельно — мы с Льюисом выезжаем.

С этими словами он выметнулся из кабинета. Эш, Харт и Рия смотрели друг на друга.

— Бес уже не пытается прятаться, — нарушил молчание Эш, — и, похоже, больше не стеснен рамками оболочки одного человека. Он, так сказать… роится.

— Надо срочно переговорить с Дедушкой-Временем, — сказал Харт. — Он единственный в силах положить этому конец.

— Да, но только он не принимает, — сказала Рия.

— Меня примет, — сказал Харт.

Выпущенный на свободу, Бес бежал по улицам Шэдоуз-Фолла, вселившись в тысячи человеческих тел. Руки этих людей превратились в лапы с когтями, а в глазах стоял мрак. На бегу они хохотали, выли и зверски убивали любого, кто не был одержим бесом. Убивать было для них так же легко и естественно, как и дышать, потому что в этом были их назначение и цель. Толпы охваченных паникой горожан бежали, преследуемые Бесом в тысячах его ликов. И не было никому ни спасения, ни доверия. Друг шел на друга, жена на мужа, отец на сына. Повсюду в лужах крови лежали трупы искалеченных и зверски убитых. Некоторые из одержимых крушили забаррикадированные двери домов со сверхъестественной силой, пытаясь добраться до прятавшихся внутри. И одержимых Бесом было невозможно остановить, удержать, образумить или прогнать: не оставалось в их сердцах места для сострадания или осторожности, одно лишь неуемное побуждение сеять смерть. Губительным смерчем они неслись через город, убивая голыми руками или любыми подворачивающимися под руку предметами.

Большинство оставшихся в живых горожан еще не пришли в себя от шока после вторжения крестоносцев, и тем не менее многие пытались бороться с новым врагом, взяв в руки трофейное оружие, оставшееся от плененных или убитых крестоносцев. Кое-кто даже вообразил себя закаленным бойцом, но только для того, чтобы выяснить, что это абсолютно бесполезно в борьбе с убийцами с лицами знакомых и близких. Очень многие беспомощно смотрели и гибли, не в силах поднять руку на родных, друзей и возлюбленных.

Доктор Миррен наблюдал за происходящим из крепости, в которую превратил свой дом. Забаррикадировав двери и окна, он сидел в кабинете с дробовиком на коленях и через свой самый сильный магический кристалл смотрел, как ширится и охватывает город ужас. Доктору было жаль силу, что кристалл отбирал у него, но он должен был знать. Волшебная защита, много лет назад скроенная и все эти годы питаемая его силой и умением, охраняла подходы к дому, и доктор был уверен в ее надежности. Однако был он уверен и в том, что его собственная сила осталась уже далеко не та, что прежде. Слишком многое изменилось в Шэдоуз-Фолле, и толком ни на что нельзя было положиться.

Доктор сидел в кабинете, руки крепко вцепились в ружье, и беспомощно наблюдал за тем, как магический кристалл являет ему сцены сумасшедшей гонки Беса по улицам города. Сцены эти напугали Миррена так, как не напугали крестоносцы. Он дал много обещаний взамен на колдовские силу и знания, обещаний, которые, он, по большому счету, и не собирался выполнять, а теперь выходило, что он рисковал жизнью и душой ни за грош. Где-то на грани его самообладания завыл и забился страх. Он не может, не должен умирать. Потому что мертвые поджидают его.

Одержимые Бесом толпы окружили его усадьбу, пытаясь продавить защитные барьеры. Народ все прибывал. Они выжидали — сотни лиц с единым выражением, единой зловещей ухмылкой. Они рыскали за стенами его владений, вновь и вновь испытывая защиту на прочность, пока наконец масса осаждавшей толпы не проломила барьеры. Защита рухнула, и одержимые хлынули в сад, как стая голодных хищников. Миррен черпнул в себе силу и бросил своих мертвых крестоносцев навстречу толпе. Все солдаты, которых ночью заманил он в свои владения, а затем убил при помощи волшебного сада, восстали из мертвых защитить его.

Мертвые крестоносцы бились с одержимыми, и непродолжительное время силы казались равными, но мертвецы, управляемые лишь волей Миррена, были медлительны и неуклюжи, и доктор быстро понял, что и этот заслон пал. Толпа опрокинула мертвецов и хлынула в сад. Миррен снова черпнул силы, и мертвые растения вцепились в нападавших, придавливая их к земле и разрывая на части. Однако некоторым все же удалось прорваться сквозь заросли: окружив дом, они замолотили в двери и наглухо закрытые ставнями окна

Миррен знал, что из кабинета, где он был в безопасности, ему выходить не следует, но не мог просто сидеть и наблюдать сложа руки. Резко вскочив на ноги, он поспешил из кабинета проверить состояние внутренней защиты. Он перебегал из комнаты в комнату, и всюду одержимые отдирали ставни и пытались продраться сквозь забаррикадированные оконные проемы. Входная дверь дрожала под мощными ударами. В смятении Миррен рванулся к кабинету, продолжая крепко сжимать ружье, хотя уже абсолютно не верил в его способность защитить хозяина. Самым простым выходом было не метаться по дому, а приложить двойной ствол к голове и нажать на спуск. Но этого как раз он и не мог сделать! Мертвые поджидали его. Должен быть другой выход. Должен быть.

Благополучно вернувшись в кабинет, Миррен шмыгнул внутрь и с грохотом захлопнул за собой дверь. И только тогда понял, что опоздал: Бес пришел сюда первым. Их было трое. Двое мужчин и женщина — все с одинаковыми ухмылками и чернотой в глазах. Женщину он застрелил из ружья, но мужчины, вырвав дробовик, швырнули доктора на пол. Миррен свернулся калачиком в ожидании ударов ногами, однако ударов не последовало. Медленно и осторожно распрямившись, доктор поднял глаза и увидел, что двое одержимых просто стоят, будто чего-то ожидая. Или кого-то.

Ответ Миррен получил почти сразу же, и сердце едва не выпрыгнуло у него из груди. Воздух внезапно наполнился запахом серы, и в кабинете появилась новая фигура. Гость был наг, строен и изящно сложен, нечеловечески красив и потел капельками крови, сбегавшими по бесцветной коже тела и пятнавшими ковер кабинета. Комнату наполнили мухи, роем закружившиеся над головой незнакомца, как мотыльки вокруг ночного светильника. Выхватив из воздуха одну из мух, он съел ее и затем обратил свое лицо к Миррену. Улыбка его была такой же, как у одержимых.

— Дорогой мой доктор, с какой затаенной радостью я ждал приближения этого момента! Нам столько всего надо обсудить. — Дьявол томно потянулся, как кот у огня камина. — Смерти крестоносцев и горожан вдохнули в меня столько силы, доктор! А совершенные одержимыми убийства будут эту силу в ближайшее время подпитывать. — Вокруг его тела взметнулись языки пламени, и Миррен отпрянул от их жара. Сатана же невозмутимо продолжил: — Обновленную силу я пустил на то, чтобы руководить Бесом в своих личных целях. Я вдохнул в Беса жизнь еще задолго до его появления, и теперь он работает исключительно по моей воле. Одержимые горожане будут убивать, и убивать до тех пор, пока никого, кроме них, в живых не останется, а потом они перебьют друг друга. И сила, которую высвободит эта резня, позволит мне взять власть над самим городом, галереями Инея и Мощей и, наконец, Дверью в Вечность. — Танцующие языки ослепительного пламени почти совсем скрыли от Миррена фигуру сатаны, но голос его был по-прежнему внятен и решителен. Мухи роились над ним с гораздо большей скоростью, и вонь паленого мяса становилась невыносимой в замкнутом пространстве кабинета. Миррен стал отползать от горящего силуэта, пока не наткнулся спиной на стену. Бежать было некуда. До него смутно дошло, что он обмочился. Он даже не замечал, что тихонько умоляюще поскуливает.

Дьявол незло хихикнул.

— А обладая властью над Дверью в Вечность, я обрету власть над Жизнью и Смертью. И тогда начну менять мир так, что никто не догадается, что мир когда-то существовал таким, какой он существует сейчас. Потянется неизмеримая временем бесконечная череда страданий, порчи, разложения и распада, и я буду править всем. Богом буду я! Зачем править тьмой, если так сладко можно поживиться белым светом? А ты, доктор, мне в этом поспособствуешь. Это ты выдал системы защиты города крестоносцам, но этим не ограничился. Это ты совал нос в области, в которые совать нос тебе было нельзя, и это позволило мне получить первую зацепочку в славном городе Шэдоуз-Фолле. Это ты в ответе за все, что случилось здесь, доктор, и я не мог не прийти сюда, чтобы не отблагодарить тебя. Ты так хотел знать все о смерти и о том, что будет после смерти, — так позволь мне показать это тебе.

Миррен долго и пронзительно кричал, а затем умер. И после этого вопли начались снова.

А на улицах всюду правил Бес, и всюду лилась кровь. Смерть и тьма пали на Шэдоуз-Фолл.

Рия, Эш, Харт и Моррисон, окунувшись в снежную круговерть пластмассового сувенира, спланировали вниз, к бескрайней снежной целине сквозь набирающий силу буран. Посадка не получилась мягкой, но снег был достаточно глубок, чтобы смягчить удар. Поднявшись на ноги и взявшись за руки, чтобы ураганный ветер не раскидал их по сторонам, четверо по колено в снегу тронулись в путь. В белой однообразной пустыне легко было заблудиться, но Харт верно чувствовал направление и, как компасом ведомый этим чувством, повел за собой остальных. Спустя некоторое время, показавшееся спутникам годами, они подошли к мрачной громадине Пантеона и тут же убедились, что и его не обошли перемены. Всегда сиявшая множеством ярко освещенных окон, сейчас громадина стояла погруженная в темноту.

Толкнув дверь, Харт дождался, пока все зайдут, вошел сам и захлопнул дверь. Долгое время они стояли, пытаясь отдышаться. Было темно, хоть глаз выколи, и очень тихо. Харт обратился к силе внутри себя, и лужица желтого света расплылась вокруг них. Харт нахмурился. Такие вот штучки с каждым разом становилось все проще делать, и они уже казались вполне естественными. Он чувствовал, что способен на куда более удивительные вещи, но избегал искушения. Более чем всегда, Харт желал чувствовать себя обыкновенным человеком. И чтобы ему верили.

Они потоптались, стряхивая снег с обуви, потерли руки, чтобы разогнать кровь, и Харт повел своих спутников по широким скрещивающимся и пересекающимся коридорам галереи Мощей. Он интуитивно выбирал верный путь, словно это был его дом родной. Всюду, где шли четверо, царили тишина и покой, и ничто не двигалось во тьме, кроме их самих. Картинные рамы на стенах были пусты и черны, будто не сумели уберечь того, что прежде жило на холстах. Это, как понимал Харт, порождало интересный вопрос: куда подевались люди и существа, томившиеся «под арестом» в картинах и на портретах? В надежном ли они сейчас месте или свободно разгуливают по галерее, прячась от сотворенного им круга света в темных углах?

Интересный, конечно, вопрос, однако не настолько, чтобы Харт решил поделиться сомнениями со спутниками. Все и так озабочены до предела, и лишний раз волновать их не стоило. Харт продолжал идти, лишь чуть более внимательно глядя по сторонам, абсолютно уверенный в том, что успеет подать сигнал тревоги, если заметит что-то или кого-то прячущихся поблизости. Уверен он был и во многом другом, и все эти ощущения были Харту настолько незнакомы, что он не вполне доверял им.

Так и шли четверо в полном молчании, и напряжение среди них было настолько густым, что, казалось, его можно было резать ножом. Галерея выглядела совсем не так, как прежде, и все понимали это. И то, что в этом был явный намек на состояние Дедушки-Времени, вызывало тревогу.

Дедушка-Время бессмертен и невероятно могуществен, он мастерски управлял временем, пространством и всем, что находилось в их пределах. Мысль о чем-то или о ком-то достаточно сильном, чтобы повлиять на Время, была ужасна. Люди шли, а темнота будто бы подступала ближе, прессуясь и смыкаясь вокруг них. Чуть не каждую минуту попадались металлические автоматы Времени. Тускло поблескивая деталями часовых механизмов, они стояли, будто застыв в тот момент, когда двигавшая их сила иссякла в одночасье, без предупреждения.

Четверо шли к святая святых Времени, нервы были напряжены настолько, что каждый был готов сорваться на бег при малейшем подозрительном шорохе. Однако вокруг была лишь черная темень. И безмолвие, съедавшее мягкие звуки их шагов по полированному дереву пола за мгновение до того, как они успевали обратиться в эхо. Четверо шли будто по дну моря, где до света и освобождения было неизмеримо далеко.

Внезапно Харт остановился, замерли и остальные. Впереди невдалеке послышался звук, тихий и приглушенный. Далеко не сразу Харт догадался, что это был за звук: кто-то плакал. Он пошел вперед, повернул за угол, которого мгновение назад не было, и обнаружил сидевшую на полу перед дверью кабинета Времени Мэд.

Она плакала — тихо, не таясь, роняя слезы, как плачет тот, кто знает наверное, что мечта ушла и осталось лишь неотвратимое. Слезы заставляли Мэд содрогаться при каждом вздохе и проложили широкие дорожки через серый макияж на ее лице. Она была похожа на школьницу, надевшую наряд старшей сестры.

Харт присел перед ней на корточки:

— Мэд… Что случилось?

Несколько секунд понадобилось девушке, чтобы совладать с голосом.

— Время умирает, а ведь ему еще рано! Он должен жить еще несколько месяцев, но что-то сжирает его изнутри. Он скоро умрет, и я не знаю, вернется ли он на этот раз. Сделайте что-нибудь!

— Постараемся, — сказал Харт. Он не хотел лгать Мэд — по крайней мере, в такой момент.

Он помог ей подняться. Мэд стояла, хлюпала носом и терла глаза, а Харт, толкнув дверь, повел остальных в кабинет. Помещение было огромно, но не казалось неуютным, хотя не было в нем ни убранства, ни мебели, за исключением простой кровати посередине. На этой кровати под ворохом одеял лежал Дедушка-Время.

Сейчас это был обыкновенный дряхлый старик, прикованный к постели и шумно дышащий открытым ртом. Казалось, что ему не меньше тысячи лет, — маленькая сморщенная живая мумия человека, каждый вдох которому дается с большим трудом. А еще казалось, лишь секунды отделяют его от смерти, готовой предъявить на него права в любой момент.

Харт остановился у постели, глядя вниз на умирающего со сложным чувством сострадания и досады. Знай он, что это не так, он бы подумал, что Время решил покинуть мир лишь затем, чтобы не отвечать на вопросы. Спутники Харта тоже приблизились, но к кровати подходить не стали, сбившись кучкой за спиной Джеймса, словно благоговение и горестное волнение не позволяли им подойти ближе.

— Не понимаю, — прошептал Эш над плечом Харта. — Что с того, что он умрет? Он же сразу вернется в облике ребенка.

— Вот именно, ты не понимаешь. — Моррисон даже не позаботился понизить голос. — Жизненный цикл Времени может быть бесконечным, но он формируется таким образом, что этот цикл неразрывно связан с нуждами и циклами жизни города. Что-то высосало оставшиеся месяцы из его жизни, и сила тоже ушла. Это значит, что он не в состоянии сделать что-либо с тем, что творится в городе, пока не умрет, родится заново, проживет детство и повзрослеет. А на это могут уйти дни, в течение которых может произойти что угодно. Что угодно…

— Жизнерадостный юноша, правда? — сказал Эш Рии. Та шикнула на него, не отрывая взгляда от старика на постели.

— У кого же нашлось столько силищи сотворить такое со Временем? — наконец проговорила она.

— Хороший вопрос, — ответил Моррисон. — Если случится вам, госпожа мэр, отыскать на него ответ, от которого у нас не возникнет непреодолимого желания опорожнить внутренности, пожалуйста, поделитесь им с нами.

Они подошли чуть ближе, и ни один не знал, что предпринять. Мэд села на краешек кровати, всхлипывая и держа обе сморщенные ладони Времени в своих ладонях. Она обвела всех взглядом, и взгляд этот едва не кричал: сделайте что-нибудь! И тут Время чуть приоткрыл глаза и заговорил хриплым шепотом:

— Полагаю, вы недоумеваете, зачем я созвал сюда всех вас сегодня. Пришла пора вам узнать, что на самом деле происходит в Шэдоуз-Фолле. Слушайте внимательно, ибо я очень сомневаюсь, что мне хватит времени или сил повторить сказанное. Бес — это материальное воплощение энтропии, живое напоминание о том, что все в мире приходит и уходит, причем вовсе не по своей воле. Изначально предполагалось, что этот процесс будет подсознательно и самопроизвольно управляться коллективным разумом города, когда его население достигнет угрожающего размера. Это своеобразная мера предосторожности, встроенная в систему на тот случай, если я не смогу или не захочу исполнять свои обязанности. Есть во вселенной силы, не считаться с которыми невозможно… Далее. Кому-то предписано пройти через Дверь в Вечность, а кому-то нет. Система допускает такое. Те, кто не проходят, оседают в городе, становятся реальными и, пройдя нормальный жизненный цикл, стареют и умирают. Но некоторые поступают по-другому: они находят способы цепляться за жизнь много дольше после того момента, как должны были скончаться. Таковых стало чересчур много, и город буквально трещит по швам. В тщательно продуманной и отлаженной системе начались сбои. В такой момент и должен был появиться Бес и вынудить нарушителей порядка пройти через Дверь в Вечность. Бес — это архетип, вызванный из общего беспамятства города, а это означает, что он обладает невероятным запасом мощи, которую при необходимости может употребить, если кого-то надо будет заставить пройти через Дверь в Вечность силой. Однако ни при каких обстоятельствах он не должен был стать убийцей.

Время умолк и несколько секунд глотал ртом воздух, как утопающий. Мэд крепко сжала его руку, и вскоре дыхание старика чуть успокоилось. Он возобновил рассказ, и всем почудилось, будто голос его немножко окреп.

— Численность населения города на настоящий момент ничуть не выше того порога, при котором должен был появиться Бес. Нечто… Некая сила извне как спровоцировала его раннее появление, так и извратила его предназначение. Вот почему он овладевает другими вместо того, чтобы совершенствовать свою собственную форму. Сейчас Бес вселяется в тысячи тел, танцуя под чью-то музыку, и не остановится, пока все до единой живые души так или иначе не пройдут через Дверь в Вечность.

Долго все молчали, пока не поняли, что Время сказал все, что хотел.

— Ну, хорошо, — нарушил тишину Харт. — Кто же все-таки стоит за его спиной? Кто хочет погубить всех? И что мы можем сделать, чтобы остановить его?

— Это вам не под силу, — прошептал Время. Глаза его закрылись, он перестал дышать, и спустя некоторое время все поняли, что старик мертв.

Это был день Беса, и одержимые им были всюду. По всему осажденному Шэдоуз-Фоллу тысячи мужчин и женщин с одинаковой ухмылкой на лицах оголтело носились по улицам, убивая любого, кто не был таким, как они, и собираясь толпами вокруг редких оставшихся очагов сопротивления. Лились потоки крови, и иногда одержимые вставали на четвереньки и лакали ее, как собаки. В кабинете шерифа его помощники Коллинз и Льюис забивали досками окна, а Сюзанна и Полли баррикадировали двери. А с улицы неслись оглушительные вопли и постоянный гул от ударов сотен кулаков в двери. Бес рвался внутрь, и глубоко в душе защитники понимали, что в конце концов он отыщет лазейку.

Коллинз и Льюис, просовывая стволы ружей между досок, которыми были заколочены окна, стреляли каждый раз, когда толпа напиравших снаружи тел становилась особенно плотной. Но каждый выстрел был на вес золота — патронов оставалось мало: для поддержания порядка в Шэдоуз-Фолле прежде не нужны были ружья. У одержимых было огнестрельное оружие, которое они подобрали у мертвых крестоносцев, но, по счастью, у них патронов было еще меньше. Помощники стреляли прицельно, на убой, даже если перед прицелом маячили лица знакомых. Они вынуждены были стрелять, потому что одержимых можно было остановить только так: в них не оставалось ничего человеческого.

Сюзанне и Полли помощники тоже дали ружья, но пока что женщины не нашли в себе мужества или отчаяния пустить их в ход. Обе сидели за столом, и Полли наблюдала, как Сюзанна раскладывает карты — колоду они нашли в ящике стола. Частичка силы Харта еще жила в Сюзанне, и карты показали ей кое-что. Она увидела несущуюся по улицам толпу, напившуюся крови и от этого опьяневшую, и увидела имя — Бес, хотя самой Сюзанне это имя ничего не говорило. В картах она пыталась отыскать безопасный выход из конторы шерифа, а следом — из города, но куда бы ни долетал ее взгляд, всюду натыкался на бесноватых. Выхода не было. Не было возможности миновать Беса и сумасшествие, которое он принес в город.

Два помощника шерифа вдруг открыли бешеную стрельбу, и Сюзанна с Полли резко обернулись, одновременно потянувшись к лежавшим на столе ружьям. Коллинз отпрянул от окна и бросился из комнаты. Женщины вскочили на ноги с ружьями наготове.

— Что? — спросила Сюзанна. — Они в здании?

— Нет, — бросил Льюис, тщательно прицеливаясь и всякий раз попадая с хладнокровной результативностью. — Толпа гонит в нашу сторону несколько жертв, среди них один человек и три человекоподобных, но все четверо вооружены и им удается удерживать убийц на небольшом расстоянии. Коллинз побежал открыть дверь черного хода, чтобы впустить их. Если, конечно, им удастся до нас добежать. — Льюис перестал стрелять и выглядел растерянным, вытягивая шею и наклоняя голову, пытаясь между досок что-то разглядеть на улице. — Толпа явно жаждет их крови, они все забыли о нас и полностью сосредоточили свое внимание на этих беднягах.

— Мы можем что-нибудь для них сделать? — спросила Полли.

— Немного, — покачал головой Льюис. — Коллинз будет наготове у задней двери и откроет, если будет шанс, но ради их спасения он не станет рисковать нашей безопасностью. Тогда бедолагам придется выкручиваться самостоятельно.

А снаружи Скотти, Мелкий Писун, кинулся на ухмылявшегося мужчину и вырвал ему глотку, мастерски щелкнув челюстями. Собакой он был некрупной, но зубов в пасти хватало. Приземлившись на лапы, Скотти стремительно огляделся в поисках новой жертвы, затем осмотрел себя: кожаная жилетка порвана и измазана кровью, отчасти его собственной, английскую булавку из носа кто-то выдрал, но кто и когда — Скотти не помнил. Рядом с ним отбивался Питер Колдер, профессионально паля из двух автоматических пистолетов. Экс-крестоносец вымотался и устал, но прицел его ни разу не сбился. Он поклялся защищать мир этих удивительных существ до последней капли крови и, хотя его вера обернулась фальшью, слово его было по-прежнему крепким.

Плюшевый Мишка и Козерог стояли спина к спине, автоматы нагрелись от непрерывной стрельбы и жгли им лапы. Было время, причем было это не так давно, когда Мишка считал, что неспособен убивать. Время и обстоятельства перевернули его жизнь, доказав, что он ошибался. Пришел Бес, и с ним пришло время убивать, чтобы не быть убитым, а умирать Мишка был не готов. Пока что. Многие обитатели Нижнего мира давным-давно зареклись убивать, и Мишка, видя, как они погибают сами, не мог этого вынести. Он нашел себе автоматическую винтовку и очень удивился тому, как проста она в обращении.

У Козерога тоже был автомат — в одной руке, и бутылка водки — в другой. Он стрелял, хохоча при этом и с ревом изрыгая проклятия: Козерог попал наконец в свою родную стихию. Медвежонок старался его не слушать. Он сконцентрировался на том, что творилось вокруг, и косил очередями любого, кто откалывался от беснующейся толпы и пытался приблизиться к ним. И каждый раз Мишка чувствовал, как умирает частичка его, когда он нажимал на курок.

Толпа напирала слева, справа и сзади, и три зверя и человек бежали перед ней, постоянно удерживая почтительную дистанцию при помощи оружия. Ни на одном из метавшихся вокруг лиц совершенно не читался страх смерти, а была одна примитивная, первобытная осторожность, будто не собирались одержимые швырять свою жизнь задаром.

Колдер внезапно остановился, потому как перед ним вдруг выросла стена, и его обдало ледяной волной паники: бежать дальше было некуда. Солдат прижался спиной к стене, а Скотти, заполошно дыша, припал к земле у его ног. Плюшевый Мишка и Козерог быстро встали по бокам; никто ничего не говорил: каждый сознавал, что это конец пути. В душах не осталось места отчаянию — одна решимость. В последний раз они подняли оружие, и вдруг позади открылась дверь и чья-то рука вылезла из проема, чтобы втянуть их внутрь.

Все четверо бросились в открывшийся проход, и кто-то с грохотом захлопнул за ними дверь прямо перед носом вопящей толпы. Они повалились в кучу на пол, счастливые возможностью просто полежать и отдышаться, в то время как толпа тщетно молотила в крепкую дверь. Козерог первым поднялся на ноги с автоматом в одной руке и неизвестно как уцелевшей бутылкой водки в другой. Он вгляделся в силуэт стоявшего перед ним человека и громко фыркнул:

— Чего сразу-то не впустил? Еще немного, и эти уроды нас затоптали бы. Ты кто, черт возьми, и, кстати, есть ли отсюда выход?

— Вы уж извините его, козла, — устало проговорил Мишка.

— Меня зовут Коллинз, — представился помощник. — Пойдемте, познакомитесь с остальными.

— Они такие же жизнерадостные, как вы? — прорычал Скотти.

Новички быстро познакомились и освоились, нашли и заняли удобные позиции для ведения огня по толпе на улице и стали каждый по очереди рассказывать свои истории, до унылости схожие.

— Мы пытались вызвать помощь по радио, — сообщила Сюзанна — Никакого ответа. Ни от кого. Телефоны молчат. Наверное, линии перерезаны. Может так случиться, что мы — последние оставшиеся в живых в Шэдоуз-Фолле?

— Не может, — покачала головой Полли. — Не верю, что больше никого не осталось. Если нам удастся достаточно долго продержаться, люди вернутся и спасут нас.

— Я бы не стал уповать на это, — сказал Скотти, почесывая ухо задней лапой. Крупицы запекшейся крови полетели на пол. — Везде психи, куда ни плюнь. А из Нижнего мира выжили мы одни.

Этажом ниже раздался грохот, а следом — рев торжествующей толпы. Все автоматически повернулись к двери. За ней лежал открытый коридор с двумя лифтами и лестницей, спускавшейся на первый этаж. Звук бьющегося стекла и треск разбрасываемой мебели был отчетливо слышен, как и вопли одержимых.

— Вот черт, — без всякого выражения обронил Коллинз. — Они в здании.

Козерог сделал большой глоток из бутылки и обнажил огромные желтые зубы:

— Я, между прочим, все еще надеюсь получить ответ на свой вопрос: есть ли выход из этого гиблого места, хотя шевелится в моей башке гаденькая мыслишка, что ответ я уже знаю. Только не говорите все хором.

— Выхода отсюда нет, — сказал Льюис. Он отвернулся от окна, выщелкнул из ружья пустую обойму и вставил новую. — Будь выход, мы бы давно им воспользовались.

— В подобные моменты, — сказал Скотти, — я думаю, что создателю моему лучше было бы кропать дешевенькие триллеры. Я вообще-то не просил его, чтобы меня придумывали.

— Мы не должны просто сидеть здесь и дожидаться, пока бесноватые разорвут нас на части! — выпалила Сюзанна. — Хотите сдаваться — пожалуйста! Достаточно спуститься по лестнице — и вас ждет там теплая встреча! Лично я собираюсь покрепче забаррикадироваться, хотя бы по той причине, что буду последней идиоткой, если сдамся, а через минуту придет помощь.

— Она права, — просипел Козерог.

Хватило нескольких минут, чтобы вывести из строя оба лифта, запрудить мебелью лестничные пролеты, отступить к стойке приемной и припереть единственную дверь тяжелым письменным столом. Все перезарядили оружие, залегли за поваленными на бок столами и стали ждать.

Грохот внизу не стихал, хотя, похоже, крушить там было уже нечего. Медвежонок крепко прижал к пушистой груди автомат, и ему было грустно как никогда. Борясь за жизнь, он уже натворил много такого, за что его создатель никогда бы не похвалил, и теперь Мишка гадал, правильно ли он поступил. Его стало «меньше», это во-первых. Раньше-то ведь он был особенным. Рядом с ним и ружья не стреляли, и дурные вещи не случались ни с кем, потому что… Потому что он был Мишкой. А быть особенным недостаточно для того, чтобы спасти своих приятелей от напасти Беса. Вот и взял он в лапы оружие, чтобы попробовать заставить мир стать таким, каким ему положено быть. Он порвал со всем, что сделало его уникальным, и ничего хорошего ему это не принесло.

Мишка собрался попрощаться с жизнью, а вместе с ним и его друзья. Внезапно за спиной открылась дверь, и он резко развернулся, держа палец на спусковом крючке. Шериф Эриксон, прищурившись, уставился на направленные на него стволы автоматов, поморгал и поднял руки. Все разом облегченно вздохнули и приопустили оружие.

— Прошу прощения, шериф, — сказал Коллинз. — Тут такое творится, что я забыл, что вы еще… отдыхаете. Как вы себя чувствуете?

— Да отлично я себя чувствую, — ответил шериф. — Было дело, конечно, малость… нездоровилось, но сейчас все нормально. Нет, правда, я в отличной форме и хотел бы вам помочь. Если мне вернут пистолет.

— Не думаю, шеф, что это хорошая мысль, — осторожно заметил Льюис. — Ступайте и поспите еще. Мы тут сами разберемся.

Эриксон кивнул, развернулся и побрел в кабинет, захлопнув за собой дверь. Ему не доверяли. Но он их не винил. Он побывал Бесом, и не исключено, что это повторится, хотя Эриксон чувствовал, что его рассудок стал намного яснее, чем в последние несколько месяцев. Он помнил совершенные им убийства как серии мрачных снов, в которых он выступал лишь в роли безмолвного, беспомощного наблюдателя. Убийства по-прежнему казались ему галлюцинациями, хотя он не сомневался в том, что это дело его рук. Маньяком, которого он так мечтал изловить, был он сам.

Эриксон сел за письменный стол. Он знал, что надо сделать. Он чувствовал спокойствие и уверенность, и не было в нем ни капельки страха. Что бы ни случилось, он не может позволить Бесу опять вселиться в него. Непросто будет осуществить задуманное без пистолета. Эриксон поискал глазами вокруг, и взгляд его споткнулся о штырь для наколки документов. То, что надо. Он взял штырь, осторожно поставил перед собой и снял наколотые на него бумаги. Просматривать их не стал — ничего они теперь для него не значили. Штырь был восемь-девять дюймов длиной. Хорошая длина, вполне достаточная. Положив ладони на стол по обе стороны от штыря, Эриксон нагнулся так, чтобы штырь оказался прямо против его глаз. Страха не было ни капельки.

«Простите. Простите меня…»

Со всего маху шериф рухнул лицом вниз. Последнее, что он увидел, — стальное острие, летящее навстречу его левому глазу.

А в приемной защитники прислушивались к топоту одержимой Бесом толпы на лестнице, к грохоту разбрасываемой, словно невесомой, мебели. Совсем скоро дверь и косяк стали содрогаться от ударов. Козерог выстрелил через дверь, но беснующиеся, похоже, не обратили на это внимания. Коллинз и Льюис стояли плечом к плечу, направив ружья на дверь. Дыхание их было взволнованным и учащенным, но руки не дрожали. Мишка и Козерог по очереди отхлебнули из бутылки. Она была почти пуста. Питер Колдер тихо сидел позади зверушек и размышлял о том, сколько необычайных перемен за последние дни претерпела его жизнь. Улыбнувшись, Питер подумал, что ни от одной из этих перемен он не отказался бы. Скотти свирепо уставился на дрожавшую от ударов дверь и глухо, утробно рычал. Сюзанна и Полли взялись за руки и старались держать свое оружие так, как это делают настоящие солдаты.

Дверь с треском вылетела, и толпа хлынула внутрь, смахнув с порога тяжелый письменный стол, будто тот был картонный. Защитники открыли шквальный огонь, и одержимых мужчин и женщин расшвыряло в стороны, как тряпичные куклы. В небольшой комнате от грохота выстрелов закладывало уши, но одержимые хохотали и продолжали напирать, карабкаясь через тела сраженных огнем, чтобы добраться до защитников. На пороге появилась еще одна группа беснующихся, кое-кто из них был с оружием. Кровь веером летела на стены и собиралась в лужи на полу, но толпа все прибывала и прибывала.

Первым погиб Скотти. Автоматная очередь подбросила его и отшвырнула, как игрушечного. Даже умирая, он пытался цапнуть за лодыжки топтавшихся над ним врагов. Коллинз и Льюис были смяты толпой одержимых — падая, они продолжали стрелять. Бес разорвал их на части с нечеловеческой силой. Помощников шерифа пытался спасти Питер Колдер, но стройная молодая женщина с безумными глазами и широкой улыбкой воткнула ему в горло нож, прежде чем он заметил ее. Питер упал на колени, и рот его наполнился кровью.

Тут же к нему подскочил Мишка и попытался оттащить назад. Пуля ударила медвежонку в лоб, отбросила назад, и он шлепнулся на пол и замер: кровь залила глаза, и жизнь покинула его. Козерог закричал от горя и ярости, швырнул опустевшую бутылку в толпу, выскочил вперед и встал над телами двух друзей. Он стрелял до тех пор, пока не кончились патроны, а затем отбивался копытами и рогами, пока его не повалили.

Сюзанна выстрелила Полли в затылок — последний акт дружбы, а затем взяла ствол в рот и нажала на спуск. Погибшие женщины все еще держались за руки, и Бес взвыл от разочарования и бессилия.

В задней комнате в конце галереи Мощей стояли они вокруг кровати Дедушки-Времени. Стояли и беспомощно наблюдали — в надежде, будто вот-вот он задышит вновь или сядет, засмеется и скажет, что всего лишь дурачится. Но Дедушка-Время лежал неподвижно — иссохшая, сморщенная мумия человека. Он выглядел так, будто умер много веков назад и его лишь недавно извлекли из какого-нибудь древнего склепа. И больше не было в комнате ни стен, ни потолка, только тишь и темень и бледно-золотистый круг света, отбрасываемый висевшей высоко над изголовьем кровати старомодной лампой. За пределами этого круга света ощущалась одна безмерная пустота, словно плыли они в море мрака.

Рия и Эш стояли в шаге от кровати, держась за руки и этим пытаясь утешить друг друга. Смерть Времени ударила в сердце всего, во что они верили. Время был единственной постоянной в переменчивом мире, вязью нерушимых звеньев, крепившей Шэдоуз-Фолл: он ушел, и без него не было у города возможности выжить.

Эш смотрел на высохшее тело и чувствовал муки человека смертного. Если даже Время может умереть и уйти через Дверь в Вечность, откуда нет никому возврата, значит, и он вынужден примириться с тем, что его «псевдожизнь» тоже будет иметь конец. Впрочем, Эш всегда знал это, и прежде мысль о смерти его мало заботила. У него не было права на вторую жизнь. Но теперь, когда он вновь обрел свою любовь, ему грозила такая потеря, вынести которую он был не в силах. Эш коротко усмехнулся. Такова любовь.

Леонард чуть крепче сжал ладонь Рии, и она ответила ему тем же. Ее мысли метались, отчаянно ища выход из угла, куда их загнали. Это невозможно, несправедливо: им удалось пройти через столько испытаний, столько выстрадать — лишь для того, чтобы сейчас проиграть. Они победили крестоносцев без помощи Времени, но Бес — это совсем иное. Его источник и энергия — порождение непостижимых разуму человека волшебных сил, сотворивших Шэдоуз-Фолл. И только Дедушка-Время обладал могуществом, чтобы понимать их и управлять ими. Без его помощи не было возможности остановить Беса, носящегося по городу до тех пор, пока в нем не останется ни единой живой души… И без надзора, осуществляемого Временем за Шэдоуз-Фоллом, сам город прекратит существование. Это конец всему. Пальцы Рии вцепились в ладонь Эша. Нет, должен быть выход. Должен быть!

Шин Моррисон сидел на краю кровати, болтал ногами и смотрел в никуда. Он пытался сочинить песню, в которой можно было поведать миру о кончине Времени, но муза не приходила. Муза умерла в нем вместе с гибелью эльфов. Без них мир казался пресным, и жизнь потеряла смысл. Фэйрия воплощала в себе все, во что он когда-либо верил. Теперь эльфов не стало, не стало блеска и величия, не стало звонкого смеха в лесах — без эльфов, павших от своей же руки. Как может родиться музыка в таком мире?

Маделейн Крэш, а для многих просто Мэд, сидела на другом краю кровати и обеими руками держала остывающую руку Времени. Он был ее миром, ее любовью, ее смыслом жизни. Он заботился о ней, когда-то брошенной всеми, защищал ее, когда никто ее не защищал. Время позволил ей остаться при нем, хотя ему лично нужды в этом не было никакой. Позволил любить себя, хотя знал, что никакого будущего у любви этой нет. Она отдала бы Времени свою жизнь, но он решил уйти без нее, и теперь в жизни Мэд не осталось ни цели, ни смысла. Всю себя Мэд посвящала тому, чтобы ухаживать за Временем, беречь и защищать его и — потерпела крах. Свою собственную жизнь Мэд хотела закончить как-нибудь ярко, чтобы потом неотлучно следовать за Временем, хотя знала, что он этого не одобрит. Сам он верил в жизнь и живущих. Мэд уже больше не знала, во что верит она. Единственное, что Мэд знала наверняка, — это то, что она снова осталась одна.

Джеймс Харт стоял в футе от кровати, сердито глядя на своего деда и думая: а ему-то, черт побери, что сейчас делать? Дедушка-Время был единственным, кто знал ответы на все вопросы, и вот он умер, оставив несчастного, сбитого с толку внука действовать наобум. Теперь он, Харт, занял место того, к кому люди придут за ответами, а он не имел ни малейшего понятия, что будет говорить им. Вот так попал! Ни спрятаться, ни убежать. Либо он найдет ответ, как справиться с Бесом, либо погибнет вместе с друзьями и этим чертовым городом.

Ответ таился где-то в нем самом. Харт чувствовал, как бурлит в нем дедовская сила, как ищет выхода. Он еще не научился понимать эту силу, ее возможности и ее пределы и не был уверен, доверяет ли ей. Он чувствовал, что может столько всего совершить — и к этому побуждала его новая сила, однако осторожность удерживала его. И еще чувствовал Харт, что в этой бурлящей силе заложена своя программа, то ли имеющая, то ли не имеющая ничего общего с его собственными желаниями и нуждами.

Харт метнул взгляд на иссохшее тело своего деда и яростно сжал кулаки. Не будь тот покойником, честное слово, прибил бы ублюдка за такое наследство!.. И тут он вздрогнул, как от толчка, почти уверенный, что ему померещилось.

Подавшись всем телом вперед, Харт вгляделся в останки. Время вне всяких сомнений был мертв и бездыханен, но грудь его двигалась. Движения эти не были равномерными, как от работы сердца или легких, — грудь старика чуть вздрагивала от резких толчков изнутри, будто что-то в теле пыталось выбраться наружу. Харт невольно отшатнулся назад, а воображение нарисовало ему образы некоего жуткого паразита, немыслимым образом пробравшегося в бессмертное тело Времени и убившего его.

Когда Харт дернулся, все огляделись по сторонам, а затем проследили за направлением его взгляда. Мэд испуганно-удивленно вскрикнула, выпустив из ладоней руку Времени, и приложила ухо к судорожно вздрагивающей груди старика. Внезапно она рассмеялась и выпрямилась, лицо ее осветилось улыбкой. В то же мгновение в руке ее оказался нож, и, деловито щелкнув, выскочило лезвие. Мэд осторожно ввела нож под грудину Времени, а затем сделала им резкое движение вверх. Грудь разделилась надвое, будто ореховая скорлупа. Облачко пыли взметнулось над раной, и в ее узкой щели все увидели что-то бледное и вяло шевелящееся. Мэд убрала нож, запустила обе руки в разрез, взялась покрепче и резко рванула руками в стороны, с громким треском распахнув грудную клетку Времени, как огромную книгу. Там, в полости грудины, крохотный, розовый и прелестный — лежал новорожденный младенец и спокойно глядел на Мэд. Осторожно протянув к нему руки, она вынула малыша и, баюкая его, проговорила:

— Время умер. Да здравствует Время!

Все обступили Мэд, радостно и удивительно по-матерински нежно прижимавшую к себе ребенка. Он был совсем такой же, как и все младенцы, — крохотный и безобидный, но немного понадобилось времени, чтобы все заметили: во-первых, у него не было пупка, и, во-вторых, глаза его были ясными и спокойными. Пухлой ладошкой малыш помахал всем и широко зевнул.

Моррисон укоризненно взглянул на Мэд:

— Могла б предупредить, что делаешь. Меня чуть инфаркт не хватил.

— А я сама сомневалась, — пожала плечами Мэд. — По идее-то он всегда выбирается сам и сам заботится о себе. Я видела молодого Время только через несколько дней после рождения, и он уже был достаточно пожилым, чтобы командовать парадом. Прелестный малыш, правда?

Мэд, склонившись над ребенком, что-то заворковала ему, и тот понимающе посмотрел на нее в ответ.

— Ты же мэр, — обратился Эш к Рии. — Ты что-нибудь знала об этом?

— Не знала, да и вряд ли знал кто другой, — покачала головой Рия. — Время был очень скрытен. А я не приставала с расспросами.

— Давайте, — фыркнул Моррисон, — объявим благодарность Мэд за то, что она не произвела кесарево той страшной штукой, что болтается у нее на поясе. Откуда, кстати, у тебя этот меч?

— Время дал, — ответила Мэд и демонстративно переключила свое внимание на ребенка.

— Он, наверное, сейчас очень слаб, — задумчиво проговорила Рия. — Никогда не видела Время таким молодым. Да и никто, думаю, не видел. По-видимому, силы будут дремать в нем до тех пор, пока он не станет достаточно взрослым, чтобы связно мыслить и говорить.

— И как долго ждать? — спросил Харт.

— Мэд говорит, пару дней, — пожала плечами Рия. — Прежде это никак не сказывалось на состоянии галерей и города: их собственной энергии было достаточно, чтобы нормально функционировать, пока Время набирал силу. Но теперь, после всего что случилось… Просто не знаю…

— Не можем мы ждать два дня, — сказал Харт. — Нет у нас двух дней. Нет у города двух дней. За это время Бес убьет всех.

— Если у тебя есть другое предложение, я с радостью его выслушаю, — отрезала Рия. — Мне самой не нравится то, что он так беспомощен. Кстати, Время должен охранять Джек Фетч. Почему здесь нет пугала?

— Я вас умоляю, — скривился Моррисон. — Все и так слишком сложно и без этого болвана.

— Время полагал, — нахмурившись, медленно проговорил Харт, — что какая-то внешняя сила вмешивается в нормальный ход событий. Может, она намеренно спровоцировала раннюю кончину Времени так, чтобы его молодой преемник был беззащитен в момент атаки.

— У-тю-тю… — продолжала ворковать Мэд. — Кто это у нас тут такой особенный, а?

— Не думаю, что кому-то по силам остановить Джека Фетча, — нерешительно проговорил Эш. — Если ему положено быть здесь, значит, сейчас примчится.

— А знаете, — сказал Харт, — если задуматься, то во всем этом мало смысла. Я вот о чем. Зачем, с какой целью такому значительному и могущественному, как Время, предназначено быть уязвимым на этом отрезке жизни?

— Может… — пожала плечами Рия. — Может, это на тот случай, если он вдруг выйдет из-под контроля и должен будет остановлен или заменен.

— Кто ж заменит Время! — хмыкнул Моррисон.

— Верно подмечено, — уронила Рия.

— Что-то приближается, — вдруг сказал Эш.

Все посмотрели на него. Взгляд Леонарда был далеко, остановившись на чем-то таком, что видеть мог только он один.

— Что, Леонард, о чем ты? — Рия прикоснулась к его руке. Он не реагировал.

— Что-то идет сюда. Что-то ужасное.

— Быстро все встали вокруг кровати! — рявкнула Мэд и осторожно опустила младенца на измятые одеяла. Затем вытянула из ножен меч, ставший словно продолжением ее руки. Остальные образовали вокруг кровати кольцо, напряженно всматриваясь в густую темень за пятном света от лампы. Долгое время там были лишь тишина и мрак.

— Да кто идет-то? — не выдержал наконец Харт. — И откуда? Ни черта не вижу.

— Уже близко, — прошептал Эш. — Совсем близко. Почти здесь.

Внезапно резко упала температура, будто кто-то распахнул дверь на холодный двор, и в комнату явился Джек Фетч. Все чуть расслабились и облегченно выдохнули. Остановившись, Джек безмолвно замер перед ними, скалясь черным разрезом улыбки.

— Очень вовремя, — проворчала Рия, шагнув в сторону и уступая ему дорогу, так как Джек двинулся вперед.

Но что-то в том, как двигался он, как держал себя, вдруг встревожило Харта. Потянувшись, он ухватил пугало за руку — его пальцы без труда сомкнулись вокруг укрытой рукавом палки. Джек яростно отбросил Харта, даже не оглянувшись, и его укрытые черными перчатками руки потянулись к лежавшему на кровати младенцу.

— Не давайте ему ребенка! — закричал Харт. — Здесь что-то не так!

Рия успела схватить малыша и попятилась от кровати. Джек Фетч повернулся и направился к ней. Эш встал между Рией и пугалом и, как щит, швырнул свою смерть перед собой. Все остальные, страшно побледнев, отступили, но пугало даже не замедлило шага. Он никогда не был рожден, и поэтому страх смерти был ему неведом.

Рия продолжала пятиться, прижимая ребенка к груди и закрывая его руками. Эш схватил руки пугала со всей своей неестественной силой. Какое-то мгновение они стояли лицом к лицу, и пришедший из мертвых человек боролся с тем, кто не жил никогда, а затем Фетч отшвырнул Эша в сторону. Моррисон вызвал из ниоткуда свою гитару и затянул песню, но голос его звучал неуверенно, да и пугало, судя по всему, не воспринимало музыку.

Вперед выпрыгнула Мэд и нанесла удар Джеку мечом: казалось, ее руку направлял сам клинок. Эскалибуром владели многие великие мастера меча, и клинок помнил мастерство прежних хозяев. Он пробил рубаху Фетча на груди, вышел из спины и на мгновение остановил пугало.

Джек опустил голову, ухватился руками в перчатках за меч и дюйм за дюймом вытянул его из своего тела, несмотря на все усилия препятствовавшей ему Мэд.

Отступив на шаг, она дернула меч на себя и вырвала его из рук Фетча, располосовав его перчатки. Фетч потянулся, чтобы вновь схватиться за клинок, и Мэд, широко размахнувшись, нанесла жестокий удар: клинок легко прошел сквозь переплетение веток, составлявших грудь пугала. Рука в перчатке упала на пол — пальцы затряслись и заскребли пол, напоминая лапы огромного кожистого паука.

Мэд пнула ее — рука отскочила в сторону, уклонившись от ее ноги, и, подлетев, вновь приросла к плечу пугала. Мэд удивленно моргнула и стала наносить удары один за другим. Опилки летели из разодранной на груди рубахи, и тем не менее Джек продолжал наступать, а Мэд была вынуждена пятиться шаг за шагом. Рия оставалась за ее спиной, и малышу, наверное, было больно — с такой силой Рия прижимала его к себе, — но он не проронил ни звука.

Руки Мэд стали уставать от тяжелого клинка. Какие бы раны она ни наносила Джеку — ему было нипочем: когда все было кончено, он представлял собой лишь кучу обломков веток, щепок и старого тряпья, увенчанную головой-репой. И даже когда Мэд буквально перемолола его в ничто, волшебство, когда-то сотворившее Джека Фетча, вновь собрало его в прежнее пугало.

В конце концов то ли меч стал уже вовсе неподъемным, то ли сама Мэд устала: сделав еще один широкий взмах, она промахнулась и совсем не задела Джека. Фетч схватил Мэд за руку в тот момент, когда она потеряла равновесие, и швырнул ее на пол. Девушка больно ударилась локтем, и пальцы выпустили рукоять меча. Джек Фетч склонился над Мэд, и руки в черных перчатках потянулись к ее горлу.

— Нет, — скомандовал Харт. — Хватит!

Джек чуть помедлил, а затем повернул ухмыляющуюся голову-тыкву к Харту. Напряжение внутри Фетча было почти осязаемым, когда он боролся между той силой, что управляла им, и той, что звучала во властном оклике Харта. Напряжение росло, почти физически обозначив свое присутствие в комнате, и затем пугало отвернулось, перешагнуло через Мэд и потянулось к ребенку на руках Рии. Тогда Харт черпнул в себе дедову силу и выпустил ее.

Не перестававшая в нем бурлить, сила эта была уже очень близка к тому, чтобы выплеснуться, и сейчас, с ведома нового хозяина, рванулась на волю, как спущенный с цепи зверь. Мощь ее волной прошла через Харта, необузданно дикая, страшная и могучая. Как бичом, Харт хлестнул ею пугало, и Джек взорвался.

Все закричали — в них больно попало ошметками пугала. Мелкие щепочки и обрывки материи оседали на пол, как хлопья серого снега, и напряжение постепенно стало оставлять Харта. Ему удалось! Угроза миновала. Он наконец позволил силе свободно струиться в теле, и вроде бы не так уж плохо получилось.

Харт улыбнулся всем, готовясь сказать пару скромных комментариев, когда друзья начнут его благодарить, и тут заметил, что они смотрят вовсе не на него. Харт оглянулся: в воздухе, соткавшись из сотен кусочков и клочков, снова собиралось пугало. В считанные секунды Джек Фетч восстановился — вновь целый и невредимый. Голова-тыква насмешливо ухмылялась, и Харт не выдержал. Яростно черпнув из глубин новой силы, он приказал ей выщелочить все живое из пугала. Чары старинного, коварного и искусного колдовства, делавшего Джека Фетча таким, каким он был, в мгновение были сорваны, и все, что делало его уникальным и неповторимым, было высосано из него и направлено к Харту. Джеймс почувствовал, как эти чары пролились в него, будто отличной выдержки бренди, теплый и бодрящий, и только когда пустой негнущийся каркас пугала безжизненно рухнул на пол, Харт осознал, что он сделал.

Никто и никогда добрым словом не поминал Джека Фетча, верного стража и защитника Времени и города, но он прекрасно сражался против крестоносцев, и так же сражался бы и с Бесом, если бы мог. Он заслуживал лучшей кончины.

— Это все? — наконец подала голос Рия. — Я могу позволить сердцу забиться снова, или он опять поднимется?

— Не поднимется, — Харту с трудом удавалось скрыть в голосе горечь. — Уже никогда.

— Первая хорошая новость за день, — вздохнула Рия, опуская ребенка на кровать. — Наконец-то мы можем немного расслабиться.

— Не можем, — сказал Эш. — Опять что-то идет сюда. И опять что-то страшное… Оно очень близко, и это не Джек Фетч.

Теперь уже все почувствовали: что-то невероятно злобное и огромное, слишком огромное, чтобы понять это сразу, приближалось с каждым мгновением, как несущийся по рельсам локомотив. Всем внезапно до жути захотелось бежать сломя голову и прятаться, но бежать было некуда, и они это знали. Как по команде, все стали спиной к кровати, вглядываясь в темень, наполнявшую спальню, но острое и жуткое ощущение беды пришло сразу и отовсюду, и они не знали, куда смотреть. А затем вдруг в комнате оказался он — высокий, поразительный и отталкивающе жуткий, и они отшатнулись от невыносимо омерзительной фигуры, как отшатнулись бы от яркого пламени.

Он явился словно ангел, десяти футов росту с прекрасной, цвета алебастра, кожей и трепещущими крыльями. Единственное, что его портило, — он был слишком широк в кости, и потому истинное тело явившегося выпирало из-под украденного облика, будто бы под гнетом распиравшей его греховности. Лик пришедшего был прекрасен, но необычайно холоден, и над бровями поднимались два утолщения, которые могли бы быть и рогами — как нарождающиеся шипы на розе.

Из всех лишь Эш не попятился, не упал навзничь и не отвернул лица, возможно оттого, что был мертвым и терять ему было гораздо меньше. Но даже Эшу удалось заговорить лишь после нескольких попыток.

— Кто ты? — решительно спросил он. — Что тебе надо?

— Кто я? — спокойно и, казалось, вежливо, переспросил фальшивый ангел. — Вот ведь забывчивый народ! Имен у меня много, а вот суть одна. Хотите — зовите меня Прометеем. Старые шутки всегда остаются самыми смешными. Относительно того, что я здесь делаю: время мое пришло. Круг замкнулся, и на арену выхожу я. И здесь я затем, чтобы снести галереи Инея и Мощей, свергнуть Время и взломать замок на Двери в Вечность. Их время вышло, их должностные обязанности и функции устарели. Отныне мое слово будет законом, а Жизнь и Смерть станут тем, что назначу им я, а вчера и сегодня канут в ужасном и неумолимо безжалостном сейчас. Я разбил врата ада, и обратно меня уже не загнать.

— Повтори-ка еще раз, — сказал Эш. — Я, кажется, задремал…

— Чувство юмора, — ухмыльнулся падший ангел. — Ценю. Оно тебе пригодится там, куда отправишься, дерзкий и бесцеремонный дух. Пожалуйста, расслабьтесь, чувствуйте себя как дома — все вы. Я здесь, чтобы убить Время, но спешить мне некуда. Долгая война наконец окончена, все козыри у меня в руках, и ничем вы меня не остановите. Старинное пророчество о Шэдоуз-Фолле гласит: как только город падет, ни один человек, живой или мертвый, не может надеяться противостоять мне в час моего триумфа. Так что прошу меня простить за то, что мне пришлось чуток принарядиться. Перед публикой я всегда старался предстать в лучшем виде, ведь самолюбие всегда было одной из моих проблем. Я стою за всем, что происходит, за каждым непредвиденным поворотом и неудачным выбором. Я тот, кто взялся управлять Бесом и забросил его в Шэдоуз-Фолл убивать и быть убитым. Однако я превзошел себя. В самом начале я явился к Ройсу и его крестоносцам и предложил им силу, которая, как они полагали, понадобится им, чтобы взять город. Платой за эту силу было множество смертей при штурме Шэдоуз-Фолла. Вот почему офицеры крестоносцев вдохновляли своих солдат на такую ненависть, а те усердствовали, и я собрал приличный урожай. Потом появился доктор Миррен. Простой запуганный человечек, чьи поиски ответов на вопросы о том, что лежит за пределами жизни и смерти, завели его в опасные дали и сделали таким уязвимым для моих предложений и соблазнов. С его помощью я обнаружил и вывел из строя системы защиты города. Я заблаговременно произвел на свет Беса, незаметно поместил его в тело отличного исполнителя и заставил убить архангела Михаила, когда тот явился предостеречь вас. Милый, милый Михаил! Такой искренний, такой чистый и восхитительно простодушный! Как только я выпустил Беса, у меня не было выбора, кроме как позволить ему убивать, убивать и убивать. Убивать каждое мгновение — таково, по сути, было его предназначение, и если лишить его этого, он потеряет силу и исчезнет. Кстати, вы могли нащупать его след, ниточки-то были, да только вам не удалось нащупать их: я вас лихо закрутил и отвлек другими делами. Как, например, прелестной Полли и ее папочкой. Я стоял за многими событиями. Такова моя роль в этом мире — я червь в яблоке, кукловод, я дергаю за те веревочки, что вращают земной шар. Это я заставил крестоносцев убить родителей Джеймса — так, чтобы он возвратился в город и вдохнул жизнь в старинное пророчество. Я самый крутой теневой инвестор и спонсор. Но теперь нужда оставаться в тени отпала. Все смерти и страдания Шэдоуз-Фолла сделали меня намного сильнее, чем вы себе можете вообразить. Безнадежно сильнее. Теперь мой черед расхаживать по арене и щелкать кнутом. Вы — последняя надежда живущих, но все вы бессильны передо мной. И тем не менее давайте попробуем. Вы меня очень разочаруете, если не попытаетесь.

Все переглянулись, но никто не сдвинулся с места. Самого присутствия падшего ангела было достаточно, чтобы повергнуть людей в шок. По силе воздействия оно было сопоставимо со стихийным бедствием — землетрясением, циклоном или грозой, — слишком масштабным и необоримым, чтобы простые люди могли ему противостоять.

И тогда грозным аккордом зазвенела гитара Шина Моррисона, и взмыл его голос в песне. В отличие от всех внимавших сейчас дьяволу, было в барде что-то дерзкое и заносчивое в отношении к стоявшему перед ним врагу — возможно, потому, что всегда неистребим был скрытый мрачный подтекст в рок-н-ролле — дьявольской музыке. Песня Моррисона была проста и напоминала одну из его старых баллад, но она вызывающе непокорно пронзала сгустившийся вокруг мрак, будто свет маяка — штормовую ночь. Однако в тот самый миг, когда бард воззвал ко всей силе и страсти своего дара, он уже знал, что все будет тщетным. Ангел стоял невредимый, улыбающийся, и Моррисон оборвал песню. Ангел вежливо поаплодировал.

— Говорят, вся лучшая музыка мира — от лукавого. Но на самом деле, мне слон на ухо наступил. Музыка для меня все равно что шум. Зато моя оппозиция по обыкновению извлекает из музыки больше пользы, чем я.

Внезапно тишину спальни расколол грохот выстрелов — Рия, выхватив пистолет, добытый ею у крестоносцев, открыла огонь по ангелу и нажимала на спуск до тех пор, пока не опустела обойма. Затем медленно его опустила. Эхо быстро растаяло во тьме. Ангел даже не моргнул.

— Нет, ну как же так можно, а? Это сродни оскорблению. Пули — против меня? Вы даже не потрудились нацарапать на них кресты. Безусловно, это бы вам не помогло, но я всегда ратую за то, чтобы традиции были соблюдены.

— Хочешь поговорить о традициях? — прошипела Мэд, поднимая меч. — Давай о традициях, ты, подонок. Это Эскалибур, и он помнит тебя.

Она рванулась к ангелу, длинный клинок начал описывать широкую дугу, сверкая, как лучик солнца. Ангел без видимого усилия перехватил одной рукой лезвие меча на половине дуги и вырвал его из руки Мэд. Потеряв равновесие, девушка полетела вперед, и ангел пронзил ее Эскалибуром. Клинок, пробив живот, вышел из спины вместе с фонтаном крови. Мэд осела на колени, и ангел выдернул меч из ее тела — Мэд дернулась, и кровь хлынула у нее изо рта. Моррисон подскочил к девушке, опустился на колени, и она из последних сил отчаянно обхватила его руками, порываясь что-то сказать ему, но боль и кровь были сильнее слов. Она умерла у певца на руках.

— Мерзкая безделушка, — сказал ангел, держа Эскалибур, как червяка, найденного в салате. Ловко сломав о колено клинок, он отбросил обе половинки в стороны. — Что ж, по-моему, мы неплохо развлеклись, но пора заканчивать. Столько дел, столько дел… Прежде всего, убьем Время. Кто-нибудь хочет сказать последнее слово?

Он сделал шаг к лежавшему на кровати младенцу, и тень Харта взметнулась с пола и обернулась вокруг головы ангела, как одеяло. Ангел ухватился за темную массу, но тень лишь проскальзывала у него между пальцами.

— Джимми, останови его! — отчаянно вскрикнул Друг. — Долго держать его я не смогу!

Вцепившись когтями в тень, ангел стянул ее с себя, как липкую тянучку. Тень корчилась и упиралась, но, разорванная надвое, издала тихий стон. Ангел подождал, пока половинки Друга упадут на пол, и ухмыльнулся Харту:

— Не остановишь. И никто теперь меня не остановит. Время беспомощен, галереи беззащитны. Я запалю галерею Мощей, и от жара этого огня растает галерея Инея. Шэдоуз-Фолл мертв. Ни единой живой души не осталось в его руинах. Одержимые Бесом убили их всех, а потом убили себя. Вы — единственные, кто остался в живых. Потому что остаться позволил вам я: очень уж хотелось, чтобы у моего триумфа были зрители. Сейчас я убью Время, и все — не станет ни прошлого, ни будущего: только бесконечное настоящее, отрезанное от Бога и Божьей воли, предоставленное в мое полное распоряжение на вечные времена. И весь мир, вся вселенная познают небывалые страдания.

И вдруг с ними в комнате оказалась Дверь в Вечность, и все мигом переменилось. Нагнетенное ангелом напряжение отчаяния и злобы будто сдуло прохладным, свежим бризом, и комната внезапно ожила и наполнилась светлой верой в будущее и надеждами. Дверь стояла отдельно, без всяких опор — загадочная грифельная доска в ожидании того, что на ней напишут. Ангел уставился на Дверь в Вечность, ошеломленный тем, что произошло совсем не то, что он планировал либо предвидел, а затем, резко развернувшись, впился взглядом в остальных:

— Кто посмел притащить это сюда? Отправить ее на место!

Джеймс Харт взглянул на Дверь в Вечность, и она заговорила с ним на уровне, прежде ему неведомом: заговорила с той частичкой его самого, что вела род от Времени, и он наконец понял, что должен сделать, понял, для чего был возвращен в Шэдоуз-Фолл. Его судьба и судьба города были единым целым.

— Нет, это не твое время пришло, — будто бы невольно заговорил Харт. — Пришло мое время. Время сделать то, для чего я был рожден. Ты никогда не понимал, что это такое — Дверь в Вечность. Крестоносцам это понять почти удалось. Они считали, что это прямой доступ к Богу. Отчасти это так, но смысл глубже. Гораздо глубже. Дверь в Вечность существует, чтобы живущие могли иметь доступ к тому, что лежит за пределами жизни, но это лишь часть ее предназначения. Я являюсь последним звеном в древнем, многовековом уравнении: я собираюсь открыть Дверь в Вечность и держать ее открытой постоянно — так, чтобы все, кто покинул мир земной и прошли через нее, смогли вернуться и воссоединиться с живущими. Смерть больше не должна иметь никакой власти над жизнью. Не делай такое изумленное лицо. Дверь, по своей сути, всегда функционирует как вход и как выход.

— Нет, — взвизгнул ангел. — Нет, я не позволю тебе! Ты не остановишь меня! Ни живые, ни мертвые не могут иметь надо мной власти. Мне это обещали!

— Надо было читать пояснения в контракте, — усмехнулся Харт.

— Тогда я тебя остановлю! Я убью тебя!

Падший ангел двинулся на Харта, и Эш сделал шаг, чтобы преградить ему путь:

— Сомневаюсь. Чтобы достать Джеймса, тебе надо пройти мимо меня. А поскольку, формально выражаясь, я ни живой, ни мертвый, у меня такое чувство, что в этом тебе придется столкнуться с большими трудностями. В материальном мире ты подчиняешься физическим законам. Что означает: я сейчас надеру тебе задницу. Именно за этим я и вернулся из мертвых.

Ангел хрипло рассмеялся и бросился на Эша — тот отскочил на шаг и сцепился с нечистым, воззвав ко всей своей неестественной силе. Обнявшись, как борцы, они топтались на месте, клонясь то влево, то вправо, назад и вперед, затем ангел вырвался из объятий и сбил Эша на землю.

Упав, тот ударил ангела по ноге, повалил, и оба продолжили борьбу уже на полу. Ангел повалил Эша навзничь, прижал коленями его грудь, крепко ухватился обеими руками и оторвал ему голову. Рия завизжала. Ангел захохотал и отбросил голову — покатившись, она замерла в футе от Рии. Глаза, не мигая, смотрели на падшего ангела, который начал подниматься, а затем резко замер: безголовое тело Эша накрепко заплело руки вокруг его туловища.

Харт поместил их обоих в свой рассудок и сконцентрировал внимание на том, что вещала ему Дверь в Вечность. Он мог открыть Дверь, но на это у него ушла бы вся без остатка сила. Харт криво усмехнулся. Не очень-то и хотелось быть ее обладателем. Привычным уже усилием воли он черпнул дедовской силы, и было самым простым делом на свете высвободить всю ее одним мощным потоком.

Падший ангел издал вопль ярости и смятения, но было поздно. Эш сделал свое дело, слишком надолго завладев вниманием дьявола. Медленно начала раскрываться Дверь в Вечность, и ослепительное сияние пролилось в комнату. Ангел отпрянул, пытаясь отвернуть от света лицо. И через Дверь, шагая уверенно и легко, вышла Маделейн Креш, которая была уже больше не Мэд. Она подошла к Моррисону и улыбнулась ему. Певец ошеломленно смотрел на Маделейн, безумно желая верить в нее, но не осмеливаясь коснуться девушки. Рассмеявшись, она стиснула его в объятиях мускулистыми руками.

Дверь раскрылась еще шире и еще щедрее плеснула светом, отбрасывавшим границы мрака все дальше и дальше, пока всем находившимся в комнате не почудилось, что стоят они на широкой равнине. Из двери вышел Джек Фетч, низко поклонился Харту, а затем, припав на колено, отвесил поклон неожиданно ставшему взрослым Времени, и тот снисходительно и великодушно похлопал пугало по плечу. А за ним вышли шериф Ричард Эриксон со своими помощниками Льюисом и Коллинзом. Они присоединились к Рии и Эшу, полностью восстановленному живительным светом. И не было нужды ничего разъяснять — все знали, что Леонард больше не был возвращенцем: он вновь стал живым.

Сюзанна Дюбуа и Полли Казинс вышли из Двери вместе, весело смеясь над выражением лиц, которые их встречали. Полли подошла к Харту, и они, обнявшись, долго молчали, а Друг обнял их обоих, обернувшись вокруг четырех плеч. Следующим появился доктор Миррен вместе с верховным главнокомандующим Уильямом Ройсом, оба сокрушенно качали головами по поводу того, как же глубоко они заблуждались. Лестер Голд, Тайный Мститель, снова молодой, вышел рука об руку с воскресшим отцом Кэллегеном. Дерек и Клайв Мандервилли шли рядышком, хлопая друг друга по плечу и незлобно перебраниваясь. А за ними показались Мишка с Козерогом, Питером Колдером и Скотти, далее шествовали Оберон, Титания и Пак, ставший наконец безупречным эльфом. Мертвые вновь обрели жизнь — все раны затянулись, все боли утихли, все души утешились — и были готовы ко всему, что готовил им новый мир.

Жители Фэйрии выходили через все шире отворяющуюся Дверь, за ними — жители Шэдоуз-Фолла и крестоносцы. Люди все шли и шли на неохватную взглядом залитую светом равнину. Джеймс Харт вновь нашел своих мать и отца, и Время нашел свою потерянную любовь. Родители воссоединились с потерявшимися детьми, любимые с любимыми, друзья с врагами, и все старые счеты были забыты навеки.

Всюду реяли ангелы, роняя сверкающее великолепие в негасимую зарю, и их песня наполняла весь мир. Никто не заметил падшего ангела, ставшего вдруг таким невзрачным на этом празднике света и уменьшающегося прямо на глазах — до тех пор, пока не осталась от него одна крошечная тень, которую подобрал и утешил архангел Михаил.

А через Дверь все шли и шли — шли несчетно. Все мертвые мира выплескивались на равнину. Все, кто когда-то умер, возвращались из неизведанной страны, чтобы шагать рука об руку по новому миру. Миру, где все, что прежде было старым, вновь обретет юность, где смерть будет не более чем воспоминанием и где жизнь станет совсем иной. Прочищая горло, Кто-то вежливо кашлянул, и все обернулись посмотреть.

Тени пали, пророчества сбылись, и повсюду воссиял свет.

Примечания

1

Тетка Салли — игра, проводившаяся на английских ярмарках для привлечения покупателей и состоящая в том, чтобы с известного расстояния выбить трубку изо рта деревянной куклы. — Здесь и далее прим. переводчика

2

Конга — латиноамериканский танец.

3

Лимбо — у католиков: пограничная область ада, в которой пребывают души праведников, умерших до пришествия Христа и души умерших не крещенными детей.

4

Кенотаф, кенотафий — погребальный памятник в виде гробницы, в действительности не содержащий тела умершего; сооружался в том случае, когда прах покойного оказывался недоступным для погребения.

5

Гаэльский язык распространен в северной Шотландии и на Гебридских островах; на нем говорит около 80 тыс. человек.

6

Большой Брат (Big Brother) — диктатор, глава авторитарного государства; авторитарная власть (от имени персонажа романа Дж. Оруэлла «1984»)

7

Стиль в дизайне общественных и жилых интерьеров; оформился в последней трети XX в. из дизайна промышленных помещений, где все элементы обстановки подчиняются функциональному назначению. Характерные черты: конструкционная открытость, включение в визуальный ряд труб, арматуры, воздуховодов, сложное структурирование пространства; материалы: металл, стекло, бетон.

8

В старину у моряков существовало поверье: если в открытом море надпарусником появлялся альбатрос — значит, земля рядом. Подстрелить альбатроса — накликать беду.

9

Пак — злой или озорной дух. См., например: У. Шекспир «Сон в летнюю ночь».

10

Потир (греч. poter) — литургический сосуд для освящения вина и принятия причастия — чаша на высокой ножке, часто из драгоценных металлов или поделочных камней.

11

Далек — один из нескольких одинаковых роботов в многосерийной детской телепередаче «Доктор Кто» (Doctor Who).

12

Артист-трансформатор — артист, быстро меняющий костюмы, внешний вид.

13

Вендиго — свирепый демон, в полнолуния вырывающий сердца своим жертвам и пожирающий их. Вендиго боится лишь огня, способного растопить его сердце, которое у демона ледяное.

14

Виверны — чешуйчатые драконы, имеющие всего пару лап с орлиными когтями и пару крыльев. Изображаются обычно с раздвоенным языком. Опираются на мощный шипастый хвост. Изредка встречаются морские виверны, имеющие хвост наподобие рыбьего. Ненавистные людям за то, что распространяли чумную заразу, виверны по преданиям жили в Северной Европе, Греции и Эфиопии. Название их происходит от древнесаксонского слова «вивере», что означает «змей». Изображения этих мифических существ использовали в геральдике — на гербах, на щитах и знаменах, а также рассматривали как знак силы (опекунства) для тех, кто выбрал это изображение как свой символ. Гербовые цвета — зеленый и красный. Красным изображается живот и внутренняя поверхность крыльев.

15

Защитный арест — содержание под стражей в целях безопасности задержанного.

16

Тест Роршаха — по имени швейцарского психиатра Германа Роршаха (1884 — 1922). Метод экспериментально-психологического исследования личности, основанный на анализе истолкования испытуемым предъявляемых ему 10 стандартных чернильных пятен различных очертаний.

17

Джим Моррисон — поэт, певец, лидер американской группы «The Doors», культовая фигура в молодежной музыкальной культуре 60-х годов прошлого века. 3 июля 1971 года, в Париже, в возрасте 27 лет скончался от сердечного приступа — согласно официальной версии. От начала до конца своей короткой, но блестящей карьеры Джим Моррисон писал о смерти, говорил о смерти и изображал смерть на сцене. Каждый, кто знал Моррисона, признавал, что на нем лежала печать ранней смерти. Сам он рассматривал жизнь как попытку высвободиться из смертельных объятий безумия и бесчувственности, отупляющего воздействия повседневности, в которую все мы погружаемся после детства. В бунтарской и рискованной жизни таких поэтов андеграунда, как Бодлер и Рембо, в нигилистической философии Ницше Моррисон находил подтверждение собственному инстинктивному убеждению: единственный способ прорваться к страсти, свету, экстазу — это жить на грани.

18

Викканство — западноевропейский неоязыческий культ.

19

Геомантия является объединяющим термином для различных школ гадания, основанных на интерпретации знаков на земной поверхности.

20

Вельзевулу

21

Исход, 22. 18.

22

Маршмаллоу — суфле из алтея (круглые мягкие конфеты) первоначально делалось из корня алтея (marsh mallow).

23

Ламия — женщина-чудовище, пьющее кровь детей.

24

Инкоммуникадо — содержание под стражей без права переписываться и общаться непосредственно с родственниками или защитником. Здесь — иронично.

Content

Саймон ГРИН
ГОРОД, ГДЕ УМИРАЮТ ТЕНИ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

* * *

1. КАРНАВАЛ

2. НЕОЖИДАННЫЕ ОТВЕТЫ

3. ГАЛЕРЕИ ИНЕЯ И МОЩЕЙ

4. ПРОЩАНИЕ

5. ПОТАЕННЫЕ МЕСТА

6. ВОСПОМИНАНИЯ

7. ПРИБЛИЖЕНИЕ БЕДЫ

8. ПЕРВЫЙ УДАР

9. ИНТЕРЛЮДИЯ

10. ВТОРОЙ УДАР

11. ЭНДШПИЛЬ

Примечания